Чужой войны не бывает

Укус хаски. Глава 1

Укус хаски

Повесть

Одна из самых драматических страниц истории войны - танковые бои на южном фасе Курской дуги в июле 1943 г. Повесть об ошибках Ватутина, Ротмистрова, Манштейна и к чему они привели. Хрущёвская легенда о "Великой победе под Прохоровкой" несколько тускнеет в свете фактов, почерпнутых из диссертации российского историка Валерия Замулина, вероятно - самого авторитетного исследователя событий на Огненной дуге.

"Беспримерный героизм советских танковых экипажей и пехоты на Прохоровском поле позволил задержать продвижение эсесовского корпуса к Курску. Но эта же задача могла быть решена без особых потерь и без привлечения столь масштабных сил, если бы Ватутин и Ротмистров придерживались плана, утверждённого Ставкой Верховного Главнокомандования, – измотать противника в оборонительных боях и только после этого приступать к наступательным действиям. Ошибка Ватутина, Василевского, Ротмистрова, при активном участии Хрущёва, повлекла многие тысячи ничем не оправданных жертв и потерю столь необходимой для следующей фазы сражения техники.

Ошибки Гитлера и его генералитета обошлись Германии гораздо дороже – поражением в войне. Многие из немецких военачальников, кто избежал казни или длительных сроков лишения свободы за военные преступления, охотно взялись за перо и осчастливили человечество мемуарами, где единодушно проклинали фюрера за стратегические просчёты. Авторы мемуаров, конечно же, предлагали вождю гораздо более мудрые решения. Вот только основная ошибка, выразившаяся в развязывании Второй мировой войны и нападении на Советский Союз, как-то не очень муссировалась".

Глава первая. Пленный

Воронежский фронт. Село Успеново, 27 июня 1943 года

Арестант в советской лётной форме тяжело переставлял ноги. Его унылый вид с тусклым, погасшим взором не обманул конвоиров с винтовками наперевес. На напряжённых лицах красноармейцев читалось: дёрнись, гад, и в потную спину вопьётся пуля.

Андрей, заметив конвой, задержал шаг. В пыльной физиономии задержанного почудилось что-то знакомое, из забытой прежней жизни… Это секундное волнение молодого офицера не осталось незамеченным.

- Лейтенант! Ты, новенький! А ну, ко мне! Живо! Рысью!

Капитан Волощенко из СМЕРШ, на него Андрею указали пару дней назад по прибытии в танковый корпус, взбивал сапогами сухую грязь по правую руку от пленного, помахивая пистолетом ТТ. Не угадать профессию этого военного было невозможно. Выражение глаз, походка и скривлённая губа с погасшей папироской свидетельствовали о сознании принадлежности к особой касте.

- Гвардии лейтенант Кревский! – Андрей козырнул, шагнув навстречу.

Взглядом, цепким как у коршуна, особист вперился в танкиста.

- Лейтенант, знаешь эту гниду?

- Никак нет, товарищ капитан. Похож на одного… Но – нет.

Война подняла с мест и перемешала миллионы людей. Увидеть среди них знакомое лицо – практически невероятно. Тем не менее, почти у каждого на фронте случались невозможные совпадения, когда вдруг напарывался на земляка или товарища по училищу. Далеко не все встречи бывают приятными, в том числе – эта.

- А ты, урод, знаешь нашего? – не успокоился чекист.

- Нихт ферштейн, - отмахнулся пленный и глянул на Андрея с лёгкой ухмылкой. Приподнявшаяся губа обнажила провал в передних зубах, сочившийся кровью.

Выходит, переодетый немецкий шпион… Он совсем не напоминал истинного арийца, был по-славянски скуласт и тёмно-рус. Глаз окружила синева кровоподтёка, продолговатого, как приклад трёхлинейки. Сплюнув розовую пенку, пленный ещё раз покосился на Андрея и вдруг приветственно махнул ему пятернёй.

– Витам, пан!

- Как чувствовал! – расцвёл Волощенко. – Чот ты темнишь, лейтенант. А ну – марш за мной в штаб, поговорим по душам.

- Есть… - брякнул Андрей, предчувствуя нагоняй от ротного за неизбежное опоздание к интенданту. Из объятий фронтовой контрразведки быстро не выбраться. Если выберешься вообще.

Он пристроился вслед за капитаном, чувствуя растерянность двух бойцов из комендантского взвода, они не поняли, надо ли следить за лейтенантом как за арестантом, или танкист пока ещё считается своим, раз начальник не приказал забрать у него оружие. Замешательство конвоя – дело десятое, за три сотни шагов до штаба Андрею нужно было срочно просчитать линию поведения, что говорить, если пленник вспомнит и фамилию земляка, не ту, что записана в личном деле… Как пить дать сочтут шпионом и поставят к стенке без долгих разговоров!

Под ногами танкиста вилась немощёная улочка села Успеново, обезображенного отметинами войны. Фронт прокатился на запад всего несколько месяцев назад, оставил язвы сгоревших домов, поваленных плетней, снарядных воронок, остовов брошенной техники… Как сейчас выглядит родной Новогрудок? Такая же свалка брёвен и камней? В июне сорок первого немцы захватили город стремительно, скорее всего – без разрушений. Но его ещё освобождать… Кто теперь живёт в их доме?

Углубиться в мысли капитан не позволил.

- Лейтенант! В твоём личном деле написано – ты из Польши.

Андрей нервно сглотнул. Вот же угораздило… В корпус прибыло до полусотни офицеров пополнения, контрразведчик, получается, не только удосужился просмотреть документы каждого, но и запомнить скользкие места. Наскоро слепленная на Белорусском вокзале легенда, выручавшая три с половиной года, вот-вот затрещит по швам!

- Так точно. Сиротой бежал из-под Торуни. Пленный похож на парня, виденного в детстве, в Крэсах Усходних. Так в Польше называли Западную Белоруссию. Если это он, товарищ капитан, то знает русский.

- Но прикидывается, что не понимает. Опасный, сучий сын. Когда задерживали, «Вальтер» бросил, руки поднял – сдаётся, тварь! Потом Прохоренку ножом в брюхо р-раз, и готов. Я этого гада сам урою…

Волощенко забористо матюгнулся и примолк, а Андрей принялся ломать голову – не означает ли приступ говорливости, что особист считает его едва ли не соучастником убийства солдата из комендантских и готовится колоть на признание. Либо отложил компромат на потом?

Оказалось – второе.

- Лейтенант, будешь переводить. Чую, твой польский лучше моего немецкого.

Коморка капитана, пусть тесная, но всё же отдельный кабинет, находилась под надзором Дзержинского и Сталина. Феликс Эдмундович с фотопортрета наблюдал за Андреем строго и устало, Верховный позволил себе отвлечься, углубившись в чтение «Правды».

Особист кинул планшетку на стол, дулом ТТ показал пленному на стул у окна. Конвой замер за дверью, Андрей втиснулся в промежуток между столом и стеной с портретами. Он по-прежнему чувствовал себя в ловушке. Пленник преодолел апатию и развалился на стуле, откуда бесцеремонно разглядывал обоих офицеров.

Волощенко положил пистолет перед собой, одёрнул гимнастёрку и сел. В отличие от лейтенанта, он пребывал в прекрасном расположении духа.

- Давай, спрашивай земляка – кто таков, номер части, звание, должность, с каким заданием заброшен в советский тыл. Начинай, телись быстрее!

- Пан капитан спрашивает ваше звание, должность и номер части, - кашлянув, промолвил Андрей по-польски.

- Капрал Витольд Тарашкевич, спецгруппа Абвера при 48-м танковом корпусе. Заброшен в расположение русской танковой армии с целью сбора разведывательных сведений. Пшепрашам, друже, больше ничего не скажу, так и передай своему красному начальнику. Тебя, кстати, как зовут? Забыл, сколько лет прошло…

Не отвечая, Андрей торопливо перевёл.

- То есть тебя он вспомнил тоже. Занятно! Ну, побазарь с ним. А потом я спрошу. По-своему.

Широкая капитанская ладонь, загорелая и в чёрных завитках редких волос, погладила рукоять ТТ.

Андрей стащил с головы влажную пилотку. Разбалтывать поляка на откровенность не хотелось абсолютно. Но особист не оставил выбора.

- Анджей меня зовут. Я из Торуньского повята. Приезжал в Новогрудок к родным, там тебя видел. Семью мою убили. К русским от немцев бежал.

- Понятно. А толку от них бежать? Скоро они везде будут. Я не люблю ни немцев, ни твоих красных. Но лучше быть с сильными.

- Даже после Сталинграда?

- После Сталинграда был Харьков, русским ввалили по самые гланды, за Сталинград расплатились сполна и с вершком. Сам подумай, Анджей! Мы начали от Бреста, дошли до Москвы. В прошлом году от Харькова прорвались до Волги и Кавказа. Сейчас ударим от Белгорода, понимаешь? До Урала нас не остановят. Что ты здесь потерял, земляк? Это – не твоя война! Немцы, по крайней мере, цивилизованнее русских. Ценят своих сторонников. Знаешь, сколько поляков и русских в Вермахте? В пехоте – чуть ли не каждый пятый. В Люфтваффе вообще, считай, половина, наземные службы сплошь из хиви. Что смотришь? Бежим вместе, перейдём линию фронта, у немцев в люди выбьешься! А здесь тебя пристрелит ненароком какой-нибудь слишком подозрительный комиссар. Ты же чужой, из буржуазной страны. Решайся!

На избитом и грязном лице абверовца отразилась непонятная смесь чувств. Может, он знал нечто важное, вселявшее в него надежду. Например, что через считанные дни здесь будет глубокий немецкий тыл. Или пленный напускной бодростью пытался произвести впечатление ради последнего шанса повлиять на земляка. На беду арестанта, капитан и без перевода уловил суть разговора. Даже не зная польского, призыв к бегству, звучавший как «учэкать разэм», трудно не понять. Андрей не стал юлить.

- Агитирует он, товарищ капитан. Говорит – русские для тебя враги, давай убежим вместе, в Вермахте меня ждёт награда по заслугам.

- Ежу понятно. По делу чё сказал?

- Готовится наступление, от Белгорода и, пока не устанут гнать красных, до самого Урала.

- До Урала? Силён брехать, этот твой поляк! – Волощенко потёр щетинистый подбородок, недовольно нахмурившись. В бою и в окопе небритая рожа никого не удивит, но офицер в тылу и при штабе обязан выглядеть образцово. – Сроки наступления, направление ударов?

Пленный упрямо склонил голову вперёд, объяснив, что прибыл сюда добывать информацию, а не снабжать ей противника.

- Ясно… Лейтенант, свободен! Позже пооткровенничаем. А этого я… Этого я сам разговорю, раз русский понимает. Ща он запоёт. Соловьём! Хоть по-японски, хоть по-китайски.

Торопливо шагая прочь от штаба, Андрей подумал, что к следующей встрече особист приготовится основательно – изучит личное дело от корки до корки, а там наверняка есть пометка, что родной брат Миха без вести пропал на Миус-фронте. Сегодня в качестве переводчика лейтенант не сильно был нужен, Волощенко, похоже, устроил импровизированную проверку. Ей дело вряд ли кончится. Как ни смешно, надо молить судьбу, чтобы немцы кинулись в наступление поскорее. Там СМЕРШу будет не до Кревского, да и в бою представиться случай проявить себя, тогда все подозрения отпадут… Но где же ты, Миха? Живой, в плену или…

Младший брат всегда выглядел моложе на год-два, хоть родился в тот же день, минут на двадцать позже Анджея. Оба появились на свет в трудную для Польши пору – после Мировой войны и войны с Красной Россией. Время было голодное и бедное. Приличная семья, отец – артиллерийский вахмистр, когда армию сокращали, он устроился в полицию, мама в гимназии преподавала языки. Поэтому сводили концы с концами, старшие брат и сестра вышли в люди, Войцех по отцовским стопам отправился служить в Войско Польское, Марыля училась на медика… Пока снова не началась война.

Старшие Закревские убыли на фронт, Войцех – со своим уланским полком, отец подал рапорт о зачислении в артиллерию, по старой памяти. Марыля тоже не осталась без дела, на фронте без медиков никак. И потерялись следы всех троих. Ни писем, не весточек!

Новогрудок заняла Красная Армия. Большевики пришли как освободители, защитники от неизбежной немецкой оккупации, но к зиме начались аресты «белополяков», причём брали не только собственно поляков, но и евреев, и белорусов – всех, кого сочли эксплуататорами-угнетателями трудового класса в панской Польше.

Люцину Закревскую предупредила соседка, уборщица в местном НКВД, она слышала краем уха разговор, что учительница в арестных списках. Чему удивляться, жена «белого» военного, вдобавок – мать военнослужащего польской армии, оказавшей какое-никакое сопротивление освободителям, ей просто на роду был написан лагерь. Пани Закревская решила не испытывать судьбу, схватила Миху и Андрюху, той же ночью они отправилась на восток, к дальним родственникам мужа в Нижний Новгород, ныне именующийся Горьким. Границу между присоединённой и старой частью Беларуси семья сумела пересечь без проблем, а в Москве стряслась беда.

На жаркой июньской улочке Успеново Андрей почувствовал озноб, вспоминая ту ночь на Белорусском вокзале. Без документов, с одними только польскими бумагами несуществующего уже государства, они превратились в бродяг. Мама спрятала детей между станционными пакгаузами, а сама отправилась узнавать – как добраться до поездов, следующих в Нижний. Для этого нужно было пересечь весь центр столицы…

Братья тряслись от холода и прижимались друг к дружке, когда услышали частый топот и трель милицейского свистка. Лицо матери буквально на секунду мелькнуло в просвете между стен, едва освещённое тусклыми станционными огнями.

- Сидите тихо! Если схватят, я всё равно вас найду…

Минут через десять издалека донёсся звук одиночного выстрела, а потом юноши отогревались с мороза в жарко натопленной комнате милиции.

Дежурный в это время отчитывал постового, крестьянского вида здорового мужика с винтовкой, только вошедшего в дверь и сипящего от частого дыхания.

- Шмалять-то было зачем, дура стоеросовая?

- Дык в воздух я… Бяжала она… И гоп – пад поезд. Размазала яе усю…

Андрей почувствовал, что внутри него всё снова заледенело и окаменело.

- Матка… - всхлипнул Миха.

- Она ваша мать? – обернулся к пацанам дежурный.

- Не-а… - нашёлся Андрей, с огромным трудом удерживая себя в руках. Он, шестнадцатилетний парень, с оболдуем-братом на руках, только что потерял маму из-за нелепого радения станционного милиционера и остался в этой чужой стране. Без документов, без денег, без друзей и знакомых! Он услышал собственный голос будто со стороны, словно какая-та часть сознания продолжала лгать и спасаться, невзирая на боль. - Добрая она была. Как мать. Заботилась. Беженцы мы… С Торуни. Немцы наших родителей убили.

- На то они и фашисты, - глубокомысленно изрёк дежурный. Он обернулся к здоровяку. – Что стоишь? Иди уж, ворошиловский стрелок.

Отправив постового с глаз долой, милицейский начальник принялся оформлять бумаги на беспризорников.

- Фамилия?

- Кревский! – Андрей для простоты отбросил две буквы из фамилии. Неровен час, где-то всплывёт, что разыскиваемые в Новогрудке «белополяки» Закревские задержаны в Москве, мама предупреждала о такой возможности и обсуждала с детьми варианты легенды, словно они засланы шпионами во вражеское государство. – Меня Анджеем зовут, Андрей по-русски, брат – Миха.

- Михаил, стало быть, - вывел дежурный. – Документы какие-то остались?

- Не, пан начальник…

- Родители кто были?

- Отец – кучер у пана, мама – швея.

- Пролетарии, значит. Так и запишем.

Миха, глотая слёзы, утвердительно кивнул.

Прикинуться польскими жертвами немецкой агрессии оказалось мудрым ходом, нежели признаться о происхождении из классово чуждой белорусской семьи. Андрей избавился от всего, что могло подставить под сомнение его выдумку, даже заставил Миху снять нательный православный крестик. Это в Новогрудке православных белорусов много, но в Торуни…

Потом был детский дом, непростые отношения с российской беспредельно жестокой шпаной, когда приходилось защищать и себя, и мягкотелого братца. Удивительно, Андрей довольно быстро приспособился к этой жизни, как и к жизни в Советском Союзе вообще, где людей среди нищеты и разора согревала мысль, что всё это ненадолго, что уже впереди и близко светлое будущее, что надо лишь напрячься – всем вместе.

Ещё он надеялся отыскать следы сестры, брата и отца.

А потом в мечты о будущем бесцеремонно вторглась новая война.

Укус хаски. Глава 2

Глава вторая. Воины второго сорта

Тунис, штаб 8-й британской армии. 28 июня 1943 года

Британский штабной уоррент-офицер круглым красным лицом скорее напоминал поляка, чем английского джентльмена. Особенно если щётку усов под носом отрастить до висячей длины – точно получится старопоместный шляхтич средней руки.

Марыля не ошиблась. Штабист действительно был польского происхождения, причём в самом худшем варианте – из успевших переправиться в Британию задолго до злополучного тридцать девятого года. Подобные ему кичатся свой английскостью больше, чем коренные лондонцы, и считают людьми второго сорта всех за пределами островов, включая англичан, проживающих в колониях.

- Капрал Закревский! Ваша служба в Тунисе закончена. Вы откомандированы в Палестину.

- Да, сэр!

- А вы, мисс…

Прикидывается, что не услышал, когда я представлялась, решила Марыля и терпеливо повторила фамилию, должность, звание, а также про получение медикаментов для армии Андерса.

- Тоже Закревская? Капрал, вы несёте службу с женой? В польских частях воистину удивительные нравы.

- Нет, сэр. Она – моя сестра. А службу несём, где прикажут.

Краснолицый откинулся в кресле под портретом короля, рука коснулась курительной трубки в пепельнице викторианской эпохи. Марыля оценила: рубашка штабиста была безупречно выглажена и своей свежестью бросала вызов тропической жаре, беспощадной, всепроникающей и, в отличие от армии Роммеля, непобедимой. Брат по соседству с ним выглядел проигрышно, ему совершенно не шли кургузые бриджи, не достающие до высоких трикотажных носков, выпростанных поверх ботинок. Традиционная шапка-рогатывка, сохранённая в память о Войске Польском и сильно полинявшая, никак не сочеталась с британским френчем.

- Что же, служите… где сможете. Пойдёте вторым эшелоном за британскими войсками. Или даже третьим, за канадцами. Греция – это курорт для войны.

Войцех напрягся, но смолчал. Штабной клерк поддевает, что поляки способны биться только в курортных условиях? Что может знать этот лощёный чинуша… Сам, небось, даже против итальяшек не воевал. Его поле боя – письменный стол с папками, а бумажки не отстреливаются.

- Да, сэр.

Штабист не угомонился. С британскими офицерами особенно не покуражишься, так что мордатый решил до последнего отыграться на капрале-соотечественнике.

- Почему за русских отказались выступить? Уже два года были бы на фронте, а не протирали штаны в Иране.

Удар пришёлся ниже пояса. Даже если бы брат и сестра Закревские примкнули не к Андерсу, а к Берлингу, польская дивизия в Красной Армии тоже ещё ни разу не воевала – так писали в армейской газете. Но Войцех и Марыля уже побывали и на фронте, и в плену, и не раз находились на волосок от гибели!

Брат не выдержал.

- А вы, сэр? Где были лично вы и вся британская королевская армия, когда Польша истекала кровью под немецкими и русскими ударами? Объявили войну Гитлеру и пальцем о палец не стукнули, чтобы самим начать воевать! Мастурбировали у камина! - капрал сделал неприличный жест. - Пока фюрер сам не пришёл на Запад и не скинул всех вас в Ла-Манш как помойных котят!

Штабнюк вскочил, рубашка моментально покрылась мокрыми пятнами, изо рта брызнула пена вперемешку с ругательствами… Как он ещё за пистолет не схватился?

Вопреки опасениям Марыли, инцидент не привёл к аресту и трибуналу. Их утащила парочка могучих сержантов, в чьей компании отсидели час на лавочке в дежурке, после чего смутьянов вызвал старший офицер разведки.

- Приношу извинения за несдержанность коллеги. Вас доставят на аэродром через час. Самолёт сделает промежуточную посадку на Мальте, оттуда полетите в Газу. Медикаменты, карты Греции, разговорники, всё, что у вас по списку, капрал, будет загружено в самолёт. Но у меня есть одна просьба, - лейтенант протянул фотоаппарат «Лейка» немецкого образца, популярный по обе стороны фронта. – У нас дефицит разведывательной авиации. Думаю, на одинокий транспортник никто не обратит особого внимания. Экипаж предупреждён, командир заберёт на север, к Сицилии.

- К Сицилии… Но что я должен сделать, сэр?

- Снимайте береговую полосу, скопления войск, укрепления. Если увидите – итальянские корабли. Мы готовим высадку в Греции и обнажаем Средиземноморское побережье Африки напротив Италии. Немцы могут снова захватить плацдарм, выковырять отсюда их будет некому. Я хочу знать – нет ли следов подготовки к десанту. Фотоаппарат вернёте лётчикам.

Когда нагруженная «Дакота» взмыла в небо, Войцех поделился с сестрой сомнениями.

- Странное задание… Ты не находишь? Что этой игрушкой наснимаешь? А если снизимся совсем – нас собьёт артиллерия ПВО.

В фюзеляже транспортника сидений не было, Закревские просто развалились на тюках с имуществом для польского корпуса. Марыля, как только поднялись в воздух, сменила неудобную британскую форменную юбку на мужские брюки. Там, в Палестине, ей плевать на мнение английских военных, что дама на фронте – всё равно дама.

- Знаешь, после твоей выходки нам безопаснее над итальянскими зенитками, чем возле этого рассерженного индюка.

- Пшепрашам… Не стерпел. Удавить курву хотелось.

- Что уж теперь делать, отдыхай. Начнётся десант, спать не придётся.

Вежливый лейтенант, снабдивший «Лейкой», просто воспитан лучше, чем бывший соотечественник, думала Марыля. На самом деле, все британцы невысокого мнения о любых союзниках, не считая, конечно, американцев, без них война для Великобритании была бы уже давно проиграна. Поляки – бойцы низшего сорта, по мнению англичан, но, наверное, их заблуждения к лучшему. Армию Андерса не кинут в самое пекло, надо надеяться – оставят для второстепенных направлений.

Марыля растянулась на тюках, подоткнув руки под голову, и начала дремать под гул моторов. Мысли кружились в голове сонные, ленивые. Когда-то нужно было причёсываться перед сном, а утром заплести тугие тёмные косы, уложить их в затейливое сооружение на голове… От былой роскоши сохранилась едва четвертина по длине. Невысокая, коренастая, большегрудая, она тщательно следила за своим женским арсеналом. Пусть лицо далеко от стандарта красоты высокородной паненки, слишком круглое, нос не аристократически удлинён, а поддёрнут кверху, есть и неоспоримые преимущества: загадочные серые глаза, пышные волосы, здоровый цвет кожи. Войцех чертами лица похож на неё, но слишком уж грубоват, рябой, переносица сбита набок, у подбородка двойной шрам, застарелый, ещё от детских забав. Лёгкая небритость не скрыла, а наоборот подчеркнула щербины на коже. Несмотря на нестарый возраст, только-только двадцать восемь исполнилось, чёрный ус пробила седина… В советских лагерях пришлось насмотреться всякого. И не только насмотреться, а испытать на себе.

Младшие братья рядом с Войцехом, будто вытесанным из сучковатой колоды, смотрелись херувимчиками, особенно Миха с его нежными пальчиками. Мамин любимчик, которого та оберегала от любых волнений и учила играть на пианино… Анджей рос папиным сыном, часами любил слушать отцовские россказни про артиллерию, как тот с русскими бил германцев в Мировую войну, а потом с Пилсудским – русских. Анджея с шести лет спрашивали: кем будешь, когда вырастешь, и малец непременно отвечал: артиллеристом, как папа. В десять решал задачки за старший класс гимназии. В шахматы играл со взрослыми наравне. А Миха читал книжечки и снова играл на пианино. И толстел.

Где они сейчас? Ма? Па? Отец сразу помчался в свой старый полк, проситься на войну, невзирая на возраст, и его наверняка взяли – в Польше тогда мобилизовали всех, кого можно, сняли войска с восточной границы… И через границу хлынула Красная Армия.

Когда Вермахт выдал пленных поляков советскому НКВД, всякая попытка связаться со своими была тщетной. Поэтому, встретив по пути в Иран Войцеха, Марыля вцепилась в него клещом. Он оставался для девушки семьёй, точнее – единственной сохранившейся частью семьи…

В армии женщин мало, в Иран с Андерсом попали считанные единицы. Тут уж низкая или высокая, толстая или стройная, поклонников будет – хоть отбавляй. Но Марыля держала себя строго, и польские офицеры относились достойно. Ей запомнилось, как однажды, ещё под Смоленском, один поручик бросился на красноармейца, пытавшегося отделить Марылю от остальных в сарай «для обыска», и пострадал. Его били сапогами, прикладами, пока тот не затих на земле. Бог воздаст ему…

- Пан капрал! Сицилия по левому борту!

Экипаж тоже был из поляков, служивших в Роял Эйр Форс Великобритании, это при посадке вызвало усмешку брата – что-то нас, из Польши, слишком уж много вдруг собралось в одном месте. Случайно ли?

Второй пилот штурхнул Войцеха, развалившегося у борта.

- Понял! – тот быстро раскрыл фотоаппарат и взвёл затвор. – Темнеет, пся крев! Как я тут снимать буду…

Что-то затрещало, будто по корпусу снаружи замолотили стальные горошины.

«Дакота» быстро снижалась, но заняться съёмкой не пришлось. Самолёт тряхнуло взрывом. Марыля со страхом увидела отблески пламени и выглянула в иллюминатор. Правый двигатель охватил пожар!

Транспортник ушёл в глубокий вираж – лётчики явно пытались сбить пламя, когда отчётливо зачихал и левый мотор. Очевидно, где-то есть парашюты, у экипажа – точно. Но высота слишком мала…

- Садимся на воду! Держитесь! – проорал кто-то из пилотской кабины.

Удар о волны получился неизмеримо сильнее, чем колёсами шасси по бетонке аэродрома. Вода захлестнула иллюминаторы – «Дакота» нырнула, проскрежетала брюхом по дну, затем всплыла на поверхность. Марыля снова приникла к иллюминатору. Горевший двигатель потух, от него поднимался пар. Через мокрое стекло виднелся берег…

Вечер, который мог завершиться в британской тюрьме за оскорбление офицера, окончился в тюрьме итальянской. Потерпевших крушение подобрал катер. Самолёт затонул, оставив на поверхности лишь кончик киля. У каждого из поляков имелось оружие, но в спасителей никто и не вздумал стрелять. Итальянские моряки отобрали пистолеты у пленных, взамен сразу выдали одеяла. Воздух был тёплый и море – тёплое, но человеческое отношение оказалось важнее, оно давало надежду, что итальянский лагерь всё же не покажется таким суровым, как немецкий или советский.

Моряки разделили пленных. Авиаторы остались на побережье. Марыля и Войцех в кузове пятнисто-зелёного «Фиата» отправились в горы. Когда их привезли в комендатуру, опустилась ночь. Или, вернее сказать, поднялась. Высокое синее небо почернело и стало воистину бездонным, проколотое тысячами ярчайших звёзд.

- Престо! Престо! – поторопил конвоир, подталкивая брата с сестрой в спину.

Насладиться ночными пейзажами самого благословенного итальянского острова не удалось. А утром предстояли допросы.

Пакино, Сицилия. 29 июня 1943 года

- Бонжорно, синьор и синьорина!

Первый допрос наскоро и без особого давления провёл германский гауптман с нездоровым лицом хронического почечника, уложившись в полчаса, а приветливый итальянец был настроен говорить долго и обстоятельно.

Много раз допрошенные в НКВД, где методы весьма отличались от интеллигентных, Марыля и Войцех в итальянской контрразведке чувствовали себя замечательно. В открытое окно без решётки задувал ласковый сицилийский ветер, шевелил листья виноградных кустов, щедро обвивших здание комендатуры. Кабинет был просторный, кресла – мягкие, и даже квадратная ряха Муссолини на портрете не портила обстановки почти домашнего уюта.

- Меня зовут Джузеппе Капуана. Ценю вашу откровенность в разговоре с моим германским коллегой, - журчал капитан итальянской армии, демонстрируя неплохой английский. – Вы ведь не британцы, поляки?

- Если это имеет значение – белорусы, - осторожно вставил Войцех. – Из Западной Беларуси, поэтому воевали в Войске Польском, когда Рейх и словаки вторглись в тридцать девятом.

Марыля не надеялась, что офицер в курсе политико-исторических тонкостей, касающихся Беларуси. Для большинства европейцев земли западнее Минска – польские, захваченные Советами и отобранные у них немцами. Детали мало кого волнуют. Капуана тоже не стал в них вникать, продолжая гнуть свою линию.

- Брависсимо, что вы не забываете свои корни. Знаете, синьоры, а у нас гораздо больше общего, чем разделяющего. Посудите сами: армия дуче не завоёвывала Польшу, тем более – её восточную часть. И от кого тамошнее население больше всего видело зла и горя? От германцев? Позволю себе предположить – от русских. Да что я говорю, вы же столько лет томились в плену у красных, всё это почувствовали в полной мере.

- Но сейчас наша земля оккупирована именно Рейхом. Вашим главным союзником. С которым сражается Великобритания, наш главный союзник.

Войцех возражал итальянцу, но не пытался спорить, а, скорее, подбрасывал вязанки хвороста в огонь его красноречия.

- Да, коллега! Вы же из разведки, можно мне так вас называть – коллега? Я скажу откровенно, далеко не все методы нацистов мне по душе. Порой они слишком заносчивы, прямолинейны, смотрят свысока на других, даже на ближайших друзей… Но методы англичан мне нравятся ещё меньше. Вы же знаете, у итальянской армии лучшие в мире пловцы-подводники?

- Слышал… - протянул Войцех, сбитый с толку неожиданным поворотом темы.

- Они обследовали ваш самолёт. И, представьте себе, его поразила не зенитка!

- Но мы же слышали взрывы… Неужели ваше ПВО молчало?

- Господи, ну конечно же – не молчало! По низколетящей «Дакоте» стреляли все кому не лень. Экипаж катера, что подобрал вас с самолёта, записал его уничтожение на свой счёт. И в крыле ныряльщики в самом деле нашли пулевые дырки. Но упал он по другой причине! В правом моторе было заложено взрывное устройство. Вспомните, вам говорили, что пилот снизится максимально, к самой береговой полосе?

- Так точно, сэр… Ради разведывательной фотосъёмки.

- Я разочарован вашей наивностью, капрал. В чём смысл рисковать самолётом, полным медикаментов и других грузов? Для пары фотографий карманной «Лейкой»?

- Да, сэр. Меня тоже это удивило… Но приказы не обсуждаются.

Войцех укрылся за безликой формулой «приказы не обсуждаются» из репертуара тупоголового солдафона, а Марыля с ужасом почувствовала, что итальянец докопался до сути. Вместо того чтобы отдать брата под трибунал, британцы решили пожертвовать ими и польским экипажем ради дезинформации!

- Союзники поступили с вами подло, синьор Закревский. Помогите же мне догадаться, что именно они пытались нам сказать. Прошу вас, расскажите о вчерашнем дне поминутно.

Капрал не стал запираться, безобразную сцену с польско-британским чинушей передал во всех мерзких подробностях.

- Высадка в Греции давно уже не секрет… - итальянец откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. Узкие усики и удлинённая физиономия придавали ему определённый шарм. Во всяком случае, офицер был вполне во вкусе Марыли. – Думаю, британцы ожидали, что вам удастся спастись. Следовательно, вас допросят, а мои германские товарищи умеют ставить вопросы очень жёстко… И вы утверждаете, что англичане боятся нашего десанта в опустевшем Тунисе? Грация, синьор капрал! Значит, расчёт их прост. Британцы знают, что немцы отправили основные силы в Грецию и на Русский фронт. Но одной итальянской дивизии достаточно, чтоб захватить новый плацдарм в Африке. Потом с этого плацдарма начнётся завоевание Средиземноморья… Заманчиво, дьявол меня задери! Если не считать, что британская разведка сама подкидывает эту идею. Выходит – их флот и авиация наготове, чтобы утопить десант до высадки на тунисском побережье.

Марыля и Войцех переглянулись. Они действительно оказали услугу врагу? Или всё не так как кажется?

- Сотни тысяч поляков… А также здравомыслящих русских доблестно сражаются в Вермахте против большевистской заразы. Итальянская армия в этом плане отстаёт, - офицер заговорщически наклонился вперёд. – На Востоке зреет новое победоносное наступление. У вас, синьор и синьорина, появился шанс окончить войну в стане победителей, но не среди немцев, а среди друзей. Ведь между нами нет никаких счётов, верно? Не тороплю. Подумайте. Распоряжусь подать вам в камеру лучший обед из того, что возможно достать в военное время. Надеюсь, вы согласитесь быть моими гостями, а не пленниками. Чао, синьоры!

Укус хаски. Глава 3

Глава третья. Впереди собственного визга

Воронежский фронт. С. Зоринские Дворы, 28 июня 1943 года

Бывает, генералу на войне и выпить не с кем. С подчинёнными – не рекомендуется, надо держать дистанцию с теми, кого завтра, если так сложится, придётся распекать на чём свет стоит или отправлять на убой во исполнение спущенного сверху приказа. Случаи выпадают, когда вызывают на совещание в штаб фронта, там в компании других военных с большими звёздами не грех и опрокинуть. Командующий 1-й танковой армией генерал-лейтенант Михаил Катуков не злоупотреблял ни с генералитетом, ни с подчинёнными. Но в тот вечер ситуация сложилась особая. После совещания у командующего Воронежским фронтом Ватутина, особенно после его неожиданных заявлений об активных действиях вопреки всему, что планировала Ставка для обороны к югу от Курска, Катукову нужно было обсудить с самыми доверенными, как крутиться дальше, и сбросить нервное напряжение.

Вокруг грубого деревянного стола, освещённого масляной лампой из артиллерийской гильзы, напротив командарма расселись начальник штаба армии Михаил Шалин и командующий 3-м мехкорпусом Семён Кривошеин. Шалина знали в качестве правой руки Катукова. Кривошеин также был на особом счету, потому что принял «батькин» корпус – 3-й механизированный, которым Катуков прежде командовал, и в нём же состояла знаменитая 1-я гвардейская танковая бригада, её Михаил Ефимович создал с нуля, провёл через бои под Тулой и на Волоколамском шоссе, она первая в бронетанковых войсках получила звание гвардейской… Абы кому «детишек» Катуков не доверил бы, к преемнику относился со строгостью, в аттестациях не баловал похвалами, не то вдруг повысят способного комкора и уберут из армии.

Пользуясь минутой расположения «бати», Кривошеин поинтересовался, попутно уничтожая малосольные огурчики:

- Скажи, Михаил Ефимович, с какой стати тебя Ватутин евреем дразнит?

- А что, Сёма, самому обидно евреем быть?

- Привык, знаешь ли, с детства. Но ты – точно еврей, командарм, коль ответил вопросом на вопрос.

Шалин только хмыкнул, налегая больше на сало, чем на водку. Этой некошерной закуской не брезговал и Кривошеин, демонстрируя истинно коммунистическое пренебрежение к иудейским предрассудкам.

Блиндаж у села Зоринские Дворы неподалёку от шоссе Курск-Обоянь служил передовым командным пунктом штаба танковой армии, а после совещания у командующего фронтом – ещё и импровизированной генеральской столовой.

Катуков на правах хозяина налил по чуть-чуть. По поводу еврейства объяснил:

- Ватутин любит пошутить, побалагурить. К месту и без. Вот, прицепился к моему отчеству – Ефимович. Говорит, что Ефим – еврейское имя. Отвечаю ему, у русских оно тоже распространённое, старое. Монета ж была такая – ефимок. Ватутин гогочет: ну точно евреи, раз названием монеты человека окрестили. Его в чём-то убедить, коль вбил в голову, совсем невозможно. Давайте ещё по одной. Бери, Семён Моисеевич. Немцы начнут, тогда не сможем посидеть вот так, спокойно.

Что называется, вздрогнули. Катуков ощутил – огненный спиртовой комок провалился от глотки внутрь организма, обещая расслабление взведённым нервам. Шалин достал немецкий штык-нож и всадил остриё в крышку банки с американской консервой.

- С наступлением он тоже вбил в голову? – на этот раз тон Кривошеина был серьёзен.

- Вы же слышали оба… Харьков – это какой-то проклятый город для нас. В сорок первом, осенью, Харьков держали – не отстояли, сколько народу полегло! В сорок втором наступали на Харьков – катастрофа произошла, натуральная, это после неё немцы рванули к Ростову и дальше, на Волгу и Кавказ. После Сталинграда Ватутину показалось – теперь море по колено. Аккурат у Харькова его и осадили. Твою мать… сейчас ему снова свербит – при первой возможности контратакуем и наступаем на Харьков впереди собственного визга. Помните, Жуков приезжал? Докладывал план Ставки – измотать эшелонированной обороной и только тогда наступать, беречь резервы, не вводить их в бой раньше времени.

- Не один Ватутин решает, - вставил Шалин. – Переход от обороны к наступлению Ставка утверждает. Представитель Ставки у нас – Василевский. Он мужик основательный.

- Основательный… - Кривошеин печально вздохнул. - А Ватутин – хитрый. Я же сколько в Москве ошивался, знаю, как решения принимаются – на основании доклада. Человека командовать фронтом за просто так не поставят, значит, Верховный Ватутину по-прежнему верит, за прежние заслуги ценит. И доложит наш комфронта, что фриц за день-два выдохся, пантеры-фердинанды свои растерял, самое время гнать его в хвост и в гриву, пока не очухался. Ой вей… Ну, Ватутину на месте виднее, скажут в Москве. Давай – наступай. Добывай победу. А наступление получится по тем же граблям, что и раньше.

- Сёма, ты пессимист. Гляди на вещи шире. Чтобы хоть заикнуться о наступлении, надо Манштейна остановить. У него три танковых корпуса перед Обоянью, каждый – больше моей танковой армии.

- Ну, Гудериана же ты остановил, - Кривошеин выпил, поэтому набрался смелости подковырнуть командира. – Даже книжку выпустил с гордым названием «Как я бил Гудериана».

- Заткнись, трепло! – не на шутку разозлился Катуков. – Писаки из Главного политуправления её сочинили, больше для поддержания морального духа. Меня, конечно, расспрашивали, записывали…

- Слушали, да не слышали, - поддакнул Шалин. Его плотные крестьянские губы лоснились от жира. Утерев их тряпицей, заменившей носовой платок и салфетку, генерал плеснул спирта Кривошеину, Катукову и себе. Разбавлять «огненную воду» обычной водой считалось не по-мужски.

Командарм чуть успокоился и продолжил.

- Гудериан от самой границы наступал, с боями, с мизером пополнений. От Орла на нас пёрла единственная дивизия, потрёпанная, танков – вряд ли треть осталась. И выбили нас, выдавили корпус Лелюшенко из Мценска, половину моей бригады уничтожили, другую бригаду – подчистую, до последнего танка, их комбриг застрелился. Так что твой друг Гудериан не лыком шит.

- Тоже мне друг… - отмахнулся Кривошеин. Свою историю общения с нацистом он уже сто раз рассказывал и в кругу друзей, и под роспись на протоколе. – Виделись один раз в Бресте, он как во мне еврея учуял, враз морду в сторону отвернул. Гутн таг, герр генерал, а пятерню за спину прячет, чтоб руку не жать. Потом войска встретились – наши входили в город, фрицы убирались прочь. Нас сфотографировали, и орёл из особого отдела мне фотку из немецкой газеты показывает: Гудериан с Кривошеиным вместе принимают парад победителей на улицах покорённого Бреста… Какой, к бениной маме, парад, если даже на снимке видно – войска в походном строю! На параде разве так всё это выглядит?!

- Не отмоешься, Сёма. Но в следующий раз, если друга-Гудериана встретишь, передай ему мою книжку на память. С автографом, - Катуков проигнорировал возмущённые жесты Кривошеина. – Миша, кончай жрать. Убери со стола и прикажи нести карту. Надо кое-чего обмозговать. Сёма, что бы ты предпринял на месте Манштейна?

- Нащупал слабину в обороне, кинул туда силёнок побольше, пробил дыру и запустил в наши тылы танковые дивизии.

- Двоешник ты, Сёма. Так бы Гудериан поступил. Вспомни Манштейна на Дону. Или раньше, в Крыму. У него почерк какой?

- Бьёт танками как кувалдой, - опередил Шалин, расстилая карту, плотно испещрённую красными и синими значками. – Стремится снести всё перед собой.

- Вот, мой начштаб истину глаголет. Ввинчиваться в оборону бессмысленно. Эшелонированная она. Танки окажутся зажатыми между нашими линиями. Я тоже думаю – ударит в лоб со всей дури, пустит тяжёлую технику впереди. На психику надавит, чтоб мы побежали. А на первую линию Ватутин поставил 6-ю гвардейскую армию, у них танков мало. Да и противотанковой артиллерии не хватает. Пехота, царица полей с противотанковыми ружьями. Чую, наша вторая линия очень быстро вступит в бой.

- Если в лоб, то немец выйдет прямо в меня, - палец Кривошеина уткнулся в карту у деревеньки Яковлево. – Дорога Белгород-Курск и равнина вокруг именно к такому решению его подтолкнёт. Речки, балки, холмы, леса – места вроде как много, но развернуться негде.

- А если выстоишь, Сёма, точнее – когда выстоишь, куда ж тебе деться, фельдмаршал в обход двинется.

- Вот опасное место, заманчивое, но узкое, - опытный в чтении карты Шалин показал на пятно чуть восточнее красного овала, показавшего дислокацию корпуса Кривошеина. – Под Прохоровкой, между железнодорожной станцией и излучиной реки. Если нам с немцами в этом бутылочном горлышке придётся столкнуться, победит тот, кто закрепится в узости. За нашим левым соседом придётся приглядывать. Стоит Манштейну взять Прохоровку, наш левый фланг – голый.

- А Ватутин прикажет наступать, - вернул разговор к началу Кривошеин. – И ведь нельзя не наступать, если соседи двинули. Или у них фланги останутся голые.

- Значит, свяжусь с ними и аккуратно договорюсь бросаться в атаку без лишней спешки, - кивнул Катуков. – Иначе – здравствуй, очередной Харьков. А пока, Сёма, вкапывай танки по башню. Гетмана я уже предупредил. Михаил, проверь, как он исполнил.

Андрею Гетману, командовавшему 6-м танковым корпусом, Катуков доверял меньше. Ещё один корпус за номером тридцать первым в армии только формировался.

По идее, советский мехкорпус должен противостоять немецкой дивизии, армия – корпусу Панцерваффе, а фронт – армии. Но лишь в теории, на практике так получалось не всегда.

- Закопаемся, дело не хитрое, - палец Кривошеина навис над северным обрезом карты, у Курска. – Жуков уверял, основной удар готовится по Центральному фронту Рокоссовского. Так что здесь ещё цветочки, ягодки у нас за спиной вырастут. Как бы ни пришлось воевать с перевёрнутым фронтом.

- Не накаркай! – оборвал его Катуков. – Всё-таки не сорок первый год и Рокоссовский не лыком шит. Но продумаем и худший вариант…

Белгород, 28 июня 1943 года

Очень похожая карта, только с пометками на немецком языке, лежала на столе перед генерал-фельдмаршалом Эриком фон Манштейном, командующим группой армий Юг. Военный старой прусской школы, он бы и не подумал обсуждать с командирами армий или корпусов просчёты вышестоящего командования. Ему сверх всякой меры хватило разговоров с генералом Гейнцом Гудерианом, главным инспектором Панцерваффе, и генералом Вальтером Моделем, командовавшим 9-й армией, ей предстояло нанести удар навстречу войскам Манштейна, захлопнув кольцо окружения двух русских фронтов общей численностью больше миллиона человек.

Разгром Ватутина под Харьковом, ставший местью Советам за Сталинград, наполнил фюрера и генералитет Верховного командования сухопутных сил (ОКХ) уверенностью, будто германская армия способна перехватить стратегическую инициативу. Начальник штаба ОКХ Курт Цейтлер предложил план, в деталях повторявший тактику окружений лета сорок первого года, с глубокими охватывающими фланговыми ударами и развитием наступления вглубь русской территории.

Не всем этот план понравился. Гудериан напирал на неготовность новейшей техники к использованию в масштабных действиях, Модель и Клюге вообще ставили под сомнение разумность подобной операции в текущем году. Но генштабисты настаивали. Если бы фон Манштейн знал любимое выражение Катукова, сказал бы – Цейтлер норовит бежать впереди собственного визга. Кейтель поддержал Цейтлера, вдвоём они убедили фюрера, что наступление под Курском обречено на успех. Операцию нарекли «Цитадель».

Она не началась весной, как это предполагалось первоначально, из-за проблем в Африке. 13 мая капитулировали остатки германского Африканского корпуса в Тунисе. При мысли о бездарной потере девяти лучших немецких и итальянских дивизий, почти половины от количества войск, собранных под Белгородом для удара на Курск, генерал-фельдмаршал только разводил руками. В ОКХ давно созрело мнение, что африканский плацдарм не удержать, войска надо вывести… Но Гитлер и Муссолини считали сохранение Африки вопросом политического престижа. Их упрямство обернулось гибелью или пленением более чем сотни тысяч человек!

Фюрер метался в опасении, что англичане и американцы перебросят освободившиеся войска к востоку для высадки на Балканах, где их поддержит местное население. ОКХ оголило Италию, сняв оттуда авиацию и танковые соединения. Даже элитная 1-я танковая дивизия, укомплектованная новейшими «Пантерами», отправилась в Грецию, а не под Белгород, как было обещано Манштейну. Только обезопасив Балканы, Гитлер дал санкцию приступить к операции под Курском. Он объявил, что высадка англо-американского десанта на западе Европы произойдёт в сорок четвёртом, не раньше. Значит, в сорок третьем нужно поставить Сталина на колени, заставив подписать мирный договор с уступкой Рейху западных территорий России.

Фон Манштейн видел, как фюрера в Берлине осаждали японцы, горевшие желанием выступить посредниками на мирных переговорах с русскими. Глупцы! Им бы не с американцами воевать за острова, а ударить в тыл Красной Армии именно сейчас, когда все основные силы большевиков на германском фронте!

Успех наступления на Курск откроет и другие перспективы, весьма интересные для Рейха. Фюрер вознамерился внезапным ударом оккупировать Швецию, пока ещё нейтральную и дружественную, затем повторить наступление на Ленинград, если Сталин будет тянуть с уступками. А после разгрома большевиков вернуть дивизии на Запад, усилить группировки в Италии, на Балканах и во Франции, чтобы сама мысль о высадке в Европе не посещала более Рузвельта! Или повторить марш на Кавказ с прорывом к Ирану и далее до Бирмы.

На карту поставлено слишком многое.

Генерал-фельдмаршал прикрыл ладонями лицо, зажмурив усталые немолодые глаза. Это – поза слабости, её можно себе позволить, только когда в кабинете нет больше никого.

На самом деле, слаб не он, а его группа армий. Точнее – недостаточно сильна.

По оценкам немецких специалистов, свежая германская танковая часть имеет возможность вести успешные наступательные действия при численном превосходстве русских в пять раз. Так было в сорок первом и сорок втором. Германский танк ходит в бой не менее одиннадцати раз до списания в безвозвратные потери, у русских, при самом благоприятном для них исходе, два-три раза. К лету срок третьего, если верить американской прессе, Советы имеют убыль живой силы порядка 12-14 миллионов человек, а с учётом смертности гражданского населения от голода и бомбёжек, то гораздо больше. Все крупные стратегически операции последнего года, даже считающиеся успехом красных, сопровождались ужасающими потерями для их стороны, включая Сталинградскую эпопею с окружением Паулюса. Сейчас в группе армий «Юг» девятнадцать дивизий, большинство – моторизованные и танковые, три дивизии стоят в резерве у Харькова. Арифметика на стороне генерал-фельдмаршала, но с учётом реальных сил русских, накопленных за время досадной паузы из-за укрепления Балкан, преимущество у Манштейна отнюдь не бесспорное.

Есть ещё одно «но».

Что бы с русскими не происходило, даже если они положат столько же жизней, как под Харьковом, Ростовом, Сталинградом, Ржевом, или будут сдаваться в плен десятками тысяч как под Киевом и Уманью, откуда-то ещё раз возьмутся новые резервы, новые танки, свои или «Шерманы»… А Германия, если не добьётся сокрушительного успеха, не накопит подобных сил раньше, чем через год.

Фон Манштейн нажал кнопку и приказал вошедшему адъютанту:

- Гота и Кемпфа – ко мне.

Когда начнётся наступление, на сложные маневры времени нет. Карандаш в твёрдой маршальской руке прочертил стрелу от места сосредоточения 4-й танковой армии по кратчайшей дороге к Курску. Карандашный след пролёг через Яковлево и позиции 1-й гвардейской танковой бригады, где готовил свой танк и экипаж к грядущим боям Андрей Кревский…

Укус хаски. Глава 4

Глава четвёртая. Не заслуживающий доверия

Воронежский фронт, 30 июня 1943 года

Свою «тридцатьчетвёрку» он назвал «Марусей». Имя «Марыля» в честь сестры звучало бы слишком не по-русски, поэтому Андрей подобрал самое близкое.

Лейтенант потерял танк до начала боёв, совершенно незаслуженно, заодно утратив остатки иллюзий о какой-то справедливости в этом мире.

Из танковых училищ молодых лейтенантов выпускали заведомо безлошадными. Танки гибли десятками тысяч, их постоянно не хватало. Как и всего. Как и рабочих рук в уральском Танкограде. Потому экипажи отправляли в Нижний Тагил или в Челябинск самим собирать боевую технику.

В этом, конечно, присутствовал несомненный плюс. Не только механик-водитель, у Андрея – пожилой сержант Семёныч, но и все остальные танкисты знали матчасть изнутри.

Был и минус. Сборка танка, даже столь нехитрого по конструкции как Т-34, дело специфическое. Экипажи учились этой премудрости на своём единственном танке, на своих ошибках. А когда заканчивали учёбу, закрутив последние болты новорождённого бронированного товарища, эти навыки уже не были нужны. По крайней мере, до получения следующего танка взамен сгоревшего, если тот не превратился в могилу на четверых.

В других армиях мира ничего подобного не практиковалось. Всё же сапоги должен тачать сапожник, пироги печь пирожник.

Качество изготовления танков хромало на все четыре ноги. Не только конечная сборка велась с ошибками, узлы и агрегаты также поставлялись с браком. Квалифицированные рабочие были призваны на фронт, условия на Урале оставались чрезвычайно спартанскими, у станков трудились женщины и дети, физически не способные к непомерной нагрузке. Дефицит любых материалов, постоянная штурмовщина: давай-давай, фронту нужны танки…

Урал давал Красной Армии те самые «тридцатьчетвёрки», что зимой с сорокового на сорок первый год были признаны негодными для боевого применения, но надвигающаяся война заставила отложить модернизацию. К сорок третьему году танк изменился минимально. Башня у «Маруси» по сравнению с первыми Т-34 стала чуть просторнее и с двумя люками, более удобными, чем один на двоих. За характерный «ушастый» вид люков в поднятом положении немцы прозвали русский танк «Микки-Маусом».

В училище Андрея и Миху первоначально готовили для службы на британском танке «Матильда Mk2». По сравнению с «тридцатьчетвёркой» у «Матильды» присутствовало больше недостатков, чем достоинств, а о преимуществах буржуазной иностранки настоятельно советовали не распространяться. И уж совсем считалось антисоветской пропагандой хоть слово хвалебное обронить про вражескую технику.

В отличие от «Шермана» или КВ, в Т-34 командир экипажа трудился ещё и наводчиком орудия, а командир взвода, роты, батальона вдобавок должен был управлять в бою своим подразделением, зачастую имея лишь приёмник для получения указаний из бригады, экипажам линейных танков приказы отдавались примерно как в коннице Чингисхана – взмахом руки. Для этого приходилось высунуться из башни, рискуя схлопотать пулю. Линейные танки или вообще не имели раций, или те быстро выходили из строя. Конечно, иногда фортуна дозволяла добыть рацию от «Валентайна». Или выкрутить с немецкого танка, если получалось оживить её да перестроить на советские частоты.

Из-за радиостанции Андрей и расстался с «Марусей». Точнее, её рация марки 9-Р послужила поводом для изъятия.

Сначала до слуха донёсся рапорт командира взвода, отчитывающегося кому-то вышестоящему, что «личный состав занят обслуживанием матчасти».

- Где ваше юное пополнение? – раздался неприятно знакомый голос.

Вчерашняя встреча с особистом не выветрилась из памяти, а он тут как тут – в сосновом лесочке неподалёку близ Яковлево, где танки ждали своего часа, укутанные от разведчиков Люфтваффе маскировочными сетками. День был ясный, солнечный и очень даже лётный.

Экипаж копался в боевой машине. Если относиться к службе на совесть, в танке всегда есть работа: проверить регулировку тяг фрикциона, натяжение гусениц, хомуты на трубопроводах… Дело найдётся у каждого. Но контрразведчик не постеснялся вмешаться.

Он прибыл в сопровождении батальонного замполита. Естественно, вояж по расположению не обошёлся без комбата Вовченко.

Андрей вытянулся по стойке «смирно» и бросил замасленную ладонь к шлемофону.

- Витам, пан военный! – с нехорошей улыбкой поздоровался капитан, ядовитым тоном выделив польское приветствие, и обернулся к Вовченко. – Интересно всё складывается. 1-й батальон 1-й гвардейской танковой бригады, самой образцовой и героической в 1-й танковой армии, получает такое странное пополнение накануне боёв. Знаю! Не вы решали, а кадровики, им зачтётся. Но вы-то куда смотрели? Давно Кревский у вас?

- Десять дней, товарищ капитан, - откликнулся Вовченко, стараясь неприметно запихнуть под портупею неуставной животик. – Службу несёт, замечаний не имеет.

- Конечно! Пока бои не начались, он – образцовый офицер, - сегодня особист щеголял идеально выскобленной физиономией, через ароматы солярки и дизельного выхлопа до Андрея донёсся запах одеколона, жидкости на фронте крайне редкой. – А в бою? Уверены, что в затылок не выстрелит? Где ваша партийная бдительность, товарищ замполит? Это не стенгазетки рисовать!

Особист перегнул палку. Титков был не только политработником из категории «рот закрыл – рабочее место убрано», сочинителем партхарактеристик и агитплакатов, но, в первую очередь, командиром танка, прошёл Харьков, Сталинград, Калининский фронт. Тем более – в любимой «батькиной» бригаде. Поэтому не оробел.

- Слушай, капитан… Как тебя там… Полощенко? Если есть что сказать по делу – говори. Или не мешайся под ногами. Нам в бой идти, а не писульки пописывать.

Волощенко с ухмылкой глянул на Титкова, мол, не понимаешь, морда, с кем разговариваешь, я тебе в любой миг башку откручу! Потом вывалил весь список подозрений в отношении Кревского: рождение в капиталистической стране, брат пропал без вести, как пить дать – к немцам перебежал.

- С такой биографией и в штрафбат не примут. Как же ты в танковое умудрился попасть?

- Почему умудрился? – не понял Андрей. – Запросто. Я – детдомовский, сирота. Секретарь комсомольской ячейки. Написал заявление в пехотное училище имени Калинина. Училище эвакуировали в Ульяновск и преобразовали в танковое. Как лучшего курсанта меня оставили на год инструктором, брата отправили на фронт. Что с ним – не знаю, товарищи офицеры. Говорить за себя не хочу, после первого боя видно будет, чего стою.

Он мог ещё добавить, что товарищ Сталин тоже родился в капиталистической стране – царской России, но хорошо усвоил, что иногда лучше промолчать.

- Ну-ну, - протянул Волощенко. – Складно поёшь, польский пан. Арестовать пока не имею оснований… До поры. А вам, товарищи офицеры, я бы вот что рекомендовал. Вижу, танк у него с антенной. Рация хорошо работает? А у комбрига вашего, я утром слышал, танк сломался. Чутьё мне подсказывает, командир бригады на хорошем танке важнее, чем хрен с бугра, да ещё непонятного происхождения.

Особист сорвал еловую веточку и удалился, непринуждённо хлопая ей по голенищу сапога.

- Насрал в душу и свалил, - огрызнулся Вовченко. – Что скажешь, замполит?

- То и скажу. Подставил он нас. Придётся, лейтенант, передать твою машинку комбригу. Иначе… сам понимаешь.

- Понимаю, товарищ гвардии капитан. Несправедливо это!

- Ладно, пошли к Горелову. У него голова на плечах, что-нибудь придумает.

Вовченко кивнул в знак одобрения и отвернулся. Быть соучастником подлости – отбирать у офицера танк перед первым боем – ему не доставляло радости.

КП бригады располагался у опушки в сотне метров от расположения батальона и представлял собой несколько блиндажей, укрытых землёй и дёрном, в сторону юга глядели бойницы двух ДЗОТов. Комбриг Горелов сидел на пеньке и курил, ссутулившись. В суете последних приготовлений он едва выкроил пару минут отдыха, нарушенных пришествием офицеров первого батальона.

- Зашибись, твою ж налево… - только и вымолвил полковник после доклада Титкова. – Сейчас побежит строчить донос на верх, что мы контру пригрели и покрываем… Готовься, замполит, к новому пополнению, будет в батальоне ещё один подозрительный, тот вообще из Кабардино-Балкарии.

- Опять к нам? Мало мне этого…

- Что значит «этого»? Отставить, товарищ гвардии капитан. Видишь – парень в бой рвётся, чернее тучи стоит, что его танка лишают. По службе нарушения есть? Ну и не жалуйся. В 1-ю гвардейскую говнюка не пошлют.

Как бы успокоительно ни звучала речь комбрига, Андрей уяснил главное – с «Марусей» можно прощаться.

- Товарищ гвардии полковник! – взмолился он. – Разрешите обратиться к командиру корпуса! Может, в корпусном резерве исправная машина найдётся. Все говорят – немец вот-вот вдарит!

Горелов усмехнулся, капитан покачал головой с недвусмысленным выражением на лице: «какой же ты зелёный и наивный».

- Кривошеин пошлёт нас подальше, - снизошёл до разъяснений командир бригады. - Титков, ты помнишь его первое явление народу, в феврале? Требовательность показывал. Минус двадцать пять на улице, а он: всему личному составу выйти на физподготовку, сапоги, штаны, гимнастёрка, бегом – марш. У него принцип: свои проблемы решайте сами. А ремонт одного танка – это вопрос батальона, даже не бригады, - Горелов встал, показывая, что разговор, как и его перекур, закончен. – Не кисни, гвардии лейтенант. На твой век войны хватит – полной ложкой не вычерпаешь. Дам своего мехвода в помощь. Новые моторы зампотех к вечеру ждёт. Перекинете, и покатаешься на моей «двадцатке», она ни разу не подвела.

Удручённый, Закревский вернулся в батальон и первым делом снял экипаж с обслуживания танка. «Маруся» и так блестит, как у кота хозяйство, нет смысла лизать, если её всё равно заберут.

От того, что командир не смог отстоять машину, любовно собранную и выпестованную, а взамен согласился на убитое рожно с двигателем после капиталки, авторитет Андрея у трёх подчинённых упал ниже низшего.

В танковых войсках отношения в экипаже очень сильно разнятся от отношений, скажем, в стрелковых частях у рядовых и командира взвода, такого же свежеиспечённого лейтенанта. Пехотный офицер бежит впереди, но сам практически не воюет, направляя своих солдат, и смерть у воинов «царицы полей» индивидуальная – кого найдут пуля и осколок. В танке командир – главный боец, от точности и быстроты его стрельбы зависит выживание всех. А не повезло –погибать всем вместе, особенно если не успели выбраться до детонации боеприпасов, «тридцатьчетвёрка» тогда превращается в стальную могилу: два обугленных тела в корпусе, два в сорванной и валяющейся рядом башне…

Правда, у мехвода шансов выжить больше, сидит он низко, снаряд чаще пробивает башню. Механик Кревского, пожилой тракторист с Владимирщины, откровенно сказал командиру: двух лейтенантов я уже пережил, коль Бог положит – переживу и тебя, не обессудь.

А главный смертник в Т-34 – стрелок-радист. У него даже люка нет, покидает горящую машину вслед за мехводом или через башню за командиром и заряжающим. Если успеет… Бывало, правда, что другие гибнут, у него ни царапины, но лишь только в этот раз, в следующем бою предстоит новая лотерея.

Главная задача у стрелка-радиста – не стрельба, есть ещё башенный пулемёт, он главный. И не работа на рации, даже если та исправна. Стрелок помогает мехводу в четыре руки включить передачу, одному это практически невозможно, особенно в движении. Такая вот приспособа мощностью в одну человечью силу к коробке передач!

К вечеру никаких двигателей бригада не получила. Обшарпанная гореловская «двадцатка» заняла место в батальоне. Со снятыми броневыми листами от башни до кормы, она выглядела потёртой публичной девкой, загодя раздевшийся перед неторопливым клиентом. Андрей приказал укрыть танк брезентом и двинулся к офицерам роты, в землянку.

Про подкат особиста к новенькому слышали уже все.

- Не дрейфь, молодой! – пробасил взводный. – Танк с барского плеча комбрига – не самое худшее на фронте. Счастливый он. Видел, сколько отметин? А в нём даже не ранен никто.

- Если он простоит здесь месяц в ремонте, то и правда – раненых не будет, - грустно отшутился «безлошадный». Вы не понимаете. Брата отправили на фронт, а меня ещё год в училище мурыжили… Рассказывали, что без танка бой не кончается, что случай был в сорок первом, когда командир подбитой «бетэхи» выскочил с топором, открыл люк панцера и немцам обушком прямо по шлемам – одному, другому…

- Брехня! – безапелляционно бросил Шалин, старший лейтенант с непривычным для русского именем «Вольдемар». – Нет у немцев танкистских шлемов. У них броня изнутри мягким обтянута. В пилотках они катаются, точь-в-точь как в авто.

- Если бы так просто всё было, давно бы фрицев погнали на запад обушком топора. Топоров много, людей – тоже, - добавил Володя Бочковский, командир роты. – Пока сам в бою не побываешь, а тем более – в танке красного петуха не поймаешь, тебя запросто сказкой купить. Потом как заново родишься, глаза откроются.

- И что танкисты друг на дружку кидаются, тоже брехня, - добавил взводный, у него на испещрённом ожоговыми шрамами лице так и не выросли ресницы. – Помню, этой зимой на Калининском у меня движок вспыхнул. Дым густой, сугробы вокруг, метель… Выскакиваем, пытаемся тушить. Воды нет, снегом не особо погасишь. Ветер налетел, значит, глядим – а в полусотне шагов немец дымится, экипаж вокруг бегает, тушит. Ну, думаю, сейчас из пулемёта полоснёт – всем хана. Тут один фриц, смотрю, нам машет. Потом руки над головой скрестил, мол – не стреляйте, мы тоже не будем. Как потушились – завелись, разъехались.

- Я б шмальнул на прощанье в след, - кровожадно заявил Андрей. – В корму.

- Не, я не стрелял. Они – тоже. С-суки, конечно, эти фашисты… А, в общем, такие же танкисты как мы с тобой. Поэтому рука не поднялась. Их наша пехота в плен не берёт. Форма чёрная, как у эсесов. Без разговоров – к стенке.

- Там, на Калининском, - вспомнил Бочковский, - голодно было. Нам с самолётов харч сбрасывали. Раз кухню натопили, наши стоят из батальона, гляжу – за ними два фрица пристроились в очередь. С котелками. Повар им плеснул. Немного, конечно. Но с мясом. А наши по нахалке за линию фронта сходили, им только каши с маргарином отвалили, мяса зажали. Голод – он по обе стороны голод.

Андрей даже есть перестал. В это невозможно было поверить! Сколько лет он слушал о непримиримости, о ненависти к врагу… И в лучшей танковой бригаде Красной Армии с врагом меняются едой?! Вместе тушат загоревшиеся танки? Больше он не вставлял ни слова, просто слушал. И наговорено было столько, что, услышь особист Волощенко их застольный трёп, кричал бы про антисоветский заговор в роте!

В унисон его мыслям взвился осетин Байцаев.

- Пусть бы и дохли от голода! Я бы их там пришил, прямо возле котла, мамой клянусь! А падаль собакам скормил. Заладили ещё – такие же танкисты… Читали, что они в Краснодаре творили? До Берлина дойдём, я даже их младенцев кончать буду. За ножки и башкой об стенку – раз, и чтоб мозги брызнули! Чтоб из такого младенчика новый хайль Гитлер не вырос!

- Тогда будешь сам не лучше фрица, - одёрнул его Бочковский. – И кто-то возьмёт твоих детей за ножки…

- Не будет у меня детей! – у танкиста затряслись губы и кулаки. – Убили, гады, мою невесту! Всю её семью! Одной бомбой в дом – всех… А я ей клятву давал – только к ней вернусь! Теперь некуда возвращаться! Поэтому меня даже трибунал не удержит. Воевать буду с ними до последнего живого немца. Под корень гнилую породу выведу! А погибну – другие найдутся…

На минуту повисло молчание. Байцаеву возразить было нечем. И поддержать его никто не хотел. Потом взводный заговорил на другую тему.

- Про «Тигров» видели плакат? Не верю, что их много будет. Так же, как у нас КВ. А вот их «четвёрки» меня тревожат. Я одну облазил, сгоревшую. К броне болтами дополнительные листы прикрутили. Пушка длинная, не то, что в сорок втором.

- Только бы дожди не пошли. Сухость нам на руку. В пылище, когда шагов на тридцать ни черта не видать, главное, кто шустрее и наглее, - добавил Бочковский.

Постепенно Андрей постигал премудрости, которым в училище не научат и в учебниках не напишут. Нужно, оказывается, сломать стопор разъёма от шлема, чтоб, покидая горящий танк, командир не тратил лишнюю секунду, отсоединяя кабель. Всегда дублировать важнейшие команды мехводу ударом сапога в плечи и спину. При частой стрельбе не закрывать люк и приказать заряжающему тотчас выбрасывать стреляные гильзы, иначе задохнёшься. Скомандовав «короткая», считать до трёх – танк трижды клюнет вперёд на пружинах подвески и только тогда замрёт на миг, достаточный, чтобы произвести выстрел, а мехвод обязан без команды сразу рвать с места вперёд и в бок. И что прямо в бою стоит ехать метров тридцать, не более, потом резко поворачивать, сбивая прицел вражескому наводчику.

- Если попали в корпус, в лоб, первый снаряд обычно много беды не натворит. В худшем случае ранит кого-то осколками брони. Но учти, обломки баки проткнут. Они по бортам… - учил его ротный.

- Знаю, - прервал Андрей. – Сам свой танк собирал.

Снова взгрустнулось, заныла больная мозоль.

- Молодец, знаток. Теперь запоминай – если хоть один бак пробит, солярка льётся внутрь. И вот следующий снаряд её непременно подпалит. Тогда всё, тикай, сверкая пятками, пока не долбануло.

- А тушить?

- Если внутри боевого сильно горит – не потушишь. Скорей всего, сам отправишься в полёт вместе с башней, - оптимистично объяснил Бочковский. - Солярку труднее зажечь, но и тухнуть она не хочет, зараза. Поэтому старайся выработать топливо из передних баков.

- Как повезёт… - протянул один из ветеранов. – Ещё на Волоколамке было. Мне в борт угодило, точно в полный бак. И ничего. Только душ из солярки по ногам. А «тридцатьчетвёрка» другая стояла, её тоже в борт. У неё бак взорвался, не загорелся. Стало быть – пустой был. Борт вырвало, люки изнутри выбило… Я внутрь заглянул к мехводу, его размазало по левой стенке. Так и осталась эта каша, потом замёрзла… Наверное, экипаж похоронят, когда танк на переплавку пойдёт.

- Зато быстро и без мучений, - подвёл черту Бочковский. – Меня когда в прошлом году подбили, думал – всё, хана. Снизу огонь, комбез горит, ноги нет, второй ногой пихаюсь, а люк открыть не могу – заело…

И после госпиталя, где его раздробленную ногу сложили буквально из кусков, ротный сохранил небольшую хромоту.

Возвращаясь к себе в землянку, Андрей ощущал тревожное чувство. В училище танковая служба на фронте рисовалась совсем не так. И ведь старожилы бригады не старались его напугать! Просто передавали опыт, накопленный дорогой ценой.

Но решимости участвовать в бою у него не убавилось. Чувствовал какой-то фатализм, будто где-то наверху загодя решено, жить ему до победы или погибнуть. А уж если помирать, то уж лучше так – в мгновенной вспышке взрыва, чем испечься заживо, запертым в бронированной скорлупе, или от глупого осколка в тылу.

«Не раскисать, товарищ гвардии лейтенант!» - скомандовал он сам себе и прибавил шагу.

Укус хаски. Глава 5

Глава пятая. На островах

Пакино, Сицилия. 30 июня 1943 года

- Зачем ты подыгрываешь итальянцу? Войну они проигрывают. Отсидим несколько месяцев в их лагере, там наверняка сносные условия. А переходить на их сторону, брат… Тем более, потом попасть под трибунал за измену – не вариант. Что молчишь?

Войцех перевернулся на койке, устроившись поудобнее, это получилось без труда.

Итальянцы любят комфорт. Даже камера при комендатуре в Пакино уютнее, чем казармы в армии Андерса. Тюфяки и подушки мягкие, еда вполне приличная. На прогулку вечером их вывели и, похоже, забыли о пленниках на добрый час. Солдаты болтали, курили, отставив винтовки в сторону. Потом один достал бутыль, оплетенную лозой, её пустили по кругу, Марыле и Войцеху досталось наравне с хозяевами. Вино было кислым и слабым.

- Нужно бежать, сестра. Нас и так мало сторожат. Согласимся на сотрудничество – получим полную свободу. Но мало свалить от наших часовых. Они так обленились, что даже вслед стрелять не сподобятся, я думаю. А куда дальше деться? Нужна лодка – плыть к Мальте. Там масса английских кораблей, подберут.

- Если раньше не подберут итальянские катера.

- Вот! Торопиться нельзя. Жаль, к греческому десанту опоздаем точно.

Лязгнул засов. Итальянский военный забрал миски и кружки после завтрака. Другой жестами показал, что с ним должна пойти одна только синьорина. Войцех принялся протестовать, но тщетно. Марыля шепнула:

- Всё в порядке. Справлюсь. Не делай глупостей.

Синьор Капуана с утра сиял, как начищенная бляха на солдатском ремне. Точнее – на офицерском, благородное чело над аристократически изогнутыми бровями не могло принадлежать к плебейскому сословию, а нежные морщинки, перечеркнувшие его по горизонтали, наверняка были вызваны мыслями о высоком.

В присутствии дамы он учтиво встал, потом предложил разделить завтрак, не слушая протестов, что Марыля не голодна.

- Мы сегодня продолжим разговор, синьорина. Но перед этим… - итальянец немного смутился. – Перед этим я попросил бы вас принять ванну и переодеться. Я хочу, чтобы вы чувствовали себя скорее моей гостьей, а не пленницей… И не подумайте дурного! Злоупотреблять гостеприимством – низко, я никогда себе такого не позволю.

- Кстати, сколько вам лет, синьор Капуана? – вдруг спросила названная гостьей.

- Тридцать три… Возраст Христа. Но, надеюсь, мне не придётся взойти на Голгофу.

Марыля чуть улыбнулась, давая понять, что оценила шутку.

- И у вас отсутствует обручальное кольцо.

Он смутился.

- Женщины всегда замечают такие вещи… Да, не сложилось. Был помолвлен, чего скрывать, но меня отправили в Абиссинию. Она не дождалась, предпочла гауптмана из Люфтваффе. Девушка из хорошей, старой сицилийской семьи… В прошлые времена такое считалось бы фамильным оскорблением, каралось бы кровной местью!

- А сейчас?

- Мы же современные люди! – развёл руками капитан. - Посудите сами, синьорина, с возможностями военной контрразведки я мог бы извести всю её семью. Но уничтожать ни в чём не повинных людей из-за пустоголовости одной их родственницы не входит в мои намерения.

- Проявить христианское милосердие порой стоит больших душевных сил, чем месть.

Вдыхая аромат настоящего кофе, наверное – впервые столь качественного после довоенных лет, Марыля была просто обязана сказать итальянцу что-то ободряющее.

- Думаю, вы правы, синьорина, так как я до сих пор расплачиваюсь за мягкосердечие. Кое-кто на Сицилии считает меня тряпкой, не мужчиной.

- Будь я в числе ваших сицилийских знакомых, никогда бы не сказала ни полслова в порицание. Вы уважаете выбор женщины: если она предпочла другого, не стоит применять силу, даже если общественное мнение не освободилось от предрассудков. Скажите, синьор капитан, а к тому герою из Люфтваффе вы что испытываете?

- Не самые лучшие чувства. Но никто нас и не заставляет любить ни его, ни других союзников. Вы же понимаете, союзы – это политика, а любовь… Это – любовь.

Тёмно-карие глаза итальянского офицера, влажные, как у любого южанина, смотрели с иронией и как-то по-особенному проникновенно. Прекрасно понимая, кто перед ней, Марыля, тем не менее, почувствовала волнение. Намёки, томные взгляды… Неужели тот набивается на роман? Во «внезапно вспыхнувшую страсть» не верится. Хотя… Для неё он точно не замаран нежеланием вершить вендетту в семействе ветреной невесты, если та история – не выдумка.

Кофе закончился.

- Предложение вымыться действительно меня подкупило. В армии с этим не всегда регулярно, а моё последнее купание было в море – после крушения самолёта. Вы не передумали?

- Отнюдь, синьорина. Я сейчас вызову адъютанта, он вас проводит, предоставит всё необходимое.

- А брат…

- Он – мужчина, потерпит! – офицер улыбнулся. – Вы даже в баню не ходите без брата? Он вас и там оберегает?

- Мы были разлучены до эвакуации в Иран. Оберегать девичью честь приходилось самой, - Марыля встала. – Где ваш денщик?

Фразу про честь она вставила умышленно. Если Капуана рассчитывает на лёгкую победу над развращённой медичкой из польской армии, утратившей стеснительность в лагерях, то пусть не ждёт настежь открытой двери. Впрочем, неизвестно, что у итальянца на уме. Быть может, аристократизм у него напускной. Если маневры не принесут успеха, запросто спустит с цепи внутреннего зверя!

Адъютант также вёл себя учтиво, без игривых намёков, предоставив пленницу попечению немолодой итальянки в тёмном длиннополом платье и с чёрным траурным платком на голове. Попытка разговорить её ни к чему не привела – она по-английски не знала ни слова. После ванной женщина принесла Марыле платье столь же свободного и объёмного кроя, но ярко-синее с белой оторочкой на вороте и рукавах, синюю косынку в тон и открытые сандалии.

В зеркале у входа в помывочную комендатуры Марыля едва себя узнала. Руки медленно повязали платок на волосах, за годы войны привыкшие к пилотке либо вообще оставаться неприкрытыми, но не к платку.

- Синьорина белле! – одобрительно заметила сицилийка и сопроводила её обратно в контрразведку.

- Белиссимо! – подтвердил Капуана, едва Марыля вернулась в его кабинет. – Нас поджидает конный экипаж. Конечно, Пакино – не Рим и даже не Палермо, но я надеюсь, вы получите удовольствие от нашего вояжа.

- А мой брат?

- Если вы не будете против, он составит нам компанию как-нибудь в другой раз. Не откажите мне в удовольствии побыть с вами наедине.

Войцех изнервничался до вечера, пока Марыля не вернулась в камеру с узелком в руках, где была свернута английская форма и грубые солдатские башмаки.

- Матка боска… Это он тебя так вырядил?

- Не нравится? А мне хорошо. Впервые с тридцать девятого чувствую себя девушкой, а не военфельдшером без пола. Кстати, тебе презент.

Сицилийцы с неприязнью относятся к немцам, в том числе, кроме всего прочего, из-за реквизиции продовольствия на нужды Вермахта. Арийским союзникам здесь дали кличку, в переводе с местного жаргона означающую «съевшие наших кур». Тем не менее, капитан привёз Марылю в маленький открытый ресторанчик, где лишения военного времени практически не ощущались. Он располагался на террасе в предгорье, откуда открывался живописный вид на городок и долину. Полотняный тент укрыл от прямых палящих лучей солнца. Еды было столько, что девушка, дважды завтракавшая в это утро, не осилила и половины, упросив завернуть излишки в салфетку для брата – пакет вышел объёмистым.

- Ешь, узник замка Иф… И слушай. Капуана, конечно, рассыпается в комплиментах «прекрасной синьорине» и, думаю, не лжёт, здесь такие плотненькие как я считаются эталоном красоты. Сицилийки воспитаны в строгости, но, быть может, это только первое впечатление, дома показывают себя во всю ширь натуры…

- Не отвлекайся! – перебил её брат, обсасывая баранью косточку. – Так что наш итальянец?

- Задумал очень непростую игру. Он, кстати, сердится, если его назвать итальянцем. Говорит – я сицилиец. А однажды он видел, как парень из Флоренции ударил кого-то из Рима, заявив – я флорентиец, а не итальянец. В общем, сицилийцы от войны устали. Видел бы ты, сколько молодых женщин в чёрных платках… А другие не знают, одевать ли чёрное – мужья, отцы или братья пропали без вести. В британском плену или лежат в песках Туниса. Бог один знает, где они сейчас. Обвиняют Муссолини, но больше Гитлера. Много погибло в России, на Волге. Поэтому Капуана не верит, что в случае высадки в Сицилии местные будут воевать против союзного десанта. Немцы, конечно, будут драться до последнего, на то они и немцы, но их здесь всего три дивизии, не из лучших…

- Но десант будет на Балканах!

- Наш капитан в этом не уверен. Пока немцы воюют на Восточном фронте с русскими, у них нет сил закрыть всё побережье. Союзники запросто захватят, к примеру, Сардинию.

Войцех утвердительно кивнул. Чем меньше остров – тем проще его забрать. В середине июня десант высадился на Пантеллерию, он расположен между Мальтой и Тунисом. Итальянский семитысячный гарнизон моментально сложил оружие, не оказав сопротивления.

- …В общем, Капуана не исключает любого развития событий и подстилает соломку везде. Говорит уклончиво, намёками, цветастыми эпитетами, мол – всё ради ваших прекрасных глаз, ничего конкретного… Но по отдельным его репликам догадываюсь, у него дозрела идея перевербовать тебя и забросить обратно к англичанам, тем самым заслужить расположение у начальства и у немцев, если они победят в войне. На случай поражения и особенно десанта союзников на Сицилию он оставляет меня здесь как аргумент: глядите, как заботился о британской военнослужащей, пылинки сдувал… Я также послужу гарантом твоего правильного поведения в английской и польской армии. Ешь! Нам нужны силы и ясная голова, чтоб не ошибиться.

Слова сестры никак не прибавили Войцеху аппетита. После событий этого дня их положение выглядело гораздо хуже, чем в самом начале плена. Тогда им светил заурядный лагерь, теперь же офицер разведки (или контрразведки – поди разбери их структуру) затеял рискованную игру, ставки в которой – жизнь или смерть обоих Закревских.

Сначала мягко, а потом всё твёрже он начнёт их прессовать, не выпуская из Пакино.

В случае если Войцех не оправдает себя как итальянский агент в британском тылу, Капуана вынужден будет отдать Марылю на съедение своему начальству. Кроме того, она – свидетель его нелояльных речей и слишком уж предусмотрительных поступков в преддверии наступления союзников, а нежелательные свидетели долго не живут.

- Что бы мы ни решили, надо держаться вместе, сестра. А до поры – тянуть время.

Мальта, Валетта. 1 июля 1943 года

В полутораста километрах южнее Пакино, на главном «непотопляемом авианосце» Великобритании в Средиземном море по имени Мальта, генерал Монтгомери получил отчёт разведуправления о мерах по дезинформации противника. Крушение «Дакоты» у Сицилии подтверждено, самолёт упал на отмели, итальянцы наверняка знают характер груза, предназначенного для высадки в Греции. Ещё раньше с трупом офицера к противнику была переправлена карта с подробным указанием ложных мест десантирования.

Штаб Монтгомери находился в бронированном подземном бункере близ Валетты. Союзная авиация проутюжила все сицилийские аэродромы противника, но какой-то шанс налёта Люфтваффе или итальянских самолётов всё же сохранялся, генерал предпочитал не рисковать. В этой войне противнику лучше не давать дополнительных шансов.

Яичница с беконом и гренками остыла недоеденной, не дождавшись окончания стратегических раздумий, от которых командующего 8-й армией отвлёк доклад адъютанта.

- Приземлился самолёт генерала Эйзенхауэра, сэр!

- Я встречу его, Вилли. Подайте фуражку. И распорядитесь, чтобы нас не тревожили.

Утренний звонок американского командующего, предупредившего, что он намерен беседовать с глазу на глаз, без своего заместителя Александера, ответственного за высадку в Сицилии с американской стороны, насторожил. Какие подводные течения в лагере союзников возобладают на этот раз?

В бункере американец стащил с головы пилотку и перед зеркальцем пригладил остатки волос. Они отступали от лба к затылку как Роммель от Эль-Аламейна, проигрывая битву за череп военачальника.

- Вы без Александера? – осторожно напомнил Монтгомери.

- Да! И даже без вашего премьера, привязчивого как липучка. Вы удивлены? Сейчас расскажу историю. Представьте, он рвался лично участвовать в десанте на Пантеллерию с американскими морпехами, - Эйзенхауэр издал квохтанье, отдалённо напомнившее человеческий смех. – Заверял меня, что это нужно для подъёма боевого духа всей коалиции и совершенно безопасно, ведь гарнизон макаронников не больше трёх тысяч.

- Что же вы не позволили?

Американец уселся на металлический стул и забросил ногу за ногу.

- Пожалел наших парней, которым пришлось бы тащить борова на берег, а потом укрывать от пуль. В толстую мишень промахнуться сложно.

- Я что-то слышал о пари… - Монтгомери, отнюдь не боготворивший Черчилля, тем не менее, раздражался, когда его высмеивали иностранцы, и поспешил скорректировать тему беседы.

- О, да! Он спорил, что после бомбёжек острова там мало останется живых итальянцев. Тысячи три, не более. В общем, мы хлопнули по рукам: если возьмём больше трёх тысяч пленных, он мне отсчитает по десять центов за каждого.

- А если меньше?

- Тогда я ему плачу столько же за каждого недостающего… Признаюсь, Бернард, я никогда с такой тревогой не прислушивался к нашей стрельбе, ведь всякое удачное попадание отнимало у меня десять центов. Какова же была моя радость, когда Черчилль вручил мне четыреста долларов!

- Он – баронет, совсем не из бедной семьи. По вашей таксе ему хватит денег, чтобы выкупить всю итальянскую армию, сдавшуюся в плен. Виски?

- Благодарю, не стоит. Скоро лететь назад, а после виски меня укачивает, - американец уселся возле стола, закинув ногу за ногу. – Генерал, во всей этой грядущей авантюре есть несколько неприятных моментов.

- Несколько – слабо сказано, - согласился Монтгомери. – Что лично вас больше всего волнует? До высадки чуть больше недели, что-то менять слишком поздно…

- Но не поздно подумать, что делать дальше. Александер слишком полагается на экспромт. Я бы снял его с командования операцией, но у него в военном министерстве мощные связи. Допустим, вы сумеете закрепиться и двинуться нам навстречу. В общем, я в этом не слишком сомневаюсь, - острый ноготь Эйзенхауэра чёркнул по карте Сицилии на столе у англичанина. – А дальше? Сразу двигать к Палермо? Или ждать, пока нам разрешать переправить на Сицилию ещё несколько дивизий?

- Я бы высадил десант в Калабрии, - уверенно предложил Монтгомери. Он не добавил, что взял бы командование операцией на себя, обходясь без американских подсказок, зная, насколько ревниво Эйзенхауэр относится к подобным заявлениям. – Тогда три немецкие дивизии и остатки итальянцев мы раздавим в Сицилии. Иначе они эвакуируются на материк.

- Иной раз думаю, что вы, англичане, это какая-то нация самоубийц. Да, разгром сицилийской группировки на севере острова укрепит наш успех… Но в Калабрии десант погибнет. По суше и по железной дороге враг гораздо быстрее перекинет подкрепления, чем мы – морем.

- Да, жертвы будут, Дуайт. Но меньше, чем потери в боях с немецкими полками, если их выведут с Сицилии.

- Грёбаная арифметика! – Эйзенхауэр хлопнут пятернёй по столешнице. – Эта ваша британская жертвенность меня всегда раздражала. Сколько же вы людей уложили, пытаясь внушить наци, что Сицилия – не ближайшая цель десанта?

- Один экипаж «Дакоты», польский. Он упал у Сицилии с кучей карт Греции, греческими разговорниками…

- Польский? То есть – людей второго сорта? Бернард, вы же современный человек, а до сих пор делите всех на первый сорт, то есть истинных британцев, и остальной мир. У фюрера точно такая же точка зрения… Не перечьте мне. И один, и два, и десять экипажей гибнут во время авианалётов. Но от огня врага. Вы убили своих своими же руками. Молитесь, чтоб история не выплыла наружу. Собственно, об этом я и хотел с вами поговорить – уточнить детали операции, чтобы она принесла нам как можно меньше потерь. Скоро высаживаться на материк, избиратели в Соединённых Штатах спрашивают – надо ли это рядовым американцам? Рузвельту не просто их убеждать…

- Война и политика неразрывны.

- Да. И я думаю, что десант в Сицилию задуман не только как расчистка Средиземного моря для нашего судоходства. И не только как плацдарм для захвата Италии. Политика тоже важна. Само название операции – «Хаски»…

- Кстати, Дуайт, кто её придумал?

- Точно не знаю, но, по-моему, это был ваш неугомонный премьер. Он второй год рассыпается в обещаниях Сталину расширить военные действия на Западе. До сих пор основная война с Гитлером идёт на Востоке. Черчилль где-то прочёл, что сибирские лайки стаей охотятся на медведя и, чтобы он их не растерзал, одна или две постоянно крутятся у него за спиной и время от времени кусают в задницу. Не знаю, правда ли это про охоту на медведя или толстяк как обычно всё выдумал. Но он видит сицилийскую операцию именно как укус хаски в медвежий зад. Русским полегчает. За год они ещё потреплют нашего общего врага, тогда и мы войдём в Европу – через Ла-Манш или через Италию, не столь важно.

У Эйзенхауэра своё деление на людей первого и второго сорта, подумал Монтгомери. Задержка с высадкой на материк и тактика одних лишь укусов в филейную часть немецкого зверя неизбежно повлекут дальнейшие потери у русских. Но американца почему-то это не так волнует, как судьба нескольких поляков на Сицилии.

След от ногтя американского генерала, отметившего на карте зону высадки и развёртывания британской 8-й армии, перечеркнул кружочек городка Пакино пополам.

Укус хаски. Глава 6

Глава шестая. «Цитадель» начинается

4 июля 1943 года. Белгород

Накануне решающего наступления на Курск у генерал-фельдмаршала фон Манштейна дико болела голова. В часы, когда он должен был находиться в своём штабе и контролировать последние шаги перед операцией, Гитлер дал «более важное задание». С фюрером не спорят, и командующий южной группировкой бросил войска, чтобы лететь в Бухарест ради награждения маршала Антонеску золотым знаком за крымскую компанию! После пышных празднеств и обильных возлияний 55-летний фон Манштейн, обычно не перебиравший, чувствовал себя отвратительно. В «Юнкерсе» немилосердно болтало, и когда самолёт поздно вечером 3 июля приземлился в Белгороде, немецкий командующий был готов рвать голыми руками и своих, и чужих…

Вызванные среди ночи командиры танковых корпусов торопливо докладывали о последних приготовлениях. Всё, что можно было сосредоточить для удара на север, находилось в состоянии низкого старта, командовавший 2-м танковым корпусом СС обергруппенфюрер Хауссер заверял – после артподготовки и массированного налёта авиации наступление на Обоянь можно начинать уже сегодня, и потребовались усилия, чтобы осадить самоуверенного эсесовца.

- Нет, абсолютно невозможно. Фюрер лично назначил дату операции – 5 июля.

Фон Манштейн одобрил только локальные выпады 4-й танковой армии вдоль линии соприкосновения с 6-й гвардейской армией русских, где немецкие части находились на невыгодных исходных рубежах, полоса обороны противника не просматривалась, артиллерией обстреливалась наугад.

- Помните нашу главную задачу, господа. Наша 4-я танковая армия прорывает оборону противника в направлении на Курск, продвигаясь через рубеж Марьино — Обоянь, потом как можно быстрее устанавливает связь с наступающей с севера 9-й армией. Все остальные направления и задачи – второстепенные.

Отпустив генералов, фельдмаршал вперился взглядом в карту со свежими карандашными отметками расположения танковых дивизий. Сил много, но сил не хватает! Фюрер не дал практически ничего из группы «Центр», где больше войск и техники на километр фронта. До сих пор держит армию у Новороссийска, всё ещё надеясь через тот плацдарм вернуться на Кавказ. По-прежнему множество соединений ждёт своего часа в Европе, перекрывая всё южное и западное побережье в страхе перед гипотетической высадкой союзников.

Наш южный фланг на русском фронте – слабый, русские могут в любой момент ударить от Миуса в направлении Донецка и выйти к Азовскому морю, разгромив сосредоточенные здесь войска, а если подтянут резервы, растущие у них в тылу как грибы, и дополнят свои действия броском к Киеву, это – конец… Русские за несколько недель захватят всю Украину. Стратегическая ситуация поставила командующего группой армий «Юг» в положение шахматиста, который с началом операции будет вынужден непрерывно объявлять «шах» сопернику и не давать ему возможности организовать контрнаступление, потому что отразить это контрнаступление нечем.

- Вагоны поданы! – доложил адъютант.

Пока гремит «Цитадель», жить и работать придётся на колёсах в штабном поезде, в условиях куда более спартанских, чем в Белгороде. Но как же болит голова… Что тут скажешь, в варварской стране и лечиться надо местными, варварскими средствами – пить с вечера и с утра. Фельдмаршал всем телом, стараясь не дёргать головой, обернулся к адъютанту.

- Вилли… Принеси мне коньяку. Кончился?! Шайзе! Тогда хоть шнапса… Шнапс есть у нас, чёрт подери?

Что у нас вообще есть перед самой ответственной операцией года в достаточном количестве? Этого он не добавил вслух.

Если бы фон Манштейн знал, сколько на самом танков, артиллерии, авиации, живой силы имеется в распоряжении Центрального, Воронежского и Степного фронтов Советского Союза, и до какой степени Вермахт численно уступает на южном фланге, голова у фельдмаршала не просто болела бы, а разлетелась на куски.

4 июля 1943 года. Воронежский фронт

На юге грохотало.

Даже во время затишья линия фронта редко окутывается тишиной: немцы регулярно осыпают беспокоящим огнём, красноармейцы не остаются в долгу. Когда умолкают пушки, периодически доносится треск пулемётов, иногда – хлопки одиночных выстрелов.

Впрочем, стрельба малых калибров слышна только на передовой, в непосредственном соприкосновении с врагом. До 1-й гвардейской танковой бригады во втором эшелоне докатывалась только орудийная пальба. Утром 4 июля она стала намного чаще. И безо всяких дополнительных инструктажей танкисты догадались: на юге, где окопалась 6-я гвардейская армия, немцы начали действовать.

Экипажи постоянно находились у машин, в том числе у танка под двадцатым номером.

Андрей за прошедшие четыре дня подуспокоился. Он сделал всё, что мог, и если предстоящая битва, в близости которой никто не сомневается, пройдёт мимо, значит – такова судьба, и она уготовила для него другие испытания, но позже. Ждём…

Особенно это настроение усилилось вчера, когда прибывший с капиталки дизель совместными усилиями был водружён на место и завёлся, Семёныч, дав ему проработаться, осторожно тронул «тридцатьчетвёрку» с места, после чего из бронированной утробы раздался скрежет и танк словно врос в землю, по всей видимости – надолго, потому что сорвался главный фрикцион.

О хронической неудачливости новенького знала вся бригада. Даже медсестричка Любонька, за отсутствием боёв и раненых помогавшая кашеварам на кухне, смотрела участливо и зачерпнула со дна побольше, накидывая порцию в котелок.

«Эх, лейтенанты молоденькие, нецелованные… Куда ж вам, в пекло…» - говорили её шаловливые и немного грустные глаза.

Разумеется, никаких плотских утех подарить гвардии лейтенанту она не смела. Женщин на фронте мало, все наперечёт. Те, что строгих нравов, считались «сёстрами» бригады: обидишь, тронешь такую помимо её воли, и виноватого найдут в канаве с пробитой головой. Ну, а чья крепость пала под огнём мужских взглядов, те крутили военно-полевой роман со старшими офицерами, забеременевших немедленно отправляли в тыл. Впрочем, в образцовой 1-й гвардейской танковой бригаде подобных скандалов не случалось, по крайней мере – давно.

Получив еду из вкусно пахнущих, пусть и огрубелых от фронтовой жизни женских рук, Андрей водрузил котелок на надгусеничную полку «тридцатьчетвёрки», но не успел даже надломить краюху чёрного хлеба, как его отвлёк нестройный матерный хор мужских голосов, средь которого солировал жалобным повизгиванием стрелок-радист Шурик.

- Твой боец?! – рявкнул Бочковский, удерживая гвардейца за ворот точно шелудивого пса, стянувшего хозяйскую колбасу.

- Так точно, товарищ гвардии старший лейтенант… Что он натворил?

- Лампы из соседнего танка спёр!

Ефрейтор виновато опустил физиономию.

«Только не колись!» - мысленно взмолился Андрей. Крысятничать – грех, это он хорошо усвоил и в детдоме, и в училище, хоть в Красной Армии грех воровства широко распространён. Красть всё, что плохо лежит, – в национальном характере.

Если по-честному, радиолампы вряд ли «плохо лежали». Судя по докладу командира соседнего танка, боец влез к ним внутрь, когда экипаж вооружился котелками и занял очередь к Любоньке. В танке открутил кожух радиоприёмника и стащил две радиолампы. Времена, когда рации комплектовались положенными по инструкции запасными лампами, ушли в прошлое, если вообще такое бывало.

- Разрешите спросить, товарищ гвардии старший лейтенант, его прямо за этим и застукали?

Наступило секундное замешательство. Шурика видели крутящимся около обворованного танка, но не залезающим внутрь и, тем более, не раскурочивающим рацию. Однако воришка сам всё испортил. Воспользовавшись, что командир взвода ослабил хватку на воротнике, ефрейтор выскользнул из рук офицера и нырнул в люк «двадцатки», вернувшись с двумя лампами в ладошке.

- Ну, извиняй, лейтенант, доложу комбату. Пусть он решает, как твоего партизана благодарить, по-лёгкому или с занесением в бубен, - Бочковский резко развернулся и ушёл, командир соседнего танка отозвал своего мехвода, помогавшего чинить фрикцион развалюхи Андрея.

- Под арест пойдёшь, урод! – просипел лейтенант. – А пока – марш к механикам, помогай им с трансмиссией!

- Виноват… Разрешите, я только с рацией закончу.

- Ты же лампы отдал! – изумился Андрей.

- Я старые дохлые отдал, с рации комбрига. У соседей всё равно приёмник не работает, анодной напруги нет.

- Кулибин грёбаный! – командир аж задохнулся от злости. – Марш к механикам! С рацией потом ковыряться будешь. Если никуда не поедем, нахрен не упала твоя рация!

Шурик покорно двинул к раскрытой корме танка, но при первой возможности сбежал оттуда, и вскоре командир услышал характерный вой умформера – высоковольтного преобразователя напряжения для радиостанции. Намереваясь вздрючить радиолюбителя по самые помидоры, Андрей сунулся в люк мехвода.

Шурик азартно щёлкал переключателями.

- Работает радио, товарищ гвардии лейтенант! О… кажись фрицы вещают – сдавайтесь, русские, великий фюрер обещает вам счастливую жизнь. Чо-то про нас, украинцев, эти суки молчат…

У Андрея потемнело в глазах. Если сейчас нелёгкая принесёт Волощенко или кого-то из его стукачей – не отбрешешься!

Он схватился за шлем Шурика и сдёрнул с головы, едва не свернув ремешками ларингофонов цыплячью шею ефрейтора.

- Ты у меня поагитируй, гад! Своими руками пристрелю!

- Так я же никому… Показать хотел – работает рация… На приём – точно. На передачу ещё не проверил… - он утёр нос, запачканный маслом из танковой трансмиссии. – Вас все шпыняют, товарищ гвардии лейтенант. Зато у нас рация будет, как у людей.

Андрей вылетел из танка как пробка из бочки, оставив разнос на неопределённое будущее.

Вот так. Все его жалеют. Даже свой экипаж. Даже перезрелая медичка, осмотревшая его с ног до головы, включая причинное место, женщина вздохнула тогда, не обнаружив венерической инфекции: откуда же ей взяться у этого ребёнка. И командир батальона, и командир бригады жалели, потому что попал на карандаш особому отделу и профукал новенький танк.

Между прочим, фельдшерица не права. Был случай в детдоме. Не со старшеклассницей, конечно, что бы о них не говорили, всё оставалось досужими сплетнями. С молоденькой учительницей музыки, у которой арестовали мужа. Не за политику, пришили какую-то очень мелкую кражу, подробности Андрей так и не узнал.

Лидия Сергеевна как-то оставила парня после уроков. Десятиклассник единственный из учеников хорошо разбирался в нотной грамоте и в сольфеджио. Та же математика, в которой он успевал лучше других, только музыкальная. Но когда школьный хор выводил песню «Весёлый ветер» из всеми любимого фильма, Андрей немилосердно фальшивил, его громкий голос перекрывал другие, более чистые голоса.

А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер, Весёлый ветер, весёлый ветер! Моря и горы ты обшарил все на свете, И все на свете песенки слыхал…

После первого же куплета Лидия Сергеевна просила Андрея петь потише, лучше – вообще про себя, и сокрушалась, что такой звонкий тенор не украшает хор.

Перехватив в столовке, несостоявшийся Карузо кинул мешок с тетрадками Михе и потопал в спортзал, он же актовый, когда в том возникала нужда. В нём стояло единственное пианино.

Учительница сидела на стуле и задумчиво читала какую-то книгу. Андрей, глядя на неё, вдруг оробел. Сам сын гимназического педагога, в детдоме он принял общее отношение к учителям как существам особым, образованным, высоким. О какой-то фамильярности, насмешках, подначках учителя даже речи не шло. Осиротевшим подросткам и в голову не приходило шалить так, как это было в младших классах. Если бы кто-то сказал гадость учителю, виноватого вряд ли бы даже наказали, просто сочли недоумком.

Лидии Сергеевне не исполнилось и тридцати. Аккуратная фигурка в темно-синем или тёмно-коричневом платье зимой либо в светлом ситцевом ближе к лету всегда была перетянута в поясе тугой лентой, подчёркивая тонкость талии на фоне пышных плеч и груди. Стриглась учительница коротко, немилосердно срезая густые каштановые волосы. В правильных чертах лица отчётливо проступало что-то неславянское, какое-то южное, кавказское или даже еврейское, Андрей был слишком неопытен для точно определения происхождения школьной дамы, а спросить, понятное дело, никто бы не осмелился. Лидия Сергеевна смотрелась интеллигентнее других школьных дам, говорила академически правильно, в отличие от начинавших образование на рабфаках.

Глядя на её профиль, на котором выделялся нос с небольшой горбинкой, Андрей превозмог смущение и кашлянул.

- Кревский? Что же ты стоишь? Ну, подойди ближе. Баранку хочешь? Впрочем, потом. Крошки сушат горло.

Она не заставляла петь его «Весёлый ветер», брала на инструменте единственную ноту и заставляла повторять её голосом, поправляя – выше или ниже.

- Не попадаешь… Отвернись! – учительница ударила по клавише. – Теперь найди на фортепиано, какая нота прозвучала.

Перебрав несколько, Андрей уверенно толкнул «ре» третьей октавы.

- Правильно! Теперь две ноты.

Промучив его и с тремя нотами, Лидия Сергеевна констатировала: у парня абсолютный слух. Но практически нет связи между слухом и голосом.

- Давай ещё раз. Я беру «фа». Как только нота стихнет, - она тиснула педаль ножкой в кремовой туфельке, - повтори её мысленно, внутри себя. Готов? Теперь спой! – выслушав, учительница покачала головой. – Ты же сам слышишь, что это не тот звук. Не расстраивайся, всё получится. Ещё раз. Бери пример с брата – он поёт замечательно.

От неё исходил тонкий, очень женский запах, смешанный с ароматом сентябрьской сушёной травы, тянувшим из открытого окна. Завиток коротких тёмных волос игриво приоткрывал ухо молодой женщины. Карие глаза смотрели участливо и с улыбкой.

И с Андреем началось неладное. С той самой роковой ночи на Белорусском вокзале он чувствовал себя будто на нелегальном положении, не позволял себе расслабиться даже наедине перед Михой. А тут вдруг накатило…

- Что с тобой, Кревский? Тебе не хорошо?

- Нет… Просто со мной никто… Так… После мамы… Все только требуют, понукают, давай-давай… Вы – добрая!

Лидия Сергеевна убрала руки с клавиш и легко коснулась макушки ученика.

- Я слышала. Твою маму убили фашисты.

Его и прорвало. Словно некий клапан больше не мог выдержать давление.

- Фашисты… Да! Но не те, не германские. А московские мусора, волки позорные!

Глотая слёзы, он вывалил ей всё, что совершенно не следовало говорить абсолютно никому и никогда. Про отца, брата и сестру в Войске Польском. Про грозящий матери арест из-за её неблагонадёжности и принадлежности к буржуазной интеллигенции, вынудивший их бежать. Про слишком бдительных вокзальных ментов, из-за которых мама попала под поезд.

- О Господи… Андрюша, ты же никому…

- Кроме вас – никому.

Она гладила его по голове как маленького, а он, почти взрослый, стоящий на пороге восемнадцатилетия, хлюпал носом и не стеснялся слёз. Две солёные дорожки перечеркнули обе щеки, капли падали на застиранную рубашку.

- Как тебя зовут на самом деле?

- Анджей. На польский манер. Но я уже отвык…

- Хорошо. Я по-прежнему буду назвать тебя Андреем, - она убрала руку, и от прекращения невинной ласки парень почувствовал почти физическую боль. – Успокойся, на сегодня хватит. Позанимаемся в другой раз. Ты – способный. Только никому, слышишь? Никому и ни за что не признавайся. Мой муж ни в чём не виноват, но его заставили признаться… Думаю, что никогда его не увижу. Оттуда не возвращаются. И на меня смотрят косо – жена уголовника. Мы живём в слишком сложном, порой очень страшном мире. А тебе ещё за братом присматривать нужно. Я видела, он – хороший, но валенок валенком, такие сами по себе в детдомах не выживают.

- Без меня Миху зачмурили бы, - после вспышки чувств Андрей немного успокоился.

В коридоре он нашёл мутное зеркало и придирчиво осмотрел себя – не остались ли на лице следы рыданий. В спальной комнате шестнадцать коек, кто-то из соседей наверняка заметит и не преминёт высмеять плаксу. Опасения оказались лишними: подростки развлекались физподготовкой с Михой, по очереди брали его за ноги, поднимали и заставляли бегать на руках. То, что Миха давно выдохся и регулярно падал, втыкаясь сдобной рожицей в доски пола, весельчаков не останавливало. Андрей прямо с порога бросился в драку и уже через пару минут украсился фингалами от кулаков… Миха только постанывал где-то внизу и ни во что не вмешался. В память о мордобое осталась щербина на переднем зубе, кто-то из детдомовских, не долго думая, врезал Андрею кастетом.

Но это не имело особого значения. После дополнительно урока всё будто перевернулось внутри. Ощущение, будто мягкая женская рука прикасается к его волосам, стало навязчивым. Он под предлогом шахматных занятий мог отлучаться из детдома и выследил, что Лидия Сергеевна снимает часть деревянного дома неподалёку, в паре километров. Однажды увязался за ней. Учительница заметила слежку буквально у самой двери, Андрей неуклюже попытался сделать вид, что забрёл сюда случайно, был изобличён и приглашён на чай.

Тогда всё и случилось. Как – он не смог бы рассказать, это было словно в бреду. В самом прекрасном в мире бреду! Теперь не только Лидия Сергеевна знала страшную тайну Андрея и Михи, парня и взрослую женщина объединила другая тайна.

Он проговорился Михе лишь в танковом училище, брат не поверил, счёл бахвальством.

Удастся ли увидеть Лидию Сергеевну ещё хотя бы раз? А ещё лучше – снова почувствовать её волшебные руки у себя на волосах. И не только на волосах…

Для этого надо пережить войну.

Прислонившись пятой точкой к броне усталой «тридцатьчетвёрки», Андрей лизнул языком бумажку и свернул самокрутку.

Советская Россия обошлась жестоко и с мамой, и с мужем Лидии Сергеевны, и со многими другими, ни в чём не повинными людьми. Но оставшиеся в живых – там, в тылу. А он – здесь, у самой линии фронта. Когда треклятый фрикцион станет на место, Андрей пойдёт в бой за Лидию Сергеевну, за всех баб и мужиков.

А после войны будет видно.

Он затянулся и прислушался к усиливающемуся грохоту немецкой канонады.

Укус хаски. Глава 7

Глава седьмая. Время решений

Пакино, Сицилия. 5 июля 1943 года

Джузеппе Капуана снова благоухал как свежий пион.

- Синьорина не будет возражать, если я предложу ещё один променад?

- Я в вашей власти, синьор. В плену. Как вам будет угодно.

Сицилиец даже не стал возражать в обычном своём ключе: «вы не пленница, а моя гостья». Или: «что же мне сделать, чтобы завоевать ваше доверие». Он аккуратнейше взял Марылю за локоток и сопроводил по коридору комендатуры к выходу.

У крыльца стояла двуколка с поднятым верхом, запряжённая серым осликом с печальными глазами. Ослик что-то жевал и источал непередаваемое равнодушие к происходящему, но тянул неожиданно бодро, даже когда дорога шла на подъём.

- Искренне жаль, дорогая Марыля, что я вправе показать вам только Пакино. Поверьте, Сицилия – прекрасна! Я бы свозил вас в Сиракузы, на родину нашего великого предка – Архимеда…

- На ослике? – улыбнулась пассажирка.

- На «Фиате». Мой ушастый друг для дальних поездок слабоват.

- Насколько я помню, Архимед – грек, а не итальянец.

Любуясь пейзажами, а любой из них стократ приятнее осточертевшего вида из зарешёченного оконца, девушка пыталась поддержать светскую беседу.

- Он – эллин. Балканы заселены пришельцами с севера, эллины растворились среди них. А в наших жилах наследие Эллады продолжает жить. Я уже объяснял, что сицилийцы – ни в коем случае не итальянцы…

- Я помню.

- А ещё я мечтаю свозить вас в Тармину, где открывается невероятный вид на Этну, самый крупный вулкан в Европе из действующих. Затем – в ущелье Алькантара, оно недалеко от Катании, просто фантастическое место. И в нашу столицу – Палермо, где дворец и усыпальница сицилийских королей.

- Скажите, Джузеппе, а вы хотели бы, чтоб Сицилия отделилась от Рима, обрела независимость?

- Как офицер итальянской армии, я присягал на верность нашему великому дуче. Но, если начистоту… - он приглушил голос, подозрительно зыркнув на осла, слов тот мог донести о крамольных беседах. – Если честно, большинство сицилийцев мечтает именно об этом.

- Но ваша мечта несбыточна, пока Италия остаётся союзником Рейха. Представьте на миг, капитан, что союзники высаживаются здесь, а не в Греции, и гарантируют сицилийцам независимость, если те поддержат десантников.

- Произойдёт страшное. Сторонники независимости не только начнут воевать против немцев. Они вырежут в постелях сторонников Рима. Здесь будут реки крови, как в России… Вы ещё не слышали? Фюрер сегодня объявил о начале самого грандиозного наступления за всю историю Восточного фронта. Вот и посмотрим.

Привычным жестом контрразведчик поправил тонкий ус.

В этом он весь, подумала Марыля. Если немцы одержат победу в России, окрепнут и защитят свои завоевания от западных союзников, сицилийцы с итальянцами останутся на их стороне. Но Капуана полон сомнений после капитуляции в Тунисе и Сталинграда. Поэтому медлит с выбором.

Двуколка простучала деревянными ободами по булыжнику и остановилась у глиняного забора, за которым приютился низкий домик с покатой крышей. Если в центре городка преобладали двухэтажные, иногда – с элементами античной архитектуры, этот был проще и одноэтажный.

Капитан вышел из коляски. Распахнулись створки ворот. Ослик, ведомый за упряжь, втянул повозку во дворик под навес, увитый виноградом. Опираясь на руку спутника, Марыля ступила на камни.

С крыльца спустилась женщина лет пятидесяти в чёрном. Капуана почтительно ей поклонился и произнёс фразу по-итальянски, в ней Марыля разобрала свое имя и слово «мама».

Мама? Он привёз её домой?!

Даже беглое знакомство с Сицилией позволило узнать, насколько важны здесь семейные узы, с каким уважением дети относятся к родителям и особенно – к матери. Приглашение в дом означает, что офицер уже принял какое-то важное решение касательно судьбы пленников, по крайней мере – по отношению к Марыле. Что же её не предупредил, потратив время на пустопорожний трёп о достопримечательностях острова?

За столом он говорил с ней по-английски, с домашними – на местном диалекте, отличающемся от материкового итальянского, за время заточения девушка успела выучить пару сотен слов и даже понимала о чём речь, если собеседники не тарахтели со скоростью авиационного пулемёта.

- Дорогая, время идёт, меня торопят, а ваш брат так и не дал согласия на сотрудничество. Торопит не только начальник, но и германская разведка, Абвер.

- Значит, не вы определяете нашу судьбу…

- Не я один. Иначе всё было бы проще. А привёл вас к нам домой, в нашу семью, чтобы показать чистоту намерений. Мою искренность.

За столом на веранде во внутреннем дворике, кроме пожилой женщины, сидел ещё целый выводок подростков и совсем маленьких детей. Взрослые – на работе или в армии, подрастающее поколение сгружено на побывку в этот двор с белым домиком. Две девицы оказались сёстрами капитана, остальные представились как кузены или племянники, Марыля насчитала итого семь душ.

- Давайте оставим на минуту политику и войну. Мама волнуется, почему вы не пробуете её блюда с рикоттой.

Ещё суп и несколько блюд с рыбными продуктами и пастой, а также целый набор яств непривычного вида, если их не перепробовать – мама продолжит волноваться. А если вкусить каждого, то разорвёт…

- Положите мне каждого, только чуть-чуть. Совсем немного… Грациа.

Дети дружно засмеялись, когда Марыля попробовала сказать спасибо по-итальянски. Сицилийский диалект, основательно отличающийся от континентального языка, юные Капуана считали правильным, а речь уроженцев Рима – недоразумением, поэтому попытка гостьи учить «не тот язык» позабавила детвору.

Обед длился долго. Капуана на правах хозяина долго не подбирался к серьёзному разговору, потом начал кружить вокруг скользкой темы, постепенно сжимая петлю. Предложение разведки, много раз обсуждавшееся в камере комендатуры, совершенно не привлекало.

- Брату претит предложение оставить меня в Сицилии в качестве заложницы. Лучше уж мы поблагодарим вас за гостеприимство и отправимся в лагерь для военнопленных. Если у немцев действительно дела столь хороши, война скоро кончится.

Офицер расстроился, как показалось Марыле – искренне. Его насупленная смуглая физиономия с чёрными стрелками усов и увлажнившимися тёмно-карими глазами выражала неподдельную грусть, и это не могло оставить девушку равнодушной.

- Дорогая синьорина! – промолвил он, справившись с чувствами. – Речь не идёт о том, чтобы быть заложницей, пленницей, арестанткой. Я специально привёл вас в свой дом, чтобы вы увидели мою маму, она – вас. Живите здесь до конца войны.

Матка Боска… Да ведь это практически предложение выйти замуж!

Когда вечером того же дня Марыля рассказывала в камере о разговоре, Войцех был не менее удивлён.

- Так всё-таки замуж или как-то по-простому, без церемоний? А то сверну башку твоему Ромео, мявкнуть не успеет.

Сестра расправила невидимую складку на платье. В цивильном она нравилась себе куда больше, чем в униформе.

- Я не постеснялась спросить – в качестве кого там останусь, квартиранткой, помощницей в уходе за детьми? Он ответил на редкость разумно: сказал, что имеет самые серьёзные намерения, но не вправе спешить и, тем более, меня неволить. Ох, дорогой, у меня никогда не было столь красивого поклонника. Он такие цветастые комплименты отпускает!

Войцех, отлежавший бока на койке в перерывах между прогулками, расхаживал по тесной камере: четыре шага туда и обратно.

- И его цветастые речи – единственная гарантия твоей безопасности?

- Представь, он предъявил ещё одну гарантию, с их точки зрения самую весомую.

Через полчаса после того, как Капуана попробовал расставить точки над i, на веранде появился низенький щекастый сицилиец лет пятидесяти в широкополой тёмной шляпе и тёмном шикарном костюме, отнюдь не для летней жары. У него за спиной переминались с ноги на ногу два парня самого призывного возраста, но почему-то не взятых в армию, с охотничьими ружьями за спиной.

Детишек как волной смыло. Офицер почтительно поцеловал руку толстяку.

- Дон Кальцоне…

Затем последовал торжественный спич на местном наречии, что-то о большой чести, уважении, подробностей Марыля не разобрала.

Новоприбывший оказался предводителем местной группировки Коза Ностры, организации тайной, но, тем не менее, по своим возможностям конкурировавшей с официальными властями Муссолини. Дон торжественно выслушал капитана и важно кивнул, подтверждая, что мафия берёт девушку под своё покровительство.

Криминальная «крыша» отнюдь не порадовала Войцеха.

- Только этого не хватало – заступничества бандитов. Сестра, а ты уверена, что твой поклонник верно перевёл слова мафиози?

- Думаю – да. Мордатый наговорил много всего, о ненависти сицилийцев к итальянским колонизаторам и германским оккупантам, что местные все как один встанут на сторону англичан, если те высадятся на острове. Капуана морщился, внутренне не соглашался, особенно когда тот распинался о всенародной поддержке британского десанта, но переводил. Похоже, дон Кальцоне здесь слишком большая шишка, чтобы извращать его слова. Кстати, он – родственник нашего капитана, именуется дядюшкой, но, может, это только фигура речи. В маленьком городке они почти все – родственники.

- А скоро и я породнюсь с этим бандюком через тебя, - хмыкнул Войцех. – И так, дальше тянуть время мы не можем. Надо решать.

- Да. Я склоняюсь довериться Джузеппе. Война войной, но и личную жизнь надо устраивать. Моложе не становлюсь, знаешь ли. И тебе у наших в Палестине будет безопаснее, чем в лагере военнопленных.

- Но мы расстанемся!

- Не навсегда…

Воронежский фронт. У села Яковлево. 5 июля 1943 года

Вдалеке от провинциальной и обманчиво мирной Сицилии разворачивалась одна из самых страшных битв Второй мировой войны.

- …Во-озду-ух!!!

Древнейшие инстинкты, требовавшие выжить любой ценой, швырнули на землю. Андрей скатился в щель, вслед прыгнули трое бойцов его экипажа.

На утренней небесной синеве сквозь клетки маскировочной сети проступил рой чёрных точек. Казалось, он сейчас вырастет, накроет вроде бы надёжно замаскированные танки, и самая подлая бомба непременно угодит в щель, где залёг ещё не обстрелянный гвардейский экипаж!

Сколько говорилось про надсадный вой пикирующих бомбардировщиков, про убийственную точность немецких лётчиков… Но ничего не произошло. Молчали 37-миллиметровые пушки противовоздушной обороны. Немецкий строй развернулся вдалеке, и зловещие точки устремились вниз. К артиллерийской канонаде, доносящейся со стороны позиций 6-й армии, добавились отзвуки взрывов авиабомб.

- Соседей причёсывают, - прокряхтел мехвод.

- Или бомбят минные поля – проходы делают, - Андрей не преминул блеснуть учёностью, набранной в училище, и выполз из щели наверх, не дожидаясь отбоя воздушной тревоги. Ясно же, не их бригаду выбрали целью. Точнее, в этот раз – не их бригаду.

Обзор заслонили начищенные сапоги, приспущенные гармошкой.

- Попрятались? А кто танк будет оживлять? Гвардии лейтенант!

Проигнорировав команду «воздух», перед маскировочной сеткой стоял ротный – старший лейтенант Бочковский. Андрей выбрался наверх и коротко бросил пальцы к виску, отдавая честь.

- Заканчиваем…

- Быстрей заканчивай. Знаю, танк старый, изношенный, в нём всё надо менять, кроме брони. Чует душа, хоть мы во втором эшелоне, команда на выдвижение в любую секунду прилетит. Кревский, мне на тебя рассчитывать? Или ещё день-два решил копаться?

Андрей приоткрыл рот для ответа, но осёкся. Бочковский прямо намекает – в первом бою неопытный экипаж с зелёным командиром не сильно нужен, можно оставаться в резерве. Иными словами – не лезть вперёд батьки в пекло.

Танкист оглянулся на троицу своего экипажа, но не нашёл у них поддержки никакому решению – три пары глаз уставились вопросительно, ожидая слов командира.

Ну, будь что будет…

- Так точно, работа всегда есть. Но «двадцатый» заводится, едет, оружие в порядке…

- Понял. Значит – повоюем. Радио как?

- Ловит, товарищ гвардии старший лейтенант, - высунулся Шурик, заработав нагоняй от ротного – не к нему обращались.

- Хороша же у тебя дисциплинка, Кревский. То лампы стырит, то вперёд командира вылезает. Займись. А как тронемся, радио слушай. У вас во взводе с рациями беда, - Бочковский присел на корточки с папироской, приглашая то же сделать подчинённому, и добавил чуть тише. – Комбриг на взятом у тебя танке попробовал ездить, у него тотчас на двух катках резина отслоилась, потом манометр масла вылетел. Знаю, не ваша вина, что плохо собирали, манометры сейчас – вообще дерьмовые… Но особист уже нюхал, жалом водил, отчего такое вредительство и опять из-за поляка Кревского. Понял? Держи ухо востро. Но в первом бою не рискуй, не пытайся показать из себя героя. Смотри на меня и на взводного. Главное – маневрируй, выскакивай у немца из прицела. Вон, мехвод у тебя битый, опытный.

Тот проводил взглядом начальство и засопел, вытирая ноздри замасленным рукавом комбинезона. Час назад Семёныч пытался втемяшить лейтенанту, что лучше не ставить все секции антенны и забить на качество приёма. Немец высматривает – у кого по правому борту самая длинная удочка торчит, скорее всего, это и есть командирская «тридцатьчетвёрка», стало быть, её и надо жечь в первую очередь.

Андрей не послушал. Он принял решение: воевать. А прятаться за спиной у Бочковского или всё же пробовать отличиться, подумает позже.

Воронежский фронт. Село Успеново. 5 июля 1943 года

В штаб фронта приливной волной накатывались донесения командующих армий, корпусов, воздушной разведки – одно тревожней другого. Группа армий «Юг» Эриха фон Манштейна нанесла удар сокрушающей силы по линии обороны 6-й гвардейской армии в направлении Обояни. Немцы бросили на прорыв целую танковую армию – два танковых корпуса, включая элитный 2-й танковый корпус СС. Рапорты пестрели сообщениями о массовом использовании тяжёлой бронетехники.

Видимо, упреждающий артиллерийский налёт не ослабил немцев сколь-нибудь существенно. Затыкая бреши, Ватутин вводил в бой всё новые и новые резервы, рассчитанные на подключение к оборонительной операции в последующие дни, а то и вообще на наступательный этап.

Части 6-й гвардейской армии не выдерживали натиска, командующий фронтом склонялся к мысли, что стоящую за ней танковую армию придётся задействовать в ближайшие часы, тогда резервов не останется вообще никаких!

Необходимость отмахиваться, отдав инициативу врагу, выводила генерала из равновесия. Ближе к полудню он сделал для себя вывод, что план Ставки «измотать противника в оборонительных боях» неосуществим. Пока танковые соединения не утратили боеспособность, требуется острая, дерзкая контратака. Ватутин отдал приказ готовиться к контрнаступлению и назначил его начало на утро 6 июля.

Он собирался наступать с большевистским мужеством на врага, превосходящего технически, а в данном месте – и численно, без резервов и точных разведданных о неприятельских силах. Главное – ввязаться в бой, там будет видно, повторял он афоризм Бонапарта, игнорируя факт, что с наполеоновской эпохи минуло свыше столетия, тактика и стратегия сильно изменились.

А цена ошибки полководца увеличилась многократно…

Укус хаски. Глава 8

Глава восьмая. Когда горит даже танковая броня

Воронежский фронт. Село Яковлево. 6 июля 1943 года

«Советский танковый корпус предназначен для ввода в прорыв как средство развития успеха командующего фронта или армии», говорилось в новейшем учебнике по тактике танковых войск. Эту фразу, как и назначение других танковых частей и соединений курсанты училища зубрили наизусть.

Колонна танков Т-34 катилась к деревне Яковлево, поднимая гусеницами столбы пыли, сухой и всепроникающей, несмотря на выпавшую ночью росу. Чёрный комбинезон Андрея стал серым по пояс, даже на животе, прикрытом откинутой вперёд крышкой люка.

«И где же наш успех, который мы должны развивать?»

Впрочем, увиденное в действующей армии показало огромный разрыв между написанным в уставах, наставлениях, инструкциях с тем, что происходило в реальности. Например, в училище убеждали, что гарантированный заводом пробег «тридцатьчетвёрки» в тысячу километров до капиталки может быть увеличен за счёт бережного, умелого обращения с танком. В войсках дизельный мотор редко выхаживал больше двухсот-трёхсот километров, а поступивший из капремонта – ещё меньше. Взводный, огорошивший подчинённого этой цифрой, похлопал его по плечу и «утешил»: ты сначала живым останься, накатав по полю боя хотя бы пятьдесят кэ-мэ, потом жалуйся; мехвод пробурчал в подтверждение, мол, я же предупреждал, командир, зря вы мне не верили.

«Двадцатка», доставшаяся от командира бригады, утром оказалась заводиться электростартёром. Когда она загрохотала, пущенная сжатым воздухом, мехвод пообещал не глушить дизель. Расход солярки и моторесурса? Да и болт на них, пусть у кого повыше голова болит!

Рассвет над Яковлево принёс и первый авианалёт. Колонна остановилась. «Юнкерсы» пикировали на южную часть деревни. Андрей подавил желание юркнуть в башню, захлопнув люк: Бочковский, а впереди него Горелов на «Марусе» продолжали наблюдать.

Зловещая карусель немецких бомбардировщиков крутилась гораздо ближе, чем вчера, силуэты с точками неубирающихся шасси под крылом различались отчётливо. Взрывы за деревней бабахали настолько часто, что порой сливались в зловещую трель, которая не только была слышна, но и отдавалась мелкой дрожью на бронированной шкуре танка – он вибрировал вместе с землёй.

В эфире на частоту танковой роты накладывались переговоры. Кто-то рапортовал о приближении немцев, кто-то матом проклинал советских бездельников-истребителей, позволивших лупить по Яковлево с воздуха без малейшей помехи. Наверняка у истребителей нашлась работа на ином участке фронта, но разве об этом подумаешь, когда бомбы сыплются прямо тебе на голову!

Аккомпанируя грохоту бомб, стучал дизель, выхлоп взбивал пыль за кормой. Семёныч выпрыгнул из люка в лобовом листе, обошёл танк, пиная гусеницы сапогом. Затем снова нырнул в люк, а вскоре его тёмная от въевшегося масла рука протянула командиру открытую банку американской тушёнки из НЗ.

- Принимайте, товарищ гвардии лейтенант! В бою неизвестно ещё когда время выпадет.

Открыв было рот, чтобы сделать замечание за разбазаривание неприкосновенного запаса, Андрей махнул рукой и взялся за ложку, закусывая жирную тушёнку сухарями. Запил только водой, водку придержал на потом.

За время трапезы немцы улетели, от деревни доносилась ожесточённая стрельба, слышались упругие удары танковых орудий. Но бригада стояла на месте, на совершенно открытом для «Юнкерсов» пространстве, а где-то в штабах кто-то медлил с решением ввести её в бой, или о гвардейцах просто забыли.

Наконец, мимо колонны пробежался Бочковский, собирая офицеров роты, не у всех работали радиостанции, чтобы донести последние команды. Столпились у его танка, поминутно поглядывая на предательски чистое небо.

- Товарищи офицеры! Обстановка тяжёлая. Фрицы смяли заслон пехоты. Танки у шестой армии были только гробы – эм-третьи, - старший лейтенант снял шлемофон, чтобы вытереть пот со стриженной макушки, но вышло, что почил память смельчаков, рискнувших воевать на американской чудо-технике. – У немцев «тигры», «пантеры» и «фердинады». Они прорвались в Яковлево. Если двинут дальше на север, обходя нас с востока – мы в котле. Слушайте, два раза повторять не стану. Все – за мной, плотно. Чем гуще идём, тем больше пылим. Пыль и дым – наш козырь. К немцам подбираться близко, бить в борт. Лучше – касаясь пушкой креста. Но по-глупому не рисковать. Надо продержаться до вечера!

Что ожидается вечером – прибудет подмога или враги уедут на ужин – ротный не уточнил. Вопросов не задавали, бегом кинулись по танкам. Буквально через пять минут батальон с командиром бригады во главе приблизился к окраине деревни, второй батальон двинул в обход. Параллельно ползли «тридцатьчетвёрки» соседней бригады.

Андрей спустился в башню и понял, что практически ослеп. В помутневшем стекле едва различался силуэт идущего впереди танка. Впору по ошибке друг дружку перестрелять! Он снова открыл люк.

Деревня горела. От остатков домов поднимался густой дым. Около одного из них замерла гора американского танка, чуть ли не в полтора раза выше Т-34. Языки пламени рвались вверх позади башни, казалось – пылает сама танковая броня, но все люки остались закрытыми. Можно и не гадать: весь экипаж, шесть человек, зажарились заживо…

«Вперёд помалу. Стреляем наверняка», - прохрипело в наушниках. Ротный тоже беспокоился, чтобы молодые танкисты сгоряча да с перепугу не засадили в своего. Командир взвода в эфир не выходил, имея на танке только рабочий приёмник.

- Бронебойный! – крикнул Андрей заряжающему и для верности показал кулак; раскрытая пятерня означала «осколочный». Впрочем, опытные танкисты говорили, заряжающий часто хватает тот снаряд, что ближе под рукой, чтоб не терять драгоценные доли секунд. Что в стволе – тем и стреляешь, это быстрее, чем перезаряжать пушку.

Видимость совсем упала. Корма переднего танка исчезла из поля зрения. Дышать стало невозможно, вместо воздуха вокруг «двадцатки» кружилась тяжёлая взвесь из дыма, пыли, копоти, дизельного выхлопа, к этому амбре отчётливо примешивался запах горелого пороха, а сквозь рёв мощного дизеля без глушителя всё больше пробивалась пушечная стрельба. Андрей чувствовал – палят соседи справа и слева, мглу пронизывают сполохи огня, но впереди – такая же муть…

Внезапно налетел случайный порыв ветра, а может – движение воздуха от близкого взрыва, и в считанных метрах открылась угловатая башня с крестом! Драгоценные секунды ушли, чтобы упасть на сиденье, повернуть маховики наводки орудия, пока «панцер» неумолимо разворачивал длинноствольную пушку навстречу.

Андрей пихнул ногой мехвода, чтоб тот остановил танк.

Сердце выдало частую паническую дробь. Немецкий подкалиберный пробьёт «тридцатьчетвёрку» наверняка! Но и от советского бронебойного, пущенного в упор, спасенья тоже нет… Танк дёрнулся от выстрела, уши заложило грохотом, а секунду спустя лейтенант в голос взвыл от досады: торопливо выпущенный снаряд, видимо, угодил в запасные траки, которыми была увешана вражеская башня, и дал рикошет.

Ствол немецкого танка прекратил движение. Что это, башню заклинило в погоне?

- Бронебойный! Скорей, мать твою!

За миг до того, как Андрей повторно надавил на спуск, механик без команды дёрнул танк назад. Ствол в момент выстрела клюнул вниз, снаряд улетел в плотную сизую мглу. Удалось ли попасть в немца и подбить «панцер», осталось неизвестным. Но и распекать мехвода лейтенант не стал – тот обязан после короткой выводить машину с линии огня.

Удушливая пороховая гарь от двух выстрелов заполнила танк. Чувствуя, что через секунду потеряет сознание, Андрей снова метнулся наверх: после чёрной утробы башни дымная атмосфера Яковлево показалась чистым озоном. Распахнулся люк и заряжающего, кашляя, он тоже выбрался наружу.

- Не закрывай люк! Выбрасывай гильзы! Или сдохнем все нахрен!

Слышала бы пани Люцина Закревская, как выражается её любимый сын, интеллигентный любитель шахмат и математики…

Так и шла эта смертельная игра в кошки-мышки. Выживал тот, кто первый успевал точно выстрелить. Отличная оптика немецких танков и длинные стволы их орудий, дававшие огромное преимущество на открытой местности, никакой роли не играли в скоротечных дуэлях на «пистолетной» дистанции.

«Баста! Рота, отходим!»

Не скрывая облегчение, Андрей велел включить задний ход и направлял водителя, глядя в корму танка. Ломая броневым листом почерневшие стволы обугленных деревьев, «тридцатьчетвёрка» пятилась из Яковлево через погибший вишнёвый сад. Старая машина доказала свою везучесть, заработав «ведьмин засос» – след от вражеского снаряда, прочертивший борозду вдоль борта. Немецкий наводчик не угадал с прицеливанием в какой-то полусотне шагов! И видавший виды дизель с капиталки ни разу не заглох.

На краю деревни собралось намного меньше танков, чем углубилось в неё какой-то час назад. Комбриг вылез из башни целиком и напряжённо глядел в дым, тщетно надеясь хоть что-то там разглядеть. Никто из пропавших не откликнулся и по рации.

Воронежский фронт. С. Зоринские Дворы, 6 июля 1943 года

Доклады о тяжёлых потерях сыпались в штаб 1-й гвардейской танковой армии изо всех корпусов. Несколько лучше обстояли дела у Кривошеина, чьи бригады, особенно 1-я гвардейская Горелова, сумели задержать врага у Яковлево. Но, конечно, двум бригадам не под силу тягаться со свежей и в полном составе брошенной в бой эсесовской дивизией.

- Товарищ генерал! Товарищ Иванов на проводе!

Командующий армией Михаил Катуков, повинуясь раздражительному порыву, едва не послал какого-то Иванова по известному адресу без хлеба и соли, чтоб не лез под руку в неподходящее время, но вовремя вспомнил, кому присвоен этот псевдоним.

- Далажытэ обстановку! – донёсся из далёкой Москвы голос с грузинским акцентом.

Генерал постарался выровнять дыхание.

От нескольких фраз, буквально двух-трёх, зависит очень многое.

Но что сказать Верховному?

Наступление начато в соответствии с приказом командующего фронтом? Да, Ватутин приказал, танки рванули вперёд, но эффект не тот!

Наступление захлебнулось? Тогда командующий армией, отрапортовав, фактически подставляет командующего фронтом перед Сталиным. Последствия могут быть какими угодно, вплоть до трибунала и расстрела. Но если Ватутин удержится, он обязательно припомнит Катукову…

С другой стороны, само обращение Верховного напрямую к одному из командующих армией, через голову фронтового начальства и представителей Ставки – событие чрезвычайное, нарушающее всяческие представления о порядке и субординации в Красной Армии. Впрочем, не привыкать, в октябре 1941 года Сталин точно так же звонил Катукову, ещё только возглавлявшему танковую бригаду. Но тогда Главнокомандующему требовалась консультация из первых рук о возможностях танковых соединений, включая переброску на большие расстояния, сейчас – речь об оценке обстановки, о правильности стратегических решений!

Вихрь мыслей промелькнул в голове Катукова буквально за две или три секунды, но и это слишком много, когда с требованием рапорта обратился самый главный человек в Красной Армии и во всём государстве.

- Считаю наступление преждевременным, товарищ Иванов. В обороне, согласно первоначального плана, армия несла бы меньшие потери, выбивая вражеские танки.

Вот и всё… Жребий брошен. Рубикон пройден.

Но, судя по реакции Верховного, тот ожидал чего-то подобного и был бы явно разочарован, вздумай Катуков юлить.

- Наступление прэкратить. Вам пэредадут приказ.

Сталин сохраняет лицо Ватутину, позволяет ему самому отменить команду наступать, догадался генерал. Интересно, командующий фронтом узнает содержание этого разговора?

А пока до штаба танковой армии дойдёт отбой наступления, на передовой продолжают погибать экипажи. Не дожидаясь указаний от Ватутина, Катуков велел Кривошеину перейти к обороне.

Около Белгорода. Штабной состав группы армий «Юг». 6 июля 1943 года

Суета, связанная с управлением крупной битвой, причём складывающейся совершенно не по первоначальному плану, царила и в немецком военном руководстве. Но упорядоченности там было значительно больше.

2-й танковый корпус ваффен-СС подчинялся непосредственно рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, а в оперативно-тактическом отношении – генерал-фельдмаршалу Эриху фон Манштейну и командующему 4-й танковой армией. В текущее управление фронтовой операцией рейхсфюрер не вмешивался. Никто не смог бы и вообразить, что Адольф Гитлер, возглавляющий ОКХ, или начальник СС Генрих Гиммлер вдруг обратится напрямую к командующему одной из дивизий, минуя фон Манштейна и тем самым выказывая недоверие фельдмаршалу.

Около пятнадцати часов на стол фон Манштейна в его штабном вагончике легло донесение о дневном бое дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» с 1-й гвардейской танковой бригадой: «Около 13.15 танковый контрудар неприятеля силами 38 танков из южной части Яковлево был успешно отражен танковой группой. Вражеские танки отворачивают, чтобы выйти к Покровке с запада».

Командующих рассвирепел. Началась важнейшая, быть может – решающая битва на Восточном фронте, а обергруппенфюрер СС Пауль Хауссер без капли стыда в единственном глазу (правый он потерял в сорок первом на знаменитом у русских Бородинском поле) рапортует об «успехе» - отражении атаки тридцати восьми танков противника, тогда как «Лейбштандарт» обязан был втоптать их в землю и развивать наступление на север, к Обояни!

И вздрючить Хауссера никак невозможно. Если бы тот был ординарным армейским генералом, фон Манштейн обрушил бы на него всю мощь своего гнева. Но Хауссер – обергруппенфюрер СС, приближённое лицо рейхсфюрера, неоднократно принятый Главным Вождём в качестве командующего лучшим танковым соединением Германии…

Как и все родовитые военные с кайзеровской закалкой, генерал-фельдмаршал терпеть не мог эсесовских выскочек и удивлялся, как это Модель взял себе адъютанта из СС, демонстрируя лояльность нацистской партии.

Куда ни кинь, без эсесовцев не обойтись. Особого выбора у генерал-фельдмаршала не было. Он приказал связать его с Хауссером и в самой крайней форме, которая ещё как-то вписывалась в понятие приличий, потребовал немедленно очистить окрестности Яковлево от русских.

Воронежский фронт. Около села Яковлево, 6 июля 1943 года

После драки в Яковлево, где от села остались одни только печные трубы в окружении обгоревших танковых корпусов, 1-я гвардейская танковая бригада оттянулась назад.

Отошли и немцы, окопы на окраине села заняли стрелки 3-го мехкорпуса. Им на поддержку Горелов дал роту Бочковского с восемью танками в строю.

Ротный приказал вкопать «тридцатьчетвёрки» в землю. Легко сказать… Это десятки кубометров твёрдого, каменистого грунта на каждый танк, лопат как всегда не хватает. Спасибо, пехота помогла, им рыться в земле привычнее, чем на постели спать, но, тем не менее, когда с юга донёсся утробный рёв десятков двигателей, глубины едва хватало, чтобы укрыть корпуса машин с самой уязвимой частью – топливными баками и маслобаком.

А потом началось такое, что утренний бой показался разминкой!

Танки накатились ромбом, впереди и по бокам клина двигались более тяжёлые, внутри построения самоходки и «тройки».

Андрей сорвал голос и практически оглох. К пороховой вони в заброневом пространстве добавился жуткий запах палёного мяса. Гильзоуловитель орудия давно прогорел, стреляные гильзы норовили упасть на дно под башню, немилосердно отравляя воздух, заряжающий ловил их голыми руками из казённика и выбрасывал в люк. Кожа на его ладонях сгорела напрочь, пришла очередь мышц… А парень в остервенении, часто до команды лейтенанта, вгонял тускло отсвечивающие цилиндры в ненасытный и раскалённый зев пушки.

Горели руки и у Андрея. Сдох электропривод поворота башни, командир вращал многотонную бронированную коробку только маховичками наводки, сорвав кожу в кровь. Благо, немцы пёрли исключительно с юга, и башню не требовалось разворачивать на большой угол.

- Бронебойный!

- Кончились бронебойные, командир!

- Осколочный, …лядь! Хоть огурцом заряжай!

Некогда интеллигентный мальчик Анджей, теперь он разговаривал как обычный танкист – криком и матом. Так было естественнее, да иначе бы и не поняли.

Немцы приближались. Периодически танк вздрагивал от близкого удара снаряда. Спасало пока лишь то, что башня «тридцатьчетвёрки», лишённая командирской башенки, вздымалась над бруствером примерно на метр, и попасть в такую мишень сложнее, чем в Т-34 вне окопа.

Куда хуже приходилось артиллеристам-противотанкистам, вынесшим основную тяжесть боя. Тонкий щит орудия бережёт лишь от осколков и то – если снаряд разорвался перед позицией. Если осколочный падал за щитом, ударной волной и осколками накрывало весь расчёт… Пушки смолкли одна за другой.

От непрестанной пальбы и чада от горевшей бронетехники чёрные тучи, казалось, заслонили всё небо. Вечер наступил гораздо раньше, потому что солнце не могло пробиться до земли, укутанной пожарищами и дымом. Андрей отрешённо отметил, что не видит линии горизонта, в прицел различается только поле с пожухлой травой метров на сто или двести, пыльные облака, из которых появляются всё новые танки. За танками вдалеке мелькают чёрные силуэты панцергренадёров.

Если пехота добежит до «тридцатьчетвёрок» или закидает гранатами артиллерийские батареи – конец. Из танковых башен полились пулемётные очереди. Немцы не наступают плотными цепями, бегут осторожно, укрываясь за танками и «штугами», многих из них пули из «дягтерей» навсегда отучили шнырять по русским полям.

В очередной раз высунувшись из башни, когда видимость в прицеле опять упала почти до нуля, Андрей краем глаза заметил движение сбоку, оттуда же донёсся рёв дизеля на предельных оборотах.

«Тридцатьчетвёрка» Шаландина выехала из окопа задним ходом. Над кормой металось сатанинское пламя, дым валил и из двигателя, и даже из двух открытых башенных люков, страшно было представить, что творилось внутри… А танк ехал!

- …Волька! Не дури!!! Вон из танка! – надрывался по рации Бочковский.

- Прокачусь напоследок. Простите, мужики, если что не так…

Передняя передача врубилась с таким грохотом, что отзвук услышал даже экипаж Закревского, мехвод Шаландина уже не жалел ни коробку, ни мотор.

Андрею почудилось, что немцы на несколько секунд прекратили огонь, как и наша сторона, все, не отрывая глаз, глядели на одинокий пылающий Т-34, мчащийся навстречу смерти под чёрным мглистым небом… Потом в танк Шаландина полетели снаряды, сноп огня взлетел метров на десять… Но даже если экипаж погиб, машину уже ничем было невозможно остановить, «тридцатьчетвёрка» на всём ходу врезалась в «панцер», оба танка потонули в ярчайшей вспышке взрыва, над огненным шаром кувыркнулась сорванная башня…

- Не спать! За Вольдемара! Дави гадов!

Бочковский что-то ещё орал по рации, но Андрей не вслушивался, стараясь с толком потратить последние осколочные. До немцев – метров двести, осколочный, если броню не пробьёт, то ходовую вполне может развалить, а недвижимый танк на поле боя – не жилец.

Вдруг тёмный силуэт «панцера» в сетке телескопического прицела дёрнулся, немец отпрянул назад, в спасительную дымную муть.

Сложно сказать, можно только предположить – огненный таран Шаландина что-то в них надломил. Русских танков несколько, и что же будет, если каждый экипаж вместо того, чтобы бросить подбитую машину или тихо сгореть, решится на такое?!

А когда, наконец, поступил долгожданный приказ к отходу, из окопов выехали далеко не все.

Горелов их встретил у опушки.

Вечерело. Однако здесь было светлее, чем на поле боя, потому что небо не застилали чёрные облака.

Из восьми машин роты в расположение бригады вернулись всего три танка. Правда, везли они не только экипажи, а гораздо больше людей – раненых из других экипажей. И просто обгоревшие трупы.

Бочковский спрыгнул на землю, закопченный, грязный, едва узнаваемый. Комбриг махнул ему рукой – рапорта не надо. Ротный даже не ответил, он, похоже, с трудом понимал, что вокруг происходит. Все мысли были сосредоточены на другом. Бочковский как ребёнка снял с брони маленькое тело, ещё утром принадлежавшее крупному мужчине. Теперь оно усохло в нестерпимом жаре горящей солярки. Потом другие тела – без рук, без ног. Одно без головы.

Андрей начал снимать с брони лопату, зашипев от боли в сорванных ладонях, но Семёныч отобрал и первым воткнул её в землю. Другую лопату взял Горелов. По очереди уцелевшие танкисты копали могилы.

Бочковский вытащил снарядный ящик и разломал его. Откуда-то появились чёрная краска и кисть. Памятники ставить было не из чего, в холмики воткнули доски, поперёк – ещё одна доска.

Надписи: «Прохоров…», «Соколов…», «Малороссиянов…» и слова – «погиб смертью храбрых» над могилами друзей по училищу и однополчан старший лейтенант выводил сам, дрожащей рукой, никого не подпуская. Последние доски с фамилиями экипажа Шаландина закрепили над пустой могилой.

Андрей обратил внимание, что перекрещенные доски удивительно напоминают кресты, наверное – неуместные над захоронениями комсомольцев. Однако никого это не задело. Только Горелов устало сказал:

- Будем живы, хоть бы один из нас, после войны вернёмся, похороним по-людски.

Укус хаски. Глава 9

Глава девятая. Поворот событий

Пакино, Сицилия. 9 июля 1943 года

Италия тоже участвовала во Второй мировой войне, остров Сицилия располагался в близости от африканских баз западных союзников, но как же отличалась та война от Восточного фронта!

Войцех и Марыля продолжали жить в комендатуре, их уже не сторожили как пленников, они были вольны выходить, когда им вздумается.

Как только польский военный, скрипя сердце, подписал бумаги о сотрудничестве с итальянской разведслужбой, большая часть предыдущего дня ушла на инструктаж относительно предстоящей миссии в Палестине. Впрочем, как он вечером рассказал сестре, по делу говорили не много. Два офицера, оба весьма посредственно владевших английским, больше болтали, смеялись, травили анекдоты. Потом на столе появилось домашнее сицилийское вино, к вину – рыба и фрукты. Какая же тут война, разведка, тайные операции… Ваше здоровье, синьоры!

Времяпровождение Марыли складывалось более романтично. Джузеппе назначал свидания ежедневно, игнорируя службу, правда, экскурсию в Палермо устроить не смог и ограничивался поездками по живописным окрестностям со сказочно красивыми пейзажами, а также совместными трапезами в ресторанчиках и в семье.

Понимая двусмысленность своего положения, Марыля, тем не менее, не могла устоять перед его южным обаянием. Каждый его томный взгляд был как новое дуновение ветра на разгорающиеся угли в костре её души.

Пусть прошло совсем не много дней, девушка начала доверять его чувствам. Он уделял ей куда больше времени и сил, чем могла потребовать служебная необходимость в комбинации с засылкой её брата. Постепенно она разобралась, почему сицилийцу пришёлся по сердцу роман с северянкой. Местные девушки только на улице выглядят строгими, зажатыми. На самом деле, это истые дьяволицы, избалованные культом женщины на острове. Оттого в кругу семьи они капризные и властные. Да и подмоченная репутация офицера после бегства его невесты, неотомщенного позора, позволяла рассчитывать лишь на партию второго сорта.

Невысокое крепкое телосложение Марыли, но, что важно, без жировых излишеств на боках, идеально вписалось в стандарты местной красоты, да и лицом она выделалась среди сицилиек, происходя из интеллигентной семьи. Местные девушки были яркие, жгучие, но, как правило, с налётом крестьянской грубоватости. В общем, барышня попала туда, где её оценили по достоинству, и сопровождавший её мужчина ловил на улочках Пакино одобрительные взгляды соотечественников.

Мама, а все сицилийки консервативны, сыновнему выбору не порадовалась, всё же чужестранка, но в целом приняла Марылю если не как члена семьи, то в роли кандидатки.

Восьмого вечером, под шелест виноградной лозы, опутавшей беседку в их доме, Джузеппе признался в любви… А девятого утром, встретив в коридоре комендатуры, умоляюще прошептал:

- Дорогая, ради всего святого сидите с Войцехом в камере и не выходите! Потом объясню, доверьтесь мне!

Ошеломлённая, Марыля послушалась, и буквально через четверть часа узнала о причине беспокойства своего поклонника. Комендатура наполнилась грохотом ботинок, выкриками и проклятиями. Лязгнули замки дверей ранее пустовавших камер: в Пакино начались повальные аресты. Среди итальянских восклицаний прорезался резкий голос, поторапливавший по-немецки: шнелле, шнелле!

Подробности поклонник смог рассказать ей поздно вечером, когда оторвался, наконец, от служебных дел и повёз домой на ужин.

- Приближаются британские корабли. Много! Наши считают, что высадка на Сицилии более вероятна, чем в Италии или Греции.

Мама что-то добавила, Марыля поняла так: бедный Франческо.

- Моего кузена Франческо и ещё четверых людей дона Кальцоне сегодня арестовали. Дядюшку я успел предупредить, он скрывается. Немцы хватают всех, кого подозревают в поддержке союзников.

- Правильно, что подозревают?

- Да… Сходка Коза-Ностры под Палермо постановила – оказать помощь десанту. Боже, представить себе не могу, сицилийцы начнут воевать с итальянцами!

Тем не менее, как заметила Марыля, молодой офицер, неделю назад торжественно заявлявший о верности дуче и ещё вчера ратовавший за миссию Войцеха в тылу врага, сегодня склонен перейти на сторону сопротивления! Пусть даже сопротивление – явно криминального свойства. Вот это поворот… Впрочем, ожидаемый, сама же говорила брату, что Джузеппе подстилает соломку везде где может.

- Милый… Мы на самом юге. Не стоит ли тебе увезти маму и сестёр ближе к Палермо? Начнутся бомбёжки, артобстрелы…

- Она и слышать не хочет. Я предлагал ещё в мае, когда наши сдались в Тунисе. Хочу надеяться, она права, в Пакино нет войсковых частей, а наши обещают поддержку англичанам, - Джузеппе примолк, запутавшись, кого относить к «нашим» в ближайшем будущем – армию Муссолини, чей мундир он носил, или сицилийских уголовников, приготовившихся стрелять итальянцам в спину.

И даже в преддверии десанта, когда патриархальный Пакино вот-вот станет полем боя, взрослый мужчина даже думать не посмел, чтобы возразить своей матери.

- Когда ожидается высадка?

Он развёл руками.

- Я же не Монтгомери, откуда мне знать. Если высадка всё же произойдёт именно на Сицилии – одиннадцатого. Если в Греции – на сутки позже.

Каким бы он ни был любителем «подстилать соломку», для британской пехоты сицилиец останется офицером вражеской армии. Не в силах унять тревогу, Марыля схватила его за руку.

- Только будь осторожен! Куда мы без тебя?

- Я обещаю, любимая…

Взгляд его обнимал, обволакивал, убаюкивал, и будущая свекровь тоже смотрела без осуждения. Похоже, её всё же принимали в семью. На войне многое происходит быстро.

Воронежский фронт. Село Успеново, в ночь на 10 июля 1943 года

Командующий фронтом принял генерала Павла Ротмистрова как родного.

- Милости просим! Очень, очень вовремя, Павел Алексеевич! Как добрались?

Кругленький Ватутин хлопотал вокруг нового подчинённого, потому что влившаяся в состав фронта 5-я гвардейская танковая армия должна была резко изменить общий расклад сил и подтвердить правильность главной идеи: лучшая оборона – это нападение!

Не передать, сколько нервов потратил Ватутин, убеждая Ставку непосредственно, а также через Василевского, что резервы из Степного фронта нужны позарез уже сейчас. Неожиданную помощь оказал член Военного совета фронта Никита Хрущёв, вхожий к Сталину ещё в довоенные годы. В делах армейских он, политработник до мозга костей, не разбирался вообще, даром что носил генеральские погоны, но имел другие таланты: как вопрос представить и дело подать, где нужное слово ввернуть. В этом Никита Сергеевич поднаторел в совершенстве. Сейчас, чутьём опытного придворного, Хрущёв уловил, что прикосновенность к будущей победе добавит ему очки, и выстрелил изо всех пушек. Осталось ждать, чтоб генералы использовали шанс.

Лились коньячок и водочка, светила аккумуляторная лампочка, чей свет не пробивался наружу через плотную штору, Ватутин подливал Ротмистрову, а Василевский расспрашивал, как танки выдержали длительный переход в двести с лишним километров.

- Отставшие есть, - признал генерал. – Но не много. Наверстаем. Отремонтируются по пути. К одиннадцатому все будут в строю.

- Гарно! – воскликнул Хрущёв, обожавший ввинчивать украинские словечки к месту и не к месту. – Запустим фрицу ежа в штаны.

Опрокинув очередную чарку, Ротмистров поморщился. Но не от крепости водки, а от того, что сразу же пришлось лукавить с новым начальством. Для наскоро собранных «тридцатьчетвёрок» такой перегон своим ходом был слишком большим испытанием. Количество отставших из-за поломок машин в отдельных бригадах достигло шестидесяти процентов! Многие танки, вышедшие к месту сосредоточения севернее Прохоровки, нуждались в ремонте, некоторые – уже в капитальном. Но говорить это Ватутину нельзя! Невооружённым взглядом заметно, тот бредит наступлением. Остаётся надежда на подвиг ремонтников. Есть ещё сутки в запасе. Оживят, подлатают…

- Так сколько у вас танков будет боеготово к выдвижению на Прохоровку? – Василевский, похоже, в наименьшей степени разделял оптимизм Ватутина и комсомольский задор Хрущёва.

- Пятьсот… Пятьсот пятьдесят… Танков и самоходных орудий, - торопливо поправился Ротмистров.

Ватутин потускнел. Названная цифра слишком уж меньше штатной численности обещанных трёх корпусов под тысячу танков и самоходов. Генерал-лейтенант увидел сомнение в глазах командующего фронтом: или скрывается истинная убыль от поломок на марше, или армия укомплектована не полностью.

- Придётся усиливать армию, - заключил Василевский. – Товарищ Ватутин, кого можно влить к ним безболезненно? Тацинский танковый корпус, 2-й танковый корпус. Реактивную артиллерию.

- Да… Немедленно составлю приказ. Это должен быть сокрушительный удар стального кулака! – Ватутин, чуть захмелев, стукнул по столу своей ничуть не бронированной пятернёй. – У Катукова один корпус заберём.

- Сомневаюсь, что Верховный одобрит, - качнул головой представитель Ставки. – Армию Катукова здорово потрепали «Тигры» и самоходные орудия «Фердинанд». Им бы с Чистяковым главное направление удержать – на Обоянь. Кстати, Павел Алексеевич, вы как думаете с «Тиграми» и «Пантерами» воевать?

- Только сокращая дистанцию до ближнего боя. Стрелять в борт. Образно говоря, идти на абордаж.

- Правильно! – поддакнул Ватутин. – Навалимся со всех сторон и сомнём во встречном бою! Пока Рокоссовский с ними цацкается…

Доверительный разговор, бывший в самом разгаре, прервал офицер связи с телеграммой Василевскому. Генерал торопливо прочитал её, хмыкнул и перечитал снова.

- Что там, Александр Михайлович? - спросил Ватутин. - Важное?

- Не знаю как и сказать, - Василевский поскрёб подбородок. - Союзники высадились в Сицилии.

Первым новость оценил самый невоенный из них и самый несдержанный на язык – Хрущёв.

- …Растакую их мать! Островок захватили, грёбаные… долбо… трахи. На материк – кишка тонка. Так и будут по островкам гойцать, пока мы в Берлин войдём.

Генералы согласились: если силы потрачены в одном месте, причём, как ни надувай щёки, – на второстепенном и ничего не решающем направлении, десант на континент отложился до неопределённости. То есть надежда, что союзнички оттянут на себя половину немецкой армии, в очередной раз развеялась как танковый выхлоп на ветру.

- Сами фашистскую гадину раздавим! – Хрущёв поднял кружку с водкой выше груди. – За победу, товарищи! За нашу советскую победу!

Даже известие о половинчатом шаге союзников не поколебало оптимизма командующего 5-й гвардейской танковой армией. Когда проклюнулся рассвет, Ротмистров, полный уверенности, что его танковая лавина сомнёт кого угодно, уехал из штаба фронта. Он не знал, да и не мог знать нескольких важных вещей.

Во-первых, на южном фасе Курской дуги мощные штурмовые орудия, именуемые в Красной Армии «Фердинандами», не применялись вообще, единственный батальон «Тигров» сохранил в боеспособном состоянии менее половины тяжёлых танков, они выходили из строя не только от советских снарядов, но и от интенсивной эксплуатации. Из «Пантер» осталось процентов десять боеготовых от первоначального количества. Это была бы хорошая новость, если бы не другие обстоятельства.

Во-вторых, главным врагом «тридцатьчетвёрок» на Курской дуге были не экзотические тяжёлые «кошки» и ещё более редкие «Фердинанды», а многочисленные, хорошо знакомые Pz-IV и «Штуги» с длинноствольными 75-миллиметровыми пушками. Местами их броня была усилена, но башни «четвёрок» и борта немецких машин сохраняли уязвимость даже с большого расстояния. Пыль и дым на поле боя снижали видимость и сокращали дистанцию огневого контакта, нивелируя преимущества немецкого дальнобойного вооружения и мощной оптики. Поэтому массовая бронетехника Вермахта не имела столь радикального технического перевеса перед «тридцатьчетвёрками» в дуэльных поединках, как «Тигры» и «Пантеры». Так что необходимости сближаться с ними, едва не касаясь вражеской брони дульным срезом орудия, не было никакой.

Третье важное обстоятельство Ротмистров обязан был знать и учесть. При массированном наступлении противника немцы организованно переходили к обороне и весьма эффективно использовали преимущества оборонительных позиций.

В ложной оценке боевых качеств немецких танковых соединений вина лежала не только на разведке: в рапортах из воинских частей постоянно фигурировали множественные уничтоженные «Тигры» и «Фердинанды», ровно так же экипажи Панцерваффе докладывали о бессчётных КВ, истребляемых в количествах, никогда советской промышленностью не выпускавшихся. Через оптику прицела определить марку вражеского танка бывает сложно, да и «охотничьи истории» никто не отменял…

Накачка советских танкистов перед выступлением на Прохоровку в некоторых батальонах, где собрались самые ретивые командиры и политработники, сопровождалась угрозами отдать под трибунал и расстрелять за трусость, если все члены экипажа вернулись в тыл невредимыми, они непременно подозревались в оставлении боеспособного танка. В Панцерваффе, элитных войсках германских сухопутных сил, танкистов никогда не унижали подобным огульным недоверием.

Станция Томаровка у Белгорода. Штабной состав группы армий «Юг». 10 июля 1943 года

Хауссер не смог прорвать русские рубежи в направлении Обояни. Продвинулся километров на двадцать и увяз. Весь показной блеск элитного эсесовского танкового корпуса пообтёрся и потух. Причём, если верить воздушной разведке, русские генералы Чистяков и Катуков не получили сколь бы то ни было заметных подкреплений, выдержали все удары лишь теми силами, что имелись у них вначале боёв.

Это не укладывалось у фон Манштейна в голове. Да, противник много раз доказывал упорство в обороне. Но стойкость его в основном слагалось из бесконечного пополнения резервами из тыла. Русские умирали в неимоверных количествах, чтобы уступить место следующим смертникам. Не удалось взять Ленинград, Москву, прорваться за Волгу… Теперь костью в горле стал какой-то жалкий мехкорпус с еврейским генералом во главе. Генерал-фельдмаршал, обычно равнодушный к священной борьбе за окончательное решение еврейского вопроса, удавил бы жида Кривошеина собственными руками.

Не лучше дело обстояло на севере. Несокрушимые «Фердинанды» вчера не смогли обеспечить победу у населённого пункта с непроизносимым русским названием «Понырь-и», график наступления у Моделя и Клюге столь же серьёзно отстал, что и у группы армий «Юг».

Танковый генерал Вернер Кемпф отвёл взгляд от вагонного окна, где занималось утро нового июльского дня, и вопросительно глянул на генерал-фельдмаршала, отвлёкшегося от разговора с ним, чтобы прочесть очередной рапорт из штаба Хауссера.

- Осмелюсь спросить, верны ли сведения о высадке противника в Сицилии?

- Я знаю ровно столько же, сколько и вы, герр генерал, - фон Манштейн уронил эсесовские писули на стол. – Хочу надеяться, что на развёртывание «Цитадели» южные события не повлияют. Мы сами не смогли решить первоначальных задач. И только в наших руках возможность исправить положение. Прошу ознакомиться с моим замыслом. Корпус Хауссера я снимаю с направления на Обоянь. Его танкисты заняли подступы к деревне Про-хо-ро-вка, - генерал-фельдмаршал почти правильно выговорил и другое «непроизносимое» название. – Мы рассматривали этот маршрут как второстепенный, резервный. Русские не оказывали там упорного сопротивления. Завтра Хауссер начинает движение через этот проход – между речкой и железной дорогой. Сначала наступает «Лейбштандарт Адольф Гитлер», потом остальные дивизии.

- Круто взяв к востоку, эсесовцы обнажают свой левый, западный фланг, - резонно заметил Кемпф.

- Да! Но ударить оттуда некому. Две русских армии удерживают дорогу на Обоянь из последних сил и не имеют никаких резервов для наступления. Пусть радуются передышке, она будет недолгой. Корпус СС обогнёт Обоянь с востока. Там уже – русский тыл! Войска Воронежского фронта будут рассечены и большая часть окружена. Резервы далеко – у Воронежа, на Дону. Что остаётся русским?

- Только снимать часть войск, действующих против нашей группы «Центр». Против 9-й армии.

- Правильно! – потёр руки фон Манштейн. – И у Клюге, наконец, появиться возможность прорваться через оборону Рокоссовского сюда, к востоку от Курска! – карандаш сломался, оставив неровный след поверх русской деревеньки, избранной местом встречи двух немецких танковых колонн. – Но у вас, дорогой Вернер, добавляется самая ответственная задача: прикрыть Хауссера с востока, оттуда в любой день придут резервы русского Степного фронта. Придётся быть очень гибким, наносить удары и уходить в оборону.

- А честь главной победы – замкнуть кольцо окружения вокруг Курска – достанется эсесовцам.

- Да. Но я надеюсь, что победной славы и дубовых листьев на кресты хватит нам всем.

Фон Манштейн ошибся дважды. Он зря предположил, что сицилийский десант не будет иметь значения для «Цитадели». Справедливости ради надо сказать, реакция Гитлера на операцию «Хаски» удивила многих.

Но вторую ошибку на фюрера не перевалить. Действия авиации в самый разгар наступления сосредоточились на ближайших километрах в глубину обороны противника, даже разведчики не залетали дальше. Штаб группы армий «Юг» не подозревал о танковой громаде Ротмистрова, идущей навстречу танкам Хауссера и обходившей группу Кемпфа.

Две группы танков и самоходных установок неумолимо сближались, причём каждая из сторон не знала о силах и намерениях противника. Примерно четырём сотням из них предстояло сойтись у станции, название которой фон Манштейн кое-как выучил: Прохоровка.

Обе танковых группы напоминали боксёров-тяжеловесов, выдохшихся, растративших львиную долю ресурсов в предыдущие дни: 2-й корпус СС в результате тяжёлых боёв в направлении Яковлево-Обоянь, 5-я гвардейская танковая армия от трёхсоткилометрового марша. Всё должны были решить следующие несколько суток, обещавшие стать поворотным моментом в Курской битве.

Воронежский фронт. Около села Яковлево, в ночь на 10 июля 1943 года

Андрей уснул, уронив голову на броневой лист танка с работающим на полных оборотах дизелем без глушителя, в грохоте и рёве, когда невозможно друг другу слово сказать, даже если кричать на ухо. Четверо суток непрерывных боёв с короткими перерывами на обслуживание машины и ещё более короткими на отдых умотают кого угодно.

Он очнулся только от тряски за плечо. Тишина после остановки мотора казалась нереальной.

- Товарищ гвардии лейтенант! Движок – дерьмо, хорошо, если день выдержит, не больше.

Едва соображая, как он очутился в лесу прямиком из детдома, куда делся приснившийся Миха, только что вопрошавший о маме, Андрей встряхнул головой и бросил единственное слово: «меняй».

Накануне на советскую сторону перебежал техник из вражеской танковой дивизии. Он уверял, что большая часть бронетехники вышла из строя, особенно хвалёные «Пантеры». Им на помощь перебросили всех кого могли, включая хиви из числа бывших советских военнопленных, чтоб подлатать часть танков, поэтому энергичного наступления в ближайшие дни здесь не ожидается.

Немец клялся, что сам он, пусть и состоит в эсесовской части, звания СС не имеет, в нацистской партии не состоит, от войны устал… Из бригады его спровадили в корпусную разведку.

После сдачи Яковлево линия фронта вплотную приблизилась к расположению танкистов Горелова. Только поэтому «двадцатка» сумела кое-как дотянуть до стоянки под соснами и маскировочной сетью, двигатель в тот день израсходовал масла чуть ли не столько же, сколько и солярки, а дымил так, что со стороны казалось – горит. Поступление запчастей, узлов и агрегатов откладывалось на неопределённый срок, а передвижной ремонтный завод Воронежского фронта был загружен работой на много недель вперёд, оттого комбриг в нарушение самых строгих приказов, за что теоретически мог загреметь под трибунал, позволил разукомплектовать два танка.

Стоит подобное разрешить, и две боевых машины, нуждающихся в ремонте, но вполне ещё живых, в мгновение ока превратятся в начисто обглоданные корпуса, после чего их придётся списать подчистую.

Но если пропустить врага к Обояни, последствия будут хуже трибунала.

Мехвод Андрея проявил расторопность и застолбил дизельный мотор на одной из приговорённых «тридцатьчетвёрок», кашляющий несгоревшим дизтопливом, но всё же в лучшем виде, чем на танке Кревского.

Как ни упирался Андрей, его спровадили в землянку отдохнуть хотя бы часа четыре, у танка он своими неловкими движениями представлял скорее угрозу, чем помощь. Поэтому командир экипажа не видел, как донора поставили между двух сосен, чьи стволы метрах в трёх над землёй соединила рельса. Она служила осью стрелы самодельного крана, тоже из железнодорожных рельс. Вздёрнутый вверх, дизельный мотор качался на буксировочном тросе, пока под него не подтянули «двадцатку» с загодя вытащенным двигателем. Технарям не удалось урвать привилегию в виде четырёхчасового сна…

А молодому лейтенанту снова снились родные. Миха бежал к родителям, и они смеялись от его неуклюжего хромого аллюра, и во сне не казалось это странным, хоть хромоту тот получил только в детдоме. Потом за окном их дома в Новогрудке страшно загрохотало, в окне стали видны немецкие танки… Анджей схватил Миху за руку, всем закричал: бежим, спасаемся… И проснулся от собственного крика в полумраке под бревенчатым перекрытием.

Мама погибла. Отец, оба брата и сестра неизвестно где. Да и живы ли вообще?

Вот немецкие танки – реальность.

Он взял планшет, шлемофон и двинулся прочь из землянки.

Укус хаски. Глава 10

Глава десятая. От дружественного огня

Сицилия. Пакино. 10 июля 1943 года

Известие о приближении союзников донеслось из уст панически орущего итальянского сержанта комендантского взвода. Он что-то вопил о проклятых англичанах, потом загремел ключами в замке камеры, запирая Войцеха и Марылю, снова вернувшихся в статус арестантов.

Крики в комендатуре и на улице возле неё ещё не затихли, когда до пленников донёсся новый тревожный звук: многоголосый гул. Марыля прильнула к окну. Над городком двигалась армада четырёхмоторных бомбардировщиков, девушке никогда не приходилось видеть столько одновременно ни в воздухе, ни на земле. Самолёты сохраняли строй, направляясь куда-то вглубь острова. Возможно, если бы имели приказ бомбить Пакино, здесь бы камня на камне не осталось.

Сообразив, что подобный приказ может быть отдан в любой момент, Войцех забарабанил по двери, требуя выпустить их. Никто не отозвался, видно, «отважные римские воины», как называл свою армию Муссолини, спрятались на время налёта и бросили арестантов на произвол судьбы.

Гудение воздушных тяжеловозов постепенно стихло, небесный оркестр взял ноту повыше, и она зазвучала громче, многоголоснее.

- Марыля, что там? – тревожно спросил Войцех от двери.

- Кажется, двухмоторные. В марках не понимаю. Идут низко… Ещё снижаются! Матка Боска…

Она увидела, как от головных машин отделились чёрные точки бомб. Вроде бы – в стороне, на комендатуру не упадут. Летящую прямо на их последнее убежище они не увидят…

Войцех разогнался и врезался в дверь всем весом тела, но только расшибся, ничего не добившись. Принялся снова лупить кулаками, но грохот по металлу потонул в громе взрывов.

Брат с сестрой обнялись и уселись прямо на пол камеры, ожидая приговора судьбы.

Когда стены ещё тряслись от бомбёжки, злополучная дверь вдруг распахнулась, и на пороге появилась рослая фигура Джузеппе. У Марыли всё внутри захлестнуло горячей волной: милый друг не бросил её в беде, примчался к брошенной комендатуре прямо под английскими бомбами!

- Едем! – он схватил обоих за руки, не надеясь, что Марыля с Войцехом что-то расслышат в адском шуме разрывов, и потянул наружу, где тарахтел его чёрный «Фиат» с невыключенным мотором.

Впрочем, можно уже было не торопиться. Налёт на Пакино занял считанные минуты и завершился. Гром стих, небо очистилось от самолётов, но испачкалось дымами пожаров.

Их было много.

Сицилиец рулил осторожно. Трижды на пути попадались следы попаданий, камни от разрушенных домов выкатились на улицу. А ещё взрывы выбросили на проезжую часть обломки мебели, какую-то утварь.

И части человеческих тел.

- Зачем… Дьябло, ну зачем?!

У Джузеппе на глазах наворачивались слёзы.

Ответить, почему британская авиация ударила по маленькому мирному городку с населением, лояльным к десанту союзников, Марыля не могла при всём желании. Быть может, всему виной послужила банальная штурманская ошибка, или штабной клерк чиновного вида, вроде того хама из Туниса, перепутал координаты цели…

В маленьком городке все друг друга знают, большинство – родственники друг другу. У Джузеппе наверняка среди обитателей тех разрушенных домов есть и знакомые, и друзья, и родственники, погибшие ни за что, если не успели спрятаться. На склоне горы ровное место на вес золота, строения лепятся плотно, куда ни брось бомбу – попадёт в дом. Или ударная волна от взрыва фугаса обрушит стену. Марыле хотелось сказать что-то ободряющее, утешительное, но она сочла за лучшее промолчать, так же как молчал и её брат на заднем сиденье, им обоим, военнослужащим армии западной коалиции, хотелось провалиться сквозь землю.

Авто не останавливалось. Джузеппе не задержался, чтобы оказать помощь, попытаться кого-то вытащить из-под завалов, он ехал по привычному маршруту домой.

Хотел убедиться, что всё в порядке, или его гнало предчувствие?

На улочках появлялись первые люди. На машину смотрели безо всякого участия, видимо, ещё не пришедшие в себя от ужаса, что война, до этого абстрактная, если не считать писем о смерти знакомых в Африке и на Волге, пришла непосредственно в Пакино. Самые расторопные бежали с ломами и топорами…

Если у Джузеппе было тревожное предчувствие, то оно его не подвело.

Родной дом даже не горел. Авиабомба, взорвавшись внутри, разметала его на куски. Белый забор обвалился наружу. Виноградник и веранду смахнуло, как тряпкой пыль.

Джузеппе выпрыгнул из машины, опять не заглушив двигатель. Войцех мигом оказался на водительском сиденье.

- Едем к побережью! Если наши высадились, они на берегу. Здесь нам сейчас не рады.

Он прав, подумала Марыля. Но уехать не смогла.

Девушка открыла дверь и на негнущихся ногах, едва не падая на битых глиняных кирпичах, пошла к руинам, к согбенной фигуре сицилийского офицера, рвущего волосы на голове. Он убивался над чем-то бесформенным, тёмным, запорошенным пылью, поднимал голову к небу, выкрикивая проклятья и пожелания страшной кары сотворившим зло… А потом просто упал поперёк на это тёмное, сотрясаясь всем телом.

Марыля разглядела ногу в тёмном нитяном чулке и чёрном женском башмачке, такого типа обувь носила мама Джузеппе.

При жизни…

Сзади донёсся шорох шагов по мусору. Девушка оглянулась. Брат не уехал. Он выбрался из машины, прихватив на всякий случай пистолет, наверное – найденный в «Фиате». Предосторожность не лишняя, потому что позади него показалась группа мужчин, их лица не предвещали ничего хорошего, Войцех по-прежнему носил форму британских вооружённых сил. Тех самых, чьи ВВС только что бомбили Пакино. Лучше бы он сидел в машине и не высовывался!

Меж тем Джузеппе оторвался от тела матери и встал. Вместо того чтобы броситься к дому и выяснить, уцелел ли там кто-нибудь, хотя бы спрятавшись в подвал, сицилиец впился взглядом в Войцеха. Смуглое лицо выражало такую дикую ярость, что Марыля перепугалась больше, чем запертая под бомбами в комендатуре. Тонкие усики офицера встали дыбом, будто наэлектризованные.

- Ты – поляк?! Нет! Ты – англичанин! Ты – из английской армии!! Вы все, все – убийцы!!! Будьте вы прокляты!!!

Он открыл кобуру и потянулся за пистолетом. Безумные глаза оторвались от Войцеха, остановившись на Марыле.

- А ты… Я тебя любил… Мама тебя приняла!!! А вы…

Не мы же вызвали бомбардировщики, взмолилась Марыля про себя. Но что-то объяснять бесполезно, Джузеппе просто сходит с ума, она молчала и только зачаровано следила за его руками, оттягивающими затвор… Пока не хлопнул пистолетный выстрел. Сицилиец, запрокинув голову с красной точкой меж глаз, рухнул навзничь.

Потрясённая, Марыля всем корпусом повернулась к Войцеху, крик «что ты наделал!» застрял у неё в горле: заряд ружейной картечи снёс брату половину головы.

Пыльная взвесь от рухнувшего дома, заполонившая улицу, вдруг стала нестерпимо плотной, закупорила горло, выжгла лёгкие. Двойная утрата – брата и ставшего таким близким Джузеппе – испепелила душу…

Марыля пришла в себя, ощутив первым делом острые камни под спиной и затылком. Над ней склонилась пожилая сицилийская матрона, она поливала девушку водой и без особой нежности хлестала по щекам. Столь же немолодой мужчина с двустволкой на ремне выдал длинную торжественную тираду. Насколько смогла догадаться Марыля, её брат поднял руку на сицилийца и немедленно был наказан стрелявшим, каким-то родственником семьи Джузеппе. Но она сама в безопасности – её приняли в сицилийскую семью с благословения дона Кальцоне, поэтому чужеземке нечего опасаться. Гарантия крёстного – закон.

Сицилия. Южное побережье, 11 июля 1943 года

Опасения генерала Эйзенхауэра, что операция «Хаски» спланирована и скоординирована из рук вон плохо, оправдались сразу после высадки, несчастные случаи преследовали и британские, и американские войска.

Из британского контингента на остров первыми должны были высадиться десантники на планерах, однако из-за ветра и штурманских просчётов всего двенадцать из них достигли юго-восточного побережья Сицилии, севернее Пакино. Остальные планеры опустились на воду, солдаты гибли массово, не успев сделать ни единого выстрела.

Утром 11 июля американский генерал Паттон приказал задействовать резерв, перебросив людей на транспортных самолётах «Дакота С-47». Информация об этом решении не дошла до британских союзников, и корабли Королевского флота с присущей англичанам бдительностью открыли огонь по американским «Дакотам», приняв их за бомбардировщики Люфтваффе. В воду упали двадцать три самолёта. Практически все, находившиеся на борту, погибли от «дружественного огня».

На самом юге Сицилии заметное сопротивление итальянцы проявили в единственном месте: около городка Пакино, они сумели прижать к пляжу высаженную здесь канадскую пехотную часть. От уничтожения канадцев спасла огневая поддержка с кораблей и неожиданный удар в спину итальянским солдатам, когда от городка начался интенсивный обстрел. Приказ руководства мафии выступить на стороне десанта был выполнен, несмотря на бомбёжку жилых кварталов днём ранее.

Бой у Пакино оказался единственной попыткой армии Муссолини защитить юг острова, где англо-американские хаски в большей степени покусали себя в результате ошибок и «дружественного огня» по своим, чем пострадали от действий итальянцев, серьёзным боям ещё только предстояло завязаться в северной части Сицилии.

К вечеру 11 июля канадцы заняли Пакино. Разумеется, никому из десанта не было дела до находившегося там пленника из санитарной службы армии Андерса, а сама Марыля предпочла не досаждать освободителям.

Укус хаски. Глава 11

Глава одиннадцатая. Центральный день войны

Воронежский фронт. С. Прохоровка, 12 июля 1943 года

Триста шестьдесят восемь единиц бронетехники никогда в истории войн не атаковали на одном небольшом поле, в одном бою, практически – в пределах видимости с одного наблюдательного пункта.

Средние танки Т-34 плюс пехота, плюс ленд-лизовские танки, плюс развёрнутая за спинами танкистов артиллерия, плюс самоходные артиллерийские установки… Это невероятная сила!

Предрассветная мгла дрожала от рёва сотен дизелей 5-й гвардейской танковой. Одних только тридцатьчетвёрок в 18-м и 29-м корпусах – сто девяносто одна! Масса залпа всех Т-34 – больше тонны. Не торопясь и тщательно целясь, они за минуту обрушат на врага десять тонн снарядов!

Рано утром 12 июля, занимая место на наблюдательном пункте 29-го танкового корпуса около живописного яблоневого сада, генерал Павел Ротмистров не имел и тени сомнения в успехе. Если и допущены какие-то просчёты, они проявятся в некотором отступлении от прогнозов – как по темпам продвижения, так и по объёму потерь. Огромный численный перевес двух корпусов сделает несущественной любую ошибку. По последним данным, от совхоза «Октябрьский» ожидается наступление танков эсесовской дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Оно даже на руку. Завяжется встречный бой, танки быстро сблизятся, преимущества дальнобойного немецкого вооружения сойдут на нет, и всё решит плотность огня, а уж танкам двух корпусов немцам противопоставить нечего.

Ситуацию осложняло, что эсесовцы накануне полностью захватили «Октябрьский» и прилегающие высоты, для развёртывания советских танковых бригад осталось самое узкое место. Впрочем, командующий 5-й гвардейской армией генерал Алексей Жадов накануне получил накачку от Ватутина и клятвенно обещал вернуть «Октябрьский» на рассвете, до танкового удара.

Поэтому первое, что увидел Ватунин в стереотрубу, когда поблекли утренние звёзды, это была отчаянная, жертвенная атака стрелковых батальонов на укреплённые за ночь немецкие позиции. Без огневой подготовки артиллерией и реактивными миномётами. Без поддержки бомбардировочной и штурмовой авиацией. Без бронетехники. Просто сотни солдат в гимнастёрках, с трёхлинейками наперевес: «За Родину, за Сталина – ур-р-ра! Вперёд!»

Их выкосили из пулемётов. Как сотнями бежали, так сотнями и падали, кто убитый, а кто только раненый, но с поля боя их было вынести не реально, и помощь не оказать – до немецких позиций доплюнуть можно, всё простреливается… Повезло лишь тем, кто сумел сползти в неглубокие балки, чтобы перевязаться и затаиться.

Артподготовка началась в 8-00, и те самые уцелевшие, над чьими головами летели снаряды, могли только вопрошать: почему не раньше? Почему не до того, как нас бросили на убой?!

- Что же вы творите, черти! – кипел возмущением генерал Василевский. – Если ж решились наступать, отчего с артиллерией опростоволосились? У них хоть данные разведки есть? Или лупят в белый свет как в копеечку?

Ротмистров только плечами пожал. Это вопросы управления фронтом. А что Василевский как представитель Ставки огребёт за отвратительную организацию наступления наравне с Ватутиным, не оживит задарма загубленные стрелковые батальоны.

Настроение танкового генерала упало. Трагическое начало – скверная примета. А в качестве командующего армией это его первая операция. Под Сталинградом он возглавлял танковый корпус, отлично справился, но все заслуги померкнут, если здесь постигнет неудача… Он отогнал от себя мысль даже о её возможности.

Причина провальности плана наступления лежала у него перед глазами. У кирпичного завода, где находился НП 29-го корпуса, сосредоточились всего только одна танковая бригада и три батареи артполка самоходных орудий, остальным предстояло по пути из тыла пересечь дамбу небольшого пруда. То есть все танки катили одной колонной, по единственной дороге!

К тому же собравшиеся у оптических труб генералы не задумывались, что немцы, как обычно, предпочтут не ввязываться во встречный танковый бой. Ещё до войны Гудериан любил повторять: танки с танками не воюют! К узкому горлу между Прохоровкой и Октябрьским они стянули артиллерию «Лейбштандарта», по флангам их поддерживали батареи «Тотенкомпфа» и дивизии «Даз Райх». Если прибавить танковые пушки, эсесовцы перекрыли самое вероятное направление советского наступления с феноменальной плотностью – без малого сорок стволов на километр! А если приплюсовать «неучтёнку» в виде разбитых танков, немецких и советских, притянутых на буксире и закопанных, то куда больше сорока штук на километр. Когда бригады из армии Ротмистрова по одной начали выдвижение к немецким позициям, экипажи и едущие на броне автоматчики увидели множество неподвижных тел бойцов из 33-го гвардейского стрелкового корпуса и столь же большое количеств раненых, рискующих попасть под гусеницы.

Отъехав от безопасной зоны у кирпичного завода, танки угодили под перекрёстный огонь сотен орудий. Вот тогда и началось самое страшное…

- Мало… Мало танков! – возмущался Ротмистров и кричал на командиров корпусов: бросайте к Октябрьскому новые бригады.

Но на прохождение дамбы и развёртывание требовалось время, иногда до часа, когда от предыдущей порции танков оставались только горящие остовы с сорванными башнями. И тем не менее даже в этих нечеловеческих условиях советские танкисты продвигались вперёд… Пока передовые танки не начали падать в выкопанный советскими сапёрами противотанковый ров, о котором экипажи никто не предупредил.

И даже это не помешало захватить Октябрьский. Но удержать его танкисты Ротмистрова не смогли. Во второй половине дня танки «Лейбштандарта» вышли из укрытий для ликвидации прорыва, а затем двинулись вперёд, к Прохоровке, мимо сотен сгоревших «тридцатьчетвёрок» и «семидесяток».

Несколько меньше пострадал 2-й танковый корпус армии Ротмистрова, действовавший в стороне от Прохоровского поля, он нанёс фланговый отвлекающий удар. Всего же танковая армия за 12 июля потеряла свыше семи тысяч человек убитыми и ранеными. Это не считая погибших стрелков 5-й гвардейской армии, с чьей атаки началось утреннее наступление!

Воронежский фронт. С. Зоринские Дворы, 12 июля 1943 года

Штабной «Виллис» резко тормознул у деревянной хаты. Генерал-лейтенант Никита Хрущёв вылез, подчёркнуто не торопясь. Он специально дал Катукову время застегнуть форму на все пуговицы, чтобы точно по форме (каламбурчик-с!) встретить члена военного совета фронта. Боец при виде генеральских погон мигом шмыгнул в дверь доложить и исчез надолго.

Хрущёв выкурил папироску, нервно притопывая каблуком. Своеволие командующего 1-й танковой армией давно выплеснулось за разумные границы. Пусть его звание генерал-лейтенанта равно хрущёвскому, но всё же приехал представитель фронтового командования… Хрущёву почему-то очень хотелось, чтобы Катуков сам вышел навстречу, как принято в партийных органах, когда прибывает шишка из ЦК ВКП(б).

- Товарищ генерал-лейтенант! – тот же боец с погонами старшего сержанта, даже не офицер, вскинул руку к пилотке, отдавая честь. – Командарм приказал проводить вас в штаб.

Генерал почувствовал, что краснеет от возмущения. Голова под фуражкой покрылась испариной, редкие волосы на темечке слиплись…

Ну, а что делать? Продолжить курить у «Виллиса» на глазах у часовых, едва скрывающих усмешки? Развернуться и уехать к Ватутину?

Он раздавил окурок и решительно бросился к избе. Обычно улыбчивое лицо партработника приобрело сурово-значительный вид…

…Который не произвёл на Катукова ни малейшего впечатления. Штабной майор начал было «товарищи офицеры…», но командарм оборвал его взмахом руки – он сжимал трубку полевого телефона и в непарламентских выражениях разносил кого-то, совершенно не смущаясь, что младшие по званию и должности слышат угрозу «натянуть задницу на танковую пушку и выстрелить» в адрес нерадивого командира бригады.

Швырнув трубку в руки связиста, генерал приказал Шалину «рысью и галопом» нестись в корпус Гетмана, чтобы «проследить лично», и только после этого занялся прибывшим начальством.

- Прости, Никита Сергеевич… Сам понимаешь, с этим грёбаным наступлением… Нет ни танков, ни людей, ни снарядов, едва дыры латаем, а тут – наступай, мать вашу… Присаживайся. Завтракал?

Хрущёв остался на ногах. Красное лицо приезжего от демонстрации хмурости перешло к выражению праведного гнева.

- Вам передан приказ командующего фронтом: поддержать наступление 5-й гвардейской танковой армии фланговым ударом. Вам и Чистякову!

- И Чистякову? Ватутин в курсе, что у Чистякова людей в армии не набрать и на стрелковый корпус?!

- Приказ. Командующего. Воронежским. Фронтом! - терпеливо произнёс Хрущёв. – Доложите, товарищ генерал-лейтенант, график наступления корпусов.

- Докладываю. В бригадах считанные единицы танков в условно боеспособном состоянии. Боеприпасы на исходе. Горючего менее половины заправки на танк. Запасных частей нет вообще. Доложите вы, товарищ член военного совета фронта: где танки с ремонта? Где запчасти для машин, ремонтируемых в бригадах? Где снаряды? Где обещанное пополнение?

- Не разводите демагогию, товарищ генерал-лейтенант! Приказ о наступлении – это и приказ партии! - Хрущёв привёл неотразимый аргумент, безошибочно срабатывающий ещё со времён руководящей работы в Бауманском райкоме Москвы.

- А ты – рука партии, сам решаешь, что нужно партии, и отдаёшь приказы от её имени, да? Не преувеличивай, Никита Сергеевич, свои полномочия. Партия не может приказать невозможного. А командующий фронтом – запросто.

- Вы забываетесь! В присутствии офицеров…

- Ты сам завёл этот спор в присутствии офицеров штаба армии!

- Я доложу Ватутину…

- А я доложу туда, где на самом деле решается, что велит партия.

Хрущёв запнулся, вспомнив, кому лично наушничает Катуков, и не нашёл что возразить.

- Сообщи в штаб фронта, - продолжил командарм. - Если вдруг Ротмистров вырвется вперёд, я не дам оголиться его правому флангу. В корпусе Кривошеина создана группа. В неё свели двадцать танков. Всё, что смогли наскрести. Передай Ватутину – я отправлю их в бой только в самом крайнем случае. Это последний ресурс армии. Что? Хочешь в бой прямо сейчас? Ладно, двигай в 1-ю танковую бригаду, тебе найдётся место в Т-70. От имени партии, за Родину… Слабо? Вижу. Учти, все политработники в бригадах Кривошеина – они же и командиры танковых экипажей. Им танкисты верят. А тебя послали бы на… - Катуков судорожно вздохнул и взял себя в руки, пытаясь не скатываться дальше в пучину безобразной ссоры. - Остынь, потом иди докладывай. И позавтракаем давай вместе, пока не началось горячее время. Я не успел.

«Горячее время» наступило позже, когда пришло известие об избиении двух танковых корпусов у Прохоровки.

Воронежский фронт. Около села Яковлево, 12 июля 1943 года

Полковник Горелов обычно доводил приказы в офицерском кругу, командирам танков, взводов, рот, батальонов. В этот день он изменил своему правилу и собрал все экипажи сводной группы. Люди должны узнать, ради чего их отправляют на смерть.

Комбриг опёрся пятой точкой на скошенный лобовой лист своего танка, давно уже не именуемого Андреем «Маруся». Лейтенант прикипел к «двадцатке», с которой успел повидать столько всякого – на целую жизнь хватит.

Поза полковника давала понять – разговор будет неформальный. Значит, более важный и тяжёлый, чем обычные совещания.

- Гвардейцы… Дело такое. Только что мне звонил наш командующий армией. Вы знаете, Михаил Ефимович Катуков был командиром и нашей бригады, и нашего корпуса. Восточнее товарищи из пятой гвардейской танковой попали в тяжёлое положение. Давят их эсесовцы, под корень изводят. Батя велел сделать отвлекающую атаку, обмануть фрицев. Ударим на Яковлево. Наша задача – пробиться внутрь позиций немчуры на пару километров и продержаться. Вам доводили, у Яковлево действует немецкая дивизия с «Пантерами». Фрицы нас не ждут, но очухаются быстро и ответят – мама не горюй. В общем, сегодня идут только добровольцы. Никого не принуждаю. Если кто спасовал – говорите, заменю. Лучше раньше, чем обхезаться в бою. Сейчас распущу, через минуту всем собраться здесь, у кого хватит духу прокатиться в пекло. Разойдись! – Горелов потянулся за махоркой, но остановил руку на полпути. – Чего не расходитесь?

- Так чего мельтешить, товарищ гвардии полковник, - на правах старшего по возрасту ответил Семёныч – и за офицеров, и за остальных. - Туда-сюда бегать ещё, зачем? Не мальчики уже. Говорите, когда выступаем.

- Немедленно! Два «Черчилля» – впереди, «тридцать четвёртые» – колонной за мной. «Семидесятки» – боевым охранением, толку от вас всё одно ни шиша… По машинам!

Командир бригады – генеральская должность. Генералу в других войсках полагается сидеть на КП и дирижёрствовать по радио, самому не лезть на передовую. Но если так поступит танковый комбриг – грош ему цена. Поэтому никто и не удивился, что Горелов лично возглавил самоубийство.

Танки выстроились в колонну, в том числе оба уцелевших из роты Бочковского – его «тридцатьчетвёрка» и Андрея. Перед командой на выдвижение ротный запрыгнул на башню «двадцатой».

- Да, командир? - лейтенант устроился поудобнее в проёме люка.

- Хотел не при всех и не по рации. Слушай сюда. Сегодня будет сеча почище, чем в первый день за Яковлево… провались к бебеням это село. Ты малость пообтёрся, но ещё зелёный как трава. И то, что судьба тебя столько раз в боях сберегла, только одно говорит: скоро у судьбы терпение кончится. Не лезь вперёд, понял? И с тобой три архаровца. Ладно мехвод твой – дед. Но пацаны вообще дети безусые, пожить не успели… Держись за мной, слушай радио. Если я или полковник прикажем отходить, тикай – не раздумывай. Там у соседей и правда что-то стряслось. Иначе двадцать танков на убой не отправили бы.

- Не пугай молодого, старший лейтенант! Он сам кого хочешь испугается! – задорно проорал со своей машины Байцаев.

Как он расслышал слова, сказанные в полголоса под грохот дизелей? Скорее всего, просто догадался, подумал Андрей и махнул рукой осетину. Долго им обмениваться выпадами не пришлось. Впереди взревели «Черчилли». Танковая колонна с редкими автоматчиками на броне выкатилась из-под безопасного полога леса на открытое поле, просматриваемое с воздуха, простреливаемое со всех сторон. Неровной двойной линией потянулась хорошо знакомая дорога на Яковлево, для кого-то – последняя дорога в жизни…

Танкистам сложно в этом мире, но ещё хуже десанту – стрелкам на броне с ППШ наперевес. Танк – главная мишень на поле боя, по нему ведёт огонь всё, что может стрелять, но его в какой-то мере защищает броня. Солдата на «тридцатьчетвёрке» не прикрывает ничего, кроме гимнастёрки. В бою, конечно, бойцы спрыгнут с танка и почешут сзади, отсекая слишком ретивых фрицев, норовящих сунуть гранату в открытый люк. Потому мехводу нельзя ехать слишком быстро – оторвёшься от пехоты. И медленно плохо, тогда вражескому наводчику проще целиться.

А для солдат, бегущих за танком в облаках удушливого дизельного выхлопа, его пыльная корма остаётся единственным щитом, очень ненадёжным, потому что пули и осколки прилетают, кажется, буквально со всех сторон…

У Яковлево «пассажиров» спустили с брони. Танки дали пару залпов по знакомому выгоревшему саду, оттуда немедленно отозвались противотанковые орудия. Видно, немцы ждали, когда цепочка машин подберётся ближе. Но был тот случай, когда разведка точно сказала, где затаилась батарея, в двадцать стволов её просто смахнули с карты поля боя.

Нелепые, неуклюжие «Черчилли» поползли вперёд по дороге. Съехать с неё означало потерять гусеницу, нередко англичанин разувался сразу на обе стороны, цеплять обратно гусеничную ленту под огнём неприятеля – удовольствие ниже среднего.

А потом показались немецкие танки. Среди них из дыма, поднявшегося после расстрела батареи над остатками села, выползла чёрная туша более скруглённых форм по сравнению с угловатыми панцерами-четыре. «Пантера», а чем-то другим этот танк вряд ли мог быть, объявилась справа от машины Андрея. Башня с неправдоподобно длинным орудием пришла в движение…

- Гони!

Ударом сапога он так врезал мехводу, дублируя команду, что едва не выбил из того душу. Но только танк дёрнулся, выскакивая с линии огня «Пантеры», как прилетело с другой стороны. Вроде и громыхнуло не сильно, где-то у кормы, но машина содрогнулась от удара, мотор обрезало. А заброневое пространство заполнилось ядовитым смрадом пожара. И снова гремели взрывы где-то рядом, но Андрей даже не обратил внимания. «Пантера» справа – это смерть!

В последние оставшиеся секунды лейтенант сделал всё возможное. Ладони буквально вскипели, вращая маховик поворота. «Пантера» вплыла в прицел, но до того, как вертикальная риска наползла на её корпус, Андрей заметил лёгкое колебание дула. Немецкий наводчик поймал в сетку обездвиженную «тридцатьчетвёрку», чуть приспустив ствол, чтобы снаряд ударил в борт ниже башни, осколки найдут ящики с боекомплектом, маслобак, топливные баки и разлитое дизтопливо после первого попадания. Чтобы наверняка… Feuer! Огонь!

За невероятно малую долю секунды Андрей остановил руку, не выстрелив в ответ. Между его Т-34 и «Пантерой» возник ещё один силуэт, закрывший немецкий танк.

Снаряд прошил башню Т-70 навылет. На миг вокруг пробоины вспыхнуло оранжевое пятно раскалённого металла. Бронебойная болванка, видимо, сменила траекторию, не зацепив «тридцатьчетвёрку». Но чтобы отползти на несколько метров и снова навести пушку, экипажу «Пантеры» достаточно каких-то секунд пятнадцать, а мехвод даже не делает попыток завести мотор…

- Запускай движок, чтоб тебя! Воздухом!

Андрей пхнул его сапогом и почувствовал, как спина деда подалась вперёд. Командир сполз в дымное чрево боевого отделения, задыхаясь от смрада горевшей солярки. Люк был открыт на ладонь, и этого хватило для шального осколка, срезавшего шею как бритвой, голова болталась на лоскутке кожи!

Шурик тихо стонал, тоже раненый…

Старясь не задумываться о том, что в любой миг их продырявит «Пантера», что огонь перекинется на боеукладку, лейтенант стянул мёртвое тело Семёныча назад и сам взгромоздился в окровавленное кресло. Мотор подхватил практически сразу. Андрей вцепился двумя руками за рычаг коробки и сам, без помощи стрелка, втиснул заднюю передачу.

Сзади – поле, просёлок и наши танки, надо надеяться, они расступятся перед дымящим Т-34. Тронув машину, командир танка перегнулся вправо и дотянулся до переключателей радиостанции.

- …Андрей! Кревский, мать твою!!! У тебя жопа горит! Приём… – разрывался в эфире Бочковский, нимало не заботясь о правилах радиосвязи.

- Знаю… Убит мехвод и ранен радист. Справа «Пантера»! Приём!

- «Пантеру» кончили. Тебя «семидесятка» спасла, ты видел?!

- Так точно…

А ведь с парнем из соседней бригады, бросившим свой лёгкий танк под немецкий снаряд, даже не был знаком! Но тот, похоже, не колебался. И погиб.

Полковник Горелов перегруппировал оставшиеся у него силы. Танк Андрею помогли потушить, за рычаги и рацию сели танкисты с подбитого «Черчилля». И снова – вперёд, пока не выполнено задание углубиться в немецкие позиции на заветные два километра.

За переднем рубежом у Яковлево, где остались дымить оба британских танка, буквально в полукилометре от первой линии, на дороге показались ещё два танка – Т-34 с огромными немецкими крестами на башне. Лейтенант начал спешно готовиться к выстрелу, как рассмотрел в прыгающей картинке панорамного прицела, что у обоих танков открыты люки и технические лючки. Вокруг неподвижных туш толпились люди в чёрном, далее стояли грузовички «Опель-Блитц» техпомощи. Никто не разбегался, хоть не услышать звуки близкого боя немцы не могли. Быть может – в первые секунды приняли колонну Горелова за своих.

Не растрачивая драгоценные секунды на перезаряжание пушки, Андрей выпустил находившийся в стволе бронебойный в раскрытую корму «тридцатьчетвёрки»-изменщицы. К двум танкам потянулись рыжие пулемётные трассы. Кто-то из немцев пытался бежать или забраться под днище, другие не успели и падали под пулями.

- Осколочный! Короткая!

Как только двадцатая притормозила и выровнялась, Андрей тщательно прицелился в радиатор «Опеля». Тонкий металл капота и крыльев разлетелся на сотни осколков, разбитая машина откатилась назад, ярко пылая вспыхнувшим бензином.

Через считанные секунды всё было кончено. Возле трофейных танков никто больше не подавал признаков жизни. Но пока лейтенант раздумывал, куда бы всадить пару-другую бронебойных болванок, чтоб отбить у фрицев всякую охоту ремонтировать эти танки, у дальней машины возникли две фигуры.

Один, в чёрном комбинезоне, был небольшого роста, размахивал в воздухе белой тряпицей, показывая – сдаётся. Другой фриц, высокий и худющий, тащился следом.

Андрей не поверил глазам. Немецкий техник с белой ветошью, торопившийся навстречу «тридцатьчетвёркам», слишком характерно хромал.

Лейтенант приник к оптическому прицелу. Неужели? Невозможно… Миха? Ми-и-иха-а-а!!!

Едва остановив танк, Андрей выметнулся на броню через командирский люк. Его могла срезать пуля любого ошивающегося здесь немца… Плевать! Лейтенант спрыгнул на землю и побежал со всех ног.

- Ми-и-и-и-ха!!! Я здесь!

Очередь из башенного пулемёта Т-34 чуть не задела лейтенанта, просвистев над самой головой. Но в пару спешащих навстречу она угодила точно. Миха повалился навзничь, увлекая за собой долговязого.

- Миха…

С выпрыгивающем из груди сердцем Андрей добежал до них, понимая – поздно. Брат лежал на спине, уставившись в небо широко раскрытыми глазами, ветер чуть шевелил испачканные в пыли волосы. Его спутник был ещё жив, но не жилец, кровь показалась из ран на груди, на губах выступили розовые пузыри. Он что-то хотел сказать…

Рядом затормозила «тридцатьчетвёрка».

- Кончай целоваться с дохлыми фрицами!

Лейтенант подскочил, едва удерживаясь, чтоб не сунуть руку в кобуру и засадить Байцаеву пулю меж глаз. Тот, не подозревая об опасности, скалился над открытой крышкой люка, демонстрируя неровные белые зубы.

- Они сдавались…

Осетин по губам разобрал шёпот Андрея, перекрытый рёвом дизелей, ухмылка стала ещё более злой, хищной.

- Похер! Я буду стрелять и давить этих гадов везде и всегда, где только увижу. Садись в свой танк, салага, воюй!

Почти не различая предметы перед собой от предательской влаги на глазах, лейтенант вскарабкался на башню. Командовал танком, но долго не мог прийти в себя, оттого заметил в прицел низкую пятнистую морду немецкой самоходки всего за секунду до выстрела, когда поздно уже было что-то предпринять, затем его ослепила ярчайшая вспышка…

В лицо и в грудь безжалостно впились осколки раскрошившейся брони, разрывая кожу, ткани, сосуды. А потом мир исчез в беспросветной, всепоглощающей тьме, впитавшей боль от ран и потери Михи без остатка…

Укус хаски. Глава 12. Эпилог

Глава двенадцатая. Цена ошибки

Воронежский фронт. Село Успеново, 13 июля 1943 года

Неожиданный утренний прилёт Жукова командующий фронтом воспринял как пролог серьёзных неприятностей. Сто процентов – это не личная инициатива, а приказ Верховного, информированного о происшедшем накануне не из доклада штаба фронта, а по другим источникам. И сейчас, когда во что бы то ни стало надо продолжить атаки, Ватутину придётся оправдываться, разъяснять, отвечать на массу неудобных вопросов… Тем более перед маршалом, прославившимся скороспелостью решений и резкостью манер.

О том, что Ватутин попросту не понимает, что происходит в подчинённых ему войсках, Георгий Константинович узнал довольно быстро. Он пролистал ворох донесений из армии Ротмистрова и команды из штаба фронта.

- Николай Фёдорович! – тон Жукова был настолько елейный, что Ватутину показалось – маршал сейчас заедет ему кулаком в рыло, словно простому генерал-майору. – Разъясните мне, каким образом родилась эта писулька?

Гость занял ватутинский стол, хозяин топтался сбоку, предусмотрительно выпроводив офицеров штаба за дверь, впрочем – слишком тонкую, чтобы заглушить звуки, если представитель Верховного Главнокомандования начнёт орать, что практически неизбежно.

Жуков кончиком пальца, брезгливо, словно документ загадили мухи, двинул боевое распоряжение № 035 Военного совета фронта на 18.40 от 12 июля 1943 года. Там неровными буквами раздолбанной пишмашинки было отпечатано следующее: «В случае обнаружения отхода противника в любое время суток и в любую погоду немедленно преследовать его».

- Считал необходимым предусмотреть все возможности, товарищ маршал!

- Коля, скажи честно, ты башкой не ударился? Ты выклянчил основной танковый резерв для наступления, положил его нахрен, не захватив даже один несчастный совхоз, немцы перешли в контрнаступление, заняли Сторожевое, продвинувшись на четыре километра! Какого … они отступать будут?!

Дальше посыпались совсем уж непечатные выражения, но точно так же тихо. Упитанная физиономия Ватутина стала белее бумаги, содержащей злосчастное распоряжение.

- Товарищ маршал…

- Прекрати мычать. И Василевский тоже хорош! – Жуков матерно прокомментировал, чем занимался тот генерал, вместо того, чтобы вмешаться и прекратить самоубийственные наскоки на Октябрьский. – Не бзди. Тебя даже с должности не снимут. Но теперь любой шаг, любой приказ – только с моего ведома! Чтоб пёрнуть не смел, не спросившись! Потом по-другому поговорим. Где Ротмистров?

- Не могу знать… Сейчас уточню, товарищ маршал! Полагаю, в штабе армии, в Прохоровке.

Ватутину заметно полегчало. Значит, линчевать за Прохоровку не будут. А ответственность за дальнейшее берёт на себя Жуков.

Того больше всего занимало угрожающее положение вдоль русла реки Псёл. Простая логика гласит – если советская сторона понесла на этом участке столь грандиозные потери, отброшенные назад войска расстроены, дезорганизованы, немцы непременно попытаются развить успех, бросить сюда подкрепления и пробить, наконец, обходной маршрут к Орлу, минуя неприступную Обоянь.

Однако к вечеру маршал с изумлением обнаружил, что Ватутин в том нелепом распоряжении оказался ближе к истине: враг хоть и не отошёл, но заметно снизил активность в направлении Прохоровки… Почему?

Берлин, 13 июля 1943 года

Фюрер выглядел обескураженным. Во время пламенной речи перед генералами он несколько раз сбивался, выбегал из-за стола, потом присаживался, снова вскакивал и бурно жестикулировал. Фон Манштейн обратил внимание, что вождь нации утрачивает былую харизму, способность зажечь людей, повести их за собой, триумфы на переполненных стадионах остались далеко позади, для новых требовались военные победы, а с этим дела складывались не блестяще.

Гитлера больше всего беспокоила высадка союзников на Сицилии, об операции «Цитадель» под Курском фюрер даже не вспоминал. Генерал-фельдмаршал с горечью осознал, что убедить вождя в главенстве Восточного фронта перед Западным отныне не удастся никогда. Да, военный и экономический потенциал западной коалиции много выше, чем у русских. Да, именно британский флот обеспечил блокаду Германии, посадив промышленность на голодный паёк. Да, это англо-американские бомбардировочные армады стирают с лица земли военные заводы Рейха. Но победа на Востоке дала бы сырьевые и промышленные ресурсы России, недоступные «летающим крепостям», обеспечила многомиллионный мобилизационный потенциал для Вермахта, худший, чем арийский, но уж куда лучше, чем итальянцы, они, по словам Гитлера, «в Сицилии не воюют совсем».

Недооценка важности происходящего под Курском выразилась хотя бы в том, что в самый ответственный день 12 июля фюрер сорвал Клюге и фон Манштейна в Берлин, дабы всплакнуть им в жилетку из-за ситуации в Италии и посетовать, что Сицилия скоро будет окончательно потеряна, а западная коалиция получила плацдарм для высадки на материк.

В отличие от Жукова, собиравшего сведения прямо в штабе Воронежского фронта и от командующих армиями, генерал-фельдмаршал сохранил в Берлине очень тоненькую ниточку связи с группой армий «Юг» и получал известия в виде лаконичных донесений. Пока Гитлер метался по комнатке фюрербункера близ Вильгельмштрассе, фон Манштейн словно шахматист, играющий вслепую, накладывал информацию из этих донесений на выученную до мельчайших деталей карту боевых действий.

По докладам Хауссера, дивизии 2-го танкового корпуса СС подверглись массированным танковым атакам противника, все атаки были отбиты. Под Прохоровкой «Лейбштандарт» потерял безвозвратно два танка Pz-IV, нескольким десяткам предстоит заводской ремонт, возможно – списание. Больше всего о потерях матчасти отчиталась дивизия, отразившая внезапную атаку русских танков около Яковлево.

Фон Манштейн чуть прикрыл глаза. Русские танки у Прохоровки, о которых сообщалось ещё 11 июля, не были неожиданностью, к их встрече готовились, окопались. А фланговые удары противника – отвратительная новость. Особенно со стороны Обояни, где разбитая в предыдущих боях танковая армия Катукова точно не могла собрать сил для наступления… Значит – подтянуты резервы!

На карте перед мысленным взором фон Манштейна справа и слева от стрелки удара на север силами «Лейбштандарта» возникли зловещие метки контрударов врага. Чёрт побери, как же Хауссер не видит очевидной опасности! Если русские сомкнут клещи, обозначившиеся у Яковлево и восточнее Прохоровки, корпус попадёт в окружение!

На основе имевшихся более чем скудных данных генерал-фельдмаршал даже предположить не мог скромные масштабы советских фланговых атак – два десятка танков у группы Горелова под Яковлево и около трёх десятков у танкового корпуса восточнее Прохоровки, они были всего лишь собачьими укусами, отвлекающими внимание. И фон Манштейн отказался от идеи немедленно штурмовать Прохоровку с продолжением удара на север. Осталось передать распоряжение в штаб…

- …Ваше мнение, Эрих? – тон фюрера внезапно стал почти отеческим, он обратился по имени, чего раньше практически не случалось. Оказывается, вождь перешёл, наконец, к второстепенным, по его мнению, вопросам, в том числе к наступлению под Курском. Конкретно он имел в виду – изменится ли обстановка вокруг операции «Цитадель», если бросить в огонь ещё три дивизии из резервов, стоящих в Украине.

Фон Манштейн такой гарантии дать не мог. Не решился и Клюге, чьи войска начали переходить к обороне с 10 июля. Операции было суждено вылиться в цепочку мелких боёв, где немцы неизменно добивались столь же мелких успехов, упустив главную, стратегическую цель.

Только по возвращении в Белгород генерал-фельдмаршал узнал детали, коренным образом поменявшие представление о ситуации. Командовавший «Лейбштандартом» бригаденфюрер СС Виш доложил Хауссеру, что на поле между Октябрьским и Прохоровкой русские бросили около трёхсот единиц бронетехники – танков Т-34 и Т-70, а также самоходок СУ-76. Годные для ремонта Т-34, до двух десятков, были отбуксированы в тыл, остальные подорваны. Поле усеяно трупами пехоты и танкистов. Но Хауссер не торопился доложить Готу и фельдмаршалу о феноменальном результате. В марте сорок второго в Крыму подчинённая фон Манштейну танковая дивизия единственный раз за его биографию безвозвратно потеряла за день двадцать лёгких чешских танков. Двадцать танков! Фон Манштейн тогда исходил желчью от злости и орал, что подобные потери невозможны, неприемлемы для любой армии. Здесь в пятнадцать раз больше! Хауссер приказал перепроверить данные, и итоговая цифра легла на стол командующего группой армий слишком поздно, когда русские получили передышку, а фюрер отдал приказ об отправке резервов на западный театр военных действий.

* * *

Беспримерный героизм советских танковых экипажей и пехоты на Прохоровском поле позволил задержать продвижение эсесовского корпуса к Курску. Но эта же задача могла быть решена без особых потерь и без привлечения столь масштабных сил, если бы Ватутин и Ротмистров придерживались плана, утверждённого Ставкой Верховного Главнокомандования, – измотать противника в оборонительных боях и только после этого приступать к наступательным действиям. Ошибка Ватутина, Василевского, Ротмистрова, при активном участии Хрущёва, повлекла многие тысячи ничем не оправданных жертв и потерю столь необходимой для следующей фазы сражения техники.

Ошибки Гитлера и его генералитета обошлись Германии гораздо дороже – поражением в войне. Многие из немецких военачальников, кто избежал казни или длительных сроков лишения свободы за военные преступления, охотно взялись за перо и осчастливили человечество мемуарами, где единодушно проклинали фюрера за стратегические просчёты. Авторы мемуаров, конечно же, предлагали вождю гораздо более мудрые решения. Вот только основная ошибка, выразившаяся в развязывании Второй мировой войны и нападении на Советский Союз, как-то не очень муссировалась.

Грубые промахи Ватутина, Василевского и Ротмистрова на оборонительном этапе Курской битвы, особенно заметные на фоне грамотных действий командования Центрального фронта, возглавляемого Рокоссовским, ушли в тень после общей стратегической победы под Курском. Сохранилось покаянное письмо Ротмистрова на имя Сталина, где, не снимая с себя вины за бездарное управление войсками, генерал указывал на утрату технического преимущества «тридцатьчетвёрок» перед новейшими германскими танками.

Трагическая страница Курской битвы замалчивалась до 1953 года, когда на высшем советском посту Сталина сменил Хрущёв. Безумные атаки танковых бригад под Прохоровкой, безжалостно истреблявшихся почти без потерь в стане врага, на бумаге превратились в самую грандиозную в истории «битву» и даже «сражение» с участием тысяч (!) единиц бронетехники. Про самоотверженный рейд группы Горелова к Яковлево, спровоцировавший ложные решения Хауссера и Манштейна, осведомлены лишь профессиональные историки и энтузиасты.

А ведь именно с этого момента, когда дезинформированные военачальники группы армий «Юг» направили подкрепления не к Прохоровке, а снова на Обоянь, упустив последний шанс на крупную победу под Курском, как и вообще на Восточном фронте, на Огненной дуге обозначился перелом в битве. Вторая мировая война днём 12 июля 1943 года прошла зенит и устремилась к неизбежному концу с поражением нацистов и их союзников.

Далеко не всем было суждено дожить до Победы. Герой Советского Союза гвардии полковник Владимир Горелов, уцелевший в том самом смертельном бою под Яковлево, в январе сорок пятого имел неосторожность сделать замечание мародёрствующим советским солдатам. Один из мародёров, недолго думая, всадил полковнику пулю в спину, убив на месте. Иной раз «свои» – хуже немцев…

Михаил Катуков и Семён Кривошеин дошли до Берлина. Мехкорпус под командованием Кривошеина первым прорвался к северной границе города, сделав бессмысленной оборону на самом укреплённом – центральном направлении, на Зееловских высотах. 1-я гвардейская танковая армия Катукова прошла Зееловские высоты насквозь, а её боевой авангард – 1-я гвардейская танковая бригада – одной из первых вонзилась в сердце вражьей столицы. Но после 1953 года слава этих двух полководцев померкла перед авторитетом двух главных «победителей» Прохоровки – Хрущёва и Ротмистрова.

При Брежневе Хрущёва вычеркнули из числа главных героев войны.

Такая вот отечественная история. Мы не только не знаем, каким будет наше завтра. Как говорится, мы даже не догадываемся, каким назавтра станет наше прошлое.

Эпилог

Новогрудок, 7 мая 1947 года

Женщина, долбившая землю в огороде, выглядела лет на сорок. Лицо её было усталым, осунувшимся, блеклым, особенно по контрасту с яркими красками майского дня. Старил её и выцветший платок, дополнивший мешковатый суконный халат.

Он не сразу признал в ней сестру, решив, что брошенный дом заселили чужие люди. Женщина обернулась.

- Анджей?! Ты? Матка Боска… Не может быть!

Марыля отшвырнула мотыгу и бросилась навстречу.

Он целовал ей лицо, вытирал слёзы, катившиеся по сетке мелких морщинок, смахивал и свои, не стесняясь влаги на глазах: на войне привык периодически давать волю чувствам, иначе разорвало бы изнутри. Снова тискал Марылю.

- Где Войцех? Папа?

- Мама? Миха?

Эти вопросы прозвучали одновременно. И столь же одновременно они увидели ответы в глазах друг друга. Подробности потом, сейчас было важно другое – они одни на земле остались из всей семьи…

Помолчали. Первой тишину нарушила Марыля.

- Какой ты красавец!

Действительно, танкистская форма со значком гвардии и капитанскими погонами, планками орденов и двумя нашивками о ранении делали Анджея словно выше ростом, осанистее.

Он не стал врать Марыле, что та выглядит хорошо. Военные годы оставили отпечаток не из приятных.

Потом были долгие разговоры. Анджей рассказал, как он стал Андреем Кревским. Как погибла мама. Как исчез Миха, попав в немецкий плен. Очевидно, записался там в хиви, понадеявшись сбежать при первой возможности, но был застрелен полубезумным осетинским офицером, тот погиб через полчаса, а из самого Анджея в госпитале достали больше десятка осколков.

Итальянская эпопея Марыли чем-то напоминала приключенческий роман. В сорок четвёртом она обвенчалась с сицилийским парнем, дальним родственником убитого Джузеппе. У них родился сын Лучиано. К лету сорок шестого женщина загорелась желанием пробраться в Польшу, освобождённую от немцев, и далее – в Новогрудок, надеясь узнать хоть что-то о маме и младших братьях. Муж сначала и слышать не хотел, потом договорился с какими-то знакомыми, снабдившими её документами беженки. Дорога удалась только в один конец, здесь её немедленно задержала милиция.

Догадавшись, что нельзя даже намёка давать, что побывала в «империалистической» армии Андерса, Марыля придерживалась истории, как якобы оказалась на западе Польши, захваченном немцами в тридцать девятом, и находилась в услужении, теперь вот вернулась на Родину. Таких было много, и её быстро оставили в покое. Нашлись местные, что подтвердили личность, Марыле выдали советский паспорт… без малейшей надежды выбраться в Италию, где остались муж и сын.

В доме действительно заселились беженцы. Марыле удалось отстоять единственную комнату. Огород и работа санитаркой в местной больнице – всё, что у неё имелось. Появление брата, живого и здорового, расширило её маленький мирок стократ!

- А ты? Сейчас в отпуске?

- Демобилизовался. В танковой части оставаться небезопасно, - Анджей присел на краешек кровати в спальне сестры и прихлёбывал жидкий чаёк без сахара из щербатого стакана. – Моя сказка о происхождении работала, пока Польша оставалась под немцами. Сейчас проверить – раз плюнуть. Армию сокращают, офицеров, желающих продолжить службу, перепроверяют с особым тщанием. Вот и пришлось дембильнуться. Могу теперь, конечно, перебраться в Польшу, раз в документах записано рождение под Торунью. Сейчас точно не перееду, раз ты – в Союзе.

- А что мы будем делать? Столько лет прошло! Я всё думаю – неужели зря? Воевали… С кем воевали? С немцами! А как раз они ничего нам не сделали. Маму и Миху убили русские, во всяком случае – советские. Войцеха – сицилиец из числа родни моего мужа.

Анджей вздохнул, взъерошив пятернёй волосы с белыми нитками проседи.

- Помнишь Витольда Тарашкевича? Вроде за тобой ухлёстывал. Я его встретил в сорок третьем. Служил в Абвере, попал в руки СМЕРШ.

- Его расстреляли? – ахнула Марыля.

- Не знаю. Он мне сказал, что я воюю на чужой войне и не на той стороне. Убедительно говорил.

- А ты?

- А что я… У меня над душой висел капитан из СМЕРШа. И я воевал за Советы. Хорошо воевал, - он не без гордости тронул орденские планки. – О чём ничуть не жалею. Брехал Тарашкевич, на самом деле то была и моя война. Если бы немцы не напали на Польшу, не произошло бы ничего плохого – вашего призыва в Войско Польское и «освободительного похода» Красной Армии. Семья жила бы вместе, наши родители и Войцех с Михой… - Анджей сглотнул плотный комок. Войцеха он любил не так, как пентюха Миху, но – уважал. И до сего дня теплилась надежда увидеть старшего брата живым. Война не оставила шансов. - А потом, когда вернулся в строй, наша бригада освобождала Украину. Ты бы видела, что немцы творили… Я сам стал бешенным, как тот осетин, застреливший Миху. И готов был убивать их всех – и немцев, и переметнувшихся к ним, и их бандеровских дружков. Безо всякой коммунистической агитации – всех их в расход! И в плен бы не брал.

- Но сейчас война кончилась.

- Да. И нужно бороться за своё счастье. Мы ещё не такие старые, сестра.

Марыля нервно сжала пальцами серый крестьянский платок, стянутый с головы.

- Что же делать? У меня и денег нет. Только комната, кусок огорода, работа…

Ей было неловко задавать вопрос «что делать» младшему брату, по довоенным воспоминаниям – шахматисту и математику, оторванному от жизни. Но дважды горевший в танке боевой офицер ничуть не напоминал характером того пацана.

- Деньги не проблема. Знаешь, в танке из Германии можно многое вывезти. Стыдно немного, но все хапали. Собирайся, уезжаем!

- Куда?!

- Сначала в Москву. Есть же, наверное, какие-то дипломатические отношения с Италией, их посольство в Москве? Не дрейфь. Я на войне усвоил – главное не останавливаться, только вперёд. Но и от своих не отрываться, один ты не воин. Но мы ведь не одни, так? Мы – вместе, целый экипаж.

Вместе! И она не одна. И есть хоть какая-то надежда на лучшее, а ещё твёрдая мужская рука, пусть даже младшего брата.

Значит – всё получится.

Автор выражает искреннюю благодарность российскому историку Валерию Замулину, автору научных и научно-популярных работ о центральном сражении Второй мировой войны, положенных в основу описания боёв в районе Обояни-Яковлево в 1943 году.

Судный день 1973. Пролог. Глава 1

Судный день 1973

Короткое предисловие. Повесть вышла в сборнике "Чужой войны не бывает", отдельной книгой, третий раз - в журнальном варианте в "Новая Немига литературная", бурно растеклась по интернету, в т.ч. по ресурсам вне СНГ. Благодаря ней я обзавёлся множеством недругов на Ближнем Востоке: израильтяне не простили мне, что откровенно показал мотивацию арабов воевать с ними, да и от канонически-героической истории Войны Судного дня есть существенные отличия (основанные на документальных источниках); арабы не простили мне сочувствия к израильтянам, пострадавшим от той войны. На самом деле, я пытался проявить какую-то объективность, показать конфликт с противоположных точек зрения, что очень сложно в мире, где каждый слышит только себя, в крайнем случае - единомышленников.

Пролог

- Это тебе не слона поить! – пробурчал лейтенант Зорин, пытаясь хоть что-то разглядеть в плотном дыму, закрывшему подходы к Тиргартену.

Он не нажал на тангенту переговорного устройства, но Станислав, наводчик орудия, услышал командира и поморщился. О злополучном слоне Зорин, с присущей ему еврейской занудливостью, будет вспоминать и после войны. Конечно, он прав: самоволка к пехоте, что обнаружила в развалинах зоопарка выживших зверей, в том числе африканского слона, чуть не обернулась скандалом и обвинением в дезертирстве. Как так – команда по машинам, а сержанта след простыл! Только изворотливость лейтенанта спасла их обоих от трибунала.

Причина беспечности лежит на поверхности. Изматывающие бои последних дней с прорывом к центру Берлина, постоянный страх получить фауста в борт, бессонные ночи, бесконечные ремонты изношенного танка довели экипаж до какого-то странного состояния, когда теряется чувство реальности, с ним – чувство самосохранения. Порой совершаются поступки, логикой не объяснимые.

Стас Квятковский родился в Заславле, у польской границы, до войны не бывал дальше Минска. Стыдно признаться, слона живьём и не видел. А тут, среди адского кошмара в самом логове врага – он! Большой, серый, с очень грустными глазами и смешными ушами в розовых пятнах, слон жадно втягивал хоботом целое ведро. Через минуту морщинистый шланг с забавным пальчиком на конце потянулся за новой порцией воды. Видать, фрицы не поили его несколько дней. Будет что дома рассказать.

Но домой ещё нужно вернуться. Дорога к Тиргартену запружена сгоревшими танками и самоходами. И всюду трупы, трупы. Наша пехота, что пробирается вперёд, изредка немцы, среди них пожилые мужчины и совершенно молодые. Совсем пацаны… Но дерутся отчаянно. Зачем?

- Механик! Заводи, – прервал мысли Стаса голос Зорина. С грохотом опустилась крышка командирского люка. – Двигай за ИСами. Осколочный!

Уставший дизель привычно загрохотал, отрезав пятёрку танкистов от внешних звуков. Его рёв перекрыл лязг орудийного затвора. Танк дёрнулся и пополз вперёд на первой передаче.

- Квятковский! Смотри в оба. ИСы начнут, вызовут огонь на себя, мы выскакиваем и дуем к ограде. Прямо на пушки. От тебя зависит – успеешь ты их или они нас. Главное – прикрыть собой пехоту.

Понятно. Выжить самим – команды не было. Ободрённый этой весёлой мыслью, Стас приник к прицелу и поначалу ни черта не увидел в серой мути. Затем порыв ветра чуть разогнал дым вперемешку с пыльной взвесью, впереди с правого борта показался корпус обгоревшей самоходки, лениво коптившей небо через открытые люки.

«Тридцатьчетвёрка» тащилась вдоль улицы, что угадывалась между остовов зданий. Впереди осторожно двигался тяжёлый танк «Иосиф Сталин», он же принял на себя первый снаряд из артиллерийской засады.

- Влево! Газуй, мать твою… - выкрикнул командир, когда над трансмиссией ИСа взметнулся оранжевый султан. – Стас, не спи! Бей по орудию!

Танк бросился влево, пытаясь спрятаться за развалинами, словно живое существо. Взвыл мотор поворота башни. Сержант тиснул спуск, едва совместив прицел с вспышкой противотанковой пушки. Башню заволокло едким дымом горелого пороха, перебив привычные запахи смазки и солярки. Через миг всё перекрыл жуткий удар.

Резкую боль в ноге Стас почувствовал не сразу, вначале его оглушила тишина: обрезало двигатель. Потом по броне хлестнул настоящий град – пуль, осколков или крошки от разбитой стены, сейчас это было не важно. Дизель судорожно кашлянул в попытке завестись…

Второй удар, как показалось сержанту, расколол вселенную на части. На лицо брызнуло что-то жидкое, тёплое. Стало светло – снизу взлетел упругий язык пламени. А ещё неожиданный луч света проник в башню справа, где вдруг возникла дыра.

Стараясь не смотреть, во что снаряд превратил заряжающего, Стас вырвал из разъёма провод от шлема и дёрнулся к люку. Пальцы, вдруг ставшие липкими, соскользнули с рукоятки… Следующую минуту, что должна была стать последней, танкист просто не запомнил.

Он пришёл в себя от затрещины по обожжённой физиономии.

- Жив, чумазый? Терпи, вытащим.

Небритый ефрейтор из стрелкового взвода, что должен был проникнуть к Тиргартену за бронёй их танка, зло сплюнул и дал очередь из ППШ куда-то в дым. Другой стрелок швырнул на бегу перевязочный пакет.

Звуки доносились будто издалека, едва пробивались сквозь звон в ушах. Стас скосил глаза к танку. Каждое движение головы было мучительным.

Командир лежал, привалившись к заднему катку. На башне остался широкий бордовый мазок. Выходит, и Зорина удалось вытащить. Откуда только силы взялись?

Глава первая. Яков. Тель-Авив. 6 октября

Один и тот же сон, один и тот же кошмар…

Везде огонь и дым, горит комбинезон, горят руки… Будто тонет в горящей смоле. Всё тело пылает от тысячи впившихся осколков брони.

Открытый люк даёт выход к спасению, он кидается к нему… Но не хватает сил, он чувствует, как неудержимо сползает, проваливается в тесную адскую бездну, где сгорит заживо или исчезнет в короткой вспышке взорвавшегося боекомплекта…

А затем что-то властно потянуло его к свету.

- Яша! Проснись. Ну, просыпайся же! Ты опять кричал.

Кошмар нехотя отпустил его. Из дымной тьмы выдернули не мозолистые руки наводчика, а тонкие пальцы жены.

- Опять?

- Опять. Давно уже не было. Кто горел в танке, тому не страшна преисподняя, - он прислушался к бешено стучащему сердцу и потянулся за часами. – Прости, разбудил тебя рановато. Тем более в праздник.

Чувствуя, что не уснёт, Яков поднялся. Шаркая шлёпанцами, потащился в ванную. Надо успеть побриться, пока Софа не встала. Ругаться не будет, только напомнит, что после увольнения из армии еврею лучше не бриться вообще.

Он растёр крем по бугристой коже лица. Острое лезвие аккуратно удалило первый кусок щетины.

Софа не желает слушать. Возможность неторопливо выскоблить себя каждое утро напоминает – ты дома, а вокруг нет войны. Первые месяцы в Израиле Яков считал, что ожоги на правой щеке и шрамы у глаза делают его настоящим матёрым волком на фоне слетевшейся сюда зелёной молодёжи, большей частью очкастой, сутулой и худосочной. Он в двадцать три года, с советскими наградами на груди, невысокий и кряжистый, выделялся меж ними как овчарка среди пуделей.

Потом снял ордена, медали «За Победу над Германией» и «За взятие Берлина». Якову намекнули: участников войны в Европе здесь, конечно, уважают, но им далеко до того почёта, что получают ветераны Хаганы и Войны за независимость, а он успел только ко второму перемирию, когда ЦАХАЛ уже освободил Назарет, по еврейской версии истории. По арабской – оккупировал.

Последний взмах безопасной бритвы прошёлся по обширной лысине, лишая её одиночных волосков. Они как еврейские поселения в секторе Газа – вырастают на чужой территории, обречённые на снос. Компенсацией за утрату верхней растительности вздымаются брови, пышные как у советского генсека, но тронутые сединой.

Натянув штаны и рубашку, Яков подошёл к окну. Мягкое, совсем не жаркое солнце проникло в щель узкой улочки. Повинуясь неожиданному импульсу, он спустился вниз. Ноги сами понесли по натоптанному маршруту вокруг квартала, внутри белой ленточки, что натянул накануне хитрый раввин Мойзер, объявив полсотни байхаусов одним домом.

Тель-Авив вымер. Город, что никогда не спит, где танцы до утра – привычное дело, погрузился в сонную тишину. В день Йом Киппур так по всему Израилю. Мусульмане, друзы, христиане, многочисленные атеисты и не особо набожные иудеи подчиняются общей традиции.

Скоро проснутся дети – Соломон и Рахель. Вся семья отправится в синагогу прослушать молитву Кол нидрей.

Затем вернутся домой, Софа примется за тэилим (псалмы), Яков будет тихонько разговаривать с детьми. Так из года в год.

До заката будет молчать радио и ти-ви, лишь на некоторых волнах непрерывно крутятся молитвенные записи. Владельцы большинства студий распустили своих людей. Им тоже надо быть дома. Разве что «скорая помощь» работает, но правоверный еврей потерпит и не вызовет медиков раньше окончания празднеств.

Йом Киппур важнее, чем царица-Суббота. Когда по календарю он выпадает на этот день недели, Шабат отмечают в воскресенье.

В Судный день София с полицейским усердием следит, чтоб никто из домашних не нарушил суровый пост. Только потом предстоит, как говорят русские, «разговеться». В Шабат можно и нужно кушать домашнее, приготовленное заранее; стряпня считается трудом и относится к греховным занятиям.

В пост, запрещающий чревоугодие, столовая их квартиры выглядит непривычно – без изобилия кошерных блюд на скатерти. Она отличается аскетизмом времён до Первого храма, во всю стену нарисована голубая менора (семисвечник), на самом видном месте лежит Тора. Телевизор, в праздники неуместный, прикрыт с трёх сторон льняным покрывалом с вышивкой в виде звезды Давида.

После прихода из синагоги Соломон удобно вытянулся в кресле. Обычаи – обычаями, но в нём вдобавок срабатывал инстинкт военного срочной службы: если выдалась минута-другая отдохнуть, надо пользоваться. Рахель вытащила книжку. К неудовольствию матери – светскую.

Яков сидел и созерцал семейство в сборе. Неожиданно настроение испортилось. Наверно, не удалось избавиться от мутного осадка после утреннего сна. Нужно было выплеснуть горечь. И он заговорил совсем не о личном, что предписывается обсуждать сегодня. Ведь именно в этот день, потому он и Судный, определяется наверху, что произойдёт с каждым евреем в течение года, начавшегося по национальному календарю несколько дней назад. Яков рассуждал о политике и надежде жить в мире.

- Ну, после Шестидневной арабчики не сунутся, - уверенно бросил Соломон из своего кресла. Чуть моложе, чем Яков, когда тот впервые сошёл на израильский берег, он унаследовал полноту и мамины черты лица, в результате имел жутко невоенный вид, хоть дослуживал в ЦАХАЛ последний год в звании самаля (сержанта). От отца ему достались крючковатый нос и жёсткие курчавые волосы цвета графита.

Яков хотел сделать замечание Рахели, что нетерпеливо постукивала ножкой по полу. Не удивительно, в пятнадцать лет семейные посиделки скучны, невзирая на традиции и усилия мамы. Она ждёт не дождётся, чтоб убежать к подружкам, с ними в кино или гулять на набережную, в отличие от Соломона, которому предстоит дорога на север в казарму. Но никто ничего сказать не успел из-за резкой трели телефонного звонка.

Софа недовольно повернулась к бесстыдному чёрному аппарату. Беспокоить в день Йом-Киппура? Бог покарает за этот грех!

- Я подниму, мама, - вскочил Соломон. – Кто бы это…

- Самаль Зорин? – прозвучало в трубке. – Немедленно прибыть в часть. Это не учебная тревога.

Гудки. Соломон растерянно опустил трубку на рычаг.

- Па… Меня срочно вызывают. Говорят – не учебная тревога. Тогда что?

Яков открыл рот, чтоб ответить. Но вовремя остановил себя. Глаза Софии впились в него абордажными крючьями. Неужели ночной кошмар мужа был предчувствием? Ему пришлось ограничиться полуправдой.

- Значит – тревога в связи со скоплением арабских войск у наших границ. Армию приводят в боевую готовность. Уверен – через пару дней её отменят, - чтобы не видеть панических глаз жены, Яков тоже поднялся. – Я сам отвезу сына. Автобусы не ходят.

- Выйду к Рамат-Гану и поймаю попутку…

- Какие попутки в Йом Киппур? Будто первый день живёшь. Поехали.

Улучив момент, когда Софа обрушила на чадо весь водопад чувств, такой обильной любви еврейской мамочки к своему ненаглядному мамми, Яков заскочил в спальню и наскоро упаковал вещмешок. Увидев этот мешок на заднем сиденье джипа, Соломон удивлённо поднял бровь.

- Не мог же я переодеться в форму у неё на глазах… А, дьявол! Опять наш Мойша загородил дорогу, шлимазл проклятый.

На выезде из квартала в сторону шоссе на Нетанию и Хайфу упрямо встал древний «Фиат», наверно – одногодка Суэцкого кризиса. В узкой улочке, где разъехаться можно, едва не цепляя крылом за стены домов, дядюшка Моисей бросил свой тарантас ровно посерёдке. Уговорить хозяина немедленно завести мотор и откатить машину было столь же наивно, как ждать манны небесной.

- Я схожу к нему, - терпеливо предложил Соломон, убедившись, что дверь колымаги заперта. – Просто попрошу ключи, потом верну.

- Дерзай, - усмехнулся Яков. Подумав, вылез из-за баранки и двинулся вслед.

Из квартиры на втором этаже тянулось молитвенное пение. Понимая, что прервать его невозможно, отец с сыном терпеливо выждали четверть часа, по истечении которых выслушали гневную отповедь хозяина. Сводилась она к тому, что настоящему еврею праздник Судного Дня превыше земной суеты. Ему глубоко чихать на государство Израиль и его смешную армию, ибо настоящий Израиль появится только с приходом Мессии в святом городе Цфате, когда восстановят Храм… Яков не дослушал демагога.

Спустившись к джипу, он достал монтировку. Стекло водительской двери жалобно хрустнуло, рассыпаясь на осколки. Из салона пахнуло чем-то затхлым. Яков воткнул нейтралку, снял ручник и вернулся к своей машине.

- Садись! Едем.

Соломон покорно втиснул объёмистое тело на переднее пассажирское сиденье, Яков нажал на газ. Под звучные проклятия Мойши из окна, выйти на улицу у того решимости не хватило, джип упёрся бампером в передок «Фиата», вытолкнув его из квартала. Огрызок автомобиля выкатился и стал поперёк смежной улочки.

- Столько времени потеряли, - прикинул Соломон, когда джип понёсся по шоссе на север с обычным для Израиля пренебрежением к ограничению скорости.

- На твою жизнь хватит войн, не торопись. Включи, кстати, радио.

Сын покрутил верньер настройки. Арабские станции бубнили что-то своё, еврейские молчали или транслировали молитвы.

- А ты куда торопишься? Не настрелялся? Шестьдесят седьмого тебе мало? Я не в упрёк, па. Просто тебе… уже сорок восемь, так? Есть же молодые, подготовленные не хуже. О маме подумай.

Сын прав, подумал Яков. На минуту представил её глаза. Хорошо, что не увидит их, если придётся звонить и предупреждать – задержусь в части. Пережить ещё одну войну и мужа на фронте она не готова. К её спокойствию, сын не в боевом подразделении, служит при госпитале Рабам.

- Я о ней всегда думаю. Она хорошая, но… Как говорят русские – краёв не видит. Крещена католичкой, а здесь больше еврейка, чем коренные. Тебе внушала, что отец твой – словно царь Давид, рыцарь и защитник Земли Обетованной? Только лысый…

- Ну да. Ты ж вечно в бригаде пропадал, домой возвращался – отсыпался. А вышел в отставку, когда меня призвали. Короче – ты у меня образец верности и долга. Нужно покрасить бронзовой краской и привинтить изваянием у лестницы.

Яков обогнал автобус. В праздник обычно на шоссе никого. И сейчас не густо, но каждые пять-десять минут они видят машину. Все едут только на север. Надо думать, на юге – к египетской границе, у Иерусалима – к иорданской.

- Образец защитника Отечества… Ты хоть знаешь…

- Что?

- Если вещи назвать своими именами, я – изменник и дезертир.

Круглая физиономия Соломона вытянулась от неожиданных слов отца.

- Что-то новое. Можно подробнее?

- Думаешь, из СССР нас добром отпустили? – Яков махнул рукой от нелепости собственных слов. – Нет, я тишком увязался за евреями. Служил в Польше, где с Софией-то и познакомился, поехал в Чехословакию в командировку, её прихватив, там ЦАХАЛу оружие готовили, «Мессершмитты» местной сборки и кое-какую технику. Через Югославию на корабль, и вот – шолом, Израиль!

- И маму с собой? Любила сильно, не отпустила бы, так?

- Думаю, и сейчас любит. Но… - Яков показал очередной обгон, опережая машину, сплошь набитую парнями в форме. – Но это она настояла. Решилась на разрыв с семьёй, с матерью. Правда, мы не предполагали, что с СССР и Восточной Европой так всё плохо сложится. Союз помогал Израилю на первых порах.

- Но мама – не еврейка! Что ей в Польше не сиделось?

- Знаешь же её максимализм. Их родственники жили под Брест-Литовском, сестра её мамы. Учительствовала, у мужа магазин имелся, галантерея вроде бы. Красная Армия пришла, зажиточных и интеллигенцию объявили буржуазными элементами. И всё, пропали. Увезли их куда-то, - Яков вздохнул. – А тёщу с двумя дочками после войны переселили на запад, в бывшую Нижнюю Силезию. Дом дали большой, от бюргеров остался. Там, в Легнице, мы и познакомились. К нам, советским, сначала хорошее отношение было – немцев прогнали, столько земли у Германии отрезали для поляков.

- А потом?

- Потом они стали спрашивать: отчего же вы, освободители, пся крев и мать вашу через колено, к себе в СССР не возвращаетесь? Мол, не освободители вы, русские, а очередные оккупанты, не лучше немецких. Когда привели к власти коммунистов, тёща перестала со мной здороваться.

Сын надолго умолк, переваривая услышанное.

- Па… Я не понимаю. Если так… Израиль-то маме был зачем?

Они проехали поворот к кибуцу Сдот Ям. Справа заканчивалась полоса арабских поселений на Западном берегу реки Иордан.

- Думали пересидеть, пока в Восточной Европе дела сами собой утрясутся. Ну и маме очень хотелось Храм Гроба Господня увидеть, в Кувуклию зайти, помолиться. В Тель-Авиве вдруг узнала – наш польский брак здесь не считается. Если раввинат не поженил, по еврейским правилам любой ребёнок рождён от внебрачного прелюбодеяния. Выблядок он, в общем. Предохранялась два года, ходила в синагогу, пока её не признали еврейкой, тогда снова сыграли свадьбу.

- Стой, папа. Что это?

Как бы ни было мало на дороге машин, им свойственно сталкиваться. Шоссе не поделили армейский «Форд» с тремя военными и арабская развалюха не свежее недавнего «Фиата». Арабы выехали с боковой дороги, должны были уступить, теперь толпились сбоку и что-то экспрессивно вопили, размахивая руками.

- Наглые. Словно знают или чувствуют что. Аккуратнее с ними, сын. Я подстрахую.

Джип свернул на обочину и притормозил. Соломон шагнул к пострадавшим, прихватив аптечку. Яков пересел на заднее сиденье. В сумке между рубашкой и брюками лежала кобура с пистолетом. Он быстро переоделся, сменил кипу на берет.

За это короткое время обстановка на обочине накалилась. Соломон откатился на благоразумное расстояние, араб буквально вцепился в сержанта из «Форда», тоже явно не из боевой части.

Яков пальнул в воздух.

- Монзо! Назад! Что здесь происходит?

Арабы отпрянули. Военный в зелёной форме без знаков различия увидел погоны сааля (подполковника) и начал оправдываться.

- Вылетел сбоку этот… - он не нашёл эпитета, чтоб и обидчика назвать, и палестинцев не спровоцировать. – Я тормозил, сааль!

- Пострадавшие?

Кровь обнаружилась только у самого молодого араба, он как раз и сидел за рулём. Соломон аккуратно снял у того пёстрый платок с головы и промыл ранку. Яков стоял поодаль, не снимая руку с кобуры. От рассерженных мужчин с Западного берега он ждал любой глупости. Там потёртый пикап считается целым состоянием, немало вытянет и его ремонт. Что развалюху палестинцы попытаются вернуть в строй, можно не сомневаться.

Один из троицы израильтян попробовал завести «Форд», тот не поддался. Да и лужица жидкости под радиатором не радовала.

- Подброшу в Хайфу, - предложил Яков. – Пришлёте техничку из части.

- Эти всё открутят, - мотнул головой водитель.

- Пусть один останется сторожить, - кинул через плечо Соломон и вызвал бурю негодования.

Трём воякам вдруг срочно потребовалось на службу. Никто из них не хотел делить компанию с палестинцами. Поэтому все трое забрались в джип, один из них захватил из «Форда» автомат. Когда показалась Хайфа, и они выскочили на припортовой улице, Соломон ехидно заметил вслед троице:

- Па! И это Армия Обороны Израиля?! У одного «Галил», у двух пистолеты. Могли же арабчиков мордой в грязь уронить. А если и правда – война?

- Тогда мне придётся их защищать, как и тебя, и маму и даже упрямого Мойшу с его «Фиатом». С той лишь разницей, что эти три писаря тоже будут победителями. Соломон, скоро три часа, тащимся с остановками как неживые, - Яков повернул ручку приёмника. – Может, новости передадут.

Действительно – передали. Ещё какие!

«Говорит Радио Израиля из Иерусалима. Алеф и Бет! В 2 часа дня наши позиции на Синае и Голанских высотах были атакованы египетскими и сирийскими войсками. Наши войска отражают наступление противника».

Бесцветным голосом, явно пытаясь скрыть эмоции, диктор отчеканил ещё несколько ничего не значащих фраз, потом сам себя оборвал и трижды повторил странные слова:

«Кастрюля мяса! Кастрюля мяса! Кастрюля мяса!»

- Это какой-то код, да? Па, что он означает? Всё плохо?

Яков вдавил газ до упора. Джип понёсся как ужаленный.

- Что дела не просто плохи, сын. Мобилизации подлежит каждый, у кого хватит сил надавить на спуск. Не знаю подробностей, но одно точно: мы – в заднице!

Судный день 1973. Глава 2

Глава вторая. Анна. Дамаск – Латакия. 6 октября

Ей показалось, что пронзительно-синее тропическое небо над Сирией превратилось в бетонную глыбу и придавило собой города, и всех людей на улицах и в домах, даже тех, кто ещё ничего не знает, ни о чём не догадывается…

Впрочем, неосведомлённых здесь нет. Всего сорок три километра отделяет Дамаск от горы Джебель-эш-Шейх к северу от Голанских высот, на границе Сирии, Ливана и сирийской же территории, захваченной Израилем в прошлой войне. На этой горе, евреи зовут её Хермон, стоит маленькая крепость, в ней – наблюдательный и командный пункт ЦАХАЛ, Армии Обороны Израиля, которая обороняется только одним способом – нападая первой. Меньше чем за две минуты израильский «Фантом» или «Мираж», развернувшись над Голанами, долетает до сирийской столицы. Мир с Израилем не подписан, да и какой мир может быть у арабов с сионистами…

Зачем ей, человеку такой мирной профессии – библиотекарь, знать все эти военные подробности? И остаться в стороне невозможно, если муж служит советским военным инструктором в Сирии, а жёны за картишками тихонько обсуждают новости между собой, делясь обрывками фраз, что случайно услышали от благоверных или те выболтали, снимая стресс проверенным русским способом.

Хорошо ещё, её бравый полковник не злоупотребляет спиртным как некоторые, его одного оставить не страшно. Видный собой – высокий, что у танкистов нечасто, породистый, с узким интеллигентным лицом, но здесь нету баб, что окрутят. Мусульманки все под строгим присмотром, христиане и немногочисленные евреи попрятались, чуя близость беды. А ночные бабочки стоят серьёзных денег, неподъёмных для полковника с окладом в тысячу сто местных фунтов.

Стас примчался накануне вечером, совершенно трезвый и взъерошенный. Форма армии Сирийской Арабской Республики вся в пыли – значит, носился по пустыне в открытом «козле», теперь будет долго вымывать песок из непокорных русых волос. С порога выдохнул:

- Собирайся! Утром пойдёт машина до Латакии.

Анна опустилась на диван, продавленный несколькими поколениями советских военспецов. Жене военного не привыкать к переездам. Гораздо вреднее заиметь привычку к какому-то постоянному месту. Впрочем, в Минске у них приличная двухкомнатная квартира, выделенная по линии Белорусского военного округа. Дома полковник Квятковский ляжет в госпиталь на обследование и по выписке закатит банкет сослуживцам. Отпразднуют отправку «на слом» – на пенсию. С учётом военных лет у него выслуги выше крыши. Сейчас квартира пустует. Антоха, единственный сын, пожелал выучиться на офицера и стаптывает сапоги на Дальнем Востоке.

- Значит, всё-таки война.

Стас шагнул было к жене, чтоб приобнять-успокоить, но наткнулся на протестующий жест – такому грязному нельзя. Он скрылся в ванной, а когда вышел в чистой майке и трениках с пузырями на коленках, совсем не боевой и очень домашний, Анна уже вытащила чемодан. Муж отпихнул барахло ногой, подхватил её на руки, дурачась. Был настойчив ночью, словно вспомнил их медовый месяц.

И наступило утро этого рокового дня.

- Почему ты настаиваешь, чтобы я уехала? У меня же работа в культурном центре. Приказ обязательный только для домохозяек.

Они пили турецкий кофе, Анна полностью одетая и накрашенная – ей пришлось встать в пять, чтобы всё перестирать, приготовить. Словом, постаралась, пусть превращение их приюта в холостяцкую берлогу отложится на пару дней.

- Не хочется уезжать? Брось! Так обоим будет лучше. Командировка заканчивается, приготовь нашу квартирку как следует. Новый год уже встретим вместе. Не надоела азиатчина?

Он кивнул на стену, где упрямая щель пробилась через свежий слой штукатурки, а с потолка протянулся потёк от вечно дырявых труб с верхнего этажа, что прекрасно гармонировало со скудной мебелью. Женщине свойственно вить гнездо; мужчина считает это излишеством, если пристанище сугубо временное.

- Надоело… В Париж тебя военным советником не отправят? Жаль, - она чуть отхлебнула кофе и перешла к серьёзным вещам. – Так война будет?

- Вряд ли, - слишком поспешно ответил Стас, чересчур открыто посмотрел в упор. Его тёмно-серые глаза, чуть подёрнутые по углам штришками морщинок, отлично вводили в заблуждение начальство при инспекционных проверках, но жену обманывали плохо. – У арабов, конечно, руки чешутся вернуть земли, но мы их держим в узде. Всё-таки разрядка с американцами, местные союзнички должны понимать – нельзя нас подводить.

- Хороши союзнички. Наших специалистов из Египта выперли год назад.

- Тем более, - он пожал плечами, лишёнными погон. – Сами они те ещё вояки, и знают это. Чему-то научились. Но – ты же понимаешь.

- Понимаю. Даже больше, чем ты думаешь, - Анна не хотела обострять перед разлукой, однако неискренность мужа заставила походить с главного козыря. – У тех, кого не «выперли» из Египта, как ты говоришь, вчера вывезли самолётом последние семьи – жён и детей. Точно так, как было в шестьдесят седьмом, за день до наступления.

Только сионисты успели начать первыми, подтверждая реноме агрессоров, поэтому арабы считаются жертвой. Впрочем, столь крамольные вещи супруги Квятковские предпочитали без особой необходимости не обсуждать.

Он нахмурился и отвёл глаза. Анне было немного его жаль. С вездесущим радио-ОБС, одна-баба-сказала, укрыть военную тайну сложно.

- Египет – другое дело. Им Синай нужен… Послушай, мы через полчаса на два месяца расстанемся. Может – хватит о политике?

- Политика? – она печально улыбнулась. – При чём тут политика… Шесть лет назад, когда из Чехословакии тебя ждала, день и ночь напролёт радио слушала. И наше, и «голоса». Всё боялась – опять начнётся, вернешься ли ты?

Стас развёл руками.

- То был приказ, наша операция. А в Сирии моё дело птичье – сиди в сторонке и чирикай.

- Да! – Анна накрыла его пальцы ладонью. – Это не твоя, не ваша война. Пусть они сами хоть все перережутся, не лезь! Отвоевался, хватит! У тебя одна боевая задача – вернуться домой!

Он убрал руку из-под её пальцев.

- Не говори так. Я с этими парнями год. Есть среди них нормальные ребята. Кто в Союзе учился, умеет водку пить и салом закусывать, - увидев её страдальческий взгляд, сдался. – Ты права. Как бы оно не повернулось, да, не моя война. Обещаю – в пекло не полезу. Получится – забьюсь в бункер и буду оттуда руководить по рации. Веришь?

- Нет. Но что мне остаётся?

Их застольные разговоры прервал стук в дверь. Водитель-сириец подхватил чемодан и сумку Анны, пристроив их на заднем сиденье «газика».

По дороге к штабу молчали. Анна хотела сказать ещё массу вещей: что Антон с семьёй непременно приедет в отпуск, а то внука видели только в пелёнках и на фотографии, что нужно будет написать рапорт, как вернутся в Минск, чтоб им выделили шесть соток под дачный участок, что не успела ничего купить… Но только смотрела на пыльные улочки Дамаска, узкие османские и широкие современные, площади с бесчисленными мечетями, рынки и магазинчики, на этот сумбурный восточный мир, с которым прощалась навсегда. Да и не слишком поговоришь в громыхающем «ГАЗ-69» без верха, продирающемся сквозь неописуемый хаос дорожного движения без правил и элементарного порядка, да ещё при водителе, научившемся через пень-колоду понимать по-русски.

У штаба Стас нервно глянул на часы.

- Опаздывает эта шайтан-арба… Та-ак. Слушай мою команду. Мне нужно бежать, оставляю тебя с Аблулом. Сейчас подойдёт автобус, Абдул погрузит твои вещи.

- Да, полковник. Есть – погрузит! – радостно заверил водитель.

- Я побежал. Отставить слёзы.

- Пыль в глаза попала.

Она отвела лицо, и он обнял её на прощанье неловко, полубоком. На крыльце обернулся и исчез да массивными дверями штаба сирийской армии. Если бы в Союзе были – сказал бы «позвони». В Дамаск строго запрещено и звонить, и писать. Для родственников военные якобы находятся в Туркменистане, письма проходят через Особый отдел и отправляются к адресатам с штемпелями полевой почты из тех частей, что расположены в Средней Азии. Если кто-то полслова ляпнет про Сирию или Египет – улетит первым самолётом домой и больше никакой заграницы дальше Бреста.

Письма! Она мысленно хлопнула себя по лбу. Конечно, радио-ОБС имело свою почтовую службу. Кто не хотел, чтоб письма вскрывались чужими руками, конверты отправлялись домой через возвращавшихся, а те бросали в ящик в Москве или в Одессе. Тонкая стопка лежит у неё в культурном центре, буквально в паре кварталов от штаба! Передаст ли их Маша?

Дочь и жена военного, Анна привыкла: взялась – делай. Хотя нет в мире никого, кто лучше военных сумеет объяснить, почему не сделано, ибо совершенно «не представилось возможным».

- Абдул! Жди здесь! Я скоро буду. Если приедет автобус – задержи его.

- Понял – задержи. Абдул говорит – есть!

Она бросилась бегом, промчалась мимо уличных торговцев, что оккупировали тротуар напротив штаба. За площадью Ат-Тахрир располагался клуб Госкомитета СССР по внешнеэкономическим связям и культурный центр с библиотекой. Привычно мазнув глазами по мечети Аль-Фардус, Анна забежала в прохладный подъезд.

Маша была уже на работе – не пришлось искать в сумке ключи. Как всегда – не жена офицера, а обложка модного журнала. Её ненаглядный Василий несколько раз отгребал от политотдела за слишком яркий наряд супруги, вызывающий для исламской страны.

- Маш… улетаю.

- И тебе здравствуй. Я в курсе. И прощай. Присмотрю тут за обоими.

- Да… Дома встретимся.

Десяток контрабандных конвертов упал в сумку. Анна тем же аллюром двинула к штабу, поблагодарив себя, что выбрала туфли на низком каблуке. Наверно, смотрится странно в обтягивающем светло-сером платье, совсем не располагающем к беговым упражнениям. Да и смысла нет спешить – опоздав на полчаса, арабский водитель запросто обождёт ещё минут пятнадцать, а потом бросится наверстывать, оглашая улицы сигналом клаксона. Точность и обязательность не входят в число местных добродетелей. Поправив причёску, чтоб не попасть на глаза Абдулу или кому-то из советских в растрёпанном виде, Анна перешла на шаг. Издали увидела: нет ни «газика», ни автобуса. Её чемодан на колёсиках и сумку сторожит незнакомый солдат, явно тяготящийся поручением.

Она налетела на него, словно на виновника неприятностей.

- Где Абдул?

Сириец сложил пальцы щепотью и указал по улице вдаль:

- Абдул джип-газ ду-ду.

Он изобразил пантомиму явления некого военного чина, угнавшего водителя Стаса.

- Автобус! Хаффиля! До Латакии?

К её ужасу, пантомима повторилась. Автобус тоже ду-ду, и солдатик немедленно сам сделал ду-ду, скрывшись в стенах штаба.

Вот так. Если в течение суток вопреки приказу она не покинет страну– фактически станет невозвращенкой, со всеми вытекающими последствиями для неё, мужа и, вероятно, сына. Стас с утра собирался на совещания, сначала здесь, у сирийцев, потом в Белом доме, резиденции главы советской военной миссии в Сирии. Отвлекать его сейчас, когда решается быть или не быть войне на Ближнем Востоке? Ни за что!

Анна пересчитала сирийские фунты в кошельке. Взяла с собой минимум, но на такси до железнодорожного вокзала и билеты в Латакию должно хватить. Решено! Стас даже не узнает о конфузе. Она решительно шагнула к бордюру и подняла руку.

- Ассаля-малейкум! Махаттат Кадам?

Бородатый водитель-таксист на видавшей виды «Тойоте» помог затолкать в багажник чемодан. Машина рванула в сторону Кадама. Они доехали быстро, но поезда пришлось ждать, и в порт Анна прибыла только к вечеру. Там и узнала новость, о которой трещали все радиоприёмники и судачили местные: в два часа пополудни израильские агрессоры вероломно напали на арабские войска у границ, но мужественные воины обоих государств отразили интервенцию и гонят врага вглубь его страны.

Вот тогда она и почувствовала – небо давит. Если сионисты бомбили Сирию, когда действовало соглашение о прекращении огня, сейчас их вообще ничто не держит!

А радио-ОБС уверяло, что у евреев есть атомные бомбы. И если наступление вглубь Израиля идёт хотя бы на четверть от того, что вещают радиоголоса, страшно представить… Неужели израильская авиация сбросит бомбы на арабские города? Стас в Дамаске! Армейские штабы – цель номер один! Десятки друзей, знакомых, да и просто местных людей, очень разных, в большинстве своём неплохих… Неужели им придётся пережить новую Хиросиму? Точнее говоря – не пережить!

Окончательно небо упало на Анну, когда она узнала – сторожевой корабль «Куница» с последними семьями военспецов отчалил в 17-45. Следующий попутный ожидается только завтра, и у болгарского капитана нет инструкции брать гражданских на борт.

Советский морской офицер отвёл Анну к служебному телефону. Набрав пару номеров в Дамаске, она узнала – Стас уехал на передовую. Когда вернётся? Скоро – после победы!

Прямо в дежурке она без сил присела на чемодан. В чужой стране, без денег, без возможности выехать, без шанса удержать своего великовозрастного ребёнка, что до сорока восьми лет не наигрался в войнушку и полезет в самое пекло, наплевав на обещания отсидеться в сторонке… Кошмар!

Судный день 1973. Глава 3

Глава третья. София. Тель-Авив. 6 октября

Во второй половине дня народ буквально хлынул на улицы. Кто провёл Йом-Киппур в счастливом неведении, узнал о войне только сейчас. Многие услышали новость в синагогах. Раввины проявили большее здравомыслие, чем сосед Зориных ортодокс Моисей. Праздничные службы сменялись призывами к Богу спасти землю израилеву от нечестивых гоев, а резервисты прямо из синагог заскакивали домой за формой и оружием, оттуда спешили в войска.

Рахель включила радио. Новости с обоих фронтов были очень скупыми: арабы атакуют, Армия Обороны Израиля даёт отпор и ждёт подкреплений.

Девушка уже не спешила к приятельницам. Их семья проводила мужчин, у других сейчас самые сборы, самые причитания – только возвращайся скорее живым, мой маленький мамми. И «малыш» метр восемьдесят росту с автоматом на плече покорно говорит: конечно, мама. Не пройдёт и шесть дней – вернусь с победой. А если новая война случится лет через пять, прыгать в форму и цеплять автомат выпадет самой Рахели…

- Что-то новое, - вдруг обронила София, которую бросало в дрожь от самой мысли, что когда-нибудь и дочь может оказаться на войне, под арабскими пулями. – В шестьдесят седьмом сводки были другими. Что наши перебили всю египетскую авиацию, а танки начали поход к Каиру. Сейчас – «оказывают сопротивление».

- Думаешь, на радио врут? – удивилась Рахель. Густой чёрный локон накрутился вокруг пальца с нежным розовым лаком на ногтях. Такие кудряшки, наверно, были у её отца лет в пятнадцать, Рахель их не застала, кроме кустиков над ушами. От него девушка унаследовала и невысокую фигуру, от мамы – склонность к полноте, совершенно не портившую. – Что не так, ма?

- Не договаривают, - София присела рядом и тихонько коснулась пальцами её щеки в россыпи трогательных веснушек, не прятавшихся круглый год. – Значит, хвастаться нечем. Арабы напали, когда вся армия по домам да по синагогам. Хорошо что Яша не был на границе…

- А в шестьдесят седьмом? Ты же плакала, когда папа уезжал! И всё обошлось.

Она убрала руку. Дочери было девять, она не запомнила толком те дни, что длились словно годы, пока Яков не ворвался в квартиру, пахнущий потом, пылью, железом, заросший щетиной и страшно голодный. Этот миг София хранила в памяти много ярче, чем сообщение об освобождении от арабов Стены Храма в Иерусалиме. Кадры, как бульдозеры сносят хибары на площади у Стены, она несколько раз смотрела по телевизору вместе с мужем. Когда открылись древние камни, они с Соломоном и Яковом не смогли сдержать слёз. Даже Рахель всхлипнула за компанию. Обретение Храма, пусть маленького его остатка, было, наверно, не менее важно, чем основание государства Израиль…

А если за Восточный Иерусалим пришлось бы заплатить жизнью Якова? София гнала от себя такую мысль, как и другую: если хочешь что-то получить на Святой Земле, единственный путь – отобрать это у прежнего владельца.

- Ицик из моего класса, он из неверующих, где-то вычитал шутку: ну зачем Моисей привёл нас к Иордану? Прогулялись бы в Европу, нашими соседями были бы немцы, швейцарцы и французы, а не арабы.

Шутка не понравилась Софии. Верить или не верить написанному в Торе – личное дело каждого. Но Святая Земля дарована Богом! Дочери она выдала неотразимый аргумент.

- Тогда за Землю Израилеву твоему папе пришлось бы воевать с Бундесвером. Нет уж.

Рахель обняла мать.

- Прости. Я забываю, что ты пережила оккупацию. Немцев. Пусть не считалась еврейкой…

- Но всё равно это было ужасно. Особенно осенью сорок четвёртого, когда пришли русские. Немцы дрались отчаянно, не хотели пускать их к Висле. Эти бомбёжки, обстрелы… Мы не вылезали из подвала дня три, от дома уцелела одна стена.

- А потом?

- Потом был голод. Немцы всё выгребли, что не смогли вывезти – сожгли, в Красной Армии сами недоедали, где уж освобождённых кормить. Но у мамы вспыхнул бурный роман с советским тыловым офицером. Как-то пережили, наладилось.

- И про дедушку ты ничего не узнала?

- Ничего. Как видели мы его последний раз тридцать первого августа, так больше никаких вестей, - София грустно улыбнулась. – Мама провожала отца на войну, как я сегодня Якова.

- А после войны… Трудно было узнать?

- Пробовала. Но ничего не вышло. Для советских и для новых польских властей, что пригрелись у коммунистов, та война тридцать девятого года как бы не существовала. Представляешь? Твой дед воевал с гитлеровцами и погиб, но сражался в «неправильной» армии – не в Красной и не в дивизии Костюшко. Конечно, многие нашли своих родных, кто пропал в сентябре. Нам не повезло. Даже не знаю – он убит под Краковом, куда направлялся, или в плен угодил, и его расстреляли в Катыни, как других офицеров. В советском лагере, немцы ещё только строили свои для евреев.

Она замолчала. Если Яков попадёт в плен, это может быть хуже смерти. Из египетских застенков вернулись единицы, рассказывали страшное…

Снова она отогнала от себя лишнюю мысль. Их чересчур много – лишних. Скоро придётся быть самой для себя как цензором на радио, пропускать только дозволенное. Или сойти с ума.

Дочь явно почувствовала, что маму колотит. Она поторопилась перевести разговор на безобидную тему.

- Тогда расскажи, как познакомилась с папой.

- Ты сто раз слышала!

- Ещё! Может, я также хочу – романтично, с побегом в другую страну.

- И против воли матери? – София отстранила дочь от себя, испытующе глянув в её наивные карие глазки. Впрочем, в наивность Рахели она давно не верила. – Даже думать не смей!

- А если появится добрый, хороший, честный… католик?

- Всё! Довольно. Ты вышла за пределы.

- Тогда выйду из комнаты.

Вспыхнувшая было злость Софии уступила место понимаю. Дочь её видит насквозь. Сменила тему, заставила рассердиться. От слезливого настроения мало что осталось. В пятнадцать чертовка так манипулирует людьми! Вся в отца.

Рахель гордо удалилась к себе, а София раскрыла Тору. Привычное действие всегда успокаивало.

Как они познакомились… Да благодаря вертихвостке Анне, младшей сестре. Её только восемнадцать исполнилось, а в одном месте уже огонь горел. В офицерском клубе на танцах мужиков море, хватало и неженатых, и, деликатно говоря, временно не женатых – у кого благоверные в СССР, то есть как бы не в счёт. К ней наперебой носились, звали танцевать, свиданья назначали. Прицепились два танкиста, два товарища – оба в орденах, завидные женихи. Аня, не долго думая, склеила обоих. Волочились за ней, едва меж собой не поругались, но в итоге сестра царственно отдала благосклонность лейтенанту Стасу Квятковскому. Он и статью был выше, и образованный, что среди советских военных не всегда случалось, и в католичество крещён, и даже какие-то предки из Польши. Но мама как взъелась! Кровинушку свою отдавать русскому оккупанту… Её отец в двадцатом воевал за Пилсудского! Дожил бы – проклял.

Но когда Яков, получивший у Анны от ворот поворот, обратил внимание на Софу и сделал ей предложение, мама вообще дар речи потеряла. Советский! Еврей! Коммунист! Атеист! Из нищей воложинской деревни! Лучше не смогла найти? Хоть бы росточком повыше, волос побольше да с лицом не таким обожжённым, пошарпанным. И нашивка ранения – чего она? Чем девке в омут кидаться, узнала бы – вдруг танкист ещё кое-что спалил, оно у евреев и без того подрезанное…

Поэтому с Яковом София встречалась тайно, выдумывая для мамы глупые предлоги вырваться из дома. Даже не повенчались, только срочно зарегистрировали брак, когда его переводили в Чехословакию. Ни одного свидетеля из сослуживцев – советским офицерам запрещалось жениться на польках. И думать не могла, что перед Богом они станут мужем и женой по еврейским обычаям, причём – в самой необычной стране мира.

Воспоминания прервала телефонная трель. Она бросилась к аппарату наперегонки с Рахелью. Звонил Соломон.

- Ма? У меня всё в порядке.

София уняла колотившееся сердце.

- О папе что-нибудь знаешь? Он не приехал домой!

- Значит, отправился в Нафах. Но ты не волнуйся. Сразу в бой не пойдёт. Пока примет батальон, пока снимут танки с консервации, пограничные части уже отбросят арабов.

Она провела ладонью по влажному лбу. Врёт, конечно, и волноваться есть от чего. Но спасибо хоть, что о матери вспомнил.

- Что так воет в трубке? Помехи какие-то.

- Нет, ма. Это сирена воздушной тревоги.

Сердце вдруг замерло, потом подпрыгнуло и застучало в сумасшедшем ритме.

- Беги в убежище! Срочно! Мамми! Слышишь? Беги!

- Да что ты, ма! Она уже три часа воет, летали только наши «Миражи». Некогда. Готовим госпиталь к поступлению раненых.

Она вдруг почувствовала, что голос осип.

- Много… раненых?

- Пока привезли только одного лётчика. Но… - он осёкся, видно – почувствовал, что развивать эту тему не стоит. – Я побегу. Поцелуй Рахель.

Почему-то звонок сына больше расстроил и насторожил, чем успокоил. София опустилась на кушетку у телефонного столика.

- Если раненых будет много, вспомню, чему меня учили в сорок восьмом. Сама поеду в Хайфу. Ближе к ним обоим.

Судный день 1973. Глава 4

Глава четвёртая. Стас. Дамаск. 6 октября

Генерал-лейтенант танковых войск Владимир Макаров возглавил советских военных советников в Сирии в самый неприятный момент – когда сирийская армия рвалась в бой. Война – это всегда серьёзно. В случае поражения сложно лепетать оправдания, изыскивать объективные причины. На войне нужен результат, и точка.

Наблюдая за метаниями начальства, Стас порадовался, что с него спрос невелик – только за действия одной бригады, в которой есть ещё один советский офицер. Иногда очень не хочется занимать генеральскую должность.

Макаров собрал их прямо в одной из комнат сирийского штаба, уединяться в Белом доме время не позволяло.

- Товарищи! – начал генерал, пригладив седой стриженый ёжик на макушке, и уже по интонации первого слова чувствовалось, сейчас предстоит не обычный идеологически-выверенный спич, а нечто более существенное. – Все получили сухой паёк и оружие? Сирийские коллеги подтвердили, что в четырнадцать ноль-ноль они вместе с египетскими войсками нанесут удар по позициям израильских агрессоров на Синае и Голанских высотах.

То есть, подвергшийся нападению считается агрессором? Стас с любопытством прислушался.

Макаров поторопился исправить нестыковку.

- Оккупационная израильская армия незаконно удерживает территории Палестины, Сирии, Египта и Иордании. Кто бы ни начал боевые действия первым, любая война на захваченных Израилем территориях считается агрессивной со стороны сионистов и народно-освободительной со стороны наших арабских товарищей.

- Разрешите обратиться, товарищ генерал-лейтенант? Для простых сложновато будет.

- Понимаю вашу озабоченность, товарищ майор, - Макаров одобрительно кивнул намечающимся вторым подбородком; всегда приятно получать вопросы в тему выступления. Сосед Стаса попал в точку. – Чтобы не запутать трудящиеся массы, ТАСС уполномочен заявить об очередном вероломном нападении израильской военщины вопреки соглашениям о прекращении огня. Тем более, их варварские бомбардировки Сирии иначе назвать трудно. В два часа дня египетская и сирийская армии начнут контрнаступление. Цель войны – полный военный разгром израильских вооружённых сил, вытеснение к границам, выделенным Организацией Объединённых Наций в сорок седьмом году. Пусть Израиль существует, но как демилитаризованное государство под международным контролем.

Стас попытался скрыть улыбку. Генерал Мухаммад вчера спросил: скажи, брат, ты брал Берлин, возьмём Тель-Авив? Если арабы прорвут фронт, точно не успокоятся, пока сирийские и египетские бригады не встретятся в центре Израиля.

Раньше не скрывали: на кону полная ликвидация государства Израиль, она усилит советское влияние в регионе. Вдруг оказалось, что такое развитие событий не угодно для Союза?

- Война на Ближнем Востоке противоречит миролюбивой политике СССР в свете последних соглашений с Соединёнными Штатами об ограничении вооружений и разрядке международной напряжённости. Мы против израильской военщины, только момент выбран крайне неподходящий, - аккуратно продолжил Макаров и раскрыл главный секрет. - Операция начнётся вопреки нашим рекомендациям. Но мы не можем оставить союзников без поддержки – слишком многое поставлено здесь на карту.

Вот! Генерал прямо намекает: если они прорвутся вглубь Израиля, нужно натянуть вожжи. Стас представить себе не мог, как это сделать, если арабы поймают кураж. Войска не остановятся без прямого приказа президентов, особенно прямолинейного Асада – тот спит и видит последний пароход с уплывающими остатками еврейских поселенцев.

Неугомонный сосед Вася Демьянский задал ещё один неприятный вопрос – про атомные бомбы у ЦАХАЛ.

- Слух есть слух и не более. Даже если сионисты заполучили одну или две боеголовки, американцы не позволят им ударить по городам. Новая Хиросима не нужна никому. Но, товарищи, все выполнили приказ отправить семьи в Союз? Квятковский!

- Так точно. Утром уехала.

- Демьянский?

- Никак нет, товарищ генерал. У неё же работа в культурном центре. Ей по линии политуправления разрешили остаться.

- Безобразие… У остальных? Так что, товарищ майор, вы один наслаждаетесь семейным счастьем.

От последних слов Стас чуть не взвыл. Конечно, Макаров не в курсе…

Тот деловито подошёл к заключительным распоряжениям.

- Помните, товарищи! Вперёд не лезть. Ни при каких условиях – ни живыми, ни мёртвыми вы не имеете права попасть к врагу. Документов и личных вещей не брать. Только сирийская форма без знаков различия. В эфир чтоб ни слова по-русски, это ясно? Ни в коем случае не дать повода прессе стран НАТО оклеветать СССР в прямом вмешательстве. Зенитчикам сидеть по точкам. Авиаторы – ни шагу с аэродрома, тем более – в воздух не сметь!

Макаров вплотную приблизился к группе коллег-танкистов, навис над ними массивным корпусом.

- С вас особенный спрос. Находиться только в тылу! Сирия бросит в бой свыше тысячи танков, по артиллерии, авиации и живой силе у арабов тоже огромное превосходство.

- Так точно, товарищ генерал-лейтенант, - вновь вылез Демьянский, необычно нервозный и потому общительный. – Без нас их натянут по самые помидоры.

- Прекратите, майор! Оставьте ваши шуточки. Помните, армия Сирийской Республики воюет не против евреев, а с их сионистским правительством. В Дамаске евреи живут и проблем не знают. Наша цель – построение социализма на Ближнем Востоке, нового светского прогрессивного общества, свободного от феодально-религиозных предрассудков.

Словно в насмешку над социализмом и перспективой нерелигиозного общества из соседней комнаты грянуло: «Аллах акбар!» Там происходило офицерское совещание сирийских танкистов на местный лад.

Макаров поморщился.

- После войны предстоит большая воспитательная работа. Свободны! Всем быть в расположении своих частей не позже двенадцати часов.

Военные советники и переводчики потянулись к выходу. Стас тронул Василия за локоть.

- Машину с «газоном» я Мухаммаду одолжил. Подбросишь?

- О чём речь! К чёрту в задницу ехать – в компании веселее.

Водитель «козла», закреплённого за майором Демьянским, обожал короткие пути по жутким закоулкам, протискивался через умопомрачительные щели, иногда цепляя зеркалом за стену. Они проскочили сквозь один из рынков, особенно запущенный и грязный, мимо куч мусора, каких-то брошенных тележек, остовов автомобилей, рядов железных контейнеров… Стас в кои-то веки пожалел, что на «ГАЗ-69» в тропиках снимали верх и стёкла – гнилостное амбре возле одной из помоек чуть не вышибла из сиденья. Не поверишь, что эти мерзкие трущобы торчат в какой-то паре километров от Мечети Омейядов и богатых кварталов, где, по выражению умника из политуправления, живут «недобитые».

Майор по обыкновению балагурил. Стас в который раз подумал, как армия не отторгла такого неподходящего для неё человека. Специалист, конечно, классный, знает английский и прилично – арабский. Но в остальном… Рыжий, невысокий, на редкость нескладный. В строю на плацу проще представить беременную бабу. На язык невоздержан, хоть и не переступает грань, после которой вызывают куда следует.

- …А лейтенанта Хафизуллу Саида из первого батальона помнишь? С виду такой – наследный принц, сын султана. Две недели назад, когда к Рафиду технику гнали, танк Саида встал. Колонна ушла, я тормознул узнать – что стряслось. Тот вылезает из башни, спускается и бах ногой по катку: «рус танк – говно танк». Потом добавил, - Василий, перекрывая шум езды, перечислил русские слова, исторгнутые арабом, они показались аристократу колоритнее, чем родные «шайтан» или «собака». – Руки к небу воздел, Аллаха спрашивает – зачем ему такое наказание. Я заставил мехвода проверить топливо. Кончилось! Ну, берите из внешнего бака, что у танка на заднице висит – заправляйте. Саид нос воротит, не царское это дело, знает только мехвода гонять и дерьмом поливать.

- Там ехать всего ничего. С пустым баком потащились?

- Спёрли соляру, эти великие воины Аллаха. Слили на стоянке, наверно – литров десять на дне плескалось, отстой один. Короче, в наружном была половинка, заправили, танк не заводится. Понятное дело – топливная система завоздушена. Рукава закатываю, говорю – учитесь, пока я жив. Саид смеётся: целый майор перед младшими чинами морду в масле перепачкал, что взять с неверного. Выродок! А вот ещё история была…

Ему только байки травить, а не задуматься серьёзно – этим саидам скоро в бой идти. Полковнику не нравилось хронически весёлое настроение коллеги. Многие офицеры в армии ещё старых взглядов, на выходцев из низов смотрят с презрением. Как в бою они поведут себя рядом с «декханами» – вопрос. Бросятся ли на выручку, рискуя голубой кровью? А на театральное представление «советские танки против английских и американских» будет смотреть весь мир. Если опозорятся как в прошлый раз…

Вдруг на Стаса накатило спокойствие. А, собственно говоря, какая разница? Генерала ему не дадут, из полковников не разжалуют. Всё едино – к новогоднему столу он будет дома. Если не гражданским человеком, то уже оформляющим пенсию. Анна права: это чужая война. Сионисты не грозят Минску и Москве, не сбрасывают бомбы на наши города. Арабы – союзники, но сколько их социализмом не корми, всё «Аллах акбар» кричат. Вдобавок, на одного Мухаммада – пяток таких Саидов. Конечно, грех жаловаться, в целом к советникам из СССР здесь отношение самое лучшее, но…

- …Шестнадцатого налетели они, думал – всё! – продолжил распинаться Василий. - Высыпали шарики. Потом на «Фантом» ракета пошла. И бомба тотчас на нашу щель! Метрах в тридцати упала. Я на дно, руками голову закрыл… Тишина. Евреи слиняли. Переводчик, знаток хренов, ржёт во всё горло: это не бомба, смеётся, это первая ступень ракеты ПВО! Арабы тоже смеются, один побежал смотреть… И прямо на шарик наступил, с контактным взрывателем, - Василий вдруг посерьёзнел. – Война начнётся, могут и на Дамаск летать. Я Маше строго сказал: как сирена взвоет, не геройствуй, дуй в убежище.

Про арабского технаря, из-за шариковой бомбы лишившегося ноги, Стас слышал, кольнуло его совсем другое. Спасибо, что Вася не оборачивается, его рыжий стриженый затылок маячит перед глазами, не увидит смущение старшего. И неизвестно – говорить ли ему, что зря сутками пропадает в бригаде.

Маленькое ЧП случилось, когда Анна укатила на майские праздники в Алеппо, повезла туда советско-сирийскую группу «для укрепления культурных связей и дружбы между народами». На Южную Сирию упала жара, предупредительный выстрел перед смертельным летним пеклом. Стас предпочёл не задерживаться в части и поехал к себе в Тиджару, в Синий дом, где квартировали семейные, в отличие Красного дома с общежитием для холостых. Скинув пыльную форму, с наслаждением принял тепловатый душ и как был – обмотанный банным полотенцем – открыл дверь, услышав стук.

Маша забежала по каким-то соседским делам из разряда одолжить соль-спички. Иронично глянула на полуголый мускулистый торс полковника.

- Надо же! Держишь себя в форме, - тонкий пальчик с безупречным маникюром провёл по грудным мышцам. – Мужчина…

От движения руки чуть распахнулся её махровый домашний халат, приоткрыв ложбинку меж пухлых булочек, приподнятых кружевным лифчиком чёрного цвета. Стас почувствовал, как скакнуло сердце, предательски шевельнулась пикантная часть тела. Понимая, что происходящее – неправильно, недопустимо, хотел отстранить её, стоящую слишком уж близко. Но полотенце грозило соскользнуть с бёдер, и он помедлил. Маша истолковала ситуацию по своему – раз не сопротивляется, можно продолжить.

Уже обе её руки пришли в движение, халат полностью распахнулся. Женщина прижалась всем телом и настойчиво нашла его губы своими.

Стаса охватило безумие. Не мальчишка уже, он почувствовал, что теряет контроль. И какая-та часть разума вдруг отчётливо сказала – пусть всё случится. Он сгрёб её в объятиях, полотенце свалилось, Маша успела лишь пискнуть: входную дверь запри. В секундную паузу, пока он поворачивал ручку замка, самообладание не вернулось, рассудок не подсказал остановиться, он думал об одном – скорее снова прижаться к этому восхитительно пахнущему женскому телу… И ворваться в него.

Через полчаса, когда они влажные и расслабленные валялись на диване, до Стаса, наконец, дошло, какую ситуацию он создал. Маша – подруга его жены, Василий – товарищ и коллега по танковой бригаде, живут в одном подъезде. Если слух просочится…

Но Мария была совершенно спокойна.

- Знай – у Васи проблемы уже лет десять, после ранения на учениях в шестьдесят третьем. Понимает, мучается, скрывает под напускным шутовством. Пробует иногда, как обычно – вхолостую, потом надирается в одиночестве. А я… Я тоже живой человек. Очень изредка даю себе вольную. Но только с такими как ты – твёрдокаменными коммунистами, - почему-то последнее слово, обычно произносимое или торжественно, или казённо, прозвучало у неё издевательски. – Что из кожи вон вылезут, только бы скрыть наше приключение. В гарнизонах или маленьких советских колониях слухи разносятся быстро. Мы же будем осторожны, правда?

Стас кивнул и потянулся за сигаретой. Но не зажёг её, вспомнив, что Маша не курит.

- Ничего, я уже ухожу. Дыми сколько влезет. Заодно перебьёт запах моих духов. Впрочем – чего тут такого, за солью забежала.

Она задорно подмигнула, намекая, что соль не вечная, может закончиться ещё раз, и исчезла, тщательно запахнув халат. Её мимолётный партнёр только сейчас свёл всё воедино: яркий макияж, дорогое бельё, босоножки на высоком каблуке. Маша точно знала, что Анны нет дома, и подготовилась к атаке по всем правилам женской стратегии.

Конечно, здорово сыграла на контрасте. Анна высокая, немного плоская – скажем откровенно, светловолосая и сероглазая. Улыбается редко, зато проникновенно. В жизни чересчур сдержанная, зато уж если сорвётся – в радость или в истерику – туши свет. Маша ниже на полголовы, чёрная как смоль, быть может – крашеная, с выпуклыми формами и тонкой талией. Всегда с яркой помадой, подведёнными глазами. Но больше привлекает внимание её умение двигаться, принимать позы, вроде бы совершенно естественные и не вызывающие, но при этом исполненные призыва. В замкнутом военном мирке она неизбежно становилась объектом пересудов, но ни разу не давала повода упрекнуть себя в ветрености. Такая вот – смотреть можно, а трогать ни-ни, только супругу, которому завидовали. Ещё удивлялись, отчего столь яркая дамочка двенадцать лет замужем за бесперспективным и не видным из себя майором.

Поговаривали, и загранкомандировке Вася обязан исключительно ей. Как? Ну мы же все взрослые люди!

Стас пытался относиться к происшествию проще. Маша вела себя совершенно естественно, без малейшего намёка на майский визит. Они не раз с тех пор ужинали по-семейному вчетвером, виделись на мероприятиях. По идее, никто со стороны ничего не должен заметить. Но когда встречались взглядом, в глазах у соседки проскальзывало такое… Это не передать словами. Если оно имело место между мужчиной и женщиной, устанавливается некая невидимая связь. Было – значит, было!

Анна, такая чуткая и придирчивая… Неужели она не почувствовала?

Не менее трудно пришлось в отношениях с мужем-рогоносцем. Стас напоминал себе – не нужно жалеть Васю, не нужно стыдиться приключения с его женой, у неё это далеко не первый и не последний адюльтер. Найдёт и других твердокаменных коммунистов. И всё равно не просто.

А ещё откуда ни возьмись проскочила подлая мыслишка. От линии фронта до квартиры час езды. Если арабы после магриба бросят воевать, можно домой смотаться. Маша знает, что Анна уехала из Дамаска.

Отставить! Полковник хлопнул себя по щеке, точно сгоняя тропическое насекомое. Второй раз – совсем беда. Случайность превратится в интрижку, а это уже никуда не годится. Ночевать придётся в бригаде.

Но будут десятки дней и ночей после войны, когда Стас окажется в Синем доме один, майор в очередной раз зависнет среди арабов… Нужно деликатно объяснить Маше, что продолжение не последует.

Успокоив себя обещанием, не на сто процентов искренним, полковник обратил внимание на войсковую колонну, которую обгонял их «газон». Сотни, если не тысячи «ЗиЛов» – с пехотой в кузове, с полевыми кухнями и орудиями на прицепе, с топливными цистернами, с ящиками боеприпасов и всякого армейского барахла – двигались в сторону «Пурпурной линии» прекращения огня шестьдесят седьмого года. Сирийская армия подтягивала к границе войска, что пойдут второй волной после ударных бригад.

Судный день 1973. Глава 5

Глава пятая. Яков. Голанские высоты. 6 октября

Служившему в любой другой армии израильская военная база Нафах показалась бы огромным партизанским лагерем. По территории носились группы мужчин и женщин самого разного возраста – от молодых до весьма зрелых, спортивные и вконец расплывшиеся. Большинство с оружием, часть суетилась в гражданке, что помчались к месту сбора, не заехав домой. Здесь никто и никогда не ходит строем, не отдаёт чести, не слышно выкриков sir yes sir или aye aye, sir, а также им подобных, только на иврите; евреи орут друг на друга совершенно произвольно и разнообразно.

За четверть века на службе в ЦАХАЛ и в резерве Яков так и не привык к расхристанности под лозунгом «У нас армия для войны, а не для парада». За пределами Израиля строевая подготовка проводится в любых вооружённых силах, она предназначена не только для показухи: солдаты приучаются выполнять сообща любые команды, даже бессмысленные и бесполезные. Та же привычка сработает в бою.

В Армии Обороны Израиля считают иначе: еврейский воин способен осознать задачу и с умом её выполнить. По событиям шестьдесят седьмого Яков знал, что в реальной боевой ситуации быстрое исполнение команды спасает жизнь. Боец ЦАХАЛа должен моментально повиноваться, на уровне рефлексов, а не задавать про себя вопрос: я вас умоляю, таки правильный это был приказ?

С восточной стороны не смолкала канонада. Вдалеке над горизонтом поднялись тёмные дымные султаны. К сирийской границе пронеслась четвёрка «Миражей». И без всяких объявлений очевидно – война началась.

- Авгидор! – Яков бегом догнал полковника Бен-Галя, хорошо знакомого по Шестидневной войне. Тот что-то горячо втолковывал военному интендантской наружности, демонстративно разводящему руками.

- Яша? Шолом! – полковник отпустил тыловика, немедленно исчезнувшего, и тиснул руку бывшему сослуживцу. – Молодец. Хорошо, что быстро приехал.

- Как смог… Раз хорошо – значит здесь всё плохо. В двух словах скажи.

Бен-Галь, родившийся в Лодзи, носил польское прозвище «Януш», но ничуть на поляка не походил. Если бы родители не съехали в СССР к началу Второй Мировой, большеротый еврей с пеликаньим носом точно не избежал бы Аушвица. Впрочем, его родителей это не спасло – оба сгинули в ГУЛАГе по обвинению в шпионаже. Обычно улыбчивый, сейчас Авгидор колотился от возбуждения и негодования.

- Хватит одного слова – катастрофа. Честно, Яша, полная задница. Связь с Хермоном потеряна, он захвачен сирийцами. Обстрел и бомбёжки по всему фронту. На передовой бьётся 188-я бригада, моя семёрка держится севернее. У нас две кадровые танковые бригады, чуть более полутораста «Центурионов» с экипажами. Арабов прёт какая-то немыслимая масса, точнее не знаем, представь, да и в воздухе у них полное превосходство. Нормальные новости? Или ещё добавить?

Яков кивнул, едва сдерживая накатывающуюся дрожь.

- Так вот – у нас курорт. Затишье, чёрт бы его побрал. На Синае ещё хуже. Египтяне прорвали линию Бар-Лева.

Зорин прокашлялся, будто налетевшая с востока гарь уже попала в лёгкие.

- Держись. Как только прибудут резервисты, я соберу батальон и попрошусь к тебе в помощь.

- Куда денусь - продержусь… Но знай, Яша, расчётных суток у тебя нет. Рафуль прикажет собрать батальон к ночи, бригада должна вступить в бой не позже утра.

- Как?!

- Посадишь в башню всех кого поймаешь. Даже тыловую обезьяну, что втирала мне минуту назад – «снаряды не выписаны». Войдут арабы в его Цфат, поставят жену и дочку раком – этот поц вспомнит своё «снарядов нет»…

Он обречённо махнул рукой и умчался к бригаде, оставив здесь воевать за боеприпасы и пополнение младшего офицера.

Генерал Рафаэль Эйтан, обычно именуемый просто Рафуль, высказался ещё категоричнее: как только Зорин сколотит минимальную танковую группу, хотя бы четыре-пять танков, нужно немедленно выдвигаться к югу от Эль-Кунейтры, там особенно жарко.

Бюрократические препоны внезапно смягчились. По принципу «кто первый встал – того и тапки», Яков получил с консервации пять «Центурионов Шот Каль», другим предстоит воевать на «Шерманах», а ещё на трофейных советских, в изобилии имевшихся после шестьдесят седьмого. Кое-что он прихватил неположенное, включая снаряды сверх штатного боекомплекта, убеждая складских начальников, что Рафуль лично ему разрешил, а если кто сомневается – пусть сам дует к командиру с вопросом, исполнять ли его приказ или обождать до сирийской победы. Наиболее толковые резервисты также достались энергичному саалю.

Творившееся в Нафахе напомнило ему давно забытые советские времена, когда положенное для подразделения командир должен был «выбивать». Смесь напористости и особой наглости именуется на иврите «хуцпа». Яков миллион раз выслушивал упрёки от Софии, что слишком скромен, для себя ничего не можешь урвать в отличие от многочисленных знакомых… Но сейчас скромность выключилась за ненадобностью, по уровню хуцпы сааль превзошёл всех, сколачивая своё микроскопическое воинство, когда его оторвал вызов в штаб дивизии.

В небольшом кабинете с плотно зашторенным окошком подполковника ждали два мрачных типа лет по тридцать в оливковой форме без знаков различия. Сидевший за столом рыжий крепыш отрекомендовался представителем АМАН, военной разведки, фамилию он буркнул неразборчиво. Примостившийся сбоку на складном стульчике невзрачный офицер в круглых очках оказался сотрудником МОССАД.

Яков опустился на предложенный стул и сосредоточился. Он подумал – две разведслужбы Израиля теоретически должны сотрудничать, на деле часто конкурируют друг с другом, и только серьёзное дело может свести их офицеров вместе. Впрочем, арабское нападение было как раз таким делом.

- Сааль! Ты служил в танковых войсках СССР, - без околичностей начал агент АМАН.

- Верно.

- Посмотри на эти фотографии. Никого не узнаёшь?

Тучный генерал-лейтенант с эмблемами танковых войск и трое в сирийской форме, но очень неарабской внешности, были Якову не знакомы.

- Нет. Кто это?

- Главный у них – лефтенант-дженерал Макароф, соответствует нашему званию рав-алуф. Очень высокий чин. Или этот – рав-алуф Колесникоф. Ты их точно не знаешь?

- Послушай, - Якову стало немного смешно. – Четверть века пролетело. У Советов через двадцать пять лет выслуги отправляют на пенсию, в этом году списали тех, кого призвали в год моего бегства в Израиль. Этот Макаров если и служил в сорок восьмом, был мелкой сошкой, одним из миллионов.

- Тем не менее, - влез в разговор моссадовец. – Всегда остаётся шанс, что в сирийских танках будут твои товарищи, с кем нёс службу и даже воевал. Если у них целый рав-алуф командует советниками, то сами советники – старшие офицеры, им иногда продлевают срок в армии. Мы с коллегой ставим вопрос прямо: не дрогнешь, если придётся убивать старых друзей?

- Ты… Откуда ты такой взялся? – Яков чувствовал, что надо сдержаннее, хитрее, но этот пацан с шпионскими играми и подозрениями в измене сумел его разозлить. – Ты к танку раз в жизни подходил? Я смогу узнать, что убил бывшего однополчанина, только когда его обгорелый труп вытащат из Т-62!

- Не горячись, сааль, - одёрнул рыжий. – У нас полно народу, что имеют корни в СССР и в России. Даже Рафуль. Но раньше мы напрямую воевали с Советами только в воздухе. Сейчас их инструкторы сидят чуть ли не в каждом танковом батальоне, за каждым пультом зенитных ракет… Мы обязаны проявить бдительность. СССР – твоя Родина? Ты полностью отдаёшь себе отчёт, что воюешь против неё за историческую Родину нашего народа?

- Не совсем, - смешался Яков, вызвав недоумённые взгляды разведчиков. – Я родился под Воложином в двадцать пятом году, тогда это была Польша. Воложинский повет включили в СССР в тридцать девятом.

- Германия оккупировала Восточные Кресы в сорок первом, - протянул эрудированный офицер АМАНа. – А ты как спасся?

- Всё есть в личном деле. Рассказать? Двадцать второго июня сорок первого года родители посадили меня в поезд и отправили к родственникам в Горький – переждать трудное время и отдохнуть, я только окончил восемь классов. Сами остались. Им же обещали – «малой кровью, на чужой территории, от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней…» В общем, надеялись на гарантии товарища Сталина.

Яков умолк. Прошлое накатило чёрной волной. В горле словно орех застрял, мешал говорить.

- Ты их больше не видел? – осторожно спросил человек из МОССАДа, сменив тон.

- Не знаю… Летом сорок четвёртого мы наступали южнее Воложина. Я успел окончить танковое училище, получил экипаж… В общем, выкроил время, отпросился у ротного и метнулся к себе в Вишнево. А там… - он проглотил комок. – Наци и местные полицаи согнали евреев в синагогу. Моих родителей, сестру. Бабушку. Брата отца и его семью. Нашего ребе Гирша Мельцера… Вообще – всех. Одна старуха рассказывала…

Он собрался с духом, чтобы закончить. Столько лет прошло, а словно вчера!

- Сожгли заживо. Заперли дверь и подожгли. Бабка сказала – мы стояли и смотрели, немцы принудили. Белорусов в Вишнево мало осталось… А евреев – вообще ни одного. Они тогда изнутри окно выбили, выбросили детей из огня наружу. Полицай хотел застрелить, а зондер велел – не надо. Через то же окно их закидали обратно. Живых. Я дочку как сестру назвал – Рахель, - Яков судорожно вздохнул. – От синагоги одни стены остались. Я вошёл… Обгорелые балки лежат. В углу кости видны, человеческие. Незахороненные. Может даже – кого из моих. И я их не похоронил. В часть торопился – давить гадов! Слово себе дал – выжить и дойти до Берлина. И сдержал! Мы взяли Берлин.

Разведчики переглянулись. Их явно насторожило «мы». Советские.

- Вы, молодёжь, не понимаете. Сами Холокоста не видели и не чувствуете, сколько вам не рассказывать, не водить в Яд ва-Шем, не показывать фотографии Бухенвальда и Аушвица. Сирийский президент заявил: пришло время начать войну на уничтожение. Вслушайтесь! Вообще – на уничтожение евреев в Израиле, а не только государства. Для меня он ничем не лучше тех наци, что спалили синагогу у нас в Вишнево. Если надо – мы войдём в Дамаск, как в сорок пятом вошли в Берлин. – Яков поднялся, одёрнул форму. – Нет времени на болтовню. Если нечем заняться – проверьте на лояльность министра транспорта Шимона Переса. Он тоже из Вишнево.

- Сааль! – окликнул моссадовец. – Есть просьба. Скажи своим бойцам – нам нужен один русский. Живой или мёртвый, не важно. Лишь бы были доказательства, что он – советский военный инструктор. СССР официально не ведёт войны с Израилем, их люди в боевых частях арабов – это дикое нарушение всех международных законов.

* * *

Ни Яков Зорин, ни двое разведчиков из МОССАД и АМАН не могли знать происходившего в эти часы в кабинете премьер-министра Израиля Голды Меир. Она отчаянно искала выход из положения – терзала членов правительства, обрывала вашингтонский телефон Генри Киссинджера… Сообщения с фронтов приходили панические – египетские и сирийские войска прорвали линию обороны и наступают, развёртывание резерва фатально запаздывает. Военныйминистр Моше Даян впадал в истерику, каялся в своих ошибках, рвал на себе волосы из-за поспешного приказа отправить войска к границе Иордании, не пожелавшей воевать с Израилем, но ничего толкового предложить не мог. Только повторял убитым голосом: ты позвонила американцам? А что Киссинджер? А президент? Звони ещё раз!

К ночи Голда вызвала его в очередной раз и сообщила о решении: готовь эскадрилью «Фантомов» для ядерных ударов по Каиру и Дамаску, вероятно – по Александрии и Латакии.

Оба понимали, что это значит. Катастрофа двух городов многократно превзойдёт Хиросиму. Весь мир содрогнётся.

Оба руководителя имели российские корни и отдавали себе отчёт, что Россия, которая ныне – Советский Союз, не простит гибели сотен своих граждан в столицах арабских государств.

Соединённые Штаты осудят Израиль, но не бросят один на один с СССР. Начнётся ли Третья мировая война с глобальным ядерным холокостом? Возможно – да, возможно – нет. Но будущее без государства Израиль два еврейских политика не представляли.

Если другого выхода нет, Моше Даян отдаст приказ «Фантомам» на взлёт. Они с Голдой войдут в историю как самые страшные злодеи всех времён и народов.

Впрочем, один выход был. Если только танковые войска ЦАХАЛ сумеют удержать арабов.

В конце дня 6 октября группа танков «Центурион Шот Каль» под командованием сааля Якова Зорина с наскоро сколоченными экипажами двинулась на юго-восток, оставив Кунейтру слева. Горстка танков закрыла брешь на стыке 188-й и 7-й бронетанковой бригады. Еврейским танкистам предстояло защитить Израиль от арабского нашествия, а весь мир – от собственного премьера. Не решившись объявить мобилизацию в ночь перед Судным Днём, Голда была готова исправить ошибку самым чудовищным способом.

Судный день 1973. Глава 6

Глава шестая. Анна. Латакия – Дамаск. 6 – 7 октября

Анна не заметила, как задремала на стуле, утомлённая переживаниями дня. Сонные грёзы разбил отчаянный рёв сирены. Не вполне понимая, где находится и что творится вокруг, женщина выскочила из дежурки.

В тёмном небе началось светопреставление. Вспышки зенитных разрывов на фоне звёзд раскрасили небеса в оранжевые цвета дьявольского салюта. Взвыли «Шилки», вверх хлестнули яркие апельсины снарядов.

За рёвом канонады Анна не услышала израильских самолётов. Зная, что нужно искать какое-то убежище, она застыла в оцепенении, не в силах отвести глаза от пылающего неба.

Набережная погрузилась во тьму. Огненная трасса ракеты оборвалась ослепительной вспышкой, сверху посыпались горящие обломки. Но ещё до того, как они достигли земли, начали рваться бомбы.

Анна бросилась на бетон. В стену дежурки что-то врезалось с треском, посыпалась каменная крошка. Уши заложило от близких разрывов… Налёт закончился так же внезапно, как и начался.

Стихла сирена. Женщина поднялась, стряхнула с платья и из волос каменный мусор. Почувствовала – саднит ободранное в падении колено. Но, оглядевшись, моментально забыла о царапине.

Порт залило заревом пожаров. Столб дыма вздымался над болгарским сухогрузом. А ближе…

Анна едва подавила крик.

Молодой матрос полз на руках. Наверно, от шока перестал чувствовать боль. Из разорванного брюха тянулись кишки, оставляя бордовую полосу. Лицо араба перекосила гримаса. Он продвинулся на десяток метров, конвульсивно дёрнулся и затих.

- Уходите отсюда! – тронул её за плечо советский морской офицер, несколько часов назад помогавший устроиться в дежурке. – Пока не отменили поезда, лучше возвращайтесь в Дамаск и просите, чтоб вас отправили в Союз самолётом.

Анна тревожно обернулась.

- Неужели там безопаснее? Да и фунты кончились…

- Я распоряжусь, чтобы вас посадили в вагон. В Дамаске дипломатический корпус, в том числе – американский и других стран НАТО. Дамаск сионисты не осмелятся бомбить. Идёмте!

Он практически силой уволок её, подальше от безжизненного тела с вывернутыми внутренностями. Но от другой картины не спас.

Двое сирийских солдат волокли израильского лётчика. Налетела толпа. Военных снесло, да они и не очень-то сопротивлялись. Через пару минут люди расступились. От пилота осталась только бесформенная кровавая груда, похожая на мясо, разделанное на скотобойне. Солдаты забросили «Калаши» на плечо и удалились, бросив тело на причале.

Офицер сдержал обещание и отправил в столицу. Вымотанная бессонной ночью в поезде, Анна вывалилась на привокзальную площадь чуть живая. Стоило ей закрыть глаза, как перед ними моментально возникал еврейский лётчик, на которого тут же налетала разъярённая толпа, и его жертва – матрос с вывороченными внутренностями. К счастью, увидела армейский «газ-джип». Его водитель без долгих уговоров подбросил к Синему дому. От него же услышала о сокрушительной победе на всех фронтах и скором окончании войны.

В квартире всё выглядело по-прежнему. Явно Стас не возвращался из бригады. Анна сменила испачканное платье на свежее и посмотрела на себя в зеркало. Краше в гроб кладут. Злоключения истекших суток прошлись по лицу стальными копытами. Лечь отдохнуть? Ей невыносима была мысль остаться одной. Привычными движениями втёрла крем, убрав с кожи самые заметные разрушения. Плотная тушь и яркая помада должны отвлечь внимание. Схватив сумку, словно боевой автомат, она решительно шагнула к выходу.

Автобус выпустил её неподалёку от площади Ат-Тахрир, на улице Аль-Махди ибн Барака. Анна секунду помедлила – двигать к Белому дому, где писать генералу Макарову о чрезвычайных непредвиденных обстоятельствах, помешавших уплыть из Латакии, или забежать в культурный центр.

Если утренний водитель «газона», разукрасивший салон машины цветными ковриками, прав хотя бы наполовину, быть может – не надо спешить? Коль евреев давят, американцы и наши немедленно устроят торги, нажмут каждый на своего протеже, и война прекратится… На короткое время, конечно. Израиль, потеряв территории, при первой возможности бросится их отвоёвывать назад. Но это потом. А так Стас вернётся, и можно добиться разрешения продлить командировку в Дамаске, пока его не отзовут в Союз.

Чего не хватает? Информации! Её, правдивую, даст только радио-ОБС. И Анна решительно застучала каблуками в сторону работы. Маша, можно сказать, бессменный директор этого радио. Стоит ей крутнуть попой в присутствии любого офицерского чина, исстрадавшегося без женского внимания, тот непременно что-то выболтает, в надежде на… Но Мария не из таких. Флиртует с многими, но не подпускает, хоть жалуется втихую, что годами спит на отдельной от мужа кровати. Наконец, у Маши всегда есть хороший кофе, единственное, что может прояснить мутную голову и унять боль в висках.

Война, но Дамаск не особо изменился, такой же восточный столичный город, как и в прошлое воскресенье. Если тревога и была на лицах, сейчас они торжествующие – в кои-то веки наша армия колотит проклятых сионистов! На Аль-Махди ибн Барака людно, мужчины жадно смотрят на симпатичную европейскую женщину, а если кто-то замечает следы бессонной ночи, это только усиливает влечение – значит, ей случается нескучно проводить время до утра. Всё также зазывают уличные торговцы – в магазинчики или просто обратить внимание на товары, разложенные на асфальте.

В первом часу включились динамики в мечетях, после короткого шелеста у микрофонов над городом понеслось протяжное «Алла-а…». Арабы прямо на улицах хлопнулись на молитвенные коврики, отбивая земные поклоны в сторону Мекки.

А потом Анна почувствовала дежа-вю.

Точно так же как и в Латакии, резко взвыла сирена.

Женщина испуганно огляделась. До культурного центра, где есть убежище, минут пять – не успеть. Рядом ни единого указателя к бункеру.

Арабы засуетились, но не было видно паники. Победные реляции о разгроме Израиля притупили бдительность. Даже уличные торговцы не думали прятаться. Часть автомобилей остановилась, водители и пассажиры выползли наружу, вглядываясь в пронзительно-синее небо с редкими облаками.

Анна шагнула в щель под массивный бетонный навес. Если бомба угодит прямо в здание – там её и похоронит. Но это если уж совсем не повезёт. А так есть защита от осколков и летящих обломков.

Хотелось зажмуриться, сжаться в комок, вообще перестать существовать, пока не смолкнет душераздирающая сирена… Какая-то сумасшедшая часть разума вдруг сказала: ты хотела выяснить, что происходит на самом деле, так раскрой глаза и смотри! И она ступила назад, к дороге, впилась взглядом в небесный квадрат меж бетонных стен, оказавшись в партере этого кошмарного представления.

Семёрка реактивных машин спикировала на центр города, кажется – в самую гущу зенитных разрывов, расписавших синеву огненными и белыми кляксами. Они выровнялись, с кончиков крыла сорвались белые шлейфы. Один самолёт вдруг резко отвалил в сторону, опрокинулся… остальные выдержали курс.

Бомбы сыпались прямо на центральные кварталы, где правительственные учреждения и посольства западных стран. Пара бомбардировщиков прошлась совсем близко, ударив по главному штабу сирийской армии и штабу ПВО. Евреям, похоже, было уже наплевать на любые протоколы и ограничения.

Она закрыла лицо руками, повернулась к стене. Теплые упругие волны мягко, почти ласково толкнули её в спину. Нежные волны смерти.

Аллах хранил – или саму Анну, или шестиэтажку, к которой она прижалась, скорее – второе. Когда смолкла сирена, женщина осторожно выбралась из убежища.

Вопрос – идти ли к штабу в поисках Макарова – отпал сам собой. С той стороны валил густой дым, пожар, видимо, ещё только разгорался. И она отправилась к библиотеке.

По пути видела раненых, но ничего похожего на трупы в Латакии. Минареты мечети Аль-Фердоус всё также смотрели в небо, и даже били фонтаны на площади. А на месте советского культурного центра оседала пыль над грудой развалин…

Завалы разгребали долго. Анну увидел кто-то из знакомых, предложил чаю из термоса. У неё стучали зубы о край стакана.

Передали по радио – десятки погибших, не только сирийцев, много советских и других иностранных граждан. Сколько раненых – даже представить страшно. Потом её позвали.

Араб, замотанный в куфию до самых глаз – так защищался от пыли и строительного мусора, помог Анне пробраться через обломки перекрытий. Она расцарапалась о ржавую арматуру, но не обратила внимания, как и на ссадину под коленом.

Потому что Марии пришлось куда хуже.

Её придавило плитой, и сирийские спасатели не могли извлечь тело, пока не прибудет кран. Маша лежала на спине, безмятежно прикрыв глаза. Казалось – убери с неё бетонную глыбу, как ни в чём не бывало встанет, хлопнет ресницами и скажет: «привет, подруга». И примет эффектную позу, от которой у арабов перехватит дыхание.

Не встанет. Ничего не скажет.

Анна бесцельно и молча брела по улице. К обычному шуму Дамаска примешались крики. Экспансивные люди Востока очень громко выражают свои чувства.

С запада доносился грохот, словно там бушевала далёкая гроза. Но это били не молнии – пушки. Над горизонтом вздымались чёрные нитки дымов.

Сердце болело от мыслей о Стасе. Если сюда отзвуки долетают, что же там творится? И каково будет узнать Василию, что шальная бомба сделала с его женой. Хоть и были у них нелады, он точно её любил…

* * *

Моше Даян доложил Голде Меир: самолёты израильских ВВС успешно преодолели противовоздушную оборону Дамаска, потеряна всего одна машина. Голда спросила только: сирийцы продолжают наступление? Услышав утвердительный ответ, она велела доставить ядерные бомбы на аэродром. «Фантомы» должны быть готовы к вылету на Дамаск в течение часа после получения приказа.

Судный день 1973. Глава 7

Глава седьмая. Стас. Голанские высоты. 7 октября

После полуночи «козлик» Василия подъехал к машине Стаса. Бой ненадолго увял. Сирийские бригады упёрлись в противотанковый ров, перегородивший старую дорогу вдоль нефтепровода. Эта дорога вела прямиком в Нафах – центральный израильский узел управления на Голанах. Генерал Мухаммад приказал засыпать ров и начал перегруппировку, чтобы продолжить наступление ночью.

- Покурим?

Они отошли полсотни метров от «газонов», чтоб переводчик Борис и ушлые водители не стали свидетелями разговора.

- Хочешь сказать – наши дуют, побеждая? – догадался Стас.

- Точно! – кивнул в полумраке Василий. – При таком перевесе должны были уже взять Эль-Кунейтру. Командный пункт на Хермоне захвачен, превосходство в воздухе – наше. А эти в носу колупаются…

- Та-ак… То есть, если ЦАХАЛ завтра… Нет – уже сегодня завершит мобилизацию резерва, дальше пробиться будет сложнее. В общем, это очевидно. Не грусти, майор. Соберутся большие люди, вопросы порешают. Новая линия разделения социалистического и капиталистического мира отодвинется на Голанских высотах внутрь еврейских земель, и мы отпразднуем победу.

- Капиталистического мира? – огонёк сигареты вспыхнул затяжкой, осветив скептическую мину на лице Василия. – У евреев, кстати, у руля – социалистическая партия Голды Меир. Журналюги ещё обзовут эту войну «Первой социалистической», увидишь. А так хорошо начиналось…

Стас не спорил. Арабы обрушили на позиции ЦАХАЛ такой шквал артиллерийского огня, что, казалось, горизонт стал дыбом. Над головой прогудела армада штурмовиков и истребителей-бомбардировщиков, за ними – вертолёты Ми-8. Спецназ захватил Хермон, оставив еврейскую северную группировку без глаз и ушей. Потом арабы ввели в бой не менее девятисот танков одновременно! Даже на Прохоровском поле было меньше. А тут, на узком участке фронта – такая мощь… Почва тряслась как от землетрясения. За танками шла пехота, у них тоже куча огневых средств. Командиры батальонов и бригад двигались в танках, советские инструкторы – в «газонах» без брони и, естественно, держались поодаль.

До наступления Мухаммад произнёс перед танкистами короткую прочувствованную речь. Он объявил название грядущей войны по версии сирийского правительства: Октябрьская освободительная.

- Евреи сто лет назад купили у нас здесь немного земли – их приняли как братьев, никто не притеснял и не обижал. Но евреи привезли сюда миллионы соплеменников и сказали – нам мало только земли под кибуцы и посёлки, нам нужно государство. Евреев пожалели в ООН и разрешили им государство, не спросив у арабов – коренных жителей. Но и этого евреям мало. Они пробуют захватить все арабские земли на Ближнем Востоке – Палестину, Ливан, Сирию, Иорданию. Они ни минуты не жили в границах, что отвела им Организация Объединённых Наций. Сионисты развязали жестокие войны, сейчас гнойная язва Израиля расползлась от Суэцкого перешейка до Голан. Даже когда нет войны, они бесконечно бомбят наши города. Вспомните их преступления: бомбардировку завода в Абу-Забале, школу в деревне Бахр эль-Бакр… Тысячи погибших, десятки тысяч раненых, миллионы беженцев! – генерал перевёл дух, внимательно оглядывая танковых офицеров и советских инструкторов с высоты танковой башни, забравшись туда перед боем как на трибуну. Он, с тонкими усиками и изящным до скульптурного совершенства лицом был куда благороднее лейтенанта Саида, но ни разу, по крайней мере – в присутствии советников, не позволил себе грубого слова или жеста в адрес армейского плебса, распекал только по делу. И сейчас разговаривал со всеми уважительно, как с товарищами по общей борьбе. Он торжественно закончил. – Сотрём с лица земли державу неверных! Кто из Европы – проваливайте в свою Европу. А если кто-то из них вздумает остаться, пусть пеняет на себя. Аллах акбар!

Стас напомнил Василию про этот спич Мухаммада, разительно отличавшийся от наставлений Макарова об ограниченности целей войны.

- Ты прав, старшой. А может – и правда будет лучше, если арабы чуть отвоюют землицы и угомонятся. Победа она и есть победа, вернёмся домой с лаврами советников нового Наполеона. Если дальше будут драться, а они точно не успокоятся, уже не наша проблема.

- Вась, я не хочу марать руки. Желаю успеха нашим, но боюсь представить, как их пехота ворвётся в города. Вообще, бывают случаи… Короче, иногда лучше не вмешиваться.

Он выбросил окурок. Ближе к израильским позициям не рискнул бы курить открыто. Снайпер по огоньку сигареты снимет с полутора километров.

- Не вмешиваться… Это ты после Праги?

- И после неё тоже. Не все вопросы решаются танками.

На западе по-прежнему бухало. Вспыхивали зарницы, натужно ревели двигатели. Под покровом ночи десятки бульдозеров «Катерпиллар» засыпали участки противотанкового рва, израильтяне расстреливали их, сирийские танки прикрывали бульдозеристов огнём. Если не врёт разведка, дальше подобных укреплений нет. Голанские высоты плавно спускаются к Иордану выше Кинерета, за ним – невысокие холмы Галилеи, открытая дорога к Цфату, Назарету и Хайфе. Если сирийская армия хотя бы вернёт потерянное в шестьдесят седьмом, Асад получит рычаг давления на Израиль – сможет отвести Иордан от Галилейского моря и оставить врага без воды.

Офицеры неторопливо отправились к машинам.

- Знаешь, Станислав, мне один дамасский еврей анекдот рассказал.

- Трави.

- Есть два пути согласия евреев и арабов. Реалистический, если прилетят инопланетяне и помирят их, либо фантастический – сами договорятся.

- А за кого твой знакомый?

- Он? Конечно же – за Израиль!

Из «газика» донеслось бренчание гитары. Борис, переводчик Стаса, развлекал сирийских водителей интернациональным гимном военных переводчиков, придуманным кем-то ещё в прошлую войну на Синае.

Там летают самолеты с шестипалою звездой,

Там стреляют и не смотрят: то ли свой, то ли чужой.

Там шакалы ночью воют на еврейской стороне,

А по радио глаголят о начавшейся войне.

Увидев начальство, Борис спрятал инструмент и довольно чётко доложил:

- Передали – через полчаса начнётся общее наступление, товарищ подполковник. Какие будут приказания?

- Тебе – переводить. Водителям – двигать за танками помалу, но не лезть вперёд.

Когда истекли назначенные полчаса, редкая перебранка у противотанкового рва сменилась непрерывным грохотом канонады. Стас с большего представлял замысел арабов – наступать, используя инфракрасные прожекторы. Днём потеряны сотни сирийских танков. Израильтяне стреляли из укрытий, их пушки пробивают советскую броню с двухкилометровой дистанции. Сейчас намечался реванш. Через ИК-оптику их «Центурионы» и «Шерманы» будут прекрасно видны с сотен метров, а евреям останется только ориентироваться по огням пожаров, выстрелам орудий и надеяться на неверный свет сигнальных ракет…

…И впереди разверзся ад. На крохотном участке фронта, чуть более трёх километров в ширину, в прорыв к Нафаху двинулись три танковых бригады и одна моторизованная по сто восемьдесят танков в каждой. В эфире – сплошной треск, крики, ругательства. Советские инструкторы даже не пытались вмешиваться. Если бы Боря начал передавать что-то ещё, только усугубил бы бедлам.

Неугомонный Василий решил перебраться в свою машину.

- Правый фланг отстаёт. Гляну как у них дела.

«ГАЗ-69» скрылся в темноте. Майор вполне обходился без переводчика.

- Послушаем голоса? – предложил Борис. – Разрешите, товарищ подполковник?

Стас кивнул. Сейчас его подопечные – что выпущенный неуправляемый снаряд. Ничего уже не изменишь, только молись, чтоб он попал в цель.

Переводчик привстал на заднем сиденье и потянулся к приёмнику на торпеде. Квятковский терпеть не мог азиатской кричащей пестроты. Абдула огорчал запрет разукрашивать салон в стиле арабской лавчонки. Поэтому вся красота ограничилась меховой накидкой на панели и меховым чехлом на руле – как только у водителя руки не потели. Поверх чёрной шерсти возвышалась магнитола «Саньё». Арабские радиостанции захлёбывались от восторга. Если их воспринимать всерьёз, доблестные сирийские танкисты уже за следующим поворотом должны разглядеть Тель-Авив.

- Мы прошли километров шесть. Какой, к бениной маме, Тель-Авив? – возмутился Стас.

Абдул грянул укоризненно: почему не радуешься за нас, начальник? Борис легкомысленно покрутил головой на тонкой шее, его школярские очки чуть не свалились с носа. Благодаря очкам и длинной сопелке он чрезвычайно походил на еврея, оттого постоянно оправдывался – в военные переводчики берут, проверяя родословную строже, чем в ваффен-СС.

- Не врут, товарищ подполковник, просто немного преувеличивают для поднятия боевого духа. Сейчас врагов послушаем.

«Голос Америки» поведал о тяжёлых боях. Американцы рассказывали о прорыве фронта на Синае, на Голанских высотах успехи сирийской армии они оценили скромнее. Глядя на мелькание вспышек под нескончаемый грохот сотен стволов, Стас вдруг подумал – здесь действительно не нужно усердствовать, кидать толпы людей на убой. Голаны отвлекают до половины еврейской армии, а задачи войны и политические вопросы пусть решаются на египетском фронте, где практически нет поселений, не будет и сопутствующих жертв… Додумать эту мысль он не успел, в какофонию сражения вплелась новая нота.

Как басовый ударник перекрывает тяжёлым ритмом другие инструменты, веское слово сказали крупнокалиберные орудия. Среди танковых силуэтов ослепительно полыхнуло. Вспышки повторялись с убийственной частотой, а вблизи их очагов занимались пожаром танки.

- Абдул! Назад! Быстрей шевелись! Мать твою… Скорей!… Шакалий сын!

Стас даже ударил рукой по меховой торпеде, пока араб с треском в коробке врубал заднюю передачу.

- Что это было, товарищ полковник? – сдавленно тявкнул Борис, когда «газик» откатился на безопасное расстояние.

- Не догадался? Самоходы М-109, фосфорные снаряды. Чтоб танк пробило, надо близко попасть. А нашей жестянке… - Стас ткнул рукой в дверцу. – Ей одной искры хватит.

К счастью для сирийских экипажей, фосфорные снаряды быстро кончились. Насколько мог понять Квятковский, арабы обошли позиции израильтян с флангов, там началась «танковая рукопашная».

Какого дьявола…

Стас раздражённо потёр рукой потный лоб и попытался успокоиться, подумать о чём-то другом. Октябрь – и такая теплынь. Дома дожди, мокрые кленовые листья на асфальте, утренние туманы, обильная роса на лобовом стекле «Волги»…

…Главное – дома идиоты не водятся в таком количестве! Вот какого рожна сирийцы бросились в ближний бой? Они утратили преимущество инфракрасной оптики, а у евреев, как ни крути, экипажи опытнее, да и броня у «Центуриона» толще. За ошибки генералов расплачиваются простые бойцы!

К трём часам ночи сирийцы откатились назад к противотанковому рву. С израильской стороны доносились редкие взрывы. Как уяснил Борис из докладов по рации, к евреям проникли одиночные пехотинцы с гранатомётами, фактически – шахиды-смертники во славу Аллаха.

Стас обернулся к личной гвардии из двух человек.

- Поужинаем, военные? Мне жена в последний раз собрала тормозок. И сухпай выдали. Присоединяйся, Абдул, здесь всё халяльное.

- Даже свиная ветчина, - поддел водителя Боря, осмелевший, когда прекратился обстрел фосфором.

Неизвестно, затаил ли обиду араб, скорее всего – нет, привык к чудачествам неверных. Наутро попытался сделать ответный жест и метнулся к полевым кухням. Перед Стасом и Борисом появилось по здоровенной миске бургуля - сухой каши из смеси злаков. Они из вежливости утоптали половину, запив литром воды, а полковник в очередной раз подумал о странностях в организации сирийской армии.

Считается, что сословные пережитки ушли в прошлое – здесь много лет как республика, но сирийцы не зря говорят «ибну-ль-амир амир», что означает «сын эмира – эмир». Тот же Мухаммад, принадлежащий к старинному аристократическому роду, при всём внешнем демократизме побрезгует давиться бургулей. Генерал и его офицеры питаются за свой счёт, жалование позволяет. Но это – в мирное время. В походе командиры не обеспечены питанием. Да и рядовой состав не избалован.

Такой вот парадокс. Евреи воюют «Шерманах» времён Второй мировой войны и «Центурионах» тех же годов разработки, пусть прошедших некоторую модернизацию, если кому повезёт – на трофейных Т-54, зато едой и медициной обеспечены на все сто. У арабов отличные советские танки Т-62, новейшие самолёты МиГ-25, которым в мире нет равных. Но, сэкономив на тушёной говядине, они почувствуют уже через несколько дней, как падает боеспособность плохо кормленой армии.

Поглощение грубой каши проходило под многоголосый рёв дизелей. Сирийская армия получила подкрепление. Видимость вокруг упала до пятидесяти шагов от плотной пыли, перемешанной с выхлопами. К переднему краю двигались бесконечные танковые колонны. Стас вручил Борису кусок тряпки и выгнал из «газика» сторожить да размахивать ветошью словно флажком – вдруг танкист-новобранец наедет на их лимузин и сплющит как консервную банку.

Когда лязг гусениц и грохот дизельных моторов откатился на запад, в поле зрения появились колёсные БТРы, артиллерийские тягачи, установки залпового огня.

- Товарищ полковник, утром, когда вы дремали, радио Дамаска хвасталось, что подмогу пришлют Иордания и Ирак, - Боря прислонился к пыльному боку «козла». – А ещё тысячи добровольцев с Кубы и из КНДР выразили готовность лететь на Ближний Восток защищать завоевания социализма.

- Принято, - кивнул Стас.

- В Хайфе есть Бахайский сад, спускается к морю по террасам с горы Кармель. Когда наши победят, вот бы выбраться на экскурсию… Если евреи его не спалят при отступлении.

На Стаса напало раздражение. По Хайфе гулять? Вряд ли. Опыт, инстинкты военного говорили – что-то неправильное происходит. Потери первых суток наступления совершенно неприемлемые. Участие арабских стран может означать что угодно. Хотят примазаться к сирийско-египетской победе? Или у Дамаска солдаты кончились? Из-за этого кинулись на поклон к соседям, к тому же Ираку, с которым отношения не очень? На переброску иностранцев потребуется до недели, а евреи к вечеру призовут остатки резерва. Успокоиться привычной формулой – здесь не моя война – не вышло. Раздражение полковник сорвал на подчинённых.

- Чего развалился? Дуй к дороге тряпкой махать! Абдул, не спать! Проверь масло, воду – сегодня много ездить. Быстро!

Впереди возобновилась стрельба, страшный смертельный гул, когда грохот тысяч стволов сливается в единый рёв. Над головой пронеслись вертолёты и две эскадрильи «МиГов» - воздушный бой дополнил земное буйство огня.

Стас неожиданно вспомнил разговор с дирижёром из оркестра Белорусского военного округа. Тот говорил: основная работа на репетиции. На сцене могу вместо себя метроном подставить, чтоб ритм задавал, и оркестр сам сыграет. Руками я машу для публики.

Так и у военного советника. Репетиции давно завершились. Оркестр играет как умеет, местами фальшивит немилосердно. Уже ничего не изменить, не поправить и руками водить не нужно – публика не видит. Полковник подумал: если не кривить душой – для него эта война окончена. Больше ничего он не сможет сделать.

Судный день 1973. Глава 8

Глава восьмая. София. 7 октября. Тель-Авив – Галилея

Стук швейной машинки разбудил Рахель. В ночной рубашке, заспанная, девушка вышла в гостиную, где ещё сутки назад их семья вела неторопливые беседы по случаю праздника Йом-Киппур. София деловито ушивала по длине брюки от старой армейской формы мужа.

Впервые она работала в Шабат, не смущаясь взглядов дочери.

- Ма! Что ты делаешь?

- Обновку… Мамми, принеси твои ботинки с допризывной подготовки.

Мама и дочь встретились взглядами. Машинка умолкла.

- Ма… Ты куда собралась?

- В Хайфу. В госпиталь к Соломону. Гражданскую могут не пустить.

В любой другой стране это не сработало бы. Полная женщина сорока четырёх лет без малейшего намёка на военную выправку, в оливковых брюках и в такой же куртке без погон ни за что не сошла бы за армейскую служащую. Но не в Израиле.

София втиснула ступни в узковатые армейские башмаки. Место, где у большинства женщин талия, опоясалось широким ремнём. Она беспардонно заглянула в мужнин арсенал и убедилась, что пистолет тот уволок с собой. Тащить для маскарада тяжёлый «Узи» воительница отказалась.

Рахель наскоро приготовила завтрак. Пока мать примеряла боевые доспехи, собрала ей еды в дорогу. Оценив заботу, София наказала дочери:

- Будь осторожной, мамми.

- Я тебя умоляю, кто бы говорил! Ма, но зачем тебе это?

Она всплеснула руками, не в силах точно ответить. Разве что по-еврейски – другим вопросом.

- А ты всегда точно знаешь, почему делаешь свои обычные глупости? Ну и я не знаю! И оставаться здесь не могу. Оба они на севере. Арабы бомбят всё подряд. И госпитали. Если ударят по Хайфе, я должна быть рядом с Соломоном! И к Якову ближе. Если его ранят, привезут, наверно, в тот госпиталь… В конце концов, в сорок восьмом я закончила медкурсы Хаганы.

- Четверть века назад! – сварливо заметила Рахель, чувствуя мамину неуверенность. – Знаешь, как медицина ушла вперёд?

- Зато конструкция еврея не изменилась. Зашила штаны – зашью и раны. Всё, не уговаривай меня.

Они обнялись. Рахель зарыдала. Не плакала так, когда уезжали отец и Соломон – они с Софией ещё толком не знали, что именно началось в Судный день…

В Хайфе вольноопределяющуюся медсестру разочаровали – самаль Зорин ночью убыл в Цфат, там развёрнут военный госпиталь при медицинском центре Зив. Стараясь не оборачиваться к санитарам, что выгружали носилки с людьми из машины у хирургического корпуса, София бросилась к автобусной остановке. До Цфата каких-то семьдесят пять километров. Привыкшая к микроскопическим расстояниям Израиля, без Синая укладывающегося в два воеводства Польши, женщина кипела раздражением и от этого препятствия.

Автобуса не дождалась; её подхватил недавно виденный армейский грузовик. Через аромат чесночной еды в свёртке водителя, такой неуместно домашний, пробился жестокий запах войны – крови, лекарств и рвоты.

Если госпитали у Пурпурной линии не справляются с наплывом раненых, сколько же убитых? И это в первые часы войны…

В Цфате Соломон глянул на мать с изумлением, потом застеснялся испачканной униформы. Недокуренную сигарету спрятал в кулаке, словно школьник. София вправе ругать за курение дома, но в армии… Сказывается привычка.

Они стояли в коридоре у приёмного отделения.

- Ночью хоть на минуту присел?

- Конечно, ма. Только к утру начался наплыв. Такого насмотрелся… Каждый второй – танкист. С ожогами, с осколочными… Ты не волнуйся, отец не поступил.

У Софии родилась внезапная идея.

- Я же знакома с одним из начальства – с Бен-Галем. Он из наших, из польских. Скажи, как связаться с ним через штаб в Нафахе? Попрошу узнать его, где Яков.

- Мама! – Соломон страдальчески заломил руки. – Как ты себе это представляешь? Он – командир бригады, ведёт бой, и тут жена его офицера спрашивает, как там мой Яша, хорошо ли кушает? Не спорь со мной, ма! Тем более – нет никакой гарантии, что папу отправили именно на участок Бен-Галя.

- И что? – София даже ногой топнула. – Это наша армия! Она живёт на наши налоги! Я имею право знать… Впрочем… Прости. Если не положено, то ничего не получится.

- Обещаю тебе спрашивать у каждого танкиста, не слышал ли он о саале Зорине. Хорошо? Теперь – отправляйся домой и жди нас. Обоих.

- Нет уж. Раз припёрлась в такую даль, чем-нибудь буду полезна. Кому мне писать рапорт о зачислении?

Сын оглянулся с кислой миной.

- Не знаю, кто из начальства по кабинетам… Все у столов. Слушай, ма. Я тебе найду халат и шапочку. Просто помогай готовить к операции раненых. А вечером уедешь в Тель-Авив. Договорились? Или тебя непременно на довольствие ставить?

София согласилась, твёрдо решив выполнить только первую часть сделки – приступить к работе. Возвращаться домой или остаться – вечером определится.

К вечеру каждая пара рук была на счету.

…Молодого резервиста, всего лишь пару часов пробывшего на передовой, доставили с перебитыми руками. Одна болталась на лоскутке кожи, вторая, раздробленная по ключицу, была похожа на кровавый фарш в рукаве куртки. Бледный солдатик непрерывно говорил, не открывая глаз, повторял одно и то же.

- Руки! Главное – руки спасите. Без рук я никак. Я товары вожу в магазин. На мне кредит. Я не смогу шофёра нанять. Не погашу кредит – банк заберёт магазин. Нельзя мне без рук. Совсем нельзя, без рук я разорён…

Соломон больно шлёпнул его по щеке.

- Не трусь! Армия тебе поможет.

Тот, похоже, не услышал и продолжал сокрушаться о руках. Соломон разрезал на нём одежду, обмыл раны, отхватил ножницами оторванное предплечье. Вторую руку, размозжённую по самоё плечо, должен был ампутировать хирург. Но парень умер до операционной.

София осторожно закрыла ему глаза.

- Только еврей перед смертью продолжает волноваться о своём магазинчике…

Потому что его маленький бизнес был осколком той – нормальной жизни, с обычными заботами – подвозом товаров, торговлей, выплатой ссуды. Солдат ушёл в вечность, думая о мирных днях, а не о войне.

Затем наступил черёд ожоговых, страшно обгоревших в танке. Когда Соломон убрал с одного из танкистов обрывки комбинезона и начал обрабатывать раны, мужчина вдруг отвёл его руку и произнёс совершенно спокойно:

- Видишь, доктор, просто царапина. Замажь йодом, и я возвращаюсь в батальон. Нашим там хреново!

Чудовищный жар спалил нервные окончания, а может – от страданий внутри раскалённой бронированной коробки танкист тронулся умом и потерял чувствительность. Его смогли перевязать, только вкатив мощную дозу успокоительного.

Во второй половине дня госпиталь начали осаждать родственники раненых. Такое правило в Армии Обороны Израиля – о гибели или тяжёлом ранении военного родным сообщают немедленно.

- Всем ждать! Никого не пускать! – рявкнул какой-то медицинский начальник и был совершенно прав – родственники неминуемо отвлекали врачей, и без того сбивавшихся с ног. Через час разрешили зайти женщине в чёрном, и она присела у койки сына-вертолётчика. Осколки зенитного снаряда не оставили ему шансов. Медик сказал – тот, смертельно раненый, сумел посадить свой подбитый «Хьюи».

Лётчик вытащил руку из-под простыни и вцепился в пальцы матери. Они о чём-то долго шептались. Пробегая мимо с охапкой кровавых бинтов, София вдруг увидела, что парень лежит недвижимо, устремив застывший взгляд в потолок. А мать, сжимая его мёртвую руку, всё говорит, говорит и говорит, не желая прервать последний диалог с сыном. Знает – больше никогда и ничего ему не скажет…

- Ма! Ты куришь?! – Соломон, заляпанный кровью от колен до шапочки, вывалился из больничного ада в сумерки, с востока подсвеченные вспышками – там, видимо, не стихал воздушный бой.

София опустилась на низенькую скамейку. Бегство из приёмного отделения – из какофонии воплей, стонов, причитаний, молитв, русского мата – не спасло её, эти звуки продолжали преследовать во дворе. Наверно, они останутся с ней на всю жизнь. Тёплый октябрьский вечер, уютный вид на темнеющее вдали озеро Кинерет, окружённое тёмно-синими холмами – всё проскочило мимо сознания, переполненное вибрацией боли десятков тяжелораненых.

- Не курю. Но что мне остаётся?

Она пробовала только в юности, ещё в Польше. Неумело раскурила вторую от спички Соломона, затянулась и даже не закашлялась. Вообще ничего не почувствовала, кроме горечи. Пережитое днём притупило восприятие.

- Дрянь какая! Правильно я тебя ругала.

Профессиональные медики умеют отстраниться от страданий пациентов, иначе просто сойдут с ума. Но после войны, если, конечно, Израиль уцелеет, даже самым стойким из клиники в Цфате понадобится реабилитация. Что уж говорить о волонтёрах…

Вскоре прибыла очередная партия танкистов, среди них – сагам (лейтенант), он был первым, кто хоть что-то слышал о саале Зорине. Его группу сагам встретил южнее Эль-Кунейтры – значит, Яков тогда был жив и здоров.

София встряхнулась. Слова раненого взбодрили её больше, чем литр кофе или сигарета Соломона. Она расстегнула молнию на комбинезоне танкиста и принялась аккуратно срезать форму кусок за куском, влажными тампонами отмачивая ткань, где она пропиталась кровью и сукровицей.

Сагам нервно потёр щетину. От плотной копоти, что не смоешь простым умыванием – она накрепко въелась в кожу, офицер выглядел до черноты загорелым.

- Больно, дьявол! В танке не замечал. Слушай, здесь есть свободная койка? Я вторые сутки на ногах, посплю хотя бы часа четыре… - он наклонился к уху Софии. – Сможешь найти мне чистую форму? Утром всё равно сбегу обратно в бригаду!

Судный день 1973. Глава 9

Глава девятая. Яков. Голанские высоты. 7 октября

Ночь превратила его в подобие зомби.

Он двигался и выглядел как человек, даже подавал команды, но накатила неодолимая отрешённость. С ней пришла непростительная заторможенность. Происходящее вокруг казалось нереальным.

К полуночи от 188-й бронетанковой бригады в строю сохранилась разве что половина. Воевали осторожно – «Центурионы» прятались в глубоких ямах, выкатывались по башню ради единственного выстрела и тут же ныряли обратно. Всё равно несли потери, арабов было слишком много, и они моментально пристреляли позиции. Место приходилось менять, перегоняя тяжёлые неповоротливые машины под шквальным огнём. И с каждой переменой рубежа сирийцы отвоёвывали три-четыре сотни метров.

Ночью арабы засыпали противотанковый ров и хлынули вперёд всей массой. Но в густом дыму и плотной пыльной пелене они утратили важный козырь – инфракрасные глаза. Видимость упала до сотен, порой до десятков метров. Очередную «пятьдесятчетвёрку», подсвеченную пожаром из подбитого «Центуриона», Яков вдруг увидел так близко, что, не гаркни водителю «стоп!», их танк уперся бы в сирийца орудием.

Снаряды, их всего семьдесят два в укладке «Шот Каля», расходовались с чудовищной быстротой. В дыму среди пожарищ и свистящих осколков сновали джипы – солдаты вытаскивали снаряды из подбитых, коптящих «Центурионов» и развозили их действующим экипажам; сколько из этих смельчаков погибло от взрыва боекомплекта – одному Богу известно.

На рассвете группа Зорина, в которой уцелело три танка, получила команду отъехать на километр в сторону и соединиться с другой группой. К югу от Эль-Кунейтры уже не сражались батальоны и роты – только пары и одиночные танки. Также прибывало и подкрепление – по одному танку или по два. Рафуль не смог сколотить из резервистов нормальную воинскую часть и бросить в контратаку, любое пополнение тотчас отправлялось латать дыры, коих зияло куда больше чем машин и экипажей…

Утром сильней, чем дефицит снарядов, Яков ощутил отсутствие пулемёта. Пока бронетехника ждала своего часа на консервации, какой-то умник забрал их «Браунинг» якобы в ремонт и не вернул, но прикрыл установочное место белой ветошью в трогательный цветочек, чтоб не ржавело. Снимать пулемёт с другой машины, главное – проводить замену по документам, сааль счёл непозволительной тратой времени. Впереди двинулся «Центурион» сагама Бергмана, но их пулемёт не успел сделать ни единого выстрела.

Сначала Яков увидел подбитый Т-55. Обгоревший, с сорванными гусеницами, он походил на труп военного с босыми ногами, чьи сапоги стянули мародёры. Из-за танка спокойно шагнул сирийский солдат с РПГ-7 и автоматом за спиной. Он припал на колено, труба легла на плечо, и дымный след воткнулся в борт головного «Шот Каля».

Зорин был едва знаком с теми парнями – впервые увидел их накануне вечером. Когда подбивают танк товарищей, смотришь невольно, как бы ни был занят боем – распахнутся ли люки, выпрыгнут ли ребята…

Араб отшвырнул пустую трубу и срезал высунувшегося Бергмана очередью из «Калаша».

- Дави! – заорал Яков.

Словно чувствуя безнаказанность, сириец спокойно сменил рожок автомата. Длинная очередь хлестнула по броне. Наверно, он целил в перископы, фары, антенну. И ничуть не трусил при виде пятидесятитонной махины, что неслась на него, исторгая надрывный рёв дизеля.

Где же те, привычные по Синаю арабы, что разбегались при одном только виде израильских танков? Какое волшебство прибавило им мужества?

Когда до «Центуриона» оставались последние метры, и уже тень от башни закрыла стрелка, он бросился ничком вперёд, точно посредине между гусениц. Водитель танка ударил по тормозам, потом газанул и развернулся на месте.

Яков открыл люк. За кормой на пыльной земле осталось только продолговатое влажное пятно.

Зорин бросил пальцы ко лбу, отдавая честь в уважении к смельчаку. Наверно, солдат умер в полной уверенности, что в следующий миг, как павший в джихаде воин Аллаха, он вознесётся в райский сад.

А Голанские высоты ничуть не напоминали рай. Трое выживших из экипажа Бергмана забрались на броню танка Якова.

В назначенном месте встрече темнел одинокий «Центурион», с возвышенности он изредка постреливал в сторону сирийских позиций.

Его командир, скалясь на все тридцать два на закопченном до черноты лице, что совершенно не соответствовало обстановке, представился Цви Грингольдом. Он был симпатичным парнем с чуть вьющимися льняными волосами, совсем славянской наружности,

- Да, группа. Нас трое – ещё наводчик и заряжающий.

Яков воздержался от глупого вопроса – где остальные танки группы. Заинтересовало другое – зачем палит в белый свет.

- Команда – выпустить по снаряду в подбитые танки. Включая наши. В Нафахе считают – там могут прятаться сирийские артиллерийские корректировщики. Сааль, у тебя водителя лишнего нет?

- Твой ранен?

- Хуже. Тронулся.

Молодой пацан лет восемнадцати сидел у танковой кормы. Он мелко трясся и непрерывно бормотал.

- Забирай водителя, есть свободный. Кстати, у тебя еды не найдётся? Всю ночь даже отлить времени не было, не то что пожрать.

- Найдём, - кивнул Цвики и взъерошил пятернёй грязную шевелюру. – От Аарона рюкзачок остался. Ему уже не надо…

Яков не выяснял, что стряслось с прежним владельцем. Теперь это потеряло смысл.

В короткой паузе они чуть пополнили снарядов и даже скрутили «Браунинг» с подбитого танка. А потом сирийцы навалились со всей дури.

День сложился ещё тяжелее, чем ночь. Линии обороны как таковой уже не было, с израильской стороны действовали одиночные отряды, они били во фланг прорывающимся сирийским частям. Зорин оглох от стрельбы, горло саднило от порохового дыма, глаза, полные слёз, ни черта не могли разглядеть сквозь пыльные перископы. Рискуя получить шальной осколок, он поминутно выглядывал из верхнего люка. Сам не понимал, как остался жив до самого вечера, наверно, потому что не лез в ближний бой и уводил «Центурион» вглубь холмов после каждого укуса.

Они проигрывали бой за Голаны. Сирийцы теснили лохмотья 188-й бригады к мостам через Иордан, возвращая потери прошлой войны и вплотную приближаясь к Галилее.

К середине дня Яков привёл свой «Шот Каль» к Нафаху, весь в отметинах на броне и без единого снаряда в укладке. Вылез и без сил опёрся на надгусеничную полку. Корпус опутали «нити смерти» - обрывки проводов от русских управляемых ракет. Чудо, что ни одна из них не зацепила…

Танк вонял горячим металлом, смазкой, дизельным выхлопом и пороховой кислятиной. Этой стальной громадине Яков был обязан жизнью.

Через час арабы обошли Нафах с юга, угрожая заключить его в кольцо. Прямо около штаба дивизии начали рваться гаубичные снаряды. Близким разрывом Зорина швырнуло на землю, рядом упал его наводчик. Парень так и не смог подняться – осколок впился ему в горло. Яков прижал руку к его шее и начал звать на помощь, чувствуя горячие струи крови под пальцами. Пока подбежал медик, парень побелел, глаза закатились. Осталось только опустить ему веки.

Рафуль велел эвакуировать из Нафаха остатки гарнизона. Прикрывать отход он приказал отряду из четырёх танков и полусотне пехоты, фактически – смертникам. «Шот Каль» Зорина отправился в роковой бой с неполным экипажем…

* * *

Услышав о падении Нафаха, Голда Меир распорядилась установить ядерные заряды на подвески «Фантомов». Команда на вылет теперь могла последовать в любую минуту.

Судный день 1973. Глава 10

Глава десятая. Анна. Дамаск. 8 октября

Гробы вдруг взлетели в цене. Не глядя на бравурные радиосообщения о продолжающемся успешном наступлении и выходе к старой границе, у сирийцев появилось подозрение – далеко не всё складывается так хорошо, как вещают в новостях. Значит – гробов понадобится много.

Анна попросила, чтоб Маше позволили провести последнюю ночь дома. Пусть временная квартира, пусть абы как обставленная, зимой промерзавшая без центрального отопления, но здесь хозяйка жила, здесь наводила уют, крутилась у зеркала, прихорашиваясь, мерила платья… Тут она полежит с открытым лицом, потому что девятого её зашьют в цинковый гроб навечно, и в этой коробке несчастная улетит в Союз.

Нижнюю часть тела, потерявшую всякую форму под прессом многотонного перекрытия, Анна с помощью доброй арабской соседки замотала клеёнкой. Женщина хоть и ворчала, по мусульманским обычаям полагалось хоронить до ближайшего захода солнца, но сделала очень много. Она же подарила траурный чёрный платок. На Ближнем Востоке смертность высокая, практически все получают печальный опыт омовения и подготовки покойников к погребению.

В квартире Василия и Марии царил беспорядок – Маша не успела прибраться, хотела выехать с мужем пораньше, когда шестого он торопился в штаб. Анна тихонько собрала модные журналы, вырезки, уложила вещи в шкаф.

Адъютант генерала Макарова обещал известить майора о гибели жены. С какой деликатностью это пройдёт у военных, Анна предпочла не думать.

Письменный стол и кухонный вытянулись в линию. Покойницу обрядили в её любимое лиловое платье, совсем не траурной расцветки – пусть наденет его в последний раз, и плевать на обычаи. Анна уложила ей волосы и чуть напудрила лицо, оттеняя мертвенную бледность. Без накрашенных губ и яркой туши соседка выглядела неузнаваемо.

Завтра самолёт увезёт ещё два гроба. Погибли два советника командиров механизированных бригад. От Стаса никаких вестей. Наверно, он до сих пор не знает, что жена застряла в Дамаске. Решено! Она улетит тем же рейсом.

Тянулись часы. Арабская помощница ушла. Анна подумала – до чего же несправедлива жизнь. Мария всегда была окружена людьми, общительна, заводила море приятельниц, провоцировала массу мужиков. Но мужчины на войне, их жёны срочно покинули город. Даже Василий далеко – успеют ли ему сообщить, успеет ли приехать попрощаться?

А родственники даже не увидят. Пожилая мама получит цинковый гроб с известием – внутри твоя дочь. Похороны с прощанием для того и придуманы, чтоб близкие убедились, чтоб осознали – дорогой им человек умер. Всё окончено необратимо и безвозвратно, трагедия свершилась. А тут? Сынишке их скажут: ящик – это твоя мама. Опустят в землю безликий металлический короб с безвестным содержимым… Наверно, в подобной ужасной ситуации Анна добилась бы вскрытия гроба, не страшась запаха тлена. Смерть любимого страшнее любых запахов в мире!

Сквозь закрытые стёкла просочился звук тормозящего грузовика, хлопнула дверь в подъезде. Через минуту в квартиру ввалился донельзя грязный и измученный Стас. Судя по изумлению, с каким глянул на жену и на покойницу, ясно было – он до сих пор не в курсе про опоздание на корабль первой и гибель второй.

- Вот так! – у Анны первой нашлись слова. – Василию сказали?

- Нет.

Голос Стаса звучал глухо. Он опустился на стул рядом с Анной.

- Надо сказать…

- Нет! – он печально мотнул головой. – Я посижу… А ты сходи к соседям. Пусть принесут ещё пару столов. Для второго тела. Вася внизу.

Анна прижала пальцы ко рту. Как же так?! Обоих сразу!

На ватных ногах вышла из квартиры, движимая непонятным порывом спустилась вниз, словно надеясь – это наваждение или дурная шутка, или она не так поняла… Но в кузове «ГАЗ-66» лежал укрытый брезентом свёрток, и водитель сириец подтвердил – да, это советский офицер. Переводчик Боря, такой же пыльный как полковник, только вздохнул тяжело. Он явно не думал, что служба военного советника и переводческая работа столь опасны.

Из-под брезента выбилась рыжая прядь.

Вечером в квартиру пришли штабные. Про Анну знали уже все, о Демьянском сипло рассказывал Стас.

- Под Нафахом… Майор выехал вперёд, хотел подсказать, что нужно замкнуть окружение, а не выдавливать евреев… Их артиллерия дала залп. Прикрывали отход своих. Человек тридцать накрыло.

- Не мучился? – спросил седой подполковник из зенитчиков.

- Думаю – нет. Осколок пробил грудь. Крови почти не было. Значит, сердце сразу остановилось.

- Ясно… В бою погиб, - зенитчик склонил голову. - Мужик настоящий был. А ещё – вчера танкиста привезли, он в башне с командиром бригады горел. Головешка, не опознать.

- Офицеры выполнили свой интернациональный долг до конца, - торжественно провозгласил высокий чин из политотдела, и Анне захотелось ударить его чем-то тяжёлым, а самой взвыть как волк на луну.

Какой долг! Кому? Вася или Маша что-то были должны евреям или арабам? За кого они расплатились жизнью?

Штабисты укатили, массовик-затейник из политорганов что-то бросил про поминки – закончится война, накроем стол, вспомним всех, кого она забрала. Анна не поверила. Если арабы отвоюют хоть метр еврейской земли, праздник будет почище Рамадана, о павших скажут вскользь, чтоб не портить настроение и радость.

Поднялся и Стас.

- Мне пора. Я теперь один инструктор в бригаде.

Они даже не прощались вторично – всё сказано два дня назад. И не призывали друг друга к осторожности – недвижные тела на столах были самым красноречивым предупреждением. Стас открыл дверь в подъезд, когда услышал голос жены.

- Погоди. Лучше скажи – оно тебе нужно? Если ты вообще не вернёшься на передовую, что изменится? Через два месяца на пенсию!

- А ещё одно нарушение приказа в загранкомандировке ни на что не повлияет, - Стас шагнул в комнату и опустился на стул. – Скоро буду молодой и красивый полковник в отставке. Пусть я лично возьму Иерусалим и арестую Моше Даяна, генерала мне никто не даст. Потому что нас здесь нет, - он показал головой на Василия и Марию. – Их тоже как бы нет. Родственникам скажут – утонули, купаясь в Таджикистане.

- Стас… Ты никогда не рассказывал. За что тебя сняли с дивизии после Праги?

Он уронил лицо в ладони.

- Потому что нельзя… А, плевать. Слушай. Ты думаешь – чехи нас с цветами встречали? Как воинов-освободителей? Ничуть не лучше, чем твои поляки после сорок восьмого. Им, видишь ли, не хотелось нашей защиты идеалов социализма.

- Давай без политики. Что там стряслось?

- Дивизию из Польши кинули на Чехословакию. Вдоль границы. Городок есть такой – Ческа Липа, севернее Праги. Шли тремя колоннами. Передали по рации: у местечка Жандов митинг, люди перегородили дорогу. Я туда. Вижу: та-ак, человек двести скопилось. Кто-то стоит, часть на асфальт легла. Август, тепло было.

- А ты?

- В штаб операции доношу: придётся разворачивать полк. Иначе нежелательные жертвы среди гражданских. Мне выписывают пыжа по самые гланды – прибыть в Прагу в расчётное время всеми частями и подразделениями дивизии согласно плана. Точка. То есть как? Применить силу? Пострелять из пулемётов или давить гусеницами? Или что уж там, сразу осколочным бахнуть по толпе? Понимаешь, в чём армейская мудрость – сверху никто ответственность брать не хочет, открыть огонь по безоружным не скомандует. Но – исполняй приказ. А там бабы, дети, старики. Был бы газ какой едкий… Хрен! Мы – армия, профессиональные убийцы, зачем нам нелетальное…

- И ты…

- Приказал экипажам вон из машин, кроме мехводов. Вцепился в ближайшего к танкам ребёнка и уволок в сторону. Схватились с демонстрантами. Так мы часа два с ними толкались, а танки продвигались вперёд по метру. Полк опоздал в Прагу на три часа и бесцельно болтался в пригороде до утра, там и без нас войск хватало. Но мне впаяли «неисполнение», в КБВО спихнули на полковничье кресло. А если бы шмальнули? Хотя бы в воздух. Скандал! Как мне потом объяснили, уже при направлении в Сирию, моё решение было политически верным, но в военном отношении я нарушил боевой приказ, - Стас обернулся к столам с покойниками. – Вася был в курсе моего казуса. Он бы точно не выбрал стрелять.

- Наверно… Но если вы войдёте в Израиль, и получите подобный приказ…

- По мирным – точно не буду. Если от меня это зависит. Но арабы вряд ли послушают. Злые как черти. Их столько накрошило за пару дней…

- А по радио говорят…

- Да выключи этих врунов и не слушай, - перебил Стас. – Наступление выдыхается. В бой брошены последние резервы. А Израилю идёт помощь из Штатов, евреи со всего мира слетаются.

Он повернулся к жене и взял её за руку.

- А ты… - у Анны на глазах навернулись слёзы.

- А я не могу их бросить. Знаешь, когда воюешь сам, когда гибнут твои друзья, да просто парни, с которыми час назад разламывал хлебные лепёшки… В общем, я больше не хочу говорить – это не моя война. Но буду благоразумен. Ты летишь с «двухсотыми»?

Анна внезапно передумала, который раз за последние дни.

- Нет. Жду тебя. Вася… Ты знаешь, у них с Машей были проблемы.

- Знаю. Он говорил, - Стас отвёл глаза.

Видно, знал что-то такое, о чём не захотел в своё время поделиться с ней. Но сейчас не сподручно было выпытывать.

- В общем, она его не ждала. Из-за этих проблем, - Анна прикусила язык. Нельзя такое говорить при супругах, даже если оба мертвы. – Не важно. Не ждала и всё тут. А я тебя буду ждать! Любым. Не хочу вместо мужа получить цинковую коробку. Ты обязательно… Слышишь?! Обязательно возвращайся живой!

Она вцепилась руками в его комбез и встряхнула так, что по комнате проплыло облачко пыли.

- Хорошо. Жди…

Судный день 1973. Глава 11

Глава одиннадцатая. Стас. Голанские высоты. 9 октября

Когда он сказал жене, что «не моя война» ушла в прошлое, в себе ещё не до конца разобрался. Длинные ряды трупов, укрытых брезентом, Стас воспринял как жестокую прозу непрерывных боёв. Сирия и Ливан не признали Израиль, никогда не подписывали с ним мирный договор, поэтому кровопролитие к северу от Кинерета продолжалось десятилетиями, сейчас только более острая фаза. А как профессионал-военный полковник был возмущён, что угроблено столько людей и техники – и лишь для того, чтоб протолкнуться к старой границе, о захвате Галилеи и речи нет. Зато умеют образцово маршировать на плацу!

На самом деле, его по-настоящему тронула смерть Маши.

Было страшно неловко видеть её тело, кое-как задрапированное, вдобавок – в присутствии жены, сознавать, что столько раз испытывал постыдные желания, более того, однажды позволил себе уступить им, подумывал сгонять в Дамаск в ночь на седьмое и оторваться… пока её муж отдувается за обоих на передовой.

Маша совсем не красивая. Простецкое, даже немного вульгарное лицо. Привлекательность ей делала косметика, мимика, смех… Смерть сбросила эти козыри в отбой.

Словно Всевышний, в чьё существование Стас практически не верил, ткнул его носом в два мёртвых тела – вот женщина, с которой грешил, вот её муж, за чьей спиной развлекался. Рядом твоя законная супруга, она не уезжает из Дамаска и готова ждать тебя под бомбами, возможно – точно так же лечь на холодные доски стола с навсегда закрытыми веками. А сам, полковник, обдумай это и живи как знаешь.

И тогда мысли скакнули в другую сторону.

Нет! Они не имеют права убивать наших женщин!

- Вы что-то сказали, товарищ советник?

Бригадный генерал Мухаммад неторопливо завтракал, сидя на складном стуле позади шеренги бронетехники. Небо закрыла маскировочная сеть. Спешить с едой он не мог по уважительной причине – левая рука и половина головы в бинтах. Ранение и безжалостный разгром его бригады здорово сказались на поведении генерала. От былой уверенности не осталось и четверти. Стаса он теперь не отпускал ни на шаг, советуясь даже по пустякам. То ли надеялся, что иностранный консультант сумеет вернуть победу, то ли страховался на случай разбирательств: каждое действие оговорено с инструктором, ему и нести ответственность.

Мухаммад ел по сирийскому обычаю – без столовых приборов. Сложенной пополам лепёшкой зачёрпывал халяльную говядину с рисом. Изменение положения при генерале только в одном сулило Стасу улучшение условий – впервые за дни войны удалось плотно поужинать и позавтракать горячим.

- Думаю, товарищ генерал. Будет приказ закрепиться на старой границе или наступать к Цфату?

- С кем наступать? – Мухаммад повёл лепёшкой в сторону уцелевшей техники. – Полтора десятка танков исправны из всей бригады, командиры батальонов убиты или ранены… С чем наступать, товарищ полковник?

- Мы же не знаем, как дивизия докладывает наверх. Будем реалистами. В рапортах принято завышать успехи и занижать потери. Не удивлюсь, если главный штаб сухопутных сил рассчитывает, что у нас половина техники боеспособна.

Бригада прорвала оборону евреев. По военной науке, развить успех должны свежие соединения, что не были задействованы до сего дня. Но резервов нет. Есть только обещания – иракские танковые войска на подходе. Бросятся с марша в бой? Сомнительно.

Севернее сирийские части захватили Эль-Кунейтру, Нафах и тоже застряли. Самое неожиданное – бросили продвижение египетские союзники. Если бы дипломатам прямо сейчас подписать прекращение огня по фактической линии фронта…

Запад взорвался артиллерийской канонадой. Примчался офицер, размахивая бланком донесения – евреи начали артподготовку и выдвигают танки. Через полчаса посыпались сообщения об атаках израильтян на всём фронте от Кинерета до горы Хермон.

- Значит, такова воля Аллаха, - с ноткой фатализма заключил Мухаммад. – Я соберу остатки бригады в танковый батальон и сам поведу его навстречу евреям. Как вы посмотрите, если предложу занять место рядом со мной в танке?

Иными словами – послать к бениной маме инструкции советского командования в Дамаске. По правде, Стас давно уже о них забыл. Но если самому лезть под броню, зачем ему раненый и, честно говоря, не самый квалифицированный сирийский командир?

- При всём уважении: вы ранены. Прошу разрешения, товарищ генерал, мне возглавить контратаку.

- В самом деле? – Мухаммад был, конечно, в курсе, какие ограничения наложены на членов советской миссии. Но его данное обстоятельство не остановило. - Что же, принимайте командование.

Бедняга Борис, давившийся кашей поблизости от начальственных персон, чуть не поперхнулся ею. Увидев отчаянье переводчика, Стас первым делом шагнул к нему.

- Что, думал повоевать и ни разу в танке не прокатиться?

- Да… То я не… Трищ полковник…

- Не мельтеши, - Стас оценивающе прищурился. – Будешь заряжающим. Дело простое, проще перетягивания каната. Абдул сядет за рычаги, он водитель-ас. Пойми, не хочу перед арабами светиться, что советский полковник в бой кинулся.

- Ясно… А наводчик?

- Сам справлюсь. Ты, конечно, можешь отказаться, - он тяжело опустил руку на плечо Бориса. – Но сильно меня разочаруешь. Ты военный или погулять вышел? Ну? Не слышу! Та-ак. Значит – возражений нет. Из карманов всё – вон. Клади в «газоне». Голову замотай арабским платком. И не трясись, прорвёмся.

План Мухаммада – все как один вперёд и с песней – Стас забраковал. Остатки бригады вытянулись в линию, ощетинившись от ударов с воздуха «Шилками». Один «шестьдесят второй» и шесть «пятьдесят пятых» выползли навстречу израильской группе. За танками следовала сотня пехотинцев на БТРах. Стас расставил танки уступом, под углом к дороге, используя ямы и насыпи, что евреи готовили для своей обороны.

Достаточно было пролететь одному вертолёту или разведывательному самолёту, чтобы ухищрения раскрылись, а позиции пехоты накрыла артиллерия. Не случилось. Воздушные бои кипели севернее, к тому же от арабов ждали обычных – до тупости прямолинейных действий.

Стас ругал себя за опрометчивость. С кресла наводчика он практически ничего не видел, только узкий сектор в прицеле, а с места на место особо не поскачешь. Кровь из носу нужен четвёртый член экипажа! Боря, в танковых делах бесполезный, был полностью занят переговорами с другими экипажами. Лишённый возможности стрельбы, командирский Т-62 держался позади.

Одним «пятьдесят пятым» и парой БТР-60 Стас пожертвовал. Они кинулись наступающим евреям в лоб и немедленно были расстреляны. Пропустив победителей первой стычки мимо себя, пять танков выскочили наперерез «Центурионам» и «Тиранам». Били, целясь в борт, метров с трёхсот, тут же меняли позицию.

Израильские танки сломали строй. Некоторые пустили дым и прекратили движение. Стас со злорадством увидел – вражескому командиру явно не по душе, что арабы вдруг начали биться расчётливо, а не швыряя бронированные массы в лоб. Если бы так с первого дня, сирийцы уже точно мыли бы сапоги в Средиземном море!

Евреи отступили и рассредоточились, начали искать укрытия за холмами. «Центурионы», кроме толстой брони, имели ещё одно преимущество – стабилизатор орудия. В советских танках для прицеливания требовалась полная остановка, сильно облегчавшая работу наводчикам противника.

Посыпались доклады о повреждениях.

- Теряются наши, командир, - поделился впечатлением Борис. – Первый кураж прошёл.

- Надолго их не хватило? Ладно, покажем, как нужно воевать.

Стас подхватил бронебойный выстрел в четверть центнера весом и вогнал его в чёрное жерло казённика, сам переместился к прицелу.

- Абдул! Разрушенный сарай на два часа, сто пятьдесят метров, видишь? Двигай и спрячься за ним.

Танк выполз из безопасного укрытия, но спрятаться за субтильной преградой не успел. Прямо по курсу на мелкий холмик вылез «Центурион».

- Короткая! – скомандовал Стас и поймал сеткой прицела высокую морду израильтянина. Сам себе крикнул «выстрел» и тут же рявкнул на Абдула. – Сдавай назад!

Увиденное заставило взвыть от разочарования – на израильском танке ни единого следа попадания. И только поспешное бегство на задней передаче спасло, еврейский башнер тоже промазал.

Так продолжалось минут сорок – то с одной, то с другой стороны происходили осторожные вылазки и обмены выстрелами. Израильтяне пробовали обход с флангов, Стас маневрировал своим карманным войском, отбивался и медленно пятился к основным позициям бригады. Шёл второй час боя, полковник восьмым чувством ощущал: всё складывается нормально, евреи несут потери, их атака увязла. Нужно тянуть время, держаться до прихода подкреплений, играть на нервах… Только бы никто не сорвался, не погорячился раньше срока!

Терпение лопнуло у израильтян. Они вызвали вертолёты.

Сначала Борис заорал: воздух! Потом взревели «Шилки».

Стас высунулся из люка. «Хьюи» выскочили над холмами буквально на пару секунд. Грянул ракетный залп, вертолёты тут же прижались к земле.

- Абдул, вперёд! – прокричал Стас. «Пятьдесят пятые» тоже меняли позиции, чтоб поднявшиеся вертолёты увидели совсем другую картину. «Шестьдесят второй» покатился к выкопанному израильтянами окопу и не успел на какие-то пару секунд.

Танк вздрогнул от удара, снизу из боевого отделения взметнулся столб огня.

- Все – вон!

Стас не надеялся, что оглушённый взрывом Борька услышит приказ. Но пламя на боеукладке было красноречивей любых слов – переводчик выпрыгнул из башни даже быстрее командира. А люк Абдула остался закрытым.

Полковник уже был на земле, когда рванул боекомплект. Из открытых башенных люков долбануло так, что вынесло барабанные перепонки, бросило вперёд. И почти синхронно в трёх десятках метров распустился огненный куст. Взрывная волна швырнула обратно к танку, голова врезалась во что-то твёрдое, мир провалился в спасительную звенящую тьму…

Он очнулся от пинка по ногам. В ушах – тот же звенящий гул, сквозь него слабо пробиваются звуки стрельбы.

Проморгавшись, Стас с трудом сфокусировал глаза на близком чёрном предмете. Он оказался дульным срезом автомата.

- Мерхаба! – продрался сквозь звон тонкий юношеский голос. Этот же голос что-то добавил на незнакомом языке, похожем на арабский.

Над Стасом замер худосочный пехотинец в берете, в круглых очках с толстыми стёклами. Полковник зажмурился. Стреляй же, мразь…

Чьи-то руки, явно более крепкие, чем у пацана с автоматом, вздёрнули Стаса вверх. Против воли он застонал. Ногу, руку и грудь пронзила боль. Два сирийца подхватили его и потащили под окрики израильского солдата.

Плен? Да! Худшее из того, что могло произойти – случилось.

Ранен, контужен, сам даже идти не в состоянии. И речи нет о побеге.

Что делать?

Крохотная надежда – еврей принял его за сирийского танкиста. Глумливо кинул «привет» по-арабски. Пленные из стрелковой роты, что тащат под руки, в лицо не знакомы. Рано или поздно война закончится, в чью пользу – не важно, Стас ни на что уже не повлияет.

Если изображать контуженного, не понимающего человеческую речь? Может, удастся сохранить инкогнито до обмена пленными! Исчезающе малый шанс, но другого нет.

Израильский медик выдернул осколки из тела и остановил кровотечение. Вместе с другими ранеными полковника на носилках положили в кузов армейского грузовика. Стас, в Бога не верящий, молился об одном – не бредить, теряя сознание, в бреду он наверняка заговорит по-русски. Тогда его будут лечить по высшему разряду, чтоб предъявить журналистам – вот живое доказательство нарушения международного права! Москва посадила свои экипажи в арабские танки! Лучше до этого не дожить.

Стас провалился в забытьё.

* * *

Моше Даян вернулся в Иерусалим с Синайского фронта, излучая единственным глазом волны оптимизма. Для вящего эффекта он даже не снял провонявшую полевую форму, так и ввалился в кабинет премьера.

Голда Меир выглядела отвратительно. С начала войны она практически не спала. Лицо осунулось, отчего длинный нос казался ещё больше, а побитые сединой волосы сбились вороньим гнездом.

- Удалось?

- Да. Голда… Мы их остановили.

Женщина устало опустила веки.

- Киссинджер, наконец, разродился. Американская щедрость не знает границ – не успеваем разгружать самолёты. Пока Москва ни о чём не договорилась с Вашингтоном за нашими спинами, нужно вышвырнуть арабов с земель Израиля.

- Торгуйся. Теперь нам нужно немного времени, и мы победим.

- Победим? – она навалилась на край стола и раздражённо сжала кулачок. – За такую победу нам спасибо не скажут. Гибнут тысячи! Лишь бы журналисты не узнали о твоей фразе: давай отложим мобилизацию, Голда, чтоб не портить евреям Йом Киппур.

Энтузиазм министра потух. Он двинулся к выходу. В спину его догнал приказ:

- Возвращай бомбы в хранилище. В этот раз не судьба.

Судный день 1973. Глава 12

Глава двенадцатая. Яков. Цфат. 10 октября

Присутствие сына у больничной койки Яков стерпел. Всё же военный медик, ему положено. Но София, причитающая так, будто снаряд оторвал мужу голову, буквально выводила из себя. Тем более, ей совершенно не место в прифронтовом городе.

Они пришли к согласию: София торжественно обещала уехать, через полчаса Яков, отправившись на процедуры, подслушал не менее торжественную клятву Соломона ничего не говорить отцу, если мама, оставшись, обязуется не попадаться раненому на глаза.

Под окнами госпитального корпуса два десятка мужчин в чёрных шляпах и чёрных лапсердаках, все как один с пейсами и в очках, собрались в молитвенный полукруг. Наверняка – просили Бога спасти Израиль. Взять автоматы и помочь Израилю своими руками им и в голову не придёт. Зато по окончании войны заявят – мы молились и победили, то есть, как всегда, были правы.

Приняв успокоительное, Яков взгромоздился на койку. Стоило закрыть глаза, вновь вернулся кошмар.

Но теперь это уже была не «тридцатьчетвёрка» на улицах Берлина, а просторная башня «Центуриона» и русско-арабский Т-55 в пыльном стекле перископа. Враг развернул орудие на доли секунды раньше, чем Яков успел прицелиться…

Чудовищный удар в башню, а ты чувствуешь себя будто внутри колокола, по телу и лицу свирепо секут осколки брони, впереди вспыхивает звезда – след оперённого снаряда, на миг раскалившего рваные края пробоины до оранжевого цвета… И вот уже вражеский танк виден через дыру в маске орудия, заряжающий не шевелится… Тянешься к спуску в слабой надежде, что ствол смотрит в лоб «пятьдесят пятому», и с отчаяньем замечаешь, как течёт гидравлическая жидкость из пробитого откатника – стрелять нельзя! Можно только умирать…

Что заставило араба воздержаться от повторного выстрела и не добить «Центурион» - только их Аллаху ведомо. Мотор заглох. Когда гусеницы сирийца прогрохотали вдоль борта, Яков выскребся из танка. Чуть не был застрелен арабской пехотой, затем едва не погиб под «дружественным огнём» - самоходы ЦАХАЛ дали залп по противнику. Количество случайностей, не позволивших прикончить сааля, набралось неправдоподобно большое. Видно, Бог следил за его судьбой и позволил использовать в одном бою запас везения, полагавшийся на всю оставшуюся жизнь.

К другим он не был благосклонен. Когда танкист сгорал в танке, убитый сразу или поджаренный заживо, от него оставался обугленный кусок мяса с костями, иногда – просто спёкшийся жёлтый комок меньше кило весом. Этот комок аккуратно выкладывали на простыню и разламывали, чтобы найти медальон. Собирали всё до крошки, еврей должен быть похоронен целиком. Если танкист вываливался из люка и умирал уже на земле, соскребали лопаткой почву, впитавшую кровь. Она – тоже часть человека!

Яков встрепенулся. Кто-то его тормошил за руку.

- Па! Тебе плохо? Сосед позвал – ты застонал.

- Н-нет… Приснился тот бой, между Кацибей и Нафахом.

Соломон помог ему присесть.

- Слышал – вас здорово там… Кстати, к нам привезли пятёрку арабов-танкистов, раненых. У меня есть друз-переводчик. Хочешь поговорить с пленными? – Яков отмахнулся, но сын был настойчив. – Нам объясняли, что это лучшее средство от кошмаров. Ты воображаешь врага грозным, в большом стальном танке, а увидишь перепуганных тощих пацанов. Пошли!

Часовому у дверей палаты он важно бросил: двое со мной. Яков усмехнулся. Если Соломон когда-нибудь получит диплом врача, будет держаться надменнее премьер-министра.

Четверо сирийских парней, обожжённые, забинтованные, вполне соответствовали уничижительным словам Соломона. Пятый лежал, отвернувшись к стене, голова была замотана пёстрым платком с бахромой.

- Последним доставили, - прокомментировал Зорин-младший, перехватив взгляд отца. – Ни на что не реагирует, часто вздрагивает, стонет. Похоже – сильное сотрясение мозга. Задержим его дня на три, потом отправим в лагерь на юг.

Яков снова почувствовал веселье. Сына распирает от гордости, когда отец, целый сааль, обретается в статусе пациента, существа безгласного, а он, Соломон, воображает себя в роли начальника, хоть даже не врач.

Друз что-то спросил у контуженного по-арабски, потом потряс за плечо и силой повернул на спину. Тот ничего не ответил. Невзирая на наивную маскировку в виде платка, Яков обратил внимание на слишком уж светлый цвет глаз раненого и европейские черты лица. В памяти мелькнул разговор с офицерами разведки. Неужели попался русский? Или другой «доброволец по приказу» из стран Варшавского договора.

Лучше предоставить дело профессионалам, но любопытство взяло своё.

- Соломон, можешь отвести этого пленного в отдельную комнату? Надеюсь, меня он поймёт.

Сын от неожиданности уронил карточку пациента.

- Па… Ты уверен? Зачем оно тебе?

- Есть она догадка.

- Надеюсь, ты не собираешься мстить?

- Зачем? Для него война окончена. Не исключено, что и для меня. Давай, двигай, пухляш.

Неловко чувствующий себя в присутствии друза от такого обращения, Соломон выполнил просьбу. Вместе с переводчиком он поднял человека с кровати, тот встал на ноги и покорно пошёл, хромая. В комнате младшего медперсонала, среди халатов, стопок белья и прочего богатства долговязый сириец послушно сел на стул. Да какой он сириец… В том человеке было нечто неуловимо знакомое.

Когда сын затворил дверь, Яков возвысился над ним и спросил напрямую, вспоминая слова давно не используемого им русского языка:

- Мы встречались?

- Было дело, Яша. На свадьбе гуляли, пока ты, сука драная, не сбежал к своим…

- Тихо! - Яков прижал палец к губам и метнулся к двери, скрипнув зубами – от резкого движения натянулись бинты на ранах, боль выстрелила одновременно в руке и ноге. Наверно, пленный повредился слухом и орёт, не чувствуя громкости собственного голоса.

Он присмотрелся к раненому, ещё не в силах поверить.

Не может быть! Вот так встреча!

- Чего там… Всё равно сдашь меня. Куда денешься! – на полтона тише добавил Стас.

Яков проверил – плотно ли притворена дверь.

- Молчи, поц… В смысле – дурень. Если МОССАД возьмёт тебя в оборот, даже не знаю…

- Зато я знаю. Скандал. Сына выгонят из… А, не важно.

- Кто твой сын? – Яков снова обернулся к двери. – Мой – сержант медслужбы. А у тебя? Тоже в армию потянуло?

- Танкист. На Дальнем Востоке, командир роты, - нехотя признался тот.

- Ой вей! Ему точно бейцы прижмут, коль узнают, что его двоюродный брат во вражеской армии. У вас же всё строго до идиотизма, как и раньше? Есть ли родственники за границей? Национальность отца и матери? – с каждой фразой русский Якову давался легче. Последние годы редко им пользовался. В армии даже выходцы из российских семей, «русские евреи», быстро переходят на иврит, неизменными остаются только энергичные слова, рядом с которыми ругательства богоизбранного народа звучат бледно.

- Катись ты… Почему идиотизм? Мы так живём.

- Ну и живите себе в СССР. Лучше скажи – какого лешего тебя в Сирию потянуло? Тем более – кататься на передовой в арабском танке! Хотелось собственноручно, как на охоте, пристрелить пару-другую еврейчиков? – Яков разозлился и выложил самый бронебойный аргумент. – Мы с тобой уже это проходили. Но ты был на правильной стороне. А сейчас переметнулся к нацистам, мечтающим очистить Ближний Восток? С факелами ещё не маршируете, перед «окончательным решением еврейского вопроса»?

- Кончай нести пургу, что вам втюхивают сионисты, - криво усмехнулся Стас. – «Бог дал евреям эту землю», «земля без народа – народу без земли». Скажи ещё – вы за мир с арабами, но только если мусульман выселить с территорий, где их предки живут сорок поколений. Выбили уже Сирию с Голанских высот, защитили награбленное? – Яков попытался возразить, но у него не получилось ввернуть и слово. – Давай уж, зови МОССАД, чем брехать мне… Им я тоже выскажу всё. И то, что вы варварски бомбите жилые кварталы. И что убили близких мне людей. Вы сами – фашисты. Рано или поздно арабы научатся воевать и припомнят всё. Фрицы гнобили вас, потому что сами были уродами, арабы просто воздадут по заслугам.

На несколько секунд повисла тишина.

- Я понял. Это личное. Тогда любые доводы бесполезны, и что наши бомбардировки палестинских лагерей – это удары по центрам подготовки террористов, тебя тоже не убедит… - еврей потёр пальцами виски. – Слушай меня внимательно. Ты не сознаёшь всей сложности положения. Для Израиля советский офицер – враг хуже арабов. Без вашего оружия и советников мы бы моментом их раскатали, как в шестьдесят седьмом.

- И что дальше?

- Есть только один разумный пусть. Договорюсь с кем надо, объясню, что ты – нормальный человек, исполнявший приказ. Гарантий никаких не дам, просто надеюсь: наши через американцев что-то выторгуют у Москвы, обещая не поднимать шум из-за захваченного советского.

- Охренеть… - Стас содрал с головы грязнущую куфию, обнажив седеющую шевелюру, и Яков только сейчас подумал, как постарел его товарищ за четверть века. – Ты мне это предлагаешь!

- А что я должен делать? Ты – на стороне злейшего врага, но муж сестры моей жены, родственник, мать твою. Евреям полагается заботиться о родственниках, нас слишком мало.

Полковник отрицательно мотнул головой.

- Не хочу такой заботы.

- Не понимаешь… Я тебе должен. Ты вытащил меня из танка в Берлине, я вытащу тебя здесь.

- Ни хрена не должен. Я увёл у тебя Анну.

- Кстати, как она?

- Так… - неопределённо пожал плечами Стас. – В Дамаске, под бомбами. А Софа?

- Уехала в Тель-Авив. Хорошо. Только растолстела сильно. Пойду я.

Стас подскочил и ухватился за рукав пижамы Якова.

- Не смей ничего предпринимать! Если хочешь помочь – не мешай. Дождусь обмена пленными.

- Не дождёшься. Даже я заметил – ты не араб, ещё не узнав. Война стихнет, разведка вцепится в каждого пленного. Надеешься среди Израиля перехитрить евреев?

Стас болезненно поморщился. Неопрятная щетина делала его похожим на бомжа.

- Та-ак… Думаешь, не получится?

- Уверен. Выбор твой невелик. Раз официально русских в сирийских танках нет, дознаватели вправе выбивать любые признания – никто не вступится. Вас ненавидят. Тебя запросто отдадут офицеру, у которого погибли родственники от рук сирийцев. Пожалеешь, что не погиб в бою.

- А ты рекомендуешь мне…

- Переходи на нашу сторону. Уж от допросов с пристрастием постараюсь спасти. Мне нужно твое письменное заявление: находясь в плену под видом араба-танкиста, добровольно сообщаю о своей истинной личности и готов сотрудничать с Армией Обороны Израиля. Тогда, надеюсь, получишь у нас убежище, отправишь Анне вызов на воссоединение семьи, сыну-танкисту тоже. Военным здесь место всегда найдётся. Но учти… - тон его изменился, стал гораздо холоднее. - Тебе придётся встречать людей, чьи друзья и близкие погибли под сирийскими снарядами, сделанными в СССР. В Нафахе мой наводчик умер у меня на руках. Мы не умеем такое забывать.

Стас шагнул к выходу, обрывая беседу. У двери обернулся.

- Знаешь… Ты меня не убедил совершенно, да и я тебя тоже. Каждый остался при своём. Но дело не в том, с кем воевал я или ты. И не в правоте арабов или евреев, кто кому больше насолил. К едреней фене политику. Просто я не перехожу на другую сторону.

- Ладно… Можешь пару дней подумать, пока лежишь в госпитале. Выхода нет. Надеюсь, примешь правильное решение. Мне нужно приготовиться, аккуратно созвониться кое с кем, дело очень сложное, - Яков вздохнул. – Это тебе не слона поить.

Судный день 1973. Глава 13

Глава тринадцатая. Анна. Дамаск. 11 октября

У Бори после контузии мелко дрожала голова. В бою на Голанах он потерял очки и не обзавёлся новыми, поэтому подслеповато щурился, часто моргая короткими ресницами под опаленными бровями.

- Полковник Квятковский – настоящий герой, Анна Вацлавовна. И плевать, если особисты выпрут меня из армии. Мы должны были остановить наступление евреев. И остановили!

Офицер из помощников генерала Макарова неприязненно глянул из-за стола на Борю. Ему, протирающему штаны в Белом доме за всё время операций на Голанских высотах, просто делать выводы и так же просто порицать других, нарушивших инструкции. Анна с тоской подумала, что и дальше ей предстоит тысячу раз объясняться именно с такими – диванно-тыловыми воинами. Во всяком случае, в приёмной главы советской миссии всё точно по уставу, включая портрет Брежнева на стене и бюстик Ленина на полочке у капитана-столоначальника.

Реквизит в погонах поднял телефонную трубку, услышав зуммер, и соблаговолил пропустить штрафников в начальственное гнездо. Анна одёрнула себя – хватит думать об этих людях презрительно, каждый делает своё дело. Не всем лезть под пули. Да и Стасу не следовало!

Генерал явно не определился, как вести себя с Анной. С одной стороны – то ли вдова, то ли кандидатка во вдовы советского офицера. С другой – нарушительница приказа об эвакуации, да и обстоятельства последнего боя мужа неоднозначны, мягко говоря. Его колебания были написаны крупными буквами на одутловатом лице.

В отличие от офицеров, несущих службу в сирийских соединениях, Макаров сохранил советскую форму. Тёмные подмышечные пятна на рубашке вызвали у Анны новый прилив раздражения. Её задевало и выводило из равновесия решительно всё, и это не перед месячными. К женским проблемам она привыкла с юности, но муж пропадает без вести не каждый месяц!

Макаров без предисловий приказал Борису повторить рассказ о последнем сражении Квятковского. Тот подчинился, не скрывая – согласился лезть в танк добровольно, не под принуждением полковника.

- Курсант! Вы видели его тело?

- Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. С той стороны, куда спрыгнул полковник, ударил новый снаряд.

- И вы не решились посмотреть?

- Виноват, товарищ генерал-лейтенант. В танке начался пожар, у меня обгорело лицо, расплавилась оправа очков, глаза слезились. Дымом всё заволокло. Я почти ничего не видел, к нашим выбирался ползком.

- В результате боя группы Квятковского продвижение израильской бригады застряло на два часа. Наши сирийские союзники отступили, но удержали фронт до прибытия подкрепления. Однако… - генерал сделал паузу и подлил в голос металла. – Вы нарушили приказ, курсант. Поэтому благодарности не ждите. Контузия тяжёлая?

- Пройдёт, товарищ, генерал-лейтенант.

- Значит – не пройдёт. Я распоряжусь, чтобы вас комиссовали из армии. Высшее образование и квалификацию референта-переводчика получите, но о загранкомандировках придётся забыть. Нам не нужны специалисты, нарушающие приказ. Свободны!

- Есть! – Боря попытался выполнить поворот кругом по-строевому, но чуть не упал. Травма головы действительно была нешуточной.

- Анна Вацлавовна, вам не могу сказать ничего утешительного.

- Но… товарищ генерал! Случай же крайний… Если связаться с израильтянами… Хотя бы через посредников, выяснить…

- Исключено абсолютно! Полковник Квятковский поступил мужественно, но безрассудно. Ещё не известно, чем обернётся его авантюра, - генерал вышел из за стола и шагнул к двери, провожая и одновременно выпроваживая посетительницу. – Лучше бы евреи пробились к Дамаску, чем захватили в плен одного нашего танкиста. Жив он или нет – мы узнаем только по реакции противника, объявит ли он о пленении советника. Двое суток – большой срок. Новости ожидаются или в ближайшие пару дней… или никогда.

- Я буду ждать сколько нужно.

- Не здесь, - Макаров вежливо, но настойчиво взял Анну за локоть. – Собирайтесь и сегодня же возвращайтесь в Союз. Хватит жертв. Вам оформят предписание… Да! Непременно зайдите к майору Опанасенко. Счастливого пути.

Она брела по коридору Белого дома, стены которого расплывались перед глазами от непрошенных слёз. Макаров, как бы ни делал хорошую мину при плохой игре, больше думает о собственной репутации, чем о спасении офицера! Так дошагала до двери Опанасенко.

Невысокий круглолицый майор с танковыми эмблемами и чёрными просветами на погонах совершенно не выделялся бы среди танкистов. А если сменить значки на артиллеристские – был бы не отличим от пушкарей и ракетчиков. Наверно, при нужде затерялся бы среди инженеров или строителей. Принадлежность к особой касте чувствовалась в общении с ним – в сдержанности, выверенности каждого слова, имевшего второй, а то и третий скрытый смысл.

Особист начал с обычных вкрадчивых вопросов, а потом выстрелил в лоб: вы поддерживаете связь с родственниками в Израиле?

- Конечно – нет! Как мама умерла, у меня никаких сведений о сестре. И так у мужа было море проблем – женился на негражданке СССР, это запрещено было, его чуть из армии не турнули, в партию не хотели принимать!

- Допустим, - Опанасенко откинулся на стуле. – А с другими родственниками?

- Сестра покойной матери в Польше, ей уже лет семьдесят. Давно о ней не слышала. И с двоюродными не очень. Вы же знаете, поляки в конце сроковых к бракам с советскими относились… неблагожелательно. Это теперь – братские страны и дружба народов соцлагеря.

- Братские, но всё же иностранные, - гэбист чуть склонил голову и прищурился. – Отец?

Анна закусила губу. Майор решил поковыряться во всех ранках – даже старых.

- Пропал без вести. Убит, наверное. Или был в плену у немцев в тридцать девятом, тогда – передан Красной Армии и сгинул в ГУЛАГе, как другие польские офицеры.

- Вот! – удовлетворённо взмахнул рукой контрразведчик. – Старые счёты, старые обиды, хоть всем известно – польских офицеров в Катыни расстреляли немецко-фашистские захватчики. Поэтому, сколько бы лет не прошло, полковник Квятковский всегда подозревался в нахождении под влиянием его жены, не рождённой в СССР, не заканчивавшей советскую школу, не вступавшую ни в пионерию, ни в комсомол.

Что он несёт… Стас убит или ранен, может – в застенках у евреев, а этот служака перекапывает старое бельё с единственной целью – прикрыть кучей бумаги задницу, если разгорится скандал, и вышесидящие скажут: не проявил бдительности, товарищ Опанасенко.

- Вы совершенно правы, товарищ майор. Скажу лишь, что основатель вашей конторы товарищ Дзержинский тоже родился не в СССР, а в польских Восточных Кресах, как и я. И пионерского галстука у него тоже не было.

У гэбиста впервые проскочила живая эмоция – лёгкая усмешка. Но не от избытка доброты, а, скорее, как у уверенного в себе охотника, увидевшего сопротивление обречённой дичи.

- Решили со мной пошутить. Ладно! Сейчас вам станет не до шуток. При первом сообщении о пропаже без вести гражданина Квятковского я немедленно запросил Москву о дополнительных материалах. На него, на вас. Вам знаком этот человек?

Анна ахнула. На протянутой ротапринтной копии британской газеты отпечаталось групповое фото ветеранов 2-го Польского корпуса, участников битвы за Монте-Кассино. Отец в плоской каске королевских войск улыбался и сиял, как новенький злотый, на фоне каких-то развалин; он же, постаревший лет на двадцать, с теми же бравыми парнями позировал на фоне Биг-Бена. Сомнений быть не могло: в числе четырёх бойцов – Вацлав Збых, полковник в отставке Королевских Вооружённых сил Её Величества.

Последняя капля… Она разрыдалась. Навалилось всё сразу: исчезновение мужа, появление отца из безвестности, девять лет назад он был жив и бодр, наверно – процветает и сейчас, ему нет и семидесяти… Но, получается, после войны, пока Польша оставалась ещё открытым государством, до захвата власти коммунистами, он имел полную возможность приехать домой, найти жену и двух дочек… То есть он бросил, предал их!

- Судя по вашей реакции, вы удивлены?

- Удивлена? Я возмущена! Где-то в ваших чёртовых папках хранилось это фото…

- В той части вашего личного дела, которую вы никогда не увидите, - любезно подсказал Опанасенко. – Вы возмущены? Напрасно. С такими штрихами в биографии не то что в воюющую страну – на пляж в Болгарию нельзя отправлять. И вы зря убиваетесь. Он не захотел вернуться, значит – вычеркнул вас из своей жизни, а себя из вашей.

Или приехал, увидел от дома единственную стену, и спросить не у кого – всех вывезли в Силезию, решил, что погибли… Анна упрямо тряхнула чёлкой. Не время и не место искать отцу оправдания! Но если бы знала, что он жив, нашла бы способ связаться, задать единственный вопрос – почему?! Глубоко вздохнув, она поняла, что у КГБ есть своя извращённая логика, гуманная в их понимании. Тесть – полковник британской армии, даже отставной, сгубил бы подпорченную карьеру Стаса окончательно.

А сейчас уже ничего не исправишь. Будет скандал или нет, если Стасу удастся вернуться – он навсегда невыездной. Простой советский пенсионер.

Увидев, что цель выбить Анну из колеи достигнута, гэбист принялся за своё: в плену гражданин Квятковский начнёт хвататься за соломинку, искать контакты с родственниками жены, чем воспользуются евреи из МОССАД. Опанасенко подчёркивал – гражданин, а не товарищ.

У неё началась истерика.

- Вы ничем не лучше Макарова! Стас может быть ранен, убит, изувечен, а вы только думаете, как бы самим выкрутиться… Будто никто не знает, что Союз воюет с Израилем, но без объявления войны, что наши ракетчики сбивают «Фантомы»!

Тон особиста смягчился.

- Знают. Проблема в другом. Никто и нигде об этом не говорит, но, я думаю, догадаться не трудно. Арабы проигрывают и нынешнюю войну, хоть имели все шансы на победу. Советское оружие терпит поражение перед английским и американским. Неприятно, но это полбеды. Значит – мы просто плохие учителя, а сирийцы с египтянами никудышные ученики, что вполне естественно. А теперь представьте: Израиль кричит на весь мир, что в арабских танках – советские экипажи. То есть их крохотная армия победила наш Советский Союз. О каком сдерживании, о каком стратегическом паритете с НАТО можно тогда заикаться? Мы – посмешище!

Анна протестующе подняла ладони.

- Вы говорите так… что лучше бы Станислав погиб.

- Мне неприятно соглашаться с вами, товарищ Квятковская. Это действительно жестоко. Но вы правы. Я выделю машину с водителем – отвезёт домой и на аэродром.

Она встала.

- Не нужно. У меня предписание на рейс в 20-30. Не опоздаю.

- Хорошо. Прошу вас – не делайте глупости. Не запятнайте личное дело сына. Он – старший лейтенант, командир роты. Одно неверное движение – и дальше капитана не вырастет. Прощайте.

Самообладание вернулась к ней только на улице. Конечно, майор и генерал сказали правду в одном – что-то изменить трудно. Если Стас в плену и ранен, его вылечат. Страшно другое. О суровости израильских спецслужб слышали все. Когда евреи увидят – у них пленник явно славянской наружности, не знает арабского… Они ни перед чем не остановятся.

Стас беззащитен. Своя страна и армия от него отреклась. Его как бы нет. Евреи вольны делать всё что угодно!

Нужен шум. Сейчас наплевать на дурацкую гордость и, тем более, на осторожность, из-за которых так долго не общалась с Софией. Они скверно расстались, но всё же сёстры. И Яков её, ушлый еврей, наверняка занимает какой-то пост в армии там или в полиции.

Нет! Всё не то. И как найти их адрес или телефон? Самолёт через шесть часов, в Союзе она ни с кем не свяжется…

Или отец! Трудно сказать, как он отнесётся к появлению дочки три десятка лет спустя. Небось, давно женат и думать забыл…

Глаз её упал на уличный киоск с газетами. Как же она сразу не догадалась! Рассказать всю историю западному репортёру – про отца, прошедшего через ГУЛАГ и армию Андерса, про бегство сестры в Израиль, тогда евреям ничего не останется, как предъявить Стаса общественности, живого и невредимого. Это нужно сделать прямо сейчас! Там – будь что будет.

Её схватили на пороге офиса агентства «Рейтер» - двое советских в сирийской форме без погон и местный полицейский. Опанасенко ожидал в «газике» с тентованным верхом, куда Анну запихали силой.

- Я арестована?

- Вы ещё адвоката потребуйте, - схохмил особист, и двое без знаков различия заржали. – Просил же: без глупостей. Сейчас едем к вам домой, грузим вещи и сразу на аэродром. В Союзе будете находиться в закрытом военном городке до… ну, как минимум, до конца войны.

На бетонных плитах авиабазы, разогретых ярким октябрьским солнцем, Анна почувствовала – это всё. Больше ничего невозможно сделать. Разве что молится и надеяться на чудо, тем более именно здесь, на Святой Земле, чудеса действительно случаются. Она присела на чемодан под зорким оком сопровождающего. В памяти всплыли слова польской молитвы, выученной с мамой в детстве: Ойче наш, кторый йестещ в небе, них щи свинчи име Твое…

Она надеялась хотя бы на ясность, на крупицу правды – где муж, что с ним, жив ли он. И ответ пришёл. От Бога ли, от Сатаны или из глубин подсознания – неизвестно. Сердце пронзила вдруг резкая боль, идущая извне, бессмысленно жестокая, неумолимая… Страшная в необратимой очевидности принесённого ей известия.

Рядом с «Шилками», прикрывающими авиабазу, расселись кружком и ждали самолёта три офицера. Четвёртым был Борька. Без очков он не увидел или не узнал Анну. Как обычно, переводчик терзал гитару. Его слова, нескладные и душевные, летели над бетонными плитами к жёлтым невысоким горам.

Среди пожарищ и развалин, где каждый дом смердит огнём,

По узким улочкам Кунейтры идёт пехотный батальон.

Скрепит стекло под сапогами, звенят железом каблуки,

А за плечами, за плечами блестят примкнутые штыки.

Стреляют здесь не для острастки, идёт военная гроза.

Из-под арабской жёлтой каски синеют русские глаза.

В атаку вместе с батальоном хабиры русские идут.

Их обожжённых, запылённых как избавителей здесь ждут.

Без звёзд зелёные погоны идут с солдатом наравне.

Идут чужие батальоны в чужом краю, в чужой войне.

Хоть есть причина для кручины – кому ж охота умирать.

Держись, браток, ведь мы мужчины, не нам жалеть, не нам стонать.

Судный день 1973. Эпилог

Эпилог

На высокой могильной плите были аккуратно выбиты арабские надписи. Женщина в чёрном платке, ополчившаяся на трёх приезжих, зачем-то гулявших по мусульманскому кладбищу, переменилась на глазах, когда узнала, что у высокой седовласой тут похоронен муж, павший в войне с Израилем.

- Здесь, сестра. Погибших сирийцев евреи нам отдавали. Кого с поля боя, кто в госпитале умер – тоже. Если документы были при них, имя писали, если нет – так хоронили. Старались до заката успеть, знаешь же – по мусульманскому обычаю. Почему так, не опознавая? Лишнее это, сестра. Аллах сам отличит, кто у него праведник, а кто грешник. Погибшие в святой войне с еврейскими шайтанами все как один – праведники, все попали в рай к сладким гуриям.

Арабская женщина, без сомнения – гражданка Израиля, это государство ненавидела всеми фибрами души и желала победы арабам в их многочисленных войнах. Она прочитала вслух вырезанные на плите имена, Стаса Квятковского среди них не нашлось. Арабка зазывала всех в гости, включая двух других – явных евреек, при этом бодро лопотала на иврите, Рахель переводила на русский. Отказавшись от халяльного угощения, три женщины сели на автобус, шедший из Акко в Тель-Авив.

Столько лет минуло… Девятнадцать! И всё равно – пустоши между Хайфой и Нетанией до боли напомнили Анне Сирию. Акко, самый арабский город Израиля, чем-то похож на Дамаск. Только на главном минарете, архитектурном символе ислама, полощется флаг с синей шестиконечной звездой. А с Софией они не виделись сорок четыре года! Та успела основательно забыть польский, русский знала совсем плохо, с иврита её слова переводила дочь.

- Это произошло где-то здесь, - Рахель указала рукой в сторону левого окна, когда автобус миновал Хайфу. – Через день после того, как папа узнал дядю Станислава, прибыл приказ освободить койки в госпитале. Ожидалось большое наступление за Пурпурную линию, на Дамаск. Соответственно – и новые раненые. Больничное начальство отправило автобус с сирийцами в Нетанию. Охраняли их нерегулярн… Не знаю, тётя, как это правильно – солдаты, для боя не годные.

- Нестроевые, - подсказала Анна, вслушиваясь в каждое слово племянницы.

Рахель приближалась к тому же возрасту, на который у Анны выпала сирийская эпопея. В молодости Зорина-младшая успела отдать три года ЦАХАЛу. И её муж служил в армии, но решил не связывать жизнь с казармой, выше крыши навоевавшись в Ливане. Конечно – в танковой бригаде. Поэтому Рахели тоже было известно тоскливое чувство жены, ждущей супруга с фронта, жадно улавливающей новости о боевых действиях, а ещё – торопливое дрожание пальцев, разворачивающих утреннюю почту, вздрагивание от звонка в дверь или даже шагов за дверью – вдруг у порога топчется офицер, лично явившийся сообщить самую страшную весть…

- Да, нестроевые, - продолжила она. – Прости, тётя Анна. Я редко говорю по-русски. Спасибо Антону, теперь приходится чаще.

Антон Квятковский, так и не выросший по понятным причинам в армии, добился досрочной демобилизации и немедленно открыл сеть кооперативных магазинов в Минске, куда таскает невиданные в эпоху советского дефицита израильские товары. Двоюродную сестру без зазрения совести превратил в своего торгового агента. София заметила: из племянника без капли еврейской крови хуцпа так и прёт.

- Я рада, что вы общаетесь, Рахель. А Стас…

- Напал на охранника, забрал автомат. Водитель перепугался. Станислав ему приказал: гоу-гоу Палестина, тот и погнал. И всё бы удалось, но за ними увязался военный патруль, увидели или заподозрили что-то. Около палестинского поселения, как его… - она спросила маму и София подсказала. – Да, Силат эль-Харизия. В общем, патруль нагнал их, прострелили колесо. Высыпала масса народу, у арабов всегда так – если шум, их сбегается видимо-невидимо, будто не работает никто. Наши начали кричать, стрелять в воздух, из толпы полетели камни, словом – как обычно. Тогда дядя Станислав вытолкнул всех из автобуса, сирийцы, прикрывшись двумя евреями, юркнули в толпу. Пока патруль подбирал нестроевых, Станислав сел за руль и газанул через поле вокруг поселения. На спущенном колесе! Перед Дженином его нагнали и превратили автобус в решето.

- Яков говорил – он специально увёл патруль от села, - добавила София. – Чтобы не допустить кровопролития.

- Наверно, - Анна промокнула платком глаза. Здесь они постоянно слезились – от резкого сухого ветра и от чувств. Да и возраст… София, полноватая и ухоженная, живая реклама кремов Мёртвого моря, сохранилась лучше. – Одному из четвёрки удалось-таки пересечь реку Иордан. Он и рассказал о странном «батале», так они зовут героев по-арабски, будто бы тот убил десять неверных и спас бедолагу из плена. Официально Стас числится погибшим в дорожной катастрофе на юге Туркмении. Что ещё Яков рассказывал об их встрече?

- Они недолго говорили, спорили о политике, - Рахель иронично фыркнула. – Надо знать папу, он обязательно должен был настоять на своём. Позже обвинял себя, что сказал дяде Станиславу – не удастся обмануть полицию, поймут, что ты из Союза. Невозможно, мол, перехитрить евреев посреди Израиля.

- Почему винил?

- Понимаешь, тётя Аня, Станислав надеялся симулировать контузию, вроде как солдат головой двинулся, родной арабский язык забыл. Хотел дождаться обмена пленными. В общем, его бы раскусила наша контрразведка, зато бы жив остался. А он не мог допустить и пошёл ва-банк.

Такое же мальчишество, как самому лезть в танк! Анна покачала головой. Если верить беглому сирийцу, Стас всё же обманул евреев среди Израиля – крикнул «Аллах акбар», отбирая оружие у сопровождающего. У «батала» кровь проступила через бинты.

Муж говорил в последнюю встречу, в квартире Маши и Василия, что перестал считать войну с Израилем «не нашей войной». В бою на Голанах его отряд спалил полдюжины «Центурионов» и уничтожил десятки солдат ЦАХАЛа. Но из рассказа Рахели выходит, что у той палестинской деревни Стас из кожи вон лез, лишь бы никого не убить. Мог расстрелять машину патруля, прикрываясь заложниками-часовыми, и ехать дальше к Иордану. Нет, пожертвовал собой, чтобы больше из-за него не погиб ни еврей, ни араб. Что его так изменило за время плена? Разговор с Яковом? Может, решил – достаточно крови…

- Рахель, Софа, а у Якова не было неприятностей?

- Надо знать папу, - повторила дочь. – Он так вдохновенно врал, что мы порой не догадывались о его лжи. Военной полиции наплёл – да, разговаривал с арабом по-русски. Тот, надо же случиться, произошёл от внебрачной связи иорданского принца и англичанки, потому имел европейский вид. Был отправлен в армию Сирийской республики, так как в Иордании бастард не имел шансов, вдобавок – учился в СССР. Шахерезада просто школьница рядом с па.

Автобус въехал в Нетанию. С правой стороны потянулись ряды отелей, открылся уютный пляж. Мирное курортное место, трудно даже представить, что рядом бушевала война.

Заговорила София.

- Не знаю – правда ли. Яша хорохорился, говорил: вся его жизнь в Израиле. Но, по-моему, до конца своих дней в тайне немного стыдился, что нарушил присягу и сбежал из Советской Армии. Сестра, заедем к нему на кладбище?

Яков Зорин умел обманывать многих, но судьбу не смог. Сбылся его страшный сон. Его обнаружили изуродованного, обгоревшего, нашпигованного осколками, словно в подбитом танке, когда палестинский смертник подорвал пассажирский автобус.

Война приняла другую форму. Сааль Зорин просто не вернулся с этой войны.

От автора

В Сирийской Арабской Республике во время вооружённых конфликтов с Израилем погибло сорок четыре советских военных специалиста, от рядового до генерала, один пропал без вести. Были жертвы и среди гражданских. Во время налёта израильской авиации на Дамаск погибла советская женщина-библиотекарь, о чём я узнал из мемуаров Михаила Разникова. Оттуда же взяты слова песен.

Разумеется, персонажи данной повести ни в коем случае нельзя отождествлять с историческими прототипами, как и бои на Голанских высотах описаны без документальной достоверности. Хотелось показать атмосферу, в которой исполняли интернациональный долг советские военные, пусть в наши дни слова об интернациональном долге в восточных исламских странах воспринимаются совершенно иначе – изменились политические оценки. Генералы, офицеры и простые солдаты честно выполняли приказ, этим всё сказано.

В феврале 2016 года умер Авгидор Бен-Галь, выдающийся военачальник Израиля. С Ицхаком Бен-Шохамом, погибшем 7 октября 1973 года, они командовали двумя танковыми бригадами на Голанских высотах и, сражаясь с сирийцами при соотношении бронетанковых сил один к девяти, сдержали их наступление до мобилизации резервистов. В октябрьские дни мир был ближе к началу тотальной ядерной войны, чем во время Карибского кризиса. Эти евреи спасли нас от чудовищного поступка своих политиков, чуть было не совершённого вслед за безответственным шагом арабских лидеров – военным нападением на мощное государство с ядерным оружием.

Ради подписания мирных соглашений Израиль был вынужден отдать трофеи предыдущих войн – Синай и часть территорий на сирийской границе. Возвращение Дамаску узкой полосы земли вдоль Пурпурной линии, занятой по сей день войсками ООН, позволяет считать арабам, что в Октябрьской освободительной войне Сирийская Армия одержала победу.

Ближний Восток по-прежнему является одной из самых горячих точек планеты.

Варшава, Константин Константинович! Пролог. Глава 1

Варшава, Константин Константинович!

Повесть

Прошу простить за некоторую предвзятость. Рокоссовский для меня, уроженца и жителя Беларуси, является практически земляком: мама его - белоруска. Есть даже гипотеза, что родился и крестился здесь же, на Брестчине, но версия рождения под Варшавой кажется мне правдоподобнее... Не важно.

На самом деле, при очень большом желании можно накидать Рокоссовскому массу претензий: мехкорпусом в Украине командовал неудачно, не смог остановить немцев на Волоколамском шоссе, они прорвались по Ленинградке до Крюково. И начало боёв за Беларусь осенью-зимой 1943 г. никак не украсило биографию. Хорошо известно, что в мемуарах Рокоссовский сильно преувеличил собственную роль в планировании белорусской операции "Багратион"; на самом деле, на этапе подготовки гораздо выше роль другого моего земляка - генерала Антонова.

Это тоже не столь важно сейчас.

Гениальное командование Центральным фронтом на Курской дуге и 1-м Белорусским при освобождении моей Родины перекрывает с лихвой любые упрёки.

Странно другое. Фигура великого "маршала двух народов" как-то очень мало засвечена и в художественной литературе, и в кино. Пытаюсь частично перекрыть пробел, показав Рокоссовского как бы с точки зрения четырёх близких ему женщин: жены, дочери, фронтовой подруги и сестры.

Пролог

На западе за Вислой, где синее вечернее небо почернело от дымов пожарищ, раздался грохот, перекрывший обычные хлопки полевых гаубиц и треск пулемётов.

- Цо то ест? – тревожно спросил генерал Берлинг.

Рокоссовский оторвался от стереотрубы и прислушался. Он стоял чуть согнувшись. Три года войны приучили его не высовываться без нужды, выезжая на передовую, слишком многих срезали случайные пули или осколки. Впрочем, даже если бы он выбрался с полкового наблюдательного пункта и взобрался с биноклем на башню «тридцатьчетвёрки», всё равно бы ни черта не разглядел. Ветер дул с запада, накрывая Прагу, пригород Варшавы, мутной удушливой пеленой.

Маршал вырос в польской столице. Здесь, в Праге, на улице Сталёвой, прошли его детские годы. В Варшаве осталась его младшая сестра Хелена, связь с которой потерялась много лет назад. В городе ли сестра? Жива ли ещё? Вдруг именно сейчас умирает где-то под обломками зданий, а он, единственный родной брат, исполинским броском прорвавшийся к Висле от Сожа, не в силах преодолеть последние препятствия!

До реки остались сотни метров. Западный берег удерживает Армия Крайова. Как бы ни были истощены войска непрерывным, изнурительным наступлением и ожесточёнными боями у самой Варшавы, Рокоссовский даст приказ к штурму. Пусть его сто раз упрекнут в польском происхождении, в стремлении показать себя перед соотечественниками – пусть! И отношения с повстанцами сложные, они признают лишь польское правительство в Лондоне, с Красной Армией связались, только когда их положение в городе стало совсем уж отчаянным. Плевать! Главное – выбросить немцев из города, там уж разберёмся.

Польский генерал прав, согласился Рокоссовский. Бахнуло сильно – гораздо громче, чем выстрелы привычных «швере фельдхаубице». Немцы подтянули какую-то дуру очень большого калибра, решив, видимо, уничтожить повстанцев Армии Крайовой вместе с занимаемыми ими кварталами.

Прагу, обезображенную войной, командующий фронтом едва узнал. Знакомая до последнего булыжника Маршалковская, железнодорожный вокзал – всё лежало в руинах. А ведь здесь не только родился. Молодым человеком работал на чулочной фабрике, когда умер дядя Михаил, кончилась безбедная жизнь, и будущий красный командир подался на заработки. Стряхнув, словно наваждение, воспоминания о годах до Первой мировой, Рокоссовский ответил Берлингу:

- Торопятся. Хотят задавить восстание, развязать себе руки. Похоже, подтянули штурмовые мортиры. Это их голос.

- Пан маршал! Если к ночи пробьёмся к Висле, дозвольте Войску Польскому первым перейти на левый берег, на плечах отступающих! Это же наша Варшава, Константин Константинович… Мы месяц топчемся!

Зигмунд Берлинг, командующий 1-й Польской армией, не догадывался, что маршала уговаривать не нужно. О том, что у красного командира есть близкая родственница за границей, причём во враждебной к Советскому Союзу панской Польше, Константин Рокоссовский тщательно скрывал, как и многие другие факты биографии. В 1937 году ему это не помогло уберечься от ареста.

Взяли его неожиданно, по всем правилам захвата особо опасного шпиона-диверсанта, заброшенного в советский тыл японской разведкой. Собственно, именно такое обвинение ему и было предъявлено.

В следственном изоляторе НКВД, в мире боли и беспросветности, память хранила воспоминания молодости как драгоценные камни. Рокоссовский извлекал их на поверхность аккуратно, не слишком часто. Чтоб не истёрлись, не потускнели. Не заляпались грязью тюремных будней.

Главным бриллиантом были счастливые дни в начале двадцатых, когда Рокоссовский познакомился с женщиной своей жизни…

Глава первая. Юлия Бармина

Красному командиру нельзя якшаться с «бывшими». Юленька, милая барышня из старорежимной семьи, об этом знала и как огня избегала встреч с красноармейцами. Тем более парни, наводнившие Троицкосавск, были сплошь от станка и сохи, манерами не блистали, пахли дурно, смолили самокрутки с крепким табаком, а внимание барышень пытались привлечь солёными шуточками.

Конармейская часть прибыла в маленький уездный городок в Бурятии, близ монгольской границы, чтобы сражаться с отрядами белого атамана Семёнова. Троицкосавск до этого несколько раз переходил из рук в руки. Им владели большевики, затем чешские повстанцы, их сменили китайцы, тех в свою очередь выгнали монгольские коммунисты, в двадцать первом город штурмовала белая гвардия барона фон Ургена… Всех сразу не вспомнить.

Купеческое семейство Барминых старалось, насколько это возможно было, сторониться политики. Отец Юленьки Пётр Иванович Бармин с подозрительностью относился к монголам и китайцам, красных откровенно презирал, а белых не жаловал за неспособность выгнать большевиков из Бурятии, но ни с кем в открытую не ссорился. Детей держал в строгости, дал им всем образование и был до глубины души поражён, когда сын, родной брат Юлии, вдруг заявил, что не может терпеть более «власть дикарей», оттого отправляется к семёновцам.

«Дикари», надо признаться, Барминым особо не досаждали и вели себя прилично. Поначалу Юлия боялась кавалеристов отчаянно и пробегала короткую дорогу от родительского дома к школе, где учительствовала, едва ли не бегом, не оглядываясь по сторонам. Позже осмелела, даже выступала в самодеятельных постановках в местном театре. Кроме статской публики на спектакли заходили и красноармейцы, они, не избалованные Мельпоменой, оказались самыми благодарными зрителями, только чувства свои выражали слишком уж бурно.

Один из конников здорово отличался от остальных. Он не пропустил ни единого спектакля, хлопал в ладоши со всеми, но не свистел, не улюлюкал и не колотил ногами по дощатому полу, как его товарищи. Всегда пожирал глазами Юленьку, чудо как хорошенькую миниатюрную барышню лет двадцати, но ни разу не подошёл после спектакля, не поднёс цветов… После финальных аплодисментов натягивал на голову комичный войлочный шлем с большой пятиконечной звездой и убирался восвояси, очень высокий и прямой, под два метра росту, без характерной для кавалеристов косолапости от привычки охватывать ногами конские бока.

Как-то осенью кавалерийский полк выступил в поход. Юленька услышала стук множества копыт по мостовой и выглянула в окно. Что-то увиденное взволновало её, она охнула и прижала пальцы к губам.

- Что с тобой, Люля, душа моя? – встревожилась маменька.

- Это он. Мой воздыхатель. Едет впереди! Господи, неужели он – командир полка?

- Брависсимо, дочка, - подал голос отец из глубины комнаты. Тот изучал уездную газету и не проявил ни малейшей готовности приблизиться к окну, чтобы полюбоваться на красную конницу. – Твой поклонник едет воевать с семёновцами. Если встретится в бою с моим сыном, на чьей стороне будут твои симпатии, милая?

- Что вы такое говорите, папенька! – возмутилась Юля. – Я даже не знакома с этим большевиком!

А сама мысленно пожелала, чтобы и брат, и этот высокий кавалерист не встретились, чтобы оба вернулись домой невредимыми. На большей части России война уже кончилась, зачем продолжать кровопролитие? Пусть отец не любит красных, но они победили. Они осели здесь накрепко.

Да, в центре преобладал мир, правительство объявило НЭП – новую экономическую политику, Бармин-старший стал НЭПманом, но денег всё равно не хватало. Юля устроилась на вторую работу – в библиотеку. Жалование невелико, зато ближе к любимым книгам… Там она и познакомилась с красным командиром.

Это случилось ближе к зиме, когда полк вернулся из похода. С братом Юлия всякую связь потеряла, не знала – сбылось ли мрачное отцовское пророчество, но высокий конник не пострадал и смущённо, даже несколько робко переступил порог уездной библиотеки в сопровождении вертихвостки Natali, гимназической подружки Барминой, которая вцепилась лапкой в шинельный локоть другого красноармейца.

- Смотри, ma chérie, кого я привела, – прощебетала вошедшая мадемуазель. – Мой друг Серж и его командир Константин Константинович.

Значит, Константин…

Он был решительно непохож ни на кавалера приятельницы, ни на других бойцов, виденных в театре и на улицах Троицкосавска. В лице, в осанке, в манере держать пальцы на рукояти кавалерийской шашки у командира было нечто неуловимо породистое. Юля поймала себя на мысли, что гораздо легче представила бы Константина в золотых погонах, в компании брата или других семёновцев, нежели среди большевиков.

Высокий преодолел первоначальную неловкость и заговорил, что его бойцам нужны книги, что в полку есть неграмотные и малограмотные, что советская власть требует культурности от каждого бойца. Он продолжал излагать обыденные вещи, правильные как передовица их большевистской газеты, а глаза неотрывно смотрели на Юлю. Она впервые поняла, что это такое – тебя просто обволакивают взглядом!

В следующий раз Константин пришёл один, они пили чай, настоянный на лесных ягодах прямо в библиотекарской каморке, затем начали встречаться каждую неделю, и молодой мужчина открылся ей до конца. Просто поразительно, как он смог дослужиться до командира полка, с такой-то биографией! Из шляхты, прадед воевал за Наполеона против русских, отец – инспектор на железной дороге, важный чиновник, иначе говоря – представить «эксплуататорского класса». Не говоря о предубеждении большевиков против поляков после поражения 1920 года. Сама Юленька мало интересовалась политикой, но волей-неволей слушала отцовские разглагольствования.

- Я не совсем поляк, пани Юлия. Мама у меня белорусская, из-под Барановичей. И крещён в православие.

Барановичи тоже отошли Польше по Рижскому миру. А православная вера в эпоху воинствующего атеизма никакого преимущества не давала, оставаясь делом сугубо личным и нежелательным. Куда ни кинь – всюду клин. Командир красных конников был таким же классово чуждым новой власти, как и Бармины, но старался скрывать данный факт. Галантно целовал Юлии руку на прощанье, называл её «пани», но когда никто не видел, при людях легко пожимал её ладошку своей могучей пятернёй и бросал: «До встречи, товарищ Бармина».

Перед тем, как она представила его родителям, Рокоссовский на помилуй Бог просил Юлию не рассказывать отцу и матери тайные страницы его биографии. Конечно, в Красной Армии есть бывшие царские офицеры, но смотрят на них косо. В коннице исчезнувшей империи Константин дослужился только до унтера, писал в каждой анкете, что отец – пролетарий, простой железнодорожный рабочий, мать ровня ему, об оставшейся в Польше сестре помалкивал.

Купеческая семья пришла в ужас при известии, кого Юля приглашает знакомиться. Барышня привела неотразимые аргументы: большевизм – всерьёз и надолго, устраивать свою судьбу с красным командиром – не худший вариант.

- Но, дорогая, это же гарнизонная жизнь! Мотание по всяким медвежьим углам вслед за супругом! – не унималась маменька.

- Неужели Троицкосавск – не медвежий угол? – парировала Юля. – Константина обещают перевести на Запад, в Украину или в Белоруссию.

То есть на противоположный край огромной страны!

После свадьбы дочери старшие Бармины нашли себе другой выход – уехали в Китай навсегда, звали с собой в Харбин, где образовалась целая колония выходцев из России, не признавших большевистский строй. К родителям перебрался и брат Юлии, которому так и не выпало встретиться с Рокоссовским – ни на бракосочетании, ни в бою. Следовать за родными новоиспечённая супруга красного военачальника категорически отказалась.

В двадцать пятом году у них родилась дочка, начитанная мама придумала ей загадочное, немного книжное имя – Ариадна. Во времена, когда детей называли Ким (Коммунистический интернационал молодёжи), Мэл (Маркс-Энгельс-Ленин) и ещё более экзотически, Ариадной никого было не удивить.

А Юлия обнаружила, что не она одна из «бывших» не стесняется замужества с красным командиром. Вполне себя счастливо чувствовала себя другая купеческая дочь – Мэри Забельская, жена Володи Забельского, начальника артиллерии того же кавполка. Ходили слухи, что Рокоссовский тоже заглядывался на Мэри, но та почему-то предпочла подчинённого. Глядя на обоих кавалеристов, Юля не могла понять такой выбор. Но что ни делается – всё к лучшему.

Вопреки ожиданиям Рокоссовского, отправили его не на Запад, а в Улан-Батор. Только в тридцатом удалось перевестись в Белорусский военный округ, когда Константина поставили командовать кавалерийской дивизией. Годы в Минске оказались самыми спокойными в жизни Юлии. Будучи «первой леди», супругой начальника дивизии, она непременно блистала на танцах в клубе, да и Константин слыл прекрасным партнёром. Подчинённые ему красные командиры, все истинно пролетарского происхождения, а не выдуманного как у Рокоссовского, были женаты на девушках своего круга, на изящную хрупкую брюнетку те смотрели с долей зависти и неприятия. Юлии было плевать! Рядом находился ОН, сильный, властный, уверенный в себе. На него засматривались и замужние, и девки, и вдовы с разведёнками. Но Рокоссовский если и изменял Юлии, то только со своей первой женой – армией. Дивизия и военная служба вообще значили для него слишком много.

Среди командиров дивизии выделялся кривоногий кавалерист с чёрными усами на дерзком, упрямом лице, порывистый в манерах и движениях. На Юлю смотрел внимательно и без симпатии, будто подозревая в ней классово чуждый элемент. Уж он-то точно был выходцем из крестьян. Звали кавалериста Георгием Константиновичем. С Рокоссовским он держал себя ровно и дружески, насколько вообще в армии возможна демонстрация дружеского отношения подчинённого к начальнику. Тем не менее, каждый раз при встрече с Георгием что-то у Юли сжималось в душе от тревожного предчувствия.

Минские «каникулы» закончились до прискорбия быстро, очередное назначение снова было далеко на восток. В тридцать шестом комдива Рокоссовского отправили на повышение в Псков – командовать кавалерийским корпусом, семью бросало через всю страну. Вскоре начались неприятности. Муж стал замкнутый, молчаливый. А потом грянул тридцать седьмой, и новости об арестах героев Гражданской войны, отныне – врагов народа, посыпались чуть ли не еженедельно.

Константина взяли в августе. Юля на себе познала, что это такое – быть ЧСИР, членом семьи изменника Родины, пусть даже ему не объявили приговор.

Из Пскова они были вынуждены уехать. Но «чёрная метка» ареста супруга следовала по пятам. В Армавире дочь вернулась из школы вся в слезах. Учитель сказал в классе: «Дети, знайте, новенькая – дочь врага трудового народа. Все посмотрите на неё. Встань, Ада!»

Юля пыталась сама устроиться учительницей, но кто же возьмёт в школу жену предателя, кто же доверит ей воспитание молодёжи… Из библиотеки тоже уволили, прознав про «врага». Пришлось устраиваться на самую чёрную, самую малооплачиваемую работу, унизительную для купеческой дочери и супруги высокопоставленного военного.

Ей повезло, пожалуй, в одном. Рокоссовскую не обвинили в недонесении об антисоветской деятельности мужа. Если бы вступила в ВКП(б), то, пожалуй, исключили бы за «потерю классовой бдительности» и карали бы строже, в назидание другим. Но она оставалась беспартийной, поэтому бремя ЧСИР получилось сравнительно мягким.

Может, отец с мамой были правы? Ещё тогда, в начале двадцатых имело смысл бежать из большевистской России? Обосноваться в Харбине или переехать в Европу – второй вопрос. Неизвестно, как там сложилось бы всё, но уж точно не свирепствовала бы коммунистическая инквизиция.

Собственные горести отступали перед мыслью – как там Константин? Что с ним? И жив ли вообще? Он с семнадцатого – с красными, но всё равно для них чужак, и страна для него – чужая. А доведись бежать на Запад, на Родину, поляки тоже не примут, не простят службы большевикам.

Не смея покинуть Армавир, потому что ЧСИРы находились под наблюдением местных оперов НКВД, Юля отправила Ариадну в Ленинград, в знаменитую тюрьму «Кресты» с передачей заключённому. Опытные люди советовали: если передачу примут, значит – муж жив и содержится там. Как двенадцатилетняя девочка много дней ехала в поезде туда и назад, как блукала по незнакомому огромному городу, отдельная история. Но не пропала, нашла дорогу, люди добрые помогли. И передачу приняли! Значит – жив! Не осуждён, не расстрелян, не отправлен этапом в лагерь. И, получив посылку, даже если большую её часть спёрли тюремщики, узнает – семья его тоже жива, помнит и думает о нём…

«Дорогой мой Костенька, как же нам плохо без тебя», повторяла про себя Юлия и, проведя огрубевшей ладонью по сухим глазам, шла на ненавистную работу.

Так тянулись долгие месяцы.

Володю Забельского, друга Кости ещё со службы на Дальнем Востоке, признали врагом народа и расстреляли в тридцать восьмом. С его женой Мэри, теперь просто – Марией Гавриловной, связь давно оборвалось. Без отца осталось трое детей.

Потом врагом народа объявили Ежова, на время которого пришлась основная волна арестов военных, и проклюнулась робкая надежда. Некоторых армейских начальников выпустили и даже оправдали. Кроме расстрелянных.

Наступил сороковой год. Скоро весна. От Кости давно уже – ни слуху, ни духу. Передачи в «Кресты» более не принимают. Уведомления об осуждении, отправке в лагеря или приведении расстрельного приговора в исполнение нет. Но и не освободили.

Где он? Что с ним произошло? Неизвестность была хуже всего.

Варшава, Константин Константинович! Глава 2

Глава вторая. Константин Рокоссовский. Волоколамское шоссе

С начала войны Рокоссовского больше всего угнетал недостаток сна. Отдыхать приходилось урывками.

Часто накатывалось одно и то же сновидение, заставлявшее жалеть, что человеку вообще необходимо спать. Хотя бы четыре-пять часов в сутки.

Сержант госбезопасности небрежно толкает в спину, подгоняет. В каждом жесте сквозит: теперь ты не комдив, а дерьмо, лагерная пыль под его сапогами, заправленными в синие галифе.

Конвойные выводят во дворик. Там уже выстроилось отделение с винтовками, лица у всех скучающие – дело-то привычное. Сержант сплёвывает окурок и без особого выражения зачитывает приговор «тройки»: за измену Родине, сотрудничество с японской и английской разведкой Рокоссовского Константина Константиновича подвергнуть высшей мере социальной защиты. Впрочем, если тот сознается и назовёт других членов агентурной сети, товарищ сержант имеет полномочие отсрочить расстрел, а чистосердечное признание даст шанс на замену казни лагерями.

Рокоссовский становится спиной к стене, лицом к расстрельной команде. Руки за спиной. Сейчас уже не важно, что больно стоять – пальцы ног отбиты молотком. И передних зубов не хватает. Ноют рёбра. Через минуту грохнет залп, над «Крестами» взлетит стая воронья, и всё исчезнет…

Важно одно – он не сломался, ничего не подписал, никого не оговорил. Должно же когда-то наступить время, во всём разберутся. Юле и Аде скажут: он ни в чём не виноват, простите, мол, сожалеем, ошибочка вышла. А если подтвердить вину и подмахнуть повинную, совсем другое дело, «он же сам признал, что японский шпион…»

Тем более признание далеко не всех спасло от пытки. Опера месили ногами и сознавшихся, требовали: колись ещё, сдавай подельников, явки, пароли. Потом приходили невозмутимые следователи прокуратуры протоколировать показания, те не били и не мучили. Но стоило заикнуться, что признание добыто насилием, как прокурорские тут же сворачивали папки и ретировались, а добры молодцы из НКВД в очередной раз засучивали рукава, лупили крепко и с наслаждением. Работа была им не в тягость.

Попрощавшись с серым ленинградским небом, Рокоссовский закрывает глаза, чтобы не видеть в последний миг мерзкие рожи убийц. Звучит команда, сухо щёлкают бойки. Но выстрелов не последовало, а заключённого снова волокут на допрос с пристрастием…

Кто-то бесцеремонно тряхнул Рокоссовского за плечо, выдёргивая из тюремного кошмара.

- Товарищ генерал! Штаб Панфилова оставил Волоколамск. Без приказа!

Командарм вынырнул из сна как ныряльщик из глубины. Явь хуже сна: в панфиловской 316-й дивизии с ума посходили! Кончается октябрь сорок первого, Жуков, командующий фронтом, без раздумий приказывает расстреливать всех, оставивших боевой рубеж без команды, а приказ сейчас один – стоять насмерть! И не поспоришь, разве что бывают исключения, когда отползают остатки разбитых батальонов, сметённые превосходящими силами немцев, но тут штабисты трусливо уползают из города, ещё удерживаемого нашими… Какой пример подают остальным!

Полковник Малинин, начальник штаба армии, указал в окно. Действительно, по улице Советской, мокрой от дождя, под окнами дома №13 двигалась вереница машин.

Рокоссовский немедленно выехал к линии фронта. Панфилова он нашёл на КП одного из полков и устроил ему разнос в обычной своей манере – без матюгов и прочей ругани, но так, что генерал-майор побелел и вытянулся перед командующим словно курсант на плацу. Жёсткие и внятные слова командарма действовали сильнее, чем матерный рёв с размахиванием пистолетом у носа провинившегося, излюбленный Жуковым и многими красными военачальниками.

- Виноват, товарищ генерал-лейтенант. Немедленно прикажу штабу вернуться в город, - уловив, что главная гроза миновала, Панфилов перевёл дух и добавил чуть тише: - Волоколамск всё равно не удержим. У меня сорок километров фронта, силы тают, боеприпасы кончаются. А немец прёт. Разрешите спросить: как у соседей дела?

Больной вопрос… В сорок первом самые стойкие и мужественные держались, когда их соседи отступали, поэтому лучшие войска имели большие шансы попасть в окружение.

- Соседи не подведут, - не совсем искренне ответил Рокоссовский, зная, что 30-ю армию колошматят в хвост и в гриву. - Штаб фронта обещает поддержку – танковую бригаду.

- Обещает… - словно про себя повторил Панфилов. – И всё?

- Жуков приказал собрать народное ополчение из горожан, вооружить. Пусть участвуют в уличных боях.

Генералы переглянулись. Обоим было ясно, что против организованной немецкой пехоты городские партизаны – ничто, только лишние жертвы. Без слов договорились саботировать приказ. Это им припомнили уже через неделю, когда потрёпанные части панфиловской дивизии враг выдавил из Волоколамска как пробку из бутылки. Немецкое наступление застопорилось из-за распутицы, превратившей грунтовые дороги в непролазные канавы. Штаб фронта использовал паузу для «разбора полётов» – выяснения причин оставления Волоколамска и наказания ответственных с целью отвода гнева Верховного от своей головы на головы нижестоящих генералов.

Происходившее вновь напомнило тридцать седьмой, только обвинения звучали ещё серьёзнее. Штабисты предъявляли приказы удержать Волоколамск любой ценой, стоять насмерть, уличали Рокоссовского и Панфилова в некомпетентности, в завышении количества техники и живой силы противника. Час за часом генерал-лейтенант показывал карты, сводки, донесения, убеждал проверяющих: всё, что в человеческих возможностях и даже более – сделано. Волоколамск был обречён. Если бы Панфилов дрался за город до последнего патрона, немцы просто бы окружили последние сражавшиеся там батальоны и уничтожили либо пленили людей.

И всё же тридцать седьмой ушёл в историю. Доводы разума действовали. Видно, проверяющие набрались аргументов, чтобы от Ставки отписаться, почему Волоколамск невозможно было удержать. Конечно, наваяли кучу рекомендаций: наладить взаимодействие, обороняться активно, с беспокоящими атаками на врага, возвращать утраченные позиции…

Когда инспектора оставили генералов в покое и отправились рапортовать Жукову о большой проделанной работе, Панфилов, наслышанный о тюремных годах командующего, аккуратно затронул больную тему. Рокоссовский отрицательно покачал головой.

Они находились в Звенигороде, на втором этаже купеческого деревянного дома. В печке потрескивали дрова. Если распахнуть шторы, в комнату заглянула бы удивительно ясная ночь – непривычно звёздная после мутных недель конца октября. Но хорошая погода – это и лётная погода. Любой отсвет в окне виден издалека. Поэтому любоваться осенним небом не пришлось.

Рокоссовский сидел боком к огню, обхватив пальцами жестяную кружку с тёплым чаем. После выматывающих душу расспросов в пору принять что-то покрепче, но, как на зло, ничего с собой не прихватили.

- Не надо, Ваня. Я об этих годах не забуду. Но рассказывать не хочу.

Панфилов, и без того мужик не видный, по сравнению с командующим – совсем малого росточка, после допросов штабистов совсем скукожился. Чёрный квадратик усов а-ля Чарли Чаплин на его лице совершенно не выглядел смешным.

- Я уж думал, и мне по вашему пути велят собираться. Трибунал светил, мать его ети. Жуковские меня прямо под него подводили!

- Жукову не пеняй. Ему перед Верховным ответ держать.

- Так-то оно так, но…

Рокоссовский отхлебнул из кружки, пощупал бок чайника – горячий ли ещё.

- И сейчас не тридцать седьмой. Тогда следствие вели месяцами, суд устраивали по всем правилам – с прокурором и адвокатом. Меня судили, когда тройки уже отменили. Сейчас расстреляли бы перед строем без церемоний. Но учти, Ваня, мы под прицелом. В следующий раз оба под трибунал угодим.

- Под прицелом?

- Они всё помнят. Всё записывают. Я зарекался говорить, но одну вещь скажу. На Востоке, когда служил, у меня в полку, в четвёртом эскадроне, сговорились бывшие белые казаки бежать. Утекли в Китай через Монголию, шестьдесят человек.

Панфилов устало потёр морщинистый лоб.

- Сейчас, коли к немцу перебежали бы, да-а… А в двадцатых, я слышал, сплошь и рядом случалось.

- Но к ним затесались двое поляков. И мне припомнили – ты же сам поляк. Чужой нам. Какого чёрта со своими не сбежал? Или помог им? В тридцать седьмом подняли старое, когда шили «польский заговор в пользу японской разведки».

- А вы?

- Показал на портрет Дзержинского. Он у них в каждом кабинете висел, со Сталиным и Ежовым. Сказал – ваш первый чекист тоже поляк, - Рокоссовский тронул себя за нижнюю челюсть. – Урод, меня допрашивавший, вскипел, заорал, что я – продажная иностранная сука. Вытащил «Наган», кликнул конвойных. Пришлось расшвырять их как котят. В юности каменотёсом был, что мне эти два заморыша… Навалились тогда всей толпой, пятеро или шестеро. Повалили, передние зубы выбили сапогом. Когда выпустили, новые вставил. Память осталась старая. А… что о них говорить, героях воевать с беззащитными. Это просто дурачьё, Иван. Дикое, жестокое, безмозглое. Умеющее выполнять только команду «фас». Немцы умнее и оттого страшнее. Надо придумать, как обороняться по-жуковски. Он всё Халхин-Гол вспоминает и свои танковые атаки. Я заикнулся было – 4-ю танковую бригаду пехоте придать, Жуков на меня наорал, мол, пехота танки поодиночке растянет, а их использовать надо как немцы или он против япошек – единым мощным кулаком. Лучше бы помнил наши кулаки… нет, кулачки, коими тыкали в немца в первые дни войны.

- На Западе Украины.

- Да, Иван. У меня числилось всего несколько БТ и Т-26. Если бы здравый план обороны имелся, закопали бы их по башни вперемешку с пехотными позициями, хоть какой-то толк. А так нам приказали двигать на Луцк-Ровно. Больше половины сдохло на марше, от поломок и немецких «Юнкерсов». Остальных хватило на пять минут боя. Ладно, дело прошлое. В 4-й танковой бригаде Катукова есть «тридцатьчетвёрки» и КВ. Повоюем. Волоколамское шоссе нужно удержать. Не отбрешемся.

Варшава, Константин Константинович! Глава 3

Глава третья. Ариадна Рокоссовская

Завуч, пожилой мужчина в застёгнутом наглухо сером френче с орденом Красной Звезды, весь из себя воплощение суровой неподкупности, смягчился после долгих уговоров, хоть мягкость в 1937 году не приветствовалась.

- Сын за отца не отвечает. Дочь, стало быть, тоже.

- Спасибо, дорогой Фёдор Фомич… - зачастила мама, но завуч остановил её повелительным жестом.

Он обернулся к портрету Сталина на стене, будто советуясь с автором аксиомы «сын за отца…», и выдвинул условие:

- Общешкольная линейка у нас, гражданка Юлия Петровна. К двадцатой годовщине Великого Октября. Мы, конечно, дочь вашу Ариадну в школу примем. На линейке ей слово дадим, чтоб сказала: отца, значицца, осуждает, от него отрекается. Шутка ли – враг народа! Вы же понимаете, какую ответственность я взваливаю на наш педколлектив?

Ариадна открыла рот для возражений, но почувствовала, как мамина рука стиснула её колено, скрытое от учительского ока настольным кумачом.

- Как прикажите, - покорно согласилась Юлия.

- Звали вашего батюшку как? – ещё более смягчившись от сговорчивости ЧСИРов, поинтересовался завуч и, услышав ответ, посоветовал Рокоссовским сменить фамилию на Барминых.

На улице мама как могла успокаивала дочь.

- Не плачь, дорогая моя. Как папа тебя называл? Укохана цурка! Любимая дочка. Увидишь. Разберутся. Тогда этот важный Фёдор Фомич ещё извиняться будет.

- Мама… Но ведь не было ещё приговора! Не было суда. Нам бы сообщили, правда?

- Не было, - неискренне ответила Юлия, потому что извещение могло прийти по прежнему адресу, в Псков, откуда их немедленно выперли после ареста Константина с предупреждением не селиться в приграничной зоне, Москве, Ленинграде и столицах союзных республик СССР. А где тогда?! Ну, Советский Союз большой. Колыма и Магадан вообще бескрайние. Слава Богу, приютили дальние родственники в Армавире.

Но чтобы получить работу, надо прописаться. То есть предъявить документы о выписке с прежнего места жительства. А там ясно указано – выселены как члены семьи арестованного изменника Родины. В первой же школе Аду поставили перед классом и морально выпороли, рассказав, за что схвачен её отец, девочка нагрубила в ответ и немедленно услышала – вон отсюда, мерзавка антисоветская! Яблоко от яблони… За вторую школу нужно было держаться обеими руками. И терпеть условия сурового завуча.

Ариадна, в двенадцать лет уже догонявшая маму по росту – статью явно удалась в великана-отца, последний раз всхлипнула и обещала держать себя в руках.

Но обещание не сдержала. На линейке в присутствии всей школы и каких-то чинов из педагогического ведомства Ада, подняв руку в пионерском салюте, дала честное слово, что отец её – хороший человек, герой Гражданской войны, скоро во всём разберутся и его выпустят.

Скандал был неописуемый. Что поразительно, Рокоссовскую из школы не исключили. Травили, издевались, попрекали отцом-предателем, этого было хоть отбавляй. Но учиться позволили, всё же СССР – самое гуманное государство на свете.

Девочка больше не огрызалась, только сжимала зубы.

Папа был для неё всем. Весёлый, такой удивительно красивый, высокий, с интеллигентными чертами лица, он обожал носить свою цурку на руках. Давал ей уроки танцев – он умел это даже лучше мамы. Брал с собой в конюшни, и Ада научилась уверенно держаться в седле боевого коня, пускать его рысью и в галоп, о чём маме лучше было не рассказывать, чтобы не пугать…

Папа был центром её вселенной, гордостью, мерилом, образцом. Предметом зависти подружек. И он – враг народа?! Этой глупости дочь не поверила бы никогда. И никогда бы не сменила фамилию.

Шли месяцы, годы. Однажды удалось передать продукты в «Кресты», коль приняли передачу – значит, арестант живой и содержится именно в этой тюрьме.

Потом было время тревожных ожиданий без единой крупиночки сведений.

«Правда» печатала списки высокопоставленных расстрелянных или осуждённых к лагерям. Папа, командир корпуса, непременно попал бы в такой список, уж слишком заметная личность.

Но «Правда» молчала о Рокоссовском.

На смену Ежову пришёл Берия, сам Ежов очутился среди «врагов народа», быть может – за дело, и пополнил список казнённых. Часть военных выпустили. Но не отца. Да и аресты не прекратились. На пятнадцатом году жизни Ариадна чуть ли не наизусть знала обвинительные речи Андрея Вышинского, обильно сдобренные фразами вроде: «Расстрелять предателей Родины как бешенных собак!», выискивая в них знакомую фамилию.

И Вышинский тоже молчал. Его, в отличие от Ежова, почему-то не расстреляли.

Наступил конец марта 1940 года. Когда ожидание стало совсем уж безнадёжным, папа вдруг появился на пороге.

Мама едва не упала в обморок.

Такой же высокий, как и прежде, Рокоссовский страшно исхудал. Вместо передних зубов зиял провал. Морщинки на лбу, в тридцать седьмом едва заметные, превратились в рубцы. За три года он постарел лет на пятнадцать-двадцать.

Обнялись. Стиснули друг дружку до хруста. Долго никто ничего не мог сказать. Потом отец с дрожью в голосе от нахлынувших чувств прошептал:

- Адуся! Люлю! Здравствуйте, мои родные. Меня выпустили. Совсем. Оправдали полностью. Поедем отдыхать в Сочи. Потом вернусь в армию.

Изменения в жизни были головокружительными. Папа реабилитирован, теперь он – снова красный командир… Мама немедленно забрала документы из школы, там на Рокоссовских смотрели с откровенным страхом: будут ли мстить за издевательства над Адой? Но семья была слишком счастлива, чтобы сводить с кем-то счёты.

В Сочи в середине весны стояла совсем не курортная прохлада, но Рокоссовские не ощущали холода. Ада боялась отпустить отца хоть на миг, всё время кружилась рядом, держалась за рукав, словно не могла поверить – это не сон, вдруг проснётся, и папы нет, а есть только тяжёлое ожидание и полная неизвестность – где он, что с ним?

Обстоятельства и причины ареста не обсуждались никогда, на них дружно наложили табу. Ада ни разу не задала папе вопрос – кто виноват в твоих мучениях, ретивые служаки из НКВД вроде расстрелянного Ежова или сам товарищ… Отец отказался бы отвечать. Он твёрдо решил предать забвению вырванные из жизни годы, по крайней мере – внешне, вернуться в армию и служить добросовестно, будто ничего не произошло.

Зато Ада ничего не забыла. В Украине, куда они переехали после Сочи, она снова ходила в школу, носила комсомольский значок, цитировала выступления самого дорогого товарища, улыбающегося с портретов в усы, но её мирок уже не был столь уютно определённым, как в детстве до тридцать седьмого. Она понимала – всё далеко не так, как кажется, как ей внушали, всё гораздо сложнее. И поговорить на опасные темы было не с кем. Кое-какие вещи считалось лучше не произносить даже кругу семьи.

Папа получил новомодное звание генерал-майора, командовал корпусом, в подчинении у него теперь находились не только кавалеристы с пехотой, но и танкисты. Быть танкистом в то время считалось почти столь же почётным, как и лётчиком, «сталинским соколом». Высокая и не по годам зрелая Ада подходила к возрасту, когда на генеральскую дочь начинали с интересом поглядывать молодые офицеры. Мама одёргивала: смотри у меня, ни-ни!

Папа с головой ушёл в службу. Он больше не танцевал в клубе с мамой, как в прошлые годы, не имел практически никаких увлечений и развлечений, только армия и дела семейные. Даже охота, рыбалка, застолье под водочку – всё это происходило только тогда, когда из штаба Киевского военного округа приезжал какой-то важный чин, и охота-рыбалка-застолье входили в традиционный ритуал приёма, то есть в те же служебные обязанности. Верхом Рокоссовский ездил редко, за рулём – никогда, страсть к автомобилю ему начисто отшибла авария на Дальнем Востоке, теперь его возил водитель на служебной машине. Какие бы ни выдавались посиделки с начальством, машина ни разу не привозила домой бесчувственное тело, командир корпуса держал себя в рамках. Мама говорила, что далеко не все красные командиры – такие. Один из прежних начальников отца, Блюхер, прикладывался к бутылке без меры. Он из тех, кто попал в расстрельные списки.

Летом 1941 года, несмотря на общую успокоенность, отец ходил нервный, как на пружинах. Рано утром 22 июня усадил обеих своих женщин в ЗИС, водитель отвёз их в Киев и проводил к московскому поезду. Ужаса немецких бомбёжек Ариадна и Юлия не узнали. Но Рокоссовский остался на западном рубеже. В самом пекле. И неизвестно, что хуже – в «Крестах» или под немецкими пулями.

В Москву состав не пустили, беженцам велели отправляться дальше – в Казахстан. Услышав про Алма-Ату, Юлия побелела.

- Доча, куда же немец дойдёт, если нас так далеко отсылают?

То есть до Волги – теперь небезопасно!

Западная Украина, где развёртывался корпус Рокоссовского, была уже занята врагом. Об отце – никаких известий. Юлия решила ехать к родственникам в Новосибирск, где они ютились в крохотной комнатёнке, армавирские условия теперь казались просто сказочными.

Сводки «Совинформбюро» сообщали, что немец безудержно движется к Москве и Ленинграду. Успехи наших войск, несмотря на попытки авторов сводок воодушевить соотечественников примерами героизма и стойкости, выглядели неважно. Армия, которой Рокоссовский посвятил жизнь, не могла остановить врага.

Только в ноябре вместо «командующего корпусом генерала Р.» в новостях прозвучала фамилия Рокоссовского! Юля и Ада не могли сдержать слёз. Даже не столь важно было, как успешно сражаются подчинённые ему войска, главное – он жив, он в строю! Могли же убить на фронте. Могли арестовать, с тридцать седьмого прошло не так много времени.

Отец знать не знает, где его семья. Писать некуда. И ему неизвестно куда письмо отправить.

Западный фронт? Какая-то армия? Юлия Петровна отправила конверт в штаб фронта. Не так много у них генералов – найдут, если захотят.

И спустя месяцы в холодной новосибирской квартире на столе оказался листик бумаги, что был дороже золота.

«Дорогие мои Люлю и Адуся…»

Потом пришло страшное известие – папа тяжело ранен. Лежит в госпитале высшего комсостава при Тимирязевской академии в Москве. Несмотря на все трудности военного времени, выбор – ехать или не ехать – даже не стоял.

Когда они добрались до госпиталя, кризис миновал, отец уже ходил и даже почитывал любимые польские книжки. Выглядел хорошо, только снова исхудал. Госпитальная пижама, поверх которой он набрасывал шинель, болталась на нём как на вешалке.

Ада услышала сплетни – за красавцем-генералом, одним из спасителей Москвы, бабы увиваются, липнут слово мухи на г…, пшепрашам, как мухи на мёд. К нему даже киноартистка Серова приезжала, сохнет по нему, признанная первая красотка СССР. Остался ли Рокоссовский равнодушен к её прелестям? Ну вы же знаете этих мужиков, жена в эвакуации, значит – в каждой дивизии у него молоденькая походно-полевая жена (ППЖ).

И Юлия слыхала про ППЖ, но решительно отказалась принимать наветы. Константин – не такой. И Серова уехала не солоно хлебавши, кто бы что не говорил.

Городские власти выделили квартиру, Рокоссовский перебрался в неё, как только немного окреп. Злосчастный осколок снаряда в спине, чуть не убивший генерала, сотворил маленькое чудо: семья оказалась вместе, и их не разлучала военная служба.

Однажды он спел песню на белорусском языке. Ада ахнула. Что дед владеет польским, она знала прекрасно, но ещё один язык…

- Нет, цурка моя. Бабушка твоя мне эти песни пела, запомнил одну. Мама из Телехан была родом, это под Барановичами.

Он поморщился. Незажившая рана в спине ещё долго о себе напоминала.

А дочь вдруг подумала, что она на четверть белоруска. На четверть полька. Наполовину – русская. Интернационал! О предках в семье говорили нечасто. Слишком уж непролетарское происхождение было и у Рокоссовских, и у Барминых.

Отца, полностью ещё не оправившегося, Ставка послала под Сталинград, Юлия и Ада задержались в Москве. Переписывались они часто, однако со временем мама прекратила отвечать на письма отца. Почему? Ариадна терялась в догадках.

В сорок третьем ей исполнилось восемнадцать, она окончила курсы радисток и просилась на фронт, даже за линию фронта – в диверсионные отряды или к партизанам. Папа воюет, сын самого Сталина воюет на передовой, чем она хуже? Потому что – девушка?

Но все рапорты оставались без внимания, Рокоссовскую направили на штабную работу в тылу, и не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: папа приложил руку. Наконец, мытьём и катанием Ада добилась прикомандирования к штабу фронта, которым командовал отец.

Радость встречи было не передать!

А потом стала понятна холодность мамы.

Такого сюрприза Ариадна не ожидала. Конечно, война, волнение, щемящее одиночество среди толпы людей, чувство, что завтра тебя, быть может, убьют, всё это подталкивало генералов несколько ослаблять жёсткие рамки морали, искать отдушину в обществе связисток, медичек… Но не отец! Он – не такой. Он – идеальный. Стойкий, мужественный, непоколебимый ни в чём!

Так думалось до прибытия на фронт, где Ада узнала, что у Рокоссовского есть ППЖ. Не интрижка, не разовое приключение, а именно вторая жена.

Вдвое моложе отца. Почти ровесница дочери. И что самое скверное, роман этот начался во время боёв под Москвой, до ранения и госпиталя. То есть он врал маме, называя её «любимой и единственной Люлю»? Значит – врал!

Почему же мама не предупредила? Наверное, хотела, чтобы дочь во всём разобралась сама, она уже взрослая.

Варшава, Константин Константинович! Глава 4

Глава четвёртая. Константин Рокоссовский. От Волоколамки до Сухиничей

- Надеюсь, товарищи генералы, не разболеетесь в самый ответственный момент?

Белорусский джигит Доватор только усмехнулся, Катуков нахмурился. К 22 июня 1941 года, словно подгадав, оба улеглись в госпитали с совершенно нефронтовыми болячками. Как следствие – избежали ответственности за разгром советских войск в приграничном сражении. И если Доватор «дезертировал» в госпиталь в Белоруссии, к Рокоссовскому отношения не имея, то Катуков был его подчинённым и здорово подвёл, оставив в самый трудный час командование танковой дивизией, немедленно разбитой с полной потерей матчасти, в основной массе утратив боевые машины ещё на марше – от изношенности, недостатка запчастей или, что греха таить, неумения эксплуатировать и ремонтировать технику.

Лесная избёнка, приютившая танкистов и кавалеристов неподалёку от Ново-Рождествено, вдруг обзавелась множеством ароматов, приправивших обычный кисловатый запах старого дома: оружейного масла, сапожной ваксы, овчинных тулупов. И, совсем чуть-чуть, лошадиного помёта, норовившего зацепиться за подошвы.

Аккумуляторная лампочка выхватила из вечернего полумрака карту, испещрённую разноцветными линиями и пометками. У левого (западного) обреза, в немецкой глубине, остался Волоколамск, справа были обозначены красным советские позиции до Истры. В немецкой линии неприятно выделялось Скирманово. С большой долей вероятности враг двинется в наступление на позиции армии Рокоссовского именно отсюда. Вот только морозец как следует скуёт раскисшую землю.

Слякоть и распутица столь же мешали нашим войскам, что и немцам, с одним лишь маленьким нюансом: полуметровые гусеницы танков Т-34 меньше проваливались в жидкую грязь, чем у вражеских «троек» и «чехов», не говоря о грузовых автомашинах. На короткое время Рокоссовский получил некоторое преимущество перед моторизованными частями противника. Скоро, если мороз усилится, немцы подтянут резервы. И если Жукову свербит организовать «беспокоящее» наступление, удар по Скирманово – самое то.

Оба командира самых подвижных соединений армии восприняли идею без энтузиазма.

- Константин Константинович! – осторожно начал Катуков. – В Мценске я пробовал такие атаки, только людей и технику терял. А когда держались на рубеже, колотили гудериановских вояк с подготовленных позиций и быстро отходили из-под огня, то и своих сберегли, и вражину проредили.

- Но в итоге сдали Мценск, Гудериан покатил к Туле, - отрезал Рокоссовский. – Здесь мы уже потеряли Волоколамск, других подобных городов, пригодных как узел обороны, нет до самой Москвы. Да и немец поистрепался. Жуков прав – если наносить удар, то именно сейчас.

Катуков вздохнул. Он не потерял ни единой машины во время дальнего переезда своим ходом от Мценска до Волоколамского шоссе, что было невиданным достижением, но отправилась на север только половина танков от штатной численности. И изношены до крайности.

- Мне свой участок обороны выделен. Доватору – тоже. Оголять придётся, так, товарищ генерал-майор?

- Соседи поддержат, - Рокоссовский отвлёкся на офицера из своего штаба, доставившего срочные донесения. Пробежав глазами первые строки одной из бумаг, командарм вдруг улыбнулся своей характерной и немного странной улыбкой – сжимая губы, чтобы не блестеть вставными зубами. – Эх, Михаил, не быть тебе никогда гвардии полковником, не судьба…

- Простите?

- Потому что бригада твоя с этого дня – 1-я гвардейская, а сам ты – генерал-майор танковых войск. Если полковником ты мог ещё поскромничать, то боевой танковый генерал не имеет права робеть! Фронтовых нальёшь начальству?

Заулыбался и Катуков, на фоне монументального командарма казавшийся совсем мелким, аккурат под тесный объём танковой башни. Опомнившись, пробормотал уставное: «Служу Советскому Союзу!»

Приятные новости подняли настроение. Вспрыснув звание и рассмотрев ситуацию с разных сторон, новоиспечённый генерал неожиданно предложил остаться Доватору в стороне.

- Не обижайся, Лёва. Ну не умеют ещё мои танкисты с твоими конниками вперемешку воевать. А кони танков не испугаются?

- Обижаюсь. Потому что пещерные у тебя взгляды, Михаил. Не воюем мы, как в фильме «Чапаев», конной лавой с шашками наголо. И не потому что не умеем, у меня эскадрон есть – сплошь из цирковых артистов. Да и сам я могу в седло в полный рост на скаку встать и из винтовки попасть в брошенное яблоко… Не веришь? Налей ещё, потом проверим. А сейчас – серьёзно. Кони у нас – только чтобы быстро и не уставая на марше двигаться.

- Верю-верю. Только не надо мне много пехоты. На броню посажу роту, - Катуков вернулся к командарму. - Константин Константинович, беда будет – тылы оголю. Подстрахуете?

- Да. Москва подкрепления шлёт. Целую танковую дивизию, правда, танки – сплошь лёгкие «бэтехи», и две кавалерийских. На второй эшелон обороны хватит и на прикрытие флангов. За спину не волнуйся!

Но Катуков волновался. И не зря. Предпринятое им наступление на Скирманово, опередившее назначенный фон Боком удар танками Гепнера, оказалось довольно успешным и неожиданным. Успешным, правда, по меркам 1941 года: советские войска потеряли до полутора тысяч человек убитыми и ранеными, плацдарм у Скирманово удерживали всего несколько дней, после чего были вынуждены откатиться назад.

Доклад о локальном успехе у Скирманово, переправленный из штаба фронта в Ставку, принёс прогнозируемый результат. Верховный велел продолжать наступательные операции.

Напрасно Рокоссовский пытался убедить Жукова, что полученные резервы нельзя наобум бросать вперёд, приказ о рывке севернее Волоколамского шоссе был спущен из Ставки и подлежал немедленному исполнению, хоть сдохни. Утром в роковой день 16 ноября два скопления войск двинулись практически параллельно друг другу. Немецкая танковая группа ударила южнее Волоколамского шоссе около разъезда Дубосеково, прикрытого единственной ротой 1075 полка панфиловской дивизии, рота полегла быстро и практически вся, к полудню немцы вышли к шоссе, под зловещий вой пикирующих «Юнкерсов».

Севернее того же шоссе началась наступательная операция в противоположном направлении, спланированная штабом фронта. Без разведки, артподготовки и авиационного прикрытия все три новых дивизии – две кавалерийских и одна танковая – отправились в сторону Волоколамска.

Если бы эти три дивизии остались позади панфиловцев, они как самые мобильные и свежие соединения могли быть использованы для ликвидации немецкого прорыва. Если бы им отвели рубежи обороны, позиции армии Рокоссовского получили бы хорошую опору. Если бы эти части сменили истрёпанные полки панфиловцев, а 316-ю дивизию отвели бы в тыл на неделю отдыха и доукомплектования, она бы восстановила прежнюю боеспособность.

Но перечисленные «если бы» так и остались примерами сослагательного наклонения.

Конники атаковали немецкие части в открытом поле, разворачиваясь для атаки в линию. Не спешиваясь, с саблями наголо. С криками «ура-а-а!!!»

Когда заговорили немецкие гаубицы, эскадроны исчезли из виду, напрочь укрытые султанами огня, грязи и снега. Артиллерия била прямой наводкой с километра-двух. Дивизии просто перемешало с землёй. На подавление немецких батарей не раздалось ни единого ответного залпа!

Из стены огня каким-то невероятным чудом выскакивали отдельные всадники, и точно так же с клинками наголо они неслись на врага, пока в дело не вступали пулемёты. Те били с хирургической точностью. Седоков сбрасывало с седла, и лошадь ещё какое-то время волокла простреленное тело с ногой, запутавшейся в стремени. Либо пуля убивала скакуна, тогда всадник перелетал через лошадиную шею, зачастую ломая собственную.

Танковые колонны, наступавшие с чапаевской лихостью без боевого охранения, истреблялись ещё проще, для их уничтожения не нужны были гаубицы. Противотанковые батареи орудий калибра 37-мм, имевшиеся в достатке в частях Вермахта, моментально разворачивались в боевое положение, стоило лишь донестись рёву танковых моторов без глушителей. Лёгкие танки прошивались от борта до борта без особого труда, экипажи задних машин даже не успевали занять походный строй, потому что по рации не могли услышать о начавшемся бое по причине отсутствия раций, а о немецком обстреле узнавали, лишь увидев горящие передние БТ.

За 16 и 17 ноября три дивизии к северу от Волоколамского шоссе были потеряны без нанесения сколь-нибудь заметного ущерба врагу. А с юга Волоколамки шли немецкие танки. Оседлали дорогу и двинулись дальше. Панфиловцы оказались способны лишь замедлить их продвижение, но не остановить.

18 ноября немцы вплотную подошли к деревне Гусенево. В тот день Рокоссовский, отвернувшись от радиста, принесшего трагическую весть, отвернулся и впился зубами в рукав полушубка, чтобы не выдать чувств.

Три недели назад он взгрел Панфилова, что комдив поспешно вывел штаб из Волоколамска, и заставил вернуть штабистов назад, что ни на минуту не отсрочило сдачу города. Видимо, памятуя выволочку, Панфилов теперь тянул до последнего с отходом. И дотянул. Когда немцы начали бой за деревню, где находился штаб дивизии, обстреляли её из миномётов в упор, осколок уложил генерала на месте.

Если бы тот приказал отвести штаб хотя бы на час раньше, оборонять Гусенево оставил один батальон… Выходит, Рокоссовский косвенно виноват в гибели комдива.

Вскоре точно также, на передовой, было суждено погибнуть Доватору – от метко пущенной пулемётной очереди по офицерам, осматривающим позиции противника. И знали ведь, что пулемёт MG-34 с оптическим прицелом бьёт не хуже снайперской винтовки! Не береглись.

Без резервов, бездарно угробленных в неподготовленном наступлении, без одного из главных организаторов гибкой обороны – Панфилова, 16-я армия неумолимо откатывалась к Москве. Через десять дней после смерти комдива Рокоссовский был вынужден рапортовать в штаб Жукова: панфиловская гвардейская дивизия разбита и беспорядочно отступает.

Но и у немцев уже не хватало ресурсов, чтобы поддержать атакующие действия. У деревни Крюково, на Ленинградском шоссе, они выдохлись окончательно.

Декабрьское наступление Красной Армии, как и оборонительная операция, тоже сопровождалось постоянными окриками: атакуй. Победы в битве под Москвой, видимо, кому-то в Ставке вскружила голову, думали – на плечах отступавших немцев дойдём до Берлина…

Вспоминая потом трагические месяцы на Волоколамке, Рокоссовский признавался себе, что почти не имел возможности маневра, собственного решения, постоянно атаковать вынуждали Москва и штаб фронта. В том числе – безо всякой нужды. Армия напоминала боксёра, едва стоявшего на ногах после тяжёлых ударов противника, много раз падавшего на ринг, но тренер неумолим: атакуй! И снова в бой, хоть нет уже сил не то что бить, но даже кулаки поднять на уровень носа.

Более полугода генерал был оторван от семьи. Столько месяцев – без единой возможности расслабиться, поговорить откровенно, не стыдясь. Снять тревожное ожидание. Побыть самим собой, наконец. Не изображать без конца несгибаемого воина, образцового для подчинённых, дать себе хоть малейшую поблажку.

Напиться до бесчувствия – тоже не выход, Рокоссовский не считал себя трезвенником, но и радости не чувствовал от пьянства. Так, посидеть с товарищами за компанию…

Человек внутренне мягкий, в месяцы командования 16-й армией он осатанел. Даже срывался на крик, что прежде для него было совсем не характерно.

Но почему-то особенно тяжко стало, когда после бесплодных попыток отогнать немца далеко на запад и перехода к обороне у командарма вдруг чуть поубавилось дел, спало напряжение. До этого только крайняя взвинченность помогала держать себя в руках.

Проходя быстрым шагом мимо походно-полевого госпиталя, а его аллюр по скорости напоминал бег среднего человека, Рокоссовский едва не сбил молоденькую девчушку-военврача. Оступился даже, настолько она напомнила ему Юлю двадцатилетней давности, очень маленькая, с чёткими и очень выразительными чертами лица, со стройной фигуркой, которую не скрыл даже зимний полушубок, туго перетянутый в талии. От неловкости хотел было просить прощенья, но сдержало присутствие офицеров. Поэтому с показной строгостью прикрикнул: почему не отдаёте честь старшему, товарищ военврач?

Она посмотрела сверху вниз такими глубокими голубыми глазами, что генерал без слов понял: та готова отдать и честь, и всё остальное. Только позови…

А потом под Сухиничами шальной осколок далеко залетевшего снаряда отправил его на госпитальную койку, военврач Галя Таланова заламывала руки, не в силах спасти любимого, его отправили самолётом в Москву, без всякой гарантии – довезут ли живым.

Волоколамское шоссе отобрало у людей слишком многое.

Варшава, Константин Константинович! Глава 5

Глава пятая. Зигмунд Берлинг

Перед войной в судьбе подполковника Войска Польского Зигмунта Берлинга произошёл пренеприятнейший поворот. О причинах он предпочитал не распространяться, но среди его знакомых распространился слушок о неблаговидных делах супруги подполковника, с которой тот поспешил развестись. С подмоченной репутацией продолжать командование пехотным полком было невозможно, Берлинг подал в отставку. Время текло мирное – июль 1939 года, Польше вроде бы ничто не угрожало, с чистой совестью отставник поселился в Вильно. В войне не участвовал – ни против немцев-словаков, ни против «освободительного похода» Красной Армии. Тем не менее, 4 октября в дверь его дома настойчиво постучали. До передачи Вильно литовским властям оставались считанные дни, Берлинг, спрятавшись, легко бы переждал опасное время. Но, как и многие другие, он проявил беспечность. Органы НКВД выявляли и хватали врагов России-СССР, не теряя времени, пока город займёт литовская армия. Второй тур арестов пришёлся на сороковой год, после включения Литвы в состав СССР, Берлинга он не коснулся, потому что бывший подполковник уже отбывал бессрочное заключение в лагерях. Конкретно – в Луганской области Украинской ССР, на территории женского монастыря, где не осталось не только ни единой монашки, но и вообще женской души. Там маялись только мужчины.

Много позже Берлинг узнал, как ему, оказывается, повезло в июле тридцать девятого. Если бы не скандал и позор с уходом из в армии, ему открывалась прямая дорога в Катынь, там бы грозила пуля в затылок, а не «курорт» на границе Украины и России.

Да, он не сражался с Красной Армией и её временным германским союзником в сентябре 1939 года, но Берлингу припомнили польский легион Пилсудского и особые заслуги в войне 1920-го года против армии Тухачевского, отмеченные орденом Virtuti Militari за победу над красными у Львова, а также массовую гибель русских военнопленных в польском плену.

Вероятно, его тоже присовокупили бы расстрельным спискам, но Берлинга спасла начатая в НКВД операция по созданию группы из польских офицеров, лояльных к большевикам. Скомпрометированный перед своими, Берлинг сдался. Ему было нечего терять. Тем более, альтернатива светила однозначная – Катынь.

Он получил советское гражданство и даже некоторую свободу в пределах не очень свободного Советского Союза, а также службу в НКВД по проверке лояльности других польских офицеров, также готовых работать на благо СССР. По крайней мере – на словах. После нападения Германии Берлинг первым заявил о готовности воевать против общего врага, позже вступил в армию Андерса, но отказался вместе с ней переправиться в Иран. Соотечественники сочли его дезертиром и приговорили к расстрелу. Этот «дезертир» возглавил дивизию имени Тадеуша Костюшко, 1-й польский корпус, затем 1-ю Польскую армию, приданную 1-му Белорусскому фронту Константина Рокоссовского в ходе операции «Багратион».

Тогда, летом 1944 года, Рокоссовский испытал двойственное чувство при виде нового подчинённого. У обоих поляков было много общего, включая отсидку в застенках НКВД. Но различий больше.

Рокоссовский сумел выстроить линию судьбы прямую как стрела. Он не предавал Польшу, выбрал сторону большевиков сразу после Октябрьской революции и признания Лениным права польского государства на независимость и самоопределение. Не участвовал ни в варшавской авантюре Тухачевского 1920 года, ни в операции по занятию Крэсов Усходних в тридцать девятом. Даже под пытками в НКВД не согласился на сотрудничество с операми в том виде, как его предлагали. И победил, хоть запросто мог погибнуть.

Берлинг тоже принял сторону Советов, но его история отдавала душком. Как ни крути – перевёртыш. Минимум – двукратный.

С другой стороны, командующий фронтом не располагал выбором, довольствуясь войсками, выделенными Ставкой, обычно все просят побольше. И поляки – неплохой вариант, на востоке БССР воевали вполне достойно, выбить немцев из Варшавы хотят искренне. Но не повернут ли оружие против Красной Армии, объявив её новым оккупантом? Ничего не попишешь, новых польских военных лидеров определяли чекисты и политорганы, а не генштаб.

Внешне Берлинг выглядел достойно – подтянутый, стройный, строгий в словах и движениях. Острый волевой подбородок подчёркивал силу характера. Что было у него на уме и в глубине души, поляк не показывал никому.

Вечером, после прибытия генерала в штаб, командующий фронтом устроил небольшие посиделки с новым подчинённым. Говорили по-польски, но особой откровенности не вышло. Убеждение Рокоссовского, что только с коммунистами Польша имеет шанс восстановиться как государство, Берлинг не отверг, но и особого энтузиазма не выказывал. Если у него и зрели идеи о послевоенном устройстве Родины, то наружу они не вырвались.

Штабной дом в Овруче заливало летнее солнце. Польский гость обратил внимание на хрупкую молодую женщину, чернобровую и темноволосую, в форме военврача. Она заглянула в комнату к генералам без предупреждения адъютанта, Берлинг догадался: дамочка на особых правах. Тонкий намёк, будет ли продолжение отдыха в женском обществе, встретил резкий отпор Рокоссовского, из чего подчинённый понял: лёгкие отношения здесь не приветствуются. Между утехами на одну ночь и настоящими фронтовыми жёнами – огромная разница.

Да и случаев таких, когда спокойно сиделось, больше не выпадало. Летнее наступление не готовилось в расчёте на столь глубокий прорыв, дивизии продирались на запад, воюя буквально натощак – с минимумом топлива, боеприпасов и провизии. А также медикаментов, запчастей, обмундирования и миллиона других вещей, снабжение которыми неминуемо разваливается, когда тылы отстают на сотни километров по земле, где партизаны устроили рельсовую войну. После 16 июля поляки сражались на левом фланге Рокоссовского, не опозорив знаменитого соотечественника. Вектор наступления упирался в Вислу. До Польши и конкретно до Варшавы было рукой подать!

В Бресте произошло два неприятных события. Рокоссовский дал польским частям передышку после боёв на юге БССР, в Брест они вошли вслед за красноармейскими, вторым эшелоном. Маршал прибыл сюда, чтобы обсудить с польскими генералами политические тонкости общения с их земляками, так как на территории Польши более популярна была Армия Крайова, управляемая из Лондона, а не лояльные к Советам партизаны Армии Людовой. Берлинг встретил командующего на берегу реки Мухавец, исконно польские земли – вот они, за узкой полоской воды, освобождение близко… Но тут прозвучали слова, способные перечеркнуть многое.

- Немцев из нашего польского Бреста выгнали русские. Мы и дальше будем им в спину дышать?

Реплику бросил кто-то из офицеров штаба армии, они группой смеялись и курили неподалёку, покинув машину. Неосторожный говорун забыл, видимо, что Рокоссовский прекрасно понимает по-польски. Или даже специально тявкнул, чтобы поддеть маршала.

Командующий обернулся как ужаленный. Он окинул взглядом моментально затихших весельчаков и не стал допытываться – кто из них распустил язык. Командовал Берлинг – он же за всё и отвечал.

- Пан генерал! Если подобные настроения не будут выкорчеваны в ближайшие сутки, с наказанием виновных по заслугам, буду писать рапорт в Ставку, чтобы вашу армию перебросили на юг, к Румынии. Польшу освобожу сам, без вашей «помощи». И порядки после освобождения будут наводить другие.

Берлинга пробил озноб, несмотря на июльскую теплынь. Худшего унижения, чем отстранить поляков от боёв за их Родину – не придумаешь. С другой стороны, маршал прав – ему хватит проблем с местными, если ещё и свои войска начнут бузить, с немцами вообще будет некогда заниматься!

Несколько позже произошло другое событие, разбившее представление Берлинга о Рокоссовском как несгибаемом бойце и полководце, всегда правильном в решениях до уставного блеска, если не считать простительной вольности с ППЖ. Рядом с колонной штабных машин польской армии, уже на западной стороне от Мухавца, притормозил «Виллис». Маршал вдруг переменился в лице. Бросив Берлинга, он бегом побежал к «Виллису», взметая сапогами рыжую дорожную пыль. О какой-то чинности поведения перед поляками и думать забыл.

Из машины выбралась девчушка в новенькой полевой форме. Маршал сгрёб её в объятия, тискал, целовал в макушку… И надо же было такому случиться, что буквально через секунду кто-то заорал «воздух», люди бросились под откос, а Рокоссовский, стоя ровно среди дороги, замешкался на миг. И поздно было убегать, когда на дорогу спикировал «Фокке-Вульф»…

Маршал просто сбил девушку с ног и упал сверху, прикрывая своим телом.

Фонтанчики от крупнокалиберных пуль прочертили землю смертельным пунктиром. Их зловещий рядок прошёлся как раз через то место, где лежали двое.

Самолёты улетели, не сделав второго захода. В наступлении аэродромы запаздывали, старые находились слишком далеко, чтобы надёжно прикрыть передний край. И объясняй потом проверяющим из Ставки, почему немцы летали как у себя дома, молчали пулемёты ПВО, почему не уберёг маршала…

Берлинг не поверил глазам: «убитый» пошевелился, затем встал и помог подняться девушке. Вдвоём они зашагали к польскому командарму, Рокоссовский одной рукой продолжал сжимать приезжую, другой пытался стряхнуть с себя грязь.

- Знакомься, Зигмунд. Это – цурка моя Ада.

- Пшепрашам, пан генерал, - смущённо пискнула та, а Берлинг помимо воли начал наливаться пунцовым.

Его негодование разделили другие.

Действительно, жизнь маршала сейчас в тысячу крат важнее жизни какой-то юной пани, пусть и правда его родной дочери, походно-полевых жён так на людях не обнимают. Вот, выписал ребёнка на передовую, сам из-за этого едва не погиб… Что будет, если все начальники начнут семьи тащить ближе к окопам? И так рисковать ради их спасения?

Но, как говорится у русских, не было счастья, да несчастье помогло. Радость командующего от спасения дочки во время немецкого налёта была столь велика, что он, похоже, совсем забыл про идиотский выпад штабного офицера про «польский город Брест». Во всяком случае, больше не вспоминал вслух, и 1-я польская армия начала победоносный поход к Люблину. Рокоссовский обещал: он сбережёт Варшаву от штурма и уличных боёв, предварив удар по ней охватом с двух плацдармов, тогда немцы не будут сильно держаться за город, остерегаясь окружения.

Варшава осталась севернее. Туда, на главное направление, Рокоссовский вопреки увещеваниям Берлинга кинул русских, 2-ю танковую армию, и уже 30 июля от них пришла радостная новость: советские танки приближаются к Праге! Варшавянам ждать осталась совсем не много, в городе наверняка слышна канонада артиллерийских орудий!

Как выяснилось позже, горожане действительно узнали, что фронт подкатился к пригороду Варшавы. И сделали слишком поспешные выводы. Об этом Берлинга оповестили в штабе фронта, куда его вызвал Рокоссовский, несмотря на сложное положение польских частей на западном берегу Вислы вверх по течению от столицы.

- Зигмунд, беда! – маршал увлёк генерала на улицу, подальше от ушей писарей, радистов и прочих армейских чиновников, о какой-то дистанции с подчинённым на время предпочёл забыть. – Пришло сообщение из Москвы – в Варшаве началось антифашистское восстание Армии Крайовой. А я накануне отдал приказ нашей танковой армии занять оборону – немцы отбросили её от Праги на десятки километров.

- Где же они силёнок-то набрали? – промолвил Берлинг, переваривая ужас случившегося.

- Эсэсов подтянули – «Мёртвая голова», «Герман Геринг», «Викинг». Русских предателей. В общем, кого могли, каждой твари по паре. За Варшаву держатся цепко.

- Мне снять бригады с Мангушевского плацдарма и отправить к Праге?

- Да! Приказ будет. Но не только. У нас нет связи с повстанцами. С Москвой они ещё как-то общаются через Лондон, с нами – ни в какую. Командует у них какой-то Бур. Знаешь его?

- Догадываюсь. Генерал Коморовский. Если он, то мало кто в Польше больше ненавидит русских. Он воевал против России сначала на австрийском фронте, потом против Тухачевского.

Про свои «заслуги» в выдворении Тухачевского польский генерал не упомянул.

Рокоссовский прижал к лицу ладонь.

- Пся крев! Если они и сражаются, то только ради встречи наших войск со словами: «Не надо, мы сами обошлись». На приказ разоружиться и подчиниться Польскому комитету национального освобождения… - маршал сделал паузу.

- …Они поднимут новое восстание. Уже против Красной Армии, - закончил Берлинг. – Мы, Константин Константинович, всей ситуации не знаем. Как Москва с Лондоном договаривается.

По субординации генерал не имел права теребить его вопросом: что велела Ставка. Нужное маршал сообщит.

- Приказа срочно штурмовать Варшаву не поступало, как и приказа бросить повстанцев на произвол судьбы. Здесь штаб фронта решает, есть ли силы продолжить наступление. Боюсь, Висла нам не по зубам. Плацдармы бы удержать… - если раньше можно было сказать, что на его лицо набежала тень, то сейчас лицо Рокоссовского совсем потемнело от дум. – Мангушевский плацдарм, как не крути, сейчас важнее, чем Варшава. Посмотрим, сколько оттуда снять ваших бригад, чтобы вернуться к Праге.

Польское подкрепление запоздало. 2-я танковая армия попала в котёл и была разбита, безвозвратно потеряв на польских землях сотни танков и самоходок, человеческие потери исчислялись многими тысячами. Рокоссовский сумел организовать деблокирующий удар и отвести остатки танковой армии в тыл. Теперь Красная Армия была куда дальше от Варшавы, чем конце июля.

Бои не стихали ни на день. Польская армия получала приказы из штаба Рокоссовского на наступление, Берлинг видел: маршал по-прежнему надеялся выдавить немцев из Варшавы охватывающим ударом с Висленских плацдармов, чтобы выгнать немцев из города страхом окружения и избежать уличных боёв.

Что происходило в городе в том трагическом августе сорок четвёртого, Берлинг не знал. Его разведка добывала сведения только от соотечественников вблизи Мангушевского плацдарма, они также терялись в догадках. Нацисты окружили мятежный город плотным кольцом. Там по-прежнему шли бои. С воздуха авиаразведка видела пожары, молотила артиллерия, точно – не повстанческая.

На что рассчитывал Коморовский? Только на то, что 1-й Белорусский фронт с ходу форсирует Вислу в районе Праги. Иначе авантюра обречена на провал. Рокоссовский, кстати, высказался резче. Это восстание, без координации с его армиями, он называл не иначе как преступлением.

Решение о восстании принимали всего несколько человек в Варшаве и Лондоне. А гибли тысячи, десятки тысяч. Часть – готовых жизнь положить, чтобы выгнать из города оккупантов, помочь союзникам по антигитлеровской коалиции. Но также неминуемо умрёт масса нонкомбатантов, женщин, стариков, детей, просто не желающих браться за оружие. В жилых кварталах, обрабатываемых артиллерией, зачастую вообще не остаётся никого живого!

Понадобились недели, пока поредевшие советские и польские батальоны снова пробились к руинам Праги. Только 15 сентября генерал Берлинг, двигаясь в опасной близости к передовым группам пехоты, смог в бинокль увидеть Вислу и её противоположный, западный берег, ширина реки здесь достигала пятисот метров. Там, по сведениям из Москвы, держали оборону бойцы Армии Крайовой, им вменялось в обязанность сберечь мосты и береговую полосу до подхода советских войск.

Увиденное перечеркнуло надежды. Мосты, по данным аэрофотосъёмки – абсолютно целые, лежали в воде, из речных волн торчали обломки с волосками арматуры. На руинах моста прямо напротив обосновался пулемётный расчёт, щедро поливающий восточный берег длинными очередями.

То есть последние немцы беспрепятственно отступили и взорвали мост за собой, Армии Крайовой на том берегу не слышно и не видно, только где-то вдали заметны следы уличных боёв.

Форсировать реку под огнём – дело гиблое, снарядов на плотную артподготовку точно нет. Решится ли Рокоссовский штурмовать Варшаву из столь невыгодного положения, Берлинг не брался предсказать.

Варшава, Константин Константинович! Глава 6

Глава шестая. Галина Таланова

Генерал считался личностью эпической. Огромного роста, как Пётр I, он привлекал внимание к себе не мощью фигуры, не ореолом высокого звания, а каким-то внутренним светом.

Кто-то называет это обаянием. Кто-то – энергетикой. Но объяснить не в силах.

О Рокоссовском судачили не только дамы-военврачи, но и медсёстры, а мужской персонал госпиталя завидовал: поговорите лучше о нас, мы тоже мужики, мы же ближе! Где ваш генерал? В штабе или на передовой. Мы – рядом!

Действительно, близ госпиталя Рокоссовский был замечен всего пару раз. Но, тем не менее, произвёл впечатление. Когда сдали Волоколамск, а через две недели началась мясорубка на Волоколамском шоссе, о сплетнях и шушуканье пришлось забыть начисто. Раненые шли нескончаемым потоком!

Таланова, военврач второго ранга и свежеиспечённая выпускница мединститута, трудилась без скидки на юный возраст, малый опыт и столь же малый рост. Она резала человеческую плоть, обрабатывала и зашивала раны, извлекала осколки, врачевала ожоги практически круглые сутки, проваливаясь в забытьё на какой-то час, чтобы снова стать к операционному столу…

Она спасла многие сотни бойцов. И очень многих не смогла спасти, кто-то умирал прямо на столе, у неё на руках, уронив голову с остановившимся взглядом и перекошенным от боли лицом – обезболивающего не давали никому! Любые лекарства и перевязочные были в дефиците.

Из операционной шла в избу, где выпадало урвать пару часов сна, низко опустив голову и ничего не различая вокруг: перед глазами маячили рваные человеческие внутренности, ломаные кости, гнойные раны. Однажды она едва не налетела на очень высокую мужскую фигуру, сверху услышала непонятное слово «Люлю». Потом тот же голос произнёс:

- Почему честь не отдаёте, товарищ военврач 2-го ранга?

Он задрала голову, шапка едва не свалилась на снег. Оказывается, Галя едва не боднула в живот высоченного командующего армией. Растерявшись, ничего не сказала в ответ.

Генерал не сердился. Даже почему-то выглядел смущённым. Оценив состояние девушки, подозвал своего водителя Серёжу и наказал покормить военврача – та умаялась и изголодалась так, что уже и начальство не узнаёт.

Когда они начали встречаться, Рокоссовский объяснил, отчего у него вырвалось «Люлю». Так дома он звал жену. В первый миг Таланова показалась очень похожей на Юлию Петровну, и генерал, даже понимая невозможность подобного события, непроизвольно выдавил родное имя.

Галя не обиделась. Если мужчина на войне тоскует по жене, в любой встречной ищет её черты, это же действительно благородно!

Наибольшим счастьем было бы самой остаться с ним навсегда, но Константин сразу предупредил: невозможно. Юлия ждала его из «Крестов», жену он не предаст. Гале пришлось довольствоваться тем, что отмерила ей судьба: короткими встречами с любимым, а шофёр возил её на свидание порой километров за сорок, омрачёнными пониманием – это ненадолго. Правда, любовь на войне всегда чревата скорой разлукой навсегда, потому что на войне убивают, калечат с эвакуацией в госпиталь. Или направляют на другой фронт, без возможности поездок друг к другу хотя бы за сорок километров.

Так минула зима, наполненная изнурительным трудом и короткими проблесками счастья. Приближалось 8 марта, Галя, никогда не требовавшая и не ждавшая поблажек от положения при командующим армией, всё же рассчитывала на подарок. Хотя бы на встречу – она была бы лучшим подарком…

И встреча состоялась, именно в тот день. Но совсем другая.

Когда его внесли в операционную, Таланова едва сдержала крик. Начальник госпиталя, вызванная по случаю прибытия особо важного раненого, категорически запретила Гале оперировать самой. Пусть подруга генерала – не близкий ему родственник, нельзя браться за скальпель в таком состоянии, на разрыв от охвативших чувств, вероятность ошибки, неверного движения слишком велика. Только ассистировать!

Как назло, главный хирург госпиталя уехал в медсанбат какой-то из частей. Шустрые особисты перетрясли все окрестности и нашли только бывшего земского врача. Пожилой доктор Петров, внешностью похожий на Чехова и имевший выговор давно ушедшей эпохи со словечками: «тээк-с», «ну-у-с», с сомнением осмотрел рану, покачивая головой. Командарм мог умереть в любую минуту, в том числе во время операции, брать на себя ответственность умудрённый жизнью человек не хотел… Ему не оставили выбора.

Удивительно, как перестали трястись старческие руки, когда взяли скальпель и пинцет, как уверенно рассекли плоть на спине. Доктор остановил внутренние кровотечения, извлечь осколок в полевых условиях он не взялся.

Галя ассистировала со всем тщанием. Её, молоденького ординатора, Петров принял за сестру милосердия, в крайнем случае – военфельдшера, поэтому покрикивал: не спите, голубушка, не то зажим в рану уроните. Она протягивала зажим, отчаянно моргая глазами; слёзы застилали мир, сберегая сознание от страшной картины – насколько тяжело ранен Костя.

Тот же особист, что «добыл» врача, вдруг выхватит пистолет и приставил ствол ко лбу медика, прибывшего из Москвы на транспортном самолёте, чтобы отвезти Рокоссовского в госпиталь. Из криков офицера Таланова уразумела – военврач показался ему «недостаточно русским», особист заподозрил, что радиограмму о ранении командарма перехватила немецкая разведка, и они выслали трофейный самолёт с красными звёздами, чтобы пленить генерала. Из-за скандала утекали драгоценные минуты… Хоть Петров убеждал, что раненый стабилен, скорей всего выдержит ожидание и транспортировку, терять Константина по причине излишней бдительности чекиста Галя была не готова. Отбросив всякие понятия о субординации, молодая женщина помчалась к спорящим. Черноволосый, принятый за немецкого диверсанта, действительно ничем на русского не походил, скорее – кавказца, его акцент кого-то удивительно напомнил… Та же манера, экспрессивность, характерные словечки – си, синьор офицер… Да, точно, очень похоже по радио говорила Долорес Ибаррури!

- Испаньола? Испанец он, товарищ капитан! Доброволец! Наш!

- Наш? Или от фашистского генерала Франко? – подозрительно переспросил особист, но пистолет спрятал. – Проверим! Разберёмся.

Через десять минут самолёт взлетел, увозя от военврача единственную родственную душу на войне. Галя не знала, увидит ли когда-нибудь Костю – живым или мёртвым. Разлука предстояла на месяцы. Или навсегда.

Кто-то наверху, в небесной канцелярии, отвечавший за миллионы фронтовиков, сжалился над Талановой. Он не только позволил Рокоссовскому выжить после ранения, но и отправил её 85-й полевой госпиталь в освобождённый Курск, вокруг которого предстояло развернуться одной из самых эпохальных битв Второй мировой войны, а возлюбленному Галины выпало командовать Центральным фронтом, оборонявшим северный фас Курской дуги.

Они не виделись больше года, но не расставались: генерал постоянно писал ей нежные письма, часто – в стихах. Конечно, их просматривала цензура, «кому надо», тот был извещён об «аморальной» связи молодой медработницы и женатого военачальника, но никаких «оргвыводов» не последовало. И что Рокоссовский оказался рядом – это не результат его усилий, ему проще было бы похлопотать о переводе Галины под Сталинград, чем гнать к Курску целый фронт, сотни тысяч людей, поэтому их новая встреча действительно казалась авансом судьбы.

Штаб Центрального фронта разместился в посёлке Свобода севернее Курска. Когда выпадали сравнительно свободные дни, до июльского немецкого наступления, в Курск приезжал тот же Серёжа, памятный по Подмосковью, и вёз Галю к командующему, урвать час-другой контрабандного счастья, на час-другой дезертировать с ненавистной войны.

Но война не позволяла забыть о себе. Другая Галя, майор Галина Шишманёва, начальница госпиталя, тоже нашла себе друга в штабе фронта – командующего артиллерией. Пользуясь затишьем, как потом поняли – затишьем перед бурей по имени «Цитадель», две Галины отправились в Курск вместе на госпитальной машине и попали под удар немецких бомбардировщиков.

Вначале Таланова ничего не успела понять и почувствовать, всё случилось внезапно. Вдруг перед капотом взвился султан огня и земли, сразу же рвануло у борта. Под оглушающий грохот машина перевернулась словно картонная коробка, Галя ударилась головой, возможно – на миг потеряла сознание…

- Помоги! – прошептал слабый голос.

Она вытащила майора из машины и оказала первую помощь, осколок снаряда перебил ей артерию на бедре. Тщетно, вскоре Шишманёва умерла. Словно кто-то жестокий посмеялся над ними, мол: съездили девочки на свидание.

Сама Таланова не пострадала, разве что – морально. И продолжала ездить к Рокоссовскому, если только позволяли обстоятельства. В самые критические июльские дни, когда исполинские «Фердинанды» неумолимо штурмовали позиции войск Центрального фронта, а любая ошибка командующего могла обернуться гибелью для тысяч советских солдат, ему особенно нужна была поддержка, нежная рука на плече, ласковое женское слово… Можно сколько угодно скалить зубы и рассказывать пошлые анекдоты про ППЖ, но Галя, помогая Рокоссовскому сохранить душевное равновесие в самые драматические часы Курской битвы, вероятно, внесла не меньший вклад в общую победу на Огненной дуге, чем какой-то танкист, лётчик или артиллерист. Этот вклад было не принято афишировать и, тем более, отмечать в наградных листах.

А ведь никто не освобождал её от дежурств в госпитале. Встречи с любимым – только во время перерывов в изматывающей работе.

Некоторое облегчение почувствовалось, когда закончилось наступление от Курска к Белоруссии и войскам дали отдых. Центральный фронт преобразовался в Белорусский, потом в 1-й Белорусский, 85-й госпиталь по-прежнему находился в его составе, началось освобождение БССР.

Не за горами была долгожданная Победа… и конец их военно-полевому роману. Женщина не строила иллюзий и душила исподволь закрадывающуюся надежду. На внебрачные связи генералов и маршалов, а Маршала Советского Союза Рокоссовский получил именно в Белоруссии, смотрят сквозь пальцы только в военное время. Наступит мир, военачальники вернутся к семьям, законным жёнам. А так как на войне мужики гибнут гораздо чаще, огромное число баб останется куковать в одиночестве.

Ей не хотелось быть одной. Галя перестала выгадывать дни, когда близость не влечёт последствий, принимать народные средства, берегущие от зачатия.

К Рокоссовскому приехала дочь. Потом и жена, предупреждённая Ариадной, что у папы на фронте серьёзный роман, не просто интрижка.

К тому моменту Галина уже была беременна. Дочь родилась в январе сорок пятого недалеко от Варшавы, где когда-то появился на свет отец ребёнка. Рокоссовский не открещивался, дал девочки свои отчество и фамилию, но на две семьи жить не мог. Надежда Константиновна Рокоссовская выросла без него.

Надежда… Значит, на что-то Галя всё-таки рассчитывала, надеялась. Её судьба сложилась не самым худшим образом. После войны она вышла замуж. Но Константин Константинович навсегда остался для неё главным мужчиной жизни, о чём Таланова никогда не жалела.

Варшава, Константин Константинович! Глава 7

Глава седьмая. Константин Рокоссовский. Варшавский десант

В ДОТе, казалось, сам бетон пропитался запахом горелого пороха, на стенках застыли зловещие бордовые капли. Под сапогами шуршали стреляные гильзы. Немецкий пулемётчик строчил отсюда, прикрывая отход за Вислу последнего батальона, пока метко брошенная граната, угодившая точно в узкую щель амбразуры, не окончила для него войну навсегда.

Берлинг пригласил Рокоссовского к другой амбразуре, выходившей к реке. В сумерках изредка прорезались вспышки пулемётного огня. Немцы вели беспокоящую стрельбу из MG-42 по оставленной Праге.

- Западный берег у противника. Какие кварталы удерживает Армия Крайова, не известно, - сделал вывод командующий. – Ваши соображения, пан генерал?

В полумраке под бетонным перекрытием худое лицо Берлинга, измученное бессонницей последних двух недель, казалось серым.

-Вот же курвы… Пшепрашам, пан маршал. Я розумею, что все карты, полученные через Москву, где повстанцы, а где немцы, можно спустить в сортир.

Потому что на карте западный берег Вислы напротив Праги отмечен как территория, контролируемая Армией Крайовой. Или данные устарели, или…

- Не хотелось верить, генерал, но я не исключаю, аковцы с самого начала водят нас за нос. Я отправил парашютистов к Коморовскому с рацией и кодами связи. Получена радиограмма: он отказался даже принять их. Так что слово «курвы» для них ещё слишком мягкое.

Берлинг не уточнил у Рокоссовского, какова же судьба связников. Скорее всего – незавидная.

- Пан маршал, надо переправляться на тот берег немедленно! Пока выведенные из Праги остатки не закрепились как следует. Помогите артиллерией, и мы пошли.

- Практически верная смерть, Зигмунд. Наберёшь добровольцев?

- Хоть три бригады добровольцев!

- Добже. Но артиллерию не дам. Поставлю зенитки на этом берегу. Заткнём пулемётчиков прямой наводкой. Больше не проси. И переправить пушки не позволю. Мало того, что снарядов осталось пять-десять на ствол. Мы не знаем, где эти чёртовы повстанцы. Их авантюра похожа на какую-то грандиозную провокацию. Если мы Варшаву не возьмём, а хоть одного поляка поцарапаем, лондонское правительство через англичан устроит скандал.

- Так ест… Прикажите начинать?

- И да поможет нам Бог!

Если бы в блиндаже находился кто-то из политорганов или из СМЕРШа, обеим командующим припомнили бы неосторожные слова. Оба отдавали себе отчёт, в какое время живут. Но в те страшные сентябрьские дни смельчакам из 1-й польской армии оставалось надеяться только на Бога.

Артиллерия обработала берег. Экономно ударили трёхдюймовки, пролаяли миномёты. Все они заглохли, когда масса людей на подручных плавсредствах приблизилась к противоположному берегу, что не зацепить своих «дружественным огнём».

И тотчас немецкая сторона озарилась вспышками выстрелов, прохладная речная вода будто вскипела. Бойцы польских батальонов, а среди них хватало и не имеющих отношения к Польше, армию комплектовали и представителями других наций, вступали в бой, ещё находясь в воде. Данные о потерях только предстояло получить, ясно было: закрепились. Теперь одна задача – вперёд! Где-то должны сражаться аковцы, которых иначе чем бранными словами Берлинг не называл. Если в боевых действиях толку от них – ноль, хоть прояснят, что в самом деле происходит в городе.

К концу первых суток пришло сообщение: обнаружен раненый повстанец из марксистской Армии Людовой. Он рассказал, что люди Коморовского оставили берег почти без боя дня за три до высадки бригад Берлинга. Раненый скрывался в развалинах, голодал, пока его не переправили на советский берег.

На вторые сутки немцы усилили нажим, пытаясь сбросить защитников плацдарма в реку.

Командуя целым фронтом, растянутым вдоль Вислы, Рокоссовский неоправданно много времени бывал в блиндаже на берегу, в НП польской армии, откуда открывалась панорама боя на западной стороне.

Там гремели взрывы, оранжевыми пунктирами прорезали воздух пулемётные очереди. Там гибли люди, его люди – подчинённые и соотечественники, а он не мог ответить себе на вопрос: что же делать дальше.

Варшава была, будто второй Сталинград – полуразрушенный город за рекой, где половина дома у наших, половина – у немцев, линия фронте изогнута причудливой ломаной линией. Где ни на минуту не стихает борьба.

Но Сталинград был просто точкой на карте, где волею судьбы схлестнулись крупнейшие армии, ничего личного к нему Рокоссовский не испытывал. Варшава – Родина, столица его народа.

Но в Сталинграде он знал, что их ожесточённое сопротивление врагу на изматывание сил имеет особое значение: Ставка готовит резервы для контрнаступления, город непременно будет возвращён. Какие планы у Верховного касательно Варшавы, маршал мог только догадываться, не строя радужных иллюзий.

До Рокоссовского дошли слухи, что в начале августа Миколайчик, глава польского правительства в изгнании (Лондонского) прилетал в Москву и имел беседу со Сталиным, о чём договорились высокие стороны – большой государственный секрет. 13 августа прозвучало сообщение ТАСС, информировавшее советский народ, а также иностранных дипломатов, что правительство Миколайчика не предпринимало никаких попыток заранее уведомить советское военное командование и согласовать с ним операцию в Варшаве. То есть Верховный заранее снял с себя ответственность на случай, если Красная Армия не успеет захватить город, пока немцы не перебьют последних повстанцев.

Прямого приказа – не вмешиваться, не форсировать Вислу у Праги – фронт не получил. Представитель Ставки маршал Жуков постоянно теребил с требованием усилить нажим на Мангушевском плацдарме, ослабленном Рокоссовским ради штурма Варшавы. Но противиться преждевременным наступательным порывам бывшего подчинённого он научился ещё под Волоколамском, когда Жуков требовал из корпуса Доватора и двух свежих кавдивизий создать конармию наподобие армии Будённого времён Гражданской войны и бросить её в наступление на Волоколамск. Если бы Рокоссовский не упёрся насмерть, 16 ноября, когда немцы продавили оборону Панфиловской дивизии, к северу от Волоколамского шоссе погибла бы и кавалерия Доватора.

Сейчас ситуация была не столь трагична, как в ноябре сорок первого, но сходство налицо – резервов нет. Дать подкрепление Берлингу на Варшавском плацдарме некем и нечем.

Другой НП был оборудован в заводской трубе неподалёку от Вислы, пожарища Варшавы просматривались оттуда как на ладони.

Вернувшись в свой штаб, Рокоссовский запросил авиаторов – как идёт снабжение повстанцев по воздуху. Транспортные самолёты ежедневно совершали вылеты, особенно маленькие ПО-2 под покровом темноты. Больше всего насторожило, что почти прекратились потери от немецкого зенитного огня.

Аковцы по «испорченному телефону» Варшава-Лондон-Москва отправляли заявки на оружие и боеприпасы с указанием, куда сбрасывать. Поди угадай, где опустится парашютная посылка, если линия соприкосновения с немцами столь прихотлива и подвижна… Вдобавок, повстанцы просили немецкие боеприпасы, винтовки и пистолеты-пулемёты, так как сами воевали трофейным оружием. А также продукты и медикаменты. Наверняка приличная часть посылок попадала врагу. Вот и одна из возможных причин сдержанности ПВО, немцы не трогали «благодетелей», доставлявших им вооружения и провиант. Но и отменить полёты Рокоссовский не считал себя вправе. Вдруг те лекарства спасут чьи-то жизни. Или не спасут, если дать приказ «отбой».

Что же делать?!

Ставка не даст подкреплений. 1-й Белорусский фронт вырвался вперёд на запад сверх всяких ожиданий. Захват и удержание плацдармов за Вислой – максимум, что можно взять из летней компании. Дальше будет оперативная пауза.

Рокоссовский надеялся, что ему позволят забрать с Сандомирского плацдарма 1-ю гвардейскую танковую армию. Вдвоём с Мишей Катуковым, командующим армией, они бы что-то наверняка придумали.

Какие-то ресурсы, по крайней мере – боеприпасы из фронтовых складов, отремонтированная техника – сохранились и в активе фронта. Но оперативно подтянуть их в Польшу было просто нечем. Железные дороги пострадали в ходе рельсовой войны, остальное разбурили отступающие немцы. Для штурма Варшавы, на самом деле, не хватало не столько подкреплений, сколько времени, примерно трёх недель – на подтягивание тылов и доукомплектование частей. И тогда, если Ставка не вмешается, Рокоссовский освободит Варшаву сам, в ходе «боёв местного значения». Надо только, чтобы Берлинг удержал плацдарм.

К 22 сентября на западном берегу отбивалась лишь горстка польских бойцов. Десант погибал. Даже если наскрести ещё батальон-другой, поставить под ружьё поваров, писарей и штабных радистов, на плацдарме только прибавится пушечного мяса на растерзание немецким гаубицам!

Подавить вражеские батареи артиллерия Рокоссовского не могла по тем же причинам, что и перед высадкой – в жилых кварталах наверняка есть мирные жители, где-то прячутся остатки Армии Крайовой, Армии Людовой, Батальонов хлопских. Туда нельзя стрелять!

Казалось бы, за свою долгую жизнь командующий видел всё – войну «брат против брата» в Гражданскую, бессмысленную жестокость тюрьмы НКВД, разгром лета сорок первого, неумолимый немецкий натиск под Москвой, адские дни Сталинграда и Курска, бешенный бег через Белоруссию… Жизненный опыт не давал подсказки, что делать сейчас, когда его фронт вот-вот лишится варшавского плацдарма, и освобождение города отложится снова. Какой-то демон в голове повторял снова и снова: «Это – не просто очередной город, это – Варшава, Константин Константинович!»

Да, Варшава. Но что-то предпринять ещё – не в его силах.

23 сентября командующий фронтом приказал эвакуировать остатки польских частей на восточный берег, вернулось лишь небольшая часть из числа бросившихся в Висленские воды 16 сентября, многие – ранеными. Битва на польских землях стоила 1-му Белорусскому фронту колоссальных потерь – свыше 100 тысяч человек, из них более 20 тысяч убитыми, одна только 2-я танковая армия не досчиталась более трёхсот единиц бронетехники.

Потеря плацдарма – ещё не потеря Варшавы. Нужно было всего несколько недель на пополнение, на перефомирование, и войска фронта вновь устремятся вперёд, выбьют немцев из Польши, потом на естественном векторе направления окажется Берлин, самая главная, самая заветная цель!

Но взятие Берлина политически неверно поручать выходцу не из титульной нации, намекнули Рокоссовскому. Ты, Маршал Советского Союза, всегда остаёшься чужим, хоть вроде бы свой…

1-й Белорусский фронт возглавил Жуков, Рокоссовскому перепоручили северный вектор – вдоль Балтийского побережья, командуя 2-м Белорусским фронтом. Оперативной паузе предстояло растянуться на месяцы, до середины января основная тяжесть наземных сражений легла на армии западных союзников.

Варшава по-прежнему контролировалась нацистами, 2 октября сдались последние повстанцы. Аковцев немцы взяли в плен, бойцов Батальонов хлопских, Армии Людовой и других антифашистских формирований расстреляли на месте, а по всему городу продолжались облавы, Гестапо и польская полиция искали пособников мятежа, сочувствующих, наконец – просто подозрительных лиц.

А Рокоссовский расставался с людьми, многих из них он вёл за собой от самого Сталинграда через пекло Курской битвы, через адские бои в Белоруссии, на вражеских плечах – до Вислы. И прощался не только с ними, командующими частями и соединениями. Здесь, в центре Польши, надолго разместился 85-й походно-полевой госпиталь, под Варшавой выхаживали раненых во время штурма. Теперь между штабом Рокоссовского и ними лягут многие сотни километров, не съездишь проведать. Одну только Таланову из личного состава госпиталя маршал тоже не мог забрать с собой на 2-й Белорусский, и не потому, что рядом находилась дочь, существенно осложняющая внебрачную связь. Галина была беременна на приличном месяце, зимой подходил срок родов, её лучше было никуда не перевозить.

Он оставил за спиной родной город, который не удалось вызволить, свой фронт, перешедший в подчинению к полководцу, чьи методы Константин Константинович не разделял, и нерождённого ребёнка в чреве любимой женщины, обречённой на разлуку.

Победитель в операции «Багратион» совсем не чувствовал себя победителем в жизни.

Варшава, Константин Константинович! Глава 8

Глава восьмая. Хелена Рокосовска

Встречается у людей такое качество: не пасовать перед трудностями, не сгибаться, когда, кажется, всё потеряно. Даже упав – подняться и идти вперёд, до хруста стиснув зубы…

Но этим качеством очень больно пользоваться.

Семья Рокосовски привыкла к потерям. Некогда известный род захирел, стараниями властей Российской Империи потерял всякие привилегии шляхты. Но удалось справиться, к 1896 году, когда родилась Елена, её отец занимал приличный пост на железной дороге, не хуже были устроены его братья. Но они умерли один за одним, потом и мама, уехала в Россию сестра Мария, старший брат записался в Каргопольский полк и ушёл на войну…

Хелена полной чашей хлебнула нужду и голод, пережила германскую оккупацию и послевоенную нищету. О брате – никаких известий. Был, правда, у красных какой-то командир с похожей фамилией, но отчество другое – не Ксаверьевич, а Константинович. Видать, не он.

Потом снова пришли германцы, они были совсем другие, нежели в Мировую войну – злые, резкие, чрезвычайно самоуверенные. Считали, что пришли навсегда, стали хозяевами, а поляков сделали своей прислугой, евреев вообще куда-то повывозили, больше о них ни слуху, ни духу. Целые семьи знакомых словно провалились в небытие.

Правда, оставшиеся взбунтовались. Кажется, в сорок третьем это было, восстало Варшавское гетто. Немцы свирепствовали, как с цепи сорвавшись. Евреев вычистили из города до последнего. У них это называлось «окончательным решением еврейского вопроса», причём поляков призывали радоваться: без евреев жизнь будет лучше.

Лучше – не лучше, легче она точно не стала. В июле сорок четвёртого к костёлу, где Хелена работала у ксендза, подошёл круглолицый польский полицай из числа служивших немцам. Женщина с трудом узнала кузена Константина. Они не виделись лет двадцать, тем более удивительно было, что тот огорошил кузину просьбой: спрятать в костёле оружие.

- Пойми, - увещевал её Константин. – Немцы с тридцать девятого защищали нас от русской заразы. Но сейчас они отступают. Месяц или два, и красные подступят к Варшаве. Как в двадцатом. Мы, истинные патриоты, будем её защищать от антихристов!

- Матка Боска… - охнула Хелена.

- Говорят, что русскими командует какой-то Рокоссовский, - напористо продолжил невесть откуда взявшийся родственничек. - Часом, он – не твой брат?

- Не знаю… Я ничего не знаю!

- Ладно. Жди ночи. Приеду!

Но Константин так и не появился. Вероятно, нашёл схрон получше. Во всяком случае, когда в августе разгорелось восстание, на улицах закипели бои, костёл остался в стороне от событий. Раз в толстую кирпичную стену вонзился шальной снаряд, кладка выдержала, только рухнули цветные витражные стёкла.

Грохотало днём и ночью – то отзвуки уличных боёв, то далёкая канонада из-за Вислы, где наступал таинственный однофамилец.

Может, всё-таки он? Нет, мало ли на свете людей с такой фамилией… Кто поставит поляка самым главным командиром, русские же их ненавидят…

От подобных раздумий Хелену больше всего отвлекал голод. Магазины не работали. Ксёндз и служки перебивались подаяниями паствы, но те сами сидели натощак.

Постепенно жизнь в вечно воюющем городе вошла в привычку – всепроникающий дым, запах палёного, пороховой кислятины и подгоревшего на плите мяса… Хелена не сразу догадалась, что самый удушливый, мерзопакостный смрад исходит от заживо сгоревших людей.

К концу сентября стало прохладнее – и в погоде, и на фронте. Люди, приходившие в костёл, приносили самые разные слухи. Сводились они к тому, что повстанцев рассеяли, город почти уже весь снова заняли немцы, больше всего лютуют не сами они, а иностранные добровольческие отряды – русские, белорусские, азербайджанские.

Белорусов Хелена видела сама и встречу запомнила надолго. Начался октябрь, вместе с соседкой они таскали к ограде камне, чтоб заделать дыру от взрыва. Полицаи с молниями на ромбе (женщины знали – это знак СД, самых жестоких немецких прислужников), зашли во двор ровно в тот момент, когда соседка крикнула: «Рокосовска, лови!» и бросила камень, такой тяжёлый, что Хелена едва его удержала, поймав.

Хуже было другое. Сопровождаемый двумя белорусами немец вдруг подскочил к ней и выхватил пистолет из кобуры. Хелена сжалась от страха. Неужели выстрелит? После восстания немцы бешеные, палят в варшавян по любому поводу и без.

У того повод был. Немец перехватил пистолет поудобнее и врезал рукоятью женщине по голове, да так, что искры из глаз посыпались. Хелена рухнула на булыжники, а пришлый начал бить её сапогами, приговаривая: «Рокосовски! Рокосовски!»

Удары попадали в грудь, в живот, в голову, кровь из рассечённого лба заливала глаза, а гневный голос продолжал повторять «Рокосовски!», это слово звучало в устах немца как ругательство.

Первой сориентировалась соседка.

- Не, пан, пшепрашам! Рукосовска!

Она ещё несколько раз повторила искаженную фамилию Елены, выпячивая «у».

- Польская шлюха, всех бы вас как евреев...

Немец пнул женское тело последний раз и отправился восвояси, зло сплюнув.

Соседка опустила на колени перед избитой.

- Езус Мария! Кто же знал, что эти дьяволы сейчас войдут… Пусть твой Конста покажет им!

Но Константин, или кто там был у русских за командира, в Варшаву не вошёл. Немцы отстояли город, точнее – его руины.

К Рождеству Хелена была тяжело больна. Проклятый полицай что-то отбил ей внутри, женщина харкала кровью и на белье тоже часто видела кровь. Не заживала и гноилась рана на голове. Зимой бедная едва не умерла.

Когда в январе началось русское наступление, знакомые вывезли её на юг из города, в Гроец. Если бы в Варшаве начались уличные бои, шанс погибнуть возрос бы многократно… Но ничего подобного не произошло. Советы пришли в Гроец тихо, даже как-то буднично. Грохот артиллерийских орудий укатился куда-то на запад и стих, а истощённая женщина, стоя на улочке, глядела воспалёнными глазами на бесконечную вереницу грузовых автомобилей с пушками.

- Что с вами, пани? Вам плохо?

А кому сейчас хорошо?

Но даже по сравнению с другими жителями Варшавы и окрестностей Хелена выглядела ужасно: лоб стягивала грязная повязка, головной платок пестрел прорехами, сквозь которые виднелись неопрятные седые волосы. Женщина непрестанно кашляла.

- Так, пан офицер. Вы ведь офицер?

- Так точно! Капитан Иванов.

Он разительно отличался от немецких и полицейских чинов, привычных глазу за годы оккупации. Высокий, круглолицый и разрумянившийся на морозе, он лихо сдвинул меховую шапку со звездой на затылок. Добротный полушубок перетянули ремни.

- У меня тоже брат офицер в Красной Армии. Не знаю – живой ли. Рокосовски фамилия. Константин, - Хелена снова закашлялась, стыдливо прикрыв рот рукой. Ей бы из дома не выходить в таком состоянии, но нужно было собрать хоть немного щепок с разбуренного дома – печь совсем нечем топить.

На фамилию Рокоссовского Иванов отреагировал столь же сильно, как и немец в дни восстания. Конечно – не бил по голове, не оскорблял. Как и двоюродный брат, сразу спросил – это «сам» Рокоссовский, командующий? Узнав, что отца Хелены звали Ксаверием, успокоился, у маршала другое отчество.

Пока они беседовали, у обочины притормозил трофейный «Мерседес». Открылось окошко, некий военный в генеральской папахе сделал Иванову выволочку – чего тот прохлаждается, когда дел невпроворот.

Офицер вытянулся по стойке смирно и поднял ладонь к шапке, отдавая честь.

- Товарищ генерал-полковник! Польская женщина утверждает, что она – родная сестра Константина Рокоссовского. Только отца называет Ксаверием.

- Ксаверием?! – генерал немедленно выбрался из машины и шагнул к Хелене, не спуская с неё глаз. – А жили вы где до Первой мировой? В Варшаве?

- В Праге, пан. Отец наш на железной дороге работал.

- Это и впрямь вы… Бывает же такое… Иванов! Приказываю – одеть, накормить, обогреть! В госпиталь отправь, если надо. Она – сестра нашего маршала!

Много позже Хелена, разобравшись в советских чинах, узнала, что «нашим маршалом» генерал-полковник Василий Казаков назвал Рокоссовского, хоть 1-м Белорусским фронтом в то время командовал уже другой маршал – Жуков, ему и достались лавры освободителя Варшавы.

Но это было потом, а пока Хелена изумлялась вниманию, которое уделяли сестре «нашего маршала». Советские медики лечили её не менее старательно, чем раненых бойцов, не жалея американских лекарств.

Затем в Гроец приехала Юлия Петровна, жена брата. Она же привезла письмо от него, очень тёплое. Они не виделись тридцать лет, но Константин её не забыл!

В письме проскользнула и печальная нотка – их сестра Мария умерла в Петрограде ещё в прошлую войну.

Юлия Петровна отвезла Хелену на север, к штабу 2-го Белорусского фронта, там брат с сестрой впервые встретились через столько лет! Он, столь же огромный и сильный, как и в четырнадцатом году, тискал младшую сестрёнку, смотревшуюся много старше.

- Больше мы никогда не расстанемся!

Неизвестно, предусматривают ли какие-то приказы в армии Советов, что командующий фронтом возит с собой семью на войне, во всяком случае, Рокоссовский своё слово сдержал. Хелена видела его теперь практически каждый день и понимала, насколько тяжкая у него стезя.

Когда война кончилась, Хелена предпочла вернуться в Варшаву. Новая разлука с братом вышла недолгой, поляки пригласили его на должность Министра обороны страны.

Виделись нечасто, зато во время задушевных разговоров Константин открывал ей такие вещи, о которых вряд ли мог завести речь с Юлией Петровной и дочерью Адой.

Он признался, что у Хелены не одна, а две племянницы. Вторая родилась в январе сорок пятого от внебрачной связи с молодой дамой-военврачом, и брат не в состоянии поддерживать с ними связь, о чём бесконечно сожалеет.

Говорили и о политике, о будущем Польши и России. Дома Костя совсем не пытался играть роль «твердокаменного большевика». Его повесть о годах заточения в застенках НКВД была краткой, но исполненной такой горечи… Не от мучений и выбитых зубов, а от глубокого разочарования, что та страна, та система, которой он служил, обошлась с ним жестоко, несправедливо. И не только с ним. Рокоссовский всегда носил при себе маленький немецкий пистолет – на случай, «если придут».

- Ты будешь стрелять в полицейских? – ужаснулась Хелена.

- Нет. Они простые исполнители приказа. Но второй раз я не дам себя арестовать.

- Но почему? Почему тебя могут арестовать?

Над Варшавой сгущались сумерки. В квартире Рокоссовского, временной, служебной, хоть и не лишённой шика, не горел свет. Маршал отставил чашку с чаем и подошёл к окну. Сколько хватало взгляда, на улицах уже ничто не напоминало о войне и двух восстаниях. Война шла скрытая – вернётся ли когда-нибудь Польша в западноевропейское общество или до конца примкнёт к СССР, не исключено, став ещё одной союзной республикой.

- Потому что я чужой для всех. Поляки, даже соратники Берута, втайне меня ненавидят. Считают, что в сентябре сорок четвёртого я специально бросил повстанцев на растерзание немцам. Кто-то в спину, а кто-то за глаза называет «оккупантом». Или – «русским оккупантом». Берлинг, стоявший со мной плечом к плечу на Висле, теперь открещивается, будто враг мне, а не товарищ по борьбе. И в СССР я по-прежнему поляк-иностранец, хоть честно воевал в Красной Армии до Победы.

- Для тебя это была чужая война? – Хелена зябко охватила плечи. Майский вечер выдался тёплым, но от печальных слов Кости веяло холодом.

- Нет. Потому что воюешь не за армию и за государство, а за себя и свои убеждения. За идею. Немцев помнишь? Ту сволочь, что избивал тебя пистолетной рукоятью и ногами. Я воевал против них. И не было другой силы, способной их раздавить кроме нас.

- Американцы, англичане… Разве они не могли?

Польша была открыта западной пропаганде, вещавшей, в том числе, что после высадки в Нормандии западные союзники взяли бы Берлин и без помощи Советов. Хелена тоже слышала подобные разговоры, не знала – кому верить. Поэтому спросила у брата.

Он отвернулся от окна. Неяркий свет с улицы очертил его силуэт.

- Скорее – да. Но американцы без Красной Армии не спешили бы. Дождались, пока сделают десятки атомных бомб, и только тогда полезли бы в Европу. В которой после ядерных бомбардировок стало бы несложно водрузить флаг победы, но жить – невозможно. Так что, дорогая, мы спасли Европу не только от нацистов. Поэтому, чтобы не происходило до или после, то была моя война. И я ни о чём не жалею.

Он кривил душой. Одна мысль жгла его сильнее, чем воспоминания о пытках в НКВД. Только один эпизод своей жизни Рокоссовский переиграл бы, представься такая возможность.

Маршал не смог освободить Варшаву в августе-сентябре 1944 года и не сумел простить себе этого. Сколько раз, забывая о присутствии Хелены, он начинал рассуждать вслух, по памяти называя номера дивизий, бригад, корпусов, населённые пункты, даты, словно вновь переживал август и сентябрь сорок четвёртого… Наверное, в мыслях в очередной раз оказывался в Праге на берегу Вислы, не в силах сделать ещё один шаг к ней, сестре, ко всем, кого оставил в далёком четырнадцатом году.

Авторское послесловие

Лондонские руководители Армии Крайовой даже провал восстания попытались обернуть в свою пользу. Накануне капитуляции президент Республики Польша Владислав Рачкевич назначил командующего АК генерала Тадеуша Бур-Коморовского Верховным главнокомандующим польских вооружённых сил. Тем самым они создали повод упрекнуть Рокоссовского: пока советский маршал наблюдал за событиями из-за Вислы словно зритель из партера и не вмешивался, немцы пленили «самого главного» польского военачальника.

Редкий случай, но в дальнейшей судьбе двух полководцев – Рокоссовского и «Верховного главнокомандующего» Бур-Коморовского – возобладала справедливость. Заслуги советского маршала были оценены при жизни, он удостоился звания Дважды Героя Советского Союза, считается одним из самых известных стратегов за всю историю человечества. Бур-Коморовский после войны потерялся из виду. Поговаривают, он зарабатывал на хлеб поклейкой обоев. Хорошо, если генерал нашёл в обойном деле своё истинное призвание, соответствующее способностям. Плохо, что обрёл его через реки чужой крови, пролитой по чисто спекулятивным соображениям.

Очевидно, что восстание в Варшаве в августе 1944 года было приурочено к визиту в Москву польского премьер-министра правительства в изгнании Станислава Николайчика и имело главную задачу получить дополнительные козыри в переговорах со Сталиным. Накануне визита Николайчик отверг взвешенные советы британских дипломатов урезать притязания. Пан наивно рассчитывал выторговать для послевоенной Польши Западную Украину с Западной Белоруссией. К тому же польский генералитет переоценил успехи танкистов 1-го Белорусского фронта, остановленных на подступах к Праге дивизией СС «Герман Геринг».

Поляки осознавали, что им не хватает сил не только для победы над немецким гарнизоном, но и для обороны города от наступавших «большевистских орд», поэтому рассчитывали, что британцы сбросят на город десант в составе бригады из числа польских войск на Западе, соединёнными усилиями удастся добиться перевеса и над нацистами, и над Красной Армией. Пределом мечтаний была бы одновременная высадка сотни-другой англичан, с ними Советы точно не стали бы воевать за власть в Варшаве. Британцы, естественно, не поддержали авантюру с десантом.

Рокоссовский узнал о восстании через сутки после отдачи команды о переходе 2-й танковой армии к обороне под Прагой, но до конца его жизни и даже после смерти полководца звучали упрёки, что в начале августа 1944 года отказ от продолжения танкового наступления на Прагу и Варшаву имел причиной нежелание маршала идти на выручку сражающимся соотечественникам.

Был ли шанс захватить Варшаву в конце августа или в сентябре? Безусловно. Об этом свидетельствуют планы Варшавской операции, при разработке которой Жуков и Рокоссовский пришли к согласию об охватывающих ударах к северу и югу от города. Планы, как мы сейчас знаем, были реализованы лишь частично – расширились Висленские плацдармы, войска фронта взяли Прагу. Если бы резервы Ставки ВГК усиленно перебрасывались на Варшавское направление, в ущерб другим фронтам и операциям, здесь добились бы гораздо большего.

Почему это не было сделано? Можно сколько угодно винить Сталина в нежелании помочь восставшим по политическим соображениям, без сомнений – имевшим место, но военная целесообразность концентрироваться на ударе в направлении Варшавы отсутствовала. Достаточно посмотреть на всю линию советско-германского фронта лета 1944 года. Ставка планировала и осуществляла равномерное наступление, по возможности – без глубоких вклиниваний в немецкую оборону. Например, одна из танковых армий ещё в августе 1944 года могла ворваться в Краков, но получила приказ вернуть передовые части к Висле – немецкий контрудар в районе Сандомира с применением «Королевских тигров» мог повлечь окружение советского авангарда.

Резюме: у Сталина не нашлось причин для экстраординарных мер по немедленному занятию Варшавы. А у Жукова и Рокоссовского не хватило ресурсов, чтобы в августе-сентябре освободить город истощёнными войсками 1-го Белорусского фронта.

Ваенга-эир. Глава 1-2

Повесть неоднократно печаталась в журнальном варианте, в межавторских сборниках, в сборниках "Укус хаски" и "Чужой войны не бывает". Толчком к написанию послужило записанное мной интервью с техником истребительного авиаполка Северного флота, лично знавшим Бориса Сафонова. Ветеран помнил и лётчиков Великобритании, воевавших в 1941 г. на Кольском полуострове. Интервью было использовано в сценарии документального фильма о воздушной войне в Заполярье, он транслировался по федеральному телеканалу "Звезда". А потом, с дополнением некоторых вымышленных деталей, родилась эта повесть.

Ваенга-эир

Повесть

Пролог

Тундра, казалось бы, вчера ещё уныло-серая, вдруг покрылась зелёным. Казалось, зацвели сами камни. Среди этого буйства наметилось многоцветие лишайников, кое-где пробились лиловые метёлки иван-чая. Под застенчивым солнцем заполярного лета зелень пыталась поймать каждый лучик, каждую толику тепла, пока не приблизится осень. Тогда равнины Севера вспыхнут всеми цветами радуги и скоро погаснут, до лета закутавшись в белое.

- Красиво! Правда. Но дома лучше. Мама, а когда мы поедем домой?

Дома – это в Беларуси. Там солнце не дразнится круглые сутки, оно светит днём – жарко и ласково. Там пылью пахнут дорожки, поляны – цветами, а лес – грибами. Там деревья тянутся ввысь, а не кривятся у земли. Игорёк родился на Витебщине и совсем не хотел уезжать.

- Наш дом теперь здесь. Ты же знаешь, у военного он – где служба. И ты, мой маленький солдат, тоже скоро вырастешь…

- Буду как папа – лётчиком! Сталинским соколом!

- Обязательно. А теперь пошли. Папа вернётся с аэродрома, приготовлю что-нибудь вкусное.

Погода испортилась. Форточка в небесах, пропустив скудную долю солнечных лучей, плотно затворилась среди туч. Ветер срывал косынку с головы женщины, обнажая русые косы. Высокая и статная, она была чужой для этого края, как и её сынишка, с любопытством озирающийся в тундре, пока пустынные пейзажи не начнут навевать тоску.

Они вернулись к военному городку с романтическим названием Ваенга, что прилепился на южном берегу Кольского залива. Здесь как и везде: неожиданный вызов мужа на аэродром был делом обычным. День не лётный, значит, Боря вернётся быстро. И семья проведёт вместе несколько часов, выходной всё-таки.

Так для Сафоновых начиналось воскресенье двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года…

Глава первая. Комбриг

Пятью годами ранее в Витебске на улице Безбожной, своим именем взывавшей к торжеству материализма, в события вмешалась высшая сила. Иным способом не объяснить случившегося чуда: молодой лётчик-истребитель Боря Сафонов оказался за одним столом с самим Ворошиловым!

Сначала под окном затормозил большой автомобиль, через считанные секунды в квартиру Смушкевичей нагрянул военный, обязанный проверить – всё ли в порядке перед нежданным визитом полководца. Пока матёрый командир авиационной бригады стоял перед молодым порученцем навытяжку, Борис взмолился:

- Бася! Есть здесь второй выход? Не через окно же пикировать!

Чернявая красавица-жена комбрига упёрла руки в бока.

- Таки не присев за стол, бежать надумал? Ой вей, гость нашёлся… - видя колебания робеющего красного сокола, мадам Смушкевич загородила телом путь к отступлению: - Не тушуйся, Бора. У Яши с Климом ещё с Гражданской…

Если первый красный маршал и ощутил досаду, что во время его визита здесь болтается посторонний лётчик, при котором, естественно, не будешь особо откровенным, то виду не подал.

Сели, налили, опрокинули по первой.

- Хорошо тебе, Яша… Тихая провинция, служба не в тягость, вон – Бася Соломоновна хлопочет, с мужа пылинки сдувает…

Бригадирша разулыбалась, вспомнила вслух жену Ворошилова, попросила передать ей привет, но явно попала мимо цели. Маршал нахмурился. Видно, между ним и супругой пробежала чёрная кошка.

Ситуацию спасла Фаина Моисеевна, тёща Смушкевича, когда подала на стол «гефильте фиш», а Яков сказал высокому начальнику:

- Отведай, товарищ нарком! Такую и в московских ресторанах не подадут. Только – в «провинции»…

Сафонов отщипнул крохотный кусочек и тут же был наказан: Бася навалила ему полную тарелку фаршированной рыбы. Однако толком вкусить наказание успел. Комбриг одним движением бровей намекнул: проваливай!

Торопливо умяв угощение, лётчик объявил о неотложном деле и отчалил, бодро козырнув. О чём судачили над останками рыбы нарком и комбриг, ему, рядовому пилоту, знать было не положено. Но кое-что Смушкевич поведал.

Стоял пыльный июль. Летали каждый день. И комбриг в 106-ю эскадрилью заглядывал тоже практически каждый день. Однажды подозвал к себе Сафонова, когда тот вылез из открытой кабины истребителя с двуцветием на широком лице: кожа, не защищённая шлемофоном и лётными очками, потемнела.

- Помнишь, Борис, рыбку моей тёщи? Ворошилов тоже не забыл. Прислал в подарок сервиз на двенадцать персон!

Почувствовав неофициальность в тоне комбрига, Сафонов заулыбался.

- Помню, Яков Вольфович! Только доесть не дали.

- Уж извини. Нарком кое о чём говорил, для твоих ушей не предназначенном, - Смушкевич неторопливо шагал к стоянкам соседней эскадрильи, Сафонов, на голову выше и намного шире в плечах, двигался рядом, приминая сапогами зелёную траву. – Вышло спокойное время, Боря. Или в Европе, в той же Испании, или японцы на Дальнем Востоке, но вот-вот где-то полыхнёт.

- Ясно, Яков Вольфович…

- Владимирович, - поправил Смушкевич. – Переведут меня скоро. Ворошилов прямо сказал – меняй отчество.

В разговоре на минуту возникла пауза. Слышались только звуки шагов да звон авиационных движков. Комсомолец Сафонов вырос в убеждении, что в СССР все нации равны, все дороги открыты… А теперь командиру лучшей авиационной бригады округа придётся менять отчество, чтобы скрыть еврейское происхождение?

Но два года, проведённые на службе, научили житейской премудрости – иногда лучше держать язык за зубами и не высказываться с комсомольской прямотой.

- Я тебя с самого начала выделял, - продолжил комбриг. – Талант, он с младых ногтей виден. Буду тебя рекомендовать на продвижение. Помни, о чём с тобой говорили – о построении парами, как немцы в Империалистическую, об атаке от солнца, от ведущего не отставать, ведомого не терять…

- Так точно! Яков Воль… Яков Владимирович! Если полыхнёт, так замолвите словечко – не на продвижение, а на передовую. С вами!

- Отставить! – неожиданно резко обрезал тот. Продолжил мягче. – Поверь умудрённому в жизни еврею – нельзя совать голову в пекло, пока не обзавёлся детьми. За тобой тысячи, ушедшие в землю, лишь бы ты появился на свет… Понимаешь?

- Думал – бобылю проще. Жену с дитём одних не оставлю, если что…

- Плохо думал, Борис. Надо не о «если что», а о светлом будущем, которое мы построим. Или построят после нас. Кто в этом будущем жить будет? Во-от! Есть на примете кто? Бабы за вашим братом – молодыми летунами – косяками носятся.

Сафонов чуть смутился.

- Ну… есть, конечно. Только гордая слишком. Считает лётчиков ветреными. Евгенией зовут.

- Женя? Хорошее имя. Коль надумаешь всерьёз – веди к нам. Теща научит «гефильте фиш» готовить.

- Есть «гефильте фиш» готовить! – не слишком бойкий на язык, Борис смешался. – В смысле, сначала готовить, потом есть. Разрешите писать рапорт?

Потому что невесту красного командира полагается до росписи долго и тщательно проверять: не из «бывших» ли её родители, а то вдруг родственники остались в западной части страны, под белополяками. Да мало ли что…

Рапорт Сафонов подал, и комиссар бригады объявил, что партия выбор одобряет. Но в остальном случилось иначе.

Смушкевича забросило в Испанию, потом на Халхин-Гол, летал он и над Карельским перешейком. Сафонов рвался в бой, но начальство не вняло мольбам, пилот-истребитель по-прежнему отсиживался в тылу. А повышение состоялось с переводом в Заполярье.

Обустроившись, перевёз туда и семью.

Однажды, это была середина июня, в штабе авиации Северного флота он случайно услышал обрывок разговора. Командующий авиацией сквозь зубы прорычал на командира бомбардировочного полка:

- Не борзей! Ещё схватят тебя как Яшу Смушкевича…

Борис постарался не выдать своих чувств. В приёмной толпилось до дюжины офицеров, никто больше не уловил эту фразу, просочившуюся через неплотно прикрытую дверь. А Сафонова натурально вогнало в штопор…

Не может быть!

Яков Владимирович – дважды Герой Светского Союза! Друг самого Ворошилова!

Невольно вспомнилась маленькая, но удивительно солнечная и уютная квартирка на улице Безбожной, рюмка водки в руке наркома, а ещё сервиз на двенадцать персон…

Потом всплыло в памяти другое. О парном построении, об атаке от солнца, используя высоту, о взаимодействии… Вся накопленная премудрость учителя.

Лётчик тяжело вздохнул. Если завтра война, то впереди себя в линии полка Сафонов предпочёл бы видеть многоопытного Смушкевича или кого-то другого из испанских ветеранов.

И через неделю действительно пришла война.

Глава вторая. Борис

Одинокий истребитель И-16, именуемый в народе «ишак», из последних сил тянул над тундрой. Тупорылый самолёт с красными звёздами качался из стороны в сторону – лётчик едва удерживал его от падения. Немецкому пилоту в кабине «Мессершмитта» русского было даже немного жаль. Высота малая, метров сто, на прыжок с парашютом не хватит, и в Ваенгу не добраться, а внизу сплошные камни – не жилец.

Чтобы получить полоску на киле о победе – абшуссбалкен, надо стрелять. Это будет удар милосердия. Палец в перчатке лёг на кнопку.

Истребитель Bf-109Е «эмиль» выровнялся в двух сотнях метров от жертвы, когда случилось неожиданное. Советский самолётик с непостижимой быстротой выпрыгнул из прицела в глубоком вираже. Чёрный дым бесследно исчез. В наушниках прозвучал панический крик ведомого…

Через четверть часа тот же «ишак» зарулил на стоянку. Вместе с механиком у самолёта оказался лейтенант Кухаренко, севший на полчаса раньше. Сафонов спрыгнул с крыла и устало стащил с головы потный шлемофон.

Кухаренко колупнул пальцем чёрную сажу на боку фюзеляжа. Копоть неумолимо доказала: отважный до безумия лётчик снова провернул запрещённый трюк. Он выставил из кабины горящую промасленную ветошь, чтобы враг принял истребитель за подранка.

- Ты что творишь, командир?! «Ишак» сгореть же мог…

- Лёша, ну как по-другому «Мессера» поймать? Не догонишь же. А так они сами в прицел лезут.

Лейтенант пожал плечами. Отчитывать командира, тем более в присутствии техника, выглядело совсем не уместно, даже с некоторой демократичностью военно-воздушных сил по сравнению с сухопутными.

- Борис, смотри! Кузнецов идёт… Факт – по твою душу. Вот за подвиги взгреет! Фрица хоть завалил?

- Шут его знает… - широкий лоб Сафонова перечеркнула задумчивая складка. – Врезал крепко ведомому. Дым пустил, но, зараза, в облака шмыгнул. А дотянул до аэродрома или спёкся по пути…

Он расстроено махнул рукой. Тем более, не удалось догнать ведущего. Советские истребители маневренные в вираже, но по скорости с «эмилями» им не тягаться.

Стараясь не пачкать сапоги в грязи – в августе дождливые дни выпадали чаще сухих – к стоянке эскадрильи приблизился генерал Кузнецов, командующий авиацией Северного флота. С ним прибыли два незнакомых офицера. При виде начальственной когорты Сафонов натянул шлем и козырнул.

- Здравия желаю, товарищ генерал-майор.

По тому, как неохотно командующий приподнял ладонь к фуражке, было заметно – он не в духе.

- Опять своевольничаете?

Сафонов вытянулся по струнке. В армии всегда так – тебя в чём-то обвиняют, а ты даже не знаешь, какой из грехов выполз наружу именно сегодня. Но пререкаться с генералом, тем более в присутствии посторонних, было явно неблагоразумно.

- Так точно, виноват.

- Что «мессера» сбил – хорошо. Но твой анархизм мне уже вот где сидит! – для доходчивости генерал провёл ладонью у горла.

Краем глаза Сафонов заметил радость на веснушчатой физиономии Лёши Кухаренко и сам едва сдержался, чтоб не разулыбаться на все тридцать два. Раз Кузнецов сказал про сбитого, значит – наземные подтвердили. Грохнулся тот фриц!

- Что-то случилось, товарищ генерал?

- Дело хотел тебе поручить, очень ответственное. Сейчас сомневаюсь.

Из-за спины невысокого генерала строго уставились две пары глаз. Так неподкупно и сурово глядят товарищи, наделённые особыми полномочиями. Сафонов никогда не стремился к плотному с ними общению. Неужели задание связано с особистами? На войне службу не выбирают, и он сказал то, что должен был:

- Не подведу, Александр Алексеевич.

- Посмотрим… У меня приказ из Москвы – сформировать авиационный истребительный полк на английских самолётах. А тебя предложил командиром.

- На английских?! – вякнул от неожиданности Кухаренко, но генерал не обратил внимания.

- Через неделю на Ваенгу прилетит английское крыло, полк по-нашему. Передадут «Харрикейны». Воевать на них научат.

- Этому мы и сами кого хочешь научим, товарищ генерал-майор, - снова встрял Кухаренко, заслужив толчок локтем Сафонова. Мол, совсем краёв не видишь, язык на узде не держишь, тем более – в присутствии орлов из Особого отдела.

- Отставить самоуверенность, товарищи красные командиры! – одёрнул их Кузнецов. - После Испании и мне казалось – любого с неба сниму. Гляди как вышло… Давят нас!

- Выстоим, - заверил Сафонов. - Товарищ генерал, разрешите? Так что с англичанами?

- А вот сам и спросишь.

- Виноват! Я по-английски только «шпрехен зи дойч» помню…

- Ну, тут за тебя умные люди подумали. Знакомьтесь, товарищи летчики.

Из-за спин двух «умников», так Кузнецовым и не представленных, выпорхнула миленькая чернявая барышня лет двадцати – двадцати двух в лёгком синем пальто и белой вязаной беретке с игривым помпоном.

- Мира! – представилась она и протянула ухоженную ручку для пожатия обоим пилотам. Сафонов чуть прикоснулся к пальцам девушки, Кухаренко задержал их в своей лапище – на едва заметную долю секунды.

- Капитан Борис Сафонов.

Кухаренко расцвёл так, будто это он уговорил «Мессера».

- Меня можно просто – Алексей.

- Никаких мне «просто», - одёрнул генерал под молчаливый аккомпанемент двух офицеров. - Улыбочки и заигрывания отставить. Мира – переводчик, по рекомендации ЦК комсомола. А вы, Мира Соломоновна, построже с нашими героями.

- Есть, товарищ генерал! – она шутливо козырнула, бросив ладонь к беретке.

Кузнецов увёл Сафонова. Генеральский баритон понемногу удалялся, не прекращая вещать о трудностях появления союзников на сверхсекретном военном объекте, так как эти союзники, нельзя забывать, прибывают из классово чуждой страны, управляемой угнетателями трудового народа. Кухаренко моментально догадался, что длинная речь о возможных происках империалистов предназначена не Борису, а приезжим, и обрушил залп всех своих пушек на переводчицу.

- Пока англичане не налетели, позвольте, товарищ Мира, я введу вас в курс дела.

- Отчего же не он, старший по званию? Видный такой из себя – Герой Советского Союза.

- К Борису жена и сын прибыли из Белоруссии, ему неловко будет с вами, молодой и красивой. Тем более – жена у него тоже первый сорт. И ревни-и-ивая…

- Я не привыкла давать повода для сплетен, товарищ Алексей, - её пробило на улыбку, совсем не соответствующую строгому смыслу слов.

- Одно ваше появление в закрытом гарнизоне зарядит местных сплетниц на неделю вперёд, какая там война… И вам, наверное, не полагается гулять по секретному аэродрому, но я разрешаю и покажу наших птиц, на которых сталинские соколы покоряют синее небо…

Получив накачку от генерала, Сафонов вернулся к эскадрилье. Оставшиеся в строю «ишаки» жалобно раскрыли капоты, в машинах копались техники и оружейники. Рослая фигура Кухаренко на две головы возвышалась над мелким силуэтом переводчицы. Её яркое лёгкое пальто среди тёмных и блеклых красок аэродрома смотрелось вызывающе цивильным. Лёша расставил руки в стороны наподобие крыльев и что-то бойко рассказывал, Мира смеялась. Капитан неодобрительно покачал головой.

Вечером красным соколам предстоял разбор дневных полётов у командира полка, не менее подробный разбор позднее устроила супруга.

- Боря, это правда?

Сговорились они с Кузнецовым, что ли? Обвиняют, но не скажут – в чём. Капитан стянул лётную куртку и шлемофон.

- Правда, что я устал и есть хочу.

Евгения раздражённо налила суп в миску.

- Не отводи глаза! Мне Варька из штаба шепнула… Про англичан. И что тебя ставят на комполка. Ну зачем тебе это? С эскадрильей не всегда ладишь, Кухаренко от рук отбился, тоже мне – дружок…

- Бабское радио, вашу мать! – в сердцах выругался Борис и прижал ладонь к губам – не услышал ли Игорь. - Ты что, мне Особый отдел дома устраиваешь? Да вас самих за военную тайну…

- Не переводи разговор! Ты – первоклассный лётчик, но не пастух англичанам. На тебя ж вся страна смотреть будет.

Пока на него смотрел только товарищ Сталин, чей портрет из журнальной вырезки был единственным украшением кухни в крохотной квартирке длинного двухэтажного дома для офицерских семей.

- Пусть. Всё нормально.

- Нормально?! А что раньше говорил? Если к нам сунутся, мы за неделю любого выгоним! Что за красным военлётом будешь как за каменной стеной. Вон сколько гибнет, конца-края не видно. Каждый вылет… я до вечера не знаю – вдова или ещё нет…

- Не смей! Идёт война. Я там, где нужнее. И точка.

Взаимоотношения красного сокола Кухаренко и его новой знакомой были далеки от стадии, когда мужчина и женщина предъявляют друг другу претензии. К концу следующего дня он внезапно пропал с лётного поля и столь же неожиданно объявился с микроскопическими синими цветочками из растущих в августовской тундре.

- Так мило… Неужели вы – романтик, товарищ Алексей?

- Все лётчики – романтики. Только мой командир умело это скрывает. Позвольте, дорогая Мира, эскортировать вас до разворота на глиссаду у вашего аэродрома.

- Хотите проводить меня? Так и говорите! Я из всего вашего лётчицкого только одно знаю – от винта.

Девушка привычным движением поправила тёмную упрямую прядь, выбившуюся из-под беретки. Её тёмно-карие глазки глядели насмешливо и оценивающе.

- Ну, если девушка говорит военлёту эти слова на свидании, он – в штопоре! Вашу ручку, товарищ Мира…

У казармы, где крайние комнаты отводились для командировочных, Кухаренко снова задержал её пальцы в своих ладонях. Она отмеряла точно рассчитанную паузу, потом гневно вырвалась.

- Комсомолец Кухаренко, вы что себе позволяете? Вот я генералу пожалуюсь!

- Хоть товарищу Сталину! Ни один истребитель не знает, вернётся ли завтра с задания… Летаем на смерть! Поэтому на земле не теряем времени.

Он быстро чмокнул Миру в лоб и убежал, чтоб не получить нагоняй. Но недалеко. Под соснами Алексей натолкнулся на задумчиво курящего Сафонова.

- Сбавь обороты, заполярный Дон Жуан.

- Зачем? – легкомысленно отозвался тот. - Мотор прогрет, выруливаю на взлёт…

- Батя ясно дал понять: девочка из верхов, образцово-выдержанная. Кого, как ты думаешь, приставили следить за британцами?

- Особистов?

- Те двое, что с генералом, да, из Особого отдела фронта. А Мира… Боюсь, этого даже Кузнецов не знает. Так что держи язык на привязи, а штаны застёгнутыми. Понял?

- Да чё уж там…

Сафонов выбросил окурок.

- Лёха, лучше скажи, мне что делать? Я – командир истребительного полка. В нём ни одного лётчика и самолёта, а результат завтра потребуют.

- Да ничего не делать. Воевать. За баб и детей, за тех, кто остался под немцем. А как прилетят англичане – будет видно. У тебя никто…

- Никто. Родители Жени уехали из Витебска до немцев, мои под Тулой. Но столько народу… Леша, я ведь многих знал, кто не успел сбежать. Там теперь фрицы!

Кухаренко посерьёзнел. Радость от знакомства с Мирой спряталась на второй план. Он болтал с ней о краткости жизни лётчика, но это не шутки – это правда. Пока идёт война, по-настоящему радоваться невозможно.

Ваенга-эир. Глава 3-4

Глава третья. Саджент Смит

Кокпит истребителя Hurricane MkIIB, вероятно, самый неудобный учебный класс на Земле. Но другого не было. Кухаренко уселся в пилотское кресло. Его ошалелый взгляд пробежался по множеству приборов с надписями на непонятном языке. Поверх английских букв сиротливо белели три бумажки с переводом их тарабарщины на русский – «высота», «скорость», «тангаж», одна отвалилась от залетевшего порыва ветра.

Сержант Смит, британский лётчик из состава 151-го крыла Королевских военно-воздушных сил, монотонно бубнил:

- Харрикейн набирает пятнадцать тысяч футов за шесть минут и разгоняется до трёхсот двенадцати миль в час…

Мира синхронно переводила.

Сафонов мысленно пересчитал в привычные величины.

- Примерно 500 километров в час… Прожорливый, небось. Сколько у него ёмкость баков?

Он говорил медленно, отрывистыми фразами, чтоб не усложнять Мире работу.

- Девяносто один галлон, - ответил сержант, демонстрируя изумительную память на цифры. - Запас топлива обеспечивает боевой радиус до шестисот миль. С полной заправкой взлётный вес составляет семь с половиной тысяч фунтов.

Кухаренко перебил, не дослушав перевод до конца.

- Задрало… Придумали тоже – мили, галлоны, фунты… Нет, чтоб как у людей.

Смит не понял смысла, но уловил неприязнь в интонации.

- Что он сказал? Что ему непонятно? Этот русский не знает галлоны и мили?

Алексея трудно было остановить.

- Невозможно это – сколько ихних галлонов он сожрёт, чтоб мессера догнать… И догонит ли вообще?

В голосе сержанта зазвенел металл.

- Мира, вы здесь единственный образованный человек. Объясните ему.

- Алексей, это же очень просто. В одной миле тысяча шестьсот метров. Помечайте прямо на приборе…

Карандаш не оставил на стекле ни следа.

Она потянулась к приборной доске с помадой, попыталась чёркнуть остатком. Снова вмешался Смит.

- Возьмите!

Он протянул цилиндрик помады, Мира с благодарностью взяла. По окончании урока помада осталась у переводчицы, и не нужно было иметь талант ясновидящего, чтоб угадать – какой оттенок примут завтра её губы.

Вечером они возвращались в военный городок впятером – трое советских и два англичанина. На фоне двух лётчиков-североморцев Смит смотрелся карикатурно мелким – едва выше Миры. Было заметно, что два коротышки 151-го крыла, он и флай-саджент Хоу по кличке «Вэг», обычно стараются держаться вместе.

На коротком поводке, выдёргивая лапы из грязи, трусил Монморанси – спаниель Смита.

Кухаренко примолк, о чём-то сосредоточенно раздумывая. В присутствии англичан он почему-то стеснялся заигрывать с Мирой. Сафонов, напротив, дружелюбно беседовал через переводчицу.

- Вы так привязаны к своей собаке, сержант.

Британский лётчик потрепал пса за ухом.

- Да. Он помог найти мою сестру под развалинами Ковентри. Здесь он мне как талисман, в чужой стране. Капитан, мы совсем другими представляли вас.

- А теперь?

- Всё изменилось. Год с капитуляции Франции мы воевали с гуннами в одиночку. Теперь мы не одни!

- Да, сержант, теперь мы вместе, - он вытащил блокнот с записями и с усилием произнёс: - Ви а тугеза.

- Фрицам аллес капут! – проснулся Кухаренко.

- Ты б лучше английский учил, Алексей. В бою как с ними разговаривать будешь? И где твоя тетрадка? – почувствовав, что её вопрос повис в воздухе, Мира вытащила из сумки потрёпанную книжку. - Бери учебник, раз у тебя до сих пор нет конспекта.

Массивное двухэтажное здание, служившее казармой британскому крылу, располагалось рядом с временным пристанищем Миры. Как-то само собой получилось, что московская барышня и оба англичанина свернули туда, а Кухаренко замешкался, открыв подарок Миры.

- Ландан из зэ кэпитэл оф Грэйт Брытн. Айм он дъюты тудэй. Ез ыт ыз. Рязань, твою душу…

Со стороны «Кремля», так иностранцы окрестили свою обитель, донеслись голоса Миры и Смита.

- Миля есть тысяча чэсот двадцать один метрс. О’кей?

- Вот они – правильно учатся, - заключил Сафонов, но Алексею бросилось в глаза совсем другое – за переводческими экзерсисами Смит как бы невзначай взял Миру под локоть.

- Эй, чо он руки распускает? Да я ему без всякого английского растолкую.

Сафонов тоже взял его под локоть, но не как британец, а сильно – не дёрнешься.

- Я тебе быстро толковалку обломаю.

Кухаренко подёргался и притих.

- Ну… Я вежливо.

- По-английски? Скажешь «хуиз он дьюты» и врежешь по рогам? Отставить! Кру-угом! Шагом марш в люльку, военлёт.

Но конфликт назревал.

На следующий день по первому снегу англичане играли в футбол сквадрон на сквадрон. Так, на манер кавалерийского эскадрона, в Королевских ВВС именовались половинки авиационного крыла. Их командир, улыбчивый винд-коммандер Рамсботтом-Ишервуд, снисходительно посматривал на подопечных. Мира объяснила Сафонову, что с такой фамилией, означающей «баранью задницу и какое-то дерево», без юмора прожить невозможно.

Импровизированное футбольное поле окружила редкая цепь солдатиков в потёртых шинелях с винтовками и примкнутыми штыками. Наверное, они должны были защищать драгоценных союзников от внешних напастей, но футбол оказался интереснее службы, и парни с винтовками смотрели внутрь охраняемой зоны, отчего спортивное действо напоминало тюремные состязания в кругу стражников.

Британцы предлагали сыграть с ними, потом звали советских в состав своих команд. Очень удивлялись – никто не откликнулся, включая двух строгих офицеров, что сопровождали Кузнецова и Миру в её первом визите на аэродром.

Не играл и Кухаренко, хмуро поглядывая на поле. Два лётчика-коротышки носились как заведённые, они давали основной результат команде. Мира с детской непосредственностью хлопала в ладоши.

Вечером были танцы. Патефон играл что-то английское из привезённых гостями пластинок. Кружились пары – весьма немногочисленные из-за малого количества женщин, переводчиц, врачей и нескольких офицерских жён. Мужчины преобладали. Только британцев набралось две дюжины, половина их лётного состава.

Монморанси тихо сидел в углу. Ему тоже не досталось подружки.

Мира надела длинное зелёное платье, настоящее вечернее, на зависть местным модницам. Её круглое чуть смуглое лицо порозовело от танца и, быть может, от постоянного пребывания на свежем северном воздухе – в Москве такого не найти.

А ещё она второй танец подряд кружилась со Смитом.

- Вот тебе и ЦК комсомола. А нас дрючили – не допустить морального разложения, - проворчал Кухаренко.

- Уймись! – осадил друга Сафонов. – В первый же день сказал – отвянь. Не про тебя баба.

Флай-саджент Хоу вслушивался, не в силах понять ни слова. Он чувствовал – приближается неприятность, но не мог знать, откуда дует ветер. Русские в большинстве своём были или доброжелательны, или сдержаны, и только один офицер, товарищ Сафонова, постоянно выказывал неприязнь.

- Через пару танцев он её утянет к себе в кокпит. Да сделай что-нибудь, капитан! – взмолился Алексей.

Сафонову это надоело, и, к неудовольствию собравшихся, он приказал:

- Мира! Скажи англичанам – поздно, завтра вылет, всем нужно выспаться.

Толпа повалила к выходу. И надо же было такому случиться, что открыли только одну створку двери, отчего Смит оказался слишком близко к Мире, положив руку ей на спину…

Сафонов едва успел крикнуть:

- Алексей, стой! Не дури!

- Сор-р-ри, сэ-рр! – провозгласил тот с ужасным произношением и ударом кулака снёс Смита с ног.

Сафонов набросился сзади, предплечьем сдавил шею драчуна, оттаскивая от англичанина. На помощь кинулся Хоу и тоже чуть не заработал на орехи: Кухаренко размахивал руками, будто изображал ветряную мельницу.

В драку бросился Монморанси, оправдывая одинаковую кличку с предприимчивым тёзкой из «Трое в лодке». Спаниель пытался куснуть Кухаренко за штанину, но его героизм пресекла Мира – схватила за ошейник и утащила от греха подальше.

Не в силах освободиться из железной хватки капитана, неудачливый поклонник сдавленно промычал поднимающемуся сопернику:

- Вали в свой Лондон и там за баб хватайся! Миру не трогай!

- Отстань от нас! – она гордо прошествовала мимо с собакой на поводке.

Гнев красного сокола переключился на другую цель.

- Отстань, да? С империалистом нежишься? Знаю я вас таких, нежных. Англичане навезли вам помады, духов, жратвы, вы и рады… Вы и готовы…

- Дурак! Ничего ты не понимаешь!

Наконец, крики, ругань и собачий лай стихли. Кухаренко с Сафоновым закурили на крыльце клуба.

- Ты хоть понимаешь, что натворил?

- Начистил рыло засранцу… Но Мира-то хороша! Наша, а на него польстилась.

- Оставь, найдёшь другую, а не эту столичную.

Но Алексея было не сбить с взятого курса. Виденное он воспринимал исключительно в чёрном цвете.

- И самолёты у них – дерьмо. Пушек нет. Одни пулемётики типа нашего ШКАСа. Немца разве что поцарапают. Увидишь – как начнутся вылеты, фрицы этих лощёных «джентльменов» как воробьёв из рогатки…

- Не загадывай заранее. Завтра посмотрим.

Глава четвёртая. Сквадроны над Арктикой

Разумеется, слух о скандале в клубе докатился до генерала. Утром он примчался в Ваенгу и на аэродроме первым делом задал вопрос:

- Капитан, почему у одного из английских лётчиков разбито лицо?

Сафонов мялся. Ни один из заготовленных вариантов ответа не казался ему подходящим. Пока он тянул непозволительно долгую паузу, Мира перевела вопрос на английский.

Из группы британцев вперёд шагнул Смит. От лилового кровоподтёка на скуле его лицо с мелкими чертами казалось детским и вызывающим жалость. Он отчеканил:

- Имею претензию к наземным службам. Плохо лёд чистят. Я поскользнулся.

Два слова – pretension и ice – Кузнецов разобрал до перевода. Он потёр краснеющий от утреннего холода курносый нос, этот жест не скрыл от Сафонова облегчение командующего. Значит, последствий мордобоя не ожидается.

- Айс? Мира, передай ему – мы в Заполярье. Здесь лёд до Северного полюса, пусть под ноги смотрят.

- Спасибо, саджент! – «перевела» Мира, вызвав удивление генерала, но сделать замечание он не успел – примчался дежурный с вышки с сообщением о приближении вражеских самолётов к Мурманску.

- Винд-коммандер! Ваши орлы к пробному вылету готовы?

- Да, сэр! – энергично откликнулся «Баранья задница». – Двигатели прогреты!

- Немедленно эскадрилью на старт и к Мурманску!

Британец бросился поднимать сквадрон, правильно истолковав «старт» и «Мурманск», чем породил ехидное замечание Миры – скоро я буду не нужна.

Вылет планировался чисто английскими экипажами с задачей «засветиться» над финской территорией, в идеале – сбить финский самолёт. Лондон стремился показать правительству в Хельсинки, что там выбрали не самого лучшего союзника, и британское возмездие неминуемо.

Но «Юнкерсы» над Мурманском внесли коррективы. Город уже пылал, когда с востока показалась восьмёрка «Харрикейнов» с разноцветными кругами – опознавательными знаками Королевских ВВС. Наверное, пилотов Люфтваффе, переживших «Битву за Англию», постигло ощущение дежа вю при виде этих самолётов, неуместных на русском Севере… Предаться воспоминаниям им не дали.

В Ваенге у радиостанции столпилось слишком уж много народу. Радист включил репродуктор на громкую связь. Мира первой разобралась в отрывистых английских репликах и ахнула.

- Что они делают…

- Что именно? – тревожно спросил генерал.

- Бросились на немцев в лоб, одной линией!

Сафонов схватил микрофон и сунул Мире.

- Передай приказ: пусть не рискуют зря! Верно, товарищ генерал?

У того было другое мнение.

- Отставить! Не дурнее нас. Пусть воюют.

Корректные фразы, перемешанные с треском помех, вдруг сменились воплями, руганью. Послышался грохот авиационных пулемётов. Кто-то не отпустил клавишу микрофона и начал стрелять.

Сафонов почувствовал, что Мира инстинктивно стиснула его руку.

Когда «Харрикейны» заходили на посадку, радиослушатели хором бросились на лётное поле.

- Пять… шесть… - считал Сафонов. – Все… или нет?

Через минуту от стоянки к ним бегом ринулся Хоу. «Чопорный и корректный» флай-саджент сорвал шлемофон, подбрасывал его вверх и что-то орал.

- Вот вам английская сдержанность! – вздохнул генерал-майор. - Что он вопит?

- Сбили «Мессершмитт» и «Юнкерса…» - дрожащим голосом произнесла Мира, затем шагнула навстречу лётчику. - А наши? Our? Наши как? Все вернулись? Where is Smith?

- Суетится, сучка… Слышишь, Борь, англичане для неё – «наши»! Подумаешь, прибьют твоего Сми-и-ита. Импортных ещё до хрена, танцуй под любого за помаду.

На этот раз Кухаренко окончательно перегнул палку. Сафонов обернулся как ужаленный.

- Товарищ старший лейтенант, чтоб больше от тебя я этого не слышал. Нам с британцами воевать крылом к крылу! И Миру не трогай. Если она выбрала Смита, это её дело. Ещё раз кулаки распустишь, отправлю под арест. Понял?

- Ну, извини, Боря.

- А я не понял!

До нарушителя спокойствия начало доходить.

- Виноват… Так точно, товарищ капитан!

Наконец, показался Смит, с виду – целёхонький. Мира, не скрываясь, побежала к нему. Остановилась метрах в двух…

От созерцания этой слишком откровенной сцены Кузнецова оторвал возбуждённый голос радиста.

- Товарищ генерал-майор авиации! Радиограмма. «Юнкерс» в 49-м квадрате.

- Не уймутся, гады. Мало им… - командующий снял фуражку и пригладил седой стриженый ёжик. - Один – значит разведчик. Рамсботтом! Мира – скажи ему отправить пару на перехват. Борис! Вот отличный повод проверить себя на Харрикейнах. Бери ведомого и лети с британцами.

- Есть!

По пути к стоянкам капитана догнал Кухаренко. На широкой крестьянской физиономии лётчика отражалась борьба чувств. Здравый смысл подсказывал – сегодня лучше не отсвечивать после «подвигов» и нагоняев, но свербело… Обратился по всей форме:

- Товарищ капитан, разрешите с вами?

- Отставить. Сам полечу, с англичанами. Ведомым Адонкина возьму.

- Почему?

- Потому что Смит – наш товарищ.

- Товарищ? Англичанин Смит нам товарищ?!

- У него отец – простой рабочий. Погиб от немецкой бомбы год назад. Мать едва концы с концами сводит. А ты… - Сафонов скривился и передразнил. – «Империали-ист…» Только и норовишь, дубина стоеросовая, ему кулаком в морду заехать. Стрельнешь ещё в хвост.

- Я ж не знал… Борис Феоктистыч… Товарищ капитан! Обещаю слетать без самодурства в воздухе.

Не получилось. Кухаренко угодил в опалу, которая закончилась очень быстро, когда стряслась беда – не от немецких снарядов и бомб, а где её меньше всего ожидали.

Однажды пилот газанул на земле для проверки мотора, удерживая тормоза. Самолёт поднял хвост, воздушный винт ударил о лёд и разлетелся на мелкие щепки. Сафонов велел техникам садиться верхом у киля для противовеса, и буквально на следующий день один из британцев взлетел с седоком позади кабины…

«Харрикейн» ушёл свечой вверх, через секунду рухнул на хвост от потери скорости. Лётчика собирали в госпитале по кускам, техника спасти не удалось.

От трибунала Сафонова спасло лишь то, что он ещё формально не вступил в должность комполка, за самолёты и экипажи отвечал винд-коммандер. Арестовывать главу миссии союзников никому и в голову не пришло.

Притихший Кухаренко на фоне этого происшествия смотрелся безобидным шалуном. Его допустили до полётов.

В воздух поднимались каждый погожий день. «Вэг» Хоу, однажды выбравшись из истребителя, гордо поднял три пальца – он в Арктике завалил третьего «гунна». Уже не носился по аэродрому как шальной. Просто – работа.

Октябрь принёс настоящие холода, не столько низкую температуру, сколько резкий пронизывающий ветер. Отношения между англичанами и русскими, наоборот, потеплели. Даже многозначительные взгляды офицеров-особистов не сдерживали. Людей из двух таких разных стран объединило общее северное небо.

Вечера становились длиннее. Кто-то из британцев умудрился притащить в клуб настоящую шотландскую волынку. Неужели спрятал её в кокпите «Харрикейна», когда гнали машины с авианосца на Ваенгу? Никто так и не узнал.

Русские учили иностранцев своим песням. Одна через годы станет гимном северных лётчиков.

Отпусти тормоза, и земля на мгновенье замрёт.

А потом, оттолкнувшись, растает в рассветной дали.

И внимая всем сердцем ожившему слову – полёт,

Оставляем внизу притяжение старушки Земли.

(Олег Неменок)

В ясную погоду Мира, можно сказать, летала вместе со всеми – до самой посадки неотлучно сидела около радиста. Как и в тот день, когда в воздух поднялась четвёрка из двух пар – Хоу, Смита, Сафонова и Кухаренко. Монморанси чинно ждал снаружи. Бедный пёс привык и к стуже, и что хозяин гораздо больше времени уделяет не ему, а тёмноволосой женщине.

Кузнецов глянул на часы – скоро стемнеет. Можно было дать команду о возвращении на Ваенгу, когда в репродукторе услышал голос Хоу.

- Гунны! Шест… Ноу! Восем!

- Восемь «Мессеров», - уточнил Кухаренко. – И бомбардировщиков дохрена.

Не сложно было угадать приказ Сафонова.

- Атакуем!

В закуток радиста ворвалась обычная какофония воздушного боя.

- Отсекаем «Мессов». Вег! Ёа бомберз!

- О'кей! – откликнулся Хоу. Даже через помехи радиосвязи слышалось его крайнее напряжение – одних только «эмилей» было вдвое больше, а четвёрка с Ваенги надеялась пощипать и бомбардировщики.

Ни для кого не являлось секретом, что Мира в такие минуты больше всего ждала, когда в репродукторе раздастся голос обычно немногословного Смита. И он действительно прозвучал.

- Four… Четыре гунна… Help me!

- У него дым идёт… - крикнул Сафонов, а Кухаренко взмолился:

- Тяни к нашим!

Они все пытались поддержать, помочь.

- Come on! Jump! – надрывался Хоу.

Ему вторил Сафонов.

- Прыгай! Саджент! Джамп! Садиться опасно…

В эфире гремели только три голоса.

Мира с побледневшим лицом повернулась к Кузнецову.

- Это он… Товарищ генерал, один Харрикейн сел в тундре!

- На нейтралке? Твою ж налево… Петров! Соедини меня с Мурманском!

У девушки брызнули слёзы.

- Там сержант Смит… Кто-нибудь к нему вылетит?

Генерал был неумолим.

- Тундра – сплошные камни. Даже «Эр-пятый» не сможет. Ждём, когда пехота его вытащит. Не впервой. Обойдётся.

Не согласившись с генералом, страшно взвыл Монморанси…

Спаниель оказался прав. Двумя днями позднее он лежал на пузе, опустив морду на лапы. Монморанси не умел читать, не мог разобрать надпись на кресте - Sergeant N.Smith, No. 81 Squadron No. 151 Wing RAF. Чуть ниже – KIFA, погиб в лётном происшествии. И без всяких надписей пёс знал: под крестом – хозяин.

Грохнул залп салюта.

От кладбища шли втроём – Сафонов с Кухаренко, Мира чуть сбоку. Хоу догнал их с собакой на поводке.

Он протянул капитану пилотку Королевских ВВС и произнёс длинную взволнованную триаду.

- Борис Феоктистович… Вег просит вас взять на память. Говорит, что уверен – вы сможете сражаться на Харрикейнах, мстить немцам за Смита… - Мира явственно сглотнула комок. - Когда летели сюда, не понимали толком – зачем. Хоть русские и союзники, но на Севере это их… В смысле – наша война, не англичан. Теперь они знают: чужой войны не бывает. Она одна на всех.

- У нас не заржавеет, - вставил Кухаренко.

Порывистым движением Мира отобрала пилотку и прижала к лицу. Но её ждал другой подарок.

- Мы скоро улетаем из Ваенги. Монморанси лучше будет с вами.

Хоу отдал петлю поводка.

Сафонов крепко пожал руку англичанину.

Ваенга-эир. Глава 5. Послесловие

Глава пятая. Командир полка

Зима для Евгении сложилась на удивление спокойно. В «Харрикейнах» замёрзла гидравлика, и командир смешанного авиационного полка оказался прикованным к земле. Он буквально дневал и ночевал на службе, тем более в Заполярье слово «день» носило довольно условный характер. Но сам не летал и не рисковал, занимаясь обеспечением бомбардировщиков-торпедоносцев.

Евгения тоже не сидела сложа руки – она была фельдшером. Ранения, травмы, обморожения… Иногда лётчик сажал свою машину такой искалеченный, что диву давались – как он не умер в воздухе. Порой лишь пилот оставался живым, тела штурмана, радиста и хвостового стрелка успевали задубеть на морозе. Их с трудом вытаскивали из самолёта.

К весне союзники прислали новые истребители – американские «Томагавки» и «Киттихоки».

- Сегодня погода… Летите?

Сафонов повязал тёплый английский шарф. В военное время здесь никто не относился строго к соблюдению формы.

Обнял жену.

- Как прикажут. Игорёк ещё кашляет?

Сына он практически не видел.

- Меньше, но… Боюсь, ещё одна зима на Севере его доконает.

- Ну, ничего. Немца от Москвы отбросили. Чуть потеплеет – езжайте к моим в Тулу.

- Поверить не могу… Мой Борька – командир полка. И как тебе?

Она была готова болтать с ним о чём угодно – вот так, одетым, на пороге квартиры. И в Ваенге редко видятся, а если уехать на Большую землю…

- Хреново. Что без патронов перед двумя «Мессерами». А своим слабака показать не могу, ни Алёшке-раздолбаю, ни остальным… Одно дело самому или, там, эскадрилья… Да и на аэродроме хлопот полон рот, каких раньше не знал.

- То есть больше командовать – меньше летать?

- Нет, Женечка. Только личным примером.

- Опять…

- Не волнуйся за меня. Я обязательно вернусь.

- Па-апка!

Разбуженный разговором, в прихожую влетел Игорь. В руке сжимал маленький краснозвёздный самолёт – он и спал с ним.

Отец подбросил сынишку над головой, очень аккуратно, чтоб не задеть близкие стены. Война зачастую отнимает не только жизнь целиком, но и отдельные, чрезвычайно важные куски жизни – часы, что мог бы уделить сыну, Сафонов проводил за совещаниями, разносом нерадивых подчинённых, «выбиванием» топлива, боеприпасов, запчастей, за отписками и приписками, тысячью других дел. Что поделаешь – служба.

Прокрутившись полдня, он смог присесть единственный раз – у стойки шасси «Киттихока». Кухаренко, пилот этого истребителя, ходил смурной, и комполка безошибочно догадался о причине хандры.

- Так что Мира? Успокоилась?

Алексей привычно достал курево.

- Плохо. Сама не своя. Никого к себе не подпускает, только псину его тискает.

В ожидании следующей операции союзников московское начальство распорядилось остаться ей в Ваенге. Последние пару месяцев Сафонов не видел Миру, документы на перевод Кухаренко охотно таскал ей в казарму.

- Так что духи и помада…

Лётчик сердито шлёпнул ладонью по обтекателю.

- Чушь это всё. И я ерунду порол. Выходит – правда она его любила.

Сафонов больше думал о своём.

- Вот бабья доля, если твой мужик – истребитель. Меня жена на аэродром провожает и всё смотрит от двери, будто видит в последний раз. Потом ахает – прилетел-таки.

Он вытащил семейное фото с улыбающимися лицами Жени и Игоря.

- …У неё ребёнок будет.

Командир догадался, что упустил нечто важное из монолога Кухаренко.

- У кого? Чей ребёнок?

- У Миры. От Смита.

- Вот те раз… Ничего. В войну часто бабы с детьми остаются без мужиков.

- Она не останется. Я предложил байстрюка признать. Как родится.

- Согласилась?

Кухаренко чертыхнулся.

- Нет пока.

- Не мудрено, если её ребёнка заранее байстрюком зовёшь.

- Ну да… С бабами трудно. С «Мессерами» и то проще…

Свою проблему Сафонов решил просто – в апреле отправил Евгеню с сыном к матери, после окончательно переселился в казарму, чтоб не видеть пустой квартиры.

Теперь летали часто. Тяжёлые американские истребители позволяли уходить далеко в море на прикрытие союзных конвоев.

30 мая 1942 года Кухаренко, следуя ведомым, увидел дым из-под капота машины Сафонова.

- Девятый! У тебя мотор дымит! Возвращаемся?

- Отставить. «Юнкерсы» над конвоем. Атакуем!

Очередь хвостового стрелка пронзила и без того «больной» мотор. Пули прошили алюминий блока цилиндров, разорвали проводку, топливные магистрали… Самолёт отвесно устремился к воде.

- Борис! Прыгай! Пры-ы-гай!!

Отчаянный вопль Кухаренко в эфире услышали на советском эсминце, что шёл в составе конвоя. Капитан запросил у командующего эскортом дозволения идти на поиски Сафонова. Англичанин отказал.

Всех этих деталей Евгения, конечно, не знала. Ей сообщили только главное.

Был яркий июньский день. В небе над Тулой безмятежно светило солнце. Игорёк носился вокруг обеденного стола.

- Мама! А когда папка прилетит… А почему ты плачешь?

Ей не хватило сил на ложь. Упав на колени, женщина прижала сына к себе.

- Не прилетит твой папка… Фашисты его убили.

Игорь всхлипнул, но каким-то чудом сдержал слёзы.

- Вырасту – сам убью их всех.

Маленькая ручка сжала деревянный краснозвёздный самолётик, выструганный отцом в далёкой Ваенге.

От автора

Повесть основана на реальных событиях, пусть и без документальной точности.

За два месяца боевых действий над Кольским полуостровом британские истребители заявили о тринадцати воздушных победах. Впоследствии подтвердилось двенадцать. Это – уникальное для того времени достижение результативности и, конечно, честности в отчётах.

Из побед Бориса Сафонова (лично и в группе) данными противника подтверждается не менее семнадцати. Из числа «Юнкерсов», атаковавших союзный конвой у входа в Кольский залив 30 мая, два не вернулись на базу, один из них или даже оба уничтожил Сафонов в последнем бою – на истребителе с неисправным двигателем.

Рамсботтом-Ишервуд, «Вэг» Хоу и ещё два британских лётчика были награждены Орденом Ленина, Сафонов и Кухаренко – крестом «За выдающиеся лётные заслуги» Британской Империи.

В память о выдающемся лётчике посёлок и военный аэродром Ваенга переименован в Сафоново, в наше время — это часть города Североморска Российской Федерации.

Друг, который не предаст. Рассказ

Друг, который не предаст

Рассказ

Эту войну в советские времена было велено считать «чужой войной». Ровно год с 22 июня 1940 года Великобритания в одиночестве воевала с гитлеровской Германией.

О том, что на следующий год беда обрушится на СССР, и в числе первых под нацистским молотом окажется Беларусь, догадывались немногие. А сейчас немногие знают, что наши земляки успешно уничтожали немецких «друзей» задолго до 22 июня 1941 года.

Станислав Петрашкевич из Минска, Войцех Змышлёны, Игнаций Швенчицкий, Ян Палак и многие другие уроженцы белорусских земель воевали в польских эскадрильях Королевских военно-воздушных сил Великобритании.

С их участием была одержана первая и потому чрезвычайно важная победа над нацистами – пока ещё только в воздухе. 15 сентября отмечается в Великобритании как национальный праздник. В этот день в 1940 году лётчики-истребители Королевских ВВС нанесли невосполнимый ущерб вражеской авиации, сделав невозможным немецкую высадку на острова.

Сотни опытнейших лётчиков Люфтваффе, ещё с испанским стажем, нашли свою могилу в в водах Канала. Ни одному из них не было суждено вести боевую машину над Беларусью, Украиной, Россией, сбрасывать бомбы, расстреливать беженцев…

Тогда, в сороковом, это была и наша война.

Рассказ полностью вошёл в роман "Демон против Люфтваффе".

Когда-нибудь напишу о белорусском лётчике, уничтожившем немецкую субмарину у южных берегов Англии в сорок четвёртом (победа подтверждена), насколько я читал - больше такого никому не удавалось из пилотов, рождённых в Российской Империи и в СССР. Но в другой раз.

***

Капли дождя упали на лицо. Скрыли слёзы?

Вряд ли. Потому что на моём лице нет слёз. И ничего я не собираюсь скрывать. Мнение окружающих не имеет значения.

- Сожалею, Мартин, - как из тумана доносится голос винд-лидера. – Пройди через это. Даю тебе три дня отпуска. Потом ответишь гуннам.

- Простите, сэр! Я не могу…

- А мне плевать, что ты можешь, чего ты хочешь! – взрывается Бадер. - Не собираюсь с тобой нянчиться ни на земле, ни в воздухе. Это война, все теряют! Джонсон, проследи.

- Да, сэр!

По дороге к казарме стряхиваю с плеча пятерню назначенной няньки и прошу оставить меня в покое. Джонсон отваливает. Рик проявил куда больше такта – тихо трусит рядом и только изредка поскуливает, чувствуя моё настроение.

Захлопнув дверь в комнату, которую мы делим с Джонсоном пополам, я сгребаю Рика в охапку и зарываюсь лицом в его влажную рыжую шерсть. Долго не слышу никаких звуков, кроме частого собачьего дыхания. Потом Рик выворачивается и лижет меня в лицо.

Мохнатый золотистый ретривер, подаренный сестрой, – это всё, что у меня осталось от семьи…

…Он же провожает меня три дня спустя, помахивая хвостом.

Парни при моём появлении примолкают, но ненадолго. «Салага» Бадер прав – в войну все привыкают к потерям и редко размениваются на соболезнования.

Мы, пока ещё уцелевшие, спешим жить. Хотя бы отмеренный недолгий срок.

Я ищу взглядом циферблат на стене диспетчерской. Стрелка сегодня упёрлась в литеру «А». То есть при команде на вылет первым в воздух поднимется сквадрон «А». Мы с Джонсоном – тоже.

Командир крыла выползает из штабной берлоги, сложенной из гофрированного металла и выкрашенной в защитный цвет. В зубах торчит неизменная трубка. С кислым видом смотрит в предательски чистое рассветное небо. Чистое оно и для гуннов. Прилетят.

Бадер вытаскивает трубку из пасти и вразвалочку ковыляет в нашу сторону. Пройтись строевым шагом винд-лидер не сможет даже под угрозой трибунала – чуть ниже колен у Бадера пристёгнуты металлические протезы. Он ничуть их не смущается, даже гордится, и есть отчего – безногий инвалид стал самым результативным истребителем Королевских ВВС!

Говорят, когда Бадер взял измором очередную медкомиссию и получил допуск к полётам, он даже не поблагодарил врачей. Только вытащил бумажник и с невозмутимым видом поинтересовался: джентльмены, где я могу купить «Спитфайр»?

С той же равнодушной миной он оглядывает меня с ног до головы, хозяйским жестом поправляет хомут спасательного жилета на шее, как проверяют упряжь у лошади, и спрашивает:

- Глупостей не натворишь? Мне идиоты в воздухе не нужны.

- Не натворю, сэр! Кроме «идиотской шеренги» – ничего.

Он криво скалится и снова запихивает трубку в рот, удовлетворённый ответом, а я уже через четверть часа отдаю пилотку своему механику Митчу, водрузив на голову шлемофон с болтающейся кислородной маской. Стекло фонаря кабины с шумом въезжает на место, отрезав от внешних звуков, заглушённых рокотом двигателя, там же снаружи остался мажорный лай Рика.

Он не понимает, что беда не обошла нас стороной. Пусть я натянул лётную куртку, слишком тёплую для августа в Сассексе, и привычно протопал к диспетчерской, это не отменяет главного и самого страшного факта – мои родители и сестра…

Нервно сглатываю и сжимаю зубы. Дал же себе слово – не раскисать! Снова смотрю в левое стекло.

Митч тянет Рика за ошейник от самолёта. Молодой ещё пёс, даже года нет, отчаянно радуется: хозяин перестал хандрить и снова забрался в железную птицу, та плюётся дымом и ветром, грохочет, пытается испугать, но смелый Рик сейчас ей покажет… Поэтому механик следит, чтобы мой четвероногий друг в порыве азарта не бросился к сверкающему нимбу винта.

Взлетев, мы мотаемся по кругу в ожидании, пока с бетонки Тангмера поднимается сквадрон «В». Смотрю вниз. Митч едва виден, а скачущее вокруг него рыжее пятно – отчётливо.

Ближе к побережью умираю от желания двинуть до упора ручку газа и вырваться вперёд. После случившегося накатывает нервная дрожь: до боли зубовной хочу увидеть кресты гуннов в коллиматорном прицеле истребителя.

Осаживаю себя. Мы выстраиваемся в линию, ту самую «идиотскую шеренгу», не предусмотренную никакими приказами Истребительного командования. Два сквадрона, четыре четвёрки «Спитфайров» и «Харрикейнов» крылом к крылу несутся к морю навстречу многократно превосходящему количеству гуннов. Просто все вместе – и к дьяволу тактические ухищрения!

Пилоты сквадрона справа и слева от меня – сплошь мальчишки не старше двадцати четырёх. Они, похоже, воображают себя эдакими бесстрашными рыцарями Камелота, мчатся на врага, опустив забрало и выставив вперёд копьё.

Раньше задавал себе вопрос – что я забыл в Королевских ВВС? Зачем я воюю, рискую шкурой? За Польшу? Но она на другом конце Европы, Британия хладнокровно бросила её на растерзание в тридцать девятом. А Минск, моя малая родина, принадлежит Советам, как и все Крэсы Усходни. Большевики с Гитлером заодно и, если верить радио Би-Би-Си, вот-вот выступят на стороне немцев… Стало быть, я борюсь против земляков?

Три дня назад сомнения умерли вместе с моей семьёй. Немецкий U-бот пустил торпеду в британский транспорт, отправившийся из Ливерпуля в Нью-Йорк.

Помню, отец с видом бывалого знатока стратегии уверял: порожние суда не интересны «волчьим стаям», те нападают лишь на гружёные, идущие из Штатов на восток. У капитана подводной лодки, очевидно, было другое мнение.

Отец так гордился, что смог добыть место в каюте...

- Вижу гуннов! «Толстый»– атакуйте в лоб, потом разворот и на добивание, мы прикроем, - звучит в наушниках голос Салаги, перекрывая другие радиопереговоры. Наверное, у него и глаза железные, не только ноги, потому что я разглядел чёрные точки по курсу лишь секунд через пять.

Матерь Божия, не оставь заступничеством… Сколько же их!

…Ответная очередь из «Юнкерса» неприятным треском прокатывается по корпусу «Спитфайра». Толкаю ручку вперёд, подныривая гунну под брюхо. Казалось бы, ко всему уже привычный вестибулярный аппарат возмущённо протестует, наградив пренеприятным ощущением провала внизу живота. Мелкий мусор со дна кабины брызжет в лицо, припорошив очки и кислородную маску. Утренняя овсянка взлетает к горлу.

Мотор судорожно чихает. Кабина наполнена дымом. Что хуже всего – пробит топливный бак, он прямо за приборной доской, бензин хлещет мне прямо на колени…

Кричу в эфир, что подбит. Забыв отпустить тангенту передатчика, добавляю «пся крэв» и пару слов крепче. Не сомневаюсь, блюстители нравственности из командования сектора заявятся с расследованием, кто засорял эфир всякими «факинг щит», заодно взгреют и меня…

Если дотащусь хотя бы до суши.

Коптящий истребитель не дотягивает до взлётно-посадочной полосы около пары миль. Иду на вынужденную, подо мной пашня с обычными английскими сувенирами. Так и есть – на шасси обильно наматывается колючая проволока, тонны которой старательно раскиданы по полям в расчёте причинить неудобства германским планеристам и десантникам. На самом деле, из-за этой проволоки переворачиваются только британские самолёты.

«Спитфайр» становится практически вертикально, на миг я повисаю на привязных ремнях, ошеломлённый тишиной – двигатель и рация сдохли одновременно. Потом машина с грохотом и скрежетом валится на хвост, здорово наподдав мне по пятой точке… Благодарю Господа, что фонарь кабины открылся без помех.

С погнутым винтом мой самолёт выглядит побитой собакой. Из-под капота курится дымок. Делать нечего, отправляюсь пешком в Тангмер, на окраине которого заседает командование сектором.

В городке видел миловидных девиц из женской вспомогательной службы, но ни разу не заглядывал в их гнездовье. О нём на авиабазе сложено столько легенд! Даже название им придумали: «Хор красоток». Бьюсь о заклад – у них гораздо приятнее попросить телефон и вызвать машину с Митчем, чем объясняться с надутыми офицерами сектора.

Видок, правда… Салага Бадер всегда одет в китель, под ним неимоверно белая рубашка и тёмный форменный галстук, сверху пижонский бело-голубой шарф. Не могу так, поэтому бреду в сапогах, бриджах, свитере и спасательном ошейнике, меховая кожанка расстёгнута. Из-под шлема катится пот, но не раздеваться же до трусов.

Налёт на гнездовье не понадобился. Курившая у дверей невысокая стройная девушка по имени Мардж поражает меня с первого выстрела. Как пулемёт с утреннего «Юнкерса» – не смертельно, но лучше сразу присесть.

Едва похоронив семью, причём – только внутри себя, без отпевания и погребения, ибо их могила на дне моря, я совершенно не расположен к романам, тем более мимолётным. Но Мардж какая-то… уютная! У неё пушистые соломенные волосы и очень мягкие серые глаза с чертенятами. В неё хочется зарыться, забыть о свалившихся бедах, как в густую шерсть моего пса, и не заботиться, что кто-то увидит.

Я несу какую-то несусветную чушь, она – стандартные отговорки в ответ, мол, вы с каждой так, мистер пилот. Ни в коем случае, вы – особенная, глубина ваших глаз намекает на красоту вашего внутреннего мира. Ах, сэр, я знаю лётчиков, им в женщине нужна единственная глубина…

Хорошо, что беседа сразу свернула к конструктивному руслу. Благоразумные леди понимают, что серьёзные отношения с истребителями строить глупо – мы подобны пожарным на горящем пороховом складе.

- Мисс Остин! Время вашего перерыва вышло! – дама лет на десять старше заинтересованно глазеет на мою отнюдь не богатырскую фигуру.

Увы, дорогая, трофей принадлежит Мардж, извини. Да и мне пора к телефону – позаботиться о доставке угробленного истребителя.

Через час Митч осмотрел пробитую рубашку охлаждения. Когда он один, то деловито раскрывает лючки и молча возится во чреве. Сейчас, играя на публику в моём лице, с видом знатока колупает пулевые дырки, нюхает палец в гликоле, затем глубокомысленно вещает:

- Отлетался. Машину на капиталку, мотор – на замену. Завтра прибудут новые «Спиты».

Под капотом щёлкнуло, будто покинутый самолёт решил что-то сказать напоследок. Спасибо, что не разбил? Гад, потому что бросаешь? Кто поймёт крылатое существо, не имеющее грешной души…

Новые «Спитфайры» улучшенной серии Мк2 занимают места на стоянках лишь через три дня. Я получаю машину, и в тот же день мы крупно ругаемся с Бадером. Он категорически отстраняет меня от боёв.

По правилам Королевских ВВС лётчик после цикла из тридцати боевых вылетов обязан полгода отдыхать. Если считать за боевые все полёты, когда открывал огонь, то за один июль набрался полный цикл, спорить – бесполезно.

Уверен, что Салага закрыл бы глаза на перебор. Но потеря родителей и сам едва не погиб в первом же задании после телеграммы… Винд-лидер сделал свои выводы.

Подслащая пилюлю, командир позволяет мне пользоваться его авто. Всего-то полторы мили, но прибытие за рулём автомобиля, а не пешком, прибавляет джентльмену солидности. Я езжу к Мардж в общежитие для вспомогательного персонала, когда она освобождается от дежурства. Во время поездок Рик важно восседает на переднем левом сиденье. Открываю перед ним дверцу, как слуга перед лордом, и он чинно спрыгивает на подстриженную траву.

Девушки из «Хора красоток» от него без ума. Любимцев в Англии называют словом pet, независимо от видовой принадлежности, пола и возраста. Важно лишь, чтобы домашний зверёк не приносил пользы – не охранял, не ловил мышей и не нёс яйца. А какая польза нужна, когда пёс узнаёт твой истребитель ещё на пробежке, при задвинутом фонаре кабины? Он не может видеть лицо пилота, укрытое маской и очками, прочитать буквы на фюзеляже, даже запах различить – на авиабазе царят ароматы топлива и смазочных масел. Но ведь собаки не ошибаются! Прыгают, заходятся лаем от радости, а ты боишься только, чтоб дурачок в бурном восторге не попал во вращающийся винт. Лётчик не вернулся из вылета, а пёс спокоен – значит, пилот спасся с парашютом или сел в другом месте, судьба разбитого самолёта наших мохнатых друзей не интересует. Страшнее всего, когда время не вышло, а псина начинает тихонько и протяжно выть, словно волк на луну… Точно – жди беды. Что касается пользы, ничто так не успокаивает нервы после посадки, как рыжий хвостатый комок, пытающийся запрыгнуть на левую плоскость, сходя с ума от счастья, что хозяин вернулся целым и невредимым.

Четверолапые есть у каждого третьего лётчика крыла, и если псы сбиваются в кучу, лают и шутливо покусывают друг друга, это напоминает ту самую «собачью свалку» в воздухе, когда цепляешься к «мессерам» и не важно, собьёшь или нет. Главное – оттянуть истребители на себя, пока другие топят немецкие бомбардировщики в Канале.

Я осваиваю новый «Спит», не имея возможности даже разок стрельнуть в сторону гуннов, захожусь от злости…

И наступает тот самый злополучный день 15 августа.

…Наши летят навстречу врагу, я провожаю их с Риком, обладая готовым, заряженным и заправленным «Спитфайром», но без права подняться в воздух. Утомлённый, курва… Даже перед Митчем стыдно, который, засосав пиво, топает к соседней стоянке, где ждёт человеческих рук раскрытый самолёт со снятыми капотами и разверстыми крышками лючков, там мой механик поможет коллеге оживить его. Ни слова, ни взгляда мне в упрёк, а разве нужны слова?

Я не знаю что сказать Митчу. Пальцы привычно лохматят собачью шерсть.

Чёрт, даже перед собаками неудобно! Их хозяева улетели, Рик вопросительно на меня смотрит: а ты чего?

Через полчаса взвывает сирена, на юге проступают чёрные точки. Персонал авиабазы ссыпается в щели-убежища, и тут во мне что-то переклинивает. Кричу Митчу – за мной, сам несусь со всех ног к «Спиту», наплевав на приказы и запреты.

Шлемофон срываю с зеркала и криво кидаю на голову, когда самолёт уже трогается, а на поле сыплются первые бомбы.

Это настоящее пекло! Кок винта вонзается прямо в фонтан грязи, дыма и огня, лопасти рубят в воздухе дёрн, зелёная кровь которого липнет на бронестекле. Грохот канонады начисто заглушает рёв тысячи кобыл под капотом и треск камней по крылу!

А я только молюсь святым угодникам – не попади колесо в воронку, не забейся маслорадиатор…

Взлетаю в футе над изгородью, осматриваюсь – не тянется ли за «Спитом» зловещий шлейф. Вроде как пронесло. Преследовать и мстить поздно, отбомбившиеся «Хейнкели» флегматично взяли курс на юг.

Выписываю широкий круг над аэродромом. Где были стоянки – сплошное пламя. Выходит, я спас тебя, «Спитти»-дружок. Не забудь отплатить тем же. Надеюсь, Митч и Рик вовремя зарылись в щель.

Постепенно набирая высоту и присоединив, наконец, шлемофон к разъёму, я пробую связаться с диспетчером сектора. Куда там! Эфир забит воплями, «факинг гуннз» и «санофбич» - самые мягкие выражения.

Накрутив высоту под двадцать четыре тысячи футов, вижу, наконец, эскадру «Юнкерсов», возвращающуюся во Францию. «Спитфайр» кидается сверху наперерез и догоняет их с невероятной лёгкостью, словно обрадовавшись жертвам. Серая туша бомбардировщика заполняет прицел и продолжает расти.

В кабине хвостового стрелка пусто – явно перелез в нос и радуется, скотина, что опасность позади. Неторопливо пристраиваюсь чуть левее и веду длинную очередь вдоль фюзеляжа.

У «восемьдесят восьмого» пилот сидит у левого борта. Адское пламя увидит, когда машина ещё не коснётся воды. К «Спиту» тянутся золотые проволочки от хвостовых стрелков двух других замыкающих, и я не рискую в одиночестве ввязываться в бой – где-то рядом наверняка есть истребители сопровождения.

На подлёте к Тангмеру вижу Бадера с ведомым. Сердце проваливается в лётные сапоги. И это – всё, что осталось в строю от трёх сквадронов?! Я равняюсь с лидером, качаю крылом… и чуть не выпускаю баранку из рук от изумления. В «Спите» топливный бак между лётчиком и мотором, в паре дюймов от ног. Воняет бензином всегда. Мы не то что летаем – чуть ли не плаваем в бензине, а наш авантюрист курит прямо в воздухе, сдвинув фонарь и маску! Выпустив клуб дыма, унесённый ветром назад, он машет мне рукой, в которой зажата неизменная трубка.

Садимся. Взлётно-посадочные полосы ещё ничего, надо только залепить дыры раствором, а вокруг ни одного целого здания. Ни единого сохранившегося самолёта – уничтожены и на стоянках, и в ремонтном ангаре. Лётное поле затянуто дымом. Топливо, видимо, выгорело, а теперь на лицо и одежду спускается тяжёлый чад от смазочных масел.

Рик, провонявший копотью, радостно тявкает у крыла. Хозяин вернулся! Больше нет проблем…

Бадер не разделяет собачьего восторга. Он скребёт ногтем нагар от кордита на дульном срезе пулемёта. Понятно, что на время пробных полётов оружейник аккуратно заклеил стволы, чтоб не пылились зря, пломбы сорвало пулями.

- А пулемёты просто опробовал.

- Да, сэр.

- И как? Плёночку фотокамеры вместе посмотрим?

- Как прикажете. Я же не виноват, сэр, что под пробную очередь «Юнкерс» подвернулся.

Даг выбивает трубку, скуренную ещё в воздухе, и смотрит мне в глаза с каким-то незнакомым выражением.

- А сейчас объяснишь мне, что взлетел, лишь бы спасти «Спитфайр» от бомб?

- Истинная правда, сэр! Кружил над полем, ожидая уменьшение задымления. Увидел гуннов. И… проверил пулемёты.

Бадер тоскливо оглядывает стоянку, украшенную лишь несколькими относительно целыми машинами, только что севшими, остальное – кострища.

- Еду домой. Подкинуть к Мардж? Здесь всё равно ночевать негде.

Мы уезжаем. За спиной всё так же клубится дым, а неутомимый коммандер Ричардсон гоняет аэродромных, заставляя расчищать обломки, убирать мусор, тушить пожары.

Мардж нахожу скрюченной на кровати в двухместной комнате общежития в слезах и в истерике.

- Представляешь? Когда стало понятно, что «Хейнкели» идут прямиком на Тангмер, наш офицер скомандовал… надеть каски! Он запретил спуститься в убежище!

Девушка заходится рыданиями.

- Выжило пятеро… Двух девочек, которых солдаты вытащили позже, сильно обожгло… Остальных разложили на траве, рядком. Понимаешь? Почти все, с кем болтала и пила кофе утром, остались там, прикрытые брезентом, из-под него торчат неподвижные ноги в одинаковых форменных туфлях и чулках… Некоторые и без ног.

Внезапно истерика меняет направление.

- Ты убьёшь их? До единого, чтоб только кровавые обрубки валялись под брезентом!

- Всех вряд ли. Сегодня опустил «Юнкерса» в Ла-Манш.

- Тебе же запрещены боевые вылеты!

- А я хочу запретить гуннам бомбить. И не нашёл другого аргумента.

Глажу её по соломенным волосам. Мардж понемногу успокаивается и прижимается ко мне. Мы впервые проводим ночь, не занимаясь любовью. Соседка по комнате не смогла бы помешать. Она ночует под брезентом, в окружении таких же мёртвых тел.

Рассказываю Мардж про дом, её это немного отвлекает. Про Минск, почему-то первое моё воспоминание связано с немцами – как патруль хватает отца на Губернаторской, тащит куда-то, мама виснет на офицере, я реву в голос… Может, поэтому ненависть к гуннам зашита во мне на подсознательном уровне.

Потом Львов, голодные годы. И чуть более сытые годы, лётная школа Войска Польского и нелепое увольнение из армии. Отъезд в Британию в тридцать восьмом. Натурализовавшись здесь, попал в британскую, а не польскую лётную часть, где я один такой, отчего и получил прозвище «Лях», ставшее официальным радиопозывным.

Мы не можем уснуть до утра, когда меня, одуревшего от бессонницы и ночных разговоров, Бадер забирает на базу.

…Четвёртого сентября меня сбивают над окраиной Лондона. Неблагодарная Англия жестоко лупит по ногам. Прямо в парашютной сбруе переворачиваюсь на спину и пытаюсь разложить организм в соответствии с заводскими чертежами. Добрый самаритянин обливает водой из ведра, затушив тлеющий комбинезон.

Следующие дни провожу на койке в госпитальной палате, замотанный до глаз. Потом ко мне прорывается Мардж. Из её взвинченного состояния следует, что обугленная головешка из КВВС перестала считаться другом на пару ночей. Обещает ждать, надеяться и хранить верность, даже если самая интересная часть моего механизма сгорела в труху.

- Ну, может какой огарочек и остался, посмотрим, - обнадёживаю её. - Лучше помоги подняться. Спрошу у доктора, когда можно в воздух.

Мардж зажимает рот. С такими-то травмами?! За несколько дней до этого она привезла мне верхнюю одежду, поддавшись на шантаж, что в противном случае вещи доставит другая леди.

- Ты с ума сошёл! Тебя же не выписали…

- Я сам себя выписал.

…Бадер не знает как реагировать, услышав историю бегства из госпиталя. У меня в арсенале аргументов нет ни одного патрона логики, одни эмоции.

- Сэр, вы добивались возвращения в Королевские ВВС долгие годы. У меня нет ни дня. Не могу больше безучастно смотреть из окна палаты, как они бомбят жилые кварталы.

Лидер авиакрыла делает то же, что и обычно – закуривает. Старается не смотреть на мою рожу, разукрашенную ожогами, и руки в бинтах.

- Меня посадят вместе с тобой.

- Не обязательно. Если лётчик прыгнул с парашютом и через несколько дней вернулся на авиабазу, вы у каждого требуете медицинские справки о здоровье?

- Тебе точно не помешает. От психиатра. Принимай самолёт! – он поворачивается к Мардж. – Мисс, я порекомендовал бы вам потребовать от него поход к психиатру, если имеете на него серьёзные виды.

Как ни странно, ей особенно в голову запало не моё экстренное выздоровление, а давешняя угроза про «другую леди». Она подзывает Рика, чешет за ухом и предупреждает, кивнув на меня:

- Проследи, милый, чтобы этот кобель даже не смотрел в сторону других женщин. Если что, кусай вот сюда…

…В облачности мотор «Спитфайра» звучит как-то иначе – громко и сердито. Ночная беспросветная муть за бронестеклом особенно плотна и неприветлива. В Тангмере спят, кроме полудюжины человек, выпустивших меня в одиночный полёт, который совпал с дежурством одного фата из Вспомогательной авиации, о нём рассказала Мардж. Из тех, что непременно ездят на дорогих авто, носят сорочки с монограммами и подбивают мундир красным шёлком. Эдакий сэр из клуба военных джентльменов.

Он предпочитает нести службу, лёжа на кушетке, а с микрофоном мучается капрал-помощник, следуя ценным указаниям офицера, пребывающего в полудрёме. Получив упомянутые распоряжения по методу испорченного телефона, я выскакиваю в район, где теоретически шляются «Юнкерсы», в полумиле или в ярде от «Спитфайра» – радарные маркеры совпали – и ни черта не вижу.

Вдруг что-то сверкает прямо и левее по курсу. Чуть наклоняю крыло… Есть! Коршуны бросились на Лондон. В небо бьют прожекторы, на земле взвиваются слепяще-яркие всполохи от взрывов авиабомб, а вверху, на фоне беззвёздной черноты, брызжут вспышки снарядов. Надо отдать должное лондонским зенитчикам, в ту ночь они навесили на «Юнкерс» чудесный маяк – пламя из правого двигателя. Пока мои пулемёты испортили второй, живучий гад отмахал от Лондона мили на четыре. В темноте хорошо видно, как пули, попавшие на обшивку под очень острым углом, не пробивают её, а соскальзывают в рикошете, высекая из бомбардировщика весёлые искры.

Разыскивая во тьме посадочные огни Тангмера, я невольно представил подземелье нашего командования сектора, как его описала Мардж.

- Бомбардировщики разрушают Лондон!

С кушетки:

- Да, Дэвид. Это возмутительно. У нас есть свежий выпуск «Таймс»?

- Сэр, пилот Лях из 129 сквадрона Тангмера атакует бомбардировщика.

Чуть позже:

- Он докладывает, что сбил «Юнкерс-88» в четырёх милях к востоку от Лондона, сэр!

- О'кей, Дэвид. Будьте любезны, пришлите мне чаю.

К концу осени погода портится. Гунны практически не тревожат Лондон. Чтоб не простаивать, истребителям Тангмера, наконец, разрешают в поисках целей пересекать пролив.

Мы назначаем свидание девушкам на вечер после рейда, хорохоримся. А здравый смысл удивлялся – как можно так вести себя? «Хор красоток» к вечеру в полном составе отправится в паб на окраине Тангмера, в их числе – Мардж. Может, некоторые съездят в Чичестер. Они точно знают, что проведут ночь на чистых простынях, будут живы и на следующее утро, проглотят сэндвич и кофе на завтрак… А кто-то из парней, назначивших им рандеву и беспечно развалившихся в креслах в ожидании команды на вылет, встретит грядущий день на глубине тысячи футов в водах Канала, огласив напоследок эфир прощальными проклятиями.

Что характерно, Мардж, наравне с другими хористками слушая лётчицкую ругань, ни разу не возмутилась, хотя я тоже, наверное, срываюсь. Тем более Рик, который никогда и ни в чём не попрекает, готовый простить что угодно за то, что хозяин вернулся целый!

В декабре перед вылетом он особенно прилипчив. Разогнавшись на заиндевевшем бетоне, мой пёс пытается запрыгнуть на крыло, смешно скользит лапами по закрылку и обшивке фюзеляжа, не желая отпускать… Сердце сжимается от скверного предчувствия – у собак интуиция не чета нашей. На какой-то миг шевельнулась мысль взять его с собой, пропихнув через лючок радиостанции под гаргрот, позади пилотского кресла. Глупости! Там его может убить шальной осколок от зенитного разрыва – никогда себе не прощу. Это не собачья война, мой друг не должен рисковать зря.

Его предчувствие не оправдывается в полёте. Немецкий бомбардировщик взрывается, осыпав меня обломками и перепачкав каким-то мусором. Я заруливаю на стоянку в полной темноте, надеясь вставить Рику пыжа за ложную тревогу. Но привычный собачий лай не оглашает аэродром, а Митч виновато отводит глаза.

- Что?!

- Полчаса назад попал под грузовик…

- Где попал?! Где собака, чёрт бы тебя побрал?

Техник, на голову выше меня, болтается в моих руках как тряпичная кукла, не пытаясь оправдываться или защищаться. Его обязанность – приглядывать за рыжим в отсутствие хозяина, но Рика никогда не сажали на поводок. Он, как и другие псы, терпеливо ждал у диспетчерской.

- Где тело?

- Я прикопал его, сэр. Простите, не буду говорить – где. Весьма сожалею.

Четвероногие живут меньше людей, двенадцать-пятнадцать лет. Рику едва год исполнился! Взял бы его, очередной раз забив на инструкции – мой золотой комок счастья остался бы жив…

Он – не только последний член семьи. Он был ещё и единственным другом, который не предал бы меня ни за что и ни при каких обстоятельствах.

На самом деле, его погубила не халатность Митча, а война. С чего бы в мирное время разъезжали грузовики со светомаскировочными масками на фарах, из-за которых в вечерних сумерках можно запросто не увидеть крупную собаку на дороге…

Утром на Тангмер опускается обычная в это время года туманная муть. Я украдкой обследую подъездную дорогу. Что хочу там увидеть – кровь, шерсть или нечто другое, для меня самого загадка. Естественно, кроме луж ничего не осталось. А Митч, по-прежнему пряча глаза, подзывает на стоянку. На бронестекле и капоте «Спитфайра» – подсохшие бордовые пятна. Механик тычет в одно из них мокрым пальцем, показывает красное. Наверняка человеческая, а не собачья кровь. Получается, я уже отомстил за тебя, Рик.

А за родителей и Марту – ещё нет.

Но когда-нибудь увижу Берлин под крылом. В пожарах и руинах как Ковентри – чтоб не осталось ничего живого, ничего целого. Только пепел.

Вот тогда мы будем в расчёте.

Личная война Александра Прокофьева-Северского. Рассказ

Личная война Александра Прокофьева-Северского

Рассказ

Опубликован в журнале "Нёман" (Минск)

- …Лично ходатайствую о чрезвычайном исключении! – закончил пламенную речь великий князь. Убедившись, что генерал Алексеев с императорской свитой удалились на приличествующее расстояние, Александр Михайлович добавил тише и по-семейному. – Ники, подобные Прокофьеву офицеры для нас воистину на вес золота.

Государь чуть наклонил голову вперёд. Это могло означать и согласие, и упорный мыслительный процесс, и недовольство, что в трудную пору его отвлекают из-за какого-то шалопая-мичмана, дерзнувшего нарушить флотский устав.

Летний сад, где прогуливались августейшие родственники, постепенно поддался наступлению весны, тревожной весны 1916 года, когда солнечные дни приближали отнюдь не близость морских вояжей на императорской яхте, благоухание цветов, появление на аллеях множества прекрасных дам, непременно под зонтиками и в лёгких воздушных платьях… Просохнут дороги, по ним двинутся войска. Поэтому Николай в своей простой шинели выглядел совершенно не празднично, не вёл под руку Александру Фёдоровну, не перебрасывался шутками с детьми.

- На вес золота? Однако вес его невелик, коль на одну ногу меньше.

Действительно, Александр Николаевич Прокофьев-Северский потерял ногу в боевом вылете. Лео Блинов, второй член экипажа, случайно уронил снаряженную бомбу на дно кабины и был буквально разорван на куски. Пилот не погиб лишь каким-то чудом. Его, раненого и лишившегося чувств, подобрал из воды русский катер. Другим чудом стало возвращение безногого инвалида на флот, где он потребовал допуска к лётной службе. Устав от отказов, мичман самовольно совершил вылет на гидроплане. Фактически угнал аппарат!

- Эти летуны милостью Божиею удивительно редко встречаются в природе, - продолжал гнуть свою линию Александр Михайлович, от императорской семьи курировавший авиаторов, и невольно повторил слова Александра Куприна, самого модного сочинителя в обществе воздухоплавателей.

- Изволь. Под твою ответственность. И распорядись – пусть бумагу на подпись передадут непременно сегодня.

Обязательно сегодня. В любой момент присутствие Государя потребуется в ставке в Барановичах, где великий князь Николай Николаевич пребывает в явном замешательстве, или увлекут другие державные хлопоты, и воздушный хулиган Александр Прокофьев получит по заслугам. Пусть не по справедливости, но по закону.

Вечером того же дня одноногий офицер вышел из-под ареста. Телеграмма из Петрограда о высочайшем помиловании вызвала новый поворот в его судьбе, предоставив массу увлекательных возможностей поиграть в салки со смертью.

Он не только не понёс наказания, но и был допущен к полётам. И убедился, насколько изменилось небо войны за время его отсутствия.

В четырнадцатом летали без пулемётов, самые нетерпеливые лётчики палили по немцам из «Маузеров». В пятнадцатом, расстреляв ленту, покачивали крыльями: патроны кончились, и благородные противники разлетались каждый в свою сторону. Пытаться снизить безоружный вражеский аэроплан считалось недостойным офицерской чести.

Расшаркивания закончились.

Подходил к исходу второй год войны, ей не было видно конца и края. Потери с обеих сторон немыслимые, небывалые. Германцы первыми на русском фронте применили отравляющие газы. В воздухе воцарились законы джунглей.

Прокофьев-Северский без жалости расстрелял подбитый «Альбатрос» с крестами, пилот которого тщился перетянуть к своим и там произвести спуск, после того как германские лётчики на глазах мичмана буквально разорвали в клочки «Моран», продолжая поливать его свинцом до самой земли. Но самый опасный враг Империи оказался внутри неё. Он завёлся в державе, как червяк в недрах румяного яблока.

К осени 1917 года императорские армия и флот превратились в жалкое подобие вооружённых сил. От полного разгрома их спасали ожесточённые бои на западном фронте Европы, отчего кайзер был лишён возможности перебросить на восток десяток дивизий и победным маршем вступить в Петроград. В каждой русской части присутствовали комиссары Временного правительства, большевики собирали советы солдатских и матросских депутатов, часами обсуждая, выполнять или не выполнять очередные распоряжения командования.

Даже не двоевластие – троевластие. Без дисциплины это уже не флот, не армия, а просто вооружённый сброд.

Прокофьев-Северский быстро вырос в чине, грудь украсили кресты. Но может ли военный быть счастлив в армии, разваливающейся на глазах?

Именно в такой обстановке началось немецкое наступление в Моозунде. К чести авиаторов, в лётных отрядах подобие субординации сохранялось дольше, чем во флотских экипажах, всё более поддающихся анархической заразе.

18 октября с тревожным сообщением о высадке германцев на остров Моон в казарму примчался вестовой. Прокофьеву-Северскому приказывалось срочно вылететь на разведку. Командование желало знать, как выглядит катастрофа с высоты птичьего полёта.

Он пристегнул протез на культю. Не без труда забрался в кабину гидроплана.

За два года после ранения лётчик поддерживал тело в бодром состоянии куда усерднее, нежели большинство сослуживцев. Но всё равно оставался инвалидом. И только взявшись за рукоятку управления, чувствовал себя полноценным воином. Деревянная конечность не помешала стать одним из лучших авиаторов флота.

Механик взялся за лопасть пропеллера.

- Контакт!

- Есть контакт.

Рука энергично повернула маховик магнето.

- От винта!

Обычный боевой вылет из сотен подобных. В кабине, кроме лётчика, его талисман – тряпичная обезьянка, подарок младшей сестры.

Мотор подхватил, плюнул соляровым маслом и несгоревшим топливом. Эти запахи перебили вкус моря, по обе стороны фюзеляжа потянулся сизый дым выхлопа, уносимый к хвосту потоком ветра от пропеллера. Дрожь передалась через ручку, через педали, её почувствовала даже деревянная нога… И пятая точка, под которой нет парашюта.

Шёлковые купола лично запретил Александр Михайлович, подозревавший лётчиков в трусости и в поспешных решениях прыгать. В Российской республике великий князь никакой власти не имел, благо не арестован, как Император с супругой, но парашютов не появилось. Как и запасных моторов, свечей, тросов – авиаторы летали на честном слове, на латаных-перелатаных аппаратах. Чаще – в одиночку, в отличие от германцев, нападавших парами, четвёрками и даже большими группами.

Дрожание корпуса сменилось частыми ударами по воде, тут же пропавшими. В облаке брызг, взвыв натруженным двигателем, гидроплан конструкции Григоровича взмыл в небо над Балтикой. В расчалках бипланной коробки засвистел ветер. А вскоре добавился ещё один, весьма неприятный звук – треск пулемётной очереди, зацепившей крыло машины.

Прокофьев отвернул, заложив крутой вираж. В смертельном вальсе на горизонталях пилоты видят друг друга настолько близко, что лейтенант разглядел торжествующую улыбку германца: его «Альбатрос» проворнее. Через три или четыре витка он вывернул в хвост русского аэроплана, пытающегося вырваться из прицела.

Но выстрелов не последовало. В очередном вираже Прокофьев сумел рассмотреть, как немец вытянул кулак и сильно ударил по пулемёту. Заело! Словно ангел-хранитель летел на крыле гидроплана и подарил русскому драгоценные секунды. Пока враг сражался с собственным оружием, военлёт выскочил ему в хвост и полоснул в упор, с каких-то метров тридцати. Потом добавил, когда дымящийся аэроплан полого потянул на юго-запад.

Нервное возбуждение от пережитого сыграло скверную службу на обратном пути. Из облаков вынырнул немецкий цепеллин. Можно прозевать пикирующий на тебя аэроплан, но не заметить огромную надувную сигару – позорно. В перкалевой обшивке появились новые пулевые отверстия. Горячий шмель ужалил в руку. До базы машина едва дотянула, простудно кашляя двигателем и оставляя длинный тёмный шлейф.

После Моозунда, где русские не смогли удержать острова Эстляндии, произошло новое, самое страшное поражение – октябрьский переворот. К заключению позорного Брестского мира Прокофьев-Северский уехал в Северо-Американские Соединённые Штаты, благодаря этому избежал печальной судьбы многих офицеров. Красные не знали пощады, инвалидность лётчика их бы не остановила… Но они были для Прокофьева-Северского негодяями собственными, внутреннего розлива. Тысячи и десятки тысяч российских дворян отказались участвовать в Гражданской войне, ведь оставался главный, исконный враг, чьё нападение повлекло цепочку трагических событий.

Возможно, германцы считали, что Мировая война для них закончилась. Почётный Брестский мир и унизительный в Компьенском лесу они подписали с большевиками и с Антантой. Но никакого перемирия не заключалось с Русской Императорской Армией. Она прекратила существование как единая сила, зато остались офицеры, не способные простить надругательство над Родиной. Сбрасывать их со счетов было в высшей степени самонадеянно.

Прокофьев основал компанию «Северский Эйркрафт Корпорейшн». Он проектировал и облётывал боевые машины. Редко кто тогда в Соединённых Штатах осознавал, что живёт не в послевоенное, а предвоенное время. Для многих выходцев из России прошлая война не заканчивалась.

Вместе с другим уроженцем Империи – грузином Александром Картвели – Прокофьев создал истребитель P-35, принятый на вооружение армии. Свою длинную двойную фамилию, непроизносимую большинством автохтонов, русский лётчик сократил до слова «Северский».

Весной 1939 года он, находясь в Европе, получил нож в спину. В отсутствие босса совет директоров компании снял Северского с руководящего поста, переименовал корпорацию в «Рипаблик». Оставшийся у основателя миноритарный пакет акций не позволил влиять на решения.

Северский покинул компанию окончательно и в самых расстроенных чувствах. Мало кто верил, что уже к осени начнётся большая война, русский офицер был в этом убеждён и даже называл точный срок: сентябрь. Снова битва с Германией, а он вне авиации…

Первый удар Люфтваффе выдержали англичане. В Королевских ВВС сражался русский дворянин Эммануил Голицын, самым результативным истребителем в битве за Британию показал себя Даглас Бадер с металлическими протезами ниже колена. Но Александру Северскому к ним присоединиться не позволил возраст.

Фирма «Рипаблик» к 1943 году на базе машины Р-35 конструкции Северского создала тяжёлый истребитель сопровождения дальних бомбардировщиков. Александр Николаевич ощущал себя отцом, у которого отобрали любимое дитя и растят по-своему, в приёмной семье.

P-47 «Тандерболт» продемонстрировали Франклину Рузвельту. Северский сумел проникнуть на показ, где встретил Картвели, бывшего компаньона и бывшего друга. Тот отвернулся, не зная, что сказать.

«Тандерболт» стал самым удачным и самым массовым американским истребителем войны, которую западные союзники именовали Второй мировой, Иосиф Сталин назвал Великой Отечественной, а для Северского продолжалась та самая, не окончившаяся в 1918 году.

Он сохранил строевую осанку и благородную внешность дворянина в бессчётном поколении. Его аристократически удлинённое лицо с вытянутым носом и грустными тёмными глазами стало часто мелькать на афишах кинотеатров. Чтобы приблизить победу над Германией, русский лётчик начал сотрудничать с фирмой Уолта Диснея и в компании Микки-Мауса объяснял согражданам с экрана, почему нужно помочь европейцам в уничтожении нацизма.

В это время в Европе разгорелась невероятная по ожесточённости воздушная война. Наземные армии Рейха и Советского Союза перемалывали друг друга на востоке, а над Германией гремела битва между бомбардировочными армадами и истребителями ПВО. Налёты «тысячников», массированных групп «Суперкрепостей» и «Ланкастеров», были возможны только с истребительным прикрытием. С сорок третьего над Германией висели тучи «Тандерболтов», американских машин с русско-грузинской душой.

Уничтожение городов – варварство? Гражданского населения, женщин, стариков, молодёжи, даже детей… Западные союзники рассуждали прагматично: эта молодёжь не достигнет призывного возраста, не запишется в фольксштурм. Зрелые люди не придут к заводским станкам, к тому же упрятанным глубоко под землёй, на поверхности предприятия превращены в руины. И солдат на фронте дрогнет, зная, что дома его никто не ждёт: вся семья разорвана в клочья американской бомбой.

Против варваров – варварские средства войны.

Это им не только за Сталинград, Гернику или Ковентри. Но и за Осовец, где шли в атаку практически уже мёртвые солдаты Русской Императорской Армии, отравленные германскими газами. За все германские преступления на российской земле. Для Александра Прокофьева-Северского и многих других дворян та война, разгоревшаяся летом четырнадцатого, закончилась лишь в Берлине сорок пятого.

Легион идёт на фронт. Рассказ

Легион идёт на фронт

Рассказ

Мужеством, верностью, стойкостью принято восхищаться. А если эти похвальные качества проявились у эсесовцев?

Войска СС разительно отличались от айнзац-команд и прочих полицейско-карательных частей Третьего Рейха, являясь скорее гвардией сухопутных войск, чем личным войском Гитлера. Там служили не только «истинные арийцы», чья родословная сияла чистотой на глубину до 1800 года. С середины войны в ваффен-СС зазывали представителей даже «расово неполноценных» славянских народов, лишь бы те добровольно шли на убой во славу фюрера. Несколько соединений были укомплектованы выходцами из Западной и Северной Европы, в том числе из Франции.

Не слишком успешные в боях с Вермахтом, французы зарекомендовали себя гораздо лучше, воюя за немцев против англичан. Позже их боевые качества раскрылись на Восточном фронте – в Померании и при обороне Берлина. Первостепенную роль сыграла не национальность личного состава, а тактическая, физическая и огневая подготовка по стандартам СС, сопровождавшаяся мощной идеологической накачкой.

По окончании Второй мировой войны национальные эсесовские дивизии были расформированы, нацистские структуры признаны преступными организациями… Вопрос закрыт?

Вряд ли. Достаточно зайти на милитаристские французские сайты, там обязательно найдётся ссылка на медиафайл с бравурной музыкой и следующими словами:

La Légion marche vers le front

En chantant nous suivons,

Héritiers de ses traditions

Nous sommes avec elles.

Из компьютерных колонок грянет французский вариант «Чёртовой песни», нацистского боевого марша. Мотив родился в Испании, использовался в гимне легиона «Кондор». Своя версия появилась и у 33-й ваффен-гренадёрской французской дивизии СС «Шарлемань» («Карл Великий»). Некоторые из гренадёров, не убитые на поле боя и не расстрелянные сразу после сдачи в плен, «очистили» биографию во Французском иностранном легионе, дававшем индульгенцию преступникам в обмен на выполнение очень разных, порой сомнительных заданий за пределами Франции. Рекруты с эсесовским стажем принесли на новое место службы «Чёртову песню», слова, правда, пришлось подкорректировать, но смысл текста в приведённом выше отрывке перекликается с оригинальным – легион идёт на фронт, мы поём его песню, верны его традициям и т.д.

Подразделения Французского иностранного легиона забрасываются в горячие точки планеты, либо эти точки становились горячими благодаря внешнему вмешательству. С окончания Второй мировой войны прошло три четверти века, но желающих поиграть в солдатиков на чужой войне и в чужих интересах не убавилось, лишь бы платили.

В 33-й дивизии СС наряду с французами воевали русские добровольцы. Во Французском иностранном легионе русских всегда было немало, с самого его основания.

Традиции они чтут по сей день. Те самые, заложенные в 1941-45 годах.

* * *

Колонна из девяти грузовиков с выключенными фарами медленно тащилась среди развалин. Берлинская ночь в апреле 1945 года была слишком похожа на день, потому что в светлое время небо затягивала непроницаемая сизая мгла от пожаров, ночную тьму ежесекундно прорезали отсветы взрывов, их грохот слился в бесконечный неровный гул.

Он перекрывал рокот натруженных моторов и шум колёс, перекатывающихся через вывернутую брусчатку, кирпичи, обломки стен, кучи мусора. Всюду мелькал рваный металл снарядных осколков, некоторые поблёскивали свежими гранями, другие отливали бурой ржавчиной, будто перед падением на мостовую прошили навылет человеческое тело.

Старик, по возрасту уже негодный для фольксштурма, оторвался от поисков в руинах и вышел навстречу колонне, доброжелательно махнув рукой.

- Гражданское население Берлина приветствует защитников города, - пробормотал бригадефюрер Густав Крукенберг, и гауптштурмфюрер Анри Фене не понял, насколько серьёзен командир. Населения почти не осталось. Мужчины мобилизованы, женщины, дети и немощные бежали из города в страхе бомбёжек и не в меньшей степени – не желая попасть в руки большевистским дикарям.

В Берлине немцы заканчивались, оборонять его шли идейные бойцы со всей Европы – норвежцы, датчане, венгры, литовцы, латыши, русские. И, конечно, французы. Командующий дивизией «Шарлемань» получил приказ на выдвижение в Берлин, когда от семи тысяч первоначального состава в строю осталась шестая часть. Померания, как шутили русские солдаты дивизии, действительно оказалась местом, где им пришлось помирать.

Приказ сняться с позиций и всем срочно ехать в Берлин был неисполним по банальной причине: из-за отсутствия бензина. Сцедив по капле остатки из баков боевой техники, эсесовцы смогли заправить девять грузовичков. Если напихать в них людей как селёдки в бочку, удастся перевезти человек триста… Остальные пешим ходом вряд ли успеют, кольцо русской блокады сомкнётся вокруг сердца Германии со дня на день.

В Нойштрелице, куда французов отбросили наступающие большевики, Крукенберг последний раз построил своих людей, чуть больше тысячи человек.

- Вы – последняя надежда Европы и великого фюрера. Самым стойким из вас выпадет честь отправиться в Берлин и принять последний бой за последнюю цитадель цивилизации. Вспомните наш девиз: «Моя честь называется верность!» Мне нужны добровольцы.

Они стояли в шеренгах на ратушной площади, среди разрушенных и нескольких чудом уцелевших зданий, ночной ветер овевал усталые лица. И все как один, включая легкораненых, вызвались ехать к Берлину на верную смерть. У Крукенберга горло перехватило от гордости. Он приказал гаупштурмфюреру Анри-Жозефу Фене, назначенному командиром штурмового батальона, отобрать лучших из лучших.

Фене прошёлся вдоль строя, указывая на счастливчиков. Он был невысокий и круглолицый, его глаза укрывали очки в толстой оправе, делавшие Фене более похожим на школьного учителя, чем офицера в эсесовском звании, соответствующем капитанскому. Он приказал сделать шаг вперёд самым крепким, в которых не сомневался, и кому было нечего терять.

- Штандартеноберюнкер СС Серж Протопопов! Шаг вперёд!

Белобрысому юноше, скорее смахивающем на «истинного арийца», чем кто-либо другой в «Карле Великом», судьба точно не оставила выбора. Его деда, последнего министра внутренних дел Российской империи, расстреляли большевики. В бешено-весёлых глазах внука мелькали настоящие огоньки безумия, сражался он так, словно не подозревал об опасности быть убитым или раненым.

- Да, герр гаупштурмфюрер!

- Примешь командование ротой.

- Спасибо за доверие, герр гаупштурмфюрер! Хайль Гитлер!

Фене одобрительно кивнул и поправил очки. Недоучившийся юнкер имел звание, равное подофицерскому. Но можно не сомневаться, на поле боя парень прижмёт к ногтю кого угодно, хоть старшего офицера, отданного ему в подчинение. И заставит идти вперёд, заражая собственной одержимостью.

- Унтерштурмфюрер Эжен Воло! Обершарфюрер Франсуа Аполло!

Названные выходили из строя, Фене шагал дальше, сверяясь со списком, когда из рядов обойдённых раздался голос:

- Герр гаупштурмфюрер! Разрешите присоединиться к товарищам!

Фене развернулся и встретился глазами с нарушителем субординации. Думал выписать образцовый нагоняй, но смолчал. Об отправке в Берлин умолял оберштурмфюрер Серж Кротов, прекрасный офицер-артиллерист. Он находился в таком же безвыходном положении как Протопопов из-за русско-дворянского происхождения, красные им пощады не давали, поэтому точно не подвёл бы и не перебежал к врагу. Тем не менее, отказ остался в силе.

- Отправляйтесь в госпиталь. У вас голова дёргается, - Кротов хотел возразить, но не успел, потому что командир батальона вернулся к строптивцу и положил ему ладонь на плечо. – В госпиталь, Серж, для вас война окончена. Скоро домой, к семье. Прощайте.

Артиллерийские навыки Кротова не понадобились бы: последних бойцов «Шарлемани» снабдили мощными гранатомётами «Панцерфауст-150» и «Панцершрек» из армейских запасов, теперь казавшихся бездонными, потому что никто ни на чём не экономил. Эжен Воло не прекращал удивляться щедрости снабжения. Со склада Панцерваффе отряд поживился несколькими пачками панцершоколада и хорошим запасом шнапса. В Шарлоттенбурге набрели на склад Люфтваффе, Фене приказал набирать всё, что возможно унести и забросить в кузов – одеяла, курево, галеты, консервы. Хватало всего, кроме бензина. Моторы «Опелей» высасывали последние капли горючего.

Эсесовцы избавились от неповоротливых винтовок «Маузер», разжившись «Штурмгеверами». В каждом грузовичке ехала пара пулемётов MG-42. Они чувствовали себя самой грозной пехотой в мире и не боялись ни чёрта, ни ладана! Пока не въехали в центральные кварталы Берлина, где их настроение упало.

Даже в отсутствие артобстрелов и авиабомбёжек непрерывно рушились стены, подточенные взрывами и пожарами. Смешиваясь с густым дымом, в воздухе клубилась густая каменная пыль. Французы зарывались носами под китель, обматывались тряпками, не спасало ничто. Всех сотрясал кашель. Глаза слезились. Грудь словно скребло наждаком изнутри. Лёгкий ветер показался бы милостью Божьей… Но ночной воздух был неподвижен.

- Когда на Лондон опускается густой смог, смесь тумана и дыма из угольных каминов, англичашки сотнями дохнут от лёгочных болезней, - просипел начитанный Протопопов. - Сейчас бы их сюда – все бы отдали концы.

Водитель головной машины находил дорогу каким-то чудом, несколько раз приходилось возвращаться и искать объезд завалов. Виды города ничем не напоминали виденные до войны, бригаденфюрер не узнавал привычные и знакомые кварталы. Ехали с выключенными фарами, их свет всё равно увяз бы в зыбкой дымной мгле. Дорогу освещали пожары и зарницы взрывов. Под шинами непрестанно хрустело битое стекло.

Наконец, потянул долгожданный ветер. До рассвета удалось не только пробраться на юг от Рейхсканцелярии к Темпельхофу, последнему аэродрому Берлина, но даже полчаса поспать и перекусить. Серж подбросил пару шоколадок, одну из них Воло немедленно съел и поразился, насколько взлетело настроение. С чего, спрашивается, унывать? Вон, немцы какой аэровокзал отгрохали, о-ля-ля, американцы его р-р-раз… Чего было стараться?! Эти немцы такие смешные! Особенно хмурые парни, встретившие французов у Темпельхофа. Зачем хмуриться? Весна, месье! Скоро тепло, скинем форму, позагораем! Пока нет бомбёжек…

Крукенберг принял рапорт офицеров дивизии «Норланд», которую принял под командование. Эсесовец, доложивший обстановку, неодобрительно глянул на уголок обёртки панцершоколада, торчавший из кармана мундира Воло, и указал на француза Крукенбергу.

Бригаденфюрер недовольно сморщил и без того постную физиономию. Панцершоколад содержал наркотические добавки и обычно раздавался перед атакой, чтобы танкисты становились безумно-бесстрашными как Протопопов. Командир штурмбатальона поспешил скрыть растерянность, но Крукенберг подозвал его.

- Гаупштурмфюрер! Какую дозу вы позволили употребить подчинённым?

- Умеренную, герр бригаденфюрер! Подняли боевой дух.

- Вы с ума сошли! Не армия, а живые мишени… - Крукенберг выругался. – Ветер разгонит туман и дым, русские попрут. Держитесь подальше от аэровокзала, сапёры «Норланда» подготовили его к взрыву.

Он по привычке называл всех красноармейцев «русскими».

Получив головомойку, Фене поплёлся устанавливать контакт с соседями. Судя по акценту, первый же встреченный офицер «Норланда» происходил из Швеции. Фене обратил внимание, что вокруг Темпельхофа собрались иностранцы. От немцев остался второй сорт – фольксштурм и канцелярские крысы. Фене отправил в подчинение Протопопову целого штандартенфюрера СС, неумело сжимающего винтовку; вряд ли тому приходилось держать в руках что-то тяжелее чернильницы.

Выстраивать шеренгой своих людей гауптштурмфюрер не стал, просто собрал их под прикрытием одного из сравнительно целых строений аэропорта. Кратко обрисовав положение, как рассказал офицер «Норланда», французский командир присел на вывернутый взрывом кусок бетона и достал подсигар. Одну папиросу сунул в рот, остальные раздал бойцам, что, в общем-то, было скорее символично, нежели полезно, куревом на складах те набили полные карманы.

- Друзья! Париж цел, Берлин – сами видите. Большевиков мы не остановим. Но каждый из нас обязан унести в ад как можно больше красных тварей. Та же задача у «Норланда». Ни для кого не секрет, что русские хотят пройти Европу до Ла-Манша, установить всюду свою большевистскую власть. Надо, чтобы после Берлина они как можно дольше зализывали раны, - Фене перехватил взгляд Сержа Протопова и грустно улыбнулся. – Ты же знаешь, под русскими я понимаю исключительно коммунистов. Истинные патриоты России – с нами. Лучше расскажи, что большевики сделали с твоим дедом, последним министром внутренних дел законного российского правительства.

- Нелюди они… Все как один. Деда расстреляли в тюрьме. Просто. Без суда. Вот так взяли – и бах. Просто за то, что был царский министр. Теперь я их убиваю. Без суда. Без пощады. Просто потому, что они красные. Другой причины мне не надо.

Разнервничавшись, Серж жевал и перебрасывал из одного угла рта в другой незажжённую папиросу. Она намокла и раскисла.

Фене был наслышан о нравах Протопопова. Тот отправился на Восточный фронт ещё в сорок первом под Москву в составе LVF, Легиона французских добровольцев, идейных борцов с большевизмом. Воевали они так себе, наравне с другими иностранными добровольцами, пока их не начали натаскивать в ваффен-СС. В ноябре сорок первого русские ещё отступали, попадались в плен. Угодившим в руки Протопопова и прочих легионеров не повезло…

- Герр гаупштурмфюрер! – встрял другой ветеран Легиона, ваффен-шарфюрер Николя Шумилин. - У большинства парней нет личных счётов с большевиками. Скорее у тех счета к французам. Нам осталось одно – воевать до конца. Помните, как говорил Портос в «Трёх мушкетёрах»? Дерусь, потому что дерусь. Если мы здесь, в самой заднице дьявола, обратного пути нет. Верность до конца… Потому что и выбора нет.

На этом разговор закончился. Во время артналёта не поболтаешь.

Эжен Воло бросился лицом вниз и перекатился к кирпичной стене. Если рухнет – погребёт под собою, но пока стоит, служит хоть каким-то прикрытием от осколков. Боец во всю ширь распахнул рот, чтобы очередным близким разрывом не вышибло барабанные перепонки.

На голову посыпались мелкие камушки, словно какой-то шутник бросил сверху щебень лопатой. Наступившая тишина показалась пронзительной, несмотря на неутихающую канонаду чуть поодаль. Мимо залёгших эсесовцев пробежал Фене, за ним – Протопопов, пинками подымая свою роту, чтоб бежала на позицию. Раз артподготовка кончилась, приползут русские танки.

Они не заставили себя ждать, прорвав оборонительный обвод у южной границы аэропорта. Воло замер с «Панцершреком» на плече, устроившись в провале обрушенной стены. Клубившаяся пыль сделала его каску и китель серыми, неотличимыми по цвету от руин.

Первой из дымной мглы вынырнула самоходка с коротким и толстым стволом на скошенном лобовом листе. Но ещё раньше мелькнули цепочки пехотинцев. Крадучись, русские пробирались вдоль остатков домов, постреливая в провалы дверей и окон. В полусотне шагов от убежища Воло один из них забросил в подвал гранату. Француз поёжился при мысли, что следующая граната полетит в их убежище.

Напарник пристроил автомат на кирпичи и вопросительно глянул на старшего: стрелять? Тот отрицательно мотнул головой. Пехоту должны срезать пулемёты, их задача – подпустить самохода метров на сто или ближе, с большей дистанции подбить русский танк можно только в теории. Ввязываться в перестрелку с пехотой преждевременно. Пока до русских нельзя дотронуться стволом, ждать!

Наконец, ударили пулемёты, словно косой рубанув по русской цепочке. Они мгновенно растянулись на брусчатке – живые или подстреленные. Кто-то у них точно уцелел, так как начали лихорадочно палить в ответ.

Сбоку от самоходки показался танк. Едва притормозив, он выстрелил. Заговорила и пушка самоходки, позади Воло загрохотало.

Француз вывернул голову. Там, где были оборудованы пулемётные гнезда, клубились дымные облака пыли. Пулемёты заткнулись.

Сквозь звон в ушах от непрерывного грохота вокруг, порождавшего дрожь камней под брюхом, Воло различил шорок нескольких пар сапог по стеклу или щебёнке. Враг близко! А до самоходки – далеко… Не желая, чтоб пропадала удачная позиция, француз прицелился и выстрелил в самый верх броневого листа, сам шустро пополз в сторону, крикнув напарнику убираться тоже.

У только что покинутой лежанки бахнул гранатный взрыв, что-то ударило в поясницу, на китель и пятнистые штаны посыпалось крошево. Воло оглянулся. Его товарищ упал ничком, под головой разлилась широкая бордовая лужа.

По камням цвиркнули пули. Русский пехотинец, бросивший гранату, очевидно, просто высадил половину рожка в дым перед собой.

Воло побежал, корчась даже не от страха, а от отчаяния в сознании своей бесполезности с разряженным гранатомётом.

Сзади, на пулемётной позиции, валялись сразу четверо. Воло наткнулся на безумный взгляд командира. Протопопов заорал: «поддержи меня огнём», швырнув ему ногой автомат. Сам взял наперевес тяжёлый MG-42 и вытянулся во весь рост над укрытием, ничуть не скрываясь. Пулемёт дико взревел, словно мотопила, длинная очередь полоснула навстречу русским. Воло опустил «Панцершрек». Руки схватили автомат и привычно оттянули затвор, словно живя собственной жизнью, без приказов от головы. Интересно, они будут действовать также, если голову отстрелят?

- Уходим.

Воло прицельно дал одиночным в ближайшего советского пехотинца и потрусил за Протопоповым, прикрывая ему спину.

Сбитый с позиции у Темпельхофа, штурмовой батальон пятился к Ландвер-каналу. Там Фене собрал командиров рот и взводов.

- Русские прут слишком нагло. Думают всё, войне конец, мы вытянем лапки вверх. Надо их пугнуть. Протопопов?

- Да, герр гауптштурмфюрер? – белобрысый, присев под укрытием перевёрнутого грузовика, опирался на прихваченный пулемёт MG, на меньшее оружие он, похоже, не был согласен.

- Нужна вылазка. Запроси у «Норланда» мины. Пяток противотанковых – прямо в щебень посреди улицы. Обязательно растяжки вдоль стен для пехоты. Пусть порадуются!

Протопопов вызвался идти сам, прихватил Шумилина и Самосудова. Фене, заметив слишком уж русский состав экспедиции на нейтральную полосу, отправил с ними и Воло.

Они двинулись обратно к Темпельхофу по Белль-Альянс-Штрассе. Топали налегке, отягощённые только взрывчаткой и автоматами. Первые этажи сравнительно уцелевших домов представляли собой галереи, до городских боёв занятые магазинами. Сейчас здесь всё выгорело, остатки товаров, прилавков и витрин кучами мусора лежали на полу, перебираться через них не доставляло радости.

В бывшем магазине одежды Самосудов задержался и показал пальцем вверх. Оттуда доносился треск тронутых пожаром деревянных перекрытий. Их в любой момент могло завалить рухнувшим потолком. Правда, на улице ещё опаснее. И в подвалах не лучше – дом рухнет, останешься погребённым заживо. Разве что метро… Но как из метро воевать?

- Не трусь! - подбодрил соотечественника Протопопов, по обыкновению пережёвывая незажжённую сигарету. – Слышал? Советы замкнули кольцо за Берлином. Отрезали нас и от Баварии, и от американцев. Жить нам осталось дня три. Так проживём их весело!

Воло обнаружил в углу половинку стенного зеркала. Отражение показало хмурую личность с узким лицом, изрядно осунувшимся за время боёв в Померании. Рябую кожу тронула суточная щетина.

- Эжен! Не прихорашивайся, баб здесь нет. И не вешай нос, он у тебя и без того длинный, - хохотнул ротный.

Воло вскинул «Штурмгевер» на плечо, словно собирался маршировать, и отдал честь отражению в зеркале. Даже если жить осталось всего три дня, они ещё не кончились. Жаль, нет больше панцершоколадок.

Шумилин, здоровый как бык, поправил на плече мешок с минами, и группа отправилась дальше.

Самоходка, памятная по прежнему бою, стояла на прежнем месте, с виду – совершенно целая. Зато по соседству дымилась «тридцатьчетвёрка», ей «фауст» пришёлся не по вкусу, у раскрытых люков за башней колупались люди в комбинезонах. Пехота в количестве до взвода рассредоточилась вокруг гусеничных машин – в ожидании артподготовки и нового приказа наступать.

Метрах в двухстах от русских широкую Белль-Альянс-Штрассе перегородила полоса битого кирпича и мусора от рухнувшего здания. Протопопов высунулся из укрытия и показал на неё рукой.

- Здесь пройдут. Шумилин! Ползи вперёд и наставь противотанковых мин. Присыпь мусором. Самосудов – с ним. А мы, Воло, займёмся растяжками.

Они торопились. Нейтральная полоса в плотных уличных боях – штука редкая и живёт очень недолго, наступающие торопятся её занять. Врагов редко разделяют улицы, целые кварталы – почти никогда, обычно немцы держат часть здания, когда другую уже заняли русские. Поэтому нужно было спешить. А спешка при обращении с минами противопоказана.

Грохнуло там, где возились Шумилин с Самосудовым. Здоровяк втащил тело своего щуплого напарника в подвал, туда же спрыгнули Протопопов и Воло.

- Что за дерьмо? – зло бросил ротный.

- Не могу знать. Коля что-то напутал. Его посекло.

Самосудов был ещё жив. Видимо, основной заряд мины ударил мимо. Из бедра хлестала кровь, моментально пропитав камуфляжные штаны.

- Воло! Выгляни, что делают красные, - Протопопов нагнулся над раненым, доставая перевязочный пакет. – Мерде! Вот тебя угораздило!

- Идут! – тихо, но яростно прошипел вернувшийся Воло. – Что прикажешь, командир? Принимаем бой? Или уходим?

Если, конечно, у подвала есть запасной выход. Да и раненого с собой не унести. Но оставлять парня в эсесовской форме русским солдатам… Человечнее пристрелить его самим. Воло дослал патрон в ствол.

- Здесь нет другого выхода! – вдруг донеслось из глубины подвала по-немецки. Голос был женский. Очевидно, незнакомка понимала французский, к тому же угадала, какая проблема занимает мысли мужчин. Шутка Протопопова «не прихорашивайся, здесь нет баб» пролетела мимо цели.

Не стесняясь присутствия женщин, командир выругался, слова «швайн» и «шайзе» были в его тираде самыми невинными.

- Мы не можем стрелять в гадов! Одна граната в подвал – конец не только нам, но и этим фройлян.

Глаза у Воло постепенно привыкли к полумраку. В конце подвала, на куче ломья и каких-то тряпок, сложенной в подобие помоста, сжались в комок три женские фигуры, четвёртая растянулась навзничь.

- Месье! Не оставляйте нас. Русские звери насилуют всех подряд! Наша мама ранена. Они и её не пощадят.

Голос девушки дрожал от страха. Протопопов не стал уточнять, что трое эсесовцев из четверых – тоже русские.

У выбитого подвального окна раздался скрежет стекла под сапогами. Воло сжался. Вот сейчас на пол упадёт граната, похожая на крупный лимон, только с крупными насечками на ребристой рубашке. В ней громко щёлкнет, а потом всё исчезнет в одной ослепляющей вспышке… Только бы уйти в другой мир без боли.

Но, видимо, гранаты у русских закончились. В подвал просунулась пара сапог с заправленными в них мешковатыми штанами. Шумилин вскинул «Штурмгевер», но Протопопов шлёпнул его по предплечью и знаками приказал отступить в задний угол. Троица шмыгнула за щелястую деревянную перегородку.

«Раз сами здесь, гранату не кинут… - лихорадочно соображал Воло. – Этих можем скрутить. Другие не сунутся. А дальше?»

Подвал оказался западней.

- Федотов! Здесь женщины. И какой-то фриц.

- Дохлы?

- Не. Стонет.

Двое солдат в касках и с ППШ на спине склонились над Самосудовым, продолжая переговариваться. Воло от Протопопова и прочих русских нахватал две-три сотни их слов, этих солдат понимал, хоть и с трудом.

- А бабы шо?

- Живые. И ничего себе так, - у пехотинца в руке вспыхнул огонёк бензиновой зажигалки.

Воло услышал, как сипло вздохнул Протопопов. Если окопная мразь вздумает развлечься с девушками, ротный точно не выдержит!

Воображение услужливо нарисовало картину, как большевик спускает штаны и опрокидывает на бетонную крошку старшую, самую привлекательную из девушек, прямо на глазах её раненой матери, второй водит стволом ППШ, угрожая перестрелять женщин, если вздумают противиться «любви».

В руку ткнулась рукоять кинжала. Протопопов дал понять: валим их тихо.

Солдат топтался по подвалу, не подозревая, что его смерть находится на расстоянии трёх шагов и трёх секунд.

Немка забормотала что-то жалобное, протянула руки, когда автоматчик к ней приблизился. Тот её оттолкнул.

- Тю-ю… Дывися, Михась! Вона ж як! Кликай врача Петренку, фашистка тут шибко ранетая.

Говорок названного Федотовым Воло разобрать не мог, больше полагался на догадки. Вражеский солдат сдвинул каску и вопросил:

- Дамочки, звиняюся, здеся ще хто бул? – он напрягся и блеснул знанием немецкого: - Зольдатен? Официрен?

Самая словоохотливая немка затараторила «я, я» и показала на Самосудова. Глаза тревожно стрельнули в сторону загородки с тремя эсесовцами.

- Бильше нема! – «перевёл» солдат. Затем он завёл «светскую» беседу с девушками. – Гитлер капут, мамзели?

Со стороны Протопопова послышалось сдавленное бульканье. Воло так и не понял – возмущается ли его командир унижением фюрера или едва сдерживает смех. Сутки назад каждый из них, не колеблясь, пристрелил бы любого за неуважение к великому вождю европейских народов. Но на этого простецкого парня, развязавшего «сидор» с припасами и кинувшего женщинам банку тушёнки, было просто невозможно гневаться. Комичным выглядело и то, что на боевое задание – разведать нейтральную полосу – запасливый боец отправился с мешком за спиной, полным еды и пожитков, а то вдруг сопрут или не представится случая вернуться за ними.

Команды нападать не последовало. Хозяйственный продолжал потчевать немецких девушек как ни в чём не бывало, не догадываясь об опасности.

Вновь объявился второй солдат, с ним в подвал опустился медик. Немецкую раненую они перевязали и оставили ей какой-то пакет. Самосудова поволокли наверх, перед этим разрезали штанину и наложили жгут на бедро. Раз взялись лечить – расстреляют не сразу, понадеялся Воло. Может, донесут до госпиталя, если не нарвутся на одну из растяжек, что наставили они с Протопоповым.

Когда большевики убрались, Воло с облегчением щёлкнул предохранителем и выбрался из закутка.

- Уходите! – попросила немка. – Они ещё могут вернуться.

Перед «ними», советскими, в её голосе уже не было прежнего страха.

На улице снова била артиллерия, русские готовили новое наступление. Под аккомпанемент канонады тройка пробралась к своим.

Услышав подвальную историю, Фене приказал держать язык за зубами. Оттого, что несколько врагов оказались не такими подонками, как их привыкли считать, в принципе ничего не поменялось. Но не стоило вносить сумятицу в души остальных бойцов штурмового батальона.

Проколовшись в первой стычке у Темпельхофа, французы освоили тактику городского боя. Когда клещи двух советских фронтов придавили последних защитников Третьего Рейха к самому центру Берлина, на счету ветеранов «Шарлемани» числилось до половины подбитых танков в заключительные дни сражения.

Но после каждого боя отряд Фене не досчитывался многих. И от «Норланда» не осталось почти ничего.

Ночью 30 апреля Крукенберг вызвал Воло, Фене и Аполло в командный пункт дивизии «Норланд». Усталые, измученные, практически не спавшие последние трое суток, эсесовцы спустились в темноту на станцию метро «Штадтмитте» неподалёку от Рейхсканцелярии. У перрона стоял вагон, почему-то тоже с отметинами пуль и осколков, хоть под землёй боёв не велось. Сквозь стёкла виднелись зажжённые свечи, электричество отсутствовало, как и везде.

Стоявший у входа швед потребовал оправить форму и почиститься.

- Вас будут награждать как последних и самых стойких защитников Берлина. Надо выглядеть подобающе.

Фене механически одёрнул китель. Воло вытряхнул пыль из кепи. Вряд ли эти манипуляции придали им строевой вид. Вдобавок оба густо заросли щетиной, воды не хватало даже для питья.

- Вдруг сам фюрер выйдет для награждения, - пробормотал командир батальона.

Годом раньше Воло прыгал бы от восторга при мысли о возможности глянуть на вождя, пусть издали и мельком. Перспектива получить из дорогих рук высокую награду Рейха вообще ввела бы в экстаз. Сейчас усталое равнодушие погасило любые эмоции.

Швед приглашающее повёл стволом автомата: заходите внутрь.

Крукенберг оторвался от полевого телефона и приказал построиться. Полумрак, разгоняемый свечами, придал сцене ритуальную торжественность. Нацисты вообще любили огонь в ночи. Факельные шествия, многоголосый рёв «Зиг хайль!», таинственные обряды святого ордена СС, наполненные особым сакральным смыслом…

- Великий фюрер покинул нас. Он предпочёл смерть позорной сдаче в плен и завещал нам драться до последнего.

Абсурд сказанного генералом с запозданием дошёл до Воло. Вождь избрал лёгкий конец, фактически – дезертировал, бросив их на произвол судьбы. Военным завещал: а вы сражайтесь в мою честь!

Фене, похоже, никак не отреагировал на известие о гибели человека-светоча. Когда Крукенберг навесил крест ему на китель, батальонный командир блеснул очками и лихо выбросил вперёд пятерню, гаркнув уставное «Хайль Гитлер!» Наверное, ему было всё равно, приветствует он живого вождя или мёртвого, гауптштурмфюрер служил идее, а не личности.

Такой же крест украсил китель Воло, здорово снизив шанс на снисхождение, если попасть в русский плен, после чего Крукенберг в числе поощрённых назвал Протопопова.

- Фене, где наш герой?

- Убит, герр бригаденфюрер.

Видно, ангел-хранитель устал от его бравады. Протопопова буквально изрешетило осколками, когда внук министра попал под миномётный обстрел на площади Жандарменмаркт.

1 мая последние французские группы отстреливались на Лейпцигерштрассе, вокруг Министерства авиации и на Потсдамерплатц. Воло машинально, чисто в силу привычки, перезаряжал автомат, выпускал очередь, прятался, высовывался для открытия огня, перекатывался под защиту разрушенных стен… Всё потеряло для него смысл – идеи, великие цели, «верность – наша честь», «верность до конца» и прочая словесная мишура, даже русские варвары не казались столь отталкивающими чудовищами после встречи в подвале у Темпельхофа. Воло не понимал, зачем продолжает воевать, но точно также не имел внятной причины бросить оружие.

Набить магазин патронами, прищёлкнуть магазин к автомату, прицелиться, выпустить очередь по бегущим фигурам или в дым наугад, другую очередь, третью, опустошить и снова зарядить магазин… Воло теперь сам был придатком «Штурмгевера».

В ночь на 2 мая, точнее – около пяти утра, Фене собрал остатки батальона позади руин Рейхсканцелярии, у входа в бункер. Из трёх сотен, приехавших с ним и с Крукенбергом в Берлин, выжила ровно десятая часть – тридцать измученных мужчин, многие с ранениями и повязками.

- Камрады! Нас предали. Я узнал, что генерал Вейдлинг отправится на Потсдамский мост для переговоров о перемирии. Казним мерзавца и заодно русских парламентёров, чтоб больше никаких переговоров. Война до конца! Верность до конца! Сами будем прорываться на запад. Добровольцы! Кто со мной?

Не отказался ни один. Но когда у моста в предрассветных сумерках французы увидели направленные на них стволы «Дегтярей», то побросали оружие. Фене взвыл от досады и тоже кинул свой МР-40 на щебёнку. Для дивизии СС «Шарлемань» война закончилась.

Самое страшное – русский плен – настигло и Крукенберга. Вопреки мрачным прогнозам, его не казнили, а при Аденауэре даже отпустили в Германию. Фене вернулся домой ещё раньше, отсидев на Родине совершенно символический срок.

Двенадцать французских эсесовцев, находившихся на излечении в госпитале города Бад-Райхенхалль, захватили американцы и выдали их подвернувшимся французам из 2-й бронетанковой дивизии. Они пристрелили соотечественников как бешеных собак – без суда и следствия. Оберштурмфюрер Сергей Кротов, тот самый, которого в Нойштрелице отказались зачислить в штурмовой батальон, отчаянно взмолился: «Я не француз, даже не гражданин Франции, я здесь чужой, это не моя война…» Его выслушали, прониклись, разрешили написать письмо домой, в общем – проявили гуманизм.

На следующий день Кротова вывели из камеры и тоже расстреляли.

По мнению танкистов «Свободной Франции», эсесовец – это не национальность, а заразная болезнь, искореняемая только физическим уничтожением всех инфицированных. И с танкистами генерала де Голля не нужно спорить.

* * *

«Резистанс» и «Свободная Франция» до сих пор остаются величайшими символами борьбы французов против нацистских интервентов. Пусть в освобождении Западной Европы они сыграли куда меньшую роль, чем англо-американские войска, не забываем отважных французов, наших союзников.

На Восточном фронте памятным считается другой символ – советско-французский истребительный авиаполк «Нормандия-Нёман».

Но только пленными из состава частей, сражавшихся на стороне Вермахта, французы в войне с СССР потеряли свыше двадцати тысячи человек, всего в боевых операциях против Красной Армии их участвовало в несколько раз больше. Франция с 1940 по 1944 год была важнейшим и надёжным союзником гитлеровцев, не только производителем «пушечного мяса», более качественного, чем итальянское, но и поставщиком провианта, сырья, промышленной продукции для нужд германской армии.

Отрадно, что после десанта в Нормандии во Франции победили здоровые силы.

К сожалению, голлистские времена в прошлом. Французская авиационная часть «Нормандия-Нёман» поставила крест на традициях боевого братства, приняв участие в варварских бомбардировках Югославии в 1999 году. С российской стороны последовал адекватный ответ: гвардейский штурмовой авиационный полк «Нормандия-Нёман» был расформирован. С убийцами женщин, детей, стариков не хотим иметь ничего общего.

Отношения с бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции сейчас напоминают о худших годах Холодной войны. Неонацизм в Европе поднимает голову. Анри-Жозеф Фене до самой смерти в 2002-м году посещал воинские части, воодушевляя молодых военных рассказами о «славных делах» дивизии «Шарлемань», убеждал – если бы мы победили, всё было бы по-другому, гораздо лучше. Естественно – лучше в эсесовском понимании ценностей.

Во Франции культивируется негативное отношение к России и её союзникам, поддерживается готовность ввязываться в региональные конфликты. «Легион идёт на фронт» умирать на чужой войне, в чужой стране и за чужие интересы.

Концерт Рахманинова. Рассказ

Концерт Рахманинова

Рассказ

1

Группа молодых парней спортивного склада перегородила тротуар Западной 39-й стрит на Манхэттене. Заняли они не только улицу, но и воздух – над головами колыхалось целое море флагов. Преобладали американские звёздно-полосатые, среди них затесались другие непривычного вида, с белой свастикой на синем фоне и жёлтой на красном. На случай, если и этих символов оказалось бы недостаточно, чтоб опознать в крепышах сторонников Гитлера, их левые локти украсили нарукавные повязки с ломаными нацистскими крестами. Парочка крестоносцев подняла над головой плакат с изображением коротко стриженного мужчины.

Мыкола схватил сына за руку, увлекая на другую сторону улицы. Протискиваться среди нацистов, пусть не проявляющих агрессии, Мыколе не улыбалось.

- Во нахабныя! Вылытыя д’яблы!

Матей и по-русски к шестнадцати годам уже плоховато понимал, а когда взволнованный отец срывался на полесский говор, требовался переводчик, лучше всего – мама, но она с ними в Нью-Йорк не поехала.

- Что, батя?

- Наглеют, поганцы! Только послушай, что выкрикивают: Восняцкого, ихнего фюрера, требуют избрать в президенты США! У-у-у, пёсьи души…

Мыкола глубже натянул на голову серый картуз, словно пытаясь прикрыть её от нацистских лозунгов, и ускорил шаг. Ради концерта он нацепил лучшую в его гардеробе суконную куртку, сына тоже одел будто на воскресную службу. Чуть успокоившись, полешук отпустил отпрыска и сунул руку в карман.

Он любил рассказывать сыну, каким увидел Нью-Йорк в начале века, когда конных экипажей на улицах каталось больше чем авто, дома редко строились выше шести-девяти этажей, кроме башни Зингер-Билдинга, сейчас уже затерявшейся среди небоскрёбов. До Мировой войны съездить в Америку на заработки из полесской деревушки под Брест-Литовском было проще, чем в ту же Варшаву, вербовщики давали деньги на поезд до Атлантики и билет на пароход, да и платили американцы куда лучше, чем в России, года за четыре можно отложить полновесных долларов на дом и хозяйство. Уезжали бобыли, чтобы вернуться домой завидными женихами.

Но Мыкола задержался, а потом началась война. В большой пароход «Лузитанию» попала германская торпеда, на том лайнере третьим классом плыли в Европу трое земляков Мыколы, выжить не удалось никому. Осторожный мужичок решил переждать, а тем временем встретил русскую барышню из Нью-Джерси, там же, близ Нью-Йорка, и поселился навсегда.

- Батя, а этот твой пианист… Он-то хоть весело играет? Как в негритянском джазе? Оркестр с дудками будет?

В ответ Матей получил головомойку. Оказывается, не важно, что им предстоит услышать. Главное, что весь сбор от выступления музыкант обещал отдать на благо Красной России, далеко за океаном сражающейся с нацистами вроде тех молодчиков, что размахивали флажками на 39-й улице.

- Если так… Давай отдадим ему деньги и не будем слушать тягомотину? Батя! Ты уехал из России двадцать один год назад! Сам давно уже американец. Чего сдались тебе эти русские?

Мыкола, услышав сыновью глупость, даже спорить не стал. Фыркнул как лошадь и потащил отпрыска дальше. Он единственный в семье интересовался политикой, неизменно голосовал за демократов, сенаторов США знал по именам лучше, чем Матей – состав футбольной команды «Бостон Брейвз».

Так, в молчании, отец с сыном приблизились к перекрёстку Западной 39-й и Бродвея, на который падала тень массивного семиэтажного дома, похожего на большой промышленный цех. Не хватало только трёх-четырёх высоких заводских труб с густыми клубами дыма. Матей, больше привычный к простым развлечениям, до этого на Бродвее не бывал и, конечно же, не узнал знаменитый Метрополитен-опера, куда отец притащил его приобщаться к искусству и политике.

Фойе было сплошь заставлено плакатами с призывом помочь русским и британцам в войне против Германии, но пожертвования собирались добровольцами – румяными девицами в кокошниках – только в пользу СССР. Матей поразился, когда его прижимистый отец расстался с пятидолларовой купюрой, да с таким важным видом, будто на эти пять долларов Рузвельт пошлёт Сталину целый самолёт.

Зато на билетах Мыкола сэкономил, им достались самые дешёвые стоячие места. Пока не начался концерт, Матей едва голову не свернул, рассматривая Метрополитен-опера изнутри, огромный, словно стадион под крышей.

Концерт поначалу разочаровал. Ожидаемые дудки присутствовали, точнее – духовые инструменты, а также множество скрипок, Матей даже не предполагал, что их в одном месте соберётся столько, на еврейских свадьбах играло, самое большее, штуки четыре. Однако никакого веселья не было и в помине. Худой и немолодой пианист, различимый едва-едва с их места, тарабанил по клавишам что-то совсем непонятное, оркестр подыгрывал… Лучше бы они действительно ограничились пожертвованием на самолёт, а потом бы батя угостил айс-кримом, и ехали домой, решил разочарованный Матей.

Но случилось маленькое чудо. Чопорная дама в длинном платье объявила: «Рапсодия на тему Паганини». Музыка совершенно переменилась. Скрипки и фортепиано зазвучали призывно, напористо, великолепно дополняя друг друга. Казалось, сам воздух завибрировал, его тугие волны унеслись к самому своду Метрополитен-опера… Когда стихла последняя нота, в зале на миг воцарилась совершенная, абсолютная тишина. Затем грянули аплодисменты, похожие на пушечный гром в День независимости, Матей тоже хлопал и что-то кричал…

Рахманинов играл ещё и ещё, срывал аплодисменты и выходил на бис, вконец измучив оркестр. Сложная музыка русского пианиста больше не казалась Матею чужой или непонятной.

Великий музыкант впоследствии долго не выступал в Нью-Йорке, а для американцев началась своя война, когда японские самолёты разбомбили базу Пёрл-Харбор, и погибло больше тысячи моряков. Война в Европе шла своим чередом, Соединённые Штаты тоже в ней вроде бы приняли участие, только не посылали туда никаких войск, всё самое главное происходило в Тихом океане.

Армия и флот США призывали на службу молодых парней, но Матей мобилизации не подлежал – в сорок втором он поступил в калледж. Высокий в деда по материнской линии и мощного склада от полесских кровей, он сумел показать себя отличным раннинбеком в школьной футбольной команде, за что его наполовину освободили от оплаты в калледже. Но денег не хватало. Фактически вся семья работала на его учёбу, мать и старшая сестра вкалывали в прачечной, отец, прекрасный резчик и столяр, брался за любые заказы, лишь бы срубить пару-другую долларов. Сын старался изо всех сил, чтобы не подвести, пока случайно не увидел злосчастный мультфильм Уолта Диснея.

Они гуляли вшестером, выбравшись на Манхэттен в воскресенье. Пол Кэмпински, сын богатых родителей, обожал произвести впечатление. Три девушки из каледжа – Мэри, Бетти и Кора – послушно внимали его словам, Матей на пару с другим русским парнем, Игорем Белоусовичем, помалкивал, а Пол увлечённо щебетал о том, что по окончании каледжа продолжит учёбу в Гарварде и когда-нибудь возглавит дело отца.

Разумеется, все три красотки пожертвовали выходным днём исключительно ради Пола, двух сопровожатых тот взял ради приличия – чтоб у каждой из девиц был кавалер, плюс две дополнительные пары ушей для выслушивания его хвастовства. Наконец, самодовольство богатого парня приелось, и Кора, хрупкое белокурое создание с кроткими глазами преданной овчарки, промурлыкала:

- Мальчики! Не пригласите ли девочек в кино? Там, быть может, не так жарко?

Вечерело, на фоне глубокой синевы июльского неба переливалась огнями вывеска кинотеатра «Иллюзион Синема».

- Диснеевский мульт! – обрадовано хлопнула в ладоши Бетти, кругленькая барышня с пышными каштановыми локонами, жгучая еврейка, она держалась за локоть Игоря. – Давно не видела… Идём!

Пол великодушно пообещал оплатить билеты. В зале Мери послушно уселась рядом с Матеем.

Шестеро студентов действительно посмотрели мультфильм Уолта Диснея, но он оказался совсем не про Микки-Мауса и не про Дональда Дака. Он был про войну. Серьёзный мужчина с аристократическим лицом рассказывал кинозрителям, почему американцы просто обязаны сражаться в Европе в союзе с британцами и русскими, пока не раздавят немецкую гадину. По экрану ползли рисованные мультипликационные танки, проплывали корабли и подводные лодки, но они не выглядели забавными, наоборот – страшными, угрожающими, со зловещими крестами наподобие тех, что Матей видел у американских нацистов на 39-й стрит накануне концерта Рахманинова.

Вышли все потрясённые увиденным. Конечно, ни для кого не было секретом, что за океаном идёт невероятная по своей жестокости война, но её не показывали молодым людям столь наглядно, столь доходчиво.

Матей унаследовал от отца образ мышления полешука с хутора, затерянного среди болот. Даже в футбольной команде держался особняком, в разговоры не вступал без особой нужды, за что получил прозвище Мэт-Сайлент. Если творится беда в большом мире – затаись, тебя это не касается, говорил жизненный опыт отшельников. Большее, на что был способен батя – это купить билеты на благотворительный концерт и опустить пять долларов в коробку для пожертвований. Это всё? Да, и ничего больше. Хутор под названием «Соединённые Штаты» отделён от неприятностей Атлантическим и Тихим болотом.

Всезнающий Игорь рассказал, что аристократ из мультфильма – это русский дворянин Прокофьев-Северский, безногий лётчик Мировой войны. Сам он не в состоянии летать, помогает России чем может.

- Мальчики… А вы? – Бетти первой задала провокационный вопрос, Мери промолчала по обыкновению, а Кора впилась взглядом в самозваного героя сегодняшнего вечера.

- Кх-гм… Не хотел сегодня говорить… Но у меня есть план. Председателю совета директоров крупной корпорации не помешает имидж ветерана войны, - он не стал уточнять, что «крупная корпорация» включает в себя лишь пяток отелей и ресторанов. – Боюсь только, война скоро кончится, наши после высадки в Нормандии продвигаются очень быстро. У отца есть контакты в окружении Эйзенхауэра, я знаю основы радиосвязи, время пришло… Ждите открытку из Берлина, девочки! Мальчики повоюют.

Теперь четыре пары глаз уставились на Игоря и Матея. Белоусович набрал полную грудь воздуха, как перед прыжком в воду или виселицей.

- Я готов. Европа ждёт твоих парней, Америка!

Так… Двое из трёх изъявили готовность отправиться на фронт. А он, Мэт-Сайлент? Останется воевать лишь на футбольном поле?

Пол, чувствуя его нерешительность, хмыкнул. Уступая футболисту в мышцах, он продемонстрировал силу духа. Бетти улыбалась, отступив на шаг от Игоря, Кора нежно притронулась к щеке своего блестящего кавалера.

Что говорил взгляд карих глаз Мэри? Жду тебя с медалью, солдат? Или: не уезжай, хотя бы ты останься? Кто поймёт этих девушек, лучше не пытаться.

А Мери была очень хороша. В ней чувствовалась горячая испанская кровь, облагороженная выходцами из Англии. На прогулку девушка одела открытое белое платье с кроваво-красным поясом, подчеркнувшим изумительно тонкую талию. Матей не мог набраться решимости заговорить с ней и чувствовал себя обязанным этому хлыщу Полу Кэмпински за возможность прогуляться с ней вот так рядом около Сентрал-Парка... А теперь нужно что-то сказать, и неизвестно – что именно.

Понимая, что такие решения не принимаются наобум, не подумав, не посоветовавшись с родными, да и вообще сознавая – война ему ни к чему, Матей вдруг услышал собственный голос:

- Я тоже поеду в Европу.

Письмо родителям он написал, уже облачённый в форму американского солдата –Джи-Ай, под окрики сержанта, по сравнению с которой грубоватая речь плотника из глухого полесского хутора показалась бы изящным слогом гарвардского профессора.

2

- Спорим на бутылку виски, что до Рождества немцы не приползут. Там и Эйзенхауэру с Монтгомери надоест загорать. Пора двигать, а то русские возьмут Берлин раньше нас. Так не честно, парни! Лучшие фройлян Берлина – наши по праву.

Командир батареи первый лейтенант Боб Хейни по прозвищу «Тирекс» раскупорил последнюю фляжку виски и первым приложился к ней, сидя на зелёном лафете гаубицы. По правилам, станины, щит и ствол надо было бы перекрасить в белый маскировочный цвет ещё до морозов, но теперь выпал снег, плотно облепив орудие, оно теперь и так наполовину белое, зачем краску переводить?

Матей поражался, насколько атмосфера в действующей армии отличалась от режима казарменной муштры в учебке. И дело не только в личной расхлябанности Тирекса. Накануне приехал джип, из него выполз заспанный майор из штаба. Часовой кое-как вскинул винтовку на караул, остальные артиллеристы только повернули головы из любопытства – приезд какого-то начальства на опорный пункт переднего края обороны в глухом лесу был событием чрезвычайным, как-то развевающим скуку ожидания, вдруг привёз какие-то новости. Заслышав мотор машины, Тирекс выбрался из блиндажа и неспешно поплёлся к майору. Хищная как у ящера мордочка первого лейтенанта вытянулась, но штабной офицер ни слова не сказал о партизанском виде батареи, даже не сделал замечания комбату, вышедшему к начальству в одном подшлемнике, без каски, несмотря на близость врага. Они коротко переговорили, потом майор двинулся к пехотным траншеям, где царило подобное же равнодушие.

Не исключено, что служба здесь покажется спокойнее, чем у Пола при штабе Эйзенхауэра с неизбежной показухой от вечной близости к большому начальству.

Приговор последней заначке с виски был посвящён именно новости, о которой говорил приезжий майор: якобы на соседнем участке через линию фронта проник перебежчик, он говорит, что немцы готовят наступление, там за лесом скопились сотни новейших «Пантер» и «Королевских Тигров»… Повторяя слова штабиста, Хейни ухмыльнулся и сделал большой глоток. Откуда, мать их, у немцев сотни тяжёлых танков? Германия разбита, города все в руинах после бомбёжек! Перемежая речь «факами» в каждой фразе, первый лейтенант высмеял паникёров. Остатки виски отдал артиллеристам, приказав потом всё же почистить орудия и протереть снаряды. Потом добавил, что тревога – ложная, к Новому году Гитлер подпишет капитуляцию.

Игорь и Матей попросились в одну часть, их и отправили вместе в самое неприятное место – на один из выдвинутых к немецкой стороне опорных пунктов 106-й пехотной дивизии. Позади через лес вилась узкая дорога в сторону Бастони, там же проходила основная линия обороны дивизии. Батарея Хейни и пехотная рота должны были принять на себя первый удар, задержать немцев насколько возможно, а потом отступить к этой линии… в теории. Потому что никто не предполагал, что враг ударит именно здесь. Просто так предписывала военная наука – выдвинуть вперёд часть войск.

Игорь утащил Матея в сторону.

- Слушай, а если немцы и правда вдарят? До Нового года две недели всего, не верю я, что война так быстро кончится.

Матей только пожал могучими плечами. Старший здесь – Хейни, он Наполеон и фон Клаузевиц в одном лице для их маленького отряда, ему и рассуждать.

- Нас сомнут! – не унимался артиллерист. Словно в насмешку над его субтильным телосложением, армия США определила Белоусовича подносчиком снарядов в расчёте шестидюймовой гаубицы. Вдобавок врач прописал ему очки. Если в каледже Игорь щурился, пытаясь разглядеть что-то вдали, а при девушках держал глаза широко раскрытыми и скрывал слабое зрение, здесь его курносая физиономия украсилась стёклышками, они под каской смотрелись как оконца у дома с круглой крышей, абсолютно не воинственно.

- Кто, Игорь? Кто нас сомнёт?

- Немцы! Они же близко, за тем леском. От нас до опушки какая-то тысяча ярдов. Добегут – мы пушки не успеем зарядить!

- Не паникуй. Проверю и заведу свой «Студер». Не отобьёмся – так уедем.

Матей сдержал слово, он до ночи прогрел «Студебеккер», трёхосный грузовик, предназначенный тягать гаубицу и перевозить расчёт.

Декабрьская ночь наступила рано. Небо над лесами Арденн висело низкое, тёмное, словно перевёрнутая чугунная сковорода. Уже в пятом часу вечера начало смеркаться.

Джи Ай разбрелись по избушкам. За время затянувшихся лесных каникул они настроили себе домиков. Для полного уюта внутри не хватало разве что штор, их заменил палаточный брезент. Да и какая светомаскировка нужна в такую пасмурную погоду – авиация не летает ни с союзной, ни с немецкой стороны. Тот там, то тут в темноте леса проглядывали огоньки масляных ламп.

Виски закончилось практически у всех, картишки раскинули «всухую». Играли на жалование, на сигареты. В одиннадцатом часу Хейни отправил артиллеристов на боковую, оставив снаружи только часовых – куковать на морозе в зимнем лесу. Спокойно продрыхнуть до подъёма батарее не позволили.

Первый же взрыв так тряхнул избушку, что брёвна заворочались и заскрипели, с потолочных брусьев посыпалась труха. Долго не удавалось зажечь лампу, Матей ощупью нашёл ботинки, кто-то налетел на него в темноте и грохнулся, послышались проклятия.

А на улице оказалось довольно светло. На низких тучах дрожали отблески артиллерийского огня – выстрелов из бесчисленного количества пушек и разрывов снарядов. Фонтаны земли, снега и пламени буквально вспахали лес. Одна из деревянных хибар получила прямое попадание, брёвна брызнули в стороны точно соломинки.

Матей кубарем скатился в щель окопа, рассчитанную для укрытия от авианалётов. Если фугас ударит рядом, спрятавшихся в ней солдат просто расплющит пластом земли! Но и оставаться наверху смог бы только безумец.

Как только пушки унялись, на батарею обрушился вой, доносившийся из самой преисподней – это стонали реактивные снаряды многоствольных миномётов.

Артподготовка закончилась довольно быстро, волна взрывов укатилась вглубь американской территории. В траншею спрыгнул Тирекс, злой, словно динозавр.

- Наверх, грёбаное мясо! К орудиям, мать вашу в…

Из-за близости немцев первый лейтенант преобразился, нацепил на голову каску, от обычной ленивой сонливости не осталось ни следа.

Растерявшегося Игоря Матей подпихнул в заднее место, сам тоже выбрался из траншеи.

Мерцание облаков пропало. Из-за леса, с немецкой стороны, в небо били прожекторные лучи. Не то чтобы стало светло как днём, но лес на противоположной стороне поля различался довольно отчётливо. Но ещё до того, как канониры увидели немцев, они столь же отчётливо почувствовали дрожание земли, сопровождаемое многоголосым гулом сотен моторов.

А потом появились они. Справа и слева от дороги, исчезавшей в лесу на вражеской стороне, вдруг начали падать деревья. Сминая их бронированными мордами, на открытое пространство выехали десятки огромных танков! Их белые силуэты сначала промелькнули на фоне сосен, потом практически слились с полем.

Вокруг мелькали фигурки панцергренадёров. Их было много. Чертовски много!

- Бронебойным! – проорал первый лейтенант.

Матей, не слишком хороший как командный игрок, прямые приказы исполнял всегда исправно. Он таскал снарядные ящики, доставал тяжёлые остроносые цилиндры снарядов и укладки вышибных зарядов, послушно открывал рот, когда звучала команда стрелять. Лишь на миг приподнял глаза и обомлел: в каких-то трёхстах ярдах прямо перед их позицией остановился танк, и снаряд чиркнул по его броне, рассыпав искры, после чего немец, как ни в чём не бывало, выстрелил… Расчёт соседнего орудия смело как шахматы с доски, когда танковый осколочный разорвался прямо за станинами.

- Оставь его! Бей в соседний!

Тирекс отшвырнул заряжающего и приказал поворачивать гаубицу, совершенно игнорируя бронированное чудище прямо перед их позицией. Матей перетащил ближе к расчёту последний ящик со снарядами. Теперь ему осталось только наблюдать… Или сбегать за винтовкой, чтоб малость самому пострелять по живым мишеням.

Первый лейтенант сумел-таки повредить ходовую выстрелом в бок другому танку перед тем, как ближайший «Тигр» пальнул по их орудию. Фугас бахнул с недолётом, гаубица подпрыгнула, по щиту и поверх него забарабанил град осколков. Больше она не стреляла, замолкло и третье орудие батареи. Хейни метнулся к Матею с воплем: «Заводи, уходим!», а с обеих сторон танки обтекали их позицию, накатываясь на пехотные траншеи.

Матей побежал. Так он бегал разве что на стадионе в Нью-Джерси, но сейчас наградой за скорость ног обещалось выживание, а не очковая зона. «Студебеккер», укрытый в окопе, от снарядов не пострадал и завёлся за какую-то минуту. Пока не включилась первая передача, в кузов и на подножки набилась такая тьма народу, что грузовик забуксовал в снегу на выезде из окопа.

Тирекс ругательствами выгнал «грёбаных пассажиров» из кузова и даже Матея из-за руля – толкать машину. За баранку уселся сам и не пустил водителя обратно, покрикивая, что некогда пересаживаться. Матей примостился на скамье в кузове, у самого заднего борта. Напротив, сверкая стёклами очков, примостился Игорь, зажатый между двумя чернокожими артиллеристами.

Первый лейтенант не решился вырулить к дороге, туда пёрли немецкие танки, и повёл грузовик по просеке, подминая бампером тонкие стволы молодых ёлок. Сзади по-прежнему грохотало, потом пушечные выстрели стихли, осталась только пулемётная и винтовочная трескотня. Немцы, очевидно, добивали пехоту.

Из глубины кузова доносились стоны и проклятия, кто-то был ранен, остальные подавленно молчали. Вот тебе и «не будут наступать», «война к Рождеству кончится»… Для кого-то она точно закончилась – для парней, чьи мозги и кишки разметало по всей гаубичной батарее. Или для сдавшихся в плен.

Им удалось уйти. Утробно взрыкивая двигателем, «Студебеккер» полз по просеке, взбирающейся на холмы и ныряющей в лощины, раз только командир заставил парней выпрыгнуть из кузова и оттащить здоровенную ель, упавшую и перегородившую путь. Даже с это задержкой до расположения дивизии оставалось не более мили, там уж наверняка немцев встретят как надо…

Мощный взрыв встряхнул грузовик, он словно напоролся на препятствие и встал. Тент прошили десятки осколков, кто-то из сидевших ближе к кабине истошно заорал. Матей перевалился через борт и отбежал влево на десяток шагов, за ним устремился Игорь.

Из-под капота «Студебеккера» рвалось пламя, с шипением вылетал пар из радиатора. Сквозь разбитое стекло водительской дверцы виднелся Тирекс, уронивший голову в каске на рулевое колесо. Ехал бы он в кузове, сейчас за баранкой прошитый осколками сидел бы Матей.

Лезть в кабину и щупать пульс у первого лейтенанта, а уж тем более извлекать оттуда свою винтовку водителю и в голову не пришло – в любой миг мог прилететь следующий снаряд.

- Бежим!

Никто не взял на себя командование остатками батареи. Джи Ай как испуганные зайцы неслись по лесу, по дуге отдаляясь от злосчастной просеки. Они не скрывались и шумели как лоси, тем не менее Матей налетел на часового, застав его врасплох. От толчка тот плюхнулся на пятую точку и, не вставая со снега, поднял ствол винтовки.

- Ты кто?

- Рядовой Мэт Прушинский, 1-я батарея 589-го дивизиона. Командир батареи погиб. Гаубицы разбиты. Где ваш офицер?

После бега по зимнему снежному лесу и непривычно длинной тирады Матей едва перевёл дух, поглядывая на чёрное дуло, уставившееся ему в лоб. Часовой не опускал винтовку. Если эти оболдуи с перепугу пальнули из пушки по американскому грузовику, то расстрелять двух неизвестных, выбежавших из чащи – вообще не вопрос.

На их счастье скоро подошёл уоррент-офицер, знавший Тирекса Хейни. Он распорядился, чтобы беглецы топали на сборный пункт дивизии. Но и здесь немцев сдержать не удалось. К концу дня Матей сидел за рулём другого грузовика и давил на газ, погоняя машину на запад. В кузове, на подножках, на станинах буксируемой гаубицы и даже чуть ли не верхом на стволе сидели бойцы разбитой дивизии, справедливо полагавшие, что остаться в лесу означает попасть в плен.

3

Танкисты тоже драпали. Но аккуратно, дисциплинированно. Впереди катился «Виллис», за ним пара «Шерманов», дальше – куча трофейной техники, включая немецкие бронетранспортёры, «четвёрки» и даже несколько «Пантер». В отличие от артиллеристов, эти парни вовремя перекрасили технику в белое, облачились в белые куртки. И всё равно отступали.

Грузовичок Матея вклинился в их колонну позади «Шерманов» и теперь не мог свалить в сторону или обогнать танки на узкой дороге с заснеженными обочинами.

- И что, поедем с ними до самого Мааса? – спросил Игорь, путешествовавший в кабине на правах «помощника водителя», при том, что пара сержантов отправилась в кузов. – Странные эти танкисты, ты не находишь?

- Чем?

- Смотри, у них почти нет наших винтовок М-1. Сплошь немецкие пистолеты-пулемёты и автоматы.

- Удобнее наших.

- Согласен. Но ещё есть деталь, на куртках у них треугольники – как от споротых нашивок.

- Может, переформировали полк.

- Допустим, - не унимался Игорь. – А помнишь разговор, когда из кузова выкатили бочку и переливали топливо в бак?

- Ну?

- Подошёл танкист, и спросил: не поделимся ли мы с ним.

- И чо?

- Он попросил petroleum. Слышал, petroleum! А не gas или gasoline, как любой американец.

- Может, долго жил в Англии или в колониях, - пожал плечами Матей. – Отец рассказывал, в России по-русски везде говорили по-разному.

- И чернокожих у танкистов не видно. Считаешь меня слишком мнительным?О’кей. Всё равно пригляжу за ними. Вдруг переодетые немцы? – излив подозрительность, Игорь устроился поудобнее и спросил: - Что делать-то будешь, когда вернёшься в Штаты?

- Калледж закончу. Потом не знаю. Футбол откроет дорогу в Цинциннати. Не решил пока. Главное – вернуться целым.

Мысль, что они, а с ними ещё кучка парней из 589-го дивизиона, тащатся в тыл в окружении сотен солдат противника, казалась абсурдной до идиотизма. Матей выбросил её из головы.

За болтовнёй пролетел остаток дня. К ночи колонну тормознул патруль. Офицер военной полиции, проигнорировав документы, донимал танкистского майора вопросами: назови столицу штата Кентукки, дату битвы при Геттисберге, форварда команды «Касл Шенон».

- Столица штата… - майор посмотрел на полицейского с выражением «мы сражаемся, а ты кота за хвост тянешь и нам мозги трахаешь», но вытерпел и промолвил: - Кажется, Франкфорт. Спроси другой штат.

- Франклин! – торжествующе заявил патрульный, и сержанты за его спиной дружно клацнули затворами, а один извлёк наручники, блеснувшие в свете автомобильных фар, будто этими наручниками собирался сковать весь танковый отряд.

- Не-а, правильно Франкфорт, - брякнул из темноты Игорь, хоть его никто не просил. – Нападающий у «Шенонов» – Альдо Донелли. Геттисберг… Чёрт побери, не помню. В середине войны это было. Я думаю, в 1863-м году. Сэр! А вы сами знаете столицу штата Северная Каролина?

Со стороны полицейских послышались смешки, потом щелчки предохранителей на оружии.

- Езжайте, умники, - старший махнул фонарём и шагнул назад.

В темноте угадывались очертания «Шермана», сторожившего перекрёсток.

- Спасибо, рядовой! – бросил Игорю командир танкистов. – Сколько лет прошло, как школу закончил, забыл половину. Кто ж знал, что ночью в лесу посреди Бельгии буду рассказывать полицейскому географию США! Я по профессии – горный инженер, а в Кентукки горы мелкие.

Уже в кабине «Студебеккера» Матей заметил:

- Донелли перед войной ушёл из клуба. Ты не знал? Похоже, танкист тоже не в курсе.

- Выходит, зря я их выручил, - засопел напарник. – Пусть бы МР их проверила… Не, не зря, полицаи бы и нас задержали, мы в той же колонне. Ладно, едем.

Часа через три, в распадке между длинными пологими горками, идущие впереди танки притормозили, уснувший Игорь едва не треснулся головой о стекло.

- Танкисты стали. Пойдём – отольём, перекурим.

Игорь облегчился и зажёг сигарету. Коптить можно и на ходу, но на морозном воздухе – совсем другое дело. Так уютно здесь, никакой стрельбы, они здорово оторвались от немецкого авангарда.

У Матея нашлось более серьёзное дело. Он шагнул дальше в лес, расстегнул штаны и присел. От дороги донеслись голоса танкистов.

- Сэр, это умник, что помог вам у перекрёстка.

- Хорошо. Его – в сторону. Остальных… - майор сделал паузу и вдруг выкрикнул команду по-немецки: - Feuer!

Ночную тишину, нарушаемую только приглушённым ропотом моторов на холостых оборотах, прорезали пулемётные и автоматные очереди. Матей упал в бок, уже на земле натягивая штаны и не обращая внимания, что снег набился под бельё. Сверху сыпались ветки, сбитые пулями. Потом стрельба стихла. Через минуту моторы взревели, набирая обороты, колонна тронулась.

Матей аккуратно пробрался к дороге, по пути споткнулся о мёртвое тело. Конечно, это был не Игорь.

Мимо проползли «Пантеры», «четвёрки», бронетранспортёры, за ними – колонна грузовиков с прицепленными гаубицами и противотанковыми пушками. «Студебеккер» с американской шестидюймовкой немцы тоже прибрали к рукам, с ней же уехали все запасы. Матей остался один в зимнем лесу. Конечно, скоро двинутся другие отступающие, но не пристрелят ли они одинокого солдата, выбравшегося из леса? Или мёрзнуть и ждать до утра… Но с колонной увозят и Игоря, пусть не лучшего друга, не «свояка по хутору», но земляка, с которым учился в одном каледже, очкарик точно за себя не постоит.

Техника ползла медленно, миль шесть-восемь в час. Когда показался последний грузовик с пушкой, Матей вдруг решился. Пусть ничего не обдумал, как и тогда на Манхеттене, после фильма с Прокофьевым-Северским, тело само начало действовать и взяло разгон, будто на футбольном матче.

Руки ухватились за пушечный щит, ноги нащупали опору. Колонна понемногу набрала ход, разогнавшись миль до пятнадцати в час.

У немцев, похоже, мало бензина. Скоро остановятся. Но что делать? В одиночку и без оружия воевать с целым нацистским танковым отрядом?

4

Пальцы окоченели. Ноги в ботинках потеряли чувствительность, в тёплой кабине грузовика им было гораздо уютнее.

Матей молил, чтобы танкистов задержал очередной патруль. Тогда лучше всего незаметно скатиться с пушки и шмыгнуть в лес. Если немцы снова обманут военную полицию, он объяснит патрульным, что в танках и грузовиках – переодетые нацисты. Следующую встречу им приготовят как надо.

Твою ж налево! Матей понял свою ошибку и от резкого движения едва не свалился с пушечного щита. Если американцы выкатят гаубицы и разнесут колонну в клочья прямой наводкой, Игорь погибнет почти наверняка. Тоже не выход…

Немцы притормозили, не дожидаясь очередного американского поста. Наверное, решили дать отдых водителям. Да и по нужде в мороз хочется чаще.

Когда впереди раздался скрип тормозов, Матей решил не дожидаться, когда остановится «его» пушка, и сполз на снег. Затем он перекатился в кусты и едва удержался на склоне, не замеченном в темноте, слева от дороги протянулся длинный овраг. Стараясь не шуметь, одинокий Джи Ай двинул вперёд, в голову колонны.

Немцы высыпали из машин и разминали конечности, хоть им не пришлось ехать скрючившись на орудийном щите. Матей осторожно обходил их, его здоровенную фигуру в куртке цвета хаки сразу бы опознали.

Переодетые лопотали по-немецки, но вполголоса, всё же вокруг простиралась территория западных союзников. В темноте мелькали оранжевые огоньки сигарет.

Матею понадобилось более четверти часа, чтобы добраться до головы колонны. Из бака его «Студебеккера» кто-то сливал топливо, очевидно, в других баках бензин подошёл к концу.

- Двигай, янки! Должен выглядеть бодрячком, чтоб объяснить на следующем посту, какие столицы у штатов Аризона и Нью-Мексико.

Голос принадлежал танковому майору. Или как там правильно – штурмбанфюреру? Матей путался в немецких чинах.

В тусклых отсветах фар, едва пробивавшихся через сплетение кустов, показались фигуры двух автоматчиков, под руки тянущих мелкую фигурку к краю оврага. «Сердобольные» немцы позволили облегчиться и пленнику.

Если переодетые, значит – не простые войска, какие-нибудь особые, лихорадочно соображал Матей. Голова его, несколько раз крепко пострадавшая во время футбольных матчей, соображала медленнее, чем в юности, проще было довериться инстинктам и умениям. А что он умел лучше всего? Схватить мяч и безудержно нестись вперёд к очковой зоне, сметая по пути защитников из команды соперников.

Рука машинально согнулась в локте, словно прижав к телу невидимый мяч. Матей уловил миг, когда оба сторожа Игоря оказались на одной линии, и, утробно рыча, бросился в атаку с решимостью горного барана!

Те, скорей всего, не успели сообразить, что именно сбило их словно кегли и швырнуло в овраг. Снизу донёсся вскрик, затем короткая очередь – кто-то из упавших нажал на спуск. Матей ухватил за шкирку Игоря и тоже столкнул в овраг, но в сторону и мягче, вдвоём они покатились по склону, сминая ветки.

Потом был удар каской о ствол какого-то дерева, не менее гулкий, чем шлемом в шлем другого игрока. Оба нырнули под корневища и замерли, полускрытые кустами и снегом, налипшем на корнях.

Немцы искали беглеца и упавших долго, казалось – целую вечность. В их перебранке Игорь разобрал два слова – Biest (зверь) и Scheiße (дерьмо), первое означало догадку, что же могло сбросить двух солдат с обрыва, не иначе как дикий кабан, второе выражало отношение к происходившему.

Совсем близко от убежища мелькнул луч фонарика, проскрипели сапоги по снегу.

- Мэт! Они тебя за кабана приняли! Ты и вправду хрюкнул!

- Заткнись!

Но на Игоря напала безудержная истерическая болтливость. Он прошептал:

- Помнишь, как мы хорохорились перед Бетти и Мери в Нью-Йорке? Сейчас нас ищет добрая сотня гансов, чтоб пристрелить, зато мы перед девочками не упали лицом в грязь. Мэт! Мы чтоб произвести впечатление на девочек записались в армию и угодили в эту задницу?

Больше он ничего не добавил, потому что мощная пятерня стиснула ему рот и нос, рискуя задушить.

Днём их бы нашли наверняка – следы кувыркания двух тел по склону оврага скрыть невозможно. Ночь, союзница беглецов и влюблённых, спрятала на время. А именно времени у переодетых танкистов не хватало. Взревели моторы, колонна поползла дальше на запад.

- Зажал меня как бабу, не дал толком штаны натянуть, - первым делом заявил неблагодарный, когда они выбрались из-под корней. – Ты сдурел вообще? Нас бы обоих убили. Я бы сам потом… Прости, это нервное. В общем, спасибо.

- С тебя бутылка виски. Лучше прямо сейчас.

Замёрзший во время поездки на пушке, Матей ничуть не отогрелся под деревом. Чем ожидать другие машины с беглецами, он предложил Игорю как можно быстрее шлёпать вслед за танкистами.

Патруль на следующем перекрёстке без малейшего доверия выслушал рассказ о немцах, переодетых под американцев – здесь майор произвёл вполне положительное впечатление. Конечно, в штаб будет доложено, но… В общем, двое Джи Ай без оружия выглядели куда подозрительнее, чем «Пантеры» с белыми американскими звёздами.

К концу следующего дня, это было 17 декабря, парочка артиллеристов, злых, голодных и невыспавшихся, оказалась в Бастони. Где-то поблизости грохотала артиллерийская канонада, а над их головами гремел грозный голос второго лейтенанта, распекавшего беглецов-дезертиров, что бросили оружие и отступили, не стояли насмерть… далее приводились бессмертные и совершенно неуместные примеры мужества героев Гражданской войны, убитых вследствие своего героизма. Тыловик отправил дезертиров в окопы – долбить мёрзлую землю вокруг Бастони. Семь дорог в Антверпен сходятся у этого города. Не надо быть доморощенным Клаузевицем подобно Тирексу, чтобы угадать – здесь будет жарко… И по-прежнему очень холодно.

Игорь и Матей в тёплом белье чувствовали себя ещё относительно ничего. 101-я воздушно-десантная дивизия армии США, защищавшая Бастонь, сплошь щеголяла в лёгком обмундировании. Отмороженные пальцы и даже целые ступни выводили из строя больше людей в окопах, чем немецкие снаряды!

21 и 22 декабря немцы рвались в Бастонь с яростью обречённых. Город охватило кольцо окружения. Матей практически оглох от разрывов снарядов. Орудия его дивизиона размолотило снарядами немецких самоходок, уцелевших канониров влили в поредевшую пехоту, где самому здоровому из прибывших немедленно вручили базуку. Пехотинцы постоянно меняли позицию – стоило открыть огнь, немцы тотчас накрывали окопы снарядами. Целая ночь коротких перестрелок и переползаний с зарядами для базуки на спине под непрерывный грохот взрывов, при дрожащем свете пулемётных трасс, под дождём из осколков, комьев грязи, снега и льда доконала Матея до полной невменяемости.

Через пелену усталости пробивалась мысль – немцы жмут. Они оттеснили американцев к разрушенным городским кварталам, ещё один решительный штурм – и всё… Конец.

Игоря он потерял из виду. Тот сам нашёл товарища на рассвете и показал рукой на встающий над лесом неяркий солнечный круг.

- Солнце, Матей! Солнце – это жизнь!

Смысл сказанного пробился в мутную голову, когда в вышине над Басконью зазвенели десятки моторов. 23 декабря погода прояснилась, союзная авиация получила шанс ударить по немецким танкам.

Когда под редкими облаками мелькнули чёрные силуэты самолётов, Игорь-всезнайка завопил:

- Это Тандерболты! Наши! Русские! - он прыгнул на Матея и принялся его тормошить. – Поднимайся, мой кабан-спаситель, наши летят!

Самолёты тем временем выполнили разворот и зашли со снижением на восточный лес у Баскони. Небо перечеркнули дымные следы реактивных снарядов, там, где только что плевались огнём немецкие танки, вверх взметнулись султаны пожаров.

Пехотинцы, забыв про осторожность, высунули головы над бруствером и зачарованно смотрели авиационное шоу. Когда «Тандерболты» отстрелялись, им на смену прилетели англичане.

- Очкарик! Что ты мелешь? Какие ещё грёбаные русские самолёты? – фыркнул сержант-десантник.

- Потому что их придумал наш русский эмигрант в США Прокофьев-Северский, - с гордостью возвестил Игорь. – Он же основал фирму «Рипаблик», сделал прототип «Тандерболта». Правда, Р-47 выпустили позже, без него, я читал… Помнишь, Матей, фильм Уолта Диснея? Где диктором тот самый Прокофьев-Северский, русский лётчик без ноги! Ну, вспомнил, тупая твоя башка? «Тандерболт» - это американский самолёт с русской душой!

Он едва не прыгал как сущий мальчишка, а солнечные блики играли на стёклышках очков.

Днём прилетели «Дакоты» с припасами для осаждённых, вскоре осада Баскони была снята, а двух товарищей-артиллеристов вызвали в штаб 101-й дивизии, где начальник разведки продемонстрировал им пленного немецкого танкиста в форме гаупштурмфюрера СС.

- Рядовой! Вы видели этого человека?

О, ещё бы Игорь его не узнал.

- Да, сэр! В ночь на 17 декабря он в форме майора армии США командовал танковой колонной, двигавшейся в наш тыл.

- Подтверждаю! – немец выдавил улыбку, получившуюся ненатуральной из-за сильно разбитых губ. – Мы одели американскую форму поверх мундиров ваффен-СС. Но в бой мы шли и умирали в своей форме! Да, мы проиграли. Наша армия разбита. Теперь я – обычный военнопленный и по законам войны имею право на справедливое обращение. Как и мои люди. Среди них есть раненые.

- Рядовой?

- Брешет он! – ощерился Игорь. - Артиллеристов, что ехали со мной в грузовике, немцы расстреляли в спину, не переодевшись. В американском. Меня взяли в плен.

Разведчик обернулся к Матею и задрал голову.

- Вы подтверждаете?

- Да, сэр!

Офицер, стараясь не глядеть в сторону пленного, вызвал сержанта.

- Расстрелять! Немедленно.

- Тех двенадцать, что с ним?

- Всех.

Игорь с Матеем задержались у стены закопчённого пожаром здания и как зачарованные смотрели ритуал казни, чрезвычайно короткий – взвод вскинул винтовки и залпом пустил чёртову дюжину эсесовцев в расход.

- Я тебе виски должен, - вдруг вспомнил Игорь.

- Так закусить нечем… У нас увольнительная из-за вызова в комендатуру. Пошли – завалим зверушку.

С одной винтовкой М-1 на двоих они углубились в лес, рискуя напороться на мину, а не на дичь. После всего случившегося не верилось, что какая-то мелочь может убить.

Разговоры о еде основательно надоели всем, знавшим Матея. При весе более двухсот фунтов он обычно требовал вторую порцию, но не всегда получал, оттого злился.

Вскоре послышалось характерное хрюканье. Игорь вскинул винтовку, но Матей положил руку на ствол, заставив опустить оружие.

Здоровенная дикая свинья жрала вывороченные кишки из брюха немецкого солдата. При виде пары Джи Ай недовольно вылупила глазки, подозревая, что они тоже претендуют на вкусную добычу.

- Я не смогу ей закусывать, - отрезал Матей. – Больше не зови меня кабаном.

Игорь покорно кивнул и забросил винтовку на плечо.

Перелом Арденнской битве наступил 23-25 декабря после массированных ударов штурмовой авиации, перед Новым годом немцы принялись вытягивать из Арденнского выступа лучшие танковые части, вскоре повсеместно перешли к обороне. В знаменитом письме Сталину от 6 января 1945 года британский премьер выразил сожаление, что русское наступление не началось вовремя, и просил сообщить, можно ли на него надеяться в ближайшее время. На следующие сутки, 7 января, фюрер отдал приказ о планомерном отводе всех воинских частей, которые можно ещё было спасти и бросить против Красной Армии. На Восточном фронте генеральное наступление советских войск началось лишь 12 января. Антигитлеровская коалиция упустила шанс организовать удар с Востока, когда отборные силы ваффен-СС перемалывались в Арденнской мясорубке.

5

Как следует выпить и закусить, причём без страха, что придётся хватать оружие и бежать строиться, удалось только в апреле следующего года, когда их перевели в 69-ю дивизию, которая наступала к Эльбе навстречу Красной Армии, поэтому собирали знающих русский язык.

- Вот скажи, Матвей! – захмелевший советский подполковник с батареей орденов на груди упорно называл громадного американца по-своему, перекроив на русский лад его полесское имя. – Скажи, зачем ты ехал на фронт добровольцем, за кого воевал? За демократию, мать её? Или за историческую Родину, за Россию?

Не говорить же ему, что записался в армию США, не желая позориться перед девчонками из каледжа… Да и сам Матей больше так не думал, когда прошёл Арденны.

- Я есть воевал против общего врага.

Русский давался ему трудно, даже после «смазки» водкой.

- Зачем? – не унимался русский. – Враги сожгли мою деревню и мой дом под Смоленском. Отец погиб, брат пропал без вести. Так – почти у каждого. А у вас? Хоть одна бомба на Америку упала?

- Да, сэр. На Пёрл-Харбор.

Они пировали на майском солнышке среди уцелевшего садика в небольшом немецком городке. Приличный дом для посиделок не нашли ни русские, ни американцы.

Мебель использовалась традиционная – снарядные ящики. А вот столовое серебро и фарфоровая посуда подошли бы лучшему ресторану. Русские выудили предметы сервировки из немецких развалин.

Услышав про Пёрл-Харбор, эрудированный Игорь покачал головой. Гавайские острова всё же не были территорией Соединённых Штатов в годы Второй мировой. Советского офицера ответ тоже не удовлетворил.

- Так то японцы! А ты ж с немцами воевал. Теперь ты – наш, свой, раз корни твои в Белоруссии и в России. Айда к нам! Бабу тебе найдём, за такого большого все наперебой кинутся. Мужиков мало у нас, война повыбила… Ну, Матвей, решайся! Я сам за тебя хоть лично товарищу Сталину напишу. Ты же – герой!

- Я не есть герой, - застенчиво отнекивался Матей. – Я есть как Рахманинов.

- Кто-о-о?

- Пиано-игрок… Пианист. Русский. Он был старый. Он не мог воевать. Он давать концерты в Нью-Йорк Опера, деньги за концерт слать Россия. Я тоже как мог. Подносил снаряды. Стрелял. На своём месте. Не герой. Всё что мог.

Более красноречивый Игорь, к тому же – лучше знавший русский язык, наверняка объяснился бы доходчивее. Но подполковник понял и так. Он ещё налил и выпил, отчего его круглое красное лицо приняло оттенок боевого знамени.

- Молодец! Не строишь из себя чёрт знает что, как некоторые… Уважаю. Ну, переходишь к нам?

Матей два раза принимал спонтанные решения, когда был вполне трезв – о записи в армию добровольцем и о нападении на эсесовских танкистов. Сейчас спиртное привело его в благодушное расположение духа с полным нежеланием что-либо менять в жизни. А зачем? Май, теплынь, не стреляют, птички поют…

- Спасибо, сэр. Я подумаю.

Игорь прыснул, слушая их разговор. Мыслительная деятельность никогда не была сильной стороной его товарища.

Вскоре американцев и русских развели по оккупационным зонам, интернациональные пикники закончились. Ещё через год Матей поднялся на борт парохода, чтобы переплыть океан и навсегда снять униформу цвета хаки.

Не только по-русски, он и по-английски не смог бы толком объяснить, зачем воевал, рисковал шкурой, причину скорее чувствовал нутром. Даже если Мери не дождались его, нашла себе парня, чьи родители имеют собственную фирму, – не важно, ни о чём не стоит жалеть. Теперь на Нью-Джерси и куда-либо ещё не упадёт немецкая бомба, как на деревню под Смоленском у русского подполковника. За это стоило гнить в окопах и ползать под пулями с базукой. Что бы ни думал отец, мир не оканчивается за плетнём у хутора.