Чужой век. Пробуждение.

Ночная смена

Лена позвонила в половине второго ночи, и первым делом я подумал, что что-то случилось с Машкой. Бывшая жена давно отучилась звонить мне без особой необходимости, а уж среди ночи тем более. Поэтому, когда вместо тревожных новостей я услышал напоминание о субботних соревнованиях дочери, облегчение быстро сменилось раздражением.

Оказалось, я опять перепутал дни. Машу нужно было забрать не в воскресенье, как я почему-то решил, а в субботу, причём строго к десяти утра. Лена обстоятельно объяснила, почему опаздывать нельзя, заодно припомнив предыдущий случай, когда дочь полчаса прождала меня возле спортивной школы. Я попытался напомнить о пробке на мосту, но вовремя сообразил, что спорить бесполезно. В конце концов, девочке действительно было совершенно безразлично, почему отец не приехал вовремя.

Пообещав быть в десять и не забыть синюю сумку с формой, я закончил разговор.

Петрович, сидевший напротив с бутербродом в руке, деликатно сделал вид, что ничего не слышал. Впрочем, выражение его лица говорило об обратном. За полтора года совместных дежурств мы достаточно хорошо изучили семейные обстоятельства друг друга, чтобы обходиться без лишних вопросов.

Я допил остывший кофе и снова посмотрел на телефон. На заставке стояла фотография Машки, сделанная прошлым летом на Волге. Дочка сидела на носу нашей старой резиновой лодки, щурилась от солнца и показывала мне язык. На снимке она ещё улыбалась совершенно беззаботно, как ребёнок. Теперь такое случалось реже. Двенадцать лет — возраст непростой, особенно когда родители живут отдельно и каждый считает, что лучше другого понимает, как правильно воспитывать дочь.

После развода прошло почти три года, но я до сих пор не мог привыкнуть к некоторым вещам. Например, к тому, что Машка теперь приезжала ко мне в гости, хотя раньше это был и её дом. Или к необходимости заранее договариваться о совместных выходных. Даже самые обычные разговоры о школьных делах приобрели какой-то официальный характер, словно мы с Леной согласовывали график поставок, а не решали, с кем дочь проведёт субботу.

Впрочем, жаловаться было бы несправедливо. Лена никогда не препятствовала нашим встречам, а большую часть проблем я создавал себе сам. То задерживался на работе, то соглашался на дополнительную смену, то обещал позвонить вечером и вспоминал об этом уже за полночь.

Нужно было что-то менять. Я говорил себе это довольно часто, но дальше разговоров дело обычно не заходило.

Убрав телефон, я вернулся к работе.

На одном из мониторов высвечивалась схема третьего холодильного контура. Все основные параметры находились в допустимых пределах, насосы работали, давление держалось около расчётного значения. Нормальная картина, если не обращать внимания на маленькую неприятность: температура в контуре уже несколько часов вела себя не совсем так, как полагалось.

Наш комплекс занимался исследованиями в области низкотемпературного сохранения биологических тканей. Если объяснять без научных подробностей, учёные пытались сделать так, чтобы живые клетки переживали охлаждение до температур жидкого азота, а затем могли вернуться к нормальной работе после отогрева.

Обычная заморозка для этого подходила плохо. При образовании льда клетки повреждались, причём чем сложнее была структура ткани, тем серьёзнее становилась проблема. Поэтому исследователи использовали специальные растворы и режимы охлаждения, позволяющие переводить жидкость в стеклообразное состояние. Процесс назывался витрификацией.

Я понимал его примерно настолько, насколько требовалось для обслуживания установки. В биологию особенно не лез, да и местные специалисты не горели желанием посвящать технический персонал во все тонкости своих экспериментов. Мы отвечали за оборудование, они — за то, что находилось внутри экспериментальных камер. Такое разделение меня вполне устраивало.

Сам комплекс располагался на территории бывшего оборонного предприятия, километрах в сорока от города. Несколько корпусов здесь построили ещё при Союзе, потом завод долго стоял заброшенным, пока землю и оставшиеся здания не выкупила частная компания. Один из подземных уровней переоборудовали под лабораторию, проложили новые коммуникации, установили холодильные машины и систему автоматического управления.

Оборудование было дорогим, местами даже чрезмерно сложным. Особенно меня раздражала управляющая автоматика, которую разработчики продолжали совершенствовать уже после запуска комплекса. Каждое обновление приносило новые возможности, но иногда заодно ломало то, что до этого прекрасно работало.

Собственно, поэтому я и сидел сейчас перед монитором вместо того, чтобы дремать в кресле до окончания смены.

На третьем контуре периодически появлялись небольшие колебания температуры. Сначала я списал их на изменение тепловой нагрузки, однако спустя некоторое время заметил, что они повторяются почти с одинаковым интервалом. Для нормально работающей системы такая периодичность была подозрительной.

Петрович, которому я показал график, предположил, что барахлит один из регулирующих клапанов. Вполне возможно, хотя мне больше не нравилось поведение циркуляционного насоса.

Мы открыли архив показаний и довольно быстро обнаружили кое-что интересное. На графиках, которые видели операторы лаборатории, колебания выглядели едва заметными. Зато в журнале исходных измерений температура и давление менялись гораздо сильнее.

Причина выяснилась после просмотра последних изменений программного обеспечения. Три дня назад подрядчики обновили алгоритм обработки сигналов и увеличили степень сглаживания данных. Теперь система показывала не столько текущие значения, сколько усреднённую картину за определённый промежуток времени.

Само по себе сглаживание было вполне обычной практикой. Проблема заключалась в том, что на главном экране никак не обозначалось, насколько сильно обработанные данные отличаются от непосредственных измерений. Человек, который не знал об обновлении, вполне мог принять красивый ровный график за реальное состояние оборудования.

Я увеличил масштаб архива и некоторое время изучал пики давления.

Амплитуда колебаний медленно росла.

Это уже не походило на обычные помехи.

Петрович стоял за моей спиной и молча смотрел на монитор. Наконец он предложил спуститься к насосам и проверить всё на месте. Я согласился, предварительно позвонив дежурному инженеру лаборатории.

Кирилл, отвечавший за ночной эксперимент, новость воспринял без особого энтузиазма. У них шёл очередной цикл проверки температурного профиля, и до завершения программы оставалось меньше часа. Останавливать её из-за каких-то колебаний, которые система продолжала считать допустимыми, ему явно не хотелось.

Мы несколько минут обсуждали показания. Кирилл ссылался на расчётные допуски и результаты самодиагностики, я пытался объяснить, что сам по себе допустимый уровень колебаний ещё ничего не говорит о причине их появления. Особенно если амплитуда увеличивается от цикла к циклу.

В конце концов договорились, что лаборатория начнёт подготовку к безопасному завершению эксперимента, а мы тем временем проверим насосную группу.

Я положил трубку, взял куртку и отправился вниз.

Петрович последовал за мной, прихватив инструментальный кейс.

На нижнем техническом уровне всегда было прохладно, даже летом. Вентиляция работала круглосуточно, а часть трубопроводов, несмотря на толстую теплоизоляцию, заметно охлаждала окружающий воздух. Иногда мне казалось, что проектировщики просто забыли предусмотреть нормальное отопление, решив, что техническому персоналу полезно больше двигаться.

Мы прошли через шлюз, отметили вход в журнале доступа и оказались в помещении насосной.

Здесь всё было привычно: ровный низкий гул оборудования, слабая вибрация пола, запах металла и изоляционных материалов. Огромное количество часов, проведённых возле промышленного оборудования, постепенно вырабатывает странную привычку. Ты начинаешь замечать изменения в его работе раньше, чем успеваешь осознать, что именно изменилось.

Я остановился неподалёку от третьего насоса и прислушался.

Звук был немного другим.

Не скажу, что неисправность можно было безошибочно определить на слух. В насосной одновременно работало несколько агрегатов, а металлические конструкции прекрасно передавали вибрацию. Однако в привычном ровном гудении появилось что-то постороннее, похожее на слабый перекатывающийся треск.

Я открыл шкаф местного управления и вызвал диагностическую страницу.

Показания подтвердили опасения. Давление за насосом заметно колебалось, причём сильнее, чем показывала система наверху. По току двигателя ничего необычного не наблюдалось, частота вращения тоже оставалась стабильной.

Это меня озадачило.

При проблемах с подшипниками или механическим повреждении рабочего колеса обычно появляются дополнительные признаки, но здесь большинство параметров упорно оставалось нормальным.

Мы проверили доступные соединения, крепления и состояние теплоизоляции. Внешних утечек не обнаружили, зато возле одного из участков трубопровода я заметил небольшое изменение характера вибрации. Возможно, причина находилась в регулирующей арматуре, установленной дальше по линии.

К этому времени прошло около десяти минут, а подтверждения от лаборатории всё ещё не было.

Пришлось снова связываться с Кириллом.

Оказалось, они только начали процедуру завершения цикла. Быстрее вывести установку из рабочего режима не позволяли ограничения по скорости изменения температуры: слишком резкий переход мог повредить экспериментальную камеру и её содержимое.

Меня это не обрадовало, но возражать было бессмысленно. Процедура действительно существовала не просто так, и нарушение её при пока ещё не подтверждённой неисправности тоже могло закончиться дорогостоящим ремонтом.

Оставалось наблюдать за параметрами и быть готовыми к аварийной остановке.

Я снова посмотрел на местный дисплей. Показания продолжали гулять, хотя после начала разгрузки системы колебания должны были постепенно уменьшаться.

Из глубины насосного агрегата донёсся короткий металлический стук.

Петрович тоже его услышал. Мы переглянулись, после чего он подошёл ближе и положил ладонь на защитный кожух. Через несколько секунд звук повторился, уже чуть громче.

Теперь можно было не сомневаться, что дело не ограничивается ошибкой измерений.

Я связался с лабораторией и потребовал ускорить переход в безопасное состояние, если это ещё возможно. Параллельно проверил готовность системы аварийной отсечки. При её срабатывании подача к повреждённому участку должна была перекрываться дистанционными клапанами, а насос — останавливаться в предусмотренной последовательности.

Оставалось надеяться, что автоматика сработает как положено.

Не успел я закончить проверку, как давление на выходе насоса резко просело, затем восстановилось и снова пошло вниз.

В ту же секунду где-то позади агрегата послышался резкий свист.

Я обернулся и увидел тонкую белую струю, бьющую из соединения на трубопроводе. Влажный воздух вокруг неё почти мгновенно превращался в туман, постепенно скрывая нижнюю часть оборудования.

Ситуация из неприятной за несколько секунд превратилась в опасную.

Я крикнул Петровичу, чтобы он немедленно уходил к выходу, а сам бросился к ближайшей кнопке аварийной отсечки. Расстояние было небольшим, всего несколько шагов, но я успел сделать только один.

Раздался оглушительный хлопок.

Меня ударило чем-то тяжёлым в левое плечо и бросило на пол. На какое-то время я полностью потерял ориентацию, а когда попытался подняться, обнаружил, что рука почти не слушается.

Помещение стремительно заполнялось белым туманом. Где-то завыла аварийная сигнализация, но её звук казался приглушённым из-за сильного звона в ушах.

Я хорошо представлял, насколько опасна утечка криогенной жидкости в закрытом помещении. Быстро испаряющийся азот вытеснял кислород, а низкая температура создавала дополнительную угрозу. Даже если удастся избежать прямого контакта с холодной струёй, потерять сознание от недостатка кислорода можно было очень быстро.

Я попытался встать, опираясь на здоровую руку, но ноги неожиданно подкосились. Пришлось передвигаться ползком, ориентируясь на красный аварийный свет возле двери.

Петровича уже не было видно.

Надеюсь, успел выбраться, подумал я, хотя совершенно не помнил, видел ли, как он добрался до выхода.

Дышать становилось труднее. Я пытался делать неглубокие вдохи, но воздуха будто не хватало, а от холода сильно сводило горло. В голове появился неприятный шум, и несколько раз мне пришлось останавливаться, чтобы понять, в какую сторону двигаться.

Как ни странно, паники почти не было. По крайней мере, я её не помню. Внимание сузилось до простой задачи: добраться до двери, не потеряв сознание раньше времени. Всё остальное перестало иметь значение.

Я уже плохо различал окружающие предметы, когда вдруг вспомнил о Машке.

Не знаю, почему именно тогда. Возможно, из-за недавнего разговора с Леной. Перед глазами почему-то встала синяя спортивная сумка, оставленная в коридоре моей квартиры. Я подумал, что нужно будет проверить её содержимое, пока снова не забыл.

Мысль была настолько неуместной, что я даже попытался усмехнуться.

Не получилось.

Последним, что сохранилось в памяти, оказался холодный пол под щекой и далёкий, словно доносившийся через толстую стену, вой сигнализации.

После этого ничего не было.

Восемьсот сорок шесть лет

Просыпался я тяжело и долго.

Сначала появилось смутное ощущение, что где-то рядом работают какие-то механизмы. Звук был почти неслышным, скорее угадывался, чем различался. Потом я почувствовал собственное тело, и это оказалось не самым приятным знакомством.

Мышцы ныли так, будто меня несколько дней подряд заставляли заниматься физической работой без отдыха. Во рту пересохло, язык едва ворочался, а голову словно набили ватой. Я попробовал сглотнуть и неожиданно обнаружил, что даже это простое действие требует усилий.

Глаза удалось открыть не сразу.

Первое, что я увидел, был потолок. Совершенно белый, без видимых стыков, светильников и вентиляционных решёток. Свет исходил от всей его поверхности, мягкий и равномерный, поэтому определить, где находится источник освещения, было невозможно.

Я решил, что лежу в больнице.

После того, что произошло в насосной, это выглядело вполне естественно. Куда сильнее меня беспокоило другое: попытка пошевелить руками закончилась ничем. Я чувствовал собственные пальцы, ощущал прикосновение ткани к коже, но заставить мышцы нормально работать не получалось.

Пришлось собрать остатки сил и попробовать ещё раз.

На этот раз пальцы правой руки слегка дрогнули.

Стало немного спокойнее. По крайней мере, полный паралич мне, похоже, не грозил.

Пока я занимался изучением своих возможностей, рядом появилось движение. В поле зрения вошла женщина в светлой одежде и наклонилась надо мной.

На вид ей было около тридцати лет, хотя после аварии я мог ошибаться и в более очевидных вещах. Короткие тёмные волосы, серые глаза, совершенно обычное лицо, которое почему-то никак не вязалось с окружающей обстановкой. Одежда напоминала медицинский костюм, но была скроена непривычно: без карманов, пуговиц и каких-либо заметных застёжек.

Женщина внимательно осмотрела меня и что-то произнесла.

Я не понял ни слова.

Сначала подумал, что она говорит на иностранном языке. Комплекс, в котором я работал, сотрудничал с зарубежными исследовательскими организациями, и появление иностранного специалиста само по себе не было чем-то невероятным. Правда, вряд ли меня стали бы ради этого перевозить в другую страну.

Я попросил говорить по-русски.

Женщина прислушалась, затем повторила сказанное немного медленнее. Это совершенно не помогло. Я мог разобрать отдельные звуки, но язык оставался абсолютно незнакомым.

Раздражение постепенно сменялось беспокойством.

Я не понимал, где нахожусь, почему не могу нормально двигаться и что вообще со мной произошло. Женщина между тем сохраняла невозмутимое выражение лица, словно подобные пробуждения были для неё обычным делом.

Наконец она обратилась к кому-то за пределами моего поля зрения. Я услышал мужской голос, после чего между ними состоялся короткий разговор. Разобрать ничего не удалось, зато в нескольких фразах мне послышалось что-то отдалённо напоминающее знакомые слова.

Впрочем, с таким же успехом это мог быть результатом травмы головы.

Женщина снова склонилась надо мной и осторожно произнесла моё имя.

Произношение было непривычным, с неправильным ударением, но ошибиться я не мог.

Я подтвердил, что меня зовут Андрей Ветров, и попытался узнать, что случилось с Петровичем. Однако женщина, похоже, поняла только первую часть ответа.

Она взяла с расположенной рядом поверхности маленький предмет и поднесла к моей шее. На мгновение я почувствовал лёгкое покалывание, после чего возле правого уха возник тихий звук, похожий на включение наушника.

Когда женщина заговорила снова, её слова сопровождались русской речью.

Перевод звучал с небольшой задержкой и странными интонациями, словно кто-то одновременно слушал иностранную речь и пытался пересказать её по-русски.

Оказалось, я нахожусь в медицинском учреждении, моё восстановление ещё продолжается, а двигательная активность временно ограничена из-за состояния нервной системы и мышц.

Объяснение меня не слишком удовлетворило.

Я не был врачом, но представлял, что после серьёзной травмы восстановление может занимать долгое время. И всё-таки окружающая обстановка вызывала слишком много вопросов. Необычное освещение, странная одежда, неизвестный язык, устройство перевода, которое явно работало по принципу, мне незнакомому.

За всю жизнь я достаточно поездил по стране и успел побывать в нескольких зарубежных больницах, но ничего похожего прежде не видел.

К тому же женщина упорно уходила от вопросов об аварии.

Когда я снова спросил про Петровича, она переговорила с невидимым собеседником и объяснила, что сейчас мне необходимо избегать сильного волнения, а все интересующие сведения предоставят позднее.

Меня такой ответ, разумеется, не устроил.

Я попробовал приподняться, намереваясь хотя бы осмотреть помещение, но почти сразу пожалел об этом. В груди появилась тупая боль, перед глазами потемнело, а сердце неожиданно заколотилось так сильно, что пришлось прекратить попытку и закрыть глаза.

Женщина что-то сделала возле моей кровати. Через некоторое время неприятные ощущения начали ослабевать.

Пришлось признать, что самостоятельно выбраться отсюда я пока не способен.

Оставалось разговаривать.

Впрочем, после нескольких минут бесплодных расспросов я решил начать с самого простого и выяснить, сколько времени провёл без сознания.

Ответ оказался неожиданным.

Выяснилось, что моё пробуждение началось четыре дня назад и всё это время врачи постепенно восстанавливали работу различных функций организма.

Я попытался уточнить, означает ли это, что после аварии прошло всего четыре дня, но переводчик почему-то замешкался, а женщина ответила не сразу.

Она объяснила, что процесс восстановления начался недавно, однако само сохранение длилось значительно дольше.

Именно слово «сохранение» заставило меня насторожиться.

В нормальной больнице так о пациентах не говорят.

Я попросил объяснить подробнее и наконец услышал, что мои биологические ткани длительное время находились в состоянии искусственного сохранения.

Переводчик произнёс это довольно уверенно, без привычных пауз, поэтому списать всё на ошибку перевода было уже сложно.

Мне вспомнилась лаборатория, холодильные контуры, эксперименты с витрификацией. На мгновение мелькнула совершенно нелепая мысль, что меня каким-то образом использовали в качестве подопытного.

Однако даже такое объяснение выглядело предпочтительнее неизвестности.

Я попросил назвать сегодняшнюю дату.

Женщина некоторое время изучала что-то перед собой, хотя никакого экрана я не видел. Затем произнесла короткую фразу, и переводчик сообщил, что по историческому григорианскому календарю сейчас 2873 год.

Я решил, что устройство неисправно.

Попросил повторить.

Результат не изменился.

Восемьсот сорок шесть лет.

Я несколько раз мысленно произнёс это число, пытаясь сообразить, как на него реагировать.

Первым желанием было рассмеяться. Следующим — потребовать, чтобы меня перестали разыгрывать. Однако женщина смотрела на меня совершенно серьёзно и, кажется, ожидала какой-то определённой реакции.

Ни один нормальный человек не поверил бы подобному сообщению, оказавшись на моём месте. Я тоже не поверил.

С гораздо большей вероятностью после аварии у меня возникли проблемы с мозгом. Возможно, повреждение из-за кислородного голодания, последствия наркоза или какое-нибудь тяжёлое нарушение восприятия. Именно этим я поначалу и объяснил всё увиденное.

Я попробовал вспомнить название больницы, в которой мог находиться, но память обрывалась на событиях в насосной. Всё, что происходило после падения, отсутствовало полностью.

Мне пришло в голову, что в подобном состоянии может оказаться человек, переживший длительную кому. Насколько я знал, некоторые пациенты после пробуждения испытывали серьёзные затруднения с памятью и ориентацией, а иногда вообще не понимали, где находятся.

Вполне возможно, со мной происходило что-то похожее.

Я даже почувствовал некоторое облегчение, найдя объяснение, которое хотя бы не требовало признавать существование людей из двадцать девятого века.

Однако оставалась одна странность.

Переводчик.

Я отчётливо слышал речь женщины, затем русские слова, которые произносились немного другим голосом. При этом перевод не всегда был точным, иногда устройство подбирало выражение уже после того, как собеседница заканчивала фразу. Если всё это являлось галлюцинацией, то мой повреждённый мозг почему-то чрезвычайно старательно имитировал работу незнакомой технической системы.

Не знаю, сколько времени я пролежал, пытаясь привести мысли в порядок.

Женщина не торопила меня. Она занималась какими-то манипуляциями возле кровати, время от времени смотрела в мою сторону и изредка обращалась к невидимому коллеге.

Постепенно я начал замечать другие подробности помещения.

Кровать была необычно широкой, с мягкими боковыми ограничителями и поверхностью, которая словно подстраивалась под положение тела. Рядом не стояло привычных капельниц, медицинских стоек или приборов с проводами. Стены выглядели гладкими, почти лишёнными каких-либо деталей, а температура воздуха оставалась настолько комфортной, что я вообще перестал её замечать.

Особенно заинтересовала дальняя часть комнаты.

Сначала я принял её за стену из тёмного стекла, но затем заметил, что поверхность слегка изгибается. За ней виднелась почти полная чернота, на фоне которой медленно двигались какие-то светлые участки.

Я долго не мог понять, на что смотрю.

Потом женщина отошла в сторону, освободив обзор, и всё вдруг встало на свои места.

За стеклом находилась Земля.

Я видел огромное пространство океана, закрытое местами белыми облачными полосами, отчётливую кривизну горизонта и тонкую голубоватую кайму атмосферы. Картина медленно менялась, словно мы двигались относительно планеты.

Несколько секунд я просто смотрел, не в силах отвести глаза.

Фотографии Земли из космоса мне доводилось видеть сотни раз. На экране компьютера, в новостях, в документальных фильмах. Но здесь всё выглядело иначе. Не потому, что изображение было красивее или подробнее. Скорее, из-за масштаба, который невозможно передать фотографией.

Планета находилась прямо передо мной, и в какой-то момент я поймал себя на совершенно детском желании протянуть руку и коснуться её.

Затем вспомнил, где лежу, и почувствовал, как по спине проходит холодок.

Я всё ещё не был уверен, что вижу настоящее окно, а не какой-нибудь невероятно качественный экран. Однако в сочетании с остальными странностями помещение постепенно переставало походить на обычную больницу.

Я спросил женщину, действительно ли мы находимся в космосе.

Она подтвердила.

На уточняющий вопрос объяснила, что медицинский центр расположен на орбитальной станции «Лагранж», которая обращается вокруг Земли.

Некоторое время я пытался осмыслить услышанное. Название станции показалось странно знакомым. Кажется, ещё в институте нам рассказывали о точках Лагранжа — областях, где в определённых условиях небольшие тела могут сохранять положение относительно двух более массивных объектов. Почему станцию на околоземной орбите назвали именно так, я не знал и в тот момент совершенно не хотел выяснять.

Гораздо больше меня занимало другое.

Если всё происходящее реально, то я действительно нахожусь в будущем.

А если нет, то повреждения моего мозга оказались куда серьёзнее, чем мне хотелось бы думать.

Обе возможности пугали примерно одинаково.

Я снова посмотрел на Землю.

Она была такой знакомой и одновременно совершенно чужой, что на какое-то время я забыл и про боль, и про невозможность двигаться. Где-то там, внизу, находился мой город. Вернее, место, где он когда-то стоял. Существовал ли Волгоград через восемь с лишним столетий, я понятия не имел.

Возможно, от него ничего не осталось. Возможно, он превратился в огромный мегаполис. А может, всё ещё стоял на берегу Волги, только люди в нём жили совершенно другие.

Я попытался представить, сколько всего успело произойти за восемьсот сорок шесть лет.

Государства возникали и исчезали, войны начинались и заканчивались, люди строили города, совершали открытия, рождались, старели и умирали. Для них это была история длиной в десятки поколений, а для меня между двумя мгновениями не существовало ничего.

Я не видел, как всё менялось.

Не прожил эти годы.

Просто исчез из одного времени и появился в другом.

И вдруг вспомнил о Маше.

До этого момента я почему-то почти не думал о семье. Наверное, слишком много сил уходило на попытки разобраться с происходящим. Но теперь воспоминания нахлынули разом.

Утренние сборы в школу, вечно разбросанные по квартире резинки для волос, недоеденные бутерброды на кухонном столе. Её привычка включать музыку во время выполнения уроков и спорить со мной о том, что так ей гораздо легче сосредоточиться. Сообщения, на которые я не всегда отвечал сразу, потому что был занят.

Я вспомнил, как она однажды попросила меня прийти на школьный концерт. Я тогда задержался на работе, а потом долго объяснял, почему не получилось. Она выслушала, сказала, что ничего страшного, и больше об этом концерте не упоминала.

Вспомнил синюю спортивную сумку, стоявшую возле шкафа.

И обещание приехать в субботу.

Я совершенно отчётливо представил Машу у входа в спортивную школу. Она ждёт, время от времени поглядывает на телефон, а потом начинает звонить мне. Сначала злится, потому что отец опять опаздывает, а затем узнаёт, что произошла авария.

Возможно, ей сказали не сразу.

Возможно, Лена долго не знала, как объяснить случившееся.

Я вдруг понял, что никогда этого не узнаю.

Если женщина говорила правду, Машка давно прожила всю свою жизнь. Выросла, закончила школу, возможно, поступила в университет, вышла замуж, родила детей. Я отчаянно хотел верить, что у неё всё было хорошо, хотя не мог даже представить, сколько испытаний выпало на её долю.

Она стала взрослой без меня.

А потом состарилась.

И умерла.

Эта последняя мысль оказалась настолько невыносимой, что я некоторое время просто лежал, глядя в потолок.

Женщина заметила изменение моего состояния и подошла ближе. Она что-то спросила, но я не сразу разобрал слова переводчика.

Меня интересовало только одно.

Я хотел узнать, сохранились ли сведения о моей дочери. Были ли у неё дети, чем она занималась, где жила. Остались ли фотографии, письма, какие-нибудь записи. Хоть что-то, что позволило бы узнать, как сложилась её жизнь.

Но спросить не смог.

Слишком страшно было услышать, что никаких сведений нет.

Я отвернулся к окну.

Земля продолжала медленно двигаться за стеклом. Над океаном тянулась широкая полоса облаков, где-то на её краю виднелся огромный вихрь циклона.

Всё выглядело удивительно спокойно.

Я смотрел на планету и думал о том, что для неё восемьсот лет почти ничего не значат. А у меня за это время исчезло всё, что я считал собственной жизнью.

Через некоторое время женщина приглушила освещение, и я наконец смог немного расслабиться. Усталость навалилась неожиданно, словно организм только сейчас вспомнил, что ему необходимо восстанавливаться.

Перед тем как уснуть, я всё-таки задал ещё один вопрос.

Мне хотелось узнать, почему меня решили разбудить именно сейчас.

Женщина выслушала перевод, затем ответила довольно длинной фразой. Переводчик несколько раз запнулся, подбирая слова.

Из всего сказанного я понял лишь то, что решение о моём восстановлении принималось не медицинским персоналом станции.

Кто именно его принял, она не уточнила.

А когда я попытался спросить подробнее, женщина объяснила, что сейчас мне необходим отдых и остальные вопросы лучше отложить.

Спорить уже не было сил.

Я закрыл глаза, хотя спать совершенно не хотелось.

Где-то рядом тихо работало оборудование. Время от времени слышались шаги, приглушённые голоса и едва различимое шуршание.

Мне вдруг вспомнилась наша старая операторская, кофемашина с вечно заедающей кнопкой и Петрович, который наверняка снова принёс на ночную смену бутерброды с домашней колбасой.

Интересно, выбрался ли он тогда из насосной?

Этого я так и не узнал.

А потом всё-таки уснул.

Человек из прошлого

На этот раз я проснулся от голода.

Ощущение оказалось настолько привычным, что первые несколько секунд я даже не вспомнил, где нахожусь. Хотелось встать, дойти до кухни, открыть холодильник и соорудить себе что-нибудь на завтрак. В голове уже складывался нехитрый план: пожарить яичницу, сделать кофе покрепче и посмотреть, не осталось ли вчерашнего хлеба.

Потом я открыл глаза и увидел белый потолок.

Воспоминания о предыдущем пробуждении вернулись не сразу, а постепенно, словно кто-то нехотя перелистывал страницы плохо знакомой книги. Авария, больница, непонятный язык, женщина в странной одежде. Земля за окном.

И восемьсот сорок шесть лет, которые каким-то непостижимым образом прошли мимо меня.

Я осторожно пошевелил пальцами правой руки. На этот раз они послушались значительно лучше, хотя ощущения оставались неприятными. Мышцы казались слабыми, суставы двигались с некоторым усилием, словно после длительной болезни. Левая рука по-прежнему слушалась хуже, зато я сумел самостоятельно повернуть голову и даже немного приподнять её над подушкой.

Во рту было сухо, но уже не настолько, как в прошлый раз. Я провёл языком по зубам, пытаясь понять, все ли на месте, и неожиданно обнаружил, что несколько коренных зубов стали совершенно гладкими. Раньше на одном из них стояла коронка, которую я поставил лет пять назад после неудачной попытки раскусить грецкий орех. Теперь никакой коронки не было.

Неприятное открытие.

Впрочем, учитывая обстоятельства, потеря металлической коронки выглядела наименьшей из моих проблем.

Я снова осмотрел помещение. Пока спал, что-то изменилось: огромное окно, через которое вчера была видна Земля, теперь казалось полупрозрачным. Сквозь него угадывались размытые пятна света, но рассмотреть что-либо определённое не получалось.

Возле кровати никого не было.

Я попытался позвать кого-нибудь, однако голос оказался таким хриплым, что пришлось сначала несколько раз прокашляться. После второй попытки где-то справа послышался тихий сигнал, а на стене возникло небольшое светлое пятно.

— Вам требуется помощь? — спросил знакомый голос переводчика.

Я невольно посмотрел в сторону звука.

— Есть хочу.

Пятно на стене немного изменило форму.

— Запрос принят. Ожидайте медицинского специалиста.

И всё.

Я некоторое время смотрел на стену, ожидая продолжения, затем осторожно усмехнулся. Восемьсот лет прошло, а поговорить с автоматикой по-человечески так и не научились. Хотя, если разобраться, чего я от неё хотел? Не с голоду же собирался умирать за ближайшие пять минут.

Ждать пришлось недолго. Примерно через четверть часа дверь, которую я прежде вообще не замечал, бесшумно отъехала в сторону, и в комнату вошла вчерашняя женщина.

В руках она держала небольшой поднос, на котором стояли прозрачный сосуд с водой и две неглубокие ёмкости. Пахло чем-то напоминающим овсяную кашу, только с незнакомой сладковатой ноткой.

— Доброе утро, Андрей, — произнёс переводчик.

Я повернул голову и попытался улыбнуться.

— Надеюсь, оно действительно доброе. А то вчера у меня утро получилось не очень.

Женщина прислушалась к переводу, и на её лице появилась лёгкая улыбка.

— Ваше состояние сегодня значительно лучше. Как вы себя чувствуете?

— Как после хорошей пьянки, только без приятных воспоминаний. И есть хочется ужасно.

Переводчик на секунду замолчал, словно обдумывая услышанное. Женщина чуть заметно подняла брови, а потом рассмеялась.

Значит, чувство юмора у людей будущего всё-таки сохранилось.

Она поставила поднос на небольшую поверхность, которая плавно выдвинулась из стены, и объяснила, что сначала необходимо проверить моё состояние. Заодно я наконец выяснил, как её зовут.

Ника.

Полное имя оказалось длиннее, с непривычным окончанием, которое переводчик воспроизвёл дважды и оба раза по-разному. Я попросил разрешения называть её просто Никой. Возражений не последовало.

Дальнейшие минут двадцать мы занимались упражнениями, которые напомнили мне школьный медосмотр. Ника просила следить глазами за движущейся точкой, сжимать пальцы, поворачивать голову, поднимать руки и отвечать на несложные вопросы. Правда, вместо привычного медицинского фонарика или молоточка она использовала небольшое устройство, которое временами светилось у неё в ладони.

Прикосновений почти не было. Иногда она проводила прибором вдоль моей руки или над грудью, после чего изучала результаты на невидимом для меня экране.

Особенно её заинтересовала левая рука.

После аварии я смутно помнил сильный удар в плечо, поэтому поначалу решил, что повреждение просто не успело зажить. Однако выяснилось, что к нынешней слабости старые травмы имеют лишь косвенное отношение.

— Большая часть ваших мышечных тканей была восстановлена, — объяснила Ника, пока я пытался удержать поднятую руку. — Но нервной системе необходимо заново согласовать некоторые двигательные функции. Это занимает время.

— Сколько?

— По текущему прогнозу, ещё от двух до четырёх недель до самостоятельного передвижения без постоянной поддержки. Полное восстановление может потребовать нескольких месяцев.

Я опустил руку и задумался.

Четыре недели в больнице меня совершенно не радовали. С другой стороны, если действительно прошло восемьсот сорок шесть лет, пара месяцев уже ничего не меняла.

Больше беспокоило другое.

— Подожди. Ты сказала, ткани восстановили. А что с ними было?

Ника не ответила сразу. Она закончила измерение, убрала прибор и только потом повернулась ко мне.

— Ваш организм получил обширные повреждения в результате первоначальной травмы, последующего сохранения и нескольких процедур переноса между системами хранения. Значительную часть структур удалось реконструировать до пробуждения. Некоторые изменения необратимы.

— Какие именно?

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Вам лучше обсудить это с лечащим врачом. Я могу объяснить общие принципы реабилитации, но не располагаю полной информацией о вашем лечении.

Ответ мне не понравился, хотя спорить было не с чем. В конце концов, я тоже не любил, когда люди начинали требовать объяснений у первого попавшегося сотрудника, не разбираясь, кто за что отвечает.

Ника помогла мне принять полусидячее положение. Кровать при этом начала плавно изменять форму, поддерживая спину и ноги. Никаких кнопок я не заметил, хотя женщина явно чем-то управляла.

Я машинально поискал глазами пульт.

— Как ты это делаешь?

— Что именно?

— Кровать поднимаешь.

Она удивилась вопросу, затем показала тонкое кольцо на указательном пальце. Оказалось, оно служило одновременно средством идентификации и устройством управления ближайшим оборудованием. Система распознавала движения пальцев и передавала команды только тем устройствам, к которым у человека имелся доступ.

Я попросил показать ещё раз.

Ника провела большим пальцем по внутренней стороне кольца, и поверхность кровати немного опустилась. Потом вернулась в прежнее положение.

Никаких чудес. Просто удобный интерфейс.

Правда, подобная простота наверняка скрывала за собой достаточно сложную систему. Мне сразу захотелось узнать, что произойдёт, если кольцо сломается или связь с оборудованием пропадёт, но я решил оставить этот вопрос на потом.

Сейчас меня гораздо сильнее интересовало содержимое подноса.

Еда оказалась вполне съедобной, хотя определить, из чего именно она приготовлена, я так и не сумел. На вкус это напоминало смесь овсянки, творога и какого-то фруктового пюре. Консистенция была однородной, почти кремовой, а температура — в самый раз.

Ника предупредила, что первое время мне придётся соблюдать специальную диету. Желудочно-кишечный тракт уже работал самостоятельно, но нормальное питание собирались вводить постепенно.

Я не стал возражать. После нескольких ложек голод немного отступил, и появилась возможность спокойно подумать.

За окном всё ещё оставалась мутная полупрозрачная поверхность. Я спросил, почему её закрыли.

Оказалось, никакой занавески там не было. Стекло могло менять прозрачность в зависимости от освещённости снаружи и установленного режима помещения. Ночью его сделали непрозрачным, чтобы яркий свет Земли и Солнца не мешал мне отдыхать.

Ника коснулась кольца, и поверхность начала постепенно темнеть.

Через несколько секунд я снова увидел Землю.

Теперь она располагалась немного иначе. Солнечный свет падал под другим углом, большая часть видимого полушария была освещена, а вдоль горизонта тянулась тонкая голубая полоса атмосферы.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к мысли, что это не изображение.

— А мы высоко? — спросил я.

Ника уточнила вопрос, после чего назвала высоту орбиты. Число оказалось достаточно большим, чтобы окончательно выбить из головы остатки привычных представлений о больничной палате, но не настолько фантастическим, как я ожидал. Станция находилась на околоземной орбите, а не где-нибудь возле Луны.

Я осторожно спросил, сколько подобных станций существует.

— В околоземном пространстве несколько крупных населённых комплексов и множество специализированных объектов, — ответила Ника. — Если вас интересует общее количество орбитальных поселений, я могу подготовить обзор.

— Не надо пока. Мне бы с одним разобраться.

Она улыбнулась и вернула окну прежнюю прозрачность.

Потом забрала пустую посуду и сообщила, что ближе к полудню меня осмотрит лечащий врач. До его прихода разрешалось отдыхать, слушать записи и пользоваться некоторыми информационными функциями.

Слово «записи» меня заинтересовало.

Я попросил показать, как всё это работает.

Ника некоторое время возилась с настройками, затем передо мной возникла прямоугольная поверхность размером примерно с обычный компьютерный монитор. Она не висела в воздухе, как любят показывать в фантастических фильмах. Из боковой панели кровати выдвинулась тонкая прозрачная пластина, на которой появилось изображение.

Экран оказался необычайно чётким. Даже с близкого расстояния я не замечал отдельных пикселей, а яркость автоматически подстраивалась под освещение.

На нём отображались какие-то значки, линии и текст.

Ни одного слова я прочитать не смог.

Вчера мне казалось, что язык будущего просто сильно отличается от русского, но сейчас стало ясно, что изменилось и письмо. Символы выглядели непривычно, хотя в некоторых угадывались элементы знакомых букв. Возможно, за столетия здесь сформировалась совершенно новая письменная система, а может, я смотрел на специальный интерфейс, которым пользовались сотрудники станции.

Ника объяснила, что переводчик способен преобразовывать не только речь, но и текст. Для этого требовалось включить дополнительную функцию.

После нескольких её движений по экрану появились русские слова.

Правда, выглядели они несколько странно. Часть надписей была переведена вполне нормально, другие напоминали результат машинного перевода старых китайских инструкций. Например, раздел, который, по объяснению Ники, отвечал за личные сообщения, назывался «Обмен адресованными смыслами».

Я несколько секунд смотрел на эту надпись, потом не выдержал и рассмеялся.

— У вас переводчик всегда так издевается над языком?

Ника попросила показать, что именно меня смутило. После объяснения она тоже улыбнулась, хотя не сразу поняла, в чём проблема.

Оказалось, система работала с русским языком на основе большого количества исторических материалов. Современную речь она понимала довольно хорошо, но некоторые бытовые выражения и технические термины переводила неточно. Особенно если речь шла о понятиях, которые за прошедшие столетия изменили смысл.

При этом устройство постепенно подстраивалось под мою манеру говорить.

Я подумал, что с подобной техникой мне предстоит немало развлечений.

Перед уходом Ника показала, как вызывать медицинский персонал, изменять освещение и запрашивать простую информацию. Управлять интерфейсом можно было голосом, причём переводчик обрабатывал мои команды и передавал их системе на местном языке.

Всё выглядело достаточно удобно.

Пока я не попытался самостоятельно закрыть экран.

На команду «Убери эту штуку» устройство никак не отреагировало.

После нескольких безуспешных попыток пришлось воспользоваться подсказкой. Выяснилось, что нужно говорить «Завершить взаимодействие с информационной поверхностью».

Я с тоской вспомнил обычную кнопку с крестиком в правом верхнем углу.

Когда Ника ушла, я остался один и впервые получил возможность спокойно рассмотреть окружающий мир, не пытаясь одновременно выяснить, что произошло с моим организмом.

За стеклом продолжала медленно смещаться Земля. Иногда на её фоне появлялись небольшие светлые точки, которые могли быть другими космическими аппаратами, но с такого расстояния определить это было невозможно.

Само помещение выглядело почти стерильным, хотя запаха дезинфицирующих средств не ощущалось. Стены были совершенно гладкими, но при необходимости из них выдвигались различные поверхности. Я уже видел, как появлялся столик для еды, а теперь заметил ещё несколько едва различимых линий, обозначавших скрытые панели.

Сначала мне показалось, что всё здесь сделано исключительно ради красоты. Потом я сообразил, что гладкие поверхности наверняка проще очищать, особенно в медицинском учреждении.

Впрочем, некоторые решения казались откровенно неудобными.

Например, я никак не мог найти обычные часы.

В комнате имелось несколько способов узнать время, но ни один из них не предполагал, что человек просто посмотрит на стену и увидит циферблат.

Я попросил систему показать местное время.

На экране возникла последовательность незнакомых обозначений. После включения перевода выяснилось, что сейчас одиннадцать часов сорок две минуты по внутреннему суточному циклу станции.

Оказывается, здесь использовали привычные двадцать четыре часа.

Это почему-то обрадовало.

Мелочь, конечно, но после вчерашних потрясений даже такое совпадение казалось приятным. По крайней мере, мне не придётся заново учиться считать минуты.

Следующим делом я попытался узнать дату.

Система выдала несколько вариантов календаря, один из которых назывался историческим григорианским. Именно его, судя по всему, использовали при первом разговоре со мной, чтобы не запутывать ещё сильнее.

Я выбрал его.

Год действительно оказался две тысячи восемьсот семьдесят третий.

Я долго смотрел на цифры, надеясь, что они каким-нибудь образом изменятся.

Не изменились.

После этого я попросил показать новости.

Не знаю, чего именно ожидал. Наверное, что-нибудь вроде привычной новостной ленты с заголовками, фотографиями и короткими заметками. Вместо этого система предложила выбрать регион, область интересов и глубину информационного обзора.

На вопрос о регионе я ответил, что хочу посмотреть новости Земли.

Экран заполнился изображениями и текстом.

Первой появилась запись о строительстве нового транспортного комплекса. На изображении я увидел огромное металлическое сооружение, окружённое строительными аппаратами. Судя по комментарию переводчика, речь шла об орбитальной инфраструктуре, предназначенной для перемещения крупногабаритных грузов.

Следующая новость касалась каких-то изменений в системе распределения водных ресурсов. Потом шло сообщение об исследовательской экспедиции к одному из спутников Сатурна.

Я машинально пролистал дальше.

И вдруг остановился.

На экране появилась карта.

Очертания материков были знакомыми. Европа, Азия, Африка. Не все подписи удавалось разобрать, но сама география выглядела вполне узнаваемо.

Я попросил увеличить восточную часть Европы.

Затем область вокруг Чёрного и Каспийского морей.

Пальцы сами собой сжались на краю одеяла.

Волга.

Я узнал её не сразу. На карте было слишком много обозначений, а часть привычных водохранилищ выглядела иначе. Однако русло реки прослеживалось достаточно хорошо.

Я попытался найти Волгоград.

Система некоторое время обрабатывала запрос, затем предложила несколько исторических соответствий. Одно из них относилось к периоду, который начинался за сотни лет до моего рождения. Другое — к гораздо более позднему времени.

Я выбрал географическое положение.

Изображение приблизилось, и на месте знакомого города появилась огромная территория с множеством обозначений. Границы населённых пунктов были совсем другими. Некоторые районы тянулись вдоль реки на десятки километров, другие, наоборот, исчезли.

Я не мог понять, сохранилось ли само название Волгограда.

Переводчик упорно пытался подобрать соответствие местному обозначению, но выдавал какую-то бессмыслицу. В конце концов я решил, что без помощи человека здесь не разобраться.

И всё-таки несколько минут смотрел на карту.

Где-то там находился Красноармейский район, в котором я прожил большую часть жизни. Широкие улицы, старые пятиэтажки, магазины, остановки общественного транспорта. Места, которые настолько хорошо знакомы, что перестаёшь обращать на них внимание.

Интересно, осталось ли хоть одно здание, которое я видел своими глазами?

Скорее всего, нет.

Даже если какие-то сооружения и сохранились, за восемьсот лет их наверняка перестраивали десятки раз.

Я попытался мысленно представить обычный дом, простоявший восемь столетий. Получилось плохо.

Вместо этого вспомнил нашу девятиэтажку с облупившейся краской в подъезде и лифтом, который вечно застревал между этажами.

И вдруг подумал о том, что мой дом наверняка снесли ещё при жизни Машки.

Мысль была неприятной, хотя совершенно не заслуживала такого внимания.

Я закрыл карту.

Потом снова открыл.

Хотелось увидеть что-нибудь знакомое, зацепиться хотя бы за название улицы или очертания квартала. Но чем дольше я рассматривал изображение, тем яснее понимал, что передо мной совершенно чужой город.

Точнее, даже не город.

Место, где когда-то находился мой дом.

Врач появился ближе к полудню.

Это был высокий мужчина с короткими седыми волосами и спокойным, немного усталым лицом. На вид ему можно было дать лет шестьдесят, хотя после знакомства с Никой я уже не особенно доверял собственным представлениям о возрасте людей будущего.

Он представился доктором Сейраном.

Имя переводчик воспроизвёл вполне понятно, а вот фамилию сначала произнёс с таким количеством дополнительных звуков, что я попросил повторить.

Доктор отнёсся к этому спокойно.

В отличие от Ники, он почти не улыбался. При этом не производил впечатления неприятного человека. Скорее, напоминал опытного хирурга, который привык говорить с пациентами прямо и не тратить время на пустые успокоения.

Он начал с обычных вопросов о самочувствии и провёл довольно продолжительный осмотр. Некоторые процедуры я уже видел утром, другие оказались совершенно новыми.

Например, доктор попросил меня выполнить несколько движений руками, после чего перед нами появилось объёмное изображение моего тела. Я видел мышцы, кости, кровеносные сосуды и какие-то светящиеся линии, которые, как выяснилось, обозначали состояние нервных связей.

Изображение менялось в зависимости от движений. Когда я пытался сжать левую руку, часть линий становилась ярче, а в других местах возникали небольшие цветные отметки.

Доктор объяснил, что система показывает качество передачи двигательных сигналов и позволяет оценивать восстановление.

Я некоторое время рассматривал собственное предплечье, изображённое в разрезе, а потом поинтересовался, нельзя ли как-нибудь убрать кости. Мне почему-то было неприятно смотреть на свой скелет.

Доктор без удивления выполнил просьбу.

Закончив осмотр, он сел рядом с кроватью. Вернее, из пола поднялась небольшая конструкция, принявшая форму кресла, и мужчина устроился на ней с таким видом, словно подобное происходило совершенно естественно.

Я уже начинал привыкать.

— Ваше состояние развивается лучше, чем мы ожидали, — сообщил он. — Основные функции организма восстановлены. Сейчас самая сложная часть лечения связана с нервной системой.

Я попросил объяснить подробнее, желательно без терминов, которые переводчик не сумеет перевести.

Доктор некоторое время подбирал слова.

Оказалось, что до моего пробуждения специалисты провели огромную работу. Часть тканей удалось сохранить в достаточно хорошем состоянии, другие пришлось восстанавливать с помощью клеточных технологий. Особенно серьёзные проблемы возникли с некоторыми участками нервной системы.

Повреждения были неоднородными. Отдельные структуры сохранились почти полностью, другие пострадали намного сильнее. Восстановление нервных связей требовало чрезвычайно точного вмешательства, поскольку речь шла не только о способности передавать электрические импульсы, но и о сохранении сложившейся структуры мозга.

— То есть вы меня буквально заново собрали? — спросил я.

Доктор слегка покачал головой.

— Не совсем. Мы не могли просто заменить все повреждённые структуры новыми. В таком случае пришлось бы говорить о другом человеке. Для нас было принципиально важно сохранить исходную организацию вашей нервной системы.

— А получилось?

— Вы разговариваете со мной, помните свою жизнь и осознаёте себя тем же человеком. Это хороший результат, но окончательные выводы делать рано. Некоторые нарушения памяти, восприятия и эмоциональных реакций могут проявиться позднее.

Я задумался.

Слова доктора звучали довольно тревожно, хотя он произносил их таким тоном, будто объяснял особенности восстановления после обычной операции.

— А если бы не получилось? — спросил я.

— Мы не стали бы продолжать пробуждение при признаках существенного повреждения личности.

Ответ меня не успокоил.

Получалось, что где-то существовала граница, за которой врачи переставали считать восстановленного человека тем же самым человеком. Где она проходила и кто имел право её определять, я совершенно не представлял.

Однако сейчас у меня имелись вопросы поважнее.

— Скажите, а как я вообще оказался в этой вашей... витрификации? Последнее, что помню, — авария в насосной. Я лежал на полу, задыхался. Никакой камеры рядом не было.

Доктор посмотрел на меня с заметным интересом.

— Вы помните саму аварию?

— Конечно. Не всю, правда. После удара меня, кажется, отключило. Но до этого всё помню довольно хорошо.

Он попросил подробно рассказать о случившемся.

Я начал с ночного дежурства, неисправного насоса и попытки остановить установку. Постепенно дошёл до момента, когда из трубопровода начал выходить газ, и описал всё, что смог вспомнить.

Доктор почти не перебивал. Время от времени он задавал уточняющие вопросы, особенно о том, сколько времени я находился в помещении после разгерметизации и какие ощущения испытывал перед потерей сознания.

Закончив рассказ, я вдруг понял, что за всё время разговора он ни разу не сделал никаких записей.

Вероятно, система фиксировала нашу беседу автоматически.

— Вы многое помните, — сказал доктор. — Это полезная информация. В доступных нам материалах обстоятельства первоначальной травмы описаны гораздо менее подробно.

— А что там написано?

Он помолчал.

— Указано, что вы были обнаружены после аварии на исследовательском оборудовании в состоянии тяжёлой гипоксии и травматического повреждения. Затем началась процедура экспериментального сохранения.

Я нахмурился.

— Подождите. Меня нашли живым?

— Судя по сохранившимся сведениям, на момент начала медицинского вмешательства самостоятельное кровообращение ещё поддерживалось. Однако состояние было критическим.

Я некоторое время обдумывал услышанное.

Значит, после аварии меня всё-таки вытащили.

Кто именно, неизвестно.

И вместо обычной больницы каким-то образом отправили в экспериментальную систему сохранения тканей.

В голове сразу возникло несколько неприятных предположений. Возможно, врачи решили, что спасти меня привычными средствами невозможно. Или кто-то воспользовался ситуацией для испытания технологии, которую до этого проверяли только на отдельных органах и биологических образцах.

Я озвучил свои подозрения.

Доктор внимательно выслушал, но ответить определённо не смог.

Он объяснил, что первоначальная документация сохранилась лишь частично, а методы, использованные при моём сохранении, несколько раз менялись на протяжении столетий. Некоторые из них давно перестали применяться, другие были настолько сильно усовершенствованы, что теперь представляли интерес скорее для историков медицины.

Это звучало невероятно.

Я представил, как меня на протяжении сотен лет перевозят из одной лаборатории в другую, меняют оборудование, подключают новые системы и проверяют состояние тканей. При этом сам я ничего не чувствую и даже не подозреваю о происходящем.

— И всё это время кто-то за мной следил?

— В различные периоды — разные организации. Некоторая часть хранения проходила в автономном режиме, но полностью без обслуживания такие системы существовать не могли.

— Восемьсот лет?

— Восемьсот сорок шесть.

Он произнёс это совершенно серьёзно.

Мне захотелось сказать что-нибудь неприятное, но я вовремя остановился. Доктор не был виноват в том, что происходящее казалось мне сумасшествием.

Я посмотрел на свои руки.

Кожа выглядела обычной. Немного бледнее, чем раньше, но без каких-либо заметных изменений. На правом предплечье сохранился небольшой шрам, полученный ещё в детстве, когда я неудачно перелезал через металлический забор.

Удивительно, что он остался.

— А сколько времени вы меня лечили? — спросил я.

— Основной этап восстановления занял около одиннадцати месяцев. Подготовка началась раньше.

Я даже присвистнул.

— Ничего себе. А я тут жалуюсь, что два дня полежать не могу.

Доктор впервые улыбнулся.

— Если быть точным, ваше пробуждение началось четыре дня назад. До этого вы находились в состоянии контролируемого угнетения сознания. Мы постепенно восстанавливали самостоятельную работу организма и проверяли реакции нервной системы.

Я кивнул.

Сложно было представить, что почти год вокруг моего тела трудились врачи, инженеры и неизвестно кто ещё. Наверняка использовалось огромное количество оборудования, лекарств и каких-то технологий, о которых я пока не имел ни малейшего представления.

И тут мне пришла в голову мысль, которая в любой нормальной больнице возникла бы гораздо раньше.

— А кто за всё это платит?

Доктор посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Ваше лечение обеспечивается программой восстановления исторически сохранённых пациентов.

— Это я понял. А программа чья?

— Межрегионального медицинского объединения. Финансирование выделяется по утверждённым решениям.

— Значит, государственная?

Переводчик несколько секунд подбирал выражение.

Доктор ответил довольно длинной фразой, из которой я понял только то, что привычное мне представление о государстве здесь не совсем подходит.

Оказывается, крупные медицинские учреждения могли обслуживать сразу несколько территориальных и орбитальных объединений, а финансирование распределялось по договорам между ними. Формально это не было ни частной клиникой, ни государственной больницей в моём понимании.

Я решил пока не углубляться в экономику двадцать девятого века.

— Ладно. Допустим, деньги нашли. Но зачем? Почему именно меня решили восстановить?

Доктор заметно посерьёзнел.

Некоторое время он молчал, затем объяснил, что решение о начале процедуры принимала специальная комиссия, а его медицинская группа получила пациента уже после утверждения программы.

— Вам известна причина? — уточнил я.

— В документах указана исследовательская и гуманитарная целесообразность. Ваш случай представляет значительный интерес для изучения ранних методов долговременного сохранения человека.

Я внимательно посмотрел на него.

— То есть я для вас лабораторная крыса?

Переводчик передал фразу не совсем удачно. Доктор несколько секунд выглядел озадаченным, пока я не объяснил, что имею в виду.

— Нет, Андрей. Вы пациент. И обладаете правами пациента. Ваше участие в любых исследованиях, не связанных непосредственно с необходимым лечением, требует отдельного согласия.

Ответ прозвучал уверенно и, насколько я мог судить, совершенно искренне.

Но вопрос всё равно оставался.

Почему именно сейчас?

Почему не сто лет назад? Не двести?

Если технологии позволяли восстановить меня только недавно, это было бы понятным объяснением. Однако доктор не подтвердил такую версию. По его словам, отдельные успешные случаи восстановления после длительного сохранения были известны задолго до моего пробуждения, хотя мой случай отличался необычной продолжительностью хранения и состоянием исходных тканей.

Иначе говоря, техническая возможность существовала уже некоторое время.

А решение приняли только теперь.

Я хотел продолжить расспросы, но доктор неожиданно перевёл разговор на моё дальнейшее лечение.

Он объяснил, что в ближайшие дни мне предстоит пройти несколько этапов реабилитации. Сначала восстановление простых движений, затем самостоятельное передвижение, тренировка равновесия и адаптация к местным условиям. Одновременно специалисты будут наблюдать за работой памяти и эмоциональным состоянием.

Последнее мне не особенно понравилось.

— Психиатра тоже приставите?

— При необходимости, — совершенно спокойно ответил доктор. — Вы пережили событие, последствия которого трудно переоценить. Мы не предполагаем, что адаптация будет простой.

Возразить было нечего.

Перед уходом я всё-таки задал вопрос, который мучил меня с момента пробуждения.

— Вы можете узнать, что случилось с моей семьёй?

Доктор замер.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, словно решая, как лучше ответить.

Я объяснил, что у меня была двенадцатилетняя дочь, Мария. Мы с женой развелись, поэтому после моего исчезновения она, скорее всего, осталась жить с матерью. Мне хотелось узнать, как сложилась её жизнь, были ли у неё дети и сохранились ли какие-нибудь фотографии.

Говорить оказалось труднее, чем я ожидал.

Несколько раз пришлось останавливаться, чтобы подобрать слова. Особенно когда я попытался объяснить, что не рассчитываю найти живых родственников, но хотел бы хотя бы узнать, где похоронена дочь.

Доктор выслушал меня, не перебивая.

— Мы можем направить запрос в исторические архивы, — сказал он наконец. — Однако я должен предупредить, что сведения о частных лицах того периода сохранились очень неравномерно. Особенно если они не были связаны с событиями, представлявшими общественный интерес.

— Я понимаю.

— Потребуются ваши исходные данные и сведения о родственниках.

Я кивнул.

— Всё, что помню, расскажу.

Доктор пообещал передать запрос специалистам и поднялся с кресла.

Уже возле двери он остановился и добавил, что Ника поможет мне разобраться с информационной системой. При желании я смогу самостоятельно изучать доступные исторические материалы, но лучше делать это постепенно, не перегружая себя.

Я поблагодарил его.

Когда дверь закрылась, я ещё долго смотрел на то место, где она находилась.

Впервые с момента пробуждения у меня появилась конкретная цель.

Найти Машку.

Не живую, конечно.

Хотя бы следы её жизни.

Следы прошлого

После разговора с доктором я довольно долго лежал без движения.

В голове крутились вопросы, на которые пока не было ответов. Если меня действительно сохраняли восемьсот лет, то каким образом поддерживалась работа оборудования? Кто принимал решения о переносах между хранилищами? Почему первоначальные документы сохранились лишь частично, а главное — кто и зачем оплатил моё восстановление?

Возможно, всё объяснялось куда проще, чем мне представлялось.

Может быть, в будущем подобные процедуры стали обычной медицинской практикой. Людей, которых невозможно вылечить современными средствами, сохраняют до тех пор, пока не появятся необходимые технологии. Что-то вроде очень длительной отсрочки лечения.

Но тогда непонятно, почему доктор так осторожно отвечал на вопрос о причинах моего пробуждения.

Я снова вызвал информационный экран.

На этот раз интерфейс показался чуть понятнее. Переводчик, вероятно, успел подстроиться под мою речь, хотя некоторые надписи по-прежнему выглядели забавно.

Среди доступных разделов нашёлся медицинский архив.

Я попробовал открыть его.

Система потребовала подтверждения личности.

Неожиданно.

Я огляделся, пытаясь сообразить, что делать дальше. Документов у меня, разумеется, не было. Ни паспорта, ни водительского удостоверения, ни даже обычного телефона, который мог бы подтвердить моё имя.

На экране появилось сообщение о том, что временная медицинская идентификация уже назначена, но доступ к архивным сведениям ограничен.

Я попросил показать доступные данные.

Передо мной возникла небольшая карточка.

Имя: Андрей Ветров.

Дата рождения: 1989 год.

Дата первоначального сохранения: 2027 год.

Текущий статус: восстановленный пациент.

Всё выглядело довольно убедительно.

Правда, дальше начинались странности.

В графе гражданской принадлежности стояло обозначение, которое переводчик воспроизвёл как «историческое происхождение, правовое соответствие не установлено».

Я несколько раз перечитал эту формулировку.

Получалось, что формально я даже не имел гражданства.

Хотя, если подумать, чему тут удивляться? Государство, выдавшее мне паспорт, могло давно перестать существовать. Да и сам документ наверняка превратился в историческую редкость ещё несколько столетий назад.

Я машинально похлопал по тому месту, где обычно находился карман джинсов.

Разумеется, никаких джинсов на мне не было.

Вместо них — лёгкая медицинская одежда из мягкого материала, который почти не ощущался на коже.

Интересно, сохранились ли мои вещи?

Телефон, ключи от квартиры, бумажник. Всё то, что лежало в карманах рабочей куртки во время аварии.

Особенно телефон.

Не потому, что он представлял какую-то ценность, а из-за фотографий. Там были снимки Машки, сделанные за несколько лет. Конечно, часть я хранил в облаке, но кто знает, что произошло с интернет-сервисами за восемь столетий.

Если удалось сохранить моё тело, почему бы не сохраниться обычному телефону?

Мысль показалась вполне разумной.

Я попытался найти в карточке раздел с личными вещами, но ничего похожего не обнаружил.

Зато увидел небольшую строку с историей перемещений.

Первоначальное сохранение — 2027 год.

Дальше следовало несколько записей, часть которых система отказалась показывать. Причиной называлось отсутствие подтверждённого доступа к архивным материалам.

Я пролистал список ниже.

И остановился.

Среди дат значился 2461 год.

Я сначала решил, что неправильно понял цифры, но после повторного перевода выяснилось, что всё верно.

Две тысячи четыреста шестьдесят первый.

Рядом находилась короткая запись: «Повторное обнаружение объекта хранения. Восстановление регистрационных данных».

Я перечитал её несколько раз.

Повторное обнаружение?

Что это вообще значило?

Если меня сохраняли непрерывно, кто и когда успел потерять целого человека?

Я попытался открыть подробности, но система снова запросила дополнительные полномочия.

В голове появились десятки предположений, ни одно из которых не выглядело особенно убедительным.

Может быть, сведения потерялись во время какой-нибудь катастрофы. Или организация, которая занималась моим сохранением, прекратила существование, а контейнер с телом остался в забытом хранилище. За восемьсот лет вполне могло произойти что угодно.

В конце концов, наша история за аналогичный промежуток времени успела пережить распад империй, войны, революции и множество других событий. Не было причин думать, что будущее окажется спокойнее.

Я продолжил изучать карточку.

Последняя запись перед восстановлением датировалась предыдущим годом. В ней говорилось о передаче пациента в медицинский центр станции «Лагранж» и начале подготовительных процедур.

Никаких объяснений, почему решение приняли именно тогда, не приводилось.

Зато имелся номер утверждённого протокола.

Я попробовал открыть его.

Система сообщила, что документ не входит в доступную часть медицинской истории.

Это уже начинало раздражать.

Я прекрасно понимал необходимость ограничений при работе с чужими данными, но речь шла о моей собственной жизни. Точнее, о тех восьмистах сорока шести годах, которые моё тело провело неизвестно где.

Мне казалось вполне естественным иметь право узнать, что с ним происходило.

После нескольких безуспешных попыток получить доступ я закрыл экран.

Нужно было разговаривать с Никой.

Она появилась ближе к вечеру, когда я уже успел немного задремать.

На этот раз Ника пришла не одна. Вместе с ней в комнату вошёл невысокий мужчина в серой одежде, который нёс небольшую конструкцию, напоминающую складную металлическую раму.

Оказалось, пришло время первой полноценной двигательной тренировки.

Я ожидал, что меня заставят делать упражнения лёжа, но вместо этого сотрудники установили рядом с кроватью устройство, которое после нескольких движений превратилось в нечто среднее между креслом и вертикальной опорой.

Ника объяснила, что система будет поддерживать мой вес и помогать выполнять движения, постепенно снижая степень поддержки по мере восстановления мышц.

Мне сразу вспомнились реабилитационные тренажёры, которые я когда-то видел в медицинском центре после травмы колена. Только здесь всё выглядело гораздо компактнее.

Переводчик предложил подтвердить согласие на процедуру.

Я согласился.

Следующие полчаса оказались куда тяжелее, чем я предполагал.

Сначала меня осторожно перевели в сидячее положение, затем помогли опустить ноги. Уже на этом этапе я почувствовал, насколько сильно ослаб организм. В голове немного закружилось, мышцы живота неприятно напряглись, а сердце участило работу.

Ника внимательно наблюдала за показаниями и несколько раз останавливала процедуру, давая мне отдохнуть.

Потом устройство начало медленно поднимать меня.

Я впервые за восемьсот сорок шесть лет оказался на ногах.

Ощущение было странным.

Пол казался устойчивым, но привычного чувства собственного веса не хватало. Ноги подрагивали, а мышцы то напрягались слишком сильно, то, наоборот, почти переставали удерживать положение.

Ника объяснила, что дело не только в восстановлении организма. На станции действовала искусственная тяжесть, создаваемая вращением жилой конструкции. Её величина была несколько ниже земной, и к этому тоже требовалось привыкнуть.

Я попытался перенести вес с одной ноги на другую.

Устройство немедленно подхватило меня, не позволив упасть.

— Хорошо, — сказала Ника. — Теперь попробуйте сделать небольшой шаг.

— Ты издеваешься? Я стою-то с трудом.

— Система удерживает вас. Это безопасно.

Я посмотрел вниз.

Металлическая конструкция действительно довольно уверенно поддерживала тело, хотя ощущения оставались неприятными. Мне казалось, что в любой момент ноги просто сложатся подо мной.

Я осторожно передвинул правую ступню.

Получилось.

Потом левую.

На третьем движении мышцы бедра неожиданно свело, и пришлось остановиться.

Ника немедленно уменьшила нагрузку.

— На сегодня достаточно.

— Да я только начал.

— Именно поэтому достаточно. Нагрузка должна увеличиваться постепенно.

Спорить хотелось исключительно из упрямства. Разумом я прекрасно понимал, что она права, но оказаться взрослым мужиком, который не способен самостоятельно пройти даже два метра, было неприятно.

Когда меня вернули в кровать, я чувствовал себя так, будто разгрузил несколько вагонов цемента.

Мужчина, помогавший Нике, убрал тренажёр и вышел, предварительно обменявшись с ней несколькими фразами.

Я некоторое время лежал, восстанавливая дыхание.

Потом вспомнил о медицинской карточке.

— Ника, можно тебя кое о чём спросить?

Она повернулась.

— Конечно.

Я рассказал о найденной записи за 2461 год и попросил объяснить, что означало повторное обнаружение.

Ника явно не ожидала такого вопроса.

Она попросила показать документ, некоторое время изучала его, затем нахмурилась.

— Это историческая регистрационная запись. Она не относится к вашему текущему лечению.

— Я понимаю. Но что значит «повторное обнаружение»? Меня что, потеряли?

Переводчик передал вопрос, после чего Ника несколько секунд молчала.

— Я не знаю подробностей, Андрей. Вероятно, речь идёт о восстановлении сведений после изменения системы хранения или архивного учёта.

— А можно узнать точно?

— Можно направить запрос. Но мне неизвестно, какие материалы сохранились.

Я хотел спросить ещё кое-что, однако заметил, что Ника выглядит не столько обеспокоенной, сколько растерянной. Похоже, она действительно не знала ответа.

В конце концов, её работа заключалась в восстановлении пациентов, а не в изучении архивов восьмисотлетней давности.

Я решил не давить.

Вместо этого попросил помочь с поиском сведений о семье.

Ника сразу согласилась, но предупредила, что подобными запросами занимается отдельная информационная служба. Для полноценного поиска могут потребоваться сведения о месте рождения, фамилиях родственников и других обстоятельствах.

Мы некоторое время заполняли форму.

Я сообщил свою дату рождения, прежний адрес, имена родителей, фамилию бывшей жены и всё, что помнил о документах дочери. Некоторые сведения приходилось восстанавливать по памяти. Особенно тяжело оказалось вспомнить точные даты, которые раньше я мог за секунду посмотреть в телефоне.

Ника терпеливо записывала ответы и иногда просила уточнить написание фамилий.

Когда дошли до Машки, я неожиданно запнулся.

— Мария Андреевна Ветрова, — произнёс я. — Хотя после замужества она могла поменять фамилию.

Ника подняла глаза.

— Вы предполагаете, что ваша дочь вступила в брак?

Я посмотрел на неё.

— Я вообще ничего не предполагаю. Ей было двенадцать лет, когда меня не стало. За следующие семьдесят или восемьдесят лет она могла сделать что угодно. Выйти замуж, развестись, уехать в другую страну. Я этого не знаю.

Ника некоторое время молчала.

Потом осторожно спросила:

— Вы хотите получить все обнаруженные сведения, включая информацию о смерти?

Я отвернулся к окну.

Вопрос был совершенно логичным, но почему-то ударил сильнее, чем я ожидал.

Конечно, Машки давно не было в живых. Я прекрасно это понимал и даже успел несколько раз мысленно повторить себе, что ничего изменить невозможно.

Но одно дело — понимать.

И совсем другое — увидеть дату смерти собственного ребёнка.

Пусть даже ребёнок прожил длинную, счастливую жизнь.

Я долго смотрел на Землю, прежде чем ответить.

— Да. Всё, что найдёте.

Ника кивнула и завершила запрос.

Она не стала произносить никаких утешительных слов, и я был ей за это благодарен.

К вечеру я окончательно вымотался.

Физические упражнения, разговор с доктором, попытки разобраться в информационной системе — всё вместе оказалось слишком большой нагрузкой. Хотя внешне почти ничего не происходило, мозг работал непрерывно, пытаясь приспособиться к миру, в котором буквально каждая мелочь требовала отдельного объяснения.

Даже обычный стакан воды здесь выглядел непривычно.

Прозрачный сосуд, который Ника поставила возле кровати, не имел привычного дна. Вернее, дно было, но благодаря особой форме и прозрачности материала казалось, что ёмкость представляет собой цельный кусок стекла с водой внутри.

Поначалу я вообще не понял, как из неё пить.

Оказалось, достаточно поднести край к губам. Небольшое количество жидкости автоматически подавалось через тонкий канал, который становился видимым только во время использования.

Удобно, наверное.

Но я бы предпочёл обычную кружку.

Эта мысль почему-то не выходила из головы.

Весь день меня окружали невероятные технологии, которые ещё вчера казались бы фантастикой. Медицинское оборудование восстанавливало повреждённые ткани, искусственная тяжесть позволяла спокойно жить на орбитальной станции, переводчик почти мгновенно преобразовывал совершенно незнакомую речь в русский язык.

И при всём этом я хотел обычную кружку.

Не особенную, не умную, без датчиков и автоматической подачи воды. Просто кружку, которую можно взять за ручку, наполнить из чайника и поставить на стол.

Наверное, именно такие мелочи сильнее всего напоминали о доме.

Поздно вечером я снова попросил показать карту Земли.

На этот раз не стал искать Волгоград. Просто открыл изображение планеты и некоторое время изучал крупные обозначения.

Границы государств выглядели совершенно иначе. Некоторые знакомые названия сохранились в исторических справках, другие исчезли. Часть современной территории была поделена между объединениями, природу которых я пока не понимал.

Я не стал углубляться.

После сегодняшнего разговора с доктором стало ясно, что разбираться придётся постепенно. Пытаться за один день изучить восемьсот лет истории было примерно так же бессмысленно, как читать учебник по физике с последней страницы.

Я закрыл карту и попросил систему показать информацию о станции «Лагранж».

Появилась объёмная модель.

Сооружение оказалось значительно больше, чем я представлял. Центральная часть представляла собой сложную конструкцию из нескольких вытянутых модулей, вокруг которых располагались вращающиеся жилые секции. От них отходили многочисленные переходы, технические блоки и причальные узлы.

Внешне всё это напоминало гигантское механическое сооружение, собранное из десятков совершенно разных частей.

Я несколько минут рассматривал модель, постепенно начиная понимать, почему некоторые помещения здесь имели искусственную тяжесть, а другие находились в невесомости.

Вращение жилых секций создавало центробежное ускорение, которое воспринималось как привычный вес. Чем дальше от оси вращения находился человек, тем сильнее было это ускорение. В центральных модулях искусственной тяжести почти не было.

В принципе, ничего фантастического.

Идею вращающихся космических станций обсуждали ещё задолго до моего рождения. Основные физические принципы были понятны, а технические сложности заключались в размерах сооружения, материалах, системах жизнеобеспечения и множестве других деталей.

Только вот одно дело — читать об этом в научно-популярной статье.

И совсем другое — находиться внутри работающей станции.

Я увеличил изображение и попробовал найти медицинский центр.

Он располагался в одной из жилых секций, недалеко от транспортного узла. Судя по схеме, рядом находились жилые помещения, небольшие общественные зоны и несколько технических служб.

Меня удивило, что медицинский центр не занимал отдельный большой модуль. Впрочем, возможно, в будущем способы лечения изменились настолько, что привычные огромные больничные корпуса стали просто не нужны.

На карте виднелись транспортные линии, проходившие через внутренние части станции. Некоторые соединяли вращающиеся секции с центральным неподвижным комплексом.

Я представил, насколько сложными должны быть узлы перехода между конструкциями, движущимися друг относительно друга.

Вот это уже было интересно.

Настолько, что я на некоторое время забыл о собственном положении и начал рассматривать технические обозначения.

Система охотно показывала общие схемы, но при попытке открыть более подробные данные сообщила, что доступ ограничен.

Я усмехнулся.

Восемьсот лет прошло, а на техническую документацию всё так же нужны разрешения.

Хотя, если подумать, вполне разумно.

Не хватало ещё, чтобы каждый желающий мог просматривать подробные схемы жизнеобеспечения многотысячного поселения.

Я увеличил изображение наружных конструкций.

Около одного из причальных узлов медленно двигался небольшой аппарат, напоминавший вытянутую металлическую коробку с несколькими манипуляторами. Он остановился возле крупного модуля, закрепился на его поверхности и начал какие-то работы.

Ни пилотской кабины, ни иллюминаторов я не заметил.

Очевидно, аппарат был автоматическим.

Я смотрел, как манипуляторы осторожно перемещают небольшой элемент конструкции, и невольно задумался о том, сколько людей здесь вообще занимается ручным трудом.

Если машины способны строить и обслуживать подобные станции, зачем нужны инженеры моего профиля?

Наверняка большинство операций давно автоматизировано.

Возможно, сама профессия механика в привычном мне понимании уже не существует.

От этой мысли стало неприятно.

До сегодняшнего дня я как-то не особенно задумывался о собственном будущем. Главным было восстановиться, выбраться из больницы и разобраться, что произошло. Но ведь дальше придётся как-то жить.

Где?

На что?

Чем заниматься?

Я понятия не имел, какие профессии существуют в этом мире, как люди получают работу и что вообще означает работа в обществе, где большую часть производства обслуживают автоматические системы.

Даже если здесь до сих пор нужны инженеры, мои знания устарели на восемьсот лет.

Я мог объяснить принципы работы насоса или теплообменника, разобраться в простой электрической схеме, найти неисправность в механическом оборудовании. Но всё это не означало, что меня допустят хотя бы к ремонту обычного вентилятора.

Скорее всего, пришлось бы заново учиться.

А ведь мне уже тридцать восемь.

Точнее, биологически тридцать восемь.

Календарно получалось почти девятьсот.

Я попытался представить, как заполняю анкету при устройстве на работу.

«Возраст — восемьсот восемьдесят четыре года. Опыт работы — пятнадцать лет, последний раз выходил на смену в 2027 году».

От неожиданности я рассмеялся.

Смех быстро перешёл в кашель, но настроение всё-таки немного улучшилось.

В конце концов, если уж мне удалось пережить подобную историю, разобраться с поиском работы было не самой сложной задачей.

Для начала неплохо бы научиться ходить.

Перед сном ко мне снова заглянула Ника.

Она проверила показания оборудования, задала несколько вопросов о самочувствии и сообщила, что завтра попробуем увеличить нагрузку во время реабилитации.

Я согласился, хотя ноги после сегодняшнего занятия всё ещё неприятно ныли.

Когда Ника уже собиралась уходить, я вспомнил ещё об одном вопросе.

— Слушай, а у вас тут вообще есть обычные вещи?

Она остановилась.

— Что именно вы имеете в виду?

— Ну, например, кружка. Обычная кружка с ручкой. Чтобы чай налить.

Переводчик некоторое время обрабатывал запрос.

Ника удивлённо посмотрела на меня.

— Конечно. А зачем вам именно такая?

Я пожал плечами.

— Привык.

Она задумалась, затем кивнула.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Я поблагодарил её.

Ника уже подошла к двери, когда я неожиданно спросил:

— А сколько тебе лет?

Она обернулась.

Вопрос, похоже, её не смутил.

— Сорок один год.

Я удивился.

На вид ей действительно можно было дать около тридцати, а то и меньше. Впрочем, при здешнем уровне медицины это, наверное, не имело особого значения.

— А сколько у вас вообще живут?

Ника немного подумала.

— Это зависит от многих обстоятельств. Продолжительность жизни сильно различается между регионами и условиями проживания. В среднем значительно дольше, чем в вашу эпоху.

— Насколько дольше?

— Для населения крупных поселений обычна продолжительность жизни более ста пятидесяти лет. Многие живут дольше двухсот, хотя с возрастом возрастает необходимость медицинского вмешательства.

Я присвистнул.

— Неплохо устроились.

Ника улыбнулась.

— Не всем так кажется.

После её ухода я ещё некоторое время размышлял над этим ответом.

Двести лет.

Получалось, человек мог успеть прожить несколько совершенно разных жизней. Сменить профессию, несколько раз переехать, вырастить детей, увидеть, как меняются поколения.

Интересно, как при такой продолжительности жизни люди относятся ко времени?

Для меня потерянные выходные были досадной неприятностью. Для Ники, возможно, несколько лет не имели такого значения.

Хотя вряд ли.

Сколько бы человек ни жил, собственное время наверняка всегда кажется ограниченным.

Я попросил систему приглушить свет и закрыл глаза.

Но сон не шёл.

За день произошло слишком много всего, и мозг упорно продолжал обрабатывать полученную информацию. Я вспоминал разговор с доктором, странные записи в медицинской карточке, карту родного города и собственную беспомощность во время реабилитации.

Особенно не давала покоя дата — 2461 год.

Я снова открыл глаза.

Если меня впервые сохранили в 2027-м, а спустя четыреста с лишним лет обнаружили повторно, значит, между этими событиями произошло нечто, о чём нынешние врачи либо не знали, либо не хотели говорить.

Причём это было не единственной странностью.

За восемьсот лет технологии наверняка развивались неравномерно. Возможно, восстановить меня стало технически возможно относительно недавно. Но даже тогда требовалось объяснить, почему кто-то вообще продолжал поддерживать сохранение моего тела на протяжении столь огромного срока.

Ника говорила о разных организациях.

Доктор — об архивных материалах, сохранившихся лишь частично.

А в моей медицинской карточке стояла короткая запись о повторном обнаружении.

Я попытался представить, сколько людей за эти столетия хотя бы раз видели контейнер с моим телом. Кто-то проводил техническое обслуживание, кто-то проверял состояние тканей, кто-то оформлял передачу оборудования.

Для них я был пациентом из далёкого прошлого.

Может быть, интересным научным образцом.

А возможно, просто очередной единицей хранения, о которой вспоминали только во время инвентаризации.

Неприятная мысль.

Я уже собирался снова закрыть глаза, когда возле кровати раздался тихий сигнал.

На информационной панели появилось уведомление.

Получено обновление исторической регистрационной записи.

Я попросил открыть его.

Экран показал знакомую карточку, но теперь в разделе истории хранения появилась дополнительная информация. Вероятно, система обработала мой дневной запрос и предоставила часть архивных сведений.

Я внимательно прочитал несколько строк.

Первые записи относились к 2027 году. Затем следовал большой пропуск, после которого значились многочисленные отметки о техническом обслуживании и смене систем хранения.

Большинство названий организаций мне ничего не говорили.

Я пролистал страницу ниже.

В 2461 году действительно произошла повторная регистрация. Согласно пояснению, мой контейнер обнаружили в составе старого медицинского хранилища после передачи его имущества другой организации.

Дальше следовали технические сведения, почти полностью непонятные без дополнительного перевода.

Но одна строка заставила меня остановиться.

«Историческая идентификация объекта выполнена по сохранившимся биометрическим данным. Сведения о первоначальном владельце программы хранения отсутствуют».

Я перечитал её.

Первоначальном владельце?

Странная формулировка.

Словно речь шла не о пациенте, а о каком-то оборудовании.

Я попробовал запросить дополнительные сведения о программе хранения, но система выдала сообщение, что соответствующие материалы находятся в другом архиве.

Зато ниже имелась ссылка на документ, датированный прошлым годом.

Решение о начале восстановления.

Я открыл его.

Большая часть текста оказалась недоступной, но основные сведения отображались: дата утверждения, номер протокола и краткое заключение медицинской комиссии.

Я медленно прочитал перевод.

«Восстановление субъекта А. Ветрова признано технически осуществимым при условии проведения предварительной реконструкции повреждённых нейронных структур».

Ниже располагалась ещё одна строка.

«Основание для начала процедуры: индивидуальный запрос уполномоченного инициатора».

Я нахмурился.

Не решение исследовательской программы.

Не стандартное восстановление пациента.

Индивидуальный запрос.

Получалось, что кто-то конкретный попросил вернуть меня к жизни.

Я попытался открыть сведения об инициаторе.

Система сообщила, что информация отсутствует в доступной части документа.

Некоторое время я сидел, глядя на экран.

Можно было придумать десяток объяснений. Возможно, речь шла об обычном чиновнике, который подписал необходимые документы. Или о руководителе исследовательской программы, заинтересовавшемся старым медицинским случаем.

Вполне вероятно, что ничего особенного в этом вообще не было.

И всё же неприятное ощущение не проходило.

Я снова посмотрел на дату.

2872 год.

За несколько месяцев до начала моего восстановления кто-то специально оформил запрос.

Человек, организация или какая-то другая структура — я пока не знал.

Но решение явно не возникло само собой.

Я закрыл документ и некоторое время сидел неподвижно, прислушиваясь к тихому гудению оборудования.

Потом попросил систему сохранить номер протокола в моих личных записях.

Если уж меня решили вернуть к жизни спустя восемьсот сорок шесть лет, хотелось хотя бы узнать, кому я обязан такой неожиданной услугой.

И заодно выяснить, чего от меня ждут.

Потому что в бескорыстную заботу о совершенно незнакомом инженере, жившем восемь веков назад, мне почему-то верилось с большим трудом.