Чужой среди своих

Глава 1. Разноглазый выпускник

Вы когда-нибудь чувствовали себя экспонатом в кунсткамере, когда все вокруг считают своим долгом ткнуть в вас пальцем и громко шепнуть: «Смотри, у него глаза разного цвета!»?!

Я — да. Последние семнадцать лет, мать их, ежедневно!

Вот и сейчас не исключение.

Мы находились в актовом зале нашей драгоценной школы № 127. Воздух здесь можно резать ножом и намазывать на хлеб: замес из пережаренных котлет из столовой (они преследуют меня даже на выпускном), дешёвого шампанского (запах такой, будто кто-то накачал шины спиртом) и отчаяния. Отовсюду долбит музыка, которую нормальные люди не слушают даже под пытками.

Выпускной.

Все эти девчонки в дурацких платьях, которые они выбирали три месяца (и это минимум явно), а теперь оно сидит, как на корове седло (уж, простите, девочки). Парни в одинаковых костюмах, напоминающих униформу продавцов из «Мвидео». Хах, только бейджиков не хватает.

И я.

Стою себе спокойно у стены, вжавшись спиной в холодный пластик, с белым стаканом, на дне которого плещется нечто сомнительное. Я не пил эту гадость, просто держу для маскировки. Чтобы казаться своим среди этих… людей.

— О, Арсений! — ко мне подваливает Пашка Громов, моя «школьная боль» в квадрате (если не в кубе). Весь из себя в пиджачке с чужого плеча, галстук завязан узлом, которому даже удавка позавидует. — Ты чего такой кислый? Или это у тебя глаз зелёный сегодня грустный, а голубой весёлый? Как они вообще у тебя работают? Один спит, другой смотрит?

Пашка ржёт, как конь, которому дали по зубам. Громко, противно, с присвистом. За ним подтягиваются его шестерки: два одинаковых имбецила с прическами «вихрь после бомбёжки» и одинаковыми тупыми улыбками. Я всё же делаю глоток из стакана для храбрости. Жидкость оказывается тёплой, отдаёт сиропом от кашля и, кажется, спиртом. Желудок вежливо сообщает, что такое он не переваривает.

— Громов, я тебе уже сто раз объяснял, — я растягиваю губы в самой сладкой улыбке, на которую способен. Она обычно предшествует мордобою, но Пашка туповат для таких намёков. — Разные глаза нужны, чтобы лучше видеть, насколько ты тупой. Левый, голубой, показывает твой уровень IQ. Скажу правду, он у тебя такой низкий, что даже не впечатляет. А правый, зелёный, просто плачет от жалости. Видишь? Даже природа скорбит.

Одноклассники вокруг нервно хихикают. Пашка краснеет, как помидор на диете, которая запрещает данный овощ. Он сжимает кулаки, но я знаю, что не ударит. При свидетелях не рискнёт. Он трус, просто громкий.

— Да пошёл ты, мутант, — цедит он и уваливается в толпу, шестерки за ним.

Мутант. Оригинально. Прямо открытие века. Где диплом за креативность?

Я допиваю эту гадость, и смотрю на часы. Девять вечера. Родители. Ну, точнее, только мама, потому что отца я в глаза не видел и, честно говоря, не особо хочу. И она разрешила мне праздновать до одиннадцати. Кстати, мама сейчас в ночной смене в больнице — она медсестра, вечно уставшая, с синяками под глазами и добрыми руками. Она старается изо всех сил, тащит меня одного с тех пор, как я себя помню. И я не хочу её напрягать.

Да и тут в школе я и сам не хочу находиться. Ни секунды.

Потому что, если честно, я ненавижу это учебное заведение. И людей. Особенно стайных — тех, кто сбивается в кучки, как вши, и клюёт того, кто отличается. И я тут отличаюсь цветом глаз. На медицинском языке это называется гетерохромией. На школьном — «мутант», «инопланетянин», «собака с разными глазами» (это особо «оригинально» было в пятом классе, когда Саша Морозов залаял на меня на биологии).

К семнадцати годам я привык. Научился огрызаться, шутить, иногда даже драться: один раз разбил нос тому же Громову, после чего он меня зауважал ровно на неделю. Но внутри всё равно осталось это липкое, мерзкое чувство, что я лишний. Всегда лишний. Как пятое колесо в телеге, которую везут три идиота.

И сейчас, глядя на этих одноклассников, которые делают селфи, пьют украденное у родителей пойло и танцуют так, будто у них одновременно судороги и эпилепсия, я понимаю: я хочу свалить. Куда угодно. Хоть в джунгли Амазонки (там хотя бы комары не задают глупых вопросов), хоть в Антарктиду (пингвины толерантны). Лишь бы не видеть больше эти тупые рожи. И не слышать «ой, а почему у тебя глаза разные?» каждые двадцать минут.

— Арс, а ты сделаешь фотку с нами? — ко мне подбегает Ленка из параллельного класса, добрая, но слишком навязчивая. Её подружки хихикают и косятся на меня. Как обычно. Как всегда. Как все. — У тебя такой классный взгляд на фото получается, все спрашивают, где ты покупаешь такие контактные линзы?

— Заказал в Даркнете, — говорю я без улыбки. — Со скидкой, за кровь девственницы. Принести справку?

Ленка смеётся, но как-то неуверенно. Они быстро делают фото. Я даже не улыбаюсь, просто смотрю в объектив. Получится, наверное, как обычно: взгляд безумного гения или серийного убийцы. Им нравится. Потом они убегают, подпрыгивая на каблуках. А я выдыхаю и направляюсь к выходу.

На улице прохладно. Июнь, но вечером всё равно свежо, особенно после духоты актового зала. Я глубоко вдыхаю. Пахнет асфальтом после недавнего дождя, бензином и свободой.

Достаю телефон. Мама написала: «Сынок, поздравляю! Ты справился! Я тобой горжусь. Бутерброды в холодильнике, я приду поздно. Сыр нарезала, не забудь дверь закрыть».

Улыбаюсь. Мама — единственный человек, который никогда не пялился на мои глаза. Для неё они всегда были просто красивыми. «Как у кота из Шрека», — шутила она, когда я был маленьким. И мне нравилось.

Я пишу в ответ: «Спасиб, мам. Вернусь в 11, не волнуйся. Бутерброды — святое».

Надеваю наушники, включаю что-то тяжёлое. Если быть точнее, то металл, чтобы заглушить мысли. Ритм гитар, двойная бочка, хриплый вокал. Иду домой. Школа, дворы, потом длинная улица с витринами магазинов. Город уже затихает, но не совсем: где-то сигналит машина (сигнализация, которую никто не глушит), где-то пьяная компания горланит песни группы «Руки Вверх» (это преступление против человечности). Обычный вечер. И жизнь.

И тут я замечаю это.

В стекле закрытого книжного магазина моё отражение. Обычное: худой парень в чёрной толстовке (капюшон опущен, потому что душно), джинсы, кеды, тёмные волосы торчат в разные стороны, как будто их расчёсывали вилкой. И глаза: один голубой, как небо в ясный день (когда Москву не накрывает смогом), другой зелёный, как болотная тина, но с яркими искорками, будто кто-то бросил в воду люминесцентные палочки. Вроде ничего нового. Я видел это лицо семнадцать лет.

Но на одно мгновение — буквально на долю секунды — в отражении мои глаза вспыхивают.

Я останавливаюсь как вкопанный. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле.

Свечение. Голубой глаз засветился холодным, почти белым светом, как лезвие скальпеля. А зелёный — тёплым, золотистым, как уголь в костре. Два маленьких фонарика, разноцветных, живых. А потом… тьма. Всё гаснет.

Я моргаю. Тру глаза. Отражение снова обычное: усталый парень, который не выспался за последние несколько лет из-за экзаменов.

— Привиделось, — бормочу я. — Недосып. Или это они в стакан мне подсыпали чего-то? Может, Ленка решила меня расслабить клофелином?

Иду дальше. Но внутри что-то ёкает. Странное чувство. Знаете, будто за мной кто-то смотрит. Не из окна, не из кустов. А откуда-то изнутри. Или что-то во мне самом просыпается, потягивается, как кот после долгой спячки.

Я поворачиваю в свой двор. Здесь тихо, тусклый фонарь мерцает, как будто тоже устал от жизни и мечтает о перегорании. На лавочке никого. Обычно здесь сидят бабки, но сейчас уже поздно. Я сажусь на неё, смотрю на небо. Звёзды какие-то слишком яркие сегодня. Или это у меня глюки? Может, у меня опухоль мозга? Отличный подарок на выпускной.

Вспоминаю свечение. Чушь. Не бывает такого. Глаза не светятся. Только в фильмах ужасов, когда пришелец вселяется в человека.

Но если бы… Если бы можно было загадать желание? Глупо, конечно. Как в детстве, когда я загадывал, чтобы Громов подавился школьным бутербродом (не сбылось). Но у меня же выпускной. Можно же немного сказки? В конце концов, кто мне запретит?

Я закрываю глаза и говорю вслух, просто чтобы себя развлечь. Пусть звучит глупо. Здесь никого нет, чтобы подслушать.

— Хочу свалить. Туда, где никто не будет пялиться на мои грёбаные глаза. Где я не буду мутантом. Где не спрашивают «а почему они у тебя разные?» каждые пять минут. И где вместо этих идиотов будут… ну, не знаю, феи что ли? Или драконы. Или хотя бы приличные люди, которые умеют держать язык за зубами. А ещё… — я задумываюсь. — А ещё хочу узнать, кто мой отец? И почему он свалил? Но это так, лирика.

Открываю глаза.

Ничего. Тот же двор, тот же фонарь, та же тишина. Даже звёзды не мигнули.

— Оно и понятно, — хмыкаю я. — Сказки для детей до пяти лет. И для дебилов, которые верят в магию.

Встаю, чтобы идти домой. Бутерброды с сыром ждут. Делаю шаг.

И в этот момент земля уходит из-под ног…

Я не успеваю даже вскрикнуть. Вокруг меня, в радиусе метра, воздух начинает светиться. Тонкие, мерцающие линии складываются в круг, в руны, в какой-то древний узор, который я никогда не видел, но почему-то узнаю. Пол под ногами становится прозрачным, как лёд на весенней реке, а потом исчезает. Я падаю.

Нет, не падаю. Меня затягивает. Как будто гигантский пылесос включили на полную мощность, а я — маленькая пылинка. Мимо проносятся обрывки теней, звуков, цветов. Я чувствую, что кричу, но не слышу себя. В глазах режет свет. Он мешается, создавая калейдоскоп, и внутри меня что-то щёлкает. Как замок. Или ключ, который наконец повернулся.

И вдруг… удар.

Я приземляюсь. Лицом в землю. И не просто в землю, а в клумбу. Мягкую, пахучую, переполненную чем-то растительным. И что-то явно попало мне в рот.

— Кх-х-р-р! — выплёвываю я землю и листья. В носу комья грязи, в ушах песок, в волосах оказалось что-то липкое и противное. Кажется, я только что съел половину огорода.

Я поднимаю голову. И замираю.

Вокруг меня цветы. Нет, не так. ЦВЕТЫ!

Огромные, яркие, неестественно красивые. Бутоны величиной с мою голову. Лепестки всех оттенков, какие только можно представить: от нежно-розового до кроваво-красного, от лимонно-жёлтого до фиолетового, как ночное небо. Они растут прямо на моих глазах. Вот только что был маленький бутончик, туго скрученный, и вот он уже раскрывается, тянется ко мне, дрожит, как щенок, который хочет на руки.

И они цветут. Буквально у меня под носом. Я лежу на них, придавив своей тощей задницей, а они становятся только ярче. Словно мой вес, моё прикосновение — это лучший стимулятор роста в мире. Золотая пыльца летит в воздух, оседает на лице.

— А-а-а-а…! — это всё, что я могу выдавить.

Пытаюсь встать. Поскальзываюсь на каких-то лианах и падаю обратно. Снова плюхаюсь в цветочное великолепие. На этот раз замечаю, что подо мной уже не просто клумба — это целый куст. Или кустище. Он разросся за секунды на метр в высоту. Лепестки обнимают меня, как мягкие подушки.

— Эй! — раздаётся голос. — Эй, ты! Какого демона ты делаешь?!

Я поворачиваю голову. Ко мне бегут люди: мужчина и женщина в странной одежде. На мужчине что-то вроде длинного камзола, расшитого серебряной нитью, на женщине платье с корсетом, такое, как на исторических реконструкциях, только качество дорогое, как в музее. А за ними ещё старушка с палкой, которая ковыляет быстрее, чем я бегаю на физкультуре. Откуда у неё такая скорость? Она что, олимпийская чемпионка на пенсии?

— Я… — начинаю я, но горло пересохло, язык прилип к нёбу. — Я не знаю. Я просто… упал?

— Ты испортил императорские лилии! — вопит женщина. Её лицо краснеет, как будто её ошпарили кипятком. — Это же уникальный сорт! Их высаживали три года назад! Три года, понимаешь?!

— Они… цветут, — замечает мужчина, прищуриваясь и потирая подбородок. — Причём буйно. Смотри, Марта, они же никогда так не цвели. Даже во времена расцвета магии.

Женщина — Марта — замолкает. Подходит ближе, наклоняется, разглядывает цветы. Те прямо-таки сияют, переливаются, как новогодние гирлянды. Я тоже смотрю. И правда, светятся изнутри, как лампочки. Красиво, если честно. Жутковато, но красиво. Как пожар: от него страшно, но глаз не оторвать.

— Невероятно… — шепчет Марта. — Это же магическая стимуляция. Высший уровень. Но у нас нет магов земли в городе! Всех выслали после восстания.

— Может, он? — мужчина кивает на меня. Его брови уползают куда-то на лысину.

Они оба уставляются на меня. Я сижу на земле, весь в грязи и лепестках, с мокрыми волосами и чувствую себя полным идиотом. Вдобавок замечаю, что у меня в волосах что-то шевелится. И не просто шевелится — копошится, как мышь в соломе.

— А это ещё что…?

Я подношу руку к голове. Мои пальцы натыкаются на что-то мягкое, но цепкое. Тёплое. Живое. Я дёргаю. Ай, блин больно! Корни? Стебель? В общем, цветок. Маленький, наглый, с ярко-оранжевыми лепестками, похожий на помесь ромашки и хищного растения. Он вцепился в мои волосы на затылке и сидит там, как в гнезде. И, кажется, ему там нравится.

— Вытаскивайся давай, — говорю я. Голос дрожит.

Тяну. Цветок не поддаётся. Наоборот, кажется, что он вплетается в пряди ещё сильнее, корни затягиваются туже. Я дёргаю сильнее, и цветок издаёт жалобный писк. Буквально. Пищит, как щенок, которому наступили на лапу.

— Ой, — выдыхаю я от неожиданности.

— Не трогай его! — кричит подошедшая старушка, тыча в меня палкой. — Это же красный жемчужный вьюн! Он вцепляется только в избранных! Ты его теперь до конца жизни не вытащишь. Он твой талисман.

— Что?! — мой голос срывается на фальцет. — В смысле до конца жизни?!

— Ну, или пока он сам не решит, что ты ему надоел, — добавляет старушка добродушно, улыбаясь беззубым ртом. — Говорят, они вредные. Могут и неделю сидеть, а могут и год. А один мой знакомый носил такого пять лет, пока цветок не сбежал с ветром.

Я сижу, и до меня медленно доходит: я не во дворе своего дома. Это не мой город. Небо здесь какое-то другое. Так еще и там две луны, что ли? Или мне кажется из-за сотрясения? И эти люди в странной одежде. И цветы, которые светятся. И вьюн-паразит в моих волосах, который пищит и мурлычет (да-да, я сам в шоке от этого).

— Где я? — тихо задаю вопрос. — И пожалуйста, не говорите, что я умер и это рай. Потому что ад выглядел бы круче.

Мужчина и женщина переглядываются. Марта прищуривается:

— Ты что, не местный? Это же сады академии «Аструм». Город Эверион. Страна Двенадцати созвездий. Ты как сюда попал? Через портал? Их же давно запретили.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Я… я из России. Из Москвы. С выпускного. Меня засосало сюда, кажется. Я загадал желание свалить, и вот…

— Засосало? — мужчина хмурится, скрещивая руки на груди. — В городе нет активных порталов. Запрещены королевским указом. И вообще, порталы без маяков — это фантастика даже для нас.

— Ну, извините, — огрызаюсь я, потому что паника начинает превращаться в злость. — Я просто загадал желание свалить подальше от идиотов, и вот я здесь. С цветком в волосах. И с этими… — я обвожу руками вокруг. — Светящимися лилиями. И с двумя лунами на небе! Вы вообще видели, что у вас тут творится?

Старушка вдруг хихикает, похлопывая меня по плечу. У неё холодные руки.

— Ох, парень, — говорит она, — похоже, ты попал. И попал знатно. Эти цветы просто так не цветут. Земля тебя приняла. Прямо с руками и ногами. Видать, ты не простой человечек.

— Что значит «приняла»? — мой голос становится на октаву выше. Я начинаю подозревать, что у меня нервный срыв.

Но старушка уже разворачивается и уходит, опираясь на палку. На прощание бросает через плечо:

— Добро пожаловать в наш мир, юноша. Ты тут не один такой чудак. А цветок не трогай — сам отвалит, когда наиграется. И не дёргай, а то обидится, тогда завянет, а это дурная примета.

Я вздыхаю и остаюсь сидеть в клумбе. Марта и её мужчина переглядываются и тихо о чём-то спорят. Я слышу обрывки: «…надо доложить декану», «…магический фон аномальный, приборы зашкаливают», «…парень явно не из наших, но стихия на него реагирует».

А я смотрю на свои руки. Грязные, в земле, в соке от цветов. И чувствую странную вибрацию, как будто где-то глубоко внутри меня, в костях, в крови, начинает пульсировать что-то сильное. Нечто, что спало семнадцать лет, а теперь открыло глаза.

И тут цветок в моих волосах довольно вздыхает и выпускает ещё один лепесток. Оранжевый, пахнущий мёдом.

— Ну и денёк, — говорю я вслух. — Я хотел свалить. Но не настолько же.

Где-то вдалеке слышен колокольный звон. Или не колокольный, а магический какой-то, с вибрацией, от которой закладывает уши. Марта поднимает голову и говорит:

— Ужин в академии. Нам пора. А ты, парень, пойдёшь с нами. Декан разберётся. Он у нас строгий, но справедливый.

— А если я не хочу? — вяло сопротивляюсь я, хотя понимаю, что выбора нет.

— Хочешь, не хочешь, — мужчина подхватывает меня под локоть и тянет вверх. — Ты уничтожил клумбу с императорскими лилиями. Цена каждого цветка — твой год обучения. Так что ты теперь наш должник на ближайшие лет… сто.

Я открываю рот, чтобы возразить, но оранжевый цветок в волосах дёргается и затыкает мне рот лепестком. Буквально. Лепесток мягкий, но настойчивый, как мамина рука.

— М-м-м-ф-ф! — мычу я, размахивая руками.

— Он у тебя с характером, — замечает мужчина. — Редкий экземпляр.

— Да ну вас, — выплёвываю я лепесток, когда цветок на секунду ослабляет хватку. — И ты, цветок, тоже. Ты мне не талисман, ты паразит!

Цветок обиженно складывает лепестки и начинает тихонько плакать. Из него капает нектар прямо мне за шиворот. Липко, холодно и мерзко.

Я закрываю глаза. Открываю. Ничего не меняется.

Вокруг всё тот же чужой мир, светящиеся цветы, люди в камзолах, две луны на небе и растение-паразит в волосах, которое только что обрыдало мне спину.

А я, Арсений, обычный выпускник московской школы № 127, который просто хотел доесть мамины бутерброды и лечь спать.

— Ладно, — вздыхаю я. — Ведите к своему декану. Но если он спросит про мои глаза, я устрою землетрясение.

— Какое землетрясение? — не понимает Марта.

Я сам не понимаю, почему я это сказал.

Но земля под ногами слегка дрожит. Мелкая дрожь, как будто поезд проходит под землёй.

Все замирают. Марта бледнеет. Мужчина отступает на шаг.

Я смотрю вниз. Потом на свои руки. На них земля, но она словно пульсирует, как вторая кожа.

— Ладно, — повторяю я. — Похоже, мне самому надо во всём разобраться.

И тут я слышу шаги. Тяжёлые, уверенные. Не как у Марты или её спутника. Другие. Властные.

Из-за поворота аллеи выходит мужчина. Высокий, статный, в длинном плаще цвета воронова крыла, подбитом серебром. На груди висел знак: две переплетённые звезды, похожие на символ близнецов. Его лицо… Я не могу отвести взгляд. Острые скулы, прямой нос, тёмные волосы, зачёсанные назад. И глаза. Вот же напасть…

Такие же, как у меня!

У меня перехватывает дыхание.

Он смотрит на меня. Сверху вниз, как на букашку. В его взгляде нет узнавания. Нет тепла. Только холодное любопытство и, кажется, лёгкое раздражение.

— Марта, — его голос низкий, с металлическими нотками. — Что здесь за бардак? Кто этот… юноша? И почему императорские лилии светятся, как новогодняя ёлка?

— Лорд Эдвард! — Марта приседает в неловком книксене. — Это… он упал из портала. И цветы… они расцвели от его прикосновения. И земля дрожала.

Лорд Эдвард переводит взгляд на меня. На секунду мне кажется, что в его мелькает что-то. Удивление? Нет. Скорее, тень узнавания, которую он тут же гасит.

— Занятно, — говорит он. Не спрашивает, констатирует. — Гетерохромия. Редкость.

— Да, мне говорили, — выдавливаю я, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Я мутант, инопланетянин и собака с разными глазами. Выбирайте любое.

Лорд Эдвард не улыбается. Он наклоняет голову, разглядывая меня так, будто я экспонат. Или ошибка.

— Ты не местный, — говорит он. — И твоя магия нестабильна. И она тебя слушается, да и ты её не контролируешь. Опасно.

— Я ничего не понимаю, — честно говорю я. — Я просто хотел домой.

— Домой тебе пока рано, — отрезает он. — И раз ты прибыл сюда, то пойдёшь в академию. Будешь учиться. Если выживешь, может, я решу, что с тобой делать.

Он поворачивается ко мне спиной и делает шаг. Но на полпути останавливается. Оборачивается. И смотрит мне прямо в глазаа.

— Как тебя зовут?

— Арсений, — говорю я. И добавляю назло: — Без отчества можно.

Он молчит секунду. Мне кажется, или его лицо слегка меняется? Становится чуть мягче? Или это игра теней?

— Арсений, — повторяет он, пробуя имя на вкус. — Что ж, Арсений, добро пожаловать в академию «Аструм». Постарайся не уничтожить её в первую же неделю.

Он уходит. Плащ развевается за ним, как крылья. А я стою и смотрю ему вслед. И не могу избавиться от странного чувства. У меня такое ощущение, будто я только что смотрелся в зеркало. В очень странное зеркало. Которое показывает не меня, а кого-то похожего. Лет на двадцать старше. И холоднее.

Но это же глупо. Просто стресс. Я ударился головой. У меня галлюцинации.

— Пошли, — говорит мужчина, хватая меня за локоть. — Сказали же тащить тебя в академию. Значит, пошли.

Я вздыхаю и делаю шаг за ними. За этим лордом Эдвардом.

И внутри меня что-то щёлкает. Не как замок, а как пазл, который встал на место, но я пока не понимаю, что это означает.

— Он что, тоже?.. — тихо спрашиваю я у Марты, кивая в сторону уходящего плаща.

— Лорд Эдвард? — Марта округляет глаза. — Он глава дома воздушной стихии. Точнее, глава дома Близнецов. Его тут все уважают.

— Ага, уважают, — бормочу я.

Мы идём к огромному зданию, которое светится в ночи, как рождественский пряничный домик, только в десять раз больше. Академия. Новая жизнь, проблемы. И цветок в моих волосах тихонько напевает что-то мелодичное.

Я в аду. Или в раю. Или где-то посередине.

Но, чёрт возьми, это хотя бы не выпускной.

И этот лорд… так и хочется какую-то пакость ему сделать.

Глава 2. Академия, лорд и один очень странный тест

Итак, меня ведут в академию.

Точнее, тащат.

Под локоток, как бабушку через дорогу, которую забыли спросить, хочет ли она вообще куда-то идти. Слева — Марта, которая всё ещё пыхтит и бубнит про императорские лилии, справа — её мужчина (его зовут Корней, я запомнил, потому что имя дурацкое, пахнет от него нафталином и почему-то укропом), а сзади, судя по топоту, подтягивается ещё пара садовников, которые хотят поглазеть на придурка, упавшего с неба.

Я слышу их шёпот: «Ты видел, как лилии зацвели?», «Он что, маг земли?», «Да какой маг, он в этих странных штанах…».

Я иду и пытаюсь осознать происходящее. Две луны. Серьёзно. Две! Одна побольше, желтоватая, как блин, который пережарили на старой сковородке, с прожилками, похожими на вены. Вторая — маленькая, красноватая, размером с мой кулак, и она подмигивает. Я клянусь, она реально подмигивает! Или это у меня нервный тик после падения? Они висят на небе и даже не думают исчезать. В Москве такого не было. Даже после просмотра фильмов Линча.

Академия «Аструм» оказывается огромным комплексом из тёмного, почти чёрного камня, с башнями, шпилями и витражами, которые светятся изнутри. Всё это напоминает Хогвартс, если бы его купили олигархи и облицевали мрамором, а потом наняли дизайнера, который обожает готику и золото одновременно.

Главные ворота кованые, с изображением двенадцати знаков зодиака Я посчитал. Вокруг сады, фонтаны, статуи каких-то бородатых мужиков с посохами, у них такие лица, будто они съели лимон и забыли выплюнуть. И тишина. Только наши шаги цокают по брусчатке, как копыта больной лошади.

— Красиво, — цежу я сквозь зубы, потому что надо что-то сказать, чтобы не сойти с ума от этого всего. — Прям как в туристическом буклете. Только билетов не продавали. И сувенирных магнитиков нет.

— Молчи, — шипит Марта, дёргая меня за рукав. — Сейчас главное нам не попасться на глаза декану. Но лорд Эдвард уже тебя видел, так что…

— Так что я труп, — заканчиваю я. — Приятно. Хотя бы узнаю, есть ли там розетки для зарядки телефона. А, точно, связи нет!

Мы поднимаемся по широкой лестнице. Ступеней тридцать, не меньше, все из белого камня, отполированные до блеска тысячами ног. Перед входом разрослась колоннада, как в Большом театре, только вместо рабочих в фартуках два охранника в сияющих доспехах. Они козырнули Марте (она что, важная птица? Надо запомнить), а на меня смотрят как на мебель. Привычно. В Москве на меня так же смотрели в магазине.

Внутри академии пахнет старым деревом, воском и… чем-то непонятным. Мой оранжевый нахал проснулся, высунул лепесток и принюхался. Да, цветок принюхался. Я официально сошёл с ума!

— Направо, — командует Марта, сворачивая в коридор с высокими окнами. — Сейчас зачислим тебя, и пойдёшь в общежитие. А там разберутся.

— Зачислим? — я поднимаю бровь. — Без документов, без экзаменов, без паспорта? Вы так всех берёте? Или у меня лицо выигрышное? Потому что, если так, то ваш конкурс красоты явно не задался.

— У тебя магический фон аномальный, — рявкает Корней, сверкая глазами из-под кустистых бровей. — Таких не гоняют. Сначала изучают, потом либо берут в ученики, либо… — он замолкает и начинает разглядывать узоры на плинтусе.

— Либо что? — я останавливаюсь, и Марта врезается мне в спину.

— Либо отправляют в резервации, — тихо говорит она, оглядываясь по сторонам. — Но ты не бойся. Лорд Эдвард — человек дела. Он разберётся.

— Лорд Эдвард, который смотрел на меня, как на таракана, которого надо раздавить, но жалко подошву? — уточняю я. — Отлично. Просто замечательно. И что, в этих резервациях интернет хотя бы есть?

Марта не понимает, что такое интернет, и только вздыхает.

Мы доходим до массивной дубовой двери с табличкой: «Регистратура». Буквы витиеватые, с завитушками, как на старинных картах. Марта уже тянется к бронзовой ручке в виде драконьей головы, как вдруг откуда-то из-за угла вылетает… посыльный? Мальчишка лет четырнадцати в синей форме, с медными пуговицами и с конвертом в руке. Он запыхался, щёки красные, как помидоры.

— Марта! — выдыхает он, чуть не падая. — Вам, точнее, ему, срочное письмо от лорда Эдварда. Лично в руки, — добавляет он, косясь на меня.

Он протягивает конверт мне. Плотная, чуть шершавая бумага цвета слоновой кости. Сургучная печать с двумя звёздами, переплетёнными так, что они напоминают восьмёрку. Близнецы. Я разрываю конверт, как подарок под ёлкой на Новый год, с особым удовольствием, потому что ненавижу, когда меня дёргают. Внутри лист с одной-единственной строчкой, выведенной каллиграфическим почерком, с такими завитушками, что глаза ломит:

«Арсений. Немедленно явиться в мой кабинет. Лорд Эдвард, глава дома Близнецов».

— Явиться, — читаю я вслух, чеканя каждое слово. — Немедленно. А честь не лопнет? Или у вас тут не принято говорить «пожалуйста»?

Марта хватает меня за плечо. Её пальцы холодные и цепкие, как когти.

— Не зли его, ради всех созвездий! Идём.

— Но регистрация? — пищу я, чувствуя, что меня уводят от единственного шанса легализоваться в этом безумном мире. — Мне же нужно заявление написать, анкету, фотографию 3×4, справку о несудимости?

— Потом. Сначала к лорду.

И мы идём обратно через пол-академии. Вверх по лестницам (ещё три пролёта), мимо портретов, которые, кажется, следят за мной. Я показал одному язык. На всякий случай. Мало ли.

Мимо витражей, на которых изображены схватки магов. Я успеваю заметить четыре стихии и запоминаю: воздух (голубые ленты, развевающиеся, как волосы под вентилятором), огонь (красные языки, пожирающие щиты), вода (синие волны, которые выглядят подозрительно похожими на аквариумных рыбок) и земля (коричневые скалы, корни, камни). Четыре факультета. Как в универе, только с магией. Ну, пока всё напоминает Хогвартс.

Кабинет лорда Эдварда находятся в отдельной башне, в западном крыле. Сюда ведёт отдельная лестница, устланная ковром такой толщины, что ноги тонут. Марта стучит в дверь. Она открывается сама, бесшумно, словно её толкнул призрак.

— Заходи, — раздаётся голос изнутри. Тот самый, металлический, с лёгкой хрипотцой, которая заставляет мурашки бежать по спине.

Я переступаю порог. Марта и Корней остаются снаружи. Я слышу, как они делают шаг назад, будто боятся даже стоять рядом.

Кабинет огромный. Я даже запрокидываю голову. Потолки теряются в темноте. Стеллажи с книгами до самого верха, и книги не просто стоят, а шевелятся. Корешки пульсируют, некоторые перелистывают себя сами. Камин, в котором горит голубоватый огонь. На стенах гербы, карты, странные приборы из стекла и латуни: трубки, колбы, шестерёнки, всё это тихо жужжит и попискивает. И везде находятся растения: плющ обвивает колонны, розы стоят в вазах, какие-то кусты в кадках с красными ягодами, похожими на глаза. Красиво. И чересчур зелено для воздушника. Я бы сказал, тут больше земли, чем воздуха.

Лорд Эдвард сидит в кресле у камина. На нём уже не плащ, а сюртук тёмно-синего цвета, расшитый серебряными нитями. Волосы чуть растрёпаны. Он держит бокал с чем-то янтарным, и свет камина играет на его лице, делая его то моложе, то старше.

— Оставьте нас, — говорит он не оборачиваясь.

Марта и Корней исчезают быстрее, чем я успеваю моргнуть. Я даже не слышу шагов.

Дверь закрывается с мягким щелчком. Я остаюсь один на один с человеком, которого не знаю. И это выводит меня из себя.

— Подойди, — командует он.

Я подхожу. Останавливаюсь в трёх метрах. Не из вежливости. Просто ноги не идут дальше. Что-то в нём есть такое, что давит на грудь, как бетонная плита.

— Садись.

Я сажусь на стул, который стоит перед его креслом. Мягкий, кожаный, пахнет дорогим табаком и, кажется, кровью. Цветок в моих волосах перестаёт мурлыкать и настораживается. Я чувствую, как он вжимается в затылок, притворяясь мёртвым.

Лорд Эдвард разглядывает меня. Долго. Медленно. Как аукционист, который оценивает лот, но не уверен, стоит ли его покупать.

— Арсений, — произносит он. — Говоришь, из России?

— Ага. Из Москвы. Точнее, из района, где метро работает, а люди не всегда. Вы не представляете, сколько раз я пытался объяснить кондукторше, что у меня нет денег, потому что их украли.

— Язык у тебя подвешен хорошо, — замечает он без улыбки. — Дерзость — плохой советчик.

— Я бы сказал, единственный, — пожимаю я плечами, чувствуя, как внутри закипает злость. — У меня сейчас стресс, галлюцинации, цветок в волосах, который мурлычет, и две луны за окном. Так что извините, если мой сарказм не соответствует вашему высокому положению. Может, мне ещё реверанс сделать?

Он не реагирует. Просто продолжает смотреть. В его глазах только холодное любопытство.

— Ты знаешь, почему я тебя позвал?

— Чтобы спросить про скидку на лилии? — предполагаю я. — Или чтобы сообщить, что я должен вашей академии три года жизни, и лучше сразу отрабатывать мытьём полов? А, нет, простите, сто лет?

— Ни то и ни другое. — Он ставит бокал на столик из красного дерева. Звякает хрусталь. — Я хочу проверить твою стихию.

Моё сердце ёкает, потом пропускает удар, а затем начинает колотиться, как бешеное. Стихия? Бред какой-то.

— Как проверить? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Есть простой тест. — Он достаёт из ящика стола небольшой прозрачный шар, размером с апельсин. Внутри какой-то мерцающий туман, который переливается всеми цветами радуги, но в основном голубым и зелёным. — Положи руки на артефакт. Он покажет, какая стихия в тебе доминирует.

Я смотрю на шар. Потом на лорда. Потом снова на шар.

— А если я не хочу? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Ты в моём мире, в моей академии и на моей территории. — В его голосе появляется сталь, как лезвие, которое только что наточили. — Ты будешь делать то, что я скажу. Или я отправлю тебя в резервацию. Там цветы не цветут, поверь. И две луны не кажутся такими красивыми.

Я вздыхаю. Выбора нет. Как всегда в моей жизни.

— Давайте сюда ваш шарик.

Я кладу ладони на гладкую поверхность. Шар холодный, как лёд, который достали из морозилки после года хранения. Туман внутри начинает кружиться быстрее, заметается, как испуганная мышь.

— Закрой глаза. Сосредоточься, — командует лорд, и его голос становится мягче, почти гипнотическим. — Представь, что ты дышишь. Чувствуешь воздух. Ветер. Как он наполняет лёгкие.

Я закрываю глаза. Пытаюсь представить ветер. У себя на родине я часто стоял на балконе, когда дуло. Свежий, холодный, он трепал волосы, приносил запах бензина и жареных семечек из ларька. Но здесь… здесь я чувствую что-то другое. Землю. Под ногами, в пальцах, в каждой клетке. Она тянется ко мне, как пёс к хозяину, который вернулся после долгой разлуки. Она вибрирует, поёт, зовёт.

— Дыши, — повторяет лорд.

Я делаю глубокий вдох. Шар нагревается. Я слышу слабое гудение, похожее на комара, который залетел в банку.

— Открой глаза, — говорит лорд.

Я открываю. В шаре слабый, едва заметный голубоватый свет. Он мерцает, как старая лампочка в подъезде, которую забыли заменить, и вот-вот перегорит. Туман внутри еле ворочается, как больной червяк.

Лорд Эдвард смотрит на шар. Потом на меня. На его лице… разочарование? Или облегчение? Я не могу понять. Он слишком хорошо умеет прятать эмоции.

— Стихия воздуха, — произносит он, и в голосе лишь металл. — Но… очень слабая. Ниже среднего. Почти нулевая. Я не видел такого низкого показателя за последние десять лет.

— Поздравляю, — говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я воздушный импотент. Маг-неудачник. Первоклассный ветродуй без ветра.

Он не улыбается. Даже бровью не ведёт.

— При такой силе ты не сможешь даже лист поднять. Твоя магия — это… недоразумение.

Я чувствую укол. Даже здесь, в мире магии, я оказываюсь слабаком. Отлично. Просто шикарно. Ну, хоть что-то не меняется.

— И что теперь? — спрашиваю я, и в голосе проскальзывает горечь, которую я не успеваю спрятать. — Спишете в утиль? Отправите в резервацию? Или, может, продадите на органы? У меня, кстати, печень ещё ничего.

Лорд Эдвард встаёт. Подходит к окну, смотрит на луны. Молчит так долго, что я начинаю считать про себя: раз, два, три… на пятнадцати он поворачивается.

— Нет. Ты отправишься в академию. На факультет воздуха. Будешь учиться, тренироваться, повышать уровень. Если выживешь, может, из тебя выйдет толк.

— А если не выживу?

— Тогда хотя бы не разочаруешь меня, — бросает он ледяным тоном. — По крайней мере, не придётся тратить на тебя время.

Я молчу. Внутри закипает злость, такая горячая, что, кажется, сейчас выплеснется наружу. Но я держу её в узде. Не сейчас. Сейчас я — слабый воздушник, которого приютили из жалости. Я должен играть эту роль.

— А моя… привязка к земле? — спрашиваю я. — Цветы? Они же цвели у меня под ногами!

— Сбой, — отрезает он, и в его голосе железобетонная уверенность. — Начинающим магам свойственно перераспределение энергии. Ты ударился при падении, и твоя слабая воздушная сила выплеснулась в землю, вызвав временную реакцию. Это пройдёт.

Я хочу возразить. Хочу закричать: «Нет! Я чувствую землю! Она во мне!». Но что-то останавливает. Инстинкт самосохранения. Или просто страх.

— Пойдём. Я отвезу тебя в поместье. Оформим документы, и потом в академию.

— В поместье? — я вскакиваю, чуть не опрокинув стул. — А нельзя в общежитие? Там хоть соседи будут, можно поболтать, пожевать чипсы…

— Я сам решаю, где тебе ночевать. — Он открывает дверь, и в коридор врывается холодный воздух. — Не спорь. И вообще, запомни: в этом мире ты никто. Пока я не решу иначе.

Да уж, угораздило меня…

Мы выходим в коридор. Марты и Корнея нет — сбежали, как крысы с тонущего корабля. Зато есть экипаж без лошадей. Он, блин, парит в воздухе, запряжённый чем-то невидимым, и тихо поскрипывает, как старая люстра!

Я залезаю внутрь, плюхаюсь на бархатное сиденье (бархат щекочет задницу, это отвратительно), и смотрю в окно. Лорд садится напротив, скрещивает руки на груди и закрывает глаза. Он не хочет со мной разговаривать. Отлично. Я тоже.

Экипаж взлетает. Академия остаётся внизу, как игрушечная — с башенками, шпилями, огоньками. Мы летим над городом, который сверкает, как новогодняя ёлка. А потом направляемся в сторону холмов.

Поместье лорда Эдварда находится за городом, на холме, который, кажется, специально создали, чтобы все снизу смотрели и завидовали. Это даже не дом, а дворец. Три этажа, башни, колонны, парк вокруг, фонтаны, статуи. Внутри — мрамор (холодный, скользкий), золото (чересчур блестящее), хрусталь (кажется, вот-вот упадёт на голову). И растения. Много растений. Плющ на стенах, фикусы в кадках, розы в вазах, орхидеи на подоконниках, даже какие-то пальмы в углах. Воздух тяжёлый, влажный, как в оранжерее.

— Дворецкий проводит тебя в комнату, — говорит лорд, входя в холл и снимая перчатки. — Я буду в кабинете. Не шали. И не трогай ничего.

Он уходит, и его шаги тонут в коврах. Я остаюсь с дворецким — высоким худым мужчиной с лицом, напоминающим хорька. У него длинный нос, маленькие глазки и усы, которые подрагивают, когда он говорит.

— Сюда, молодой человек, — пищит он. — Я покажу вам ваши апартаменты.

— Апартаменты? — я усмехаюсь. — Я жил в комнате девять квадратов с текущей крышей. Так что не рассказывайте мне сказки.

Он ведёт меня на второй этаж. Комната оказывается действительно. Кровать с балдахином (зачем, чтобы пыль не падала?), шкаф размером с гараж, письменный стол, камин, в котором уже горит огонь. И окно во весь рост, с видом на парк, луны и звёзды, которые здесь какие-то чужие.

Я падаю на кровать. Перина проминается подо мной, как облако. Цветок в волосах довольно посапывает и выпускает новый лепесток.

— Глюк, — говорю я себе, закрывая глаза. — Всё это глюк. Завтра проснусь на своей раскладушке, мама будет бутерброды резать, а вонь от котлет разбудит меня на кухне. А этот лорд — просто галлюцинация после дурацкого выпускного и недосыпа.

Но реальность не исчезает. Я лежу, смотрю на хрустальную люстру (она тихонько звенит, как будто кто-то играет на ней пальцем) и думаю. Почему он так на меня смотрел? Почему его глаза такие же, как у меня? И почему тест показал только слабый воздух, когда я чувствую внутри себя… другое? Когда земля под ногами дрожит, а растения тянутся ко мне, как к родному?

— Ладно, — бормочу я, вставая. — Разберёмся завтра. Сначала нужно найти ванную. И желательно, чтобы вода была горячей.

Я выхожу в коридор, чтобы осмотреться. И тут слышу шум снизу. Крик дворецкого. Такой пронзительный, что заложило уши. И звук, похожий на… треск. Как будто ломают мебель.

Я спускаюсь в холл, крадучись, стараясь не скрипеть ступеньками.

И вижу картину, от которой у меня отвисает челюсть.

Плющ. Тот самый, который вился по стенам, теперь обвивает портрет лорда Эдварда в золотой раме, где он изображён в полный рост, с мечом и в плаще. Плющ сжимает раму, душит её, корни впиваются в холст, рвут его на куски. Глаза на портрете выцарапаны.

А рядом роза. Обычная красная роза, которая стояла в вазе на столике. Она вырвалась из воды, упала на пол и теперь… кусает дворецкого. Буквально! Её шипы вцепились ему в палец, и она трясёт головой, как бультерьер, не отпуская. Дворецкий орёт, прыгает на одной ноге, пытаясь стряхнуть цветок.

— Что здесь происходит?! — раздаётся голос лорда. Он выходит из кабинета, видит плющ на своём портрете, и его лицо становится белым, как мел.

А плющ тем временем сжимает раму сильнее. Она уже трещит по швам.

Я стою в дверях и чувствую, как земля под ногами снова вибрирует. Слабо. Едва заметно. Но растения… они реагируют. Они чувствуют меня. Или я чувствую их.

— Уберите это! — орёт дворецкий, отбиваясь от розы. — Она впилась! Она не отпускает!

Я делаю шаг вперёд. Плющ поворачивается в мою сторону. Его листья трепещут, как будто он узнаёт меня. Роза отпускает дворецкого (тот падает на пол и начинает дуть на палец) и замирает, будто ждёт команды.

— Тихо, — шепчу я. Не им. Себе. Или цветку в волосах, который вдруг взволнованно зашевелился, высунул все лепестки и, кажется, даже засветился.

Я смотрю на плющ. Он смотрит на меня.

— Отпусти, — говорю я тихо, но твёрдо.

Плющ медленно разжимает петли. Листья опадают на пол, как слёзы. Ветки сползают с портрета, оставляя глубокие борозды на холсте. Рама падает на пол с грохотом, от которого я подпрыгиваю.

Роза склоняет голову, как побитая собака, и тихо, стыдливо уползает в угол, зарываясь корнями в щель между плитками.

Лорд Эдвард смотрит на меня. В его глазах даже не разочарование. Не холод. Что-то новое. Страх? Или то, что я не могу прочитать?

— Арсений, — говорит он медленно, и голос его сел, как будто он пробежал марафон. — Что ты сделал?

— Ничего, — отвечаю я, чувствуя, как пот бежит по спине ледяными ручейками. — Я просто попросил.

Лорд Эдвард делает шаг ко мне. Останавливается. Дышит тяжело, шумно, как загнанная лошадь.

— Ты, — говорит он, и в его голосе — усталость, какой я не ожидал. — Ты… что-то другое. Что-то, чего я не понимаю. И что, возможно, не должен понимать.

— Взаимно, — честно признаюсь я, глядя ему прямо в глаза. — Но, похоже, мне придётся с этим мириться.

Он молчит минуту. Смотрит на ободранный портрет, на обломки рамы, на розу, которая прячется в углу. Потом переводит взгляд на меня.

— Пойдём, — говорит он устало, и в его голосе впервые нет металла. — У тебя завтра первый день в академии. Постарайся не уничтожить её, пока я не разобрался, кто ты на самом деле.

— Попробую, — отвечаю я. — Но если честно, не обещаю.

И поднимаюсь в свою комнату.

Ночью я не сплю. Сижу на подоконнике, смотрю на две луны и думаю. Если всё это не глюк, то кто я на самом деле?

Цветок в волосах тихонько мурлычет, выпускает новый лепесток и устраивается поудобнее.

Я закрываю глаза. Завтра будет новый день. Академия. Четыре факультета: воздух, огонь, вода, земля. И магия, которая, кажется, решила надо мной пошутить.

Но, чёрт возьми, это хотя бы не выпускной!

И не Москва.

Глава 3. Повязка, которая хотела как лучше

Утро в поместье лорда Эдварда встретило меня лучом солнца, который пробился сквозь тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови и ткнул меня прямо в глаз. Который, как выяснилось, ненавидит яркий свет не меньше, чем я школьные линейки, утренние подъёмы и Пашку Громова в придачу.

Я застонал. Протяжно, с чувством, с расстановкой, как герой дешёвого хоррора, которого только что воскресили. Перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, вышитую какими-то гербами и вензелями. Подушка пахла лавандой (приятно), вековой пылью (не очень) и, кажется, лёгким отчаянием предыдущих постояльцев. Цветок в моих волосах уже бодрствовал. Топорщил лепестки, как птенец, требующий еды, и довольно посапывал, периодически щекоча мне затылок своими усиками.

— Ты мог бы сидеть там и потише, — проворчал я, не открывая глаз. — Некоторые люди пытаются понять, не умерли ли они и не попали ли в очень странный рай с двумя лунами, а ты тут мешаешь думать.

Цветок в ответ радостно пискнул (да, именно пискнул, я не ослышался) и выпустил маленький бледно-розовый бутон прямо на мою макушку. Теперь у меня на голове красовалось нечто среднее между кактусом, одуванчиком и, кажется, розой. Я решил не обращать внимания. По крайней мере, пока этот садовый кошмар не начал петь.

В комнату постучали. Негромко, вежливо, с таким расчётом, чтобы разбудить, но не напугать. Я натянул одеяло до подбородка, потому что мало ли тут маньяки с утренними обходами или, что хуже, фанаты здорового образа жизни с зарядкой.

— Молодой господин, — раздался голос дворецкого-хорька. Противный, тонкий, как комар, который решил сделать карьеру в опере. — Лорд Эдвард ждёт вас к завтраку через полчаса. Вам принесли одежду. Я оставлю её у двери.

— Молодой господин? — переспросил я, но дверь уже закрылась, а шаги удалились с подозрительной поспешностью.

Я сполз с кровати, чувствуя себя мешком с костями, которые плохо состыковали после переезда. Всё тело ломило, будто я вчера не падал с портала, а участвовал в чемпионате по перетягиванию каната с драконом.

На полу, аккуратно сложенная, лежала стопка одежды. Тёмные брюки из плотной ткани, белая рубашка с длинными рукавами и манжетами, жилет тёмно-зелёного цвета с серебряной нитью, какие-то странные ботинки на шнуровке, которые больше походили на армейские берцы, пережившие реинкарнацию, и длинный сюртук почти до колен. Всё это выглядело так, будто меня собираются засунуть в музей исторического костюма или, что ещё хуже, на съёмки исторической драмы, где я буду играть второго плана.

Но выбирать не приходилось. В Москве я носил джинсы с дырками на коленях и толстовки с принтами металлических групп. Здесь, видимо, дресс-код строже, чем у швейцаров в Кремле.

Я оделся. К моему удивлению, всё подошло идеально. Даже ботинки сели, как влитые, будто их шили по моей ноге. Цветок в волосах одобрительно качнулся, выпустил ещё один лепесток (теперь розовый) и довольно заурчал.

— Ты меня позоришь, — сказал я цветку, глядя на себя в высокое напольное зеркало с позолоченной рамой.

Цветок обиделся и закрыл все свои лепестки, превратившись в маленький зелёный комочек на затылке.

— Так-то лучше, — буркнул я и пошёл на завтрак.

Столовая оказалась огромным залом с высокими потолками, с которых свисала хрустальная люстра размером с мою бывшую квартиру. Длинный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, мог бы вместить человек двадцать, но сейчас за ним сидел только один человек — лорд Эдвард. Он читал какую-то газету (бумага шелестела, как змея, решившая сменить кожу) и пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. Увидев меня, он отложил газету и указал на стул напротив.

— Садись.

Я сел. Передо мной моментально возникла тарелка с кашей. Овсяной, насколько я мог судить по запаху. Пар поднимался над ней, и в ней плавали кусочки каких-то ягод, похожих на чернику, только синие и размером с виноградину. Я с подозрением уставился на это варево.

— Это не отравлено? — спросил я, ковыряя кашу ложкой. — Просто у вас вчера плющ портрет душил, роза кусала дворецкого, а сегодня я жду чего-то в том же духе.

— Если бы я хотел тебя отравить, — лорд отпил кофе, даже не поморщившись, — ты бы уже был мёртв. Прямо там, в клумбе с императорскими лилиями. Ешь. У тебя тяжёлый день.

Я взял ложку. Каша пахла корицей, мёдом и, кажется, немного надеждой. Я съел ложку. Вкусно. Чёрт, даже каша здесь лучше, чем в Москве, где в столовой кормили субстанцией, похожей на строительный клей. Я начал есть с осторожностью, но после третьей ложки понял, что тарелка опустеет быстрее, чем я решу все свои проблемы.

Лорд Эдвард молчал минуту, пристально глядя на меня поверх чашки. Потом достал из кармана жилета небольшой свёрток из тёмной, почти чёрной ткани и положил его на стол рядом со своей чашкой. Свёрток был перевязан тонкой серебряной нитью, которая тускло мерцала.

— Это тебе, — сказал он, пододвигая свёрток ко мне длинными пальцами.

Я отложил ложку. Развернул ткань. Внутри оказалась повязка. Тонкая, серебристая, с какими-то бледно-голубыми рунами, которые мерцали при тусклом утреннем свете, как светлячки в банке. Она выглядела как нечто среднее между медицинским бандажом (такие надевают после операции на глаз) и аксессуаром для косплея на тему «пират двадцать первого века».

— Что это? — спросил я, хотя уже догадывался. И внутри всё похолодело.

— Магическая повязка, — ответил лорд, ставя чашку на блюдце с едва слышным звоном. — Она нейтрализует правый глаз. Блокирует ту самую аномалию, которая заставляет растения реагировать на тебя. Если твоя проблема в глазе, то повязка решит её.

Я поднял бровь. Зелёный глаз вдруг защипало, как будто он услышал, что о нём говорят, и обиделся.

— То есть вы хотите сказать, что все эти цветущие лилии, дрожащая земля и плющ, который душит ваши портреты — это всё из-за моего правого глаза? — переспросил я, чтобы убедиться, что мне не послышалось.

— Возможно. — Лорд подался вперёд, и на его лице на секунду промелькнуло выражение, которое я не смог прочитать. — Гетерохромия не всегда просто мутация или косметический дефект. Иногда это признак скрытой магии, которую тело не может контролировать. Но твоя магия, как мы выяснили на тесте, воздушная, пускай и слабая. А правый глаз ведёт себя как инородный элемент. Как… паразит. Повязка подавит его влияние. Надень.

Я посмотрел на повязку. Потом на лорда. Потом на цветок в своих волосах, который вдруг взволнованно зашевелился, выпустил все лепестки и начал тихонько шипеть. Настоящее шипение, как у рассерженного кота, который увидел пылесос.

— Ты слышал? — спросил я цветка, понизив голос до шёпота. — Он хочет заклеить мне глаз. Мой правый глаз.

Цветок зашипел громче и попытался обвить мою голову своими корнями, как будто хотел защитить.

— Не разговаривай с растением, — устало сказал лорд, потирая переносицу. — Надевай. У нас мало времени.

Я вздохнул. Глубоко, так, что грудная клетка заныла. Взял повязку. Она была прохладной, почти ледяной на ощупь, и руны на ней вспыхнули ярче, когда мои пальцы коснулись ткани, словно она узнала свою жертву.

— И что будет? — спросил я, поворачивая повязку в руках.

— Ты перестанешь чувствовать землю. Растения перестанут на тебя реагировать. Ты станешь обычным, слабым воздушником. Что и требуется для твоей же безопасности. В академии не любят… аномалий.

— Звучит как сделка с дьяволом, — заметил я. — Но выбора нет, да?

— Выбора нет.

Я натянул повязку на правый глаз. Завязал её на затылке. Ткань плотно прилегла к коже, и руны засветились ярко-голубым, на секунду ослепив меня.

И мир перевернулся.

Сначала я ничего не почувствовал. Только лёгкое давление на глазницу и холод, который начал расползаться от повязки по щеке, как паутина. А потом началось это.

Моя правая сторона тела начала неметь. Сначала пальцы — они стали ватными, непослушными, будто я натянул на них толстые рукавицы. Я попытался пошевелить ими, и они дёрнулись, но безжизненно, как у манекена. Потом запястье, локоть, плечо. Затем правая нога от бедра до пятки превратилась в кусок дерева, где я перестал чувствовать её вообще. Она стала чужой, как протез. Я перестал чувствовать правую половину лица. Даже язык онемел.

— О-о-о, — выдавил я, хватаясь за стол левой рукой. — Это… это не нормально. Это вообще не нормально!

Лорд Эдвард смотрел на меня спокойно, но в его глазах промелькнуло что-то. Неуверенность? Страх? Или просто удивление? Я не мог разобрать, потому что правая половина зрения теперь была закрыта повязкой, и я видел мир только одним глазом.

— Потерпи. Это побочный эффект. Пройдёт, — сказал он, но в его голосе уже не было той железной уверенности.

— Не пройдёт! — рявкнул я, чувствуя, как правая рука безвольно повисает плетью, а голова начинает кружиться. — Я не чувствую половину себя! Это что, так и должно быть? Вы мне глаз заклеили или половину тела отрезали?!

Я попытался встать, но правая нога подогнулась, и я рухнул обратно на стул, чуть не опрокинув тарелку. Ложка звонко ударилась об пол и укатилась под стол.

И в этот момент растения в столовой сошли с ума.

Фикус в углу, который стоял спокойно и безобидно, словно его нарисовали на обоях, вдруг начал выпускать листья с такой скоростью, что они за секунду достигли люстры и начали обвивать хрустальные подвески. Плющ на стене, который вился аккуратными зелёными косичками, пополз по потолку, как испуганная змея, оставляя за собой тёмные влажные следы. Розы в вазе — три красных, две белых — зашипели, раздулись и начали выбрасывать шипы в разные стороны, как иглы дикобраза. Один шип просвистел мимо моего уха и вонзился в деревянную панель. Второй чуть не попал в лорда, но тот отбил его небрежным взмахом руки. Я заметил, как воздух сгустился перед ним, создавая невидимый щит.

А потом из стены вылез корень.

Большой, толстый, коричневый, с тёмными чешуйками коры, он пробил штукатурку, как пуля пробивает бумагу, и полез вперёд, ощупывая пространство, как щупальце гигантского осьминога. За ним полез второй, третий, четвёртый. Они лезли отовсюду: из пола, из потолка, из камина, где только что мирно горел огонь, из-под плинтусов, из вентиляционных решёток. Столовая превращалась в джунгли на стероидах.

— Что происходит?! — заорал дворецкий, вбегая в столовую с подносом в руках. Его лицо стало белее скатерти, поднос задрожал, чашки зазвенели. — Лорд! Лорд, растения!

— Он надел повязку, — спокойно сказал глава дома, хотя я заметил, как побелели его костяшки на руках, сжимающих край стола.

— Снимите её! — закричал дворецкий. — Снимите, ради всех созвездий и всех ветров! У нас дом рухнет!

Я попытался сорвать повязку, но правая рука не слушалась, висела плетью, а левой я еле держался за стол, потому что корни уже обвивали ножки стола, стулья, тянулись ко мне, ко всем. Один корень коснулся моей правой ноги, и я ощутил вспышку. Внутри меня, где-то в груди, в позвоночнике, в самом основании черепа, что-то взорвалось. Земля подо мной загудела, завибрировала, как реактивный двигатель перед взлётом.

— Снимите! — повторил дворецкий и выронил поднос. Чашки разбились вдребезги.

Лорд Эдвард вскочил, опрокинув стул. Он обошёл стол, схватил меня за плечо левой рукой, а правой рванул повязку.

Мир снова перевернулся.

Немота отступила. Не сразу, нет. А тихой волной, горячей и колючей. Я снова почувствовал правую руку, пальцы, локоть, плечо. Правая нога отозвалась болью в колене, значит, живая. Правая половина лица вспыхнула жаром, язык зашевелился.

Корни замерли на месте, как вкопанные. А потом медленно, неохотно, с каким-то сожалением начали втягиваться обратно в стены. Плющ сполз с потолка и свернулся в углу, как обиженная змея. Фикус перестал расти и даже сбросил пару листьев в знак раскаяния. Розы опустили шипы и затихли в вазе.

Я сидел, тяжело дыша, и смотрел на лорда. Пот катился по лицу градом, рубашка прилипла к спине, в горле пересохло, как в Сахаре.

— Вы это называете «побочным эффектом»? — прохрипел я, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Вы это называете «потерпи»?!

Лорд Эдвард молчал. Он сжимал повязку в руке и смотрел на неё так, будто она только что чуть не задушила его любимую собаку.

— Это не должно было случиться, — сказал он, наконец. — Повязка предназначена для подавления лишней магии. А не для… этого. Не для такого отклика.

— Может, я не такой уж и слабый воздушник? — я вытер пот со лба левой рукой, потому что правая всё ещё дрожала. — Может, я вообще не воздушник? Может, я…

— Молчи, — резко оборвал он, и в его голосе снова появился металл. — Не здесь. Не сейчас.

В этот момент в дверях появилась старушка. Я узнал её. Та самая, которая вчера ковыляла быстрее всех на свете и советовала не трогать цветок. Сегодня она была без палки, в чистом белом переднике и с большим подносом в руках, на котором стоял новый чайник и новые чашки.

— Ох, беда, — сказала она, оглядывая разгромленную столовую: корни, вывороченный плющ, опавшие листья фикуса, осколки фарфора на полу. — Опять вы со своими экспериментами, лорд. Не учит вас жизнь. И не учила никогда.

— Берта, не сейчас, — устало сказал лорд, и я впервые услышал в его голосе не приказ, а просьбу.

— Как скажете, — старушка поставила поднос на стол. Точнее, на уцелевший край, где ещё не было корней. И вдруг перехватила мой взгляд. Её глаза, тёмные, внимательные, как у ворона, который нашёл блестящую монету, задержались на мне.

— Пойдёмте, молодой человек, — сказала она, и в её голосе появилась такая твёрдость, что спорить было бесполезно. — Поможете мне на кухне. Вам не помешает отвлечься. И там нет растений, которые могли бы… разбушеваться.

Я посмотрел на лорда. Тот кивнул нехотя, как будто знал, что я сейчас услышу что-то, что ему не понравится.

Я встал. Правая нога всё ещё немного дрожала и подкашивалась, но держала. Цветок в волосах, который всё это время в ужасе прижимался к затылку, облегчённо выдохнул (да, цветок выдыхает, я видел, как его лепестки опали) и спрятал все свои бутоны.

Мы вышли из столовой. Берта повела меня не на кухню. Я ожидал увидеть плиты, кастрюли, поварят, а не маленькую кладовую за лестницей, в самом конце тёмного коридора. Здесь пахло сушёными травами (мята, зверобой, что-то ещё), антоновскими яблоками, мёдом и чем-то очень старым, почти вечным, как само это поместье.

— Садись, — сказала она, указав на шаткий табурет у стены.

Я сел. Берта устроилась напротив, на перевёрнутом деревянном ящике, поджав ноги по-старушечьи, и посмотрела на меня так, будто видела насквозь.

— Ты на правый глаз повязку нацепил? — спросила она.

— Ага. Лорд подарил. Сказал, поможет.

— Поможет прибить тебя, — отрезала Берта и сплюнула на пол. Н-да, дама была с характером и без комплексов. — Или сделать растением. Или заставить корни вылезти у тебя из ушей. Ты хоть знаешь, что это за повязка?

— Магическая? — предположил я, чувствуя себя первоклассником на экзамене.

— Душительница, — она понизила голос до шёпота, хотя в кладовке никого не было. — Эти повязки делали для магов-преступников в королевских тюрьмах. Чтобы заблокировать их дары. Лишить силы. Но если дар слишком сильный, то он начинает искать выход. Как ты и видел. Растения полезли из стен, потому что твоя магия пыталась тебя защитить. А повязка душила её. Это как если бы ты заткнул фонтан пробкой, а вода всё равно бы прорывалась, да с такой силой, что разнесла бы всё вокруг.

Я моргнул.

— То есть у меня не дефект? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Дефект? — Берта усмехнулась, и в её усмешке было столько презрения к лорду и его науке, что я невольно проникся уважением. — Не дефект, парень. Это дар земли. Самый настоящий. Я таких за свою жизнь видела… троих, может. И все они ходили с цветами в волосах, как ты. И они могли заставить цвести мёртвые деревья.

Я инстинктивно потрогал цветок. Тот довольно мурлыкнул и выпустил один лепесток. Как оказалось, белый, как снег.

— Дар земли? — переспросил я, и голос у меня сел. — Но тест показал только слабый воздух. Лорд сказал, что я даже лист не подниму.

— А ты сам подумай, — Берта наклонилась ближе, и от неё пахло мятой, корицей и чем-то горьким, похожим на полынь. — Воздух — стихия лорда. Близнецы. Его кровь. А земля… ему чужда. Но она была у твоей матери.

Моё сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле.

— Мамы? — выдавил я. — Она… она здесь? Она была магом земли?

— Была, — кивнула Берта, и в её глазах мелькнула печаль. — Пока не сбежала. С тобой маленьким. Выбралась через портал, который сама же и открыла. А твой отец… — она замолчала и покачала головой, и седые пряди выбились из-под чепца. — Но это не мне рассказывать. Ты сам должен спросить. У того, кто знает.

— Отца? — я горько усмехнулся, и эта усмешка вышла такой кислой, что сводило скулы. — Я его никогда не видел. Мама говорила, что он умер до моего рождения. Или просто свалил. Вариантов было много.

— Видел, — твёрдо сказала Берта, и её голос стал жёстче, как наждак. — Вчера. Сегодня за завтраком.

У меня пересохло в горле. В кладовке вдруг стало душно, хотя окна не было.

— Лорд Эдвард? — прошептал я, и это имя обожгло губы.

Берта не ответила. Она поднялась с ящика, поправила передник, зачем-то отряхнула юбку и ушла, оставив меня одного в кладовке с сушёными травами, запахом яблок и тяжестью в груди, которая давила, как бетонная плита.

Я сидел и смотрел на свои руки. На правую, которая недавно висела плетью. На левую, которой я держался за стол. Земля под ногами снова вибрировала — слабо, ритмично, как сердцебиение. Или как пульс планеты.

— Мама была магом земли, — сказал я цветку. — А отец… нет, я в это не верю.

Цветок молчал. Он только выпустил ещё один лепесток. Теперь синий, как небо над Москвой в редкий солнечный день, и тихо запел. Да, цветок пел. Тихую, тягучую мелодию, похожую на колыбельную. Я решил, что сегодня уже ничего не удивит меня.

Я вернулся в столовую. Лорда не было. Он ушёл, оставив после себя пустую чашку и свёрнутую газету. Дворецкий пытался отскрести корни от стен тупым ножом и бормотал что-то на грани проклятий и молитв.

На столе стояла новая тарелка с кашей. Я сел, взял ложку, но есть не хотелось — кусок в горло не лез. Вместо этого я снял с волос цветок. Или попытался снять. Он вцепился мёртвой хваткой, корни вплелись в пряди так сильно, что я дёрнул и зашипел от боли.

— Ладно, оставайся, — вздохнул я. — Но если ты начнёшь петь громче — я найду способ тебя срезать.

Цветок обиженно замер.

Я вздохнул и взял повязку в руку. Только потом не ожидал, что рука дрогнет от напряжения (или от усталости), а повязка соскользнула с пальцев и упала прямо в кашу.

Я замер.

Каша вздрогнула (или мне показалось?). Вся тарелка колыхнулась, как желе. Потом начала пузыриться: мелкие пузырьки поднимались со дна и лопались на поверхности. Затем из тарелки, прямо из центра, выстрелил зелёный росток. Тонкий, но сильный, как стальная проволока. Он вырос за пару секунд до полуметра, потом до метра, пробивая воздух. Из него появились листья — узкие, жёсткие, потом колосья, и через десять секунд над тарелкой возвышался целый куст ржи. Густой, золотистой, с длинными усами, которые свисали до самого пола и шевелились, как змеи.

Дворецкий обернулся на шум, выронил нож и замер с тряпкой в руке.

— Что это?! — завопил он, и его голос сорвался на ультразвук.

— Каша, — сказал я, чувствуя, как уголок губ непроизвольно ползёт вверх. — Превратилась в рожь.

— В рожь?!

— В густую рожь, — уточнил я, вставая, чтобы рассмотреть урожай получше. — Вы же любите натуральные продукты и без пестицидов? Вот вам органика прямо из тарелки.

Дворецкий открыл рот, закрыл, потом медленно, как подкошенный, сполз по стене и сел на пол, уставившись в одну точку.

Я смотрел на ржаной куст, который рос из моей тарелки, колыхался на сквозняке и даже, кажется, пах хлебом, и думал: Берта была права. Дар земли. Не дефект. Не аномалия. Не то, что нужно подавлять.

Я сорвал один колосок, покрутил в пальцах. Зерна были твёрдыми, спелыми, настоящими. Я раздавил одно ногтем, и из него брызнуло белое молочко.

— Хлеб будет, — сказал я цветку.

Цветок одобрительно мурлыкнул и выпустил ещё один лепесток.

Я встал, оставив рожь на столе, и направился к выходу из столовой. Дворецкий всё ещё сидел на полу и бормотал что-то про «проклятый дом» и «мне за это не платят».

В дверях я столкнулся с лордом Эдвардом. Он держал в руке какой-то свиток, перевязанный красной лентой, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать: смесь усталости, раздражения и чего-то ещё, слишком сложного для моего уставшего мозга.

— Я слышал шум, — сказал он. — Что случилось на этот раз?

— Каша во дополнительной тарелке взбунтовалась, — ответил я, скрестив руки на груди. — Выросла. Теперь у вас в столовой собственная ферма. Можете не благодарить.

Он заглянул мне за спину, увидел ржаной куст, который уже касался колосьями люстры, и его лицо на секунду потеряло своё ледяное выражение. Я увидел усталость.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Давно пора, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Про то, почему вы не сказали мне, кто вы.

Лорд Эдвард молчал. Молчал так долго, что я начал считать про себя: раз, два, три, четыре… На пятнадцатом он медленно кивнул.

— Потом, — сказал он. — Сейчас иди собирайся. Академия ждёт.

— А каша?

— Кашу уберут.

— Рожь?

— Рожь скормят лошадям, — он почти улыбнулся. Почти. Но уголки губ дрогнули.

Я развернулся и пошёл наверх переодеваться, собираться, думать. Цветок в волосах довольно покачивался и напевал что-то весёлое, похожее на марш.

Дар земли, значит. Не дефект. Не то, что нужно заклеивать.

Я сжал кулак. Я чувствовал землю под ногами, в стенах, в каждом камне этого старого поместья, в каждой трещинке в полу, в каждом корне за окном.

Она ждала меня.

И я, чёрт возьми, был готов её слушать. Но никак не лорда.

Глава 4. Дорога в академию: первый враг

Утро второго дня в мире двух лун встретило меня запахом ржи.

Буквально. Потому что вчерашний куст, выросший из каши, до сих пор красовался в столовой, и теперь его золотистые колосья проникли даже в коридоры. Просто ветер из открытых окон разносил пыльцу и мелкие зёрна по всему первому этажу. Прислуга сбилась с ног, пытаясь вымести это безобразие, но рожь, казалось, решила пустить корни в поместье навсегда.

Я стоял у порога, сжимая в руке небольшой рюкзак из грубой кожи, который мне выдали слуги. Внутри — смена белья, какая-то местная версия зубной щётки (палочка с жёстким начёсом, которая натирала дёсны до крови), фляга с водой, два зелёных яблока и, о чудо, кусок хлеба, испечённый, видимо, из той самой ржи. Ирония судьбы. И больше ничего. Ни телефона, ни зарядки, ничего из привычного. Цивилизация осталась там, за порталом, вместе с мамой, её бутербродами и моей нормальной жизнью, в которой хотя бы был горячий душ и туалетная бумага.

Лорд Эдвард стоял рядом. Молчал. Мы не разговаривали с тех пор, как он пообещал поговорить «потом». Он просто ходил по коридорам, избегая меня, как прокажённого, а когда мы случайно сталкивались, отводил взгляд и ускорял шаг. Стучал — ноль ответа. Слуги разводили руками. Берта только вздыхала и качала головой.

— Вы обещали, — сказал я, не глядя на него, глядя на экипаж.

— Всему своё время, — ответил он тем же ледяным тоном, которым, наверное, разговаривал с мебелью. Или с прислугой. Или с теми, кто ему надоел.

— Когда? Когда я стану дедом? Когда академию снесут? Когда у вас борода вырастет до пола?

Он не ответил. Просто указал на экипаж, который парил у ворот, слегка покачиваясь на утреннем ветру. Сегодня это была не та роскошная летающая карета, в которой мы вчера летели в поместье, а что-то вроде большого крытого фургона, обшарпанного, с потёртыми бортами и колёсами, которые даже не касались земли, а висели в воздухе. Фургон был запряжён шестёркой невидимых лошадей, я слышал только фырканье и топот копыт по воздуху. Рядом с ним уже толпились другие абитуриенты: парни и девушки в такой же странной одежде, с такими же надменными лицами, как у вчерашних садовников, только помоложе и понаглее.

— Это общий экипаж, — объяснил лорд, пока мы шли к воротам. Его плащ развевался за спиной, как чёрное знамя. — Он отвезёт тебя и остальных новичков к воротам академии. Дальше пешком. Испытание.

— Испытание? — я поднял бровь. — Я думал, меня уже зачислили. Вчера вы сказали, что я должник.

— Зачисление идёт после испытания, — он поправил манжету, не глядя на меня. — Выживешь, и будешь учиться. Нет? Ну, на нет и суда нет.

— Обнадёжили, — проворчал я. — Прямо сил прибавилось. Уже и крылья выросли.

Лорд остановился. Посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на… сожаление? Или просто блик солнца, пробившегося сквозь тучи?

— Постарайся не позорить фамилию, — сказал он тихо, так, что я едва расслышал.

— Какую фамилию? — я усмехнулся, и усмешка вышла горькой, как полынь. — У меня нет фамилии. Я Арсений, сын неизвестно кого, из Москвы, с гетерохромией и цветком в волосах. Вы же сами сказали, что я просто слабый воздушник, недоразумение.

Он промолчал. Развернулся и ушёл в сторону поместья, не оборачиваясь. Плащ хлестнул по воздуху, как крыло улетающей птицы.

Я остался стоять у экипажа, чувствуя себя полным идиотом. Цветок в волосах взволнованно зашевелился, высунул оранжевый лепесток и тихонько пискнул.

— Знаю, — сказал я ему. — Он козёл. Но нам с тобой теперь здесь жить. Или не жить. Посмотрим, как пройдёт это грёбаное испытание.

Я подошёл к экипажу. Дверь со скрипом открылась, и внутри я увидел уже сидящих пятерых. Все примерно моего возраста, все в дорогой одежде, с аккуратными причёсками и блестящими значками на груди. Они переглядывались, шептались и бросали на меня любопытные взгляды, как на диковинного зверя в зоопарке.

Я залез внутрь, наступив кому-то на ногу (нечаянно, конечно), и плюхнулся на свободное место у окна. Сел, положив рюкзак на колени, и уставился в мутное стекло, за которым виднелись луга, холмы и далёкие башни академии.

Экипаж тронулся. Плавно, без рывков, как будто парил над землёй. Я смотрел, как поместье лорда Эдварда уменьшается, превращаясь в точку, а потом и вовсе исчезает за холмом, и думал: когда я вернусь? И вернусь ли? И захочу ли?

Моё размышление прервал голос. Противный, тягучий, как патока, которую нечаянно пролили на ковёр.

— О, смотрите, у нас тут новенький. А у него глазки разные. И цветочек в волосах. Мило. Случаем не на свадебку собрались? О, тогда экипажем не ошиблись?

Я повернул голову. Напротив меня сидел парень. Лет семнадцати, с идеальной причёской — волосок к волоску, уложен гелем так, что не сдвинуть даже ураганом. Лицо острое, как лезвие, глаза цвета серой стали, холодные и пустые. На нём был тёмно-синий мундир с серебряной вышивкой. Форма, как я понял, какого-то аристократического дома. На груди значок в виде двух звёзд, переплетённых, как у лорда Эдварда. А, значит, воздушник.

— А у тебя причёска как у пуделя, — ответил я, не моргнув глазом. — Мило. Это тебе мамаша перед экзаменом зализала? Или сам старался?

Парень замер. Его спутники, двое парней с такими же значками и девушка с длинными русыми волосами, напряглись, как струны.

— Ты знаешь, с кем разговариваешь? — процедил он, и его глаза сузились.

— С судьбой, которая решила проверить моё терпение, — я зевнул, прикрывая рот ладонью, и добавил: — А ты?

— Я Ларс фон Эдельвейс, наследник дома Эдельвейсов, чистокровный воздушник четвёртого поколения, — выпалил он, и его щёки пошли красными пятнами. — Мой прадед был советником самого короля. И я не позволю какому-то…!

— Какому-то это кому? — я подался вперёд, и мои глаза сверкнули. — Бомжу? Мутанту? Инопланетянину? Отребью? Говори, не стесняйся. Я всё это уже слышал. И ничего нового ты мне не скажешь.

Ларс открыл рот, закрыл. Его спутники молчали, только девушка тихонько хихикнула, но тут же прикусила губу.

— Ты из резервации? — спросил он, наконец, с презрением оглядывая мою одежду — простую рубашку, жилет, брюки, которые мне выдали слуги. — Или из отребья, которое подобрали на улице?

— Я из Москвы, — сказал я. — Это такая деревня на задворках вашего мира. Там люди не носят цветы в волосах, но зато у них есть интернет, канализация и нормальная зубная паста.

Ларс не понял ни слова, но сделал вид, что понял. Он откинулся на сиденье, скрестил руки на груди и уставился в потолок.

— В академии тебя быстро поставят на место, — сказал он, не глядя на меня. — Там такие, как ты, не задерживаются. Обычно их вышибают после первой же недели. Или они сами сбегают.

— Это какие «такие»? — я усмехнулся. — Такие, которые ходят с цветами в волосах?

— С дурным языком, — отрезал Ларс.

Я хотел ответить, в голове уже созрела едкая фраза про его фамилию и семейное древо, но в этот момент экипаж резко дёрнулся, затормозил, и мы все полетели вперёд, как кегли под ударом шара. Кто-то вскрикнул. Я успел упереться руками в спинку переднего сиденья, чудом не разбив нос. Ларс не удержался, клюнул носом в пол и проехался по нему, содрав кожу с ладоней.

— Какого демона?! — заорал он, вскакивая и отряхиваясь.

— Нападение! — крикнул кучер снаружи, и в его голосе слышался неподдельный ужас. — Духи ветра! Много! Десятка два!

Я выглянул в окно.

Мы были на полпути к академии, посреди широкой равнины, поросшей жухлой, выгоревшей на солнце травой. Небо с рваными тучами вдруг почернело, как будто кто-то выключил свет. И из облаков начали вырываться существа.

Они были похожи на вихри. Такиебелесые, полупрозрачные, с горящими глазами-молниями, которые сверкали, как сварочные аппараты. Духи ветра. Штук десять-пятнадцать, не меньше. Они кружились вокруг экипажа, завывали разными голосами. Они били по стенам, пытались сорвать крышу, заглядывали в окна своими пустыми глазницами.

— Воздушники, к бою! — скомандовал Ларс, вскакивая и поправляя мундир. Он выбежал из экипажа, за ним — его спутники. Девушка-воздушница выставила руки вперёд, и из её ладоней вырвался плотный поток ветра, отбросивший одного духа в сторону. Парни рядом с Ларсом создали что-то вроде воздушного щита: мерцающую голубоватую стену, которая держалась секунд десять, прежде чем начала трещать.

А я остался сидеть внутри. Потому что я ведь «слабый воздушник», который даже лист не поднимет, как сказал лорд. Потому что моя воздушная магия — это недоразумение. Потому что я здесь чужой.

— Ты идёшь? — крикнул Ларс, оглядываясь на экипаж. Его лицо раскраснелось, волосы растрепались, на лбу выступил пот.

— Я лучше посмотрю, — ответил я, не двигаясь с места. — У меня воздух слабый. Вы сами говорили. Я только испорчу всё.

— Тряпка! — бросил Ларс и снова сосредоточился на духах.

Битва была красивой и жуткой одновременно. Духи ветра налетали, как пикирующие бомбардировщики, а воздушники отбивались заклинаниями, воздушными лезвиями, щитами, ударными волнами. Но их было четверо, а духов больше десятка. Девушка устала, её щит начал мерцать и гаснуть. Один из парней упал на колени, и дух ударил его в плечо, и из раны потекла алая кровь, залившая рукав.

— Не справляемся! — закричал Ларс, отступая к экипажу.

Духи уже окружили их со всех сторон, взяв в кольцо. Один, самый большой, с глазами как две молнии, величиной с лошадь, пробил щит и устремился к экипажу. Ко мне. Он пробил стенку экипажа, как картонку. Дерево треснуло, щепки полетели в стороны. И дух ворвался внутрь.

Я отшатнулся к противоположной стенке. В ушах завыло, волосы встали дыбом, цветок на затылке заверещал, как пожарная сирена. Дух летел на меня, раскрыв пасть, полную электричества и ветра. Я видел его зубы: длинные, острые, полупрозрачные, как льдинки.

И в этот момент я уже не думал. Не решал. И не выбирал. Я просто выбросил руку вперёд, как будто хотел остановить духа ладонью, и заорал.

Из земли под экипажем вырвалась стена. Каменная, серая, с острыми, как бритва, краями, она выросла за долю секунды, как гриб после дождя. Только гриб был размером с дом. Стена загородила меня от духа целиком. Он врезался в неё с хрустом. Я услышал, как треснули его кости (если у духов есть кости). И разлетелся на клочки ветра и исчез, оставив после себя облако пыли и запах озона.

Я сидел, тяжело дыша, и смотрел на каменную стену, которая была выше меня на две головы. Моя рука всё ещё была вытянута вперёд, пальцы дрожали.

Снаружи тишина. Даже ветер затих.

Потом крики:

— Что это было?!

— Земля?! Магия земли?!

— Откуда?! Здесь же нет магов земли!

Я выбрался из экипажа, перешагнув через выбитую дверь. Ноги дрожали, как желе, руки тряслись, в горле пересохло. Вся моя одежда была в земле. Из карманов рюкзака, который я забыл на сиденье, торчали зелёные ростки. Я вытащил один. Это оказался жёлудь. Проросший, с длинным белым корешком, извивающимся, как червяк, и маленьким, ещё свёрнутым листочком.

В кармане брюк я нашёл ещё один. В другом кармане третий. Мои карманы превратились в огород. Я вытряхивал жёлуди один за другим, и они падали на землю, тут же пуская корни.

Ларс смотрел на меня. Его лицо было белым, как мел, а глаза огромными, как плошки. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.

— Ты… — начал он, но голос сорвался, превратился в хрип. — Ты создал каменную стену?

— Не знаю. Может быть, — сказал я, вытряхивая из кармана очередной жёлудь. — Я не планировал. Оно само как-то.

— Но ты же воздушник! — выпалила девушка, которая только что отбивалась от духов. — У тебя значок Близнецов! Ты должен…

— Я никто, — ответил я, поднимая на неё глаза. — Я просто хотел, чтобы он меня не убил. И всё.

Духи исчезли. Остатки от их развеялись по ветру, оставив после себя только воронки в земле и запах грозы. Экипаж стоял на месте, с выбитой дверью, проломленной стеной и помятой крышей.

Ларс подошёл ко мне. Близко. Так близко, что я чувствовал его дыхание.

— Ты носишь с собой компост? — прошипел он, указывая на мои карманы, из которых всё ещё торчали дубовые ростки.

— Это жёлуди, — поправил я, чувствуя, как уголок губ непроизвольно ползёт вверх. — Компост — это перегной, удобрение. А это будущие дубы. Разницу чувствуешь? Впрочем, откуда тебе.

— Ты больной, — сказал Ларс, отступая на шаг.

— Возможно, — согласился я. — Но это я спас вам жизнь. Всем, кто был в экипаже. Не благодарите.

Он отступил, скрестил руки на груди и отошёл к своим спутникам. Они начали тихо переговариваться, бросая на меня испуганные взгляды. Я слышал обрывки: «аномалия», «гетерохромия», «надо доложить декану», «таких не должно быть».

Я сел на землю, прислонившись к колесу экипажа, и вытряхнул из карманов всё содержимое. Семь желудей. Три проросли, два только набухли, один был ещё зелёным, а один оказался сморщенным и сухим, как изюм.

— Посажу потом, — сказал я цветку.

Цветок одобрительно кивнул (я почувствовал, как он пошевелился на затылке) и высунул ярко-оранжевый лепесток.

Кучер — мужик с бородой, в которой запуталась солома, и вечно усталым лицом — обошёл экипаж, оценил повреждения, покачал головой, почесал затылок.

— До академии недалеко, — сказал он. — Полчаса пешком. Экипаж не поедет больше. Пойдём, пока новые духи не налетели.

Н-да, замешательства у аристократов было выше крыше. Я же хмыкнул, забрал свой рюкзак, подобрал жёлуди с земли и подошёл к кучеру. Ну, не стоять же на месте и ждать своей погибели, верно? Остальные тоже зашевелились.

Мы вышли на дорогу. Ларс шёл впереди, не оборачиваясь. Его спутники рядом, сбившись в кучку. Девушка иногда косилась на меня, но молчала.

— Ты видел его глаза? — прошептал один из парней, тот, что был ранен.

— Гетерохромия, — ответил другой. — Это у воздушников иногда бывает. Но чтобы земля… такое только в старых легендах.

— Молчать, — бросил Ларс, и они замолчали.

Я шёл последним, смотрел на свои грязные руки, на жёлуди, которые снова полезли из кармана, и думал: Берта была права. Дар земли — не дефект. Но теперь все знают. И Ларс стал моим первым врагом.

Цветок в волосах зашевелился, как будто хотел сказать: «Плевать».

— Плевать, — повторил я вслух. — Главное, что не умерли в первый день. А враги — это хлеб. Без них скучно.

Вдали показались ворота академии «Аструм»: высокие, кованые, чёрные, с гербами четырёх стихий. Четыре факультета. Четыре пути.

Я посмотрел на свои грязные руки, на жёлуди, которые снова полезли из кармана, и усмехнулся.

— Похоже, что меня уже выбрали, — сказал я земле.

Земля под ногами дрогнула. Тихо, едва заметно, как будто в ответ. Как будто сказала: «Давно пора».

Ларс обернулся, услышав дрожь, и его лицо снова побелело.

— Прекрати, — прошипел он. — Хватит этих твоих фокусов.

— Я ничего не делаю, — ответил я. — Это она сама. Я просто иду.

Мы подошли к воротам. Там уже стояли другие абитуриенты. Человек двадцать, все в чистой, выглаженной одежде, с ухоженными лицами и блестящими значками. Они смотрели на нас, на разбитый экипаж, на меня, и перешёптывались, как стая воробьёв.

— Это кто? — спросила какая-то девушка в синем платье.

— Новенький, — ответил Ларс, не глядя на меня. — Из резервации. Компост возит. И цветы в волосах носит.

— Завидуй молча, — сказал я.

В этот момент из ворот вышел высокий мужчина в длинной мантии с серебряными нашивками на рукавах. Седая борода, острые глаза, нос картошкой. Магистр. Он оглядел нас, остановил взгляд на мне, и его брови поползли вверх.

— Ты, — сказал он, указывая на меня пальцем. — Почему в земле? Весь в грязи, как крот после дождя.

— Духи напали, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Пришлось защищаться.

— Чем? Метанием грязи?

— Землёй, — честно сказал я.

Магистр поднял бровь. Ларс закатил глаза. Остальные абитуриенты замерли, открыв рты.

— Землёй? — переспросил магистр, и в его голосе зазвучало любопытство. — Ты же воздушник. У тебя значок Близнецов?

— У меня нет значка, — ответил я. — Я никто. Просто хотел выжить.

Магистр помолчал, потом кивнул.

— Пойдём, — сказал он. — Декан захочет тебя увидеть.

— А как же испытание? — спросил Ларс, выступая вперёд.

— Испытание вы уже прошли, — ответил магистр, не глядя на него. — Духи — это и было испытание. Те, кто сбежал, не поступят. Те, кто остался, те зачислены условно. А ты, — он посмотрел на меня, — идёшь со мной.

Я моргнул.

— Так я зачислен?

— Зачислен. На факультет земли скорее всего. Если я правильно понял метод твоей обороны против Духов.

У меня внутри всё запело. Земля! Мой факультет! Моя стихия! Наконец-то я буду там, где мне место!

Ларс взвился, как ужаленный:

— Но он же воздушник! Он не может быть на факультете земли! Это против правил!

— Заткнись, Эдельвейс, — отрезал магистр. — Иначе отправишься домой с позором. А твой отец будет недоволен.

Ларс замолчал, но его глаза сверкали ненавистью. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Я сделал шаг вперёд, к воротам, к свободе, к земле. И в этот момент из-за ворот вышел он.

Высокий, седой, в чёрной мантии с золотыми нашивками. Лысый, с острыми скулами и пронзительными серыми глазами. Декан. Он нёс в руке посох, увитый рунами, и смотрел на меня так, будто я — ошибка, которую надо исправить.

— Я слышал шум, — сказал декан, остановившись передо мной. — Что происходит? К нам еще новенький должен был прибыть. Это ты?

— Я, — ответил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— И как ты прошел испытание? — декан обошёл меня вокруг, разглядывая, как экспонат. Магистр подошел к декану и что-то шепнул ему. Я видел, как декан нахмурился. — Это правда?

— Смотря, что вы имеете ввиду.

— Что ты разобрался с Духами землёй?

— Правда.

— Но ты же в экипаже воздушников. Твоя стихия — воздух.

— Не факт, — сказал я, и в голосе зазвучала сталь.

Декан остановился, посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было злобы. Только холодный расчёт. А магистр уже поспешил отдать какую-то папку. Я видел, как этот старик открыл картонку, как его взгляд скользил по… написанному? Это что, дело на меня? Интересно.

— Из дела видно, что земля не может быть твоей стихией, — сказал он твёрдо. — Ты рождён под знаком Близнецов. Значит, и пойдёшь на факультет воздуха.

— Но я…

— Никаких «но». — Декан поднял посох, и я почувствовал, как земля под ногами затихает, перестаёт вибрировать. — Артефакт, как написано в деле, показал слабый воздух. Следовательно, земля — это просто побочный эффект. Ты будешь учиться на факультете воздуха. Под присмотром. И если не справишься, то отправишься в резервацию.

У меня перехватило дыхание.

— Это несправедливо, — сказал я тихо.

— В этом мире нет справедливости, — ответил декан. — Есть только правила. И ты будешь их соблюдать.

Он повернулся и ушёл обратно в академию, не оглядываясь.

Магистр виновато пожал плечами.

— Извини, парень, — сказал он. — Декан сказал, что ты — воздух. Значит, воздух.

Ларс за спиной противно захихикал.

— На факультет воздуха, — прошептал он. — К нам. Вот это будет веселье!

Я стоял, сжимая в руке проросший жёлудь, и смотрел на ворота академии. Земля под ногами молчала. Она не гудела, не вибрировала. Декан заставил её замолчать.

— Воздух, — сказал я цветку.

Цветок обиженно закрыл лепесток.

— Ладно, — я выдохнул. — Воздух так воздух. Но землю я не брошу. И они об этом пожалеют.

Я шагнул в ворота. Навстречу новой жизни, новым врагам и новым несправедливостям. Но я знал: земля не прощает предательства. И когда-нибудь она заговорит снова.

А пока — добро пожаловать на факультет воздуха.

Глава 5. Поступление: экзамен на двойку

Только я переступил порог академии «Аструм», только успел вдохнуть воздух, пропахший старыми книгами, магией, студенческим потом и, кажется, вековой безнадёгой, как меня схватили под белы рученьки и поволокли на экзамен. Даже рюкзак не дали снять!

— Погодите! — я попытался вырваться из цепкой хватки магистра с бородой. — Я даже не заселился! У меня желуди в карманах проросли! Мне хотя бы умыться дайте, а то я после пыльной бури, как ходячее пугало!

— Экзамен ждать не будет, — отрезал магистр, который вёл меня за локоть. Тот самый, с бородой, в которой застряли крошки, и с лицом, которое видело столько поколений студентов, что уже ничего не удивляло. — Вы опоздали из-за нападения духов. Остальные абитуриенты уже начали. Кто-то уже сдал, некоторые провалились и отправились в резервацию. Так что не нойте.

— А Ларс? — спросил я, оглядываясь на внутренний двор, где толпились студенты и глазели на меня.

— Ларс фон Эдельвейс сдаёт экзамен в первой группе, — магистр скривился, как будто съел лимон. — Как чистокровный аристократ, он имеет право на внеочередное прохождение. Его уже зачислили на факультет воздуха. С отличием.

— А я, значит, как грязь под ногтями иду во вторую? Или как сорняк на клумбе?

— Как возмутитель спокойствия, — поправил магистр, и в его голосе послышалась усталость. — Декан сказал, что за тобой нужно наблюдать. С первого дня. Лично. Так что не подведите.

Мы свернули в длинный коридор с высокими стрельчатыми окнами, за которыми виднелся внутренний двор, полный студентов. Они глазели на нас, перешёптывались, указывали пальцами. Я слышал обрывки: «Это тот, с цветком?», «Говорят, он создал каменную стену», «А у него глаза разного цвета, как у лорда Эдварда», «Тише, он слышит».

Я чувствовал себя экспонатом в зоопарке. Или подопытной крысой, которую ведут на вивисекцию. Цветок на затылке, почувствовав внимание, выпустил все лепестки, засветился ярко-оранжевым и начал тихонько напевать какую-то мелодию.

— Ну вот, — проворчал я. — Теперь я ещё и светлячок с музыкальным сопровождением. Осталось только перья отрастить.

— Не разговаривай сам с собой, — бросил магистр, даже не обернувшись. — Это первый признак безумия.

— А цветок в волосах? Ну, то есть этот факт является каким признаком? Вторым? Третьим?

Он не ответил. Только ускорил шаг.

Мы вошли в большое помещение. Здесь пахло страхом, которая искрит в воздухе, когда что-то идёт не по плану. Посередине зала стоял каменный пьедестал, вытесанный из тёмного гранита, на котором на чёрной бархатной подушке лежало… перо. Обычное белое перо, гусиное, с пушистыми ворсинками, которые слегка шевелились от сквозняка. Оно выглядело невинно, даже умилительно. Но я понимал, что эта невинность обманчива.

Вокруг пьедестала амфитеатром располагались трибуны, на которых сидели преподаватели в мантиях разного цвета. Голубые — воздух, красные — огонь, синие — вода, коричневые — земля. Всего человек двадцать. Они смотрели на меня с любопытством, смешанным с высокомерием. Посередине, на самом верху, на возвышении из чёрного дерева, сидел декан. Лысый, с острыми скулами, длинным посохом, увитым рунами, и глазами, которые, казалось, видели тебя насквозь.

— Абитуриент Арсений, — провозгласил декан, и его голос разнёсся по залу без всякого микрофона. — Ваше испытание начнётся сейчас. Продемонстрируйте владение воздушной стихией. Задание: поднять перо с пьедестала с помощью магии ветра. Никаких других стихий. Только воздух. Чистый, без примесей.

Я сглотнул. Воздух. Моя самая «сильная» сторона. Та, которую лорд Эдвард назвал «недоразумением». Та, что при тесте на стихию дала слабый голубоватый свет, как старая лампочка в подъезде перед тем, как перегореть.

И это нам ещё сказали при входе, что мы прошли испытание. И что нас зачислили. Это они так называют пропуск на новый экзамен что ли?

Ладно, разберёмся.

— А если не получится? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Тогда вы отправитесь в резервацию, — ответил декан, и его голос был спокоен, как поверхность пруда.

— Опять двадцать пять, — вздохнул я. — В Москве хотя бы экзамены были предсказуемыми. Билеты тянешь, отвечаешь, и всё. А здесь: или перо, или смерть.

— Не драматизируйте, — бросил магистр с бородой. — Просто сделайте используйте ветер.

Я подошёл к пьедесталу. Медленно, как приговорённый к казни. Каждый шаг отдавался эхом в гулком зале. Перо лежало на бархатной подушке, белое, пушистое, насмешливое. Оно как будто говорило: «Ну, давай, воздушник, подними меня. Слабо? Или ты только камни умеешь ворочать?».

Я поднял руку. Правую. Сосредоточился. Закрыл глаза. Вспомнил, как лорд Эдвард говорил: «Представь, что ты дышишь. Чувствуешь ветер. Как он ласкает кожу, как наполняет лёгкие».

Я представил. Я попытался почувствовать воздух. Но вместо воздуха я почувствовал землю. Она была под ногами: в каменных плитах пола, в фундаменте здания, в пыли на пьедестале, в мельчайших песчинках, которые забились в подошвы моих ботинок. Она звала меня, тянулась, вибрировала в такт моему сердцу.

— Не отвлекайся! — рявкнул декан, и его голос хлестнул, как кнут.

Я тряхнул головой. Открыл глаза. Ладно. Воздух. Попробуем ещё раз. Забудем про землю. Забудем про корни, камни, жёлуди. Только ветер. Только чистая стихия.

Я выбросил руку вперёд, как учили в фильмах про магов. Эффектно, с разворотом кисти, на грани театральности.

И из моей ладони вырвалась пыльная буря.

В зале поднялся ветер, но не чистый, не голубой, не тот, о котором пишут в учебниках, а серый, полный пыли, песка, мелких камешков и, кажется, ошмётков вековой грязи из щелей пола. Он закружился вокруг пьедестала, как торнадо в миниатюре, сбил с трибуны чью-то шляпу, разметал бумаги, заставил занавеси на окнах вздуться и затрепетать. Преподаватели закашлялись, замахали руками, кто-то чихнул. Одна женщина-магистр в коричневой мантии (земля) даже одобрительно крякнула, но тут же сделала вид, что ей просто показалось.

Декан поднял посох, и вокруг него образовался прозрачный защитный купол, от которого песок отскакивал, как от стекла.

А я стоял, как дурак, с вытянутой рукой, и смотрел на своё творение. В центре бури, на бархатной подушке, перо даже не шелохнулось. Оно лежало, как вкопанное, будто приклеенное. Пыль обтекала его, камни пролетали мимо, а перо не сдвинулось ни с места.

— Прекрати! — заорал кто-то из магистров голубой мантии. — Это не воздух! Это вандализм!

— Я не могу! — крикнул я в ответ, пытаясь убрать руку. — Оно само! Я не контролирую!

Буря утихла так же внезапно, как и началась, через десять секунд, когда я случайно опустил руку. Камни попадали на пол с глухим стуком. Пыль осела на плечи, голову, на мои волосы и на цветок, который чихнул, выпустил облачко оранжевой пыльцы и спрятал все лепестки, став похожим на зелёный комок.

В зале воцарилась тишина. Преподаватели переглядывались, отряхивая мантии. Декан смотрел на меня из-под купола, и его лицо было непроницаемым, как гранитная стена.

— Это был не воздух, — сказал он, и в его голосе зазвенел лёд. — Это была земля. Пыль, камни, песок — это всё производные земли. Ты использовал запрещённую стихию. На экзамене. При свидетелях.

— Я не использовал! — я вытер лицо рукавом рубашки, который тут же стал серым от грязи. — Я пытался сделать ветер, а получилось вот это! Я не контролирую это! Я вообще ничего не контролирую!

— Вот именно, — декан опустил посох, и купол исчез. — Не контролируете. Поэтому вы будете зачислены условно. На факультет воздуха. С пометкой «наблюдение».

— Наблюдение? — я поднял бровь, вытряхивая песок из уха. — Это как? За мной будут следить?

— За вами будет закреплён куратор, — объяснил магистр с бородой, который всё это время стоял в стороне и прикрывался папкой. — Он будет следить, чтобы вы не использовали землю. И докладывать декану о каждом вашем чихе.

— Прямо как в полиции нравов, — буркнул я. — Или как в школе, где за тобой ходит завуч и записывает каждое движение.

— Что?

— Не важно. Местный юмор.

Декан поднял руку. Преподаватели затихли. Даже перо на подушке, кажется, прислушалось.

— Но экзамен ещё не окончен, — сказал декан. — Вы не подняли перо. Задание не выполнено. Поэтому… повторите попытку. Без земляной магии. Только воздух. И на этот раз постарайтесь не устроить конец света.

Я посмотрел на перо. Оно по-прежнему лежало на подушке, хотя она уже была не чёрной, а серой от пыли. Белое, пушистое, и, кажется, даже не заметило пыльной бури. Оно насмехалось надо мной. Я это чувствовал.

— Может, я могу поднять его рукой? — спросил я с надеждой.

— Нет.

— Пальцем?

— Нет.

— Дыханием? Ну, вот так: ф-ф-ф? — я дунул.

Декан сверкнул глазами так, что я пожалел о своей шутке.

— Только магия, — отрезал он. — Только воздух.

Я вздохнул. Глубоко, так, что грудная клетка заныла. Ещё раз. Сосредоточился. Забыл про землю. Я — воздушник. Слабый и жалкий воздушник, который не может поднять перо. Я — ветер, который не дует.

Я поднял руку. На этот раз левую. Ну, так, на всякий случай. Представил, что воздух — это вода, а я рыба, которая учится дышать на суше. Представил, что ветер — это друг, который помогает, а не враг, который смеётся.

Я выдохнул. И толкнул воздух вперёд.

Стол, на котором стоял пьедестал, подскочил.

Он поднялся в воздух сантиметров на двадцать. Медленно, неуклюже, как перевёрнутая черепаха. Замер, покачнулся, заскрипел, и рухнул обратно с грохотом, от которого у меня заложило уши. Пьедестал опрокинулся набок. Подушка слетела на пол. Бархат запылился.

А перо… перо осталось лежать на том же месте, где и лежало. На голом каменном полу. Даже не сдвинулось.

В зале воцарилась гробовая тишина. Так тихо, что я слышал, как бьётся моё сердце, и как где-то в углу капает вода из прохудившейся трубы.

Потом кто-то из преподавателей истерично хихикнул. Женщина в синей мантии. Она тут же прикрыла рот рукой, но было поздно.

— Он поднял стол, — сказал магистр с бородой, и его голос дрожал, как натянутая струна. — Он поднял целый дубовый стол. Который весит килограммов тридцать. А перо даже не шевельнулось.

— Это… невероятно, — прошептала женщина в синей мантии. — Как такое возможно? Он что, нарочно?

— Возможно, — ответил декан, и в его голосе появилась усталость. Такая глубокая, будто он прожил тысячу лет и видел всё. — Потому что его магия воздуха настолько слаба, что он не может уловить разницу между массой пера и массой стола. Он просто хватается за всё, что попадётся. Вся его сила уходит в землю, а воздух — это так, довесок.

— Или, — я поднял палец, чувствуя, как внутри закипает злость, — я просто очень сильный, но не туда направляю?

— Или, — декан посмотрел на меня, и его глаза стали холодными, как лёд, — вы очень опасный. И именно поэтому вы будете на факультете воздуха. Под присмотром. Без возможности навредить.

Я опустил руку. Стол лежал на боку, пьедестал валялся рядом, подушка в углу, закатившись под трибуну. Весь зал был в пыли и песке. Преподаватели отряхивались, кто-то чихал. Декан сидел на своём возвышении и массировал переносицу.

А перо… оно вдруг взлетело!

Само. Без всякой магии. Без ветра. Без моей помощи.

Оно поднялось в воздух, медленно, грациозно, как балерина на сцене. Покружилось над залом, делая плавные круги, как будто выбирало цель. Преподаватели замерли с открытыми ртами. Декан поднял посох, но ничего не произошло. Перо просто игнорировало его.

Оно сделало круг, второй, третий, и устремилось ко мне.

Я отшатнулся, прикрыв голову руками. Но перо уже опустилось мне на макушку. Прямо на то место, где рос цветок. Сел, как на насест.

— Что это…? — начал я, ощупывая голову.

Перо пошевелилось, устроилось поудобнее. Потеснило цветок, который возмущённо зашипел, а потом распушилось, как воробей в холода, и затихло. Оно выглядело так, будто собиралось там гнездиться. Или спать. Или командовать парадом?

— Оно… село на меня? — спросил я, глядя на преподавателей круглыми глазами.

— Похоже на то, — сказал магистр с бородой, и в его голосе прозвучало что-то вроде восхищения. — Поздравляю. У вас теперь есть фамильяр.

— Это же перо! — я попытался снять его. — Обычное гусиное перо! Его можно в чернильницу макать! А не на голове носить!

— Ничего обычного, — декан подошёл ближе, прищурился, разглядывая перо. — Это экзаменационное перо. Его зачаровали сотни лет назад, во времена основания академии. Оно само выбирает себе хозяина. За всю историю академии оно село только на троих. И все они стали великими магами.

— И что теперь? — спросил я, чувствуя, как перо довольно вибрирует на макушке.

— Теперь оно будет с вами. Всегда. — Декан усмехнулся впервые за всё время. — Куда бы вы ни пошли, что бы ни делали. Оно будет сидеть на вашей голове и… вдохновлять.

— Вдохновлять? На что?

— На подвиги, — сказал магистр с бородой. — Или на глупости. Смотря, как повезёт.

Я попытался снять перо с головы. Оно вцепилось в волосы мёртвой хваткой. Я потянул сильнее, и оно обиженно запищало (да, перо может пищать, кто бы мог подумать!) и распушилось ещё сильнее, увеличившись в размерах.

— Ладно, — вздохнул я, опуская руки. — Оставайся. Но если ты начнёшь нестись, я тебя выкину в окно. И не посмотрю, что ты магическое.

Перо довольно закачалось, как маятник.

Цветок в моих волосах недовольно зашипел, выпустил колючку и попытался уколоть перо. Перо отодвинулось на полсантиметра и замерло. Началась холодная война на моей голове.

— Вы зачислены, — объявил декан, поворачиваясь ко мне спиной. — Условно. На факультет воздуха. Ваш куратор — магистр Виан. Он будет наблюдать за вами. Если вы нарушите правила, то отправитесь в резервацию. Без права пересдачи.

— А если я не нарушу? — спросил я.

— Тогда, может быть, вы станете магом, — декан вышел из зала, не оглядываясь. — А может быть, просто выживете. Что в вашем случае уже достижение.

Преподаватели начали расходиться, бросая на меня любопытные взгляды. Кто-то качал головой, кто-то улыбался. Магистр с бородой задержался, покачал головой, посмотрел на меня, на перевёрнутый стол, на пыль, на перо на моей голове.

— Никогда такого не видел, — сказал он. — За двадцать лет работы в академии. Стол поднял, а перо нет. Пыльную бурю устроил, а перо даже не заметило. И перо выбрало тебя. Да ещё и этот цветок… Ты ходячая катастрофа, парень.

— Спасибо, — сказал я. — Вы очень любезны. Можно идти?

— Иди. Заселяйся. И постарайся ничего не взорвать до завтра.

Он ушёл.

Я остался в зале один. Среди разбросанных бумаг, перевёрнутого стола, опрокинутого пьедестала, запылённой подушки и преподавательских шляп, которые валялись в углу.

— Прелестно. У меня теперь два питомца, — сказал я сам себе. — Цветок и перо. А я даже аквариум не купил. И корм для них не предусмотрен.

Цветок чихнул и выпустил облачко пыльцы. Перо качнулось и сбросило пыльцу на пол.

— Ладно. Пойдём заселяться. И надеюсь, сосед окажется адекватным.

Я вышел из зала. В коридоре меня уже ждал студент в голубой форме. Факультет воздуха, как я понял по значку в виде двух звёзд. Он был худым, с длинными, как у паука, руками, острым носом и лицом, похожим на хорька, который только что прочитал что-то очень смешное.

— Ты новенький? — спросил он, оглядывая меня с ног до головы. — Тот самый, с цветком?

— Тот самый, — ответил я, кивнув. — А ещё с пером. Не спрашивай. Это долгая история.

— Меня зовут Филипп. Я староста общежития. Пойдём, покажу твою комнату. Только предупреждаю: сосед у тебя тот ещё… фрукт.

— Лучше, чем овощ?

— Увидишь.

Я пошёл за ним. По лестницам с каменными ступенями, стёртыми тысячами ног. Мимо портретов бывших деканов, которые на этот раз не кашляли, а только таращились на меня с удивлением. Мимо витражей с изображениями схваток стихий. Мимо студентов, которые шарахались от меня, как от чумного, и перешёптывались за спиной.

— Ты уже легенда, — сказал Филипп, когда мы поднимались на третий этаж по узкой винтовой лестнице. — Все говорят о том, что тебя затащил сюда глава дома Близнецов.

— Слава не хуже позора, — ответил я. — Главное, чтобы меня не начали кормить за это бесплатно.

— Главное — не подведи куратора, — Филипп остановился перед дверью с номером 317. — Магистр Виан, конечно, не подарок и мужик суровый. Он служил в пограничных войсках, ловил магов-преступников. Он тебя в бараний рог скрутит, если что.

— Уже страшно, — сказал я без всякого страха.

— То-то же. Он придёт завтра утром. Будь готов.

Филипп открыл дверь ключом, который висел на связке у пояса.

— Вот. Комната на двоих. Твой сосед — Овен, факультет огня. Его зовут Данте. Он… странный.

— Страннее меня?

— По-другому. Он поджигает занавески.

— Надеюсь, не во сне?

— И во сне тоже.

Я зашёл. Комната была маленькой, но уютной. Ну, насколько может быть уютной комнатка в общежитии магической академии. Две железные кровати с тонкими матрасами, два письменных стола, заваленных бумагами, два платяных шкафа, скрипучих, как старые вороны. На подоконнике стоял засохший кактус, который явно видел лучшие времена. На стенах висели какие-то плакаты с магическими формулами и схемами стихий.

На одной из кроватей, закинув ноги на спинку и читая книгу вверх ногами, лежал парень. Рыжий, веснушчатый, с копной волос, торчащих в разные стороны, и с глазами, которые горели, как угли в костре. Он грыз яблоко и не обращал на нас никакого внимания.

— Новый сосед? — спросил он, не отрываясь от книги. — Привет. Я Данте. А ты тот самый, новенький?

— Тот самый, — я кивнул, бросая рюкзак на свободную кровать. — Арсений. Из Москвы.

— Круто. — Он отложил книгу и сел, свесив ноги. — А что у тебя на голове? Это у тебя такой прикид? Потому что выглядит эпично.

— Цветок и перо. Не спрашивай. Они теперь мои питомцы.

— А они живые?

— Цветок мурлычет, а перо пищит. Так что да.

— Круто, — повторил Данте, и его глаза загорелись ещё ярче. — А ты умеешь поджигать вещи? Я умею. Смотри.

Он щёлкнул пальцами, и занавеска на окне вспыхнула, как спичка.

— Данте! — заорал Филипп.

— А, блин, — сказал Данте, вскакивая. — Опять. Забыл, что окно открыто. Сквозняк.

Он затушил занавеску рукой без всякой магии. Просто сбил пламя ладонью, обжёгся, но виду не подал. Занавеска почернела, задымилась и начала тлеть, распространяя запах гари.

— Это уже третья за неделю, — простонал Филипп, хватаясь за голову. — Третья! Ты обещал больше не жечь!

— Я куплю новую, — отмахнулся Данте, задувая дым. — Или попрошу у декана. Или одолжу из пустующей комнаты.

Я смотрел на это и думал, что моя новая жизнь началась эпично. Впрочем, ладно. Всяко лучше, чем в Москве. Точно лучше. В Москве хотя бы не было риска сгореть заживо во сне.

— Ладно, — сказал я, разбирая рюкзак. — Пойдём знакомиться с академией. Покажешь, где столовая, где библиотека, где туалет.

— А как же куратор? — спросил Филипп.

— Успеется. Сначала нужно найти столовую. Я голоден, как волк. И мне нужно понять, где тут можно вытряхнуть жёлуди из карманов.

И это был только первый день в академии.

Но я уже чувствовал: это будет весело. Очень.

Глава 6. Шалаш из плюща и яблочный бизнес

Столовая академии «Аструм» оказалась именно тем местом, где моя репутация аномалии окончательно оформилась в граните. Или в киселе. Смотря, как посмотреть. Но факт оставался фактом: как только я переступил порог этого святилища студенческого обжорства, все разговоры замерли, а затем превратились в единый многоголосый шёпот, направленный в мою сторону.

Филипп вёл меня через анфиладу коридоров с видом человека, который сопровождает бомбу замедленного действия и надеется, что она не взорвётся до обеда. Попутно он комментировал достопримечательности, тыча пальцем в каждую дверь:

— Это библиотека, но тебе туда рано, ты ещё не дорос. Там хранятся книги по теории магии, и чтобы их читать, нужно сдать допуск. А ты не сдашь пока.

— Спасибо за веру в меня, — буркнул я.

— Это теплица, но тебе туда вообще нельзя. Деканат запретил не только тебе, но и вообще всем воздушникам, — продолжил он, указывая на стеклянную дверь, за которой виднелись пышные кусты.

— А я и не собирался.

— А это подвал, — Филипп понизил голос почти до шёпота. — Там хранят древние артефакты и студентов, которые слишком много болтают.

— Ты меня пугаешь или предупреждаешь?

— И то, и другое.

— А столовая где? — спросил я, когда мы прошли мимо пятой по счёту железной двери с засовом.

— Терпение, новобранец, — Филипп ускорил шаг. — Мы почти пришли. Чувствуешь запах?

Я принюхался. Пахло тушёной капустой, жареным луком, свежим хлебом и чем-то ещё. Но первостепенно… едой. Или это просто голод довёл меня до галлюцинаций?

Столовая встретила меня разноголосым гулом, звоном посуды и таким количеством магических ароматов, что у меня закружилась голова. Огромный зал с высокими сводчатыми потолками, залитый светом из витражных окон, был заполнен студентами. Они сидели за длинными деревянными столами, разделёнными по цветам факультетов. Каждая секция была как отдельный мирок со своими традициями, запахами и уровнем громкости.

Филипп подвёл меня к свободному месту за голубым столом. Я сел, и в тот же момент на меня уставились как минимум два десятка пар глаз. Студенты замерли с ложками на полпути ко рту. Кто-то поперхнулся компотом. Девушка напротив уронила хлеб.

— Это он? — прошептал парень слева, даже не пытаясь скрыть любопытство.

— С цветком? — отозвался кто-то справа.

— И с пером на голове? — добавила девушка с косичками.

— Говорят, он поднял стол, но не поднял перо, — раздалось откуда-то из конца стола.

А, значит, слухи уже настолько быстро распространяются, да? Прям ветром надуло кому-то в уши.

— И устроил пыльную бурю на экзамене! — вставил парень с бакенбардами.

— А ещё он из другого мира! — выдохнула полная девушка с розовыми щеками.

Я вздохнул. Глубоко, так, чтобы было слышно. Потом медленно обвёл взглядом всех, кто пялился на меня, и громко сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Если вы хотите меня о чём-то спросить, то спрашивайте. Прямо сейчас. Но сначала дайте поесть. Я не ел со вчерашнего вечера. Иначе сожру кого-то.

За столом воцарилась гробовая тишина. Кто-то хихикнул нервно, как будто не понял, шучу я или нет. Потом хихикнул ещё кто-то. А потом разговоры возобновились, но уже значительно тише, и взгляды стали не такими пристальными.

Передо мной появилась тарелка с чем-то, отдалённо напоминающим рагу из того, что осталось после вчерашнего пиршества духов. Кусок хлеба с хрустящей корочкой. И кружка мутного компота, в котором плавали какие-то ягоды, похожие на клюкву, только синие.

Я попробовал рагу. Съедобно. Даже вкусно, если закрыть глаза и не думать о происхождении мяса. Компот оказался кисло-сладким, с магическим привкусом, похожим на мяту и лёгкое электричество. Я выпил половину кружки залпом и почувствовал, как силы возвращаются в моё измученное тело.

Филипп жевал хлеб, косился на меня и молчал. Но я видел, что ему не терпится что-то сказать.

— Выкладывай, — сказал я, не поднимая головы от тарелки.

— Что?

— Ты хочешь меня предупредить о чём-то. Выкладывай.

Филипп помялся, потом наклонился ближе и зашептал:

— Ты не переживай насчёт этих взглядов. Все привыкнут. У нас в прошлом году был парень с тремя глазами. Его дразнили месяц, потом перестали. А один студент вообще был с крыльями. Но их пришлось ампутировать, потому что он не проходил в дверные проёмы.

— У меня не три глаза, а два, — сказал я, жуя. — Просто разные. И крыльев у меня нет. Только цветок и перо.

— У тебя ещё репутация, — Филипп понизил голос ещё сильнее. — И куратор-садист. Магистр Виан. Он тебя в бараний рог скрутит.

— Ты говорил. Спасибо, что подбодрил, — ответил я без всякого энтузиазма.

После обеда Филипп, исполняя свой старостинский долг, вызвался проводить меня к куратору. Магистр Виан, по его словам, принимал студентов в своём кабинете на втором этаже восточного крыла.

Мы поднялись по широкой лестнице из тёмного дуба, ступени которой помнили сотни поколений студентов. Прошли по коридору, где на стенах висели портреты суровых магов с усами и бакенбардами. Один портрет даже кашлянул, когда мы проходили мимо, и я вздрогнул.

— Не обращай внимания, — сказал Филипп. — Это бывший декан. Он кашляет, когда видит новеньких.

— Он что, живой?

— Полуживой. Но следит за порядком.

Мы остановились перед дубовой дверью с табличкой, на которой витиеватыми буквами было выведено: «Магистр Виан, воздушная магия, дисциплинарный надзор. Вход только по делу. Если дела нет — идите учиться».

Филипп постучал. Три раза, как шифр. Никто не ответил.

— Может, он на обеде? — предположил я.

— Магистр Виан не обедает, — Филипп понизил голос до шёпота. — Он питается энергией студентов. И страхом. Говорят, он не ел нормальной еды уже двадцать лет. Постучи ещё раз.

Я постучал сильнее, кулаком. Дверь медленно приоткрылась с протяжным скрипом, как в фильмах ужасов. В кабинете никого не было.

Только стол, заваленный бумагами так, что не было видно столешницы. Только кресло с высокой спинкой, обтянутое чёрной кожей, в котором, судя по вмятине, кто-то сидел совсем недавно. Только кнут на стене. Я надеюсь, что это был кнут для лошадей. Очень надеюсь.

— Нет его, — сказал я, отступая от двери. — Ушёл, наверное, запугивать кого-то другого.

— Странно, — Филипп нахмурился и почесал затылок. — Он обычно не пропускает знакомство с подопечными. Говорят, он любит запугивать новичков в первый же день. Записывает их имена в специальный блокнот, а потом проверяет, кто из них побледнел сильнее.

— Ну и ладно, — я пожал плечами и почувствовал, как внутри поднимается волна облегчения. — Значит, знакомство откладывается. Пойдём в комнату, разберу полностью вещи.

— Ты уверен? — Филипп посмотрел на меня как на самоубийцу, который решил прыгнуть с моста без воды внизу. — А вдруг он придёт и не найдёт тебя? А потом запишет в блокнот «уклонение от кураторского надзора»?

— Тогда он придёт в комнату, — сказал я, разворачиваясь. — Это ж не я опоздал на встречу.

Филипп открыл рот, чтобы возразить, но я уже пошёл по коридору, и ему пришлось догонять меня.

Совсем скоро мы добрались снова до моей комнаты в общежитии. Я вставил ключ в замок, повернул, толкнул дверь, и замер на пороге.

Данте сидел на своей кровати, свесив ноги и грызя яблоко. Но он смотрел не на меня, а на стену. Вернее, на то, что ещё вчера было стеной. А теперь это была зелёная стена из плюща — плотная, сочная, с листьями размером с мою ладонь.

— Ты это видишь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Вижу, — ответил я, заходя и закрывая за собой дверь.

Плющ оплёл угол комнаты, взобрался на подоконник, задушил засохший кактус в горшке (бедное растение, оно не заслужило такой участи) и теперь полз по стене к потолку, цепляясь усиками за каждую трещинку в штукатурке. Моя кровать — та, на которую я бросил рюкзак — уже превратилась в нечто среднее между шалашом, гнездом и тайной берлогой. Зелёные листья обвивали спинку, свисали с балдахина (откуда здесь балдахин, я понятия не имел, может, предыдущий жилец был любителем королевской роскоши) и образовывали плотный, почти непроницаемый полог, под которым было темно, прохладно и пахло лесом после дождя.

— Это твоё что ли? — спросил Данте, наконец, поворачиваясь ко мне. В его глазах горел неподдельный восторг.

— Похоже на то, — я почесал затылок, задев цветок и перо. Цветок довольно мурлыкнул, перо взъерошилось. — Они меня чувствуют. Растения. Когда я рядом, они растут. Быстрее, чем обычно. Намного быстрее.

— Круто! — Данте спрыгнул с кровати и подбежал к плющу, как ребёнок к новогодней ёлке. — А ты можешь управлять этим? Ну, например, сказать плющу: «Ползи вон туда», и он поползёт? Или вырастить яблоню прямо посередине комнаты?

— Не знаю, — честно признался я. — Никогда не пробовал. В моём мире растения так себя не ведут. Там они растут медленно и не слушаются.

— А давай попробуем! — его глаза загорелись, как две печки, в которые плеснули бензина. — Чувак, если ты можешь выращивать бесплатные яблоки, то мы разбогатеем! В академии фрукты дорогие. Одно яблоко стоит целую монету. А если мы будем продавать свои, мы озолотимся! Я куплю себе новый жезл, ты нормальную одежду, и мы откроем сеть лавок по всему королевству!

— Я не фермер, — сказал я, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. — И не бизнесмен. Я вообще недавно только узнал, что могу заставить цветы цвести.

— А кто тебе мешает стать фермером и бизнесменом одновременно? — Данте уже тащил меня к подоконнику, где в горшке сиротливо торчал засохший кактус — единственное растение в комнате, которое не поддалось моему влиянию. Видимо, оно было слишком мёртвым, даже для моей силы. — Давай, попробуй что-нибудь вырастить. С нуля. Из семечка.

— Но тут занято.

— Выбрось этот кактус, — сказал Данте, брезгливо дотрагиваясь до засохшей колючки. — Он явно не жилец. И не помощник. Посади что-нибудь новое. Яблоко, например.

— У меня есть жёлуди, — я вытряхнул из кармана три проросших желудя, которые успели выпустить белые корешки. — Но из них вырастут дубы. Не яблоки. Дубы, понимаешь? Огромные деревья, которые пробьют потолок на вторую неделю.

— Дубы — это тоже круто! — Данте подпрыгнул на месте. — Жёлуди можно продавать! Из них делают муку и кофе! И порошок для заклинаний! И ещё из них делают лекарство от облысения, как я слышал!

— Ты серьёзно? — я поднял бровь.

— Абсолютно! — Данте уже доставал из-под кровати мешок. Самый настоящий холщовый мешок, перевязанный верёвкой. — Давай, сажай!

— Откуда у тебя мешок? — спросил я, чувствуя, что реальность начинает трещать по швам.

— Готовился к бизнесу, — гордо ответил Данте. — В этом мире нужно быть готовым к любым возможностям.

Я вздохнул. Спорить с этим рыжим энтузиастом было бесполезно. Я взял один жёлудь, самый крупный, закопал его в горшок с засохшим кактусом. Точнее, выкинул кактус к чёртовой матери и воткнул жёлудь прямо в землю. Присыпал. И закрыл глаза.

Земля под ногами загудела. Не так сильно, как в поместье, не так, как во время пыльной бури, но загудела. Я почувствовал, как корень пробивает скорлупу. Как он тянется вниз, в почву, нащупывая влагу и питательные вещества. Как наверх, к свету, стремится росток.

Я не контролировал это. Я просто позволял земле делать своё дело, позволял энергии течь через меня, из меня, сквозь меня. Это было похоже на то, как если бы я стоял в реке и просто не сопротивлялся течению.

Через минуту из горшка вылез зелёный росток. Через две он достиг высоты моего колена. Через три превратился в небольшой дубок с пятью молодыми листьями, которые трепетали на сквозняке.

— Да ладно? — выдохнул Данте, и его голос дрожал от восторга. — Ничего себе! Ты это видел? Это было… это было круто! Ты просто стоял, закрыл глаза, и бац! Дуб!

— Видел, — ответил я, открывая глаза. У меня слегка кружилась голова. — Но я не уверен, что это полезно для меня. Я чувствую усталость.

— А теперь яблоко! — потребовал Данте, не обращая внимания на мою реплику.

— У меня нет яблока. Только жёлуди.

— У меня есть! — он вытащил из тумбочки остаток яблока. То самое, которое грыз, когда я вошёл. — Вот, сажай!

— Это надкусанное яблоко.

— И что? Семечки внутри целые! Давай!

Я снова вздохнул. Взял надкусанный огрызок, выковырял из него три маленьких коричневых семечка и закопал их в тот же горшок. Рядом с дубком. Потом снова закрыл глаза.

Земля загудела сильнее, чем в прошлый раз. Я почувствовал, как энергия течёт из меня быстрее, почти выплёскивается. Из земли вылез тонкий росток. Не такой мощный, как дубовый, более хрупкий. Потом ещё один. Потом третий. Они переплелись между собой, начали ветвиться, и на одной из веток — о чудо! — появился крошечный зелёный бутон.

— Это цветок? — спросил Данте, наклоняясь так близко, что чуть не ткнул носом в ветку.

— Это завязь, — сказал я, открывая глаза и вытирая пот со лба. — Через пару дней будет яблоко. Или через неделю. Я не уверен. Я никогда раньше не выращивал яблоки.

— Неделя — это быстро! — Данте прыгал на месте, как пятилетний ребёнок, которому пообещали пони. — Мы откроем лавку! Назовём «Арсений и Ко»! Или «Дубы и яблоки»! Или «Зелёный бизнес»! Или…

— Ты больной, — сказал я, но беззлобно.

— Ты тоже, — ответил Данте, сияя. — Мы подходим друг другу. Я жгу, ты растишь. Вместе мы стихийный тандем, который завоюет мир!

Филипп, который всё это время стоял в дверях, открыв рот, наконец, подал голос. Его голос звучал как у человека, который видел слишком много за свою жизнь и теперь ничего не боится.

— Вы оба больные, — сказал он. — Но за дубком нужно будет отчитаться перед деканом. Растения в общежитии запрещены, если только они не согласованы с администрацией. Это правило было введено после того, как один студент вырастил мандрагору, и она орала по ночам.

— Это не растение, — сказал Данте, даже не поворачиваясь. — Это эксперимент.

— Эксперименты тоже запрещены, — Филипп скрестил руки на груди.

— Тогда это домашний питомец.

— Питомцы запрещены.

— Тогда это я, — сказал я, поднимаясь с пола и отряхивая колени. — Я всё равно тут аномалия. И растение растёт потому, что я здесь, а не потому, что я его специально посадил. Вы не можете запретить мне быть тут .

Филипп открыл рот, закрыл, потом развернулся и вышел в коридор. Я услышал, как он бормочет: «Безнадёжный случай. Абсолютно безнадёжный. Декан будет в ярости. Но это не моя проблема».

— Он сдался, — констатировал Данте. — Отлично. Теперь давай разбирать твои вещи.

Вещей у меня было мало. Прямо кот наплакал. Рюкзак, в котором лежало всё самое необходимое: сменное бельё, фляга с водой, два яблока (которые Данте тут же украл и с хрустом съел, даже не предложив мне). И жёлуд, которые я успел вытряхнуть из карманов, и теперь они лежали на подоконнике, ожидая своей участи.

Я разложил бельё в шкаф, повесил жилет на плечики (кто их сюда положил? Неужели прошлый жилец был таким аккуратистом?), и сунул флягу под подушку на случай, если ночью захочется пить, а идти до столовой лень.

— Ты так мало привёз, — удивился Данте, заглядывая в мой пустой рюкзак. — У меня вон целый сундук. Там и одежда, и книги, и запасные жезлы, и мазь от ожогов, потому что я постоянно себя поджигаю.

— Я из другого мира, — сказал я. — Там у меня был телефон, ноутбук, зарядка, наушники и много другого. Но всё это осталось там. Вместе с мамой и моей нормальной жизнью.

— Жаль, — Данте задумался. — А что такое телефон?

— Магическая штука, которая позволяет разговаривать с людьми на расстоянии. И ещё в нём можно играть в игры.

— Как магический кристалл? — оживился он.

— Типа того, — я не стал уточнять, что магические кристаллы у нас в Москве не продавались.

Данте ещё немного подумал, потом махнул рукой.

— Ладно, не важно. Главное, что теперь ты здесь. И у тебя есть дар, который делает растения счастливыми. Мы обязательно используем его для обогащения.

— И для чего ещё? — спросил я, улыбаясь.

— Для красоты! — Данте раскинул руки в стороны, как будто обнимал всю комнату. — Представь, если вся комната будет в зелени, как в джунглях. Мы будем жить в джунглях! А посреди джунглей мы! Огонь и земля! Круто же?

— Ты когда-нибудь спал в джунглях? — спросил я. — Там комары.

— Комаров нет в академии, — отмахнулся Данте. — Их отгоняют специальными заклинаниями.

— А змеи?

— Змеи водятся в подвале. Но они не кусаются. В основном, — он замялся. — Иногда кусаются. Но это только если их трогать. А мы их трогать не будем.

Я смотрел на Данте и понимал: этот рыжий пироман с вечно горящими глазами и привычкой поджигать занавески именно тот человек, который нужен мне в этом мире. Он не задавал глупых вопросов. Не боялся цветка на моей голове. Не шарахался от пера, которое периодически чихало и роняло пух. Он просто принял меня таким, какой я есть, и уже строил планы на наше совместное будущее в мире магии, фермерства и подпольной торговли фруктами.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. Впервые за последние два дня. — Давай засадим всю комнату растениями. Но если дуб пробьёт пол и мы провалимся к соседям снизу, то ты всё сам объясняешь декану.

— Согласен! — Данте хлопнул меня по плечу так сильно, что я чуть не упал. — А теперь пошли ужинать. Я хочу каши. С маслом.

— Только не той, которая превращается в рожь, — предупредил я.

— А была такая? — Данте округлил глаза.

— Была. В поместье лорда Эдварда. Я уронил повязку в тарелку, и каша выросла до потолка. Теперь у него в столовой собственная ферма.

— Ты жил в поместье лорда Эдварда? — глаза Данте стали круглыми, как блюдца. — Это же самый крутой воздушник в стране! Он возглавляет дом Близнецов! Его боятся даже магистры! Говорят, он одним взглядом может заставить ветер сдуть гору!

— Он мой… — я замялся, подбирая слова. — Он мой куратор. На время учёбы. Декан назначил.

— Круто! — Данте, кажется, ничего не заподозрил. — А почему ты не сказал? Ты мог бы попросить у него денег на наш бизнес!

— Потому что всё сложно, — ответил я уклончиво.

Данте не стал допытываться. Он просто кивнул и пошёл к двери, бросив через плечо:

— Ладно, твои тайны — это твои тайны. Но когда мы разбогатеем, ты расскажешь мне всё. Идёт?

— Идёт, — сказал я.

Мы вышли в коридор. По пути к столовой я заметил, что растения в общежитии (те, что стояли в вазах и горшках на подоконниках) начали поворачиваться в мою сторону. Одна роза в холле, которую поливали явно не слишком усердно, даже попыталась меня обнять — её стебель изогнулся и потянулся ко мне, как рука.

— Они тебя любят, — заметил Данте, усмехаясь.

— Или хотят съесть, — ответил я.

— Не будь параноиком. В этом мире никто не хочет тебя съесть. Кроме, может быть, подвальных змей.

— Ты не помогаешь.

В столовой мы сели за красный стол. Данте махнул рукой своим сокурсникам, и они потеснились, освобождая мне место. Меня встретили любопытными взглядами, но без той враждебности, которую я чувствовал за голубым столом.

— Это Арсений, — представил меня Данте, положив руку мне на плечо. — Он теперь мой сосед и партнёр по бизнесу.

— А он не подожжёт ничего? — спросил парень с бритой головой и серьгой в ухе, жуя хлеб.

— Это я поджигаю, — сказал Данте, сверкнув глазами. — А он выращивает. Вместе мы стихийный тандем!

— Стихийный кршмар, — поправил кто-то из-за спины.

Я улыбнулся и взял ложку.

Ужин был вкусным. И спокойным. Впервые за два дня я чувствовал, что могу выдохнуть, что не все вокруг хотят меня заклеймить или отправить в резервацию. За красным столом пахло жареным мясом и печёными овощами, кто-то громко спорил о преимуществах огненных шаров перед воздушными лезвиями, и это было почти как дома, если бы у меня дома за обедом спорили о магии.

А потом в столовую вошёл Ларс.

Он шёл в окружении своих спутников, как павлин, распустивший хвост — высоко поднятая голова, идеально зализанные волосы, значок Близнецов на груди сверкает при свете витражей. Увидел меня за красным столом, и его лицо скривилось, как будто он наступил в что-то липкое.

— Компост в гостях у огненных? — сказал он, проходя мимо. Его голос был громким, рассчитанным на то, чтобы его услышали. — Смотрите, не засохни. У огненных сухой воздух, а ты, кажется, любишь влажность.

— Иди отсюда, Эдельвейс, — лениво сказал Данте, даже не поворачиваясь. — А то я подожгу твой значок. Он же металлический, быстро нагреется.

Ларс побледнел, но промолчал. Его спутники захихикали нервно, как будто не знали, смеяться или спасаться бегством. Он прошёл к голубому столу и сел так, чтобы видеть меня.

— Не обращай внимания, — сказал Данте, кладя мне в тарелку добавку. — Он просто завидует. У него нет пера на голове. И цветка. И бизнеса тоже.

— У него нет многого, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается тёплая волна благодарности к этому рыжему безумцу.

После ужина мы вернулись в комнату. За пару часов, пока нас не было, плющ разросся ещё сильнее. Теперь он оплёл не только угол, но и половину стены, спустился на пол и начал подбираться к кровати Данте. Тот не возражал.

Моя кровать превратилась в настоящий зелёный шалаш: листья свисали со всех сторон, образуя плотный полог, под которым было темно, прохладно и тихо. Я залез внутрь, лёг на подушку, и меня накрыла такая тишина, какой я не слышал никогда в жизни. Никакого шума машин, никаких криков из соседней квартиры, никакого гула метро под землёй. Только шелест листьев и моё дыхание.

— Ты там не задохнёшься? — крикнул Данте с другой стороны комнаты.

— Нет, — ответил я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Здесь пахнет лесом.

— Круто, — сказал Данте. — А я завтра буду спать в гамаке, который ты вырастишь. Договорились?

— Договорились.

Цветок на моей голове свернулся клубочком и замурлыкал. Перо устроилось рядом, прижалось к цветку и затихло. Они больше не враждовали. Видимо, перемирие было заключено на моей макушке без моего участия.

Я закрыл глаза и подумал: «может быть, этот мир не так уж и плох.

И завтра меня явно ждала встреча с куратором. Но это завтра.

А сегодня я просто лежу в шалаше из плюща, слушаю, как цветок мурлычет, и чувствую, как земля подо мной тихо поёт. Не громко, не настойчиво, а просто напоминает, что она рядом. Что она ждёт. Что она меня не бросит.

— Данте, — позвал я в темноту.

— Что? — отозвался он.

— Ты говорил про яблочный бизнес. Я подумал… может, попробуем?

— Серьёзно? — его голос стал радостным, почти детским.

— Ага. Но сначала нужно получить разрешение у декана. Или у куратора. Или у кого там положено?

— А если они не разрешат? — в голосе Данте послышался вызов.

— Тогда будем выращивать втайне, — сказал я.

— Ты мой герой, — ответил Данте, и я увидел, как он улыбается.

Я растянул губы на лице в ответ.

Что же, завтра будет новый день. Новые проблемы, враги и испытания. Но сегодня я впервые за долгое время был почти счастлив.

А это, чёрт возьми, уже достижение.

Глава 7. Первое занятие: учитель-тиран и кактус-мститель

Утро началось с того, что в дверь нашей комнаты постучали кулаком так, что зазвенели стёкла. Я подскочил на кровати. Точнее, в своём плющевом шалаше, и чуть не задохнулся от резкого движения, потому что листья облепили лицо со всех сторон.

— Арсений! — раздался голос Филиппа. — Вставай! Ты проспал! Через полчаса первое занятие с магистром Вианом! Он сказал, если опоздаешь, будет кнут!

— Какой кнут? — спросил я спросонья, выкарабкиваясь из зелёного плена.

— Тот, что висит у него на стене! Мы вчера его видели. Я не шучу! Данте, тебя тоже это касается!

Я вылез из шалаша, отряхивая листья с себя. Данте уже сидел на своей кровати, завязывал шнурки на ботинках и довольно ухмылялся.

— Доброе утро, сосед, — сказал он. — Ты спал, как убитый. Я пытался разбудить тебя огненными шариками, но плющ их потушил.

— Ты кидался в меня огнём?!

— Не в тебя, а в шалаш. Он не загорелся, не переживай.

Я глубоко вздохнул. Так, ладно, не до разборок сейчас. Да и что я могу противопоставить пиро-магу? Пока точно ничего. Ну, натравлю на него плющ ночью, но это будет ещё, ой, как не скоро.

Мне пришлось быстро умыться, натянуть форму: голубую, факультет воздуха, с серебряной вышивкой в виде двух звёзд. Цветок на голове бодро распустил лепестки, перо взъерошилось и приготовилось к новому дню. Мы с Данте выбежали в коридор и помчались к учебному корпусу.

Аудитория воздушной магии находилась на четвёртом этаже главного здания. Когда мы ворвались внутрь, там уже сидело человек пятнадцать и все в голубой форме, с одинаковыми испуганными лицами. В первом ряду, как на параде, сидел Ларс фон Эдельвейс, выпрямив спину и сложив руки на парте. Увидев меня, он скривился, но промолчал.

Мы с Данте (хотя я не понял, почему он всё ещё сопровождал меня) сели на заднюю парту. Я огляделся. Аудитория была похожа на амфитеатр: ряды поднимались вверх, чтобы всем было видно доску. Доска была не меловой, а магической: тёмное стекло, на котором можно было писать светом. В углу стоял глобус, но не обычный, а парящий в воздухе. И кнут. Нет, я ошибся — это был не кнут, а длинная указка из какого-то чёрного дерева. Но от этого не легче.

Дверь с грохотом открылась, и в аудиторию вошёл магистр Виан.

Он был высоким, под два метра, с широкими плечами, которые едва влезали в мантию. Короткие седые волосы, квадратная челюсть, шрам на левой щеке (такой, какой оставляют только боевые заклинания). Глаза серые, холодные, как лёд на Северном полюсе. Он прошёл к кафедре, и каждый его шаг звучал как приговор.

— Доброе утро, — сказал он, и голос у него был как скрежет металла по стеклу. — Я — магистр Виан. Я буду учить вас воздушной магии. Тех, кто не сможет научиться, я буду отчислять. Тех, кто не захочет, я буду исключать. Тех, кто будет мне дерзить… — он посмотрел прямо на меня, — я буду наказывать лично.

В аудитории воцарилась тишина. Даже Ларс, кажется, побледнел.

— Сегодня у нас первое занятие, — продолжил Виан, поправляя мантию. — Мы начнём с самого простого — заклинание «Лёгкое дуновение». Оно позволяет поднять предмет весом до одного грамма. Вы должны научиться контролировать воздух, чувствовать его, управлять им. Покажите мне, что вы умеете.

Он щёлкнул пальцами, и перед каждым студентом на парте появилось перо. Такое же белое, пушистое, как-то, что теперь живёт у меня на голове. Моё перо возмущённо зашевелилось и попыталось клюнуть соседское.

— Ваша задача, — Виан обвёл аудиторию взглядом, — поднять перо с помощью магии воздуха и удерживать его в воздухе одну минуту. Кто не справится — получит дополнительное задание. Кто справится отлично — получит похвалу. Приступили.

Я глянул снова на Данте. Что ему вообще нужно среди воздушников? Он же не поднимет перо. Так какого фига он всё ещё ошивается здесь? Но он глянул на меня в ответ и усмехнулся. Он что, прогуливал свою пару, получается?

Так, ладно, надо сосредоточиться на задании.

К этому времени остальные студенты зашевелились, зашептались, начали поднимать руки. У Ларса перо взлетело сразу. К слову, он даже не напрягался, просто посмотрел на него, и оно послушно повисло в воздухе. Виан одобрительно кивнул.

— Хорошо, Эдельвейс. Пять баллов.

Ларс гордо улыбнулся и бросил на меня победный взгляд.

Я вздохнул и посмотрел на своё перо. Оно лежало на парте, наглое, белое, и, кажется, смеялось надо мной. Я поднял руку, сосредоточился, попытался почувствовать воздух — и ничего не произошло. Перо даже не шелохнулось.

— Ну давай же, — прошептал я. — Взлетай.

Перо чихнуло. Буквально. Выпустило облачко пуха и осталось лежать.

Данте рядом уже поднял своё перо — у него получалось не очень уверенно, но оно висело в воздухе сантиметрах в десяти, покачиваясь, как пьяное.

— Не обращай внимания, — шепнул он мне. — У тебя просто другая стихия.

— У тебя тоже, но тебе это не мешает. Я должен сдать этот предмет, — ответил я. — Иначе меня отправят в резервацию.

— Тогда представь, что перо — это маленький камень. А ты поднимаешь камни.

Я попробовал. Закрыл глаза. Представил, что перо — это камень, а воздух — это трава. И в этот момент земля подо мной загудела. Тихо, но настойчиво.

Перо дёрнулось. Потом перевернулось. Потом упало на пол.

— Не то, — вздохнул я.

Виан, который ходил между рядами и наблюдал за студентами, заметил мои мучения. Он подошёл к моей парте, остановился, скрестил руки на груди.

— У вас проблемы, абитуриент Арсений?

— Немного, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Перо не слушается.

— Перо не слушается? — Виан усмехнулся, и в его усмешке было столько презрения, что хотелось провалиться сквозь землю. — Вы не можете поднять перо. Самое лёгкое перо в этой академии. Хотя ваш… сосед, я полагаю, уже справился с этим, не имея и базиса ветреной магии. А вас зачислили с пометкой «наблюдение». Ваш куратор, наверное, гордится.

Я сжал зубы. Он сказал это нарочно, громко, чтобы слышали все. Студенты захихикали. Ларс ухмылялся во весь рот.

— Попробуйте ещё раз, — сказал Виан, повысив голос. — Или вы не способны даже на такое? Может, вас перевести на факультет садоводства? Там вашему цветку будет уютно.

Я почувствовал, как внутри закипает ярость. Земля под ногами завибрировала сильнее. Цветок на голове выпустил колючки. Перо на макушке распушилось и зашипело.

— Не злись, — прошептал Данте. — Он этого добивается.

— Я знаю, — ответил я сквозь зубы.

Я снова поднял руку, посмотрел на перо. Оно лежало на парте и насмехалось. Я попытался снова — ничего. Ещё раз — ноль. В четвёртый раз перо подскочило на пару сантиметров и тут же упало.

— Ниже плинтуса, — прокомментировал Виан. — Вы — худший ученик, которого я видел за двадцать лет. Убирайтесь с моей пары и идите в библиотеку учить теорию. Может, хоть там что-то усвоите.

Студенты засмеялись громче. Кто-то крикнул: «Воздушник без воздуха!», и это вызвало новый взрыв хохота.

Я встал. Сжал кулаки. Земля под ногами гудела уже не тихо, а она ревела. Я чувствовал, как энергия поднимается из глубины, из самых недр, и ищет выход.

— Я не уйду, — сказал я, глядя на Виана.

— Что? — он поднял бровь.

— Я сказал, что я не уйду. Я буду пытаться, пока не получится. Хоть до ночи.

— Упрямый, — Виан усмехнулся. — Как и все аномалии. Ну, ваше право. Только не мешайте другим.

Он повернулся и пошёл к кафедре. А я сел обратно, положил руки на парту и закрыл глаза. Я не думал о воздухе. Я думал о земле. О том, как она злится вместе со мной. О том, как она ждёт моего приказа.

И в тот момент, когда Виан проходил мимо своего стула, чтобы сесть, я топнул ногой. Не сильно. Едва заметно. Но этого хватило. Из-под пола, прямо под стулом магистра, вырвался кактус.

Огромный, зелёный, утыканный длинными острыми иголками. Каждая размером с палец. Он вырос за секунду, пробив каменные плиты, и аккуратно, с хирургической точностью, вошёл прямо в то место, где магистр Виан собирался приземлиться своей драгоценной задницей.

Виан сел. Точнее, он рухнул. Кактус встретил его во всей своей колючей красе.

Раздался звук, похожий на разрываемую ткань. Это лопнули штаны магистра. Потом ещё один звук: сдавленный, мучительный стон, который Виан попытался превратить в кашель.

В аудитории воцарилась мёртвая тишина. Студенты замерли с открытыми ртами. Даже перья на столах перестали шевелиться.

Виан сидел на кактусе, выпрямившись как палка, и его лицо медленно меняло цвет от бледного к красному, от красного к синему. Он не вставал. Он не мог встать. Иголки держали его мёртвой хваткой.

— Отлично… — прошипел он сквозь зубы, и его голос дрожал от боли и ярости. — Нестандартный подход… Я ценю… оригинальность…

— Магистр, вы в порядке? — спросил Ларс, вскакивая с места.

— В полном, — ответил Виан, и его улыбка была страшнее любого крика. — Это… учебный момент. Никогда не садитесь на стул, не проверив, что под ним нет… сюрпризов.

Он медленно, очень медленно поднялся. Кактус остался стоять на месте, украшенный клочками голубой ткани. Штаны магистра явно были безнадёжно испорчены.

— Кто это сделал? — спросил Виан, обводя аудиторию взглядом. Его глаза искали меня.

Я сидел с самым невинным выражением лица, на которое был способен. Цветок на голове спрятал колючки и притворился бутоном. Перо замерло, даже не дышало.

— Это… это мог быть, кто угодно, — сказал Данте, тоже стараясь не смотреть на меня. — У нас тут магов земли нет.

— Нет, — тихо сказал Виан. — Но есть тот, кто не может поднять перо, зато создаёт каменные стены и пыльные бури. Арсений.

— Я? — я изобразил удивление. — Магистр, я сидел на месте. Я даже не вставал.

— Вы топнули ногой, — сказал студент с первого ряда, тот, что сидел рядом с Ларсом.

— Я просто ногу затекшую размял, — ответил я. — Долго сидеть вредно для спины. Мне мама так говорила.

Виан посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я начал чувствовать, как пот бежит по спине.

— После занятия, — сказал он, — вы останетесь. Мы поговорим.

— С удовольствием, — ответил я.

Виан кивнул, отряхнул мантию (задняя часть была в пыли и колючках) и продолжил занятие, делая вид, что ничего не произошло. Но я заметил, что он больше не садился на стул. Он стоял до конца пары.

Студенты перешёптывались, поглядывали на кактус, который так и торчал посреди аудитории, и на меня. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то — с восхищением. Ларс сверлил меня взглядом, полным ненависти.

— Ты псих, — прошептал Данте, когда мы выходили из аудитории.

— Я просто защищал свою честь, — ответил я.

— Ты проткнул штаны преподавателю кактусом. Его штаны! Он теперь будет мстить до конца учебного года.

— Знаю. Но было весело.

— Было эпично, — поправил Данте. — Я запишу это в летопись академии.

После занятия я остался. Виан сидел за кафедрой на нормальном стуле, который принёс ассистент, и смотрел на меня.

— Вы знаете, что я могу вас отчислить? — спросил он.

— Знаю.

— Вы знаете, что я могу отправить вас в резервацию?

— Знаю.

— Вы знаете, что я могу… — он замялся, почесал пострадавшее место, — сделать вашу жизнь здесь невыносимой?

— Тоже знаю, — сказал я. — Но вы унизили меня перед всеми. Вы смеялись надо мной. Я просто ответил.

— Кактусом в штаны?

— Символично, — пожал я плечами. — Не мог же я запустить в вас огненным шаром. У меня нет огня.

Виан молчал минуту. Потом, к моему удивлению, он усмехнулся. Не зло, а почти по-человечески.

— Вы наглый, Арсений, — сказал он. — Наглый и опасный. Но мне нравятся такие студенты. С такими не скучно.

— Так вы не будете меня отчислять?

— Не буду. Но в следующий раз, когда вы вырастите кактус под моим стулом, я лично выдеру вас этим кактусом. Договорились?

— Договорились, — ответил я.

— Идите. И постарайтесь научиться поднимать перо. Хотя бы ради того, чтобы я не выглядел идиотом перед деканом.

Я вышел из аудитории, чувствуя, как внутри всё дрожит от смеха и облегчения. Данте ждал меня в коридоре.

— Ну что? — спросил он.

— Я жив. И не отчислен.

— А кактус?

— Кактус остался. Теперь у магистра Виана это будет личный питомец.

Мы пошли в столовую, и по пути к нам подходили студенты. Некоторые просто смотрели, некоторые хлопали по плечу, некоторые шептали: «Ты герой», «Никто не смел так сделать», «Ты легенда».

Даже девушка с факультета земли подошла и сказала: «Если тебе нужна помощь с кактусами, обращайся. У нас есть особо колючие сорта».

— Я запомню, — ответил я.

В столовой за красным столом нас уже ждали. Кто-то подвинулся, кто-то протянул добавочную порцию каши. Данте рассказывал всем, как я «магически заставил кактус вырасти», приукрашивая детали.

— Он просто топнул ногой! — вещал Данте. — Один раз! И вырос кактус высотой с человека! С иголками! И магистр на него сел! Прямо…!

— Не надо подробностей, — сказал я, краснея.

— Надо! Это история! Это войдёт в легенды!

Я улыбнулся и взял ложку.

Обед прошёл шумно. Ко мне то и дело подсаживались студенты с других факультетов просто чтобы посмотреть на «того самого парня, который вырастил кактус под Вианом». Я чувствовал себя диковинным зверем в зоопарке, но, честно говоря, мне уже начинало нравиться. Лучше быть легендой, чем никем.

После обеда мы с Данте вернулись в комнату. Плющ за несколько часов разросся ещё сильнее — теперь он оплёл не только мою кровать, но и подобрался к окну, закрывая половину обзора. Яблоневый росток выпустил ещё два листа, а дубок подрос до половины моего роста.

— Нам нужен горшок побольше, — сказал Данте, оглядывая дуб. — Иначе он пробьёт пол.

— Завтра куплю, — ответил я, падая в свой зелёный шалаш. — Или выращу.

— А можно вырастить горшок из земли?

— Не знаю. Надо попробовать.

Но пока я лег в свой зелёный шалаш. Я лежал, смотрел на переплетение листьев над головой и думал о прошедшем дне. Магистр Виан — не монстр, просто старый вояка, который привык к дисциплине и не терпит слабости. Но он оценил мой поступок.

— Данте, — позвал я.

— М?

— Ты не боишься, что из-за меня у тебя будут проблемы?

— Чего? — он поднял голову от книги. — С какой стати?

— Ну, я аномалия. У меня не такая уж радужная репутация. Меня могут отчислить в любой момент. А ты со мной дружишь.

— Арс, — Данте отложил книгу, которую уже успел схватить для продолжения чтения, и сел. — Ты вырастил кактус под задницей самого страшного преподавателя в академии. Ты — мой герой. Я горжусь, что живу с тобой в одной комнате. И если кого-то отчислят — это точно буду не я. Я слишком хорош в огненных шарах.

— Ты поджигаешь занавески.

— Это художественный беспорядок! — поправил он меня, почти что махнув рукой.

Я засмеялся. Впервые за сегодня. По-настоящему, от души. Или это был приступ истерики? Я пока не разбирался в своём состоянии, да и вообще не хотел, если честно.

Вечером, когда стемнело, я вышел на балкон. Маленький, заваленный какими-то ящиками. Две луны висели в небе, и звёзды здесь были совсем другими, не такими, как в Москве. Я смотрел на них и думал о маме. Скучает ли она? Объявила ли меня в розыск? Или уже смирилась?

— Мам, — прошептал я в темноту. — У меня всё хорошо. Я учусь. У меня есть друг. И я вырастил кактус под задницей учителя. Ты бы гордилась. Наверное. Или поворчала бы на меня за плохое поведение.

Я улыбнулся через силу. А потом покачал головой. Н-да, как-то разговаривать с самим собой, пускай и обращаясь к маме, не особо помогало в расслаблении.

Я цыкнул и вернулся в комнату, залез в шалаш и закрыл глаза. Ладно, завтра будет новый день. И занятия. Возможно, даже новые кактусы. Но это завтра.

А сегодня мне осталось только не превратиться в пепел от огненных шаров Данте.