Чужой рассвет

Глава 1. Пыль, артефакт и плохие предчувствия

Песок скрипел на зубах, забивался под воротник тактической рубашки и, казалось, оседал даже в мыслях. Наша база находилась в самой заднице мира — посреди безымянного каньона, где солнце жгло так, что плавилась резина на берцах.

Меня зовут — Алекс. Позывной не важен, в контракте моей ЧВК мы все числились просто как «специалисты по обеспечению безопасности». Наша задача была до идиотизма проста: сидеть в этом пекле, патрулировать периметр из колючей проволоки и охранять кучку яйцеголовых ученых.

Сам лагерь представлял собой классическую времянку: четыре сборных модуля с кондиционерами (которые постоянно ломались), гудящие дизель-генераторы, вышки с прожекторами и пулеметными гнездами по углам. А в центре всего этого великолепия зиял раскоп.

Ученые откопали Артефакт. Это была массивная, метров пять в высоту, плита из материала, похожего на матово-черный обсидиан. Никаких швов, никаких следов эрозии. По всей ее поверхности вились странные, геометрически идеальные борозды, внутри которых слабо, на грани восприятия, пульсировало что-то зеленоватое. Не радиация — дозиметры молчали. Не электричество. Просто... что-то. Ученые прыгали вокруг нее с планшетами, как дети вокруг елки, а мы, охрана, только сплевывали пыль и покрепче сжимали автоматы. Мне эта штука не нравилась. От нее веяло холодом, несмотря на плюс сорок в тени.

Интерлюдия

Где-то в пяти километрах от лагеря, на гребне бархана, лежал человек в камуфляже цвета пустыни. В бинокль он внимательно изучал расположение постов охраны вокруг раскопок. Рядом тихо пискнула рация с шифратором. — «Альфа-один», это «Заказчик». Вы на позиции? — раздался в наушнике сухой, лишенный эмоций голос на чистом английском. — На позиции. Вижу цель. Лагерь укреплен слабо, в основном мешки с песком и спираль Бруно. Охраны человек пятнадцать, — тихо ответил командир неизвестных наемников, не отрывая взгляда от бинокля. — Мне не нужен лагерь. Мне нужен объект. Ученые уже деактивировали внешний контур, мы не можем упустить шанс. — Понял. Что с персоналом? — Полная зачистка. Никаких свидетелей. Если повредите объект — я скормлю вас свиньям. Конец связи. Командир убрал рацию, повернулся к десятку вооруженных до зубов бойцов, сливающихся с песком, и кивнул: — Работаем жестко. Глушилки на максимум. Пленных не брать.

----

Я сидел на ящике с патронами в тени тента, лениво перебирая затвор своего карабина. Рядом мой напарник, здоровяк Макс, безуспешно пытался поймать сеть на смартфоне.

— Да говорю тебе, Саня, это кусок древнего корабля! — вещал Макс, не отрываясь от экрана. — Прикинь, прилетели инопланетяне, потерпели крушение, а эту хреновину забыли. Сейчас нажмем куда-нибудь, и оттуда зеленые человечки полезут. — Ага, — усмехнулся я. — И первым делом попросят у тебя зарядку для айфона, потому что у них батарея за тысячу лет села. — Смейся-смейся. А вдруг это портал? Зайдешь в него — и оп! — ты на Мальдивах. Пьешь коктейль, а не вот эту теплую жижу, — он потряс флягой. — Если это портал, Макс, то судя по его цвету, он ведет прямиком в ад. Иди лучше периметр проверь, мне кажется, датчики движения на южной стороне опять барахлят...

Договорить я не успел.

Сначала пропал звук — глухой, режущий уши хлопок вакуумной гранаты выбил из реальности все звуки, оставив только мерзкий писк в голове. В следующую секунду южная вышка, вместе с прожектором и пулеметчиком, превратилась в огненный шар. Взрывная волна швырнула меня на землю, осыпав градом горячего песка и осколков.

— Контакт! Южный периметр! — заорал кто-то в уцелевшую рацию, но голос тут же потонул в трескотне шквального огня. Нас брали в клещи, работали профессионалы. Я перекатился за бетонный блок, вскинул винтовку и дал короткую очередь по мелькнувшим в пыли теням. Макс уже поливал барханы свинцом с другой стороны. Трассеры разрезали сгущающиеся сумерки. Кричали ученые, пытаясь спрятаться в раскопе. И тут случилось непредвиденное.

Один из нападавших, видимо, решил выкурить нас из центра лагеря и выстрелил из подствольника. Граната прошла мимо нас и ударилась прямо в основание черной плиты. Взрыв. Но вместо осколков камня пространство разрезал звук... словно лопнула гигантская стеклянная струна. Воздух вокруг артефакта пошел рябью, как асфальт в жару. Зеленые борозды вспыхнули ослепительным, невыносимым светом. — Какого хера... — выдохнул я, чувствуя, как меня отрывает от земли. Не взрывной волной. Меня тянуло туда. Гравитация сошла с ума. Я попытался уцепиться за бетонный блок, но пальцы соскользнули. Вспышка света затопила весь мир, крики боя стихли, а затем наступила абсолютная, тяжелая тьма, пахнущая озоном и сырой землей.

Глава 2. Зеленый ад вместо желтого пекла

Я очнулся от того, что захлебывался. В легкие словно налили густого, теплого киселя с резким привкусом озона и прелой листвы. Резкий кашель разорвал грудную клетку, я перевернулся на бок и сплюнул вязкую слюну. В голове гудело так, будто по шлему били кувалдой, а перед глазами плясали кроваво-красные пятна.

Первая мысль была автоматической, вбитой на подкорку годами тренировок: «Я жив. Оценить обстановку. Найти укрытие».

Я заставил себя открыть глаза, ожидая увидеть пыльное небо над каньоном, покореженные модули базы и тела товарищей. Но вместо слепящего солнца и желтого песка надо мной раскинулся изумрудно-зеленый купол. Гигантские, неестественно широкие листья, сквозь которые едва пробивались лучи света, переплетались в сплошной навес.

— Какого дьявола... — прохрипел я, пытаясь сесть.

Мышцы ныли, но кости вроде были целы. Я ощупал себя: бронежилет на месте, разгрузка цела, тактические перчатки покрыты какой-то зеленоватой слизью вместо привычной пыли. Карабин! Я резко дернулся, и с облегчением нащупал ребристое цевье. Оружие лежало прямо подо мной, придавленное моим же весом. Ремень был намотан на руку — видимо, я вцепился в него рефлекторно, когда меня швырнуло в ту чертову вспышку.

Опираясь на ствол, я с трудом поднялся на ноги. Ноги дрожали. Вокруг стоял лес. Но это был не тот лес, который можно встретить в средней полосе или даже в джунглях Амазонки, где мне как-то довелось работать по молодости. Деревья здесь были исполинскими, с гладкими, похожими на серый камень стволами, в три обхвата толщиной. Под ногами вместо песка чавкал толстый ковер из влажного мха и огромных папоротников, достающих мне до пояса.

Тишина. Точнее, отсутствие привычных звуков боя. Ни трескотни автоматов, ни криков Макса, ни воя сирены. Только густой, влажный гул чужого леса: стрекотание, шелест, бульканье.

Я отстегнул рацию от плеча и нажал тангенту. — «База», это Алекс. Ответьте. Макс, ты меня слышишь? В наушнике раздалось лишь ровное, мертвое шипение. Я покрутил каналы — от тактических до аварийных. Ничего. Эфир был пуст, девственно чист, словно на всей планете не осталось ни одного радиопередатчика.

«На всей планете...» — эта мысль резанула по нервам холодной бритвой. Я вспомнил взрыв. Вспомнил, как граната ударила в черный обелиск, как пространство пошло рябью и как меня затянуло в воронку ослепительного света. Артефакт. Ученые доигрались.

Я провел быструю ревизию снаряжения, чтобы хоть как-то отвлечься от подкатывающей паники.

Мой актив на текущий момент:

Карабин с коллиматором, в магазине оставалось патронов пятнадцать, плюс четыре полных магазина в разгрузке.Пистолет на бедре — полный магазин и один запасной.Тактический нож (тяжелый, с хорошей сталью).Индивидуальная аптечка в подсумке (жгут, бинты, обезбол, антисептик).Фляга. Я потряс ее — булькает. Примерно половина.Мультитул, фонарик, зажигалка и пара энергетических батончиков в кармане штанов.Для обычной командировки — стандартный минимум. Для выживания хрен знает где — царское богатство. Но патроны конечны, а вода уйдет за день.

Я передернул затвор, проверяя досыл патрона, поставил оружие на предохранитель и сделал первый шаг в эти зеленые дебри. Нужно было найти воду и понять, куда меня забросило.

Глава 3. Точка невозврата

Двигаться сквозь этот лес было сущим кошмаром. Влажность стояла такая, что пот заливал глаза уже через десять минут пути. Броник казался свинцовым панцирем, но снимать его я не решался: кто знает, что за твари прячутся в этих зарослях.

Я шел максимально осторожно, перекатывая ступню с пятки на носок, чтобы не хрустнуть веткой. Мой путь шел на подъем. Если верить базовым правилам выживания, мне нужна была возвышенность. Оттуда можно осмотреться, оценить рельеф, найти русло реки или заметить дым от костра, если здесь вообще есть люди.

Флора вокруг продолжала бить по мозгам своей инородностью. Я видел цветы размером с суповую тарелку, которые медленно пульсировали, источая приторно-сладкий аромат гнилого мяса. Заметил насекомое — что-то среднее между многоножкой и жуком-оленем, — размером с мою ладонь. Оно проползло по стволу дерева, клацая жвалами. Я обошел его по широкой дуге.

Спустя часа три изматывающего подъема лес начал редеть. Появились каменистые проплешины. Дышать стало чуть легче — ветерок сгонял удушливую влажность. Наконец, я выбрался на скалистый уступ, нависающий над зеленой бездной.

Я подошел к краю и замер.

Передо мной раскинулся океан леса. Бескрайний, первобытный, дикий. Он бугрился холмами, разрезался глубокими ущельями и тянулся до самого горизонта, где упирался в гряду скалистых гор. Никаких следов цивилизации. Ни дорог, ни ЛЭП, ни вырубок. Ни-че-го.

Но самое страшное было не на земле. Самое страшное было на небе.

Солнце клонилось к закату. Только это было не наше солнце. Светило было крупнее, с отчетливым багровым оттенком, словно раскаленный уголь. А чуть правее от него, уже проступая на темнеющем фиолетовом небосводе, висели две луны. Одна — огромная, бледно-желтая, испещренная кратерами. Вторая — маленькая, похожая на осколок, тускло-голубая.

Я опустился на камни, положил карабин рядом и стянул шлем. Провел грязной ладонью по лицу. — Приехали, Саня, — сказал я вслух. Мой голос прозвучал жалко и сухо на фоне бесконечного чужого мира. — Портал, значит... Кусок корабля, говорил Макс. Ну-ну.

Накатила секундная, удушающая волна отчаяния. Земля осталась где-то там, за невообразимым порогом расстояния или времени. Командировка закончилась. ЧВК, контракт, деньги на счету — всё это превратилось в пыль. Мои доллары здесь даже на растопку не сгодятся, потому что у меня их с собой нет.

Я сделал небольшой глоток из фляги. Теплая вода немного смочила пересохшее горло. «Паника убивает быстрее пули», — всплыл в памяти голос моего инструктора по выживанию. «Если ты в заднице, начинай обустраивать ее так, чтобы было комфортно сидеть».

Я глубоко вдохнул незнакомый воздух. Ладно. Я жив. У меня есть оружие, нож и мозги. Плакать о потерянной Земле буду потом, когда обеспечу себе безопасность.

Солнце стремительно садилось за горы, и температура начала падать. Ночевать на открытом скалистом уступе было плохой идеей — я буду как на ладони. Чуть ниже по склону я заприметил неглубокую расщелину между двумя валунами, частично прикрытую корнями мертвого дерева. Идеальное укрытие на первую ночь. С одной стороны глухая стена, с другой — узкий проход, который легко контролировать.

Я спустился к расщелине, проверил ее на наличие змей или местных аналогов скорпионов. Пусто. Набрал охапку сухого папоротника, чтобы не сидеть на голом камне. Костер разводить не стал — свет привлечет внимание, а я пока не знаю местных хищников.

Сгустилась ночь. Две луны залили лес призрачным светом. Где-то внизу, в зеленом аду, раздался протяжный, леденящий душу вой, переходящий в хриплый клекот. Ему ответило еще несколько голосов.

Я сел в глубине расщелины, положив карабин на колени и сняв его с предохранителя. Что ж, посмотрим, кто здесь кого. Первая ночь на чужой планете началась.

Глава 4. Вода и правила игры

Первая ночь тянулась бесконечно. Я не спал — я проваливался в тяжелую, вязкую дремоту минут на пятнадцать, чтобы затем резко вынырнуть из нее, судорожно сжимая рукоять ножа или цевье карабина.

Лес вокруг жил своей жизнью, и эта жизнь явно не была травоядной. Всю ночь где-то внизу, под моим скалистым уступом, кто-то хрипло дышал, ломал ветки и издавал звуки, похожие на кашель простуженного гиппопотама. Пару раз над расщелиной проносились бесшумные тени, заслоняя свет двух лун. Я сидел неподвижно, стараясь даже дышать через раз. Инстинкты вопили, что здесь я — не вершина пищевой цепи. Здесь я — консервная банка с мясом, которую пока просто не заметили.

Рассвет пришел внезапно. Багровое солнце вывалилось из-за горизонта, мгновенно стирая ночную прохладу и заливая мир влажной, липкой жарой.

Я со стоном размял затекшие шею и плечи. Тело после ночевки на камнях ныло, во рту пересохло так, словно я жевал песок. Я достал флягу, потряс. Воды — на три хороших глотка.

Достал из кармана энергетический батончик, аккуратно надорвал фольгу. Откусил ровно половину, тщательно пережевывая плотную массу из орехов и нуги. Запил одним крошечным глотком воды.

— Так, боец, — негромко сказал я сам себе, чтобы услышать человеческий голос. — Жалеть себя будешь потом. Сейчас работаем.

Правило трех троек гласит: человек может прожить три минуты без воздуха, три дня без воды и три недели без еды. Воздух тут был, хоть и с душком гниющей растительности. Еда пока терпела. А вот вода стала проблемой номер один.

Я проверил снаряжение, застегнул разгрузку и начал спуск с моего уступа. Логика подсказывала, что вода всегда стремится вниз. Значит, мне нужно на дно ущелья, которое я приметил еще вчера.

Двигаться днем оказалось ненамного легче, чем пробираться здесь в сумерках. Деревья смыкались над головой, образуя плотный зеленый шатер. Под ногами чавкал мох. Пару раз я чуть не наступил на странные, похожие на гигантские луковицы, растения, которые при моем приближении с тихим шипением втягивали в себя длинные мясистые листья. Инопланетная флора, мать ее. Никакой магии, только чертова эволюция, пошедшая по неизвестному мне пути.

Я шел в режиме патруля: два шага — остановка, осмотреться, прислушаться. Взгляд постоянно сканировал сектора. Оружие на изготовку.

Спустя два часа спуска я услышал легкий, журчащий звук.

Сердце радостно екнуло, но я заставил себя остановиться. Водопой — самое опасное место в любых джунглях. Сюда приходят пить, и сюда приходят убивать тех, кто пришел пить.

Я взял влево, делая крюк, чтобы подойти к источнику звука против ветра. Аккуратно раздвинул заросли гигантского папоротника и замер.

Передо мной бежал ручей. Чистый, быстрый, катящийся по гладким серым камням. Шириной метра три, не больше. Вода выглядела прозрачной и такой манящей, что инстинкт требовал бросить винтовку, упасть на колени и пить прямо из пригоршни.

Я сглотнул вязкую слюну, но не сдвинулся с места. Наблюдал.

Минут через десять к воде спустилась стайка странных тварей. Размером с крупную собаку, покрытые короткой жесткой щетиной песочного цвета. Морды вытянутые, как у муравьедов, но вместо хоботка — мощные челюсти. Они пили быстро, постоянно озираясь по сторонам, дергая короткими ушами-локаторами. Значит, вода не ядовита. Животные пьют.

Когда "муравьеды" скрылись в кустах, я выждал еще пять минут и только потом бесшумно скользнул к воде. Опустившись на одно колено, я зачерпнул воду свободной рукой и понюхал. Пахло обычно. Немного тиной и минералами. Пить сырую воду в незнакомом мире — это русская рулетка. Подхватишь местную дизентерию, и через пару дней умрешь от обезвоживания, захлебываясь собственным дерьмом.

Я снял с пояса металлический котелок (натовского образца, надевавшийся на флягу), зачерпнул воды. Затем отошел от ручья метров на пятьдесят, найдя небольшую каменистую плешь, скрытую корнями поваленного дерева исполинских размеров.

Достал из кармана мультитул и зажигалку. Сушняка вокруг хватало. Я быстро соорудил костерок типа «дакотский очаг» — вырыл ножом ямку, рядом вторую, соединил их под землей тоннелем для тяги. Такой костер дает минимум дыма и максимум жара.

Сложив сухие ветки шалашиком, я чиркнул зажигалкой. Огонь занялся неохотно, местная древесина оказалась смолистой, но вскоре котелок уже стоял на углях.

Пока вода закипала, я сидел спиной к корням дерева, держал карабин на коленях и смотрел на огонь. Привычные, механические действия немного успокаивали. Я — солдат. У меня есть задача на сегодня. Выжить. Завтра будет задача на завтра. Не нужно думать о Земле. Не нужно думать о Максе, который, скорее всего, остался там, в песках. Иначе сойду с ума.

Вода закипела ключом. Я дал ей побурлить минут десять, чтобы убить все незнакомые микроорганизмы, затем аккуратно снял котелок с огня с помощью мультитула и поставил остывать.

Пока ждал, осмотрел свое укрытие. Корни поваленного дерева образовывали отличную естественную нишу. Если натаскать веток и закрыть фронтальную часть, получится неплохой шалаш, защищенный с трех сторон толстой древесиной. До ручья — пятьдесят метров. Рядом заросли колючего кустарника, через которые незаметно не пробраться.

Место для первого базового лагеря было найдено.

Я сделал осторожный глоток остывшей кипяченой воды. Она отдавала дымком и каким-то сладковатым, незнакомым привкусом, но это была жизнь. Я выпил половину, перелил остаток во флягу.

— Ну что, Алекс, — пробормотал я, доставая из ножен свой тяжелый тактический нож. — С водой разобрались. Пора строить дом.

Я подошел к ближайшему кустарнику, примерился и с силой рубанул по толстой ветке. Выживание в новом мире началось.

Глава 5. Копье и пустой желудок

Рубить инопланетный кустарник тактическим ножом — занятие для очень терпеливых или очень отчаявшихся. Я относился ко второй категории.

Мой тесак из высокоуглеродистой стали, легко пробивавший кевлар и резавший стропы, откровенно пасовал перед местной древесиной. Ветки оказались вязкими, волокнистыми и сочились липким белесым соком, от которого пальцы скользили по рукояти. Через два часа монотонной работы ладони покрылись водянками, а гимнастерка под бронежилетом вымокла так, что ее можно было выжимать.

Я остановился, утирая пот тыльной стороной предплечья, и критически оглядел результаты своего труда.

В принципе, жить можно. Огромный вывороченный корень мертвого дерева служил надежной крышей и задней стенкой. Из нарубленных веток я соорудил некое подобие косого частокола, закрывающего фронтальную часть ниши. Оставил только узкий лаз сбоку. Ветки сплел между собой гибкими лианами, которые в изобилии свисали с соседних стволов. Получилось грубо, кривовато, но прочно — если ночью какая-нибудь местная тварь решит сунуть сюда морду, ей придется повозиться, а у меня будет пара секунд, чтобы нажать на спусковой крючок.

Внутри шалаша я настелил толстый, сантиметров в сорок, слой тех самых гигантских папоротников. Спать на голой земле нельзя: она вытянет тепло, а влага добьет суставы.

Я тяжело опустился на свою новую постель. Папоротник пружинил и пах сыростью, но после острых камней вчерашнего уступа казался периной.

Желудок издал протяжный, жалобный звук, напоминая о суровой реальности. Половина углеводного батончика, съеденная утром, давно сгорела в топке физических нагрузок. Организм требовал калорий.

Я достал вторую, последнюю половину батончика. Покрутил в руках блестящую фольгу. Нет. Это неприкосновенный запас. Если я съем его сейчас, завтра у меня не будет энергии вообще ни на что.

Нужно было искать еду.

Я выглянул наружу. Багровое солнце уже перевалило зенит, тени начали удлиняться. У меня оставалось часа четыре светлого времени.

Первой мыслью было спуститься к ручью и подстрелить одного из тех "муравьедов", что приходили на водопой. Но логика, подкрепленная остатками здравого смысла, быстро остудила этот порыв. У меня меньше сотни патронов к карабину и два магазина к пистолету. Каждый выстрел — это минус один шанс спасти свою жизнь в критической ситуации. К тому же, звук выстрела в этих джунглях разнесется на километры. Я понятия не имею, кто или что придет на этот звук. Хищники? Сородичи убитого зверя?

Стрелять ради еды — непозволительная роскошь. Во всяком случае, пока я не разведаю обстановку.

Я посмотрел на свой высокотехнологичный карабин с коллиматорным прицелом, тактическим фонарем и эргономичной рукоятью. Оружие XXI века. Вершина оружейной мысли. И абсолютно бесполезная железяка, если нужно тихо добыть обед в каменном веке.

— Значит, возвращаемся к истокам, — хмыкнул я в пустоту, доставая нож.

Я выбрался из укрытия и принялся искать подходящее дерево. Мне нужна была ровная, длинная жердь. Минут через двадцать я нашел молодую поросль — стволы толщиной в два пальца, росли кучно, тянулись к свету прямыми стрелами. Срубив один, очистил его от коры и веток. Древесина оказалась светлой, плотной и на удивление тяжелой.

Вернувшись к своему «дакотскому очагу», я раздул угли, подкинул немного сушняка. Затем сел рядом и начал методично затачивать конец двухметровой палки. Когда острие стало достаточно острым, я поднес его к горячим углям.

Обожженное на огне дерево меняет структуру. Влага испаряется, волокна спекаются, и острие становится твердым, почти как кость. Главное — не пережечь, иначе конец станет хрупким и обломится при первом же ударе. Я медленно вращал копье над жаром, пока оно не потемнело до глубокого шоколадного цвета.

Сбалансировав готовое оружие в руке, я сделал пару пробных выпадов. Копье приятно тяжелило ладонь. Древнейшее оружие человечества. С таким мои предки загоняли мамонтов.

— Ну, берегитесь, космические муравьеды, — пробормотал я.

Оставив карабин в укрытии (таскать его по кустам сейчас было глупо, а пистолета на бедре хватит для самообороны), я с копьем наперевес отправился к ручью.

Охотник из меня, честно признаться, был так себе. Вся моя специфика — это охрана периметра, зачистка зданий, сопровождение конвоев. Городской и пустынный бой. Я умел прятаться от тепловизоров и беспилотников, но читать следы на мху и подкрадываться к чутким зверям — этому в ЧВК не учили.

Я засел в зарослях ниже по течению от того места, где утром видел животных. Просидел неподвижно часа два. Затекли ноги, по лицу ползали какие-то мелкие мошки, норовя залезть в глаза. Вокруг кипела жизнь: в кронах деревьев перекликались птицы (или кто там у них вместо птиц?), в ручье плескалось что-то мелкое, но к водопою так никто и не вышел. Видимо, утренние гости приходили сюда по своему расписанию.

Когда начало стремительно темнеть, я понял, что сегодня останусь без еды. Расстраиваться не было сил. Я лишь умылся холодной водой, набрал полную флягу и поспешил в свой лагерь, пока лес окончательно не погрузился во мрак.

Забравшись в шалаш, я заложил лаз изнутри толстой веткой. Включил тактический фонарик в режиме минимального красного света — он не так бьет по глазам и не привлекает лишнего внимания снаружи.

Красный полумрак осветил земляные стены, переплетение корней и мой жалкий скарб. Я вытащил из кармана остаток батончика, снял обертку. Ел долго, откусывая микроскопические кусочки и рассасывая их во рту, чтобы обмануть желудок. Запил глотком воды.

Снаружи лес начал свой ночной концерт. Заухало, завыло, заскрипело.

Положив копье справа от себя, карабин — слева, пистолет оставил в кобуре. Лег на папоротники, уставившись в потолок из корней.

Именно сейчас, когда пропал адреналин первого дня, когда проблема жажды и укрытия была решена, меня накрыло. По-настоящему.

Словно тяжелая свинцовая плита опустилась на грудь. Я вспомнил запах кофе в столовой нашей базы. Вспомнил смех Макса, когда тот показывал мне глупые мемы на телефоне. Вспомнил шум проспекта в моем родном городе, куда я планировал вернуться после этого контракта.

Здесь нет проспектов. Нет кофе. Нет связи. Есть только две луны в небе, бесконечный лес и я, сжимающий заточенную палку.

Отчаяние подкатывало к горлу вязким комом, но я сцепил зубы так, что заболели челюсти. «Держись, Алекс. Ты жив. Ты здоров. У тебя есть укрытие. Завтра будет новый день, и ты найдешь еду. Просто выживи сегодня».

Под монотонный, чужой гул джунглей я закрыл глаза, проваливаясь в беспокойный, поверхностный сон.

Глава 6. Вкус выживания

Утро третьего дня началось с боли. Желудок не просто урчал — он скручивался в тугой, пульсирующий узел, переваривая сам себя. Организм, привыкший к регулярному трехразовому питанию в столовой базы и высококалорийным пайкам на выездах, отказывался понимать, почему поставки энергии внезапно прекратились.

Я лежал на своей подстилке из папоротников, глядя в хитросплетение корней над головой. Багровый свет уже пробивался сквозь щели моего импровизированного частокола, обещая очередной день в липкой жаре зеленого ада.

Нужно было вставать. Если я останусь лежать, жалея себя, слабость возьмет свое. Сначала уйдут силы, потом притупится внимание, а в джунглях невнимательность — это синоним смерти.

Я заставил себя сесть. Голова слегка закружилась. Сделал пару глотков воды из фляги, прополоскал рот.

Вчерашняя засада с копьем провалилась с треском. Сидеть в кустах и ждать, пока дичь сама придет к тебе на верную смерть — удел либо великих охотников, либо идиотов. Я явно относился ко вторым. Значит, нужно менять тактику. Если я не умею охотиться, как индеец, буду использовать смекалку современного солдата.

Я достал свой тактический нож. На его ножнах был намотан шнур из пара корда — сверхпрочной нейлоновой веревки, которая выдерживает на разрыв больше двухсот килограммов. Около пяти метров ценнейшего ресурса.

Размотав шнур, я отрезал мультитулом три куска примерно по метру длиной. Концы аккуратно оплавил зажигалкой, чтобы не распускались. Завязал скользящие петли.

Оружие и ловушки — вот что сделало из обезьяны человека. Посмотрим, сработает ли это на чужой планете.

Оставив винтовку в шалаше, я взял копье, пистолет, петли и осторожно спустился к ручью.

Вчера я заметил, что животные спускались к воде не напролом через кусты, а по узким, едва заметным тропинкам, протоптанным во мху и палой листве. Звери ленивы, они всегда выбирают путь наименьшего сопротивления.

Я нашел две такие тропы метрах в ста от моего лагеря. Выбрал места, где проход сужался из-за камней или толстых корней, и установил силки. Механизм простейший: петля висит над землей на уровне головы предполагаемой добычи, свободный конец привязан к согнутому молодому деревцу, которое удерживается деревянным сторожком. Если зверь влезет в петлю и дернется, сторожок соскочит, деревце распрямится и вздернет добычу в воздух.

Установив три ловушки, я тщательно замаскировал их листьями и присыпал землей, чтобы отбить свой запах.

Теперь оставалось только ждать. Но сидеть без дела я не мог — голод гнал вперед. Я подошел к ручью, выбрал место, где вода образовывала небольшую, спокойную заводь глубиной по колено, и замер на берегу с копьем наперевес.

Рыбалка с копьем только в кино выглядит легко. На деле вода искажает расстояние и угол. Первые сорок минут я чувствовал себя полным кретином, яростно тыкая заостренной палкой в дно и распугивая мелких, юрких рыбешек.

Но терпение дало плоды. Из-под камня в заводь лениво выплыло нечто крупное, размером с хороший башмак. Существо напоминало земного сома, только вместо чешуи или гладкой кожи оно было покрыто мелкими костяными бляшками, а из широкой пасти торчали короткие жесткие усы.

Я затаил дыхание. Сделал поправку на преломление света в воде, как учили на уроках физики. Резкий выпад.

Копье ударило в дно, но в этот раз я почувствовал упругое сопротивление. Вода в заводи вскипела, подняв облако мути. Я навалился на древко всем весом, прижимая добычу к камням, а затем резко выбросил ее на берег.

Инопланетный «сом» извивался на мху, щелкая челюстями. Я не стал раздумывать — выхватил нож и быстрым ударом рукояти по плоской голове прекратил его мучения.

— Есть, — хрипло выдохнул я. Руки слегка дрожали от адреналина.

Первая добыча. Не бог весть что, но это белок.

Я оставил рыбину на берегу и решил проверить силки. Первые два оказались пустыми, а вот у третьего, самого дальнего, кусты ходили ходуном.

Сработало! Молодое деревце распрямилось, и теперь на нем болталась, отчаянно вереща и суча короткими лапами, местная живность. Размером с упитанного кролика, но внешне… смесь барсука и броненосца. Спина покрыта жестким роговым панцирем песочного цвета, а пузо — мягким мехом. Животное попалось задней лапой и теперь пыталось перегрызть пара корд мощными резцами.

Я подошел ближе. Тварь зашипела, выпустив в мою сторону струю отвратительно пахнущего секрета.

— Тихо, тихо, приятель, — пробормотал я, обходя ее сбоку. Быстрый, точный удар ножом оборвал жизнь зверька.

Я снял петлю с лапы (пара корд слегка разлохматился, но выдержал), закинул добычу на плечо, подхватил рыбину и почти бегом, забыв про усталость, направился к лагерю.

Дакотский очаг занялся быстро. Пока дрова прогорали до состояния жарких углей, я занимался разделкой.

С рыбой проблем не возникло — выпотрошил, промыл в ручье, насадил на толстую ветку. А вот с местным «броне барсуком» пришлось повозиться. Панцирь сидел плотно, и мне пришлось аккуратно подрезать его по краям, чтобы снять вместе со шкурой. Под ним оказалось на удивление много светлого, жирного мяса, пахнущего как-то пряно, похоже на мускатный орех.

Я не стал рисковать и жарить все сразу. Разделил тушку на несколько частей. Пару кусков насадил на вертела и воткнул их в землю над углями. Оставшееся мясо завернул в широкие листья папоротника и прикопал в прохладном песке у ручья — импровизированный холодильник, которого хватит до завтра.

Запах жареного мяса, который вскоре поплыл над моей стоянкой, сводил с ума. Желудок спазмировал так, что на глаза наворачивались слезы. Я крутил ветки, наблюдая, как капает жир на шипящие угли, и чувствовал, как внутри просыпается что-то глубоко первобытное.

Когда мясо покрылось румяной корочкой, я не выдержал. Снял с огня кусок «броне барсука», обжигая пальцы, оторвал шмат зубами и начал жевать.

Оно было жестковатым. В нем не было ни грамма соли или специй. Оно отдавало дымом, золой и легким привкусом железы, которую я, видимо, не до конца вырезал.

Но в тот момент это было самое вкусное блюдо, которое я ел в своей жизни. Никакие стейки из мраморной говядины не могли сравниться с этим куском дичи на безымянной планете.

Я сожрал рыбу и половину мяса, забыв про манеры и предосторожности. Запил все это теплой водой из фляги. И только когда желудок наполнился приятной, тяжелой сытостью, я откинулся спиной на корни своего шалаша.

Тепло от еды расходилось по телу. Головокружение отступило. Я посмотрел на свои перепачканные сажей и кровью руки, на заточенное копье, прислоненное к стволу, на тихо тлеющий очаг.

Страх перед неизвестностью никуда не делся, но сейчас он отошел на второй план, уступив место холодной, рассудочной уверенности.

Я умею добывать огонь. Я нашел воду. Я построил укрытие. И сегодня я доказал, что этот лес не убьет меня голодом. Правила игры приняты. Теперь я не просто потерявшийся наемник. Теперь я — местный. И собираюсь выжить.

Глава 7. Гнев небес

Утро четвертого дня началось не с пения экзотических птиц, а с глухого, утробного рычания и возни у ручья.

Я мгновенно распахнул глаза. Сон слетел, как сбитый щелчком пепел. Рука сама метнулась к рукояти пистолета, а левая перехватила древко копья. Я замер, вслушиваясь в звуки снаружи.

Кто-то был там, внизу, у моей импровизированной кладовой, где я вчера закопал остатки мяса во влажный песок.

Осторожно, стараясь не зашуршать папоротником, я отодвинул ветку, закрывающую лаз, и выглянул наружу. Рассвет только начинался, лес был укутан плотным, молочно-белым туманом, который полз по земле. В этом мареве у ручья копошились две тени.

Размером с крупных собак, но силуэты скорее напоминали земных варанов — приземистые, с длинными хвостами и вытянутыми мордами. Они ожесточенно рвали когтями песок, раскидывая широкие листья, в которые я завернул свою добычу.

— Ах вы ж твари, — беззвучно выругался я.

Стрелять было нельзя. Во-первых, я не знал, насколько крепкая у них шкура — вдруг пуля калибра 9 мм их только разозлит? Во-вторых, шум. Но и отдавать с трудом добытые калории я не собирался.

Я взял копье, подобрал увесистый камень размером с грейпфрут и, стараясь держаться в тени деревьев, начал спускаться.

Когда до ящериц оставалось метров двадцать, одна из них вдруг замерла, подняла морду с зажатым в зубах куском моего мяса и глухо зашипела. Заметила. Отлично.

Я с силой метнул камень. Он ударился о гальку в метре от тварей, подняв брызги.

— А ну пошли вон! — рявкнул я во все горло, одновременно ударив древком копья по стволу ближайшего дерева. Звук получился хлестким, как выстрел.

Животные не любили резких звуков. Вараны вздрогнули, бросили остатки мяса и, удивительно проворно перебирая короткими лапами, скрылись в зарослях на противоположном берегу ручья.

Я спустился к воде и оценил ущерб. Примерно треть мяса эти гады успели сожрать, остальное изваляли в песке и слизи. Обидно до зубовного скрежета, но урок усвоен. В джунглях нет такого понятия как «спрятать в землю». У местных падальщиков обоняние работает лучше любого сканера.

Мясо нужно было спасать. Причем срочно, иначе к полудню по этой жаре оно просто протухнет.

Я промыл куски в ручье, забрал их и вернулся к лагерю. Значит, сегодня у нас день консервации. Единственный доступный мне способ сохранить белок — копчение и сушка.

Раздув угли в «дакотском очаге», я отправился на поиски свежего, сырого лапника или его местного аналога. Мне нужно было много дыма и мало огня. Вскоре я наломал охапку веток с широкими, мясистыми листьями, которые при горении должны были давать густой, едкий дым.

Вокруг очага я соорудил из тонких жердей конструкцию, похожую на вигвам, высотой около метра. Сверху накинул несколько самых больших листьев, оставив отверстие для тяги, а внутри на поперечных перекладинах развесил тонко нарезанные полоски мяса.

Когда сырые листья легли на угли, повалил густой, сероватый дым. Я закашлялся, отступая на шаг. Отлично, коптильня работает. Процесс займет несколько часов, так что у меня появилось время заняться другими делами.

Я сел на корень у входа в шалаш, достал нож и срезал небольшую ровную палочку. Сделал на ней четыре зарубки. Четыре дня.

Смотреть на эти тонкие полоски на дереве было тяжело. Вроде бы ничего особенного, но именно они визуализировали мою изоляцию. Я отложил палочку, приказав себе не раскисать.

Ближе к середине дня погода начала меняться.

Багровое солнце скрылось за пеленой свинцовых туч, которые наползли откуда-то из-за гор так быстро, словно кто-то натянул над лесом грязное одеяло. Воздух стал невероятно густым. Исчез даже легкий ветерок, листья замерли. В этой тишине было что-то неестественное, давящее на барабанные перепонки. Птицы затихли.

Местные обитатели знали, что сейчас будет. И мне следовало у них поучиться.

Я быстро снял мясо с коптильни — оно успело потемнеть и покрыться жесткой корочкой, пахло дымом и смолой. Закинул его в шалаш. Затем принялся лихорадочно таскать внутрь сухие ветки, стараясь сделать запас дров хотя бы на пару дней.

Первый удар грома не прозвучал — он обрушился. Земля под ногами буквально вздрогнула. В следующий миг небо раскололось ослепительной фиолетовой вспышкой, и ливень рухнул стеной.

Это был не дождь. Это был водопад.

Я едва успел нырнуть в свое укрытие, как мир снаружи превратился в ревущий хаос. Тяжелые капли с пулеметным стуком били по моему навесу из корней и папоротников. Ветер, налетевший из ниоткуда, гнул исполинские деревья, ломая сучья толщиной с мою ногу.

Я забился в самый дальний угол своей норы, подтянув колени к подбородку. Карабин лежал рядом, завернутый в запасную футболку, чтобы уберечь оптику от влаги.

Вода начала просачиваться сквозь крышу примерно через час. Сначала робкими каплями, затем тонкими струйками. Мое укрытие, казавшееся таким надежным, против местной стихии было жалкой картонной коробкой. Я принялся лихорадочно подставлять под течи флягу, котелок, пытался перенаправить воду по широким листьям наружу.

Я промок до нитки, замерз, зубы отбивали мелкую дробь.

Где-то совсем рядом ударила молния. Запахло озоном и жженой древесиной. Сквозь шум ливня я услышал треск ломающегося ствола — одно из деревьев не выдержало.

В этот момент я почувствовал себя абсолютно, критически маленьким. На Земле у меня был бронежилет, рация, поддержка с воздуха, эвакуация по первому требованию. Здесь я был просто лысой обезьяной, которая пряталась в норе, молясь, чтобы ее не смыло потоком воды.

Буря бушевала до самого вечера и начала стихать только тогда, когда лес погрузился в глухую темноту. Дождь перешел в монотонную изморозь.

Я сидел в луже, прижимая к груди холодную винтовку. В животе неприятно тянуло, но разводить огонь не было ни сил, ни возможности — все вокруг пропиталось водой. Я пожевал кусок жесткого, как подошва, копченого мяса. Оно отдавало гарью, но сейчас это была единственная искра жизни в моем холодном, мокром мире.

— Выжил, — хрипло прошептал я в темноту.

Шалаш из веток и корней — это временная мера. Сегодняшний шторм ясно дал понять: если я хочу задержаться на этой планете надолго, мне нужен настоящий дом. Крепкий, теплый, непромокаемый. И мне нужно лучшее оружие, чем просто заточенная палка, потому что рано или поздно те вараны вернутся, и не факт, что их будет только двое.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к каплям, падающим с потолка. Завтра будет много работы. Если, конечно, я не сдохну от воспаления легких.

Глава 8. Каменный век и звенящая тишина

Утро после шторма выдалось на редкость паршивым. Лес напоминал гигантскую мокрую губку, с которой непрерывно капало. Мой дакотский очаг превратился в грязную лужу, а подстилка из папоротников пропиталась водой настолько, что, казалось, начала гнить прямо подо мной.

Я проснулся от того, что меня трясло. Холод пробрался под мокрую форму, сковал суставы и впился в позвоночник. Первой задачей было согреться, иначе простуда в этом мире, где нет антибиотиков, убьет меня вернее, чем когти хищников.

Выбравшись из своего затопленного укрытия, я размял задеревеневшие мышцы. Лес выглядел потрепанным. Повсюду валялись сломанные ветви, сорванные листья устилали землю сплошным скользким ковром.

Найти сухую растопку после такого ливня казалось невыполнимой миссией. Я потратил час, обшаривая дупла и нижние стороны толстых поваленных стволов, пока не набрал горсть более-менее сухого мха и трухи. Выскреб ножом из лунки очага грязь, заново выложил дно камнями. Зажигалка чиркнула раз, другой... Пламя неохотно лизнуло мох. Я дул на него так нежно, словно это был новорожденный ребенок, пока крошечный огонек не окреп и не начал пожирать влажные ветки, обильно плюясь едким дымом.

Когда тепло от костра наконец проникло под одежду, я смог мыслить рационально.

Шторм наглядно показал мне две вещи. Первая: моя нора под корнями — это могила на случай затяжных дождей. Вторая: мне нужны нормальные инструменты. Мой тактический нож — отличная штука, но если я продолжу рубить им ветки и ковырять землю, он затупится, а точильного камня у меня нет.

Спустившись к ручью, чтобы набрать воды, я заметил, как сильно изменился ландшафт. Поток вздулся, смыв часть берега, и обнажил каменистое дно, скрытое раньше под слоем ила.

Среди серой гальки мой взгляд зацепился за блеск. Я наклонился и вытащил из воды темный, гладкий камень размером с два кулака. По структуре он напоминал земной кремень или обсидиан — твердый, со стеклянным блеском на сколе.

В голове щелкнуло. Каменный век. Что ж, добро пожаловать в реальность.

Вернувшись к костру, я нашел массивный булыжник, который будет служить наковальней, и еще один, поменьше — вместо молотка. Я никогда не занимался колкой кремня, но смотрел пару видео по выживанию. Теория казалась простой: бьешь под правильным углом, и от камня отлетают острые, как бритва, отщепы.

Практика оказалась кровавой. Через час мои руки были покрыты мелкими порезами, пальцы ныли от промахов, а вокруг валялась куча бесполезного щебня. Но среди этого мусора лежало то, что мне было нужно: длинный, плоский осколок с краями, об которые можно было легко порезаться, и пара широких лезвий потолще.

Я взял свое копье с обожженным концом. С помощью ножа сделал глубокий расщеп на конце древка, вставил туда кремневый наконечник. Затем распустил небольшой кусок паракорда на тонкие нити и намертво примотал камень к дереву. Для верности промазал крепление густой, липкой смолой, которую нашел на стволах хвойных деревьев неподалеку. Смола застыла на воздухе, превратившись в монолит.

Я взвесил обновленное оружие в руке. Это была уже не просто заостренная палка. Это была смерть, способная пробить толстую шкуру. Самодельные кремневые ножи я тоже пустил в дело — теперь ими я резал ветки и снимал шкуры, берегу тактический нож только для крайних случаев.

Дни слились в тягучую, зеленую рутину.

На моей деревянной палочке-календаре появилось уже четырнадцать зарубок. Две недели.

Я научился понимать этот лес. Узнал, что те гигантские луковицы с мясистыми листьями безвредны, если к ним не прикасаться. Понял, что хищники предпочитают охотиться в сумерках, а в середине дня, когда жара становится невыносимой, джунгли замирают. Мои силки регулярно приносили добычу — мелких грызунов и тех самых «бронебарсуков». Я ловил рыбу, коптил мясо, кипятил воду.

Мой быт наладился. Я выживал. Но вместе с уверенностью в завтрашнем дне пришел новый, куда более страшный враг — одиночество.

Оно наваливалось вечерами, когда садилось багровое солнце и две луны заливали лес призрачным светом. Тишина чужого мира, изредка прерываемая воем невидимых тварей, давила на психику многотонным прессом.

Я начал разговаривать вслух. Сначала комментировал свои действия, чтобы просто слышать человеческий голос.

— Так, Саня, сейчас мы с тобой почистим эту рыбину... Осторожно, кости здесь как иглы...

Потом начал вести воображаемые диалоги с Максом. Я представлял, как он сидит на ящике с патронами, крутит в руках разряженный смартфон и травит свои дурацкие шутки про инопланетян.

— Ну что, Макс, где твои порталы на Мальдивы? — мрачно усмехался я, глядя на тлеющие угли. — Что-то не несут нам коктейли.

Иногда мне казалось, что я медленно схожу с ума. Мозг, лишенный привычного информационного шума — новостей, музыки, гула машин, разговоров, — начинал пожирать сам себя. Я вспоминал лица людей, которых не видел годами, анализировал старые ошибки, прокручивал в голове день нападения на базу снова и снова.

К концу второй недели я принял решение.

Оставаться в этом временном лагере больше не имело смысла. Еда здесь была, но местность не подходила для нормального жилья. Низина слишком влажная, гнус сжирал меня заживо, а после каждого сильного дождя был риск оказаться по колено в воде. Мне нужно было найти возвышенность, сухие пещеры или хотя бы открытое пространство у большой реки, где можно построить настоящий, крепкий дом из бревен. И, возможно... возможно, найти признаки других людей. Любых. Потому что еще месяц такого одиночества, и я начну бросаться на деревья.

Я собрал вещи. Разгрузка, два магазина к пистолету, три запасных к карабину, аптечка, мультитул. В пустой рюкзак (я сшил его из шкуры «бронебарсука» и паракорда, так как мой рейдовый рюкзак остался на Земле) загрузил запас копченого мяса, кремневые заготовки на случай поломки ножей и трут для разведения огня. Карабин повесил на грудь, копье взял в правую руку.

Я бросил последний взгляд на свой шалаш под корнями. Он спас мне жизнь в первые дни, но теперь это пройденный этап.

Поправив лямки импровизированного рюкзака, я повернулся спиной к ручью и зашагал на север, туда, где сквозь прорехи в зеленом куполе виднелись отроги скалистых гор. Шаг за шагом я уходил все дальше от своей стартовой точки, навстречу неизвестности этого дикого мира, еще не подозревая, как скоро мои мольбы о встрече с разумными существами будут услышаны.

Глава 9. Желтые глаза и цена одиночества

Третий день моего пути на север выматывал. Рельеф неумолимо полз вверх, джунгли становились реже, но на смену удушливой влажности пришли острые камни и густые заросли колючего кустарника, рвавшего одежду.

Я шел медленно, прощупывая каждый шаг древком своего усовершенствованного копья. Рюкзак из шкуры «бронебарсука» оттягивал плечи. Одиночество, с которым я, казалось, научился справляться, вернулось с новой силой. Тишина этого мира давила, сводила с ума. Я поймал себя на том, что уже полчаса вполголоса напеваю старую песню из радиоэфира, просто чтобы доказать самому себе, что я еще существую.

И тут я услышал это.

Звук разрезал гул леса, заставив меня мгновенно рухнуть на одно колено и вскинуть карабин.

Это был крик. Высокий, срывающийся, полный неподдельного, животного ужаса.

Мое сердце пропустило удар, а затем заколотилось о ребра с бешеной скоростью. Я слышал много звуков в этих джунглях: рычание, клекот, шипение. Но этот звук мог издать только человек. Женщина.

Рассудок вопил, что нужно уходить. Это не моя планета, не моя война и не мои проблемы. Вмешательство означает риск. Но две недели абсолютной, звенящей изоляции сделали свое дело — инстинкт социального существа оказался сильнее тактики выживания. Я скучал по людям до физической боли.

Сняв карабин с предохранителя, я бесшумной тенью скользнул сквозь заросли в сторону крика.

Метров через сто кустарник расступился, открывая вид на небольшую каменистую осыпь, упирающуюся в отвесную скалу. То, что я там увидел, заставило меня замереть.

У самого подножия скалы, вжавшись спиной в серый камень, стоял человек. Девушка. В руках она судорожно сжимала обломок толстой ветки, выставив его перед собой. На ней была лишь грубая, изодранная в клочья шкура, едва прикрывающая тело. Она тяжело дышала, по грязным щекам текли слезы, смешиваясь с пылью.

А в пяти шагах от нее, припадая к земле перед прыжком, рычала тварь.

Это был местный высший хищник. Размером с крупного земного тигра, но более поджарый, покрытый короткой пепельной шерстью. Вдоль хребта топорщились костяные наросты, а из широкой, слюнявой пасти торчали клыки толщиной с мой большой палец. Тварь не торопилась. Она играла с жертвой, наслаждаясь ее страхом.

Я оценил дистанцию. Около тридцати метров. Если я выстрелю, то гарантированно убью или тяжело раню зверя. Но грохот выстрела в этом каньоне, скорее всего, сведет девушку с ума или заставит ее броситься в пропасть. К тому же, я не знал, как пуля 5.56 поведет себя при встрече с этими костяными наростами.

Я закинул карабин за спину и перехватил свое кремневое копье обеими руками. Времени на раздумья не оставалось — хищник подобрал задние лапы, хвост нервно дернулся.

— Эй, ублюдок! — рявкнул я во всю мощь своих легких, вылетая из кустов.

Зверь резко развернулся. Девушка вскрикнула и осела на землю, закрыв голову руками.

Хищник уставился на меня. Его желтые глаза сузились. Новая, непонятная добыча, которая почему-то сама идет в пасть, вызвала у него секундное замешательство. И я этим воспользовался.

Я не стал бросать копье — это был мой единственный шанс удержать дистанцию. Взвыв от накатившего адреналина, я ринулся на тварь. Зверь опомнился и бросился навстречу, взметая пыль когтями.

Мы столкнулись на середине осыпи.

Хищник прыгнул, целясь мне в горло. Я упал на спину, выставляя копье вверх под углом, упирая тупой конец в землю. Удар был чудовищной силы. Кремневый наконечник с хрустом пробил толстую шкуру на груди зверя, глубоко войдя в плоть. Древко жалобно затрещало, изогнулось дугой, но выдержало.

Туша навалилась на меня, обдав смрадом гнилого мяса. Когти резанули по груди, со скрежетом пройдясь по пластинам бронежилета. Если бы не он — меня бы распороли от ключицы до пупка.

Тварь хрипела, пытаясь дотянуться до моего лица щелкающими челюстями, наплевав на торчащее в груди копье. Я отпустил древко, выхватил с бедра тактический нож и, изогнувшись, всадил лезвие по самую рукоять в шею хищника, прямо под нижнюю челюсть. Раз. Другой. Третий. Горячая, густая кровь залила мне руки и лицо.

Зверь конвульсивно дернулся, захрипел, пуская кровавые пузыри, и обмяк.

Несколько секунд я лежал под тяжелой тушей, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Затем, упираясь сапогами в землю, я с трудом спихнул с себя мертвую кошку. Сел. Вытер дрожащей рукой лицо, размазывая кровь хищника.

Осмотрел себя. Жив. Броник спас, на предплечье только пара неглубоких царапин.

Я поднял взгляд.

Девушка по-прежнему сидела у скалы. Она не убежала. Она смотрела на меня так, словно я был страшнее убитого монстра.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся на ноги. Вложил окровавленный нож в ножны, чтобы показать, что я не представляю угрозы.

— Тихо, — хрипло произнес я. — Все закончилось. Я тебя не трону.

Она, естественно, не поняла ни слова. Девушка вжалась в камень еще сильнее, ее плечи крупно дрожали.

Я сделал осторожный шаг вперед и впервые смог разглядеть ее как следует.

Мой мозг, ожидавший увидеть нечто дикое и обезьяноподобное, на секунду завис. Она была потрясающей. Несмотря на спутанные темные волосы, грязь на щеках и крайнюю степень истощения, ее черты лица были поразительно тонкими, аристократичными. Высокие скулы, аккуратный нос, пухлые губы. Кожа с легким оливковым оттенком. Фигура, не испорченная цивилизацией, была совершенной в своей естественной грации. По земным меркам, отмой ее, одень в вечернее платье — и она украсит обложку любого глянцевого журнала.

Я сделал еще один шаг и опустился на одно колено в трех метрах от нее.

— Не бойся, — я попытался сделать голос максимально мягким и протянул пустые руки ладонями вверх.

Девушка судорожно сглотнула и подняла на меня глаза.

И в этот момент меня пробрал мороз по коже.

У нее были абсолютно человеческие черты лица, человеческое тело, человеческие эмоции. Но ее глаза... Они были ярко-желтыми, цвета старого золота или осенней листвы. И в центре этих потрясающих радужек пульсировали узкие, вертикальные зрачки. Как у кошки. Или как у того хищника, который лежал в нескольких шагах от нас.

«Не Земля. Точно не Земля», — еще раз констатировал мой внутренний голос.

Но мне было плевать на ее глаза. Передо мной сидело разумное существо. Девушка, которая была напугана, голодна и совершенно одна в этих джунглях. Ее вид говорил о многом — на ней не было ни украшений, ни нормальной одежды, ни оружия. Она выглядела как человек, которого вышвырнули умирать. Изгнанница.

Я медленно отстегнул с пояса флягу с кипяченой водой. Отвинтил крышку. Сделал небольшой глоток сам, показывая, что это безопасно, а затем протянул флягу ей.

Она не шевелилась. Ее желтые глаза с вертикальными щелками зрачков настороженно следили за каждым моим движением. Я видел, как ходит ходуном ее грудная клетка под грязной шкурой.

Я аккуратно поставил флягу на камень между нами и отступил на пару шагов назад, давая ей пространство.

— Пей, — тихо сказал я по-русски, кивнув на воду.

Прошла, наверное, целая минута. Тишину каньона нарушало лишь жужжание мух, уже почуявших кровь убитого зверя. Наконец, девушка подалась вперед. Дрожащей, худой рукой она схватила металлическую флягу и, не сводя с меня своего инопланетного кошачьего взгляда, прильнула к горлышку.

Она пила жадно, давясь и проливая воду на подбородок.

Я стоял и смотрел на нее, чувствуя, как свинцовая тяжесть одиночества, давившая на меня последние недели, начинает таять. Я больше не был один на этой чертовой планете. И я не позволю этому миру убить ее.

Глава 10. Эйя и новое начало

Когда фляга опустела чуть ли не наполовину, девушка, наконец, оторвалась от горлышка. Она судорожно выдохнула, утирая рот тыльной стороной грязной ладони, и протянула металлическую емкость обратно мне. В ее желтых кошачьих глазах все еще плескался страх, но теперь к нему примешивалось отчаянное любопытство.

Я медленно забрал флягу, повесил ее на пояс и кивнул.

— На здоровье, — негромко сказал я, хотя она не понимала ни звука.

Время поджимало. В воздухе густо пахло свежей кровью, вскрытыми внутренностями убитого хищника и его мускусным потом. Для местных падальщиков и других любителей легкой наживы этот запах был как звонок к обеду, и скоро они начнут стягиваться сюда со всей округи. Оставаться здесь было равносильно самоубийству.

Я подошел к туше поверженной твари. Мое кремневое копье глубоко засело в ее груди. Уперевшись ногой в ребра зверя, я с силой рванул древко на себя. Раздался влажный хруст, и оружие вышло наружу. Наконечник чудом уцелел, хотя крепление из паракорда разболталось и пропиталось кровью. Ничего, перемотаю.

Девушка вздрогнула и снова вжалась в скалу, когда я обернулся к ней с окровавленным копьем в руке.

Нужно было наладить хоть какой-то контакт. Я воткнул древко в землю, демонстративно убрал руки от оружия и приложил ладонь к своей груди.

— Алекс, — четко произнес я.

Она моргнула. Вертикальные зрачки на мгновение расширились, реагируя на звук.

Я повторил жест.

— А-лекс. Это я.

Затем я медленно протянул руку в ее сторону, не дотрагиваясь, лишь указывая пальцем.

Девушка сглотнула. Ее губы неуверенно дрогнули. Она опустила взгляд на свои перепачканные землей колени, словно не имела права смотреть мне в лицо, и издала тихий, гортанный звук.

— Эй-я, — почти шепотом произнесла она и робко коснулась своей груди.

— Эйя, — повторил я, пробуя имя на вкус. Звучало мягко и почему-то очень правильно. Я ободряюще кивнул. — Отлично, Эйя. А теперь нам нужно уносить отсюда ноги, пока нами не пообедали.

Я жестами показал на мертвую тушу, затем покрутил пальцем у носа, изображая дурной запах, и махнул рукой в сторону гор, предлагая уйти. Она оказалась на редкость сообразительной. Эйя мгновенно поняла меня, торопливо закивала и, цепляясь за выступы скалы, поднялась на ноги. Она была невысокой — макушкой едва доставала мне до плеча, но двигалась с той легкой, текучей грацией, которая выдавала в ней дитя этого дикого мира.

Я быстро, орудуя тактическим ножом, срезал с задних лап хищника несколько увесистых кусков мяса — бросать столько белка было бы преступлением. Закинул добычу в свой рюкзак из шкуры бронебарсука и махнул рукой.

— Веди, — сказал я, показывая ей направление вперед. — Ты здешние места знаешь лучше. Ищи безопасное место.

Эйя бросила на меня неуверенный взгляд, словно не веря, что чужак доверяет ей выбор пути, но затем развернулась и бесшумно заскользила между колючими кустарниками. Я двинулся следом, контролируя тылы.

Мы шли около двух часов, забирая все выше в предгорья. Лес здесь стал суше, гигантские папоротники сменились хвойными деревьями с иглами толщиной со спицу, а под ногами захрустел сухой лишайник.

Я наблюдал за ней. Эйя шла уверенно, безошибочно находя тропы там, где я видел лишь сплошную стену из веток. Иногда она останавливалась, принюхивалась к воздуху или прислушивалась, и тогда ее изящные ушки едва заметно подергивались. Меня не отпускала мысль: почему она оказалась одна? В первобытном обществе изгнание — это высшая мера наказания. Что могла натворить эта хрупкая девушка?

К середине дня она вывела нас к небольшой скалистой террасе. С одной стороны ее защищал отвесный каменный склон, с другой — густые заросли колючего кустарника. В самой скале зияла неглубокая, но сухая ниша, больше похожая на грот. А главное — прямо из трещины в камне струился тонкий ручеек кристально чистой воды, собиравшийся в небольшую каменную чашу.

Идеальное место. Стратегически выгодное и защищенное.

Я снял рюкзак, положил копье на землю и показал ей большой палец вверх.

— Молодец, Эйя. То, что нужно.

Она не поняла жеста, но по моему тону уловила одобрение. Девушка замерла у входа в грот, обхватив себя руками за плечи. Она выглядела потерянной, ожидая, что я начну прогонять ее или бить. Ее плечи были сгорблены, а взгляд устремлен в пол — типичная поза изгоя, привыкшего к пинкам.

— Эй, — я мягко привлек ее внимание, постучав по камню. Я достал из рюкзака кусок сырого мяса хищника, указал на него, а затем обвел руками небольшую площадку перед гротом, имитируя сбор дров. — Огонь. Нам нужен огонь. Понимаешь?

Я изобразил, как ломаю ветки. Глаза Эйи вспыхнули пониманием. Она тут же кивнула и, не сказав ни слова, метнулась к ближайшим деревьям.

Пока она собирала сушняк, я занялся обустройством. Вычистил грот от старых листьев и нанесенной ветром грязи. Соорудил из камней очаг, похожий на земную подкову, чтобы тепло отражалось от скалы внутрь ниши. Разложил свои скудные пожитки.

Эйя вернулась довольно быстро, неся в руках охапку сухих веток и какой-то странный, пористый мох. Она аккуратно сложила все у очага и отошла на пару шагов, садясь на корточки. Я заметил, что мох она принесла не случайно — он был абсолютно сухим и идеальным для растопки. Она знала, что делает.

Я достал зажигалку. Газа в ней оставалось меньше половины, но сейчас мне нужен был быстрый результат, чтобы показать ей, что я не совсем беспомощен.

Когда из пластикового корпуса вырвался яркий язычок пламени, Эйя отшатнулась. Ее желтые глаза расширились до предела, зрачки превратились в тонкие нити. Она вскрикнула и закрыла лицо руками. Для нее я только что сотворил магию — вызвал огонь из маленькой коробочки одним движением пальца.

— Спокойно, спокойно, — примирительно пробормотал я, поднося пламя ко мху. Тот занялся мгновенно, пустив ароматный дымок. Я подкинул мелких веточек, и вскоре в нашем новом доме весело затрещал костер.

Убрав зажигалку, я сел у огня и начал насаживать куски мяса на заранее очищенные прутья. Эйя медленно, с опаской опустила руки. Она смотрела то на меня, то на пляшущее пламя. В ее взгляде страх начал сменяться благоговением.

Вечер опустился на предгорья стремительно. Багровое солнце утонуло за скалами, уступив небо двум лунам.

Мы сидели у костра. Впервые за эти долгие недели я слышал не только гул джунглей, но и чужое дыхание, тихий шорох переступающих ног, треск поленьев, которые Эйя аккуратно подкидывала в огонь.

Мясо местного хищника оказалось на удивление жестким, жилистым и отдавало кисловатым привкусом, но оно было горячим и сытным. Я снял один шампур, дождался, пока он немного остынет, и протянул девушке.

Она замерла. Женщинам-изгоям, видимо, не полагалось есть первыми, а может, и вообще есть в присутствии сильных. Эйя смотрела на кусок мяса так, словно это была величайшая драгоценность, но не смела протянуть руку.

— Бери, — я настойчиво пододвинул прут к ней. — Ешь.

Только после того, как я сам откусил от своей порции, она робко взяла мясо. Впилась в него мелкими, белыми зубами. Ела быстро, жадно, но старалась не издавать лишних звуков, постоянно косясь на меня.

Свет костра играл на ее лице. Теперь, когда грязь немного стерлась, а безумный страх отступил, я не мог перестать на нее смотреть. Ее красота была дикой, нездешней. Желтые глаза в отблесках пламени казались двумя горящими янтарями. Тени подчеркивали высокие, аристократичные скулы и изящную линию шеи.

Меня тянуло к ней. Это было не просто банальное физическое влечение долго находившегося в изоляции мужчины. Это было чувство глубокой благодарности вселенной за то, что в этом жестоком, каменном мире я нашел родственную душу. Пусть мы пока не говорили на одном языке, но мы сидели у одного костра, делили одну еду и смотрели на одни и те же чужие луны.

Когда ужин был окончен, я расстелил свой рюкзак из шкуры барсука у самой теплой стены грота, показывая ей, что это ее место. Сам я устроился ближе ко входу, положив карабин под руку, а копье — рядом. Я буду охранять наш сон.

Эйя долго сидела, обхватив колени руками, и смотрела на меня своими невероятными, светящимися в темноте кошачьими глазами. Затем она тихонько легла на шкуру, свернувшись калачиком, как ребенок.

— Спокойной ночи, Эйя, — тихо произнес я на русском.

Она не ответила, но я услышал, как ее дыхание стало ровным. Впервые с момента моего попадания на эту планету я закрывал глаза не с чувством обреченности, а с тихой, греющей душу надеждой. Я больше не был один. И завтра у нас будет много работы.

Глава 11. Первые слова

Я проснулся от тонкого, едва уловимого запаха дыма и жареного мяса.

Привычка спать вполглаза, выработанная за годы командировок, не подвела: я открыл глаза, но тело осталось неподвижным, а рука инстинктивно сжала рукоять ножа. Однако опасности не было.

Утро только вступало в свои права, окрашивая небо за пределами нашего грота в нежно-розовые тона. Костер, который, по моим расчетам, должен был давно прогореть, весело потрескивал свежими ветками. А у огня сидела Эйя.

Она успела где-то умыться — грязь с ее лица и рук исчезла, волосы были кое-как приглажены. Сейчас она была занята делом: нанизав остатки вчерашнего мяса на тонкие деревянные шпажки, девушка деловито переворачивала их над углями. Заметив, что я пошевелился, она вздрогнула, замерла и виновато опустила голову, словно ее застукали за кражей.

Я сел, откинув в сторону жесткую шкуру, потянулся так, что хрустнули позвонки, и улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал я спокойно.

Она, конечно, не поняла слов, но интонацию уловила. Робко подняв на меня свои невероятные желтые глаза с вертикальными зрачками, она чуть слышно выдохнула какой-то согласный звук и протянула мне готовую шпажку с мясом.

Эта маленькая деталь — то, что она сама поддержала огонь и приготовила завтрак, — тронула меня больше, чем я мог ожидать. В моем прошлом мире каждый был сам за себя. Здесь же, едва спасшись от смерти, она начала заботиться о нашем общем быте. Я не ошибся в ней.

Я взял шпажку, кивнул в знак благодарности. Мясо было жестковатым, но горячим. Жуя, я подошел к источнику в глубине грота, ополоснул лицо ледяной водой. Затем обернулся к Эйе. Пора было начинать ломать языковой барьер, иначе мы так и будем общаться на уровне пещерных медведей.

Я зачерпнул воду в ладонь и показал ей.

— Вода, — четко произнес я.

Она непонимающе моргнула.

Я повторил, плеснув немного воды на камни.

— Во-да.

До нее дошло. Губы Эйи дрогнули в робкой полуулыбке. Она указала тонким пальцем на ручеек и гортанно произнесла:

— Ирра.

— Ирра, — повторил я. — Отлично. А по-моему — вода.

Затем я указал на костер.

— Огонь.

— Тхар, — тут же отозвалась она.

— Я — Алекс, — я приложил руку к своей груди.

— Эйя, — она коснулась своей ключицы.

Начало было положено. За завтраком мы выучили еще несколько слов: камень, нож, мясо. У нее был приятный, чуть хрипловатый голос, а русские слова она произносила с забавным, мягким акцентом. Меня удивляло, как быстро она схватывает. Впрочем, когда от твоей сообразительности зависит жизнь, мозг работает на других скоростях.

После еды нужно было заняться делом. Грот был хорош, но вход оставался слишком широким и открытым. Если ночью сюда заглянет хищник, у нас будет мало времени на реакцию.

Я жестами объяснил Эйе, что мы будем строить стену. Показал на камни, потом на вход. Она закивала, и мы принялись за работу.

Оказалось, что в этом хрупком на вид теле скрывается недюжинная сила и выносливость. Мы таскали валуны с осыпи, укладывая их в грубую, но надежную кладку, сужая проход до ширины плеч. Эйя работала молча, сосредоточенно, не жалуясь на сбитые пальцы. Иногда наши руки случайно соприкасались, когда мы брались за один и тот же камень. В такие моменты она вздрагивала и быстро отстранялась, опуская глаза.

Она словно стеснялась самой себя. Стоило мне задержать взгляд на ее лице — а не смотреть было сложно, настолько ее черты казались мне эстетически совершенными, — как она тут же отворачивалась или пыталась прикрыть щеку волосами. Я не понимал причин этого комплекса. Для меня она была самой красивой девушкой в радиусе нескольких световых лет, но расспросить ее я пока не мог.

Ближе к полудню солнце начало припекать, и мы прервались. Защитная стена была готова наполовину, но это уже давало чувство безопасности.

Я взял свое кремневое копье, повесил на бедро нож и махнул Эйе рукой.

— Идем. Нужно найти еду. Мясо кончилось.

Она поняла жест, легко вскочила на ноги и пошла впереди, указывая путь.

Мы спустились чуть ниже, туда, где начинался более влажный подлесок. Эйя оказалась великолепным собирателем. Там, где я видел лишь заросли сорняков, она безошибочно находила нужные растения. С помощью заостренной палки-копалки, которую я быстро выстругал ей ножом, она выкапывала из земли клубни, подозрительно похожие на крупный картофель с фиолетовой кожурой.

Я наблюдал за ней, облокотившись на ствол дерева. На ней все еще была эта жуткая, изодранная шкура. Нужно будет добыть зверя с хорошим мехом, чтобы сделать ей нормальную одежду. Я улыбнулся своим мыслям. Еще вчера я думал только о том, как бы не сдохнуть в одиночестве, а сегодня планирую кройку и шитье каменного века. Жизнь — странная штука.

Внезапно Эйя замерла. Она присела на корточки, внимательно рассматривая что-то во мху, а затем жестом подозвала меня.

Я подошел ближе, держа копье наготове.

Среди корней виднелись следы. Мелкие, раздвоенные копытца. Они вели к густому кустарнику, увешанному мелкими красными ягодами. Эйя показала на следы, затем приложила пальцы к голове, изображая рога, и вопросительно посмотрела на меня.

Местный аналог косули или оленя? Отлично.

Я отрицательно покачал головой, давая понять, что копье тут не поможет — мы просто распугаем дичь. Вместо этого я достал из кармана свой моток паракорда. Отрезал кусок, быстро связал скользящую петлю. Эйя завороженно следила за моими движениями. Для нее этот зеленый нейлоновый шнур был такой же магией, как и зажигалка.

Найдя подходящее молодое деревце, я согнул его, установил деревянный сторожок и замаскировал петлю листьями прямо на звериной тропе.

— Ловушка, — тихо сказал я, указывая на конструкцию.

— Кхар, — прошептала она, кивая. В ее глазах блеснуло восхищение.

Мы вернулись к нашему гроту ближе к вечеру, уставшие, но довольные. Эйя несла целый ворох фиолетовых клубней и каких-то съедобных трав, похожих на дикий чеснок.

Я развел огонь, стараясь экономить газ в зажигалке — чиркнул только раз, подпалив заранее подготовленный сухой трут. Мы запекли клубни в горячей золе. Оказалось, что на вкус они напоминают сладкий батат, а в сочетании с пряными травами это был поистине королевский ужин.

Мы сидели у костра. Стена, которую мы построили, заслоняла нас от ветра, создавая внутри грота невероятно уютную атмосферу.

Эйя, насытившись, расслабленно откинулась на камни. В свете огня ее кожа казалась золотистой. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри, под ребрами, распускается что-то теплое и давно забытое.

Она поймала мой взгляд. По привычке попыталась опустить глаза и отвернуться, но я мягко, стараясь не напугать, протянул руку. Мои пальцы коснулись ее щеки. На ней осталось небольшое пятно сажи.

Эйя замерла. Она даже перестала дышать. Ее кошачьи зрачки расширились, заняв почти всю радужку. Она не понимала, что я делаю.

Я провел большим пальцем по ее скуле, стирая грязь. Кожа у нее была нежной, несмотря на суровые условия жизни.

— Все хорошо, Эйя, — сказал я тихо, глядя прямо в ее желтые глаза. — Ты очень красивая. Понимаешь? Красивая.

Она не знала этого слова. Но прикосновение — язык универсальный. Эйя судорожно вздохнула, и вдруг, к моему огромному удивлению, не отстранилась. Она робко, словно ожидая удара, прижалась щекой к моей ладони на какую-то долю секунды, а затем быстро опустила голову, пряча лицо за занавесом темных волос. Но я успел заметить, как в уголках ее губ мелькнула смущенная, по-настоящему девичья улыбка.

Я убрал руку, не форсируя события. Впереди у нас было много времени. Целая вечность на этой безымянной планете, которая с сегодняшнего дня перестала быть для меня чужой.

Глава 12. Трудности перевода и стандарты красоты

Утро началось с проверки силков. Мы с Эйей вышли из нашего убежища, когда багровое солнце только-только цепляло верхушки исполинских деревьев. Лес дышал прохладой и сыростью. Девушка шла впереди, ступая так бесшумно, словно ее босые ноги вообще не касались земли, тогда как я в своих армейских берцах по сравнению с ней казался неуклюжим носорогом.

Когда мы приблизились к месту, где вчера я установил нейлоновую петлю, кусты заходили ходуном.

Я жестом приказал Эйе оставаться на месте, а сам, перехватив копье, осторожно раздвинул ветки. Сработало. На конце согнутого деревца, отчаянно дергаясь и хрипя, висело животное размером с крупную козу. Шерсть у него была пятнистой, как у олененка бемби, а на голове красовались два прямых, не разветвленных рожка, похожих на кинжалы. Тварь попалась за заднюю ногу и теперь яростно рыла передними копытами мох.

Я не стал тянуть. Быстрый выпад копьем под лопатку оборвал мучения зверя.

Из-за моей спины выглянула Эйя. Ее желтые глаза с узкими спросонья зрачками расширились от изумления. Она подошла к поверженному «оленю», потрогала зеленый паракорд, который намертво затянулся на ноге животного, и перевела взгляд на меня. В этом взгляде читалось нечто сродни религиозному трепету. Для нее тонкая зеленая лиана, способная удержать такую сильную добычу, была за гранью понимания.

— Ло-вуш-ка, — по слогам произнес я, указывая на шнур.

— Ло-ву-ка, — послушно повторила она, пробуя незнакомые звуки на вкус.

Я закинул тушу на плечи, и мы двинулись обратно в лагерь. Сегодня у нас намечался большой праздник желудка и не менее масштабная работа.

Разделка заняла несколько часов. Мой тактический нож справился с задачей безупречно, в то время как Эйя, вооружившись кремневыми отщепами, которые я наколол пару дней назад, с невероятной сноровкой помогала мне отделять мясо от костей.

Мы сидели на корточках возле нашего грота. Руки по локоть в крови, вокруг вьются местные мухи, но настроение было отличным. Мяса хватит на несколько дней, если его правильно закоптить, а шкура… Шкура — это то, что было нужно Эйе. Ее собственная накидка из какого-то старого, затертого меха совсем расползлась по швам и едва прикрывала тело.

Я растянул свежую пятнистую шкуру на земле, закрепив края деревянными колышками, и показал девушке, как нужно аккуратно соскабливать кремневым ножом остатки жира и мяздры. Она включилась в процесс мгновенно.

Пока мы работали, я продолжал наш лингвистический курс. Указывал на предметы и четко называл их по-русски.

— Нож.

— Нож, — вторила она.

— Камень.

— Ка-мин.

— Мясо.

— Мя-са.

Ее память работала как губка. Она схватывала не только слова, но и интонации. К полудню, когда мы закончили с первичной обработкой шкуры и обильно засыпали ее древесной золой из костра, чтобы та вытянула влагу, мы были вымотаны, но довольны.

Я спустился к нашему маленькому ручейку внутри грота, вымыл руки и лицо. Эйя подошла следом. Она попыталась оттереть кровь со своей старой накидки, но ветхая шкура предательски треснула, разорвавшись почти до пояса, обнажив грудь и плоский живот с выступающими ребрами. Девушка испуганно ойкнула и попыталась стянуть края разрыва, густо покраснев.

Я тактично отвернулся.

— Минутку, — буркнул я, направляясь к своему рюкзаку.

Порывшись в вещах, я достал запасную армейскую футболку оливкового цвета. Хлопок, дышит, тянется. Я подошел к Эйе и протянул ей вещь.

Она недоуменно посмотрела на свернутую ткань.

— Одежда, — я жестами показал, что это нужно надеть через голову.

Эйя нерешительно взяла футболку. Пощупала ткань. Потерлась об нее щекой, поражаясь мягкости материала, которого никогда в жизни не видела. Затем, отвернувшись от меня вглубь грота, она стянула свои лохмотья и надела футболку.

Когда она повернулась, я не смог сдержать улыбку. Моя футболка 52-го размера сидела на ее хрупкой фигуре как короткое платье, доходя до середины бедра. Горловина предательски сползала с одного плеча, открывая изящную ключицу. Она выглядела невероятно мило — домашняя, уютная девочка в рубашке своего парня. Только желтые кошачьи глаза выдавали в ней инопланетянку.

— Красиво, — искренне сказал я, показывая большой палец. — Тебе идет.

Эйя уловила знакомое слово «красиво», которое мы выучили вчера. Но ее реакция оказалась совсем не той, что я ожидал.

Улыбка исчезла с ее лица. Она опустила плечи, подошла к костру, уселась на камень и обхватила колени руками.

Я нахмурился, подсел рядом.

— Эйя? Что не так?

Она посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом. Затем указала пальцем на свое лицо.

— А-лекс... — она с трудом подбирала слова, морща лоб. — Алекс говорить... Эйя красиво?

Я кивнул.

— Да. Эйя красивая. Очень.

Она яростно замотала головой. Взяла длинный прутик и принялась рисовать на гладком участке земли у костра.

Сначала она нарисовала круг. Внутри него — две широкие точки, приплюснутый нос и тяжелую, выпирающую нижнюю челюсть. Потом она ткнула пальцем в этот странный, обезьяноподобный набросок, приложила руку к груди и с гордостью произнесла какое-то местное слово.

Затем Эйя нарисовала второй контур. Узкий овал лица. Тонкий нос. Большие глаза. Указала на этот рисунок, затем на свое лицо, и лицо ее исказилось от отвращения.

Она скрестила руки на груди, изображая холод, и издала жутковатое, горловое шипение.

— Злой... дух, — с трудом выдавила она на ломаном русском, видимо, вспомнив, как я пытался объяснить ей понятие опасности или чего-то плохого, указывая на мертвую кошку.

Я сидел, пораженный внезапной догадкой.

Она пыталась объяснить мне свои стандарты красоты. Для ее племени эталоном были широкие, плоские лица, мощные челюсти и грубые черты — классические признаки неандертальцев или ранних кроманьонцев, заточенные на выживание и пережевывание жесткой пищи.

А Эйя... Эйя родилась другой. Какая-то генетическая мутация или причуда местной природы наградила ее тонкими, аристократичными чертами лица. Для них она была мутантом. Уродом. Меткой злого духа. Вот почему она постоянно прятала лицо, вот почему съеживалась от любого взгляда, ожидая удара или насмешки.

Именно из-за своей «уродливости» она оказалась изгнана. Ее просто выкинули в джунгли на съедение хищникам, потому что она не соответствовала их диким стандартам.

Злость горячей волной поднялась к горлу. Я посмотрел на эту прекрасную, хрупкую девушку в моей великоватой футболке, которая искренне считала себя монстром.

Я стер ладонью ее рисунки на песке. Все оба.

Эйя вздрогнула и непонимающе уставилась на меня.

Я придвинулся ближе. Взял ее лицо обеими руками. Мои огрубевшие, мозолистые пальцы легли на ее мягкие щеки. Она замерла, как пойманная птица, ее вертикальные зрачки расширились от испуга, но она не отстранилась.

— Твое племя — идиоты, — твердо сказал я по-русски, глядя прямо в ее янтарные глаза. — Глупые. Слепые. Дураки.

Она не поняла слов, но тон был непререкаемым.

Я погладил ее большим пальцем по скуле.

— Ты — красивая. Эйя красивая.

Я взял ее руку и положил себе на грудь, туда, где билось сердце.

— Алекс знает. Эйя красивая. Нет злых духов. Есть только ты и я. И ты совершенство.

Слеза, горячая и быстрая, скатилась по ее щеке, коснувшись моего пальца. Она шумно выдохнула, словно сбросила с плеч огромный камень, который таскала всю жизнь. И вдруг подалась вперед, уткнувшись лбом мне в плечо. Ее руки робко, неуверенно обвили меня за талию.

Я обнял ее в ответ, чувствуя, как мелко дрожит ее спина под тонкой тканью армейской футболки. В горле встал ком.

Мы сидели у костра на чужой планете, окруженные враждебными джунглями, и в этот момент я четко понял одну вещь. Я больше не пытаюсь просто выжить. У меня появилась причина жить. И если ее племя или кто-либо еще попытается причинить ей вред — им придется познакомиться с наемником с Земли, которому больше нечего терять.

Глава 13. Плетение ловушек и настоящее утро

Проснувшись, я первым делом понял, что у меня ничего не болит. Ни тянущей боли в пояснице от сна на сырой земле, ни свинцовой тяжести в затылке от постоянного ожидания нападения. Воздух в гроте был прохладным, но сухим, а от каменных стен, нагретых вчерашним костром, все еще исходило едва уловимое тепло.

Я повернул голову. Эйя спала в двух шагах от меня. Она свернулась клубочком на своей жесткой шкуре, подтянув колени к груди. Моя огромная оливковая футболка задралась, обнажив худую ногу, покрытую мелкими царапинами. Вчерашний эмоциональный срыв вымотал ее, но, кажется, принес долгожданное облегчение. Во сне ее лицо выглядело абсолютно безмятежным, без той привычной маски затравленного звереныша, которую она носила с момента нашей встречи.

Я осторожно, стараясь не шуметь, встал, подкинул в тлеющие угли несколько сухих веток и вышел из грота.

Утро выдалось туманным. Густая белесая пелена висела над джунглями, скрадывая звуки и превращая деревья в призрачные силуэты. Я размял мышцы, умылся ледяной водой из нашего внутреннего источника и принялся за инвентаризацию.

Мясо «оленя», которое мы вчера щедро натерли золой и развесили вялиться над слабым дымом в глубине ниши, выглядело неплохо. Хватит дней на пять. Но питаться одним мясом и кореньями — верный путь к проблемам с пищеварением и дефициту витаминов. Моему организму, привыкшему к земному рациону, требовалась рыба. Фосфор, жирные кислоты. Да и просто для разнообразия.

Сзади раздался тихий шорох. Я обернулся. Эйя стояла у входа в грот, сонно потирая глаза. Заметив, что я смотрю на нее, она не сжалась, как обычно, не попыталась спрятать лицо за волосами. Вместо этого она неуверенно, но совершенно искренне улыбнулась.

— А-лекс, — тихо сказала она. А потом, старательно выговаривая каждый звук, добавила: — Ут-ро.

Я замер. Мы не учили фразу «доброе утро». Она просто запомнила, как я приветствовал ее вчера, и связала это с началом дня.

— Доброе утро, Эйя, — ответил я, чувствуя, как лицо само растягивается в ответной улыбке. — Ты просто умница.

После легкого завтрака из остатков печеных клубней и пары кусков вчерашнего мяса, я решил, что пора заняться обустройством нашего быта всерьез.

— Спать на камнях — плохо, — сказал я, указывая на ее тощую подстилку, а затем потирая спину с выражением легкого страдания на лице. — Нужно сделать кровать. Мягко.

Я показал жестами, что мы идем собирать траву. Эйя кивнула.

Мы спустились чуть ниже по склону, туда, где лес переходил в сухую лощину, поросшую густым кустарником и высокими, по пояс, папоротниками. Я орудовал кремневым ножом, срезая охапки длинных, упругих листьев, а Эйя, вооружившись обломком прочной ветки, сгребала сухой мох и опавшую хвою.

Мы работали слаженно. Когда я передавал ей очередную охапку папоротников, наши пальцы соприкоснулись. Она не отдернула руку. Лишь подняла на меня свои нездешние желтые глаза, в которых вертикальные кошачьи зрачки сейчас расширились, заняв почти всю радужку из-за тени деревьев. В этом взгляде больше не было животного страха — только спокойствие и какое-то робкое доверие.

Мы перетаскали в грот огромную гору этого лесного мусора. Я выложил из некрупных камней два прямоугольных контура у задней стенки пещеры. Внутрь мы плотно, слой за слоем, уложили хвою (она отпугивала насекомых), затем сухой мох и, наконец, толстый слой папоротников. Сверху Эйя аккуратно расстелила свою старую шкуру, а на мою «кровать» мы бросили мой рюкзак из бронебарсука.

Я с размаху уселся на получившийся матрас. Он приятно спружинил, издав легкий хруст.

— Вот это — дело. Мягко, — я похлопал ладонью по папоротникам, приглашая ее проверить.

Эйя присела на свою кровать. Осторожно попрыгала на месте, словно проверяя конструкцию на прочность. Ее глаза удивленно расширились, а губы растянулись в широкой, детской улыбке. Она радостно рассмеялась — тихо, с легкой хрипотцой, но это был самый прекрасный звук, который я слышал за последний месяц.

Ближе к полудню солнце разогнало туман, и каньон наполнился душным зноем. Самое время для похода к реке.

Я помнил широкую водную артерию, которую пересекал несколько дней назад, двигаясь на север. До нее было около часа пути.

Вооружившись копьем и захватив моток паракорда, я объяснил Эйе нашу цель, нарисовав на песке извилистую линию и простенькую рыбку.

— Рыба, — сказал я. — Еда.

— Ри-ба, — кивнула она.

Путь к реке прошел без приключений. Эйя шла рядом со мной, а не пряталась за спиной. В моей огромной футболке, подвязанной на талии обрывком лианы, с босыми ногами и копной спутанных темных волос, она выглядела как эльфийка-оборванка из фэнтези.

Река встретила нас прохладой и шумом перекатов. Вода здесь была прозрачной, с легким зеленоватым оттенком, обнажая каменистое дно и стайки серебристых рыбешек, снующих между валунами. В глубоких заводях наверняка прятались экземпляры посерьезнее.

Бить рыбу копьем с берега — занятие увлекательное, но крайне неэффективное, если ты не родился с гарпуном в руках. У меня был план получше.

Я подвел Эйю к зарослям местного аналога ивы — кустарника с длинными, тонкими и невероятно гибкими желтоватыми ветвями, растущего у самой кромки воды.

— Будем строить ловушку, — я достал тактический нож и начал срезать прутья, складывая их в кучу.

Когда мы набрали достаточно, я сел на прогретый солнцем валун и начал плести «морду» — классическую рыболовную вершу. Конструкция простая: два конуса из прутьев, один вставлен в другой. Рыба заплывает в широкую воронку, пробирается в узкое горлышко, а обратно выбраться уже не может.

Сначала дело шло туго. Городской житель во мне протестовал против ручного труда, ломая хрупкие ветки. Эйя, понаблюдав за моими мучениями минут десять, решительно отодвинула мои руки.

Она взяла несколько прутьев, ловко переплела их между собой, закрепив основание тонким стеблем какой-то вьющейся травы. Ее пальцы двигались с невероятной быстротой и точностью. Это была мышечная память сотен поколений женщин каменного века, плетущих корзины.

Я лишь указывал ей форму, показывая на пальцах, что воронка должна сужаться. Мы работали плечом к плечу. В какой-то момент, передавая ей очередной прут, я засмотрелся на ее профиль. Тонкий нос, упрямый подбородок, капельки пота на высоком лбу. От нее пахло лесом, дымом костра и чем-то неуловимо сладким.

Она перехватила мой взгляд. Ее руки замерли. Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь журчанием реки, на расстоянии дыхания друг от друга.

— Алекс... — тихо позвала она, глядя в мои глаза своими желтыми кошачьими омутами.

— Да? — отозвался я, почти шепотом.

Она указала пальцем на плетеную конструкцию, которая уже приобрела четкие формы ловушки.

— Эйя... делать. Алекс... учить.

— Мы делаем это вместе, — я улыбнулся и легонько коснулся ее руки. — Вместе. Понимаешь?

Она задумалась на секунду, пробуя новое слово, а затем уверенно кивнула.

— Вмес-те.

К середине дня наша ловушка была готова. Длиной около метра, прочная, стянутая в ключевых местах кусками паракорда для надежности. Я заложил внутрь приманку — пару кусков слегка подпорченного мяса, приваленного камнем, чтобы не всплыло.

Мы зашли в воду по колено. Вода была обжигающе холодной, но в этот знойный день она казалась спасением. Я установил вершу в узкой протоке между двумя большими камнями, горлышком против течения, и надежно завалил ее булыжниками по бокам, чтобы ловушку не унесло.

— Все, — я отряхнул мокрые руки. — Завтра проверим. Будет много ри-бы.

Эйя стояла в воде, придерживая подол футболки. На ее лице играла улыбка. Она вдруг зачерпнула пригоршню воды и, хитро прищурив свои вертикальные зрачки, плеснула в меня. Брызги окатили мое лицо и грудь.

Я опешил. Несколько секунд просто стоял и моргал, глядя на ее смеющееся лицо. Девушка-изгой, забитая, приговоренная своим племенем к смерти, сейчас просто играла со мной, как обычная девчонка-подросток.

— Ах так? — я шагнул к ней, зачерпывая воду обеими руками. — Ну держись.

Тишину древнего леса разорвал звонкий, искренний смех, смешавшийся с плеском воды. Мы дурачились, как дети, забыв о хищниках, о враждебных племенах и о том, что мы находимся в миллионах световых лет от моей родины.

Впервые за очень долгое время я чувствовал себя живым. И, глядя на блестящие от воды желтые глаза Эйи, я понимал, что эта дикая, первобытная жизнь мне нравится куда больше, чем бессмысленные перестрелки в пустынях Земли. У нас был дом, у нас была еда, и, самое главное, — мы были вместе.

Глава 14. Дары реки и дом под чужими звездами

Спать на толстой перине из папоротников и мха оказалось не в пример лучше, чем на голой земле или жестких корнях. Я проснулся с ощущением, что впервые за долгое время мое тело действительно отдохнуло. Спина не ныла, суставы не скрипели.

В гроте стоял приятный полумрак. Свет двух лун уже померк, а местное багровое солнце еще не успело перевалить через скалистый гребень, закрывавший нас с востока.

Я повернул голову. Эйя спала на своей постели, разметав темные волосы по шкуре. Моя оливковая футболка задралась на ней, и я поймал себя на том, что любуюсь плавными линиями ее бедра и мерным поднятием грудной клетки. Она больше не сжималась в комок, ожидая удара из темноты. Она спала раскинувшись, расслабленно, чувствуя себя в безопасности. От этой мысли внутри разлилось приятное тепло.

Тихо, стараясь не шуршать сухой хвоей, я поднялся. Раздул угли во вчерашнем очаге, подкинул несколько сухих веточек, чтобы пламя занялось, и умылся ледяной водой из источника.

Когда я обернулся, Эйя уже сидела на постели, потирая глаза.

— Ут-ро, Алекс, — хрипловато произнесла она, щурясь от света костра. Ее желтые глаза с тонкими щелочками зрачков блестели в полумраке, как два драгоценных камня.

— Доброе утро, Эйя, — я улыбнулся и махнул рукой в сторону выхода. — Идем. Нас ждет река. Помнишь? Ри-ба.

Сон с нее как рукой сняло. Девушка мгновенно вскочила на ноги, поправила футболку и закивала с таким энтузиазмом, что я едва сдержал смех. В ее племени добыча еды наверняка была тяжелым, изматывающим трудом, сопряженным с постоянным риском. Идея о том, что еда может просто ждать нас в ловушке, пока мы спим, казалась ей настоящим чудом.

Мы быстро перекусили остатками вчерашних кореньев и, вооружившись копьями, двинулись вниз по склону.

Лес встречал нас привычным хором голосов: где-то высоко в кронах перекликались птицы (или их местные аналоги), в подлеске шуршала мелкая живность. Мы шли тихо. Я сканировал сектор впереди, Эйя контролировала фланги. Мы не договаривались об этом, просто инстинкты двух людей, привыкших выживать, слились в единый ритм.

Когда мы вышли к реке, солнце уже щедро заливало каменистый берег густым малиновым светом. Вода искрилась на перекатах.

Я подошел к тому месту, где вчера мы установили нашу плетеную вершу. Камни, которыми я ее закрепил, были на месте, но сама ловушка ходила ходуном, поднимая со дна муть.

— Сработало, — удовлетворенно констатировал я и шагнул в холодную воду.

Эйя осталась на берегу, замерев от нетерпения. Она приподнялась на цыпочки, вытягивая шею.

Я раскидал камни, ухватился за прочные прутья и рывком вытащил вершу на берег. Конструкция получилась тяжелой. Внутри, отчаянно бьясь о деревянные стенки, трепыхались три крупные рыбины.

Я развязал горловину и вытряхнул улов на камни. Рыбины напоминали земных карпов-переростков: широкие, с крупной серебристой чешуей, но с одним отличием — вдоль спины у них тянулся ряд острых, как иглы, костяных шипов. Килограмма по два каждая. Отличный результат для первого раза.

Эйя опустилась на колени рядом с бьющейся рыбой. Она неверяще переводила взгляд с улова на пустую плетеную корзину и обратно.

— Ри-ба, — благоговейно прошептала она, осторожно дотронувшись пальцем до блестящей чешуи.

— Много рыбы, — кивнул я, доставая нож, чтобы прекратить мучения нашего завтрака. — Мы молодцы.

Обратный путь занял больше времени — улов приятно оттягивал плечи. Вернувшись в грот, мы сразу принялись за готовку.

Я решил показать Эйе новый способ запекания. Мы спустились к ручью чуть ниже нашего укрытия и нарвали широких, мясистых листьев, похожих на земной лопух. Я выпотрошил рыбу, стараясь не уколоться об острые спинные шипы, а Эйя сноровисто соскабливала чешую кремневым отщепом.

Затем мы завернули тушки в несколько слоев зеленых листьев, обмазали получившиеся свертки глиной, которую я нашел у воды, и закопали в горячие угли нашего костра.

Пока рыба пеклась, мы сидели у входа в грот. Солнце припекало, ветерок отгонял гнус. Было удивительно мирно.

Я достал из кармана разгрузки точильный камень — небольшую плоскую галечку, которую подобрал у реки, — и начал неспешно править лезвие тактического ножа. Эйя сидела рядом, обхватив колени, и внимательно следила за моими движениями.

— Алекс, — вдруг нарушила она тишину.

Я поднял на нее глаза, не прекращая водить клинком по камню.

Она указала на меня пальцем, потом обвела рукой пространство вокруг.

— Твое... пле-мя. Где?

Я перестал точить нож. Вопрос был логичным. Я появился из ниоткуда, странным оружием, в странной одежде, умеющий вызывать огонь щелчком пальцев.

Я отложил нож, посмотрел на нее и задумался, как объяснить это человеку каменного века. Сказать, что я с другой планеты? Она не знает, что такое планеты. Сказать, что прошел через портал?

Я решил пойти по самому простому пути. Я указал пальцем в небо.

— Там. Далеко.

Эйя запрокинула голову, посмотрев на безоблачный свод. Ее желтые глаза расширились. Она снова посмотрела на меня, и в ее взгляде мелькнул благоговейный страх.

— Звез-ды? — спросила она, используя какое-то местное слово, но указав на небо в том же жесте. — Алекс — дух?

Она вспомнила, как ее племя называло ее саму. "Злой дух". Я отрицательно помотал головой.

— Нет. Я человек. Такой же, как ты. Кровь, мясо, кости, — я похлопал себя по руке, потом легонько ткнул пальцем в ее плечо. — Мы одинаковые. Просто мой дом... очень далеко. И я не смогу туда вернуться.

Она не поняла и половины слов, но уловила грусть в моем голосе. Эйя придвинулась ближе. Ее теплая, пахнущая дымом рука робко легла на мое предплечье. Тонкий палец скользнул по старому, белесому шраму, оставшемуся после осколочного ранения в Сирии.

— Больно? — тихо спросила она, коверкая русское слово, которое мы выучили, когда я показывал ей колючие кусты.

— Уже нет, — я накрыл ее ладонь своей. Ее кожа была горячей и удивительно нежной.

Мы замерли. Расстояние между нами сократилось до невидимого минимума. Я смотрел в ее глаза, в эти невероятные вертикальные зрачки, и не видел в них ни дикости, ни чуждости. Только глубокое, искреннее сопереживание. Я медленно поднял свободную руку и заправил непослушную прядь темных волос ей за ушко. Эйя чуть слышно выдохнула и подалась навстречу моему прикосновению, прикрыв глаза.

В этот момент в костре с громким треском лопнул глиняный панцирь на одной из рыбин.

Эйя вздрогнула и отстранилась, густо покраснев. Я тихо рассмеялся, отпуская напряжение, и подмигнул ей.

— Обед готов, принцесса каменного века.

Рыба оказалась потрясающей. Запеченная в собственном соку, в коконе из листьев и глины, она сохранила весь вкус и аромат. Мы ели руками, обжигая пальцы, смеясь и пачкая лица сажей.

Вечером, когда две луны снова выкатились на небосвод, я сидел на своем рюкзаке у входа в грот, обстругивая толстую ветку кремневым ножом, и размышлял о будущем.

Эйя спала. Сегодняшний день выдался насыщенным, и она уснула, едва коснувшись своей мягкой постели.

Я смотрел на нашу каменную стену, сужавшую вход, на мерцающие угли костра, на вяленое мясо под потолком. У нас был дом. У нас была еда. Мы наладили быт.

Но я был солдатом, и привычка мыслить стратегически никуда не делась.

Сейчас лето. Тепло, сухо, еды вдоволь. Но я не знаю местного климата. Что, если через месяц начнутся затяжные тропические ливни, которые затопят наш ручей? Что, если придет зима и выпадет снег? Наш грот защитит от дождя, но не от мороза.

А еще были хищники. И другие люди. Племя Эйи находилось где-то в этих лесах. Если они выгнали ее, значит, они живут неподалеку. Рано или поздно дым нашего костра привлечет нежеланных гостей.

Нам нужно было укрепляться. Нужны были запасы. Нужны глиняные горшки для хранения воды и варки бульонов — нельзя всю жизнь жарить на палочках. Нужна теплая одежда.

И самое главное — мне нужно было нормальное оружие дальнего боя. Патронов к карабину у меня три магазина. Девяносто выстрелов. Это ничтожно мало. Когда они кончатся, моя винтовка превратится в бесполезную дубину. Копье — это хорошо для ближнего боя, но мне нужен был лук. Настоящий, мощный лук, способный пробить шкуру местной твари метров с тридцати.

Я отложил деревяшку, посмотрел на спящую девушку и мысленно пообещал ей и себе: мы не просто выживем. Мы построим здесь свой собственный, безопасный мир. И начнем прямо завтра.

Глава 15. Глина, дерево и чужие следы

Проблема с водой встала ребром на следующий же день. Моя армейская фляга вмещала всего литр — для активной работы в жару этого критически мало. Бегать к ручью каждый раз, когда хочется пить или нужно вымыть руки после разделки мяса, было нерационально. Нам требовалась посуда. Много посуды.

За завтраком, доедая остатки вчерашней рыбы, я попытался объяснить Эйе нашу новую задачу.

Я взял горсть земли, плюнул на нее, скатал шарик и показал девушке. Затем изобразил, что наливаю туда воду из фляги.

— Гор-шок, — произнес я. — Посуда. Чтобы держать воду.

Эйя задумчиво склонила голову набок. Вертикальные зрачки расширились, улавливая суть.

— Ирра... здесь? — она ткнула пальцем в земляной шарик.

— Да, вода будет внутри, — я кивнул. — Но земля плохая. Нужна глина. У реки.

Мы собрались быстро. Я закинул за спину пустой рюкзак из шкуры, прихватил копье, и мы выдвинулись к реке.

Утренний лес уже стал для меня привычным. Я больше не шарахался от каждого шороха, научившись отличать опасный хруст ломающейся под тяжелой лапой ветки от безобидного шума ветра в кронах. Эйя шла рядом. В моей великоватой футболке она двигалась так же бесшумно и грациозно, но теперь в ее походке появилась какая-то новая уверенность. Она больше не жалась к деревьям.

Добравшись до отмели, где мы вчера пекли рыбу, я нашел нужный пласт. Серо-голубая, вязкая глина скрывалась прямо под слоем гальки у самой кромки воды.

Я отложил копье, закатал рукава и принялся копать руками, отбрасывая мелкие камешки и мусор. Эйя опустилась на колени рядом и без лишних слов присоединилась.

Глина была холодной и податливой. Мы набирали увесистые комки и складывали их на плоский, нагретый солнцем валун. В какой-то момент Эйя с особым усердием потянула упрямый кусок породы, тот с чавкающим звуком оторвался, и девушка, потеряв равновесие, шлепнулась на пятую точку, измазав лицо серой жижей.

Она испуганно замерла, ожидая моей реакции. В ее прошлом мире неуклюжесть, скорее всего, наказывалась.

Но я не мог сдержаться и рассмеялся. Грязная, с перепачканным носом и удивленными желтыми глазами, она выглядела донельзя комично.

Увидев, что я смеюсь, а не злюсь, Эйя неуверенно улыбнулась в ответ. Потом посмотрела на свои испачканные руки, зачерпнула немного жидкой глины и... швырнула в меня.

Шлепок пришелся точно в грудь, оставив на тактической рубашке живописную серую кляксу.

— Ах вот ты как! — я в притворном возмущении вскинул брови и брызнул в нее водой из реки.

Следующие несколько минут мы вели ожесточенную грязевую баталию, которая закончилась тем, что мы оба оказались по уши в серой глине, тяжело дыша от смеха. Я подошел к ней, зачерпнул чистой воды и аккуратно смыл грязь с ее щеки.

— Хулиганка, — беззлобно констатировал я.

— Ху-ли-ган-ка, — старательно повторила она, явно не понимая смысла, но чувствуя, что это что-то хорошее.

Когда мы набрали достаточно глины, я показал ей, как лепить. В детстве я ненавидел уроки труда, но память услужливо подкинула технику жгутового налепа. Раскатываешь глину в длинные «колбаски» и укладываешь их спиралью одна на другую, сглаживая швы пальцами, смоченными в воде.

Сначала мой горшок больше напоминал кривого, оплывшего снеговика. А вот Эйя, понаблюдав за мной пару минут, перехватила инициативу. Ее тонкие, длинные пальцы работали с поразительной ловкостью. Она чувствовала материал. Уже через полчаса на нашем валуне красовались две аккуратные, симметричные миски и один глубокий кувшин с чуть расширяющимся горлышком.

— Ты талант, — искренне восхитился я. — Красиво.

Она просияла, услышав знакомое слово.

— Огонь? — спросила она, показывая на сырые горшки, а затем на воображаемый костер.

— Да. Но сначала нужно высушить. Солнце, — я указал наверх.

Пока наши изделия вялились на жарком камне, я решил заняться второй приоритетной задачей. Оружием.

Я оставил Эйю у реки, приказав ей никуда не уходить и кричать, если что, а сам углубился в прибрежные заросли.

Мне нужно было дерево. Прямое, гибкое, без сучков, желательно из породы, напоминающей земной ясень, тис или орешник. Я потратил около часа, продираясь сквозь колючие кусты и осматривая стволы, пока не нашел то, что искал. Молодое деревце с темно-коричневой корой, росшее в тени более крупных собратьев, тянулось вверх ровным, идеальным хлыстом.

Я спилил его тактическим ножом, стараясь не повредить древесину, и очистил от веток. Длина заготовки составляла около двух метров. Древесина оказалась на удивление плотной и упругой. Конечно, по-хорошему, дерево для лука нужно сушить несколько месяцев в тени, обмазав торцы жиром, чтобы оно не треснуло. Но у меня не было этих месяцев. Придется делать «зеленый лук» и надеяться, что он не сломается в самый ответственный момент. Усилю его сухожилиями или сыромятной кожей позже, если добуду подходящего зверя.

Закинув будущий лук на плечо, я двинулся обратно к реке.

Эйя сидела на камне, задумчиво болтая ногами в воде. Заметив меня, она радостно вскочила, но тут же ее взгляд упал на что-то в стороне, у кромки влажного песка.

Я подошел ближе. На песке, всего в десятке метров от того места, где мы лепили горшки, отчетливо виднелся след.

Это был не зверь. Широкая, босая человеческая стопа с глубоко вдавленными пальцами. След был свежим — края еще не успели осыпаться, а на дне блестела вода.

Кто-то был здесь. Кто-то смотрел на нас, пока я ходил за деревом.

Эйя побледнела так, что ее оливковая кожа приобрела пепельный оттенок. Она попятилась назад, ее желтые глаза наполнились тем самым животным ужасом, который я видел в день нашей встречи. Она обхватила себя руками, и ее начало мелко трясти.

— Кронг... — прошептала она, глядя на след расширенными зрачками. — Кронг.

Я не знал этого слова, но интонация говорила сама за себя. Это были ее соплеменники. Те, кто вышвырнул ее умирать. Те, кто считал ее проклятой.

Мой мозг мгновенно переключился в боевой режим. Я сбросил деревянную заготовку на землю, перехватил копье в правую руку и свободной ладонью притянул Эйю к себе, задвигая ее за спину.

Взгляд автоматически просканировал заросли на противоположном берегу и кусты позади нас. Никакого движения. Ни хруста ветки, ни крика птицы. Чужак (или чужаки) ушли так же бесшумно, как и появились. Местные охотники умели скрываться не хуже хищников.

— Спокойно, — жестко, рублеными фразами произнес я, не сводя глаз с «зеленки». — Мы уходим. Сейчас.

Я жестом велел Эйе собрать подсохшие на солнце глиняные горшки в мой рюкзак. Она делала это дрожащими руками, постоянно озираясь. Забрав заготовку для лука, я взял девушку за руку. Ее пальцы были ледяными.

Обратный путь до нашего грота мы проделали в полной тишине и в два раза быстрее обычного. Я шел первым, держа карабин наготове — к черту экономию патронов, если нас попытаются взять в кольцо.

Но лес молчал.

Только когда мы оказались внутри нашего каменного убежища и я завалил узкий проход колючими ветками, Эйя обессиленно осела на свою постель из папоротников.

Она подтянула колени к подбородку и тихо заплакала. Без всхлипов, просто позволяя слезам катиться по щекам.

Я отставил оружие, подошел к ней и опустился на корточки. Взял ее за руки, заставляя посмотреть на меня.

— Кто это был? Твое племя? — я попытался сказать это как можно спокойнее, хотя внутри все кипело от адреналина.

Она кивнула.

— Плохие... люди. Злые, — выдавила она по-русски, смешивая слова с местными гортанными звуками. — Они... убить Эйя. Убить Алекс.

— Черта с два они нас убьют, — я сжал ее холодные пальцы. — Послушай меня. Внимательно посмотри на меня.

Ее желтые, заплаканные глаза встретились с моими.

— Они тебя не тронут. Поняла? Я не позволю. Здесь мой дом, здесь твой дом. И если этот твой Кронг сунется сюда... — я выразительно похлопал по вороненому стволу карабина, — ему очень не понравится то, что произойдет.

Она не поняла всех слов, но моя уверенность, казалось, немного передалась ей. Эйя судорожно вздохнула и прислонилась лбом к моему плечу. Я обнял ее, чувствуя, как бьется ее сердце.

Иллюзия безопасности рухнула. Каменный век напомнил о себе. Мы больше не были одни в этих джунглях, и таймер до нашего первого столкновения с местными уже начал свой обратный отсчет. У меня оставалось совсем мало времени, чтобы доделать лук и превратить этот грот в настоящую крепость.

Глава 16. Сигналки, лук и имя страха

очь прошла в напряженном, рваном полусне. Я то и дело просыпался, вслушиваясь в звуки джунглей за тонкой преградой из колючих веток, которой мы завалили вход в грот. Каждый шорох, каждый треск сучка заставляли сердце биться чаще, а руку — крепче сжимать рукоять ножа.

Но на рассвете, когда багровое солнце начало заливать каньон своим густым светом, лес оставался спокойным. Никаких криков, никакого топота.

Эйя тоже почти не спала. Она сидела на своей постели из папоротников, обхватив колени, и настороженно смотрела на вход. Под ее невероятными желтыми глазами залегли легкие тени.

— Никого, — негромко сказал я, разминая затекшую шею. — Они не пришли.

Она медленно кивнула, но страх в ее взгляде никуда не делся.

Я понимал, что сидеть в пещере и ждать, пока нас возьмут измором, — глупо. Но и высовываться наружу без подготовки было нельзя. Мой армейский опыт подсказывал простую истину: если противник знает, где ты, а ты не знаешь, где он, нужно превратить свою позицию в крепость.

Мы наскоро перекусили остатками вяленого мяса, запив его водой из ручья, и я принялся за работу.

Первым делом — система раннего обнаружения. «Сигналки».

Я достал свой моток паракорда. Вытянул из зеленой нейлоновой оплетки несколько тонких, но прочных белых нитей сердечника. Вышел из грота, внимательно осмотрев следовую полосу — чисто.

В радиусе двадцати метров от входа я выбрал несколько узких проходов между камнями и кустами — естественные тропы, по которым неизбежно пойдет любой, кто захочет к нам подобраться. Я натянул нити на высоте щиколотки. Один конец привязал к корню, а другой — к хлипкому деревянному сторожку, на котором балансировал увесистый плоский камень. Под ним лежал другой камень.

Если кто-то заденет нить в темноте, сторожок вылетит, и верхний камень с громким, сухим щелчком рухнет на нижний. Звук в ночном лесу будет сродни выстрелу.

Эйя, следовавшая за мной по пятам, как привязанная, с любопытством наблюдала за процессом. Когда я продемонстрировал ей, как работает ловушка, толкнув нить палкой, и камни с лязгом сошлись, она вздрогнула, а затем посмотрела на меня с нескрываемым восхищением.

— Охота на людей? — тихо спросила она, используя слово «люди» в каком-то своем, гортанном варианте, но я понял ее по жестам.

— Защита, — я покачал головой. — Чтобы мы слышали. Чтобы они не пришли тихо.

Мы установили четыре таких «сигналки», перекрыв все очевидные подступы к гроту. Это немного успокоило мои нервы, но для настоящей обороны требовалось оружие дальнего боя.

Вернувшись под своды пещеры, я развел костер и положил рядом деревянную заготовку, которую вчера принес от реки.

Изготовление лука из сырого дерева — та еще авантюра. Древесина должна быть сухой, иначе лук получится «вялым» и быстро деформируется, а то и сломается при сильном натяжении. Но у меня был один трюк из пособий по выживанию: сушка над углями.

Я аккуратно снял кору тактическим ножом. Эйя сидела напротив, поджав под себя ноги, и следила за каждым моим движением. Она взяла один из кремневых отщепов и, не спрашивая разрешения, начала помогать мне зачищать заготовку от мелких неровностей.

Затем я начал обжигать дерево. Медленно, участок за участком, я водил будущим луком над горячими углями, не давая ему обуглиться. Влага внутри древесины закипала, выступая на поверхности мелкими пузырьками, и тут же испарялась. Дерево темнело, приобретало глубокий шоколадный оттенок и становилось жестче.

Это заняло несколько часов. Воздух в гроте наполнился приятным ароматом печеной древесины.

Когда заготовка достаточно просохла, я приступил к тиллеровке — формированию профиля лука. Я срезал лишнее дерево с внутренней стороны («живота» лука), оставляя середину толстой для жесткости, а концы — более тонкими и гибкими.

Тетиву я сделал, сплетя косичкой три нити паракорда. Получился прочный шнур, который не растягивался. Сделав зарубки на концах дуги, я натянул тетиву.

Дерево жалобно скрипнуло, но выдержало. Я упер лук в землю и потянул за тетиву. Натяжение было тяжелым, мужским — килограммов на двадцать пять, не меньше. Дуга изогнулась равномерно, без опасных перегибов.

— Готово, — выдохнул я, стирая пот со лба.

Эйя протянула руку и робко коснулась натянутой тетивы. Она издала низкий, гудящий звук.

— Как... копье, только летает? — попыталась она сформулировать мысль на своей смеси русского и жестов.

— Да. Стрела летает. Далеко. Очень больно, — кивнул я.

Стрелы стали нашей следующей задачей. Я нарубил прямых побегов кустарника, выпрямил их над огнем. Эйя, оказавшаяся настоящим мастером работы с кремнем, наколола десяток мелких, острых как бритва наконечников. Мы расщепили древки, вставили камни, намертво зафиксировали их тонкими нитями и залили подогретой древесной смолой. Оперения у нас не было — птиц мы пока не ловили, — но для стрельбы на десять-пятнадцать метров в условиях густого леса сойдут и такие, «голые» стрелы.

Ближе к вечеру, когда напряжение немного спало, мы решили обжечь нашу глиняную посуду.

Разводить большой костер снаружи было нельзя — дым выдаст наше точное местоположение. Поэтому мы устроили печь прямо в гроте. Я расширил очаг, мы аккуратно составили туда высохшие за день миски и кувшин, обложили их сухими ветками и подожгли.

Температура внутри каменной ниши быстро поднялась. Мы сидели в стороне, прислонившись к прохладной стене грота, и смотрели на пляшущее пламя.

Эйя сидела близко. Настолько близко, что я чувствовал тепло ее тела. Моя футболка на ней пропахла дымом и сосновой смолой.

Она смотрела на огонь, и в ее желтых глазах отражались красные всполохи. Вертикальные зрачки ритмично сужались и расширялись в такт биению пламени.

— Алекс, — вдруг тихо произнесла она, не отрывая взгляда от костра.

— Да, Эйя?

— Кронг... — она произнесла это имя с едва скрываемой ненавистью и страхом. — Он сильный. Очень. Он... вождь.

Я повернулся к ней.

— Тот след у реки. Это был он?

Она кивнула, обхватив плечи руками.

— Эйя... родилась другой. Глаза желтые, да. Но лицо... — она провела пальцем по своей тонкой скуле, — узкое. Для моего племени это метка Ночного Духа. Они боятся. Кронг хотел убить Эйя давно. Но моя мать... она была собирательницей трав. Лечила. Кронг терпел.

Ее русский был корявым, она часто переходила на жесты или родные слова, но я понимал суть. Мать умерла, и защита исчезла.

— Когда мать ушла к духам... Кронг сказал: Эйя проклята. Сказал уйти в лес. К зверям. Утром... он пришел смотреть, мертва ли я.

У меня сжались кулаки. Этот ублюдок не просто выгнал девчонку на верную смерть. Он пришел насладиться результатом, проверить, сделали ли хищники за него грязную работу. И вместо растерзанного трупа увидел чужака, который спокойно лепит с ней горшки из глины.

— Он не один, Алекс, — ее голос дрогнул. — У него охотники. Они придут.

Я медленно поднял руку и положил ей на плечо. Привлек к себе. Эйя не сопротивлялась, она уткнулась лицом мне в грудь, в жесткую ткань тактической рубашки, и тяжело, прерывисто вздохнула.

— Пусть приходят, — сказал я тихо, но так, чтобы в моем голосе не было ни капли сомнения. Моя рука скользнула по ее темным волосам, успокаивая. — У нас есть огонь. У нас есть стены. У меня есть лук и мое «громкое копье». Мы их встретим, Эйя. Я обещаю тебе.

Она подняла голову. В полумраке грота, освещаемом лишь отблесками обжигающихся глиняных горшков, ее лицо казалось высеченным из золотистого мрамора. Она посмотрела мне в глаза долгим, изучающим взглядом. А затем, приподнявшись на коленях, робко, почти невесомо прикоснулась своими губами к моей щеке.

Это был жест бесконечной благодарности. Наивный, чистый и оттого невероятно пронзительный.

Я замер, боясь спугнуть этот момент. Моя ладонь скользнула с ее плеча на талию, прижимая девушку чуть крепче.

— Мы справимся, — прошептал я.

В ту ночь мы спали рядом. Не на одной постели, но сдвинув наши подстилки из папоротника вплотную друг к другу. Я держал ее за руку, и это простое человеческое тепло было лучшей защитой от первобытного мрака, сгустившегося за стенами нашего каменного дома. Завтра нам понадобятся все наши силы. Потому что Кронг вернется. Я нутром чуял это.

Глава 17. Летящее копье и первый контакт

Я проснулся от того, что моя правая рука онемела.

Открыв глаза, я обнаружил причину: Эйя во сне перекатилась на мою сторону и теперь крепко, обеими руками прижимала мою ладонь к своей щеке. Ее дыхание было ровным, а на лице больше не было той болезненной гримасы постоянного страха, к которой я успел привыкнуть за первые дни.

Несколько минут я просто лежал, слушая, как просыпается лес за нашей баррикадой из веток, и старался не шевелиться. В этом маленьком, диком мире, затерянном хрен знает где во Вселенной, вдруг появилось место для чего-то пронзительно теплого и человеческого.

Когда Эйя наконец заворочалась и приоткрыла свои невероятные желтые глаза, я мягко высвободил руку.

— Ут-ро, — сонно пробормотала она, потирая лицо и смущенно отодвигаясь на свою половину нашей импровизированной постели.

— Доброе утро, — я улыбнулся и поднялся на ноги. — Пора проверять наш завод по производству посуды.

Кострище за ночь полностью остыло, покрывшись толстым слоем серой золы. Я аккуратно разгреб пепел палкой. Эйя тут же оказалась рядом, с любопытством вытягивая шею.

Наши горшки выжили. Не все, правда — одна из мисок треснула сбоку, видимо, из-за скрытого пузырька воздуха в глине или слишком резкого перепада температур. Но кувшин для воды и вторая, более глубокая миска, затвердели, превратившись в настоящую керамику. Цвет у них получился неоднородным, с черными подпалинами от углей, но на ощупь они были твердыми, как камень.

Я вытащил кувшин, постучал по нему костяшками пальцев. Раздался глухой, но звонкий звук.

— Работает, — с удовлетворением констатировал я.

Мы налили в него воду из нашего источника. Нигде не протекало. Эйя осторожно коснулась гладкого глиняного бока, ее лицо светилось неподдельным восторгом. Для нее этот кривоватый кувшин был вершиной технологий.

После завтрака (мы доели последнюю запеченную рыбу), настало время ходовых испытаний моего нового оружия.

Я отодвинул ветки на входе в грот, проверил периметр. Никаких следов, тишина. Мы вышли на небольшую проплешину метрах в десяти от нашего жилища, оставаясь внутри кольца из «сигналок».

Я взял свой самодельный лук и несколько стрел без оперения. В качестве мишени выбрал толстый, трухлявый пень шагах в пятнадцати от нас. Эйя встала чуть позади, сложив руки на груди, не сводя с меня своих кошачьих глаз.

Я наложил стрелу на тетиву из паракорда. Встал вполоборота, глубоко вдохнул и потянул. Дерево напружинилось, сопротивляясь. Натяжение было тугим, тяжелым. Без упора под стрелу (я не стал вырезать полочку, чтобы не ослаблять рукоять) целиться было непривычно, но мышечная память, вбитая инструкторами по выживанию, сделала свое дело.

Выдох. Пальцы разжались.

Тетива сухо щелкнула. Стрела, лишенная стабилизаторов-перьев, в полете чуть вильнула хвостом, но дистанция была смешной — с глухим стуком каменный наконечник вонзился в трухлявую древесину пня, пробив его почти на ладонь.

— Ого, — сам себе удивился я. Кинетическая энергия получилась приличной. Местной зверюге или человеку без бронежилета мало не покажется.

Эйя охнула. Она подбежала к пню, потрогала торчащее древко и попыталась вытащить его. У нее не вышло — наконечник засел намертво.

— Летает, — прошептала она, оборачиваясь ко мне с благоговейным ужасом. — Алекс делает магию.

— Физику, Эйя. Просто физику, — хмыкнул я, накладывая вторую стрелу.

Я собирался сделать еще один выстрел, чтобы пристреляться к балансу, как вдруг лес разорвал резкий, неестественно громкий звук.

КРАК!

Два плоских камня сошлись вместе с сухим, хлестким лязгом.

Сработала сигналка. Та самая, что была установлена на узкой тропе со стороны реки. Юго-восточный сектор.

Мое сердце мгновенно переключилось на боевой ритм. Игры закончились.

— Назад. В пещеру. Живо! — скомандовал я, резко понизив голос.

Эйя побледнела. Она поняла тон без перевода, схватила свое деревянное копье и бесшумной тенью скользнула за баррикаду. Я жестом приказал ей сидеть тихо, а сам, пригнувшись, двинулся к источнику звука, держа лук наготове, а стрелу на тетиве.

Я крался, используя каждый куст, каждое дерево как укрытие. В нос ударил едва уловимый запах кислого пота и немытого тела, смешанный с ароматом растертых листьев.

Из-за широкого ствола местного исполина я осторожно выглянул на тропу.

Там было двое.

Внешне они полностью соответствовали описанию первобытных людей из учебников истории, с той лишь разницей, что сейчас они были живыми, дышащими машинами для убийства. Мощные, коренастые тела, покрытые шрамами. Широкие, грубые лица с тяжелыми челюстями и массивными надбровными дугами. На них были набедренные повязки из грубых шкур, а в руках они сжимали длинные, толстые копья с внушительными кремневыми наконечниками.

И их глаза. Ярко-желтые, с сузившимися от яркого света вертикальными зрачками. Точно такие же, как у Эйи. Только во взгляде девушки была испуганная мягкость, а эти смотрели с жестокостью матерых хищников.

Они не понимали, что произошло. Один из них сидел на корточках, тыкая тупым концом копья в камни моей ловушки и порванную белую нить паракорда. Он что-то недовольно рычал своему напарнику на их гортанном, щелкающем языке. Второй озирался по сторонам, принюхиваясь, словно гончая.

Они искали беглую девчонку. Они шли по нашему следу.

Вступать в рукопашную с двумя такими бугаями было бы самоубийством. Стрелять из карабина? Рано. Если я грохну их сейчас, Кронг пришлет весь свой отряд мстить за убитых. Мне нужно было, чтобы они ушли, но ушли напуганными до усрачки. Мне нужно было установить границу.

Я натянул тетиву. Прицелился не в человека, а в ствол молодого деревца, возле которого стоял второй дикарь.

Тетива хлопнула.

Стрела с легким свистом пересекла пространство и с влажным хрустом вонзилась в кору ровно на уровне глаз стоящего охотника, в нескольких сантиметрах от его носа.

Дикарь отшатнулся с таким воплем, словно его ужалила змея, выронив копье. Второй мгновенно вскочил на ноги. Они оба уставились на дрожащее в дереве древко, не понимая, откуда взялась эта штука. В их мире копья не летали с такой скоростью и не появлялись из ниоткуда.

Я не дал им времени опомниться. Выйдя из-за укрытия в полный рост, я наложил вторую стрелу на тетиву и натянул лук прямо в их сторону.

В своей грязной тактической рубашке, обвешанный подсумками, с черным карабином за спиной и странным оружием в руках, я, должно быть, выглядел для них как божество смерти.

— Пошли вон отсюда! — гаркнул я во всю мощь легких по-русски, вкладывая в голос максимальную агрессию. — Еще шаг, и я прострелю вам ваши тупые бошки!

Мой крик, усиленный эхом каньона, ударил по ним как физическая волна. Дикари даже не попытались поднять брошенное оружие. Тот, что стоял, издал гортанный, панический вскрик, развернулся и бросился бежать сквозь кусты, ломая ветки, как медведь. Второй секунду колебался, переводя взгляд с моего натянутого лука на свои пустые руки, затем плюнул на гордость и рванул за напарником.

Я стоял неподвижно еще минут пять, слушая, как стихает треск ломающихся веток в отдалении. Плавно ослабил натяжение лука. Адреналин начал отпускать, оставив после себя легкую дрожь в пальцах.

Они ушли. Но я не строил иллюзий — они вернутся. Они расскажут своему вождю о странном духе, который метает невидимые копья и кричит на непонятном языке. И Кронг, если он действительно такой сильный и жестокий лидер, как описывала Эйя, не оставит это без внимания. Чужак на его территории, защищающий изгнанницу — это вызов его авторитету.

Я поднял с земли брошенное дикарем копье. Тяжелое, отлично сбалансированное. Работа мастера.

Когда я вернулся в грот, Эйя сидела в самом темном углу, сжимая в побелевших пальцах свою деревяшку. Увидев меня, живого и невредимого, она бросилась мне навстречу.

Она не стала ничего спрашивать. Просто обхватила меня за поясницу, прижавшись лицом к моей груди.

— Тише, тише, — я отложил лук и трофейное копье, обняв ее в ответ, зарываясь пальцами в ее волосы. — Все хорошо. Я их прогнал.

— Кронг? — ее голос дрожал.

— Нет. Разведчики. Два человека, — я показал ей два пальца. — Они убежали.

Она подняла на меня свои желтые глаза. В них больше не было слез, только какая-то новая, глубокая осознанность. Она посмотрела на трофейное копье, которое я прислонил к стене. Она узнала работу своего племени.

— Алекс сильный, — твердо сказала она, коверкая русские слова, но вкладывая в них всю свою веру. — Алекс защитит Эйя.

— Защитит, — пообещал я, чувствуя всю тяжесть взятой на себя ответственности.

Я смотрел поверх ее головы на сужающийся выход из нашего грота. У нас было несколько дней, может, неделя, прежде чем племя соберется с силами и придет за нами. Пора было переходить от тактики выживания к тактике партизанской войны. И начать стоило с заготовки стрел. Очень большого количества стрел.

Глава 18. Волчьи ямы и чужие стандарты красоты

Следующие два дня слились для меня в один бесконечный, изматывающий марафон по превращению нашего уютного грота во вьетнамскую деревню образца шестьдесят восьмого года.

Утро начиналось не с нежных взглядов и совместных походов к реке, а со стука камня о камень. Наша пещера превратилась в оружейную мастерскую.

Эйя оказалась настоящим самородком в плане работы с кремнем. То, на что у меня уходили часы раздраженных попыток и отбитых пальцев, она делала с пугающей легкостью. Зажав кусок сырья между коленями, защищенными куском толстой шкуры, она ритмично и точно била по нему камнем-отбойником. От заготовки с сухим щелчком отлетали острые чешуйки. Всего пара минут — и на свет появлялся идеальный, симметричный наконечник для стрелы, острый, как хирургический скальпель.

Пока она штамповала наконечники, я занимался древками. Нарубил целую гору ровных веток, обжигал их над углями для твердости, делал пропилы. Затем мы вместе вклеивали камни на разогретую сосновую смолу и намертво фиксировали их тонкими жилами, вытянутыми из остатков нашего вяленого мяса.

К исходу второго дня у нас было три десятка готовых стрел. Без оперения они летели не так точно, но на дистанции до двадцати метров — а дальше в этих густых джунглях стрелять все равно не придется — били кучно и страшно.

Но одних стрел было мало. Мой армейский опыт подсказывал, что останавливать превосходящие силы противника нужно еще на подходах.

Я оставил Эйю доделывать стрелы, а сам, вооружившись тактическим ножом и крепкой палкой с обожженным концом, принялся за периметр.

Тропа со стороны реки, откуда вчера пришли разведчики, была самым вероятным направлением удара. Местные охотники умели ходить тихо, но они не умели летать. Им все равно придется наступать на землю.

Я начал копать. Грунт здесь, под слоем перегноя и опавших листьев, был каменистым и тяжелым, поэтому от идеи классических «волчьих ям» пришлось отказаться. Вместо них я делал малозаметные ямки глубиной по щиколотку — «капканы на вьетконговца».

В дно каждой такой ямки я вбивал под углом несколько заостренных и закаленных на огне деревянных кольев. Затем аккуратно маскировал сверху тонкими прутиками, сухим мхом и хвоей, полностью сливая ловушку с окружающим фоном.

Если наступить в такую ямку, нога провалится, а острые колья вонзятся прямо в голень или подъем стопы. Ничего смертельного, но идти, а тем более бежать или сражаться, человек с пробитой ногой уже не сможет. Крик раненого деморализует остальных. Это классика партизанской войны.

Я установил десяток таких «сюрпризов» в шахматном порядке на узких участках тропы, оставив для нас с Эйей только один безопасный проход, приметы которого я вбил в голову нам обоим.

Когда я вернулся в грот, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в насыщенные багровые тона. Я был грязен как черт, руки ныли от мозолей, а спина гудела после часов копания земли палкой.

Эйя сидела у нашего источника в глубине пещеры. Она смывала с рук липкую смолу и каменную пыль. Услышав мои шаги, она обернулась. В ее желтых глазах отразилась усталость, но, поймав мой взгляд, она неуверенно улыбнулась.

Я подошел, со стоном опустился на колени рядом с ней и погрузил гудящие руки в ледяную воду. Облегчение было невероятным.

Мы умывались в молчании. Я плеснул водой в лицо, смывая пот и грязь, а когда открыл глаза, увидел, что Эйя пристально смотрит на мое отражение в маленькой заводи, образованной ручьем, а потом — на свое собственное.

Она вдруг подняла руку и кончиками пальцев коснулась своих скул. Тонких, высоких, совсем не похожих на грубые, широкие лица тех двух дикарей-разведчиков. Затем ее пальцы скользнули к разрезу глаз.

— Кронг говорил... — тихо произнесла она, не глядя на меня. — Эйя — злой дух. Лицо — неправильно. Глаза — чужие.

Она ссутулилась, словно слова бывшего вождя до сих пор имели над ней физическую власть, прибивая к земле.

— Кронг говорил: никто не возьмет Эйя в свой костер. Эйя — урод.

Последнее слово она произнесла на своем языке, но потом, вспомнив наши уроки, с трудом подобрала русское, которое я произносил, когда мы нашли гнилой, скрюченный корень:

— Пло-хая.

Я перестал вытирать лицо. В груди шевельнулась глухая, тяжелая злоба на этого первобытного ублюдка, который вбил в голову красивой, умной девчонке, что она — ошибка природы. В их жестоком мире стандарты красоты диктовались исключительно выживаемостью: широкие бедра, чтобы рожать без потерь, массивные челюсти, чтобы жевать сырое мясо, грубая сила. Тонкость и изящество считались здесь дефектом. Отклонением.

Я повернулся к ней. Мои мокрые пальцы легли на ее подбородок, мягко, но настойчиво заставив ее поднять голову и посмотреть мне в глаза.

— Эйя. Послушай меня, — я говорил медленно, глядя прямо в ее расширившиеся вертикальные зрачки. — Кронг — идиот. Он слепой глупец.

Она непонимающе моргнула.

— И-ди-от?

— Дурак. Тупой, как этот камень, — я свободной рукой постучал по своду пещеры. — Там, откуда я пришел... в моем племени... ты считалась бы невероятно...

Я запнулся. Мы не учили слово «красивая». Я попытался найти нужный образ. Посмотрел на огонь костра, потом на гладкий, блестящий изгиб нашего новенького глиняного кувшина, потом на ночное небо, где уже начали проступать первые, чужие звезды.

Я указал на яркую, крупную звезду, висящую над самым горизонтом.

— Смотри. Это красиво. Хорошо, — я обвел рукой небо. Затем перевел палец на нее, коснувшись ее щеки. — И ты... красивая. Очень красивая, Эйя.

Она замерла. Ее дыхание на секунду остановилось. Она не понимала абстрактного понятия красоты, но интонация, с которой я это сказал, жест и то, как я на нее смотрел, сделали свое дело.

В ее глазах, всегда полных настороженности, вдруг блеснули слезы. Но это были не слезы страха. Эйя подалась вперед и, закрыв глаза, просто уткнулась лбом в мое плечо. Я обнял ее, чувствуя, как мелко дрожит ее худая спина под моей огромной футболкой.

— Не верь им, — прошептал я, поглаживая ее по спутанным темным волосам. — Ты лучше их всех. И мы им это докажем.

В этот вечер мы сидели у костра дольше обычного. Напряжение ожидания висело в воздухе, но внутри нашего маленького каменного убежища было спокойно. Я разложил перед собой карабин, щелкнул фиксатором, вытащил магазин. Протер вороненый ствол тряпкой, проверил ход затвора. Оружие было в идеальном состоянии.

Девяносто патронов. Калибр 5.45. Это был мой козырь, мой абсолютный аргумент в споре с каменным веком. Но я твердо решил не использовать его до самой последней крайности. Огнестрел — это шум. Шум привлечет не только племя Кронга, но и вообще все, что способно слышать и убивать в радиусе десяти километров.

Пока у меня есть лук, стрелы, копье и мои ловушки, я буду воевать по правилам этого мира.

Когда костер прогорел, оставив лишь мерцающие красные угли, мы легли спать. Как и прошлой ночью, мы сдвинули наши лежанки вплотную. Эйя уснула быстро, вымотанная дневной работой, доверчиво положив голову мне на плечо и закинув руку мне на грудь.

Я же лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в звуки ночного леса. Я ждал щелчка сигнальных камней. Кронг знал, где мы. И если он настоящий вождь, он не позволит какому-то чужаку, пусть даже владеющему "магией" летающих копий, безнаказанно унижать своих разведчиков и укрывать проклятую.

Они придут. И они придут убивать.

Глава 19. Кровь на рассвете

Самое темное и холодное время — перед самым рассветом. В армии этот час называют «собачьей вахтой». Биологические часы организма требуют сна, внимание притупляется, зрение вязнет в густых, сизых сумерках. Именно в это время обычно начинаются штурмы.

Я не спал. Сидел на рюкзаке, прислонившись спиной к прохладной каменной стене, и гипнотизировал взглядом узкую полоску серого неба над нашей баррикадой из веток. На коленях лежал лук, под рукой — колчан со стрелами и тяжелое копье троглодита-разведчика. Карабин я повесил на стену, подальше от греха. Сегодня я играю по правилам каменного века.

Эйя спала рядом, свернувшись калачиком под моей футболкой. Ее дыхание было тихим, почти невидимым.

Тишину разорвал звук.

КРАК!

Сухой, хлесткий удар камня о камень. Северо-западный сектор, со стороны пологого склона.

Я мгновенно подобрался, сбрасывая остатки оцепенения. Мышцы налились упругой тяжестью. Не успело эхо затихнуть, как раздался второй звук.

КРАК!

На этот раз — с юга, от реки.

Они разделились. Классические клещи. Пытаются взять грот в полукольцо, чтобы отрезать нам пути к отступлению. Умно для дикарей. Но отступать я и не собирался.

Я протянул руку и мягко, но крепко сжал плечо Эйи. Она проснулась мгновенно, без звука, как дикий зверек. Ее вертикальные зрачки расширились в полумраке, ловя тусклый свет.

— Началось, — одними губами произнес я. — Копье. Сиди сзади. Не высовывайся.

Она кивнула. Лицо побледнело, но паники не было. Эйя перехватила свое обожженное копье и вжалась в самую глубину ниши.

Я бесшумно скользнул к баррикаде. Ветки терновника, которыми я завалил вход, создавали отличную маскировочную сеть — я видел улицу, а с улицы внутри грота царил кромешный мрак.

В каньоне висел густой, молочный туман, скрадывая очертания деревьев. Воздух был влажным и холодным. Я вслушивался так, что в ушах звенело. Хруст. Едва уловимый шорох листьев. Они двигались осторожно, но их было много. Пятеро? Шестеро?

И вдруг первобытную тишину разорвал истошный, захлебывающийся крик боли.

Сработала моя вьетнамская ловушка. Кто-то из нападающих наступил прямо в замаскированную ямку, и заостренные, закаленные в огне колья пробили ему ступню.

Крик деморализовал их. Скрытность потеряла смысл. В тумане раздался властный, гортанный рык — приказ. Это был голос, не терпящий возражений. Кронг.

Из белесой пелены тумана вынырнули силуэты. Трое бросились прямо к нашему гроту. Коренастые, мощные, с перекошенными от ярости лицами. Они бежали, занеся над головами тяжелые копья.

Я встал в полный рост, наложил стрелу на тетиву. Вдох. Выдох. Пальцы разжались.

Тетива гулко хлопнула в узком пространстве. Стрела, пущенная с пятнадцати шагов, пробила грудную клетку бегущего впереди дикаря с тошнотворным влажным хрустом. Он споткнулся, словно налетел на невидимую стену, выронил копье и рухнул лицом в мокрую траву, с хрипом цепляясь за древко, торчащее из груди.

Двое других на секунду замерли, ошарашенные смертью товарища от невидимого оружия. Эта секунда стоила им дорого.

Я работал на автомате. Наложить стрелу, натянуть, отпустить.

Вторая стрела ударила в бедро правому нападающему. Он взвыл, крутнулся на месте и упал на одно колено. Третий, издав отчаянный вопль, метнул свое копье в грот. Тяжелая палка с кремневым наконечником с треском вонзилась в нашу баррикаду из колючих веток всего в полуметре от моего лица.

Я в ответ послал стрелу ему в плечо. Каменный наконечник пробил мышцы, дикарь взвизгнул, схватился за рану и попятился назад, в спасительный туман.

— Кха-ра! Грокх! — раздался из тумана яростный рев вождя.

Они перегруппировались. Поняли, что атаковать в лоб узкий проход, из которого вылетает смерть — самоубийство.

Несколько минут висела звенящая тишина, прерываемая лишь стонами раненого в бедро дикаря, который ползком пытался убраться с линии огня. Я не стал его добивать. Мне нужны были живые свидетели, которые расскажут остальным, что сюда лучше не соваться.

Внезапно слева, сбоку от входа, на камни прыгнула огромная тень. Один из охотников решил обойти баррикаду и спрыгнуть на нас сверху, используя уступы грота.

Он приземлился тяжело, взметая облако пыли. Огромный, пахнущий псиной и старым потом мужик с желтыми, налитыми кровью глазами. В его руке была зажата тяжелая дубина из корневища.

Лук был бесполезен на такой дистанции. Я отбросил его в сторону и перехватил трофейное копье двумя руками.

Дикарь зарычал и замахнулся дубиной.

Я не стал блокировать удар. Вместо этого я сделал резкий выпад вперед, используя длину копья. Кремневый наконечник вспорол его бок, скользнув по ребрам. Рана была не смертельной, но глубокой. Дикарь взревел, его удар смазался, и дубина с грохотом опустилась на каменный пол грота, высекая искры.

Не давая ему опомниться, я с разворота ударил его тупым концом древка прямо в челюсть. Раздался неприятный хруст. Охотник пошатнулся, его желтые глаза закатились. Я нанес еще один удар, на этот раз ногой, в колено. Дикарь рухнул, покатился по камням и свалился наружу, за пределы баррикады.

Снова наступила тишина. Туман начал медленно рассеиваться под первыми лучами багрового солнца.

Из зарослей, шагах в тридцати от входа, вышел человек.

Он был выше остальных. На его плечи была накинута шкура какого-то крупного пятнистого хищника, а на шее висело ожерелье из длинных желтоватых клыков. Лицо широкое, изрезанное шрамами, но в желтых глазах, в отличие от остальных, горела не тупая ярость, а холодный, оценивающий ум.

Это был Кронг.

Он смотрел на свой разгром. Один мертвец лежал на траве. Еще трое были ранены: один с пробитой ступней где-то в кустах, второй полз с простреленным бедром, третий валялся у входа с разбитой челюстью.

Я подобрал лук, наложил последнюю, самую ровную стрелу и вышел из-за баррикады. Я встал в полный рост на пороге своего дома, натянул тетиву и прицелился точно в грудь вождя.

Мы смотрели друг на друга сквозь редеющий утренний туман. Дикарь из каменного века и наемник с Земли. Дистанция была предельной для моего кустарного лука, но Кронг, видимо, уже оценил эффективность этого оружия.

Он не дрогнул. Не отступил. Лишь медленно, не сводя с меня тяжелого взгляда своих кошачьих глаз, поднял вверх руку с зажатым в ней копьем и потряс им в воздухе. Это не было жестом сдачи. Это было признание. Признание силы и объявление временного перемирия.

Он резко рявкнул что-то своим людям. Из кустов выскочили двое уцелевших охотников. Подхватили раненого в бедро и того, что лежал без сознания, и быстро, озираясь на мой натянутый лук, потащили их в лес. Тело убитого они оставили.

Кронг смотрел на меня еще несколько секунд. Затем плюнул на землю, развернулся и растворился в джунглях, словно призрак.

Я стоял неподвижно, пока треск ломающихся веток полностью не стих. Только тогда я медленно опустил лук, чувствуя, как начинают дрожать от перенапряжения руки. Адреналиновый откат ударил по мозгам, колени на мгновение стали ватными.

Я обернулся.

Эйя стояла у входа в грот. Она отбросила свое деревянное копье и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, ужас перед произошедшим и безграничное благоговение.

— Они... ушли, — прошептала она, словно боясь поверить в это.

— Ушли, — хрипло ответил я, сглатывая сухую слюну. — И в следующий раз они сто раз подумают, прежде чем соваться к нам.

Я подошел к ней. Она осторожно протянула руку и коснулась моей груди, словно проверяя, настоящий ли я. Я перехватил ее ладонь и прижал к себе.

Мы выстояли. Мы отбили первую атаку. Но, глядя на лежащее в траве мертвое тело с торчащей из груди стрелой, я понимал: это не конец. Мы только что вписали свои имена в кровавую политику этого первобытного мира. И теперь нам придется с этим жить.

Глава 20. Цена спокойствия и одно племя на двоих

Адреналин уходил медленно, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и свинцовую тяжесть в мышцах. Утренний туман окончательно рассеялся, и багровое солнце осветило место нашего короткого, но жестокого боя.

Я смотрел на тело дикаря, лежащее лицом вниз в мокрой траве. Моя стрела торчала из его спины — наконечник пробил грудную клетку насквозь. Смерть в каменном веке лишена всякого благородства. Это просто кусок остывающего мяса, который очень скоро привлечет падальщиков, а за ними — и крупных хищников.

Оставлять труп прямо перед нашим порогом было нельзя.

Я повернулся к Эйе. Она все еще стояла у входа в грот, обхватив себя руками за плечи. Ее вертикальные зрачки сузились в тонкие щелочки из-за яркого света, но во взгляде читалась глубокая, застарелая усталость.

— Сиди здесь, — мягко сказал я. — Мне нужно прибраться.

Она поняла. Молча кивнула и опустилась на свой рюкзак, не сводя с меня глаз.

Я подошел к убитому. Выдернул стрелу — древко оказалось целым, хотя перья (если бы они были) наверняка бы испачкались. Обтер наконечник о жесткую траву. Затем принялся за мародерство. Звучит цинично, но в этом мире любая вещь имела цену выживания.

Добыча оказалась скудной, но полезной: тяжелое, отлично сбалансированное копье с массивным кремневым наконечником, грубый нож из отщепа кварцита и — самое ценное — бурдюк для воды, сшитый из желудка какого-то крупного животного.

Закончив с этим, я ухватил дикаря за лодыжки и потащил прочь от грота, вниз по течению ручья. Он был тяжелым, килограммов под девяносто сплошных мышц и костей. Каждый шаг давался с трудом, сапоги скользили по влажному мху.

Я оттащил его метров на триста, в густые заросли папоротника, где земля была более рыхлой. Вооружившись крепкой палкой и плоским камнем, я принялся копать. Это была изматывающая, тупая работа. Солнце поднималось все выше, пот заливал глаза, спина ныла после утренней схватки.

Когда неглубокая могила была готова, я скатил туда тело и забросал его землей, сверху навалив тяжелых камней. Не из уважения к павшему врагу, а чтобы местные волки или гиены не разрыли захоронение.

Вернувшись к ручью, я упал на колени прямо в воду. Стянул пропитанную потом тактическую рубашку, бросил ее на камни и принялся ожесточенно тереть грудь и руки ледяной водой, смывая с себя грязь, чужую кровь и запах смерти.

Позади хрустнула ветка. Я инстинктивно потянулся к ножу на поясе, но тут же расслабился. Это была Эйя.

Она подошла неслышно, держа в руках кусок чистой, мягкой шкуры. Опустилась на колени рядом со мной прямо в воду, не обращая внимания на то, что подол моей футболки намокает.

Эйя не сказала ни слова. Она просто намочила шкуру и принялась осторожно обтирать мою спину. Ее движения были легкими, почти невесомыми. Она смывала грязь с моих плеч, вокруг старого шрама от осколка, успокаивая гудящие мышцы.

В этом простом жесте было столько доверия и заботы, что у меня перехватило горло. В моем прошлом мире люди годами жили вместе, оставаясь чужими. Здесь, на безымянной планете, среди диких лесов и враждебных племен, эта изгнанница понимала меня лучше, чем кто-либо другой.

Я перехватил ее руку, когда она потянулась, чтобы обмыть мою шею. Повернулся к ней.

Вода стекала по моему лицу. Желтые, нечеловеческие глаза Эйи смотрели на меня в упор. В них больше не было ни капли животного страха.

— Все закончилось, — тихо сказал я. — Кронг потерял людей. Он не вернется скоро.

— Он боится, — так же тихо ответила она. Ее русский становился все чище, хотя она все еще строила фразы непривычно. — Алекс сильный. Духи огня с тобой.

Я криво усмехнулся и покачал головой.

— Нет никаких духов, Эйя. Есть только ты и я.

Она подняла свободную руку. Тонкие, чуть шершавые пальцы коснулись моей щеки, скользнули по небритому подбородку.

— Мое... пле-мя, — произнесла она, тщательно выговаривая слоги. — Кронг сказал: у Эйи нет племени. Эйя одна.

Она придвинулась ближе. Ее дыхание коснулось моих губ.

— Теперь... Алекс — мое племя? — в ее голосе прозвучала робкая надежда, смешанная с отчаянием человека, который слишком долго был одинок.

— Да, — выдохнул я. — Мы — одно племя.

Я подался вперед и накрыл ее губы своими. Осторожно, боясь испугать. Но она не отстранилась. Напротив, Эйя издала тихий, гортанный звук, выронила мокрую шкуру и обеими руками обхватила мою шею, прижимаясь ко мне всем телом.

Ее губы были горячими и неумелыми, но в этом поцелуе было столько искренности, жажды жизни и нерастраченной нежности, что у меня закружилась голова. Мы сидели на коленях в ледяном ручье, вокруг нас шумел первобытный лес, где-то неподалеку бродили хищники, но в эту секунду для нас не существовало ничего, кроме друг друга.

Вечер мы встретили у костра внутри грота.

Напряжение последних дней наконец-то отпустило, сменившись приятной, теплой усталостью. Баррикада на входе была восстановлена и усилена трофейными копьями, которые я вбил в землю под углом.

Мы зажарили остатки мяса. Эйя сидела, прислонившись спиной к моей груди. Я обнимал ее, лениво перебирая свободной рукой пряди ее густых, темных волос. Она расслабленно жмурилась, глядя на пляшущие языки пламени.

— Зима, — вдруг сказала она, указав на выход из пещеры, где уже сгущалась темнота. Она использовала местное слово, но сопроводила его жестом, обхватив себя за плечи и задрожав, изображая холод.

Я нахмурился.

— Холод? Скоро?

Эйя кивнула. Она показала на луны, которые только начали подниматься над горизонтом, затем растопырила пальцы на обеих руках несколько раз.

— Листья упадут. Вода станет камнем. Белая земля. Звери уйдут или будут злые.

Снег. Значит, климат здесь не тропический круглый год. И если местная зима хотя бы вполовину так сурова, как сибирская, наш уютный грот превратится в ледяную ловушку. Спать на папоротниках у открытого костра в минус двадцать — верный путь к воспалению легких.

Мой мозг снова переключился в режим тактического планирования.

Нам нужна теплая одежда. Много шкур. Нам нужно заготавливать мясо, сушить его, коптить. Но главное — грот был слишком мал для серьезной зимовки, а его вход было невозможно нормально закрыть от ледяного ветра.

Кроме того, сегодняшняя стычка показала, что мы уязвимы. Кронг отступил, потому что был ошеломлен луком и ловушками. Но дикари быстро учатся. В следующий раз они не пойдут в лобовую атаку. Они могут устроить засаду у реки или просто поджечь лес вокруг нас.

— Значит, мы построим дом лучше, — вслух подумал я, крепче прижимая к себе девушку. — Настоящий дом. Из толстых деревьев. С крышей и дверью.

— Дом? — она подняла на меня глаза, не понимая слова.

— Крепость, Эйя. Такую, что ни один Кронг не прокусит.

Я понимал, что вдвоем возвести бревенчатый сруб или частокол — задача почти невыполнимая. Нужны были рабочие руки. Нужно было расширять наше маленькое "племя". Но где в этом диком мире найти тех, кому можно доверять?

Эйя, словно почувствовав мои мысли, повернулась ко мне и коснулась кончиком носа моей щеки — местный жест глубокой привязанности, к которому я уже начал привыкать.

— Алекс сделает, — уверенно произнесла она. — Я буду помогать. Мы будем вместе.

Я посмотрел в ее вертикальные зрачки, отражающие свет нашего очага. В них была абсолютная, непоколебимая вера.

— Вместе, — согласился я, целуя ее в лоб.

Первый этап нашего выживания был пройден. Мы отвоевали свое право на жизнь в этом жестоком мире. Но впереди нас ждала зима, новые враги и долгий путь от двух одиночек, прячущихся в пещере, к настоящей силе, с которой придется считаться всему каменному веку.

Я подкинул в костер толстую сухую ветку. Пламя взметнулось выше, отбрасывая на каменные своды грота наши огромные, слившиеся воедино тени. Завтра начнется новая работа. Завтра мы пойдем разведывать дальние территории.

Глава 21. Северные земли и племя людоедов

Идея построить настоящую крепость до наступления холодов звучала красиво, но реальность быстро расставила всё по своим местам. Чтобы срубить, ошкурить и уложить в венцы хотя бы сотню бревен, нужны были инструменты получше кремневых топоров и, самое главное, — люди. Рабочие руки. Двое человек, пусть даже один из них вооружен до зубов решимостью и знаниями двадцать первого века, просто физически не потянут такой объем до первого снега.

Но сидеть сложа руки я не собирался. Следующие три дня после стычки с разведчиками Кронга мы посвятили подготовке к дальней вылазке.

Мы насушили мяса, наделали еще два десятка стрел, а Эйя сплела из гибких корней две удобные заплечные корзины. Мой тактический рюкзак был хорош, но для переноски тяжелых грузов вроде глины или камней не годился — жалко было рвать ткань.

Рано утром на четвертый день, тщательно замаскировав вход в наш грот, мы выдвинулись на север.

Я шел первым, держа наготове лук. Карабин, как обычно, висел за спиной — мой неприкосновенный запас на случай тотального конца света. Эйя двигалась следом, бесшумно ступая босыми ногами по влажной подстилке из прелых листьев. В моей футболке, подвязанной сплетенным из травы шнурком, с копьем в руке и желтыми глазами, непрерывно сканирующими заросли, она выглядела как настоящий дух этого леса.

Местность постепенно менялась. Привычные широколиственные джунгли редели, уступая место хвойным исполинам, чьи кроны терялись где-то высоко в утреннем тумане. Воздух здесь был суше, с отчетливым запахом смолы. Почва стала каменистой.

— Хорошее место, — негромко сказал я, остановившись у отвесного скального выступа, который образовывал естественную каменную стену длиной метров тридцать. — Если строить дом здесь, спина будет закрыта камнем.

Эйя подошла ближе, потрогала скалу ладонью и задумчиво посмотрела на север, туда, где лес спускался в глубокую, мрачную низину. Она поежилась, несмотря на то что солнце уже начало пригревать.

— Алекс, — она тронула меня за локоть. — Туда... плохо.

— Почему? Племя Кронга? — я нахмурился, вглядываясь в густые заросли внизу.

Она отрицательно помотала головой. В ее вертикальных зрачках плеснулся неподдельный страх.

— Нет. Кронг туда не ходит. Никто не ходит. Там... Рваные Пасти. — Последние два слова она произнесла на своем языке, но потом, увидев мое непонимание, попыталась объяснить: — Злые люди. Очень злые. Они... едят людей.

Я замер.

— Каннибалы?

Она не знала этого слова, но поняла интонацию. Эйя обнажила зубы и провела пальцем по резцам, показывая, что они острые.

— Точат зубы о камни. Ловят тех, кто один. Изгнанников. Едят мясо. Они не племя... они как бешеные волки.

Сводка новостей каменного века становилась все интереснее. Межплеменные стычки за территорию — это одно. А вот организованные банды людоедов — совсем другое. Это меняло правила игры.

— Далеко они живут? — спросил я, машинально проверяя легкость хода стрелы в колчане.

— Везде, — Эйя развела руками. — Ходят, как тени. Ищут слабую кровь.

Мы пошли дальше, но теперь я удвоил бдительность. Лес вокруг казался спокойным, но это было обманчивое спокойствие.

Ближе к полудню мы наткнулись на первые следы.

Я остановился так резко, что Эйя едва не врезалась мне в спину. На влажном мху, у корней старой сосны, виднелись отпечатки ног. Много отпечатков. Но они отличались от следов охотников Кронга. Те ходили плотной группой, уверенно. Эти следы метались. Кто-то бежал. Бежал в панике, часто оступаясь.

Я опустился на одно колено.

След был маленьким. Слишком маленьким для взрослого мужчины-охотника. Женщина или подросток. А вот поверх него, сминая мох в грязную кашу, отпечаталась широкая стопа с глубоко вдавленными пальцами.

На коре соседнего дерева, примерно на уровне моей груди, темнело свежее, бурое пятно. Кровь.

— Они здесь, — одними губами прошептал я.

Эйя побледнела. Она сжала свое копье так, что костяшки пальцев побелели. Ее инстинкты кричали ей, что нужно бежать, прятаться, уходить как можно дальше. Но она осталась стоять за моей спиной.

Я принюхался. Ветер тянул снизу, из лощины. И он принес запах. Не дым костра, не прелая листва. Это был тошнотворный, сладковато-железистый запах свежей крови и немытых тел.

— Идем, — я подал ей знак рукой. — Тихо.

Мы крались по следу, словно призраки. Я забыл о том, что я наемник с автоматом, я стал первобытным охотником. Каждый шаг выверен, каждое движение плавное.

Звуки мы услышали минут через десять.

Сначала это был хруст ломающихся веток, затем — низкий, гортанный смех. И сквозь него — сдавленный, полный отчаяния плач.

Я жестом приказал Эйе оставаться за толстым стволом поваленного дерева, а сам, распластавшись по земле, пополз к краю заросшего кустарником оврага. Осторожно раздвинув колючие ветки, я посмотрел вниз.

Картина, развернувшаяся на дне оврага, заставила мои зубы непроизвольно сжаться.

Их было пятеро. Здоровые, покрытые бурой грязью и золой мужики. На их лицах красовались грубые, уродливые шрамы, словно их резали тупым камнем ради забавы. У одного из них нижняя губа была разорвана пополам и срослась криво, обнажая подпиленные, острые как у акулы зубы. «Рваные Пасти». Эйя не преувеличивала.

В руках они держали не только копья, но и тяжелые дубины, утыканные острыми осколками кремня.

Они окружили небольшую группу людей, прижав их к крутой глинистой стене оврага. Жертв было четверо. Две женщины, изможденные, в рваных, грязных шкурах, прикрывали собой испуганного подростка и старика, который едва стоял на ногах, прижимая руку к кровоточащей ране на боку.

У всех четверых были такие же ярко-желтые глаза с вертикальными зрачками, как у Эйи. Изгнанники. Те, кого вышвырнули умирать их собственные племена из-за старости, болезней или "неправильной" внешности. Легкая добыча.

Людоеды не торопились. Они играли со своей едой. Тот, с разорванной губой, шагнул вперед и с мерзким смешком ткнул древком копья одну из женщин в грудь, заставляя ее упасть на колени. Она закричала, пытаясь отползти, но другой дикарь ударил ее ногой.

Это не было битвой за выживание. Это была бойня.

Мой мозг мгновенно просчитал варианты. Нас двое, их пятеро. У них преимущество в массе и ярости. Уйти сейчас — самое логичное и безопасное решение. Это не моя война. Я вообще с другой планеты.

Я повернул голову. Эйя подползла ко мне, нарушив приказ. Она смотрела вниз, на загнанных женщин и ребенка. По ее щекам текли слезы, а желтые глаза были полны такой беспросветной боли, что меня кольнуло где-то под ребрами. Она видела там себя. Если бы я не нашел ее тогда у ручья, она была бы на их месте.

— Мой командир в Сирии говорил, — еле слышно процедил я сквозь зубы, — что иногда, чтобы построить что-то хорошее, нужно сначала вырвать с корнем гниль.

Я посмотрел на Эйю.

— Нам нужны люди для нашей крепости. А еще... я ненавижу ублюдков, которые обижают слабых.

Ее глаза расширились.

— Алекс... их много.

— У них нет лука. И они не ждут атаки.

Я приподнялся на одно колено. Убедился, что карабин надежно зафиксирован на спине — стрелять из огнестрела пока рано, нельзя выдавать свой главный козырь. Я вытащил из колчана три стрелы. Две воткнул в мягкую землю прямо перед собой, чтобы не тратить время на вытаскивание, третью наложил на тетиву.

Дистанция — около двадцати метров. Цели открыты. Ветерок слабый, почти не сносит.

Внизу вожак людоедов замахнулся своей шипованной дубиной, чтобы разбить голову раненому старику.

Я плавно натянул тетиву до самого уха. Дерево привычно скрипнуло. Я выбрал цель — того самого урода с разорванной губой.

Вдох. Выдох. Спокойствие.

Тетива сухо щелкнула. Смерть сорвалась с места, начиная обратный отсчет для племени Рваных Пастей.

Глава 22. Первые узы

Сырость лесного утра пропитала шкуры насквозь. Туман, поднявшийся от реки, неохотно уползал в низины, оставляя на траве и папоротниках крупные, холодные капли. Тело после сна на земляном полу пещеры двигалось неохотно, каждый сустав отзывался тупой, привычной ломотой. Приходилось заново привыкать к тому, что под подстилкой из сухой травы нет походного мата, а над головой — не купол палатки, а тяжелый, сочащийся влагой каменный свод.

Костер почти прогорел. В золе еще теплились тусклые багровые прожилки, но тепла они уже не давали. Эйя сидела чуть в стороне, съежившись и обхватив колени руками. Ее длинные, спутанные волосы падали на лицо, скрывая его от утреннего света, но вертикальные зрачки ее желтых глаз, едва заметные сквозь пряди, неотрывно следили за каждым движением рук, перебирающих угли.

Она уже не сжималась в комок при каждом резком звуке, как в первые дни после того, как ее удалось вытащить из капкана у реки, но дистанцию держала четко. Два-три шага — это граница, за которую она не пускала без глухого, предупреждающего ворчания. Местные стандарты красоты, из-за которых ее собственное племя выставило ее вон, посчитав проклятой, в этой пещере не имели никакого значения. Здесь имело значение только то, насколько быстро она умеет чистить рыбу своими тонкими, ороговевшими на кончиках пальцами и как далеко способна учуять чужой запах на ветру.

Каменный нож, выточенный из куска серого кремня, лежал на плоском валуне, служившем столом. Его лезвие было неровным, с мелкими зазубринами, но со своей задачей — срезать сухожилия с костей или свежевать мелкую дичь — оно справлялось. Приходилось постоянно следить за нажимом: один неверный поворот кисти, и хрупкий кремень мог расколоться в ладони, оставив глубокий порез, который в этих условиях заживал неделями.

Снаружи, за пологом из связанных жилами шкур, послышался хруст. Это был не топот крупного зверя и не шорох ветра. Звук был парным, ритмичным. Кто-то шел, тяжело ступая по влажной глине, не заботясь о маскировке. Так ходят только те, кто либо уверен в своей силе, либо бежит в панике, не разбирая дороги.

Эйя среагировала мгновенно. Ее тело выпрямилось, как натянутая тетива, а пальцы вцепились в обломок кости, заточенный с одного конца — ее примитивное оружие, с которым она не расставалась даже во сне. Зрачки в ее желтых глазах сузились в тонкие черные нити, улавливая малейшие изменения света в проеме пещеры. Она издала низкий, вибрирующий звук в глубине горла, который на языке ее прежнего племени явно означал опасность.

Пришлось осторожно протянуть руку к длинному копью из обожженного ясеня, стоявшему у стены. Пальцы легли на гладкое дерево, покрытое слоем застывшей смолы у основания кремневого наконечника. Баланс у этого оружия был скверным, совсем не похожим на привычный вес штурмовой винтовки, но за эти месяцы руки успели привыкнуть к тяжести древесины и инерции при замахе.

Шаги приближались к склону холма. Из тумана, медленно разрывая серые клочья, начали проступать силуэты. Их было трое. Они двигались медленно, поддерживая друг друга. Тот, что шел посередине, волочил левую ногу, оставляя на мокрой траве глубокий, рваный след. На его плечах была наброшена грязная, обглоданная мышами шкура, а лицо было бледным, почти серым от истощения и потери крови.

Остальные двое — женщина с перевязанной грязным лыком рукой и подросток, едва достававший ей до плеча — испуганно озирались по сторонам. У них не было оружия. Только обломки палок, которые они использовали как трости, чтобы удерживать равновесие на скользких камнях. В их желтых глазах не было ярости, которую приходилось видеть во время стычки с бывшими соплеменниками Эйи. Там был только тупой, выжигающий остатки разума страх.

Они остановились у подножия холма, не доходя до входа в пещеру десятка шагов. Раненый мужчина поднял голову, его сухие, потрескавшиеся губы зашевелились, но вместо слов из горла вырвался лишь сухой, хриплый кашель. Он покачнулся, и женщина с трудом удержала его от падения, сама едва не поскользнувшись на глине.

Эйя сделала полшага вперед, выходя из тени свода. Ее ноздри затрепетали, втягивая воздух, идущий со стороны пришельцев. Она обернулась, коротко взглянула на нож на валуне, затем снова на пришельцев. Ее поза изменилась: агрессия сменилась настороженным любопытством. Она явно узнала что-то в их запахе или в обрывках шкур на их телах.

— Людоеды… — сорвался с ее губ тихий, ломаный звук. За эти месяцы удалось вложить в ее голову несколько десятков понятных слов, смешивая их с ее собственными гортанными знаками. Она указала пальцем в сторону густого леса на юге, откуда пришла эта троица. — «Рваные Пасти». Они бежали.

Женщина у подножия холма заметила Эйю. Она не закричала и не попыталась бежать. Вместо этого она медленно опустилась на колени, опустив голову так низко, что ее растрепанные волосы коснулись мокрой земли. Это был древний, понятный без всяких слов жест полной покорности и мольбы о пощаде. Подросток последовал ее примеру, прижавшись к боку раненого мужчины, который уже просто лежал на боку, тяжело и прерывисто дыша.

Лес позади них оставался тихим, но эта тишина была обманчивой. Если эти трое бежали от «Рваных Пастей», то те, кто их преследовал, могли быть совсем близко. Охотники за человеческим мясом не бросают добычу просто так, особенно если она оставляет такой четкий, кровавый след на грязной тропе.

Пришлось выйти из пещеры, держа копье наперевес, но не направляя его прямо в упавших людей. Шаг за шагом, проверяя подошвами обуви из толстой кожи каждый камень, чтобы не поскользнуться. Влажный воздух сразу облепил лицо, смывая остатки сна.

Подойдя ближе к раненому, удалось рассмотреть его травму. На бедре зияла глубокая, рваная рана, края которой уже начали понемногу портиться, источая характерный сладковатый запах. Его не резали ножом — это были следы зубов крупного хищника или, что вероятнее, грубого костяного крюка, который использовали «Рваные Пасти» для ловли беглецов.

Женщина подняла голову. Ее желтые глаза были полны слез, смешивающихся с каплями дождя. Она что-то быстро заговорила, указывая то на раненого, то назад, на чащу леса. Ее речь была быстрой, свистящей, совершенно непохожей на те гортанные звуки, которыми пользовалось племя Эйи.

Эйя спустилась следом. Она подошла к женщине почти вплотную, наклонилась и коснулась пальцами ее плеча, словно проверяя, настоящая ли она. Пришельцы не шевелились, замерев под этим осмотром, как испуганные птицы перед змеей.

Времени на размышления не было. Оставлять их здесь, на открытом склоне — значит приманить всех хищников в округе, включая двуногих. Но и пускать чужаков в пещеру, которая до сих пор была единственным безопасным местом, означало нарушить хрупкий баланс, который выстраивался с таким трудом.

Пришлось жестом показать женщине и подростку, чтобы они брали раненого под мышки. Они поняли не сразу, испуганно переглядываясь, но когда древко копья указало на вход в пещеру, они зашевелились быстрее. Мужчина глухо застонал, когда его потащили вверх по склону, его пальцы судорожно скребли по грязи, оставляя глубокие борозды.

Они ввалились под каменный свод, принеся с собой запах пота, страха и гниющей плоти. Пещера, которая казалась просторной для двоих, сразу стала тесной и душной. Пришельцы забились в самый дальний угол, подальше от кострища, прижимаясь друг к другу и не сводя глаз с оружия, которое по-прежнему оставалось в руках.

Эйя подошла к костру, бросила в угли несколько сухих веток, которые тут же принялись весело трещать, наполняя пространство едким дымом. Она не смотрела на гостей, но ее уши постоянно подрагивали, ловя каждый их вздох.

Раненого уложили на край земляного пола. Нужно было что-то делать с его ногой, пока лихорадка окончательно не выжгла из него остатки жизни. Кремень ножа снова лег в руку. Очистить рану в этих условиях — задача, граничащая с пыткой, но другого пути не было.

В лесу за стеной тумана послышался далекий, едва различимый крик птицы. Но птицы не кричат так ритмично. Это был сигнал. Погоня шла по следу, и они продвигались быстро.

Глава 23. Пепел и кремень

Звук, похожий на крик ночной птицы, повторился — на этот раз ближе, резче, прорезая густую пелену утреннего тумана. В этом неестественном, ритмичном свисте не было ничего от настоящей природы; так перекликались загонщики, прочесывающие местность цепью.

Оставлять всё как есть было нельзя. Кровавый след, тянущийся от самого леса вверх по склону к нашему укрытию, был слишком явным указателем, который не смыла бы даже надвигающаяся из-за холмов тяжелая морось. Пришлось действовать быстро, полагаясь больше на въевшиеся в мышечную память рефлексы, чем на долгие размышления.

Откинув тяжелый полог из шкур, закрывающий вход в пещеру, я шагнул наружу, прихватив с собой две широкие горсти остывшей, перемешанной с землей золы из старого кострища у входа. Влажная глина скользила под ногами, пока я торопливо спускался по склону, щедро рассыпая серый порошок поверх бурых пятен, въевшихся в траву и камни. Зола должна была не только скрыть визуальные следы, но и перебить запах свежей крови, который неминуемо привлек бы внимание тех, кто привык охотиться на людей. Дождь, начавший накрапывать мелкими, ледяными каплями, играл мне на руку, прибивая пыль к земле и размывая четкие контуры отпечатков ног на размокшей почве.

Вернувшись под каменный свод, я плотно задернул шкуры, оставив лишь узкую щель для наблюдения, и повернулся к обитателям пещеры. Эйя уже всё поняла. Она не металась и не издавала лишних звуков, лишь молча залила водой из берестяного черпака те угли костра, которые давали больше всего дыма, оставив только слабое, бездымное тление. В полумраке ее желтые глаза с сузившимися вертикальными зрачками казались двумя светящимися точками, полными холодного, звериного напряжения.

Трое беглецов вжались в самую глубину пещеры, слившись с неровной поверхностью скалы. Женщина обхватила худыми руками подростка, прижимая его лицо к своей груди, чтобы он не закричал, а раненый мужчина лежал неподвижно, лишь его тяжелое, свистящее дыхание выдавало, что он еще жив.

Я опустился на одно колено у входа, прижимаясь плечом к холодному камню, и посмотрел в оставленную щель. Туман у подножия холма начал медленно расступаться, и сквозь серую дымку проступили силуэты. Их было пятеро. Охотники из племени «Рваных Пастей» двигались широким, размашистым шагом, низко пригибаясь к земле, словно вынюхивая след. Даже с такого расстояния было видно, что они крупнее и шире в плечах, чем те дикари, с которыми нам приходилось сталкиваться раньше. На их телах почти не было шкур, зато кожу покрывали грубые, бурые узоры, нанесенные, судя по всему, запекшейся кровью и глиной. У переднего, вырвавшегося чуть вперед, на шее болталось массивное ожерелье из мелких костей — слишком похожих на человеческие фаланги пальцев, чтобы сомневаться в их происхождении.

Они остановились у того места, где след беглецов обрывался, скрытый слоем золы и смытый начавшимся дождем. Вожак отряда опустился на корточки, провел широкой ладонью по мокрой траве и поднес пальцы к лицу. В этот момент время в пещере словно остановилось. Я чувствовал, как пальцы намертво вцепились в неровное древко копья, готовые в любую секунду рвануть полог и принять бой в узком проходе, где численное преимущество врага не играло бы такой решающей роли. Эйя, бесшумно скользнув по камням, оказалась рядом, сжимая в руке свой костяной нож. От ее напряженного тела исходил едва уловимый запах пота и адреналина.

Охотник внизу выпрямился, издал глухой, разочарованный рык и махнул рукой в сторону русла реки, огибающей наш холм с востока. Очевидно, он решил, что беглецы попытались скрыть свои следы в проточной воде. Пятерка силуэтов развернулась и, не сбавляя темпа, растворилась в серой пелене дождя и тумана, уходя всё дальше от нашего укрытия.

Только когда хруст веток под их ногами окончательно стих, я позволил себе медленно выдохнуть и разжать пальцы, отпуская древко копья. Опасность миновала, по крайней мере, на ближайшие несколько часов. Теперь нужно было разбираться с тем, что они оставили нам в наследство.

Я повернулся к раненому, который к этому времени начал тихо, болезненно стонать, мотая головой по каменному полу. Его бедро представляло собой пугающее зрелище: края глубокой раны опухли и приобрели нездоровый багровый оттенок, а мышечные волокна были порваны так, словно их рвали тупым крюком. Оставлять это в таком виде означало позволить гниению распространиться дальше, что неизбежно привело бы к медленной и мучительной смерти.

Эйя, не дожидаясь указаний, принесла к импровизированному ложу небольшую деревянную плошку, выдолбленную из цельного куска древесины, в которой мы хранили чистую воду. Я достал свой кремневый нож, подошел к слабо тлеющим углям и подержал лезвие над самым жаром, пока камень не потемнел от копоти. Это была примитивная, но единственно доступная дезинфекция.

Жестом я приказал женщине и подростку подойти ближе. Они смотрели на нож в моих руках с нескрываемым ужасом, явно не понимая разницы между спасением и добиванием слабого, что было нормой в их жестоком мире. Пришлось положить руку на здоровое плечо раненого и надавить, показывая женщине, что она должна удерживать его на месте. Поняв, что от нее требуется, она навалилась на грудь мужчины всем своим худым телом, а подросток, всхлипывая, вцепился в его здоровую ногу.

Процесс очистки раны не имел ничего общего с милосердием. Каждое движение неровного каменного лезвия, срезающего омертвевшие куски плоти, заставляло тело мужчины выгибаться дугой. Он кричал бы в голос, если бы Эйя не сунула ему в зубы свернутый в жгут кусок жесткой кожи, который он прикусил так сильно, что на скулах вздулись желваки. Я работал быстро, стараясь не думать о том, сколько боли причиняю, сосредоточившись только на том, чтобы добраться до чистой, здоровой ткани. Кровь густо покрывала мои пальцы, делая рукоять ножа скользкой и неудобной.

Когда черные, испорченные края были срезаны, я взял горсть чистого, перетертого в пыль древесного угля из очага — единственного антисептика, который мог предложить этот мир — и щедро засыпал его прямо в открытую рану. Мужчина дернулся в последний раз и обмяк, потеряв сознание от болевого шока. Это было к лучшему; впереди предстояло туго перевязать ногу чистыми полосками шкуры, которые Эйя уже старательно разминала в руках, чтобы сделать их более мягкими и податливыми.

Глава 24. Тепло чужого костра

Я смотрел на свои руки, и мне казалось, что они принадлежат чужому человеку. Пальцы были густо измазаны бурой, стремительно густеющей массой. Кровь раненого забилась под коротко остриженные ногти, въелась в микроскопические трещины на мозолях и теперь стягивала кожу неприятной, липкой пленкой.

В тесном, замкнутом пространстве пещеры запах крови стоял такой густой, что его можно было резать ножом. Он смешивался с едкой вонью горелого дерева, кислым запахом немытых тел, застарелого пота и тем сладковатым, тошнотворным душком гниющей плоти, который мне пришлось вычищать. Дышать приходилось тяжело, короткими вдохами через рот, чтобы не спровоцировать рвотный рефлекс.

Адреналин, который гнал кровь по моим собственным венам, пока я орудовал кремнем, начал стремительно отступать. На его место приходила тупая, выматывающая слабость. Колени едва заметно дрожали. В прошлой жизни, когда что-то шло не так, у меня под рукой всегда был современный турникет, гемостатик, стерильные бинты и ампулы с обезболивающим. Здесь же моим арсеналом были только острый камень, горсть золы из костра да грязные обрывки выделанных шкур. Я только что буквально выскоблил из человека кусок мертвой мышечной ткани тупым булыжником. Осознание этой первобытной дикости накатило тяжелой волной, отдаваясь глухой пульсацией в висках.

Я разжал сведенные судорогой пальцы. Кремневый нож с тихим стуком выпал из ладони на плоский камень очага. Лезвие, еще недавно серое, теперь было сплошь покрыто темной коркой.

Нужно было умыться. Я сделал два неуверенных, тяжелых шага вглубь пещеры, туда, где в небольшом углублении стояла грубо выдолбленная из толстого древесного нароста бадья с водой. Вода внутри была ледяной — мы набирали ее еще до рассвета в дальнем ручье. Просто ополоснуть руки было недостаточно: жирная, смешанная с сукровицей грязь не смывалась.

Пришлось зачерпнуть из небольшой кучки у стены горсть мелкого речного песка и серой золы. Я начал ожесточенно тереть ладони друг о друга. Песок царапал кожу, зола щипала мелкие ссадины, но бурая корка начала понемногу сходить. Я опустил руки в воду. Прозрачная гладь мгновенно помутнела, окрасившись в грязный, ржаво-розовый цвет. На дно медленно оседали темные хлопья.

За моей спиной раздался тихий, прерывистый шорох. Я обернулся, не вытирая мокрых рук, с которых на глиняный пол капала розовая вода.

Женщина-чужачка всё так же вжималась в неровную скальную стену. Она сидела на корточках, инстинктивно прикрывая собой худенького подростка. Ее огромные, немигающие желтые глаза следили за каждым моим движением. Вертикальные кошачьи зрачки в полумраке пещеры расширились настолько, что почти полностью затопили радужку, превратив глаза в два темных, бездонных провала. В ее взгляде не было благодарности. Там был только первобытный ужас существа, которое только что наблюдало, как более сильный хищник рвет на части ее соплеменника, и теперь гадает, кто станет следующей жертвой.

Она дрожала. Дрожала не только от холода, который медленно, но верно заползал в пещеру с улицы, но и от крайнего нервного истощения. Ее грудь, едва прикрытая драными кусками меха, часто и прерывисто вздымалась.

Сам раненый лежал неподвижно. Судороги, выкручивавшие его суставы во время моей импровизированной хирургии, прекратились. Сейчас он находился в глубоком обмороке. Его лицо, перепачканное грязью и потом, приобрело пугающий пепельно-серый оттенок, сливаясь по цвету с камнями под его головой. Я подошел ближе, прислушиваясь. Дыхание было поверхностным, с легким свистом, но ровным. Повязка из размятой шкуры, которой я туго перетянул его бедро, оставалась сухой — кровь больше не хлестала. По крайней мере, от потери крови он прямо сейчас не умрет. А вот убьет ли его лихорадка от заражения — покажет только время.

Снаружи звук дождя изменился. Равномерный, мелкий шелест перерос в тяжелый, гулкий рокот. Крупные капли с силой хлестали по каменному козырьку над входом, потоки воды с шумом скатывались по склонам холма. Ливень стоял стеной. Ветер задувал под полог из шкур мелкую, колючую водяную пыль, от которой по открытой коже сразу бежали мурашки.

Холод. Это была следующая проблема, которая встала в полный рост, как только отпустил адреналин.

Костер у входа, который Эйя предусмотрительно залила, чтобы дым не выдал нас преследователям, теперь представлял собой лишь черную, мокрую лужу с жалкими островками тлеющих углей. Тепла от них не было никакого. Стылый, сырой воздух стремительно выстуживал пещеру. Я чувствовал, как влажная одежда липнет к спине, забирая остатки тепла из уставшего тела.

Эйя неслышно подошла ко мне сбоку. Она протянула мне пучок сухой, жесткой травы, чтобы я мог вытереть руки. Ее собственные пальцы, изящные, но сильные, были слегка напряжены. Она не смотрела на чужаков, ее взгляд был устремлен на угасающий очаг.

Она наклонилась, потрогала камни вокруг кострища — они еще хранили слабое тепло. Затем она подняла на меня свои желтые глаза. Зрачки в них сузились, реагируя на скудный свет, пробивающийся сквозь щель в пологе. Она ничего не сказала, но я и так понимал ее без слов.

Без огня раненый не доживет до утра — его просто убьет переохлаждение на земляном полу. Подросток тоже дрожал так сильно, что его зубы выбивали мелкую дробь, слышную даже сквозь шум дождя. Но разжигать костер заново значило рисковать. Если ливень внезапно прекратится, дым снова потянется из расщелины, указывая путь любому, кто умеет смотреть на небо.

Глава 25. Общий очаг

Эйя, уже привыкшая к этому нехитрому процессу, спокойно подцепила палками второй раскаленный камень и опустила его в воду следом за первым. Снова раздался яростный шип, и новая порция густого, обжигающего пара устремилась к неровному каменному своду. Вода в бадье закипела по-настоящему: крупные пузыри с бульканьем лопались на поверхности, перекатывая серые крупицы золы. Этот влажный, горячий воздух, наполнивший пещеру, словно разрядил царившее вокруг напряжение, вытесняя застарелый запах гниющей плоти и сырости.

В кипящую воду Эйя бросила несколько пригоршней измельченных сухих кореньев, которые мы собирали на склонах на прошлой неделе, и раскрошила туда же остатки вяленой рыбы. Почти сразу пещеру наполнил густой, горьковато-соленый аромат настоящей, горячей еды. Услышав этот запах, мальчишка, сидевший у стены, непроизвольно сглотнул, а его живот издал громкий, протяжный звук.

Я достал небольшую плошку, сделанную из сложенной в несколько слоев бересты и скрепленной сосновой смолой, зачерпнул получившееся мутное, горячее варево и подул на него, чтобы немного остудить. Затем я медленно, стараясь не делать резких движений, подошел к раненому мужчине. Женщина тут же напряглась, ее руки инстинктивно дернулись к сыну, но она заставила себя остаться на месте. В свете разгоревшегося костра ее желтые глаза с сузившимися кошачьими зрачками следили за каждым моим шагом с болезненным вниманием.

Опустившись на колени рядом со стонущим в полубреду мужчиной, я подвел руку под его затылок. Его кожа обжигала ладонь — лихорадка не сдавалась, выжигая из него остатки сил. Приподняв его тяжелую, безвольно запрокинутую голову, я поднес край берестяной плошки к его потрескавшимся губам и осторожно влил немного горячего бульона.

Мужчина поперхнулся, закашлялся, разбрызгивая капли по подбородку, но рефлексы взяли свое. Почувствовав вкус еды и спасительное тепло влаги, он начал жадно, с шумом глотать, цепляясь слабыми, дрожащими пальцами за мое запястье. Его хватка была слабой, как у ребенка, но в ней чувствовалась отчаянная жажда жизни. Я влил в него всё до последней капли, после чего осторожно опустил его голову обратно на свернутую шкуру. Почти сразу его прерывистое дыхание стало чуть глубже, а судорожная дрожь, сотрясавшая его измученное тело, начала стихать. Горячее питье сделало то, чего не мог сделать холодный камень пещеры — оно согрело его изнутри.

Я вернулся к костру, снова наполнил плошку густым бульоном с разваренными кусками рыбы и протянул ее женщине. Она смотрела на еду несколько долгих секунд, словно не веря своим глазам. В ее суровом, беспощадном мире никто не тратил ресурсы на раненых, которые не могли сами добыть себе пищу, и уж тем более никто не отдавал горячую еду чужакам. Медленно, дрожащими от напряжения руками, она приняла плошку. Но вместо того, чтобы припасть к ней самой, она повернулась к сыну и поднесла края к его лицу.

Мальчишка набросился на еду с первобытной жадностью, обжигаясь, глотая куски не жуя. Он выпил половину, прежде чем мать мягко, но настойчиво отстранила его руки и допила остатки сама, аккуратно собрав пальцем каждую каплю жира со стенок.

Когда бадья опустела, в пещере воцарилась совсем другая тишина. Это больше не было напряженное молчание загнанных в угол зверей. Это была тяжелая, сонная тишина сытости и относительной безопасности. Женщина посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом. В нем больше не было панического ужаса. Она медленно опустила голову, прикоснувшись лбом к своим сложенным на коленях рукам, и издала тихий, выдыхающий звук — жест, который не нуждался в переводе. Она признала мое старшинство и право решать их судьбу.

Эйя, сидевшая рядом, подбросила в огонь еще пару сухих веток. Я видел, как расслабились ее плечи. Она посмотрела на спасенных чужаков, затем на меня, и в ее кошачьих глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Мы больше не были двумя одинокими изгоями, прячущимися по углам. Сегодня, в этой сырой пещере под аккомпанемент ревущего снаружи ливня, зародилось нечто большее.

Ночь тянулась мучительно долго. Дождь не прекращался ни на минуту, барабаня по камням с монотонной жестокостью. Я взял на себя первую стражу, сидя у входа с зажатым в руках копьем и вслушиваясь в звуки леса. За спиной ровно дышали четверо людей, жизни которых теперь зависели от моих решений.

Глядя на темный, враждебный лес сквозь щель в кожаном пологе, я прокручивал в голове события прошедшего дня. Отряд «Рваных Пастей» ушел, потеряв след под дождем, но они обязательно вернутся. Это был лишь вопрос времени. Людоеды не оставляют свои охотничьи угодья просто так, а наша пещера, несмотря на всю ее скрытность, была смертельной ловушкой. Если враг обнаружит нас и перекроет единственный выход, мы просто задохнемся в дыму.

Мысль формировалась медленно, отталкиваясь от вбитых когда-то тактических инструкций и разбиваясь о реалии каменного века. Чтобы выжить, нам нужно было перестать прятаться в норе. Нам нужно было контролировать территорию вокруг. Нам нужен был периметр.

Когда серое, холодное утро наконец начало размывать густую тьму за пологом, дождь сменился мелкой, колючей моросью. Я осторожно поднялся на затекшие ноги, стараясь не разбудить спящих, и вышел наружу. Вдохнув полными грудями ледяной воздух, я посмотрел на крутые склоны нашего холма, оценивая их крутизну, и на узкую полоску ровной земли перед входом в пещеру.

Решение было принято. Мы не уйдем отсюда. Мы превратим этот холм в крепость, о которую обломают зубы любые преследователи. Оставалось только самое сложное: заставить этот дикий мир и неподатливое дерево подчиниться нашей воле.

Глава 26. Обучение трудом

Утро после затяжного ливня было тяжелым, словно сам воздух пропитался водой и отказывался подниматься вверх. Я выбрался из-под кожаного полога пещеры, чувствуя, как легкие с жадностью втягивают холодную, пронзительно свежую сырость. После удушливой атмосферы нашего каменного мешка, где за ночь смешались запахи пота, гниющей плоти, старой золы и мокрой шерсти, этот морозный утренний воздух казался лучшим лекарством.

Я встал у самого края площадки, там, где каменистое основание плавно переходило в крутой, размытый ночным дождем глинистый склон. Земля под тяжелыми подошвами моих ботинок чавкала, угрожая поехать вниз при любом неосторожном движении. Низина у реки утопала в густом молочном тумане, из которого, словно острова, торчали верхушки самых высоких елей.

С тактической точки зрения наша позиция оставалась уязвимой. Да, у нас была естественная защита в виде крутого подъема и отвесной скалы за спиной, но сама площадка перед пещерой была открыта. Если группа атакующих преодолеет склон, нам негде будет маневрировать. Нам нужен был рубеж обороны. Полноценный, физический барьер, который заставит врага остановиться, сбиться в кучу и стать удобной мишенью для копий.

Я мысленно провел линию от левого края скального выступа, где рос густой, непролазный кустарник с длинными шипами, до правого обрыва. Около двадцати пяти метров. В условиях современности — пара часов работы экскаватора и несколько рулонов колючей проволоки. Здесь же — колоссальный, почти невыполнимый объем каторжного труда.

Позади едва слышно скрипнули мелкие камни. Эйя вышла следом за мной, зябко поводя острыми плечами под накинутой шкурой. Ее вертикальные зрачки быстро сузились, адаптируясь к дневному свету. Она проследила за моим взглядом, потом перевела его на мои руки, в которых я уже крутил свой лучший кремневый топор. Оружие было тяжелым, с толстой, перетянутой сырыми сухожилиями рукоятью.

— Мы будем ставить деревья здесь, — я провел ребром ладони в воздухе, очерчивая воображаемую стену. Я говорил медленно, сопровождая слова жестами, чтобы она поняла саму суть. — От того камня до кустов. Высокие. Чтобы никто не смог перепрыгнуть.

Эйя нахмурилась. В ее картине мира деревья росли там, где им положено, а люди прятались между ними. Менять ландшафт, строить что-то большее, чем шалаш из веток на одну ночь — это выходило за рамки ее понимания. Но она не стала спорить. За то время, что мы провели вместе, она привыкла доверять моим странным, на первый взгляд безумным, решениям.

Из пещеры, опасливо озираясь, словно ожидая удара из тумана, показалась женщина-чужачка и ее сын. Они жались друг к другу, их босые ноги утопали в ледяной грязи. В их глазах читалась тупая покорность судьбе. Если сильный вождь скажет им идти в лес на съедение хищникам — они пойдут.

Нужно было ломать эту психологию жертвы. Нам нужны были рабочие руки, а не напуганный балласт.

Я жестом велел им спускаться за мной по склону, туда, где начиналась поросль молодых, крепких сосенок, чьи стволы были толщиной в обхват двух мужских ладоней. Глина скользила, приходилось цепляться за кусты, чтобы не съехать вниз на спине. Мальчишка пару раз упал, перемазавшись в серой жиже по самые уши, но мать молча, рывком поднимала его на ноги, не позволяя издать ни звука.

Выбрав подходящее дерево — прямое, без лишних узлов у основания — я встал напротив него, широко расставив ноги для упора. Каменный топор — это не сталь. Он не перерубает волокна, он их размочаливает. Я замахнулся и с силой опустил лезвие на желтоватую кору.

Тупой, влажный звук удара разнесся по лесу. Топор отскочил, оставив лишь неглубокую, рваную вмятину и содрав кусок коры. В ладони отдалась неприятная вибрация, суставы неприятно заныли. Я перехватил рукоять поудобнее, сделал выдох и ударил снова, стараясь попасть в то же место. Потом еще раз. И еще.

Работа продвигалась мучительно медленно. Щепки не летели в стороны, как от хорошего топора; древесина просто сминалась, превращаясь в желтоватую кашу. Смола начала сочиться из раны на стволе, прилипая к кремню, делая его тупым и вязким. Спустя сотню ударов пот заливал глаза, прочерчивая светлые дорожки на грязном лице. Мое дыхание сбилось на хрип, плечи налились свинцовой тяжестью, но ствол был прорублен едва ли наполовину.

Я отступил на шаг, тяжело дыша, и посмотрел на своих «зрителей». Эйя уже всё поняла. Она достала свой кремневый нож и принялась срезать длинные, гибкие ветви кустарника, готовя связки. А вот чужаки стояли неподвижно, не понимая, зачем я пытаюсь убить дерево.

Я подошел к мальчишке, достал из-за пояса запасной отщеп кремня — довольно острый, но не подходящий для рубки — и вложил ему в худую, дрожащую ладонь. Затем подвел его к соседнему поваленному ветром сухостою и показал, как скоблить кору, очищая ствол от мелких, колючих веток.

Подросток смотрел на камень в своей руке так, словно это была ядовитая змея. Он неуверенно провел кремнем по дереву. Лезвие соскользнуло. Он испуганно посмотрел на меня, ожидая удара за оплошность. Но я лишь перехватил его руку, показывая правильный угол наклона, и надавил. Кремень с хрустом срезал сухой сучок.

В глазах мальчишки что-то блеснуло. Это был проблеск понимания того, что он не просто зритель, а участник. Он сжал камень крепче и с ожесточением принялся обдирать кору. Его мать, увидев, что я не причиняю сыну вреда, медленно приблизилась, подобрала с земли обломок толстой кости и, встав с другой стороны ствола, начала помогать ему, сбивая более толстые сучья.

Я вернулся к своей сосне. Еще тридцать тяжелых, выматывающих ударов. Дерево угрожающе заскрипело. Я уперся плечом в ствол, напрягая стертые в кровь ладони, и с силой толкнул. Раздался громкий треск рвущихся волокон, и зеленая крона с шумом рухнула в заросли папоротника, обдав нас снопом холодных брызг.

Теперь самое сложное. Двухметровое, пропитанное весенней влагой бревно весило не меньше семидесяти килограммов. Тащить его вверх по раскисшей глине в одиночку было бы самоубийством для спины. Я обхватил толстый конец ствола, подтянул его к себе, и тут же рядом оказалась Эйя. Она молча вцепилась в кору своими сильными, покрытыми мелкими шрамами пальцами.

Женщина-чужачка, оставив обструганный сухостой, хромая подошла к нам и взялась за ствол ближе к середине. Даже мальчишка вцепился в тонкий конец, упираясь голыми ногами в скользкую грязь.

— Пошли, — хрипло скомандовал я, делая первый рывок вверх по склону.

Мы скользили, падали на колени, пачкаясь в липкой глине, тяжело дышали, но бревно ползло вверх. Каждый метр давался с боем. Мышцы горели, сердце стучало в висках, но мы действовали как единый механизм. Когда мы наконец вытащили первый ствол на ровную площадку и бросили его на прочерченную мной линию, все четверо рухнули на землю, хватая ртом воздух.

Я посмотрел на грязное, покрытое смолой бревно, а затем перевел взгляд вниз, на густую чащу леса, где нас ждали сотни таких же деревьев. Мои ладони пульсировали от боли, на указательном пальце лопнула свежая мозоль, но останавливаться было нельзя. Одной рукой я оперся о только что принесенный ствол, заставляя себя подняться на ватные ноги, и перевел взгляд на Эйю, которая уже вытирала лицо пучком мокрой травы, готовясь к новому спуску.

Глава 27. Корни новой крепости

Притащить ствол наверх оказалось лишь половиной дела. Сбросив тяжелое, измазанное грязью бревно на прочерченную мной границу, я несколько минут просто стоял, опершись руками о колени и жадно глотая сырой воздух. Мышцы спины и бедер горели, словно в них залили раскаленный свинец, но расслабляться было рано. Просто положить деревья друг на друга означало создать лишь временную преграду, которую любой сильный хищник или взрослый мужчина разбросает в стороны одним мощным рывком. Наша стена должна была врасти в землю, стать продолжением этого холма.

Я подошел к импровизированному складу наших инструментов у входа в пещеру и выбрал длинную, толстую ветку ясеня, конец которой мы еще на прошлой неделе обожгли в костре до состояния каменной твердости, чтобы использовать как копье. Рядом лежала широкая, плоская лопаточная кость крупного оленя — остаток одной из наших прошлых удачных охот. Это и будет наш экскаватор.

Вернувшись к линии разметки, я вонзил обожженный конец палки в вязкую, пропитанную недавним ливнем глину. Земля поддавалась неохотно. Верхний слой из перепревшей хвои и корней папоротника был рыхлым, но стоило копнуть глубже, как палка упиралась в плотную, слежавшуюся за тысячелетия каменистую породу. Я с силой налег на древко всем весом, разрыхляя неподатливый грунт, а затем опустился на колени и принялся выгребать землю оленьей лопаткой.

Эйя не задавала вопросов. Она молча опустилась рядом со мной и начала вычерпывать разрыхленную глину голыми руками, отбрасывая ее внутрь нашего периметра. Женщина-чужачка, прихрамывая, подошла следом. Она посмотрела на грязную яму, затем на тяжелое бревно, и в ее желтых глазах мелькнуло понимание. Она опустилась на землю с другой стороны и тоже принялась рыть, пуская в ход обломок толстого сучка. Мальчишка, не отставая от матери, деловито подтаскивал к краю ямы крупные, увесистые камни, которые он собирал по всей площадке. Никто не проронил ни слова. Каждый инстинктивно понимал: мы роем не просто яму, мы вгрызаемся в свое право на жизнь.

Когда узкая траншея достигла глубины чуть выше моего колена, я понял, что глубже мы не пройдем — дальше начинался сплошной скальник. Этого должно было хватить, если мы надежно зафиксируем основание.

— Давай, — хрипло выдохнул я, вставая и отряхивая с ладоней налипшую грязь.

Мы вчетвером обступили бревно. Я подвел руки под его толстый, комлистый конец, Эйя и женщина взялись за середину, а мальчишка ухватился за макушку. По моему короткому кивку мы подняли тяжелую древесину. Я шагнул к краю ямы и, напрягая каждый мускул, направил тяжелый низ ствола в углубление. Бревно с глухим, чавкающим звуком ухнуло в мокрую глину и накренилось.

— Держи! — крикнул я, наваливаясь плечом на шершавую кору и выравнивая ствол так, чтобы он стоял строго вертикально.

Эйя мгновенно бросилась к краю траншеи и начала сбрасывать в яму принесенные мальчишкой камни, плотно забивая ими пространство между деревом и земляной стенкой. Женщина, не жалея сбитых в кровь пальцев, яростно заталкивала поверх камней сырую глину, утрамбовывая ее ударами тяжелого булыжника. Я чувствовал, как с каждым новым камнем ствол в моих руках обретает устойчивость, как он перестает быть просто мертвым куском дерева и превращается в первый зуб нашей защиты.

Когда яма была плотно забита камнями и землей до самых краев, я сделал шаг назад. Бревно стояло. Оно возвышалось над нашими головами, темное, перепачканное глиной, с торчащими обрубками сучьев, но оно стояло ровно и гордо. Я подошел к нему, уперся обеими ладонями в ствол на уровне груди и с силой толкнул его от себя. Бревно лишь едва заметно спружинило, но основание осталось неподвижным.

Мальчишка издал восторженный, цокающий звук. Женщина-чужачка выпрямилась, утирая пот с перепачканного грязью лица, и в ее взгляде, устремленном на этот одинокий столб, читалось благоговение. Для них это была настоящая магия — подчинение мертвого дерева человеческой воле.

— Один есть, — тихо сказал я, глядя на Эйю. Мой голос сорвался от жажды и усталости, но на губах появилась кривая, жесткая улыбка. — Осталось еще около сотни. За работу.

Остаток дня превратился в бесконечный, изматывающий цикл, состоящий из боли, пота и механических движений. Спуститься по скользкому склону. Выбрать дерево. Долго, с матерной руганью сквозь зубы, рубить податливую кору тупым кремнем. Задыхаться под тяжестью ствола, таща его наверх. Разрыхлять проклятый камень. Ставить бревно вплотную к предыдущему, чтобы между ними не пролезла даже худая рука. Забивать яму камнями. И снова вниз.

К тому моменту, когда солнце начало прятаться за верхушками деревьев на противоположном берегу реки, окрашивая тяжелые облака в цвет запекшейся крови, мы смогли установить только семь бревен. Они стояли неровным, щербатым полукругом, смыкаясь со скалой с одной стороны. Это было ничтожно мало, всего несколько метров защиты, но когда мы сидели на влажной земле, прислонившись спинами к нашему творению, оно казалось нам самой надежной крепостью в мире. От шершавой коры пахло смолой и сыростью, и этот запах перебивал страх перед надвигающейся ночью.

Мы вернулись в пещеру в глубоких сумерках. Тело отказывалось подчиняться, руки дрожали так сильно, что я с трудом смог развести огонь из припрятанных сухих веток, используя тлеющие угли, заботливо сохраненные Эйей в золе. Свет костра разогнал мрак, осветив своды нашего убежища.

Первым делом я направился в дальний угол, туда, где на куче шкур лежал раненый мужчина. Я осторожно опустился рядом с ним. Запах гниющей плоти стал слабее, сменившись резким запахом древесного угля и пота. Мужчина медленно, с видимым усилием открыл глаза. Его взгляд был затуманен болью, но в нем появилось осмысленность, которой не было вчера. Лихорадка немного отступила. Он повернул голову, посмотрел на свои перевязанные ноги, затем перевел взгляд на меня, на мои стертые, покрытые черной смолой и запекшейся кровью руки.

Он ничего не сказал. В его языке, возможно, даже не было слова "спасибо". Но он сделал то, что в этом жестоком мире ценилось куда больше пустых звуков — он медленно, превозмогая боль, протянул свою исхудавшую руку и слабо сжал мое запястье, признавая во мне не просто спасителя, а вождя.

Я кивнул ему, накрыл его пальцы своей ладонью и тяжело поднялся. Ужин состоял из остатков утренней похлебки, которую мы разогрели, бросив в бадью несколько горячих камней. Мы ели в полном молчании, слушая, как снаружи ветер шелестит кронами деревьев.

Когда все уснули, свернувшись калачиками вокруг спасительного тепла костра, я подошел к входу в пещеру и чуть отодвинул кожаный полог. В тусклом свете звезд, пробивающемся сквозь рваные тучи, чернел силуэт нашей незаконченной стены. Семь вкопанных стволов. Семь гвоздей, которые мы забили в этот дикий мир, заявляя о своем праве на существование.

Где-то далеко на юге, в непроглядной черноте леса, протяжно и жутко завыл крупный хищник. Но сегодня этот звук уже не вызывал во мне ледяного оцепенения. Я крепче перехватил древко своего обожженного копья. Пусть приходят. Нам еще многое предстоит построить, но начало было положено, и отдавать этот холм без крови я не собирался.

Глава 28. Огонь против дерева

Пробуждение было похоже на медленное, мучительное всплытие со дна темного, заполненного вязким илом омута. Стоило мне только попытаться открыть глаза и пошевелиться, как тело отозвалось сплошным, пульсирующим стоном. Мышцы спины, плеч и предплечий, забитые молочной кислотой после вчерашнего безумного марафона с бревнами, казались отлитыми из чугуна. Кисти рук отказывались сжиматься в кулак — содранные мозоли за ночь покрылись жесткой коркой, а суставы опухли и налились тупой болью.

Я заставил себя сесть на скрипнувшую подстилку из сухой травы, сжав зубы так, что скрипнули челюсти. В пещере стоял серый, промозглый полумрак раннего утра. Костер, за которым я следил первую половину ночи, почти угас, оставив после себя лишь горстку покрытых пепельной сединой углей.

Эйя уже не спала. Она сидела на корточках у самого входа, бесшумно орудуя своим костяным ножом — затачивала деревянные колышки для ловушек на мелкую дичь. Заметив мое движение, она повернула голову. В ее желтых глазах с узкими, как лезвие бритвы, вертикальными зрачками читалась та же самая изматывающая усталость, которую чувствовал я, но ее движения оставались точными и выверенными.

Я медленно поднялся на ноги, осторожно перенося вес, чтобы размять задеревеневшие бедра, и первым делом подошел к раненому. Мужчина спал. Его дыхание было поверхностным, но ровным, без пугающих хрипов и свиста. Лоб на ощупь оказался прохладным и влажным — лихорадка, терзавшая его последние сутки, наконец-то отступила, оставив после себя крайнюю степень истощения. Его тело справилось с первым этапом заражения, но теперь для восстановления ему требовалась энергия.

Взгляд инстинктивно метнулся к нашему продовольственному углу. Плетеная из гибких корней корзина, в которой мы хранили припасы, была пуста. На дне сиротливо лежали лишь несколько засохших стеблей дикого чеснока да крохотный кусочек вяленой рыбы, не больше моего большого пальца. Вчера мы сожгли колоссальное количество калорий, перетаскивая тяжелые стволы. Сегодня нам предстояло сделать вдвое больше. На одной воде и травяных отварах мы не продержимся и двух дней, просто свалившись от истощения прямо в вырытую траншею.

Жестокая арифметика выживания каменного века встала перед нами в полный рост. Пять ртов. Двое из которых — не боеспособны и требуют постоянного ухода. Чтобы строить стену, нужна сила. Чтобы была сила, нужно мясо. А чтобы добыть мясо, нужно отвлекаться от строительства стены, оставляя наш холм уязвимым.

Я подошел к Эйе и опустился на колени рядом с ней.

— Еды нет, — тихо произнес я, указывая взглядом на пустую корзину. — Деревья забирают всю силу. Если мы будем только рубить, мы умрем от голода раньше, чем «Рваные Пасти» найдут нас.

Она прекратила строгать ветку, отложила нож и серьезно посмотрела на меня. Ее ноздри чуть расширились, втягивая запахи утреннего леса.

— Лес мокрый после дождя. Зверь выходит сушить шерсть, — сказала она, подбирая обрывки известных ей слов. Затем она указала тонким пальцем на спящего мальчишку, свернувшегося клубочком под боком у матери. — Он пойдет со мной. У него тихие ноги. Двое принесут больше, чем одна.

Это было рискованно. Разделять наши и без того мизерные силы, отправляя единственного опытного охотника и подростка в лес, где могли бродить разведчики людоедов, казалось тактическим безумием. Но выбор стоял между вероятностью встретить врага и стопроцентной смертью от голода.

— Будь осторожна. Не уходите далеко от реки, — я кивнул, соглашаясь с ее планом. — Если увидишь чужие следы — бросайте всё и возвращайтесь. Никакого геройства.

Эйя коротко кивнула, принимая приказ. Она подошла к женщине, тронула ее за плечо и жестом показала будить сына. Мальчишка вскочил мгновенно, словно пружина, его глаза испуганно забегали. Но когда Эйя сунула ему в руки две грубо сплетенные из лозы силки и показала на выход, в его взгляде вспыхнула смесь гордости и страха. Ему доверили настоящую мужскую работу. Он быстро, не оглядываясь на мать, побежал за дикаркой вниз по склону, бесшумно растворившись в утреннем тумане.

Мы с женщиной-чужачкой остались одни. Она проводила сына долгим, тревожным взглядом, а затем повернулась ко мне, ожидая указаний. Я посмотрел на свой лучший кремневый топор. Лезвие покрылось зазубринами, смола намертво въелась в поры камня, а сухожилия на рукояти грозили вот-вот лопнуть от постоянной вибрации. Рубить сырое дерево этим куском камня было пыткой, на которую уходило слишком много времени. Мне нужно было ускорить процесс, если я хотел, чтобы стена замкнулась до того, как за нами придут.

В памяти всплыл один из старых, полузабытых приемов примитивного выживания, о котором я читал в какой-то энциклопедии много лет назад. Огонь. Огонь может разрушать быстрее, чем самый острый камень.

Я жестом подозвал женщину и показал ей на остатки нашего костра.

— Нужны угли. Много горячих углей, — сказал я, показывая на очаг, а затем изобразив руками пламя.

Она поняла не сразу, но когда я взял кусок толстой коры и сгреб на него тлеющие головешки, ее глаза округлились. Мы спустились по склону к ближайшей рощице молодых сосен. Я выбрал три дерева, стоящих в одном шаге друг от друга. Опустившись на колени в сырую грязь, я принялся обмазывать нижнюю часть стволов, примерно в ладони от земли, толстым слоем вязкой глины. Я накладывал ее плотным кольцом, создавая своеобразный защитный барьер для древесины. Женщина, сообразив, что от нее требуется, тут же присоединилась, зачерпывая липкую жижу горстями и обмазывая соседнее дерево.

Когда глиняные «воротники» были готовы, я разложил принесенные угли у самых корней, под защитным слоем, и сверху щедро насыпал сухой хвои и мелких веточек, которые мы заранее наломали с поваленных стволов.

Я склонился над первым деревом и начал ритмично дуть. Хвоя задымилась, затем слабо вспыхнула, облизывая кору. Я подкладывал всё новые и новые ветки, формируя у основания ствола крошечный, но невероятно жаркий направленный костер. Глиняное кольцо сверху не давало пламени ползти вверх по стволу, заставляя весь жар концентрироваться в одной точке — вгрызаться в основание.

Женщина перебегала от одного дерева к другому, раздувая пламя, подкладывая щепки. Воздух наполнился густым, едким дымом и резким запахом кипящей сосновой смолы. Смола шипела, пузырилась и вспыхивала, помогая огню прожигать сырые волокна древесины.

Спустя полчаса, когда пламя проело глубокую, обугленную рану в стволе, я взял толстую палку с плоским концом и принялся с силой соскребать черный, крошащийся уголь с дерева. Сожженная древесина поддавалась легко, осыпаясь на землю горячей трухой. Очистив ствол до светлого, нетронутого огнем слоя, я снова придвинул горящие ветки вплотную к образовавшейся выемке.

Это был совсем другой ритм работы. Не нужно было надрывать спину, размахивая тяжелым каменным топором. Нужно было лишь следить за жаром и вовремя счищать обугленный слой. Огонь делал за меня самую тяжелую работу, медленно, но верно подтачивая основание лесных великанов. Я чувствовал, как внутри зарождается мрачное, первобытное удовлетворение — человеческий разум только что сэкономил мне часы адского физического труда.

Спустя еще час первое дерево, основание которого превратилось в тонкую, дымящуюся перемычку, угрожающе скрипнуло. Я просто подошел к нему, уперся ладонями в обмазанную глиной кору чуть выше места горения и с силой толкнул. Ствол с сухим, громким хрустом обломился, рухнув в заросли папоротника. Основание было черным, заостренным, как карандаш, и почти готовым к установке.

Мы с женщиной переглянулись. Ее перепачканное сажей лицо озарилось широкой, робкой улыбкой. Три поваленных дерева за время, которое вчера я бы потратил на одно. Мы нашли способ обмануть лес, и теперь наша стена будет расти гораздо быстрее.

Глава 29. Тени за рекой

Очередной сосновый ствол с протяжным, жалобным скрипом накренился и, проломив густые заросли папоротника, с глухим стуком рухнул на влажную землю. В воздух взметнулось облако пепла и мелких щепок. Я оперся на длинную палку, которой только что счищал обугленную древесину, и тяжело, со свистом выдохнул. Горло саднило от едкого соснового дыма, а во рту стоял стойкий привкус золы, но результат того стоил. Это было уже пятое дерево за последние несколько часов.

Женщина-чужачка сидела на корточках в паре шагов от меня, утирая перепачканное сажей лицо тыльной стороной ладони. Ее тяжелое дыхание было громким, но в желтых глазах больше не было той животной, парализующей паники, с которой она смотрела на меня вчера. Совместный труд, особенно тот, что приносит видимые плоды, ломает барьеры лучше любых слов.

— Хорошо, — хрипло произнес я, кивнув на поваленное дерево. Я указал на нее рукой, затем на ствол и поднял вверх большой палец, надеясь, что этот жест понятен и в каменном веке. — Мы делаем это хорошо.

Она внимательно посмотрела на мою руку, затем ее пересохшие губы неуверенно шевельнулись, пытаясь повторить непривычные звуки:

— Ха-ро-шо.

— Именно, — я позволил себе слабую, кривую улыбку, которая тут же отозвалась болью в потрескавшихся губах. Я приложил ладонь к своей груди. — Алекс. Меня зовут Алекс.

Женщина замерла. Она перевела взгляд с моего лица на мою руку, словно взвешивая, стоит ли доверять этому странному ритуалу. Затем она медленно, с легкой опаской, коснулась тонкими, перепачканными грязью пальцами своей впалой груди.

— Уна.

— Уна, — повторил я, пробуя имя на вкус. Оно звучало коротко и мягко, как шелест сухой травы. — Рад знакомству, Уна. А теперь давай тащить эту проклятую деревяшку наверх, пока у нас еще остались силы.

Мы вцепились в липкую от выступающей смолы кору и потащили ствол по размокшему склону. Уна оказалась удивительно выносливой. Несмотря на свою худобу и раненую ногу, она тянула изо всех сил, упираясь босыми ногами в скользкую глину и глухо рыча сквозь стиснутые зубы на особенно крутых участках.

Когда мы втащили бревно на площадку перед пещерой, солнце уже перевалило за зенит. Наш частокол медленно, но верно разрастался — двенадцать грубых, почерневших у основания столбов теперь закрывали часть открытого пространства, создавая иллюзию безопасности. Я бросил ствол у вырытой траншеи и рухнул на ближайший плоский камень, чувствуя, как желудок скручивает болезненный спазм. Вода, которую я глушил всё утро, больше не обманывала голод.

В этот момент со стороны реки, где склон был покрыт густым орешником, раздался тихий хруст. Я мгновенно вскочил, забыв об усталости, и перехватил свое обожженное копье. Уна тоже подхватилась, инстинктивно прячась за мое плечо и сжимая в руке острый камень.

Ветви раздвинулись, и на поляну бесшумно шагнула Эйя. Ее лицо было сосредоточенным и строгим, шкуры на плечах потемнели от влаги, а на щеке виднелась свежая царапина от колючек. Следом за ней, тяжело дыша, но высоко подняв голову, вышел сын Уны.

Уна издала тихий, гортанный вскрик и бросилась к мальчишке, но тут же замерла. В руках подростка, переброшенные через плечо, висели два крупных, упитанных зверя, похожих на гибрид барсука и крупного сурка. Их мех был перепачкан свежей кровью.

— Вы вернулись! — я опустил копье, чувствуя, как бешено колотящееся сердце постепенно сбавляет ритм. — Я уж начал думать, что вечером нам придется жевать сосновую кору.

Эйя подошла ближе, сняла со своего плеча связку каких-то длинных кореньев и бросила их на землю у костра. Она не улыбалась.

— Он хорошо ставит силки, — Эйя кивнула в сторону мальчишки, который сейчас гордо демонстрировал добычу матери. — У него быстрые руки. Он помнит запахи звериных троп. Нам не пришлось долго ждать.

— Молодец, — я посмотрел на подростка и ободряюще кивнул. — Заслужил самую большую порцию.

Мальчишка не понял слов, но интонацию уловил четко. Его лицо расплылось в довольной, хоть и немного пугливой улыбке. Уна, не сдерживаясь, обняла его за плечи и быстро заговорила на своем шипящем наречии, явно хваля за удачу.

Но Эйя не разделяла общей радости. Она подошла ко мне вплотную, ее желтые глаза тревожно блестели в полумраке, а голос упал до едва слышного шепота.

— Алекс, я нашла след. Там, внизу, где река делает мелкий поворот.

Сонная усталость мгновенно испарилась, уступив место ледяной собранности.

— Старый? — так же тихо спросил я.

— Свежий. Грязь еще не засохла на краях, — она покачала головой, и ее ноздри нервно дернулись. — Они прошли утром, когда солнце только начало греть. Трое. Крупные следы, глубокие. Разведчики.

— Людоеды... — пробормотал я, стискивая древко копья. — Они ищут место, где беглецы пересекли воду. Далеко от нас?

— Половина полета стрелы, — Эйя использовала привычную ей меру длины. — Они шли вдоль берега, вынюхивали. Если ветер переменится и подует от нас, они учуют сожженное дерево.

Я посмотрел на наш недостроенный частокол. Двенадцать бревен. Дыра шириной в добрый десяток метров с правой стороны, зияющая, как открытые ворота. Траншея вырыта, но стволы еще не стоят. Если «Рваные Пасти» решат атаковать сегодня ночью, нас сомнут.

— Уна! — резко окликнул я женщину, разрушая момент ее радости. Я жестом указал на бревна. — Оставьте мясо. Разделаем потом. Нам нужно поставить стену. Сейчас!

Уна вздрогнула от моего тона, но спорить не стала. Она перехватила взгляд Эйи, поняла всё без перевода и, оттолкнув тушки зверей в сторону, бросилась к траншее. Мальчишка, чья гордость мгновенно сменилась тревогой, побежал следом, на ходу подхватывая камни для забутовки.

Мы работали как одержимые. Страх, принесенный Эйей из леса, оказался лучшим стимулятором. Мы вчетвером навалились на первый из принесенных сегодня стволов.

— Тяни на себя! — кричал я Эйе, перекрывая хриплое дыхание остальных. — Давай, еще немного! Ровняй!

Ствол с влажным чавканьем соскользнул в яму.

— Камни! Уна, камни, засыпай! — командовал я, удерживая тяжеленное бревно плечом, пока женщина и подросток яростно кидали булыжники в щель между деревом и землей.

Эйя работала молча, ее руки мелькали с невероятной скоростью. Она трамбовала глину куском толстой палки так, словно убивала врага. Мы закончили с одним бревном и тут же бросились к следующему. Пальцы скользили по коре, содранные мозоли снова начали кровоточить, оставляя на желтоватой древесине ржавые отпечатки, но никто не жаловался.

Солнце стремительно падало за горизонт, окрашивая небосклон в багровые, тревожные тона. Лес вокруг нас начал погружаться в густые сумерки, и каждая тень теперь казалась притаившимся охотником. Когда мы установили последний из подготовленных стволов, закрыв еще пару метров нашего периметра, у меня потемнело в глазах от напряжения.

Я осел прямо на мокрую глину, привалившись спиной к только что вкопанному частоколу. Эйя опустилась рядом, ее грудь тяжело вздымалась.

— Я займусь мясом, — тихо сказала она, глядя на сгущающуюся тьму леса. — Нам нужны силы. Ночью я буду сидеть у стены. У меня хорошо видят глаза в темноте.

— Мы будем дежурить по очереди, — ответил я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Уна и мальчик тоже. Теперь мы все в одной лодке.

Я перевел взгляд на брешь в стене, которая всё еще оставалась пугающе широкой. Завтра нам предстоял самый тяжелый день. Нам нужно было закрыть этот проход любой ценой, пока тени, бродящие за рекой, не решили нанести нам визит.

Глава 30. Право на имя

Густые сумерки окончательно поглотили лес, превратив каждое дерево за пределами нашего холма в зловещий, размытый силуэт. Воздух стремительно остывал, влага от недавнего дождя поднималась от земли зябким туманом, но внутри пещеры, защищенной от сквозняков, было тепло.

Эйя работала у небольшого, тщательно укрытого камнями костерка, чтобы его свет не пробивался сквозь щели кожаного полога. Ее руки, измазанные по локоть в теплой крови, двигались с пугающей, завораживающей точностью. Костяной нож с тихим, влажным хрустом вспарывал шкуры добытых зверьков, отделяя мясо от костей. Запах свежей дичи, смешиваясь с дымом от сухих веток, заставлял мой желудок сворачиваться в тугой, болезненный узел. Мы не ели настоящего мяса уже несколько дней.

Уна сидела чуть поодаль, прижав к себе сына. Ее глаза, в которых отражались тусклые красноватые блики углей, неотрывно следили за каждым движением Эйи. Мальчишка то и дело сглатывал набегающую слюну, но сидел смирно, понимая, что в этом новом племени еду распределяют по другим законам.

Я подошел к очагу, опустился на корточки и бросил в огонь несколько толстых сучьев. Искры взмыли вверх, осветив напряженное лицо Эйи. Она отрезала крупный, сочащийся соком кусок мяса, насадила его на заостренную палку и протянула мне.

— Ты вождь. Ты ешь первым, — произнесла она на своем ломаном, но уже вполне понятном мне наречии. В ее голосе не было подобострастия, только холодная констатация факта.

Я взял палку, чувствуя, как от тяжелого, сырого запаха кружится голова, но не стал подносить ее к губам. Вместо этого я повернулся к женщине-чужачке.

— Уна, — позвал я, привлекая ее внимание. Когда она подняла взгляд, я указал на мальчишку, который буквально впился глазами в кусок мяса в моих руках. — Как его зовут? Имя. Как ты его называешь?

Уна нахмурилась, пытаясь понять смысл моих слов. Я похлопал себя по груди:

— Алекс.

Затем указал на Эйю, которая, нанизывая следующие куски на ветки, внимательно прислушивалась к разговору:

— Эйя.

Потом я протянул руку в сторону подростка, вопросительно приподняв брови.

Губы Уны растянулись в слабой, робкой улыбке понимания. Она погладила сына по спутанным, перепачканным грязью волосам и произнесла короткий, резкий звук, похожий на щелчок ломающейся ветки:

— Тик.

— Тик, — повторил я, кивнув. Имя подходило ему — такой же худой, резкий и дерганый, как птица на ветру. Я протянул палку с лучшим куском мяса прямо ему. — Ты сегодня добыл еду, Тик. Ты накормил племя. Ты ешь первым.

Мальчишка замер, не веря своим глазам. В его прежней жизни, среди тех, от кого они с матерью бежали, слабым доставались лишь обглоданные кости и хрящи. Он перевел испуганный взгляд на мать, прося разрешения. Уна часто закивала, в ее желтых кошачьих глазах блеснули слезы. Тик неуверенно протянул тонкую руку, перехватил палку и, не дожидаясь, пока мясо полностью прожарится, впился в него зубами.

Эйя одобрительно хмыкнула, раздавая остальные порции. Мы ели в тишине, прерываемой лишь треском углей и чавканьем. Горячий жир тек по подбородку, обжигая пальцы, но ничего вкуснее в этой дикой жизни я еще не пробовал. Мясо возвращало силы, наполняя гудящие от усталости мышцы живительным теплом. Отдельно мы сварили густой, наваристый бульон для раненого, и Уна с материнской осторожностью напоила своего мужчину, который после этого впервые попытался самостоятельно приподняться на локтях.

Когда от тушек остались только обглоданные кости, которые Эйя аккуратно собрала в кучку для создания новых инструментов, я вытер руки пучком сухой травы и посмотрел на своих соплеменников.

— Еда дала нам силу, но спать мы сегодня не будем, — нарушил я тишину. Я посмотрел на Эйю. — В стене осталась дыра. Широкая. Если те трое разведчиков найдут подъем ночью, они пройдут сквозь нее, как вода сквозь пальцы.

Эйя нахмурилась, потирая шрам на предплечье.

— Мы не можем рубить деревья в темноте. Огонь в лесу увидят "Рваные Пасти". Стук топора услышат.

— Деревья рубить не будем, — я поднялся на затекшие ноги, подошел к входу и отодвинул полог, впуская в пещеру холодный ночной воздух. — Помнишь те колючие кусты, которые мы вырубали, когда расчищали площадку слева? Мы скинули их в овраг.

— Шипы? — переспросила она, и в ее глазах мелькнула искра понимания. — Они длинные. И рвут кожу, как когти рыси.

— Именно. Мы завалим проход этими шипами. Сделаем плотную стену из колючек. Это задержит их, если они сунутся, и поднимет шум, который нас разбудит.

Я повернулся к Уне и Тику, жестами показывая, что им нужно идти за нами. Мы вчетвером бесшумно выскользнули из пещеры. Ночь была безлунной, только россыпь колючих звезд тускло мерцала сквозь рваные облака. Холод пробирал до костей, но работа быстро согрела нас.

Спустившись к краю оврага, мы наощупь находили срубленные днем кусты. Это был местный аналог ежевики, но стволы были толщиной с запястье, а шипы напоминали рыболовные крючки. Мы тащили их наверх, цепляясь за ветки, тихо ругаясь сквозь стиснутые зубы, когда колючки вонзались в ладони и царапали лица.

Мы укладывали колючие плети в зияющий проем нашего частокола, переплетая их между собой, утаптывая и прижимая тяжелыми камнями. Тик работал наравне со взрослыми, его мелкие, юркие руки ловко просовывали тонкие ветки туда, где наши не пролезали. Спустя час тяжелой, кропотливой работы брешь была закрыта плотным, двухметровым завалом из переплетенных шипов. Выглядело это не так надежно, как вкопанные бревна, но пробраться через эту преграду бесшумно было невозможно.

Оставив Уну и Тика отдыхать в пещере, мы с Эйей сели у самого края площадки, прислонившись спинами к холодной коре крайнего вкопанного бревна. В наших руках были зажаты длинные копья. Началось наше дежурство.

Снизу, от реки, доносился мерный шум воды. Ветер шелестел в кронах невидимых во тьме сосен.

— Ты думаешь, они придут сегодня? — шепотом спросила Эйя, всматриваясь в кромешную тьму внизу. Ее желтые глаза даже в темноте улавливали малейшее движение.

— Не знаю, — так же тихо ответил я. — Людоеды не любят рисковать. Разведчики сначала найдут путь, потом вернутся за стаей. Но мы не можем полагаться на их привычки.

Эйя помолчала, перебирая пальцами грубую обмотку своего копья.

— Ты странный вождь, Алекс.

— Почему? Потому что заставляю вас таскать камни вместо того, чтобы прятаться по кустам?

— Нет, — она покачала головой, и ее волосы мазнули меня по плечу. — В моем старом племени вождь брал лучшее мясо себе. Спал в тепле, пока другие мерзли на страже. Если кто-то ломал ногу, как мужчина Уны, вождь приказывал оставить его волкам. А ты... ты отдал мясо чужому детенышу. Ты лечишь того, кто не может держать копье. Ты строишь гору из деревьев. Я никогда не видела таких людей. Твое старое племя... оно было сильным?

Я горько усмехнулся в темноту, вспоминая бетонные коробки городов, рев двигателей и равнодушие толпы, из которой меня вырвало неведомой силой.

— Мое племя было очень большим, Эйя. Нас было так много, что мы перестали знать имена тех, кто живет рядом с нами. Мы строили стены до самого неба, но забыли, каково это — сидеть у одного костра и делиться куском мяса.

Она непонимающе нахмурила брови, пытаясь осознать масштаб сказанного.

— Стены до неба? Вы прятались от птиц?

— Нет. Мы прятались друг от друга, — я вздохнул, чувствуя, как холодный ветер забирается под шкуру. — Здесь всё честнее. Если ты не держишь копье вместе со мной, мы оба умрем.

Внезапно Эйя замерла. Ее тело напряглось, превратившись в натянутую струну. Она подалась вперед, прижав ухо к щели между бревнами частокола. Ее ноздри широко раздулись, втягивая воздух.

Я мгновенно подобрался, перехватив древко копья двумя руками. Сонливость слетела, уступив место холодному, расчетливому адреналину.

— Что там? — одними губами спросил я.

Она подняла руку, призывая к тишине. Несколько долгих, мучительных секунд мы вслушивались в ночной лес. А затем я тоже это услышал.

Не хруст ветки. Не крик ночной птицы. Это был неестественный, глухой звук камня, трущегося о камень. Кто-то очень тяжелый и осторожный только что наступил на осыпь у самого основания нашего холма, там, где начиналась крутая тропа наверх.

Эйя повернула ко мне лицо. В темноте ее глаза полыхнули хищным, опасным огнем.

— Они нашли след, Алекс. Они поднимаются.

Глава 31. Первый вкус стали

Сердце ударило в ребра, как молот по наковальне, но разум остался холодным. Внутри меня включился тот самый тумблер, который когда-то давно, в другой жизни, заставлял меня действовать в условиях полной темноты и хаоса. Я коснулся плеча Эйи, чувствуя под пальцами напряженные, как стальные тросы, мышцы, и едва заметным движением головы указал на проход. Она поняла без слов: бесшумно, почти сливаясь с тенями, она отступила вглубь площадки, к нашему запасу копий, чтобы при необходимости зайти врагу в тыл.

Я остался у частокола, прижимаясь щекой к шершавому дереву. Звук повторился. Теперь это был не просто шорох камней, а тяжелое, сбивающееся дыхание. Кто-то карабкался вверх, не заботясь о маскировке, уверенный в своем превосходстве.

— Стой, — прошептал я в темноту, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально низко и угрожающе. — Дальше нельзя.

Тишина в ответ была такой плотной, что казалось, будто лес замер, ожидая развязки. А затем из темноты донесся ответ. Это был низкий, клокочущий гортанный смех, переходящий в хрип.

— Мясо... — раздалось из глубины оврага. Голос был чудовищным, будто у существа, которое давно разучилось говорить, но сохранило способность имитировать звуки. — Мы чуем тепло... мы чуем кровь...

Они знали, что мы здесь. И они не собирались вести переговоры.

Я увидел их. Три тени отделились от общего мрака и начали медленно подниматься по крутому склону. В руках у них что-то тускло поблескивало — примитивные топоры из обсидиана, острые, как бритва. Они двигались уверенно, как хищники, знающие, что их добыча загнана в угол.

— Эйя, сейчас! — крикнул я, срываясь на рык.

В ту же секунду из темноты площадки вылетело копье. Оно просвистело в воздухе и с глухим ударом вонзилось в плечо переднего преследователя. Тот взвыл, дернулся и покатился вниз по склону, увлекая за собой товарища. Но третий, самый крупный, не остановился. Он с утроенной яростью рванулся вперед, прямо к нашему проходу, заваленному колючками.

— Уна! Тик! — скомандовал я, не оборачиваясь. — Огонь! Сейчас же!

Из-за моих спин, с площадки, вверх взмыл пучок сухой травы, подожженный от нашего очага. Он полетел прямо в сторону нападавшего, который уже схватился за колючие ветки, пытаясь разорвать нашу преграду. Трава упала прямо на сухие, смолистые ветки, которыми мы завалили проход. Вспышка была мгновенной. Столб огня, подпитанный смолой, взметнулся вверх, осветив искаженное, покрытое шрамами лицо людоеда.

Он отпрянул, закрывая глаза рукой, и в этот момент я ударил.

Я не был воином каменного века, но я знал, как использовать преимущество высоты и копья. Я нанес удар коротким, тычковым движением, целясь в незащищенное горло. Обожженное острие пробило шкуру и вошло глубоко, выбив фонтан горячей крови. Людоед захрипел, его пальцы впились в мое древко, пытаясь вырвать его, но я уперся ногой в бревна и навалился всем весом, сбрасывая его с края площадки.

Он рухнул вниз, с треском ломая кусты.

— Еще кто-то есть? — выдохнул я, тяжело дыша и вытирая кровь, брызнувшую на лицо, тыльной стороной ладони.

Эйя выскочила рядом со мной, сжимая в руках еще одно копье. Ее глаза бешено вращались, выискивая цель.

— Остальные двое оправились, — прошептала она, указывая на склон. — Они прячутся. Они ждут, пока огонь догорит.

Я посмотрел на охваченную пламенем баррикаду. Она горела ярко, освещая всё вокруг, но при этом делала нас самих идеальными мишенями, чьи силуэты отчетливо видны на фоне огня.

— Они не нападут в лоб, — я повернулся к Уне и Тику, которые стояли бледные, но сжимающие в руках острые палки. — Они будут обходить нас с флангов, через овраг.

— Алекс, — Уна сделала шаг ко мне, ее голос дрожал от напряжения. — Если они обойдут, стена нас не спасет. Они умеют лазать лучше обезьян.

— Значит, мы не дадим им подняться, — я почувствовал, как внутри меня закипает холодная ярость. — Эйя, берешь Тика. Спускаетесь к нижней тропе. Там узкий проход, где они могут пройти только по одному. Тик, если увидишь движение — кидай в них камни сверху. Эйя, твоя задача — не пропустить их к нашей пещере.

— А ты? — спросила она, не двигаясь с места.

— А я встречу их здесь, — я поднял обсидиановый нож, который подобрал с земли после стычки. — Если кто-то прорвется, я встречу их здесь, у входа.

— Алекс, это безумие! — Эйя шагнула ко мне, схватив за предплечье. — Их двое, ты один! Если они убьют тебя, пещера падет.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Они не убьют меня, Эйя. Потому что сегодня мы не просто кучка беглецов в пещере. Мы — племя. А вождь не прячется за спинами. Иди!

Она замерла на секунду, вглядываясь в мое лицо, затем коротко кивнула, развернулась и исчезла в темноте вместе с Тиком.

Я остался один у догорающей баррикады. Огонь начал спадать, превращаясь в тлеющие угли, которые бросали длинные, пляшущие тени на скалы. Я прислушался. Внизу, в лесу, стало подозрительно тихо. Слишком тихо. Они готовились к рывку.

Я взял в руки копье и приготовился. В этот момент я понял: как бы ни закончилась эта ночь, после нее мир уже не будет прежним. Мы перешли черту, за которой либо смерть, либо рождение чего-то нового — того, что будет носить мое имя, и что больше не позволит никому загнать себя в угол.

— Ну же, — прошептал я в темноту, сжимая древко копья до боли в пальцах. — Давайте закончим это.

Глава 32. Кровь на углях

Огонь пожирал сухие ветки колючего кустарника с жадным, утробным гулом. Смола громко трещала, выстреливая в черное небо снопами оранжевых искр, которые медленно оседали на влажную глину. Жар от пылающей баррикады бил в лицо, заставляя щуриться, но я не отводил взгляда от темноты за пределами нашего освещенного круга.

Я стоял, слегка согнув колени и перенеся вес на носки, как учили когда-то на курсах ножевого боя. Только в руках у меня был не сбалансированный тренировочный клинок, а тяжелое, грубо оструганное ясеневое копье с обожженным концом.

Тишина ночного леса казалась неестественной, натянутой до предела, как тетива. Я прислушивался так напряженно, что в ушах стоял тонкий, ноющий звон. Где-то там, внизу, Эйя и мальчишка сейчас крались к узкому проходу на нижней тропе. Одна женщина с копьем и напуганный подросток против как минимум одного, а то и двух выживших разведчиков-людоедов. От этой мысли внутри всё сжималось в ледяной ком, но я заставлял себя оставаться на месте. Если я брошу вход — нас обойдут, и тогда погибнут все.

Сзади раздался тихий, шаркающий звук. Я мгновенно скосил глаза, не поворачивая головы.

Уна стояла в нескольких шагах позади меня. Она опиралась на свою самодельную трость, а в другой руке сжимала увесистый, продолговатый камень. Ее желтые глаза, в которых отражалось пламя костра, были расширены от ужаса, грудь тяжело и прерывисто вздымалась.

— Уйди в пещеру, Уна, — произнес я не оборачиваясь, стараясь, чтобы голос звучал ровно и твердо. — Спрячься за очагом.

Она покачала головой, и ее пересохшие губы зашевелились.

— Нет. Мой мужчина там, — она мотнула головой в сторону темного зева пещеры. — Мой сын в лесу. Я не прятаться. Если они прийти... я бить.

В ее ломаном, едва понятном языке сейчас было больше первобытного мужества, чем во многих профессиональных солдатах, которых я видел в своей прошлой жизни. Материнский инстинкт и страх за своих близких выжигали из нее ту покорную жертву, которой она была еще пару дней назад.

— Хорошо, — коротко кивнул я. — Если кто-то прорвется мимо меня — бей по голове и сразу отскакивай. Не дай себя схватить. Поняла?

Она издала утвердительный гортанный звук и перехватила свой булыжник двумя руками.

Внезапно снизу, со стороны реки, донесся резкий, полный боли вой. Он разорвал ночную тишину на куски, заставив стаю каких-то мелких птиц с хлопаньем сорваться с крон соседних деревьев. Затем раздался глухой стук падающих камней и яростный, шипящий вскрик Эйи.

Я дернулся вперед, инстинктивно желая броситься на помощь, но тут же заставил себя остановиться. Приказ есть приказ. Даже если его отдаешь ты сам.

Именно в эту секунду, когда мое внимание на долю мгновения переключилось на звуки из оврага, он и напал.

Разведчик «Рваных Пастей» оказался умнее и хитрее, чем я ожидал. Он не пошел в обход по нижней тропе вместе со своим товарищем. Он дождался, пока костер чуть просядет, а я отвлекусь, и вскарабкался по почти отвесному склону прямо сбоку от нашей площадки, там, где частокол смыкался со скалой.

Крупная, покрытая бурой шерстью рука с длинными, грязными ногтями внезапно вынырнула из мрака и вцепилась в край крайнего бревна. Вслед за ней показалась массивная голова с перекошенным от ярости лицом. Его желтые глаза, суженные в вертикальные щели, полыхнули ненавистью.

Он подтянулся с нечеловеческой скоростью, игнорируя шипы колючего кустарника, которые рвали его кожу, и с глухим рычанием перевалился через недостроенную стену, тяжело рухнув на нашу территорию.

Это была гора литых мышц, покрытых старыми шрамами и свежей, сочащейся грязью. В его руке была зажата массивная дубина из бедренной кости какого-то крупного животного, усаженная острыми кремневыми отщепами.

— Уна, в сторону! — рявкнул я, перехватывая копье и делая длинный выпад прямо в широкую грудь людоеда, пока он не успел подняться на ноги.

Мой удар был точным, усиленным всем весом тела, но дикарь отреагировал с кошачьей грацией. Он крутнулся на мокрой глине, и обожженный конец моего копья лишь глубоко распорол ему бок, скользнув по ребрам. Кровь брызнула на землю, но это его даже не замедлило.

Людоед взревел, схватился левой рукой за древко моего оружия и рванул на себя с такой первобытной мощью, что меня оторвало от земли. Я попытался выдернуть копье, но его хватка была железной. В следующее мгновение его костяная дубина со свистом рассекла воздух, целясь мне в голову.

Я инстинктивно пригнулся, выпуская древко из рук. Дубина со страшным хрустом впечаталась в край вкопанного бревна прямо над моим ухом, выбив фонтан щепок. Если бы этот удар достиг цели, мой череп разлетелся бы, как переспелый арбуз.

Лишившись длинного оружия, я оказался в самом невыгодном положении из всех возможных — на дистанции ближнего боя против противника, который весил килограммов на тридцать больше и не знал слова «пощада».

Людоед отбросил в сторону мое копье и бросился на меня, растопырив огромные лапищи. От него разило протухшим мясом, застарелым потом и сырой землей.

Я успел лишь выхватить из-за пояса свой обсидиановый нож, прежде чем он врезался в меня, как локомотив. Мы кубарем покатились по размокшей глине. Мир превратился в круговерть из вспышек костра, чавкающей грязи и запаха крови.

Его тяжелая рука легла мне на горло, перекрывая кислород. Я вцепился в его запястье левой рукой, пытаясь оторвать железные пальцы от своей шеи, а правой наотмашь ударил обсидиановым лезвием ему в бок.

Каменный нож — это не современная сталь. Он не проскользнул в плоть, как бритва. Лезвие уперлось в тугую мышцу, хрустнуло, прорывая жесткую кожу, и застряло где-то между ребрами.

Дикарь взвизгнул, его хватка на моем горле чуть ослабла, и в этот момент на его спину обрушился тяжелый булыжник.

Уна! Она не сбежала. Прихрамывая на свою раненую ногу, женщина подобралась сзади и с отчаянным, шипящим криком ударила врага камнем по затылку.

Удар был недостаточно сильным, чтобы проломить толстую кость, но его хватило, чтобы дезориентировать людоеда. Он отвлекся, повернув свою огромную башку к Уне, и зарычал, отрывая от меня одну руку, чтобы отмахнуться от нее.

Этого секундного шанса мне хватило. Включились рефлексы, вбитые годами тренировок. Я резко подтянул колени к груди, уперся ботинками в его тяжелый живот и со всей силы распрямил ноги, одновременно выкручиваясь из-под его туши.

Людоед перелетел через меня и тяжело рухнул на спину, прямо к тлеющим углям раскиданного костра. Я не дал ему ни секунды на то, чтобы опомниться. Рванувшись вслед за ним, я навалился на него сверху, перехватил обсидиановый нож обратным хватом и, вложив в удар всю свою ярость, весь страх за этих людей, которые стали моим племенем, вонзил черное лезвие глубоко в его горло.

Кровь хлынула на мои руки горячим, липким потоком. Дикарь захрипел, его огромные руки судорожно скребнули по моей куртке, пытаясь оттолкнуть, но силы стремительно покидали его огромное тело. Глаза, с узкими кошачьими зрачками, закатились, отразив последние искры умирающего огня, и он затих.

Я медленно, тяжело дыша, свалился с него на бок. Грудь ходила ходуном, каждый вдох давался с хрипом, словно я наглотался битого стекла. Руки дрожали так мелко и часто, что я не мог разжать пальцы, намертво вцепившиеся в рукоять ножа.

Уна опустилась на колени рядом со мной. Она отбросила свой камень и осторожно, кончиками пальцев коснулась моего плеча.

— Алекс... — ее голос дрожал. — Алекс живой.

— Живой, — прохрипел я, с трудом садясь и вытирая испачканное лицо тыльной стороной предплечья. — Спасибо, Уна. Ты спасла мне жизнь.

Она не поняла слов, но уловила интонацию. Ее губы дрогнули, и она впервые на моей памяти открыто и искренне улыбнулась, обнажив неровные зубы.

Снизу, от оврага, послышался торопливый хруст веток и тяжелое дыхание. Я мгновенно подобрал свое брошенное копье и вскочил на ноги, заслоняя собой женщину.

На освещенную площадку выскочили двое.

Впереди бежал Тик. Он был перемазан грязью с ног до головы, на его скуле наливался огромный кровоподтек, но в руках он гордо сжимал обсидиановый топор — трофейное оружие людоеда. Следом за ним, тяжело опираясь на копье, вышла Эйя. Наконечник ее оружия был густо покрыт свежей кровью, а по левому предплечью тянулась глубокая, сочащаяся царапина, но в ее желтых глазах полыхал огонь абсолютной, дикой победы.

Она окинула взглядом раскиданный костер, тяжело дышащую Уну и огромный труп разведчика у моих ног. Затем ее взгляд остановился на мне.

— Второй не придет, — хрипло произнесла она, вытирая кровь со щеки. — Мы столкнули на него камни, когда он лез по узкой тропе.

— Вы целы? — я шагнул к ней, осматривая ее рану на руке.

— Это царапина, — отмахнулась Эйя. Она подошла к мертвому людоеду, брезгливо ткнула его древком копья и повернулась ко мне. — Ты убил Старшего разведчика. Он был сильным воином «Рваных Пастей».

Тик подбежал к матери, Уна тут же обхватила его руками, ощупывая лицо и плечи, быстро и взволнованно бормоча что-то на своем языке. Мальчишка, пытаясь казаться взрослым, вырывался, показывая ей свой трофейный топор.

Я поднял голову и посмотрел на восток, поверх крон черных деревьев. Небо там начало едва заметно сереть. Ночь отступала, забирая с собой свои страхи, но оставляя нас перед жестокой реальностью.

Мы пережили эту ночь. Мы отбили атаку трех матерых убийц. Но радости не было. Я понимал, и Эйя понимала это не хуже меня — это были только разведчики. Осколок огромной стаи.

— Когда они не вернутся, — нарушил я тишину, глядя на светлеющий горизонт, — их вождь поймет, что здесь есть добыча, которая умеет огрызаться. И тогда они придут все.

Эйя встала рядом со мной, глядя на нашу щербатую, недостроенную стену, зияющую провалом там, где мы наспех закидали проход колючками.

— Сколько у нас есть времени? — тихо спросила она.

— Мало, — я сжал древко копья так, что побелели костяшки пальцев. — До следующего заката. Нам нужно закрыть периметр сегодня, Эйя. Чего бы нам это ни стоило. Никакого отдыха. Как только взойдет солнце — мы снова идем рубить лес.

Глава 33. Тяжелая земля

Утренний туман, поднявшийся от реки, неохотно уползал в низину, цепляясь рваными серыми клочьями за колючие кусты папоротника. Солнце еще не взошло, но небо на востоке уже окрасилось в грязный, пепельно-розовый цвет. Было холодно. Влажный воздух пробирал до костей сквозь пропотевшую и перемазанную грязью куртку, заставляя меня мелко дрожать.

Я сидел на корточках перед трупом людоеда. В сером рассветном свете его огромная туша казалась еще массивнее. Темная, почти черная кровь из пробитого горла залила тлеющие угли кострища, из-за чего в воздухе стоял тяжелый, приторно-сладкий запах горелого мяса и сукровицы. На моем лице и руках эта грязь уже успела засохнуть, стягивая кожу неприятной коркой.

— Алекс, — тихо позвала Эйя, подходя сзади. Она баюкала левую руку, по которой из глубокой царапины всё еще сочилась сукровица. — Надо убрать это. Если придут птицы или падальщики, крик будет слышен до самых скал.

Я с трудом поднялся на ноги. Поясницу прострелило острой болью, а шея, которую дикарь едва не сломал своими ручищами, заныла так, что в глазах на мгновение потемнело. Я коснулся пальцами горла — там уже наливался массивный, болезненный кровоподтек. Говорить пришлось сиплым, надсадочным шепотом:

— Да. Оставлять здесь нельзя. Волк... или как там у вас зовут местных хищников... придут на запах. Помоги мне.

Из пещеры робко показался Тик. В его руках всё еще был зажат трофейный обсидиановый топор, на темном лезвии которого запеклись капли чужой крови. Мальчишка переводил взгляд с меня на мертвого гиганта, и в его желтых глазах, где вертикальные зрачки сузились до размеров тонких нитей, боролись страх и дикое, первобытное торжество.

— Тик, — подозвал я его жестом. — Брось камень. Бери его за ноги.

Подросток сообразил мгновенно. Он отложил топор и, преодолевая видимое отвращение, ухватился за толстые, покрытые жесткими волосами щиколотки мертвеца. Я перехватил людоеда под мышки, едва не поморщившись от его веса — в этой туше было не меньше ста килограммов чистых, сухих мышц.

— На раз, два... взяли, — прохрипел я.

Мы с трудом потащили тело к правому обрыву, туда, где склон холма круто обрывался вниз, к бурлящему каменистому перекату реки. Ноги скользили по размокшей глине, каждый шаг давался с трудом. Уна стояла у входа в пещеру, прижимая ладонь к губам, и молча смотрела, как мы избавляемся от угрозы. Наконец, дотащив труп до края, мы с Тиком синхронно качнули его и толкнули вниз.

Тело с глухим шорохом покатилось по кустам, ломая ветки, и с тяжелым всплеском рухнуло в серую, пенистую воду. Быстрое течение мгновенно подхватило его, закружило и понесло вниз по руслу, смывая кровь и пряча концы в воду.

— Река унесет далеко, — Эйя подошла к краю обрыва, вытирая раненую руку пучком мокрой травы. — Но их вождь... он поймет. Они придут искать своих разведчиков.

— Знаю, — я повернулся к нашему частоколу. Двенадцать бревен стояли прочно, но проход, заваленный колючками, теперь казался мне детской игрушкой. Ночная стычка показала, что для опытного охотника этот завал — лишь небольшая задержка. — Нам нужно закрыть эту дыру настоящим деревом. Прямо сейчас. Без перерыва.

— Алекс, ты не спал всю ночь, — Эйя коснулась моего плеча. Ее желтые глаза смотрели на меня с явной тревогой. — Твои руки... они не удержат топор. Твое тело просит огня и сна.

— Мое тело подождет, — жестко оборвал я ее, хотя внутри всё кричало о согласии с ее словами. — Если мы уснем сейчас, то протрезвеем уже в желудках «Рваных Пастей». Уна!

Женщина-чужачка вздрогнула и сделала шаг вперед, прихрамывая на раненую ногу.

— Разведи очаг внутри пещеры, — приказал я, показывая пальцем на зев укрытия. — Нужно тепло для твоего мужчины. И приготовь остатки мяса. Нам понадобятся все силы, какие только можно выжать из этой дичи.

Она коротко кивнула и скрылась в полумраке. Я повернулся к Тику и Эйе.

— Берем палки. Идем к тем соснам, которые обмазали глиной вчера. Огонь должен был доделать работу.

Спуск по склону превратился в отдельный вид пытки. Мышцы, остывшие после драки, протестовали против каждого движения. На полпути к роще из пещеры раздался слабый, прерывистый зов. Я остановился, прислушиваясь. Это был мужской голос — хриплый, надсадный, но вполне осознанный.

— Кару... — тихо произнесла Эйя, переводя взгляд на меня. — Это его имя. Мужчина Уны. Он пришел в себя.

Я развернулся и пошел обратно к пещере. Игнорировать пробуждение взрослого охотника, пусть и раненого, было нельзя. В нашей ситуации каждый человек, способный мыслить и советовать, был на вес золота.

Внутри пещеры пахло свежим дымом — Уна уже раздула угли в маленьком внутреннем очаге. Кару сидел, прислонившись спиной к прохладной скальной стене. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд желтых глаз с вертикальными зрачками был чистым и сфокусированным. Он смотрел на меня. Не так, как смотрят на чужака или врага. В его взгляде было тяжелое, взрослое уважение человека, который понимает, какую цену за него заплатили.

— Алекс, — хрипло выговорил он, с трудом ворочая языком. Похоже, Уна уже успела шепнуть ему мое имя, пока я таскал труп. Он указал рукой на свою перевязанную ногу, затем приложил ладонь к сердцу и склонил голову. — Кару... помнить. Кару... твоя кровь.

— Лежи, — я подошел ближе и мягко надавил ему на плечо, заставляя откинуться назад на шкуры. — Тебе нельзя вставать. Нога должна зажить. Нам нужен охотник, а не калека.

Кару отрицательно покачал формой головы и, преодолевая боль, снова приподнялся. Он указал пальцем наружу, в сторону леса, а затем сделал рукой волнообразное движение, имитирующее ползущую змею.

— «Серые Камни», — отчетливо произнес он, и Эйя, стоявшая у входа, инстинктивно подобралась. — Они близко. Не «Рваные Пасти». Другие.

— Что он говорит? — я повернулся к Эйе. — Какое еще племя?

— «Серые Камни», — Эйя нахмурилась, переводя взгляд с Кару на меня. — Их охотничьи угодья за большим хребтом. Они не едят людей, но они убивают каждого чужака, который подходит к их реке. Если «Рваные Пасти» пройдут через их земли, начнется большая охота. Мы... мы между ними, Алекс.

Я тяжело вздохнул, потирая ноющие виски. Ситуация становилась всё «лучше» и «лучше». Мало нам было банды каннибалов на хвосте, так мы еще и залезли на буферную зону между двумя крупными местными группировками. Территориальный спор в каменном веке — штука простая и беспощадная: у кого тяжелее дубина, тот и прав.

— Кару, — я наклонился к нему ближе. — «Серые Камни» знают про эту пещеру?

Мужчина на мгновение задумался, подбирая слова из того скудного запаса, который мог быть понятен мне через мимику и короткие звуки.

— Они... ходить мимо. Низина — их земля. Холм — никто не ходить. Тут злые духи, так думать старый шаман. Но если дым... если много дым, они прийти. Прийти убивать.

— Замечательно, — проворчал я себе под нос по-русски. — Духи, шаманы, людоеды. Полный комплект для курортного отдыха.

Я поднялся, чувствуя, как злость вытесняет усталость. Это была хорошая, рабочая злость — та, что заставляет двигаться, когда ломаются кости.

— Эйя, Тик, за мной, — скомандовал я, направляясь к выходу. — Нам нужно закрыть стену до того, как этот чертов лес решит пойти на нас войной со всех сторон сразу. Кару, сиди тихо и слушай лес. Если услышишь что-то странное — кричи.

Мы снова спустились к сосновой роще. Огонь, разведенный вчера под защитными глиняными кольцами, сделал свое дело. Нижняя часть трех выбранных стволов превратилась в хрупкий, черный уголь. Деревья держались буквально на честном слове и тонкой сердцевине.

Я подошел к первому дереву, уперся ладонями в шершавую, липкую от смолы кору выше места прогара и глубоко вдохнул.

— Эйя, толкаем вместе. На счет три. Раз... два... три!

Мы одновременно налегли всем весом. Ствол сочного ясеня заскрипел, внутри него что-то громко, натужно хрустнуло. Дерево начало медленно клониться в сторону оврага.

— Еще! — крикнул я, чувствуя, как жилы на шее готовы лопнуть от напряжения. — Нажимай!

С громким, оглушительным треском сосна обломилась у самого основания и с шумом рухнула вниз, поднимая тучу сухих брызг и мелких веток с кустов папоротника. Основание бревна было идеально заострено самой природой огня — обгоревший, конусообразный конец, готовый к тому, чтобы войти в землю.

— Один есть, — выдохнул я, вытирая липкий пот со лба. — Тик, бери костяной рубило, сбивай мелкие сучья с верхушки. Эйя, переходим к следующему.

Мы двигались как заведенные автоматы, теряя счет времени и сил. Второе дерево поддалось легче, рухнув ровно туда, куда нам было нужно. Но когда мы подошли к третьему, самому толстому стволу, со стороны вершины холма раздался пронзительный, свистящий крик Уны.

Это не был крик о помощи. Это был сигнал тревоги.

Я бросил палку, схватил свое ясеневое копье и, не обращая внимания на боль в суставах, рванулся вверх по скользкому склону, на ходу выхватывая обсидиановый нож. Эйя и Тик тяжело дышали за моей спиной, не отставая ни на шаг.

Выскочив на площадку перед пещерой, я замер.

Уна стояла у самого края частокола, указывая пальцем на противоположный берег реки, туда, где из-за каменистой гряды поднималась тонкая, едва заметная струйка сизого дыма. Кто-то развел костер прямо на границе наших видимых владений. И этот «кто-то» явно не собирался прятаться.

Глава 34. Чужой огонь

Я замер у края нашего недостроенного частокола, тяжело опираясь на копье. Дыхание со свистом вырывалось из пересохшего горла, а сердце, еще не успокоившееся после бега по крутому склону, гулко ухало в ушах.

Там, за рекой, над верхушками густого ольшаника, поднимался тонкий, ровный столб сизого дыма. Он не метался из стороны в сторону, как это бывает при лесном пожаре, и не стелился по земле. Это был осознанно разведенный, хорошо поддерживаемый костер. Кто-то бросал в него сырые ветки, чтобы дым был гуще и заметнее издалека.

Эйя бесшумно подошла сзади и встала плечом к плечу со мной. Я услышал, как она шумно втянула носом воздух, словно пытаясь уловить запах за добрую сотню метров через реку. Ее желтые глаза с вертикальными зрачками сузились, превратившись в две настороженные щелочки.

— Это не «Рваные Пасти», — тихо, но с абсолютной уверенностью произнесла она. — Людоеды не разводят сигнальных костров. Они как тени. Они жгут огонь только ночью, в глубоких ямах, когда жарят мясо. Тот, кто зажег это, хочет, чтобы его видели все вокруг.

Сзади раздался шорох и тяжелое, шаркающее дыхание. Я обернулся и увидел Кару. Уна, закусив губу от напряжения, поддерживала своего мужчину под руку, пока он, волоча перевязанную ногу, с трудом ковылял к нам. Я хотел было прикрикнуть на него, чтобы он вернулся в пещеру, но выражение его лица остановило меня.

Кару смотрел на дым с мрачной, тяжелой обреченностью.

— Я говорил, — хрипло выдохнул он, цепляясь свободной рукой за вкопанное бревно. — «Серые Камни». Это их знак. Они пришли к реке.

— Зачем они зажигают костер средь бела дня? — я повернулся к нему, стараясь говорить медленно, чтобы он понял каждое слово. — Они хотят нас напугать? Они знают, что мы здесь?

Кару медленно покачал головой.

— Нет. Костер — это граница. Они говорят: «Это наша вода. Это наша земля. Кто перейдет — тот умрет». Они всегда так делать, когда начинается сезон большой охоты. Или когда ищут кого-то.

Я перевел взгляд на реку. Вода бурлила на перекатах, уносясь вдаль серой лентой. И тут меня осенило. Холодок, не имеющий ничего общего с утренним ветром, пробежал по спине.

— Эйя... — я посмотрел на девушку. — Куда мы скинули тело разведчика людоедов?

Она проследила за моим взглядом. Ее брови медленно поползли вверх, а лицо побледнело под слоем грязи и золы.

— В воду... Течение несет прямо к тому повороту, где сейчас поднимается дым.

— Твою мать, — выругался я сквозь зубы на русском, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля. — Если они выловили тушу этого амбала, они начнут задавать вопросы.

— Вопросы? — не поняла Эйя.

— Я имею в виду, они захотят узнать, кто завалил такого крупного хищника на границе их территории. И они пойдут по кровавому следу вверх по течению. Прямо к нашему порогу.

Нависла тяжелая пауза. Треск догорающих углей в нашем внутреннем очаге казался сейчас оглушительно громким. Я лихорадочно прокручивал в голове варианты. Ждать здесь, пока в дверь не постучат отряды дисциплинированных аборигенов, было самоубийством. Уходить нам некуда. Значит, разведка. Старое доброе правило: хочешь выжить — знай врага в лицо.

— Слушайте меня внимательно, — я перехватил копье поудобнее и повернулся к своему маленькому племени. — Мы не можем сидеть и гадать на кофейной гуще... то есть на пепле. Я должен увидеть своими глазами, сколько их там и что они делают.

— Я иду с тобой, — тут же отозвалась Эйя, перехватывая свое окровавленное копье. Спорить в ее тоне было бесполезно.

— Хорошо. Но мы идем тихо. Только смотрим, в бой не вступаем. Тик! — я посмотрел на мальчишку, который во все глаза таращился на нас. — Ты и Уна остаетесь здесь. Кару, ты командуешь обороной. Если мы с Эйей не вернемся до того момента, как солнце коснется вон тех скал, — я указал на западный горизонт, — вы заваливаете проход колючками, уходите в глубь пещеры и сидите тише мыши. Никаких костров. Никакого шума. Поняли?

Уна испуганно закивала, прижимая к себе сына. Кару молча ударил себя кулаком в грудь, подтверждая, что принял приказ.

Мы с Эйей начали спуск. Мы не пошли по знакомой тропе, а выбрали самый крутой, заросший кустарником склон, чтобы нас нельзя было заметить ни снизу, ни с противоположного берега. Я двигался максимально осторожно, вспоминая все навыки скрытного передвижения, вбитые инструкторами еще в учебке. Перенос веса с пятки на носок, мягкие шаги, проверка каждой ветки, прежде чем на нее опереться.

Эйя скользила рядом со мной, как настоящий лесной призрак. Она даже не смотрела под ноги, но ни одна сухая ветка не хрустнула под ее босыми ступнями.

Мы спустились к реке метрах в трехстах ниже по течению от нашего холма. Вода здесь разливалась шире, образуя неглубокий, но каменистый брод. Вода оказалась ледяной — она обжигала кожу, сводя мышцы на ногах судорогой. Я шел, прощупывая дно древком копья, чтобы не поскользнуться на покрытых склизкими водорослями валунах.

Выбравшись на противоположный берег, мы тут же нырнули в густые заросли высокого, в человеческий рост, папоротника. Воздух здесь был влажным, пахло гниющей листвой и мокрой землей.

— Дым левее, — едва слышно выдохнула Эйя, указывая направление длинным пальцем.

Мы начали продвигаться вперед, буквально по дюйму раздвигая мокрые листья. Чем ближе мы подходили к источнику дыма, тем яснее я слышал голоса. Это не было дикое рычание людоедов. Местная речь, хоть и состояла из незнакомых, гортанных звуков, звучала размеренно и четко. Они переговаривались спокойно, как люди, которые чувствуют себя хозяевами положения.

Осторожно раздвинув последнюю завесу из листьев, я замер. Мы находились на небольшом возвышении, откуда открывался отличный вид на галечный пляж у изгиба реки.

Их было пятеро.

В отличие от «Рваных Пастей», эти воины не выглядели как ожившие ночные кошмары. Высокие, стройные, с прекрасно развитой мускулатурой. Их кожа была покрыта причудливыми геометрическими узорами, нанесенными светло-серой глиной. Волосы заплетены в тугие, жесткие косы, перевязанные жилами. У каждого на поясе висел костяной нож, а в руках они держали длинные, отлично сбалансированные копья с темными, идеально отполированными кремневыми наконечниками.

Они были похожи на профессиональный отряд спецназа каменного века. И у них были такие же желтые кошачьи глаза, как у Эйи, но в них читалась холодная, расчетливая дисциплина.

Но мое внимание привлекло другое.

В центре галечного пляжа, прямо у кромки воды, лежал труп того самого гиганта, которого я сегодня утром отправил в реку. «Серые Камни» вытащили его на берег.

Один из воинов — судя по всему, старший отряда, чье лицо было покрыто более сложным серым узором — сидел на корточках возле мертвого людоеда. Он не брезговал трупом. Его длинные, изящные пальцы внимательно ощупывали края страшной раны на горле дикаря.

— Смотри, — едва слышно прошептала Эйя, ее губы почти касались моего уха. — Тот, что с копьем из белой кости. Он говорит им о ране.

Воин, сидевший у тела, внезапно поднялся. Он указал пальцем на пробитое горло людоеда и что-то громко, уверенно сказал остальным. Затем он достал свой собственный каменный нож, сделал рубящее движение в воздухе, а потом — колющее, имитируя мой удар.

Я не понимал ни слова, но язык жестов был универсален. Он объяснял своим бойцам, что этот людоед не напоролся на сук в реке и не был убит зверем. Он был убит оружием. И убит профессионально.

Воин отвернулся от трупа и медленно, очень медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по бурлящей воде переката, а затем безошибочно устремился вверх по течению.

Прямо на наш холм, чья лысая вершина виднелась над кронами деревьев в отдалении.

— Он читает воду, — напряженно прошептала Эйя, и я почувствовал, как она непроизвольно сжала мое плечо. — Он понял, откуда принесло тело.

Старший группы обернулся к своим людям и отдал короткий, резкий приказ. Двое из них немедленно развернулись и легкой, пружинистой рысью направились в чащу леса, скрывшись среди деревьев. Трое оставшихся, включая командира, взялись за древко копий и медленно двинулись вдоль берега реки.

Они шли против течения. Они шли к нам.

— Уходим, — одними губами скомандовал я, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. — Если они заметят нас на этом берегу — мы трупы.

Мы начали отступать, пятясь сквозь папоротники. Мой мозг работал с бешеной скоростью, просчитывая варианты. Трое обученных воинов идут в разведку к нашему холму. Еще двое, скорее всего, побежали за подкреплением или докладывать своему вождю.

Игра в прятки закончилась. Мы убили людоеда, но тем самым привлекли внимание тех, кто, возможно, был гораздо опаснее слепой, кровожадной стаи. Нам нужно было закрыть стену. И у нас оставалось времени ровно столько, сколько нужно трем опытным следопытам, чтобы пройти по берегу реки до нашего брода.

Глава 35. Лицом к лицу

Мы пятились сквозь мокрые заросли папоротника так быстро, как только могли, стараясь не тревожить широкие листья. Каждый шорох сейчас казался мне оглушительным выстрелом. Я не оборачивался, спиной чувствуя, как Эйя скользит следом, прикрывая мой тыл. В моей прошлой жизни отход из зоны визуального контакта с превосходящими силами противника был рутиной, отрабатываемой на полигонах до тошноты. Но здесь, когда вместо кевлара на мне была только пропотевшая грязная куртка, а в руках — кусок заостренной деревяшки, этот маневр играл совершенно иными красками.

— В воду, — одними губами скомандовал я, когда мы наконец добрались до каменистого берега.

Я с ходу шагнул в ледяной поток, стараясь ставить ноги так, чтобы не поднимать брызг. Холод мгновенно впился в икры, сводя мышцы судорогой, но адреналин глушил боль. Эйя двигалась рядом, ее раненая рука была плотно прижата к груди, чтобы вода не вымыла из раны спасительный сгусток запекшейся крови.

Мы были на середине реки, когда позади, на том берегу, который мы только что покинули, раздался резкий, гортанный вскрик. Он не был похож на птичий клекот или звериный рык. Это был четкий человеческий сигнал.

Они нашли наш след на топком берегу.

— Давай, Эйя, нажимай! — прохрипел я, забыв о конспирации, и рывком втащил девушку на наш берег, ухватив за здоровую руку.

Мы рухнули на сырую гальку, тяжело дыша, но тут же вскочили на ноги. Расслабляться было нельзя.

— Они перейдут реку? — спросила она, бросая тревожный взгляд через плечо на бурлящую воду.

— Не сразу. Сначала изучат следы, оценят обстановку. У нас есть несколько минут форы, — я перехватил копье и кивнул в сторону крутого подъема на наш холм. — Наверх. Бегом!

Подъем превратился в пытку. Мои легкие горели, словно в них плеснули кислоты, перед глазами плыли черные круги от недосыпа и изнеможения, но страх за тех, кто остался наверху, гнал меня вперед лучше любого кнута.

Когда мы вылетели на площадку перед пещерой, Уна вздрогнула и выронила пучок сухой травы, а Тик инстинктивно вскинул свой трофейный топор. Кару сидел у входа, опираясь на палку, его лицо было напряженным.

— Они идут? — хрипло спросил он, с трудом поднимаясь на здоровую ногу.

— Трое, — выдохнул я, опираясь руками о колени и пытаясь восстановить дыхание. — Опытные. С копьями. Заметили, где мы перешли брод.

Кару закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— «Серые Камни». Если они взять след, они не бросить.

— Значит, мы заставим их подавиться этим следом, — я выпрямился, стряхивая с себя усталость. — Слушайте меня все! Эйя, Тик! Те три бревна, что мы срубили утром. Тащим их к проходу. Живо!

Мы вчетвером, включая хромающего Кару, навалились на тяжелые, липкие от смолы сосновые стволы, которые мы не успели вкопать. О том, чтобы рыть траншею, сейчас не могло быть и речи. Мы просто подкатили их к бреши в частоколе, навалили друг на друга внахлест, создавая грубую, но массивную деревянную баррикаду. Пространство между бревнами и землей мы наспех забили теми самыми колючими кустами и тяжелыми камнями.

Это выглядело уродливо. Это не было монолитной стеной. Но чтобы преодолеть этот завал, противнику пришлось бы лезть вверх, подставляясь под удары наших копий.

— Копья к бою, — скомандовал я, вставая ровно по центру завала. — Уна, уведи Кару в пещеру. Тик, камни!

Мальчишка мигом собрал в кучу десяток увесистых булыжников и встал чуть позади меня. Эйя заняла позицию справа, сжимая свое окровавленное оружие. Ее кошачьи глаза превратились в узкие, хищные щели.

Лес внизу замер. Даже ветер, казалось, перестал шуметь в кронах деревьев.

И тут они появились.

Они не ломились сквозь кусты, как это делали людоеды. Трое воинов «Серых Камней» вышли из теней так плавно, словно сами были сотканы из утреннего тумана. Их серые глиняные узоры на коже служили идеальным камуфляжем среди скал и древесных стволов.

Они остановились шагах в двадцати от начала нашего крутого подъема. Командир группы — тот самый, с копьем из белой кости — поднял голову.

Его взгляд скользнул по крутому склону и уперся прямо в наш частокол. Я видел, как на его лице, лишенном эмоций секунду назад, мелькнуло неподдельное изумление. Он смотрел на черные, вкопанные бревна, на завал из сосен и колючек, и явно не верил своим глазам. В их понимании, на этом «проклятом» лысом холме не могло быть ничего, кроме ветра и злых духов. И уж точно здесь не должно было быть деревянной крепости.

Затем его взгляд сфокусировался на мне.

Я не пытался прятаться. Я стоял в полный рост за нашим грубым бруствером, расправив плечи. Моя нездешняя одежда, грязная и рваная, мое лицо, лишенное глиняных узоров, и главное — мои глаза с обычными, круглыми зрачками. Для него я был таким же чудовищем, каким для меня когда-то был первый встреченный людоед.

Воин что-то тихо сказал своим спутникам. Те лишь крепче перехватили копья, не сводя с нас настороженных желтых глаз.

Командир сделал шаг вперед. Он поднял свое белое копье, но не для броска. Он держал его горизонтально, на уровне груди — жест, который везде означает одно: готовность говорить, а не бить.

— Кара-хар тиш! — громко, с властной интонацией крикнул он, глядя прямо на меня. Голос его был глубоким, раскатистым.

Я не шелохнулся.

— Кару! — не оборачиваясь, позвал я. — Что он сказал?

Кару, который вопреки моему приказу остался стоять у входа в пещеру, медленно захромал к частоколу. Его появление вызвало среди воинов внизу заметное волнение. Они узнали его. Изгнанник.

— Он спрашивает... кто мы такие, — голос Кару дрожал, но он старался говорить громко. — Он говорит, мы осквернили проклятую гору. Он спрашивает, наша ли это работа — мертвый шарх... людоед в их реке.

Я посмотрел на Эйю. Она едва заметно кивнула.

Мой мозг лихорадочно взвешивал варианты. Соврать? Сказать, что мы нашли его мертвым? Нет. В этом мире уважают только силу. Если мы покажем слабость, если начнем юлить — они просто сходят за своим племенем и вырежут нас.

Я медленно, демонстративно опустил руку на пояс и вытащил свой обсидиановый нож. Тот самый, на котором до сих пор толстым слоем запеклась черная кровь разведчика «Рваных Пастей». Я поднял лезвие вверх, чтобы лучи утреннего солнца блеснули на его гранях, и посмотрел прямо в желтые глаза командира следопытов.

Затем я ударил себя кулаком в грудь.

— Алекс, — громко, чеканя каждый слог, произнес я.

Я указал ножом на реку, затем сделал короткий, рубящий жест поперек собственного горла и указал острием на землю за нашим частоколом, где еще недавно валялся труп гиганта.

— Моя добыча. Моя земля, — я говорил на русском, зная, что они не поймут слов. Но им и не нужно было. Мои жесты, моя поза и кровь на моем клинке были красноречивее любого перевода.

Командир «Серых Камней» замер. Он долго, не моргая, смотрел на меня. Затем перевел взгляд на Эйю, которая стояла по левую руку от меня, гордо подняв подбородок, затем на Кару. Группа жалких изгнанников под предводительством демона с круглыми зрачками, построившая крепость на холме духов. Это ломало всю их картину мира.

Воин не стал кричать в ответ. Он не стал угрожать копьем. Он медленно опустил свое оружие острием вниз, вонзив его в мягкую землю. Он поднес правую руку ко лбу, затем к груди. Это не был жест подчинения. Это был жест признания врага, равного по силе.

Он произнес короткую, рубленую фразу на своем языке, резко развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Двое его бойцов беззвучно растворились в зарослях следом за ним.

Лес снова погрузился в тишину.

Я с шумом выдохнул, чувствуя, как начинают дрожать колени, и опустил нож.

— Что он сказал, Кару? — спросил я, поворачиваясь к нашему раненому.

Кару стоял бледный как полотно. Его пальцы побелели от того, с какой силой он сжимал свою палку-костыль.

— Он сказал... «Камень не потерпит чужой крови», — глухо перевел Кару. Он поднял на меня свои желтые глаза, в которых сейчас плескался неподдельный ужас. — Он пошел за вождем, Алекс. За всем племенем.

— Сколько у нас времени? — тихо спросила Эйя, подходя ближе.

Я посмотрел на восток. Солнце уже полностью оторвалось от горизонта, заливая наш недостроенный форт безжалостным светом.

Мы застряли между молотом и наковальней. С одной стороны — разъяренные каннибалы из «Рваных Пастей», которые рано или поздно хватятся своих лучших следопытов. С другой — дисциплинированная армия «Серых Камней», не терпящая чужаков на своих границах.

— У нас есть время до завтрашнего рассвета, — жестко ответил я, вонзая свое копье в землю рядом с частоколом. — Сегодня ночью мы не спим. Мы укрепляем этот холм так, чтобы они обломали об него свои зубы и копья. Пусть приходят. Мы будем готовы.

Глава 36. Время точить камни

Солнце безжалостно катилось к зениту, выжигая остатки утренней прохлады. Адреналин, бурливший в крови после встречи с разведчиками, постепенно отступал, оставляя после себя тяжелую, тягучую пустоту и ноющую боль во всем теле. Но я не мог позволить себе упасть. Если я сдамся сейчас — мы все умрем.

Я стоял перед нашим недостроенным частоколом, тяжело опираясь на копье, и критически осматривал наши позиции. Холм был хорош. Крутые склоны, густо поросшие колючим кустарником, делали невозможным массированный штурм с флангов. Врагу придется подниматься по единственной тропе, которая сужалась у самой вершины, превращаясь в естественное «бутылочное горлышко» шириной всего в несколько метров. Именно здесь мы и возвели нашу стену.

— Эйя, — я повернулся к девушке, которая сидела на корточках у костра, пытаясь одной рукой перевязать свежим листом лопуха свою рану. — Ты видела их воинов. Расскажи мне всё. Как они дерутся? Какое у них оружие?

Она подняла на меня свои нечеловеческие, желтые глаза. В них не было страха, только предельная концентрация.

— «Серые Камни» не дерутся как звери или как «Рваные Пасти», — медленно, тщательно подбирая слова, ответила она. — Они идут вместе. Рядом. Плечо к плечу. У них длинные копья из крепкого дерева. И у них есть защиты... — она запнулась, пытаясь найти нужное русское слово, и нарисовала в воздухе широкий круг. — Из толстых веток и кожи. Большие.

— Щиты, — мрачно констатировал я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Щитовой строй в узком проходе. Хуже и придумать нельзя. Если они сомкнут щиты и ощетинятся копьями, наши попытки закидать их камнями превратятся в детскую забаву. Обсидиановые топоры отскочат от толстой кожи, а наши тонкие копья просто не достанут до их тел.

Кару, сидевший у входа в пещеру с куском кремня в руках, согласно кивнул, подтверждая слова Эйи.

— Копье не пробить их кожу на ветках, Алекс, — хрипло добавил он, методично отбивая острые отщепы от камня. — Они закрываться и идти вперед. Шаг за шагом. Выдавить нас. Убить.

— Значит, мы не дадим им подойти к стене вплотную, — я подошел к Кару, опустился на колени и взял один из свежих, острых как бритва каменных осколков. — Если камень не может пробить щит, значит, щит должен сгореть или сломаться под весом, который они не смогут удержать.

Я резко поднялся, игнорируя протестующий хруст в пояснице. План начал вырисовываться в голове, складываясь из обрывков армейского опыта и скудных возможностей каменного века.

— Слушайте меня внимательно, — мой голос прозвучал жестко и громко, заставив всех посмотреть на меня. — У нас мало рук, но у нас есть высота. Тик!

Мальчишка тут же вскочил, вытянувшись по струнке, как настоящий новобранец.

— Берешь корзину из коры. Бежишь к оврагу, туда, где мы рубили шипы. Собираешь смолу с тех сосен, что мы завалили. Соскребай всё, что найдешь, прямо вперемешку с корой и сухой хвоей. Чем больше, тем лучше. Уна!

Женщина-чужачка подошла ближе, опираясь на свою палку.

— Сухая трава. Мох. Всё, что может гореть быстро и ярко. Тащи всё это на площадку перед частоколом. Мы будем делать костры, которые можно бросить врагу на головы.

Они без лишних вопросов бросились выполнять команды. Я повернулся к Эйе и Кару.

— Эйя, мне нужны самые толстые лианы, какие сможешь срезать. Метров двадцать, не меньше. Кару, ты не можешь ходить, но твои руки целы.

— Что делать, вождь? — впервые Кару назвал меня этим словом осознанно, глядя прямо в глаза. От этого обращения по спине пробежал холодок, но я лишь коротко кивнул, принимая эту ответственность.

— Заостряй палки. Толщиной в палец, длиной с предплечье. Острие обжигай в углях, чтобы стало твердым, как кость. Делай столько, сколько успеешь до темноты. Мы засеем ими весь склон перед частоколом.

Работа закипела. Следующие несколько часов слились для меня в сплошную, изматывающую агонию физического труда. Мы с Эйей, вооружившись костяными лопатками и заостренными палками, рыли землю прямо перед нашей деревянной преградой. Мы делали не глубокий ров — на это не было ни времени, ни сил. Мы выкапывали неглубокие, частые ямки в шахматном порядке, щедро вбивая в них те самые колышки, которые без устали стругал Кару.

Я старательно маскировал эти смертоносные ловушки тонким слоем сухих листьев и глины. «Серые Камни» будут смотреть на нашу стену, прикрываясь своими щитами. Они не будут смотреть под ноги. По крайней мере, я на это отчаянно надеялся.

Солнце начало клониться к западу, окрашивая небо в тревожные багрово-золотые тона. Мои ладони превратились в один сплошной кровавый мозоль, куртка пропиталась потом так, что ее можно было выжимать.

— Алекс, смотри, — тяжело дыша, Эйя подошла ко мне и протянула толстую, скрученную из нескольких лиан веревку. — Крепкая. Выдержит вес человека. Зачем она тебе?

Я вытер грязный лоб тыльной стороной предплечья и взял лиану в руки. Проверил на разрыв — тянется, но держит намертво.

— Не для человека. Для камней.

Я повел ее к краю обрыва, где у нас была сложена куча крупных булыжников. Выбрав три самых массивных, каждый весом килограммов по двадцать, я принялся связывать их вместе, создавая тяжелую, уродливую конструкцию. Затем я перекинул длинный конец лианы через прочную, толстую ветку сосны, нависающую прямо над нашим проходом в частоколе.

— Понимаешь? — спросил я, подтягивая связку камней высоко в воздух и закрепляя конец лианы за вкопанный кол у себя под ногами. — Когда они подойдут к стене, поднимут щиты и начнут ломать ветки... мы просто перережем веревку. Ни один плетеный щит не выдержит шестидесяти килограммов камня, падающих с трехметровой высоты. Это сломает им строй.

Эйя смотрела на подвешенные камни, и в ее глазах читалось смесь благоговения и легкого ужаса.

— Твое старое племя, Алекс... — тихо произнесла она. — Вы умели убивать лучше всех в этом лесу.

— В моем старом племени за такие ловушки сажали в тюрьму, — криво усмехнулся я, чувствуя, как от усталости начинает кружиться голова. — Но сейчас мы не выбираем методы, Эйя. Мы выживаем.

К вечеру наша оборона приобрела более-менее законченный вид. Склон перед частоколом был усеян замаскированными шипами. Над самым проходом угрожающе раскачивался на ветру груз из булыжников. А на самой площадке Тик и Уна сложили с десяток круглых комков, слепленных из сухой травы, мха, щедро пропитанных хвойной смолой и обмазанных тонким слоем глины, чтобы они не развалились раньше времени.

Это были наши зажигательные гранаты. Достаточно было сунуть такой комок в костер на пару секунд — и он превращался в пылающий, липкий шар, потушить который было почти невозможно.

Мы сидели у очага внутри пещеры, поедая последние куски жесткого, полусырого мяса. Никто не разговаривал. Воздух был таким густым от напряжения, что его, казалось, можно было резать ножом. Уна прижимала к себе Тика, гладя его по спутанным волосам. Кару сидел с закрытыми глазами, губами беззвучно шевеля в такт каким-то своим молитвам или заговорам.

Я сидел у самого входа, всматриваясь в стремительно темнеющий лес. Эйя опустилась рядом, протягивая мне небольшую глиняную плошку.

— Пей, — коротко приказала она. В плошке плескался какой-то мутный, пахнущий полынью отвар. — Это снимет боль в мышцах. Не даст уснуть.

Я послушно выпил горькую, вяжущую жидкость.

— Они не нападут ночью, — тихо сказал я, передавая ей пустую плошку. — Если они дерутся строем, им нужен свет. Они придут на рассвете.

Эйя посмотрела на меня своими кошачьими глазами, в которых сейчас отражались тусклые звезды. Она вдруг протянула свою здоровую руку и осторожно, кончиками загрубевших пальцев коснулась моего лица, стирая засохшую грязь со щеки.

— Ты дал нам имена. Ты дал нам огонь и стены, — ее голос был тихим, почти шепотом, но в нем звучала стальная уверенность. — Завтра мы будем драться за тебя, Алекс. Что бы ни пришло из темноты — они умоются собственной кровью, прежде чем тронут нашего вождя.

Я хотел сказать ей, что я никакой не вождь. Что я просто уставший наемник, который хочет вернуться домой. Но слова застряли в горле. Я посмотрел на нее, на Кару, на Уну с Тиком. Они верили в меня так, как никто и никогда в моей прошлой жизни.

И ради этой веры я был готов разорвать глотку любому, кто завтра посмеет переступить черту нашего холма.

Внезапно снизу, из кромешной тьмы долины, донесся звук. Не крик птицы. Не вой зверя.

Это был глухой, ритмичный удар дерева о дерево. Бум... Бум... Бум...

Кару резко открыл глаза, его рука инстинктивно сжалась на рукояти каменного топора.

— Барабаны, — одними губами прошептал он. — Они здесь. Они ждут солнца.

Я медленно поднялся, перехватывая свое обожженное ясеневое копье. Боль и усталость исчезли, смытые ледяной волной адреналина.

— Пусть ждут, — процедил я сквозь зубы, вглядываясь во тьму. — Завтра этот холм станет для них костью в горле. Огонь не тушить. Оружие к бою. Мы начинаем наше дежурство.

Глава 37. Стена из щитов

Глухие удары барабанов смолкли за полчаса до рассвета. Эта внезапная, упавшая на лес тишина давила на барабанные перепонки сильнее, чем самый громкий грохот. Временами мне казалось, что я слышу, как капли росы срываются с листьев папоротника и со стуком падают на камни внизу.

Холод перед восходом солнца стал совсем невыносимым. Ноги в сырых ботинках затекли, а пальцы, сжимавшие ясеневое копье, замерзли настолько, что я почти не чувствовал текстуру древесины. Я сидел за нашей самодельной баррикадой, вглядываясь в серую пелену тумана, которая плотным слоем затопила всю низину у подножия холма.

Рядом со мной послышался легкий шорох. Эйя опустилась на землю, прижавшись плечом к моему бедру. Ее дыхание оставляло в воздухе маленькие облачка пара. Каким-то чудом она умудрялась сидеть абсолютно неподвижно, не выдавая своего присутствия ни единым звуком.

— Алекс, — едва слышно, одним дыханием выдохнула она. — Туман уходит. Скоро солнце.

— Вижу, — так же тихо ответил я. — Как рука?

— Не болит. Твоя трава хорошая.

Она лукавила — рана от когтей или ножа людоеда на ее предплечье выглядела скверно, края припухли, но Эйя упрямо игнорировала боль. В ее руках было зажато длинное копье, а у ног лежали три запасных, которые мы вчера успели обжечь на костре.

Я обернулся назад, бросив взгляд на зев пещеры. Кару сидел у самого входа, поджав под себя здоровую ногу. Рядом с ним, нахохлившись, как испуганный воробей, замер Тик. В его коленях лежала корзина с нашими «смоляными гранатами». Уна караулила угли внутреннего очага, готовая по первому сигналу раздуть пламя. Каждый из нас понимал: отступать некуда. Позади — отвесная скала, впереди — дисциплинированная армия каменного века.

Туман внизу начал медленно редеть, разрываясь на длинные серые полосы. И в этих разрывах начали проступать силуэты.

Они не кричали, не улюлюкали, не пытались взять нас на испуг психологической атакой. Они просто шли.

Их было около двадцати человек. Для этого немногословного, сурового мира — огромная, сокрушительная сила. Они двигались ровной линией, растянувшись по всей ширине пологого склона, пока тропа не начала сужаться к нашей вершине. Впереди шли три крупных воина, и у каждого в руках был тот самый щит, о котором предупреждала Эйя.

Рассмотрев эти щиты поближе через узкую щель между бревнами, я мысленно выругался. Это не были легкие плетеные корзины. Местные умельцы соорудили их из толстых, переплетенных жил и молодых стволов гибкого кустарника, обтянув сверху в три-четыре слоя сырой, невыделанной кожей какого-то крупного ящера или зверя. Такой щит имел овальную форму, закрывая воина от подбородка до колен. Обсидиановый наконечник просто увязнет в этой вязкой массе, не причинив вреда тому, кто стоит за ней.

Командир отряда — тот самый следопыт с копьем из белой кости — шел чуть позади первой линии. Его лицо и грудь были густо измазаны свежей серой глиной, из-за чего он казался ожившей каменным изваянием. Его желтые кошачьи глаза, зафиксированные на нашей баррикаде, не выражали ничего, кроме холодной решимости.

— Алекс... — Кару сзади подал голос, его гортанный шепот сорвался на хрип. — Это вождь. Его зовут Бран. Он убить много людей «Ночных Охотников». Он не уходить без крови.

— Пусть попробует взять мою, — процедил я сквозь зубы. — Всем приготовиться. Тик, поджигай первый комок, но не бросай без команды.

У подножия финального подъема тропа резко сужалась. Здесь «Серые Камни» вынуждены были перестроиться. Линия сломалась, превращаясь в плотную колонну по трое в ряд. Три щитоносца выстроились впереди, перекрыв своими овальными щитами всю ширину прохода. Получилась своеобразная римская черепаха, только в миниатюре. Из-за края щитов угрожающе торчали длинные, граненые наконечники копий.

— Шаг... Шаг... Шаг... — ритмично, вполголоса произносил Бран, задавая темп своей маленькой фаланге.

Они начали подниматься по склону. Тяжелые шаги двух десятков пар ног заставили мелкие камни осыпаться вниз. Расстояние сокращалось: тридцать метров, двадцать пять, двадцать...

— Алекс, пора? — Эйя подалась вперед, ее пальцы побелели на древке копья.

— Жди, — я положил ладонь на ее плечо, удерживая. — Пусть зайдут в зону. Жди...

Первый ряд щитоносцев сделал еще два тяжелых шага вверх. Их внимание было приковано к нашей стене. Они ожидали, что сверху полетят копья или камни, и поэтому держали щиты высоко, слегка наклонив их вперед.

Они не смотрели под ноги.

Хруст.

Один из воинов слева внезапно провалился ногой в неприметную ямку, присыпанную сухой травой. Раздался глухой, мерзкий звук рвущейся плоти — его ступня со всего маху насадилась на один из тех колышков, которые Кару всю ночь обжигал на костре. Дикарь не закричал — он лишь хрипло, надсадно выдохнул, теряя равновесие. Его щит качнулся в сторону, открывая брешь в безупречном строю.

В ту же секунду воин справа наступил на вторую ловушку. Острый ясеневый шип пробил его кожаную обмотку на ноге и вошел глубоко между костями предплечья. Строй «Серых Камней» дрогнул. Колонна на мгновение остановилась, задние ряды начали натыкаться на передних.

— Тик, давай! — рявкнул я.

Из-за моей спины вылетел первый смоляной шар. Он горел ярким, ядовито-желтым пламенем, оставляя за собой шлейф густого черного дыма. Комок, пущенный умелой рукой мальчишки, угодил прямо в центр щита раненого воина.

Смола, смешанная с сухой хвоей, мгновенно размазалась по сырой коже щита, поджигая ее. Огонь весело побежал по волокнам лиан. Дикарь попытался стряхнуть пламя, но липкая масса намертво въелась в покрытие. Дым повалил ему прямо в лицо, заставляя кашлять и слепнуть.

— Эйя, в брешь! Бей! — скомандовал я, делая шаг вперед.

Мы одновременно выбросили наши копья через щели в частоколе. Мое обожженное острие проскочило мимо горящего щита и с силой вошло в незащищенное плечо стоявшего за ним воина. Я почувствовал, как дерево встретило сопротивление плоти, а затем подалось вперед. Воин глухо зарычал и отпрянул назад, увлекая за собой остальных.

Эйя действовала еще быстрее — ее копье молнией прошило пространство между щитами, заставив второго противника выпустить свое оружие и схватиться за пробитую шею.

— Назад! Не ломать строй! — закричал Бран сзади, его голос перекрыл шум схватки. Он лично шагнул вперед, своим массивным телом подпирая колеблющуюся линию. Его белое копье совершило резкий, выверенный выпад, едва не достав до лица Эйи — она успела отпрянуть в последний момент, оставив на бревне глубокую зазубрину.

«Серые Камни» оказались невероятно стойкими. Несмотря на панику от огня и ранения от шипов, они не побежали. Раненых тут же оттащили назад, а их места заняли свежие воины. Они снова сомкнули щиты, хотя теперь на их гладкой коже плясали языки пламени от наших смоляных гранат.

Они были уже в пяти метрах от нашей стены. На такой дистанции их длинные копья давали им колоссальное преимущество — они могли просто заколоть нас через частокол, оставаясь вне зоны досягаемости наших коротких ножей.

— Алекс, они слишком близко! — крикнула Эйя, отбивая очередное вражеское копье своим древком. — Мы не удержим стену!

Бран выскочил в первый ряд. Его лицо, покрытое серой глиной, теперь было перемазано еще и сажей. Его желтые кошачьи глаза горели безумным, первобытным торжеством. Он поднял свое белое копье, целясь мне прямо в грудь через верхний край баррикады.

Я посмотрел на него, а затем перевел взгляд вверх — туда, где на толстой ветке сосны раскачивалась тяжелая связка булыжников.

— Ты хороший солдат, Бран, — тихо сказал я по-русски, перехватывая обсидиановый нож левой рукой. — Но ты ничего не знаешь о законах физики.

Я резко повернулся назад и одним точным, сильным движением перерезал натянутую лиану, закрепленную у моих ног.

Глава 38. Гравитация и кровь

Натянутая, как струна, лиана лопнула с резким, сухим щелчком, хлестнув меня по запястью оборванным концом.

Время, до этого мчавшееся в бешеном ритме боя, вдруг замедлилось, превратившись в тягучую смолу. Я видел, как тяжелая, уродливая связка из трех массивных булыжников, сорвавшись с толстой сосновой ветки, рухнула вниз. Прямо в центр идеально выстроенной «черепахи» из вражеских щитов.

Гравитация — бессердечная сука, особенно когда ты стоишь под шестидесятикилограммовым камнем.

Удар был страшным. Глухой, утробный звук ломающегося дерева и рвущихся жил перекрыл даже треск горящей на щитах смолы. Центральный щит, подставленный под удар, не просто прогнулся — он разлетелся в щепки, вминаясь внутрь. Двое воинов, державших его, рухнули на колени с истошным, полным боли воплем. Один из них завалился на спину, придавленный неподъемным весом нашей ловушки, его левая рука неестественно вывернулась под неестественным углом.

Монолитный строй «Серых Камней» треснул, рассыпавшись, как карточный домик на ветру.

— Сейчас! — заорал я так, что сорвал голос, и, перехватив копье обеими руками, рванулся к частоколу.

Эйя не нуждалась в приказах. Она метнулась к образовавшейся бреши с грацией разъяренной рыси. Ее копье, мелькнув в воздухе, с влажным хрустом вошло в незащищенное бедро дикаря, который пытался оттащить своего придавленного камнями товарища. Тот взвыл и выронил оружие, цепляясь за древко.

Я ударил в щель между бревнами наугад, метя в скопление серых от глины тел. Мое ясеневое острие чиркнуло по чьей-то ключице, содрав кожу, и тут же уткнулось во что-то твердое. Я резко дернул древко на себя, уходя от ответного, слепого выпада вражеского копья, которое со стуком вонзилось в сосновое бревно прямо перед моим лицом.

— Тик, еще огонь! — гаркнул я, не оборачиваясь.

Сзади просвистел очередной пылающий комок мха и смолы. Мальчишка промахнулся мимо людей, но шар ударился о край нашей баррикады и разлетелся на куски, окатив передние ряды «Серых Камней» дождем из липких, жгучих искр.

На узкой тропе воцарился первобытный хаос. Дисциплинированные воины, лишившись своего главного преимущества — плотного строя, оказались зажаты между нашей стеной, пылающей смолой и собственными товарищами, которые корчились на усеянном скрытыми кольями склоне.

Бран, их вождь, оказался отброшен к краю тропы. Его лицо было перекошено от ярости, серая глина пошла трещинами. Он попытался перешагнуть через стонущего воина со сломанной рукой, чтобы снова броситься на нашу баррикаду, но поскользнулся на размокшей от крови и росы глине.

Наши взгляды встретились. В его желтых, с узкими вертикальными зрачками глазах я увидел не просто злость. Там мелькнуло понимание.

Он посмотрел на разбитые щиты. На двоих своих лучших бойцов, которые истекали кровью с пробитыми ногами. На горящую смолу, которая грозила перекинуться на сухие кусты вокруг тропы. А затем он посмотрел на меня — чужака, который стоял за стеной, сжимая копье, готовый убивать дальше.

Бран был кем угодно, но не фанатичным идиотом. Он был опытным командиром. И он понимал математику войны: этот холм не стоил того, чтобы положить здесь половину племени.

Вождь «Серых Камней» отступил на шаг. Он вскинул свое белое костяное копье высоко над головой и издал резкий, прерывистый крик — два коротких гортанных звука, похожих на лай.

Это был приказ.

Вражеские воины, даже те, кто был ослеплен яростью боя, мгновенно отреагировали. Они перестали рваться вперед. Подхватив под мышки раненых — того, со сломанной рукой, и того, кому Эйя пробила бедро — они начали быстро, организованно пятиться вниз по тропе, прикрываясь уцелевшими щитами.

Я не стал их преследовать. Во-первых, выходить из-за укрытия было бы верхом идиотизма. Во-вторых, у меня просто не было на это сил.

Я стоял, тяжело привалившись плечом к грубому сосновому бревну, и смотрел, как серые силуэты скрываются в утреннем тумане, медленно уползающем в долину. Вскоре только примятая трава, сломанные колья да темные пятна крови на глине напоминали о том, что здесь только что развернулась настоящая бойня.

Лес вновь погрузился в тишину, прерываемую лишь тихим потрескиванием догорающей смолы.

Я выпустил копье. Оно со стуком упало на землю. Колени вдруг сделались ватными, и я медленно, по стенке, сполз на корточки, жадно глотая холодный утренний воздух. Руки дрожали так, что я не смог бы сейчас удержать даже кружку с водой. Откат адреналина ударил по нервной системе кувалдой.

— Они ушли... — хрипло, словно не веря самой себе, произнесла Эйя. Она стояла рядом, опираясь на свою деревяшку, и смотрела вниз. На ее скуле виднелась свежая ссадина, грудь тяжело вздымалась. — Мы их отбили.

— Отбили, — выдохнул я, вытирая грязный пот со лба дрожащей рукой. — Все целы?

Из пещеры, тяжело опираясь на костыль, выбрался Кару. За ним, бледная, но с решительным лицом, вышла Уна, прижимая к себе Тика. Мальчишка сжимал в руках последнюю, так и не зажженную смоляную гранату, а его глаза были огромными, как блюдца.

— Ты... ты заставил гору упасть на них, — прошептал Тик, глядя на меня со смесью благоговения и мистического ужаса.

— Это не гора, малец. Это физика и рычаг, — я криво усмехнулся, хотя губы почти не слушались. Попытался подняться, но мышцы спины свело болезненной судорогой.

Ко мне тут же подошла Эйя. Она молча подставила свое здоровое плечо. Я с благодарностью оперся на нее и с трудом встал на ноги.

Кару ковылял к нам. Он обошел догорающие комки мха, остановился перед баррикадой и долго смотрел на разбитый щит, брошенный врагами, и лужи чужой крови. Затем он повернулся ко мне.

В его взгляде больше не было той снисходительной настороженности, с которой матерый охотник смотрит на странного чужака. Не было и простого уважения к сильному бойцу. В его желтых глазах сейчас читалось нечто монументальное. Безоговорочное признание.

Кару бросил свой костыль. Не обращая внимания на боль в раненой ноге, он тяжело опустился на одно колено прямо в грязную, истоптанную землю перед частоколом. Он приложил сжатый кулак к своей груди, туда, где бьется сердце, а затем опустил голову.

— Кор-хаг, — произнес он гортанным, глубоким голосом. Слово раскатилось по утреннему лесу, как удар невидимого колокола.

Эйя, стоявшая рядом со мной, вздрогнула. Она посмотрела на Кару, затем перевела взгляд на меня, и в ее глазах блеснули слезы. Слезы гордости. Она сделала шаг назад, опустилась на колено рядом с Кару и повторила тот же жест — кулак к сердцу, голова вниз.

— Кор-хаг, Алекс, — тихо, но твердо произнесла она.

Уна, подтолкнув вперед нерешительного Тика, последовала их примеру. Они опустились на землю, склонив головы перед перемазанным грязью, измотанным человеком в рваной куртке.

— Что это значит? — спросил я, чувствуя, как в горле внезапно пересохло, а сердце забилось с новой силой, вытесняя усталость. — Что вы делаете?

Эйя подняла голову. Ее кошачьи зрачки сейчас казались огромными и темными.

— Это значит «Вождь, который держит небо», — перевела она на ломаный русский, тщательно выговаривая каждое слово. — Ты не просто спас нас, Алекс. Ты дал нам место, где кровь врагов течет вниз, а не наша. Изгнанников больше нет. Есть племя. Твое племя.

Я обвел взглядом этих людей. Раненый охотник, сломленная, но нашедшая в себе силы женщина, напуганный подросток и девушка, которая стала для меня в этом диком мире ближе всех остальных. Жалкая кучка неудачников по меркам каменного века.

Но сейчас, на этом залитом кровью и усыпанном пеплом холме, мы были победителями. Мы сломали хребет атаке лучшего отряда в этих лесах. Мы выжили.

Я медленно кивнул, принимая их жест. Принимая ту тяжесть, которая теперь ляжет на мои плечи.

— Встаньте, — я подал руку сначала Эйе, помогая ей подняться, затем Кару. — Не время прохлаждаться. Бран ушел, но он умный мужик. Он понял, что взять нас в лоб нельзя. Значит, в следующий раз... если он будет... они будут хитрее.

Я подошел к краю частокола и посмотрел на светлеющую долину, где извивалась блестящая на солнце лента реки.

— Тик, Уна, — распорядился я, и мой голос зазвучал уверенно и ровно. — Соберите все копья и камни, что они бросили. Это наши трофеи. Кару, осмотри свои раны и перевяжи ногу заново. Эйя...

Я повернулся к девушке, которая смотрела на меня не отрываясь.

— Эйя, найди в пещере кусок хорошего, ровного угля из костра. Нам нужно нарисовать план. Мы расширяем эту стену. Если мы теперь племя, значит, нам нужна настоящая крепость.

Солнце окончательно вырвалось из-за крон деревьев, заливая наш холм ярким, согревающим светом. Первый день новой жизни только начинался. И эта жизнь теперь принадлежала нам по праву силы.

Глава 39. Цена покоя

День после битвы прошел в лихорадочной работе. Мы не праздновали победу, не пировали — у нас просто не было на это ни сил, ни ресурсов. Каждую минуту я ждал, что из лесного массива снова выйдет отряд — Бран, «Рваные Пасти» или еще какие-нибудь любители поживиться за чужой счет.

Мое тело болело так, будто меня переехал грузовик. Каждое движение сопровождалось протестующим хрустом суставов и прострелами в пояснице, но я заставлял себя двигаться. Если я остановлюсь, страх, который я успешно давил все эти часы, накроет меня с головой.

К вечеру наша баррикада стала выглядеть серьезнее. Мы не просто залатали бреши — мы укрепили их вторым рядом частокола из обтесанных, острых кольев. Я заставил всех, включая Кару, который передвигался с трудом, рыть дополнительные ямы-ловушки вокруг всего периметра.

— Алекс, — Эйя подошла ко мне, когда я в очередной раз проверял натяжение лиан у входа. Она выглядела изможденной. Ее предплечье, наспех перевязанное, было грязным, а лицо осунулось. — Ты должен поспать. Если упадешь от усталости — кто поведет копья в следующий раз?

Я посмотрел на нее. Она была права, и это раздражало.

— Еще пара часов, Эйя. Нужно перенести запасы мяса из пещеры в импровизированный склад у задней стены. Если нас подожгут — мы не должны потерять еду.

Она молча взяла меня за руку, ее ладонь была горячей и сухой.

— Еда подождет. Ты — нет.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Эйя была не просто моим спутником или женщиной, которую я спас. Она была моим якорем. Она знала этот мир, понимала его логику, ее глаза с вертикальными зрачками видели то, что я пропускал в своей человеческой самонадеянности.

— Ладно, — выдохнул я. — Час. Ровно час. А потом меняемся.

Я забрался в пещеру, упал на настил из шкур, который мы обустроили в глубине, и отключился мгновенно, стоило голове коснуться жесткого свертка.

Сон был рваным и тревожным. Мне снились взрывы в лагере ученых, синий свет артефакта, который разрывал реальность на куски, и желтые глаза Бран, которые смотрели на меня из-за каждой тени. Я проснулся от того, что кто-то коснулся моего плеча.

— Алекс. Вставай.

Это был Кару. В его голосе не было привычной усталости. Он звучал как натянутая тетива.

Я вскочил, в одно движение оказываясь на ногах с ножом в руке. Сердце заколотилось о ребра, как бешеное.

— Что случилось? Они вернулись?

Кару покачал головой и указал на вход в пещеру.

— Нет. Но пришли другие. Не «Серые Камни». И не людоеды.

Я вышел наружу, щурясь от яркого дневного света. На холме было тихо. Эйя стояла у частокола, ее копье было направлено куда-то в сторону леса, но она не была в боевой стойке. Она была... растеряна.

Я проследил за ее взглядом. В сотне метров от нашего холма, на опушке леса, стояли люди. Их было пятеро. На них не было боевой раскраски, щитов или копий с длинными наконечниками. Они были одеты в простые, выделанные шкуры. В руках у них были только посохи, а на шеях — ожерелья из зубов и костей, которые выглядели как ритуальные украшения.

Они не пытались скрываться. Один из них, седой старик с глубокими морщинами на лице, медленно поднял пустые руки вверх. Его глаза — такие же желтые, с кошачьими зрачками, — были направлены прямо на меня.

— Алекс, — прошептала Эйя, подходя ко мне ближе. — Это не война. Это не охотники. Это... «Слушающие Лес».

— Кто? — я нахмурился, чувствуя, как внутри ворочается подозрение.

— Это те, кто не воюет, — пояснила она, не отрывая взгляда от незнакомцев. — Они ходят между племенами. Они лечат. Они собирают травы. Они говорят, что знают волю Духов Гор. Племена не трогают их, потому что боятся проклятия.

— Зачем они здесь? Мы ведь на территории «Серых Камней».

— Может, они знают о том, что случилось утром, — Кару подошел к нам, опираясь на свой костыль. — Бран очень влиятельный вождь. Если он рассказал им, что на этом холме живет «демон с круглыми глазами», который умеет обрушивать камни... это может означать для нас новые проблемы.

Я сделал глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— Значит, будем говорить. Эйя, оставайся здесь с Тиком и Уной. Кару, ты со мной. Если я подниму руку — стреляйте или бейте, не раздумывая.

Я вышел за частокол и медленно пошел навстречу гостям, стараясь не делать резких движений. Рукоять ножа на поясе была готова, копье в правой руке я держал острием вниз — знак миролюбия, но в то же время — готовность к бою.

Старик-«Слушающий» вышел вперед. Его походка была легкой, несмотря на возраст. Он остановился в пяти шагах от меня и долго, изучающе смотрел в мои глаза.

— Ты — Тот-Кто-Пришел-Из-Ниоткуда, — произнес он на местном языке. Это было не утверждение, а скорее констатация факта. Его голос звучал как сухой шелест опавшей листвы.

Я промолчал, позволяя Эйе, которая всё-таки пошла за мной, перевести его слова.

— Он знает, кто ты, Алекс, — прошептала она, ее голос дрожал.

— Спроси его, зачем он пришел, — ответил я, глядя старику прямо в глаза.

Старик слушал наш диалог, не меняясь в лице. Затем он опустил руки и вытянул вперед одну ладонь. На ней лежал странный предмет: отшлифованный до блеска кусок черного обсидиана, внутри которого, если присмотреться, пульсировал слабый, едва заметный фиолетовый свет.

Я почувствовал, как внутри у меня всё похолодело. Это не было магией — я обещал себе не верить в магию. Но этот кусок камня... он был до боли похож на те осколки, которые мы нашли в раскопе на Земле. Те самые осколки, которые превратили мою жизнь в кошмар.

Старик придвинулся ближе, его взгляд стал пронзительным, почти невыносимым.

— Ты принес с собой Тень, — тихо сказал он. — Бран ушел, потому что испугался не камней. Он испугался того, что ты привел на этот холм. Духи Гор не любят этот камень. Он искажает небо.

Я почувствовал, как по спине пробежала ледяная струйка пота. Тень? Искажение неба? Неужели здесь, в этом первобытном аду, я все еще не могу убежать от того, что случилось в тот день?

— Скажи ему, что я не хочу проблем, — мой голос прозвучал суше, чем я планировал. — Скажи, что я просто хочу защитить своих людей.

Старик горько усмехнулся.

— Твои люди... ты думаешь, это твои люди? Ты принес им Тень, Алекс. И теперь каждый, кто живет под твоим частоколом, станет частью этой Тени. Выбор не за тобой. Выбор за Тем, что внутри этого камня.

Он положил обсидиан на землю, развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь в сторону леса. Его спутники молча последовали за ним, не проронив ни слова.

Я остался стоять на месте, глядя на черный блестящий кусок камня, лежащий на пыльной земле. В голове гудело. Я пришел сюда, чтобы построить крепость и выжить. Я пришел сюда, чтобы забыть о прошлом.

Но прошлое, похоже, пришло за мной в этот мир. И оно не собиралось меня отпускать.

— Алекс, — Эйя подошла и осторожно коснулась моего плеча. — Что это было? Что он сказал?

Я поднял глаза на нее. В ее желтых зрачках отражалось небо — чистое, безоблачное, но сейчас оно казалось мне чужим.

— Он сказал, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, — что нам придется драться не только с племенами. Нам придется драться с чем-то гораздо худшим.

Я нагнулся, поднял кусок камня и спрятал его за пазуху. Он был холодным. Невероятно холодным, как лед в космосе.

— Укрепляйте стену, — бросил я, возвращаясь к своему частоколу. — Завтра мы начинаем строить вторую стену. И в этот раз — из камня. Времени у нас осталось совсем мало.