Чужой лист
Глава 8. Кипяток
Мицу разбудила меня стуком в стену над котлом, два раза ладонью. Было ещё темно.
Ладони за ночь опухли, и пузыри на них налились так, что кулак получался только наполовину. Одеяло пахло гусиным салом. Я полежал и попробовал вспомнить, как вообще встают люди, у которых болит всё сразу, но ничего подходящего не нашёл и встал по-дурацки, боком, держась за кирпич.
В котельной горела печь. Мицу сидела перед топкой на корточках и подкладывала поленья по одному. Ведро, то самое, помятое, с одним ушком, стояло у бочки.
— Нож взял?
— Взял.
— Режь мерку. К первым посетителям бочка должна быть полной.
Я набрал воды, сколько мог поднять двумя руками, и провёл ножом по жести изнутри, где кончалась вода. Линия вышла кривая. Вода качалась, пока я смотрел, и я вылил её и сделал вторую метку, ниже. Теперь на ведре было две кривые царапины, и на какой из них нести, предстояло выяснить на практике.
На пятом заходе выяснилось, что с верхней вода плещет через край уже за порогом. Нижняя годилась. К восьмому я перестал смотреть на метку и смотрел под ноги: двор был мокрый, над соседними крышами уже серело.
На одиннадцатом ходу лопнул пузырь. Ручка проскочила в ладони, ведро ударилось о камень, и вода плеснула мне в сандалии до самых щиколоток.
— Блядь, — сказал я вслух.
В кухонном окне шевельнулась тень.
— Слышала, — сказала Мицу. — Где ты этого набрался?
— В лесу.
— Набирай заново.
Я набрал заново, перехватив ручку тряпкой.
К рассвету бочка была полная, а на крыльце лежал иней. На кухне Мицу поставила передо мной миску каши с мелко нарезанной редькой и села напротив, а не стоя, как вчера. Ложка прыгала у меня в руке, пока я не взял её обеими. Мицу пододвинула мне баночку с салом.
— Дрова опять подорожали, — сказала она, будто мы уже полчаса об этом говорили. — Хаяси клянётся, что из-за дождей. Какие дожди, сухо было всю осень. Он мне телегу в полцены вчера обещал и сегодня уже в полтора. Руки намажь.
Я намазал. Сало было холодное и пахло гусем, жжение в ладонях сначала усилилось, потом притихло, и ложку удалось удержать одной рукой. Редька хрустела на зубах так громко, что в тихой кухне становилось неловко.
Первые посетители пришли, когда я ещё не допил воду. Двое мужчин в рабочих куртках, оба ворчали и тёрли руки. Мицу выдала каждому деревянную бирку с вырезанным значком и повесила напротив соответствующих значков на гвозди над стойкой. Гвоздей было по двадцать пять на каждую сторону. Я дважды потянулся помочь и дважды отдёрнул руку: у нас на складе ключи выдавали точно так же.
— Ты бы на крышу глянул, — сказал один из мужчин другому. — У тебя после дождя с угла капает.
— Сам знаю, что капает. Лестницу у брата просить, а он за неё три дня ворчит.
— Так купи свою.
— На что?
Нисио появился, когда я только что разложил полотенца по длине: короткие налево, длинные направо. Выглядело хорошо. Старик снимал ватник, расстёгивая пуговицы по очереди, и разглядывал мои стопки с таким лицом, как смотрят на чужого пса, севшего на чужое место.
— Третье сверху.
— Подожди, Нисио-сан, — Мицу вышла из-за стойки, протянула руку и вынула ему полотенце из какого-то места, которого по моей системе уже не существовало.
Нисио взял его и повернулся ко мне.
— Ты откуда такой?
— Тоёхара-сан взяла помогать.
— Это я вижу. Кто привёл?
— Рокуро.
— А-а. — Нисио пожевал губами. — Рокуро. Полотенце держи за край, а не в охапку, помнёшь.
Он ушёл. Мицу сказала: «Не трогай», и вернулась к стойке. Я вернул полотенца как были, примерно, потратив на это двадцать минут. Самое вытертое лежало отдельно, и до него я так и не дотронулся.
Кипяток в мужскую сторону я носил каждый час, потому что труба шла сначала под женской, а потом под мужской, и вода по дороге остывала. Кузнец, красный, с обожжёнными предплечьями, окунул ногу и заорал, что вода холодная.
— Я принёс десять минут назад.
— Не умничай, малый. Неси горячей.
Мицу стояла в дверях, и я ждал, что она вмешается. Она сказала:
— Принеси.
Я принёс. Кузнец окунул ногу, фыркнул, вытерся и ушёл, не оглянувшись. В женскую сторону меня Мицу послала один раз, потому что в мужской рук уже не хватало, и я прошёл сквозь пар, как сквозь занавеску. Говорили там все разом, никто никого не слушал.
— …в чём хоронят, в форменном?
— В форменном. Мать сказала, лишних не звать.
— А у Сато опять рис гнилой, второй раз за месяц. Я ему говорю: ты мне что, в долг его отдаёшь?
— А он?
— А он говорит, дожди.
— Какие дожди, сухо же было всю осень.
— Вот и я ему: сухо было. А он мне: у меня в амбаре сыро.
— Вода сегодня хорошая, — сказала другая, не вмешиваясь. — Не то что в четверг.
— Мальчик носит.
— Так пусть носит.
— Эй, мальчик, — позвала меня большая красная женщина в одном полотенце. — Раз пришёл, потри спину.
— Я с ведром.
— Ну так поставь.
Мочалка у неё была жёсткая, как верёвка. Я поставил ведро и начал тереть, потому что отказаться мне в голову не пришло, а потом пришло, но было поздно. Мне двадцать два года, думал я, и я тру спину незнакомой тётке, пока она рассказывает мне про сына на заставе. Я тёр, глядя на стену. Минуты через две из-за двери раздался голос Мицу:
— Ведро!
Я схватил ведро и вылетел из пара. За спиной кто-то фыркнул, и я не стал выяснять, кто.
К полудню Мицу позвала меня к стойке:
— Всё. Закрываемся. Бирки сними и сосчитай, мужская сторона отдельно.
Я снял бирки. Двадцать две на мужской и восемнадцать на женской.
— Сорок.
— В прошлый четверг было пятьдесят, — сказала Мицу, — а дров вышло столько же. Значит, или они меньше моются, или я больше жгу. — Она записала что-то в тетрадку, которую мне не показывала. Посетителей проводили до калитки без шума. Мицу повесила на ворота снаружи доску с тремя значками, прочитать которые я не мог, и поднялась наверх. Вернулась в чёрном платье с высоким воротом, пахнущем сундуком. Чёрный платок она держала в руках и вертела так, будто не помнила, с какого конца за него браться.
Я стоял у лавки с полотенцем в руках. Она села, встала, снова села. Жилетка Хатиро висела на гвозде у двери, там, где вчера её повесила Мицу. Пуговица на ней была коричневая, нитки зелёные, пришита девятью стежками. Я пересчитал дважды.
— Я брал их вещи, — сказал я. — Там, в лесу. Я хотел…
— Знаю. Рокуро говорил. — Она протянула мне платок. — Завяжи сзади. Туго, а то сползёт, а мне там стоять часа три.
Я встал на лавку. Волосы у неё были седые у корней и пахли дымом. Платок я завязал с первого раза, но узел вышел кривой.
— Не так. — Она развязала и сама завязала как нужно, не поднимая рук выше плеч: пальцы не слушались. — Вот. Конец прячь вниз, а то торчит.
Ключ висел у неё на шее, на шнурке.
— Кассу не трогай. Печь подкладываешь через люк, по два полена, когда труба загудит. Придут — не открывай. Пусть завтра приходят.
Шаги затихли в проулке. Я подмёл обе стороны. Подметать было нечего, Мицу вымела всё до блеска ещё утром, но я подмёл всё равно. Баня сразу стала очень большой. Через минуту я заметил, что хожу на цыпочках.
Труба загудела ближе к двум. Пока она молчала, я обошёл обе стороны, потрогал тёплые доски и посидел на верхнем полке, куда при посетителях лезть не разрешали. Он был вытертый и гладкий, пах берёзовым веником. С потолка капало, ровно, каждые секунд шесть. Я считал, сам не заметив когда начал. Спина, которая ныла с утра, впервые за сутки отпустила, и я лежал и не знал, что делать с этой минутой. Потом спустился, набрал в таз тёплой воды из бочки и опустил в неё ладони. Пузыри сначала зажгло, а потом отпустило, и я просидел так, пока вода не остыла, ни о чём не думая. За последние дни со мной это случилось, кажется, впервые.
У нас на складе, когда умер грузчик дядя Коля, смену закрыли на час, собрали по сотне в конверт и разлили водку по пластиковым стаканчикам. Я дал пятьсот, потому что хотел выглядеть щедрым. Вышел на улицу, постоял с сигаретой, которую не курил, и вернулся таскать коробки.
Здесь конверта не было. Я встал и пошёл подкладывать дрова.
Дерево в люке занялось не сразу, сперва потрещало и пошло дымом, и я отдёрнул руки, чтобы не лопнули остатки пузырей. Два полена. Потом ещё два, когда загудело громче.
Стук в калитку раздался, когда я стоял с третьей парой.
Три удара, потом ещё один, длинный. Я задвинул заслонку и пошёл через двор. В калитке, на уровне моих глаз, была щель в ладонь шириной, чтобы смотреть, не открывая.
За калиткой стояла женщина, маленькая, в белом платке, с пустой чашкой в обеих руках. Я знал её по лицу: она ходила в баню по вторникам и давала Мицу сплетни в обмен на кипяток.
— Умэ-сан, закрыто.
— Знаю, что закрыто. Хозяйка где? На кладбище? — Она вытянула шею, пытаясь заглянуть за меня. — А Рокуро-то привёл, говорят, двоих? Или одного? У Танаки сын сказал — двоих, у Сато — что одного…
— Не знаю. Я не…
— Соли дашь? — Умэ подняла чашку. — В дом без соли нельзя, а у меня вышла. Лавку закрыли.
Я стоял, держась за засов. «Не открывай», сказала Мицу. Про соль она ничего не говорила, и я не мог решить, считается ли соль.
— Подождите.
Соль стояла на кухне, в глиняной банке на второй полке. Я насыпал полную миску, вернулся и протолкнул её в щель, не открывая калитки. Умэ ссыпала соль в чашку, и пальцы у неё дрожали.
— Хозяйке не говори. Рассердится, что дверь трогал.
— Я не трогал. Только щель.
— Умный мальчик, — сказала Умэ. — А правду говорят, что тебя Рокуро в лесу нашёл? Одного?
— Мне надо дрова подкладывать.
— Ну иди, иди. — Она не уходила. — А Рокуро-то как? Он плакал? Ты же с ним был.
— Умэ-сан, у меня печка.
— Печка, — сказала она. — Печка, конечно.
Шаги ушли.
Я вернулся к печи. На ладони осталась белая крупинка, и я никак не мог решить, стереть её или слизнуть.
Следующий стук был другой. Не три и один. Кулаком, плашмя, много раз подряд, так что засов подпрыгивал в скобах.
— Открой.
В щели стоял парень лет девятнадцати. Костыль под левой рукой, правая нога в лубке. Чёрная лента на рукаве, а лицо такое, будто он только что умылся холодной водой и забыл вытереться.
— Закрыто.
— Я видел доску. — Он ударил ладонью по калитке. — Ты тот, которого Рокуро привёл?
— Да.
— Тайки. Хатиро мой был. Напарник.
Я ждал продолжения. Он молчал, и в щели ходил только его глаз, туда-сюда, как будто он искал что-то у меня за спиной.
— У Хатиро нож был, — сказал он. — Короткий, с зелёной обмоткой. Здесь?
— Не знаю. Все вещи у Рокуро. В свитках.
— Значит, не у тебя.
— Нет.
— Хорошо. — Он помолчал. — А в карманах ты что смотрел?
— Рокуро велел собрать, что осталось. Для семей.
— Для семей, — повторил Тайки. — Что ты в этом понимаешь?
Я не ответил. Костыль скользнул по камню, и он ухватился за калитку, так что дерево подалось, и засов звякнул у меня под рукой.
— Мне сказали: лежи, — сказал он тише. — Я лежал.
— Мне очень жаль, — сказал я.
— Тебе жаль. — Тайки засмеялся одним носом. — Тебе-то с чего?
Лбом он ударил в калитку, один раз, не сильно, и постоял, упираясь. Я слышал, как он дышит с той стороны доски, и дерево вздрагивало от каждого вдоха. Потом костыль царапнул камень, и он ушёл: один костыль, одна нога, шаги неровные.
Засов я держал так долго, что пальцы побелели. Когда отпустил, они не сразу разогнулись. Я вернулся к печи, открыл заслонку и подбросил два полена, потом ещё одно, лишнее, и труба загудела громче. Жар ударил в лицо. Я сидел перед люком, пока глаза не начали слезиться, и мог бы сказать себе, что от дыма.
Потом я встал, вышел на кухню и взял из банки щепоть соли. Постоял у калитки, приоткрыл её на ширину ладони, ровно столько, сколько нужно было руке, и бросил соль на камень, где он стоял. Крупинки покатились в стороны. Что я делаю и зачем, я не знал: правила я угадывал по Умэ, которая смотрела на свою чашку так, будто от соли что-то зависит. Калитку я закрыл сразу же и проверил засов дважды, хотя никто не стучал. Хуже, подумал я, от этого не будет, и тут же усомнился: с людьми, у которых так много правил, что-нибудь всегда может стать хуже.
Рокуро постучал уже в сумерках: три раза через равные промежутки. Я посмотрел в щель, прежде чем отодвигать засов. Он стоял в тёмной куртке, без повязки, и пахло от него благовониями и сырой землёй. Внутрь не вошёл.
— Мицу на поминках. Придёт позже. — Он достал из-за пазухи свёрток в серой тряпице. — Мать Хатиро велела отдать тебе. Не мне. Сказала: мальчику, который в жилетке.
В тряпице лежала лепёшка с кунжутом, ещё тёплая.
— Как всё прошло?
— Долго. Народу столько, что во дворе стояли. — Рокуро потёр шею. — Руки покажи.
Я показал. Он взял мою ладонь за запястье, повернул к свету из кухонного окна и несколько секунд разглядывал пузыри, лопнувшие и целые, потом отпустил.
— Сало на ночь. И тряпки не снимай, пока не затянет.
— Я мажу.
— Дров до утра хватит?
— Хватит. Я подложил про запас.
— Тогда не подкладывай больше. Угар будет.
— Кто-нибудь приходил?
— Умэ-сан, за солью. Я дал через щель, дверь не открывал. Больше никто.
Про Тайки я не сказал. Рокуро смотрел на меня дольше, чем нужно, и ничего не прибавил.
— Меня неделю не будет. Штаб. Если что, ищи Касэ на заставе.
— А рубашка?
— Потом, Кай.
Он повернулся и пошёл по проулку, быстро, но тяжело, не так, как шёл по лесу. Засов я задвинул, потом проверил, лёг ли он в скобы до конца. Лепёшка пахла мёдом, и съел я её у люка, не заметив, как.
Мицу вернулась, когда стемнело совсем. Вошла тихо, повесила платок рядом с жилеткой и села за стол, не зажигая лампы. От неё пахло дымом и чужой кухней. Руки на столе лежали красные, как всегда, только пальцы не шевелились.
Узелок она принесла тот самый, который накануне отдала Рокуро, четырьмя концами, по-женски. Теперь он был тяжелее. Внутри рис, слипшийся комками, одно варёное яйцо и пучок солёной редьки. Мицу разделила рис на две миски.
— Ты ел?
— Лепёшку. Рокуро приносил.
— Это не еда.
Я ел. Рис был пересолен. Мицу смотрела в стол.
— Умэ мне встретилась на углу, — сказала она. — С чашкой. Говорит, соль кончилась, а ты дал.
— Дал.
— Дверь открывал?
— Нет. Через щель.
— Кто ещё был?
Я смотрел на рис. Он слипался под пальцами в комок, и я пересчитывал рисинки на ногте большого, как пересчитывал стежки.
— Тайки.
— Чего хотел?
— Нож Хатиро. С зелёной обмоткой.
— Нет там ножа. Рокуро вчера всё отнёс матери. — Она взяла яйцо и начала чистить, скорлупа падала на стол мелкими кусочками. — Он у меня на той неделе сидел, нога спать не даёт. Ты его не слушай.
— Он сказал, что ему велели лежать.
— Ешь, остынет.
Я ел. Мицу почистила яйцо, разломила пополам и положила половину мне в миску, не глядя. Желток был ещё тёплый.
Потом она встала, подошла к двери и сняла с гвоздя жилетку. Пуговица качнулась, и я снова пересчитал стежки. Девять.
— Примерь.
Жилетка была мне велика на две ладони. Рукава висели ниже кончиков пальцев, плечи съезжали, и от неё всё ещё пахло чужим дымом и чужой кожей. Я стоял в ней посреди кухни, как огородное пугало.
— Руки подними.
Я поднял. Мицу присела, подвернула рукав раз, потом другой, достала из-за пояса иглу с чёрной ниткой и прихватила три стежка, крупных, наспех.
— Утром распорю, подгоню как надо. Носи так.
Нитку она откусила зубами.
— Печь топить пойдёшь, сними, — сказала она. — Сгорит.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
