Чужой курс

Глава 1 Десять Махов

Глава 1Десять Махов

Утром брат прислал фотографию разобранного кухонного крана. На столешнице лежали два разводных ключа, три резиновых кольца и деталь, которой, по его мнению, в исправном кране быть не должно.

«Отец говорит, лишняя. Мать перекрыла воду во всей квартире. Ты в субботу приедешь?»

Я стоял на светофоре за грузовиком, из-под которого капала грязная вода, и прикидывал, успею ли после полёта заехать в магазин сантехники. На сегодня у меня был более дорогой предмет с сомнительным количеством деталей. Его собирались разогнать до девяти целых восьми десятых числа Маха.

— Приеду, — надиктовал я. — Пока ничего не выбрасывайте. Особенно отца.

Брат ответил поднятым большим пальцем. Светофор переключился, грузовик тронулся, оставив на асфальте мокрую полосу. Я убрал телефон. За поворотом уже показались ограждение испытательного центра и мачты освещения над бетонным полем.

У КПП пришлось ждать. Въезд перекрыл чёрный микроавтобус; из него выходили мужчины с одинаково неподходящей для раннего утра осанкой. Один нёс тонкую папку в опечатанном чехле. Из-за него офицер охраны успел проверить мой пропуск, вернуть его, посмотреть вслед папке и попросить пропуск ещё раз.

— Капитан Шишка. Испытательная бригада.

— Вижу. Сегодня особый порядок.

— Машине тоже представиться?

Он взглянул на заднее сиденье, где лежала сумка с формой, и наконец поднял шлагбаум.

На стоянке меня встретил Климов. Ведущий инженер держал планшет под мышкой, а бумажный стакан — так далеко от себя, словно опасался заражения.

— Не пей кофе, — сказал он вместо приветствия.

— Ты теперь и медицинскую часть ведёшь?

— Автомат помыли. По-моему, забыли закончить.

Я забрал сумку из машины. Климов ждал, пока я закрою дверь, и только потом протянул планшет.

— Предел по температуре уменьшили на двенадцать градусов.

Я перестал искать в кармане ключи.

— После ночной проверки?

— После повторной обработки. Правый датчик даёт устойчивую прибавку. С железом всё в пределах, но запас считаем по худшему варианту.

Мы отошли с проезда. Я открыл графики, сопоставил новую границу с режимом последнего полёта и вывел предполагаемый полный профиль. Расчётная кривая подбиралась к ограничению неприятно близко.

— Тогда выдержка на максимуме короче.

— Возможно, придётся уйти до восьмой секунды.

— Не «возможно». Упёрлись в предел — прекращаю.

— Я об этом уже доложил.

— Кому?

Климов посмотрел в сторону административного корпуса.

— Всем, кому сегодня хочется красивого результата.

Вот теперь стало понятно, почему он ждал меня на стоянке, а не у самолёта. Я расписался в ознакомлении и вернул планшет.

— Что, сильно расстроились?

— Министр ещё не знает. Генерал сказал, чтобы я не занимался гаданием и принёс окончательные цифры.

— Разумный человек.

— Генерал?

— Тот, кто разрешил ему командовать нами.

Мы прошли досмотр. Телефоны остались в индивидуальных ячейках. Мои механические часы охранник подержал возле считывателя, после чего вернул без интереса: ни связи, ни памяти, даже шаги считать не умеют. На обороте крышки давно стёрлась половина надписи. Отец подарил их, когда я получил первое офицерское звание. Я застегнул ремешок и догнал Климова.

В ангаре пахло прогретым металлом и резиной. Возле носовой стойки сидел техник с открытой диагностической сумкой. Второй, под крылом, протирал тонкую тёмную полосу на передней кромке. При нашем появлении он поднял руку, закончил движение и только тогда встал.

Самолёт стоял без подвесок, гладкий и непривычно длинный. При первом знакомстве я ходил вокруг него минут двадцать, пытаясь угадать, где именно конструкторы собирались спрятать всё то, что раньше торчало наружу. Теперь знал. Знал также, до какого лючка можно дотянуться с лестницы, а к какому лучше сразу звать самого худого техника.

На бумаге машина относилась к шестому поколению. Для людей, которым предстояло её обслуживать, поколение мало что объясняло: новая силовая установка, новое управление, тепловая защита, экспериментальный контур, ради которого и затевался сегодняшний участок. Часть решений мы проверили по отдельности. Сейчас их собирались впервые свести на полном режиме.

— Правый канал поменяли? — спросил я у техника.

— Проверили обоими комплектами. Датчик исправен.

Я кивнул и присел у передней стойки. На месте была контрольная метка, которую оставили после вчерашнего осмотра. Никаких подтёков. Крышки закрыты. Внешне самолёт выглядел совершенно равнодушным к тому, сколько людей приехало смотреть на него из Москвы.

— Тимофей Артёмович.

Климов произнёс отчество так, как обычно произносил название незнакомой неисправности. Я выпрямился.

К нам шли генерал-полковник Сергеев, министр обороны и двое сопровождающих. За ними держался человек из комиссии с тем самым опечатанным чехлом. Генерал коротко пожал мне руку и без вступления спросил:

— Новые ограничения видел?

— Так точно. По температуре работаем с уменьшенным запасом. При достижении границы прекращаю участок.

— Независимо от команды с земли, — добавил он.

— Так точно.

Министр остановился возле борта и посмотрел на закрытый люк.

— А девять и восемь при этом получим?

— Попробуем выйти, — ответил я. — Удерживать любой ценой в задании нет.

Сзади тихо скрипнула обувь. Я видел, что Климов слушает, даже не повернув головы.

— Хорошо, — сказал министр. — Мне нужен результат, которому можно верить. Если он будет меньше расчётного, пусть будет меньше.

Напряжение возле самолёта ослабло. Не исчезло — просто снова стало рабочим. Сергеев подозвал инженера, уточнил последние цифры, затем повернулся ко мне.

— Самочувствие?

— До медицинского контроля или после кофе Климова?

— Кофе не пил, — быстро сказал тот.

— Значит, основания для оптимизма есть.

Министр улыбнулся, но задерживаться не стал. Он пожелал удачи, и вся группа направилась в сторону выхода. Климов проводил их взглядом.

— Ты мог просто сказать, что здоров.

— Тогда зачем ты утром так подробно рассказал про автомат?

До медиков оставалось двадцать минут. Климов свернул к комнате предполётной подготовки, и я пошёл следом: в коридоре уже собирались люди с гостевыми пропусками, а обсуждать с ними будущий рекорд не хотелось. Рекорд был подходящим словом для человека, которому после полёта не предстояло объяснять каждую лишнюю секунду на режиме.

На столе лежали две карточки задания. Одна — короткая, для кабины; другая — с графиками, примечаниями и подписями тех, кто отвечал за отдельные системы. Климов подтянул к себе вторую и перевернул страницу.

— Здесь ещё поправка.

— Почему не прислал?

— Прислал. Семь минут назад.

— Телефон у охраны.

Он потёр переносицу, явно ругаясь про себя на правильный режим секретности, который в очередной раз сработал именно тогда, когда был не нужен.

Поправка касалась аварийного отключения. В предыдущих полётах мы снимали питание экспериментального контура одной командой и контролировали разряд по общему каналу. На полном режиме накопленной энергии становилось достаточно, чтобы мгновенное отключение добавило своих неприятностей. Теперь автоматика должна была сперва разнести нагрузку между секциями, а уже затем разорвать питание. В кабине всё выглядело так же: красный переключатель, защитная крышка. За переключателем успело измениться довольно много.

Я прочитал последовательность дважды.

— Сколько до полного разряда?

— По расчёту — меньше двух секунд.

— А если секция не подтверждает готовность?

— Переключение не ждёт подтверждения бесконечно. По времени уходит в принудительный режим.

— Хочу увидеть.

Климов посмотрел на часы.

— На стенде?

— Здесь. Запись ночного прогона. С отказом подтверждения.

Он вызвал инженера по управлению и попросил принести журналы. Тот появился через минуту, невысокий, непроспавшийся, с красным следом от воротника на шее. Сел, подключил свой носитель и вывел две одинаковые схемы. На первой отключение проходило штатно. На второй одна секция оставалась жёлтой дольше остальных.

— Отказ датчика, — пояснил инженер. — Сам разрыв выполнен. Вот независимое измерение тока.

Я попросил убрать цветные схемы и оставить только измерения. Несколько секунд мы молча смотрели, как одна линия обрывается, другая уходит вниз, а третья ещё держится на прежнем уровне.

— Почему здесь ступенька?

— Разряд на соседнюю секцию. После переключения спад продолжается.

— То есть в этот момент команда уже исполнена, а энергия в контуре ещё есть.

— Да.

— Тогда слово «отключён» на экране мне не подходит.

Инженер поднял голову.

— Оно означает разрыв внешнего питания.

— Для тебя. Для меня оно означает, что я закончил аварийную процедуру и могу заниматься следующей неисправностью.

Климов придвинул журнал ближе. Мы нашли строку, по которой борт определял окончание процесса, и ещё раз прогнали запись. Спорить о том, кто прав по инструкции, никто не стал. В итоге в карточке появилась отдельная проверка остаточного заряда, а мне обещали оставить её на экране до конца участка. Менять программу прямо перед вылетом я бы не позволил. Отдельное отображение уже существующего параметра было другой историей.

— Уложились, — сказал Климов, когда инженер ушёл.

— Во что?

— В те двадцать минут, которых у нас не было.

Я подписал новую карточку и положил короткую сверху. На снимках самолёта в журнале всё было чисто и красиво. Под этими снимками умещались десятки подобных разговоров, ни один из которых не попал бы в торжественный ролик.

Врач встретил меня вопросом, сколько я спал. Я ответил, он уточнил, сколько действительно, и принял вторую цифру с большим уважением. Давление, координация, глаза, короткий разговор без посторонних. Когда он спросил, есть ли что-нибудь необычное, я вспомнил новые ограничения и уже открыл рот, но вовремя понял: его интересовал пока только мой организм.

— Самочувствие нормальное. Немного злюсь на расписание.

— Злость согласована с руководителем полётов?

— После посадки согласую.

Он поставил отметку о допуске. Перед выходом задержал меня за рукав и уже без шутки напомнил про питьё. В таком снаряжении человек довольно долго способен не замечать, что перегрелся и устал. Потом замечает сразу всё, обычно не в лучший момент.

В раздевалке я сел на скамью и вытянул ноги. На стене остался след от старого шкафа; новый не закрывал его на ширину ладони. За несколько лет я привык к этому светлому прямоугольнику так же, как к скрипу второй двери и к негромкому удару вентиляции при переключении. У каждого места, где работаешь достаточно долго, заводится собственный набор звуков.

Я подумал о родителях. Мать наверняка уже увидела фотографию крана и позвонила брату, хотя он находился у неё на кухне. Отец будет доказывать, что кольцо действительно лишнее: оно осталось от прежнего ремонта, а к нынешней поломке отношения не имеет. В субботу мы разберём всё заново, купим правильную прокладку и заодно перевесим полку, которая давно просится на два новых дюбеля. Мне нравились такие дела. У них обычно было обозримое окончание.

Звонить сейчас всё равно нельзя, да и нечего было сообщать. Точный характер испытаний дома не знали. Для них я уехал на работу. Так и должно было оставаться.

Я поднялся и начал надевать снаряжение. Помощник проверил соединения, я повторил проверку сам. На третьем замке он попытался опередить мою руку, увидел выражение лица и отступил.

— Привычка? — спросил он.

— Полезная.

— У вас все привычки полезные?

— Брат так не считает. Особенно когда я советую ему сначала прочитать инструкцию.

Помощник протянул перчатки. Я натянул правую, сжал пальцы и остановился: у основания большого пальца ткань тянула сильнее обычного. На раскрытой ладони всё выглядело правильно. Стоило взять рукоятку проверочного приспособления, край манжеты смещался и давил на сустав.

— Та же пара? — спросил я.

Он сверил бирку, потом свою ведомость.

— Ваш размер. Из нового комплекта.

— Мне нужна та, которую подгоняли.

Помощник нашёл её в соседнем шкафу. Замена заняла меньше минуты. Я повторил движения, дотянулся до бокового кармана, попробовал открыть маленькую защёлку. Теперь не приходилось разворачивать всю кисть ради большого пальца.

— Эту куда? — Он держал первую перчатку за манжету.

— На повторную подгонку. Отметь, где тянет. Другому подойдёт, мне сегодня мешает.

Он записал. Я видел, что ему хотелось объяснить: размер действительно правильный и по ведомости всё сходилось. Объяснять было нечего. Ведомость проверяла одну задачу, моя рука — другую. До полёта мы ещё могли исправить обе без особых последствий.

У двери Климов вопросительно поднял брови. Я показал ему раскрытую ладонь и пошевелил пальцами. Он посмотрел на отложенную пару, всё понял и посторонился.

Шлем я взял под мышку. На выходе проверил, что часы остались под манжетой и нигде не цепляются. День наконец перестал состоять из разговоров: дальше можно было идти к машине.

После медицинского контроля и проверки снаряжения я поднялся к кабине. Медики закончили своё, техники — своё; теперь наступала очередь действий, за которые никто не мог расписаться вместо меня.

В кабине стало просторнее по сравнению с машинами, на которых я начинал службу. Не для плеч — для взгляда. Физические органы управления оставили там, где ошибку нельзя было исправить вторым касанием. Всё остальное собиралось на экранах по задаче. Я мог вызвать полную схему, но в обычном режиме видел лишь нужные параметры, а не непрерывную выставку возможностей электронной промышленности.

Климов проверил соединение гарнитуры и показал два пальца. Я ответил тем же. Фонарь опустился; голоса снаружи исчезли, остался шорох воздуха в дыхательном контуре.

— Кречет, проверка основного.

— Основной слышу хорошо.

— Резерв.

— Резерв хорошо.

На левом экране развернулось задание. Бортовой интеллектуальный комплекс подтвердил мою идентификацию, номер полёта и загруженные ограничения. Я провёл пальцем по строке новой температурной границы и вызвал её на постоянное отображение.

— Борт, дублировать предупреждение звуком.

— Принято.

— Без музыкальных вступлений.

Комплекс промолчал. Правильно. От машины я предпочитал получать ответы только на те вопросы, которые действительно ей задавал.

Перед тем как разрешить техникам закрыть люки, я попросил повторить переход на аварийное питание. Самолёт стоял на земле, и лучшего места для этого до возвращения не предвиделось. Климов показал из-за фонаря раскрытую ладонь: ждать.

На схеме погасло несколько второстепенных потребителей. Основные приборы сохранили положение; новая строка заряда осталась именно там, где мы договорились. Я вызвал её голосом, затем убрал голосовое управление совсем и повторил действие с ручки. После этого включил подачу газа в контур дыхания, дождался устойчивых показаний и попросил техника проверить внешнее соединение.

— Не спешишь? — спросил Климов.

— Ты же хотел точные цифры.

— Хотел. И сейчас хочу. Просто комиссия спрашивает, сколько ещё.

— Передай: осталось столько же, сколько было бы без комиссии.

Он отвернулся, и я не услышал, как именно он перевёл мой ответ на пригодный для руководства язык. Вскоре дал разрешение продолжать.

На левом экране мигнула заметка о несовпадении времени одного регистратора с бортовым отсчётом. Разница была невелика, но на коротком участке испытания могла испортить сопоставление каналов. Мы остановили проверку, добились общей синхронизации и дождались двух полных циклов записи.

— Теперь сходится, — сказал инженер управления.

— Сохраните оба журнала. До исправления и после.

— Старый зачем?

— Чтобы вечером не искать, откуда взялись лишние миллисекунды.

Мне подтвердили сохранение. В этом и состояла значительная часть работы испытателя: по возможности обеспечить людям на земле достаточно материала, чтобы они не строили легенды вокруг того, что в кабине выглядело обычным отказом.

В последний раз перед выруливанием я вывел карту аварийных площадок. Борт нарисовал доступные варианты с учётом каждого участка. На больших скоростях привычное «вернуться» превращалось в последовательность действий, на которую требовались расстояние, высота и исправная тепловая защита. Развернуть машину к дому одним движением ручки не получилось бы при самом горячем желании.

У ближайшей отметки стоял условный прогноз. Я открыл расшифровку: боковой ветер, ограничение по полосе. Попросил руководителя полётов подтвердить актуальные данные.

— Резервный принят, — ответил он. — Погода в допуске. Основной свободен.

— Понял. Готов к рулению.

Техник перед носом поднял руку, показал, что колодки убраны, и отошёл в сторону. Я дождался, пока он окажется вне сектора, проверил пространство по камерам и отпустил тормоза.

По левому борту медленно прошли ворота ангара. На секунду я увидел отражение нашего самолёта в стекле административного корпуса: длинный нос, низкий силуэт, пустые узлы подвески. Из этого ракурса машина выглядела почти спокойной. Потом стекло осталось позади, и мне уже хватало настоящего изображения перед кабиной.

На исполнительном старте я выполнил последнюю проверку. За стеклом наблюдательного пункта двигались тёмные силуэты. Я перестал смотреть в их сторону, когда получил разрешение на взлёт.

Самолёт пошёл по полосе. Нагрузка нарастала ровно, без рывка; стойки передавали мелкую дрожь бетона. На расчётной скорости я поднял нос. Полоса ушла вниз, шасси убралось, и голос руководителя полётов стал голосом человека, который остался далеко позади.

Первые контрольные точки прошли спокойно. На двенадцати километрах проверили управление. Выше — переход между режимами силовой установки. Я работал по карточке и смотрел на правый тепловой канал чуть чаще, чем на остальные.

— Кречет, готовность к имитации отказа правой поверхности?

— Готов.

Экран справа погас. Центральный тут же перестроился, часть команд перешла на ручку и голос. Мы уже делали это на тренажёре, но здесь подо мной находился настоящий самолёт, а до ближайшей кнопки «повторить упражнение» было несколько десятков километров вниз.

— Борт, силовая. Раздельно по каналам.

Две колонки открылись без задержки. Я сравнил показания и продолжил набор.

— Управление устойчивое. Информация читается. Верните поверхность.

— Принято. Замечания?

— При перестройке строка температуры сдвинулась. Хочу её на прежнем месте во всех режимах.

Климов ответил сам:

— Записал.

— Вот теперь можешь говорить, что я мешаю прогрессу.

— После посадки. Сейчас протокол открыт.

Самолёт набрал скорость. На тридцати с небольшим километрах мы прошли Мах три. Дальше воздух за фонарём постепенно терял цвет, а Земля — привычную плоскость. На высоте уже не было видно отдельного дома, дороги или человека. Однако я знал, что всё это там есть: брат с краном, наша кухня, пробка на обратном пути. От этой уверенности работа становилась обычной, сколько бы ни росли цифры.

На промежуточном участке борт предложил небольшую поправку по курсу. Сама поправка укладывалась в задание, но я запросил причину: погодная информация и расчётная точка включения разошлись. Пришлось уточнить высоту по независимому каналу и пройти короткий прямой отрезок без разгона.

Самолёт слушался хорошо. Именно это порой мешало замечать неприятности: когда новая автоматика делает управление приятным, начинаешь слишком охотно верить, что остальное она тоже уже решила. Я убрал часть подсказок и дал машине отработать небольшое возмущение. Показания сошлись с тем, что чувствовалось по крену и нагрузке.

— Замечаний к устойчивости нет. Поправку принимаю.

— Продолжайте по уточнённому, — сказал руководитель полётов.

Климов запросил одну из температур. Она была у него на земле, но он хотел убедиться, что я вижу ту же цифру. Я ответил и сам спросил, как идут соседние датчики. Три коротких числа, пауза. В этот момент его голос действовал лучше любых заверений перед полётом: там следили за тем же, за чем следил я.

У меня оставалось несколько секунд, чтобы посмотреть наружу. Слой облаков обрывался неровной кромкой. Дальше лежала тёмная поверхность, в которой с такой высоты невозможно было различить ни чужую дорогу, ни свою. Ниже летал борт сопровождения; теперь он отстал настолько, что камера показывала только крошечную отметку на фоне белого. Его пилот сообщил, что уходит на заранее оговорённый маршрут.

Я ответил. Дальше с нами оставались приборы, телеметрия и люди в наушниках. В перспективных картинках такие полёты часто выглядели одинокой работой человека и машины. Стоило услышать, как руководитель коротко разводит два одновременно заговоривших поста, чтобы вспомнить действительную численность этого экипажа.

До следующей точки мы шли без замечаний. Я успел сделать несколько глотков воды и проверить положение ремней. На ладони выступил пот. Не от страха — пока ещё от тесной перчатки и обычной сосредоточенности. Пальцы двигались свободно, соединения не мешали, дыхание оставалось ровным.

Перед дальнейшим разгоном я назвал номер участка и вслух повторил его ограничения. С земли подтвердили. Все посторонние разговоры прекратились, даже фон эфира стал как будто чище.

Восемь секунд на полном режиме не выглядели большим сроком, когда мы обсуждали их за столом. В воздухе к ним вела длинная работа, и сорвать её можно было одним необязательным движением. Я устроил правую руку удобнее и оставил взгляд на тех строках, которые собирался проверить первыми.

Перед включением прямоточного контура я проверил готовность и повторил условия прекращения. Ответ с земли пришёл сразу. Новый режим подхватил машину мягко, затем тяга начала расти. На схеме силовой установки изменились цвета. Я удерживал заданный профиль и следил за тем, как расчёт расходится с настоящими показаниями.

На границе режимов появился короткий толчок. Допустимый по величине, но раньше, чем я его ждал. Я отметил момент кнопкой на ручке и запросил раздельную запись по силовой установке. Борт предложил продолжить профиль: формально оснований прекращать не было.

— Земля, отмечаю переходный процесс. Проверить время переключения.

Климов ответил не сразу. На его стороне, судя по обрывку фонового голоса, тоже что-то сравнивали. Я удерживал текущий режим и считал секунды. Скорость росла медленнее расчётной, точка включения уползала по маршруту.

— Кречет, видим раннее открытие. В пределах допуска. Прибавка по правому каналу без роста.

— Подтверди устойчивость.

— Устойчивая. Продолжение разрешено.

Я всё равно выждал ещё два отсчёта. Температура действительно стояла, давления сошлись. Отпустил удержание и пошёл дальше по программе, уже записав для разбора отдельный вопрос.

На скорости приходилось следить за собой не меньше, чем за машиной. Очень хотелось вмешиваться заранее: слегка помочь по тангажу, подвести нос туда, где он через мгновение окажется сам. На тренажёре такая забота однажды привела к тому, что автоматика и я начали последовательно исправлять друг друга. Теперь я давал команду и ждал отклика, не добавляя второй только потому, что успел подумать быстрее самолёта.

— Работа интеллектуального комплекса? — спросили с земли.

— Рекомендации своевременны. Причина удержания отображена. Конфликта команд нет.

— Замечание по раннему переключению принято.

Всё это звучало сухо. Так и следовало. Если начать рассказывать в эфире, на что похож толчок и какие чувства он вызвал, можно пропустить момент, когда толчок перестанет быть допустимым.

Под правой рукой высветился расчёт остатка топлива для возвращения. Запас немного уменьшился из-за задержки. Я сверил его с карточкой, подтвердил продолжение и закрыл подробности. На основном экране оставил только конечную цифру. До неё ещё было далеко, однако тратить её на любопытство не собирался.

Солнце ушло за верхнюю рамку фонаря. Яркий отблеск пробежал по экрану и погас: покрытие справилось, но глаза на миг захотели уйти следом. Я вернул взгляд на приборы. В такую минуту даже красивый вид легко превращался в ещё один отвлекающий фактор.

Климов коротко сообщил, что по независимому измерению тепловой запас сохраняется. Я подтвердил приём. Снова появилась возможность заниматься полётом, а не ждать решения, и от этого стало спокойнее.

Мах пять прошёл без замечаний. На шести правая температура приблизилась к границе раньше, чем хотелось. Автоматика предложила уменьшить темп набора; я подтвердил. Несколько секунд кривая шла почти горизонтально, затем запас начал возвращаться.

— Видим стабилизацию, — сказал Климов.

— Продолжаю с уменьшенным темпом.

Слова стали короче. О шутках никто не вспоминал. Наверху мне требовались точные команды, внизу — точные ответы.

На высоте около шестидесяти километров машина держалась уже не одним крылом. Газодинамическое управление помогало там, где редкому воздуху не хватало силы. Я чувствовал небольшие поправки и видел их на схеме, но не вмешивался без необходимости.

Семь целых две. Семь и девять. Восемь и шесть.

По правому каналу оставалось несколько градусов. Нагрузка держалась в установленном диапазоне. Я перевёл взгляд на индикатор готовности экспериментального контура. Мысли о комиссии ушли окончательно: впереди было несколько секунд, для которых всю машину собирали годами.

Перед последним участком руководитель полётов снова вывел меня на прямую связь.

— Кречет, подтверждаешь готовность?

Я не ответил сразу. Проверил дыхание, аварийную шину, запас для возвращения и две строки, которые мы добавили утром. По зарядному каналу экспериментальной системы шёл штатный рост. Ни один из независимых датчиков не давал расхождения.

— Готовность подтверждаю.

— Выполняйте по карточке. Повторно: решение о прекращении — ваше.

— Принял.

Эту фразу я слышал сегодня уже несколько раз. Она не снимала ответственности с земли и не перекладывала её на меня заново. Просто оставляла в эфире нужную ясность: если придётся выбирать между программой и машиной, никто не будет ждать разрешения от человека, которого в кабине нет.

Я представил коридор снижения, по которому через несколько минут должен был пойти обратно. Борт уже держал его рядом с основным заданием. Поворот после снятия режима, контроль охлаждения, переход на рабочую высоту, выход к посадочному. Порядок был знакомым. Я мысленно дошёл до конца и вернулся к текущим показаниям.

— Борт, подтверждение защитного отключения.

— Основной канал готов. Дублирующий канал готов. Контроль остаточной энергии активен.

— Телеметрию держать без сокращения.

— Принято.

В этой кабине можно было большую часть полёта вести голосом. И всё же большой палец у меня лежал возле физического переключателя. Пока конструкторы не придумали ничего надёжнее руки, которая знает место нужной кнопки и не ждёт, когда закончится чужая фраза.

На земле кто-то на мгновение включился не в тот канал. Я услышал обрывок вопроса и сразу после него — резкое замечание руководителя. Связь очистилась. Вероятно, наблюдателям хотелось знать, почему на большом экране снова меняется расчётное время. Им оставалось ждать. Мне — работать.

К новой границе температуры мы подошли без рывков. Несколько градусов запаса выглядели скромно рядом с общими значениями, но я знал, как этот запас получен, и сколько людей проверило его за ночь. Важнее было другое: пока он не сокращался.

Я сделал отметку, чтобы на разборе можно было вернуться к этому моменту. Затем ещё раз посмотрел на видимый край Земли. Светлая полоса воздуха стала тонкой, над ней лежала глубокая синева. Внизу продолжался обычный день, и если бы мне сейчас предложили назвать самое невероятное в происходящем, я бы выбрал способность человека перестать этому удивляться.

— Кречет, продолжаем, — сказал Климов.

— Продолжаю.

— Кречет, разрешаю первый участок. Контроль восемь секунд. Прекращение по любому ограничению.

— Первый участок. Восемь секунд.

Я подтвердил запуск. Низкий гул изменился, будто по корпусу провели натянутой струной. Число Маха перешло девять, затем девять и четыре. Расчётная отметка приближалась медленнее, чем мне хотелось, хотя часы продолжали идти с совершенно обычной скоростью.

Девять и восемь.

— Расчётная достигнута. Температура ниже границы на четыре.

— Держать.

На четвёртой секунде я заметил, что линия горизонта сдвинулась относительно визирной сетки. Самолёт не изменил тангаж. Показания двух каналов ещё совпадали, но картинка за фонарём будто запоздала за движением головы.

— Имею оптическое искажение. Проверяю навигацию.

— Кречет, расхождение по инерциальному!

Я уже открыл защитную крышку.

— Прекращаю.

Переключатель ушёл вниз. Подтверждения отключения не последовало. На схеме один сектор погас, другой продолжал гореть.

— Контур не вышел. Дублирующий.

Я нажал аварийный разрыв питания. Машина дрогнула; предупреждения наложились друг на друга. На правом экране вместо температур появились прочерки, и за фонарём, поверх дневного света, проступили звёзды.

Я не пытался понять их появление. До понимания следовало дожить. Убрал тягу, проверил высоту, потребовал от борта разделить отказы. На центральном экране возникло столько красного, что он перестал помогать.

— Климов, подтверждай отключение по внешней телеметрии.

— Не видим разрыва… Тимофей, повторно…

Его голос растянулся и пропал. Изгиб Земли перед носом поднялся, словно я падал на спину, но перегрузка не соответствовала движению. Я успел упереться затылком в подголовник. Белый свет прошёл сбоку через всю кабину, не оставив тени ни от руки, ни от приборной панели.

А потом стало тихо.

Глава 2 Черный космос

Глава 2 Чёрный космос

Ремни больше не вдавливали меня в кресло. На визоре осталась сетка и несколько действующих индикаторов. За фонарём были звёзды — впереди, сбоку, под левым крылом. Я повёл головой, пытаясь найти край планеты, и замер так на несколько секунд.

Где-то внизу диспетчер должен был сейчас ругаться в эфире. Вместо него я слышал собственное дыхание. Слишком частое.

— Земля, Кречет. Основной. Ответьте.

Нет ответа.

— Аварийный резерв. Кречет. Ответьте.

Тот же ровный шум. Я сбросил тягу окончательно, перевёл питание на аварийную шину и запросил состояние кабины. Давление сохранялось. За бортом — практически ноль. Самолёт медленно вращался, и я погасил вращение короткими импульсами ориентационных сопел.

Руки знали, что делать. С головой было хуже. Она продолжала искать объяснение, в котором всё ещё существовали испытательный полигон, радиогоризонт и люди, способные вытащить меня из беды.

Я вызвал навигационную страницу. Спутников нет. Привязки нет. Инерциальный канал сохранил последовательность измерений, но не мог построить по ней положение. Я запросил сравнение звёздного поля.

— Совпадение с каталогом не найдено.

— Оценка достоверности?

— Определить невозможно.

Хороший ответ. Честный. Совершенно бесполезный для человека, который хотел услышать название ближайшего аэродрома.

Я убрал навигационную страницу и вывел изображение с нижней камеры. Звёзды. Переключился на левую, затем на правую. Если неисправность была общей, она могла подменить картинку сразу на всех экранах. Но за прозрачным фонарём лежала та же темнота, а рука отбрасывала тень только от приборов.

В резервном зеркале я увидел собственные глаза. Белки красные, зрачки расширены. Человек выглядел так, будто ему стоило бы сесть, хотя последние сорок минут только этим и занимался.

— Борт, освещение кабины на минимум. Контроль внешних камер. Поочерёдно.

Изображения сменились. На кормовом появилась одна знакомая вещь — кусок моего самолёта. Передняя кромка стабилизатора светилась тусклым красным. С земли мы ушли горячими; если остальное происходящее не укладывалось в объяснение, хотя бы это пока имело понятную причину.

Я вызвал последние исправные показания и отделил их от текущих. До белой вспышки — скорость, высота, курс, параметры двигателя. После — бессмысленные величины, разрыв ряда, попытка автоматики продолжить расчёт по тому, чего она больше не наблюдала. Она добросовестно искала нас там, где самолёт должен был оказаться через долю секунды. В каком-то смысле мы с ней сейчас занимались одним и тем же.

— Привязку не восстанавливать по предположению. Текущие координаты считать неизвестными.

— Подтвердите отмену навигационного решения.

Я подтвердил. С экрана исчезла зелёная линия возвращения. Несколько секунд смотрел на место, где она находилась, прежде чем заставил себя открыть следующую страницу.

Вспышка могла повредить датчики. Потеря ориентации могла заставить меня не увидеть Землю сразу. Но над полигоном были атмосфера и солнечный свет. Сейчас наружное давление оставалось почти нулевым, а наиболее тёплым предметом в поле камер являлся сам самолёт. Объяснение через один сломанный прибор становилось всё хуже.

Я попробовал обратиться к борту так, будто в его памяти наверняка существовал пункт на этот случай.

— Возможные причины потери всех спутников при сохранении инерциальной записи.

Он предложил помехи, отказ приёмного тракта, экранирование. Затем добавил ещё несколько вариантов. Ни один не объяснял то, что я видел за фонарём. Я прервал перечень: слушать полный каталог возможных неисправностей было легче, чем решать реальную задачу, и именно поэтому следовало остановиться.

Для начала требовалось исключить большое тело совсем рядом. Камеры имели слепые зоны. Я выбрал медленный разворот, поставил ограничение по расходу газа и проверил, что не откроется ни один ненужный исполнительный канал. Возле кнопки подтверждения на мгновение завис палец. Куда именно поворачиваться, я не знал.

Такого в моей жизни ещё не было. Даже над облаками оставались верх, низ и направление к аэродрому. Теперь я выбрал сторону только потому, что её было удобно проверить первой.

Я начал медленный разворот. Газ расходовал короткими включениями, промежутки оставлял на обзор. Полный круг занял несколько минут. Ни диска Земли, ни Луны, ни знакомого направления на Солнце я не увидел. Камеры тоже не нашли за что зацепиться.

Сломанный каталог ещё не доказывал, что меня унесло к другой звезде. Отсутствие планеты за фонарём не позволяло измерить расстояние до неё. Я повторил это себе вслух. Формулировка была правильной, только легче не стало.

— Автономность.

— Три часа двадцать шесть минут при текущем расходе.

Я вывел перечень потребителей, отключил лишнее освещение и нагрев там, где можно было потерпеть. Новый расчёт дал почти четыре часа. Больше всего система выиграла бы, если бы я перестал дышать так, будто бежал по лестнице.

Пришлось заняться и этим. Несколько ровных вдохов, длинный выдох. Я прижал ладонь к бедру, чтобы не видеть дрожи пальцев, и снова вызвал связь.

Самой неприятной строкой после воздуха оказалась температура. Снаружи было холодно по всем житейским представлениям, а машина продолжала греться там, где требовалось охлаждение. Воздух, через который мы собирались пройти обратно, исчез из задачи. Вместе с ним исчезла часть привычных способов отдать тепло.

Автоматика предложила включить систему, предназначенную для короткого внеатмосферного участка. Я просмотрел условия и подтвердил. На схеме изменились потоки, температура перестала расти так быстро. До нормального режима оставалось далеко.

— Расчёт до ограничения при сохранении текущего состояния.

На экране появился интервал с большой погрешностью. Он был короче времени по дыханию. Я выругался, открыл список потребителей и начал отключать то, что ещё недавно считал необходимым.

Сначала исчезла половина навигационных расчётов. Затем резервные режимы, которые имело смысл поддерживать только при работающей силовой установке. Основной передатчик я перевёл на короткие посылки, оставив аварийный маяк. Каждое действие приходилось проверять: можно было хорошо сэкономить электричество и лишиться единственной работающей камеры.

В кабине стало темнее. Борт предупредил об ограничении части функций и предложил перечень недоступных возможностей. Я закрыл его, не дочитав. Запрос посадочного метео сейчас мог подождать.

Один из вспомогательных блоков не подчинился команде. На схеме он числился отключённым, а потребление не исчезало. Я проверил соседние ветви, попытался снять нагрузку штатно, затем добрался до физического размыкателя. Для этого пришлось ослабить правый ремень и потянуться ниже бедра.

Меня сразу отвело от спинки. Нелепое, медленное движение, которого в обычном полёте не могло быть. Колено ударилось о край панели. Я схватился за опору, вернул себя в кресло и только после этого продолжил.

Тело уже понимало невесомость, голова всё ещё ожидала, что на следующем движении появится нормальная тяжесть. Ничего не появилось.

Размыкатель ушёл в нужное положение. Потребление упало. Борт пересчитал тепловой режим и добавил времени; по крайней мере, теперь два способа умереть не спорили за первенство с таким большим разрывом.

Я снова затянул ремень. От напряжения болела челюсть, хотя разговаривал я мало. Сделал несколько движений, отпустил зубы, проверил дыхание. Затем вернулся к экспериментальному контуру.

Утром мы смотрели запись его отключения за столом. Я помнил жёлтую секцию, короткий спор о слове на экране, лицо непроспавшегося инженера. Теперь команда разрыва была в журнале, подтверждения полного разряда не было. Это могло означать повреждение измерения. Могло означать остаточную энергию. Я не собирался выбирать более удобное объяснение.

Поставил запрет на повторную подачу питания и вывел напоминание рядом с аварийными параметрами. Пока не появится возможность разобраться, система останется отключённой. Восстановить эксперимент, потеряв часть измерений, было бы безумием даже над собственным аэродромом.

Следующим пунктом шёл катапультный комплекс. Я внимательно посмотрел на защищённую рукоятку и не тронул её. За фонарём не было ни воздуха для купола, ни поверхности, на которой можно ждать поисковую группу. Самолёт оставался моей герметичной комнатой. Выйти из неё сейчас означало отказаться от большей части того, что ещё работало.

Я отключил напоминание о покидании и сохранил исходную запись. Пусть в ней останется, почему я этого не сделал. Привычка составлять материал для разбора оказалась сильнее простой мысли о том, кому его вообще доведётся читать.

На основных частотах было пусто. На аварийных — тоже. Я записал короткое сообщение на русском, затем на английском: человек в аварийном аппарате, ограниченное жизнеобеспечение, просьба о помощи. Имя и позывной назвал без красивых формулировок. Местоположение сообщить не смог.

Маяк начал повторять запись. Я сохранил журналы испытания от кольцевой перезаписи и запросил экспериментальный контур. Он не отвечал. Последний участок данных выдавал ошибку целостности.

Наступило ожидание. Сначала я заполнил его проверками, затем повторными проверками. На третьем круге поймал себя на том, что открываю страницу давления только ради движения руки. Цифры не менялись.

Я достал пакет воды и удержал его возле груди. В невесомости даже это требовало внимания. Сделал несколько глотков через питьевое соединение, убрал пакет, проверил ремень сумки. Потом подумал, что брат сейчас, наверное, уже купил новый кран и готовит мне объяснение, почему старый ремонтировать было бессмысленно.

До этого семья оставалась за пределами работы. Теперь работа кончилась, а семья оказалась неизвестно где.

Я представил мать возле телефона и отвернулся от пустого экрана связи. Смотреть наружу было проще. Звёзды ничего от меня не ждали.

Первый похожий на ответ звук появился через двадцать минут. Три коротких щелчка, пауза, ещё один. Я выпрямился так резко, что ремни впились в плечи, и потребовал запись.

Щелчки повторились. Борт не выделил в них речь. На спектре стояли узкие пики; я сменил полосу, убрал автоматическую обработку и некоторое время просто слушал. Очень хотелось произнести «вас слышу», но сперва следовало убедиться, что там действительно есть кого слышать.

На третьем повторе я заметил совпадение по времени с включением одного из наших преобразователей. Отключил его на короткий интервал. Щелчки пропали. Вернул — появились снова.

— Собственная помеха, — сказал я в журнал.

После этих слов стало хуже, чем до них. До щелчков я просто ждал. Теперь пришлось отказаться от целой спасательной операции, которую успел за несколько секунд придумать от начала до конца.

Я пересмотрел расписание аварийных посылок. Передатчик честно повторял запись, но остальное время его тракт слушал. Если здесь существовал кто-то с радиоприёмником, у него оставалась возможность обнаружить маяк. Если не существовал — более красивая фраза ничем бы не помогла.

Решил всё же добавить в сообщение короткую последовательность одинаковых импульсов. Она не требовала знания русского или английского. Затем посмотрел на огни. Включать их непрерывно означало тратить заряд; держать самолёт тёмным тоже было неприятно. Я выбрал короткие серии и сохранил интервал. Это было скромное действие, зато настоящее.

При проверке новой посылки я услышал своё имя, просьбу о помощи и тишину там, где только что наговорил цифры. Вернул запись к началу. Старое сообщение звучало нормально. Добавленный участок состоял из ровного шума.

— Борт, контроль записи последнего включения.

Он вывел исправный текст распознанной команды. Я посмотрел на строку и едва не подтвердил, прежде чем сообразил: это запись внутреннего разговора с машиной. Мне требовалось то, что ушло в передатчик.

На нужном канале речь отсутствовала. Проверка режима показала, что после отключения вспомогательного блока связь перешла на резервный ввод. Пиктограмма передачи загоралась, радиостанция работала. Только моего микрофона на выбранном входе больше не было.

Я некоторое время сидел неподвижно. Очень хотелось вернуть питание всему самолёту и получить прежнюю, удобную схему. Вместе с ней вернулся бы расход, от которого я только что избавлялся. Пришлось открыть аварийную карточку и найти прямое включение гарнитуры, минуя отключённый блок.

Разъём находился слева, под закрытой крышкой. Я добрался до неё с первой попытки, до фиксатора — с третьей. Мягкая перчатка проскальзывала по маленькому выступу. Снимать её не стал: устроил локоть удобнее и нащупал выемку ногтем через ткань.

Когда соединение удалось переставить, в наушниках коротко ударил собственный вдох. Я уменьшил громкость, произнёс несколько слов и включил прослушивание. На этот раз услышал всё, включая сдавленное ругательство, которое не собирался отправлять будущим спасателям.

Удалил пробу. Повторил цифры спокойно, затем проверил полную посылку от первого слова до последнего импульса. Аварийный маяк всё это время передавал прежнее исправное сообщение, так что молчать в космосе я не успел. Но первая новая попытка вызвать помощь оказалась пустой.

В журнал добавил изменение схемы связи. Через час, если понадобится снова что-нибудь отключать, помнить эту мелочь во всех подробностях я уже мог и не суметь. Заметку закрепил возле перечня потребителей, а остаток времени пересчитал ещё раз. Новое соединение обходилось почти без добавочного расхода.

Я положил правую руку на левую крышку, запоминая её место в темноте. Машина оставалась знакомой, однако после нескольких отказов порядок действий внутри неё успел стать другим. Проверять теперь следовало даже то, что обычно проверялось само.

На обзорной камере заметил несколько точек, которые двигались относительно далёких звёзд. Сначала решил, что это дефекты изображения, но на соседней камере одна из них тоже появилась. Я увеличил картинку. Светлый край, неровная тёмная середина; понять размеры не удалось.

— Сопровождение объекта. Относительное движение.

Борт нарисовал широкий сектор возможных направлений. Данных для расстояния не было. Я попросил убрать границы, которые можно было ошибочно принять за точный расчёт, и оставил саму отметку.

Вскоре точка прошла ближе. На несколько кадров стало видно нечто угловатое, с прямым обрезом и рваным выступом. Я не мог назвать это обломком корабля, потому что пока не видел ни одного корабля. Но на естественный камень предмет походил мало.

Страх изменился. Пространство вокруг перестало быть совсем пустым. Я долго хотел именно этого и теперь смотрел на неизвестную вещь, не понимая, радоваться ли ей.

Пришлось заняться земной задачей: не встретиться с ней корпусом. Относительная линия проходила в стороне, однако точности не хватало. Я дождался ещё нескольких измерений. Точка начала уходить от края крыла. Тратить газ не потребовалось.

Через несколько минут прошёл второй предмет, ещё дальше. Я включил запись во всех доступных направлениях, сократив частоту кадров. Наш маяк продолжал посылать слова туда же, где перемещались чужие геометрические формы. Кто-то мог их оставить. Когда — другой вопрос.

Борт напомнил о воде. Я хотел убрать сообщение, потом вспомнил врача и достал пакет. Два глотка, пауза. Вкус оставался совершенно обычным. Это почему-то злило: я сидел в невозможной темноте, а вода, ремень, шершавый край перчатки продолжали вести себя как ни в чём не бывало.

Я открыл запись для личного сообщения и несколько секунд смотрел на пустую строку. Можно было назвать родителей, попросить передать брату, что я собирался приехать, сказать что-нибудь окончательное. Вместо этого я закрыл окно.

Пока аппарат держал давление, было рано подводить итог. Я не знал, где нахожусь, но это ещё не означало, что меня уже нет.

Через некоторое время начало запотевать нижнее поле визора. Полоса появлялась на выдохе и уходила медленнее, чем прежде. Я проверил подачу, переключил обдув и увидел, как расчёт оставшегося времени сразу стал менее приятным.

В обычном полёте такая поправка затерялась бы среди других. Здесь каждая минута была видна. Я подождал, пока край очистится, вернул прежний режим и положил руку так, чтобы можно было повторить действие без поиска.

В кабине стало прохладнее. Тепловая проблема самолёта не означала, что тепло удобно распределялось между его частями. Снаружи по-прежнему лежала чернота, а обшивка продолжала избавляться от того, что получила во время разгона. Машина кое-как приспосабливалась к условиям, для которых её готовили лишь на короткое время.

Я попробовал вспомнить точную последовательность у последней точки. Оптическое искажение, расхождение по инерциальному, основное отключение, дублирующее. В памяти первые два события переставлялись местами. Открыл запись и сверил.

Голос Климова звучал нормально почти до самого обрыва. Ни музыки, ни мистических фраз, ни объяснения, которое могло бы сделать случившееся понятнее. Он увидел неисправность и пытался помочь. Я прослушал последние секунды ещё раз, затем остановил воспроизведение на своём ответе.

Очень хотелось услышать продолжение. Хоть раздражённое «Кречет, не занимай канал». Борт не мог его придумать и не пытался. Я был за это благодарен.

Время по часам и журналу после аварии расходилось незначительно. Это ничего не доказывало о месте, где я оказался. Я отметил разницу, не придумывая из неё открытия. Известных величин было мало; особенно глупо было бы испортить и их собственным желанием поскорее найти смысл.

На очередном обзоре заметил свет справа. Он не двигался вместе с остальными звёздами и казался чуть шире точки. Я несколько раз менял увеличение, прежде чем признал: изображение слишком маленькое для уверенного вывода. Борт смог лишь поставить отметку.

На Земле я бы уже знал, кого попросить посмотреть другой аппаратурой. Сейчас пришлось самому переключить камеру, выждать и сравнить. Свет изменился. Либо объект поворачивался, либо между ним и нами что-то проходило. Наконец на нескольких кадрах появились две отдельные точки, близкие одна к другой.

Я включил основную радиостанцию на короткую посылку. Снова назвал позывной, сообщил о живом человеке, попросил помощи. Потом повторил по-английски, хотя для выбора английского в этой обстановке не было никаких разумных оснований, кроме наличия у меня второго языка.

Точки потускнели.

Почти сразу я испытал желание повторить громче. Усилить сигнал, добавить огни, довернуть самолёт. Вместо этого посмотрел на время, потребление передатчика и расход газа. Направление могло оказаться бесполезным. Неизвестный объект мог находиться так далеко, что ещё долго не увидит ни одной моей попытки.

Я разрешил три посылки с интервалом и отключение по окончании. Потом отвернулся от правой камеры, чтобы не изменить решение только из-за собственного нетерпения.

В аварийной сумке лежал бумажный перечень действий после вынужденного покидания. Я знал его достаточно хорошо и всё равно достал. Проверить комплект, оценить травмы, обеспечить укрытие, подать сигнал. Дальше начинались пункты, рассчитанные на человека, у которого под ногами есть грунт или вода.

Я провёл пальцем по краю листа. Первые действия были выполнены настолько, насколько позволяла обстановка. На остальных инструкция заканчивалась для меня раньше, чем для составителей.

Убрал бумагу. Снова проверил дыхание и показания. Затем дал себе пять минут, в течение которых не собирался открывать ни один уже проверенный экран без нового предупреждения.

Вышло меньше двух. Рука сама потянулась к навигации, и я поймал её на половине движения. Положил обе ладони на бёдра. Посидел так, слушая короткие включения оборудования.

В голову пришло, что на Земле сейчас должны готовить поисковые борта. Время после потери связи уже вышло далеко за рамки обычной паузы. Последняя точка, расчётный сектор, проверка аэродромов. Возможно, кто-то смотрит на ту самую зелёную линию возвращения, которую я убрал со своего экрана.

Я не знал, сообщат ли семье сразу. Надеялся, что не сразу, и тут же понимал, что никакого правильного срока для подобного звонка не существует. Всё, что я мог для них сделать, сводилось к тому, чтобы продолжать сидеть в герметичной кабине, экономить запас и не пропустить чужой огонь.

Пять минут закончились. Я вернулся к камерам. Две точки больше не различались; на их месте было слабое пятно. Оно могло уйти в сторону, повернуться или исчезнуть за другим предметом. Я сохранил запись и не стал её подписывать словом «корабль».

* * *

Через два часа с небольшим после исчезновения Земли внешняя камера потеряла несколько ориентиров справа. Большое тёмное пятно закрывало звёзды и увеличивалось. Я не сразу поверил, что вижу новое событие: до этого камеры успели несколько раз предложить надежду на уровне нескольких пикселей. Увеличил изображение, вернул общий вид и проверил, не разворачивается ли сам самолёт.

Вращения почти не было. Объект приближался самостоятельно.

Я открыл полный резервный обзор, хотя это увеличивало расход. Впервые за всё время дополнительная энергия уходила на задачу с наблюдаемым результатом. По двум камерам стало заметно, как меняется положение тёмного края. Борт начал оценивать сближение и выдал предупреждение, не окрашивая его в красный: для уверенной оценки не хватало расстояния.

— Без автоматического уклонения, — сказал я. — Только сопровождение.

Подтвердил запрет отдельно. Ни самолёт, ни я не знали, что именно происходит. Но автоматическая попытка защититься от большого объекта, который, возможно, пришёл нас спасать, могла оказаться последним неправильным действием.

Я подготовил два коротких импульса для гашения вращения. Больше в распоряжении всё равно почти ничего не было. В атмосфере за запасом скорости и высоты стояли десятки возможных решений. Здесь мой опыт сжался до выбора момента, когда следует убрать руку с управления.

Корабль поворачивался. Название уже напрашивалось, хотя я по-прежнему не мог доказать его принадлежность или назначение. Стало видно, что разные части корпуса темнеют по-разному. На одной свет лежал ровно, на другой распадался на полосы. Где-то торчали рамы, где-то поверхность казалась новой, а рядом шёл участок с неровными краями.

Я искал признаки, которые мог бы узнать: флаг, номер, знакомую форму антенны. С таким же успехом можно было искать номер дома на горном склоне. Ничего человеческого в уверенном смысле слова я не нашёл.

Собственное отражение мешало видеть. Я уменьшил свет в кабине ещё на одну ступень и прижал ладонь к краю панели, закрывая блик. На мгновение передо мной остались только чужая поверхность и несколько тихих строк прибора.

Всё, что до этого я читал про первый контакт, начиналось слишком далеко от настоящего ощущения. Книги оставляли герою возможность спросить, выстрелить, убежать, договориться. Я пока мог только включить огни, сообщить о себе и надеяться, что по другую сторону тоже существует причина не ломать найденный аппарат.

Проверил, что дверь фонаря заперта. Убедился в готовности подачи через маску. Нож оставил в сумке: доставать его перед существами, способными построить такое, не хотелось по множеству причин.

Маяк закончил очередное сообщение и начал паузу. Я включил передачу вручную.

— Аварийный аппарат, — сказал я в передатчик. — На борту один человек. Требуется помощь.

По длинной стороне корпуса прошёл свет, задержался на моём крыле и погас. Я прижал язык к нёбу, пытаясь заставить пересохший рот работать.

— Борт, запись наружного обзора. Не прерывать.

— Запись ведётся.

Я знал, что ведётся. Хотелось услышать голос, который хотя бы понимает мои слова.

От большого объекта отделилось что-то маленькое. В первое мгновение показалось, что в нас летит обломок. Потом оно замедлилось и осталось сбоку от фонаря, удерживая расстояние с точностью, недоступной свободно летящему куску металла. На его поверхности открылись два светящихся кружка.

Мне хотелось отвернуться. Я заставил себя смотреть. Предмет медленно обошёл самолёт сверху, задержался над правой частью корпуса и опустился к носу. Никаких видимых двигателей я не разглядел. Это говорило только о качестве моего обзора, а не об отсутствии двигателей.

— На борту один человек, — повторил я. — Мне нужна помощь.

В передатчике было тихо. Маленький предмет развернулся ко мне плоской стороной. По ней пробежала цепочка огней — слишком быстро для простого сигнала, который я мог бы уверенно повторить. Я поднял руку и держал её так несколько секунд.

Огни изменились. За ними могла стоять реакция на движение, а мог продолжаться прежний цикл. Я не стал приписывать ему понимание. Положил руку обратно, затем снова поднял. Предмет отодвинулся и ушёл под нос, где его потеряла передняя камера.

В кормовом обзоре обнаружился второй. Он двигался вдоль стабилизатора, не касаясь поверхности. Два согласованно действующих механизма. Большой корпус позади. Я мог придумать для этой картины несколько земных слов, но ни одно не делало её земной.

Борт выдал предупреждение о внешнем воздействии на измерительный тракт. Я потребовал показать последствия. Часть каналов на короткое время зашумела; питание, давление и дыхание оставались стабильны. Неизвестные аппараты то ли изучали нас, то ли мешали случайно. Включать что-нибудь мощное в ответ мне было нечем, а стрелять из аварийного комплекта — не по чему и незачем.

Пальцы всё равно нащупали застёжку сумки возле бедра. Я заметил это движение и убрал руку. Оно не имело отношения к управлению ситуацией, зато хорошо показывало, насколько плохо я с ней справлялся внутри.

Маленькие аппараты отошли одновременно. На большом корпусе между двумя линиями огней возникла тёмная щель. Она расширялась, пока не стала заметно больше моего самолёта.

Я снова проверил остаток воздуха и энергии. Запаса ещё хватало, чтобы какое-то время сидеть здесь. Хватало ли его, чтобы дождаться другого корабля, не знал ни я, ни борт. Впрочем, предложение выбирать пока никто не делал.

Когда нас потянуло внутрь, первое предупреждение дал не акселерометр, а камера: край раскрытого проёма пополз относительно носа. Я попробовал оценить относительную скорость и сразу получил слишком большой разброс. Внутри светились полосы, за которые борт цеплялся как за неподвижные ориентиры. Неподвижными они могли и не быть.

— Сопровождать только кромку. Поправку не вводить.

Машина подтвердила. Я держал руку на управлении, но не шевелил ею. Если неизвестная сила вела нас аккуратно, бороться с ней короткими импульсами значило добавить вращение. Если собиралась разбить об край — я всё равно успел бы сделать совсем немного.

Правое крыло прошло близко к выступающей секции. Внутри всё сжалось. На камере расстояние выглядело меньше, чем на схеме. Я уже приготовился к касанию, но самолёт мягко сместился, сохранив положение. Выступ остался снаружи.

Только теперь стало ясно, насколько огромным был открытый отсек. У дальней стены лежала изогнутая конструкция, похожая на оторванную часть кольца. Рядом помещалось что-то многогранное, обмотанное широкими полосами. Мой самолёт между ними выглядел слишком новым и слишком целым.

Нас повернуло вдоль свободного пространства. С пола поднимались опоры, но до корпуса не доставали. Я дождался, пока движение замедлится, открыл механический выпуск шасси и следил за камерой: до поверхности ещё оставался просвет. Стойки вышли и зафиксировались. Хорошо, что им для этого не требовалась родная атмосфера.

Первое касание получилось едва заметным. Затем появился вес — небольшой, непривычный после невесомости. Я не увидел ни вращения отсека, ни манёвра, который мог бы это объяснить, и отложил вопрос. В течение последних часов у меня накопилась целая очередь вопросов, которым предстояло постоять.

Большая створка двигалась медленно. Полоска звёзд становилась уже, пока совсем не исчезла. По правде говоря, я думал, что испытаю облегчение, когда перестану видеть открытый космос. Вместо этого стало тесно: теперь я находился внутри чужой машины, о которой не знал вообще ничего.

Датчик наружного давления ожил. Значение росло, затем остановилось. Я проверил, нет ли утечки из нашей кабины. Давление внутри не изменилось, запас дыхания тоже. Воздух пришёл снаружи.

Две фигуры показались возле бокового прохода. Я включил переднюю камеру, увеличил изображение и сначала разглядел только светлые оболочки, длинные ноги и одинаковое движение голов в мою сторону. Походка была слишком уверенной для человека, который впервые видит запертый неизвестный аппарат.

Я поправил ремень. Рука снова легла возле замка фонаря и осталась там. Торопиться с открытием я не собирался.

Глава 3 Первый контакт

Глава 3 Первый контакт

Я сначала посмотрел на руки. Длинные, с явно различимыми пальцами. Затем на головы. У того, кто шёл первым, шлем был прозрачным, и лицо за ним не позволило мне сохранить ни одной удобной версии.

Серо-голубая кожа. Крупные тёмные глаза, тяжёлые верхние веки, узкие подвижные линии по бокам шеи. Он приблизился к кабине и остановился. Сидя в кресле над землёй, я привык смотреть на людей сверху. Теперь почти не пришлось опускать голову.

Пальцы сжали ручку управления. Я разжал их по одному. Существо за фонарём подняло раскрытые ладони и замерло.

Мне хотелось проверить лицо ещё раз: найти шов, маску, человеческие глаза под чужой оболочкой. Ничего такого я не увидел. Оно смотрело на меня внимательно и, насколько я мог судить, без спешки.

Второе существо вынесло небольшой предмет. Над ним появилось изображение моего самолёта, затем фигура в кабине. Высокий показал на неё, на меня и сделал движение к замку фонаря.

Я покачал головой. Он опустил руку.

Второй поднял свой прибор к прозрачной части фонаря. Я выставил ладонь, и он остановился, не касаясь стекла. Тонкая полоса света прошла по кабине; над прибором появилась моя фигура с несколькими цветными участками. Пришлось просидеть неподвижно ещё минуту. Только когда участки стали одного цвета, существа снова заговорили между собой.

Рядом с изображением сменились знаки. Ни один ничего мне не говорил. Я указал на дыхательное соединение у шлема. Высокий посмотрел, обменялся несколькими звуками со вторым и снял собственный шлем.

Сам по себе этот опыт доказывал только то, что он умеет здесь дышать. Я включил внешний пробоотборник. На проверке атмосферы машина сохранила знакомую обстоятельность: давление, кислород, примеси, пороговые значения. По тем веществам, которые борт мог определить, непосредственной угрозы не было. Неизвестные микроорганизмы и биологию хозяев он не оценивал.

Я оставил свой шлем закрытым и открыл фонарь. Перевёл дыхательный контур на наружный воздух через фильтр, сделал несколько осторожных вдохов. Ничего необычного не почувствовал. Только после этого отстегнул маску, оставив шлем на голове. Воздух пах нагретым металлом; запах смешался с привычным запахом кабины, и происходящее стало окончательно настоящим.

Высокий заговорил. Низко, с мягкими гортанными звуками. Я не понял даже, где закончилась фраза.

— Тимофей, — сказал я и коснулся груди. — Человек.

Он попытался повторить первое слово. Затем приложил ладонь к себе.

— Саар.

Похоже на имя. Я повторил, он снова произнёс тот же звук и слегка наклонил голову. Для проверки словаря у нас было маловато материала, но пока я решил считать его Сааром.

Снаружи к борту придвинули платформу. Высокий отступил от края и показал на неё. Я проверил, что сумка закреплена, взял аварийный резак и вылез из кресла.

Ноги слушались хуже, чем хотелось. Платформа оказалась твёрдой, и я ощутил собственный вес. Каким способом здесь обеспечивали это ощущение, выяснить было не у кого. Я просто постоял, держась за край кабины. Затем снял шлем и взял его под мышку.

Саар следил за моими движениями. Когда я спустился, он указал в сторону широкого прохода. Я не двинулся. Показал на самолёт, затем на себя.

— Со мной. Это тоже.

Он повернулся к машине, развёл руки и повторил жест приглашения. Обещал ли он сохранить самолёт, не понял. Я мог остаться возле него или уйти с теми, кто только что дал мне воздух.

Остался бы — что дальше? Сесть обратно и дождаться, когда закончится питание? Пришлось признать, что у сомнений сейчас больше оснований, чем практической пользы.

Я записал на камеру борта стоящих передо мной существ, площадку и ближайший проход, затем выключил внешние потребители. Машина осталась под охраной собственной закрытой кабины, бесполезной против техники, сумевшей втащить её сюда без троса. Всё равно защёлка щёлкнула успокаивающе.

Саар повёл меня по широкому коридору. Двери открывались без прикосновения. Иногда он перед этим на мгновение останавливал взгляд; иногда створки расходились ещё до нашего приближения. Датчики, удалённое управление, что-то встроенное в одежду — вариантов хватало. Я отметил эту особенность и перестал искать ручки.

На полпути Саар остановился возле узкого прохода. Перед ним по полу зажглись полосы, и он выставил руку поперёк моего пути. Я затормозил раньше, чем успел решить, запрещают мне идти дальше или просят переждать.

Из бокового отсека появилась длинная платформа. На ней лежал обломок с зубчатым краем, закреплённый так низко, что один зуб почти касался пола. Платформа прошла без звука мотора; слышно было только, как поскрипывает что-то в креплениях. Саар дождался, пока последний выступ скроется за поворотом, опустил руку и двинулся дальше.

Я посмотрел на погасшие полосы. Первое здешнее правило движения оказалось доступно без переводчика: если тебе перекрывают дорогу рукой, прежде чем обижаться, полезно оглянуться.

В коридоре нас обошёл ещё один член экипажа. Ни оружия, ни знаков, похожих на земные погоны, я не заметил. На рукаве его светлой оболочки темнело широкое пятно, а в руках он нёс предмет с несколькими жёсткими отводами. Он обменялся с Сааром короткими фразами, посмотрел на меня и задержал взгляд на шлеме.

Я машинально прижал его к боку. Незнакомец показал на крепление возле моего плеча. Потом коснулся собственного воротника и что-то сказал медленнее. Это не помогло.

— Снимать не хочу, — сообщил я. — Спасибо за заботу, если это она.

Саар вернулся на шаг, указал на торчащий разъём и провёл ладонью вдоль стены. Разъём действительно выступал далеко. Я спрятал конец соединения под ремень. Оба сразу потеряли к нему интерес.

От этого небольшого недоразумения стало неловко. Я уже успел представить попытку отобрать часть снаряжения, а меня, похоже, всего лишь предупреждали, что я сейчас зацеплюсь. Паранойя имела основания, но работала с чрезмерным усердием.

У следующей двери Саар остановился и произнёс несколько слов. Створка открылась. Я невольно посмотрел на его рот, затем на проём. На самолёте я сам только что разговаривал с автоматикой; здесь это казалось гораздо более тревожным. Возможно, потому, что приказ открыть дверь исходил не от меня.

Саар заметил задержку и отступил, оставляя проход свободным. В комнате никого не было. Я сначала разглядел второй выход, потом стол и скамьи. Именно в таком порядке.

Саар принёс прозрачную ёмкость и закрытую упаковку. Сам вскрыл другую, отломил кусок светлой массы и съел. Я благодарно кивнул, но достал свой аварийный рацион.

Он посмотрел на пакет у меня в руке, затем на оставленную еду. Я приложил ладонь к животу и покачал головой. Объяснение вышло неточным, зато он не обиделся: подвинул чужую упаковку в сторону и сел напротив.

Вторая скамья была рассчитана на его рост. Мои ноги не доставали до пола. Я заметил это только после того, как перестал проверять все двери одновременно.

— На переговорах важнее всего правильно выбрать высоту стула, — сообщил я.

Саар медленно наклонил голову. Потом посмотрел на мои ботинки, встал и принёс низкую подставку. Я поставил на неё ноги.

— Спасибо. Вот теперь я представляю державу.

Он, разумеется, не понял слов. Но я впервые улыбнулся ему, не проверяя прежде, как близко лежит резак.

Когда я закончил есть, Саар принёс плоскую тёмную пластину. Она лежала на столе без опор, но изображение над ней держалось вертикально. Сначала возникла моя фигура возле самолёта. Потом — лицо, слишком похожее на меня, чтобы считать его случайным рисунком.

Я замер. На изображении были даже царапина на шлеме и залом у левого плеча. Значит, нас успели записать достаточно подробно. Ничего удивительного в самом факте съёмки не было; меня смущала лёгкость, с которой чужая техника уже распоряжалась моим видом.

— Тимофей, — повторил я, коснувшись груди.

Саар произнёс имя за мной. На пластине появились несколько знаков. Он показал на себя и снова назвался. Его портрет встал рядом с моим.

С третьей попытки я понял, что он ждёт повторения. Произнёс «Саар». Он поправил один звук, я попытался ещё раз. На Земле мне хватало проблем с отдельными английскими фамилиями; тут к фамилиям добавилась совершенно чужая гортань.

Следом он вывел ещё несколько лиц. Такие же крупные глаза, серо-голубая кожа, отличия в форме головы, которые я пока замечал плохо. Провёл рукой вдоль всего ряда и произнёс короткое слово. Я повторил его приблизительно: «талари».

Саар коснулся своей груди, указал на лица, затем на человека на противоположной стороне изображения. Может быть, это было название его народа. Может быть — экипажа. Я не стал делать вид, что разобрался, и просто повторил звук ещё раз.

Моя очередь вышла хуже. Я сказал «человек», показал на себя, потом нарисовал пальцем в воздухе несколько условных фигур. Пластина поймала движение и превратила его в неровные светлые линии. Я от неожиданности замер. Саар тоже посмотрел на них — и, кажется, понял рисунок даже меньше, чем я ожидал.

— Ладно. Художника на первом контакте не предусмотрели.

Он ответил негромким грудным звуком. По контексту это мог быть смех, но с контекстом у нас пока было плохо.

Я попросил пластину жестом. Саар передвинул её ко мне и показал, как убрать изображение. Получилось со второго раза. На пустом поле нарисовал круг, ещё один круг поменьше и человечка на большом. Затем изобразил самолёт и стрелку.

Саар долго смотрел. Потом добавил точку возле самолёта и вопросительно поднял голову. Я кивнул, хотя не был уверен, с чем соглашаюсь. Через несколько секунд он соединил маленький круг с нашим кораблём.

Мне пришлось всё стереть.

Если объяснять положение Земли столь же успешно, спасатели вполне могли отвезти меня к ближайшей круглой детали. Я достал из аварийной сумки блокнот и короткий карандаш. На бумаге, по крайней мере, линии появлялись именно там, где я намеревался их оставить.

Нарисовал Солнце, орбиты, Землю с Луной. Без масштаба: честный масштаб оставил бы на странице почти одну пустоту. Саар склонился над блокнотом. Я указал на третью орбиту и на себя. Потом на самолёт и поднял руки, показывая, что оказался здесь неожиданно.

Саар взял свою пластину. Над ней возникла объёмная россыпь светящихся точек, между которыми тянулись линии. Он поворачивал её, останавливался возле отдельных узлов, смотрел на меня. Я не мог выбрать ни одного.

Неприятное открытие состояло в том, что я не умел объяснить дорогу домой даже на хорошем русском. Знал названия, общие расстояния, место Солнца в нашей галактике настолько, насколько это знает человек, любящий смотреть на звёзды. Для навигатора, стоящего совершенно неизвестно где, этого могло не хватить.

Я раскрыл ладони. Саар некоторое время ещё двигал карту, затем погасил её. Никакой раздражённости я не заметил. Он придвинул воду и дал мне время.

Сказать «дал время» было, возможно, слишком смелым переводом неподвижности. Но я решил принять именно его.

Воду следовало проверить. Запас из самолёта оставался, однако рассчитывать на него бесконечно я не мог. Я вынул небольшую пробирку из аварийного набора, капнул реагентом в пробу и дождался результата. Проба позволяла проверить лишь несколько известных примесей. Пластина Саара за это время сменила несколько изображений; он наблюдал за моими действиями с явным интересом.

Я показал пробу, свою бутылку, затем жестом попросил другую чистую ёмкость. Он принёс сразу три. Я выбрал самую маленькую и сделал один глоток. Вода не имела заметного запаха, вкус тоже ничем не удивил.

Саар потянулся к оставленной упаковке еды. Я остановил его ладонью, показал на живот и изобразил ожидание. Он убрал упаковку обратно. Не спорил, не обижался, не пытался доказать, что его кухня самая безопасная в известной ему Вселенной.

Мы снова занялись словами. Вода получилась сразу, «ещё» — после небольшого перелива, «нет» оба поняли достаточно быстро. С «позже» пришлось повозиться. Саар воспринял мой жест как просьбу отодвинуть стакан подальше. Я повторил движение, он отодвинул ещё. В конце мы оба смотрели на стакан у противоположного края стола.

— На сегодня с философией всё, — сказал я. — Вернёмся к существительным.

На этот раз его грудной звук сопровождался заметным движением уголков рта. Я позволил себе считать, что он смеётся.

После еды я попросил вернуться к самолёту. Точнее, нарисовал крыло, указал на дверь и встал. Саар вздохнул — или издал похожий звук — и поднялся следом. По тому, как он сначала взглянул на оставленную пластину, я решил, что у него имелись и другие занятия.

В грузовом отсеке возле машины работали двое. Один стоял под правым крылом, второй двигал невысокую опору. Я остановился у входа, почувствовав знакомый толчок в животе. Любой человек, которому дорог самолёт, неприятно реагирует на чужие руки под открытой панелью. Здесь рук было достаточно, а права задавать вопросы не хватало даже на один.

Панель, к счастью, оставалась закрытой. Опору подводили под длинную раму, на которой собирались разместить весь самолёт. Я обошёл нос и увидел, что стойки уже охвачены широкими креплениями. Владелец одного из незнакомых лиц показал на них, потом на меня и сделал ладонью движение вниз.

Я не понял. Он повторил. Саар поставил меня сбоку от крыла, указал на пол и удержал ладонь у моего плеча. Стой здесь — это было достаточно вероятно.

Рама поднялась вместе с самолётом на несколько сантиметров. Переднее колесо едва заметно повернулось и остановилось в своём углублении. Работающие следили за креплениями, а не за мной. Понадобилась почти минута, чтобы я поверил: они не раздевают машину на детали у меня на глазах. Просто размещают её так, как умеют.

Я дождался, пока движение закончится, и попросил подойти. Саар убрал руку. Люки оставались закрытыми. Никаких следов на кромках я не нашёл; над новой меткой возле стойки задержался дольше, чем следовало.

— Это что? Номер? Владелец? Цена?

Метка ничего не ответила. Саар вывел изображение самолёта и показал рядом несколько знаков. Объяснение стало красивее, но понятнее — ненамного.

Я полез в кабину и увидел остаток заряда. После выключения основных потребителей расчёт стал спокойнее, хотя держать машину в готовности долго всё равно не получилось бы. Сохранил очередной журнал, отключил уже ненужный маяк и отдельно проверил блокировку экспериментального контура. Убедился, что защита записи не слетела при переходе на экономный режим.

Климов бы первым делом потребовал полный массив. Не мои впечатления, не удачные картинки, а все измерения подряд. Я вызвал состояние регистратора и несколько секунд смотрел на номер изделия. Шестьдесят один. Знакомый индекс, единственный здесь адрес, который я мог назвать без оговорок.

Снизу тихо постучали по борту. Я выглянул. Саар показывал на руку, потом на мою голову; по его лицу было трудно понять, зовёт он меня выйти или спрашивает о самочувствии. Я поднял большой палец, вспомнил, что этот знак может ничего не значить, и добавил кивок.

На соседней площадке включился механизм. Под корпусом длинного обломка разошлись тонкие опоры, и я сразу убрал взгляд. Паук размером со стол был бы скверной новостью. Устройство с похожим силуэтом хотя бы не обязано было проявлять самостоятельный интерес к человеку.

Саар заметил движение, посмотрел туда же и сказал что-то короткое. Я не стал объяснять. В резюме представителя человечества на данный момент и так имелось достаточно слабых мест.

Из кабины я забрал бумажную карточку полёта. Она была закреплена сбоку, электронное задание дублировало её по необходимым пунктам. Теперь лист мог пригодиться хотя бы как образец моей письменности. На нижнем краю стояли утренние подписи, среди которых я сразу нашёл размашистую климовскую.

Я сложил карточку так, чтобы не повредить текст, и убрал в сухой отсек сумки. Телефон остался на Земле, фотографий семьи с собой не было. Приходилось беречь то, что оказалось под рукой.

Спускаясь, я ещё раз показал на самолёт и на себя. Саар ответил тем же жестом, не добавив к нему ничего, что я сумел бы перевести. Ни обещания вернуть машину, ни отказа я не получил. Зато, когда попросил обойти левый борт, мне не помешали.

Проверку закончил сам. Закрыл фонарь, провёл ладонью по тёплой обшивке и пошёл к проходу. За спиной люди, которых я ещё не мог уверенно называть людьми, продолжили закреплять мою машину рядом со своими находками.

У прохода я заметил, что правая перчатка испачкана кровью. Совсем немного, полоска возле большого пальца. Снял её: на коже была неглубокая ссадина, которую раньше не чувствовал. Вероятно, задел край панели, когда тянулся к размыкателю. В кабине для таких подробностей хватало более срочных задач.

Саар остановился рядом. Я поднял ладонь, показывая, что ничего серьёзного, но он уже позвал второго. Тот принёс прозрачный футляр и открыл его передо мной.

Я не взял предложенный маленький цилиндр. Показал на повреждённое место, затем на свою кожу и на Саара, пытаясь объяснить разницу. Он посмотрел на цилиндр, на меня и убрал средство. Вместо него достал белую подушечку в закрытой оболочке.

С перевязочным материалом договориться оказалось легче, хотя сперва я всё равно воспользовался салфеткой из собственного набора. Саар наблюдал без обиды. Подал раскрытую упаковку, придержал край, когда я одной рукой не сумел его поймать. Через минуту всё закончилось.

Я показал целую ладонь, сжал пальцы и улыбнулся. Он ответил короткой фразой, в которой я различил только собственное имя. Пожелание здоровья, замечание о моей ловкости или просьба не пачкать стены — перевод мог подождать.

Открытую упаковку я понёс к ближайшему углублению в стене. Саар поймал мой локоть до того, как я успел её бросить, и указал на другую ёмкость. В первой лежали одинаковые небольшие детали. Я извинился по-русски и убрал мусор туда, куда показали.

За всё время знакомства он пока ни разу не попросил меня сделать что-нибудь трудное. Выйти из кабины. Поесть. Не зацепиться за стену. Выбросить упаковку в правильное место. Я умудрялся превращать каждую просьбу в переговоры. Саар лишь проверил повязку взглядом и снова повёл меня к жилым помещениям.

На обратном пути Саар остановил меня возле небольшой стеновой ниши. Указал на сумку, затем на закрывающуюся секцию. Я прижал сумку ближе. Он посмотрел на мои руки и вернулся к уже знакомой пластине.

Над ней возникло изображение ножа. Потом он показал на мой бок. Резак я забрал из кабины, когда выбирался наружу, и крепление действительно было хорошо видно. Неожиданно все приятные выводы о хозяевах корабля пришлось отложить.

— Не отдам, — сказал я, сам понимая, что начать разговор хуже почти невозможно.

Саар не двинулся. Показал на нож, на нишу и развёл руки. Я видел инструмент, предназначенный для разрезания ремней и тонких элементов при аварии. Он мог видеть вооружённого незнакомца, который с подозрительным упорством ходит по кораблю.

Я медленно снял резак с крепления. Не выдвигал лезвие, держал за закрытый корпус. Саар опустил плечи — или мне захотелось это увидеть. Когда я положил инструмент в нишу, он закрыл секцию, затем сразу открыл её и отступил.

Я посмотрел на него. Достал резак. Он не помешал. Убрал обратно. Саар коснулся небольшой пластины у двери и показал такую же на внутренней стороне. Потом вложил в мою ладонь короткую съёмную деталь.

Проверку мы повторили ещё раз. С деталью ниша открывалась, без неё — нет. Мог ли Саар открыть её другим способом, я не знал. Сейчас мне предлагали убрать выступающий предмет и оставляли возможность забрать его самому. Этого было больше, чем я ожидал минуту назад.

Я сложил туда резак и часть тяжёлого снаряжения. Бумаги, часы и небольшой запас воды оставил при себе. Ключ убрал в карман, предварительно убедившись, что карман действительно застёгнут.

— Договорились, — сказал я.

Саар повторил последний звук, явно не пытаясь выговорить слово целиком. Затем указал на грудь и произнёс своё имя. Я тоже назвался. Возможно, со стороны это выглядело так, будто мы знакомимся в третий раз. На деле разговор сделал для знакомства больше, чем предыдущие попытки нарисовать Солнечную систему.

Возле стола сидел ещё один член экипажа. Он поднял взгляд, когда мы подошли, и сделал рукой короткий жест в мою сторону. Саар ответил. Незнакомец подвинул свою посуду, освобождая место, хотя я вовсе не собирался садиться рядом.

На пластине перед ним двигалось изображение светлого помещения. В глубине я разглядел маленькую фигуру с непропорционально большой головой. Она приблизилась и помахала рукой. Член экипажа ответил, изменив голос настолько заметно, что я остановился.

Я не знал, смотрю ли запись или прямую связь. Не мог уверенно назвать маленькую фигуру ребёнком. Но интонация взрослого была настолько узнаваемой, что для неё не потребовался словарь.

Саар тронул меня за плечо и повёл дальше, оставляя собеседнику его разговор. Я пошёл сразу. Смотреть дольше было бы невежливо в любой понятной мне трактовке.

В коридоре пришлось остановиться. Никакой новой опасности не возникло. Просто чужой голос, обращённый к маленькой фигуре на экране, внезапно напомнил, как отец разговаривает с братом, когда тот приезжает помогать. Брат давно взрослый, а отдельные интонации всё равно остаются теми же.

Саар подождал рядом. Не задавал вопросов — или задавал, но я не сумел их выделить. Я вытер ладонью лицо, хотя слёз не было, и показал, что можно идти.

У стола он вернул мне пластину с изображениями. На ней оставались вода, еда, дверь и наши лица. Я коснулся знака, который уже несколько раз сопровождал благодарность, и посмотрел на Саара. Он задержал взгляд, затем ответил своим привычным наклоном головы.

Не уверен, что знак означал именно спасибо. По крайней мере, в этот раз мне не принесли дополнительный стакан.

Мы ещё немного повозились с картинками, но надолго меня уже не хватило. Внимание распадалось. Я дважды забыл, какой из нарисованных кружков означал Землю, а какой — место, где он меня подобрал. Саар убрал пластину с изображениями, указал на мои глаза и приложил руку к боку головы.

Кажется, предлагал отдохнуть. На этот раз я спорить не стал.

Меня отвели в маленькое помещение с широкой лежанкой. У дальней стены находилась углублённая секция с гладкой крышкой. Её назначение оставалось загадкой, и я пока выбрал не экспериментировать. Саар поставил принесённую воду возле входа, показал на открытый проход и ушёл.

Дверь не закрылась.

Я проверил её снаружи, потом изнутри, нашёл достаточно места, чтобы сидеть спиной к стене, и положил сумку под руку. На часах прошло меньше половины суток с момента, когда я читал сообщение брата. Я представил, как объясняю ему пропущенную субботу, и впервые за всё время ощутил такую усталость, что не смог закончить мысль.

* * *

Проснулся я от собственного рывка. Несколько секунд казалось, что ремни ослабли и меня уводит от кресла. Потом ладонь нащупала край лежанки, глаза нашли высокий потолок, и тело постепенно согласилось с тем, что кресла здесь нет.

Дверь оставалась открытой. Из коридора доносился негромкий разговор и сухое постукивание. Я сел, посмотрел на часы и понял, что спал меньше двух часов. Ощущение было такое, словно пропустил целый день.

Вода стояла на прежнем месте. Живот не болел, голова тоже — кроме обычной тяжести после сна в снаряжении. Я сделал ещё несколько глотков, ослабил воротник и занялся бытовой задачей, от которой не избавляли ни космос, ни первый контакт.

В углублении у стены оказался складной элемент, назначение которого стало чуть понятнее после осмотра. Я осторожно коснулся края. Поверхность отозвалась светом. Сразу убрал руку и прислушался: за дверью ничего не изменилось. Ещё одна попытка открыла крышку.

Позвать Саара было бы разумно. Объяснять ему причину — неизбежно. Я вышел в коридор и нашёл его за два поворота: он стоял перед открытой секцией в стене, придерживая одной рукой узкий блок. Увидев меня, не бросил работу. Что-то сказал человеку рядом, закрепил блок, только потом повернулся.

Это почему-то успокоило. Мой спаситель не провёл всё время возле двери, наблюдая за диковиной. У него был корабль с собственными заботами.

Объяснение заняло меньше времени, чем я опасался. Саар принёс пластиковое кольцо, показал на углубление и демонстративно отошёл. Когда я вернулся в коридор, уже ждал возле стола. Взгляд у него был совершенно серьёзным. Я постарался ответить таким же.

— Когда-нибудь я выучу ваш язык, — сказал я. — И мы оба сделаем вид, что этой беседы не было.

Он протянул мне новую упаковку, на которой светился другой знак. Рядом поставил небольшую порцию содержимого и указал на неё, потом на меня. Я достал последний открытый земной рацион. Еды в аварийном запасе ещё хватало, но в какой-то момент всё равно предстояло решить, что делать дальше.

Съел маленький кусок. Мягкая масса была тёплой, с непривычным сладковатым привкусом. Саар не стал подкладывать добавку. Мы просидели некоторое время, возвращаясь к воде, изображениям и нескольким выученным словам.

В соседней комнате кто-то смеялся. Я различал голоса лучше, чем раньше: один говорил низко и почти без пауз, другой отвечал коротко, с щёлкающим концом фразы. На стене возле стола появилась картинка, несколько фигур двигались по ярко освещённой площадке. Саар глянул на неё, издал недовольный звук и убрал.

Что это было — новости, соревнование, чужая реклама, — я не знал. Но впервые увидел, как он реагирует на вещь, не имеющую отношения ко мне. До этого экипаж существовал в моей голове главным образом как неизвестная сила, которая может помочь или навредить. Теперь у этих существ обнаружились свободные минуты и причины сердиться на изображение на стене.

Потом свет над столом изменился. Саар сразу поднялся. Другие тоже начали расходиться, не торопясь, но без прежних пауз. Он показал на мою комнату и сделал уже знакомое движение ладонью вниз. Я пошёл.

У лежанки появились два широких ремня. Саар показал, как они соединяются, проверил, что я могу расстегнуть их сам, и оставил дверь открытой. Я не знал, готовятся здесь к манёвру, к работе или просто считают нужным пристегнуть непонятливого пассажира. В любом случае протестовать против ремней было бы странно человеку, который привык летать только в них.

Я сел и затянул поясной. Второй перекинул через плечо. Замок оказался удобным, но выпуск я всё-таки попробовал ещё раз. Саар терпеливо дождался, пока я закончу, и ушёл.

Несколько минут ничего не происходило. Потом пол ощутимо дрогнул, а открытый проход осветился белым. Я не успел встать: свет изменился ещё раз и погас.

В узком окне у противоположной стены коридора оставались звёзды. Их рисунок был другим — или мне так показалось после вспышки. Я всмотрелся, пытаясь найти хотя бы две знакомые точки, и не нашёл. Ни сильной перегрузки, ни привычного разгона не было.

Я проверил часы. Стрелка двигалась как прежде. Где бы мы сейчас ни оказались, для неё никаких особых условий не возникло.

Корабль продолжал жить, как будто произошедшее не требовало отдельного обсуждения.

Я хотел домой. Пока это желание не давало ни направления, ни способа добраться. На завтра у меня имелась более скромная задача: выучить достаточно слов, чтобы наконец спросить, куда мы летим.

Глава 4 К людям

Глава 4 К людям

Саар разбудил меня, постучав по косяку. Я открыл глаза и несколько мгновений пытался вспомнить, почему потолок такой высокий. Потом увидел его лицо, руку на дверном проёме и сумку, которую всю ночь прижимал локтем.

Саар дождался, пока я сяду. Показал на коридор, затем поднёс ладонь к глазам, словно предлагал посмотреть. Я кивнул и начал собираться.

Я умылся водой из оставленной ёмкости и разобрал вещи. После вчерашних объяснений часть бытовых приспособлений уже не пугала, но пользоваться всем подряд я пока не решался.

Я забрал резак и оставленное снаряжение из ниши. Саар дождался, пока я проверю сумку, и сначала повёл меня к самолёту. Машина стояла на отдельной раме, рядом лежала наша вчерашняя платформа. Никаких снятых панелей я не увидел. На носовой стойке оставалась знакомая метка из нескольких светящихся знаков.

Я обошёл истребитель. Люки закрыты, фонарь заперт. Контрольная запись борта сохранилась. Возле правого крыла остановился второй член экипажа, провёл ладонью над меткой и отступил, предоставив мне место.

Я коснулся самолёта, потом собственной груди. Саар вывел на пластине ту же машину, рядом — условную фигуру человека. Он изменил расположение изображений и показал на широкий тёмный кружок с огнями.

— Нас куда-то передают?

Он не понял. Я повторил жест: человек, самолёт, вместе. Саар оставил обе картинки рядом. Это могло означать что угодно, начиная от согласия и заканчивая просьбой наконец перестать двигать ему рукой перед лицом. По крайней мере, самолёт пока был цел.

Дальше мы пошли в помещение с длинной прозрачной стеной. За ней на черноте космоса ярко горели звёзды. Несколько членов экипажа сидели полукругом, почти не двигая руками. Перед одним появлялись и гасли короткие световые знаки. У другого над подлокотником медленно поворачивалась объёмная фигура. На обычную рулевую рубку это походило только тем, что все смотрели примерно в одну сторону.

Я задержался у входа, пока Саар не указал, где можно встать. На полу возле прозрачной стены шла тонкая полоса. Переступать её я не стал.

Свет за стеной изменился. На миг звёзды словно собрались теснее, затем перед нами появился ослепительно белый огонь. Прозрачная поверхность потемнела вокруг него, сохранив остальное изображение.

На фоне света проступила огромная конструкция. Сначала я различил три разнесённых кольца, соединённых тёмными перемычками, потом разглядел тёмный цилиндр внутри колец и длинные боковые ответвления. Между ними двигались точки. Одна такая точка прошла ближе, приобрела корпус, ряды огней и оказалась отдельным кораблём.

Я машинально сравнил его с нашим. Ничего полезного не вышло: расстояний не знал. Однако общий масштаб всё равно становился понятнее. Места между кольцами хватало целому потоку аппаратов, и поток не выглядел тесным.

На внутренней стороне ближайшего кольца светились узкие полосы. Они разделялись на этажи, уходили за поворот и снова появлялись вдалеке. Я не мог сказать, что там находится, но представить движение человека от одного конца к другому уже получалось. Дорога заняла бы время. Много времени.

— Эрант, — произнёс Саар. Я повернулся к нему.

— Красиво, — сказал я и развёл рукой перед стеной. — Только адрес длинный получится.

Он проследил за жестом и коснулся виска. Между нами появилась схема конструкции. На ней вспыхнула одна маленькая отметка. Возможно, место, куда нас вели.

По другую сторону от станции висели широкие блестящие плоскости. Их края почти исчезали, когда менялся угол света. Они заслоняли часть белого огня, оставляя позади себя тёмные участки конструкций. На одном из ближних участков я различил движение нескольких аппаратов. Для чего всё это построили, можно было лишь гадать.

Вид завораживал. И злил: передо мной находилось столько вещей, о которых хотелось спросить, а весь словарь пока состоял из десятка слов и нескольких непроверенных догадок.

По мере сближения на корпусах проходящих судов стали различимы следы ремонта, потемневшие участки, длинные закрытые секции. Гладких тоже хватало, но наш корабль перестал выглядеть единственной вещью во Вселенной, которой уже пользовались. Я поймал себя на облегчении. Среди отполированных чудес ему было бы как-то неуютно.

Мы вошли в тень одной из конструкций. За прозрачной стеной медленно проплыл ряд огней, движение остановилось. Саар подождал, пока у выхода сменится знак, и повёл меня обратно.

У истребителя уже стояли двое в другой одежде. Один прикладывал небольшую пластину к метке на стойке, второй наблюдал. Саар обменялся с ними несколькими фразами, после чего показал мне изображение самолёта. Возле него появилась новая отметка.

Я не стал делать вид, что понял. Указал на себя и на машину, дождался, пока на изображении их снова соединят линией, и запомнил знаки возле рамы. Если меня лишали самолёта, способов помешать всё равно не было. Но хотя бы отличить его площадку от соседней я хотел.

В длинном переходе нас остановили перед закрытой дверью. За прозрачной перегородкой сидело серо-голубое существо в светлой одежде. Саар что-то передал ему, и рядом с его лицом на панели появилась моя фигура со знакомыми цветными участками. Существо показало на запястье, затем на небольшую выемку передо мной. Я положил туда руку. Над кожей прошла светлая полоса; из щели выдвинулась трубка в запечатанной упаковке. Существо на себе показало, как в неё выдохнуть. Я повторил.

Саар спокойно ждал. Дверь открылась лишь после того, как сидевший за перегородкой просмотрел результаты и коснулся панели.

Под ногами ощущался вес, воздух был прохладнее корабельного. Впереди раздавались голоса — несколько одновременно, с разным ритмом и тембром. Проход расширился, и я оказался среди движущейся толпы.

Первым мимо прошёл коренастый незнакомец в рабочем жилете. Его кожа казалась тёмной и шероховатой, а пальцы — слишком толстыми для маленького предмета, который он держал. Следом женщина с узким лицом остановила тележку и сердито что-то сказала человеку впереди.

Человеку.

Он обернулся на её голос. Обычное лицо, волосы, щетина, раздражение, которое не требовалось расшифровывать по незнакомым мышцам. Я двинулся к нему раньше, чем успел составить фразу.

— Извините. Вы по-русски говорите?

Мужчина посмотрел на меня, затем на Саара. Ответил. Я услышал незнакомый набор звуков.

— English?

Он повторил, медленнее. Я попробовал ещё раз, уже сам понимая, что смена громкости не поможет. Женщина с тележкой снова окликнула его и нетерпеливо махнула рукой. Мужчина оглянулся, затем повернулся ко мне, немного помедлил словно подбирая слова, но лишь развёл руками и пошёл за ней.

Я остался посреди прохода. В голове ещё держалось короткое, почти детское облегчение: нашёл своих. Оно не успело превратиться даже в полноценную надежду.

Саар тронул меня за рукав и показал на боковой коридор. Я пошёл за ним. От того, что впереди снова были человеческие лица, проблема языка никуда не делась.

Нас приняли за стойкой в небольшом помещении. Мужчина с тёмными волосами выслушал Саара, посмотрел на меня и вывел на столе изображение головы. За ухом загорелась точка; от неё потянулись тонкие линии.

Я сразу покачал головой.

— Погоди. Сначала объяснение.

Он заговорил, указал на изображение, на себя, затем на меня. Саар стоял сбоку и не вмешивался. Я повторил отказ, показал на ухо и на рот.

— Не понимаю.

Мужчина остановился. Несколько секунд смотрел на изображение, затем убрал его и куда-то отправил сообщение. Я увидел только движение губ и короткий световой знак возле стола.

Женщина пришла минут через десять. На ней была светлая одежда, на груди — несколько цветных линий. Она принесла раскрывающуюся рамку с мягкими накладками. Сначала надела её на себя, положила руку на стол и посмотрела на появившиеся изображения. Они менялись, когда она произносила слова.

Потом рамку сняла. На коже не осталось следов. Женщина указала на меня, вопросительно подняв ладонь.

Это всё ещё не было объяснением. Но между точкой, которую собирались поместить внутрь головы, и предметом, который можно снять руками, имелась существенная разница. Я взял рамку, осмотрел края, приложил одну накладку к запястью. Ничего не произошло. Женщина терпеливо повторила на себе положение у виска и за ухом.

Я разрешил надеть устройство. Когда она потянулась подправить накладку, задержал её руку и сначала поправил сам. Она отступила. Хорошо.

Передо мной появились простые картинки: чашка, ладонь, открытая дверь. Женщина показывала на предмет и ждала. Я называл его. Если картинка повторялась, повторял слово. Потом начались действия. Взять чашку, поставить, подвинуть. На одном задании я сказал «отдать», хотя она, видимо, ожидала «взять». Мы оба потянулись к одному предмету и остановились.

Женщина рассмеялась беззвучно, показала действие ещё раз и убрала предыдущий результат.

Через полчаса у меня заболели глаза. Я снял рамку. Никто не стал надевать её обратно. Мне дали отдохнуть, принесли воду в запечатанной ёмкости и что-то спросили. Я смог указать на значок, который уже несколько раз видел рядом с водой.

На следующем подходе устройство впервые произнесло русское слово.

— Больно?

Я так резко поднял голову, что накладка съехала.

— Нет. Устал.

Пауза. Потом из динамика прозвучало:

— Остановка. Отдых.

Не голос с Земли, даже интонация неправильная. Но впервые после катастрофы кто-то снаружи кабины ответил мне так, что я понял ответ.

Я закрыл глаза. Женщина больше ничего не спрашивала, пока я сам не взял рамку.

Дальше дело пошло быстрее, хотя до разговора оставалось далеко. Устройство путало «можно» и «хочу», с отрицаниями требовало повторения. Когда я показал на часы и спросил, сколько времени мы занимаемся, оно предложило мне купить вторые. Мужчина за столом, всё ещё ожидавший окончания процедуры, не понял, почему я засмеялся.

—Подождите. Я ещё не понимаю, что вы предлагаете — сказал я и показал ему значок остановки.

На этот раз перевод сработал достаточно хорошо. Мужчина кивнул, а женщина убрала изображение головы с точкой, которое он снова попытался открыть.

К вечеру я мог сообщить, что меня зовут Тимофей, что мне нужны сон и еда, что самолёт надо сохранить и что домой я хотел бы вернуться живым. С последним переводчик справился странно: Саар посмотрел на меня с тревогой, и пришлось повторить, что здесь меня никто не убивает.

Меня отвели в небольшую комнату в соседнем коридоре. На двери мужчина оставил несколько простых значков, один из которых означал помощь. Он показал, как вызвать женщину с рамкой, и дождался, пока я повторю.

Саар принёс мою сумку. Я попытался спросить, уходит ли он. Устройство выдало нечто про открытую дверь. Саар, подумав, нарисовал на пластине корабль, станцию и несколько чередующихся светлых и тёмных полос. Потом указал на себя и соседний коридор.

Кажется, пока оставался. Я протянул руку. Саар посмотрел на неё, затем осторожно сжал ладонь. Я кивнул и отпустил.

* * *

На следующий день рамка встретила меня собственным именем. Ударение она поставила не туда. Я произнёс имя ещё раз и рамка повторила правильно.

Сначала мы повторяли вчерашнее. Затем женщина стала вводить более сложные действия: разрешить, отменить, ждать, подписать. Каждый смысл проверяла несколькими примерами, иногда нарочно неверными. Я ловил ошибку, она подтверждала правильный ответ, и устройство сохраняло очередную связку.

— Это… обучение? — спросил я, когда оно наконец начало собирать короткие фразы.

— Совместное, — ответила она через паузу. — Ваш язык неизвестен. Нужно соответствие слов и…

Последнее слово исчезло. Вместо него появились две картинки, на которых разные люди думали об одной и той же чашке.

— Понятий?

— Да. Вы выбираете понятие. Называете. Система сравнивает повторения.

Я коснулся накладки.

— Она видит, о чём я думаю?

Женщина подняла палец, попросила подождать и изменила изображение. На нём выделились короткие промежутки рядом с заданиями. Всё остальное было пустым.

— Здесь — выбранный ответ. Только во время задания. Полный… внутренний разговор не читается. Воспоминания не извлекаются.

Фраза прошла с двумя остановками. Я повторил её своими словами, заставил подтвердить каждый спорный участок и снял рамку.

— Сейчас?

Женщина покачала головой. Результатов больше не было.

Я снова надел устройство. Оно попросило показать чашку. Хорошо. Хотя бы поведение соответствовало объяснению.

Между сеансами мы сравнили время. Я показал ход секундной стрелки, затем полный оборот и подписал знакомые мне длительности, включая сутки и год. Женщина сопоставила их со своим отсчётом. Через некоторое время прибор научился переводить интервалы в мои минуты. Станционный суточный цикл оказался близок к нашему. Его происхождение я оставил на потом: хотелось наконец понять, когда следующий приём пищи.

К середине дня я начал задавать вопросы, на которые ждал ответа со вчерашнего утра. Мужчина со стойки вернулся к нам, представился Леном Тарисом и объяснил, что занимается временной регистрацией прибывших. Его участок относился к человеческой имперской администрации.

— Как называется станция? — спросил я.

— Эрант. Сарфонская Империя.

Я повторил оба названия. Первое слышал от Саара, когда он показывал конструкцию впереди корабля, но тогда не знал, относится звук к месту или к предстоящему действию. Теперь Тарис вывел адрес целиком и указал на нужную строку.

Внизу стояло обозначение миграционного сектора. Выше — станция, система и государство, о которых на Земле никто из моих знакомых не слышал. Слово «Империя» переводчик подобрал уверенно. Я попросил уточнить, кто ей управляет, и получил ровно тот ответ, которого ожидал: Император.

Почему здесь живут люди и сколько вообще вокруг государств, Тарис за одну беседу объяснить бы не успел. Я сохранил адрес и вернулся к собственной записи. Для человека, который не знал даже своего места во Вселенной, одна подтверждённая строка уже была продвижением.

— Без документов человека всё равно размещают, — сказал он. — Сначала нужно установить состояние и возможность общения. Остальное потом.

— Даже если он прилетел на этом?

Я указал на изображение истребителя. Тарис посмотрел и чуть развёл руками.

— Особенно если на этом.

— И сразу выпускаете к остальным?

Тарис повернул ко мне страницу с двумя отметками: корабельной и станционной.

— Первичное обследование подтвердило, что вы биологически совместимы с местными людьми. Опасных для окружающих возбудителей не обнаружили. Поэтому вас не держат в изоляторе. Пока на корабле шла проверка, приёмный отсек был отделён от жилых помещений. Здесь результаты проверили повторно, до открытия двери.

Я вспомнил свет на фонаре и существо за перегородкой. Значит, свободно ходить мне разрешили после проверки, которую я принял за очередную непонятную встречу.

— А самолёт?

— На отдельной площадке, с запретом запуска. Его проверяет техническая служба. Я занимаюсь вашей регистрацией.

Спрашивал он обстоятельно. Полное имя я назвал по частям: Тимофей Артёмович Шишка. Возраст — тридцать пять земных лет. Мы сверили длительность года по уже настроенному переводу единиц, чтобы в записи не получилось лишней молодости или старости. Затем пошли вопросы о месте рождения, государстве и системе. Я рассказал то, что мог: Земля, Россия, Солнце, третья планета. На схеме нарисовал соседние орбиты и Луну. Изобразить положение Солнца в галактике с точностью, полезной навигатору, не получилось бы даже при наличии общего языка с рождения.

Тарис проверял названия. Совпадений не находил. При этом не делал вид, что отсутствие слова в его реестре означает отсутствие места во Вселенной.

— У одной системы могут быть разные обозначения, — объяснил он. — По рисунку подтвердить нельзя. Нужны данные, которым соответствует наша карта.

— Я не знаю ваших координат.

— Поэтому и пишем: происхождение заявлено, не подтверждено.

Я попросил показать запись. Научился различать знак подтверждения и его отсутствие, задержался на графе профессии.

— Военный лётчик-испытатель. Капитан.

Переводчик остановился на последнем слове. Тарис уточнил, идёт ли речь о командовании кораблём. Я объяснил, что это воинское звание, а летаю я сам. Пришлось показать самолёт в атмосфере и отделить его от стоявшего рядом изображения звездолёта.

В конце в записи осталось: военная служба со слов прибывшего, пилот атмосферного аппарата, квалификация не подтверждена. Звучало неприятно. Возразить по существу я не мог.

— Вы считаете, я вру?

— Я считаю, что это ещё не проверено. Разница есть.

Я убрал руку с края стола. Разница действительно была. Тарис не отбирал моё прошлое — просто не мог заверить его своей подписью.

Он предложил продолжить после отдыха. Я настоял, чтобы сначала разобрались с самолётом. Пока у меня оставался предмет, который можно было показать, отдавать его судьбу на волю чужого расписания не хотелось.

На столе появилась запись о приёме: изображение корпуса, метка рамы, ещё несколько строк. Я узнал знаки, которые видел в ангаре. Тарис указал на отметку рядом с условной человеческой фигурой.

— Заявитель. Вы.

— Это не моя собственность. Государственная машина. Я её пилот.

Он изменил запись и повернул ко мне. Мы потратили почти двадцать минут на разницу между «владелец», «представитель» и «человек, который находился внутри». Из всех испытаний последних суток именно это больше всего напоминало Землю.

Самолёт учитывали отдельно от найденных обломков. До выяснения принадлежности его нельзя было продать на разборку. Разрешение на выдачу ещё предстояло получить; Тарис не обещал сделать это за меня. Зато согласился закрепить уведомление о любом перемещении и оставить мои возражения в записи.

— И копию, — добавил я.

— Получите после регистрации личного доступа.

— Без устройства за ухом он возможен?

— Рамка клиники вас переводит, но не удостоверяет. Через неё нельзя открыть дело самолёта, получить уведомления о перемещении или подписать возражение. Для этого нужен ваш собственный комплекс.

— Вы же только что открыли дело.

— Я сотрудник сектора. Вы можете приходить с заявлениями, и их будут рассматривать. Самостоятельного доступа у вас пока не будет.

— Тогда отметьте сейчас: о перемещении сообщать и мне, и вашему сектору. До решения о регистрации.

Тарис внёс дополнение и показал запись. Я дождался подтверждения.

Самолёт прошёл со мной через вспышку. Возможно, в его памяти было что-то, что позволит понять случившееся и найти дорогу назад. Другой зацепки у меня не было. Ходить за каждой строкой к чужому столу означало всё время узнавать о собственной машине последним.

Вот мы и вернулись к светящейся точке за ухом.

Теперь я мог спрашивать. Женщина, которая вела занятия, назвала себя врачом и придвинула кресло так, чтобы видеть и меня, и результаты перевода. Тарис остался рядом: финансовую часть, сказала она, будут объяснять после медицинской.

— Что мне хотят установить?

— Базовый нейроинтерфейсный комплекс. Небольшой модуль под кожей. Контакты связывают его с нервной системой. Это одна система: сам модуль без интерфейса вам почти ничего не даст.

Я указал на рамку.

— А с этой нельзя остаться?

— Она принадлежит клинике. Собирает первичную языковую модель под наблюдением. Для постоянного использования неудобна и не открывает личные службы.

— Но разговаривать я смогу и без операции?

— Здесь, пока пользуетесь оборудованием. Со временем можете выучить общий язык самостоятельно.

Это был первый ответ, после которого разговор о согласии перестал напоминать разговор о неизбежности. Я попросил объяснить, что будет, если откажусь. Врач не стала перечислять достижения цивилизации. Назвала вещи, которые касались меня: временное размещение сохранится, экстренную помощь окажут, языковые занятия можно продолжить по расписанию. Работу без устойчивого общения и личного доступа подобрать значительно труднее.

— Вы можете подумать, — сказала она. — Процедура сегодня не обязательна.

Я обвёл взглядом комнату. На двери был знак вызова помощи; вчера именно он позволил попросить воды, не выходя искать человека с рамкой. Даже такое маленькое действие требовало посредника. Я уже знал, что согласиться, скорее всего, придётся. Но хотел понять, на что.

Врач показывала устройство по частям. Основной модуль находился под кожей, работа с нервными структурами была точной медицинской процедурой. Она не называла это «совсем пустяком», хотя явно выполняла подобные установки часто. Перед началом требовались обследование и подбор контактов.

— Удалить можно?

— В клинике. Самостоятельно повреждать нельзя. После удаления пропадут функции комплекса.

— Риск?

Она перечислила возможные осложнения и объяснила, как их отслеживают. Сложные слова переводчик раскладывал на картинки и короткие определения. На одном месте я попросил остановиться и начал объяснять обратно. Врач поправила меня: временное нарушение чувствительности не означало, что модуль способен произвольно отнять управление рукой.

— А способен?

— Этот комплекс не имеет исполнительного канала управления мышцами. Он принимает выбранные команды и передаёт вам информацию.

— Которую можно не видеть?

— Можно скрыть слой. Можно отключить внешнюю связь. Локальный перевод при этом останется.

Я попросил показать. Врач смотрела на короткую последовательность знаков, затем закрыла её. На общем изображении её интерфейса слой исчез. Потом она отключила связь; Тарис отправил ей запрос, и тот остался без ответа. Для демонстрации пациенту это было сделано понятно. Доказывало ли оно все свойства устройства? Нет. Но такой же полной проверки я не мог устроить даже земному анестезиологу.

— Вы сказали, информацию я буду видеть. Где именно?

— Как дополнительное изображение. Оно формируется через зрительный канал. Останется доступным и с закрытыми глазами, если вы сами вызовете.

Я помолчал.

— Вот эту часть надо было начинать первой.

— Поэтому мы ещё не в процедурной.

Я посмотрел на неё внимательнее. Похоже, не я первый задерживал её такими вопросами. Меня это устраивало.

С личными данными было сложнее. Медицинская запись имела отдельные разрешения, рабочая — свои. То, что я открою собеседнику, он сможет увидеть. Доступ к государственной записи определялся не моим желанием, а положением в реестре. Тарис не обещал, будто регистрация сделает меня невидимым для администрации.

— Деньги тоже в модуле?

— На счёте, — ответил он. — В модуле средство доступа. Потеря устройства не означает потерю денег.

— Если они у меня появятся.

— Для этого обычно и оформляют работу.

Время финансовой части наступило само собой. Я достал бумажник. Тарис рассмотрел купюры, проверил карту и вернул всё на стол. Он не улыбался и не звал коллег посмотреть на дикаря. Просто эти вещи здесь не давали права на счёт, к которому можно обратиться.

За базовый комплекс, языковую модель, оформление и начальное обслуживание мне предложили отсроченную оплату. На экране стояло число 286. Я не знал, много это или мало, и попросил показать заработок по доступным работам.

Оказалось — достаточно много для человека, у которого ничего нет. Базовая смена на подходящей мне работе давала восемнадцать расчётных единиц. Обычные жильё и питание обходились примерно в десять. Четыре могли удерживать в погашение долга, остальное оставалось мне. Без премий, лишних расходов и неожиданностей.

— Неожиданности у меня сейчас основной вид деятельности, — сказал я.

Переводчик остановился на последнем слове. Пришлось убрать шутку и спросить о реальном: что будет при болезни, потере работы, отказе от конкретного места. Тарис показал порядок отсрочки, если заработка временно нет. Обязательный медицинский отдых после оформленной аварийной работы оплачивался по базовой ставке; обычная болезнь требовала отдельного решения. Сменить работодателя можно было, долг при этом оставался за мной. Я отдельно повторил, что самолёт не должен служить его обеспечением.

— Он учитывается по другой записи, — сказал Тарис. — Вы это уже потребовали.

— Хочу, чтобы обе записи не познакомились без меня.

На этот раз он всё-таки улыбнулся. Затем показал пункт ещё раз.

По условиям регистрации бесплатное хранение продлили на три местных цикла с сегодняшнего дня. Дальше — четыре единицы за цикл, если условия не изменятся. Я пересчитал. Увеличение расходов съедало бы весь свободный остаток начальной смены.

— А работа, где платят больше?

Тарис открыл следующий список. Возле большинства позиций стояли обозначения отсутствующей квалификации.

— Есть, — сказал он. — Когда подтвердите, что можете её выполнять.

Я откинулся в кресле. Придётся работать на долг, потом подтверждать право летать. Но сначала я получу доступ к делу самолёта и смогу сам следить за тем, что с ним происходит. Это было достаточно важно, чтобы ещё раз перечитать условия.

Врач дождалась, пока мы закончим, и снова спросила о согласии. Я посмотрел на рамку, лежавшую у висков. За день научился снимать её одним движением. От установленного модуля так просто не избавишься.

— Если решу остановиться?

— До вмешательства остановимся сразу. После начала сначала закончим безопасный этап. Не будете оставлены с незавершённой процедурой.

Я повторил смысл своими словами. Она подтвердила.

— Согласен, — сказал я. — На тот комплекс и те функции, которые мы обсудили.

Она сохранила запись и убрала медицинское изображение. Только тогда позвала следующего сотрудника.

В процедурной я перестал разговаривать. Белое кресло, мягкая опора для головы, тихо движущаяся над ухом конструкция. Рамку оставили на мне, чтобы сохранялась связь. Перед каждым новым действием врач предупреждала, чего ждать. Я лежал, считал дыхание и следил за её голосом.

Было давление, короткое неприятное ощущение под кожей, затем тепло. Когда перед глазами появилась сетка, я напряг шею.

— Это калибровка, — сказала врач. — Посмотрите на центральную отметку.

Сетка сместилась вслед за вниманием. Я поймал себя на попытке рассмотреть её боковым зрением и едва не рассмеялся: у картинки не оказалось края в привычном смысле.

Через некоторое время рамку сняли. Врач произнесла короткую фразу на своём языке. Я услышал незнакомые звуки и одновременно понял, что она просит не торопиться вставать.

— Я вас понимаю, — сказал я по-русски.

Она ответила не сразу. Уголок губ дрогнул.

— Теперь вы разрешите передать мне перевод вашей речи. Пока перевод идёт через медицинский терминал.

Перед глазами появились запрос и два простых действия. Я выбрал подтверждение.

— Ещё раз, — попросила она.

— Я вас понимаю.

— Теперь понимаю и я.

Мои губы не научились говорить на чужом языке. Я произносил русские слова; согласившийся на связь собеседник получал их перевод. В шумном общем помещении без подключённого канала пришлось бы искать другой способ или действительно учить язык. Эта ограниченность почему-то нравилась: чудо наконец имело края.

Врач помогла мне встать и начала первичную настройку. Система предложила имя для открытого обращения. Я почти выбрал «Тимофей», потом остановился.

— Это будет видно всем?

— Тем, кому откроете профиль или передадите контакт. Юридическая запись отдельно.

На Земле фамилия значила многое, имя — ещё больше. Здесь любой из этих звуков был просто новым словом. Но один я привык слышать в эфире, когда от ответа зависело, что произойдёт дальше.

— Кречет.

Система предложила подтвердить написание через уже построенную модель русского. Я подтвердил. В верхней части небольшого окна появилось: «Кречет».

Я несколько секунд смотрел на строку. Потом свернул её. Открыл снова — имя осталось тем же. Ничего особенного не произошло, а дышать стало легче.

Следом пришлось настроить менее приятное. Временная регистрация. Базовый доступ. Общий язык через индивидуальную модель перевода. Счёт — ноль. Задолженность — 286.

Врач показала, как закрывать окна, отделять справку от сообщения и подтверждать действие. Мелькнувшая мысль сама по себе ничего не отправляла. Для команды требовалось задержать внимание и согласиться. Я несколько раз вызвал связь и отменил её, не доводя до разговора.

— Для первого дня достаточно, — сказала она.

— А если случайно переведу все деньги?

Врач посмотрела на нулевой баланс, который я сам оставил открытым.

— Сегодня это вам не угрожает.

Я засмеялся. Она дождалась, пока я закрою окно, и отправила меня обратно к Тарису.

В кабинете ждал Саар. Он поднялся, едва я вошёл. Я разрешил обмен речью; рядом с его лицом возник краткий знак соединения.

— Тимофей? — спросил он знакомым, тяжело произнесённым звуком.

— Кречет. Я выбрал для здешнего обращения. Тимофей — тоже я.

Саар повторил позывной, споткнулся на середине и попробовал снова. Я не стал поправлять ударение.

— Талари — это название вашего народа? Вы произносили его, когда показывали лица.

— Да. Талари.

Теперь я мог связать звук с теми, кто вытащил меня из самолёта и терпеливо смотрел, как я объясняю им несколько вариантов одной и той же просьбы.

— Вы специально прилетели за мной?

— Нет. Мы собирали пригодные остатки старых конструкций. Ваш аппарат шёл отдельно. Сначала хотели проверить его как находку. Потом увидели живого внутри.

— И решили отвезти к людям?

— Я собираю обломки. С людьми, найденными внутри, раньше дела не имел. Вы выглядели человеком, но я даже спросить не мог, откуда вы. Эрант был ближайшей станцией, где живут люди. Там есть врачи и кому вас передать.

Я посмотрел на него.

— Вам пришлось менять маршрут?

— Да.

Сказал так просто, что я не сразу нашёл, что ответить. Я помнил обломки в ангаре, потёртые панели и его осторожную руку возле фонаря. Всё это было частью обычной работы. А потом в найденном предмете обнаружился человек, и работа изменилась.

— Спасибо, — сказал я. — За маршрут. И за всё остальное.

Саар коротко кивнул.

— Хорошо, что вы включили сигнал. Мы заметили его при проверке. Внутри была речь.

Значит, хоть одно из действий в пустой кабине действительно привело к результату. Я с неожиданной теплотой подумал о повторявшем запись маяке.

У меня осталось множество вопросов. Что тащило самолёт без троса. Как обеспечивался вес. Что происходило со звёздами за окном. Саар назвал себя капитаном сборщика, объяснил его обычную работу и сказал, что световое изменение я видел во время перехода.

— Между звёздами?

— Между рассчитанными областями. Не пытайтесь повторить по тому, что видели из прохода.

— Пока у меня нет подходящего прохода.

Он не сразу понял шутку. Когда понял, издал тот короткий звук, который я уже связывал со смехом.

Больше расспросить не удалось: его вызвали на корабль. Я сохранил переданный контакт и запись о приёме самолёта, ещё раз пожал ему руку. В этот раз отпускать её не хотелось. Из всех существ на станции Саар был единственным, чьи поступки я успел узнать без перевода.

Он ушёл, и кабинет вдруг показался меньше.

Глава 5 Первая смена

Глава 5. Первая смена

Я проснулся раньше сигнала и несколько секунд слушал чужую вентиляцию. У неё был неровный голос: длинный выдох, короткая пауза, потом где-то за стеной отзывалась заслонка. На аэродроме я бы решил, что в соседнем номере запустили душ. Здесь соседей я ещё не видел, душ включался иначе, а за стенами жилого сектора находилась станция, от одного вида которой голова пыталась спрятаться в привычные размеры.

Пальцы сами потянулись к тому месту, где дома лежал телефон. Я даже успел рассердиться, что не поставил его на зарядку. Потом вспомнил.

Сел. Поставил ступни на тёплый пол. Злиться стало не на что, и это оказалось хуже.

В интерфейсе мигало вчерашнее сообщение о самолёте. Через два цикла заканчивалось бесплатное хранение. Я знал цифры, но всё равно прочёл их заново, как будто ночью администрация могла смягчиться. Ничего не изменилось. Борт лежал в чужом ангаре, денег у меня не было, объяснить путь домой я не мог. Зато сегодня мне предстояло устроиться на работу. Очень небольшое занятие по спасению собственной жизни, без государственной поддержки.

На медицинский контроль пришёл с запасом времени. Врач усадила меня, осмотрела место за ухом и попросила последовательно открыть три окна. Я открыл четыре: к последнему пристала вчерашняя справка.

— Закройте лишнее.

— Уже пытаюсь.

Она ждала молча. Я наконец убрал всё сразу.

— Сильно мешает?

— Когда думаю об этом. А когда не думаю, появляется что-нибудь интересное, и опять начинаю.

— Значит, для работы оставляйте рабочие мысли. Голова болела?

— Нет.

— Спали сколько?

Я назвал время. Она посмотрела на меня, затем на запись и не стала задавать вопрос второй раз. Попросила проследить глазами за меткой, проверила ещё что-то в своих данных. На её столе стоял закрытый стакан с надкушенным краем крышки. Вчера я видел в ней представительницу медицинской технологии, способной соединить мои нервы с чужой машиной. Сегодня она явно не успевала позавтракать.

— Вам неудобно сейчас? — спросил я.

Она подняла глаза.

— Вам неудобно сейчас на назначенном осмотре?

— Я про еду.

Врач посмотрела на стакан, словно только что обнаружила его.

— Это со вчера. Хорошо, что напомнили.

Она сбросила крышку в приёмник и отправила допуск. Я хотел ещё спросить, когда перестану прислушиваться к месту за ухом, но она уже вызывала следующего пациента. Встал, поблагодарил. У чужого будущего тоже было утро, в котором никто ничего не успевал.

* * *

Лен Тарис развернул передо мной вакансии и отодвинул кресло, освобождая место для ног. Я уже научился узнавать это движение: он готовился объяснять долго.

Наверху стояли сортировка, обслуживание жилых отсеков, складская тара. Ниже начиналась техника. Оплата росла вместе с числом требований, и возле пилотских работ я задержался дольше, чем следовало. Тарис не мешал. Я открыл описание малого буксира, продрался через половину незнакомых обозначений и вернулся к ученическому месту во внешнем секторе.

— Там меня не отправят сразу на обшивку?

— Сначала обучение и проверка. Мастер поговорит с вами сам.

— Соединяйте.

Ответил низкий голос, без приветственной мелодии и ожидания, что я знаю правила.

— Опыт работы в вакууме?

— Высотное снаряжение. Вакуум — только пассажиром собственной аварии.

На том конце помолчали.

— Так и запишем: опыта нет. Почему внешние работы?

Я посмотрел на пилотскую строку, оставшуюся за окном разговора.

— Там движение и техника. С этим я работал. Научиться здешней будет легче, чем делать вид, будто мне всё равно, чем заниматься.

— Легче не обещаю. Учебное время оплачивается. До проверки резервного управления шлюз не открою. Если здоровье позволит, приходите сегодня.

Я спросил, как оплачиваются ученические ошибки. После недолгой паузы голос стал чуть менее сухим: обычные повреждения на разрешённом упражнении входили в обучение, самовольные подвиги — отдельно. Неисправность следовало остановить и показать. Я прочёл имя мастера: Орс.

— Хорошо, — сказал я. — Согласен.

— Условия сначала дочитайте.

В этом месте Тарис кашлянул. Не знаю, пытался ли он скрыть улыбку, но мне показалось, что да.

Дочитал. Восемнадцать за начальную смену. Из них десять уходило на жильё и еду, четыре на долг. При исходных двухстах восьмидесяти шести оставалась очень длинная дорога до свободы, даже если не покупать ничего, не болеть и не иметь на хранении экспериментальный истребитель.

— А пилотская проверка? — спросил я.

— Отдельный учебный центр. Сначала подходящий модуль, затем практика. Ваш прежний опыт они могут оценить. Заменить им проверку не смогут.

— Они вообще поверят, что я летал?

Тарис посмотрел на меня поверх окна.

— Для сегодняшней работы им это не требуется.

Я слишком резко закрыл список.

— Понял.

Он ничего не сказал. Я посидел ещё секунду, затем открыл список обратно и сохранил нужные адреса. Чиновник не был виноват в том, что здесь у меня от профессии остались позывной и привычка искать несуществующий телефон.

Пока он оформлял направление, я изучал собственную рабочую карточку. Возле имени не было ни фотографии в форме, ни должности, ни даже страны. Временная регистрация, разрешённые операции, отметка врача. Поразительно мало сведений о человеке, который успел прожить тридцать пять лет и считал, что сделал за это время кое-что стоящее.

— А настоящее имя можно оставить? — спросил я.

— Оно сохранено. Кречет выбран для обращения. Хотите поменять?

— Нет. Просто проверяю.

Тарис повернул ко мне полное поле. Тимофей Артёмович Шишка. Местная система честно удерживала все три слова, не пытаясь решить, которое лишнее. Отчество она отнесла к дополнительной части имени. Я хотел объяснить разницу, но представил, сколько займёт рассказ про отца, фамилии и порядок обращения, и промолчал.

— Вам распечатка нужна? — спросил Тарис.

— Зачем?

— Вы смотрите так, будто собираетесь унести.

Я усмехнулся и свернул карточку. Он был прав. Хотелось унести хоть что-нибудь, что можно взять в руки и показать другому человеку без его разрешения соединиться со мной. Документ, удостоверение, старый пропуск с потёртым уголком. Здесь сведения обо мне находились везде и одновременно нигде, куда я мог бы положить ладонь.

— Пока не нужна. Если потребуется, спрошу.

Он кивнул и продолжил работу. Я остался сидеть ещё немного, наслаждаясь простым обстоятельством: меня не выгоняли сразу после последнего полезного вопроса. Потом понял, что задерживаю следующего посетителя, и поднялся.

Перед уходом спросил, к кому обращаться по самолёту. Тарис велел прислать конкретные вопросы после смены: к тому времени он сможет выяснить, кто ведёт дело. Я поблагодарил. На этот раз нормально.

До рабочего сектора шёл через пассажирский переход. Навигация предупредила о закрытии, я остановился, и поперёк коридора медленно выползла платформа с такими длинными балками, что пришлось ждать ещё после того, как её кабина скрылась. Пилот сидел боком к движению и ел из небольшой коробки. Я посмотрел на его руки. Спокойные, ленивые руки человека, которому доверили машину.

У стены висела схема Эранта: три кольца вокруг тёмного цилиндра, вынесенные экраны, причальные области. Рядом светило. Я вызвал подпись: белый карлик. На маленьком изображении звезда выглядела вполне безобидно. Блок предупреждений под схемой был значительно длиннее её названия.

Платформа освободила проход. Я свернул астрономию и пошёл за заработком.

* * *

Орс ждал меня у открытой стойки. Талари, высокий, с тяжёлыми веками и серо-голубой кожей; волосы убраны так, чтобы ничего не попадало под уплотнение. Он держал тонкий инструмент и, пока я подходил, пытался достать им что-то из углубления. Достал кусок серой ткани, поморщился и отправил его в отходы.

— Кречет?

— Он самый.

— Сумку сюда. Непонятный браслет с руки тоже.

— Видимо речь шла про часы, подумал я.

На полке стояли три одинаковых ящика. Я выбрал ближайший. Орс указал на средний: ближайший предназначался для грязной оснастки. Первое задание провалил, ещё не поздоровавшись как следует.

Часы снимал медленно. Мастер заметил.

— В закрытый карман положите. У него есть жёсткая стенка.

— Отцовские.

Он коротко наклонил голову, показывая, что услышал, и повернул ящик ко мне нужной стороной. Спрашивать про отца не стал. Я был ему благодарен: любое простое «как он?» сейчас заставило бы меня выдумывать ответ.

На стойке висел рабочий комплекс. Герметичный костюм, двигатель за спиной, четыре сложенных манипулятора. С расстояния он напоминал крупное насекомое, которому велели вести себя прилично. Когда Орс раскрыл опоры, сходство усилилось.

— Руками куда? — спросил я.

— Своими пока никуда. Сначала встаньте на отметку.

Костюм принимал меня по частям. Упор в поясницу, обхват бёдер, плечи, предплечья. Там, где я ожидал ремня, находилась подвижная опора; там, где хотелось схватиться, гладкая поверхность вежливо уходила из-под пальцев. Я начал помогать устройству поворотом корпуса, и Орс придержал меня за плечо.

— Стойте спокойно.

— Я пытаюсь попасть.

— Он сам в вас попадет.

Сказано было так буднично, что я всё-таки усмехнулся.

Подгонка заняла больше времени, чем мне хотелось. Левый локоть неприятно тянуло при полном сгибании. Я несколько раз подвигал рукой, надеясь, что усажусь. Орс заметил раньше, чем я заговорил, переставил опору и заставил повторить движение.

— Сейчас лучше? Спросил Орс

Я кивнул. Он предъявил учебный режим: внешние работы, вакуумная среда, четвёртый уровень. Эта четвёрка никакого уважения ко мне не выражала. Рабочий модуль связывал чип с оборудованием, а всё, что я мог делать, пока определялось разрешениями мастера. Восемь километров предельного радиуса комплекса существовали где-то в справке. Для меня светилось сто метров и сопровождение.

Орс раскрыл резервную панель. Две рукоятки, клавиши, небольшой независимый индикатор. Я с облегчением потянулся к знакомой форме.

— Пока не трогайте.

— Вижу ручку — душа радуется.

Мастер посмотрел на рукоятку, потом на меня.

— Душу потом подключите. Сначала проверим нейтраль.

Я не сразу понял, шутит ли он. Он тоже, кажется, не был уверен, правильно ли перевёл мою фразу. Но работать стало легче.

Первый час мы провели на подвесе. Я учился выбирать чужую конечность, двигать её, оставлять на месте и помнить о ней, когда занимался другой. Оказалось, две мои руки всю жизнь имели полезное преимущество: я обычно знал, где они находятся. Нижний правый манипулятор мог совершенно законно остаться за спиной и терпеливо ждать, пока я въеду им в стойку.

Один раз он едва этого не дождался. Ограничитель остановил движение. Я выругался, Орс потребовал вернуть схему и показать закреплённую опору. Хотел ответить, что уже вижу. Вовремя заметил его лицо и показал.

Настоящая злость пришла на контейнере. Небольшая учебная коробка, взять с подставки, поставить в гнездо. Настолько простая вещь, что я позволил себе думать о следующем упражнении. Захват сомкнулся. Коробка издала короткий хруст.

— Стоп.

Я остановил всё. На боку расползлась вмятина.

— Ограничение под предмет выбирали?

— Думал, оно уже стоит.

— Оно под манипулятор. Прочитайте карточку.

Я прочёл. Допустимое усилие находилось на самом видном месте.

Орс вынул коробку и положил передо мной, в поле зрения. Мне это не понравилось больше, чем повреждение. Он мог убрать её. Я уже понял.

— Будем весь день любоваться? — спросил я.

Мастер поднял голову.

— Я смотрю, что повреждено.

Пауза получилась длинной. За моей спиной щёлкнул другой комплекс, кто-то засмеялся у входа. Я почувствовал жар в лице, вполне земной и ненужный.

— Извините. Я решил, вы для меня оставили.

— Для вас тоже. Этот корпус здесь третий учебный год. Видите другую сторону?

Он повернул коробку. На ней было столько следов, что мой едва нашёлся бы без свежего блеска.

— Возьмите целую. И не пытайтесь закончить день раньше времени.

Я взял. Прочёл карточку, уменьшил усилие. Довёл до гнезда так медленно, будто внутри лежали последние живые люди моей планеты. Орс разрешил отпустить и отвёл взгляд к следующей задаче.

На перерыве я сел прямо на низкую опору, не сразу сообразив, что она предназначена для снятого инструмента. Орс махнул рукой: сидите. Принёс воду, сам остался стоять и долго разгибал пальцы одной руки другой.

— Болят? — спросил я.

— Затекли. Полсмены держал мелкий инструмент. Пейте, у вас вода целая.

До этого мне казалось, что он собран из терпения и производственных требований. Пришлось быстро добавить к конструкции затёкшую кисть.

— Вы давно здесь?

— На этом участке? Давно. Прежде работал на другом кольце.

— А нравилось где больше?

Он удивился вопросу, затем посмотрел в сторону общей стойки, где двое пытались уложить длинный шланг в неподходящий контейнер.

— Пока там.

Я засмеялся. Орс тоже издал короткий звук, почти незаметный, и попросил унести шланг к правильной ячейке. Я охотно встал. Хотелось сделать что-нибудь полезное без выдачи отдельного допуска.

Когда я вернулся со шлангом, Орс сидел на освободившейся опоре и смотрел небольшую запись. Я видел только движение цвета, сам закрытый канал мне не предлагали. Подождал в стороне. Мастер заметил меня, свернул изображение, но выражение лица у него ещё несколько секунд оставалось совсем другим.

— Продолжаем? — спросил я.

— Ещё три минуты.

Он сказал это почти сердито, будто я собирался отнять у него законный перерыв. Я сел обратно и выпил воду. Оказалось, молчать рядом можно не только под наблюдением. Орс разглядывал ноготь на длинном пальце, я — собственные колени внутри раскрытых опор.

— Что смотрели? — спросил я наконец. — Если не личное.

— Личное. Но можно. Знакомый прислал участок, где собирается жить.

— Здесь?

— На планете. У него там будет открытая площадка возле дома. Всё время показывает площадку, как будто дом получил случайно.

— Я бы тоже показывал.

Орс повернул ко мне голову.

— У вас была?

— У родителей. Не совсем площадка. Крыльцо, ступеньки. Сидеть неудобно, зато вечером хорошо.

Я неожиданно ясно увидел облупленный край, на котором брат всегда оставлял инструмент. Хотел добавить про него и не смог выбрать, с какого времени начинать фразу. Было? Есть? Орс ждал, не глядя мне в лицо.

— Вы хотели бы там жить? — спросил я вместо этого.

— Не знаю. У него ближайший ремонтный участок далеко. Я спросил, что делать, если откажет вода. Он прислал ещё одно изображение площадки.

Я рассмеялся громче, чем требовалось. Мастер посмотрел с удивлением, потом снова издал тот короткий звук. Он, кажется, тоже находил ответ знакомого недостаточным.

— Иногда можно сначала посмотреть на площадку, — сказал я.

— Вот и посмотрел. А про воду он ещё не ответил.

Вызов смены оборвал разговор. Орс поднялся, провернул затёкшую кисть и снова стал мастером. Мне захотелось, чтобы его знакомый ответил нормально. Площадка без работающего крана была неполным счастьем, это я мог понять даже на другом конце Вселенной.

После перерыва основной слой исчез, когда я переносил очередной груз. В шлеме стало пусто. Я остановил движение, перешёл на резерв и только затем спросил, что случилось. Орс вернул картинку.

— Теперь вызов помощи. Голосом тоже.

Две короткие фразы на общем языке он заставил повторять, пока я не перестал коверкать важное окончание. Я чувствовал себя первоклассником, которому попалась особенно недоброжелательная буква. Но если однажды перевод пропадёт вместе с картинкой, произносить правильно придётся без Орса.

К шлюзу пошли после проверки торможения и аварийного возврата. Я поймал своё отражение в тёмной створке: человек торчал внутри устройства, как случайно забытая начинка. За прозрачной частью шлема находилось знакомое лицо. Оно выглядело старше, чем утром перед испытанием.

* * *

Когда створка разошлась, я перестал слышать мастера.

Он говорил что-то о точке остановки. Я видел подпись канала, двигавшийся указатель, свет на ближней опоре. Всё понимал и одновременно оказался в той кабине, где считал оставшийся воздух. Чёрное пространство лежало за краем шлюза совершенно такое же. Без малейшего участия к тому, что теперь я подготовился.

В животе стало пусто. Руки сжали рукоятки. Костюм принял движение за запрос, но удержался на фиксаторах.

— Кречет. Останьтесь на опоре.

— Я здесь.

— Вижу. Дышите.

Я раздражённо выдохнул. Взрослый лётчик, тридцать пять лет, мужчина при боевом опыте и прочих украшающих анкету обстоятельствах. Стоит в дверях и боится чёрного цвета.

Орс не приближался. Его комплекс держался в нескольких метрах, боком ко мне. Он оставил мне проход и возможность вернуться.

— Выйдем завтра, если нужно.

Я посмотрел на его отражённый в стекле огонёк, затем на работающую пару у соседней ниши. Один придерживал широкую пластину. Второй возился с нижним замком. Пластина была чуть перекошена, и первый показал партнёру, куда подать край. Они хотели поставить крышку.

Я хотел сказать, что со мной всё в порядке, и почти произнёс. Орс наверняка слышал эту фразу сотни раз; я сам слышал её от людей, которым нельзя было садиться в кабину. Мне нравилось думать, что умею отличать их от тех, кто действительно готов. Теперь очередь дошла до моего собственного голоса, и уверенности в нём не оказалось.

— Напомнило аварию, — сказал я.

— Понял.

Больше он ничего не добавил. Ни совета забыть, ни рассказа о чужих неудачах. Я увидел, как его манипулятор спокойно перебирает крепление инструмента и начал дышать в том же неторопливом темпе. Мастер оставался рядом, занятый своим делом. Этого хватало, чтобы заняться моим.

Я проверил давление. Оно было нормальным. Запас нормальным. Возвратный маршрут начинался под ногами.

— Минуту дайте.

Орс дал.

Я перестал уговаривать себя не бояться. Разжал пальцы, снова взял рукоятки. Назвал следующую точку вслух и снял фиксацию.

Малый импульс вытолкнул комплекс от порога. Шлюз поехал назад и вниз. Земной желудок попытался сообщить мне о падении, которого не происходило. Я занялся скоростью, запоздал с торможением и прошёл нужную отметку на несколько метров.

— Верните малым. Не доворачивайте весь корпус.

На второй попытке остановился лучше. На третьей смог посмотреть по сторонам.

Станция не умещалась в поле зрения. Из темноты выходила освещённая кромка кольца, над ней тянулись фермы, а дальше, по другую сторону пустоты, лежало другое кольцо. Центральный цилиндр перечёркивал звёзды. На его поверхности медленно скользили крошечные огни аппаратов. Я знал, что возле каждого такого огонька кто-то сидит в кресле, ругается, пьёт, считает время до конца смены. От этого размеры становились ещё невероятнее.

Белый карлик не был виден прямо, но свет от него резал дальние конструкции так жёстко, что тень казалась отдельным материалом. На моей стороне работали местные светильники. Их уютная желтизна вдруг вызвала почти детскую благодарность.

— На место дошли? — спросил Орс.

Я вернул глаза к нише. Двадцать метров от шлюза. За всю лётную жизнь столь короткий маршрут редко требовал от меня такого труда.

Нужно было снять защитный кожух и подержать, пока мастер осмотрит крепление. Три замка, петля страховки, обозначенное место для груза. Я разобрался с первыми двумя, на третьем выбрал неудобный угол. Орс попросил сместить весь комплекс. Я сместил, и инструмент сразу лёг правильно.

Кожух освободился легче, чем ожидалось, потянул манипулятор и начал разворачивать меня. Маленькая панель, никакого веса в привычном смысле, зато с убедительным мнением о том, куда мы оба должны двигаться. Я погасил поворот, услышал короткое подтверждение мастера и отвёл её в сторону.

За открытой защитой серебрились соединения. Орс работал двумя инструментами, один вёл вдоль кромки, другим придерживал кабель. По корпусу моего комплекса шла едва ощутимая дрожь от собственной системы. Снаружи всё происходило беззвучно. Снятый металл не звенел, дальний буксир не гудел, некуда было девать привычное ожидание шума.

На верхней петле кожуха я заметил светлый след. Сначала решил, что сам поцарапал. Уже прикинул, сколько могут стоить крепление и репутация нового работника, потом рассердился на себя и вызвал Орса.

— Здесь повреждение. Не знаю, было ли.

Он отвёл инструмент, посмотрел моими камерами, потом своими. Велел поставить кожух на временную опору. Несколько секунд листал запись.

— Было под кромкой. Хорошо, что показали.

Это короткое «хорошо» подействовало сильнее, чем следовало. Я отвернулся, будто скафандр мог выдать довольную физиономию.

Петлю требовалось заменить. Я спросил, можно ли пока вернуть крышку на оставшиеся крепления. Орс отрицательно качнул инструментом и объяснил уже без учебного тона: следующая смена увидит закрытый участок и примет его за законченный. Оставили нишу открытой, обозначили состояние. Мастер заказал замену.

Пока ждали, из-за кольца вышел большой корабль. Сначала показался широкий плоский нос, затем длинный корпус. Свет скользил по нему полосами, открывая выступы, провалы между секциями, далёкую цепочку огней. Я невольно остановил дыхание. Корабль шёл медленно относительно станции и всё равно успел изменить половину вида за время, пока я понимал, на что смотрю.

— Что это?

Орс назвал класс. Я не запомнил.

— Далеко до него?

Он вывел расстояние. Далеко. Корабль был ещё больше, чем казался.

— Первый раз видите снаружи?

— Такой — да.

— Смотреть удобнее с дальней галереи. Здесь край закроет.

В его голосе не было насмешки. Он тоже смотрел, пока транспорт пересекал просвет. Затем пришла наша маленькая платформа с петлёй, и межзвёздная цивилизация снова уменьшилась до детали, которую требовалось принять по номеру.

Я проверил комплект, передал нужное, удержал кожух. Новое крепление встало, замки закрылись. На последней операции пальцы уже пытались опередить мысль от усталости. Пришлось вслух назвать то, что делаю. Орс не помогал и не мешал. Работа закончилась без дополнительных происшествий.

На обратном пути один манипулятор остался раскрыт шире положенного. Мастер остановил меня перед шлюзом. Я сложил его, ощутив внезапную злость на эту чужую руку, которая никак не хотела стать моей. Самое трудное оказалось почти позади, и именно поэтому я начинал делать глупости.

В шлюзе хотелось немедленно открыть шлем. Дождался сигнала. Только потом коснулся замка.

Воздух помещения пах нагретым пластиком и чужой работой. Никогда не думал, что это может быть такой приятный запах.

* * *

Из комплекса я выбирался неловко. Собственные ноги вдруг показались короткими, шея тяжёлой, а пол подозрительно близким. Орс придержал стойку, пока я искал сумку. На левом захвате он нашёл светлую полоску от касания опоры. Я вспомнил лёгкую дрожь при развороте с кожухом, о которой промолчал, потому что не понял причины.

— Внесите тоже, — сказал он.

Внёс. Разбор занял меньше времени, чем я опасался: три фрагмента, три моих объяснения. Завтра предстояло повторить управление и показать, что сохранилось после сна.

Я застегнул отцовские часы, поднял сумку и обнаружил, что пропала контрольная бирка инструмента. Перерыл карманы. Вернулся к стойке. Орс видел, как я иду, и молча показал на полку. Бирка лежала под тем местом, где только что была сумка.

— Мне уже можно увольняться со стыда? — спросил я.

— Сначала сдайте комплект.

Приёмщик ждал эту бирку, чтобы закрыть ячейку. Я извинился. Он махнул рукой и занялся следующим человеком. Мир снаружи пережил мой первый выход, а внутри я задержал чужую очередь каким-то кусочком пластика. Завтра решил сразу класть его отдельно.

Орс окликнул у двери. Я обернулся, ожидая ещё одной ошибки.

— Резервный канал запомнили?

Я произнёс обе фразы. На второй споткнулся, повторил.

— Теперь идите есть.

— Вы тоже?

— Позже. Здесь ещё комплект остался.

За его спиной стоял открытый костюм, из которого тянулись отключённые линии. Я хотел предложить помощь, но честно представил, сколько времени он потратит на мою помощь. Попрощался. Он коротко поднял ладонь, уже повернувшись к работе.

В столовой я не нашёл нужную раздачу. Перевод превратил все вывески в понятные слова, которые вместе не объясняли ничего. Пока разбирался, сзади попросили освободить проход. Я отошёл и почувствовал себя до смешного обиженным: целый день учился выходить в космос, а вечером не могу купить ужин.

Нужная стойка оказалась на другой стороне. Мне выдали горячее, чашку и два контейнера. Один пах знакомыми пряностями. Я уже собирался открыть его, когда интерфейс предупредил о несовместимой добавке. Сотрудница заменила контейнер, нахмурилась, полезла проверять соседние комплекты. Оказывается, перепутали линию рационов после перестановки.

Я сел у длинного стола. Еда была мягкой, тёплой и почти без вкуса. Хотелось соли, жареного лука, чёрного хлеба с треснувшей коркой. Хотелось, чтобы кто-нибудь сказал: подвинь тарелку, сейчас положу нормально. На другом конце стояли двое талари спорили о доставке. Один отломил товарищу кусок своей лепёшки, продолжая сердиться. Я отвёл глаза. Чужой ужин совершенно без спроса попал в больное место.

Над проходом включили новости. На схеме выделялись пограничные маршруты: дополнительные патрули, проверки, задержки грузов у границы с империей талари. Я посмотрел на соседей. Один не поднял головы. Другой дослушал, сердито ткнул пальцем в изображение и снова взялся за еду. Перевод выхватил название груза, которого он ждал. Всё остальное прошло мимо.

Я хотел спросить, что происходит, но вовремя понял, что они не приглашали меня в разговор. Открыл только ограничения, касавшиеся Эранта. Здесь прибавлялось работы. Где-то далеко другие люди принимали решения, от которых мой неизвестный сосед останется без деталей. Пока это было всё, что я мог понять.

В комнате разделся и долго стоял под водой. Закрыл глаза, подставил шею. Не думал о механике душа и о стоимости каждой минуты. Просто стоял, пока плечи понемногу не опустились.

Первое зачисление пришло после душа. Восемнадцать, остаток долга двести восемьдесят два. Моих денег четыре. Я раскрыл расчёт, проверил и зачем-то провёл пальцем по воздуху, хотя цифры находились только в интерфейсе.

Захотелось немедленно их потратить. Купить напиток, который выбрал сам, какую-нибудь ненужную вещь. Доказать этим четырём единицам, что они действительно мои. Я даже открыл соседнюю торговую точку, посмотрел часы работы. Потом пришло уведомление о самолёте, и я закрыл магазин.

Тарис написал о хранении: более дешёвая зона, отсрочка, изменение статуса до установления принадлежности. В середине получилось сердитое «вы же понимаете». Удалил. Он понимал ровно столько, сколько я сумел сообщить и за неизвестное ему государство отвечать не должен был.

Саару отправил короткое сообщение. Устроился, отработал смену, со мной всё в порядке. Хотел добавить, что снаружи сначала испугался, потом убрал. Рассказать можно будет позже, если ему будет интересно. Я слишком многого хотел от каждого, кто успел проявить ко мне добро.

Ответ не пришёл. Я не знал, где идёт его корабль, и оставил канал в покое.

Земной комбинезон висел рядом с местной одеждой. После чистки он почти перестал пахнуть аэродромом. Я достал из сухого кармана карточку испытания с подписью Климова, посмотрел на знакомый росчерк и убрал обратно. На бумаге было время, к которому мне следовало вернуться. Ни один человек, ожидавший тогда посадки, не знал, на сколько я опоздаю.

Я сел на край кровати. Усталость навалилась сразу, как будто ждала разрешения. Завтра нужно было вернуться к Орсу, пройти контроль, выяснить цену пилотского курса. Три дела. Их можно было сделать, не зная, где Земля.

Поставил будильник, положил часы рядом. За стеной кто-то передвигал мебель, с силой задевал ножкой перегородку, потом затихал и пробовал снова. Я лежал, слушал и хотел сказать ему, чтобы приподнял дальний край. От этой нелепой, совершенно обыкновенной мысли наконец уснул.

Глава 6 Внешний сектор

Глава 6. Внешний сектор

На следующее утро шкаф запер мой комбинезон и принялся объяснять, что так будет лучше для всех. Шла санитарная обработка. До выхода оставалось двадцать семь минут, а я стоял перед дверцей в одном белье и с мокрым полотенцем на плече. Попросил прекратить, шкаф отказал. Попросил выдать одежду под мою ответственность, он предложил прочесть условия обработки.

Я высказал ему условия дальнейшего сосуществования. По-русски, без перевода.

Из соседнего прохода показался высокий талари. Он посмотрел на меня, затем на дверцу и прислал запрос разговорного канала.

— Мокрое положил?

— Да.

— Тогда надолго. Запасное внизу.

Внизу обнаружилась ручка, которую я считал частью вентиляции. За ней лежал свёрнутый временный комплект. Пока я его доставал, сосед поймал полотенце, свалившееся у меня с плеча. Отдал, когда я выпрямился.

— Спасибо. Что с верхним делать?

— Дождаться. Можно рассказать ему ещё что-нибудь, он любит слушать.

Я посмотрел на талари, тот стоял с совершенно неподвижным лицом. Только взгляд стал чуть внимательнее.

— Кречет, — представился я.

— Сейр. До встречи.

Он ушёл, а я заторопился одеваться. Комбинезон был чистым, чужим и пах тем же средством, которое постепенно вытесняло из моей жизни все знакомые запахи. Пока застёгивал, обнаружил, что болят мышцы между лопатками. Кисти сжимались нормально, ноги тоже работали. Боль нашли какие-то небольшие, прежде незанятые части меня, о существовании которых конструкторам здешних костюмов явно было известно больше.

После назначенного контроля я пришёл к Орсу за три минуты до начала. Мастер велел показать, где тянет, и переставил две опоры. Рядом со стойкой сидел утренний сосед и чистил щёткой небольшую деталь.

— Сегодня с Сейром, — сказал Орс.

— Мы познакомились, — ответил тот. — Он с техникой разговаривает уверенно.

Я посмотрел на него. Сейр тщательно изучал щётку.

— Не вся техника отвечает взаимностью.

— Шкаф ещё ответит. Вечером.

Орс даже не попытался выяснить, что произошло. Видимо, шкафы здесь обладали достаточно долгой историей конфликтов, чтобы не разбирать каждый отдельно.

Перед выходом дали задачу на возврат с неисправной группой сопел. Я выбрал ближайший шлюз, получил невозможный угол подхода и начал перестраивать маршрут. Сейр сидел рядом, подперев подбородок длинными пальцами.

— Это ты придумал? — спросил я.

— Я туда однажды полетел.

— Долетел?

— Долетел. Подойти не смог. Орс потом долго объяснял.

Мастер, не поднимая головы, назвал длительность того объяснения с такой точностью, что мы оба засмеялись. Сейр смутился. До этого я не умел читать его лицо; сейчас увидел, как он отвернулся и принялся слишком старательно закрывать инструментальную ячейку. Знакомое движение. У меня для него нашлось бы несколько земных воспоминаний.

Маршрут сегодня увеличили до четырёхсот метров. Сейр вёл, я отвечал за инструмент и запись. Орс оставался старшим выхода, но работал с другой парой. Перед шлюзом напарник показал два жеста: остановиться и вернуться. Я повторил. Его ладонь находилась непривычно далеко от корпуса, он подождал, пока я выберу удобное положение своей.

— Связь есть, — сказал я.

— Поэтому сейчас и учим.

Он проверил свободное пространство за створкой и первым снялся с опоры. На этот раз я сумел выйти, не застыв в дверях. Страх оставался, но уже не стал парализовывать у меня руки и глаза.

* * *

По наружной галерее Сейр передвигался так, словно вспоминал знакомую комнату в темноте. Заранее поворачивался к следующей опоре, складывал мешающий инструмент, пропускал страховку. Я за ним повторял, иногда с опозданием. Он ни разу не сказал, что это просто.

За поворотом исчезла стена. Открылась пустота между кольцами, дальние доки и тёмный цилиндр, такой огромный, что его край казался местным горизонтом. Под нами шёл аппарат с грузом. Я невольно прижал ноги, хотя до него было далеко, а собственного низа тут хватало ровно на подошвы.

— На широкой опоре остановимся, — сказал Сейр. — Там вид лучше.

— Я не мешаю?

— Пока спрашиваешь, стоя на пути, немного.

Я освободил проход. Он пристроился рядом и выключил часть рабочих обозначений, которые ничего сейчас не требовали. За нас держались захваты. За ближайшей фермой белый свет пересекал обшивку, каждая заклёпка отбрасывала резкую маленькую тень. Другая сторона кольца уходила за центральный корпус, и я впервые почувствовал не только размеры станции, но и её устройство: здесь всё было связано с чем-то за пределами взгляда, любой переход вёл к целому району, который я ещё не видел.

— Сколько вас тут? — спросил я.

Сейр назвал количество жителей и работников узла. Я попросил показать число. Оно относилось ещё и к приписанным платформам, временным экипажам. Постоянных жителей было меньше, но слова «большая станция» всё равно перестали помогать.

— А ты давно прилетел?

— Я здесь родился.

— На Эранте?

— Во втором кольце. Мать иногда напоминает, через какое помещение её везли.

Я повернулся к нему. Сейр смотрел в сторону доков, как человек, показывающий район, где прошёл в школу.

— Зачем напоминает?

— Она торопилась родить, а транспорт торопился на церемонию. Решили, что церемонии важнее прямой переход. Ей пришлось двигаться через административную часть. Теперь любой праздничный маршрут у нас дома обсуждают подробно.

Мне стало смешно, потом неловко. Я мысленно расселил всех талари на неизвестной далёкой родине. Между тем Сейр смотрел на собственный дом. А пришельцем здесь был я. Вчера не сумел толком застегнуть комбинезон, сегодня удивлялся, что мой напарник родился на станции.

— Слушай, если начну доставать вопросами, говори.

— Пока не достаёшь.

— Пока?

— Мы только смену начали.

Я усмехнулся, в канале появился Орс. Мы подтвердили остановку и продолжили путь.

Грузовой направляющий узел лежал поперёк галереи. Длинная рама с четырьмя подвижными опорами, приёмный карман за ней, две платформы в ожидании. Требовалось проверить крепления и заменить два измерительных блока. Сейр передал мне первый, я прочитал маркировку и снял старый. На схеме четвёртая точка медленно уходила от остальных. После замены продолжила уходить.

— Сам блок был исправен? — спросил я.

— По этой картинке — возможно. Основание смотрим.

Сейр переместился к нижнему кожуху. Я держал контейнер и следил за страховкой. На общей схеме узел числился разгруженным, но что-то не совпадало с видом за плечом напарника. От ожидающей платформы к одной из опор тянулась тонкая гибкая связь. Аппарат висел почти неподвижно. Почти — оказалось достаточно, чтобы связь временами выпрямлялась.

— Сейр, подожди. А это снято?

Я выделил линию. Он остановил инструмент, запросил состояние у пилота. Тот ответил, что захват отпущен, аппарат удерживается сам.

— У нас он закрыт, — сказал Сейр. — Посмотрите механическое положение.

— У меня зелёный.

Сейр послал изображение. Пауза стала ощутимой даже в рабочем канале. Потом пилот попросил нас отойти от линии. Орс закрыл соседнюю направляющую, и мы несколько минут висели без дела, пока чужой механизм наконец не освободился.

Мне захотелось сказать что-нибудь про зелёные лампочки. Сейр опередил, но совсем другим вопросом:

— Рука свободна? Если понадобится, снизу к замку не лезь, я покажу отсюда.

Пилот ответил благодарностью. Его голос звучал уже иначе. Я прикусил свою заготовленную остроту. Человек занимался застрявшим механизмом и без зрителей, остроумно комментирующих каждый промах, справился бы лучше.

Когда связь отпустила, график изменился, однако полностью не выровнялся. Под кожухом обнаружилась выдавленная прокладка. Сейр показал мне край и нормальный вид из руководства. Я сам бы не отличил одно от другого.

— Платформой вытянуло?

— Может быть. Может, давно перекосили. Поддержку сначала вызовем.

Мы подготовили место под отдельную опору. Держать раму нашим комплексом Орс запретил. Пока ждали оператора, Сейр принялся чистить посадочное место. Я взял вторую щётку. Мелкая пыль удерживалась полем инструмента; при резком движении несколько крупинок сорвались и медленно пошли в темноту.

— Тише, — сказал напарник. — Потом попадёт кому-нибудь в замок.

Чистить чужой космический металл оказалось удивительно успокаивающим занятием. Движение, тёмная полоска, светлая полоска. Впервые за несколько дней результат не нуждался в переводе. Я поймал правильный темп, Сейр тоже, и некоторое время мы работали молча, встречаясь щётками у середины.

С отдельной опорой дело пошло быстрее. Разгрузили, сняли, измерили, заменили. Я держал свет там, где у Сейра оказывался инструмент, а не там, где мне было удобнее смотреть. Он протянул пустой захват; нужный наконечник уже находился перед ним. Сейр взял, ничего не сказав. Мне это понравилось больше похвалы.

Проверяли долго. Платформы ждали, у одной сменилось время назначения. Никто нас не торопил, зато цифры возле задания отлично справлялись без голоса. Когда четыре линии наконец легли рядом, я выдохнул так, будто сам удерживал их ровными. Второй блок заменили быстро. На обратном пути мы задержались у шлюза: в замок ячейки Сейра попал обрывок упаковки. Он не видел его из своего положения. Я подошёл сбоку, вынул мусор, закрыл крышку.

— Спасибо, — сказал он и первым двинулся внутрь.

Обычное спасибо за сущую мелочь. Я улыбнулся и пошёл следом, не всё же другим со мной возиться.

* * *

Обедать Сейр повёл меня сам. По пути свернул в узкий проход, несколько раз пропустил встречных и вышел к раздаче с другой стороны.

— Так быстрее?

— Так нет экипажей с дальних доков. Они заходят туда и решают, что все остальные уже поели.

— Я тоже вчера стоял посреди входа.

— Сегодня не стоишь. Есть надежда.

Он принёс два блюда, поставил между нами плоский контейнер. Я потянулся, и он придержал мою руку за запястье. Не больно, но неожиданно. Убрал сразу, заметив, что я напрягся.

— Это мне. Тебе можно второе.

— Скажи словами, я услышу.

Сейр кивнул, переставил контейнер. Несколько секунд мы ели молча. Я подумал, что испортил обед, а потом он спросил, что случилось вчера на раздаче. Я рассказал. Он выругался по-своему и полез проверять, закрыли ли замечание по перепутанным рационам. Когда убедился, снова занялся едой.

— Руками быстрее, — сказал он вдруг. — Привык, когда вместе работаем.

— Знаю. Я просто не ожидал.

Больше объяснять не пришлось. В следующий раз он подвинул мне нужный контейнер и постучал по крышке, чтобы я заметил. Я открыл, попробовал. Оказалось солоноватым и вполне съедобным. Благодарно посмотрел на него.

За обедом выяснилось, что Сейр старше, чем мне показалось, хотя для талари ещё молод. Точный возраст я услышал и понял, что понятия не имею, как его оценивать. Спросил лучше, давно ли он работает с Орсом. Сейр охотно рассказал: сначала приходил на короткие учебные выходы, потом взяли на участок, теперь часть операций выполнял самостоятельно. Хотел расширить квалификацию, но откладывал деньги ещё и на жильё.

— Твой модуль плохой? — спросил я.

— Модуль нормальный. Сосед упражняется со звуком. Очень настойчивый человек.

— Музыкант?

— Он так считает.

Я засмеялся, представив ночное передвигание мебели у себя за стеной. Сейр продолжил уже оживлённее: у матери на другом кольце можно было жить тише, но вместе с сестрой; они хорошо ладили, пока не начинали выбирать температуру, свет и место для вещей. Выбирать приходилось ежедневно.

— Поэтому хочу отдельный модуль. Дальше от рабочих переходов, зато с двумя местами у стола.

— Гости будут?

Он пожал плечами.

— Иногда хочется поставить вторую тарелку и не двигать для этого постель.

Я посмотрел на него внимательнее. У моего нового напарника было простое желание, которому не требовались мои чрезвычайные обстоятельства. Две тарелки, собственный свет, тихий сосед. Я бы сейчас согласился на гораздо меньшее и всё-таки прекрасно его понимал.

Он спросил про мои полёты. Я рассказал про атмосферу, кабину, испытания, объяснил, что нейроинтерфейса у нас не было. Сейр поднял голову от еды.

— Всё через глаза и руки?

— И уши. Иногда спиной раньше понимаешь, чем по прибору.

— Поэтому ты ищешь панель даже за столом.

Он показал, как оставить одну выбранную строку у края внимания, не разворачивая весь слой. Я тренировался на времени до конца перерыва. Дважды закрыл всё, один раз случайно открыл данные столовой. Сейр дождался, пока получилось, затем попросил не делать этого снаружи, пока навык не станет надёжным.

— Я поначалу вместо уведомлений связь отключал, - сказал Сейр.

— Однажды минут десять радовался, что мастер меня не дёргает, но потом он пришёл лично, выяснить почему я не отвечаю.

Новости включились, когда мы уже допивали воду. Снова пограничные проверки, схема коридоров. Я спросил, касается ли его происходящее. Сейр показал маршрут, по которому ждали детали для материнского участка. Теперь их задерживали.

— А там, в империи талари, у тебя кто-нибудь есть?

Он посмотрел на меня немного удивлённо.

— Дальние родственники. Я их не видел.

— Ты ведь гражданин Сарфонской империи?

— Я здесь родился. Конечно.

Я понял, как это прозвучало, уже после вопроса. Объяснил, что пока путаю происхождение и государства. Сейр без особенного интереса спросил, у меня дома не путают ли. Пришлось признать, что ещё как. Он доел, убрал свой поднос и велел не расходовать перерыв на все мои вопросы сразу: до начала работы оставалось мало времени.

Перед уходом Сейр прислал мне маршрут до учебного центра. Туда можно было дойти пешком по внутреннему переходу. Я открыл список требований и задержался на пункте о проверке прежних навыков.

— Покажешь, что умеешь, сказал Сейр, заметив, как я поморщился. На слово они никому не верят.

— Я бы тоже не верил.

— Тогда чего хмуришься?

Я чуть помедлил, привык что меня уже знают. Сейр кивнул, я сохранил маршрут и закрыл список.

* * *

Тарис вызвал меня к концу смены. Я пришёл уставший, с натёртой за день поясницей, и едва не начал разговор с того, что у них слишком долго всё рассматривают. Он успел раньше.

— Хранение приостановили. В смысле оплату. До окончания первичного освидетельствования.

Я остановился посреди движения к креслу.

— Самолёт?

— Другого вашего аппарата в деле пока нет.

Только сев, понял, насколько привык носить эту будущую плату в голове. Четыре единицы оставалось со смены. Примерно столько же могло уходить за день чужой неподвижности. Я бы работал, ел, спал и всё равно не приближался бы ни к чему.

— На каких условиях?

Тарис развернул решение. Защищённый складской сектор, закрытый доступ посторонним, журнал операций. Мой статус заявителя сохранялся. Частным владельцем я не становился, свободного доступа не получал. В разрешении значились внешний осмотр и безопасная диагностика. Вскрытия корпуса там не было.

Я попросил копию, затем спросил о перемещении. При плановом должны уведомить заранее, при аварии сначала спасут имущество, потом свяжутся. Возможность возражения существовала, если я мог назвать основание.

— Конфисковать не собираются?

Тарис устало потёр переносицу.

— Сейчас речь об освидетельствовании. Я показываю вам именно то решение, которое принято.

— А другое могут принять без меня?

— Не все будущие действия будут зависеть только от вас. У аппарата не установлен статус. Мы должны его установить.

Мне хотелось услышать обещание, что никто не тронет борт, пока я не вернусь с разрешением своего командования. Я мог сколько угодно хотеть. У командования не было даже адреса, по которому его могли бы запросить.

— Оставьте мою формулировку. Государственная принадлежность. Я пилот, отвечаю за сохранность.

— Она сохранена как ваше заявление.

— Хорошо.

Сказал и продолжал сидеть. Тарис закрыл рабочее окно, посмотрел на меня. Я понял, что он ждёт следующего вопроса, а вопроса пока не было. Вместо него было желание ещё минуту находиться в помещении, где незнакомый самолёт считался делом, заслуживающим внимания.

— Вы сами летали? — спросил я.

— Пассажиром.

— Я тоже скоро начну. Если накоплю.

Он чуть улыбнулся.

— Постарайтесь не сообщать инструктору это именно так.

Я засмеялся и поднялся. У выхода он попросил переслать рабочий график: следующие посещения можно будет назначать, не заставляя меня бегать между секторами. Я отправил разрешённую часть. Тарис уже занимался другим делом, когда данные пришли, и просто поднял ладонь, подтверждая получение.

Возле внутреннего окна прошла платформа с закрытыми ячейками. Я проводил её глазами, хотя ни одна не вмещала самолёт. Потом постоял ещё немного. Борт оставался недоступен, но хотя бы перестал съедать каждый завтрашний заработок. Вечером захотелось поесть с кем-нибудь, кому можно сказать именно это и не объяснять начало истории.

В жилом секторе меня ждал ответ Саара: рады, что устроился, у них всё нормально, идут по работе. Он приложил изображение контейнера с криво закреплённой меткой. Подпись перевелась плохо, но смысл был ясный: пока вещи ломаются, работа найдётся.

Я выбрал из разрешённой записи снимок очищенной опоры, убрал всё, кроме металла и щётки, и отправил. Написал, что пошёл по похожей специальности. Ответив, ещё какое-то время смотрел на кривую метку и улыбался.

* * *

Через несколько смен у моей жизни появился рисунок. Утренний сигнал, душ, короткий путь к сектору. Комплекс больше не пытался перекроить меня заново; Орс сохранял подгонку и поправлял только то, о чём я говорил. За шлюзом по-прежнему было страшновато, зато внутри находились знакомые задачи. Они росли медленнее моего нетерпения, что наверняка спасало участок от лишнего ремонта.

Сейр учил меня словам. Начал с грузового захвата и я произнёс так, что он отвернулся. Попросил повторить. После третьей попытки признался: окончание звучит примерно как просьба обнять меня этим самым захватом.

— Рабочая команда, — сказал я. — Учитывая наше оборудование, даже опасная.

Он наконец рассмеялся открыто. Я повторял, пока не получилось приемлемо, потом заставил его выговорить «грузозахват». На середине Сейр сдался и сообщил, что русский язык явно проектировал человек с большим запасом воздуха.

Орсу я однажды сказал «готов» собственным голосом. Мастер дождался подтверждения в канале, поправил последний звук и занялся креплением. Зато вечером впервые произнёс «Кречет» без паузы. Я не стал устраивать из этого события. Просто ответил сразу.

Мы меняли защиту у грузового кармана, переставляли антенную стойку, проверяли узлы, названия которых я ещё несколько дней назад не умел произнести. Ошибались по очереди. Я принял одинаковый на вид корпус с другим пределом нагрева; Сейр остановил выдачу. Он пропустил закрытие короткого маршрута; я успел спросить, почему там погасли разрешающие отметки. Постепенно исчезла необходимость благодарить за каждое такое вмешательство. Мы оба хотели закончить смену целыми.

В один из перерывов я застал Сейра сердитым. Он сидел перед закрытым контейнером с едой и отвечал кому-то в личном канале. Увидев меня, прекратил разговор. Я спросил, всё ли в порядке.

— Сестра решила, что раз я на другом кольце, то мне удобнее получить её доставку.

— А тебе неудобно?

— Мне после смены совсем в другую сторону.

Я пожал плечами. Сейр посмотрел на меня внимательнее.

— Ты считаешь, надо?

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо сказало.

Я уже приготовил ответ про семью и расстояния, но посмотрел на его нетронутую еду. Он был занят собственным днём, в котором сестра могла лениться, ошибаться, злоупотреблять помощью. Моя невозможность позвонить брату не делала её автоматически правой.

— Извини. Я бы сейчас пошёл куда угодно, если бы меня попросили из дома. Это к твоей сестре не относится.

Сейр медленно открыл контейнер. Поставил крышку ребром, потом убрал, потому что она мешала мне дотянуться до воды.

— Я получу, — сказал он. — Только хочу, чтобы она сначала спрашивала.

— Тогда так и скажи.

Он снова открыл канал, сообщил что-то коротко. Я занялся обедом, старательно не прислушиваясь. Через минуту Сейр отложил прибор и сообщил, что сестра согласилась. В голосе было немного обиды от того, насколько быстро решился вопрос, который успел испортить ему полперерыва.

— Можно было раньше, — заметил он.

— У меня такое тоже случалось.

Он посмотрел на меня, и на этот раз мы оба улыбнулись.

Плохая ночь случилась из-за учебной справки. Я открыл один вопрос о навигации, за ним второй. Потом нашёл объяснение метрического перехода, слишком общее, чтобы стать ответом, и слишком заманчивое, чтобы закрыть. Время подъёма незаметно перестало быть далёким.

Утром я сказал себе, что спал достаточно. На подготовке дважды взял одну кассету, переставил обратно и снова потянулся к ней. Сейр придержал крышку.

— Проверяешь или забыл?

Я разозлился прежде, чем ответил.

— Проснусь сейчас.

— Значит, забыл.

— Сейр, я понял.

Он убрал свой инструмент со стойки. Не демонстративно, без тяжёлого взгляда, просто перестал готовиться к выходу со мной. Я стоял, держа проклятую кассету, и не мог придумать ничего, что не звучало бы особенно глупо.

— Плохо спал, — сказал я наконец.

— Скажи мастеру.

— Сейчас.

Орс выслушал, перевёл на внутренний тариф и отправил разбирать возвратную тару. Внешнюю надбавку я потерял. Первым вопросом было, зачтут ли смену вообще. Мастер ответил, и мне стало стыдно не за вопрос о деньгах, а за то, как легко я собирался вытянуть ими объяснение собственной дурости.

В сортировке работала коротко остриженная женщина. Мои обстоятельства её не занимали. Показала контейнеры, объяснила проверку замков и оставила на первых четырёх, пока занималась соседней партией. Я хотел поскорее доказать, что справлюсь и здесь, но на втором контейнере обнаружил целую оболочку с неподтверждённым внутренним креплением. Пришлось разбираться.

К перерыву перестал жалеть надбавку каждую минуту. Руки делали понятное, глаза наконец удерживали строку. В одном ящике узнал вчерашнюю отметку, открыл с уверенностью хозяина и нашёл чужой инструмент. Старшая посмотрела журнал: после нас состав комплекта изменили.

— Узнал ящик и решил, что знаешь содержимое? — спросила она.

— Да.

— Бывает. Я недавно свой так на соседний участок отправила. Пришлось бегать.

Она сказала это без желания сделать мне легче. Её действительно раздражал тот недавний поход, и я улыбнулся. Первый раз за день без усилия.

Когда Сейр вернулся, я помог ему освободить верхнюю опору. Он был усталый, на виске остался след уплотнения. Рассказал, что заменили три узла, а два вернули из-за неверной поставки. Я дождался, пока он снимет комплекс.

— Я утром огрызнулся.

— Слышал.

— Зря.

Сейр повернул ко мне голову. На секунду мне показалось, что он сейчас объяснит полезный смысл сна. Вместо этого он протянул запутанную страховку.

— Распутай. У меня пальцы устали.

Я взял её, нашёл петлю, вытянул. Сейр убрал снаряжение и спросил, поел ли я. Этого оказалось достаточно, чтобы стыд перестал требовать ещё и вечерней речи.

* * *

До жилого перехода пошли вместе. Сейр собирался на другое кольцо, к матери. У него был небольшой закрытый пакет с чем-то для сестры; он время от времени проверял, не помял ли угол. Я хотел спросить, что внутри, потом удержался. У каждого должны оставаться пакеты, содержание которых не обсуждают только потому, что вы вдвоём идёте по коридору.

На развилке он вдруг остановился.

— Пройдёшь со мной до транспорта? У меня ещё есть время.

Я согласился раньше, чем успел подумать. Сейр только кивнул и свернул с привычного маршрута.

Мы миновали обычный путь к столовой и оказались возле небольшого ряда открытых прилавков. На одном лежали тканевые вещи, на другом какие-то домашние крепления, возле третьего талари спорила с человеком о форме ёмкости. Перевод ловил слова, но смысл спора оставался совершенно бытовым и потому недоступным без контекста. Сейр купил одну небольшую упаковку, спросил, могу ли я это есть, проверил состав и разделил содержимое.

Тонкие тёплые пластинки пахли маслом. Я попробовал и замер. Ничего земного в точности. Зато края хрустели.

— Нормально?

— Очень.

Он посмотрел на мою половину и отдал ещё одну. Я не стал отказываться из вежливости. Шли медленно, ели на ходу. Крошки попадали на комбинезон. Впервые за много дней я не пытался сделать ужин технически безупречным.

Возле транспорта Сейр назвал время, когда мне следовало закончить занятия. Я хотел пошутить про его заботливость, но он опередил:

— Завтра я опять держу другой конец. Спи.

— Буду.

Он вошёл в вагон, повернулся уже за прозрачной дверью и показал жест остановки. Тот самый, рабочий. Я поднял ладонь в ответ. Дверь закрылась. Уехал человек, у которого здесь была мать, сестра и пакет с незамятым углом. Я стоял с оставшимися крошками и впервые ясно понял, что завидую ему без малейшей злости.

Дома закрыл справку в назначенный час. До сна оставалось непривычно много пустого времени. Обычно дома можно было позвонить брату. Он отвечал бы, что занят, а потом ещё полчаса рассказывал, насколько именно. Я открыл запись голоса и начал говорить, словно он поднял трубку.

Про шкаф. Про Сейра. Про то, как взрослого лётчика отправили сортировать ящики, потому что он забыл лечь. Хотел рассказать про хрустящие пластинки, но на середине фразы замолчал.

Вентиляция дышала за стеной. Я слышал собственное дыхание поверх неё. Ни вопроса, ни смешка, ни звона посуды оттуда, где мог находиться брат, не приходило. Никакого «ну ты даёшь».

Я остановил запись и сохранил. Потом лёг. Сон пришёл не сразу, но я больше не открывал ничего, что могло бы его отогнать.

На следующей подготовке Орс не упомянул вчерашнее. Сейр передал кассету, я установил её с первого раза. Через несколько смен мастер дал нам небольшой узел без постоянного присутствия в канале. Связь оставалась, помощь тоже, однако почти час мы работали вдвоём, и я заметил это только после возвращения.

Допуск расширили отдельной проверкой. Назначенный партнёр, внешняя зона участка, короткие переходы, самостоятельный возврат по утверждённому пути. Транспорт оставался закрыт. Я прочёл разрешение и сразу открыл перечень пилотских требований. Сейр заглянул через плечо.

— Ты ещё минуту назад радовался.

— До сих пор радуюсь.

— Похоже на подготовку к следующему расстройству.

В тот вечер я впервые купил напиток за собственные деньги. Выбрал самый похожий по описанию на кофе. Получил холодную кислую жидкость, которую хотелось оставить продавцу вместе с претензией к переводу. Сейр попробовал свою порцию, задумчиво посмотрел на мою и спросил, почему я взял большой объём.

— Хотел нормально посидеть.

— С напитком можно не спорить до победы. Оставь.

Я всё-таки допил. Мы сидели у обзорной стены, и к дальнему доку шёл буксир с широкой рамой. Я следил за его движением, угадывал следующий импульс. Сейр некоторое время молчал, затем спросил:

— Тебе обязательно снова летать?

— Да.

— Здесь тоже работа хорошая. Деньги будут больше, когда снимут коэффициент.

— Я знаю. И уходить с участка сейчас не собираюсь.

— Но всё равно да?

Я посмотрел на буксир. Он погасил сопла, продолжил идти, затем чуть довернул раму.

— Всё равно. Хочу понимать ваши машины. Когда я сижу в кабине, мне хотя бы ясно, с чего начать.

Сейр покрутил пустой стакан, убрал его в приёмник и передал мне время начальной консультации. Раннее утро через несколько смен. За весь курс платить пока не требовалось.

Я записался. Буксир вошёл между направляющими. На этот раз момент торможения я угадал почти правильно, но Сейру говорить об этом не стал. Он поднялся, стряхнул с рукава несуществующую крошку и подождал, пока я наконец отлипну от стекла.

Глава 7 Сочтёмся

Глава 7. Сочтёмся

В учебный центр я пришёл в чужом комбинезоне и с собственной профессией, тщательно вписанной в три разных поля заявления. Сотрудница за стойкой заметила второе быстрее первого.

— Здесь нужно оставить только подтверждённый опыт.

— Я подтверждаю.

Она подняла голову. Женщина была немолодая, с аккуратно убранными волосами и той усталой собранностью, которая бывает у человека до начала долгого дня.

— Документом установленного образца. Рассказ я уже прочла.

— Это не рассказ.

Сказал слишком резко. Она молча повернула ко мне форму. Вверху действительно стояло уточнение, которое я пропустил, заполняя знакомыми словами незнакомую жизнь. Я посмотрел на запись, убрал должность из неправильного поля и выдохнул.

— Извините. Пусть будет заявленный опыт.

— Он поможет оценщику. Вам не нужно отказываться от того, что умеете.

Я кивнул, благодарный за последнее, хотя лицо постарался оставить обычным. Женщина проверила медицинскую отметку, совместимость интерфейса, подтверждение регистрации. Потом показала стоимость. Цифры расходились по нескольким строкам, и на секунду я подумал, что можно выбрать одну. Оказалось, складывать.

— Мне для начала рабочий буксир в доках, — сказал я. — Какой минимальный курс?

Она открыла нужный вариант. Модуль, адаптация, теория, проверка, реальная практика под сопровождением. За короткой строкой «пилот» обнаружилось целое хозяйство, которое предстояло кормить из моей зарплаты.

— У работодателя есть техника для практики?

— Есть. Разрешения ещё не просил.

— Спросите. Это поможет с расписанием. Оплату решаете отдельно.

Я записал требования и принял начальный набор упражнений. Пространственные задачи, распределение внимания, последовательность действий. Ни один результат не открывал настоящий пост управления. Об этом говорили везде, словно поступающие пытались после удачной картинки немедленно угнать учебный транспорт. Учитывая моё настроение у входа, профилактика могла быть оправданной.

За прозрачной стеной стояла небольшая кабина на подвижной раме. Внутри человек едва заметно шевелил руками. На соседнем экране аппарат шёл к метке, проскочил её, повернул нос и продолжил удаляться боком. Я остановился посмотреть. Объяснение ошибки вспыхнуло в голове сразу: направление корпуса и скорость здесь не обязаны совпадать. Руки человека в кабине, очевидно, ещё надеялись на привычную связь.

Мне тоже предстояло переучивать руки.

Я простоял у стекла ещё несколько минут. Ученик наконец погасил скорость, удержался возле метки и откинул голову на подголовник. По неподвижной спине было видно облегчение. Инструктор рядом что-то сказал, и оба засмеялись. Я не слышал слов, но очень точно знал этот смех: задача перестала быть неразрешимой, пока никто ещё не испортил успех следующим упражнением.

Хотелось постучать по стеклу, показать большой палец. Не стал. Здесь жест могли понять иначе, да и человек работал для себя, а не на представлении. Просто мысленно поздравил его и пошёл к выходу, уже помня кабину лучше, чем неприятный разговор у стойки. Не самое плохое начало знакомства с учебным центром.

* * *

Короткий путь к рабочему сектору перекрыли ремонтом. На карте он ещё существовал, перед настоящей дверью уже стояли ограждение и двое с разобранной направляющей. Я спросил обход, получил жест вверх и пошёл по лестнице, считая оставшиеся минуты.

На площадке человек с дорожным мешком рассматривал стрелку. Тёмные волосы, спокойное лицо, обычная одежда, удобная для долгой дороги. Возраст я бы оценил примерно как свой, но уже знал, насколько бесполезна здесь эта привычка.

— К внутреннему грузовому залу? — спросил он.

— Говорят, наверху.

— Говорят или показывают?

— Пока показывают. Если там тоже закрыто, начнут говорить.

Он усмехнулся и пошёл следом. Шаг держал так, чтобы между нами оставалось место. Возле развилки я открыл служебную галерею своим рабочим разрешением. Для гостевой записи спутника она осталась закрытой. Он отступил, разбирая новый маршрут, и я уже успел пройти несколько шагов, когда обернулся.

— Вам в какой карман?

Он показал номер. Соседняя выдача, прямо за стеной.

— Через мою дверь не получится, — сказал я.

— Вижу. Мне нужен получатель лично, а сюда ведут как платформу с грузом.

Я посмотрел на время. До смены ещё успевал, если путь больше не преподнесёт сюрпризов. За контейнером с ремонтной оснасткой заметил стойку связи. Она стояла там, где её прекрасно видел тот, кто уже знал о её существовании.

Вызвал выдачу. Объяснил, где находится посетитель. Сотрудница попросила его номер, некоторое время разбиралась, затем открыла дверь с общего перехода. Человек посмотрел на неё, на наш пройденный путь и покачал головой.

— Кайр Вейл, — представился он. — Спасибо.

— Кречет.

— Вы здесь всё знаете?

— Сегодня удачно попал. Обычно я выгляжу, как вы возле лестницы.

Он улыбнулся, поправил мешок. Я указал на открывшуюся дверь, попрощался и прибавил шаг. Мне понравилось, что он не попытался превратить мою помощь в бесплатное сопровождение до самого груза.

Орс стоял у схемы приёмной галереи. Сейр перебирал наконечники, угадывая будущую оснастку по изменениям задания. Внешний выход сдвинули: транспортная кассета заклинила между двумя механизмами. Требовались ручной доступ и разгрузка.

— Карман? — спросил я.

Орс назвал тот самый.

— Я только что получателя туда отправил.

— Он нашёл груз? Теперь поможем грузу найти выход.

Мастер был явно недоволен изменением графика. У него оставалась незаконченная работа снаружи и он коротко сообщил другой паре, что придётся ждать окна. Потом выдал нам облегчённую оснастку. Внутри галереи полный вакуумный комплекс мешал бы, однако вес кассеты всё равно требовал силовых опор.

Сейр проверял мои крепления. Я его. Он остановился, увидев, что я смотрю мимо плеча.

— Что там?

— Кабина в учебном центре была. Хотел потом рассказать.

— Потом и расскажешь. Здесь затяни ещё немного.

Я затянул. Сейр не улыбался, и я вернул внимание к его оснастке. После ночи со справкой я хорошо понимал, зачем ему понадобилось сказать это сразу.

* * *

На приёмной галерее звенел металл и переговаривались люди. Соседняя линия продолжала работать, над проходом ходил захват, у закрытого кармана старшая выдачи спорила с оператором. Кайр стоял в стороне, держа мешок у ног. Увидев меня, поднял ладонь, но подошёл лишь после того, как Орс закончил принимать задачу.

— Проверка маршрута оказалась основательной, — сказал он.

— Мы ещё не закончили.

Груз принадлежал компании, представителем которой выступал Вейл: комплектующие для навигационного узла небольшого транспорта. Кассета была станционная и застряла на переходе от одной рамы к другой. Нам не требовалось вскрывать защитный объём, только освободить тару и проверить, что её содержимое пережило задержку.

На записи всё произошло быстро. Кассета встала, приёмная рама начала поворот, угол нырнул под боковую направляющую. Автоматика остановилась. Повторная команда прижала его сильнее.

— Кто второй запуск дал? — спросил Орс.

Оператор показал диагностическое указание. Мастер посмотрел и перестал его допрашивать. Старшая тоже замолчала. Теперь перед нами лежала тяжёлая коробка, которую нужно было вытащить из металлических зубов, а не назначить ей виноватого для облегчения совести.

Сейр полез к нижней стороне. На общем изображении кассету хотелось просто приподнять. На его камере обнаружилось, что свободный край при таком движении повернёт прижатый угол ещё глубже. Нужна была третья опора, под дальний край. Подойти мешала стойка соседней выдачи.

Орс запросил короткое закрытие линии. Нам дали окно через двадцать две минуты. Старшая посмотрела на ожидающие платформы, потом на мастера.

— Раньше никак?

— Если найдёте раньше, начнём раньше. Под движущейся рамой я людей не оставлю.

Она прикусила губу, вызвала диспетчера ещё раз и занялась соседним потоком. Кайр подошёл к ограждению.

— От меня нужно что-нибудь, кроме ожидания?

— Потом осмотр упаковки подтвердите, — ответил Орс. — Результат после освобождения.

— Понятно.

Он отошёл, сообщил кому-то о задержке. Говорил негромко и недолго. Я невольно прислушался к интонации: извинялся или распоряжался? Не понял. Да и не моё дело.

Пока Сейр готовил опору, я снимал панель сервисной ниши. Под ней оказался дополнительный упор, которого не было на общей схеме. Я остановился и показал Орсу. Тот посмотрел крепление, выругался под нос и принёс временную стяжку. Упор держал ещё и кабельную защиту над проходом. Снять его сразу означало добавить себе вторую задачу, значительно хуже оплачиваемую.

Установили поддержку, освободили доступ. До окна оставалось время. Орс отошёл уточнить нагрузку, а я присел рядом с инструментальным контейнером. Кайр стоял по другую сторону ограждения и разворачивал небольшой свёрток с едой. Заметил мой взгляд.

— Угощать не буду, — сказал он. — Не знаю, что вам можно.

— Я тоже иногда не знаю.

— Недавно здесь?

— На станции или вообще?

Он не ответил сразу, давая мне выбрать вопрос самому.

— Недавно, — повторил я. — Снаружи уже работаю, внутри пока чаще теряюсь.

Кайр отломил кусок, некоторое время жевал молча. Потом показал свёрток.

— Купил на нижнем переходе. Там ещё тёплое бывает. У этой выдачи брать не советую, долго лежит.

Обычный совет, ни к чему не обязывающий. Я сохранил место. Мне вдруг захотелось рассказать ему про первый заработок, про самолёт, про весь неподъёмный путь до ближайшей кабины. Человек сидел рядом достаточно спокойно, чтобы принять это за приглашение. Я удержался и спросил, далеко ли он летит после получения груза.

— По работе. Дальше, чем хотел сегодня. Задержка изменила стыковку.

— И вы спокойно едите?

— Я с утра не ел. Стыковка от этого не приблизилась.

Он сказал без назидания, откусил ещё и уронил крошку на рукав. Стряхнул, не попав с первого раза. Я усмехнулся и встал: Сейр звал помочь с опорой.

Когда линия остановилась, мы были готовы. Снятое ограждение оставило узкую щель между конструкциями. Я просунул камеру, перепутал направление по перевёрнутому изображению и повернул её крепление, чтобы рама наконец совпала с тем, что видел перед собой. Сейр подвёл опору, Орс встал у удерживающего захвата.

Кассета шевельнулась. В глубине щели побелела сдавленная полоска.

— Лента, — сказал Сейр.

Я достал узкий наконечник, попробовал вытянуть край. Материал потянулся и начал рваться. Остановился. Орс велел убрать инструмент: за лентой могла идти защитная оболочка самого груза, резать вслепую не годилось.

Слева зажглась отметка времени до запуска соседней линии. Я посмотрел на кассету. Свободный край стоял выше переднего, и вся наша помощь до сих пор поднимала его ещё больше. Вспомнилось, как брат мучился с тяжёлым ящиком в дверях: я тянул со своей стороны, он ругался с другой, пока отец не велел обоим поставить груз и отойти. Тогда ящик вышел после движения, которое сначала казалось совершенно неправильным.

— Орс, если чуть вернуть по наклону? — спросил я.

Показал две точки и ожидаемый поворот. Мастер внимательно посмотрел, запросил нагрузку у Сейра. Придвинул свой захват под другую сторону.

— Попробуем. Ход ограничиваю. Руки из щели.

Опора пошла вниз. Кассета едва заметно повернулась, и возле ленты появился просвет. Я ввёл тонкую пластину, придержал свободный край. Сейр сменил направление. Прижатый угол вышел с коротким скрежетом, от которого все невольно замерли. Орс принял вес. Кассета остановилась на временных креплениях, огромная и внезапно безобидная.

— Держит, — сказал мастер. — Проверяем.

Я почувствовал, как мокрая ткань липнет между лопатками. Сам ничего тяжёлого руками не поднимал, а устал так, словно вместе с братом протащил этот ящик через всю лестницу.

До возобновления соседней линии мы не успевали убрать оснастку. Орс продлил остановку, старшая перенаправила платформу. Никто не закричал. Зато потом, когда последний инструмент оказался за ограждением, она выразительно выдохнула и ушла договариваться о следующем окне.

На нижнем углу кассеты осталась светлая полоса. Защитный объём проверили без вскрытия: требуемые показатели сохранились. Кайр согласился принять комплект в другой оболочке. Нашу отправляли на осмотр.

У записи задержались дольше, чем я ожидал. Старшая хотела указать, что лента была плохо закреплена при упаковке. Я сказал, что видел её только в зазоре. Она посмотрела на меня с досадой.

— Но она же туда попала.

— Попала. Когда и почему, я не видел.

— Вы считаете, причина другая?

— Я не умею определять её по этому следу.

Оператор у стойки перестал что-то листать. Я почувствовал его внимание и вдруг понял, что сейчас очень легко послужить удобным подтверждением чужой версии. На испытаниях после таких коротких фраз целые отделы месяцами доказывали, что произошло совсем другое.

Старшая убрала причину, оставила описание. Кайр спросил, задержит ли проверка приём. Услышав, что нет, попросил прислать заключение вместе с записью доставки: упаковку заказывала его компания, при их ошибке должны исправить. Ни выступления, ни обещания наказать кого следует. Оператор вернулся к работе.

Сейр спросил меня об этом уже после, когда мы складывали наконечники. Я объяснил. Он кивнул и сказал, что Орс особенно злится на причины, придуманные до осмотра.

— Он умеет заметнее злиться? — спросил я.

— Умеет. Не советую знакомиться с этим ради опыта.

Я убрал последний наконечник. Он оказался не в той ячейке, и Сейр молча переставил. После большого успеха руки всё ещё имели право делать мелкие глупости.

* * *

Вейл дождался у выхода. Груз ушёл, мешок снова висел у него на плече.

— Спасибо, Кречет.

— Нас трое. И смену оплачивает сектор.

— Мастера я поблагодарил. Вам ещё за дверь. И за то, что вернулись проверить, куда я делся.

Я пожал плечами. Кайр прислал запрос на сохранение контакта. Обычная доступная связь, ничего обременительного. Я принял.

— Если сами застрянете, напишите. Сочтёмся.

— Лучше бы никто не застревал.

— На это рассчитывать дороже.

Он улыбнулся, попрощался с подошедшим Сейром и ушёл. Его быстро закрыли люди у пассажирского перехода. Я посмотрел на сохранённое имя, затем свернул запись. Наконечники по-прежнему требовали возврата, у Орса оставалось незаконченное внешнее задание, а моё утро в учебном центре успело состариться на целую смену.

Мастер разобрал предложенный мною поворот кассеты. Не всю работу заново, только момент, где его удерживающий захват принял дополнительную нагрузку. Без него груз мог съехать на опору Сейра. Я понял это яснее по записи, чем во время работы, и мне стало немного не по себе.

— Предложение было хорошее, — сказал Орс. — Исполнение втроём. Не перепутайте, когда будете вспоминать.

Я кивнул. В памяти действительно уже начинала складываться короткая приятная версия, где я посмотрел и придумал. Пришлось вернуть в неё остальных.

Потом показал условия пилотского курса. Орс дочитал до конца, хотя его уже дважды вызывали. Я стоял рядом и не мог перестать следить за его лицом.

— Практику подтвержу, — сказал он. — После модуля и первой проверки. На нашем аппарате, когда есть инструктор и свободное время.

— Участок за обучение не платит, понял.

— Участок может дать больше работы после повышения квалификации. Ваше дело — не пытаться оплатить всё недосыпом.

— Пытался уже.

— Знаю. Поэтому повторяю.

Он отправил подтверждение, назначил пересмотр ученического коэффициента. До него требовалось выполнить несколько задач без постоянных подсказок. Я поблагодарил, не спрашивая, нельзя ли раньше. Очень хотелось спросить.

Дома расчёт быстро убрал остатки праздничного настроения. Полный курс требовал денег, которых у меня не было. Если ещё урезать обычные расходы, получится быстрее, но жить придётся как человек, который заранее запретил своему телу и обстоятельствам ошибаться. Я удалил этот вариант. Собственный взнос, затем учебный кредит на остаток. После пересмотра ставки накоплю скорее. До того — обычные смены.

Сейр заглянул за накладкой, оставленной у меня после общей подготовки. Увидел открытый расчёт.

— Сильно?

Я показал сумму. Он присвистнул, не слишком похоже на человека, и сел на край убранной постели, предварительно спросив взглядом. Я подвинул сумку.

— В мастерской центра можно бесплатно заниматься начальной подготовкой, — сказал он. — Если записан на курс. Без полётов, но руки найдут чем занять.

— Ты мог раньше сказать.

— Мог. Ты утром хотел всё решить у стойки. Решил дать тебе попробовать.

Я посмотрел на него и засмеялся. Сейр тоже. Накладку мы нашли в соседнем отделении, где я её уверенно не искал.

* * *

В общую мастерскую пошли на следующий свободный вечер. Там пахло тёплым пластиком, люди сидели у открытых постов, кто-то негромко спорил о питании, а высокая талари держала инструмент так, чтобы партнёр мог наконец найти нужное гнездо. Никто не выглядел человеком, которому тайны будущего достались бесплатно.

Дежурный выделил мне пост резервного управления. Сейр ненадолго задержался, показал ограничения, потом заторопился: его ждали дома. У двери обернулся.

— До конца ночи не сиди.

— Не задерживаю тебя?

— Я сейчас с тобой опоздаю, и она узнает имя.

Я махнул ему идти. Остался перед пультом и вдруг почувствовал то хорошее одиночество, которого давно не было: когда вокруг никто тебя не бросил, просто у тебя есть собственное занятие.

Упражнение казалось коротким. Ввести резерв, проверить готовность, принять управление. С первого раза не подтвердил нейтраль тяги. Со второго выбрал не тот аппаратный контур. На третьем наконец открыл руководство с самого начала и перестал объяснять посту своим лицом, насколько простую вещь он заставляет меня делать.

Через час последовательность прошла без подсказок. Дежурный подошёл, посмотрел результат и отключил один индикатор. Я откинулся на спинку.

— Вы ведь дождались специально.

— Конечно. Раньше не имело смысла.

Мы оба усмехнулись. Я нашёл резервный способ проверить цепь, завершил задачу и вышел из мастерской усталый, но довольный. На дисплее у входа люди записывались на следующие сеансы. Моё место тоже можно было выбрать. Я выбрал и впервые не почувствовал, будто прошу чужую кабину в долг.

На обратном пути зашёл в магазин рабочей одежды. Собирался посмотреть цены и уйти. Продавец предложил дорогой комбинезон с расширенной подгонкой. Я спросил, что он даст внутри силового комплекса. Тот внимательно посмотрел на мой временный наряд, задумался и повёл к другой полке.

У примерочного места не оказалось зеркала там, где я его ожидал. Вместо него предлагали вид со стороны через интерфейс. Я посмотрел на незнакомо ровное изображение собственной спины и попросил обычное отражение.

Продавец показал боковую поверхность. Она посветлела, и я увидел себя в полный рост. За время на станции успел привыкнуть смотреть преимущественно на схемы и лица других людей. Собственное тело вдруг стало чем-то давно оставленным без внимания: щетина, под глазами тени, рука машинально придерживает чужой карман.

— Подогнать по плечам? — спросил продавец.

— С плечами нормально.

Я выпрямился. Изображение выпрямилось тоже, сразу сделав меня похожим на человека, который зачем-то старается понравиться продавцу рабочей одежды. Снова расслабился и засмеялся.

— Хороший? — спросил тот, решив, что речь о комбинезоне.

— Хороший. Просто давно одежду сам не выбирал.

Он кивнул, достал два варианта застёжки. Не спросил почему. Я приложил один, потом другой, выбрал самый простой. Это заняло несколько минут, за которые никто не уточнял мои права, происхождение или состояние нервной системы. Мне предложили вещь, я имел деньги и мог сказать, нравится ли. Неожиданно приятный порядок общения.

Обычный оказался удобнее. Проверил швы под ремнями, присел, поднял руки. Карманы были расположены чуть непривычно, зато один плоский на груди подходил для часов. Я несколько раз застегнул его и расстегнул.

— Что-то мешает? — спросил продавец.

— Нет. Слишком хорошо. Приходится выбирать.

Он не стал торопить. Принёс другой размер, хотя я уже знал, что возьму первый. Покупка отодвигала взнос на смену. Я посчитал ещё раз, разозлился на эту необходимость и заплатил.

В комнате повесил новую вещь рядом с земным комбинезоном. На одном кармане остался слабый след того места, где раньше был пропуск. На другом светилась местная маркировка. Я провёл ладонью по обоим. Завтра можно было надеть одежду, которую я выбрал сам, и это неожиданно оказалось важнее расчёта.

* * *

Пересмотр коэффициента пришёл через несколько смен. Орс выдал обычное задание: выбрать оснастку, заменить крепление, вернуться. Сейр присутствовал, но вмешиваться мог лишь при опасной ошибке. Я заранее искал подвох и чуть не пропустил отсутствие размера посадочного места.

Попросил данные. Других не было. Значит, сначала измерение, затем выбор комплекта. Это удлиняло выход. Я сообщил решение, ожидая возражений, а Орс просто разрешил подготовку.

Снаружи всё пошло буднично. Замер показал другой крепёж, доставили его с ближайшей платформой. Сейр держался рядом, молчал так старательно, что мне стало смешно.

— Даже про обед нельзя?

— Про обед можно. Но ты начнёшь спрашивать, правильно ли закрепил контейнер.

— Я не такой.

Он повернул голову к моему контейнеру. Я немедленно проверил замок. Сейр издал короткий смешок, и экзамен наконец перестал давить на плечи.

Вернулись в пределах запаса. На разборе Орс указал два места, где я потратил лишнее время, уточнил выбор обратного пути и подтвердил новый список задач. Ученический коэффициент сняли с части работ. Полной самостоятельности не появилось, но теперь мне платили за них как работнику.

Я пересчитал будущие поступления и увидел, насколько ближе стал собственный взнос. Сейр дождался, пока я закрою цифры.

— Отметим?

— Могу напиток купить. Только выберешь ты.

— Потом. Сначала пойдём.

Он привёл меня в зал возле жилых переходов. Через прозрачные перегородки виднелись несколько площадок, мягкие препятствия, длинные ленты под потолком. В дальнем отсеке человек медленно переворачивался в ослабленном притяжении, смешно придерживая одежду на животе. Я остановился у входа.

— Ты мог предупредить.

— Тогда ты бы остался считать.

Это было правдой, и меня она почему-то разозлила.

— Может, мне сейчас считать важнее.

Сейр убрал руку от стойки оплаты. Посмотрел на меня, потом в зал.

— Можешь уйти. Я всё равно останусь, здесь ждут.

Сказал спокойно. Он не собирался спасать меня от моей серьёзности любой ценой. Я вдруг увидел, как мы выглядим: человек устроил товарищу вечер, а товарищ пришёл выяснять, достаточно ли уважительно обошлись с его бедами.

— Останусь, — сказал я. — Просто устал.

— Тогда сначала вода.

Он оплатил время за двоих и на этот раз позволил мне увидеть сумму.

— Следующий раз твой.

— Договорились.

После разминки я перестал жалеть, что пришёл. Тело оказалось живым и не ограниченным креслом, опорами, коридором от дома до работы. Сейр провёл меня по площадке с разным сцеплением; на первом повороте я поскользнулся, вцепился в его плечо, и мы оба некоторое время стояли в смешной позе.

— Вот так руками быстрее, — сказал я.

— Теперь понял.

К нам присоединились двое его знакомых, человек и талари. Они назвали имена, я повторил, сохранил с разрешения и всё равно сразу забыл, какое относится к кому. Человек спросил, давно ли работаю у Орса. Талари захотел услышать моё «готов». Сейр воспроизвёл первую попытку. Я сказал, что он добавил собственных недостатков, и заставил произнести «грузозахват». После этого языковую часть знакомства закончили по взаимному соглашению.

Пока ждали свободную площадку, человек спросил, чем я занимался раньше. Я ответил про самолёты. Он попросил объяснить, что именно у нас так называли. Пришлось нарисовать крыло руками, затем показать примерное расположение кабины и двигателей. Получилось существо, которого впору было показывать детям, чтобы вовремя шли спать.

Талари внимательно посмотрел на мои руки.

— А садиться как?

Я рассказал про полосу. Про то, что её нужно видеть вовремя, что при плохой погоде работают приборы, но колёсам всё равно приходится встретиться с настоящим бетоном. Они слушали без удивлённого благоговения, задавали вполне разумные вопросы. На третьем я уже стоял и показывал заход, а Сейр придерживал мою бутылку, чтобы не перевернул.

— Он сейчас взлетит, — сообщил он остальным.

Я опустил руки. Стало немного стыдно за то, как охотно бросился рассказывать, стоило спросить без проверки документов.

— Могу короче.

— Зачем? — спросил человек. — Площадка ещё занята. А облака мешают или помогают?

Я посмотрел на него и продолжил. Про облака мог говорить долго: как они закрывают землю, как в разрыве вдруг появляется свет, как неприятно, когда знаешь полосу наизусть, но упрямо видишь только серое. Сейр сел рядом и перестал шутить. Когда площадка освободилась, я сам заметил сигнал и оборвал рассказ.

— Потом ещё, — сказал талари. — Про посадку без видимости не закончил.

Я пообещал. На этот раз слова «раньше летал» не требовалось защищать. Они стали частью разговора четырёх людей, которым предстояло провести вечер вместе.

Играли мягким шаром. Две зоны, обязательный отскок перед передачей, соперник может перехватывать ладонью. Я решил, что раз правила понял, дальше поможет реакция. Первый мяч ушёл противникам, второй ударил меня в предплечье, третий я ловил слишком красиво и не поймал вовсе.

Сейр сидел на корточках, пока шар доставали из дальнего угла, и смотрел на меня без сочувствия.

— Ты со мной играешь?

— Пытаюсь.

— Иногда посмотри, где я.

Я хотел сказать, что вижу. Вспомнил, как только что бросил через двух противников, пока он стоял свободный, и промолчал.

Следующий темп уменьшили. Мне это не понравилось. Потом тело успело разобраться в отскоке, и я перестал злиться на помощь. Один раз увидел свободного Сейра заранее, отправил низкую передачу. Он принял на ходу и провёл шар в зону. Я заорал от радости так, что из соседнего отсека обернулись.

Сейр стоял, подняв ладонь. Я хлопнул по ней своей. Его пальцы были длиннее, удар вышел косой, но это никому не помешало.

Проиграли мы всё равно крупно. Под конец я упал на бок, проскользил по упругому полу и лежал, смеясь, пока шар катился мимо. Один из соперников спросил, цел ли я. Ответил жестом, потом вспомнил, что жест местный может значить другое, и подтвердил голосом. Сейр присел рядом.

— Ещё?

— Если хочешь добить, просто скажи.

Он рассмеялся и помог подняться.

После игры сидели на низкой скамье, спорили о последнем отскоке. Человек показывал руками, талари ему не верил, Сейр требовал повторить завтра, чтобы решить окончательно. Иногда я понимал слово раньше перевода. Иногда не понимал ничего и просто смеялся вместе с ними, догадываясь по лицам и обидным жестам.

Лишь в раздевалке вспомнил, что давно не проверял складской статус самолёта. Сразу стало неловко. Пока я здесь валялся и смеялся, борт оставался в чужих руках, дома продолжали ждать ответа, которого не могли получить. Я открыл запись: изменений нет.

Сейр переодевался рядом. У него заело крепление сумки, он сердился, просил человека со скамьи не мешать своими советами. Я смотрел на них и постепенно понял, насколько нелепо требовать от самолёта разрешения на хороший вечер. Закрыл запись и помог Сейру вытянуть перекошенную застёжку.

На обратном пути он спросил, приду ли я ещё.

— Приду. Теперь ведь должен оплатить.

— По этой причине не надо.

— Тогда потому что проиграл.

— Эта подходит.

У жилого перехода разошлись. До платного этапа оставалось ещё несколько смен. Теперь часть работы оплачивалась по полной ставке; когда накопилось на взнос и небольшой запас, я подтвердил запись на следующее утро. Заранее подготовил медицинский допуск, подтверждение Орса, нужные сведения о регистрации. В поле о профессии оставил ровно то, что требовалось, без третьего объяснения.

Новый комбинезон висел на дверце. Я повесил рядом сменную обувь, достал часы, завёл. В голове всё ещё летел мягкий шар, уходя от стены под неожиданным углом. Я попытался придумать, как перехватить следующую передачу, и с этой задачей лёг спать.

Глава 8 Право на полёт

Глава 8. Право на полёт

Я провалил первое упражнение, стоя за столом.

Передо мной лежали три детали для резервного поста управления. Оценщик попросил выбрать пригодную. Я прочёл маркировку, нашёл совместимую, взял. Он покачал головой.

— Оборот.

На обороте имелась запись освидетельствования внутреннего питания. Срок истёк. Две другие тоже не годились: у одной отсутствовал подтверждённый журнал, вторую нельзя было ставить в требуемой среде. Я положил деталь на место.

— То есть ничего.

— Да.

— Красиво начинаете.

Он посмотрел на меня. Невысокий человек с редкими волосами, в простом комбинезоне центра. Возле его локтя остывал напиток, на столе стоял раскрытый контейнер со следующими заданиями.

— Вы бы предпочли узнать в кабине?

Я понял, что сейчас превращу обычную оценку в ссору из-за собственного самолюбия, и поднял ладонь.

— Нет. Это я сам с собой разговариваю. Продолжим.

Оценщик кивнул, убрал детали. Не стал спрашивать, что именно я понял, или требовать удобного для отчёта покаяния. От этого я быстрее вернулся к делу.

Пространственные задачи пошли хорошо. Местные ограничения — хуже. Два раза мы остановились на переводе: слово обозначало слишком широкое понятие, и мне требовалось увидеть конкретное устройство. Я сердился, когда знал решение, но не мог доказать, что понял вопрос. Оценщик ждал, иногда показывал нужное, иногда оставлял пропуск. В конце передо мной появилась карта подготовки с несколькими приятными областями и внушительной остальной частью.

— Опыт есть, — сказал он. — Полный начальный курс всё равно необходим.

— Уже вижу.

— Можете идти к оформлению. Расписание составим после модуля.

Я задержался у стола, ещё раз посмотрел на три детали. На Земле ни одну из них не узнал бы. Здесь узнал совместимость, обрадовался и немедленно перестал проверять. Плохая привычка, вполне способная пережить межзвёздное путешествие.

У стойки меня узнали. Четыреста пятьдесят шесть единиц за начальный модуль, адаптацию, обучение, включённые проверки и ограниченную практику. Девяносто шесть я внёс сам. Триста шестьдесят оформил учебным кредитом. Долг за первоначальное устройство остался отдельной строкой, со своей историей и удержаниями.

Сотрудница развернула условия прекращения курса, пересдач и дальнейшей практики. Я прочёл. Потом ещё раз прочёл ту часть, где речь шла о дополнительных попытках. В запасе оставил немного на жильё и обычную жизнь. Хотелось направить всё до последней единицы, чтобы долг выглядел меньше, но меньшая цифра не накормила бы меня после смены.

— Подтверждаете?

Я посмотрел на сумму собственного взноса. За ней стояли щётки, прокладки, длинные возвраты к шлюзу, отказанные себе покупки и один всё-таки купленный комбинезон. Подтвердил.

Сотрудница сообщила, куда идти дальше. Я встал и тут же сел обратно: забыл забрать маленький жетон доступа к личному шкафу центра. Она подвинула его ко мне, ничего не сказав. После добровольно принятого кредита хотелось выглядеть чуть внушительнее, но утро решительно не поддерживало этот замысел.

* * *

Новой операции не понадобилось. В кабинете адаптации проверили уже установленный комплекс, предложили пробный управляющий слой и попросили говорить о любых неприятных ощущениях. Женщина, занимавшаяся модулем, говорила быстро, зато паузы оставляла длинные. Она успевала увидеть мою реакцию раньше, чем я решал, заслуживает ли она жалобы.

Сначала появилось положение учебного аппарата. Я сидел в кресле, видел край стола, её руки, щель под дверью. И одновременно знал, что нос машины обращён чуть вправо и вниз относительно выбранной точки. Желудок подумал над таким соседством и выразил несогласие.

Слой исчез.

— Тошнит?

— Пока возражает.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы не спорить.

Она усмехнулась, велела посмотреть на дальний угол и несколько раз спокойно вдохнуть. Я обнаружил, что действительно задержал дыхание. В ладони у неё лежал маленький предмет с матовой поверхностью; она перекладывала его, пока смотрела мои данные. Движение было неторопливым и почему-то помогало не считать происходящее поломкой собственного мозга.

На второй попытке оставили одну величину. Потом добавили направление. Комната сохранила право быть комнатой, учебная машина перестала тянуть меня за внутренности. Я сказал об этом. Специалист уточнила плотность, попросила встать, пройти к двери, посмотреть в коридор и вернуться.

— Голова не тянет двигаться вместе с аппаратом?

— Меньше.

— Значит, сегодня так и оставим.

— А знания уже загрузились?

Она наклонила голову.

— Откройте раздел.

Я открыл. Названия узлов, схемы, описания режимов. Доступнее, быстрее, удивительно близко к мысли. И всё-таки я не знал, что делает незнакомый блок, пока не прочёл объяснение. Прочтя, должен был ещё понять. Поняв, не получал автоматически привычки попадать нужной рукой в нужное место.

— Я надеялся, станет проще, — признался я.

— Стало. Сейчас вы хотя бы быстро находите, чего не знаете.

Она сказала это без насмешки и назначила повторную проверку. Я вышел в коридор с технической библиотекой возле собственного сознания и стойким желанием не завтракать второй раз.

У кабины ждал инструктор. Тот самый, который проводил оценку. Он посмотрел на меня, спросил о самочувствии и предложил сначала посидеть. Я сел на скамью, упёр локти в колени. На соседнем посту кто-то громко обрадовался удачному результату, за стеной засмеялись.

Мне хотелось уже находиться там, внутри. Одновременно хотелось ещё несколько минут не менять ничего в голове. Я оставался на скамье, и инструктор не пытался ускорить выбор. Потом я выпрямился и сказал, что можно начинать.

В учебном пространстве была одна метка. Аппарат, запас рабочего тела, несколько групп сопел. Никакой станции, груза и повода для паники. Я дал тягу, снял, продолжил идти с той же скоростью. Знал, что так и будет. Всё равно ожидал телом небольшого замедления.

Торможение начал поздно. Вернулся, остановился раньше, добавил импульс, ещё один, потом исправлял добавленный. На записи получилось довольно длинное объяснение того, сколько лишних движений может сделать опытный лётчик возле неподвижной точки.

— Я вижу, — сказал я, прежде чем инструктор успел спросить.

— Тогда исправляйте.

С третьего раза вышло приемлемо. Он сдвинул метку в сторону и велел сохранить ориентацию. Я довернул нос. Спохватился, остановил вращение. Руки требовали самолёт, а им выдали объект, которому направление фонаря было глубоко безразлично, пока сопла сообщали совсем другое движение.

Я откинул голову и закрыл глаза.

— Перерыв? — спросил инструктор.

— Секунду. Слишком быстро пытаюсь.

Следующее движение начал после того, как назвал себе, что именно требуется изменить. Не самолёт вести, не заход строить. Сместить аппарат вправо, оставив ось на месте. Выбрал нужную группу, дал малый импульс. Получилось. Простая механика потребовала от меня почти неприличного количества внимания.

Когда появились стенки условного дока, я почувствовал себя увереннее. Знакомая картинка: створ, направление, запас по краям. Нос прошёл, корма продолжила вращаться и задела стену.

Рама коротко толкнула кресло. Изображение замерло. Я выругался так, что инструктор попросил отключить общий перевод, если обращение не предназначено ему.

— Не вам.

— Тогда посмотрим корму.

Мы посмотрели. На записи всё было очевидно, особенно после остановки, когда уже ничего не требовалось решать вовремя. Я хотел сослаться на обзор, но справа оставался след моей команды. Его никуда не спрячешь.

— На нос смотрел, — сказал я. — Угловую оставил.

Инструктор кивнул. Дал сохранить вид и отправил пить воду. Я вышел из кабины, стараясь не смотреть на соседей. Было бы очень удобно, если бы они тоже совершили что-нибудь глупое именно сейчас.

* * *

— Хорошо, что тягу не прибавили, — сказал человек у соседнего поста.

Я поднял голову. Он стоял с чашкой, в обычной гражданской одежде. С виду мой ровесник. На мгновение мне показалось, что сейчас ещё один желающий начнёт объяснять мне, как следовало учиться.

— Для полноты впечатления? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Перед касанием. Иногда пытаются проскочить, если уже не укладываются.

— Я без помощи успел.

— Вижу. Тарен Корд.

— Кречет.

Мы разрешили контакт. Тарен посмотрел запись с того места, которое я оставил открытым, и показал на край поля.

— Скорость далеко убрали. Направление корпуса прямо перед собой, а движение приходится искать.

Я посмотрел. Действительно. Привычная картинка авиагоризонта незаметно перетянула к себе всё внимание, хотя здесь важнее было другое. Переместил данные ближе к относительному положению дока. Стало теснее, зато движение перестало прятаться.

— Вы инструктор?

— Нет. Сам жду проверку. На другом служебном аппарате изменили пост, надо подтвердить, что могу им пользоваться.

— Можете?

— Надеюсь. Но пока мы не совпали во мнении с одной его настройкой.

Он сказал это без обиды на машину. Отпил из чашки и поморщился.

— Остыло?

— И до этого было сомнительно. Здесь рядом лучше не брать.

Я невольно засмеялся: за короткое время рекомендации по плохим напиткам начали складываться в отдельную навигационную карту. Тарен спросил, на чём я летал раньше. Я ответил про атмосферные машины. Он кивнул, посмотрел на мою расстановку данных.

— Тогда понятнее. Долго летали?

— Достаточно, чтобы тяжело отвыкать. Подтвердить здесь нечем.

— Документы потеряли?

Я помолчал. Можно было рассказать всю историю, а можно было сохранить силы для следующего занятия.

— Место выдачи не могу показать. Совсем.

Он внимательно посмотрел на меня. В отличие от многих, не перевёл взгляд на регистрационную отметку, пытаясь сразу найти объяснение.

— Ладно, — сказал он. — Сейчас скорость оставьте. Остальное потом.

Из соседнего помещения его позвали. Тарен забрал чашку, ещё раз посмотрел на неё и всё-таки допил по дороге. Я остался у записи. Он помог конкретной вещью и ушёл до того, как помощь превратилась в долгий разговор о моей неполноценной анкете.

Инструктор вернулся и спросил, зачем я изменил поле. Объяснил. Он предложил проверить на упражнении. В этот раз я заметил остаточное вращение раньше, корма прошла с запасом. Лучше стало не только от совета: наконец перестал пытаться лететь красиво.

Сеанс закончился на удачной попытке. Мне немедленно захотелось ещё одну.

— Завтра, — сказал инструктор.

— Сейчас понял.

— Завтра и покажете.

Я выбрался из кресла, обнаружив, что всё это время удерживал учебную машину напряжением спины. Никакие двигатели такого усердия не запрашивали. Дошёл до раздевалки и сел ещё раз, просто потому, что мог.

Сейру написал: начал. Ответ пришёл быстро: «Кабина цела?» Я сообщил, что одна учебная стенка уже знает меня лично. Он прислал своё нарочито сочувственное выражение лица. Я рассмеялся и закрыл канал, пока не начал жаловаться по-настоящему.

* * *

Следующую неделю жизнь пришлось собирать из смен, занятий и свободных промежутков, которые я учился оставлять свободными. Внешний выход нельзя было закончить одним человеком, а сложную пилотскую задачу начать другим, выспавшимся и свежим. Орс видел моё расписание и один раз вернул его без обсуждения: два тяжёлых сеанса подряд. Пришлось переставить.

Сейр попросил показать, как рабочая пара выглядит из кабины. На модели оказалось, что две заметные фигуры возле фермы иногда сливаются с самой фермой. Он долго двигал точку обзора, затем проверил сигнальные элементы своего комплекса. Я смотрел рядом и впервые видел наш обычный участок глазами человека, которому предстоит подвести к нам массу с двигателями.

После этого работа понемногу изменилась. Подбирая место для контейнера, я думал ещё и о том, откуда к нему подойдёт аппарат. Орс заметил, предложил маршрут, затем поставил на него длинный груз. Нос проходил великолепно. Остальной состав срезал угол через опору.

Я тихо выругался. Мастер, не поднимая головы, подвинул условную точку поворота. В его присутствии мои новые знания продолжали вести себя достаточно скромно.

В центре учились отказам. Пропадали данные, отключались сопла, тяга приходила позже, чем ожидал. Однажды машина медленно уходила, хотя команды стояли в нейтрали. Я искал неправильную команду, которой не было: повреждённая линия выпускала рабочее тело и давала малую тягу. Пока разбирался, успел приблизиться к границе безопасного объёма. На повторе сначала обеспечил свободное пространство, затем занялся причиной.

Дома хотелось открыть ещё один раздел. Иногда открывал. Иногда Сейр звал в зал, и я отказывался, потом жалел. Один вечер всё-таки пошёл, но играл плохо: думал о недоделанной задаче, пропускал передачи. После второго такого мяча он забрал шар и спросил, сколько меня сегодня пришло.

— Половина.

— Тогда на половину и играй. Бегать быстрее не надо.

Он не потребовал признаний. Мы уменьшили темп, поработали с отскоком, и через несколько минут я наконец увидел площадку. Уходя, понял, что впервые за день перестал прокручивать неправильную траекторию. В комнате нужное решение нашлось быстрее, но открывать следующий раздел уже не стал.

Теория метрического перехода занимала в курсе мало места. Для малого аппарата она означала в основном чужие ограничения: закрытые области, подготовку носителя, рассчитанные точки. Самостоятельно перейти между звёздами моя учебная машина не могла. Я читал дальше обязательного, потому что за сухими словами находилось то, что вынесло меня из известного мира.

Разумеется, объяснения возвращения не нашёл. Начальная навигация предлагала исходные координаты, согласованные системы отсчёта, каталог. У меня была Земля, небо над аэродромом, карточка испытания и воспоминание о показаниях при разгоне изделия. Этого хватало, чтобы знать: я был дома. Местной карте хватало гораздо меньше чувств и гораздо больше чисел.

Инструктор однажды подошёл после сеанса, увидел открытый раздел и спросил, что я ищу. Я рассказал ровно настолько, чтобы он понял задачу. Он выслушал, уточнил наличие совместимых исходных данных и предложил отдельную консультацию по навигации. Обещать результат не стал.

— Самолёт сохранился? — спросил он.

— На складе. Доступа пока нет.

— Тогда сохраняйте всё, что знаете сами. По памяти, без попытки сделать точнее, чем помните.

Вечером я снова открыл земные записи. Больше всего раздражало, что некоторые цифры помнил уверенно, а мелочи вокруг них начали расплываться. Что сказал Климов последним? Какой звук был в канале перед изменением? Я не стал дописывать красивую последовательность. Оставил пробелы. От этого прошлое выглядело хуже, зато оставалось моим.

Потом пришло напоминание о проверке перед реальной практикой. Я долго смотрел на него, не закрывая земную карточку. В одном поле стояла новая машина, которую скоро разрешат вести. В другом — та, из которой меня забрали. Хотелось иметь силы одновременно на обе.

* * *

В ангаре учебного центра стояла служебная капсула на два места управления. Короткий корпус, широкий передний обзор, внешние точки под малую грузовую раму. У люка обшивка была затёрта, возле нижнего крепления виднелась ремонтная вставка. Я остановился в трёх шагах и смотрел так долго, что инструктор перестал ждать у ступени и подошёл ко мне.

— Всё нормально?

— Да. Просто настоящая.

Он понял. Дал ещё несколько секунд, затем повёл на обход.

Проверка получилась медленной. Я знал порядок, но реальные поверхности отличались от аккуратной учебной картинки. У одного сопла защитный элемент стоял неровно. Оказалось, так и требовалось. Я попросил показать норму, сравнил, пошёл дальше. Лучше задать смешной вопрос с пола ангара, чем потом сочинять достойную причину своей молчаливости.

Внутри пахло тёплым пластиком и очисткой. На кромке кресла остался след множества рук. Я сел, подогнал опоры, подключил рабочий слой. Инструктор занял второе место и объяснил, когда перехватит управление без обсуждения. Я ответил, что понял, и занялся подготовкой.

Перед закрытием люка проверили освобождение удерживающей системы одной рукой. Правая доставала. Левой не удалось повернуть кисть, мешал край опоры. Я попробовал ещё раз, уже сердясь на вполне исправное кресло, потом остановился и изменил подгонку. Посадка стала чуть менее уютной, зато до замка доставал с обеих сторон.

— Так лучше, — сказал я.

Инструктор сохранил настройку в профиле машины. Подождал, пока я ещё раз проверю руками, и связался с диспетчером.

Учебный коридор шёл к свободной раме в двухстах метрах, затем обходом возвращался в наш карман. Ограничение скорости на слух казалось издевательством над лётчиком. За прозрачной частью кабины стояла огромная неподвижная конструкция, и сразу становилось ясно, с какой стороны рассматривали вопрос те, кто его назначал.

Я получил разрешение, снял фиксацию, дал малый импульс.

Капсула отошла от ложемента. Без рывка. Край ангара поплыл вдоль стекла, свет перебрался с одной стойки на другую. В кресле отозвалась слабая дрожь от работы системы. Я видел поступательное движение и впервые за всё время здесь сам задавал его машине, в которой сидел.

Улыбка полезла на лицо, совершенно некстати. Я позволил ей остаться. Приборов она не закрывала.

Первую точку прошёл осторожно. Погасил скорость, развернул корпус отдельно, продолжил. Перед нами открылась дальняя часть кольца. В рабочем комплексе я был маленькой фигурой возле опоры. Теперь станция сдвигалась относительно кабины, и это движение выбирал я. Между нами был вакуум, инерция, несколько вполне конкретных двигателей. Ничего от прежнего самолёта, кроме меня.

Инструктор молчал. Я ждал вмешательства так напряжённо, что едва не начал подправлять всё лишний раз. Поймал себя, оставил машину идти. Рама приближалась медленно, её поперечина росла в обзоре. Подумал, как легко здесь забыть корму, и вынес нужное изображение рядом.

Боковой импульс дал слишком большой. Заметил по скорости, поправил. Инструктор спросил, сам ли увидел. Ответил. Он разрешил продолжать.

На обратном пути задержали перед общим коридором. Через него шёл грузовой аппарат с длинной связкой контейнеров. Нос исчез, за ним проходили следующие секции, ещё, ещё. Резкие тени двигались по кабине, как от медленно закрывающихся решёток. Я смотрел на огромные поверхности с чужой маркировкой и ясно представлял, сколько сил потребуется, чтобы изменить движение всего состава. Урок Орса приобрёл размеры, от которых хотелось держаться подальше.

— Завидно? — спросил инструктор, заметив мой взгляд.

— Пока страшно. Сколько его останавливать.

— Значит, правильно смотрите.

Когда состав освободил путь, диспетчер дал разрешение. Я продолжил подход. Последние метры тянулись долго, и мне хотелось закончить чуть быстрее, чем получалось. Увидел в себе это желание, рассердился и ещё уменьшил темп. Капсула вошла в ложемент. Зафиксировалась. Я убрал готовность двигателей, дождался конца цикла и только тогда отпустил рукоятки.

Руки оказались мокрыми.

— Всё, — сказал инструктор.

— Ещё можно?

Он засмеялся. Первый раз за весь полёт.

— После разбора посмотрим расписание.

Неточностей нашлось четыре. Две помнил, одну не заметил, четвёртую считал допустимой, пока не увидел потерянный запас. Они меня почти не расстроили. Я вернулся. Управлял настоящей машиной и вернулся. Прошлое за это не приблизилось ни на метр, а будущее вдруг перестало быть одним только ожиданием ответа.

Сейру отправил: «Первый настоящий. Без ремонта». Он прислал щётку и напомнил, что утром ждёт основная специальность. Я смотрел на изображение и смеялся. Потом поднял глаза на капсулу ещё раз, запоминая её снаружи после полёта.

* * *

До итоговой проверки прошли ещё несколько занятий. Грузовая рама меняла центр массы и закрывала половину обзора. На малом буксире рукоятки стояли иначе, чем в капсуле, похожие элементы иногда управляли другим. Перед каждым сеансом инструктор заставлял заново показывать резерв. Я больше не обижался. После переходов между земными модификациями мог бы и сам заранее вспомнить, насколько коварным бывает почти знакомое кресло.

Экзамен назначили к концу моего первого местного месяца. Мне выдали обычную задачу: забрать пустую рамную оснастку, перевезти к соседнему карману, вернуться. За оценкой следил другой специалист, инструктор находился на страхующем посту. Я чувствовал его присутствие, но голоса почти не слышал.

Подготовил путь, проверил места ожидания и запас. Закрепил раму, убедился, что удерживается. Первое перемещение вышло чистым. Перед разворотом уменьшил скорость раньше обычного, оставив место для длинного груза. Чужая платформа прошла далеко ниже, не пересекая наш маршрут. Я заметил её и вернулся к своим данным, не устраивая слежение за всем движущимся пространством.

У приёмного кармана не отвечал один маркер. Остальные давали положение, геометрия входа читалась через обзор. Я видел, как можно подойти. Видел особенно отчётливо потому, что очень хотел закончить экзамен.

Запросил режим приёма. Попросили ждать уточнения. Остановился.

Две минуты. Три. Рама загораживала часть окна, пришлось проверять удержание с другого вида. Запас позволял стоять, но не бесконечно. Я сообщил диспетчеру границу, после которой пойду обратно.

— По визуальным ориентирам подойти можете? — спросил экзаменатор.

Я почувствовал раздражение. Он находился на связи, всё видел и явно понимал, как соблазнительно звучит вопрос.

— Подтверждённый режим нужен. Сейчас удерживаюсь.

— Оцените возможность завершения.

— Жду решения до границы возврата. Затем возвращаю оснастку.

Он замолчал. Я смотрел на карман, который находился так близко и успел стать почти личным противником. Все основные действия выполнены, машина слушается, люди ждут на приёмке. Не хватало одной работающей отметки и чужого решения.

Из кармана пришло подтверждение неисправности. Предложили другое место. Новый путь пересекал участок, закрытый для моего временного экзаменационного допуска. Запросил расширение. Получил отказ.

Несколько секунд хотел запросить ещё раз, только другими словами. На Земле я тоже умел искать человека, который поймёт срочность. Здесь срочности не было. Пустую раму можно было вернуть, не ставя рекордов по убеждению диспетчера.

Согласовал возврат.

Обратно шёл сердитый и потому особенно внимательно следил за собой. Один раз потянулся к команде раньше, чем закончил оценивать свободный объём. Убрал руку, дождался. Рама легла на исходные крепления без замечаний. Я снял нагрузку после подтверждения приёма, вывел аппарат и вернулся в исходную область.

В результате стояло: доставка отменена, оборудование возвращено.

Я завершил сеанс и сидел, глядя на эту строку. Экзаменатор подключился, когда машина уже была зафиксирована.

— Почему не запросили сопровождение на новый маршрут?

— Мог запросить. Ответ занял бы время. На возврат запас есть, груз пустой, срочности нет.

— Заказчик недоволен.

— У него целая рама. Пусть чинит приёмку или присылает пилота с нужными правами.

Сказав, понял, что прозвучало грубее, чем хотел. Добавил:

— Я должен был сообщить ему это спокойнее. Но решение то же.

Экзаменатор некоторое время читал запись. Я слышал воздух в кабине и невольно вспоминал, сколько могут стоить дополнительные попытки. Потом он сообщил результат: управление в пределах начального допуска, ограничения учтены. Замечания по расходу и времени разворота. Заявленный сектор, типы аппаратов в приложении. Проверка пройдена.

Я переспросил не сразу. Сначала убедился, что понял перевод.

— Маркер правда отказал?

— Правда. Мы не планировали, но получили полезную ситуацию.

— Вам повезло.

Он посмотрел на меня и впервые улыбнулся.

— Вам тоже. Успели показать решение, которое на ровном маршруте не видно.

Мы закончили разбор. Никакой торжественной передачи лицензии не было. Запись просто стала действующей: служебная капсула, малая серия рабочих буксиров, ограничения по зоне, массе, составу работ. К конкретному аппарату на участке ещё требовалась проверка. Больших кораблей и самостоятельных межзвёздных переходов в списке не появилось.

Я прочитал его целиком. Потом ещё раз начало.

В коридоре встретился Тарен. Он шёл к выходу с тонким чехлом под мышкой, узнал меня и остановился.

— Получилось?

— Да. Хотя груз не довёз.

Рассказал про приёмку. Тарен слушал, не угадывая конец. Когда я закончил, спросил, вернул ли раму целой. Я кивнул.

— Тогда вечером можно поесть спокойно.

— Даже заказчику?

— Ему особенно. Ремонтировать груз не надо.

Он пожал мне руку. Обычный короткий жест, без проверки силы. Я вдруг понял, что ждал именно этого: кто-то, кто тоже летает, услышал о моём дне и поздравил. Тарен пошёл к транспорту, я — к Орсу, стараясь не открывать допуск каждые десять шагов.

* * *

Мастер прочёл приложение внимательно. Вызвал состояние рабочего буксира и развернул схему. Короткий аппарат с открытой рамой, вынесенные крепления, кресло внутри оснастки.

— Б-4. Завтра ознакомление и проверка конкретного поста. Если всё подтвердится, начнёте под сопровождением.

Я спросил про комплекс. Он оставался нужен для внешней части работ и замыкался вокруг кресла. Освобождение от буксира требовало своей последовательности. Сбоку находилась аварийная перехватная люлька. Я отметил замки, питание, удержание.

— Руководство дома, — сказал Орс. — Сейчас получите и закройте, пока идёте.

— Я уже не спотыкаюсь об окна.

Он посмотрел на мою ногу, которой я только что придержал оставленный на пути контейнер. Я поднял его и отнёс на место. Орс ничего не добавил.

Сейр ждал у стойки. Увидел разрешение, протянул руку, затем крепко хлопнул меня по плечу. Я пошатнулся, он удержал и рассмеялся.

— Теперь будешь спорить с рабочими или с пилотами?

— Посмотрю, кто первым начнёт.

— Значит, с собой.

Я помог ему закончить сдачу оснастки. На этот раз свободные руки были действительно свободными, без необходимости срочно доказать свою полезность. Сейр рассказывал про сегодняшний участок, я убирал наконечники. Орс, проходя мимо, коротко спросил, когда придём утром. Я назвал время с запасом. Он кивнул и пошёл дальше.

До конца приёма Тариса оставалось полчаса. Очень хотелось остаться с Сейром, поесть и обсудить первый буксир. Я уже почти согласился на столовую, когда вспомнил, зачем вообще так долго искал путь к местным машинам.

— Мне ещё по самолёту, — сказал я.

Сейр посмотрел на часы в моём поле, затем показал короткий путь.

— Иди. Поешь потом, только не забудь.

Тарис успел принять меня. На вопрос, поможет ли пилотская лицензия добраться до борта, ответил: складской доступ оформляется отдельно. Зато техническая служба запросила дополнительную оценку. Аппарат уникальный; если появится интерес флота, хранение могут перевести в другой статус.

— Хотят купить? — спросил я.

— Предложения нет. Есть запрос на оценку. Если предложение поступит, вас уведомят как заявителя.

Я попросил копию обращения. До этого самолёт казался здесь странной вещью, занимающей место. Теперь кто-то допускал, что она может представлять ценность. В этом была надежда и неприятность, причём неприятность я почувствовал быстрее.

— Я продавать его не могу, — сказал я. — Он государственный.

— Ваше заявление сохранено, — ответил Тарис. — Пока решение о приобретении не обсуждается.

Я кивнул, но копию прочёл до конца ещё у него. Ни осмотра с моим участием, ни доступа к кабине она не обещала. Всё ещё было впереди, и первая пилотская запись не отпирала ту дверь, к которой мне хотелось подойти больше всего.

В комнате нашёл сообщение Сейра: он прислал название того горячего блюда, которое мне понравилось, и место, где его выдавали до позднего времени. Я был голоден. Сходил, купил небольшую порцию, вернулся и ел над закрытым руководством. Учебный долг и старый долг никуда не исчезли. Зато завтра я мог заработать уже на машине.

Потом вымыл руки, достал отцовские часы и завёл. Послушал ход. Поставил у кровати так, чтобы утром видеть циферблат. Рядом лежал жетон шкафа учебного центра; теперь его надо было вернуть, потому что курс закончился. Я убрал жетон в отдельный карман, чтобы не потерять его в день первого пилотского допуска.

Время подъёма выставил с запасом. Открыл руководство Б-4, начал с аварийного питания. В голове несколько раз всплыл тот первый момент отделения: край ангара идёт вдоль стекла, машина слушается, я внутри. Пришлось вернуться к началу страницы и прочесть внимательнее. Утром Орс наверняка захочет услышать что-нибудь полезнее моего удовольствия.

Глава 9 Красная траектория

Глава 9. Красная траектория

На земном аэродроме первый самостоятельный вылет мне запомнился запахом нагретого фонаря и тем, как после посадки не получалось расстегнуть ремни. На Эранте Орс для начала велел протереть кресло. В щель под поясным замком набилась металлическая стружка, оставленная предыдущей сменой.

— Пилоту приготовили, — заметил Сейр.

Я собрал стружку липкой салфеткой и показал ему.

— Подарок приняли. Передай благодарность.

Мой первый здешний аппарат стоял на решётчатой площадке среди оснастки. Буксир Б-4: кресло, короб двигателей за спиной, короткие балки с захватами. Если убрать двигатель, получилась бы тяжёлая инвалидная коляска для человека, которого очень не любят. Однако при виде открывшихся полей управления я поймал вполне детское удовольствие. Тридцать пять лет, капитан, испытатель. Радуюсь, что дали складскую тележку.

Орс снимал жёлтые чехлы и укладывал каждый в свой карман. У него даже руки никогда не искали место для вещи: место существовало заранее.

— Три кассеты до девятой опоры. Обратно пустой. Сначала приёмка.

Вчера вечером я прочёл руководство, затем перечитал начало, потому что первое чтение состояло преимущественно из мечтаний о полёте. Теперь хотелось быстрее оказаться в кресле, и именно это желание заставило задержаться у левого захвата. По журналу его ремонтировали после неполного раскрытия. Я нагрузил механизм учебной колодкой, освободил, повторил без нагрузки. Он работал. Орс смотрел молча; я постепенно переставал воспринимать молчание мастера как засаду.

Сейр помог пристегнуть комплекс вокруг кресла. Собственная защита замкнулась, закрыв меня от вакуума. Проверка показала воздух, питание и исправные резервные движители. Аварийная люлька пока оставалась на соседнем захвате: неглубокая площадка с прозрачным складным кожухом. Я проверил её по вчерашнему списку, получил две зелёные отметки и перешёл к маршруту.

— Закроют пересечение? — спросил Орс.

— Подожду у второй отметки.

— Закроют, когда вы уже там?

Я посмотрел на три пустые кассеты, которые предстояло нести перед собой. С таким грузом остановиться поперёк движения означало самому перекрытьпроход.

— Освобожу по последнему разрешённому направлению. Потом остановлюсь.

Орс приложил свою запись к моему допуску. Поля управления стали действующими.

— Возвращайтесь к перерыву, — сказал он.

Никаких торжественных слов. Мне стало неожиданно хорошо именно от этого. У мастера намечался обыкновенный рабочий день, в котором я уже умел делать кое-что полезное.

* * *

На первом рейсе я затормозил рано. Потом добавил ход, потом захотел поправить добавленное и наконец убрал руку с подлокотника, словно она была виновата. Управление-то шло через интерфейс. Привычка искать механическое усилие оказалась живучее любого учебного модуля.

Три кассеты держались передо мной без малейшего желания помочь. Стоило сообщить им поперечную скорость, и они несли её дальше с тупым спокойствием хорошего груза. Сбоку ползла ферма. Станция занимала столько места в обзоре, что иногда казалось: она движется, а я вишу неподвижно на фоне чёрного цилиндра и переплетённых колец.

Приёмщик девятой опоры подтвердил номера, велел отдать кассеты и ушёл из канала, прежде чем я успел испытать заслуженную гордость.

— Он всем так, — сказал Сейр. — На втором месяце начинает узнавать голос.

— Я постараюсь приехать раньше.

На обратном пути меня попросили задержаться: с площадки уходила смена. По наружному мостику двигались четыре рабочих комплекса. Из кресла буксира они казались одинаковыми, но я уже различал походку Сейра — короткая перестановка левой опоры, затем длинное движение правой. Один рабочий остановился возле ограждения, поправляя за спиной инструмент. Остальные подождали. На станции такая задержка ничего не значила. В моей первой самостоятельной смене она оставляла время оглядеться.

Внизу, если считать низом центральный цилиндр, прошла грузовая капсула с серыми контейнерами жилого снабжения. Следом двигался закрытый санитарный аппарат. Два тягача одновременно уступили ему коридор. За стенами отсеков люди завтракали, болели, ругались из-за расписания. Весь этот город держался на машинах, как моя и на людях, которые должны были вовремя оказаться на своём месте.

Я вдруг захотел показать это брату. Не чудо, не звёзды — именно работу. Он бы задал совершенно земной вопрос: почему кабину не закрыли и сколько смен после этого чинят соединения. Я начал мысленно отвечать, прикидывая массу защиты, затем заметил, что рабочие уже ушли, а я продолжаю ждать без причины.

Диспетчер вызвал второй раз. Я подтвердил освобождение точки и тронулся. В журнале появилась лишняя минута, вполне честно заработанная моей рассеянностью. Списывать её на незнакомый мир было соблазнительно. Однако в незнакомом мире прекрасно действовало знакомое правило: когда управляешь машиной, думай о машине.

На третьем рейсе получилось лучше. Я научился оставлять машине время. Не толкал её каждой новой тревогой, смотрел на относительное движение и терпел последние метры. На четвёртом нас остановил тяжёлый транспорт, которому диспетчер отдал поперечный коридор. Его борт медленно вырастал за кассетами. Потом закрыл дальнее кольцо, оставил от него тонкую светлую полоску и заслонил её тоже.

Я поймал себя на желании пригнуться. Между нами сохранялось достаточное расстояние, но зрение отказывалось считать безопасной стену, у которой один причальный узел был крупнее моего буксира.

Приёмщик предложил короткий обход под фермой.

— С этим грузом не войду, — ответил я.

— Разверните кассеты вертикально.

На схеме путь действительно освобождался. Между углом кассеты и опорой оставался жёлтый зазор, в который на экране легко входил палец. В реальности туда предстояло войти мне самому, вместе с первым рабочим днём за управлением.

— Этот участок за пределами моего допуска.

— Вы же теперь пилот.

Я очень хорошо услышал слово «теперь». Захотелось объяснить, какими машинами управлял прежде и сколько часов находился в воздухе. Получилась бы длинная речь человека, который не умеет провести пустую кассету под балкой.

— Да. Могу дождаться открытия либо передать груз другому оператору.

Приёмщик вздохнул так, будто я лично выстроил здесь станцию, а потом плохо расположил транспорт. Диспетчер назвал задержку: четыре минуты. От этого число претензий заметно уменьшилось.

Орс вызвал на отдельном канале:

— Оставайтесь там.

— Я уже отказался.

— Слышал. Приёмку беру на себя.

Большой транспорт прошёл. На его корме работал другой буксир, крошечный рядом с тёмным металлом. Я проводил его взглядом и немного успокоился. У человека там наверняка было больше опыта. Этого не требовалось оспаривать прямо сегодня.

В перерыв я сидел у внутренней стены шлюза и пил тёплую воду. Сейр принёс две порции того, что я считал местными сухарями. Оказалось, одну полагалось сначала развести. Я уже успел откусить.

— И как? — спросил он.

— Надёжно. Можно фиксировать груз.

Сейр захохотал, забрал пакет и показал клапан. Вода ушла внутрь, сухая масса превратилась в густую еду. Мы ели из одинаковых упаковок, состав у нас был разный. Он спросил, похоже ли на мои самолёты. Я рассказал про шум, вибрацию, воздух, по которому чувствуешь машину даже спиной. Про голос Климова в наушниках начал слишком бодро и замолчал на середине.

Сейр перестал возиться с пакетом.

— Он ждёт сообщения?

— Все ждут.

— Мой отец однажды не выходил на связь девять смен. Я тогда помню каждый разговор возле двери. Даже чужой шаг слышал.

Я сглотнул. Совершенно некстати представил, как брат стоит в прихожей у родителей, держит телефон экраном вниз и собирается что-то сказать матери.

— Не надо, — вырвалось у меня.

Сейр отодвинулся на полладони. Я сразу пожалел.

— Извини. Я не на тебя.

Он кивнул, подвинул мне воду и занялся пустыми пакетами. Ничего добавлять не стал. Через минуту позвал Орс, и я был почти благодарен мастеру за срочную необходимость идти к металлу.

* * *

После перерыва мы меняли кассетную рамку на внешнем посту. Орс и Сейр работали на ферме, я держал старую деталь буксиром. Аварийную люльку пришлось убрать с временного места: она мешала подаче. Я принял её нижними захватами под кресло и оставил там до конца работы.

Сейр попросил чуть податься к опоре. Замок старой рамки не разгружался. Я дал короткий импульс, увидел изменение усилия, услышал довольное мычание в канале. Всё было просто и понятно: немного движения, немного терпения, чужие руки смогли вынуть застрявший палец.

В этот момент рабочий канал оборвался.

Сигнал приоритета оказался коротким, почти домашним звуком. От него следовало бы закипать чайнику. Однако у девятой опоры погасли разрешённые пути, а через них легла красная полоса с широким веером на конце.

— Всем аппаратам освободить внешний сектор. Аварийный борт, состав отказов.

Голос ответил сквозь тяжёлое дыхание:

— Кормовая группа неуправляема. Основное питание снято. Ручное отсечение не подтверждается. Один на борту.

Я открыл карточку. Тарен Корд. Человек из учебного центра, с которым мы вчера поговорили у выхода. Я ещё помнил тонкий чехол у него под мышкой и спокойное рукопожатие. Теперь рядом с его именем двигалась красная отметка.

— Груз на опору, — сказал Орс. — К траектории не приближайтесь.

Я отдал рамку. После освобождения захватов буксир стал легче, но эта маленькая перемена показалась мне чудовищно долгой.

Курьер находился за внешним краем кольца. Неуправляемые импульсы меняли направление, веер вероятного движения расползался. Его центральная линия проходила через торец складской фермы. Через шесть минут Тарен должен был встретиться с несколькими тысячами тонн конструкции.

Спасательный борт назвал подход: семь минут двадцать. Он шёл с внутреннего плеча, огибая занятый грузовой сектор. На схеме между мной и курьером оставалось меньше четырёх километров открытого пространства. В какой-то момент я перестал смотреть на спасателей. Всё нужное уже было видно.

— Орс, у меня люлька.

— Вижу.

— Человека заберу. Скорость сравнять могу. Корпус буксировать не потяну.

Тарен сообщил, что отключил основную магистраль. Двигательный блок продолжал работать от остаточного запаса. Я слышал, как он пытается достать до чего-то в кабине: короткое усилие, вдох, ругательство с выключенным переводом.

— У вас нет допуска, — сказал Орс.

— Запрашиваю аварийный выход. С вашим контролем.

Диспетчер подключился к нам. Я указал точку перехвата, нижний подход, отход в сторону от фермы. Пока говорил, увидел: люк курьера не отвечает на открытие. Тарен подтвердил голосом. Раму повело.

У меня на комплексе висели резак и разжим. Полчаса назад я проверял их для замены складской железки.

— Подойду к люку сам. Буксир оставлю на сопровождении.

Орс некоторое время молчал. Я впервые подумал, что он имеет полное право отказать. И тогда придётся слушать аварийный канал следующие шесть минут.

— Разрешаю, — сказал мастер. — При остатке сорок секунд до фермы начинаете отход. Без продления. Повторите.

Мне пришлось сглотнуть, прежде чем повторить условие. Вместе с ним я согласился оставить человека, если не успею. Это была отвратительная часть настоящей работы, о которой легко забыть, когда смотришь чужое спасение в записи.

— Дальний обзор беру, — добавил Орс. — Вы смотрите возле себя.

Диспетчер выдал разрешённый объём. Он не совпадал с прямой к курьеру: предстояло пройти ниже конца фермы, затем разгоняться в открытом пространстве. Я уже подготовил возражение, когда понял причину. При прямом выходе мой буксир оказался бы в том же коридоре, по которому спасатели собирались идти навстречу. Чтобы сэкономить секунды сейчас, я отнимал их у людей с медицинским отсеком.

Я принял маршрут. Орс попросил проверить аварийную люльку ещё раз. В другое время я возмутился бы: утром проверял, после переноса проверял, все отметки видны. Теперь неожиданно помогло само перечисление. Кожух, два замка, независимая подача, крепление к буксиру. На каждом слове внимание находило конкретную вещь. Курьер ещё двигался за пределами обзора, но рядом со мной уже существовало место, в котором мог лежать живой Тарен.

— В люльку сможешь войти сам? — спросил я.

— Если откроем, смогу. Руки работают.

— Не отстёгивайся заранее. Начнёшь кувыркаться внутри.

— Знаю.

Он сказал это без раздражения. Я вдруг понял, насколько мало знаю о нём. Вчерашний знакомый, опытный гражданский пилот, мужчина примерно моих лет. Если сейчас не получится, останутся два коротких разговора и белый шлем на записи. А где-то здесь, на станции или дальше, есть человек, которому придётся сообщить его имя совсем другим голосом.

— Четвёртый, выход разрешён, — повторил диспетчер.

Я включил тягу. Сейр остался возле рамки; только теперь увидел, что он поднял руку. Ответить было уже некогда. Я сохранял перед глазами направление, свободный сектор и расход, стараясь не добавлять к ним картину того, чего ещё не произошло.

* * *

Буксир разгонялся. Пришлось терпеть тягу, которая казалась издевательски слабой. Ограничение подняли только до аварийного рабочего предела; аппарат ещё должен был затормозить, а затем увезти двоих. Я закрепил люльку раскрытой, проверил независимый трос и попросил убрать лишние голоса с прямого канала.

Курьер вышел из-за края кольца маленьким блестящим обломком. Сначала я увидел корму. Через несколько секунд кабину, белый шлем за остеклением. Корабль вращался, и раз за разом в прозрачном сегменте вспыхивал жёсткий свет карлика.

Над ним медленно переворачивалась длинная деталь. В одной проекции она почти исчезала. Я оставил нижний подход, хотя автоматика предлагала сократить путь выше. Орс прислал уточнение размеров: кусок кожуха был длиной с мой аппарат.

— Отсеклось, — сказал Тарен. — Тяги нет. Остаточное вращение.

Веер траекторий сузился до линии. Теперь было совершенно ясно, во что он попадёт.

— Тарен, это Кречет. Из учебного центра.

— Помню.

— Давай на «ты».

— Сейчас самое время.

— Костюм держит?

— Да. Воздуха хватает. В кабине один.

Я сбрасывал относительную скорость: девять, шесть, три метра в секунду. Курьер рос быстрее, чем хотелось глазам. Руки вспотели внутри перчаток. На двадцати метрах поставил буксир на сопровождение целой нижней части корпуса. Вращение — оборот примерно за сорок секунд. Торопиться навстречу люку означало каждый раз заново его ловить.

Я дождался, пока люк пойдёт ко мне, освободил комплекс от кресла и подал тягу.

Буксир остался сзади и справа. Курьер поворачивался впереди. Под ногами больше не было ничего, кроме собственного оборудования. Страх оказался не высоким чувством, а тупым приказом мышцам: назад, обратно в кресло, хватайся за любую железку. Я поймал целый поручень манипулятором, замкнул страховку и только тогда смог нормально вдохнуть.

Лицо Тарена было совсем близко. На виске блестела влага, над бровью темнел порез. Он смотрел на мои руки. Мне стало страшнее: пока я думал о технике, он ждал именно меня.

Курьер продолжал вращаться. Свет проходил по шлему, уходил, возвращался отражением от фермы. Сама ферма каждые несколько секунд возникала за левым плечом. С каждым появлением её поперечные балки становились заметнее. Мне очень хотелось убрать этот кусок обзора, оставить только люк и руки, но тогда я лишился бы самой простой подсказки, что наш отсчёт имеет вес и размер.

Я попробовал поставить ступни на нижнюю кромку корпуса. Комплекс предупредил о неподходящей поверхности; металл там был гладкий, с сорванным покрытием. Пришлось искать опору выше и разворачивать себя почти поперёк люка. Даже в невесомости тело упорно хотело находиться вертикально. От противоестественной позы тянуло шею. Перед глазами застрял край собственного плеча, и я вынес боковую камеру маленьким окном.

В кабине Тарен отпустил какой-то рычаг и на секунду закрыл глаза.

— Всё? — спросил я слишком резко.

— Да. Отсечение больше не трогаю. Помогаю тебе.

Я понял, что он до последнего продолжал спасать собственный корабль. Не из упрямства: если кормовой блок снова оживёт, моя работа с люком станет бессмысленной. Он следил за этой возможностью, пока я цеплялся за поручни. Ни одному из нас не хватало взгляда на всё сразу.

— Скажи, если снова будет тяга.

— Скажу раньше, чем почувствуешь.

Я поверил ему и освободил инструмент.

— Давление уравнено, замки отданы, — сказал он. — Верхний угол внутрь.

Рама выгнулась. Я вставил губки разжима, закрепил опору, дал усилие. Кромка пошла на два пальца и встала. Через комплекс передалось натяжение металла — низкое дрожащее чувство в предплечьях. Остановил инструмент, перенёс выше.

— Здесь перемычка, — сказал Тарен. — Под твоей рукой. Её оставь.

Он показывал изнутри. Я подвёл камеру и выбрал тонкий участок обшивки рядом. Резак прошёл по короткой линии; несколько капель ушли к чёрному краю шлема, и я прикрыл их щитком. В космосе горячий металл не обязан падать вниз. Я это знал, однако ладонь всё равно отдёрнулась слишком поздно.

— Сто семьдесят до столкновения, — сообщил Орс.

Тарен толкнул створку изнутри. Она ударила по разжиму, поплыла наружу, но зацепилась нижним углом. Я переставил инструмент, продавил раму ещё немного. Люк распахнулся так резко, что удерживающий манипулятор дал предупреждение по нагрузке.

Я едва не сказал «готово».

Тарен оставался в кресле. Он приподнялся, упёрся руками и снова сел. Нижний кожух лежал поперёк его правого ботинка.

— Почему молчал?

— Думал, с рамой отпустит.

— Ногу чувствуешь?

— Да. Просто не вынуть.

Мне очень захотелось на него накричать. Самым неприятным было, что он сделал бы всё ровно так же и после крика: сообщил, попробовал, не смог. Я втянул голову в проём и посмотрел вниз.

Кожух сорвало с основания кресла. Он зажал ботинок между полом и нижней трубой. Отстегнуть ботинок значило открыть костюм. Разжим помещался только поперёк кабины, верхнюю опору комплекса требовалось переносить. Я оценил движение — ещё несколько секунд — и оставил как есть. Дотянуться можно было, развернувшись боком и введя левую ногу в проём.

Позже этот выбор я увидел десятки раз. Сейчас передо мной были ботинок Тарена, край кожуха и губки инструмента.

— Приподнимись. На себя пока не тяни.

Он выполнил. Я добавил усилие. Основание кресла скрипело через контакт с комплексом, кожух выгибался, ботинок показался до пятки. Тарен ухватился за поручень, подался вверх.

— Ещё.

Пластина соскочила. Нога освободилась.

И тут курьер довернуло. На краю обзора от кормы отделился кусок кожуха, за ним вырвался короткий белёсый выброс: остаточный газ из вскрывшейся полости дал корпусу новый толчок. Моя оставленная возле проёма нижняя опора приняла его поперёк расчётной нагрузки.

Корма ушла от меня вниз. Край проёма встретился с левой голенью. На мгновение я понял всё раньше боли: моя нижняя опора здесь, рама там, между ними нога, деваться ей некуда. Потом из меня вышел короткий страшный звук, совсем не похожий на голос.

Появилось предупреждение о разгерметизации, тут же исчезло: защита стянула повреждение. Комплекс обжал бедро. Обезболивание ещё не успело подействовать, и я не мог думать ни о чём, кроме ноги. Хотел выдрать её. Хотел, чтобы кто-нибудь выключил меня целиком.

— Кречет! — Орс говорил громко. — Ответьте!

— Зажало. Левую.

Больше ничего не получилось. Я видел, как Тарен поворачивается ко мне, возвращается в кабину плечом. Хотел отослать его к люльке. Прекрасно понимал, что сам без него теперь могу остаться здесь, и всё равно хотел приказать уйти. Изо рта полезло ругательство.

— Разжим отдай, — сказал он.

Я снял блокировку. Инструмент перешёл к Тарену. Он поставил губки между рамой и опорой комплекса. Я смотрел на его лицо так же, как минуту назад он смотрел на меня.

— Сто секунд до границы отхода, — сказал Орс.

— Сейчас, — выдавил я.

Тарен дал усилие. Голень сдвинулась. Боль поднялась до живота, обзор посерел по краям. Я вдруг испугался, что потеряю сознание: не смерти, о ней мысль была слишком большой, а того, что повисну на нём бессмысленным грузом.

— Смотри на меня. Ещё немного.

Я посмотрел. Он не выглядел спокойным. Зубы обнажились от усилия, щека дёргалась. Это почему-то помогло больше правильного уверенного голоса.

Губки разошлись ещё. Я вытянул корпус манипулятором, выдернул ногу и оказался снаружи. Ступня висела под неправильным углом. Увидел, отвёл взгляд, увидел снова в отражении. Комплекс зафиксировал голень двумя отдельными опорами.

— Наружу, — сказал я. — К буксиру. В люльку.

* * *

Курьер вращался между нами и фермой. Теперь он казался огромным: открытая пасть люка, распоротый бок, кабина, из которой мы только что выбрались. Мой трос шёл свободно. Я отдал крепление и начал отход к буксиру, который держал сопровождение чуть ниже.

У Тарена были слабые аварийные движители. Десять метров он прошёл сам. Я хотел следить за ним, за обломками, за отсчётом и за ногой одновременно; получалось только болезненно переводить внимание. Орс назвал свободный сектор. Я принял его слова без собственной перепроверки — и впервые за весь выход позволил другому человеку удержать часть мира.

Тарен вошёл в люльку боком. Замки приняли костюм. Я увидел две отметки, дал закрытие кожуха. Потом буксир подтянул меня в кресло. Левый нижний упор не сходился: травмированную ногу нельзя было ставить на место.

Система потребовала полного крепления.

— Аварийный возврат. Повреждение пилота, — произнёс я вслух.

Дополнительное ограничение тяги. Остаток до назначенной границы — три секунды. Я включил уход, и кресло прижало спину как-то почти ласково. Боль немедленно доказала, что ласка мне показалась.

Ферма шла сбоку, длинная чёрная стена с рядами огней. Мы уходили от неё. Курьер продолжал к ней. Между двумя линиями на расчёте наконец увеличивался просвет.

— Передавайте спасателям, — сказал Орс.

Я открыл подтверждение и не сумел завершить. Мысленно нажимал мимо — невозможная фраза, которая сейчас описывала происходящее очень точно. Пришлось проговорить последовательность. Управление приняли, буксир довернулся и пошёл к раскрытой раме спасательного аппарата. Ему расчистили прямой проход. Он пришёл раньше заявленного, но до курьера всё равно уже не успевал.

Удар я увидел на боковой камере.

Светлая полоса фермы разошлась белым пятном. Из пятна выступил нос курьера, повернулся, исчез. По другую сторону балки вылетели тёмные детали, и некоторые продолжали вращаться так медленно на вид, словно вся катастрофа происходила под водой. Ни грохота, ни дрожания воздуха. Только станционная схема последовательно закрывала новые объёмы, куда уходил металл.

Я смотрел на место, где минуту назад находилась моя голова.

— Тарен?

— Здесь.

— Точно?

— Кречет, я тебя слышу.

Надо было сказать что-то ещё. Я не нашёл ничего и начал смеяться. Два коротких выдоха, потом не хватило воздуха. Очень испугался, что сейчас заплачу в открытом канале. Закрыл передачу и несколько секунд просто дышал, пока не отпустило горло.

Спасатели приняли буксир. Защитная оболочка закрыла звёзды, давление поднялось. Появились настоящие звуки: шаги, удар инструмента о поручень, женский голос возле моей головы.

— Фиксаторы не трогаем.

— Я не...

— И хорошо. Посмотрите на меня.

Женщина опустилась сбоку, закрыв собой ногу. У неё была тёмная полоса от наушника на щеке и сердитые глаза усталого человека, которому сейчас важно, чтобы пациент перестал мешать.

— Где боль?

— Слева. Ниже колена. И выше тоже, когда двигают.

— По шкале?

Я назвал середину. Она посмотрела на показатели.

— Мне лечить нужно, а не оценивать вашу выдержку.

Я назвал настоящее число.

Она ввела препарат, положила ладонь мне на плечо и держала, пока второй спасатель закреплял переносную опору. От этого простого прикосновения стало легче ещё до лекарства. Я лежал в кресле, слышал, как рядом обсуждают кровоток и сосуды, и впервые мог не участвовать в решении.

Когда начали снимать верхнюю часть комплекса, я внезапно вцепился в рукав спасателя. Тот остановился сразу. Я знал, что без этого меня не переложить; видел целую стену, воздух вокруг, закрытый наружный шлюз. Но освобождение замков слишком напоминало момент, когда я уходил из кресла к вращающейся кабине.

— Подождите, — попросил я.

— Ждём.

Женщина не стала объяснять мне, насколько я мешаю работе. Проверила крепление ноги и назвала следующее движение: они отсоединят плечевую раму, нижнюю часть понесут вместе со мной. Я разжал пальцы. Извинение получилось шёпотом.

— Вон тому извинитесь, — сказала она и кивнула на второго спасателя. — Вы его куртку собрались оставить себе.

Мужчина спокойно расправил рукав.

— Хорошая куртка. Я бы тоже держал.

Они дождались моего кивка и продолжили. На первом переносе я всё равно задержал дыхание, на втором сумел выдохнуть. Боль отступала медленно. Вместо неё приходил озноб, который казался странным в тёплом отсеке. Мне положили на грудь покрывало, и я ухватился за его край с той же силой, с какой недавно держал чужую металлическую раму.

Тарен стоял у стены. Его вывели из люльки, сняли шлем. Он держался за поручень обеими руками и смотрел на меня. Я показал ему большой палец; вышло настолько бодро и фальшиво, что мы оба сразу отвели глаза.

На экране приёмного отсека появилась сводка по ферме. Рабочие посты выведены, район закрыт, осмотр начат. Я спросил о людях у девятой опоры. Врач ответила, что ближайшие площадки успели очистить. Я всё равно искал строку, которая сказала бы больше.

— Там никого не было, — произнёс Тарен. — Я видел до удара. Они ушли.

Я повернул к нему голову и кивнул. Приёмщик с его кассетами вдруг стал человеком, которого мне очень хотелось завтра услышать раздражённым.

Орс вызвал, когда нас переносили.

— Смену закрыл. Буксир принят, люлька принята. Ничего больше сдавать не нужно.

— Сейр?

— Со мной.

— Передайте, я...

Я остановился. Не сумел придумать, что передать.

— Сами скажете, — ответил мастер.

В медицинском секторе было тепло. Другая женщина в светлой форме объяснила вмешательство: повреждённая левая голень, сохранённое кровоснабжение, восстановление тканей и кости. Потом спросила согласие. Я слушал внимательно, хотя слова уже расползались. Очень боялся спросить главное, потому что ответ мог оказаться таким, после которого придётся заново разбирать всю жизнь.

— Я ходить буду?

Пока она смотрела данные, я успел представить свою комнату. Столешницу, за которую можно держаться на пути к двери, слишком узкий проход у кровати, лестничную площадку в родительском доме. Особенно отчётливо почему-то возникло последнее: знакомый поворот, сумка в правой руке, мать открывает раньше звонка. В этой картине я уже добрался домой, каким-то образом решил самое невозможное, а теперь не мог подняться на несколько ступеней. От такого обмена мне стало обидно до тошноты.

Я ждал ответа и пытался не смотреть на врача просительно. Получалось плохо. Она это видела. Отложила экран, проверила, не слишком ли сильно фиксатор сжимает запястье, затем вернулась к моему вопросу. У неё было несколько пациентов и наверняка ещё больше ожидающих решений. Всё же эту короткую паузу она отдала мне целиком, не ответив через плечо на чей-то вызов из соседнего отсека.

Она дождалась, пока я перестану прятать от неё взгляд.

— По нынешней картине прогноз хороший. Сначала восстановим. Затем будете учиться доверять ноге.

— Она останется моя?

— Ваша. Мы её у вас не покупаем.

Я засмеялся уже нормально, тихо. За прозрачной стеной проходил Тарен с медиком; увидел меня и остановился. Не махал, просто стоял, пока крышка не начала закрываться.

Я хотел ещё раз убедиться, что он живой. Успел. Потом над лицом остался тёплый свет, и стало можно отпустить всё остальное.

Глава 10 На двух ногах

Глава 10. На двух ногах

Первое, что я сделал после пробуждения, — попытался убрать левую ногу. Кто-то касался пятки и тело решило, что дальше опять будет больно. Фиксатор не позволил дёрнуться. Над краем капсулы появилась врач с тонким прозрачным стержнем в руке.

— Проснулись? Хорошо. Где коснулась?

— Слева.

— Это мы оба знаем. Покажите точнее словами.

Я назвал наружный край пятки. Она отметила ответ, передвинула стержень. Я закрыл глаза, решил, что следующего прикосновения не почувствую и сразу почувствовал. На третьем перестал ожидать подвоха. Врач прошла по стопе, попросила пошевелить пальцами, снова проверила участок возле щиколотки.

— Теперь можно посмотреть.

Я приподнял голову.

Ноги лежали рядом, одинаковой длины. Левая голень была розовая, с непривычно гладкой кожей. Под коленом оставалось слабое пятно, но самого страшного там больше не было. Я помнил неправильно повёрнутую ступню так отчётливо, что теперешняя картинка казалась ошибочной. Пошевелил пальцами ещё раз. Они послушались.

— Можно рукой?

— Касаться. Не давить.

Я положил ладонь на тёплую кожу. Потом провёл до щиколотки, осторожно, как по чужому лицу. Кость находилась внутри, где ей положено. Кожа не расползалась. Всё держалось вместе. У меня неожиданно задрожали губы и я прикусил нижнюю.

Врач сделала вид, что сверяет запись. Дала мне минуту. Потом сказала:

— Двадцать часов после поступления. Основное восстановление закончено. Осталось согласование движений, контроль и постепенная нагрузка.

— Двадцать?

— Да.

Я посмотрел на неё, на ногу, снова на неё. Она усмехнулась краем рта.

— Мне уже приходилось удивлять пациентов. Но обычно они недовольны, что долго.

Я спросил, можно ли вставать. Она объяснила, как именно можно и с кем. Затем я спросил о работе, будто первый ответ каким-то образом не относился к людям, которых держат за локоть возле кровати.

— Внешний комплекс после отдельного допуска. Сегодня учимся пользоваться ногой.

При слове «отдельного» я вспомнил деньги. Врач заметила, как я открыл финансовую запись, и сама вывела нужную строку. Рабочая авария, страховка работодателя, медицинское обеспечение покрыто. Я прочёл дважды.

— Теперь хорошо? — спросила она.

— Теперь очень. Можно удивляться дальше.

Мне дали воду. Она пахла ничем, имела ровно ту температуру, при которой воду не замечаешь. Я выпил почти всю и подумал, что хотел бы запомнить этот вкус. Удовольствия за последние недели бывали разные, но ни одно не сравнится с возможностью шевельнуть собственными пальцами и запить это обычной водой.

* * *

До поручней я дошёл с помощью. Дальше сотрудник восстановления велел стоять, держа руки свободно. Я держался обеими руками так, словно поручни собирались уехать без меня.

— Можно отпустить левую.

Я отпустил правую.

Он посмотрел на меня. Я разозлился, потом сам рассмеялся. Смех вышел коротким: мышцы живота тоже успели натрудиться во вчерашнем комплексе. Оказалось, мои представления о больном месте слишком ограниченны.

Первый шаг получился с сильным перекосом. Я навалился на здоровую ногу и поставил восстановленную носком, осторожно проверяя пол. Сотрудник попросил вернуться. Я хотел объяснить, что ходил до этой станции много лет, передумал. Человек наблюдал за мной пять минут и вероятно, уже видел достаточно доказательств моего опыта.

— Она держит, — сказал я.

— Держит.

— А я не верю.

— Пока не обязаны. Переносите вес понемногу.

В соседней части зала мужчина учился поворачивать голову. Он двигался всем корпусом и каждый раз сердился на собственные плечи. Женщина возле него переставляла маленькую световую метку: сюда, теперь сюда. Меня удивило, с какой завистью я посмотрел на его совершенно исправные ноги. Потом он взглянул на мою свободно повернувшуюся голову и стало неловко.

Мы встретились глазами, он криво улыбнулся. Я ответил и сделал ещё один шаг.

Через полчаса я добрался до стены. На обратном пути уже смотрел вперёд, хотя поручень продолжал чувствовать боком, будто он был частью тела. Болей не было. Под коленом тянуло, мышцы быстро уставали. Со мной происходило что-то удивительно будничное для человека, которому только что вернули голень: хотелось сесть, хотелось есть и очень хотелось, чтобы помощник перестал смотреть на каждый мой шаг.

Мне разрешили пройти до раздевалки самостоятельно. Там выдали одежду. Левая штанина была отремонтирована, шов проходил косо и заметно. Я долго смотрел на него, потом надел штаны. Ткань сохранила след, с которым медицина управилась быстрее портного.

В комнате ожидания сидел Тарен. Поднялся, увидел, как я иду и снова сел. Я оценил это движение прежде, чем понял почему: он оставлял мне самому закончить путь до кресла.

На столе стояли два стакана. Один с меткой медицинского рациона. Возле них лежали ненужные салфетки, тщательно сложенные Тареном в ровную стопку.

— Ты давно здесь?

— Недолго.

Салфеток было достаточно, чтобы не поверить.

Я сел. Слишком резко, потому что очень хотел сесть обычно. Под коленом потянуло, я поморщился. Тарен отвёл взгляд к двери.

— Не изображай, что не заметил, — сказал я.

— Хорошо. Плохо сел.

— Спасибо. Так лучше.

Он подвинул стакан. Мы некоторое время пили молча. В коридоре проехала пустая каталка. Я проследил за ней взглядом до самого поворота.

— Вчера я испугался, — произнёс Тарен.

— Я заметил. Через прозрачную стенку.

— Когда тебя зажало.

Я посмотрел на него. Он перестал складывать салфетки.

— До этого тоже. Но там хотя бы понятно было, чего ждать. А потом ты кричишь, я слышу и понимаю, что сам тебя туда позвал.

— Ты меня не звал.

— Про люк сообщил.

— Диспетчеру. Я сам полез.

Он провёл пальцем по мокрому ободку стакана.

— Я знаю. Поэтому не собираюсь объяснять тебе, что ты должен был делать.

Я не ожидал от него такого разговора. Готовился к благодарности, к неловкой шутке, к короткому обмену, после которого оба смогут сделать вид, что теперь всё нормально. А он сидел напротив и говорил о неприятном, не спрашивая, удобно ли мне слушать.

— Я тебя хотел выгнать, — сказал я. — Когда ты взял разжим. Чтобы ушёл к люльке. И одновременно боялся, что уйдёшь.

Тарен кивнул.

— Я слышал только ругань.

— Повезло тебе.

— Не уверен. Переводчик завис на середине.

Мы засмеялись. На этот раз получилось. Потом Тарен сказал «спасибо», без продолжения и я смог ответить:

— Ты меня тоже вытащил.

Он протянул руку через стол. Я пожал её и заметил, что у нас обоих пальцы ещё немного дрожат.

* * *

Тарен погасил мой учебный кредит. Я узнал это не от него: пришло уведомление, пока мы разговаривали. Открыл, решил, что смотрю не тот счёт, вернулся, прочёл назначение. Тот самый долг за пилотский модуль и курс. Остаток нулевой.

— Ты сделал?

— Я.

— Без спроса.

— Да.

Я поставил стакан. Слишком сильно: крышка щёлкнула, тёплый напиток вышел через отверстие на пальцы.

— Не надо было.

— Уже сделал.

Его спокойствие раздражало. Очень легко быть спокойным, когда у тебя есть деньги, чтобы закрыть чужой долг одним движением. Я услышал собственную мысль и немедленно устыдился. Тарен вообще не обязан был разбираться в том, как я привык принимать помощь.

— Я не продавал тебе вчерашний выход.

— Я покупку не оформлял.

— Но выглядит...

Он подождал. От этого ждать пришлось и мне. Закончить фразу я так и не сумел.

Тарен подтянул к себе стакан, убрал разлитое салфеткой.

— У меня погиб корабль. Личные вещи почти все дублированы. Страховая и владелец будут выяснять своё. Я сейчас мог позволить этот подарок. Мне хотелось сделать хоть одну вещь, которую можно закончить сегодня.

Я молчал.

— Исходный долг не трогал. Догадываюсь, что ты сочтёшь это ещё одной неправильной деталью. Но туда лезть без разговора уже не стал.

Он признал это настолько просто, что спор потерял удобный предмет. Я открыл второй счёт: оформление, обустройство, интерфейс; обычные удержания продолжались. Тарен освободил мне будущую учёбу. Не выкупил меня из всей здешней жизни, не обещал оплачивать её дальше.

— Я не хочу привыкать, что за меня всё решают, — сказал я.

— Тогда реши, как учиться дальше. Можешь даже без моего участия.

— А если с твоим?

— Посмотрим, удастся ли нам просидеть час за учебным пультом и не поссориться.

Я покачал головой, взял новую салфетку и начал вытирать уже сухой стол.

— Спасибо. Привыкну, что сказал это дважды за один день.

— Не торопись. День ещё не закончился.

Вечером пришли Орс и Сейр. Сейр принёс мою сумку, застёгнутую так тщательно, будто внутри перевозили жидкость. Часы оказались на месте. Я надел их сразу, проверил ход и только после этого поздоровался как следует.

Орс принёс фрагмент записи. Предупредил, что полный разбор позже, а сейчас покажет только положение комплекса перед травмой. Я почти попросил не показывать. В последний момент удержался: если оставить там белое пятно, нога станет напоминать о нём сама, когда захочет.

На неподвижном кадре моя левая голень находилась в проёме. Верхний захват стоял надёжно, нижняя опора была удобна для работы и уязвима для поворота корпуса. Перенос верхнего крепления занял бы шесть-семь секунд. Эти секунды у меня были.

— Не увидел, — сказал я.

— Теперь увидели.

— Выход разбирать будут?

— Разрешение моё и диспетчера в записи. Разберут ваши действия. Отдельно от разрешения.

Я кивнул. Было неприятно смотреть, как просто выглядит моя ошибка, когда изображение можно остановить. Орс не стал повторять её другими словами. Выключил запись и спросил, когда следующий осмотр.

Если через два дня медики подтвердят допуск, сначала он проверит меня в комплексе внутри станции. Потом короткий выход с напарником и только после этого решит, возвращать ли прежний допуск. Мне хотелось сразу спросить о буксире, но я посмотрел на шов штанов и промолчал. Порядок был разумный.

Сейр сообщил, что на выдаче уже рассказывают, как я отказался уходить и Орс ничего не мог со мной сделать. Мастер медленно повернулся к нему.

— Передайте им, чтобы посмотрели время начала отхода. Там есть запись.

— Передам.

— Без вашей добавки про три секунды.

Сейр закрыл рот. Я рассмеялся первым. Он тоже улыбнулся, а Орс сделал вид, что занят медицинским приложением.

Уходя, Сейр задержался.

— Про отца в перерыв я неудачно сказал.

— Нормально сказал. Я неудачно ответил.

Мы постояли, не зная, надо ли ещё что-то объяснять. Потом он сунул мне пакет: нормальная сухая еда, которую действительно можно грызть. На упаковке крупно отметил нужное поле.

— Чтобы не путал.

Я пообещал учиться и этому.

* * *

Из медицинского сектора мы с Тареном пошли через обзорный переход. Он предложил короткую дорогу, я выбрал длинную и через двести метров начал жалеть. Признался только возле прозрачной стены. Мы сели на низкую опору, хотя по форме она явно предназначалась для ожидания стоя.

За стеной пересекались фермы. Между ними светились другие кольца, центральный цилиндр уходил в темноту. Где-то там разбирали курьер. С нашего места повреждённый участок скрывался за конструкциями.

— Любил машину? — спросил я.

Тарен посмотрел в ту сторону.

— Привык. Знал, какой звук у неё лишний. В последнее время начал спорить с владельцем о замене узла. Без связи с нынешним отказом, другой узел. Теперь спорить не о чем.

Он рассказал об исследовании разрушенного управляющего блока. Почему резервное отсечение не сработало сразу, ещё выясняли. Я слушал без собственной версии. После аварии человеку часто предлагают целую россыпь объяснений, каждое дешевле предыдущего. Мне самому хватало воспоминания о том, что я видел со стороны люка.

Потом он спросил про мой самолёт.

Я рассказал всё с начала. Земля, служба, испытательный аэродром, изделие шестьдесят один. Отделил то, что видел, от того, чего не знал сам. Контур включили по программе. Приборы показали нарушение. За остеклением оказались чужие звёзды. Никакого полёта между двумя известными точками у меня не было.

— Саар нашёл, — сказал я. — Обычный сборщик. Мог пройти мимо, но полез смотреть. Я потом долго пытался понять, почему.

— Спросил?

— Не так, наверное.

— Ещё спросишь.

Я достал квитанцию по корпусу. Государственная машина, заявитель и пилот — я; приостановленная плата за хранение, освидетельствование, отдельный доступ. Тарен прочёл запись. Проверил контактное подразделение, открыл строку о перемещениях.

— Вот по этому должны уведомлять. Сохрани исходный документ отдельно.

— Я хочу попасть к нему. Посмотреть собственными глазами.

— Запросим осмотр. Обещать доступ я не могу.

— Ты кого-нибудь там знаешь?

Он посмотрел на меня с лёгкой усталостью.

— Даже если знаю, это защищённый сектор. Тебе нужна понятная процедура, которую можно продолжить после разговора.

Меня взяло раздражение: человек выжил вчера в люльке под моим креслом, а сегодня объясняет процедуру. Я заметил эту мысль вовремя и ужаснулся её подлости. Выходит, подарок принять трудно, зато самому мгновенно начинаю мысленно выставлять счёт.

— Извини, — сказал я. — Я спешу там, где не могу ускорить.

— Понимаю.

— В самолёте записи. Всё, что происходило до переноса. Если там вообще был какой-то след, он там. А я сижу рядом и даже не знаю, куда поставили машину.

Тарен прислонился плечом к стене.

— Это включим в запрос. Только без вывода, что запись уже что-то объясняет.

Я согласился. Мы составили короткое обращение: сохранность, условия осмотра, сведения о работах, возможность присутствия заявителя. Слово «владелец» я сам убрал. Борт принадлежал моему государству. То, что государство здесь не умели найти, не давало мне права его продавать.

Обращение ушло. Подтверждение пришло почти сразу, ответа на вопросы не было. Я посмотрел на него и вдруг устал так, будто весь путь из медицинского сектора проделал бегом.

Тарен предложил добраться до жилья на внутреннем транспорте. На этот раз я не спорил.

На остановке он купил два места, увидел моё лицо и указал на цену.

— Это уже можешь вернуть.

Я вернул сразу. Он фыркнул. В вагоне я занял кресло возле прохода, вытянул ногу и наконец перестал следить, кто замечает мой осторожный шаг. Напротив сидел человек с маленьким ящиком растений. Один побег торчал из щели крышки. Хозяин всё время придерживал его пальцем, чтобы не ударить о соседнее кресло. Меня почему-то совершенно заворожила эта забота: станция, тысячи тонн техники вокруг, а он везёт несколько листьев и переживает, что загнётся стебелёк.

— У тебя дома что растёт? — спросил я Тарена.

— Ничего.

— Не любишь?

— Забываю. Потом долго извиняюсь перед пустым горшком.

Мне стало смешно. Такого Тарена я ещё не знал: человека, который вовремя выключит опасный двигатель, но не вовремя польёт домашнюю зелень. Захотелось самому завести что-нибудь на столе. Желание было настолько мирным, что я испугался уже его. Как будто маленький горшок означал согласие оставаться здесь навсегда.

Я промолчал. Тарен, кажется, заметил перемену, но спрашивать не стал. На нашей остановке помог только с сумкой. До своей двери я дошёл сам.

* * *

На следующий день он появился с учебным пультом. Мы устроились в общей комнате: у меня для двух взрослых мужчин и раскрытого стола не хватало одного измерения. За соседней перегородкой кто-то разогревал еду, пахло пряным. Я захотел есть за полчаса до разрешённого времени.

Тарен загрузил наш перехват, но оставил только начальную обстановку.

— Покажи, как выбирал.

Я показал нижний подход, запас для отхода, направление обломка. Он спросил о другом варианте. Я нарисовал его: если отсечение не получится, сближение придётся прекратить. На схеме линия отхода обрывала почти завершённое движение к человеку.

— Я хотел бы знать, что всё сделал единственно правильно, — признался я.

— Я бы тоже хотел. Про свои команды.

— А как было?

— Достаточно хорошо, чтобы разговаривать здесь. Остальное посмотрим по записи.

Он не раздавал мне полного оправдания. Себе тоже. На деле разговор вышел легче, чем обещало начало.

Потом Тарен дал две грузовые платформы и небольшой аппарат между ними. В первой попытке я берёг зазор и опоздал со временем. Во второй берёг время и сжёг лишнее. В третьей потянул нос туда, куда уже летел боком, как будто от правильной ориентации менялась скорость.

— Убери разметку, — сказал он.

— Ты же только что дал её.

— И вижу, как ты за неё держишься.

Я с досадой убрал подсказки. Взял управление. Два раза сделал лишнее движение, на третьем понял руками — хотя руки снова были ни при чём, — что поворот корпуса не обязан поворачивать путь. На Земле это знание не требовало доверия телом. Здесь требовало.

В соседней комнате уронили посуду. Я вздрогнул и почти одновременно поправил тягу. Тарен остановил упражнение.

— Ты устал.

— Я только начал попадать.

— Вот этим и закончим.

Я хотел спорить. Вместо этого поднялся слишком быстро, нога отозвалась тяжестью. Тарен выключил пульт. Спор окончательно утратил смысл.

Мы пошли есть. В столовой я выбрал знакомое блюдо и получил незнакомую добавку: перепутал поле заказа. Тарен попробовал кусочек, задумался и подвинул миску обратно.

— Это у них сладкое.

— Я понял. Когда мясо стало десертом.

Он предложил поменяться. Я отказался из упрямства, съел ещё ложку, признал поражение. Мы обменялись половинами порций. Он ни разу не припомнил мне это до конца ужина, что я оценил как редкую выдержку.

* * *

За едой выяснилось, что моему наставнику шестьдесят четыре.

Я долго смотрел на него. Он спокойно продолжал есть.

— Что?

— Я думал, мы примерно ровесники.

— Если тебе тоже шестьдесят четыре, то да.

— Тридцать пять.

— Неплохо сохранился.

Я опустил ложку. Он усмехнулся и объяснил про нормальную медицину: восстановление, контроль, возможности, которые я уже успел проверить собственной ногой. Возраст оставался возрастом, но не обязан был сразу отражаться в суставах и лице.

Потом оказалось, что Тарен командовал шестнадцатью истребителями имперского флота. Передал звено после кампании против пиратских групп и ушёл в резерв. Рейсы выбирал потому, что любил летать и хотел сам решать, куда возвращаться вечером.

— Получилось? — спросил я.

— Иногда очень хорошо получалось. Мог несколько смен ничего не планировать.

— А потом летел?

— Потом становилось скучно.

Я понял его слишком хорошо. Говорить об этом было приятнее, чем о причинах ухода, поэтому сначала рассказал про земные испытания: длинные ожидания, короткие режимы, злость на погоду, странное счастье, когда машина наконец делает то, ради чего её строили. Он спросил, какой я был по званию. Я ответил: капитан. Военный лётчик-испытатель. Здесь от этих слов пока не открывалось ни одной двери.

— Ты ими всё время дверь пробуешь? — спросил Тарен.

— Иногда. Обычно молча.

— Понимаю. После резерва у меня тоже возникало желание объяснить приёмщику, кем он пытается командовать.

Я засмеялся. Он рассказал про свой первый гражданский груз: слишком дорогие образцы, слишком маленький аппарат у заказчика, который беспрерывно спрашивал, почему нельзя лететь быстрее. Про бой с пиратами, за вечер сказал гораздо меньше. Только когда речь коснулась ремонта, упомянул машину, которой не хватило кабины для возвращения.

Я спросил, почему медицина не помогла. Спросил грубо, почти по-детски, как будто чужая гибель нарушала обещание, данное лично мне розовой кожей на голени.

Тарен отложил прибор.

— Потому что разрушенный мозг восстановлением ноги не заменишь. Потому что человека иногда не находят вовремя. Или находят то, что уже нельзя вернуть.

— Прости.

— Не спрашивай так при его друзьях. Я сейчас могу ответить.

Мне стало жарко. Я кивнул и некоторое время занимался едой, давая ему возможность самому решить, продолжать ли.

Он заговорил о сестре. Элира, инженер. Узнала об аварии и прислала длинное сердитое сообщение; первым делом потребовала документы по отказу, затем выяснила, ел ли он после выписки.

— В правильном порядке, — сказал я.

— По её мнению.

— Наш ведущий тоже переживал через перечень неисправностей.

— У тебя кто остался?

Я перечислил родителей и брата. Жены и детей не было. Слово «остался» застряло в горле: я знал их живыми на момент взлёта, дальше начиналось незнание. Тарен не попытался его заполнить.

Я рассказал, как отец отдал часы. Без красивой речи, просто вынул и положил рядом с моей курткой. Как мать умела по одному «нормально» в телефоне понять, что вылет вышел тяжёлым. Как брат возился с краном и ждал меня в субботу, а заодно доказывал, что инструмент я храню неправильно. Всё это было мелкое, не подходившее для объяснения целого мира. Зато наконец я мог говорить об отце, матери и брате с человеком, который слушал без анкеты перед глазами.

Еда остыла. Тарен заказал тёплую воду и спросил про кран. Я объяснил. Он сказал, что с таким инструментом тоже не справился бы, и мне впервые за долгое время удалось вспомнить квартиру, не провалившись сразу в пустоту после неё.

— Мне иногда здесь хорошо, — сказал я неожиданно для себя.

Тарен дождался продолжения. Я покрутил стакан, посмотрел на своё отражение в тёмной полосе стола.

— На буксире было хорошо. После лечения встал на ноги — тоже. Даже сейчас, когда ты рассказал про первый гражданский рейс. А потом вспоминаю, что они там не знают ничего. И выходит вроде как...

— Что?

— Забыл о них. Устроился.

Он помолчал. За соседним столом громко поспорили о счёте, официант подошёл с терпеливым лицом. Мне захотелось, чтобы Тарен поскорее сказал что-нибудь утешительное и позволил сменить тему. Он вместо этого спросил:

— Ты сам чего хотел бы для брата, если бы его занесло сюда?

Я нахмурился. Слишком удобный вопрос, на который полагался правильный ответ.

— Я понимаю, куда ты ведёшь.

— Тогда не отвечай мне. Я вообще не знаю, как тебе с этим справляться. Когда уходил из флота, рядом оставались люди, которым было тяжелее. Я чувствовал себя довольно паршиво, хотя никого не бросал по приказу. Потом однажды обнаружил, что целый день о службе не думал. Сперва обрадовался. Вечером начал сам себе портить настроение.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Получилось перестать?

— Иногда. Элира помогала тем, что звала делать обычные вещи. И сердилась, когда я отказывался без причины. Тебе я пока предлагаю обычный ужин.

— С мясным десертом.

— Сам выбрал.

Я доел свою половину. Он не объяснил мне, что я обязан чувствовать и от этого стало легче принять маленькое удовольствие, которое уже происходило. Мы ещё немного посидели за столом. Я рассказал про одну глупую аэродромную ссору и в середине неожиданно вспомнил смешную подробность, совсем забытую после переноса. Тарен рассмеялся, задав единственный вопрос, который наверняка задал бы и брат: кому в конце досталось чинить сломанное.

* * *

Карточку испытательного задания я достал уже после еды. Тонкая земная бумага неуместно выглядела на чистом местном столе. Прижал угол, чтобы не закрутился, показал дату, режимы, подпись. Тарен спросил, можно ли снять копию. Я разрешил.

— Это поможет найти?

Он долго смотрел. Переводчик распознавал часть знаков только с моим пояснением.

— Подтвердить историю, возможно. Для адреса нужно больше. Ваш календарь привязан к вашей планете.

Я объяснил координаты аэродрома. Он кивнул: пригодятся, когда найдётся сама планета. Ответ был очевидным и именно поэтому его особенно не хотелось слышать.

Мы составили карточку Солнечной системы. Одна звезда, Земля третья, восемь планет по нашей классификации, одна Луна. На сомнительных величинах я останавливался. Тарен отмечал уверенность отдельно. Когда я попытался дополнить школьное воспоминание догадкой, он попросил оставить пустое поле.

Я перечислил названия ярких звёзд. Потом понял, что название «Сириус» здесь само по себе значит примерно столько же, сколько фамилия незнакомого человека. Нужны измерения, направления, точка наблюдения. Даже знакомый рисунок созвездия меняется, если смотреть с другого места.

— Здесь ногу за сутки собирают, — сказал я. — А нормальную звезду с восемью планетами найти нельзя.

Прозвучало жалко. Тарен не стал спорить.

— Каталог слишком большой. И неполный. Общего описания мало.

Я кивнул. Некоторое время держал бумагу, не убирая. Потом разрешил ему сохранить копию и исходные сведения для поиска. Он отправил такую же запись мне.

Вечером я написал Саару. Сообщил о травме и сразу о восстановлении, поблагодарил за прежнюю помощь, спросил, как работа. Подробности аварии сократил: представил, как на его борту получат первую строку, а до второй доберутся не сразу. Про Тарена написал просто: появился товарищ, помогает учиться. Прочёл и оставил слово. Оно уже не было авансом.

* * *

Через два дня я вернулся к Орсу. Медики подтвердили готовность к постепенной работе; мастер проверил меня внутри и разрешил короткий выход с Сейром. На левом фиксаторе я задержался дольше обычного. Сейр стоял рядом, делал вид, что читает задание, хотя давно его знал.

— Можно идти, — сказал я наконец.

Возле шлюза чужая смена сдавала оборудование. Рабочие переговаривались, спорили о комплекте наконечников, один старательно вытряхивал из кармана мелкий крепёж. Я слушал их и вдруг понял, что скучал по этому шуму. В медицинском секторе любое движение вокруг касалось меня. Здесь я снова был одним из людей, которым требуется вовремя надеть снаряжение и пройти наружу. Сейр дал мне самому принять маршрут, дождался подтверждения и лишь потом открыл свою часть задачи. Он не подхватывал мои руки при каждой заминке. От этого они быстрее вспомнили привычные действия.

— Можно. Только ты ещё раз рукой проверь, если хочешь.

Я проверил. Поблагодарил без слов, коротким взглядом.

Первый удар рабочего захвата отдался через металл и я дёрнул ногой. Комплекс удержал меня. Сейр немедленно остановил инструмент.

— Больно?

— Нет. Испугался.

Произнести оказалось труднее, чем признать ошибку на записи. Орс подтвердил паузу, не вмешиваясь в остальное. Я посмотрел на опору: другая рама, другая точка крепления, левая голень вне хода захвата. Всё это приходилось заново сообщать собственному телу.

Мы постояли. Звёзды никуда не делись, никто не торопил. Потом я попросил продолжить. Следующего щелчка ждал заранее и вздрогнул меньше. К концу задачи перестал считать закрытия. На обратном пути просто устал, как до аварии. Это была замечательная, совершенно обычная усталость.

В комнате меня ждало расписание Тарена. Учебные сеансы, малый аппарат под наблюдением, проверка для расширения гражданского допуска. Между ними мои смены и контрольные осмотры. Шёл уже второй месяц на Эранте. Я открыл его так, словно это был план на аэродроме: убрал занятие после внешней смены, оставил сон, перенёс ещё одно из-за ноги.

Тарен подтвердил поправки. Спросил, всё ли подходит.

— Да. Только свободный вечер один оставим.

— Для чего?

— Пока не знаю. Хочу сначала его иметь.

— Разумно. Можем однажды поесть без пульта.

Я согласился. После разговора прошёл от стола к двери и обратно, без всякой необходимости. Потом убрал карточку испытаний, проверил уведомления по самолёту — ответа ещё не было — и поставил часы возле постели.

Левая нога немного устала. Я устроил её удобнее и выключил свет сам, не дожидаясь, пока это сделает крышка медицинской капсулы.

Глава 11 Граница рядом

Глава 11. Граница рядом

На первом оплачиваемом рейсе с Тареном я получил три вещи: место за управлением служебной капсулы, довольно тяжёлый блок охлаждения и пассажира, которому хотелось оказаться на платформе ещё до нашего вылета. Пассажир сопровождал груз. Сел, пристегнулся, посмотрел время и сразу спросил, нельзя ли быстрее.

Я начал отвечать про маршрут. Тарен поднял ладонь, предлагая мне заняться движением и выяснил причину спешки. Оказалось, у человека заканчивалась смена, а сменщик без принятого блока отказывался закрывать передачу. Всю дорогу его будут ждать. Потом ему предстояло ехать обратно.

— Когда примут, попробуем взять вас, — сказал Тарен. — По заявке и при наличии места.

Пассажир заметно успокоился. Я уменьшил продольную тягу, сохранив запас на подход. Отметка груза перестала раздражающе мигать на границе выбранного режима.

— Что? — спросил я Тарена, увидев его взгляд.

— Ничего. Уже сам убрал.

За несколько недель после аварии я привык к правому креслу, в котором сидел мой наставник. Он отвечал за рейс, я управлял и получал деньги за действительную работу вторым пилотом. Иногда он вмешивался слишком рано, по моему мнению. Иногда, как выяснялось на разборе, слишком поздно по его. Мы уже умели спорить об этом без опасения, что благодарность за спасение запретит одному говорить, а другому слышать.

С капсулой у ремонтного причала я справился сам. Погасил относительную скорость, дал захватам закрыться, дождался подтверждения. Наш пассажир отстегнулся и подался к двери ещё до окончания контроля давления.

— Подождите сигнал, — сказал я.

— Здесь же...

Он посмотрел на мою руку у замка и сел обратно. Через несколько секунд мы открыли. На выходе он извинился, попросил не уходить без него и побежал за приёмщиком.

Тарен поставил отметку о рейсе.

— Третий без вмешательства.

— Считаешь?

— Пытаюсь понять, за что берут мои деньги.

— За молчание уже можно выставлять отдельную строку.

Он посмотрел на меня так, будто действительно раздумывал над тарифом. Я начал разгрузку, не дожидаясь решения.

* * *

На обратном пути мы простояли у контрольной точки дольше, чем летели с грузом. Наш сопровождающий успел вернуться, сел с огромным облегчением и тут же заснул. Через минуту нас остановили, отдав поперечный коридор имперскому конвою.

Сначала из-за края кольца вышел нос транспорта. Я смотрел на него без увеличения: длинная тёмная поверхность пересекала рабочие огни. Затем появился второй. По краям держались корабли охранения, маленькие только в сравнении с тем, что они сопровождали. Один сместился наружу и занял место напротив просвета в ферме.

Тарен развернул широкий обзор. Я повторил, не спрашивая. Капсула находилась в разрешённой точке, но пустого места вокруг хотелось иметь побольше.

— Таких конвоев стало больше? — спросил я.

— Да. Усиливают границу.

— Из-за грузов?

— В том числе. Император лично подписал указ о дополнительных проверках через спорные системы. Диспетчерам вчера прислали новый порядок.

Порядок добрался и до нас. Служебный аппарат приблизился, запросил груз, экипаж и пройденный маршрут. Я передал документы, включая обратного пассажира. Женщина на контроле дважды сверила запись, потом объяснила, какой боковой проход нам откроют. Говорила быстро и вежливо; по фону было слышно, как её вызывают ещё три борта.

— Надолго это? — спросил я Тарена после завершения проверки.

— Не знаю.

— Хоть предположение?

— Переговоры могут сдвинуть дело. Могут не сдвинуть. Я вижу те же новости, что и ты.

Он ответил чуть резче обычного. Я понял: сам тоже хотел бы знать. Из тёплой кабины было удобно спрашивать бывшего военного о сроках чужих политических решений, будто ему вместе с правым креслом выдали закрытый канал к правителям.

Пассажир проснулся на слове «проверка», посмотрел на время и тихо выругался. Я сообщил, что новую посадку уже согласовали. Он кивнул, снова закрыл глаза. Большие корабли занимали коридоры, а живой человек продолжал пытаться добрать двадцать минут сна перед тем, как его снова куда-нибудь вызовут.

Разрешение пришло, когда передний транспорт уже скрылся за кольцом, а второй ещё закрывал нам половину вида. Я начал движение по боковому проходу. На одном участке охранный корабль оказался выше нас, настолько близко на глаз, что я различил отдельные крышки на его борту. Моя капсула могла бы целиком поместиться возле одной из них, оставив место для грузового захвата.

Тарен проследил за ним до потери видимости. Я не спрашивал о вооружении: он явно смотрел на что-то другое. Когда корабль ушёл за опору, наставник чуть изменил положение плеч, как человек, который наконец заметил собственную усталость.

— Знакомая машина? — спросил я.

— Похожая. С такими ходили в сопровождении.

— Скучаешь?

— По некоторым людям. По тесному расписанию меньше.

Я хотел уточнить, по кому именно, но он уже вернулся к нашему расходу. Пожалуй, вопрос был для другого места. Мы везли уснувшего работника, рядом проходил конвой, и бывший командир шестнадцати машин добровольно следил за тем, как я привожу капсулу к гражданской площадке. Его нынешняя жизнь перестала казаться мне простой паузой между двумя важными занятиями.

* * *

Я переехал в собственную съёмную комнату на один переход дальше. У неё был стол, который не требовалось складывать перед сном, и нормальное место для одежды. Плату впервые внёс сам, без центра размещения. После оплаченных рейсов у меня оставалось достаточно, чтобы это решение не напоминало прыжок через неизвестную яму.

Перед оплатой я всё-таки пересчитал остаток. На учёбу, на несколько смен жилья, на еду. Исходный долг продолжал уменьшаться удержаниями, но ещё существовал; закрытый Тареном учебный счёт находился рядом и каждый раз останавливал взгляд. Приятно было впервые выбирать по удобству. Я даже посмотрел комнату дороже, с широким световым экраном на стене. Потом представил, как стану экономить на нормальном ужине ради чужого нарисованного пейзажа, и вернулся к столу. Администратор не удивилась перемене. Проверила договор, указала время доступа и дала мне осмотреть замок. Я стоял в дверях, пробовал открыть и закрыть, а она терпеливо ждала. Наверное, здесь каждый новый жилец имел право на эту минуту нелепой важности. Я забрал запись и пошёл за вещами.

Сейр помог перенести вещи. Две ходки, во второй мы несли купленный мной ящик. Собственно, ящик оказался крупнее всего моего остального имущества.

— Зачем? — спросил он, поставив его возле стены.

— Буду складывать.

— Что?

Я посмотрел на часы, куртку, пару пакетов и одну смену белья.

— Ты всегда так портишь людям переезд?

Сейр усмехнулся и проверил, не упирается ли крышка в стол. Подвинул ящик на ладонь. Теперь открывался полностью. Мы приготовили напитки; прежде чем налить ему, я показал состав. Он выбрал другой пакет из двух, которые я специально купил к его приходу.

— Уже разбираешься, — сказал он.

— Уже умею спрашивать.

Он сидел боком к столу: здешнее кресло регулировалось, но длинным коленям Сейра требовалось место. В прежней комнате мы бы сейчас переставляли мебель ради каждого движения. Здесь я просто отодвинул свой стул и ощутил почти неприличное богатство.

На стенном экране шла лента новостей. Дипломатическое судно Иллори завершило визит в одну из центральных систем. Ведущий сказал о продолжении контактов и отсутствии новых договорённостей. Ни кадров корабля, ни объяснения, о чём просили.

— Древний народ, — сказал Сейр, заметив мой вопрос. — Держатся отдельно. К ним просто так не полетишь.

Я открыл справку: нейтральные владения, въезд по приглашению, ограниченные связи. Спросил, могут ли они помочь разобраться с пограничным спором.

Сейр пожал плечами, потом осторожно поставил чашку — она оказалась для его ладони мала.

— Если захотят. Пока и Императору поддержки не обещали. Отец говорит, посол может годами ждать приглашения, а потом вернуться с вежливым разговором.

Новости сменились объявлением грузовых окон. Сейр перестал смотреть на меня, прислушался. При повторе помрачнел.

Его отец ждал детали для оборудования жилых секторов. Маленькая мастерская приняла заказы, закупила материалы, теперь не могла закончить работу из-за нескольких специализированных блоков. Поставка шла через направление, на котором прибавилось проверок. Срок очередной раз перенесли.

— Здесь купить? — спросил я.

— Часть. Дороже. Отец согласен переплатить, только второй половины всё равно нет. И людям нечего сказать. Он уже обещал дважды.

Я представил его мастерскую не как строчку чужого бизнеса, а как знакомое помещение ремонтников: открытая панель, два снятых крепления, ожидающий хозяин, который спрашивает, когда наконец заработает. Объявление на экране стало гораздо понятнее.

Сейр рассказал, что отцу пришлось отдельно подтверждать гражданство при оформлении. Рабочего профиля прежде хватало. Теперь проверяли происхождение груза и всех, кто к нему относился.

— Из-за того, что талари?

Он посмотрел на меня.

— Официально из-за маршрута. Людей тоже спрашивали. Но отец здесь родился. А его третий раз спрашивают, откуда приехал.

Я чуть было не объяснил ему необходимость контроля. Откуда-то во мне взялся готовый правильный голос, который не имел ни малейшего отношения к человеку напротив. Я заставил его замолчать.

— Что собирается делать?

— Завтра узнавать, можно ли заранее оформить повторную поставку. Он хочет работать. Больше ничего.

— Передай, если нужно перенести тяжёлое, помогу. У меня теперь целая нога и подходящий ящик.

Сейр посмотрел на ящик, затем на меня.

— С ящиком мы справимся. А ногу береги. Орс второго такого ремонта не переживёт.

Мы выпили ещё по чашке. Он готовился к проверке внешних соединений, боялся вопросов мастера и я без всякого злорадства обнаружил, что могу помочь. Разложили на столе схему. Сейр показывал узлы, я спрашивал то, о чём меня самого когда-то поймали. На третьем вопросе он возмутился, потом признал, что узел надо посмотреть ещё раз. Мы договорились завтра спросить Орса вместе.

Когда Сейр ушёл, комната не стала пустой сразу. На столе осталось мокрое кольцо от его чашки, у стены — сдвинутый ящик. Я протёр стол и поставил часы так, чтобы видеть из постели. Съёмное жильё впервые имело следы моего выбора, а не только размещения.

На следующий день мы действительно пришли к Орсу вместе. Сейр собирался задать короткий вопрос, но мастер вывел нас к снятому узлу и попросил показать. Через пять минут они оба сидели возле него на корточках, а я держал свет и ничего не добавлял: этой частью оборудования никогда не занимался.

Сейр объяснял торопливо. Орс не перебивал. Когда тот закончил, мастер повернул деталь и показал выработку с обратной стороны. Я увидел, как у Сейра опустились плечи. Не от досады — от облегчения: он правильно понял направление нагрузки, запутался только в дополнительном упоре.

— Вот об этом и спрашивал, — сказал он.

— Теперь можете объяснить, — ответил Орс.

Я выключил свет, приготовился уходить. Мастер остановил нас, вынул из шкафа небольшой контейнер и протянул Сейру. Внутри лежал старый, ещё пригодный разъём.

— Отцу. Для временной сборки. Вернёт после получения своего.

Сейр замялся:

— Он не просил.

— Знаю. Проверял совместимость, пока вы искали, как меня спросить.

Мы дошли до поворота молча. Там Сейр остановился, открыл контейнер, снова закрыл. Потом отправил отцу короткое сообщение. Я деликатно разглядывал стену, хотя любопытство было сильным.

— Подойдёт? — спросил я наконец.

— На один заказ. Самый срочный.

Он улыбался так, словно получил гораздо больше маленькой детали. Я вспомнил, как Орс скрупулёзно записывал положение моей опоры и с неожиданной ясностью понял, зачем за этим человеком идут на внешнюю работу. Никакого разговора о заботе нам только что не прочитали. Просто у кого-то сегодня должно было заработать оборудование, а Сейр мог вернуться к подготовке, не проверяя каждую минуту отцовские сообщения.

* * *

«Скат-12» ждал нас в ангаре с раскрытым боковым люком. Вытянутый корпус, широкая нижняя площадка, двигательные группы по сторонам. Два пилотских кресла, двенадцать пассажирских мест, крепления для груза. После буксира закрытая кабина казалась отдельной квартирой.

Тарен позволил сначала осмотреться. Я сел слева, подогнал кресло, провёл ладонью по затёртому краю возле поясного замка. До меня тут много раз устраивался другой пилот, торопился, ел на стоянке, злился на чужую приёмку. Машина успела пожить без моего участия и это почему-то придавало уверенности.

— На промышленный маршрут вдвоём, — сказал Тарен. — Ты управляешь, я старший. Метрического контура здесь нет. Дальше станции без носителя или отдельной перевозки ему делать нечего.

Я попросил открыть салонную схему. Двенадцать мест выглядели простыми, пока не потребовалось переставить одно под высокого пассажира. Я отжал верхний фиксатор, нижний не двинулся. Тарен ждал. Нашёл вторую защёлку. Переставил. В перчатках она оказалась ещё неприятнее.

— Теперь носилки, — сказал он.

Я посмотрел на ряд кресел и представил, как меня после аварии вынимали из комплекса. Тарен заметил паузу.

— Можем позже.

— Нет. Давай сейчас.

Три места превращались в площадку для одного тяжёлого. Крепления раскрывались по порядку, аварийные ремни брали груз на себя, опоры убирались. Я сделал, вернул, повторил. Четыре аварийных подвеса хранились под потолочными кожухами; при развёртывании их нижние крепления соединяли с грузовыми точками вдоль пола. Применение подвесов ограничивало манёвр. Я попробовал один на себе. Сидеть неудобно, зато тело удерживалось так, как требовалось.

В медицинском комплекте всё было подписано. Это создавало опасное впечатление, будто содержимое уже умеешь применять. Я открыл инструкции, включил учебный режим вызова медицинской службы. На тренировке мне дали раненого с непонятными показателями и велели не лечить его по вдохновению. Связался, передал, сделал то, что показали. После собственной травмы правильность такого порядка не требовала убеждения.

На первой пробе в полёте Тарен снял основную подсказку дальности. Я перешёл на резерв, затормозил рано и ещё раз перестраховался скоростью. У приёмного узла мы висели слишком долго, расходуя запас ради моего душевного покоя. Разобрали, повторили. На второй попытке стало лучше.

— Ты всякий раз уверен, что я сейчас наломаю? — спросил я, когда передал машину автоматике стоянки.

— Нет. Всякий раз смотрю, что именно делаешь.

— По лицу одинаково.

Он рассмеялся и впервые за занятие позволил мне минуту просто посидеть в кресле. Я разглядывал приборы, линию остекления, близкий тёмный бок соседнего шаттла и чувствовал, как внутри восстанавливается знакомое отношение к новой машине: ещё чужая, уже интересная, скоро начну различать её повадки.

* * *

После учебных подходов мы задержались у края разрешённого сектора. Тарен предложил убрать лишние окна. Я оставил скорость и предупреждения, развернул голову к станции.

Три кольца Эранта перекрывали друг друга. Центральный цилиндр тянулся далеко, почти теряясь между ними. Внутри сияния рабочих постов ползли маленькие огни. Где-то там была моя новая комната; я не сумел бы показать её даже приблизительно. На таком расстоянии собственная жизнь снова уменьшалась до невероятной случайности.

Из-за конструкции показался белый карлик. Защита приглушила свет. Маленький жёсткий диск висел так уверенно, словно всегда находился в моём небе.

Я попросил показать район переходов. Тарен развернул схему, и слово «далеко» перестало означать другой край кольца. Наш шаттл со всеми запасами и оплаченной сменой оказался машиной для очень скромных расстояний. Крупным кораблям предстояло сначала прийти в безопасный объём, проверить положение, затем идти к станции обычным ходом.

— Почему не ближе?

— Поле, масса рядом, точность расчёта. Метрическому переходу нужен подходящий объём. Никто не хочет выходить там, где ошибка положения превращается в чужой корпус.

Я представил изделие шестьдесят один, оказавшееся здесь без единого известного местного расчёта. Тарен не стал развивать сравнение. Сказал только, что моего случая объяснить не может.

Я спросил, зачем тогда спорить за пограничную систему. Если есть переходы, можно обойти неудобное место. Он показал обычные участки снабжения: пополнение, ремонт, контроль контура, ожидание.

— Обойти можно. Грузу от этого не становится ближе. Запас, время, стоимость, помощь. Ещё остаются места, где само сырьё получают.

— То стратегическое, о котором говорят?

— И оно. Подробностей переговоров у меня нет.

Мы помолчали. Я смотрел на своё отражение поверх станции и неожиданно захотел сфотографировать вид. Тарен показал, как снять изображение без служебных данных. Снимок получился странный: почти вся моя новая жизнь и ни одного человека, которого я успел узнать.

Отправить его домой было некуда. Я сохранил. Потом вернул рабочий обзор и запросил маршрут к ангару. Станция снова стала набором расстояний, которыми можно управиться до конца смены.

По дороге Тарен дал мне тишину. Я заметил, что перестал непрерывно проверять, смотрит ли он на мои действия. Плечи опустились, мелких поправок стало меньше. У ближнего кольца нас попросили пропустить рабочую платформу и я спокойно выдержал ожидание, даже не полез искать более короткий путь. За прозрачной стенкой проходили огни, на панели оставался достаточный запас. Если бы мне предложили потом назвать главное событие этого вылета, я, наверное, не смог бы. Но именно здесь впервые поймал прежнее чувство: машина движется так, как я собирался и мне не нужно всё время доказывать ей своё присутствие.

* * *

Первых пассажиров я запомнил гораздо лучше первого груза. Семеро монтажников, люди и талари, с сумками, шлемами и желанием молча добраться до платформы. Один сел поверх инструментального пояса, второй закрепил ремень поверх сумки, высокая талари остановилась у кресла, явно понимая, что её коленям там не хватит места.

Я занялся опорами. Пока переставлял, она держала снятую спинку, не дожидаясь просьбы и с интересом следила за моей борьбой со второй защёлкой.

— В перчатках хуже, — сказала она.

— Уже знаю.

Она усмехнулась. Я подогнал кресло, показал ремни. Потом вернулся к мужчине с сумкой. Он уверял, что всегда так ездит. Я попросил чуть потянуть замок; сумка поехала, освободив пояс, и спор закончился без участия Тарена.

Приёмный узел задержал нас из-за груза, который отправляли дальше к границе. Я сообщил ожидание в салон. Все семеро засмеялись: они знали причину раньше нас и успели поспорить о ней ещё в раздевалке.

У платформы один из талари попросил взять обратно контейнер образцов. Документы должны были прислать. Я проверил свободное крепление, массу и габарит, дождался разрешения. Тарен позволил решить самому. Мы приняли контейнер до обратных пассажиров и через пять минут я понял, насколько это было удачно: один из двух возвращавшихся заснул ещё до закрытия люка.

На Эранте под одним из кресел остался инструментальный чехол. Я проверил, кто сидел на этом месте и отправил сообщение через приёмку.

Мужчина вернулся минут через пять, ещё сонный. Открыл чехол, быстро пересчитал инструменты и только после этого прижал его к боку.

— Завтра без него полсмены потерял бы.

— Судя по тому, как вы ехали обратно, заметили бы только утром, — сказал я.

Он рассмеялся, поблагодарил и ушёл. На оплате моей работы стояло слово «пилот». Я сначала сдал машину, потом открыл запись ещё раз. Очень хотел сделать вид перед собой, что уже привык. Не получилось.

Дома я разогрел еду, поставил тарелку на свой стол и впервые за несколько смен вспомнил о запросе к самолёту только после ужина. Испугался этого запоздания, открыл сообщения. Новых сведений не было. В подтверждении сохранялись прежние слова о рассмотрении. Я приложил к делу обновлённый контакт и действующее расписание: если осмотр всё-таки разрешат, мне необходимо знать заранее.

Затем достал земную карточку и показал в уме матери сегодняшних пассажиров. Представил её вопрос: все доехали? Ответить на него наконец можно было просто. Все. С инструментом тоже разобрались. Я убрал бумагу и лёг, впервые не перебирая перед сном стоимость следующей недели.

* * *

Расширенную проверку принимал незнакомый человек. Тарен передал мои записи и вышел. В коридоре я успел увидеть, как он устроился на неудобном кресле ожидания. Раньше там сидел я, ждал, пока другие решат, что со мной делать. Теперь его добровольное ожидание придавало всей процедуре странно личный вес.

Проверяющий велел считать его обычным пассажиром. Потом поменял назначение, затем объявил потерю основного канала. Я выполнил привычный выход из пересечения, удержался у ближайшей точки и дал резервный обмен. В специальном упражнении требовалось принять человека с ограничением подвижности. Я подготовил место, запросил помощь снаружи и не полез переносить его, оставив машину без старшего. Всё это было на схеме, однако проверяющий задавал вопросы так, будто у двери уже стояли носилки.

Вердикт оказался подробным и без фейерверков. Освоенные операции подтвердили, ограничение по району и классу оставили. На тяжёлом грузе нужна практика, полноценный самостоятельный пассажирский допуск ещё впереди. До завершения курса работаю со старшим.

Я вышел раздражённый. Хотелось, чтобы после усилий документ просто сказал: можно.

Тарен прочёл замечания первым. Я не выдержал:

— Поздравить можешь до недостатков?

Он посмотрел, убрал запись и протянул руку.

— Поздравляю. Ты хорошо сделал работу.

Я пожал. Злость отпустила настолько быстро, что стало смешно.

— А теперь недостатки, — добавил он.

— За ужином. Сегодня я плачу.

— Тогда без сладкого соуса.

Мы пошли медленно, никуда не опаздывая. Я уже не чувствовал ногу, пока сам не вспоминал о ней. Это маленькое отсутствие тоже было хорошей новостью, которую не умела сформулировать итоговая ведомость.

* * *

Одна из последующих смен началась с медицинского блока в новой упаковке. По заявке мы должны были взять его и два ящика автоматики. На выдаче оказалось, что защита занимает лишнюю точку крепления. Всё вместе не входило.

Сотрудник выдачи предложил снять наружную часть. Тарен спросил разрешение производителя. Разрешения не было. Сотрудник разозлился, начал объяснять, что заявку согласовал другой человек и его смена уже закончилась. Я слушал и понимал, как легко сейчас поссориться ради вещи, которую ни один из нас изменить не может.

Медицинский блок шёл первым. За автоматикой вернуться нам не давали: второе окно уже отдали конвою. Я открыл текущие маршруты, нашёл порожний аппарат после высадки и запросил возможность. Пилот согласился с условием готового груза. Выдача успела подготовить. Через десять минут я закрывал люк, а два чужих ящика уже уходили другим путём.

— Мог сразу подсказать, — сказал я Тарену.

— Мог. Но ты ещё договаривался бы со мной, а потом с ними.

— Удобно тебе.

— Сегодня да.

Он улыбнулся и отправил подтверждение доставки. Я обнаружил, что тоже доволен, хотя за смену ещё ни разу красиво не развернул шаттл. Просто трое людей перестали сердиться друг на друга и груз поехал.

К концу второго месяца напряжение на границе я узнавал прежде всего по расписанию. Дольше ждали, дальше обходили, чаще менялись точки приёма. Иногда на остановке не хватало мест, потому что очередная смена приезжала одновременно с двумя задержанными. В столовой заканчивалось одно блюдо, появлялось другое, повар раздражённо объяснял, что поставка придёт утром. У Орса ждали блок, у соседей переносили ремонт. Вроде всё ещё работало, но всё чаще требовалось приложить отдельное усилие к вещи, которая вчера происходила сама.

В новостях показали Императора на встрече с руководителями флота и промышленности. Он говорил недолго. О сохранении снабжения, защите маршрутов, ответственности местных администраций, которые не должны перекладывать каждую задержку на гражданских перевозчиков. Я впервые слушал целиком. Человек выглядел осведомлённым и не пытался заменить ответ повышенным голосом.

— Давно правит? — спросил я.

— Двенадцатый год.

— Похоже, представляет, где у него что находится.

— Хорошо бы, — сказал Тарен. И добавил после паузы: — Масштаб большой.

Я спросил о резерве. Он ответил, что призвать могут. Уже приходило уточнение данных, обычное и без войны. Сказал спокойно, затем проверил сообщения прежде, чем вернуться к нашему маршруту.

Мне не понравилось, как легко я понял это движение. На Земле мужчины точно так же начинали внимательнее слушать телефон: внешне день оставался прежним, но внутри уже освобождали место для приказа.

* * *

Сейр сдал свою проверку. У его отца наконец появились детали. По этому поводу мы встретились в столовой и вечер вышел почти праздничным. Орс пришёл ненадолго, съел свою порцию, выслушал восторженный пересказ Сейра о соединении и поправил одну техническую деталь. Сейр воспринял поправку с видом человека, у которого сегодня достаточно счастья даже на мастера.

Тарен присоединился после рейса. Сейр взялся объяснять ему ремонтный узел и обнаружил внимательного слушателя. Я впервые видел наставника по другую сторону разговора. Он действительно не знал кое-чего, спрашивал, возвращался к схеме. Сейр показывал длинными пальцами, иногда забывая про перевод и поправлялся сам.

Потом спросил меня про первый выход из атмосферы. Пришлось объяснить, что обычным способом я вообще никогда не выходил. До переноса был атмосферным лётчиком, пусть и на машине с очень необычными возможностями.

— Выбрал способ посложнее, — сказал Сейр.

— Следующий попробую согласовать заранее.

Орс поднял глаза. Я поспешно добавил:

— Это шутка.

— Надеюсь.

Мы засмеялись. Тарен смотрел на меня через стол и я понял, что могу уже произносить некоторые вещи без немедленного удара под рёбра. Не все. Но эти — могу.

Разошлись поздно. Я отказался от ещё одной чашки, потому что утром шёл на П-6. В комнате подготовил одежду, открыл задание: два сервисных комплекта, осмотр приёмной площадки, обратно смена. Управляю я, старший Тарен. На завтра после сдачи оставался свободный вечер. Я собирался наконец купить удобную вторую куртку, а потом просто погулять по внутреннему кольцу без расчёта ближайшей пересадки.

* * *

П-6 находилась с внешней стороны третьего кольца. Длинная несущая ферма соединяла её со станцией; вдоль фермы шли защищённые коммуникации и переходы. Корабли подходили от открытого космоса. Я уже различал приёмные площадки, знал, где освещение бликует на стекле кабины и где диспетчер иногда отвечает после второй фразы.

Мы пришли чуть раньше окна. «Скат-12» удерживался возле отметки, контейнер в салоне негромко дребезжал на работе вентиляции. Запись креплений показывала норму. Тарен сходил, вернулся с куском упаковочной прокладки в руке.

— Внутренняя крышка. Поправил.

— Я уже привыкал к звуку.

— Не успел. Повезло тебе.

Платформа дала подход. За фермой медленно проходил транспорт, у кольца виднелся корабль сопровождения. Я подвёл шаттл к упорам, снял относительное движение, дождался закрытия. Работа шла спокойно. За последний месяц я научился ценить именно такое окончание подхода — когда оно не оставляет материала для вечернего разговора.

Работник с двумя пустыми тележками встретил нас у перехода. Попросил остаться: обратная смена готовилась раньше, можно забрать сразу. Тарен согласовал изменение. Мы выгрузили комплекты, я осмотрел свободный салон, зафиксировал снятые ремни.

За люком тянулся короткий переход с жёлтой полосой, дальше рабочий коридор. Люди торопились закончить перед сменой. Знакомый монтажник с вечно криво сложенным воротником махнул мне и показал несколько пальцев: скоро. Я кивнул, будто мы встречались так всю жизнь.

Вернувшись в кабину, поставил канал приёмного поста на постоянный приём. На внешней карте ровно горели маяки. Я проверил время до готовности смены и подумал, что успею сегодня выбрать куртку без спешки.

Глава 12 Тревога

Глава 12. Тревога

Один из внешних маяков погас. Просто сменил цвет на серый, будто его отключили на обслуживание. Я ещё думал о свободном вечере и машинально запросил второй источник. Пока приходил ответ, пропали два соседних подтверждения.

— Тарен.

Он поднял глаза от разгрузочной записи. Увидел, закрыл документ, вызвал приёмный пост. За дверью кабины продолжались обычные звуки: работник катил тележку, кто-то сказал ему, чтобы не загораживал жёлтую полосу. Вентиляция гнала прохладный воздух на шею. Сама машина ничем не поддерживала возникшую тревогу.

Приёмка ответила после повторного вызова. Локальная неисправность сети, удерживать стыковку, ждать уточнения.

Я передал подтверждение. Тарен включил независимый обзор и постоянное сохранение записи. Из пространства перед носом исчезали разрешённые пути. Сначала один, потом целый веер. Вместо них появлялись широкие закрытые объёмы.

— Такое бывает?

— Сразу столько — нет. Готовь выход.

Я проверил энергетику, давление, движители. Сервисные комплекты уже выгрузили, в салоне было пусто. Шаттл готов. Очень захотелось отдать захваты и отойти хотя бы на сотню метров. Там я мог бы управлять собственной машиной, здесь мы висели на чужой конструкции и ждали, пока кто-нибудь решит, что произошло.

В дверях появился тот самый монтажник с кривым воротником, махнул кому-то в коридоре и снова исчез. Я посмотрел на незакрытый люк и перестал готовить запрос на немедленную расстыковку.

За фермой двигался транспорт. На увеличении стало видно, как он разворачивается, открывая нам длинный бок. Белёсый выброс у двигательной группы вспыхнул и пропал. Большой корабль уходил от платформы с ускорением, которого на обычном подходе никто бы ему не позволил.

На общем канале приказали освободить внешние направления. Три голоса ответили одновременно. Повтор пришёл текстом, без причины.

Тарен наклонился ближе к панели.

— Обратную смену держим у себя. Люк пока открыт.

Я успел ответить только кивком.

Первый удар пришёл через захваты.

Кресло коротко толкнуло снизу. Потом откуда-то из глубины платформы дошла низкая дрожь, и край световой панели над дверью задребезжал в креплениях. Я вскинул голову. За стеклом, далеко вправо от нашего причала, грузовая секция раскрылась белым светом.

Не вспышкой на экране. Огромным, невозможным разрывом в знакомой конструкции. Ещё секунду назад там была ровная оболочка с рабочими огнями. Теперь её середина выгнулась наружу, взломалась, тёмные панели выдвинулись одна за другой, как медленно раскрывающиеся створки. Между ними кипел свет. В следующий миг одна панель оказалась отдельно, поворачиваясь возле фермы, а за ней выступила рваная внутренняя поверхность.

Снаружи было совершенно тихо. Через наш корпус шёл глухой металлический гул, и это несоответствие заставляло мозг искать ошибку: видишь слишком много, слышишь слишком мало.

Свет ударил по остеклению, защита потемнела. Когда прозрачность вернулась, над секцией расходилось облако мелких блестящих частиц. На площадке рядом с ней один за другим погасли огни.

— Закрыть переходы! — выкрикнули в канале. — Разрушение грузовой!

Тарен уже требовал маршрут людей к нашему узлу. Приёмщик называл группы, сбивался, повторял номер прохода. На схеме одна из линий шла через исчезнувшую секцию.

— Туда не ведите, — сказал Тарен. — Мы на втором приёмном. Двенадцать мест. Направляйте ближайших.

Он повернулся ко мне.

— Салон. Крепления и посадка. Управление у меня.

Я отстегнулся. Левая нога на первом шаге попыталась остаться в кресле; память выдала старый удар раньше, чем я успел поставить ступню. Я схватился за поручень, перенёс вес и пошёл.

* * *

Из перехода пахло горячей изоляцией. Работник с тележками удерживал дальнюю дверь плечом и тыкал в настенную панель. За его спиной мигали жёлтые указатели. Один светил в закрытый коридор, второй показывал обратно, к нам.

— Сколько идут? — спросил я.

— Восемь должно быть. Не знаю. Оттуда тоже направили.

Он показал вправо, где поворот скрывал дальнейший путь. На всякий случай я уточнил, что знает о нашем переходе. Давление держало, замки целы, ближайшая дверь работала. Этого было достаточно, чтобы принимать. Я попросил его встречать людей, вернулся в салон и убрал всё, обо что можно зацепиться.

Сигнал общей тревоги пришёл поверх местного канала. Нападение на промышленные объекты. Гражданским судам уходить в защищённые районы. Эвакуационные борта действуют по аварийному назначению.

До этого я ещё оставлял место промышленной аварии. После слова «нападение» место закрылось. Захотелось вернуться в кабину, увидеть, кто стреляет, понять, где противник. Вместо этого я раскрыл пассажирскую ведомость.

Первой вошла женщина с рабочим шлемом в руках. Остановилась в проходе и спросила, можно ли вернуться за сумкой.

— Садитесь сюда.

— Там документы, я только...

— Сейчас сюда. Шлем закрепим под креслом.

Она села, не отпуская его. За ней появилась высокая талари. Рукав рассечён, на ткани тёмное пятно. Я показал ей место, потом заметил, что она удерживает дверь для следующего человека.

— Руку чувствуете?

Она согнула пальцы, посмотрела на них, будто сама только что вспомнила про повреждение.

— Работает. Там ещё идут.

— Поможете посадить?

Она кивнула и осталась возле входа. Следом появился мужчина с тяжёлым инструментальным поясом. Я снял пояс, закрепил в нише. Он начал возражать, посмотрел на собственные дрожащие руки и замолчал. Двое талари вошли вместе. Младший поддерживал старшего под локоть; тот сердился, пытался освободиться, но поручня не находил с первого движения.

Я подождал, пока он сядет, подогнал нижнюю опору. Лицо у него оставалось строгим, пальцы крепко держали край кресла. Когда замок закрылся, он выдохнул и коротким движением поблагодарил. Я не понял культурного смысла жеста целиком, но интонация была вполне ясной.

Женщина с шлемом спросила, есть ли связь с жилыми секторами.

— Попробуем сообщение.

— Там дочь. Со старшей группой. Они должны были уже закончить.

Я открыл ей гражданский канал через борт, попросил написать коротко: находится на «Скате-12», эвакуация, место приёма сообщит позже. Она слушала и всё равно не могла пристегнуться. Только подойдя, я понял: пряжка зажата между шлемом и её ладонями. У неё просто не осталось свободной руки и свободной мысли.

— Давайте подержу.

Я забрал шлем. Она нашла ремень, защёлкнула, снова посмотрела на меня. Подтверждение отправки пришло с задержкой. Получения не было. Я показал ровно то, что пришло, без обещания, будто адресат уже читает.

Талари у двери попросила перевязочный материал. Она сама могла наложить, мешал только разорванный рукав. Я срезал болтающийся край, дал пакет. Руки у неё двигались быстро, но когда упаковка не раскрылась, она вдруг с силой дёрнула её зубами.

— Вот здесь, — сказал я и показал клапан.

Она замерла, затем выдохнула сквозь сомкнутые губы.

— Знаю. Забыла.

— Бывает.

Мы посмотрели друг на друга. После этого она уже спрашивала, прежде чем что-нибудь поднять или переставить, а я перестал принимать её спокойный голос за отсутствие страха.

Я спросил, знает ли она платформу. Женщина работала здесь второй год, на промышленных объектах — одиннадцать лет. Нашла свой участок на схеме, показала путь, по которому только что пришла. Я передал Тарену отметку. Станционная карта считала дверь за её спиной ещё открытой, хотя она лично слышала, как закрылись аварийные створки.

— Сюда сейчас не ведите, — сказала она, ткнув в линию.

Я внёс уточнение как сообщение очевидца. Тарен подтвердил, что передал посту. На минуту её лицо расслабилось: удалось сообщить полезное. Потом она увидела другой участок карты и спросила, отвечает ли укрытие возле него. Я проверил. Подтверждения не было.

— Там ваши?

Она качнула головой не совсем по-человечески: подбородок ушёл в сторону, взгляд остался на схеме.

— Соседняя смена. Я знаю, кто там обычно.

Вопросов больше не задавала. Закрепила чужую сумку под креслом и поправила старшему талари ремень. Я поймал себя на облегчении от её помощи и тут же на стыде: мне легко видеть в ней ещё одну пару рук, потому что она не требует внимания к себе. Подал ей воду. Она сделала несколько глотков, поблагодарила и вернула ёмкость, так и не закончив смотреть на неподтверждённый участок.

Из коридора закричали, чтобы освободили проход. Двое мужчин несли третьего на гибком рабочем полотнище. Один удерживал ткань у него на груди. Ладонь и край куртки были мокрыми. Лицо раненого имело такой цвет, что я мгновенно перестал видеть остальной салон.

— Сюда. Головой ко мне. Медленно.

* * *

Три кресла я превратил в опору для носилок. Одно заело на нижней защёлке. Я надавил, почувствовал бессмысленное сопротивление, вспомнил тренировку с Тареном и вернул рычаг в начало. Пошло. На это ушло несколько секунд, за которые показалось, что все смотрят только на мою неуклюжесть.

Талари держала головной край полотнища. Двое носильщиков опускали раненого, я направлял его плечи. На секунду он открыл глаза и попытался ухватить воздух ртом. Я услышал влажный свист, которого совсем не хотелось слышать в пассажирском шаттле.

— Тарен, тяжёлый. Грудная клетка. Нужен медицинский приём.

— Запрашиваю. Датчик ставь, данные пойдут с борта.

Я прикрепил считывающую пластину. В медицинской подсказке появились повреждения, предупреждение о возможном внутреннем кровотечении, схема наружной герметизации и дыхательной поддержки. Инструкции вдруг стали длинными. Я понимал каждое слово, но руки всё равно хотели пропустить половину, сделать хоть что-нибудь немедленно.

На связи появилась женщина. Голос быстрый, разборчивый, никакого свободного места между вопросами.

— Камеру на повреждение. Материал пока не снимать. Смотрю.

Я навёл. Она уточнила положение, велела прижать край выше и проверить подачу смеси. На фоне её разговора кто-то звал другой борт. Она коротко ответила ему и вернулась ко мне, не потеряв место.

— Глубже самостоятельно не вмешиваться. Изменение сознания или дыхания передавать сразу. Ближайший приём вам назначают.

— Сколько до него?

— Подтверждения маршрута пока нет.

Я хотел накричать. Очень хотелось, потому что это была доступная живая женщина, а не неизвестный противник снаружи. Она уже видела, что происходит с человеком под моими руками. От крика ничего бы не появилось. Я попросил отправить указания на случай разрыва связи.

Запись пришла. Врач переключилась на другой вызов, оставив контроль данных.

Раненый потянул меня за рукав. Я наклонился. У него на губах выступила влага. Он пытался сказать сразу несколько слов и не мог закончить вдох.

— Как зовут? — спросил я.

— Вел... Тосс.

Я повторил имя, сверил с профилем. Теперь в карточке лежал Вел Тосс. Как будто до этого перед нами был менее настоящий человек. Я знал, что так думать глупо, но имя всё равно изменило дело: захотелось обратиться к нему, объяснить именно ему, куда мы собираемся лететь.

— Вел, вы на шаттле. Я Кречет. Везём к медикам.

— Переход... цел?

— Наш проход пока цел. Людей ведут сюда.

Он попытался повернуть голову.

— Я дверь... держал.

— Хорошо. Сейчас дышите. Расскажете, когда станет легче.

Он едва заметно качнул головой, будто я снова не понял главного. Высокая талари попросила разрешения держать его за руку. Я показал, где не задеть датчик. Она села рядом, наклонилась и повторила имя так чётко, что Вел снова открыл глаза.

Я закреплял носилки. Нижний замок не вошёл до конца; увидел, переставил ремень. Вел снова сжал рукав.

— Там... остались.

— Где?

Он закашлялся. Дыхательная оболочка дрогнула, медицинское поле предупредило о движении. Я перестал спрашивать. Один из носильщиков сообщил: нашли возле прохода из грузового блока. Вел вышел сам, прошёл несколько шагов, упал. Кто оставался дальше, они не видели.

Я передал место Тарену вместе с известными словами. Без догадки, какую именно дверь он удерживал и сколько людей было за ней. Хотелось объяснить себе всё сразу, чтобы ужас получил понятную форму. Но человек на носилках мог сейчас подарить нам только несколько слов. Требовать остального означало отнимать у него воздух.

* * *

Работник с тележками вошёл последним. Проверил поворот, крикнул в пустой переход, дождался ответа с поста. Другие группы направили к локальным укрытиям: внутреннее соединение повредило. Он закрыл за собой дверь платформы и прошёл в салон.

Я сосчитал: девять пассажиров. Шесть людей, включая Вела, трое талари — высокая женщина и двое мужчин. Нас с Тареном двое. В первый подсчёт я включил себя и потом долго не мог понять, откуда лишняя отметка. Исправил вслух, чтобы в кабине не приняли ошибку за ещё одного пришедшего.

Вел занимал три кресла из двенадцати. Остальные восемь сидели на восьми. Одно оставалось свободным. Высокой помощнице пришлось переставить нижнюю опору; она собиралась терпеть с поднятыми коленями, лишь бы я ушёл к раненому. Я объяснил, что при торможении ей будет хуже, и закончил крепление.

Один носильщик смотрел на дверь. У него была обожжена кисть. Он спросил, почему стоим, и почти сразу повысил голос:

— Там опять ударят!

— Согласовывают выход. Сейчас закончу с ремнями.

— Так летите!

Я выпрямился. Хотел ответить слишком жёстко, остановился на первом вдохе. Мужчина сидел передо мной, не имея ни обзора, ни доступа к управлению, с чужой кровью на рукаве и собственной болью в ладони. Ему оставалось смотреть, как я возюсь с железом.

— Уйдём, когда не попадём в другой борт. Остались эти крепления. Вашу руку тоже закроем.

Он посмотрел на Вела и мотнул головой: потом. Я показал две упаковки. Хватало обоим. Мужчина разрешил, следил, как я накладываю защитный материал и постепенно перестал дёргать ремень.

В этот момент платформу снова толкнуло. Свет погас, включился другим оттенком от независимого питания. В салоне кто-то всхлипнул. Пристёгнутые люди подались вперёд, ремни приняли их и вернули. Шлем женщины рванулся в нижнем креплении; оно удержало. Я вдруг почти физически почувствовал, как близко только что находилась глупая, предотвратимая травма.

— Закрывай борт, — сказал Тарен. — Разрешение аварийной службы. Маршрут меняют.

Я проверил переход наружной камерой. Пуст. Дал закрытие. Люк дошёл почти до конца, остановился и отступил.

На пороге лежала металлическая полоса. Сорванная облицовка протянулась из-за дальнего поворота, прижатая накренившейся тележкой. Привод совершенно правильно отказался её пережевать. От правильности мне захотелось выругаться ещё сильнее.

Я остановил механизм, закрепился у поручня, потянул полосу инструментальным захватом. Не шла. Работник платформы подал свет.

— Там колесо, — сказал он. — Я могу...

— Останьтесь внутри.

Он остановился сразу. Я выбрал резак, закрыл рабочую область, коротко отделил застрявший конец. Металл шевельнулся в захвате. Убрал его внутрь, отодвинул от порога. Люк закрылся. Проверка уплотнения прошла, воздух остался с нами.

Только теперь я заметил, как все молчали эти секунды. Высокая талари смотрела на Вела и шевелила губами, повторяя ему что-то тихое. Раненый дышал. На данный момент это было всё, что мы могли считать успехом.

* * *

В кабине внешняя картина стала огромной и чужой.

Грузовой секции больше не было как целого. Её оболочка разошлась, одна часть держалась на изогнутой связи, другая медленно отдалялась, унося собственные огни. Между ними вращались длинные конструкции. На отдельных обломках ещё работало аварийное питание, и свет двигался в пространстве без привычного основания. От этого масштаб разрушения понимался хуже, чем по размеру корпуса: там, где вчера проходил маршрут, теперь плыли независимые маленькие ночи.

Я сел слева. Тарен передал управление, оставил себе связь и обзор.

— Вдоль фермы к внутреннему приёмному. Скорость по ближним препятствиям. Свободный объём под нами сначала.

Я вывел нижнюю камеру. В поле медленно входила стойка, вращаясь поперёк нашего предполагаемого отхода. На взгляд почти неподвижная. Расчёт показывал пересечение через несколько секунд. Я задержал расстыковку и дождался, пока она пройдёт.

На рабочем канале появился Орс. Голос пробивался сквозь шум, мастер сверял внешние группы и собирал подтверждения возврата. Я назвал наш борт, место, число пассажиров и медицинскую задачу.

— Вы с Тареном?

— Да. Оба в кабине.

— По основной ферме не возвращайтесь. Два перехода уже закрыты, а схема обновляется с задержкой. Ориентируйтесь по фактической обстановке.

— Сейр?

— Проверяю. Пока без необходимости его не вызывайте.

Я удержался от повторного вопроса. Хотел узнать больше, но «проверяю» было всем, что у Орса имелось. Оставил короткое сообщение в очереди и вернулся к нижнему обзору.

Далеко сбоку прошёл имперский корабль, уходя наружу. Я видел опознавательную отметку, длинный корпус и короткие вспышки коррекции. Он был намного больше нас. Появилась совершенно нелепая надежда: вот сейчас повернёт, станет рядом, скажет, что путь свободен и всё можно передать взрослым.

Тарен посмотрел туда же.

— Закрывает внешний подход. Держимся своего коридора.

Я убрал увеличение. Под нами освободилось. Дал расстыковку.

Три захвата отпустили. Четвёртый остался жёлтым.

Несколько секунд я испытывал чистую ярость. У нас раненый, люди пристёгнуты, путь сейчас есть, а какой-то замок решил продолжить смену. Пальцы легли на панель, хотя нажимать было незачем. Тягой сдёрнуть аппарат означало повредить собственный узел и, возможно, оболочку.

— Захват не отдаёт. Аварийный сброс наконечника.

— Подтверждаю, — ответил Тарен.

Я зарегистрировал потерю узла и дал сброс. По корпусу прошёл сухой удар. Жёлтая отметка погасла. Наш приёмный наконечник остался в неисправном захвате, «Скат» отступил от площадки, впервые после тревоги подчиняясь только собственным двигателям.

Контроль оболочки прошёл. Мы пошли вдоль фермы: пять метров в секунду, затем восемь. На просторе эта скорость показалась бы смешной. Здесь боковая камера показывала близкий тёмный металл, передняя — разлетающиеся детали, каждая из которых могла сделать нас ещё одной отметкой медицинского вызова.

Один из дальних светящихся фрагментов начал расти. Я сначала решил, что уводит изображение, затем увидел относительную скорость. Большая секция оболочки двигалась поперёк свободного просвета впереди. С нашего ракурса она была почти плоской; при повороте показала внутренние перегородки и рваную сетку труб. За ней исчез соседний буксир, державшийся дальше от фермы. Его отметка оставалась целой, но самого аппарата больше не было видно.

— Пропускаем, — сказал я.

Дал торможение. Ремни натянулись на плечах, нос чуть отвернулся от линии движения, боковые двигатели поймали остаток. Весь мир за стеклом продолжал ехать, хотя мозг ожидал, что на тормозе он остановится. Я следил за ближайшей балкой. До неё сохранялся запас и всё же металл занимал слишком много обзора, чтобы расслабиться.

Секция прошла. За ней снова появился буксир, совсем маленький на фоне внутренней начинки разрушенного блока. Он передал, что коридор с его стороны закрывается обломками и начал уходить вдоль уцелевшей опоры. Тарен подтвердил ему наше положение. Два экипажа обменялись несколькими словами, потому что оба ещё управляли машинами, а вокруг них уже двигались части города, которым никто не мог приказать остановиться.

Я дождался задней кромки и продолжил. Времени потеряли немного. В медицинском поле эта небольшая задержка всё равно ощущалась целым расстоянием.

В салоне кто-то начал молиться. Другой пассажир попросил замолчать. Талари ответила обоим тихо и спор не начался. Я не разобрал слов, был занят узким свободным пространством возле опоры. «Скат» проходил мимо, сохраняя небольшой дрейф наружу; пришлось погасить его заранее, пока следующая балка не заняла весь боковой экран.

За фермой появилась широкая щель в конструкции. Дальше лежал путь к защищённой стороне кольца. Медицинский пункт оставался на назначении. Я уже начал считать, сколько до него, когда на резервном канале возник голос.

* * *

— ...укрытие... пятеро... кто слышит...

Тарен поднял ладонь. Выделил слабую передачу, запросил номер. Я сохранял движение к просвету, хотя взгляд непрерывно тянуло к неуверенной отметке с другой стороны фермы.

Повтор пришёл яснее. Укрытие у внешнего перехода. Пять человек. Основной выход перекрыт, давление держится, внешняя дверь доступна. На карте появился маленький защитный объём, отделённый от платформы повреждённой связью.

Я посмотрел на медицинское поле. У Вела не было внезапного провала, но предупреждение продолжало гореть. Нам требовалось ехать к врачу. И ещё пятерым требовалось, чтобы кто-нибудь приехал к ним.

— По местам? — спросил Тарен.

Я открыл схему. Одно штатное кресло, четыре аварийных подвеса на свободных грузовых креплениях. Комплекты выгружены, проход можно оставить. Масса допустима. Воздух на короткий путь с резервом есть, если оболочка останется целой. Манёвр с людьми в подвесах придётся ограничить.

Я назвал всё это. Потом показал путь. Прямая до укрытия короткая, но в ней стояла ферма. Надо обогнуть с внешней стороны, пройти возле коммуникационного короба и найти целый вход. Дополнительные минуты. Указатель раненого не позволял назвать их мелочью.

Тарен вызвал медиков. Ответа не было. Повторил на резерве, передал состояние и намерение. Затем спросил укрытие об воздухе и травмах.

Двое ушиблены, ходят. Оболочку повредило снаружи, пока держит. Слово «пока» человек произнёс почти ровно. Мне стало хуже именно от этого.

— Свободный спасательный борт? — спросил я.

Тарен переслал запрос. Подтверждения рядом не пришло.

Он повернулся ко мне.

— Предлагаю взять. Подход проверяем снаружи. Если не можем удержаться, передаём место и уходим. На посадке не задерживаемся. Вела ведём по медицинской схеме.

Я молчал несколько секунд. Очень хотелось, чтобы решение принял только он и потом можно было просто выполнять. Но я уже смотрел на расчёт, понимал возможности и слышал пять человек в укрытии. Прятаться за правое кресло стало поздно.

— Берём, — сказал я. — Обход снаружи.

* * *

Салон я предупредил до поворота. Назвал дополнительный подбор, попросил оставаться пристёгнутыми. Высокая талари подняла голову от носилок.

— Сколько?

Я дал время с запасом и условие по подходу.

— Ему хуже, — сказала она.

На секунду я закрыл глаза. Она не обвиняла. Сообщала то, что видела ближе нас. От этого ответить было ещё труднее.

— Знаю. Тарен сейчас проверит. Медицинский запрос идёт.

Работник платформы услышал номер укрытия, попросил карту и показал площадку у технического короба. Раньше туда принимали ремонтные рамы. Подход с одной стороны, другую загораживает выступ. Давняя информация, он предупредил сразу. Я сверил видимый короб, передал Тарену, поблагодарил.

Работник посмотрел на Вела, отвёл глаза. У каждого в салоне теперь была своя оценка нашего поворота. Они не принимали решения, но летели вместе с ним и я постарался хотя бы рассказать порядок: осмотр, посадка, продолжение пути. Если безопасного соединения нет — уход и передача точки. Никакого обещания, что всё окажется быстро.

Мужчина с инструментальным поясом спросил, не можем ли мы передать пятерых другому борту. Голос звучал сдавленно; он несколько раз начинал фразу и возвращался к одному слову.

— Если другой подойдёт раньше, передадим, — ответил я. — Пока свободного рядом не подтвердили.

— А этот? — Он посмотрел на Вела. — Мы же с ним уже летим.

Я не стал уверять, что всё просчитал и можно успокоиться. В этой части расчёта не существовало приятного числа. Сказал, что медицинскую поддержку продолжаем и не будем задерживаться у недоступного подхода. Мужчина опустил глаза, потёр лоб ладонью. Не согласился, просто перестал спрашивать.

Женщина с шлемом тихо попросила снова отправить сообщение дочери. Я помог поставить повтор в очередь с нашим обновлённым положением. На Земле мать тоже могла сидеть у телефона и ждать чужого голоса. Сейчас мысль о ней не отнимала внимание, а заставляла объяснять пассажирам ещё раз, медленнее. Я знал, чего стоит молчание на той стороне.

Высокая талари попросила сообщать каждый сильный манёвр заранее, если получится. Ей требовалось удерживать руку Вела возле датчика, не давя на грудь. Я включил общий короткий сигнал предупреждения и проверил, что она его видит. Это было небольшое действие, которым я действительно мог помочь ей в следующую минуту.

Тарен отдал мне машину и ушёл к раненому. Я держал свободный объём, слышал его вопросы во внутреннем канале. Имя, понимает ли, где находится, может ли смотреть на руку. Вел отвечал тихо. Талари сообщала изменения. Тарен поправил подачу по медицинской записи и вернулся.

— Пока сознание есть, — сказал он. — Данные отправил.

Я подтвердил. Это не улучшало прогноз, но давало нам следующую минуту, которую ещё можно было прожить правильно.

Дальше ферма расходилась на две несущие линии. Между ними открылся внешний сектор. Я впервые увидел три крупных корпуса далеко за платформой. Поначалу принял их за транспорт, который выходил из опасного района. Затем на одном появился короткий свет и спустя некоторое время на внешней промышленной оболочке станции развернулась новая полоса разрушения.

Я перестал дышать на полувдохе.

Корабль разворачивался, показывая вытянутую центральную часть и длинные объёмы по сторонам. На расстоянии движения были плавными, почти величественными. Где-то под ним сорванный фрагмент фермы отдалялся от станции, сохраняя ряд крошечных огней. Я уже знал, что такими огнями обозначали рабочие площадки.

— Это они?

— Запись сохраняй. Ферму между нами и открытым сектором.

Тарен запросил опознавание. Канал ответил шумом. Названия кораблей у меня ещё не было. Однако совпадение направления, вспышки и удара не оставляло пространства для успокоительной догадки. По станции стреляли. По той самой станции, где Сейр готовился к работе, Орс проверял людей, женщина с шлемом ждала ответа от дочери.

Я сместил «Скат» в тень несущей линии. Удержать её перед противником означало отказаться от самого короткого пути к укрытию. Пришлось добавить боковую тягу, погасить набранное движение и вновь разогнать аппарат вдоль металла. В салоне ремни приняли людей. Я слышал короткий выдох сразу нескольких пассажиров и уменьшил следующий импульс.

По корпусу щёлкнуло. Потом ещё несколько раз, словно кто-то горстью бросил мелкие камни в обшивку. Основная антенна перестала отвечать.

Тарен переключил связь на короткий резерв. Проверил систему.

— Двигатели, управление целы. Оболочка держит. Дальняя связь потеряна.

Я увидел давление, посмотрел салонную камеру. Вел лежал на месте. Высокая талари держала датчик, второй талари наклонился к старшему и что-то спросил. Женщина со шлемом смотрела на подтверждение своего сообщения. Оно всё ещё не означало получения.

Укрытие пробилось через треск:

— «Скат-12». Вы идёте?

Тарен направил передачу.

— Идём. Пятеро к внешней двери. Шлемы закрыть, если есть. Наружу самостоятельно не выходить. Ждите сигнала.

Ответ прошёл кусками. Число я разобрал ясно. Пять. Они оставались там.

До укрытия было около девятисот метров по прямой. Прямая пересекала балки, оборванный переход и коммуникационный короб. Я держал двенадцать метров в секунду, готовясь тормозить перед боковой связью. На внешней камере медленно поворачивался стрелявший корабль. В салоне дыхательная поддержка Вела работала с тихим равномерным шипением.

Тарен положил ладонь на край панели.

— Основное беру. Ты ближний обзор и связь. На подходе нужен будешь сзади.

Я подтвердил передачу и перенёс взгляд к тёмному прямоугольнику за фермой. Нам ещё требовалось найти дверь, в которую могли выйти пятеро живых людей.

Слева погасла рамка управления, справа загорелась. Шаттл сохранил движение. Я освободил руки от бессмысленного напряжения на подлокотниках и открыл канал укрытия, готовясь переспросить всё, что потерялось в помехах.

Глава 13 Корабли талари

Глава 13. Корабли талари

За переплетением балок мигнул фонарь. Три короткие вспышки, пауза, ещё три. Я увеличил этот участок, убрал с него лишние обозначения и нашёл узкое окно под обломком жилого модуля.

– Дверь найдёшь? – спросил Тарен.

– Найду.

Ответ прозвучал сердито. Я злился на треск связи, на потерянную антенну, на то, как мало сейчас умел. Тарен уже вёл «Скат» к укрытию; ему нужен был вход, а не объяснение моего настроения. Я заставил себя смотреть внимательнее.

От жилой секции осталась половина пола, нависшая над техническим коробом. На уцелевшем фрагменте перегородки ещё горел светильник. Он освещал пустоту там, где раньше находилась комната. Дверь пряталась глубже, под выступом: тёмный воротник шлюза, смятая облицовка справа, целый наружный пояс. Я передал точку Тарену.

Фонарь продолжал мигать. Мы уже ответили по радио, но человек за окном не прекращал подавать сигнал. Я помнил, как включал огни на своём самолёте, лишь бы меня заметили.

Голос пробился со второй попытки.

– Нас пятеро. Мы у наружной двери.

Говорила женщина. На слове «пятеро» она повысила голос, стараясь пробиться сквозь помехи.

– Костюмы закрыты?

– У четверых. У меня только маска. Давление падает, подпитка работает. По счётчику восемь минут, но он врёт после ремонта.

Я повторил сведения Тарену и открыл салонную схему. Девять пассажиров, не считая нас двоих. Вел Тосс занимал на носилках три кресла из двенадцати, остальные восемь человек сидели на восьми. Одно свободное место и четыре аварийных подвеса. Мы уже проверяли, что можем взять пятерых. Теперь предстояло превратить расчёт в места для настоящих людей.

– Женщину в кресло. Остальных в подвесы. Начинаю готовить.

– Давай. Разгон придержу.

В салоне пахло нагретыми ремнями, чужой одеждой и лекарством из вскрытого комплекта. Высокая талари сидела возле Вела, придерживая датчик. Для её длинных ног здесь не хватало места, и она подвинула колено, пропуская меня к носилкам.

– Сколько ещё?

– Заберём пятерых и сразу к причалу.

– Он опять про переход спрашивал.

Я наклонился. Вел лежал с приоткрытым ртом. Под дыхательной оболочкой мелко двигалась грудь, ресницы дрожали.

– Вел. Сейчас забираем людей из укрытия. Потом к врачам.

Он шевельнул губами.

– Дверь…

– Помню. Ты говорил про дверь.

Не знаю, услышал ли он. Я поправил край носилок, мешавший женщине держать руку, и вернулся к креплениям.

Широкоплечий пассажир с разорванным воротом поднялся навстречу. Один из тех, кто принёс Вела на борт. Теперь у него на перевязанной кисти проступало влажное пятно, но здоровой рукой он уверенно держался за поручень.

– Что открывать?

Я показал потолочные кожухи. Мужчина-талари у перегородки подал конец стропы. Втроём мы опустили подвесы, закрепили нижние ремни в грузовых точках. Один поворотный палец заело. Широкоплечий потянул сильнее.

– Назад сначала, – сказал я, придерживая его кисть.

– Знаю.

– Тогда не тяни.

Он зло посмотрел на меня, вернул замок и освободил палец. Через секунду мы уже держали следующую петлю вместе. На выяснение отношений времени не нашлось.

Последнему подвесу мешал плоский футляр на коленях у пассажира. Я попросил убрать его в сетку. Человек прижал футляр к животу.

– Тут личное. Я удержу.

– При толчке не удержите.

Я протянул руку, и он отдёрнул вещь. Тогда я присел, чтобы не нависать над ним, и показал петлю под креслом.

– Оставим здесь. На виду. Достанете сами после посадки.

Он помедлил и открыл крышку: изнутри выступала рукоятка маленького инструмента, не дававшая затянуть ремень. Под инструментами лежало изображение на гибком листе. Две головы, прижатые друг к другу. Я отвёл взгляд. Пассажир переложил рукоятку, закрыл футляр и позволил пристегнуть его под сиденьем. Замок проверил сам.

В кабине прозвучал короткий сигнал.

– Держаться. Толчок через три секунды, – предупредил Тарен.

Я закрепился у носилок. Пол ушёл вправо, ремни натянулись. За верхним окном прошёл кусок стены размером с гаражные ворота. На светлой стороне виднелась красная полоса, затем панель повернулась и показала ребристую изнанку. От неё до нашего остекления по картинке оставалось совсем немного. Я посмотрел на расстояние и выдохнул.

Когда вернулся в кабину, Тарен уже гасил боковое движение.

– Сколько у них?

– Меньше семи минут.

– Проверь правую сторону воротника.

Автоматика отвергла жёсткую стыковку. Вмятина не позволяла совместить замки. Я вызвал аварийный рукав: мягкое уплотнение принимало больший перекос, и наружный пояс укрытия ещё попадал в допуск.

– Рукав подойдёт. Сначала опрессовка. Если не удержит, женщине нужна аварийная оболочка.

– Согласен. Передай: наружу только по нашей команде.

Я связался с укрытием. Женщина ответила и отошла от микрофона. Мы слышали, как она пересказывает остальным: надеть перчатки, проверить шлем соседа, не вставать вплотную к двери. Кто-то спрашивал про баллон. Ему дважды сказали, что баллон возьмут.

Тарен развернул «Скат» кормой к входу. Укрытие медленно выросло на камере: мятый металл, тёмное окно, ладонь с фонарём. От белого карлика его закрывала станция, но по обшивке всё равно проходил свет далёких попаданий. Каждый раз рука за стеклом казалась почти белой.

Рукав лёг на воротник. Захваты закрылись. Я дал воздух и следил за давлением.

Линия поднялась, задержалась, поползла вниз.

– Дверь не открывать!

– Мы видим красное. Что случилось?

Правая сторона не прижалась. Между мягкой юбкой и металлом торчала узкая лента: отслоившаяся маркировка завернулась на уплотнение. Её можно было убрать пальцами. Добраться до неё было труднее.

– Служебная перчатка к наружному поясу есть?

– Есть. Целая.

Я отправил изображение с отмеченным местом. Из маленького лючка возле двери выдвинулась рука в герметичной манжете. Женщина провела пальцами мимо ленты, вернулась, ухватила край. Потянула. Лента вытянулась и застряла.

– Локоть не проходит.

На другом краю обзора вспыхнуло. Камера приглушила яркость, и на секунду я потерял её пальцы.

– Не двигайте пока. Я вас не вижу.

Женщина замерла.

Изображение восстановилось. Я проверил нагрузку на захватах, попросил отпустить край и взять ближе к металлу. Уже собирался объяснять ещё раз, но она поняла с первого. Короткое движение кисти, рывок. От воротника отделился длинный клочок.

Уплотнение расправилось. Давление поднялось и осталось на месте.

– Держит. Руку уберите. Сейчас уравняем.

Я дождался подтверждения с обеих сторон и разрешил открыть дверь.

Первым появился мужчина с обожжённой щекой, толкая перед собой баллон. За ним женщина в тонкой куртке, двое рабочих в костюмах и высокий седой человек. Все пятеро. Женщина оглянулась на окно; фонарь остался лежать за стеклом.

Седой задержался на пороге.

– Ещё кто-нибудь? – спросил я.

– В соседнем отсеке были двое. Там открыто наружу. Мы проверили. Запись есть.

Я принял файл для спасателей. Мужчина ещё секунду держался за поручень, потом разжал пальцы и шагнул ко мне.

Женщину посадили в свободное кресло. Она немедленно попыталась уступить его обожжённому. Тот уже продевал руки в подвес и велел ей сидеть. Я закрепил её пояс, не дожидаясь окончания спора. Проверил остальных: плечевые петли, нижние ремни, свободный проход к Велу.

– Выдержит? – спросил один рабочий, потянув за стропу.

– Вас выдержит. Руку из петли не вытаскивайте.

Он сунул ладонь обратно.

Баллон закрепили в грузовой сетке. Я ещё раз прошёл вдоль подвесов и доложил:

– Четырнадцать пассажиров. Один тяжёлый. Всё закреплено.

Тарен подтвердил. Рукав втянулся в гнездо, дверь укрытия ушла назад. Через несколько секунд фонарь скрылся за балкой.

* * *

Мы вышли из-за фермы, и один из трёх кораблей оказался в открытом секторе обзора.

Теперь его не разрезали балки. Плоский нос, длинная центральная часть, два боковых корпуса на массивных перемычках. Между ними чернели сквозные просветы. На увеличении вдоль брони проступили ряды закрытых ниш и крошечные служебные огни. Я поймал себя на попытке сравнить их с окнами самолёта и понял, насколько ошибся масштабом: в одной боковой части этого корабля поместился бы целый ряд аэродромных ангаров.

По отношению к нему наши четырнадцать пассажиров, носилки и четыре подвеса были почти ничем.

На ближайшем борту разошлись створки. Из ниш вышли серые вытянутые предметы. В первую секунду они двигались рядом с кораблём, затем между ними и бронёй увеличился просвет. Вспыхнули двигатели. Ракеты пошли к станции, вытягивая за собой белые факелы.

Ракеты разошлись на несколько групп. Я пытался проследить хотя бы одну. На общем виде они сразу стали точками; на увеличенном успевал увидеть короткий боковой выброс, изменение курса, огонь двигателя. Рядом с ними по данным станционной службы появились предупреждающие траектории.

Эрант стрелял навстречу.

По наружной кромке кольца открывались пусковые. От станции уходили десятки маленьких огней, разворачивались, набирали скорость. Дальние оборонительные платформы вспыхивали короткими очередями. Самих снарядов я не различал. Видел только, как впереди атакующих ракет возникали быстрые белые разрывы и точки начинали исчезать.

Одна погасла. Другая продолжила движение сквозь расползавшееся облако. Третья резко отвернула за яркой обманкой, которую станция выбросила в сторону от кольца.

Я смотрел на уцелевшие огни и ждал, когда исчезнут остальные.

Не исчезли.

За краем промышленного сектора вспыхнуло сразу в двух местах. Свет выхватил наружные фермы, стоявшие на них платформы, ряды ворот. Потом одна длинная конструкция отошла от опор. Свободный конец потащил за собой трубу; та натянулась, лопнула и из разрыва вырвался светлый веер.

На расстоянии всё происходило плавно. За время, пока конструкция поворачивалась, в её тени успела погаснуть целая полоса рабочих огней.

– Не приближай больше, – сказал Тарен. – Нам нужен ближний обзор.

Я вернул общий вид. Он выделил отдельным окном борт стрелявшего корабля. На тёмной поверхности проступила светлая дуга с тремя расходящимися линиями.

– Талари.

Я повернулся к нему.

– Уверен?

– Государственный военный знак. Корпус тоже узнаю.

По короткому каналу пришло подтверждение диспетчера: Эрант атаковали вооружённые корабли империи талари. Гражданским судам уходить в защищённые сектора. Опознавательный сигнал гражданского борта безопасности не гарантировал.

Я сохранил изображение со знаком отдельно от общей записи.

Саар вспомнился сразу. Его большие ладони возле моего фонаря, подставка под ноги у чужого стола, терпеливое ожидание, пока я изображал дорогу домой. Там, на корабле, он мог оставить меня сидеть в кабине. Вместо этого изменил маршрут.

В салоне кто-то услышал сообщение.

– Их корабли? Значит, это ваши?

– Я здесь живу, – ответил мужчина-талари. – На этой станции. Моих сейчас тоже ищут.

– Я спросил…

– Все остаются в креплениях, – перебил я. – Кто возле носилок, помогает женщине. Остальное после посадки.

Наступила пауза. Потом тот же пассажир попросил запасную маску. Талари передал её через проход. Я закрыл микрофон, оставив звук салона.

Тарен уводил «Скат» под прикрытие промышленного цилиндра. Между нами и открытым пространством снова поползли балки, но боковая камера ещё видела корабли. По ту сторону кольца разворачивался второй атакующий. Третий держался дальше; от него тоже уходили огни.

– Тарен, справа наш.

Длинный корпус с имперской отметкой вышел выше фермы. Я видел его ещё до нашего отделения от платформы, когда он уходил во внешний сектор. Теперь корабль менял курс, разворачиваясь бортом к атакующим. Броня закрыла несколько звёзд, за кормой вспыхнула тяга.

С его борта отделился ракетный залп. Пуски шли последовательно, от носовых ниш к средним. На секунду стало видно каждую ракету отдельно, затем огни двигателей вытянулись в белые штрихи и разбежались по полю.

Между кораблём и Эрантом проходили эвакуационные аппараты. Приёмные огни станции отражались на их остеклении. «Скат» был одним из них, и от этого вид имперского корпуса подействовал почти физически: рядом появился кто-то, способный ответить.

Первые ракеты противника встретили корабельные перехватчики. Две вспышки возникли далеко от борта. Следующая гораздо ближе. Вокруг корабля рассыпались яркие ложные цели, его малые установки работали короткими сериями.

Один огонь прошёл сквозь всё это.

У носа вспыхнуло. Я вцепился в подлокотник, ожидая разорванную броню. Но свет разошёлся по широкой выпуклой поверхности перед кораблём. На миг обозначился край прозрачной оболочки. Под ней сохранились нос, ниши и ровный ряд огней.

Второй удар лёг ближе к середине. По невидимой поверхности пробежала бело-голубая рябь. Корабль продолжал разворот и стрелял.

– Это не по корпусу?

– Защитные щиты, – ответил Тарен. – Удары принимают на себя.

– Надолго?

– Под таким огнём ненадолго. Каждый удар расходует энергию из защитного контура. Генераторы пополняют, но не мгновенно. Прилетает быстрее, чем успевают восполнить, и защита проваливается.

– А у нас?

– На «Скате» такого нет. Поэтому за балкой держимся.

Он скорректировал тягу. Металл закрыл большую часть внешнего обзора. На оставшемся участке имперский корабль выпустил ещё одну серию ракет, не прекращая манёвра. По его щитам вспыхивали новые попадания. В одном месте свет не успел погаснуть до следующего удара.

Я проверил давление в салоне. Не падало. В медицинском поле возле имени Вела продолжало гореть предупреждение.

– Приём подтвердили?

– Пункт тот же. Маршрут закрыли, ищу другой.

Прямая к назначенному доку проходила через обломки. Предложенный обход выводил наружу, за прикрытие цилиндра. Тарен не принял его и запросил внутренний путь. Ответ рассыпался в помехах.

Я вспомнил участок Орса.

* * *

Мастер отозвался не сразу. Я дважды назвал борт и положение, пока сквозь треск не пробилось:

– Слышу. Дай точку ещё раз.

– Под грузовым сектором. Четырнадцать пассажиров, один тяжёлый. Нужен проход внутрь кольца.

За его голосом гремело железо. Кто-то коротко требовал держать край. Я услышал этот обыкновенный рабочий окрик с неожиданным облегчением.

– Верхом не идите. Опора сорвана, метка врёт. Под нижней балкой проход есть. Сетку сняли до тревоги. Сейчас подтвержу диспетчеру.

Я передал Тарену. Он вывел новый путь, сверил его с камерой и продолжил вдоль цилиндра. Наш медицинский пакет уходил через ближайший станционный узел по частям. Напротив нескольких строк всё ещё стояло ожидание передачи.

В салоне прозвучал сигнал предстоящего манёвра. Высокая талари поправляла крепление Вела; на камере было видно, как она упирается локтем, чтобы не давить на его грудь. Я оставил её изображение у края поля.

Окно дали. Встречным шёл спасательный буксир с жилой капсулой. Нам велели пропустить его у поперечной опоры.

Капсула выплыла слева. Обгоревшая стена, сорванный наружный кожух, полосы временной герметизации. В окне стояли люди. Один поддерживал голову сидевшего рядом, на белой повязке расползалось красное пятно. За ними висела занавеска, прижатая к стеклу. Ещё утром это была чья-то комната.

– Встречный, – напомнил Тарен.

– Вижу. Корма проходит. Справа кусок фермы, дрейф от нас.

Корма буксира освободила проход. «Скат» пошёл под балку. Я следил за верхней кромкой, за короткими выступами справа, за зазором возле корпуса. Тарен прибавлял по чуть-чуть, оставляя мне время проверять путь.

На соседнем участке камеры мелькнули три малых аппарата. Два держались рядом, третий уходил наперерез ракетам. Его двигатель разгорался короткими вспышками; машинка разворачивалась отдельно от своего движения. Я проследил за ней до момента, когда из-под корпуса отделился перехватчик. Два огня сошлись и раздулись белой точкой. Аппарат уже уходил в сторону, не дожидаясь, пока она погаснет.

– Наши истребители, – сказал Тарен.

На Земле я знал, сколько действий скрывается за таким коротким манёвром. Здесь не понимал ещё половины возможностей машины, но узнал саму работу: выйти вовремя, не задержаться возле результата, снова посмотреть, где остальные.

Один из двух шедших рядом аппаратов исчез за фермой. Второй на мгновение остался один на фоне огромного корабля прикрытия.

По щитам корабля шли новые удары.

Он ещё разворачивался. Теперь я видел его под другим углом: широкий тёмный борт, выступающая надстройка, кормовой блок с работающими двигателями. Белые пятна вспыхивали вокруг корпуса, накладывались друг на друга и гасли, оставляя броню целой. Корабельные установки продолжали бить по подлетающим целям.

На месте третьего попадания оболочка вдруг обозначилась неровно. Свет растёкся по дуге и оборвался у кормы.

Следующая вспышка возникла уже на самом борту.

Из-под броневой плиты вырвался узкий факел. Плита приподнялась краем, повернулась и ушла от корпуса, увлекая за собой рваную полосу внутренних конструкций. За ней потянулось облако. В соседней нише погасла установка.

– Пробили, – сказал я.

– Кормовой сектор. Носовая защита пока работает.

Тарен не смотрел на меня. Вёл «Скат», проверяя угол обхода.

Корабль продолжал манёвр. Один двигатель потух, второй разгорелся сильнее. Корпус начал медленно крениться, но нос продолжал доворачивать к противнику. По уцелевшей стороне прошла серия коротких вспышек. За ними открылись ещё несколько пусковых.

Ракеты вышли из повреждённого корабля почти ровным строем. Одна, отделившаяся последней, долго не зажигала двигатель. Я успел решить, что она неисправна, прежде чем та вспыхнула и пошла вслед остальным.

– Он ещё стреляет.

– Вижу.

В Тареновом голосе не было ничего, что позволило бы продолжить разговор. Я вернулся к нашему пути и отметил обрывок трубы. Мы прошли ниже него. Когда снова взглянул на боковое изображение, вдоль кормы корабля прикрытия уже тянулся светящийся разрыв.

Две вражеские ракеты подошли с разных сторон. Первую перехватили далеко от корпуса. Вторая исчезла в короткой вспышке у повреждённой секции. На мгновение изнутри осветились рёбра корабля, потом наружу выбросило сразу несколько крупных панелей.

Я не видел, чем его поразили следующим.

Просто глубоко в разломе возник ещё один свет. Маленький, почти неподвижный. Он быстро раздулся, заполнил кормовую часть и вырвался через противоположный борт.

Защита остекления потемнела. На затемнённом изображении корабль остался чёрным силуэтом с раскалённой полосой поперёк.

Внутренние вспышки пошли вперёд.

Первая сорвала боковую секцию. Вторая пробилась над ней, возле основания надстройки. Третья раздула корпус так, что его длинная верхняя линия выгнулась. Несколько огромных плит отскочили одновременно. Под ними открылось что-то белое, ослепительное, и корабль разломился.

Нос ещё продолжал идти прежним курсом. Корму отбрасывало в сторону; между двумя частями натягивались связи, лопались, вытягивая в пустоту целые пучки оборудования. За секунду до окончательного разрыва на носовой половине снова мигнула оружейная ниша.

Затем свет заполнил промежуток между секциями.

Он вырос так быстро, что я невольно отвернул голову. Через почти непрозрачное стекло кабину залило белым. Таренов профиль стал резким и плоским, на моих перчатках проступил каждый шов. Снаружи не пришло ни звука. Я слышал только вентилятор, собственный вдох и короткое предупреждение «Ската» о перегрузке изображения.

– Под поперечину, – сказал Тарен. – Смотри зазор.

Я нашёл ближнюю камеру. На ней свет тоже съел половину картинки, но край балки читался.

– Сверху свободно. Правее нельзя, выступ.

Кресло прижало меня боком. «Скат» скользнул под поперечину. Тарен предупредил салон перед следующим импульсом и спрятал наш борт за массивной опорой.

Когда боковое изображение восстановилось, на месте корабля расширялось неровное светящееся облако. Из него выходили большие тёмные фрагменты. Один оказался частью кормы: я узнал оборванную раму вокруг двигателя. Она вращалась, показывая то целую броню, то красный внутренний срез. Носовая секция ещё сохраняла форму. По её краю цепочкой погасли огни, и она скрылась среди более мелких обломков.

Вся эта масса продолжала двигаться туда, куда шёл корабль. Взрыв разнёс её в стороны, но не остановил. На схеме станционной службы разрасталась новая опасная область.

От борта успели отделиться несколько маленьких объектов. Я увеличил один. Слишком далеко, слишком много помех. На короткое время рядом с ним появился слабый сигнал и пропал.

– Спасательные?

– Не могу подтвердить.

Тарен передал место в аварийный канал. Ни обещания, что их найдут, ни уверенности, что искать уже некого, у него не было.

Чуть дальше облака ещё горели двигатели последних выпущенных ракет. Они расходились к своим целям. Корабль, с которого их запустили, уже распался, а залп продолжал лететь.

Одна из ракет подошла к атакующему корпусу. Там вспыхнул щит. За первым ударом лёг второй. По боку чужого корабля разошёлся широкий белый обод, на миг осветив дугу с тремя линиями. Корпус выдержал и продолжил движение.

Я сжал зубы. Очень хотелось, чтобы хотя бы этот последний залп закончил что-нибудь окончательно.

– Кречет. Впереди.

Я вернул взгляд к нашему коридору. На месте, где ещё недавно шёл корабль прикрытия, больше никто не перехватывал ракеты. Между нами и противником оставались станционные установки и металл фермы.

– До поперечной балки чисто, – доложил я. – За ней обломки. Камеру дальше вывожу.

Тарен продолжил. Внизу по изображению уходили два гражданских аппарата; один тянул маленькую капсулу. Они успели пройти, пока корабль прикрытия ещё держался.

Я посмотрел на салонную камеру. Женщина из укрытия вцепилась в ремень у груди. Старший талари сидел с закрытыми глазами. Высокая помощница наклонилась к Велу.

– Он не отвечает.

Я уже расстёгивался.

* * *

У Вела посерели губы. Талари держала маску обеими руками и смотрела на меня, не пытаясь скрыть испуг.

– Скажите, что делать.

Медицинский канал ответил через ближайший станционный узел. Врач запросила новые показания. Я передал, навёл камеру. Она велела сохранить компрессию и включить поддержку кровообращения. Я выполнил указание, дождался подтверждения режима, придержал маску, пока женщина поправляла соединение.

Оболочка стянула грудь. Руки Вела дёрнулись. Сзади кто-то с облегчением выдохнул, но врач не назвала это улучшением.

– До передачи меньше двух минут, – сказал я.

– Продолжайте поддержку. Данные вижу.

Я остался возле носилок. В складке у Вела за ухом белела пыль, в маске скапливалась влага. Только что на экране разлетелся огромный корабль. Теперь всё моё внимание занимал край мягкого уплотнения у человеческой щеки. Он норовил отойти и я держал его пальцами.

Тарен вызвал в кабину.

Я показал женщине положение ладони. Дождался, пока она перехватит маску, сообщил врачу и вернулся вперёд.

Назначенный приёмный сектор уже был виден. Наше окно перечеркнули: крупный транспорт не успел освободить ось, к доку приближались обломки.

– Ожидание у опоры, – сказал Тарен. – Смотри сзади.

– У нас тяжёлый.

– Я сообщил.

– Ещё раз сообщи.

Он вывел общий канал. Один экипаж докладывал аварийный остаток, другой вёз людей под временной оболочкой. Диспетчер отвечал обоим, принимал третьего, требовал убрать грузовую раму с приёмной оси.

Я замолчал и открыл кормовой обзор.

Толстая труба шла к нашей точке ожидания. Она вращалась, показывая то обрыв с торчащей изоляцией, то длинный бок. Расчёт ещё не выделил её из общей группы. Я отметил сам, назвал направление. Тарен запросил смещение внутрь кольца.

Разрешили тридцать метров. Дальше проходил спасательный аппарат.

Мы начали уходить. Труба поворачивалась быстрее, чем казалось на первом изображении. Её край приближался к нашему прежнему месту, но новая оценка захватывала и часть выбранного пути.

– Зазор сокращается.

– Вижу. Ещё десять.

Последние десять из разрешённых. Я смотрел на спасателя справа внизу, готовый попросить его уйти, хотя сам видел, что у него с той стороны опора.

Труба прошла над нами. Я пригнул голову прежде, чем успел это заметить. Сверху коротко застучало: мелкие фрагменты били в наружную панель. Давление держалось. Тарен не менял манёвр, дожидаясь, пока уйдёт основной кусок.

– Герметичность не нарушена.

– Остальные где?

Я нашёл следующий обломок. Выше. Ещё два уходили от нас. Назвал все три и вернулся к приёмной оси.

Транспорт наконец убрал корму. Диспетчер дал заход. Тарен принял маяки, я сверил оба сигнала, увидел открытый док и почувствовал такое облегчение, что стало страшно пропустить последнюю помеху.

Мы вошли между стенками. Бой исчез за защитным экраном причала. Остались приёмные огни, ровный внутренний свет и люди у шлюза.

Тарену больше не требовался мой обзор. Я вернулся к Велу и закрепился рядом до посадки. Женщина говорила ему, что приехали. Повторяла громче, потом снова тихо. За внешней дверью уже стояли медики и сейчас я не собирался отнимать у неё это слово.

Удар захватов прошёл по полу. Давление сравнялось. Люк открылся.

Врач присела возле носилок, подключила свою систему и велела убрать руки. Я не сразу разжал пальцы. Она посмотрела мне в лицо.

– Всё, лётчик. Теперь отпустите.

Я отступил. На ладони осталась полукруглая красная полоса по краю маски.

* * *

Салон пустел медленно. Люди не сразу понимали, куда идти и что можно взять. Один рабочий искал ботинок; я достал его из-под кресла. Седой потребовал баллон. Я сказал, что можно оставить и получил такой взгляд, что немедленно полез к креплению.

– Он мастерской принадлежит. Там, может, ещё есть кому дышать.

Мужчина-талари помог освободить сетку. Они вынесли баллон вдвоём.

Женщина со шлемом задержалась у двери: проверяла сообщение дочери. Ответа по-прежнему не было. Я показал ей стойку гражданской связи за шлюзом и попросил обратиться к сотруднику, а не ждать возле нашего уже отключаемого борта. Она кивнула, крепче прижала шлем и пошла туда.

На пороге меня остановила женщина из укрытия. В тонкой куртке её трясло от сквозняка. В кулаке оставалась та самая лента, которую она выдернула из уплотнения.

– Мы раньше у двери стояли, – сказала она. – Смотрели, как аппараты уходят. Думали, все к нам.

Я не нашёл ответа.

Она посмотрела на свою руку.

– Хотела вам показать, что получилось.

Клочок выскользнул из пальцев и упал на пол.

– Я видел по камере. Хорошо получилось.

– Мне бы руки вымыть.

Я проводил её до указателя медпункта. Там она увидела седого рабочего, окликнула и взялась за его локоть. Они начали выяснять, у кого остались ключи от шкафа, где лежала сменная одежда. Я постоял рядом, потом вернулся к шаттлу.

Лента всё ещё лежала на полу. Поднял, выбросил в утилизатор рядом с пустыми медицинскими упаковками.

Техники приняли запись повреждений: основная антенна, внешние панели, потерянный приёмный наконечник. Герметичный корпус уцелел. «Скат» забирали на осмотр и ремонт. Я показал последние попадания на записи, отметил время и уже хотел предложить себя для следующего рейса.

Тарен пытался расстегнуть сумку. Дважды промахнулся мимо замка, остановился и протянул мне руку, чтобы я посмотрел на пальцы.

– Вот такие сейчас пилоты. Пошли.

На лбу у него была ссадина. Я показал. Он потрогал её, удивился крови.

– Где успел?

– Не видел.

– Значит, оба хорошо смотрели.

Я выдохнул почти со смехом. Он наконец справился с застёжкой, забрал документы и пошёл со мной к медикам.

В приёмном зале сидели люди и талари, двое незнакомых мне коренастых существ, женщина с ребёнком, сжимавшим взрослую перчатку. Под стульями стояли сумки. Волонтёр просил освободить проход и сам переносил вещи, потому что многие не слышали с первого раза.

Тарен принёс воду. Я попробовал взять пакет, но пальцы правой руки не хотели разжиматься. Пришлось раскрыть их левой. Вода была тёплой и пахла упаковкой. Я сделал несколько глотков и посмотрел на дверь, за которой исчезли носилки.

Высокая талари вышла одна.

Остановилась возле стены, принялась тереть окровавленный рукав большим пальцем. Одно короткое движение, снова и снова. Я поставил воду и поднялся.

Следом появилась врач, забравшая у меня маску.

– Вел Тосс умер. Мы не восстановили кровоснабжение вовремя. Повреждения мозга необратимы.

Я смотрел на неё, понимая слова и не умея принять их вместе.

– Здесь же… Мне голень восстановили за двадцать часов.

Она взглянула на мою левую ногу и ответила без раздражения:

– Мы умеем восстанавливать ткани. Но после длительного нарушения кровоснабжения мозг теряет то, что нельзя вернуть новой тканью.

– Раньше… Если бы мы раньше…

– По этим данным я не назову минуту, в которую всё можно было изменить. И вы не сможете вычислить её по записи полёта.

Я замолчал. Врач поправила отогнувшийся край медицинской метки на моём рукаве.

– Остальные ваши пассажиры живы, помощь получают. Вас обоих тоже осмотрят. Сядьте, пожалуйста.

Я сел. Тарен поднял воду с пола и вернул мне в руки.

Талари устроилась рядом. Я спросил, знала ли она Вела до сегодняшнего дня.

– В разных сменах работали. Он дверь держал. Пока мы выходили.

Я кивнул. Вспомнил, как он тянул меня за рукав, пытаясь сказать про оставшихся. Теперь уже нельзя было спросить, что именно он не успел договорить.

Корабль погиб у меня на глазах и я не знал ни одного имени с его борта. Здесь имя было, Вел Тосс. Я несколько раз произнёс его про себя, пока не заметил, что всё ещё держу открытым медицинский канал.

Закрыл.

* * *

Спасатель пришёл за записью подхода к укрытию. Седой показал свой регистратор, я добавил наружный обзор «Ската». По двум изображениям удалось отметить основной и служебный доступы в соседний отсек. Группа проверит их, когда снимут угрозу обстрела. Контакт семьи одного из работавших там людей передал седой. Палец долго стоял над подтверждением отправки.

Спасатель ждал. Потом поблагодарил и ушёл к следующему экипажу.

Нас осмотрели. Дали умыться, выдали чистые верхние куртки. Пока я натягивал рукав, в памяти снова вспыхнул разлом корабля. Я остановился, дёрнул ткань сильнее необходимого и обнаружил, что продел руку не до конца. Справился со второй попытки.

У выхода широкоплечий пассажир подошёл к талари, с которым спорил в салоне. Стоял, вертя найденный ботинок.

– Про корабли я лишнее.

Талари поднял голову.

– Слышал.

– Я не соображал.

– Сейчас соображаешь?

Мужчина кивнул. Талари подвинул свободный стул. Они сели рядом, не глядя друг на друга. Ботинок наконец оказался у хозяина на ноге.

Орс нашёл нас возле стойки. На открытой кисти у него темнел герметик. Мастер тёр его краем перчатки и перестал, увидев нас.

– Сейр? – спросил я.

– Здесь. Ждёт сведения по смене. Пойдёмте.

В соседнем убежище Сейр вскочил так резко, что опрокинул пустую чашку. Взял меня за плечи, затем Тарена, оглядел обоих и только после этого улыбнулся. На столе у него был список бригады. Большинство подтвердились, двоих ещё искали по приёмным пунктам. Семья находилась во внутреннем кольце. Там всё было цело.

Он позвонил домой при нас. Женщина на другом конце потребовала показать лицо, обе руки и кого-нибудь, кто подтвердит, что он не врёт о своём состоянии. Орс наклонился к камере. Ему немедленно велели тоже прийти и лечь, когда закончит работу.

Мастер открыл рот, посмотрел на Сейра и согласился.

Я отвернулся. До боли захотелось услышать, как отец спрашивает, где меня носит. Как брат сообщает, что кран пришлось чинить без моего ценного руководства. Я бы выслушал всё, ни разу не перебив.

Тарен сел рядом. Несколько секунд проверял сообщения, потом убрал их.

– У пилотов пересказывают: их империя начала мобилизацию ещё до нашей тревоги.

– Видел исходное?

– Нет. Пока слух.

Я кивнул. Дальше обсуждать было нечего.

На стене сменилось изображение. Сначала показали повреждённое кольцо, затем атакующий корабль. Другой ракурс, более чёткий, чем наша запись: плоский нос, боковые корпуса, светлая дуга с тремя расходящимися линиями. Диктор повторял подтверждённые сведения об атаке. Под изображением бежала строка с защищёнными маршрутами и адресами помощи.

Я узнал корабль до появления подписи. На нашем обзоре его борт точно так же повернулся перед залпом. Сейчас запись остановили, выделили военный знак. Я смотрел на него и видел ещё одно изображение, которого на стене не было: имперский корпус в белых вспышках, продолжающий стрелять.

Сейр перевёл взгляд с экрана на меня.

– Точно они?

– Видели. Опознавание подтвердили.

Он потёр лицо ладонями. Посмотрел на список бригады, проверил две неподтверждённые строки. Я не стал объяснять ему, что он ни при чём. Он этого не спрашивал.

Возле его локтя лежал разрезанный пищевой пакет. Сейр подвинул его ко мне. Я взял кусок, хотя есть не хотелось. Он проследил, пока я прожевал, потом сам отломил немного. Я поставил между нами воду.

Орс наклонился к регистрационному столу, принимая очередные сведения. Его плечо закрыло горящую платформу на экране. Сейр поднялся помочь.

Дежурная показала нам свободные койки. Я забрал выданное одеяло, но прежде, чем лечь, ещё раз открыл пассажирскую ведомость.

Тринадцать живых. Женщине из укрытия уже принесли накидку, мужчине с ожогом велели перестать трогать повязку. Остальные получили места в приёмных секторах. Вел тоже оставался в списке, только рядом с его именем стояло другое обозначение.

Я проверил, что оно записано правильно. Вел Тосс. Потом закрыл ведомость и положил одеяло на койку.

Глава 14 Император

Глава 14. Император

Кто-то потянул одеяло, и я схватил край раньше, чем проснулся. Ещё секунду перед глазами расходились две половины корабля. Потом появились чужой потолок, ряд коек и девочка, отступившая от меня на шаг.

Ей было лет семь. На соседнем месте спала женщина с забинтованной кистью, укрытая только до пояса. Наши одеяла сцепились застёжками. Девочка держала одну сторону и смотрела на меня очень серьёзно.

– Я ваше не беру.

– Вижу. Сейчас.

Разъединил застёжки, помог укрыть одеялом женщину. Девочка придирчиво осмотрела результат, поправила угол у ног и легла рядом. Я сел, поставил босые ступни на холодный пол. Сердце ещё било так, будто аварийный коридор снова закрывался перед носом. Вокруг спали люди, между койками ходила дежурная с приглушённым светильником.

Тарен сидел у стены. Во сне он прижал подбородок к груди, а воду держал на колене. Я забрал пакет за мгновение до того, как тот выскользнул. Тарен открыл глаза, посмотрел на свою пустую руку и выругался совершенно обыкновенным голосом.

– Опять уснул сидя.

– Есть свободная койка.

– Теперь уже проснулся.

– Очень убедительно. Сам обычно веришь, когда тебе так говорят?

Он хотел ответить и зевнул. Потом откинулся назад, закрыв глаза, но через несколько секунд всё же поднялся. Мы оба пахли салоном «Ската», хотя успели умыться и получить чистые верхние куртки.

Пока мы спали, оборона оттеснила атакующие корабли от колец. Из доступной сводки нельзя было понять, насколько далеко и надолго. Повреждённые сектора оставались закрытыми, зато дежурные больше не требовали держать вещи собранными для нового перехода. «Скат-12» вернули в эвакуацию: заменили антенну и потерянный приёмный наконечник, проверили наружные панели и герметичный корпус. Мне прислали акт вместе с запретом летать до повторного осмотра.

Я прочитал запрет и почувствовал облегчение. Хотел рассердиться на себя за это, но не сумел с первого раза завязать шнурок. Пальцы вытянули одну петлю и распустили другую.

– Смотришь так, будто тебя отстранили навсегда, – сказал Тарен.

– Я рад, что отстранили. Вот в чём дело.

– Я тоже.

Он сел рядом и занялся своей обувью. Вся тяжесть признания сразу уменьшилась: оказалось, рядом со мной сидит человек, который тоже хочет лечь, а не лететь спасать вселенную до последней капли топлива.

На стене снова показывали один из кораблей, стрелявших по Эранту. Крупный план военного знака сменился общей схемой: три атакующих корпуса, разные участки внешнего кольца, рубежи станционной обороны. Запись вернулась к нашему сектору. Разрыв, который я видел из «Ската», узнал сразу и отвёл глаза ещё до того, как камера приглушила вспышку.

Никто возле экрана не отшатнулся. Для них свет остался внутри прямоугольника. Мне захотелось уйти, но изображение сменилось перечнем медпунктов и я заставил себя дочитать строку о нашем.

Следом открыл дело земного самолёта. Последнее подтверждение сохранности было довоенным. Я отправил короткий вопрос о состоянии хранилища после атаки. Ответил только автоматический приёмник. Поставил уведомление в срочные и убрал окно.

Сейр уже ушёл к семье. Он прислал список бригады: одного из двух не найденных ночью работников обнаружили в другом убежище, второй пока не подтвердился. Орс обещал отдохнуть. По словам Сейра, обещание выразилось в том, что мастер положил голову на сложенную куртку прямо возле регистрационного стола. Семья требовала привести и его, как только перестанет сопротивляться.

Мы пошли за едой. Глубокие штатные миски закончились; кашу выдавали в упаковочных лотках. Тарен получил свой, заглянул внутрь и спросил, нельзя ли обменять на что-нибудь с определимым происхождением. Работница молча переставила ему такой же лоток из другой стопки. Он посмотрел на неё, потом на меня и взял оба.

– Это было жестоко, – сказал я, когда мы отошли.

– С её стороны или с моей?

– С обеих. Ешь.

Каша оказалась вполне съедобной. Напротив мужчина-талари кормил ребёнка маленькой ложкой. Ребёнок отворачивался; мужчина терпеливо ждал, но с каждой попыткой сам раскрывал рот всё шире, показывая, как надо. Я ел и смотрел на них, пока в лотке ничего не осталось. Только тогда понял, насколько был голоден.

Сотрудник эвакуационной службы нашёл нас у раздачи. У женщины из укрытия было две карточки приёма. Её муж получил сообщение о переводе в один сектор, затем отказ в другом и теперь ходил между перекрытыми переходами. Нужно было подтвердить, куда мы её привезли.

Показал запись. Тарен придвинулся, нашёл нужную минуту. Из-за наших плеч на экран ненадолго заглянул мужчина с ложкой, увидел женщину, выходящую из «Ската», и вернулся к ребёнку.

– Она, – сказал я. – Без шлема была. Сидела в единственном свободном кресле.

Сотрудник объединил карточки, сразу отправил сведения мужу. Потом признался, что ещё у двух пассажиров учёт идёт по номерам рабочих костюмов. Мы остались за столом. По записи нашли момент, когда каждый называл себя, поправили данные, связали их с местами приёма.

Заодно спросил о женщине с рабочим шлемом. Всю дорогу она ждала ответа от дочери.

Сотрудник нашёл её в нашей ведомости, связался с соседним пунктом. Ответ пришёл, когда он уже занялся следующей записью. Детскую группу перевели во внутреннее кольцо. Девочка была жива, мать направили к ней.

Сведения переслал Тарену. Он прочёл, на секунду закрыл глаза и вернулся к остывающему завтраку. Мы ничего не сказали. Одно ожидание наконец закончилось.

Ждать пришлось не долго. За это время к нам подошёл пожилой человек и спросил, помогаем ли мы искать родственников. Пришлось объяснить, что только уточняем свой рейс. Он кивнул и остался стоять, словно не понял. Сотрудник показал ему другую стойку, попросил не уходить до получения номера обращения. Тот достал из кармана сложенный лист с чьим-то изображением и понёс его через зал обеими руками.

Вел Тосс тоже был в списке. Сотрудник не стал прятать строку, просто уменьшил окно и сообщил, что семья уведомлена.

– Сестра просила поговорить с экипажем. Если согласны, передам контакт.

– Согласен.

Я ответил слишком быстро. Тарен опустил ложку, но ничего не сказал.

* * *

Для разговора дали маленькую кабину связи. Сестра Вела попросила без изображения и я был ей благодарен: понятия не имел, какое лицо сейчас должен показать. Сел на откидное сиденье, поставил локти на колени и тут же выпрямился. Собственное дыхание оказалось слишком громким.

Она сначала спросила, давно ли я знал её брата. Я объяснил, что увидел его при эвакуации с платформы. До этого мы не встречались.

– Значит, не из его смены, – сказала она.

– Нет. Мы прилетели забрать людей.

– Понимаю.

На другой стороне работала вода. Кто-то негромко говорил, дверь закрылась. Сестра долго молчала, а я ждал, держа ладони раскрытыми, будто в них всё ещё оставалась маска.

– Он успел что-нибудь сказать?

Пересказал только то, что слышал сам. Вел назвал имя, спрашивал о переходе, говорил про дверь и оставшихся. Часть слов я не разобрал и так ей сказал. Добавил со слов высокой талари: он удерживал дверь, пока остальные выходили. Хотелось собрать обрывки в законченную фразу, которая хоть чем-то поможет этой женщине. Не стал.

– Он всегда про двери, – вдруг сказала она.

Я не сразу понял, к чему она.

– В детстве вечно ходил проверять, закрыто ли. Все уже спят, он ещё раз встанет. Простите. Это ерунда.

– Не ерунда.

Она коротко вдохнула. В пустом экране вместо человека у аварийного прохода вдруг виделся мальчишка, который босиком идёт проверять замок. Имя впервые соединилось с жизнью, существовавшей задолго до наших носилок.

– Он был один, когда...

– Нет. Всё время рядом была женщина, талари. Она держала датчик, потом маску. Я тоже подходил. Врачи его сразу приняли.

Я не сказал, что он не боялся. Не знал этого. Не сказал, что последние минуты были спокойными. Мы трясли салон манёврами, я бегал между носилками и кабиной, пассажиры слышали стрельбу по радио. Единственное, что мог дать сестре честно: её брат не лежал один.

В разговор вступил мужчина, её муж. Он спросил о сохранении записи. Не для немедленного просмотра, уточнил сразу, просто чтобы потом можно было вернуться к тому, что ещё осталось. Я отправил запрос спасательной и медицинской службам, переслал подтверждение семье. Когда снова заговорила сестра, голос у неё стал чуть собраннее.

– Серую сумку не видели? Небольшую. С твёрдым боком.

Такой сумки не помнил.

– Там мерные пластины. Отцовские. Он всё обещал вернуть и возил их с собой.

Мы открыли снимок пустого салона. У стенки виднелся серый угол, но по нему нельзя было понять, чья это вещь. Я сказал, что уточню у техников.

– Только сами туда не идите. Вам ведь тоже отдыхать надо.

Если найдут — сообщите, пожалуйста.

Даже сейчас она успела подумать о том, чтобы незнакомый человек не побежал куда-то по её просьбе. Я пообещал связаться с экипажем. Закончили неловко: она поблагодарила, я сказал, что мне очень жаль и ещё секунду никто не закрывал канал.

Сумку нашли. Техники передали забытые вещи на пункт приёма, описание совпало. Я отправил контакт, номер и просьбу сохранить её для семьи. В ответ пришло только подтверждение. Я остался сидеть в кабине, пока колени не затекли.

Тарен ждал снаружи. Держал в руках воду и чистую салфетку. Не спросил, как прошло. Поставил всё рядом, сел на соседнее откидное сиденье, которое для его роста находилось слишком низко и поморщился.

– Я хотел ей соврать, – сказал я. – Хорошо соврать. Чтобы легче.

– Соврал?

– Нет.

Он кивнул. Мы помолчали. Я вытер лицо; салфетка пахла простым мылом и запах вдруг напомнил умывальник на аэродроме. Захотелось домой с такой непосредственной силой, что пришлось закрыть глаза.

– Она про отцовские инструменты спрашивала, – сказал я.

Тарен положил ладонь мне на затылок, коротко, неловко, словно сам не знал, допустим ли такой жест. Потом убрал. Мне стало легче, хотя слова у нас закончились.

Высокая талари сидела у медицинской стойки, обхватив чашку двумя ладонями. На чистом рукаве виднелась складка, к которой она всё время возвращалась пальцем. Я рассказал, что говорил с сестрой Вела и спросил, можно ли передать ей ваш контакт. Она разрешила.

– Я, наверное, слишком поздно сказала, что ему хуже.

– Данные шли врачу.

– Я знаю. Мне всё равно так кажется.

Я не стал повторять, что она всё сделала правильно. Сел рядом. Чашка у неё давно остыла; я принёс новую, а старую отнёс сам. Она взглянула на напиток, отпила и спросила, пил ли я. Пришлось показать свою воду. Мы ещё несколько минут просидели рядом, каждый с тем, что нельзя было исправить.

* * *

После повторного осмотра нас отпустили в жилой сектор. До дома было недалеко по старой схеме и заметно дальше по новой. Закрытые переходы приходилось обходить. На полу лежали кабели, отгороженные яркими стойками; у одной из стен люди закрепляли временную силовую линию. Над ними продолжала гореть реклама мирной услуги, которая обещала экономить время.

Тарену позвонил перевозчик. Требовались сведения о рабочих аппаратах и грузе, который можно отправить без экипажа. Он отошёл к тихой нише, а я остановился у прозрачного ограждения. По ту сторону техники тянули толстый рукав в раскрытый пол.

Женщина рядом спросила, нельзя ли пройти к медицинскому блоку. Я показал обход. Она посмотрела на длину маршрута и опустилась на край рамы, прижимая к себе маленькую сумку.

– Отцу нужно устройство для слуха. Он дома оставил. Ушёл на одну смену.

Она раскрыла сумку, будто должна была доказать, что причина серьёзная. Внутри лежала тонкая дужка с контактными площадками. Я успел подумать, почему при такой медицине кто-то ещё пользуется слуховым устройством и сразу разозлился на собственное любопытство. Сейчас этот вопрос помог бы только мне.

Ремонтник за ограждением слышал разговор. Вызвал доставку, получил ответ о занятых маршрутах и выругался. Потом посмотрел на мой рабочий профиль.

– Вы с внешних работ? Мне очиститель в тот блок отправлять. Сопровождающий нужен, крепления принять на конце. Допуск есть?

Я показал. Он оформил маршрут для тележки по техническому коридору. Женщину туда пропустить не мог; я взял сумку, записал получателя, сообщил Тарену, где встретимся. Она долго поправляла мягкую прокладку, чтобы устройство не касалось стенки гнезда. Я подождал.

Очиститель шёл медленно, под автоматическим управлением. Я шагал рядом и уступал дорогу встречным бригадам. В одном месте погас свет. Тележка остановилась, я по инерции сделал ещё полшага и стукнулся коленом о её край. Из люка высунулся молодой техник.

– Питание переключаем. Сейчас дадут.

У него под ногами стояла кружка, возле неё лежал надкушенный кусок еды. Техник посмотрел на тележку, на сумку, спросил, в какой отсек везём. Услышав ответ, вытянул шею к открытому каналу и потребовал подтвердить именно нашу ветвь. Потом снова спрятался в люк. Свет вернулся через минуту.

В медицинском блоке мне объяснили, что из-за старого очистителя держат пустыми несколько мест. Модуль ещё работает, но не выдержит полной загрузки. Двое сотрудников сняли транспортные крепления, я помог подать длинную направляющую. Один из них прижал её к себе плечом и попросил не отпускать, пока не защёлкнет низ. Его ладонь оказалась чёрной от пыли, рукав чистым; он отчаянно старался не пачкать форму и всё-таки оставил широкий след.

– Вот теперь скажут, опять руками трогал, – проворчал он.

– А чем положено?

– Желательно мыслью. В инструкции рукав почему-то всегда чистый.

Мы установили направляющую. На двери загорелось разрешение готовить отсек и сотрудница медслужбы сразу попросила освободить проход. Сумку она приняла отдельно, связалась с дочерью, затем надела устройство пациенту за перегородкой.

– Слышу я, – донеслось оттуда. – Не надо каждое слово повторять.

Дочь на канале засмеялась, потом заплакала. Сотрудница убавила звук. Я забрал пустую тележку до передаточной метки и вышел, чувствуя неожиданную усталость. Хотелось, чтобы сегодня хотя бы это дело закончилось полностью. Оно закончилось: отец услышал дочь, отсек получил воздух, тележку у меня приняли.

Тарен ждал у окна. За его плечом виднелась тёмная прореха там, где раньше шла цепочка огней учебного маршрута.

– Нашу опору с жёлтой меткой снесло, – сказал он.

Возле этой опоры я постоянно поздно начинал торможение. Теперь не было ни метки, ни самой опоры.

– Учебный центр?

– Основной цел. Два наружных поста потеряли, людей вывели. Инструкторы пока возят грузы.

Он положил ладонь на стекло, потом убрал, заметив след.

– Про мои допуски уже третий раз спрашивают. Пока вежливо.

– Скоро перестанут?

– Вежливость может останется. Выбор – вряд ли.

* * *

Обращение Императора объявили за десять минут. Мы собирались идти дальше, но Тарен остановился у экрана в коридоре столовой. К нему постепенно подтянулись другие. Проход оставили для медицинских платформ; каждый раз, когда звучал сигнал, люди молча раздвигались и снова сходились.

Я спросил, как известия уже добрались до правителя. Ответ Саара приходилось ждать куда дольше.

– Военные сообщения идут по приоритетной цепи, через промежуточные узлы, – объяснил Тарен. – Твой пакет сборщику никто вперёд остальных не проталкивает. И кораблям саму дорогу всё равно пройти придётся.

На экране появился человек за широким столом. Седина у висков, внимательные светлые глаза, несколько раскрытых сводок перед ним. Шёл двенадцатый год его правления. Я знал это из новостей, но впервые смотрел на него, ожидая решения, которое коснётся меня лично.

Император начал с Эранта. Назвал другие районы, по которым пришлись удары и велел вывести на экран карту эвакуации. Красные пятна были разбросаны слишком далеко друг от друга. Наше кольцо оказалось лишь одним из них.

– Поиск продолжается. Любое число погибших, объявленное сейчас окончательным, будет ложным, – сказал он. – Семьям нужна не самая быстрая сводка, а сведения о конкретном человеке. Учёт эвакуированных и медицинские списки сводятся в одну службу. Подтверждение должно доходить до родственников, даже если пострадавшего перевели в другой сектор.

Я вспомнил мужа нашей пассажирки. Человек за столом не мог знать о нём лично, но говорил о той самой беде, из-за которой муж всё утро ходил от одной закрытой двери к другой.

Император подвинул сводку и посмотрел прямо в камеру.

– Вооружённые силы империи талари атаковали наши промышленные системы и транспортные узлы. Принадлежность кораблей подтверждена. Нами передано требование прекратить нападение и вывести силы. Одновременно флот получил приказ защищать население, удерживать системы и обеспечивать эвакуацию. Сарфонская империя находится в состоянии войны с государством, нанёсшим удар.

Кто-то за моей спиной резко выдохнул. Мужчина с перевязанным локтем перестал жевать. Я не узнал ничего неожиданного и всё равно почувствовал, как напряглись плечи. Вчера можно было держаться за ближайшую задачу: дверь, носилки, причал. Теперь у случившегося появилось продолжение, для которого не показывали конечную точку.

– Он сказал «с государством», – негромко произнесла женщина рядом.

Ей никто не ответил. Она стояла возле талари, который смотрел на экран, сжав здоровой рукой перевязь на другой.

На карте появились маршруты помощи. Некоторые заканчивались ещё далеко от нас. Император не стал обещать, что утром все корабли окажутся у причалов.

– Первые медицинские борта уже перенаправлены. Подход остальных зависит от расстояния и обстановки. Командующие обязаны обеспечить им коридоры. Местным администрациям предписано размещать пострадавших без ожидания восстановления утраченных документов. Срочная помощь оказывается до проверки права на компенсацию, а не после неё.

По залу прокатился негромкий разговор. У стойки регистрации сотрудница повернулась к коллеге, что-то показала на своей панели. Та уже читала поступившее распоряжение.

Император переходил от одного решения к другому. Вызывали резерв по специальностям. Перевозчикам предлагали оборонные рейсы с оплатой и оговорёнными условиями. Промышленным службам поручали выделить ремонтные мощности; гражданские узлы, от которых зависела жизнь станций, нельзя было разбирать ради удобства военной очереди.

Я ждал общей фразы о скорой победе. Её не было.

– Нам придётся восстанавливать и воевать одновременно. Для этого недостаточно героизма тех, кто вчера вывел людей из огня. Требуются экипажи, запасы, ремонт и дисциплина. Точный день окончания войны вам сейчас не назовёт никто.

Он опустил взгляд в очередную сводку. Мне понравилось, что он сверяется. Человек не обязан помнить каждый повреждённый отсек. Обязан не выдумывать его состояние перед теми, кто ждёт помощи.

Потом на экране снова появилась карта, на этот раз без эвакуационных отметок. Несколько систем выделили светлым. Их названия мне ничего не говорили.

– Есть направления, от которых зависит безопасность всей Империи. Их значение не исчерпывается числом жителей или объёмом торговли. Мы должны сохранить доступ к ним. Потеря этих направлений скажется и на тех, кто сегодня находится далеко от границы.

Тарен слушал неподвижно. Я хотел спросить о выделенных системах, но Император продолжил и вопрос остался на потом.

– Отдельно обращаюсь к местным властям. Талари, являющиеся гражданами Сарфона, несут ту же службу, что и остальные наши сограждане. Сейчас они работают в аварийных бригадах, служат во флоте, лечат раненых. Вражеское нападение не даёт никому права преследовать их.

Стоявший рядом с женщиной талари перестал мять перевязь.

– За нападения на сограждан последует ответственность. Я требую пресекать такие действия сразу. Не после того, как они получат оправдание общей тревогой.

Вспомнился пассажир в «Скате»: злой вопрос, затем молча переданная маска. Хотелось, чтобы он сейчас тоже слышал эти слова.

Император поблагодарил оборону и гражданские экипажи. Без длинного перечня подвигов. Сказал, что записи действий сохраняются, награды и помощь семьям не должны зависеть от того, уцелел ли начальник, способный подать представление. В конце назвал службы, отвечавшие за выполнение распоряжений. Их контакты остались на экране после того, как он исчез.

Люди не разошлись сразу. Один мужчина записывал номер обращения прямо на рукаве. Женщина у стены уже разговаривала с домом. Медицинская платформа подала сигнал и мы расступились, ещё продолжая смотреть на светлые строки.

Этого правителя я не знал и не видел, как он принимает решения без камер. Но впервые с начала тревоги слышал не только требования к тем, кто оказался на месте, а конкретную помощь и названных ответственных. Хотелось верить хотя бы этому.

– Ну вот, – произнёс Тарен.

У него пришёл запрос подтвердить сведения резерва и готовность к осмотру. Он прочитал, отправил ответ, убрал окно. Я спросил, ожидал ли он этого.

– Ожидал. Всё равно неприятно.

У служебной двери двое офицеров спорили над схемой подходов.

– Если дальнюю группу задержат, внутренние сменятся без резерва.

– Уже запросили соседей.

– Запросили не значит получили.

Третий подошёл со своей панелью, развернул её между ними. Все трое склонились к изображению. Когда дверь закрылась, я ещё слышал, как один требует подтвердить не обещание помощи, а время выхода машин.

– Тот корабль, который нас прикрывал... – начал я.

Тарен остановился.

– Спасательную сводку проверил. Пока только предварительная.

– Кто-нибудь выжил?

– Несколько спасательных объектов нашли. По остальным пока нет подтверждения.

Слова «спасательный объект» оказались удобнее слова «человек». Объект можно отметить на схеме, передать другой группе, записать как найденный. Человек означал бы чьё-то имя, чей-то дом и вопрос, почему именно его капсула успела отделиться, а соседняя нет. Я не стал просить Тарена открыть больше. Если появятся имена, узнаем их тогда, когда они будут настоящими, а не моей попыткой заполнить пустое место.

Я кивнул. В голове по-прежнему стояла ракета, ушедшая из разломанного корпуса. Хотелось связать её с чьим-нибудь спасением, получить хоть какое-то равновесие. Из сводки его не вычитали бы, даже если бы дали мне весь закрытый раздел.

Тарен уже шёл дальше. Я догнал его у переносного ограждения и мы вдвоём подержали створку для бригады с длинной секцией воздуховода. Старший бежал впереди, освобождая следующий проём. У него на спине липла к куртке упаковочная лента. Он об этом не знал.

* * *

Перед жилым кольцом люди собрались у смотровой стенки. Из-за центрального цилиндра выходил большой транспорт с медицинским знаком. Два малых аппарата сопровождали его к причалу, дальше держался военный корабль. С такой точки транспорт казался медленным до невозможности. Только когда его борт закрыл целую полосу огней, я почувствовал настоящую скорость и массу.

Кто-то спросил, откуда успела помощь. Тарен открыл сводку: корабль находился на дальнем подходе ещё до нападения, теперь его провели по приоритету. Другие должны были прийти позже. Расстояния оставались прежними, хотя всем нам хотелось отменить их хотя бы на сутки.

В боковой полости транспорта зажглись рабочие огни. Буксиры приняли внешние контейнеры, начали разводить их по коридорам. Один остановился, вернул захват и повторил соединение. Следил за ним почти как из соседнего кресла, пока оба замка не подтвердили фиксацию.

Пожилой мужчина у стекла спросил девушку, есть ли на корабле достаточно лекарств. Она не знала. Тарен показал доступную часть ведомости: медицинские капсулы, расходные материалы, переносное жизнеобеспечение, прибывшие специалисты.

– Врачей целая смена, – сказал он.

Мужчина ещё раз прочитал строку, поблагодарил. Девушка осторожно взяла его под локоть. Они ушли, а мы остались смотреть на разгрузку. За транспортом держал место корабль сопровождения. Я не видел людей в нём, не знал, сколько времени они уже провели на боевых постах. Благодаря им буксир мог остановиться и разобраться с замком.

Мне очень хотелось оказаться среди тех, кто удерживал это место.

Сейр сообщил о последнем работнике бригады, когда мы уже дошли до моего сектора. Тот после эвакуации помогал перевозить раненых, потом уснул у зарядной стойки. Устройство осталось в служебной группе; личного подтверждения никто не получил. Его разбудил техник, которому понадобился проход.

Найденный просил прекратить воспитательные мероприятия: жена уже высказалась. Орс ответил, что семейный выговор не отменяет рабочего. Под перепиской стояло подтверждение: вся основная бригада нашлась.

Я показал Тарену. Он прочитал и улыбнулся открыто, без осторожной складки у рта, которую я видел весь день. Это была новость, которую хотелось сообщить ещё кому-нибудь, хотя все, кого она касалась, уже знали.

Моя комната уцелела. Постель была смята так, как я оставил, на столе лежала карточка учебного упражнения. Шкаф по-прежнему закрывался только после уговоров. Я толкнул дверцу, она отскочила. Тарен молча показал, где придержать верхний край и замок наконец сработал.

– Я думал, это особенность местного жилья.

– Замок заедает. Надо смазать.

– Почти два месяца живу среди звёзд, а причина опять в смазке.

Он сел на стул, вытянул ноги. Я поставил воду греться; из-за ограничений мощности пришлось делать две порции по очереди. Комната казалась неправдоподобно тихой. Никто не спрашивал о свободной койке, не объявлял очередной перевод, не пытался протиснуть носилки между столом и кроватью.

Тарен смотрел, как я второй раз мою руки.

– Всё ещё кровь?

– Кажется.

Он ничего не ответил. Я долго тёр под ногтями, потом выключил воду, пока не получил новую трещину на коже. Сел напротив него и признался, что до последней минуты ждал: довезём Вела, врачи положат в капсулу, дальше всё исправится. После своей ноги я почти поверил, что здешняя медицина умеет вернуть любое утраченное.

– Я тоже надеялся, – сказал Тарен. – По дороге.

Это было всё. Он не объяснял, как правильно относиться к смерти и я наконец смог выпить горячую воду.

На полке нашлась сухая лепёшка из прошлой покупки. Я разломил её над столом, собрал крошки ладонью. Тарен взял меньшую половину, я поменял их местами. Он поднял бровь.

– Опять начинаешь?

– У тебя ноги длиннее. Им корм нужен.

Он откусил, попытался прожевать и потянулся за чашкой. Лепёшка оказалась настолько сухой, что разговаривать с ней во рту было невозможно. Мы сидели молча, запивали, смотрели друг на друга и понемногу начинали смеяться. Смех выходил нехороший, слишком громкий для пустой комнаты; я сам остановился первым. Тарен доел свой кусок и тщательно собрал крошки. Ни одной не оставил.

– У меня был приятель, – сказал он. – Всегда держал запас нормальной еды. Мы издевались, что готовится к долгой осаде. Потом у него в сумке неизменно находилось что-нибудь для двоих.

– Был?

– Жив. Просто давно не виделись. Надо написать.

Он сразу открыл контакт, не стал откладывать. Несколько слов: цел ли, где можно связаться, сам в порядке. Потом убрал окно. Я почувствовал почти зависть к такой возможности – вспомнить человека и написать ему. Хорошо, что Тарен смотрел на чашку и не видел моего лица.

– Ответит, – сказал я.

– Надеюсь.

Больше про приятеля он не рассказывал. Я смёл крошки со стола и поставил ещё воду. Теперь она грелась быстрее: где-то на станции, видимо, удалось вернуть в работу очередную часть сети.

Пришло уведомление о временном переносе обязательных удержаний на период аварийного режима. Плату за размещение пострадавших приостановили. Я просмотрел условия: долги оставались, просто сегодняшняя еда переставала вытеснять завтрашнюю. Раньше я бы считал сэкономленное. Сейчас сохранил сообщение и закрыл.

– У Орса работы хватит, – сказал я.

– Да.

– Перевозки тоже нужны.

– Очень.

Я раздражённо поставил чашку.

– Можешь хоть что-нибудь сказать, кроме «да»?

Тарен удивился, потом понял.

– Ты хочешь, чтобы я позвал тебя с собой?

Я промолчал.

– Я не знаю, куда попаду. И приятелей на войну не набираю.

– Мне тридцать пять. Я сам могу решить.

– Так решай. Только на меня не сердись за то, что не решаю вместо тебя.

От его правоты стало смешно, но смех вышел коротким и совсем невесёлым. Хотелось услышать «пойдём» и переложить на дружбу всё остальное: страх, желание быть полезным, стремление снова стать человеком, который умеет больше, чем держать маску по чужой команде.

– Я хочу научиться останавливать эти корабли, – сказал я. – До того, как мы опять будем подбирать людей с пола.

– Понятно.

– Я летать умею. Не на этих машинах, пока. Но учиться есть чему и есть зачем.

– Есть. Поэтому узнаем про отбор. Только ты готов к тому, что тебя могут посадить не на истребитель, а на транспорт? Или вообще оставить учиться дольше, чем тебе хочется?

Ответил не сразу. Представил, как Тарен уходит на боевую работу, а я продолжаю водить аппараты по знакомым коридорам. Сказать «конечно» означало бы соврать.

– Мне это не понравится. Но пойду туда, где смогу работать. И буду пытаться дальше.

Он кивнул. Мы договорились утром связаться и узнать порядок. Когда Тарен ушёл, я ещё некоторое время держал дверь открытой, слушая его шаги.

Среди сообщений нашлось короткое от Кайра Вейла: слышал о нападении, рад, что я жив, если нужна помощь с грузом или документами, писать. Последним шло знакомое «сочтёмся». Я сохранил сообщение без ответа. От доброжелательного голоса Вейла оставалось желание сперва прочитать мелкие строки, даже когда никаких строк он не присылал.

Потом написал Саару. Эрант держится, я цел, работал на эвакуации. Начал фразу про корабли его державы и остановился. О своём гражданстве он мне не сообщал. Я заменил два слова: «империи талари». Не стал отправлять ему запись боя. Хотел, чтобы он знал, что я помню его помощь, а не чтобы оправдывался передо мной за чужие пуски.

Ответа не было. Я уже собирался выключить связь, когда пришло уведомление по земному самолёту.

Открыл его сразу.

Никакого изображения ангара. Ни слова о том, попал ли склад под обстрел. Заголовок сообщал об изменении порядка хранения. Ниже стояли время, регистрационный номер аппарата и строка: «Передан под специальную охрану. Сведения о месте размещения из общедоступной карточки исключены».

Я перечитал.

Передан.

Не собираются передать. Не просят согласовать.

Время распоряжения приходилось на ту часть тревоги, когда мы ещё были на платформе. Приём другой службой подтвердили позднее. Пока я удерживал маску у лица Вела, кто-то принимал мой самолёт и менял подпись под его номером.

Первым порывом было вызвать Тарена обратно. Я даже открыл контакт. Потом закрыл и запросил склад: где аппарат, цел ли, кто распорядился перевозкой.

Автоматический ответ предложил обращаться по новому каналу.

Новый канал потребовал номер дела. После номера показал, что моё право заявителя сохранено, но сведений о размещении в доступном разделе нет.

– Заметил, – сказал я вслух.

В пустой комнате это прозвучало громко.

Я выбрал соединение с дежурным. Ждал, держа ладони на столе. За стеной работал ремонтный механизм, через равные промежутки взвизгивал привод. Раньше этот звук означал, что станцию чинят. Сейчас он мешал услышать ответ, хотя вызов шёл прямо в интерфейс.

Дежурный появился без изображения.

– Назовите вопрос.

– Земной экспериментальный аппарат. Изделие шестьдесят один. Где находится?

Он попросил регистрационный номер. Я передал. Не стал объяснять сначала всю свою жизнь, хотя очень хотелось заставить его понять, о чём именно спрашиваю.

– Смена ответственного хранителя подтверждена. Корпус принят, – сообщил он после паузы.

– Цел?

– При передаче повреждений сверх ранее учтённых не отмечено.

Я отпустил край стола. Только теперь обнаружил, что подцепил ногтем покрытие.

– Куда его перевезли?

– Адрес в моей выписке не отображается.

– Кто его знает?

– Служба, принявшая объект. Запрос направлю туда.

– Меня должны были спросить.

Он помолчал. По фону слышались голоса, кто-то потребовал освободить линию для аварийного сообщения.

– Я вижу вас как пилота и заявителя. Передачи права собственности нет. Перемещение оформлено отдельным распоряжением в аварийном порядке. Проверить его основание вы можете через обращение.

– Остановить можете?

– Оно выполнено.

Полётная карточка лежала рядом. Последний участок испытания, черта под расчётным числом Маха, поправка Климова. В памяти борта могло сохраниться то, чего мы не успели понять в кабине, всё, что связывало утро на аэродроме с чужими звёздами. Теперь мне не сообщали даже расстояние до этой записи.

Ещё раз потребовал подтвердить сохранность носителей и запрет на несогласованное вскрытие. Без угроз и крика. Каждое слово приходилось выбирать отдельно.

Дежурный прочёл принятый текст. На просьбу назвать нового ответственного ответил тем же: запрос направляется по служебной принадлежности.

Мы закончили разговор.

Проверил маршрут до прежнего склада. Система построила обход повреждённых переходов и предупредила о закрытом доступе к самому сектору. Встал, дошёл до двери.

На ручке остановился.

Даже если дойду, даже если заставлю охрану выслушать, они покажут мне ту же квитанцию. Я не знал ни ангара, ни ответственного человека, ни того, куда теперь следовало идти. Впервые за всё время самолёт оказался дальше не из-за запертой двери, а из-за решения, принятого без меня.

Вернулся к столу и написал Тарису. Приложил новое уведомление. Попросил выяснить основание перемещения, подтвердить сохранность машины и носителей, сохранить за мной участие в рассмотрении. В первом варианте получилось полэкрана злости. Удалил всё, что не являлось вопросом.

Тарену отправил копию и короткое: «Самолёт передали другой службе. Куда, не говорят. Утром расскажу».

Он ответил почти сразу: «Получил. Без решения лезть к прежнему складу не надо. Там сейчас аварийные работы. Разберём адресата».

Невольно покосился на дверь.

– Иди ты, – сказал я его сообщению, уже без злости.

До сих пор казалось: встану на ноги, заработаю, получу документы, и со мной начнут разговаривать иначе. Возможно, начнут. Но не все. У людей, распорядившихся самолётом, были свои полномочия и моего желания вернуться домой в них не значилось.

Как до них добраться, я ещё не знал. Зато знал другое: бросать дело нельзя. На Земле меня ждали люди, а здесь оставалась машина, помнившая последнюю дорогу от них.

Часы показывали время, давно потерявшее связь с родительской кухней. Завёл их, положил рядом полётную карточку. В утреннем списке оставил два пункта: отбор и самолёт.

К строке про самолёт добавил номер нового обращения. Хотелось иметь хотя бы это: не пустую тревогу, а начатое действие.

За стеной взвизгнул привод. Я лёг и выключил свет. В темноте всё ещё видел строку «передан», но теперь рядом с ней стояло моё неподтверждённое требование ответить.

Глава 15 Повестка

Глава 15. Повестка

Тарен открыл дверь с ложкой в руке. На столе лежала вчерашняя еда, над которой он, судя по выражению лица, собирался совершить что-то окончательное.

— Если пришёл спасать ужин, опоздал.

Я уже потянулся к упаковке, когда он замер. Ложка осталась над столом, взгляд чуть сместился. Спина выпрямилась раньше, чем он дочитал сообщение.

— Пришло?

— Медицинская комиссия через три часа. Завтра на сборный пункт.

Тарен подтвердил повестку и бросил пакет в утилизатор. Свежую порцию разделил на двоих. На краю его тарелки быстро выросла кучка тёмных кусочков.

— Чем они тебе не угодили?

— Всегда ими плююсь.

— Раньше не замечал.

— Раньше ты во время завтрака спрашивал про торможение.

Я сел. Вчера мы решили узнать про отбор. Сегодня флот уже назначил Тарену время, к которому следовало закончить прежнюю жизнь.

— Куда направят?

— В пилотский резерв. Проверят, сколько от меня осталось после грузовых рейсов. Потом назначение.

— Боишься возвращаться?

Ложка задержалась у края тарелки.

— Да. И работу жаль. Хорошая команда, маршруты знакомые. Я только договорился переставить две смены, чтобы нормально спать.

Он отправил сообщение перевозчику. Я посмотрел на небольшую комнату: высохшая чашка у мойки, куртка на спинке, стопка вещей, до которой ещё не дошли руки. Тарену предстояло бросить всё это не ради следующего урока для меня. Его забирали на войну.

— Я к Орсу, потом в набор.

— В набор сначала. Узнай время, иначе к Орсу вернёшься с чужой сменой на плечах.

Моя копия уведомления о самолёте лежала у него рядом с повесткой. Тарен повернул панель.

— По этому ответили?

— Прежний склад подтверждает передачу. Новый хранитель молчит.

— Тарису отправил?

— Да.

— Тогда дождёмся. И не прячь вопрос о самолёте в заявлении на службу. Два разных дела потеряются вместе ещё охотнее, чем по отдельности.

За это хотелось на него огрызнуться. Вместо этого я съел свою половину завтрака. Он собирался на комиссию, я собирался убедить незнакомых людей, что умею не только рассказывать о самолёте, которого никто из них не видел.

У двери Тарен остановил меня:

— Ссылаться на меня можешь. Я подтвержу, как ты летал на эвакуации. Оценку они всё равно поставят сами.

— На другую я и не рассчитываю.

Он посмотрел выразительно. Пришлось улыбнуться.

— На хорошую рассчитываю. Самостоятельно поставленную.

* * *

В приёмном пункте мне назначили первичную проверку на следующее утро. Четыре дня за счёт службы, без обязательства подписывать контракт. Пока не прошёл отбор, прежние работа и жильё оставались за мной.

Сотрудник нашёл гражданские допуски, открыл записи и задержался на земном звании.

— Капитан?

— Там. Здесь соответствие не установлено.

— Хорошо, что понимаете. Направление?

— Боевая авиация.

— В транспорте уже есть опыт. Подтвердить его будет проще.

— Поэтому и хочу проверить, чему ещё могу научиться.

Он отправил направление. На медицинском посту меня заставили пройти, присесть, перенести вес на левую ногу. После вчерашнего запрета разрешили короткую гражданскую смену без высоких нагрузок; испытания начинались завтра с отдельным контролем. Врач поймала мою попытку облегчённо вскочить.

— Идите, а не демонстрируйте выздоровление.

К Орсу я пришёл с расписанием и действующим допуском. В раздевалке было пусто. Из открытого наружного канала доносились его команды:

— Вторую ветвь не включать. Люди на выносе. Сейр, ответьте лично, не отметкой.

— Все за опорой. Переключайте.

Вместо вчерашних маршрутов на стене висел густой клубок временных линий. Часть уходила в перечёркнутые сектора. У целых оставалось гораздо больше работы, чем людей.

Орс выслушал меня на ходу, сунул расписание в свой список и показал за прозрачную перегородку.

Там стоял закрытый рабочий буксир. Короткая кабина, пара захватов, кормовой узел с новой светлой панелью. Машину я знал по учебным рейсам. У её борта техник проверял крепление широкого сложенного поддона.

— Две доставки во внутренней полости, — сказал мастер. — Первая с силовыми секциями, вторая пустая. Принимающая бригада на месте. Три часа с возвратом. Возьмёте?

— Возьму.

— Отбор отменять ради третьего рейса не буду. Это сразу говорю.

Сейр спустился с площадки, неся укладку инструментов. На его плече была новая отметка старшего рабочей пары.

— Теперь можно спрашивать меня, — сообщил он.

— И ты будешь знать ответы?

— Нет. Но отвечать всё равно придётся.

Техник позвал нас к машине. Сейр уходил на площадку первым рейсом, я оставался за управлением. Мы проверили поддон, разнесли питание его захватов и буксира. На закрытии левого замка Сейр придержал мой рукав.

— Здесь оплетка. Не трогай, пока не уберут.

Из-под силового ребра торчал конец кабеля. Техник освободил его, замок сел на место. Ничего героического. Просто у каждого была своя сторона машины.

В кабине я затянул ремни, вывел боковые камеры и на секунду положил ладони на рукоятки. Знакомое сопротивление вернулось в пальцы. За стеклом техник поднял руку, отошёл. Орс передал разрешение.

Буксир отделился от стоянки.

* * *

Повреждённый Эрант открылся под нами огромной чёрной чашей.

Снаружи кольца оставались красивыми. Здесь, между цилиндром и внутренней стороной ближайшего обода, торчали обломанные перемычки. Ремонтные машины светили прожекторами в пустоты, где ещё позавчера находились стены. Отсечённый переход медленно вращался за ограждённой областью. На одном его конце продолжал мигать аварийный огонь.

Наш путь держался у целого цилиндра. До разгрузки было четырнадцать минут. Я повёл буксир мимо ряда закрытых ворот, подбирая скорость по ближним опорам. Сейр следил за поддоном. Под грузом никто не висел, выходы бригады отмечались на отдельном слое.

— Эти секции куда? — спросил я.

— На питание шлюзов. Пока люди ходят через два перехода вместо пяти.

— Значит, везём короткую дорогу.

— Примерно. Только не погни.

На общей частоте объявили перестройку обороны. Гражданские машины держались назначенных коридоров; внешний маршрут закрывали. Я отметил предупреждение и продолжил. Наш груз не становился легче от того, что за кольцами воевали.

Разгрузочная площадка выступала из цилиндра на длинных рёбрах. У её основания стоял крупный монтажный аппарат с уже принятым блоком. Трое техников ждали нас возле направляющих. Сейр показал, с какой стороны они зайдут, и вызвал старшего.

Я уравнял движение с площадкой, подвёл поддон. На камере его край шёл мимо опоры с приличным запасом. Сейр проверил замки принимающей стороны и вышел через рабочий шлюз. Его костюм на миг осветился целиком, потом исчез в тени груза.

— Первый принят. Отпускай правый.

Правая сторона разгрузилась. Левая ещё держала поддон. Я ждал подтверждения, не двигая буксир, когда в отражении на стекле скользнул яркий свет.

Из-за верхней кромки площадки вышла плоская тёмная секция.

Не к нам. Пока выше. Она переворачивалась, и с каждым поворотом под неё заглядывал свет звезды. Я сначала увидел гладкую внутреннюю поверхность, потом рваную трубу, торчавшую поперёк края. Выделил предмет вручную.

— Над площадкой обломок. По нашему направлению, — передал я.

Диспетчер уже вызывал монтажный аппарат. Его внешний датчик показывал ту же секцию с другой стороны. Нам велели не начинать отход до уточнения пути.

Секция задела дальнее ребро площадки.

Звук пришёл по захвату в кабину. Не взрыв, а короткий тяжёлый треск, от которого дёрнулись пальцы. Буксир потянуло за левую сторону. В поле камеры рёбра площадки качнулись; за ними ушли звёзды.

Сейр исчез с моего ближнего изображения.

— Сейр, состояние!

— Цел. За блоком. Приёмщики со мной.

Я снова увидел его метку и заставил себя вернуться к буксиру. Машину разворачивало вокруг принятого поддона. Левый замок оставался закрытым, правая сторона груза уже стояла на площадке. Два больших тела тянули одно железо в разные стороны.

Захват начал вибрировать.

— Груз освободить, — приказал Орс. — Буксиру отойти от площадки.

Я дал размыкание. Замок не открылся: его держала боковая нагрузка. Аварийный сброс обещал освободить нас вместе с концом захвата, но под этим концом лежали наши секции и были люди.

— Левый нагружен. Сброс уйдёт в рабочую зону. Нужно разгрузить, — доложил я.

— Вижу. Сброс пока не давать.

Монтажный аппарат упёрся в площадку с другой стороны. Он пытался погасить её движение, не вырвав собственные опоры. Диспетчер закрывал ближнюю полость. У него в голосе появилась такая резкость, что все лишние разговоры сразу исчезли.

Я коротко включил тягу по движению площадки. Буксир пошёл за ней, перестав висеть на одном замке. Усилие снизилось, но не исчезло. Теперь освобождению мешал сам поддон: дальний угол сдвинулся на принимающей направляющей.

У кормы загорелось ограничение. Ещё несколько секунд такого режима, и буксир получит нежелательный разворот к цилиндру. Повернуть его нос было легко. Увести массу от стены значительно труднее.

Я убрал готовую автоматическую команду отхода и назвал Орсу два свободных направления. Одно вело к самой середине полости. Другое вниз, вдоль цилиндра, куда уходил конец сорванного ребра.

— Наружу не разрешаю, — ответил мастер. — Там встречный с людьми. Нижний проверяем.

Сейр поднялся из-за блока. Камера показала его плечо и руку на поручне.

— У поддона дальний угол сидит на упоре. Сниму обратный захват, у вас освободится ход.

— Не подлезать, — сразу сказал Орс. — Поверните камеру.

Сейр повернул. С моего места упора не было видно; у него открывался узкий просвет между панелями. Мастер проверил нагрузку по своим данным и велел поставить страховку на сам поддон. Техник рядом с Сейром уже подавал её.

Я держал буксир в движении площадки. Цилиндр занимал всё стекло слева. На его обшивке приближалась жёлтая полоса; по ней было видно то, что не хотелось признавать по приборам. Нас несло вдоль стены быстрее, чем требовалось.

— Орс, до предела двадцать секунд.

— Принял. Сейр, выход после освобождения. Не ждать конца хода.

Сейр лёг на бок вдоль ребра и вытянул инструмент. Техник прижал его страховку, чтобы она не попала под груз. Я видел их обоих, но помочь им руками не мог. Рука всё равно потянулась вперёд.

Убрал её на управление.

На секунду заслонённая часть поддона качнулась. Усилие на замке выросло, потом упало почти до нуля.

— Свободен, — сказал Сейр. — Я вышел.

Я разомкнул захват. Дал короткий импульс вниз по цилиндру.

Буксир дёрнуло. Не освобождённым поддоном: конец повреждённой фермы прошёл через край моего первоначального пути. Я остановил разворот раньше, чем включилась бы вторая часть автоматического манёвра. На нижней камере торчал рваный профиль. До него оставались метры.

— Нижний занят. Ухожу вдоль стены без разворота. Подтвердите дальше.

— До ворот свободно, — ответил диспетчер. — У ворот боковой отвод. Монтажный, не добавляйте вращение.

Я шёл боком, смотрел в нижнюю камеру и не пытался вернуть красивый вид в главное стекло. Рваный профиль прополз за кормой. Его край выглядел тупым, почти безвредным. Задень этот профиль наш внешний бак, обсуждать его форму было бы уже некому.

За воротами стало свободнее. Я повернул буксир, погасил остаток и только тогда заметил, как сильно упираюсь затылком в опору.

— Машина цела. От площадки отделился.

— Принял, — сказал Орс. — На контрольную. Людей не принимайте до осмотра.

На широком обзоре монтажный аппарат наконец остановил площадку относительно цилиндра. Свободное ребро ещё дрожало, но основные опоры держались. От него уходила маленькая рабочая группа. Сейр шёл последним, придерживая чужой инструмент.

Четверо. Я пересчитал дважды.

* * *

На контрольной к борту подошёл внешний техник. Осмотрел левый захват, попросил включить привод без нагрузки, потом по новой пометке запретил перевозить груз до проверки на стенде. Буксир мог вернуться сам.

Орс вывел свою камеру. За его плечом светилась та же площадка.

— От первоначального коридора ушли правильно. Вторую часть автоматики отменили вовремя. По ноге что?

— Нормально.

— По голове?

— Есть желание выругаться.

— Это без моего разрешения.

Я выругался уже после закрытия канала. Тихо и с удовольствием.

Сейра забрали другой машиной. Он прислал изображение: три силовые секции на направляющих, четвёртая на отдельной опоре. Груз уцелел. На снимок попал техник, судя по всему показывавший ему неприличный жест.

Подпись была короткой: «Свою короткую дорогу довёз».

Я вернулся без второй доставки. На стоянке впервые за смену почувствовал, что устал, и не стал просить ещё работу. Орс принял запись, убрал меня из ближайшего графика до окончания отбора.

— Они там спросят про сегодняшний выход, — сказал он. — Передадите целиком.

— Вместе с руганью?

— Если записалась. Переведут.

К вечеру выяснилось, что секция сорвалась с ещё не обследованной части внешнего перехода. После удара ограждённую область расширили. Никто не называл происшествие новым нападением: последствиям прежнего оказалось вполне по силам достать нас и здесь.

Дома я открыл дело самолёта. Прежний склад подтвердил, что передавал его неповреждённым; нового адреса не прислали. Отправил требование сохранить исходные носители без перезаписи и не включать экспериментальное устройство без отдельной оценки. Не знал, собираются ли его вообще включать. После сорванного ребра особенно не хотелось выяснять это задним числом.

Потом лёг. Утром мне предстояло доказать военным то, что сегодня ни разу не понадобилось объявлять вслух: я лётчик.

* * *

Тарена провожал до начала собственной проверки. Он ждал у ограждения с небольшой сумкой. Рядом резервисты узнавали друг друга, смеялись слишком громко и спрашивали о людях, которых я не знал.

— Орс прислал? — спросил я.

— Прислал. Как сам?

— Завтра буду искать работу без обломков.

— Здесь? Удачи.

Он протянул маленький накопитель. Учебные полёты с его замечаниями, личное убрано. Скопировать их можно было без всякого предмета; я всё равно спрятал его в карман осторожно.

— Возвращать куда?

— При встрече.

Офицер из очереди назвал его по фамилии. Тарен ответил, и голос изменился. Несколько вопросов о прежней группе, о чужом ранении, о давнем назначении. Для этого человека он был командиром задолго до того, как стал моим соседом по кабине.

Объявили посадку. Тарен поднял сумку, опять поставил и обнял меня одной рукой.

— Если предложат транспорт, не начинай войну с набором. Сначала выслушай.

— Постараюсь.

— Вот это похоже на правду. Напиши после проверки.

Он ушёл. Дверь закрылась, ограждение отвели для следующей группы. Я некоторое время смотрел на пустой проход, потом проверил время. До своей кабины оставалось двенадцать минут.

Побежал не сразу. Сначала нашёл нужный маршрут.

* * *

Инструктор отложил запись вчерашнего происшествия.

— Гражданскую пригодность вижу. Сейчас проверяем другое. Как быстро перестраиваетесь, когда машина перестаёт отвечать привычным способом. Вопросы?

— Будет какая-то причина, по которой она перестанет отвечать, или вы просто испортите мне день?

Он впервые улыбнулся.

— Причина будет. День не обещаю.

Мне дали учебную кабину без боевого слоя и оружия. Ручное управление, доступные гражданские каналы, настоящее кресло, неподвижный стенд. Перед включением модели я нашёл резервный экран и попросил оставить на нём параметры, которые считал руками. Инструктор разрешил.

Первый заход сделал чисто. Во втором изменил угол раньше предложенной подсказки, сэкономил время. На третьем мне дали аппарат тяжелее прежнего, оставив похожую картинку.

Я почувствовал разницу после первого импульса.

— Масса другая, — сказал я.

— Есть в исходных.

— Вижу. Проверяю отклик.

Не стал тянуть рукоятку дальше. Дождался измерения, пересчитал торможение и прошёл медленнее. За стеклом инструктор ничего не записывал демонстративно. Это почему-то мешало: очень хотелось понять, хорошо уже или ещё нет.

На четвёртом заходе погас ближний датчик. Я продолжил по резерву. Потерял несколько секунд на возврат удобного масштаба и увидел красную границу слишком поздно.

Кабина остановилась.

— Ждали подсказку? — спросил инструктор.

— Ждал подтверждение дальности. Резерв видел то же, но я ему не поверил.

Он включил повтор с моего места. Теперь ошибка была короткой и совершенно очевидной. В реальной кабине эта ясность стоила бы частью собственного носа.

Следующий проход начал с другого масштаба. Добрался до точки с плохим остатком. Попросил ещё попытку.

— Завтра, — сказал инструктор. — Сейчас вы будете улучшать оценку, а не полёт.

Я выбрался, злой и голодный. У воды стоял широкоплечий кандидат с тяжёлыми рабочими кистями. Капли на пальцах дрожали.

— Тоже остановили? — спросил он.

— Пожалели имущество, которого не существует.

Он засмеялся и показал свой результат. Красного у него было больше.

— Я техник. Всё время хочу выйти и посмотреть, что заклинило.

— Здесь это не принимают за способ управления?

— Спросил. Не принимают.

Мы выпили воды и пошли искать еду. Я уже собирался открыть материалы, когда кандидат спросил, что теперь станет с его заявкой. Пришлось признаться, что не знаю. От этого разговаривать стало проще.

На второй день кабина перестала требовать от меня доказательств после каждого движения. Я ошибался, исправлял, иногда успевал раньше вводной. Вечером инструктор оставил только одну короткую запись: на ней я гнался за красивым положением аппарата, хотя задача была давно выполнена.

— Это уберите. Остальное можно доучивать.

Тарену написал: «Два дня. Машину пока дают только нарисованную. Наверное, экономят». Он ответил снимком ужина с аккуратно отложенными тёмными кусочками. Под ним: «Правильно делают. Моя настоящая пока тоже на проверке».

* * *

На третий день нас собрали в тройку. Со мной оказались тот самый техник и женщина, прежде работавшая диспетчером внутреннего транспорта. Именами обменялись на ходу; до конца первого захода я всё равно называл их по ролям.

Нам предстояло провести через общий участок два грузовых аппарата и пассажирский. Управление разделили: я выбирал порядок, женщина вела связь, техник следил за ограничениями машин. Макет коридора заполнил обзор.

Первым я отправил пассажирский. Один грузовой оставил ждать в боковой точке, второй на входе. Всё выглядело прилично, пока техник не поднял руку.

— Первый боком не удержится. Половина двигателей ориентации снята.

В исходной карточке это было. Я прочитал массу и запас, а на строчке про обслуживание решил, что дальше будет привычное.

— Тогда веди его по продольной.

Женщина повернулась ко мне:

— Там закрытие через минуту. Он выйдет?

«Успеет» уже было во рту. На схеме тяжёлый аппарат продолжал ползти к сужению, и я представил его там не отметкой, а настоящей стеной перед пассажирским.

— Отменяю. Пассажирский тормозит у контрольной. Грузовой первым. Второй остаётся на входе.

— На пассажирском больной. Просят немедленно.

На миг возникло лицо Вела под маской. Я наклонился к полю, едва не начав перестановку всех трёх машин ради чужого голоса.

— Сколько разрешает задержать врач?

Ответ пришёл не сразу. Эти несколько секунд женщина держала мою команду, техник готовил грузовой к проходу, а я проверял, куда уйдёт его корма. Никто из них не смотрел, достаточно ли решительное у меня лицо.

Врач дал время на короткую остановку. На длинный обход времени не было.

— Порядок прежний. Пассажирскому сообщите срок, не «ждите».

Грузовой прошёл. Корма освободила ось, женщина сразу выпустила пассажирский. Второй остался у входа до следующего окна. Мы закончили с плохим общим временем и целыми машинами.

Инструктор спросил, сообщили ли задержку тем, кто ждал последний груз.

Не сообщили.

Женщина тихо выругалась. Техник закрыл свою карточку. Я вернул связь модели и передал срок получателю. На этот раз упражнение действительно закончилось.

Большого разбора не было. Нашли непрочитанное ограничение, поделили проверку исходных данных и повторили. Техник первым заметил опасное сближение, я изменил порядок, женщина провела машины. Ни одной красной остановки.

У двери она толкнула меня локтем:

— Когда перестаёшь делать мою работу, у тебя своя лучше получается.

— Я думал, помогаю.

— Заметила.

Обедали уже втроём. Про больного из модели я рассказал коротко. Женщина перестала крутить ложку, кивнула и не попросила подробностей. Техник принёс лишнюю порцию гарнира, потому что перепутал кнопки. Мы разделили её и спорили, можно ли вписать успешное снабжение в результаты отбора.

Вечером я открыл накопитель Тарена. На старой записи он останавливал мой заход ещё до того, как я успевал решить, что всё выходит отлично. Сегодня я наконец сам видел место, в котором следовало остановить показ.

* * *

На четвёртый день меня не посадили в кабину сразу.

Офицер попросил рассказать о приказе, с которым я не согласился на Земле. Я вспомнил испытание с Климовым: небольшое отклонение, желание продолжить, требование руководителя возвращаться. На земле увидели расхождение двух каналов раньше меня.

— Сразу согласились?

— Сразу выполнил. Согласился на разборе.

— Что было между?

— Запросил причину. Предложил ограниченный вариант продолжения. Получил повтор и увёл машину.

Офицер попросил уточнить, когда пилот обязан решать самостоятельно. Земные правила я объяснил. За местные военные отвечать наугад не стал. Он кивнул, закрыл беседу и отправил на последнюю проверку.

Инструктор встретил у кабины:

— Сегодня без новых особенностей. Выполните то, что уже показали. Дважды.

Именно это оказалось труднее всего. Я успел поверить, что последнее испытание обязано быть подвигом. Вместо подвига пришлось спокойно вывести аппарат из тесного участка, передать соседу наблюдение и вернуть машину с нужным остатком. Во втором проходе он изменил исходную ориентацию. Руки начали прежнее движение, голова остановила их вовремя.

Когда разрешили выходить, я ещё несколько секунд сидел в кресле. Вокруг были стены учебного отсека. Ни одной звезды. Всё равно хотелось вернуться сюда ещё раз.

Заключение открыли при мне: пригоден к дальнейшему обучению в авиационном направлении. Проверенные гражданские навыки подтверждены. Боевого допуска нет, зачисление после проверки происхождения и условий службы.

Я прочитал, выдохнул и только потом заметил, что инструктор ждёт ответа.

— Ознакомлен.

— Вот теперь можно радоваться.

На выходе встретил техника. В пилотскую программу его не взяли, предложили обеспечение. Он вертел новое направление.

— Слишком хорошо разобрал их макет. Говорят, нельзя отпускать такого человека в полёт.

— Пойдёшь?

— Сначала поем. Четыре дня всем доказывал, что хочу другое. Теперь надо самому понять, хочу ли.

Мы пожали руки. Он пошёл к раздаче, я к выходу. На пути впервые не проверял, куда меня направили: уже знал.

Тарен связался вечером. На нём была служебная одежда; где он находился, я спрашивать не стал. Отправил заключение.

— Оставили. Хорошо.

— Поздравить можешь?

Он рассмеялся.

— Могу. Поздравляю, Тимофей. Я рад.

Радость оказалась такой простой, что на секунду захотелось позвонить отцу немедленно, пока не прошло. Я уже повернулся к отцовским часам на столе и остановился.

Тарен заметил паузу. Рассказал про свою комиссию, пожаловался на ранние подъёмы. Мы проговорили ещё несколько минут о нормальной еде и неудобной форме. Этого хватило, чтобы после отключения связи комната не стала совсем пустой.

Перед сном пришло второе сообщение. Техническая группа, которой передали дело самолёта, запрашивала мои пояснения: что питало регистраторы в момент переноса и какие переключения я делал после него. Приложить ответы предлагали через военную проверку.

Самого самолёта мне не показывали. Местонахождение оставалось закрытым. Но впервые дело дошло до людей, которые задавали вопросы по существу.

Я положил полётную карточку рядом с заключением отбора и приготовил чистую страницу. Потом отодвинул её до утра. В строке про послеполётные действия нельзя было написать то, что удобнее вспомнить. Требовалось восстановить то, что я действительно сделал.

Завтра меня ждали именно с этим.

Глава 16 Не гражданин

Глава 16. Не гражданин

— Оригинал оставлять не требуется, — сказала офицер, когда я положил полётную карточку на стол.

Руку с папки всё равно убрал не сразу. Она дождалась и повернула считыватель.

На экране возник мой почерк. Под ним автоматическая расшифровка уже успела превратить одно земное сокращение в фамилию неизвестного участника испытаний.

— Это не человек, — сказал я. — Обозначение режима.

— Покажите.

Я указал ту же запись ниже. Офицер исправила строку, сохранила исходное изображение отдельно. В её вопросах не было ни благоговения перед пришельцем, ни желания поймать меня на вранье. Ей требовалась последовательность событий, которую можно сопоставить с тем, что уже находилось у технической службы.

Я начал с включения экспериментального контура. Режимы помнил лучше утреннего завтрака. М9,8 перед изменением картины, потеря прежней связи, чужие звёзды. Дальше пришлось остановиться.

— Здесь время приблизительное. Я следил не за часами.

— Так и отметим. Регистратор продолжал работать?

— Питание не отключал. Часть приборов отказала, но запись шла. Пока хватало энергии.

— Перезапускали что-нибудь после переноса?

Я достал отдельный лист. Накануне восстановил все действия, которые помнил: связь, поиск ориентиров, резервные каналы. Офицер предложила не переписывать заново, объяснить по пунктам.

Мы дошли до земного обозначения аварийного питания. В присланном техническом вопросе его перевели как аварийное отключение.

— Нет, — сказал я. — Это разные положения. Здесь источник переключается, а не выключается.

Она вернула вопрос целиком. Ни снимка блока, ни данных о его нынешнем состоянии в приложении не было. Только название и просьба уточнить смысл.

Я нарисовал два положения переключателя, подписал по-русски и объяснил обычными словами. После отключения внешнего источника определённые цепи могли оставаться под питанием. Называть их обесточенными по одной подписи было нельзя.

— Вы уверены, что аппарат сейчас в этом состоянии?

— Не уверен. Я его не вижу. Передайте, что это предупреждение о возможном состоянии, а не моя команда что-либо переключать.

Она прочитала запись вслух. Я поправил ещё два слова и подтвердил.

— Такие пояснения им нужны, — сказала офицер.

— Тогда дайте поговорить с ними напрямую.

— Просьбу передам. Решение не моё.

— А где сама машина?

Она открыла квитанцию. Прежний номер, новый хранитель, закрытые поля. На её стороне адрес тоже не появлялся.

— Аппарат передан под специальную охрану. Основания работ рассматриваются отдельно. Ваша биография и зачисление не дают мне права открыть чужую программу.

Я откинулся на спинку. Вопрос о самолёте опять упёрся в стену, но рисунок двух положений остался в техническом приложении. Хотя бы его теперь не должны были читать как совет выключить неизвестную машину.

— По вооружению они ничего не спросили, — заметил я.

— В заявке возможная ценность телеметрии и экспериментального устройства. Не результаты испытания ваших ракет.

Их интересовали не ракеты, а сам перенос. Они хотели понять, как машина оказалась здесь. Я — как пройти этим путём назад.

— Участвовать готов, — сказал я. — Объяснять записи, режимы. Но передавать аппарат от имени государства не уполномочен. Я его пилот, не владелец.

— Уже указано. В это приложение тоже перенесу.

Она отдала карточку. По моим словам можно было проверить технические подробности. Подтвердить существование земной части, училища и Российской Федерации было не с чем.

Запрос к Иллори оставался без ответа. Офицер сразу предупредила: они сами решают, с кем разговаривать. Даже обращение Императора не означало, что нейтральные владения обязаны прислать сведения.

— А служба? — спросил я. — Если останусь во флоте, возможность добиваться доступа изменится?

— Может измениться должность и необходимый для неё допуск. Не право открывать любую закрытую программу. Зачисление не является платой за ваш самолёт.

— Я не предлагаю обмен.

— Тогда с этим закончили. Перейдём к тому, что вы действительно подписываете.

Она убрала техническое приложение. Мне открывали обучение с ограниченным доступом. Подготовку могли остановить по результатам проверок. Земное звание не превращалось в местное; пилотом предстояло стать на здешних машинах. Оружие, самостоятельный вылет, командование людьми требовали отдельных решений.

В служебных системах записывалось всё, что я делал. В личную память ради этого никто не лез, обычная переписка инструкторам не открывалась. Я переспросил последнее и получил точную ссылку, которую можно было сохранить.

— При нехватке данных на задаче? — спросила офицер.

— Запрашиваю у старшего. Докладываю, чего именно не хватает.

— А если он занят?

— Работаю с тем, что есть, в пределах задачи. Недостаток не прячу. Чужой профиль ради удобства брать не собираюсь.

Она посмотрела на меня поверх стола.

— Точно так же и с самолётом.

Это замечание пришлось принять без удовольствия.

* * *

Лен Тарис принимал в тесном временном кабинете. У него на столе лежала чужая табличка надписью вниз. Нашёл мой договор раньше, чем я уселся.

— Разница между «рассмотрят гражданство» и «предоставят после выполнения условий» понятна?

— После ваших замечаний понятна.

— Тогда проверим, что осталось в вашей копии.

В индивидуальном договоре стояло предоставление полного статуса после испытательного периода при выполнении перечисленных требований. До того действовало временное служебное гражданство. Оно позволяло учиться и служить, но не отменяло ни проверку пригодности, ни режим доступа.

Мы сверили обеспечение, медицинские условия, срок и порядок прекращения на учебном этапе. Я дошёл до ограничения личных перемещений и задержал палец на строке.

— Если найдётся дорога домой?

Тарис перечитал пункт.

— Придётся решать со службой. Заранее обещать освобождение по неизвестному обстоятельству вам никто не сможет.

— То есть просто взять машину и уйти нельзя.

— После принятия обязательств нельзя.

Впервые отсутствие дороги домой получило ещё одно измерение. Раньше я хотя бы мог вообразить, как хватаю вещи и лечу немедленно. Теперь следовало подумать, что будет с этим решением, если оно однажды перестанет быть воображаемым.

Тарис повернул документ обратно ко мне.

— Работу у вас сохраняют?

— Орс сохраняет. Жильё есть.

— Тогда не подписывайте из страха остаться без них. Возьмите до завтра.

Вопрос с самолётом занял меньше времени. Тарис добился, чтобы моё дело не закрыли вместе со старой складской карточкой. Отказ в осмотре не должен был автоматически прекращать запрос о сохранности носителей. После назначения требовался новый служебный адрес для сообщений.

— Вернуть передачу я своей подписью не могу, — сказал он. — Сделать так, чтобы вам отвечал ответственный, а не уже пустой склад, могу пытаться. Этим и занимаемся.

— Спасибо.

— Поблагодарите, когда ответят. Сейчас сохраните номер.

Я сохранил и вышел с договором, который всё ещё можно было не подписывать.

В общем проходе пропускали эвакуированных. Талари в гражданской куртке нёс две сумки, человек рядом поддерживал ребёнка, уснувшего у него на плече. Они сердились на перекрытый путь. Раньше я рассердился бы вместе с ними. Теперь заметил, что служебный патруль в конце коридора тоже состоит из человека и талари.

Оставаться на станции было возможно. Работать, получать деньги, ждать технического ответа. Никто не собирался наказывать меня самолётом за отказ от военной службы.

Я убрал договор, помог женщине придержать тяжёлую створку и пошёл сдавать рабочий комплекс. Решение было моим, поэтому переложить его на удобную необходимость уже не получалось.

* * *

Орс встретил у открытой рамы. Мы сняли личные настройки и прошли по инструменту. На кожухе осталась старая царапина.

— Она была до меня, — сказал я.

— В журнале ваше объяснение сохранилось.

— Значит, доказательство есть.

— Объяснение есть, — поправил мастер.

Я рассмеялся, впервые за утро свободно. Руки сами находили нужные крепления. Рама ещё недавно казалась чужой многоногой конструкцией, а теперь у неё были знакомые тугие замки и неудобная правая опора. Другой ученик уже ждал у разметки, старательно делая вид, что смотрит на соседний стенд.

Орс закрыл приём и протянул маленький пакет. Внутри был ручной ключ, который я когда-то никак не мог поставить на неудобный крепёж.

— Списанный из комплекта. Передан в личное имущество. Запись приложена.

Я повернул ключ в пальцах. На рукояти блестело место от наших ладоней.

— На корабле пригодится?

— Не знаю, на какой корабль попадёте. Но руки там будут те же.

Мы пожали друг другу руки. Мастер не потребовал обещать, что я вернусь целым, и сам ничего подобного не сказал.

Сейр ждал за дверью с тёплым контейнером от матери. Крышку, объяснил он, нельзя нагревать вместе с содержимым.

— Я запомнил.

— Повтори.

— Крышку снять. Съесть без неё.

— Хорошо. Уже можно отпускать в военные.

Мы обнялись у прохода, мешая чужой бригаде. Сейр первым отступил и потребовал написать назначение сразу, а не после первого подвига. Я обещал написать назначение.

В комнате открыл письмо семье рядом с договором. Написал про четырнадцать пассажиров нашего «Ската», одного из которых врачи не смогли спасти. Про Вела. На его имени пришлось остановиться.

Потом написал, что собираюсь служить. Я хотел снова летать по профессии. Хотел уметь остановить того, кто пускает ракеты по жилой платформе. И хотел добраться до людей, решающих судьбу моего самолёта. Эти причины не делали войну хорошим способом устроить жизнь. Другого выбранного пути у меня пока не было.

Тарен согласился быть доступным здесь человеком для служебного извещения. Я долго смотрел на его короткое подтверждение. Ему могли однажды принести мои часы, карточку и письмо, для которого не существовало адреса.

Утром подписал договор.

Присягу принимали в небольшом зале. Я произнёс полное имя и заранее разобранный текст, без привычной земной формулы в конце. Прошлое от меня не требовали вычеркнуть. Новые обязательства от этого не становились легче.

После нас пришла следующая группа. Мы освободили помещение и получили предписания.

«Острог». Капитан Вера Нерис. Переход внутри системы на транспортном борту. Отправка сегодня.

На станции начался третий месяц моей жизни.

* * *

Наш транспорт стоял у внутреннего причала с уже загруженными контейнерами. Пассажирские места тянулись вдоль стен. Сопровождающий проверял пропуска, показывал крепления и сразу отсылал к технику тех, кому не подходила маска.

Я убрал маленькую сумку. Часы лежали в мягком кармане, ключ Орса отдельно, полётная карточка в папке. Контейнер Сейру успел вернуть пустым.

Сосед справа возился с плечевым ремнём. Молодой специалист напротив пытался пристроить ноги под грузовую сетку. Сопровождающий вернул его на место.

— Сетка не опора. Ступни в петли.

Он прошёл дальше, проверяя каждого. Мой сосед подтянул свободную лямку так, чтобы она не болталась, и спросил:

— Первый раз на военный?

— Здесь первый.

Больше он не стал выяснять. Транспорт сдвинулся, за оконной рамой поползли огни. Край причала ушёл назад, и три кольца Эранта начали складываться в перспективе.

Самолёт я всё равно попытался найти взглядом. Глупая привычка: его не было на открытой стоянке, нового адреса мне не дали. За темнотой цилиндра оставались только старые ориентиры.

На связь пришёл Тарис. Проверил доставку на служебный профиль и сообщил, что пояснение об аварийном питании принято технической группой. Просьба об участии остаётся открытой.

Я ответил, что получил. Потом выключил личное окно.

За кольцом появился «Острог».

Сначала тёмная черта на фоне звёзд, затем ступени брони, глубокие выемки, выступающие секции. Наш транспорт шёл к нему с кормовой четверти. Возле носителя расходились крошечные аппараты. В одном вспыхнул двигатель, и по этой точке я впервые понял, насколько велика ближайшая стена корабля.

Мужчина через два места от меня тихо присвистнул. Сопровождающий сказал оставаться в креплениях до подтверждения давления после посадки. Его никто не перебивал.

На боковом экране появился возвращавшийся патруль.

Два истребителя держались рядом. У ближнего на корме не хватало панели. Другой оставался снаружи и выше, время от времени включая тягу. Я невольно наклонился, пытаясь понять повреждение. Самой кабины с нашего угла не было видно.

— Дорогу уступаем, — объявил сопровождающий. — Аварийный приём. Задержка несколько минут.

Спокойные голоса пилотов перевели на общий звук, когда дежурный проверял маршрут. Повреждённый подтверждал режим, ведомый сообщал угол к носителю. Никакого спектакля для новичков. Просто двое людей хотели попасть внутрь корабля.

Наш транспорт начал торможение.

И почти сразу сопровождающий получил другой сигнал.

— Шлемы закрыть. Всем. Проверка давления по местам.

Он пошёл от носа, уже не отвечая на вопросы. Я защёлкнул маску и помог соседу напротив убрать край воротника из-под уплотнения. Тот держал руки у лица, мешая обоим.

— Отпусти. Да, вот так. Теперь проверяй.

Ремни натянулись сильнее. На внутреннем экране загорелись две чужие отметки далеко сбоку. Сопровождающий свернул изображение до нашего пути, но выключить уже увиденное не получилось.

— Это учебное? — спросил кто-то.

— Нет. Оставайтесь пристёгнутыми.

* * *

Через кормовое окно было видно, как ведомый повреждённого истребителя отворачивает наружу. От его корпуса отделился маленький огонь, за ним второй. Огни быстро исчезли вдали.

Я не знал местных боевых скоростей. Но узнал движение пилота, которому пришлось бросить сопровождение ради угрозы за спиной.

В закрытой кабине транспорта разговаривали сразу с несколькими постами. Из слов, доходивших в пассажирский канал, складывалось немногое: два неприятельских аппарата вышли к подходу, заслон их перехватывает, нам идти к защищённому приёмному сектору. Никакой новой атаки всей станции. Для нашей машины хватало и двух.

Корма «Острога» медленно поднялась над окном. Транспорт менял ориентацию для следующего импульса. Сосед прижал ладонь к ремню. Я поймал себя на том же движении.

Из-за оконной рамы выскользнул чужой истребитель.

Только на секунду. Плоский корпус, короткий яркий выброс с боку, мелкая тень, отделившаяся от подвески. Подпись рядом назвала его враждебным прежде, чем я успел решить, похож ли он на аппараты талари у Эранта.

— Не вставать! — резко сказал сопровождающий.

Кто-то уже тянулся увидеть больше. Тот же человек сел обратно, ударившись шлемом о стену.

В пустоте вспухло белое пятно. Изображение на экране приглушилось. Через стекло я увидел блестящую россыпь, которая продолжала идти к носителю. Прямо между её огнями проскочила своя машина. Целая. На миг стало легче, пока транспорт не дал новый импульс.

Меня вдавило в крепления боком. Воздух вышел из лёгких коротким стоном. Сосед справа удержал локтем мой планшет, сорвавшийся с коленей. Я забрал его и закрепил в нагрудной нише. Для испытателя со стажем получалось особенно солидно: на первом же манёвре запускать своё имущество по салону.

Впереди кто-то закричал, что не слышит. Сопровождающий наклонился к его шлему, переключил канал вручную. Крик прекратился.

— Пассажирские места держат. Разгерметизации нет, — доложил он в кабину. — Продолжайте.

Я смотрел в боковое окно. Огромный борт «Острога» приближался слишком медленно. Между нами и им оставалась настоящая пустота, в которой транспорт нельзя было спрятать одним желанием.

За носом корабля вспыхнула широкая выпуклая поверхность. Свет прошёл над бронёй и исчез. Следом в другом месте возник узкий яркий шрам, тоже снаружи. Щит. На этом расстоянии я видел не оболочку вокруг целого корабля, а только участки, которые заставляли удариться светом.

Ведомый повреждённого аппарата снова прошёл в кормовом окне. Рядом мелькнул неприятель, уже отвернувший от транспорта. Две точки обменялись пусками, разошлись. Дальше одна скрылась за кормовой секцией носителя.

На внешнем экране появилась линия корабельного огня. В настоящем окне ничего похожего не было. У чужого аппарата загорелся бок, машина закрутилась, теряя части. Следующая вспышка разорвала её на несколько тёмных предметов.

— Один снят, — сказал голос из кабины.

Молодой специалист напротив выдохнул так громко, что его услышали все. Второй атакующий ещё оставался где-то вне нашего окна.

Я хотел увидеть именно его. Вместо него рядом с нами оказался повреждённый свой истребитель.

Он шёл к приёмной дорожке ниже и чуть впереди. Корму развернуло к нашему борту, открыв рваную нишу. За ней висела светлая панель. Сначала я принял её за отдельный обломок.

Потом панель повернула вместе с машиной.

Не сразу. Запоздала, пошла по дуге и легла поперёк ожидаемого пути. Между ними блеснула тонкая линия.

— Сопровождающий! — позвал я. — На принимаемой машине сзади панель. Она ещё связана с корпусом.

Он подался к окну, но с прохода видел только край.

— Покажите.

Я отметил предмет на пассажирской камере, сохранил две секунды движения и передал ему. Подпись нашего борта приложилась автоматически.

— Может быть сброшенным блоком, — сказал он.

— Тогда не должен тянуться за разворотом. Посмотрите на линию у правого края.

Он отправил запись в кабину. В ответ попросили номер возвращающегося аппарата. Ни одного номера я не различал, указал его место относительно приёмной дорожки.

Транспорт продолжал свой уход. Через несколько секунд мы потеряли бы нужный угол, и я приблизил не весь истребитель, а просвет за его кормой. Панель качнулась ещё раз.

Тонкая связь натянулась.

— Вот сейчас, — сказал я.

Сопровождающий повторил в рабочую линию. На этот раз из кабины пришло короткое:

— Принято. Передали на приём.

Я не знал, что произошло дальше. На экране меняли ракурс, в наушниках звучали ограничения нашего транспорта. Пилот повреждённой машины мог слышать предупреждение, мог уже докладывать то же самое. Бежать в чужую кабину и требовать своего места было незачем.

Сосед справа вывел на своём пассажирском экране наше же боковое изображение.

— С этого угла видно крепление, — сказал он. — На основной камере его закрывает край панели.

Я кивнул и передал дополнительный кадр. Он не стал объяснять, где это работало у него прежде. Мы оба смотрели на отходившую от корабля панель.

У приёмной дорожки погасли зелёные огни.

Повреждённый истребитель прекратил разворот. Остался носом в сторону входа, продолжая идти вдоль борта. Панель вытянулась за ним на натянутой линии. Если бы машина продолжила прежний поворот, эта штука прошла бы поперёк входа раньше её кормы.

Носитель выпускал малый рабочий аппарат. Не истребитель: короткий корпус с двумя выносами. Он вышел сбоку от приёмной полости и начал сближение с повреждённым. Защитный проход вокруг них оставался открыт, а наверху корабль всё ещё стрелял.

Наш транспорт качнуло.

По левому борту щёлкнуло несколько раз, как если бы кто-то бросил горсть камней в металлическую стену. Сопровождающий проверил давление, закричал в кабину результат. Целы. Всё ещё целы.

Я втянул голову в плечи и рассердился на бесполезность этого движения. За нами разлеталось что-то тяжёлое. На экране мелькнула горячая полоса, но определить, ракета это или уже её части, не успел.

— Правую камеру не закрывайте, — попросил сосед. — Рабочий подходит.

Его голос вернул меня к изображению. Я действительно заслонил часть экрана рукой.

Малый аппарат поймал панель за край. На мгновение два корпуса оказались связаны одной длинной неровной линией. Потом у хвоста истребителя блеснула короткая точка, связь разошлась. Рабочий удержал освобождённую панель и увёл наружу.

Истребитель начал следующий поворот.

Ничего красивого: запаздывающий импульс, небольшой уход носа, новое выравнивание. Нормально работающая машина сделала бы это быстрее.

Приёмные огни снова позеленели.

Мы потеряли её за выступом «Острога». Я не успел увидеть, как сомкнулись захваты.

* * *

Транспорт повёл к другой дорожке. Сопровождающий велел не открывать шлемы, хотя никто даже не спрашивал. По его скулам текли две тонкие полосы пота.

Второго неприятеля оттеснили от подхода. Из сообщения было непонятно, сбили ли его. На нашем маленьком участке больше не стреляли, но носитель продолжал манёвр, и за бортом работали батареи.

Пока мы ждали освобождения оси, я смотрел на тёмную броню. Где-то за ней находились столовая, медпункт, будущая койка. До всех этих вещей нужно было ещё добраться живым, хотя на предписании путь занимал одну строчку.

— Приняли его? — спросил я сопровождающего.

Тот понял, о ком речь, и запросил приёмную группу.

— Приняли. Пилота забрали медики. Панель действительно не отделилась полностью, подтверждение было ложным. На корме обзор потерян.

Я отпустил край сиденья.

— Спасибо, что передали.

Он посмотрел на меня странно.

— За это вы меня не благодарите. На посадке останьтесь, дадите запись целиком.

Сосед наклонился ближе, чтобы слышать друг друга без общего канала.

— Заметил бы с нашего места, если бы ты не показал? Не уверен.

— Я сначала решил, что обломок.

— Хорошо, что он повернулся.

Мы замолчали. Удобного вывода из этого не было. Иногда важная разница действительно помещалась в том, откуда человек смотрит.

Перед входом в поле сопровождающий попросил положить руки на ремни. Машина прошла по назначенной оси. Ни сияния, ни плотной завесы; только на секунду пропала часть наружных данных. Затем вокруг выросли стены приёмного отсека.

Удар фиксаторов оказался грубее ожидаемого. Молодой специалист напротив ругнулся, дождался подтверждения и засмеялся. Смех подхватили двое. Я тоже улыбался и никак не мог перестать.

После уравнивания давления нам разрешили открыть шлемы. В салон вошли запах нагретой изоляции и голоса людей снаружи. Настоящие голоса, которым не требовалось добираться через помехи.

Я вышел последним вместе с соседом. Сопровождающий передал нас дежурному офицеру. Тот забрал полную пассажирскую запись, проверил время на двух кадрах.

— Кто заметил связь?

— Я. Второй угол он показал, — кивнул я на соседа.

Офицер внес два имени из пропусков. Не спросил, не хотим ли немедленно командовать авиацией. Велел после размещения явиться на обычный осмотр.

По соседнему проходу везли пилота на медицинской платформе. Я увидел только раскрытый ворот костюма и руку, которой он пытался придержать одеяло. Не знал, тот ли это человек. Спросить не успел: нам показали свободный переход.

Сосед поднял сумку и протянул мне свою ладонь.

— Лиан Ресс. Можно Ресс.

— Кречет.

— В пропуске видел. Не был уверен, что так и обращаться.

— Так и обращайся.

Он коротко пожал руку. После полёта это знакомство уже не требовалось начинать с рассказа, кто чем занимался раньше.

* * *

На корабль нас вели обходом. Основной путь перекрыли для приёма раненых. Сопровождающий показывал ручное закрытие переборок и ближайшее убежище не в порядке экскурсии: дважды останавливался, пропуская аварийные бригады, один раз отправил нас в боковую нишу и проверил всех по списку.

Молодой специалист напротив меня больше не спорил с креплениями. Нёс сумку двумя руками, словно боялся потерять последнюю вещь, которой ещё мог распоряжаться.

У герметичной двери нам дали пройти первыми. За ней стоял талари с перевязанным предплечьем и открытым шлемом. На форме была та же имперская отметка, что на форме сопровождающего. Я вспомнил вопрос в салоне «Ската»: значит, это ваши? И опустил взгляд на его руку раньше, чем успел что-нибудь придумать.

— Проходите, — сказал он. — Здесь не встанем все.

Мы прошли.

Вера Нерис встретила прибывших в маленьком помещении общего сбора. На левой ладони у неё оставался след от слишком туго затянутой перчатки. Она проверяла сообщения, пока подтягивались последние, затем убрала их.

— Сегодня вас приняли не по расписанию. Размещение закончить до отбоя, — сказала она офицеру у двери. — После осмотра людям дать еду. Кому требуется связаться с близкими, покажите порядок сейчас, не завтра.

Офицер ответил и вышел.

Капитан посмотрела на нас.

— Участие в сегодняшнем происшествии не является допуском к следующему вылету. До кабины вы должны освоить машину, до оружия знать правила его применения. И ещё: здесь сообщают об опасности, даже если она кажется очевидной. У соседа может быть другой обзор.

Я не понял, относилась ли последняя фраза ко мне. Нерис никого не выделила. Назвала подчинение, время медицинской проверки и отпустила. На выходе у неё уже спрашивали о другом возвращавшемся патруле.

Мы получили места в жилом отсеке. Ячейки коек, общий стол, шкафчик, который не желал признавать мой профиль. Ресс положил свою сумку на пол.

— Пустым закрой. Он ход проверяет.

Я послушался. Замок щёлкнул и открылся.

— Ты уже жил на таком?

— На гражданском. Двери те же. Обещали, что здесь кормят лучше.

— Кто обещал?

— Человек, который сейчас здесь не служит.

Я сел на край койки и впервые за несколько часов засмеялся без облегчения после опасности. Просто получилось смешно.

У Ресса тоже стоял утренний вызов к медикам, затем подключение боевого модуля по результатам проверки. Сегодня никто не собирался выдавать нам знания за пережитый налёт.

Из столовой принесли горячее. Мы ели прямо в отсеке, сдвигая локти над узким столом. Ресс наконец спросил, откуда у меня такая привычка разглядывать чужую корму.

— На испытаниях полезно понимать, всё ли вернулось вместе с машиной.

— Значит, правда лётчик.

— Правда. Снаружи сегодня был бы куда менее полезен. Вашего истребителя я ещё не знаю.

— Скоро узнаем.

Он произнёс это так, словно говорил не об обещании, а о завтрашней работе. Мне понравилось.

Перед отбоем пришло короткое служебное сообщение: возвращавшийся пилот жив, аппарат принят без дополнительного повреждения. Наблюдение с транспортного борта приложено к разбору. Я переслал его Рессу.

Он прочёл, кивнул и выключил лампу.

Я ещё немного сидел, держа в руках часы отца. Самолёт находился у неизвестного хранителя. Техническая группа получила мои пояснения. Мне выдали временное гражданство, койку на «Остроге» и человека, который сегодня заметил другой угол тогда, когда у меня его не было.

Это не было возвращением домой. Но и просто ожиданием больше не было.

В служебном расписании открылась завтрашняя подготовка. Боевой интерфейс, инструктор, учебная кабина. Я убрал часы и лёг. Гул огромного корабля шёл через стену ровно, как будто на подлёте ничего не случилось.

Ресс тихо пожелал спокойной ночи. Я ответил и закрыл глаза.

Глава 17 Боевой интерфейс

Глава 17. Боевой интерфейс

На первом занятии я почти врезался в ведомого, не сдвинув настоящую машину ни на сантиметр.

Кабина стояла на стенде. За стеклом ходил техник, у двери ждала Дейн. Но боевой интерфейс уже вывел меня в космос: за левым плечом шёл второй аппарат, впереди расходились три цели. Нагрев требовал сбросить тягу. Сквозь предупреждения пробивался чей-то голос.

Я повернул нос к свободному промежутку. Дал импульс, перенёс внимание на температуру и вернулся к ведомому слишком поздно.

Его будущий путь пересекался с моим.

— Остановили, — сказал инструктор.

Всё исчезло. Перед глазами остался рукав человека, стоявшего у борта. Я знал, что кабина неподвижна, но её продолжало уносить вправо.

— На шов смотрите. Глаза пока не закрывайте.

Я смотрел. Через несколько секунд шов перестал двоиться.

Инструктор Радан Кель держал руку перед моим лицом и следил за зрачками. До занятия он придерживал кресло, пока техник проверял шарнир, — я ещё принял его за второго ремонтника.

— Сколько было аппаратов?

— Четыре вместе со мной.

— Шесть.

Он включил неподвижную схему. Один из пропущенных аппаратов был моим ведомым. Второго я вообще не помнил. Данные обоих пришли вовремя и утонули в подробностях, которые я сам потребовал раскрыть.

— Летать не разучились, — сказал Кель. — Смотрите в три стороны сразу, а решаете так, будто успеваете в одну. Сейчас уберём лишнее.

Он закрыл подробности дальних целей, оставил соседей, движение и пределы моей машины. Следующий проход я сделал медленнее. Ведомому наконец хватило места.

* * *

Днём раньше врач предупредила, что так и будет.

Боевой модуль усиливал установленный нейрокомплекс: открывал служебные каналы, связывал управление с новой машиной. Второго разума к нему не прилагалось. Соображать предстояло самому, со всеми привычками, включая самую полезную — скрывать усталость до последнего.

Она выслушала, что происходило у меня после гражданского подключения, показала изменения и дала прочитать согласие. При перегрузке поток можно ограничить, боевой сеанс записывается, командир получает необходимые сведения о готовности, а не доступ к моей памяти. Если модуль не подойдёт, комиссия будет решать о другой службе.

— Первые признаки сообщаете сразу. Не когда сосед заметит, что вы ему не отвечаете.

— Даже если кажется, что ещё минуту потерплю?

— Особенно тогда.

Я подписал, снял часы и лёг. После процедуры во рту стоял металлический привкус, лампа двоилась. Вечерних занятий не разрешили. Ресс, прошедший подключение раньше меня, выразил глубокое сожаление и немедленно уснул.

Утром он сидел над миской.

— Что-то не то? — спросил я.

— Пытаюсь вспомнить, посолил или только собирался.

— Попробуй.

— Слишком рискованно.

Дейн появилась с учебным пультом, поставила еду и попросила подвинуться. В её профиле значилось «Мира Дейн», обращаться она велела по фамилии. Пульт в третий раз спрашивал ведущую руку.

— Полагает, я меняю их между завтраками, — сказала она.

До войны Дейн возила грузы между орбитальными платформами. Ресс тоже работал с гражданской техникой. Мы успели выяснить, кто ненавидит какие кресла, прежде чем нас позвали к Келю.

И вот теперь мне предстояло рассказать обоим, как я умудрился потерять целую пару аппаратов в неподвижной кабине.

Рассказывать не пришлось. Дейн после своего захода вышла белая и первым делом потребовала воду.

— Меня опередила левая рука, — сообщила она. — Пульт будет доволен.

Ресс хмыкнул, подал чашку. Потом сам пошёл на стенд.

К вечеру на вопрос о самочувствии мы уже отвечали честно. Келю стало проще выбирать нагрузку, а нам — доживать до конца упражнения.

* * *

Тарена тоже назначили на «Острог», начальником группы. Я узнал об этом из короткого сообщения и немедленно попросил отдельное занятие.

Он отказал.

— Учебную работу ведёт Кель. Ещё время проси у него. Две системы команд тебе сейчас не помогут.

Мы стояли у обзорной панели. Тарен опоздал на встречу, выглядел измученным и искал вторую перчатку, торчавшую из собственного кармана.

— Я не поблажку прошу.

— Знаю. Просишь, чтобы знакомый голос объяснил приятнее. Я сегодня приятнее не сумею.

Я хотел поспорить, потом увидел его неровно застёгнутый ворот.

— У тебя тоже всё поменяли?

— К счастью, не все сразу. Несколько вещей остались, чтобы я мог ошибаться по старой памяти.

Он спросил о ноге, я о его машине. Оказалось, большую часть дня он занимался чужими назначениями и к своей так и не дошёл.

— Ты ведь командовал шестнадцатью.

— Они хотя бы делали вид, что узнают меня.

Я засмеялся. Тарен потёр лицо и предложил поужинать, когда у нас совпадёт свободное время. Без полётной записи на столе.

В отсеке Ресс показывал Дейн настройку парного канала. Он хорошо видел положение соседа, но пропускал начало ускорения. Мы нашли короткий сигнал, который не открывал весь чужой профиль. Мой вариант Дейн забраковала: в её восприятии он походил на угрозу сзади.

— Тогда свой покажи.

Она показала. Ещё через десять минут мы спорили втроём: какой из сигналов на третьем часу полёта не захочется разбить об стену. Закончили до врачебного запрета, утром принесли варианты Келю.

Он оставил два. Третий попросил никому не отправлять.

— Даже противнику?

— Особенно противнику. Нам ещё с ним разбираться.

Впервые на занятии я смеялся до того, как испортил упражнение.

Неделя ушла на короткие сеансы, осмотры и физическую подготовку. В разбор попадали ошибки, которые мы тащили из захода в заход. Однажды я перестал понимать обращённую ко мне речь и сказал об этом. Кель снял меня с упражнения, вернул после проверки. Пропущенное отработал на следующий день.

Настоящую машину дали на второй неделе.

* * *

Без закрытых кожухов истребитель выглядел совсем не так, как на странице назначения.

Короткий корпус, сопла ориентации, оружейные узлы по бокам. Под оболочкой тянулись линии, между которыми помещалась человеческая рука. Техник поймал мою ладонь, опущенную на край фонаря.

— Здесь не опора. Сюда можно.

Показал силовое ребро. Я поблагодарил и полез туда, где из кабины вообще ничего не было бы видно.

За час добрался до резервного управления и внешнего сброса. Техник заставил заглянуть под левый узел и сел рядом. На схеме крышка открывалась без труда; здесь замок не хотел отпускать даже при снятой нагрузке.

— Его не дёргать. Сначала вот этот фиксатор.

— Почему на записи выглядит легче?

— На записи человек уже неделю делал одно и то же.

Кель подошёл, когда мы ставили крышку. Спросил, что останется у меня при потере основного питания. Я перечислил, показал резерв. Затем он попросил назвать, где сейчас находится техник.

Рука с аварийного сброса ушла сама. Из открытого кожуха торчал чужой локоть.

— На стенде операция заблокирована, — сказал Кель. — В полёте блокировать будет некому. Сначала состояние машины, затем знакомая кнопка.

Пока техник выбирался, я придерживал крышку. Он посмотрел на меня, потом на убранную со сброса руку и молча взял крепёж. Эту машину ему ещё предстояло отдать мне в полёт.

Пушку показали в разобранном виде. Ускоряющая часть занимала больше места, чем я ожидал. На соседней опоре стоял учебный корпус ракеты. За защитным стеклом разворачивалась лазерная головка корабельной установки.

Кель не стал читать нам весь каталог. Вывел три записи одного боя.

На первой ракеты шли к фрегату с разных углов. На второй корабль поворачивался, подставляя ещё сильный сектор щита. На третьей туда, откуда он отворачивался, приходила кинетическая серия.

— У вас задача не всегда попасть, — сказал он. — Иногда надо заставить корабль повернуться. Только заранее договоритесь с тем, кто будет стрелять после вас.

Дейн показала на сокращающийся запас защиты.

— Он мог оставить этот сектор?

— Мог. Тогда следующая серия пришла бы в него. Реактор делит мощность между оружием, тягой и щитом. Запас в накопителях восстанавливается не мгновенно. Чем тяжелее корабль, тем обычно больше запас, но и стреляют в него другим.

Следующая запись показала ракету, распавшуюся после нескольких светлых пятен на носу. Между целью и лазером я не увидел луча.

— От этого по вспышке не уворачиваются, — сказал Кель. — Мешаешь удержать тебя до выстрела. Не после него.

На нашей машине в схеме не было щита. Только манёвр, помехи, ложные цели, перехватчики и оболочка кабины.

— Здесь тяжёлое попадание не переживают, — добавил оружейник. — А пушку не держат до приятного результата. Перегреете канал, останетесь без ближнего оружия. На практике почувствуете.

Я посмотрел на открытое кресло. На Земле знакомство с самолётом тоже однажды дошло до понимания, какой толщины металл между мной и небом. Здесь за металлом не было даже неба.

* * *

На восемнадцатый день подготовки Кель объявил настоящий учебный выход.

Четыре машины. Он, Дейн, Ресс и я. Без боевых ракет, с закрытыми оружейными каналами. Маршрут вокруг маяка, смена ориентации, возвращение. Двадцать минут, если никто не попробует усложнить собственную биографию.

Я лежал в кресле, слушая щелчки наружных защёлок. Пахло фильтром и тёплой обивкой. Проверил крепления, резерв, связь. Знакомая последовательность успокаивала лучше любых напутствий.

— Кречет, готовность.

— К выходу готов.

Рама подала машину к открытой полости. Два ряда огней пошли назад. На секунду вокруг осталась только тёмная передняя кромка, затем она тоже исчезла.

Звёзды открылись под ногами.

Я знал, что там нет низа. Желудок об этом не знал. Успел поймать себя на желании вцепиться в управление и оставить аппарат возле единственного твёрдого предмета во вселенной.

— Боковой обзор, — напомнил Кель.

Его истребитель держался над обшивкой «Острога». Я дал назначенный импульс. Давление легло в спину, потом ослабло. Чёрная стена корабля стала уходить ниже моей условной плоскости. Вдоль неё светились рабочие дорожки. Одна такая дорожка могла проглотить земной ангар.

Ресс вышел следом, занял место справа. Дейн держалась с другой стороны Келя. Я невольно оставил соседу больше пространства, чем на стенде: теперь мы оба сидели в настоящих машинах.

Мы прошли к маяку. Я довернул корпус, оставляя тягу выключенной. Нос смотрел в новое направление, машина летела прежним. На этот раз не пытался исправить одно другим. Короткое включение, проверка времени, ещё одно.

Маяк прошёл над плечом. Там, где на Земле потянул бы плавный вираж, здесь получились разворот корпуса и отдельное изменение пути. Некрасиво только с точки зрения человека, всю жизнь летавшего в воздухе.

Мне понравилось.

Я улыбался во весь рот. После комнат, вопросов и чужих подписей — наконец летел, сам.

Кель дал смену мест. Ресс прошёл выше нашей плоскости, Дейн приняла наружный край. Я открыл ей свой выход и выдержал интервал. Она закончила перестроение без поправки командира.

— Четвёрка, возврат, — сказал Кель.

До конца упражнения ещё оставалось шесть минут.

На общей картине «Острог» начал менять положение.

— Носитель получил задачу на сближение. Учебный объём закрывают. Возвращаемся по новому коридору. Мои данные основными, свои отклонения сразу.

Гигантский корабль повернулся. Его длинная тень пересекла звёзды, и приёмная сторона ушла из прямого вида.

На секунду стало не по себе: единственный корабль, который мог нас принять, уходил. Будто забыли у магазина. Я сверился с новым курсом Келя. Запаса машин хватало, чтобы встретить носитель с другой стороны; погоня за скрывшимся ангаром только сожгла бы его.

* * *

Первый вариант лежал прямо перед нами и был закрыт корабельным огнём.

Широкая запретная полоса пересекла наш прежний маршрут. На её дальнем конце теснились отметки. «Острог» разворачивал туда орудия.

Кель увёл нас ниже своей прежней плоскости.

— Дейн первая. Ресс за мной. Кречет внешний справа. Ускорение по времени. Не повторять мой разворот раньше сигнала.

Он развернул машину. Двигатель зажёгся, погас. Через несколько секунд Дейн начала то же самое с другого места. Я дождался своей отметки, включил тягу и почувствовал, как кресло приняло меня боком.

На внешнем поле пришли новые предупреждения. Дальние объекты, изменение огневой полосы, запас до приёмного сектора. Интерфейс хотел немедленно показать всё, что изменилось.

Я оставил Келя, Ресса, собственный путь и борт носителя. Остальное убрал за приоритет командира.

Ресс ушёл чуть дальше назначенного.

— Ресс, положение? — спросил Кель.

— Управляем. Поток режу. Ведомого потерял на общем фоне.

Он говорил ровно, но с паузами. Я помнил эти паузы по первой неподвижной кабине: картина ещё перед глазами, а слова до неё доходят поздно.

— Объём сократить до парного, — приказал Кель. — Я ведущий. Кречет, передай ему свой вектор напрямую. Без остального.

Я отправил две величины и направление. Наш короткий сигнал прошёл, как мы договаривались в отсеке. Ресс ответил сразу.

— Есть. Вижу. Смещение заканчиваю.

Дейн запросила новый угол носителя. Кель передал. Я держал внешнюю сторону и следил за Рессом краем поля, не забираясь в каждое его число.

Далеко перед нами на щите «Острога» вспыхнуло попадание. Свет растёкся над бортом и погас. Потом на его верхнем выносе последовательно открылись оружейные ниши.

— Кинетическая серия. Через запретный сектор не переходить, — предупредил корабль.

Из глубокой полости вырвался короткий выброс. Снаряды ушли невидимыми. Я отодвинул край своего маршрута от огневой полосы, хотя запас до неё ещё был.

Ресс восстановил положение. Кель спросил остаток, услышал ответ и отменил первоначальный подход.

— На кормовую дорожку не успеваем без лишнего расхода. Идём на боковую. Дейн, носителю нашу группу и предел ожидания.

Дейн передала запрос. Носитель назначил время с небольшим запасом. Я отменил длинное торможение и принял сближение с боковым входом.

«Острог» рос.

Он не шёл навстречу носом. Борт надвигался сбоку, огромный, испещрённый светом. Пустые промежутки в его обшивке сначала казались тенью. Потом в одном открылся вход, две линии огней, маленькая машина у направляющей.

— Приёмный занят, — сказала Дейн.

— Подтверждение есть. По назначенному кругу, — ответил Кель.

У ворот возились с чужой машиной. Кель повёл нас вдоль корпуса, оставив приёмный за плечом. Ждать на тяге прямо перед входом мы не могли — у Ресса и без того осталось мало топлива.

Машина у ворот медленно ушла вглубь.

Первыми принимали Ресса и Дейн. У него было меньше свободного запаса, у неё удобнее положение. Кель оставался смотреть мой внешний край.

Я вывел им направления, дождался разделения. Ресс развернулся, изменил путь коротким импульсом и пошёл к огням. Уже без длинных пауз в голосе. На его машине разошлись огни приёмного сопровождения. Через несколько секунд корабль подтвердил фиксацию.

Дейн ушла следом.

— Кречет, готовьте заход.

Я развернул нос. Приёмная полость прошла по стеклу справа налево. Подсказка предложила сильную коррекцию. Собственный расчёт показывал, что она слишком быстро погасит боковое движение, на котором строилось сближение.

— Сверяю опору, — доложил я.

В расчёте ещё стояла скорость носителя до последнего манёвра. После смены входа я обновил маршрут, а опору оставил старую.

Кель подтвердил новую опору. Две линии совпали.

Только тогда я дал тягу.

Корма «Острога» ушла за край обзора. По стеклу скользнули стены приёмной полости, полосы света на направляющих. Я гасил движение относительно борта, не позволяя себе довернуть вслед за убегающими огнями. Захват принял жёстче, чем хотелось. Ремни ткнули в плечи; машина остановилась, до стен я не достал.

— Зафиксирован, — сказал я.

И неожиданно громко рассмеялся.

Техник снаружи поднял глаза, подождал открытия фонаря.

— Намерение прежнее?

— Вернуть целой? Прежнее.

— Тогда вылезай. Посмотрим, чем радуешься.

* * *

Ресс ждал у лестницы. Сам вышел недавно, на лбу осталась полоса от шлема.

— Сигнал помог, — сказал он. — Тот, который Дейн не понравился.

— Ей другой оставили.

— Значит, не зря спорили.

Кель собрал нас возле машин. Кель велел Рессу и дальше сразу докладывать о перегрузке. Дейн попросил оставить связь в том режиме, который сегодня работал. На моей записи остановил старую опору захода. Я уже знал, что увижу.

— Сегодня полёт закончен. Врач, еда, отдых. Завтра повторим новый приёмный без спешки.

Я ждал продолжения, но Кель уже повернулся к технику: на его собственной машине снова туго ходил замок.

Мы втроём постояли ещё минуту.

— Ты улыбаешься, — сказала Дейн.

— Я заметил.

— Ресс тоже.

— Ты нет?

Она посмотрела на свои перчатки и засмеялась.

Вечером наконец поужинал с Тареном. Он выслушал рассказ о возвращении, спросил только то, чего не понял и убрал служебную страницу. Я заказал блюдо по картинке, получил холодную массу вместо румяных ломтиков и услышал:

— С чем поздравить?

Оказалось, у него дома такое готовили к семейным встречам. Я объяснил свои ожидания. Тарен забрал праздничную порцию и отдал часть своей.

— Желудок ещё не получил перевод, — признался я.

— У тебя он дольше всех проходит отбор.

Я рассказал про земную картошку со сковороды. Про то, как обжигал пальцы, пытаясь взять ломтик раньше ужина. На минуту стало тяжело говорить. Тарен не стал спрашивать, кто стоял у той сковороды. Рассказал, что его сестра Элира однажды запретила ему следить за соусом, потому что он ушёл встречать гостей и вернулся к углю.

Мне всё ещё требовалось усилие, чтобы совместить его лицо с шестьюдесятью четырьмя годами. Он спросил, на сколько выглядит. Я честно ответил: примерно на моего ровесника.

— Хорошо. Сегодня хотя бы внешность проверку прошла.

Срочный вызов забрал Тарена до конца ужина. Я отнёс оба подноса. В отсеке ещё должны были сидеть Ресс и Дейн; захотелось рассказать им про праздничную еду.

* * *

Через несколько дней оружейник подвёл меня к настоящей пушке.

— Теперь практика. Расход записывается. Учебный боекомплект не означает, что можно стрелять куда хочется.

В очищенной области выставили мишени. Нам выдали ограниченный пушечный комплект и по учебному перехватчику без боевой части. До старта Кель прогнал каждого по секторам: где стрелять, где прекращать, что делать, если в область войдёт посторонний аппарат.

На этот раз выход из ангара не съел всё внимание. Я видел собственный путь и успевал смотреть, как с соседнего места уходит Ресс. Кель вёл нас к рубежу стрельбы, Дейн сохраняла наружную сторону.

Первую цель дал инструкторский аппарат. Тёмная плита с отражателями вышла на отдельный путь и начала медленно вращаться. На общем поле она стала узнаваемой отметкой; на увеличении вернулись толщина, скобы и чёрные полосы.

— Кречет, короткая. После прохода не догонять.

Я развернул машину, свёл расчётные линии. Нажал огонь.

По креслу прошла жёсткая частая дрожь. На миг захотелось сильнее упереться в рукоятки, удерживая отдачу собственными руками. Система уже вносила поправку, и я отпустил управление до нужного усилия.

Очередь прошла перед плитой. На краю блеснула одна точка; мишень продолжала вращаться. Я с досадой посмотрел на расход.

— Длинно держал, — сказал оружейник по учебной линии.

— Результат?

— Одно попадание. А нагрел оружие так, будто дал три очереди.

Ресс начал раньше и отпустил спуск почти сразу. На плите блеснуло трижды. Она сохранила форму, но счёт попаданий показал: будь на её месте аппаратура, работать ей бы уже не пришлось.

Дейн попросила разрешение поменять угол. Кель дал в пределах сектора. Она закончила проход и сообщила остаток до того, как кто-то успел спросить.

В следующем упражнении мишеней было две. Дейн взяла внешнюю, моя пересекала наш отход. Ресс смотрел назад. Пока я доводил расчёт для выстрела, чужие траектории уже успевали сдвинуться.

Я выбрал удобную серию и отменил её, увидев дальнее пересечение. Дейн ещё не освободила мою линию.

— Огонь задерживаю. Дейн, после твоего выхода.

— Выхожу. Не тащи нос за мной.

Я не потащил. Сохранил расчётную точку, пропустил её аппарат и дал короткую очередь, когда разрешённый сектор освободился.

От плиты отлетел угол. Она закрутилась и ушла под нашей общей траекторией. Я отпустил спуск. Очень хотелось добавить ещё — наконец-то попал как следует.

Кель приказал сменить направление.

Ресс уже передавал новые данные. Я убрал красивое изображение разломанной плиты и принял его.

Учебный перехватчик выпустили последним. Он отделился от моего аппарата, погасив строку подвески. Двигатель заработал на безопасном удалении. До мишени оставалось несколько секунд; я держал её данные, пока не пришло подтверждение самостоятельного участка.

Потом ушёл с прежнего курса.

Перехватчик прошёл через расчётную область и отключился по программе. Цель осталась целой. Нам засчитали встречу и отправили оба предмета сборщику.

— Жалко без вспышки? — спросил Кель.

— Немного.

— Оружейнику скажи. Он после этого спросит, за чей счёт.

Я не сказал. На возвращении проверил пустое крепление: система уже пересчитала массу, а я всё ещё ждал от машины прежнего отклика.

* * *

На последней проверке Кель обошёлся без новых систем.

Кель у границы учебной области перестал отвечать. Его аппарат сохранял движение, состояние больше не обновлялось. Я вызвал резерв, передал Рессу наблюдение и запросил ретрансляцию через Дейн.

Сам лезть к нему не стал. Дистанция позволяла увидеть корпус, но не причину молчания, а сближение без ответа могло оставить у границы уже двоих.

Мы выполнили согласованный возврат. Кель восстановил связь через корабль и разрешил продолжать заход. До ангара я был уверен, что сейчас скажут: бросил командира.

Сказали другое.

— Действовали по порядку. Отдельно разберём, почему первый резерв ждали дольше назначенного. В остальном группа на патруль допускается.

Я перечитал разрешение. Строевой вылет с опытным командиром, оружие в установленном порядке. Конкретную задачу дадут на постановке. До самостоятельного выхода меня пока не допускали.

Когда остальные вышли, спросил Келя:

— Завтра возьмёшь?

— Завтра и беру. На ту работу, которая назначена.

Он потянулся закрыть панель, промахнулся, посмотрел на собственную руку и усмехнулся.

— Иди спать. Мне тоже пора.

В отсеке Ресс уже раскладывал вещи на утро. Дейн зашла сообщить, что ей назначили молодого ведомого из соседней группы. Пока на один патруль. Он успел спросить про приёмку вооружения больше, чем она за первую неделю.

— Это хорошо, — сказал Ресс.

— Я знаю. Но ответы у оружейника. Он почему-то думает, что я их храню про запас.

Она ушла. Я поставил часы у койки и открыл завтрашнее задание. Два гражданских транспорта, правый сектор, командир Кель. В группе будет пятеро.

Ниже стояла совместная приёмка двух боевых ракет.

На этой строке задержался. После учебной стрельбы мишень забирал сборщик. Завтра в прицеле могла оказаться такая же кабина, как моя, с человеком внутри.

Ресс спросил, мешает ли лампа.

— Уже нет.

Я сохранил время приёмки и выключил свою первым.

Глава 18 Первый вылет

Глава Первый вылет

Боевые ракеты оказались почти такими же, как учебные, зато оружейник изменился до неузнаваемости. Ещё неделю назад он философски наблюдал, как я цепляюсь локтем за край помоста, а сегодня смотрел на тот же локоть с подозрением, достойным вражеского диверсанта.

— С крепления уберите.

— Я только опёрся.

— Я заметил. Поэтому пока прошу вежливо.

Я отодвинулся и он открыл маленький контрольный люк на левой ракете. Внутри что-то мигнуло; оружейник сверил пломбу, защёлкнул крышку и провёл по стыку жёлтой краской. Всё было буднично, почти скучно. Только в брюшке этой гладкой сигары теперь находилась боевая часть, а вместо учебной плиты ей могли предложить корабль с живым экипажем.

— А при возвращении с повреждённой подвеской?

Я повторил порядок. Он выслушал, задал ещё два вопроса и наконец ушёл к Рессу. Там тоже имелись локти, так что ближайшие минуты инструкторское внимание мне не угрожало.

В соседнем гнезде молодой пилот затягивал нагрудный ремень, отпускал и затягивал снова. Я видел его на занятиях: узкое лицо, упрямая складка между бровями, привычка слишком поспешно уступать дорогу старшим. Именно ему Дейн вчера собиралась выдавать ответы по расписанию.

— Если оторвёшь, дадут другой? — спросил я.

— Не оторвётся. Вен Орин.

— Кречет.

— Знаю. У тебя на записи машина всё время боком.

— Чтобы противник не понял, куда собираюсь.

— Инструктор тоже не всегда понимал.

Я засмеялся, а Орин наконец отпустил ремень. Дейн проверила внешний замок его костюма и отправила в кабину.

— Там удобнее волноваться.

— Я не волнуюсь.

— Прекрасно. Одной заботой меньше.

Она сказала это настолько серьёзно, что Орин ещё несколько секунд обдумывал ответ. Потом решил, что опаздывать из-за спора с ведущей не стоит и полез по ступеням.

На инструктаже Кель показал, зачем вообще требовались наши пять машин. После нападения на Эрант промышленный пояс превратился в огромную мастерскую, у которой разлетелись стены, а детали продолжали вращаться по собственным делам. Среди рам и разбитых платформ круглосуточно ходили ремонтные транспорты. Талари могли не рисковать большим кораблём: один удачный выстрел по такому потоку задерживал восстановление целого участка.

— За четырнадцать суток одиннадцать попыток, — сказал Кель. — Семь раз отогнали. Два разведчика уничтожили. Два успели пустить ракеты. Один наш транспорт не дошёл.

— Почему не закрыть внешний сборочный район? — спросил Орин.

— Потому что там лежат детали для кораблей, которые закрывают внутренний. Прикажем всё бросить — через месяц ремонтировать носитель будет нечем, и противник получит то же самое без единого выстрела. Пока заводы не дадут замену, приходится выбирать, что вытаскиваем и кого ради этого отправляем наружу.

— То есть мы будем летать возле каждого крана?

— Кран хотя бы не спорит о маршруте. С капитанами сложнее.

Два транспорта везли оборудование к охраняемой области «Острога». Нам поручали боковой подход: проверить, проводить, передать следующему посту. Кель брал середину, Дейн с Ориным левый край, я правый ближний, Ресс — наружный и тыл. Впереди работал корабельный разведывательный дрон; его оператор обещал показать затенённые участки до того, как туда войдут гражданские.

— Его картинка приходит не вместо вашей, — предупредил Кель. — Если потеряет связь за рамой, вы не имеете права потерять вместе с ним весь космос.

— А если увидит раньше нас?

— Поблагодарите. Налоги на благодарность пока не ввели.

* * *

Мой первый боевой вылет начался с бюрократии. Новый блок самозащиты уже стоял в машине, а в карточке оставался прежний; пока техники спорили с записью, Ресс ушёл вперёд и занял моё место в сборе. Почему-то эта задержка успокоила. Мир, где из-за карточки могут остановить вооружённого пилота, ещё сохранял знакомые черты.

Разрешение дали через две минуты. Фонарь закрылся, отрезав ангарный шум, и ракеты превратились в две зелёные строки. Я проверил парный канал, положил руки на управление и вслед за Келем вышел от борта.

Транспорты ждали за двадцатью минутами спокойного разгона. У ближнего на жилом блоке темнела заплата размером с мой истребитель; дальше тянулась грузовая рама, облепленная контейнерами. Носовой блок казался несуразно маленьким для такого хозяйства. Там сидели двенадцать членов экипажа и шесть сборщиков, а почти всё остальное на корабле можно было заменить, не посылая никому страшного сообщения.

— Патруль, вижу вас, — сказал капитан. — Вы сегодня до самого внутреннего?

— До передачи смене, — ответил Кель. — Изменения хода через нас.

— Мне бы у третьей платформы взять ближе.

— Почему?

— Двенадцать минут сэкономлю.

— На карте там обломки.

— На прошлой неделе не было.

— На прошлой неделе и ваша заплата была меньше.

Капитан помолчал и оставил маршрут. Я мысленно поздравил Келя с первой победой за день. Без расхода боеприпасов, что должно было понравиться даже оружейнику.

Первые полчаса ушли на интервалы, мелкий мусор и мучительный зуд под лопаткой. Разведчик забирался выше старых ферм, показывал пустые карманы и возвращался к своей линии. На его увеличении одна треснувшая балка медленно проходила поперёк светлого диска звезды; в моей кабине она выглядела тонким чёрным штрихом. При столкновении разницу в масштабе объяснили бы уже без меня.

Потом справа появился неизвестный аппарат.

Он шёл с работающим двигателем и без опознавания. Прежний курс позволял разойтись с запасом, но этого запаса хватало ровно до первого чужого решения повернуть. Кель дважды вызвал его на гражданской частоте, затем на резервной. Никто не ответил.

— Разведчик, правый ракурс, — попросил Ресс у корабельного оператора. — Факел закрывает корму.

Дрон сдвинулся, освобождая Дейн верхний ракурс, пока на ближнем транспорте закрывали наружные переходы. Последний рабочий бросил инструмент на страховке и исчез в люке; неизвестный ещё не успел ничего сделать, но уже заставил прекратить работу и спрятал людей внутрь. Теперь им оставалось надеяться, что мы правильно поймём, кого встретили.

— Кречет, транспорты твои. Остальным наблюдение без сближения.

Я остался у гражданских и всё время возвращал взгляд к чужому корпусу. Разведчик противника и спасатель с разбитой антенной с такого расстояния различались примерно как две закрытые двери. За одной ждала ракета, за другой люди, которых нельзя было сжечь за то, что у них сломалась связь.

Увеличение наконец показало тяжёлый рабочий захват. Возле кабины мигал слабый огонь.

— Похоже на аварийный, — сказала Дейн. — Дайте ещё цикл.

— Даю. Оружие не снимать, — ответил Кель.

Хриплый голос прорезался через спасательную частоту. Назвал номер капсулы, попросил путь к приёмному пункту и закашлялся так, что я невольно сделал вдох вместе с ним.

— Номер совпал с заявкой, — сообщил пост. — Пропали двое суток назад.

— Разгон прекратить. Покажите захват, — потребовал Кель.

Капсула повернула к нам нос. Я приготовил оружейное решение и увидел, как из-за толстой лапы выдвигается помятая рама с двумя спасательными контейнерами.

— Основной антенны нет, — сказал пилот. — Слышу через резерв. До вас тоже кто-то спрашивал, я половину не понял.

— Сейчас получаете маршрут?

— Да. Получаю. Вы нас примете?

— На спасательный пост. Сопровождение передаём.

Он поблагодарил дважды. На второй раз голос сорвался, и в канале осталось только дыхание. Я закрыл пуск, а Ресс тихо попросил отпустить рукоять.

— Сам только что заметил, — добавил он.

Двое суток человек тащил сюда двоих в контейнерах. Последние минуты на него смотрели наши пушки. Интересно, понял ли он это по тому, как расходились истребители? Я надеялся, что его сейчас занимали более приятные вещи.

* * *

После передачи капсулы я попросил сместиться: из-под ближнего транспорта лучше просматривался проход между рамами. Кель разрешил, я довернул корпус, дал импульс и слишком поздно начал тормозить.

Нужная точка пошла навстречу гораздо быстрее, чем хотелось. Сильный встречный импульс вернул бы меня к ней, но одновременно выбросил на гражданский путь, который я сам отмечал перед стартом.

— Внешний уход вправо, — сказал Ресс.

— Вижу. Выход в точку прекращаю. Пройду снаружи, потеряю интервал.

— Разрешаю. Ресс, ближний сектор на тебя.

Рама заполнила боковую камеру: лестницы, узлы, контейнерные стенки с облупившейся краской. Пока выбирался, сжёг запас, который собирался потратить совсем на другое. Кель выслушал остаток и сократил мне внешний рубеж.

— Там и оставайся. До передачи пути минут двадцать, успеешь поразмыслить.

— Уже начал.

— Только без помощи двигателя.

* * *

Эрт Кессен провёл девять часов в аппарате, где нельзя было вытянуть ноги. Он не любил разведчиков: два кресла, хорошая оптика, одна ракета и ни одного отсека, куда можно уйти от пилота. Оль тоже не выглядел довольным, но жаловался всё реже. В последние часы они оба старались двигаться поменьше.

Собранные сведения оправдывали неудобство. Люди не просто вытаскивали уцелевшие блоки из разбитого пояса; они меняли направления перевозок, собирали временные узлы, пускали ремонтные суда между собственными патрулями. По этим записям штаб мог подготовить следующий налёт гораздо точнее.

— Передача ушла? — спросил Оль.

— Последняя часть ещё нет.

— Сторожевик поворачивает. Посмотри.

Человеческий фрегат уводил нос вниз, открывая оружейную нишу. Между ним и разведчиком оставалась платформа, но через несколько секунд она переставала закрывать прямую линию.

Кессен приказал отправить остаток пакета без проверки. Сохранить аппарат хотелось, однако рассчитывать на его невидимость было поздно. Человеческий беспилотник уже держался сбоку, вне удобного сектора единственного малого излучателя разведчика.

— Ракета готова, — сказал Оль. — Можем ударить по нему.

— Нет. По ремонтному потоку.

Такая инструкция существовала не для победы. Если разведчик не мог уйти, ему следовало хотя бы повредить то, ради чего люди держали здесь охранение. В пределах пуска были два транспорта, и ближний разворачивался огромной грузовой рамой.

Кессен знал, где у таких судов жилые помещения. Он сам вырос на станции, пережившей аварию, и слишком хорошо помнил, как медленно приходит помощь, если на маршруте начинают стрелять.

— Центр рамы. Не нос.

— При перехвате ракета сменит приоритет.

— Знаю. Центр рамы. Пускай.

Оль выпустил боеприпас и начал уход за вторую платформу. Кессен включил помехи, надеясь сорвать точное сопровождение хотя бы на один манёвр. Сигнал прожога появился прежде, чем они достигли края укрытия.

* * *

Слева вспыхнул отражатель. По его поверхности прошла белая дорожка, край отломился, и за ним выскочила плоская машина. Сторожевой фрегат доворачивал нос, а от беглеца уже уходил вытянутый огонь.

— В соседнем секторе разведывательно-ударный, — сообщил корабельный пост. — Пуск к вашему маршруту. Ещё один объект без управления. Патрулю сохранять прикрытие.

Смысл сообщения был неприятно прост: соседний фрегат разбирался со своим противником, а выпущенная тем ракета становилась нашей заботой. Транспорты продолжали разгон. Пока я смотрел налево, они ни на секунду не прекратили приближаться к месту будущей встречи.

Кель развернул гражданских, Дейн с Ориным остались у их носов, Ресс ушёл к наружной стороне. Я принял самый свежий ракурс от корабельного дрона.

Первый объект оказался обломком двигательной секции: вращался, то показывал раскалённый торец, то закрывался тёмной стороной. Второй поворачивал не как мусор.

— Второй управляемый. Местное наблюдение свежее корабельного. Уходит к раме ближнего транспорта.

— Держи, — ответил Кель. — Дейн, выход снаружи. Не подставлять жилой.

Сторожевик наконец достал разведчика. На его борту выросло яркое пятно, разошёлся шов. Пилот ещё попытался довернуть машину, но один из факелов погас. Остаток корпуса ударился о край платформы и исчез в разлетевшейся пыли и металле.

Ракета даже не заметила, что больше некому изменить приказ.

Дейн пошла поперёк её пути, открывая собственный угол для перехвата. Боеприпас сместился вслед: её излучение стало для него ближайшей угрозой. Орин удержал внешний обзор, не пытаясь спрятаться за ведущую.

Я проверил пуск. С потерянной мной точки он получался коротким и чистым. Из нынешнего положения ракета пересекала бы манёвр Дейн, а широкий обход требовал самостоятельного поиска среди своих машин.

Двадцать минут назад я перелетел одну точку. Теперь эта точка стоила мне выстрела.

— Мой пуск закрыт. Кель, поправка по местному.

— Принял. Дейн, не своди обратно. Орин, оставайся снаружи.

Малый перехватчик ушёл из-под машины Келя. На обычном изображении он исчез почти сразу, зато на общем поле линия встречи быстро догоняла линию вражеской ракеты. Я перестал дышать прежде, чем понял, что слежу уже не за оружием, а за двумя людьми возле него.

Вспышка возникла впереди Дейн. На мгновение показалось, что чужая ракета проскочила, потом её передняя часть раскрылась облаком, а двигатель потащил остаток корпуса дальше.

— Частичный. Крупные фрагменты сохраняют ход.

Дейн разошлась с потоком. Орин показывал ей то, что скрывал её собственный корпус, и от его голоса зависело больше, чем от моего желания немедленно оказаться рядом. Оба вышли за границу поражения.

Транспорты не успевали.

* * *

У ближнего сработала только одна группа сопел. Рама начала поворот, но нос оставался почти на прежнем пути.

— Отказ подтверждения, — сказал капитан. — Перехожу на ручное. Нужно двадцать секунд.

— У вас их нет, — ответил Ресс.

— На ремонт я тоже меньше планировал. Пытаюсь.

Разглядывая тяжёлый корпус, я вдруг увидел в нём знакомую грузовую конструкцию, с которой мы возились у Орса: длинная рама, маленький обитаемый блок и очень неудобное плечо. Целиком закончить поворот она не успевала, зато исправные сопла ещё могли вытянуть нос наружу, оставив под фрагментами край груза. Капитан пытался вернуть весь корабль на безопасный путь, а у нас оставалось время спасти только ту его часть, в которой сидели люди.

— Кель, внешний уход без завершения поворота. Рама остаётся под потоком, жилая выходит. Могу дать капитану расчёт.

— Давай со своей погрешностью. Не рисуй ему красивее, чем видишь.

На поле ушла широкая полоса. Транспортник начал считать, и эти секунды оказались тяжелее моего собственного неудачного сближения: там хотя бы можно было двигать рукоятки.

— Раму потеряю, — сказал капитан.

— Край рамы, — ответил я. — По нынешней группе. Сдвиг вправо вижу раньше поста, передаю непрерывно.

— По людям какой запас?

— Вот этот. Нового не обещаю.

Кель не перебивал. Капитан выдохнул в микрофон и приказал своей смене дать внешний уход.

Корабельный дрон прошёл над рамой, удерживая ту часть потока, которую закрывал от меня транспорт. Его изображение дёрнулось; аппарат получил фрагмент в привод, но ещё успел отправить последнюю точку. Я подхватил остальное своими датчиками.

Сначала ударило в контейнер. На одном боку открылась белая дыра, на другом вылетела блестящая дробь. Следующий фрагмент прошил продольную балку, сорвал захват, и целая секция начала отделяться, вытягивая за собой кабель. На фоне большого корпуса это происходило почти неторопливо, хотя любая из отлетавших пластин разрезала бы мой истребитель пополам.

Жилой блок вышел из полосы.

— Грузовая повреждена, — сказал капитан. — Люди…

Он замолчал, слушая внутренний канал.

Я ждал вместе с ним.

— Все целы. Жилой герметичен. Уходим.

Ресс шумно выдохнул. По общему полю я видел, как его машина возвращается к внешней стороне, и внезапно захотелось сказать ему что-нибудь совершенно постороннее. Про еду. Про соль. Про то, что у нас ещё будет возможность посмеяться над сегодняшним вылетом.

Вместо этого пришлось уходить от обломка рамы. Он шёл к моему сектору и никакого отношения к человеческому облегчению не имел.

* * *

До передачи транспортов мы шли ещё двадцать минут. У ближнего продолжали считать повреждения, второй капитан предлагал помощь и заодно уверял, что именно поэтому никогда не доверяет автоматическим подтверждениям. Кель попросил не проводить расследование на общей частоте.

Корабельный дрон вернулся на ограниченных двигателях. Оператор забрал его к сторожевику, передав мне благодарность за подхваченное наблюдение. Я ответил, что аппарат сначала сделал то же для нас. Оператор сказал, что дрону передаст после ремонта.

На возвращении Кель остался со мной: моего остатка хватало на экономичный заход, а не на желание быстрее забыть собственную ошибку.

— Настроение тягой не исправляй, — заметил он, когда я начал выбирать лишний импульс.

— Даже немного?

— Завтра попробуешь. С новым запасом и без меня снаружи.

В ангаре оружейник осмотрел обе вернувшиеся ракеты и только потом посмотрел на меня. Я не понял, чему он обрадовался больше, но решил не уточнять.

Кель собрал нас прямо возле машин. Сначала подтвердил результат: оба транспорта приняты, капсула передана, патруль цел. Затем показал мой перелёт точки и тот кусок работы, который пришлось принять Рессу.

— Это повторим до следующего выхода. Отдельно. А решение по раме оставляем: капитан уже просит расчёт в свою аварийную инструкцию.

— Значит, не всё испортил?

— Для первого вылета было бы слишком дорого. Иди к врачу, потом ешь.

Дейн выслушала рассказ Орина о близком перехвате, отняла у него ложку, которой тот изображал ракету, и положила рядом с чашкой.

— Этот боеприпас уже использован. Не запускай над моей едой.

— Ты видела, как близко прошло?

— Видела. Теперь ем.

Через минуту сама попросила показать момент, когда обновилась его отметка. Я засмеялся и наконец понял, насколько голоден.

У соседнего стола кто-то удивился, что мы вернулись с тяжёлыми ракетами. Кель проходил мимо с подносом и остановился.

— Два транспорта дошли. Спасательная капсула у медиков. Что именно вам хотелось бы ещё взорвать?

Желающих уточнить не нашлось. Кель сел, а я закрыл страницу подвесок, которую почему-то держал перед глазами даже здесь.

Вечером отправил Сейру несколько разрешённых строк. Ответ пришёл перед отбоем: Орс ругался на новые крепления и велел передать, что опору после начала перемещения надо освобождать. Я рассказал Рессу про первую смену у сборщиков. Тот долго выяснял, был ли смятый контейнер пустым, и только после моего ответа разрешил себе смеяться.

Уточнённая сводка сообщила, что оба человека из спасательной капсулы живы. Разведчик уничтожен, его экипаж погиб. Двое. Я не знал их имён; они не знали, что их ракета едва не убила мою новую знакомую и восемнадцать человек впереди неё.

Перед сном открыл ещё одно сообщение. Капитан транспорта прислал снимок: его люди сидели в тесном жилом отсеке, кто-то держал кружку, один показывал в камеру перевязанную ладонь. Подпись была короткой: «Ушиб на ремонте. Не ваш».

Я сохранил снимок. Завтрашнюю тренировку Кель поставил рано и спорить с ним не хотелось. Сегодня я сделал достаточно ошибок, чтобы знать, зачем утром снова полезу в кабину и кое-что правильное, чтобы этого утра ждать.

Глава 19 Первый красный

Глава Первый красный

Орин подозревал столовую в заговоре. По его мнению, вчерашний ужин не мог три раза подряд случайно оказаться утренним блюдом, даже если перед выдачей его посыпали другой зеленью.

— Он вчера пах точно так же, — уверял Орин, подсовывая Рессу миску.

— Значит, проверенный продукт.

— Я серьёзно.

— Я тоже. После последней обработки перчаток предпочитаю знакомые запахи.

Дейн ела и слушала с видом человека, которому пришлось завтракать рядом с двумя неисправными передатчиками. Когда Орин начал доказывать сходство подливы, она положила ложку.

— Ты хочешь вернуть ужин или получить завтрак?

— Хочу, чтобы называли правильно.

— Назови сам. Пока горячее.

Я смеялся вместе с Рессом. После первого патруля успел повторить сближение, получить допуск обратно и ещё дважды привезти обе ракеты в ангар. Ничто не помогает привыкнуть к войне так быстро, как несколько дней, когда она происходит где-то ещё. До вызова я почти поверил, что умею здесь жить.

Поднос пришлось оставить. В комнате постановки Кель уже ждал у карты, а Тарен разговаривал с начальником внешних работ. Дейн вошла последней, поправляя воротник. Орин всё ещё держал кусок хлеба и, заметив взгляд командира, быстро убрал его в карман.

— Потом съешь, — сказал Кель. — Нам ещё нужны силы на ошибки.

Талари привели в сектор носитель. Его обнаружили далеко за промышленной площадкой и встретили двумя крейсерами с авиацией «Острога», но часть малых аппаратов успела уйти прежде, чем начался большой бой. Четыре машины пересекали рабочий район, где буксиры забирали последние пригодные секции. Отступить самостоятельно те не успевали.

— Наши основные силы здесь, — Кель показал край карты. — Не пытайтесь держать ещё и этот бой у себя перед глазами: там два крейсера и люди, у которых свои командиры. Нам нужны три буксира, две грузовые рамы и спасатель. Если наши четверо противников повернут обратно к носителю, мы останемся с рабочими, а не побежим доказывать, что тоже умеем догонять. Всё остальное здесь может сломаться без нашего разрешения.

— Рабочие уже внутри? — спросила Дейн.

— Последнюю смену сняли. Крайний буксир держит секцию, захват не отдаёт.

— Пусть режет трос.

— Режут. Только сначала капитан хотел получить расписку, что секция никому не нужна.

Кель распределил пары. Мы с Рессом принимали двух центральных, Дейн с Ориным — левую сторону. Сам он оставался между направлениями, откуда мог закрыть чужой промах, не объявляя его вслух.

У двери появилась Нерис со связистом. Посмотрела на путь спасателя и потребовала перенести его из полосы тяжёлого огня. Я уже собирался возмутиться про себя задержкой, но капитан закончила прежде, чем мне удалось придумать убедительное обвинение.

— Два беспилотных прикрытия оставляю рабочим, — сказала она. — Один держит ракетный подход, второй — выход за платформой. Пилотам не дублировать их цель без необходимости. Кель, верните людей, а красивый счёт оставьте соседней группе.

— Попытаюсь объяснить это противнику.

— Лучше покажите.

Я задержал командира у выхода.

— Назовите рабочим наш позывной.

— Прикрытие им сообщили.

— Я был снаружи. «Прикрытие есть» — не то же самое, что знать, кому орать, когда рядом начинает происходить неприятное.

Кель посмотрел на меня, открыл рабочую частоту и представил патруль. Начальник смены немедленно заговорил про зажатый трос.

— Значит, услышал, — сказал Кель, закрывая канал. — В следующий раз предлагай до того, как мы пошли к машинам.

* * *

Промышленная площадка напоминала недостроенный мост, который кто-то выдернул из реки и бросил среди звёзд. На одной половине ещё горели рабочие огни, другая исчезала в тени собственных опор. Дверь на торце была открыта в пустоту; прожектор исправно освещал стену за ней, которой уже никто не собирался пользоваться.

Крайний буксир освободился, когда мы подходили. Вспыхнул резак, трос хлестнул вдоль борта, а тяжёлая секция начала медленно возвращаться к платформе.

— Пойдёт в опоры, — предупредил пилот.

— Люди сняты, — ответили ему. — Пусть идёт. Сам уходи.

В этой ругани слышалось столько знакомого, что я едва не спросил, как дела у Орса. Вместо этого принял боевую картину и вывел свои машины поверх громоздких рам. Одна из корабельных беспилотных платформ уже висела с другой стороны буксиров; небольшая лазерная головка поворачивалась вслед за далёкими угрозами. Вторая обходила затенённый торец, вытягивая за собой цепочку служебных отметок.

Противники показались почти одновременно. Двое шли прямо, третий забирал выше, четвёртый отстал и экономил тягу. На увеличении были видны светлые носы, узкие кормовые выносы и открывающиеся створки.

— Дейн, левый. Дальний пока мой, — сказал Кель. — Кречет, не вытягивайся из пары.

Я успел ответить, прежде чем по моей машине прошло облучение.

Ближний противник взял меня на сопровождение ещё до удобного пуска. Я дал боковой импульс; он повернул датчик следом, но стрелять не стал. Его напарник тем временем уходил ниже, к буксирам. Нас пытались развернуть по одному, как две створки двери.

— Нижнего вижу, — сказал Ресс. — Держи своего, не суетись.

Я вернул нос на цель. Чужая машина качнулась, показала брюхо, и из-под него вышли два боеприпаса. Один пошёл к нашей группе, второй направился к только что освободившемуся буксиру.

— Центральная ближняя. Поражение разрешаю, — сказал Кель.

Теперь передо мной было всё, чего на Земле требовалось добиться до применения оружия: подтверждённый противник, начавшаяся атака, люди, которых он собирался убить. Вопроса, нужно ли стрелять, не оставалось. А палец всё-таки задержался.

Я вспомнил Саара у стекла земной кабины. Незнакомое лицо, ладонь, попытку докричаться до человека, у которого кончался воздух. Талари не были одинаковыми, и именно поэтому нельзя было отдать этим четверым право решать за всех остальных.

— Ресс, прикрытие. Держу до захвата.

— Правый край мой.

Я нажал пуск.

* * *

Тамир Эссо заметил уход человеческой ракеты раньше, чем предупреждение заполнило край зрения, и понял, что недооценил пилота. Тот не отвернул окончательно и не бросил позицию из-за нижнего захода, а его напарник уже перекрывал собственным оружием ответный манёвр. Работала пара, поэтому второго человека тоже следовало учитывать, а не считать случайной отметкой за кормой.

— Правого на себя, — сказал Тамир ведомому. — Я пройду за рамой.

— У тебя ракета.

— Поэтому за рамой.

В свои двадцать два он ещё три месяца назад возил грузы между станциями и ругался с диспетчерами из-за каждой лишней стоянки. На старом челноке тёк левый шов, владелец обещал ремонт после следующего рейса, а Тамир собирался накопить денег и уйти туда, где слово «следующий» не означало «никогда».

Потом учебный цикл сократили. Теперь ему доверили боевую машину, ведомого и задачу, которая на бумаге звучала не хуже прежней: сорвать перевозку оборудования.

Буксиры. В приказе говорилось о буксирах, не о сидевших в них людях. Он старался помнить именно это, когда выпускал ракеты, и продолжал помнить, пока выбирал укрытие от человеческого ответа.

Тамир дал полный разгон, выбросил обманки и включил помеху. Настоящую машину следовало спрятать за грузовой рамой, а ложный след отправить дальше. У человека останется выбор: потерять ракету либо ударить в конструкцию рядом с собственными буксирами. Оба варианта устраивали.

Светлые балки росли впереди. Он убрал тягу и развернул корпус, готовясь изменить путь уже в тени.

* * *

На месте неприятельского истребителя появились четыре отметки. Моя ракета выбрала ближайшую, и я невольно попытался повернуть её обратно одним нажимом руки, словно упрямую тележку.

— Ресс, место держать, — сказал я.

Вторая машина вышла из моего обзора.

— Сблизься. Мне её не видно.

Пока Ресс начинал манёвр, она появилась с другого края, и я уже отправлял его наружу.

— Могу шире, тогда обе…

— Сейчас открой угол.

Он исполнил. О том, сколько тяги стоили ему эти три моих уверенных указания, я подумаю позже. В кабине всегда очень легко считать чужую работу бесплатной, пока на её месте не окажешься сам.

Первую вражескую ракету встретила корабельная платформа. На дальнем поле вспыхнуло; головка перестала давать поправки, оставшийся корпус продолжил уходить мимо группы. Вторая всё ещё шла к буксиру.

Ресс передал новый ракурс. У яркой передней обманки запаздывало излучение, ещё одна повторяла ускорение слишком аккуратно. Настоящий аппарат уходил ниже, под балку, меняя тягу короткими неравномерными включениями.

Я отсёк ложные цели, отдал ракете поправку и тут же увидел, куда меня приглашали.

Противник спрятал машину за десятками метров металла. На прежнем пути осталась последняя обманка, а буксир уже проходил с дальней стороны рамы. Прямой пуск мог закончиться там же, где находились люди, ради которых мы вылетели.

— Ресс, нижний край видишь?

— Вижу. Его второй идёт ко мне.

— Мне три секунды. Покажи выход под балкой.

— Сделаю. Потом займись своим без меня.

Он ушёл шире. Беспилотная платформа с другой стороны передала приблизительную отметку, но там всё сливалось с нагретым грузом. Требовались глаза под другим углом, и Ресс вывел их туда собственной машиной.

Я направил ракету ниже рамы, сохранив цель за границей прямого изображения. Затем начал уходить боком, удерживая нос к опорам. В кабину полезли лестницы, решётки и рваные настилы; глазам казалось, что всё это неподвижно, а я собираюсь врезаться в единственную твёрдую вещь поблизости.

На испытаниях приходилось держать мишень, когда самолёт уже скользил в сторону. Воздух здесь не помогал, но дурная привычка догонять изображение носом осталась земной. Я выбрал две целые опоры, поймал их относительное смещение и доверился движению, а не желанию немедленно отвернуть от большого предмета.

— Выходит, — сказал Ресс. — Корма к тебе. Вторая у меня, долго не удержу.

Противник появился из тени раньше, чем я ожидал. Чтобы достать буксир, ему хватало одного устойчивого наведения. Я включил дальномер на полном режиме.

Облучение легло на его борт. Машина сразу дёрнулась, выбросила новый пучок ловушек и повернулась ко мне носом. Я был близко, смотрел прямо на неё и демонстрировал совершенно настоящую угрозу. Только ракета подходила уже не от моего носа, а снизу.

— Вот теперь держи, — сказал Ресс.

* * *

Эссо понял ошибку по тому, откуда пришло новое предупреждение. Человеческий истребитель задержал его внимание, а ракета обошла раму ниже расчётного прохода. Исправить положение ещё можно было, если немедленно бросить атаку на буксир и перевести весь манёвр вниз.

Ведомый в это время кричал, что второй человек стреляет по нему.

Тамир отключил общий канал, оставив только его голос, и попытался совместить два разных решения: уйти от ракеты и не отвернуть корму под пушку. На схеме оба получались. В настоящем пространстве требовали одного и того же времени.

Он выбрал ракету.

* * *

Ресс выстрелил за моей кормой. Вторая центральная машина пыталась завершить охват; ведомый встретил её короткой очередью, попал в вынос и сорвал удобный заход. Но противник не ушёл. Менял курс, выбирал новое положение и всё ещё имел оружие.

Кель пустил свою ракету ему наперерез. Тот отвернул и почти сразу ответил по мне.

Ресс назвал направление ухода. Система показала угрозу. А моя ракета ещё держалась за данные, которые я передавал ей сквозь помеху.

У меня было всего несколько секунд между двумя плохими исходами. Бросить сопровождение сейчас — оставить буксир перед машиной, которая уже доказала, что умеет пользоваться рамой. Задержаться слишком надолго — самому стать тем, кого придётся вытаскивать.

— Самостоятельное сопровождение, — произнесла система.

Я развернул корпус и включил тягу.

Ловушки остались на прежнем курсе, чужая ракета качнулась к ним, отвернула обратно и подошла слишком близко. Я дал короткий импульс наружу, до самой границы допуска, а затем кабину залило белым.

Удар прошёл через ложемент и позвоночник. Ремень впился в грудь, резервная рукоять выбила руку с опоры. На секунду я перестал видеть вообще что-либо, кроме красного поля, и первым делом начал искать давление.

Оно держалось.

Двигатель отвечал. Корма управлялась, но стоило прибавить тягу, как температура на повреждённой стороне полезла вверх.

— Кречет!

— Цел. Датчик потерян, теплоотвод повреждён. Ухожу короткими.

Голос оказался моим, хотя звучал незнакомо. Я убрал повторяющуюся тревогу и передал Рессу слепой угол.

Далеко впереди разорвало неприятельский истребитель.

Ракета достала его снизу, пока он ещё отворачивал нос от моего дальномера. Кормовой блок вздулся, борт раскрылся длинными рваными створками, а работающий двигатель вырвался из креплений и потащил за собой половину корпуса. Между ней и носовой секцией натянулся пучок кабелей; на мгновение показалось, что он ещё удержит их вместе, но пучок лопнул, и кабину понесло отдельно.

Я увеличил изображение. Искал правильную форму спасательной капсулы, маяк, маленькую устойчивую точку, которая позволила бы считать, что человек ещё существует отдельно от своей машины.

В разрыве мелькнула опора кресла. Тепловой источник появился за обшивкой, и я успел обрадоваться прежде, чем система определила двигатель.

— Назад посмотри! — рявкнул Ресс.

Ракета, выпущенная погибшим, продолжала идти к буксиру.

* * *

У боеприпаса не было причины прекращать работу. Головка сопровождала тяжёлый корпус, обманки расходились по сторонам, а жилой блок оставался самым надёжным ответом на вопрос, где находится цель.

— Поперёк не успеваю, — сказал пилот буксира. — До края рамы четыре секунды. Потом могу дать сильнее.

Одна беспилотная платформа уже потратила свой ближний запас. Вторая выходила к новому углу, и по ней ударил дальний неприятель. На нашем поле её отметка распалась: аппарат ещё отвечал, но оружие смотрело в сторону вместе с повреждённой опорой.

— На корабль передаю, — сообщил оператор. — Ближний лазер без решения, рама закрывает.

Корабельный перехватчик взорвался возле ракеты. От неё отлетел кусок, но двигатель продолжал толкать остаток корпуса, а головка снова довернула к буксиру. Тот прятал кабину за брошенной секцией, всё глубже заходя в угол, из которого потом трудно было выбраться.

— Ресс, дальний ракурс. Кораблю нужна точная.

— Иду. Ты не следом. Температуру видел.

Я хотел возразить, но приборы поддерживали Ресса. Оставшаяся тяжёлая ракета выглядела издевательски исправной: выстрелить можно, только для устойчивого сопровождения придётся довернуть повреждённую машину и потратить то, что ещё оставалось на возвращение.

Я оставил её на подвеске и принял внешний край.

Дальний противник повернулся к Рессу. На его пути была целая машина моего ведомого и очень удобный момент, пока тот передавал данные кораблю. Я дал короткую серию поперёк захода. Попаданий не увидел, но неприятель заметил пушку и отодвинулся.

— Ресс, продолжай. Спину держу.

— Вот так мне нравится больше.

На его камере ракета открылась целиком. Носитель получил точный угол и включил лазер. Светлое пятно возникло на головной части, сорвалось, вернулось. Из-под обшивки пошла тонкая струя, затем корпус на носу лопнул.

Двигатель ещё работал. Только приказывать ему поворачивать стало нечему.

Ракета проскочила за буксиром и подорвалась дальше. Пилот выругался, несколько раз позвал человека из своего экипажа и замолчал, услышав ответ.

— Жилой цел. Уходим.

Я наконец смог вдохнуть полной грудью. Рёбра немедленно напомнили, что оценивать собственное состояние следовало осторожнее.

Кель повредил вторую центральную машину, Дейн с Ориным удержали свой подход. Трое неприятелей собирались на отходе, прикрывая самого медленного. Лезть за ними с нашей задачей и моим повреждением было бессмысленно; в этот раз я даже не попросил.

Потом замолчала наружная группа третьего буксира.

Командир работ вызвал её дважды. По резерву ответил мужчина, говоривший слишком громко: при первом обстреле фрагмент перебил переход, одного успели втянуть внутрь, второй ушёл вместе с настилом.

Я нашёл лист на внешней камере. Он вращался медленнее соседних обломков; на каждом обороте показывался пристёгнутый к нему человек. Костюм был закрыт, на груди темнело повреждение. Я отправил точку спасателям, не называя живым того, чьего лица не видел, и мёртвым того, кому ещё могла понадобиться помощь.

— Теперь возвращайся, — сказал Кель. — Рабочих приняла смена.

* * *

Наш обратный путь прошёл по краю большого боя. Собственный крейсер уходил с разорванной надстройкой, рядом держались спасатель и ремонтный аппарат. На броне мигали аварийные огни, а носовые установки всё ещё отбивали то, что пыталось догнать повреждённый корпус.

Носитель талари отступал. Половина его ангарной стороны стала чёрным провалом; оттуда выходили обломки, а свои истребители пытались догнать корабль с неудобных направлений. На общем масштабе наш патруль был почти незаметен. Моя первая ракета — одна из множества.

Это знание не сделало пустую левую подвеску привычнее.

В ангаре Ресс помог мне сойти. Я сам протянул руку, потому что последняя ступенька внезапно оказалась дальше, чем полагалось, и играть в независимого взрослого человека перед тем, кто только что дважды спас мне жизнь, было довольно глупо.

— К врачу, — сказал Кель.

— Панель снимут раньше, чем вернусь.

— Попросим оставить.

— Я хотел посмотреть…

— Кречет. Железо уже никуда не убежит. Ты пока тоже, но мне нравится, когда это подтверждает специалист.

Врач нашла ушибы и перегрузку. Сознание я не терял, а вот на вопрос, не выпадал ли из происходящего, пришлось честно рассказать про обломки неприятельской кабины. Она назначила контроль и велела не смотреть запись в одиночестве.

На разборе Кель поставил рядом два изображения. На моём я удерживал цель и делал всё важное. На записи Ресса выяснилось, сколько важного в эти же секунды происходило у меня за спиной.

— Поражение твоё, — сказал командир. — Работа пары. Не путай эти две вещи, и ещё полетаем.

Ресс ничего не добавил. Он сохранял записи трёх моих приказов и явно собирался поговорить отдельно, но не здесь и не сейчас.

Я дождался конца и спросил Келя о пилоте.

— Кабина разрушена. Отдельной ячейки не нашли.

— Имя?

— Пока нет.

Этого было достаточно. Я не искал разрешения задним числом: видел, куда шли его ракеты, и выстрелил бы снова. Только теперь к понятному слову «цель» навсегда прилагалось маленькое кресло между двумя двигательными выносами.

* * *

Снятую панель оставили. Фрагмент прошёл через датчик, вскрыл теплоотвод и застрял перед внутренней линией. Техник показал расстояние пальцами — меньше ладони.

— Заменим секцию. Завтра на резервную, если медики выпустят.

— Эта ещё полетит?

— Конечно. Ей проще, чем вам: память у неё можно очистить.

Тарен принёс два напитка и встал рядом. Некоторое время мы смотрели, как работают техники.

— Я не жалею, что пустил ракету, — сказал я. — Но всё ищу, где у него могла быть капсула.

— Это не одно и то же.

— Ты после первого боя тоже искал?

— Я возвращался к записи, пока сосед не потребовал выключить свет. Всё казалось, что в следующий раз замечу другой исход.

— Нашёл?

— Нашёл ошибки. Исход остался прежним.

Он отпил и спросил, ел ли я после вылета. Я сказал, что врач выдала напиток. Тарен посмотрел на меня с терпением, которое обычно берегут для детей, и повёл к раздаче.

Ресс сидел там с Дейн и Ориным. На столе лежала разобранная застёжка его костюма: внутри застряла крошечная металлическая стружка, из-за которой он после посадки несколько секунд не мог выбраться из креплений.

— В бою не убили, — пояснил он. — Решил остаться в машине добровольно.

— Очень разумно, — сказала Дейн. — Техник уже начал оформлять тебя постоянной частью оборудования.

Я придержал деталь, Ресс вытащил стружку. Замок заработал. Это маленькое, безусловное исправление принесло больше удовольствия, чем я ожидал.

Пока ели, пришёл снимок от рабочих. Буксир стоял у приёмной площадки, люди сгрудились возле борта, один держал над головой спасённый инструментальный ящик. Я сохранил фотографию рядом с боевой записью: обе относились к сегодняшнему дню, и одной мне не хватало.

— За правый край спасибо, — сказал я Рессу.

— За который?

— За все. И за руку тоже.

— Руку отдельно запомни. А то завтра расскажешь, что сошёл сам.

— Я ещё не придумал эту версию.

— Тогда придумай получше. У меня есть свидетели.

Мы засмеялись. Не сразу, но по-настоящему. Тарен ушёл на службу, Дейн потащила Орина относить посуду, а Ресс остался ждать, пока я доем.

Поздняя сводка сообщила, что рабочего с листа настила спасти не удалось. Второй пострадавший находился у медиков. Неприятельский пилот по-прежнему оставался без имени; один буксир потерял человека, все три корабля дошли.

Перед сном я начал с письма родителям. Написал, что жив, что нога больше не мешает и что рядом есть люди, на которых можно положиться. О бое не получилось. Зато нашлось несколько строк про еду, за которые отец наверняка предложил бы считать меня окончательно освоившимся.

— Завтра вместе? — спросил я, когда Ресс гасил лампу.

— Если тебя допустят, куда я денусь?

— Найдёшь кого-нибудь с меньшим количеством приказов.

— Об этом завтра и поговорим.

Я улыбнулся в темноте и устроился на спине, чтобы не тревожить рёбра. Ресс ещё какое-то время возился у шкафа, потом лёг, и я наконец перестал ждать от этого дня новых сообщений.

Глава 20 Ведомый

Ведомый

Ресс ждал меня у отремонтированного истребителя с записью вчерашнего боя. По его лицу было ясно: любоваться новой панелью мне сегодня позволят не сразу.

— Посмотри со стороны, — сказал он.

— Я уже смотрел с Келем.

— Со своей. Теперь с моей.

На экране мой голос велел ему держать место. Через несколько секунд тот же голос требовал сблизиться, а затем отправлял наружу. Ресс начинал один манёвр, прекращал его, возвращал потраченную скорость другим включением и наконец получал приказ выполнить то, что предлагал с самого начала.

Из моей кабины это выглядело постоянным уточнением сложной обстановки. Из его — как работа на человека, который не способен решить, куда положил вещь, но уже сердится, что её не принесли.

— Ты мог сказать жёстче, — заметил я и сразу понял, насколько удачно выбрал начало.

— Мог. Только ты в это время держал ракету, а я второй аппарат. Оставить его и начать объяснять?

— Нет. Что предлагал бы ты?

Он показал широкий обход. Дальше от меня, но обе неприятельские машины оставались перед ним. Тяги хватало, перехват выходил раньше. Удобства для моего самолюбия в варианте не было, зато для моего истребителя их оказалось достаточно.

— Мне спокойнее, когда ты рядом, — признался я.

— А мне спокойнее, когда я вижу, кто собирается в тебя стрелять. Ты просишь держаться рядом, потому что тогда можешь посмотреть на меня сам. Но если мы оба смотрим из одной точки, второй противник исчезает у нас одновременно. Я тебе зачем — чтобы было спокойнее или чтобы вовремя заметить пуск?

Кель нашёл нас у панели и не стал устраивать примирительную речь. На следующем контрольном выходе Ресс повёл, я получил внешний край и уже через три минуты полез ближе: его отметка смешалась с соседней машиной, хотелось самому посмотреть, всё ли в порядке.

— Что случилось? — спросил Ресс.

— Проверяю положение.

— Отправил. А снаружи теперь кто?

Я вернулся на место. До конца упражнения он больше не подкалывал, хотя основания предоставлялись регулярно.

После посадки мы договорились не о красивом слове «доверие», а о конкретных вещах. Какую задачу я даю ему, что он меняет сам, когда обязан предупредить и когда может сначала уходить из-под огня, а потом объяснять свою нелюбовь к моему плану.

— Даже при всех будешь замечания делать? — спросил я.

— А ты при всех собираешься ошибаться?

— Видимо, придётся.

— Тогда зачем нам второй канал?

Кель выслушал, поправил два условия и утвердил. На выходе задержал меня:

— Он не становится менее полезным, когда перестаёт повторять твой манёвр.

— Уже заметил.

— Хорошо. Теперь постарайся заметить в кабине, а не после.

* * *

Служба понемногу перестала состоять из отдельных первых разов. Третий месяц местной жизни закончился сопровождением, четвёртый я встретил в очереди на кассету обзора, а между ними обнаружилось множество дел, о которых не пишут на вербовочных плакатах.

Мы часами шли рядом с транспортами, проверяли пустые отсеки, ждали задержавшихся смен и спорили с капитанами, которым каждый запретный проход казался кратчайшей дорогой домой. Иногда возвращались без единого выстрела, иногда оружейник встречал нас с тележкой под новые подвески. Научиться определять результат по выражению его лица так и не удалось: после удачного боя он сердился на расход, после спокойного — на то, что мы привезли боеприпасы с лишним тепловым циклом.

Зато у меня появилась собственная машина в обычном, не бумажном смысле. Я знал, на каком креплении у неё первым начинает дрожать кожух, как запаздывает левый малый двигатель после долгого режима и почему нельзя верить красивой отметке, если техник ещё не закрыл реальный люк. Техник в ответ узнал, что я способен молчать, пока он работает. Наши отношения быстро улучшились.

Однажды он позволил самому заменить простую наружную кассету, посмотрел результат и сказал:

— Можно было сразу вас в обслуживание.

— Там платят больше?

— Нет. Зато реже прилетают с объяснением, что оно само.

Я потребовал скидку на обслуживание за оскорбление квалификации. Техник обещал записать её рядом с премией за возвращённые ракеты, и мы разошлись вполне довольные друг другом.

Вечером Ресс взялся чинить экран общей комнаты. Через изображение шла яркая полоса, и смотреть гонки приходилось в двух половинах, которые по неизвестной причине иногда показывали разных победителей. Дейн держала фонарь, Орин складывал крепёж в крышку, я подпирал панель и слушал распоряжения человека, который в кабине предпочитал короткие ответы.

— Ты до войны тоже так командовал ремонтниками? — спросил я.

— До войны они командовали мной. Если хотел когда-нибудь улететь, приходилось слушать.

— Семья там осталась?

Он не ответил сразу. Поджал контакт, попросил Дейн отвести свет.

— Отец ещё на узлах. Мать у сестры. Сестра требует присылать лицо, потому что из сообщения «всё нормально» ничего не понятно.

— Совершенно правильная женщина, — сказала Дейн.

— Я ей это не передам.

— Покажи сегодняшнюю запись, я сама передам.

Экран ожил, когда до отбоя оставалось достаточно времени, чтобы пожалеть о ремонте: гонки оказались старыми, а Ресс знал результат. Он долго не признавался, пока Орин не начал спорить на следующую свою порцию десерта.

Заодно пришло сообщение Саара. Он стоял в знакомом отсеке сборщика, за спиной протаскивали балку, и кто-то всё время просил его сделать шаг в сторону. Экипаж был цел, к Эранту их пока не допускали, работы хватало на дальних участках.

«Ты просто пиши, что жив. Подробности потом».

Я записал ответ. Служу пилотом, вернулся, сегодня мы вчетвером победили сломанный экран. Ресс попросил поблагодарить Саара за ту земную кабину, которую он когда-то открыл снаружи.

— Ты же там не был.

— Теперь ты здесь. Передай.

Пока я подбирал слова, пришёл Тарен. Посмотрел на разобранный кожух, спросил, все ли детали удалось вернуть, и сел на свободный край.

— Сестра интересовалась, как ты летаешь, — сказал он.

— Что ответил?

— Машины возвращает.

— Очень хороший ответ.

— Она уточнила, целыми ли.

Дейн улыбнулась первой. Орин попытался не смеяться и рассыпал крепёж. Я потребовал передать Элире, что статистика улучшается, а Тарен попросил прислать подтверждение технической службы.

В эту минуту отсек не стал Землёй и «Острог» не перестал быть вооружённым кораблём. Но, уходя отсюда на следующий вылет, я уже оставлял за спиной не просто выданную койку.

* * *

Шёл шестой месяц, когда на обходном маршруте замолчал ретранслятор.

Сам по себе он не стоил восьми истребителей. Но перед этим противник дважды оставлял вооружённые устройства у повреждённых узлов, а ремонтники справедливо полагали, что их за такую проверку не нанимали. Поэтому сначала летели мы, потом — они. Я считал порядок разумным, хотя к моменту старта успел привыкнуть к мысли, что разумные порядки обычно начинаются с моего раннего подъёма.

Кель привёл собственную четвёрку на внешний рубеж. Нашим поручили подвести диагностический дрон и осмотреть основание антенны. Ресс брал наружный угол, Дейн — левую сторону, Орин следил за обратным путём. При корабельном прикрытии оставались два ударных беспилотника с короткими пушками; они должны были встретить то, что пойдёт к ремонтной стоянке, пока мы заняты узлом.

— Инструменты не выдавать, — сказал Кель, посмотрев на меня и Ресса.

— Мы ничего не просили.

— Вы одинаково посмотрели на схему. Мне достаточно.

Перед выходом я успел дочитать ответ по самолёту. Корпус сохранялся, исходные регистраторы числились в комплекте, моему предложению объяснить запись присвоили ещё один номер. Я убрал сообщение до вечера. Если номера когда-нибудь научатся складываться в маршрут домой, у меня уже будет приличный запас.

Ретранслятор висел возле брошенного грузового каркаса. Огромная решётка медленно поворачивалась перед антенной, закрывая то один, то другой участок. В старой карте оба сооружения были неподвижны относительно друг друга. В настоящем пространстве одна из опор давно сломалась.

— Четыре минуты до хорошего ракурса, — сказал Ресс.

— До кожуха осталось сорок секунд. Успею.

— До кожуха — да. Потом решётка закроет меня от тебя. Если Дейн подхватит, Орин один останется у выхода.

Я открыл общую схему, уже готовый переставить и Орина, и увидел, как ради одной дополнительной картинки начинаю двигать весь рубеж. Получалось красиво: мы по очереди бросали свои задачи и приближались к неисправной антенне, пока Кель не оставался смотреть на нас с другой стороны металла.

— Ждём, — сказал я.

— Все четыре минуты? — уточнил Ресс.

— Все. Запиши, а то потом не поверишь.

Он тихо засмеялся. Дрон остановился снаружи и притушил излучение, а его оператор поинтересовался, не требуется ли помощь с наведением: он видел свободный проход и мог подать камеру ближе за несколько секунд.

— Ближе я тоже могу, — ответил я. — Только тогда вы покажете мне кожух, а Ресс потеряет всё, что подойдёт к нему с другой стороны. Ждём новый ракурс.

— Понял. Расход на ожидание записываю.

— Запишите моей личной расточительностью. В этот раз решил сэкономить на людях.

Оператор больше не возражал. Четыре минуты всё равно тянулись долго, но теперь хотя бы не приходилось тратить их ещё и на спор.

* * *

Старший таларийской пары смотрел на остановившийся дрон и не понимал задержки.

Разведчик должен был пройти под отражателем, потерять дальнюю связь и вызвать следующего. За ним люди подвели бы ремонтный аппарат. Тогда спрятанная у основания лазерная головка получила бы цели в узком объёме, а истребителям оставалось перекрыть выход.

Вместо этого люди ждали снаружи.

— Потеряли управление? — спросил ведомый.

— Нет. Малые двигатели работают. Смотрят другой угол.

— Можно снять его сейчас.

— Тогда ремонтники останутся у корабля.

Старший не спешил. Им приказали сорвать восстановление маршрута, и уничтожить одну разведывательную машину было недостаточно. Человек, который остановил её перед решёткой, либо заметил ловушку, либо ещё не решил, куда подать техников. Второе оставляло надежду.

На другом краю показался человеческий истребитель. Его датчик повернулся к основанию антенны. Ещё один ракурс — и кабель питания головки перестанет быть скрытой подробностью.

Старший приказал стрелять.

* * *

Ресс получил угол первым.

— Под основанием горячо. Не резервный блок. Показываю.

Мой дрон успел довернуть камеру. На изображении проступил короткий корпус, пристёгнутый к служебной раме; из-под него тянулся кабель. Я ещё не успел спросить назначение, когда передняя часть корпуса повернулась к нам.

Изображение побелело. Последние датчики передали рост температуры, затем замолчали.

— Отход от антенны, — приказал Кель. — Через каркас не возвращаться!

За решёткой зажглись два двигателя.

Противник вышел не туда, где мы находились, а туда, где собирался нас встретить. Несколько секунд он потерял на исправление собственной засады, и именно эти секунды дали нам место для манёвра.

Первая машина перекрывала обратный путь. Вторая поднялась к Рессу, отрезая его от нашей тройки. Лазерная головка доворачивалась после выстрела по дрону; там, куда она смотрела, на металлической балке растеклось светлое пятно.

— Ресс, внешний уход. Дейн с Ориным к нижнему свободному. Я передаю Келю.

— Вторая за мной, — ответил ведомый. — Могу вытащить.

Рука сама потянулась вернуть его ближе. Я остановил движение.

— До этой границы. Дальше не держишь.

— Вот теперь понятнее.

Он ушёл шире. Вторая машина последовала, и Кель развернул к ней свою пару. Один из ударных дронов поднялся от ремонтной стоянки, закрывая неприятелю короткий обратный путь. Другой остался возле гражданских: ловушка могла оказаться не единственной.

Я погасил тягу и повернул корпус, продолжая уходить по инерции. Лазер прошёл по месту, куда автоматика уже предложила следующий импульс. С балки сорвались светящиеся капли; одна пролетела так близко к камере, что на миг заполнила половину обзора.

Первый неприятель не гонялся за моим носом. Он удерживал проход, куда нам предстояло выйти, и в этом было гораздо больше смысла, чем в попытке повторить каждый мой манёвр.

— Дейн, его внешний бок откроется, если я пойду под решётку. Дашь короткий пуск?

— Сам под неё не залезай.

— Постараюсь не разочаровать.

Я показал уход, которого противник ждал. Он сместился, и Дейн получила угол. Её ракета заставила его отвернуть от меня; головка у антенны тоже начала разворот, потеряв устойчивое удержание. Я проскочил к краю, пропустил Орина и только потом включил полный допустимый разгон.

Дейн вышла последней. Ракета ушла мимо: неприятель успел спрятаться за основанием. Но его пушка больше не смотрела в наш проход, а это сейчас устраивало всех, кроме оружейника, которому потом предстояло читать расход.

Ресс оставался дальше.

Преследователь понял ловушку, когда увидел ракету Келя и короткую очередь ударного дрона на обратном пути. Первое вынуждало уходить наружу, второе не позволяло нырнуть обратно под лазер. Он выбросил обманки, но Кель уже передавал уточнение с нового угла.

Подрыв пришёл к боковому выносу. Тот резко оторвался от корпуса, потащив блестящую струю. Истребитель сохранил кабину и управление, но поворачивать начал тяжело, с запаздыванием. Его напарник бросил нас и пошёл прикрывать повреждённого.

— Ресс, домой.

— Уже. Беспилотнику спасибо, он очень убедительно объяснил выход.

Дрон не ответил. Кель сказал, что передаст оператору, если ведомый перестанет разговаривать в момент сближения.

* * *

Лазерная головка оставалась у ретранслятора. Ей хватило бы ещё одной удачной серии, чтобы повредить ремонтный транспорт, и возвращать техников к антенне никто не собирался.

Мы вышли из сектора. Корабельный огонь пришёл с дальнего рубежа: первая серия разбила край основания, следующая прошла через крепление головки. Резко накренившаяся антенна потянула кабели, мачта надломилась, и широкий отражатель пошёл отдельно от остального узла.

Там, где ремонтники собирались ставить свои опоры, теперь расходился раскалённый мусор.

— Оставайтесь на стоянке, — сказал я в их канал. — Ремонт отменяется. Здесь была засада.

Капитан технического транспорта ответил после долгой паузы:

— Вижу. Мы ждали разрешения уже с собранным инструментом.

— Инструмент пригодится в другом месте.

— Люди тоже. Спасибо.

Оба неприятеля ушли, один с повреждённым приводом. Перехватывать их дальше должны были корабли. Кель не позволил превратить удачно сорванную ловушку в новую погоню за решёткой, и на этот раз никто не обиделся.

Мы потеряли один диагностический дрон. Два ударных вернулись, у одного требовалась проверка ствола. Все восемь пилотов сохранили машины и запас на посадку. Сам ретранслятор восстановить быстро уже было нельзя, но наши техники по крайней мере оставались людьми, а не следующими именами под словами «не успели предупредить».

На разборе Кель передвинул запись на четыре минуты назад и показал, куда пришли бы мы по моему первому предложению. Решётка закрывала прикрытие, лазер получал машины в проходе, а два неприятеля выходили к возвращавшимся.

— Чья задержка?

— Ресса.

— Значит, так и пиши.

Ресс уже открыл рот, собираясь объяснить, что решение всё-таки принимал я. Я поднял руку.

— Напишу. А он потом прочтёт, чтобы я не приукрасил своё участие.

— Прочту, — согласился ведомый.

* * *

Через два дня распределение стало постоянным. Ресс — мой ведомый. Орин — ведомый Дейн. Кель вызвал нас по парам, спросил о возражениях и получил четыре очень разных выражения лица при одинаковом ответе.

Я начал объяснять, чем Ресс полезен, и на второй фразе услышал, что говорю о нём как о незнакомом человеке из кадровой справки.

— Я хочу с ним летать, — сказал вместо этого. — Остальное в записях.

— Хорошо, что не единственное основание, — ответил Кель. — Но основание хорошее.

Вечером Орин крепил у койки семейное изображение. Низкая стена, двор, два человека за столом и настоящее небо над ними. Он трижды менял угол, чтобы не мешать Рессу светом.

— Просил прислать дорогу за воротами, — пожаловался он. — Опять прислали лица.

— Правильно сделали, — сказала Дейн. — Дорогу я тебе по карте покажу.

— Ты не понимаешь. Там поворот другой, на карте старый.

Я придержал крепление, и разговор ещё некоторое время шёл о самом обычном повороте на чужой планете. Не о войне, не о приказах и даже не о том, кто сегодня был прав. Дейн утверждала, что любой человек помнит дорогу к своему дому удобнее, чем она есть. Орин потребовал доказательств и начал рисовать поворот пальцем на пустом поле.

За земным окном была своя дорога. Я вдруг представил её настолько ясно, что потянулся к браслету, прежде чем вспомнил: набрать номер матери здесь недостаточно. Рука остановилась, а Орин попросил чуть приподнять левый край.

Я приподнял.

Позже Ресс наконец отправил сестре обещанное изображение. В кадр попали все четверо: мы с Дейн спорили о гонках, Орин пытался убрать инструмент, сам Ресс безуспешно просил нас не мешать. Перезаписывать он не стал.

— Ты там даже ничего не сказал, — заметил я.

— Она хотела видеть, как у меня дела. Теперь увидит.

Он отправил запись и выключил экран. Я подумал, что Саару тоже когда-нибудь стоит послать такое — без тщательно выбранных слов, с шумом, смешками и чужим локтем в кадре. Чтобы было видно не только то, что я пока жив, но и то, с кем живу дальше.