Чужое небо

Глава 1

Иногда человек понимает, что был счастлив, только тогда, когда уже не может вернуться домой.

Дождь шёл с самого утра. Не ливень и не буря — тот самый осенний дождь, который будто не собирается заканчиваться никогда. Он равномерно стучал по крышам пятиэтажек, стекал по автобусным окнам и превращал серый асфальт в мутное зеркало, где отражались фонари, вывески магазинов и торопливые прохожие.

Город жил своей обычной жизнью. Кто-то бежал на работу, прикрывая голову пакетом. Школьники перепрыгивали лужи. Автобусы недовольно шипели на остановках, а машины медленно ползли по мокрой дороге, оставляя за собой длинные водяные полосы.

Для большинства это был самый обычный день. Для меня тоже.

Меня звали Артём. Девятнадцать лет, последний курс колледжа. Не герой, не гений — самый обычный парень.

Я поправил капюшон чёрной куртки и сильнее сжал ручку старого зонта. Спицы давно погнулись, ткань в одном месте была аккуратно зашита матерью ещё прошлой зимой, но выбрасывать его рука так и не поднялась.

— Пока держится, — сказал я самому себе и усмехнулся.

Странная привычка: когда рядом никого не было, я иногда разговаривал вслух. Будто мысли становились легче.

Телефон коротко завибрировал. Лиза.

«Ты опять без шапки?» «Я под капюшоном.» «Это не считается.» «Считается.» «Нет.» «Спор проигран.» «Вечером проверю.»

Я убрал телефон в карман, и настроение стало чуть теплее. Лиза умела ругаться так, что это звучало как забота. Наверное, именно за это я её и любил.

Колледж встретил привычным шумом — кто-то спорил о контрольной, кто-то искал аудиторию, кто-то жаловался на дождь. Я протиснулся через толпу к окну, на стекле медленно ползли капли.

— Артём! О, живой, — Руслан хлопнул меня по плечу. — Домашку сделал?

— Конечно.

— Дашь списать?

— Конечно нет.

— Жадина.

— Ответственный человек.

— Одно и то же.

Мы рассмеялись. Такие разговоры были почти каждый день — и, наверное, именно поэтому казались вечными.

После второй пары нас отпустили на длинный перерыв. Коридоры мгновенно ожили: двери аудиторий хлопали одна за другой, кто-то уже бежал в столовую, кто-то искал свободную розетку, а самые отчаянные открывали окна. Вместо свежего воздуха внутрь сразу ворвался холодный дождь.

— Закрой! — окно захлопнули под общий смех.

— Пошли есть, — предложил Руслан.

— Денег нет.

— У меня тоже.

— Тогда зачем?

— Смотреть, как едят другие.

— Великолепный план.

В итоге мы всё-таки наскребли денег на один чай и две булочки и поделили пополам.

— Богатая жизнь.

— Главное — не привыкнуть.

— Поздно.

Сейчас это казалось обычной мелочью. Но память, как оказывается, крепче всего цепляется именно за такие мелочи — не праздники, не большие события, а дешёвую булочку, разделённую пополам.

Телефон снова завибрировал — Лиза прислала фотографию кружки с нарисованным котом.

«Украла твой любимый чай.» «Верни.» «Не-а.» «Преступница.» «Докажи.»

Руслан заглянул через плечо.

— Опять она? Женишься?

Я поперхнулся чаем.

— Ты чего сразу так далеко?

— Девятнадцать лет. Пора думать.

— Сначала диплом.

— Потом свадьба.

— Потом работа.

— Потом ипотека.

Мы переглянулись и одновременно сказали «нет», а после долго смеялись без особой причины.

Последняя пара закончилась неожиданно быстро — классическое «остальное прочитаете сами». У выхода Руслан остановился.

— Если в субботу дождя не будет... — он пожал плечами, — может, на озеро съездим?

— Можно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он протянул кулак, я ударил своим — обычный жест, каких были сотни. Тогда я, конечно, не думал, что именно этот окажется последним.

На улице дождь стал ещё холоднее. Возле колледжа торговала пожилая женщина: на небольшом столике стояли домашние пирожки, чай в термосе и шерстяные носки.

— Домой идёшь?

— Да.

— Замёрзнешь, — она протянула бумажный стаканчик. — Держи.

— Я не покупаю.

— А я не продаю. Напоминаешь моего внука — он тоже зимой без шапки ходит.

Я невольно рассмеялся.

— Мне уже девушка это сказала.

— Тогда слушай хотя бы её.

Горячий чай приятно согрел ладони.

— Спасибо.

— Не за что.

Телефон снова зазвонил — на этот раз отец. На фоне грохотала стройка.

— Домой идёшь?

— Уже.

— Пешком?

— Ага.

— Опять, — он тихо выдохнул. — Только смотри по сторонам.

— Смотрю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Несколько секунд мы просто молчали — так бывало часто.

— Передай матери, что задержусь. И... береги себя.

— Ты тоже.

Звонок длился двадцать три секунды. Позже это число будет иногда всплывать в памяти без всякой причины.

До дома оставалось минут пятнадцать — дорогу я знал почти наизусть. Старый книжный магазин, автобусная остановка, пекарня, возле которой даже под дождём пахло корицей. У витрины маленькая девочка прижималась носом к стеклу, разглядывая пирожные, а отец рядом что-то объяснял ей так увлечённо, будто рассказывал величайшую тайну мира. Она вдруг громко рассмеялась.

Я поймал своё отражение в стекле — мокрые волосы, помятая куртка, тёмные круги под глазами. Лиза наверняка сказала бы, что я выгляжу как человек, которого забыли забрать со съёмок фильма про апокалипсис. И была бы права.

Возле остановки сидел промокший рыжий кот — недовольный, будто это я устроил дождь.

— Ну и вид у тебя.

Кот подошёл ближе, потёрся боком о штанину. Я присел, почесал его за ухом, и он довольно замурлыкал.

— Домой бы тебе.

Поднявшись, я ещё раз оглянулся — рыжие уши, белое пятно на груди, порванный кончик хвоста. Почему-то захотелось запомнить его именно таким.

До перекрёстка оставалось совсем немного. Фонари отражались в мокром асфальте длинными золотыми полосами. Загорелся красный. У перехода собрались люди: пожилая женщина поправляла сумку, парень в наушниках что-то напевал, мальчик лет семи пытался наступать только на белые полосы «зебры», а его мать смеялась, делая вид, что тоже играет. Я невольно задержал взгляд именно на них — наверное, потому что они выглядели счастливыми.

Загорелся зелёный. Люди сделали первый шаг. Я шагнул вместе с ними.

И тогда справа раздался визг тормозов — слишком громкий, слишком близкий. Я повернул голову. Свет фар ударил прямо в глаза. Капли дождя будто повисли в воздухе. Зонт выскользнул из пальцев. Телефон ударился об асфальт, и по экрану побежала тонкая трещина.

Странно — именно это запомнилось первым.

Потом пришёл удар. Мир перевернулся: небо стало дорогой, дорога — небом. Я попытался вдохнуть — не получилось. Голоса доносились будто из-под воды.

— Скорую! Осторожно! Он живой?

Кто-то поднял мой телефон — экран ещё светился. На нём мигало последнее сообщение.

«Уже иду.»

Я смотрел на эти слова и вдруг понял: я не успею.

Холод перестал кусаться. Всё становилось дальше. Фонари превратились в жёлтые круги, а перед глазами вспыхивали лица: мама смеётся на кухне, отец ворчит на стройке, Руслан делит булочку, Лиза держит кружку с котом. Я пытался удержать хотя бы одно из них — но они ускользали.

— Не надо...

Не знаю, сказал ли я это вслух.

Потом дождь исчез, и наступила тишина. Где-то далеко послышалось пение — не песня, скорее колыбельная без слов. Она становилась всё ближе, теплее, спокойнее. Я перестал чувствовать собственное тело, но отчётливо слышал другое сердце — оно билось совсем рядом, размеренно, спокойно.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар будто говорил: «Живи».

Я попытался открыть глаза — и получилось. Но увидел уже не город, не дождь, не фонари. Передо мной колыхался мягкий золотистый свет. Чьи-то руки осторожно держали меня. Женщина что-то тихо говорила на незнакомом языке — интонация была понятной, так разговаривают с ребёнком.

Я хотел спросить, где нахожусь. Вместо слов сорвался тонкий плач — не мой прежний голос, совсем другой.

Я поднял руку. Маленькую. Детскую.

В комнате кто-то облегчённо рассмеялся. А меня впервые охватил настоящий страх.

Потому что дождь закончился. А прежняя жизнь осталась по ту сторону чужого неба.

Глава 2

Сначала пришло тепло. Не свет, не звук — именно тепло. Оно окутывало со всех сторон, словно тяжёлое одеяло, под которым больше не существовало ни дождя, ни холодного асфальта, ни ослепляющих фар.

Я вдохнул — воздух оказался густым и незнакомым. Он пах не бензином и мокрым городом, а чем-то сладковатым: травами, горячим воском, древесным дымом. Где-то рядом потрескивал огонь — трещина за трещиной, будто кто-то терпеливо подбрасывал поленья в камин.

Глаза открылись лишь наполовину. Свет оказался слишком ярким — не резким, как автомобильные фары, а расплывчатым золотистым пятном, от которого сами собой выступали слёзы. Я снова зажмурился.

«Где я?..»

Ответа не было. Потом появились голоса — женские, тихие, незнакомые. Они звучали плавно, будто каждое слово качалось на волнах. Я не понимал ни одного, но чувствовал главное: здесь никто не кричал. Совсем недавно вокруг были визг тормозов, чужие голоса и дождь. Теперь — только тепло и чьи-то осторожные руки.

Меня подняли. Тело вдруг стало необычайно лёгким. Я хотел сказать хоть что-нибудь — «я здесь», «что происходит», «помогите» — но вместо слов сорвался тонкий плач. Я замер: этот звук не был похож на мой голос. Слишком высокий, слишком маленький. Тело плакало само, и остановить его не получалось.

Кто-то тихо засмеялся — не громко, устало, без насмешки, только с облегчением. Потом чей-то палец коснулся моей ладони, совсем случайно, и мои крошечные пальцы сами собой сжались. Я не отдавал такой команды — они просто ухватились, крепко, будто боялись отпустить. Послышался тихий вздох. Наверное, она улыбалась.

Я рискнул открыть глаза ещё раз. Теперь свет стал мягче, и передо мной появилось лицо — сначала размытое, потом всё чётче. Тёмные волосы прилипли к вискам, под глазами лежали глубокие тени. Она выглядела очень уставшей. Но глаза светились таким теплом, что мне вдруг стало спокойно.

Она что-то тихо говорила — ни одного знакомого слова, но интонация была удивительно знакомой. Так разговаривают люди, которые хотят успокоить. Я вдруг вспомнил: мама тоже иногда говорила таким голосом, когда в детстве поднималась температура, когда снились кошмары, когда казалось, что весь мир против тебя.

Мысль вспыхнула и тут же начала растворяться.

«Нет», — попытался я её удержать. Но веки снова стали тяжёлыми.

Она осторожно прижала меня ближе. Я услышал сердце — тук, тук, тук, размеренно и спокойно. Точно такой же звук я слышал перед пробуждением.

Значит, это не сон. В груди неприятно кольнуло. Получается, я действительно умер?

Вопрос возник и сразу стал каким-то далёким. Живот неприятно сжался, стало холоднее, я снова заплакал. Она сразу начала медленно покачивать меня — влево, вправо, влево, вправо, — и плач постепенно стих. Я даже разозлился: я не собирался успокаиваться. Но тело уже решило всё само.

Дверь негромко открылась. В комнату вошёл высокий мужчина — тяжёлые сапоги почти не издавали звука по деревянному полу, меховой плащ остался у входа, на нём таял снег. От него пахло морозом, лесом и свежим воздухом. Он не заговорил сразу — сначала подошёл к камину, перевернул почти догоревшее полено, и пламя ожило. Только потом посмотрел на колыбель.

— Спит.

Одно слово, негромко. Она кивнула.

— Первый раз спокойно.

Он подошёл ближе и несколько секунд просто смотрел, будто запоминал каждую черту маленького лица. Потом осторожно положил ладонь на край колыбели, не касаясь меня — словно боялся нарушить этот хрупкий покой.

— Лекарь?

— Сказал, что всё прошло хорошо.

Он коротко кивнул. Только сейчас стало видно, что всё это время его ладонь была крепко сжата. Он тоже переживал — просто иначе.

— Ты сегодня ел? — вопрос прозвучал неожиданно.

Он едва заметно усмехнулся.

— Нет.

— Я так и думала.

Она хотела подняться, но он сразу остановил её — спокойно, без приказного тона.

— Не вставай. Принесу позже.

Она улыбнулась.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда приношу.

Эта улыбка стала чуть живее. Наверное, именно такие маленькие разговоры удерживали дом живым.

За окном ветер ударил в ставни. Где-то далеко сменялся караул. Мужчина поднял голову и прислушался. Она сразу заметила эту привычку.

— Даже сейчас?

— Даже сейчас.

Он не стал объяснять — она и без того понимала. Он слушал замок, будто проверял, всё ли ещё стоит на своих местах.

Он снова посмотрел на меня.

— Крепкая хватка.

Она тихо рассмеялась.

— Уже успел проверить?

— Успел. Не отпустил.

Она осторожно провела пальцем по моей ладони.

— Значит, будет упрямым.

— В нашем доме это не редкость.

Она покачала головой.

— Именно этого я и боюсь.

Он ничего не ответил, но в глазах мелькнуло почти незаметное согласие.

За дверью послышался осторожный стук — три коротких удара. Он подошёл первым, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы можно было говорить вполголоса. Молодой стражник тихо доложил что-то на незнакомом языке. Лицо мужчины почти не изменилось — только взгляд стал чуть холоднее.

— Понял.

Когда дверь закрылась, она внимательно посмотрела на него.

— Что случилось?

Он выдержал паузу.

— Ничего, что должно войти сюда.

Слова прозвучали спокойно. Но ветер за окном вдруг показался громче.

Через несколько секунд он ушёл — перед самым выходом ещё раз посмотрел на колыбель, будто хотел запомнить эту тихую комнату, пока мир за её дверями ещё не успел потребовать его обратно.

Комната постепенно затихла. Последней вышла пожилая повитуха, осторожно прикрыв за собой дверь. За окнами сгущались зимние сумерки. Толстые каменные стены не пропускали ветер, но его далёкий вой всё равно просачивался сквозь щели.

Она сидела неподвижно, одна рука лежала на краю колыбели, пальцы едва заметно подрагивали. Только теперь стало видно, насколько сильно её вымотали роды. Она закрыла глаза — всего на несколько секунд. Стоило мне тихо шевельнуться, веки сразу поднялись.

— Тише...

Она поправила меховое одеяло, проверила, не сползла ли ткань, и только после этого позволила себе выдохнуть.

Через некоторое время в комнату заглянула молодая служанка. Рыжие волосы выбились из-под чепца.

— Миледи... — она говорила почти шёпотом. — Всё уже готово.

Она сразу поняла, о чём речь.

— Уже?

— Все волнуются.

Она мягко покачала головой.

— Но не сегодня.

Служанка заметно расслабилась. Уже уходя, она не удержалась и посмотрела на колыбель.

— Такой маленький... Простите.

— Всё в порядке, — ответ прозвучал неожиданно тепло. — Первый ребёнок в доме за много лет. Не только ты любопытствуешь.

Девушка тихо засмеялась.

— На кухне уже спорят.

— О чём?

— На кого будет похож.

Она улыбнулась.

— И кто выигрывает?

— Пока никто. Повар сказал дождаться, когда он откроет глаза нормально.

В комнате впервые за долгое время снова прозвучал лёгкий смех. Жизнь замка продолжалась. Даже сейчас.

Позже она всё-таки подошла к окну. Во дворе горели факелы, стражники меняли караул, слуги спешили между хозяйственными постройками, на дальнем дворе разгружали дрова. Замок никогда не засыпал полностью — особенно зимой.

Она долго смотрела вниз, потом едва слышно прошептала:

— Пусть ему никогда не придётся привыкать к этому слишком рано.

Ветер унёс её слова за стены.

Тем временем мой маленький мир жил по своим законам. Сквозь сон я ощущал обрывки: тепло, потом холодный воздух на щеке, потом снова тепло — кто-то поправил одеяло. Я пытался вспомнить собственную комнату — плакат над столом, — но видел деревянные балки. Пытался вспомнить шум машин — его заглушало потрескивание огня. Хотел вспомнить запах мокрого асфальта — приходил запах хвои.

«Нет...»

Я будто тянулся к чему-то сквозь густой туман. Но руки были слишком маленькими, и тело снова оказалось сильнее. Сон утянул глубже.

Позже ночью я проснулся от незнакомого звука — не испугался, просто открыл глаза. Где-то совсем рядом мерно тикали большие напольные часы. Тик. Пауза. Тик. Пламя в камине стало ниже, комната погрузилась в мягкий полумрак.

Она сидела рядом — кажется, уснула прямо в кресле, голова слегка склонилась набок. Одна рука всё ещё лежала на краю колыбели. Даже во сне она не отпускала меня далеко.

Я долго смотрел на её ладонь. Потом снова закрыл глаза — не потому что хотел. Просто новорождённые не умеют долго бороться со сном.

А где-то за стенами Лунного Пика ветер всё продолжал бродить по северным скалам, словно приносил с собой истории, которым ещё только предстояло однажды войти в этот дом.

Глава 3

Три года — это много, если считать снегами, которые успели лечь и растаять за окном. И совсем ничего, если считать тем, сколько раз я за это время напомнил себе, что не отсюда.

Меня назвали Артуром.

Я узнал об этом не сразу — сначала было просто звучание, которое повторялось чаще других: тёплое, произносимое с улыбкой, иногда — со строгостью, если я лез руками в камин или пытался съесть уголь просто из любопытства нового тела. Потом звучание превратилось в имя. Моё новое имя.

Я возненавидел его в первую же секунду, когда понял, что оно моё.

Не потому что оно звучало плохо. Потому что оно звучало почти как моё настоящее — Артём — ровно настолько похоже, чтобы каждый раз, когда его произносили, что-то внутри меня спотыкалось. Будто мир издевался, подсовывая мне вместо старой жизни её плохую копию.

— Артур, не трогай.

Леди Кассандра — так звали женщину, которую все вокруг называли моей матерью, — мягко отвела мою руку от подсвечника. Я насупился и отвернулся.

Я никогда не называл её мамой. Даже мысленно. Про себя — только «она». Или «леди Кассандра», если хотелось быть особенно холодным.

Это было единственное, что оставалось полностью моим. Единственная граница, которую я мог провести сам.

— Опять дуешься, — она присела рядом, не пытаясь заставить меня посмотреть на неё. — Целый день сегодня.

Я молчал. Три года — достаточно, чтобы научиться говорить, но не настолько, чтобы говорить свободно. Слова этого мира давались легко — язык усваивался телом быстрее, чем я успевал это осознать, будто был встроен куда-то глубже сознания. Но были вещи, которые я нарочно не произносил. «Мама» — одна из них.

— Хочешь, покажу что-то? — она протянула руку.

Я посмотрел на неё исподлобья. Внутри что-то дрогнуло — привычно, неприятно, будто я делал что-то запретное каждый раз, когда позволял себе заинтересоваться. Но я всё равно подал ей ладонь.

Мы вышли на балкон. Снаружи было холодно — по-настоящему холодно, не как осенний питерский дождь, а сухим, колючим морозом северных гор. Лунный Пик стоял на самом краю хребта, и с балкона был виден весь склон, уходящий вниз, к тёмной кромке леса.

— Смотри, — она указала на небо.

Я поднял голову.

Два месяца назад я бы, наверное, впечатлился. Сейчас — только зафиксировал факт: две луны. Одна крупная, желтоватая, знакомая по прежней жизни почти до боли. Вторая — меньше, с голубоватым отливом, повисшая чуть в стороне, будто заблудившаяся сестра первой.

— Красиво, — сказал я вслух. Ровно настолько, чтобы не показаться грубым.

Внутри я думал другое.

«Это не моё небо».

Леди Кассандра посмотрела на меня — чуть дольше, чем обычно. Иногда мне казалось, что она видит куда больше, чем должна бы видеть в трёхлетнем ребёнке.

— Ты иногда смотришь так, будто ищешь что-то, чего здесь нет, — сказала она тихо.

Я не ответил.

Она не настаивала. Просто продолжала смотреть на две луны вместе со мной, и молчание между нами не было неловким. Оно было привычным. Я давно понял: она не пыталась влезть туда, куда я её не пускал. Просто оставалась рядом — на случай, если я всё-таки захочу впустить.

Это злило меня больше, чем если бы она давила.

Вечером, как обычно, я сидел у окна своей комнаты и разговаривал сам с собой — привычка, перекочевавшая из прошлой жизни почти без изменений. Разве что раньше я делал это, потому что был один. Теперь — потому что был единственным, кто помнил, кем я был.

— Дождь сегодня не идёт, — прошептал я, глядя на звёзды. — Тебе бы не понравилось. Ты любила дождь только из окна.

Лиза не могла меня слышать. Я это знал. Но продолжал разговаривать — с ней, с Русланом, иногда с отцом, — потому что если я перестану, то, что осталось от них внутри меня, начнёт стираться. А я не был готов позволить этому случиться.

Каждый вечер, перед сном, я мысленно проговаривал одно и то же: имена. Мама. Отец. Лиза. Руслан. По порядку, без пропусков, будто ритуал, который не давал им окончательно исчезнуть.

В ту ночь, дойдя до третьего имени, я вдруг понял, что не могу вспомнить, во что была одета Лиза в день своего рождения полгода назад. Деталь показалась незначительной. Но паника, которая поднялась следом, была абсолютно настоящей.

Я не спал почти до рассвета, пытаясь восстановить в памяти цвет платья.

Так и не вспомнил.

Утром за завтраком я был особенно молчалив. Лорд Эдвард — тот, кого называли моим отцом, — не был человеком, склонным к долгим разговорам за столом, но даже он заметил.

— Не голоден?

— Голоден, — соврал я и заставил себя доесть.

Он не стал допытываться. Иногда мне казалось, что именно поэтому с ним было проще, чем с леди Кассандрой: он не пытался достучаться, только наблюдал. От него всегда пахло сталью и кожей ремней — даже за завтраком, даже дома. Я давно заметил: даже слуги в замке слегка выпрямлялись, когда он проходил мимо. Не от страха. От уважения, которое отдаётся только тому, кто действительно умеет держать в руках оружие.

После завтрака он неожиданно остался за столом.

— Через месяц тебе исполнится четыре, — сказал он, не глядя на меня, разглядывая что-то за окном. — По традициям рода в этом возрасте мы впервые проверяем ребёнка на дар.

— Дар?

— Магию.

Он произнёс это так буднично, будто говорил о погоде. Я застыл с ложкой на полпути ко рту.

— Если дар есть — жизнь пойдёт одним путём, — продолжил он. — Если нет — другим. Ни один вариант не хуже другого. Но знать нужно заранее.

Он наконец посмотрел на меня.

— Ты боишься?

— Нет, — сказал я. Снова соврал.

Он кивнул, будто ответ его устроил, хотя что-то в его взгляде подсказывало: не устроил вовсе.

Через месяц меня привели в круглый зал в восточном крыле замка. Стены были испещрены выцветшими символами, а в центре стоял постамент с плоским тёмным камнем, в котором слабо мерцали прожилки — будто внутри застыла звёздная пыль.

Старик в сером балахоне — тот самый лекарь, о котором говорили в ночь моего рождения, — подозвал меня ближе.

— Положи руку, дитя.

Я посмотрел на леди Кассандру. Она стояла у стены, стиснув руки. Лорд Эдвард стоял рядом с ней — неподвижно, как всегда, но его пальцы были едва заметно сжаты в кулак.

Я положил ладонь на камень.

Он оказался тёплым. Прожилки внутри него вспыхнули, побежали к центру — и тут же начали гаснуть, будто камень наткнулся на стену и отступил.

Старик нахмурился. Попробовал ещё раз — попросил меня передвинуть руку, надавить сильнее. Камень отзывался — слабо, неохотно, — но узор так и не сложился ни в один из знакомых ему рисунков.

— Мана есть, — сказал он наконец, разгибая спину. — Причём немало. Больше, чем я ожидал бы в этом возрасте.

— Но? — леди Кассандра не выдержала первой.

— Но она... не подходит, — старик подбирал слова с явным трудом. — Обычно дар ложится на один из известных потоков — огонь, воду, разум, жизнь. У мальчика поток есть, сила есть, а формы для неё нет ни одной подходящей. Как вода, которая отказывается течь ни в одно русло.

Он посмотрел на меня почти виновато.

— Заклинания ему будут даваться тяжело. Может быть, вообще не дадутся.

В зале стало тихо. Я ждал, что почувствую разочарование — и удивился, не найдя его в себе. Мне никогда не хотелось быть волшебником из книжки. Это не было моей мечтой — ни в этой жизни, ни в прошлой.

Леди Кассандра быстро взяла себя в руки — я видел, как она заставила лицо снова стать спокойным, ради меня.

— Это ничего не значит, — сказала она твёрдо. — Множество достойных людей рождались без дара к заклинаниям.

Лорд Эдвард молчал дольше обычного. Потом вдруг опустился на одно колено — так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, — и внимательно посмотрел на меня.

— Дай руку.

Я подал ему ладонь, не понимая, зачем. Он не сжал её и не отпустил сразу, как ожидал я. Вместо этого его пальцы на секунду легли на моё запястье — там, где бьётся пульс, — и что-то в его лице едва заметно изменилось.

— Сильный, — сказал он тихо, скорее себе, чем нам. — Для магии — бесполезно. Но не для всего.

— Что ты имеешь в виду? — леди Кассандра нахмурилась.

Он не ответил ей. Вместо этого поднялся и коротко произнёс:

— Идём.

Тренировочный двор был пуст в этот час — только ветер гонял по камням прошлогодние листья. Лорд Эдвард снял со стойки у стены два деревянных меча — один взрослый, другой явно детский, специально уменьшенный.

Он протянул мне маленький.

— Держи вот так.

Я взял меч обеими руками, неловко, как держал бы палку.

— Нет, — он присел рядом и сам поправил мои пальцы на рукояти, одно за другим. — Вот так. Кисть свободна. Плечи — нет.

Я повторил стойку. Что-то внутри — не в голове, а глубже, в самих мышцах, — вдруг отозвалось узнаванием, будто тело вспомнило то, чего я никогда в жизни не делал.

— Теперь ударь. Сюда, — он подставил ладонь в перчатке.

Я ударил.

Не сильно — мне было всего четыре года, и рука дрожала от одного веса деревянного клинка. Но лорд Эдвард вдруг замер, глядя не на удар, а на то, как я вернул меч в стойку сразу после — само собой, без подсказки.

— Ещё раз, — сказал он, и в его голосе появилось что-то новое.

Я ударил снова. И снова автоматически вернулся в защиту.

Он выпрямился и долго молчал, глядя на меня сверху вниз.

— За всю мою жизнь я видел троих детей, которые делали это инстинктивно в первый же раз, — сказал он наконец. — Двое из них сейчас — лучшие мечники королевства.

Он забрал у меня деревянный клинок — аккуратно, почти бережно — и впервые за всё время, что я его знал, на его лице появилось что-то похожее на настоящую, не сдержанную улыбку.

— Магия смотрит внутрь человека и решает сама, — сказал он. — Меч слушается того, кто его берёт.

Он положил руку мне на плечо — тяжело, твёрдо, совсем не так, как касалась меня леди Кассандра.

— Значит, будешь мечником.

Я посмотрел на деревянный клинок в его руках и почувствовал что-то, чего не позволял себе чувствовать три года подряд. Не тоску. Не отрицание.

Что-то, похожее на предвкушение.

И это напугало меня больше, чем всё, что случилось со мной в этом мире до сих пор.

Глава 4

Мастера меча звали Гарет.

Он появился в замке через две недели после того, как лорд Эдвард объявил о своём решении, — приехал верхом, в сером плаще, без единого герба, и первым делом, ещё не спешившись, посмотрел не на замок, не на встречающих слуг, а на меня. Долго. Будто оценивал не мальчика, а какой-то товар сомнительного качества.

— Это он? — спросил Гарет, спрыгивая с седла.

— Он, — подтвердил лорд Эдвард.

— Маловат.

— Ему четыре.

— Я вижу, что четыре, — Гарет присел на корточки, оказавшись почти на моём уровне, и его светлые, почти бесцветные глаза внимательно прошлись по моему лицу. — Просто говорю, что маловат. Обычно начинают позже.

— Обычно дети не делают того, что сделал он в первый же день, — ответил лорд Эдвард.

Гарет хмыкнул — не то одобрительно, не то скептически.

— Покажешь мне сам, парень, или мне верить на слово?

Обращение «парень» — не «милорд», не «юный господин» — прозвучало настолько буднично, что на секунду выбило меня из привычного ощущения себя как объекта, за которым все внимательно наблюдают.

— Завтра на рассвете, — сказал Гарет, уже направляясь к дверям замка. — Не позже.

— Почему на рассвете? — не удержался я.

— Потому что тело ещё не проснулось до конца, — ответил он, не оборачиваясь. — Утром видно, что действительно есть, а что напридумывано за день.

— Стойка «утренний лист», — сказал Гарет наутро, вставая напротив со своим взрослым деревянным мечом и демонстрируя позицию: ноги широко расставлены, корпус развёрнут почти боком, клинок поднят низко, почти параллельно земле. — Основа Дома Морэн. Повтори.

Я повторил. Что-то во мне немедленно воспротивилось — не в смысле упрямства, я действительно хотел выполнить стойку правильно. Но тело двигалось так, будто его тянули в противоположную сторону.

— Ниже клинок, — поправил Гарет. — Развернись сильнее.

Я развернулся. Стойка формально совпала с образцом — но ощущалась изнутри неправильно, зажато, будто чужая одежда на два размера меньше нужного.

— Теперь удар. По широкой дуге, сверху вниз, с разворотом корпуса.

Я ударил. Меч вышел из траектории на середине движения — совсем немного, на пару градусов, — но этого хватило, чтобы удар прошёл мимо цели, а я на долю секунды потерял равновесие.

— Ещё раз. Смотри на моё плечо, не на клинок.

Снова мимо. На те же пару градусов.

Мы повторили этот удар не меньше тридцати раз. К концу утра у меня болели плечи, ладони покрылись мозолями, а тело так и не научилось выполнять движение так, как требовалось. Каждый раз клинок соскальзывал с идеальной траектории в одну и ту же сторону, будто внутри меня жил упрямый компас, настроенный на другой север.

Гарет не выказывал раздражения. Но к концу тренировки, убирая мечи в стойку, он на секунду задержал взгляд на моей руке.

— Устал? — спросил он.

— Нет, — соврал я.

Он кивнул, как кивал всегда, когда чувствовал, что настоящего ответа не получит.

Дни складывались в недели похожим образом.

Стойки Дома Морэн ощущались тесными. Удары уходили в сторону на неизменные пару градусов. Связки движений, которые Гарет демонстрировал с лёгкостью, у меня рассыпались на середине, теряя плавность, превращаясь в набор разрозненных, неуклюжих взмахов.

При этом — и это злило меня едва ли не сильнее самих неудач — тело безошибочно чувствовало движение как таковое. Стоило мне на секунду забыть про форму и просто среагировать на летящий в меня учебный мешочек с песком, которым Гарет проверял реакцию, — рука сама уходила в сторону, тело само разворачивалось, будто где-то в мышцах жил инстинкт острее того, чему меня учили.

— Опять, — сказал Гарет, приставив меч к земле. — Ты снова ушёл в сторону от формы.

— Извините, — сказал я, хотя извиняться перестал испытывать желание уже примерно на второй неделе.

Гарет прищурился, разглядывая меня внимательнее обычного.

— Знаешь, что странно, парень? Твоя реакция — быстрее, чем у любого ребёнка твоего возраста, каких я видел. Но стоит попросить тебя выполнить форму — и ты будто нарочно портишь всё, что мог бы сделать блестяще.

— Я не нарочно.

— Я не сказал, что нарочно, — он покачал головой. — Я сказал — будто.

Вечером я специально задержался в коридоре у приоткрытой двери кабинета, где Гарет докладывал лорду Эдварду о результатах.

— Дело не в лени и не в теле, милорд, — говорил Гарет. — Тело у него отменное для его возраста. Но форму Дома Морэн он будто отталкивает. Каждый раз в одну и ту же сторону.

— Может, я плохой учитель, — тихо сказал отец. Хотя учил меня по большей части именно Гарет — видимо, отец имел в виду решение вообще привести его в дом.

— Такие мальчишки в гарнизоне схватывают форму без такого сопротивления, милорд. Дело не в учителе.

— Тогда в чём?

— Не знаю, — признался Гарет. — Может, стиль ему просто не подходит. Редко бывает, но бывает.

Пауза, длиннее первой.

— Восемь поколений, Гарет.

— Я помню, милорд.

Я тихо отошёл от двери с чувством, которое не сразу сумел определить. Не вина. Не облегчение. Что-то среднее — будто я подвёл человека, чьей семьёй отказывался себя считать, и от этого стало только хуже, а не легче.

Зима набирала силу. Снега намело столько, что тренировки на открытом дворе прекратились почти полностью, и мы занимались в крытом зале, где эхо от ударов дерева о дерево звучало гулко, отражаясь от каменных сводов.

Леди Кассандра стала неизменно ждать меня после тренировок — с полотенцами и горячим взваром в кружках. Однажды, заметив мозоли поверх старых мозолей, она предложила растереть мазью.

— Само пройдёт, — сказал я быстрее, чем успел подумать.

Она остановилась, посмотрела внимательнее.

— Артур. Позволь мне позаботиться о тебе. Это не унижение — принять помощь.

Что-то во мне немедленно ощетинилось. Помощь. От неё. Как будто я имел на это право.

— Хорошо, — сказал я сухо.

Пока она втирала пахнущую хвоей мазь в мои плечи, я сидел неподвижно, глядя в окно, и мысленно перечислял имена — мама, отец, Лиза, Руслан. Только в тот вечер, впервые, между «мамой» и её склонённым надо мной лицом возникла странная, почти неуловимая путаница, будто на долю секунды я забыл, о ком именно думаю. Я тут же мысленно одёрнул себя за эту небрежность.

Отец наблюдал за моими тренировками всё чаще — молча, стоя у входа в зал, скрестив руки. Однажды, после особенно неудачного утра, когда я в очередной раз промахнулся мимо идеальной траектории на те же злополучные пару градусов, он подошёл ближе.

— Расскажи мне, что чувствуешь, когда бьёшь так, как учит Гарет, — сказал он.

Я задумался, подбирая слова.

— Тесно, — сказал я наконец. — Будто рука не успевает.

— Не успевает — куда?

Я не знал, как объяснить это так, чтобы не выдать больше, чем был готов. Не успевает вернуться. Не успевает уйти с траектории, если что-то пойдёт не так. Форма Дома Морэн строилась на ожидании, на долгом замахе, на уверенности, что у тебя есть время. А часть меня — та, что помнила визг тормозов и свет фар, — никогда, ни на одну секунду, не была готова поверить, что время есть.

— Не знаю, — соврал я. — Просто тесно.

Отец долго смотрел на меня, будто подозревая, что ответ неполный, но не стал давить.

— Восемь поколений моего рода учились этой форме, — сказал он вместо этого. — И у каждого получалось. У тебя пока не получается. Это не значит, что не получится никогда. Значит, нужно больше времени. Или другой подход.

— Какой подход?

— Не знаю, — честно ответил он. — Мы разберёмся. Медленно, если понадобится.

Это было не обещание лёгкой победы. Но и не разочарование, которого я в глубине души ждал.

К концу зимы форма Дома Морэн по-прежнему не давалась. Я мог часами повторять «утренний лист» и «падающий дождь», доводя тело до полного изнеможения, — и каждый раз клинок уходил на те же пару градусов не туда. Гарет пробовал разные подходы: замедлял темп, менял угол объяснений, один раз даже связал мне запястье лентой, ограничивая свободный ход руки, чтобы заставить тело двигаться строго по нужной траектории.

Ничего не помогало надолго. Стоило снять ленту — рука тут же возвращалась к собственной, неправильной логике.

— Это раздражает, — признался я как-то Гарету, впервые за месяцы позволив себе прямоту.

— Хорошо, — неожиданно сказал он.

— Что хорошо?

— То, что раздражает. Значит, тебе не всё равно. Я видел детей, которые сдавались после первой недели неудач. Ты не сдаёшься уже полгода.

Он присел на скамью у стены, жестом приглашая сесть рядом.

— Я не знаю, парень, в чём тут дело. Может, ты просто ещё мал, и тело со временем перестроится. Может, дело в чём-то другом, о чём ты мне не рассказываешь, — он бросил на меня короткий, испытующий взгляд, но не стал настаивать на ответе. — В любом случае, единственное, что я могу тебе сказать: форма Дома Морэн — это марафон, а не забег на один день. Если через полгода не получилось, это не значит, что не получится через два года.

— А если и через два года не получится?

— Тогда будем разбираться дальше, — Гарет пожал плечами, поднимаясь. — Завтра на рассвете. Как обычно.

Той весной в замок ненадолго заезжал дальний родственник леди Кассандры, барон Уилфорд. За ужином, разговорившись с лордом Эдвардом, он перевёл взгляд на меня.

— Слышал, у вас необычный наследник. Дар не лёг ни на одну стихию. А как насчёт меча — оправдывает ожидания?

Повисла короткая пауза. Лорд Эдвард ответил прежде, чем я успел придумать, что сказать.

— Учится, — коротко произнёс он. — Форма Дома Морэн даётся тяжело, но он не сдаётся.

— Тяжело? — барон приподнял бровь с той снисходительностью, которая, кажется, была у него врождённой. — Восемь поколений рода без затруднений осваивали эту форму, если мне не изменяет память.

— Значит, он станет девятым поколением, которое перестало этому удивляться, — сухо ответил лорд Эдвард, и в его голосе прозвучало предупреждение, достаточно ясное, чтобы барон предпочёл сменить тему.

Я промолчал весь оставшийся вечер, но слова барона застряли во мне глубже, чем хотелось признавать. Восемь поколений без затруднений. А я — девятое, у которого ничего не выходит уже полгода.

Вечером, лёжа в темноте, я, как обычно, начал мысленный ритуал: имена по порядку, без пропусков. Мама. Отец. Лиза. Руслан.

Закончив, я ещё долго лежал без сна, вспоминая тесноту, с которой тело встречало каждую попытку выполнить форму Морэн, — и думал о том, что, может быть, дело было вовсе не в теле.

Может, часть меня просто не хотела становиться девятым поколением. Не хотела наследовать чужой путь, повторять чужие движения, занимать место, которое всегда предназначалось кому-то другому.

Но признаться в этом вслух — даже самому себе — я пока не был готов.

Глава 5

— Ниже клинок. Сильнее разворот.

Я услышал это в то утро, кажется, в сотый раз — если не считать все предыдущие месяцы, где счёт шёл на тысячи. Гарет стоял напротив, привычно опершись на свой меч, и в его голосе не было ни злости, ни особого нетерпения. Просто усталая, ровная констатация факта, повторяемая изо дня в день с тем же успехом, что и вчера, и позавчера, и полгода назад.

Я развернулся. Опустил клинок. Ударил.

Мимо. На те же самые пару градусов, будто кто-то невидимый держал мою руку на привязи и методично оттягивал её в сторону в самый ответственный момент.

— Ещё раз, — сказал Гарет.

Что-то во мне — то самое, что я долгие месяцы удерживал за зубами усилием, недоступным обычному пятилетнему ребёнку, — вдруг качнулось, как перегруженная полка, готовая обрушиться от последней добавленной книги.

— Ещё раз, — повторил Гарет, не заметив перемены.

Я ударил снова. Мимо.

— Плечо. Смотри на плечо, а не на клинок.

— Я смотрю! — вырвалось у меня резче, чем я собирался.

Гарет приподнял бровь, но промолчал, явно давая мне шанс взять себя в руки. Я не воспользовался этим шансом.

— Я смотрю на твоё плечо каждое утро уже полгода! — голос сорвался на середине фразы, стал тоньше, детским, совсем не тем ровным, контролируемым тоном, который я так старательно поддерживал всё это время. — Я делаю всё, что вы говорите! Каждый раз одно и то же! И каждый раз одно и то же не получается!

— Артур...

— Не называйте меня так!

Я даже сам не понял, откуда вырвались эти слова — будто прорвало плотину, которую я строил вокруг себя четыре с половиной года, камень за камнем, вечер за вечером, с той самой ночи, когда впервые открыл глаза в чужом, слишком ярком свете. Гарет замер, явно не ожидав такой реакции, а я, не давая себе остановиться, замахнулся деревянным мечом — не на него, а просто вниз, в каменные плиты двора, изо всех своих детских сил, будто это могло что-то исправить.

Клинок треснул с сухим, неприятным звуком. Не переломился до конца, но трещина прошла через весь ствол, и деревянная рукоять осталась в моих ладонях, дрожащих, покрытых свежими мозолями поверх старых.

— Я не хочу, — сказал я, и голос дрожал уже откровенно, без остатка прежнего контроля. — Я не хочу больше учить этот дурацкий стиль. Не хочу вставать на рассвете. Не хочу, чтобы плечо было ниже, а разворот сильнее. Не хочу быть восьмым, девятым, каким угодно поколением!

Слёзы потекли неожиданно, будто их прорвало вместе со словами, и я, кажется, впервые за всё время в этом теле не пытался их сдержать. Гарет сделал шаг ко мне, протягивая руку — не то успокоить, не то остановить, — но я уже развернулся и побежал.

Не к замку. В противоположную сторону — через распахнутые ворота внутреннего двора, мимо ошарашенных стражников на посту, вниз по каменной тропе, ведущей к подножию хребта, туда, где начинался редкий сосновый лес.

— Артур! — донёсся сзади голос Гарета, встревоженный, уже без прежней невозмутимости. — Стой!

Я не остановился.

Не знаю, сколько я бежал. Достаточно долго, чтобы лёгкие начали гореть, а холодный горный воздух — обжигать горло при каждом вдохе. Тропа давно закончилась, сменившись бездорожьем, корнями и мокрыми от весенней влаги камнями, и в какой-то момент я просто рухнул на землю под раскидистой сосной, прижав колени к груди, и заплакал уже по-настоящему — так, как не позволял себе плакать ни разу с той самой ночи в чужом, золотистом свете.

Плакал не из-за сломанного меча. Не из-за формы Дома Морэн, будь она проклята со всеми своими восемью поколениями.

Плакал, потому что впервые за долгое время перестал держать спину прямо. Перестал быть кем-то другим, кроме испуганного, уставшего пятилетнего тела, которому надоело притворяться взрослым каждую секунду каждого дня.

Постепенно, по мере того как рыдания стихали, на смену им пришло что-то другое — тягучее, сладко-горькое чувство, знакомое по прежней жизни лучше, чем что-либо в этом мире.

Ностальгия.

Я закрыл глаза, прислонившись спиной к шершавой коре сосны, и позволил себе — впервые без немедленного отдёргивания, без паники за ускользающую память — просто вспоминать.

Руслан, делящий со мной единственную булочку на двоих, потому что денег больше ни на что не хватало, а мы всё равно смеялись, будто это была самая богатая трапеза на свете. Его дурацкая привычка спорить с преподавателями по любому поводу просто ради удовольствия от спора. То, как он однажды две недели подряд звал меня «профессор» только потому, что я один раз правильно ответил на сложный вопрос по истории.

Мама, которая всегда знала, когда у меня плохой день, ещё до того, как я успевал произнести хоть слово, — просто по тому, как я снимал куртку в прихожей. Отец — настоящий отец, — который звонил каждый вечер по дороге со стройки, даже если разговор длился всего двадцать три секунды, потому что для него было важно не содержание разговора, а сам факт, что оба голоса ещё звучат в трубке.

Лиза. Её нелепая переписка про шапку, которую я так и не научился носить. Кружка с нарисованным котом. Тепло, с которым она умела ругаться так, что это звучало как забота, а не как претензия.

И оценки. Странно, но именно об этом я подумал в последнюю очередь — а ведь именно этим гордился больше всего перед смертью. Последний семестр в колледже я закрыл лучше, чем когда-либо прежде. Годы упрямой, метoдичной работы наконец начали приносить плоды: пересдачи закончились, преподаватели начали узнавать меня в лицо не по опозданиям, а по правильным ответам. Я был на пороге чего-то — какого-то нового уровня себя, до которого не успел дотянуться. Всего на один перекрёсток не успел.

Всё это было настоящим. Заслуженным. Моим — без всяких оговорок, без чужих родов, восьми поколений и формы, которая упрямо не желала мне подходить.

А здесь я был никем. Пятилетним ребёнком с чужим лицом, чужим именем, чужой семьёй, которая ждала от меня того, чем я не мог стать, сколько бы ни старался.

Слёзы снова подступили к глазам, но на этот раз тише, без прежней истерики. Я сидел под сосной, глядя, как небо над горами медленно меняет цвет — сначала бледнеет к вечеру, потом наливается тёмным пурпуром, — и не двигался с места, пока не стало по-настоящему холодно.

Только тогда я понял, насколько сильно продрог. И насколько сильно стемнело.

Дорога назад далась куда тяжелее, чем бегство. Ноги затекли от долгого сидения на холодной земле, темнота между соснами казалась гуще и опаснее, чем днём, а откуда-то издалека, со стороны хребта, доносился протяжный вой — не то ветра, не то чего-то менее безобидного.

Я дошёл до ворот замка уже глубокой ночью, дрожащий, промокший от вечерней сырости, с исцарапанными о ветки ладонями. У ворот горели факелы — гораздо больше, чем обычно в это время, и вокруг них толпились люди: стражники, слуги, несколько человек из ближайшей деревни, судя по простой одежде и наспех надетым тёплым плащам.

При виде меня толпа зашумела. Кто-то крикнул в сторону замка — предположительно, чтобы сообщить о находке. Несколько стражников бросились ко мне, и я только сейчас, глядя на их измождённые, встревоженные лица, начал понимать масштаб произошедшего.

Они искали меня. Не просто гарнизон замка — вся округа.

Лорд Эдвард появился в воротах спустя всего несколько секунд, будто ждал именно там, — без плаща, несмотря на ночной холод, с лицом, белым от гнева и чего-то ещё, что я поначалу не сумел распознать.

Я остановился в паре шагов от него, опустив голову, и уже открыл рот, чтобы произнести заготовленные, дрожащие слова извинения.

— Прости меня, я...

Удар пришёлся сбоку, по щеке — не сильный по меркам взрослого мужчины, но для меня, пятилетнего, оглушительный, отбросивший голову в сторону и заставивший в ушах зазвенеть. Я упал бы, если бы не устоял на ногах чудом, вцепившись пальцами в собственную одежду.

Толпа у ворот стихла мгновенно, будто выключили звук.

— Ты хоть представляешь, — голос лорда Эдварда дрожал, но не от слабости, а от едва сдерживаемой ярости, — что ты сделал?

Я молчал, прижимая ладонь к горящей щеке, слишком ошеломлённый, чтобы ответить.

— Я поднял на ноги весь гарнизон, — продолжил он, и с каждым словом голос набирал силу, эхом отражаясь от каменных стен двора. — Я поднял деревню. Люди, которые должны были спать перед завтрашней работой в поле, вместо этого час за часом обшаривали лес в темноте, потому что мой сын решил, что ему можно исчезнуть без единого слова, без предупреждения, в горах, где по весне сходят оползни, а по ночам бродят звери, которых ты даже не видел никогда!

— Я не подумал... — прошептал я.

— Не подумал, — повторил он с горькой издёвкой. — Наследник Дома Морэн не подумал. Будущий защитник этих земель не подумал о том, что его исчезновение поднимет на ноги всех, кто отвечает за его жизнь.

Он навис надо мной — высокий, широкоплечий, впервые за всё время выглядящий по-настоящему пугающим, а не просто сдержанно строгим.

— Ты хоть понимаешь, что было бы, найди тебя не мы? Что было бы, если бы ты сломал ногу в темноте, один, за много часов ходьбы от ближайшего жилья? Что было бы с твоей матерью, если бы к утру мы нашли не тебя, а...

Он не договорил. Резко замолчал, будто сам испугался собственных слов, и на мгновение в его глазах — там, за яростью, — мелькнуло что-то, слишком похожее на настоящий, животный страх, который он изо всех сил пытался спрятать под гневом.

— Так не подобает вести себя наследнику этого рода, — сказал он глухо, уже тише. — Ни при каких обстоятельствах. Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть каждую тренировку. Но ты не имеешь права исчезать вот так, без единого слова, заставляя целую деревню бросать свои дома посреди ночи ради поисков.

Я стоял, не поднимая головы, чувствуя, как щека медленно наливается тупой болью, а внутри — где-то глубже, там, где ещё минуту назад плескалась тёплая, спокойная ностальгия по прежней жизни, — разливалось совсем другое чувство. Холодное. Одинокое.

За спиной лорда Эдварда, в дверях главного зала, показалась леди Кассандра — бледная, с наспех накинутым на плечи пледом, будто выбежала прямо с постели. Увидев меня, она рванулась было вперёд, но замерла на полпути, переводя взгляд с моего лица на лицо мужа — и что-то в этом взгляде заставило лорда Эдварда мгновенно остыть, будто на него вылили ушат холодной воды.

Он посмотрел на собственную руку — ту самую, что мгновение назад ударила меня, — и на его лице впервые за весь этот разговор промелькнуло что-то похожее на растерянность.

Но извиняться он не стал. Просто выпрямился, коротко произнёс: «В свою комнату. Немедленно», — и первым развернулся, направляясь обратно в замок, оставив меня одного посреди двора, под чужими взглядами, с горящей щекой и пустотой внутри, которая не желала заполняться ни старыми воспоминаниями, ни этим новым, чужим домом.

Глава 6

Семь дней после той ночи прошли в доме подозрительно тихо.

Никто не заговаривал о случившемся напрямую — ни лорд Эдвард, чьё лицо с тех пор снова стало непроницаемым, будто ничего не произошло, ни леди Кассандра, которая первые пару дней особенно долго задерживалась у моей двери по вечерам, прежде чем всё-таки уйти, так и не решившись войти. Щека давно перестала болеть. Что-то внутри — нет.

На восьмое утро, вместо привычного стука в дверь и голоса Гарета, зовущего меня на рассвет во двор, в комнату вошла незнакомая пожилая женщина в строгом сером платье, с волосами, собранными в тугой узел, и с осанкой настолько прямой, что казалась вырезанной из камня.

— Доброе утро, юный господин, — сказала она, не улыбнувшись. — Меня зовут мадам Гризельда. Сегодня мы начинаем с грамоты.

— А тренировки? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать, стоит ли спрашивать вообще.

— Тренировки временно отменены, — коротко ответила она таким тоном, каким обычно сообщают о погоде. — По распоряжению лорда Эдварда. Одевайтесь. Урок начнётся через четверть часа.

Я не стал спорить. По правде говоря, часть меня — та, что всё ещё гудела внутренним звоном после недавнего срыва, — испытала что-то похожее на облегчение.

Учебный зал оказался небольшой, светлой комнатой в западном крыле, заставленной низкими деревянными столами и такими же низкими скамьями. Когда я вошёл, за одним из столов уже сидели трое — не дети, как я почему-то ожидал, а взрослые люди, все в возрасте, все явно из числа замковой прислуги.

— Знакомьтесь, — сказала мадам Гризельда, указывая на них по очереди. — Старый Ференц, конюх. Матильда, кухарка. Дитрих, помощник эконома. Все трое решили, что никогда не поздно выучиться читать и считать. Юный господин присоединится к вашим занятиям.

Я замер, не зная, что сказать. Идея делить парту с конюхом показалась мне настолько неожиданной, что на секунду выбила меня из привычной сдержанности.

— Разве не должен я учиться отдельно? — спросил я, тут же пожалев о собственных словах — они прозвучали слишком высокомерно для человека, который ещё неделю назад рыдал в лесу, ломая деревянный меч.

Мадам Гризельда посмотрела на меня без злобы, но с явным укором.

— Буквы и цифры одинаковы что для наследника, что для конюха, юный господин. Разница появится позже — в том, чему именно вы будете их применять. А пока — садитесь.

Старый Ференц, седой, с обветренным, изрезанным морщинами лицом, слегка подвинулся, освобождая мне место на скамье, и коротко, беззлобно усмехнулся.

— Не переживайте, юный господин. Я тоже не рад тут сидеть в моём возрасте. Но внучка обещала мне, что перестанет читать мне вслух счета с рынка, если я сам не научусь.

Я невольно улыбнулся — впервые за неделю по-настоящему, без внутреннего контроля.

Урок оказался до смешного лёгким. Буквы, слоги, простейший счёт — всё то, что для взрослого сознания Артёма, проведшего девятнадцать лет за партами куда более сложных предметов, не представляло ни малейшей сложности. Я старался нарочно делать паузы подольше, ошибаться там, где было бы неестественно не ошибиться пятилетнему ребёнку, но, судя по внимательному взгляду мадам Гризельды, которым она иногда одаривала меня после особенно быстрого ответа, обмануть её полностью не удавалось.

— У вас способности, юный господин, — сказала она после третьего урока, задержав меня у двери. — Не по годам.

— Наверное, — уклончиво ответил я.

Она не стала развивать тему, но что-то в её прищуренном взгляде подсказывало: она запомнила это наблюдение.

Через две недели после первого урока грамоты в мою жизнь добавился ещё один учитель — на этот раз исключительно мой, без старой прислуги в компаньонах.

— Манеры, — объявила леди Кассандра, вводя в комнату невысокую, идеально прямую женщину неопределённого возраста в тёмно-лиловом платье с воротником, застёгнутым до самого подбородка. — Это госпожа Ирис. Она будет учить тебя тому, что подобает знать наследнику рода.

Госпожа Ирис оказалась требовательнее мадам Гризельды на порядок. Первый же урок начался не с приветствия, а с разбора того, как именно я вошёл в комнату.

— Заново, — сказала она, едва я переступил порог. — Спина прямая. Подбородок не задран и не опущен. Шаг ровный, без спешки — спешка выдаёт неуверенность, а неуверенность недопустима для того, кто однажды будет представлять свой дом перед чужими глазами.

Я послушно вышел за дверь и вошёл снова.

— Лучше, — коротко признала она, хотя по её лицу нельзя было понять, действительно ли лучше. — Теперь поклон. При встрече с равным по положению — лёгкий наклон головы, не более. При встрече со старшим по титулу — поклон от пояса, задержка на счёт «три». При встрече с королевской особой — колено, взгляд в пол, пока не будет дозволено подняться.

— А если я не знаю, кто передо мной по положению? — спросил я.

— Тогда вы кланяетесь чуть глубже, чем считаете нужным, — ответила госпожа Ирис без тени улыбки. — Излишняя учтивость простительна. Недостаточная — никогда.

Дальше последовали часы: как держать приборы за столом, как обращаться к разным категориям знати — «милорд» и «миледи» для равных по титулу барону и выше, «сир» для рыцарей без земель, «ваша светлость» для герцогов, — как вести светскую беседу, ни разу не коснувшись напрямую ни политики, ни религии, ни личных финансов собеседника, если тот сам не заговорит об этом первым.

Мне не нравилось признавать это, но часть меня — та самая, ответственная, «профессорская», как называл её когда-то Руслан, — находила в этих правилах странное, почти успокаивающее удовольствие. Здесь, в отличие от тренировочного двора, всё подчинялось логике, которую можно было выучить, разложить по полочкам, довести до автоматизма усилием воли, а не непонятным сопротивлением тела.

— У вас хорошая память, юный господин, — заметила госпожа Ирис после недели занятий, с той же скупой, невыразительной интонацией, что и мадам Гризельда прежде. — Не по годам.

Я слышал эту фразу уже второй раз за месяц и начинал подозревать, что рано или поздно кто-то из взрослых замка сложит два и два.

Гарета я не видел почти три недели — с той самой ночи, как поначалу решил, из-за неловкости за собственный срыв. Но однажды, возвращаясь с урока манер через внутренний двор, я заметил его — он стоял у арки, ведущей к тренировочной площадке, облокотившись на стену, и наблюдал за мной издалека. Не подходя. Не окликая.

Я замедлил шаг, но не остановился, сделав вид, что не заметил. Он тоже не подал виду, что я его заметил, — просто продолжал стоять, скрестив руки, пока я не скрылся за поворотом коридора.

Позже, тем же вечером, я случайно услышал обрывок разговора между Гаретом и одним из стражников гарнизона, доносившийся через приоткрытое окно кухни, мимо которой я проходил.

— Думаешь, вернётся к мечу? — спросил стражник.

— Должен, — коротко ответил Гарет. — У него к этому дар, каким бы кривым путём он ни лежал. Просто сейчас лорд решил дать парню вздохнуть. Разумно, по правде говоря.

— А если не вернётся?

Пауза.

— Вернётся, — повторил Гарет, на этот раз тише, будто убеждая скорее самого себя. — Такие, как он, не бросают то, что задело их по-настоящему. Даже если сами того не осознают.

Я тихо отошёл от окна, не желая, чтобы меня заметили подслушивающим, и всю дорогу до своей комнаты размышлял над этими словами. Гарет, оказывается, не забыл обо мне. Просто ждал — так же терпеливо, как ждал полгода назад, наблюдая, как я снова и снова промахиваюсь мимо идеальной траектории.

Мысль о том, что кто-то в этом чужом мире продолжает в меня верить, даже когда я сам не давал для этого поводов, отозвалась во мне странным, неудобным теплом, которое я, как обычно, поспешил задавить прежде, чем оно успело закрепиться.

О беременности леди Кассандры я узнал самым обыденным образом — не из торжественного объявления за ужином, а просто заметив однажды, спускаясь к завтраку, насколько заметно округлился её силуэт под свободным домашним платьем.

— Ты не знал? — удивился слуга, разливавший чай, когда я, видимо, слишком долго задержал взгляд. — Миледи на шестом месяце. Весь замок уже которую неделю обсуждает, кто родится — наследница или ещё один наследник.

Я кивнул, принимая информацию с той же ровной, механической вежливостью, с которой госпожа Ирис учила меня принимать любые новости за столом — ни удивления, ни радости, ни тени какой-либо реакции, способной выдать внутреннее состояние.

По правде говоря, удивляться было нечему. Внутри я не почувствовал ровным счётом ничего — ни радости от будущего брата или сестры, ни тревоги, ни даже простого любопытства. Будто новость касалась какой-то совершенно посторонней семьи, о которой я случайно услышал за соседним столиком в кафе.

За ужином в тот же день леди Кассандра, поймав мой безучастный взгляд, брошенный на её живот, слегка улыбнулась — устало, но тепло.

— Скоро у тебя появится брат или сестра, — сказала она мягко, будто предлагая мне поучаствовать в разговоре, которого я явно избегал начать сам.

— Это хорошо, — ответил я ровно, без единой нотки чувства, которое, по идее, должно было в этот момент прозвучать.

Она внимательно посмотрела на меня — не обиженно, но с той особой грустью, с которой смотрела всегда, натыкаясь на очередную стену внутри меня, — а потом просто кивнула и вернулась к еде, не настаивая на большем.

Лорд Эдвард, сидевший во главе стола, тоже промолчал, но я заметил, как его взгляд на мгновение задержался на мне — оценивающе, будто он пытался понять, что именно скрывается за моим безразличием: обычная детская незрелость или что-то более глубокое, недоступное его пониманию.

Я не стал ничего объяснять. Просто доел ужин в привычной тишине и, вернувшись в комнату, как обычно, произнёс перед сном имена — мама, отец, Лиза, Руслан, — не позволив себе ни на секунду задуматься о том, что где-то за стеной, в животе женщины, которую я по-прежнему отказывался называть матерью, растёт ещё одна жизнь, которая, в отличие от меня, будет принадлежать этому миру целиком, без остатка, без чужой памяти, тянущей назад.

Может быть, поэтому я и не позволил себе почувствовать ничего.

Слишком легко было представить, как сильно я мог бы позавидовать существу, которому не придётся выбирать между двумя жизнями, потому что для него будет существовать только одна.

Глава 7

— Сегодня мы спускаемся в деревню, — объявила госпожа Ирис в то утро, вместо привычного «доброе утро, юный господин» и разбора моей осанки у двери.

Я удивлённо поднял на неё взгляд.

— Манеры не заканчиваются за стенами замка, — пояснила она, заметив моё недоумение. — Наследник, который не понимает, откуда берётся золото в казне его дома, — плохой наследник. Одевайтесь теплее. Мы идём не одни.

У ворот, когда я спустился, меня уже ждали трое детей — все чуть старше меня, все явно из семей местных вассалов или зажиточных землевладельцев, судя по добротной, хоть и не роскошной одежде. Госпожа Ирис коротко представила их: Йохан, сын управляющего соседним владением, серьёзный мальчик лет семи с вечно нахмуренными бровями; сёстры-погодки Хельга и Брин, дочери мелкого барона откуда-то с восточных предгорий, обе светловолосые, обе смотревшие на меня с нескрываемым любопытством, — видимо, слухи о странном наследнике Морэнов, не подходящем ни магии, ни фамильному стилю, добрались и до соседних владений.

— Юный господин Артур, — представила меня госпожа Ирис. — Присоединится к вашему уроку сегодня.

Йохан коротко кивнул, оценивающе оглядев меня. Хельга улыбнулась. Брин, младшая, спряталась за спину сестры, разглядывая меня исподтишка.

Дорога вниз, к деревне, петляла по склону хребта — узкая, каменистая тропа, местами скользкая от весенней влаги. Деревня открылась внезапно, за очередным поворотом: десятка два бревенчатых домов, теснившихся вокруг небольшой площади, где по утрам, как объяснила госпожа Ирис, собирался рынок.

— Смотрите внимательно, — сказала она, останавливая нас у края площади. — И слушайте.

Рынок оказался куда более оживлённым, чем я ожидал от небольшого горного поселения. Торговцы раскладывали товар прямо на расстеленных тканях или сколоченных наспех прилавках: мешки с зерном, вязанки лука, глиняная посуда, отрезы грубой шерстяной ткани, вяленое мясо, сушёные травы. Голоса сливались в привычный гул торга — где-то спорили о цене, где-то, наоборот, смеялись, ударяя по рукам в знак заключённой сделки.

— Кто скажет мне, сколько стоит мешок муки в этом месяце? — спросила госпожа Ирис, оглядывая нас четверых.

— Два медяка? — неуверенно предположила Хельга.

— Было два медяка прошлой осенью, — поправила госпожа Ирис. — Сейчас, после того как в низине случился недород, цена выросла почти вдвое. Три с половиной медяка, если повезёт сторговаться. Это важно понимать, дети: то, что стоило дёшево вчера, не обязательно будет стоить так же завтра. Урожай, война, дальность перевозки — всё это отражается на цене хлеба быстрее, чем на любом другом товаре.

Она провела нас через весь рынок, останавливаясь у разных прилавков, объясняя, почему соль здесь стоит дороже, чем в прибрежных землях, откуда её привозят («каждая миля пути через горы прибавляет к цене»), почему шерстяная ткань местного производства дешевле привозного шёлка вдвое, а хорошая сталь для инструментов — почти в десять раз дороже обычного железа.

— Земля даёт вам ренту не потому, что вы родились в замке наверху, — сказала она, понизив голос настолько, чтобы услышали только мы четверо. — Она даёт вам ренту, потому что вы, как наследники, однажды будете отвечать за то, чтобы эта деревня не голодала зимой, чтобы урожай не сгнил без охраны на пути к рынку, чтобы налоги не разоряли тех, кто их платит. Тот, кто не понимает цену мешка муки, не поймёт и цену собственных решений.

Я слушал внимательнее, чем ожидал от себя сам. Что-то в этом уроке — куда более практическом, куда более приземлённом, чем абстрактные формы поклонов и титулов, — неожиданно напомнило мне о прежней жизни: не университетскими лекциями, а скорее той студенческой бедностью, которую мы с Русланом делили пополам вместе с одной-единственной булочкой. Я знал цену деньгам не понаслышке — просто с другой стороны прилавка.

— Юный господин Артур, — вдруг обратилась ко мне госпожа Ирис, заметив, видимо, моё непривычно сосредоточенное лицо. — Вы хотите что-то добавить?

Я на мгновение замялся, не уверенный, стоит ли выдавать знания, которых пятилетний наследник, по идее, знать не должен.

— Просто подумал, что тем, кто продаёт муку подороже, приходится тяжелее всего объяснять покупателям, почему цена выросла, — сказал я осторожно, стараясь звучать как можно более по-детски рассудительно. — Люди злятся не на недород. Люди злятся на того, кто стоит перед ними с товаром.

Госпожа Ирис посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Верно подмечено, — сказала она наконец. — Гнев редко бьёт туда, откуда действительно исходит причина.

Йохан, до этого державшийся отстранённо, впервые взглянул на меня с чем-то похожим на уважение. Хельга просто улыбнулась шире.

На следующий день всё вернулось в привычное русло: поклоны, титулы, порядок рассадки за столом в зависимости от ранга гостей. Мы не спускались в деревню больше — госпожа Ирис объяснила, что подобные вылазки происходят раз в несколько недель, не чаще, а остальное время следует посвящать теории.

Тренировочный двор я по-прежнему обходил стороной. Не намеренно — просто маршрут между учебным залом и моей комнатой не проходил через восточную часть замка, и я, к собственному удивлению, не искал повода туда заглянуть. Деревянный меч так и остался лежать где-то в кладовой, треснувший, невостребованный.

Мать, как я узнал куда позже, чем следовало бы, в те дни почти не спала.

Я случайно услышал разговор родителей поздно вечером, проходя мимо приоткрытой двери в их покои, — не подслушивал специально, просто шаги сами замедлились, стоило узнать напряжённые интонации.

— Мы поторопились, Эдвард, — говорила леди Кассандра, и в голосе слышалась усталость, чуть смазанная на грани с непривычной резкостью. — Четыре года. Ему было всего четыре года, когда мы поставили перед ним меч и назвали это его судьбой.

— Он показал способности, — тихо возразил лорд Эдвард.

— Способности — не значит готовность, — она словно с трудом сдерживала голос от того, чтобы не сорваться на крик. — Мы возложили на него восемь поколений ожиданий прежде, чем он вообще успел понять, кто он такой в этом доме. Неудивительно, что он сломался.

Повисла долгая пауза.

— Я ударил его, — глухо сказал лорд Эдвард. — Я знаю. Я не оправдываюсь. Но я не могу забрать этот удар назад, как бы ни хотел.

— Я не о пощёчине, — резче сказала леди Кассандра. — Хотя и о ней тоже. Я о том, что ты — мы — с самого начала видели в нём не ребёнка. Мы видели наследника. Продолжение рода. А он даже не... — она осеклась, будто сама испугалась того, что собиралась произнести вслух.

— Даже не что? — тихо спросил лорд Эдвард.

Долгая тишина.

— Даже не называет меня матерью, — наконец произнесла она едва слышно. — Три года прошло с тех пор, как он начал говорить, Эдвард. Три года. Ни разу.

Я замер за дверью, чувствуя, как что-то внутри сжимается в тугой, болезненный узел. Часть меня хотела немедленно уйти, не слушать дальше. Другая часть — та, что всё ещё помнила девятнадцать лет собственной, отдельной жизни, — осталась стоять, будто прикованная к месту чужой болью, которую я, сам того не желая, причинял каждый день, просто существуя рядом.

— Может быть, ему нужно больше времени, — сказал лорд Эдвард после паузы. — Не с мечом. С нами.

— А если времени не хватит? — спросила она едва слышно. — Если он так и останется для нас чужим, сколько бы лет ни прошло?

На этот вопрос лорд Эдвард не ответил ничего. Я тихо отошёл от двери, впервые в жизни искренне жалея, что вообще решил в тот вечер идти этим коридором.

Спустя два дня в замок прибыл гонец — уставший, забрызганный дорожной грязью всадник, требовавший немедленной аудиенции с Гаретом. Я узнал об этом случайно, встретив во дворе взволнованную суету слуг.

Гарет вышел к гонцу сам, принял свёрнутое, запечатанное воском письмо, прочитал его молча, стоя посреди двора, и его лицо — обычно невозмутимое, разве что слегка насмешливое — вдруг стало совершенно серьёзным, почти мрачным.

— Мне нужно уехать, милорд, — сказал он лорду Эдварду, который вышел на шум следом за мной. — Незамедлительно.

— Что случилось? — спросил отец, нахмурившись.

Гарет ответил не сразу — заметно подбирая слова, явно решая, сколько можно сказать вслух.

— Дело личное, милорд. Не связанное с домом Морэн. Прошу простить внезапность.

Лорд Эдвард долго смотрел на него, будто хотел спросить прямо, но в итоге лишь коротко кивнул.

— Возвращайся, когда сможешь. Твоё место здесь останется за тобой.

Гарет коротко поклонился — мне показалось, чуть более почтительно, чем требовал его статус наёмного мастера меча, — и уже через час покинул замок верхом, не оглянувшись ни разу, ни словом не объяснив мне, что за письмо заставило его так спешно уехать.

Я долго смотрел ему вслед с балкона, чувствуя странную, необъяснимую пустоту — будто с его отъездом исчезла последняя ниточка, связывавшая меня с тем упрямым, неподатливым тренировочным двором, куда я всё равно, рано или поздно, знал, придётся вернуться.

На семнадцатый день с того утра, когда госпожа Ирис впервые повела нас в деревню, в замок пришло письмо совсем иного рода — не спешное, не запечатанное тревогой, а торжественное, с золотой тесьмой и оттиском чужого герба: два скрещённых копья на фоне восходящего солнца.

— Дом Гарлан, — произнёс лорд Эдвард за завтраком, разворачивая свиток и пробегая его глазами. Тон его при этом заметно изменился — стал более собранным, почти настороженным. — Южные земли. Богаче нас втрое, если верить последним отчётам о торговле.

— Чего они хотят? — спросила леди Кассандра, отставив чашку.

— Пишут, что направляются с визитом в наши края в следующем месяце, — ответил отец, продолжая читать. — По пути в столицу. Просят гостеприимства на несколько дней.

Он поднял взгляд от письма — сначала на жену, затем, неожиданно, на меня.

— У них есть дочь, — добавил он ровным, почти нарочито будничным тоном. — Примерно твоего возраста, Артур.

Я промолчал, не до конца понимая, зачем мне сообщают эту деталь и почему отец произнёс её именно таким тоном — будто она значила куда больше, чем просто светская вежливость.

Леди Кассандра, впрочем, поняла сразу — я заметил, как её взгляд быстро скользнул от мужа ко мне и обратно, а на лице отразилось что-то среднее между тревогой и осторожным расчётом.

Никто не стал ничего объяснять мне в тот день. Но письмо с золотой тесьмой так и осталось лежать на столе до конца завтрака, и я, доедая кашу в непривычной тишине, впервые за долгое время почувствовал: где-то на горизонте моей маленькой, размеренной жизни в этом замке начинает собираться что-то, чего я пока не могу разглядеть до конца.

Глава 8

Роды начались посреди ночи — я узнал об этом не сразу, а лишь когда меня разбудил не по-детски встревоженный шум за стеной: торопливые шаги, приглушённые голоса, стук двери, повторявшийся снова и снова, будто через мою комнату прогоняли половину замковой прислуги.

Я сел в постели, прислушиваясь. Сквозь толстую каменную стену долетал приглушённый женский стон — не крик, скорее протяжный, сдержанный звук, который заставил меня невольно сжаться.

Заснуть больше не получилось. Я просидел так до самого рассвета, обхватив колени руками, слушая, как за стеной то нарастает, то стихает суета, а один раз — единственный, но пронзительно ясный — раздался звук, от которого меня передёрнуло: короткий, отчаянный крик леди Кассандры, оборвавшийся так же резко, как начался.

Тишина после этого крика длилась, казалось, целую вечность.

А потом послышался другой звук — тонкий, требовательный, совсем не похожий на взрослый голос. Плач. Такой же, каким, по всей видимости, встретил этот мир когда-то и я сам.

Мне разрешили увидеть их только к полудню.

Леди Кассандра лежала в постели, бледная, с тёмными кругами под глазами, но её лицо, когда я вошёл, тут же осветилось той самой улыбкой, которую я так хорошо знал за пять с половиной лет, — усталой, но настоящей.

— Иди сюда, — сказала она тихо, подвигая руку с крохотным свёртком чуть в сторону, чтобы я мог подойти ближе.

Я подошёл. Заглянул в свёрток.

Младенец — красный, сморщенный, с редким пушком тёмных волос на голове — спал, слегка причмокивая губами во сне. Совершенно обычный ребёнок. Совершенно обычное чудо, если верить взглядам всех присутствующих в комнате взрослых, включая отца, который стоял у изголовья кровати с выражением лица, какого я у него прежде не видел, — смесью гордости и почти детского облегчения.

Я смотрел на брата и не чувствовал ничего.

Ни умиления, ни радости, ни даже простого любопытства, которое, по идее, должен испытывать пятилетний мальчик при виде новорождённого. Внутри было пусто и ровно, как всегда, когда речь заходила о вещах, которые полагалось принимать безоговорочно, — семья, дом, принадлежность.

— Хочешь подержать? — спросила леди Кассандра.

— Не сейчас, — сказал я осторожно. — Боюсь уронить.

Это было не совсем ложью. Хотя настоящая причина крылась глубже: часть меня инстинктивно отшатывалась от того, чтобы держать в руках это крохотное существо, которое, в отличие от меня, будет принадлежать этому миру безраздельно, без второй, украденной жизни за плечами.

Леди Кассандра не стала настаивать. Просто снова опустила взгляд на сына — своего первого настоящего, не омрачённого никакой чужой памятью, — и я заметил, как сильно она устала, но не позволяла себе закрыть глаза, будто боялась хоть на секунду упустить это чувство из вида.

— Как назовёте? — спросил я, просто чтобы не молчать.

— Лоуэн, — ответил отец. — В честь деда.

Лоуэн. Ещё одно имя, унаследованное от прошлого рода, — но, в отличие от моего, ничем не похожее ни на что из моей прежней жизни. Простое совпадение почему-то отозвалось во мне лёгким, необъяснимым облегчением.

Следующие дни леди Кассандра почти не вставала с постели — так велел лекарь, восстанавливающийся после родов организм требовал покоя. Замковая жизнь, впрочем, не остановилась: слуги сновали туда-сюда с тёплой водой и свежим бельём, кухарка Матильда, которую я теперь знал по совместным урокам грамоты, готовила специальные укрепляющие бульоны, а сам младенец Лоуэн, судя по доносившемуся из соседней комнаты плачу, требовал внимания практически круглосуточно.

Я не стал держаться в стороне — не из внезапной любви к брату, а потому что не мог забыть тот подслушанный разговор родителей, звучавший в моей голове снова и снова: усталость в голосе матери, её признание, что три года прошло, а я так и не назвал её матерью.

Я не собирался называть её так и теперь. Но кое-что другое я мог сделать.

— Могу принести воды, — предложил я однажды утром, застав в её покоях служанку, разрывающуюся между кувшином, стопкой пелёнок и плачущим свёртком на руках у леди Кассандры.

Служанка удивлённо взглянула на меня, но леди Кассандра, заметив моё предложение, лишь слабо улыбнулась и кивнула.

— Было бы славно, Артур. Спасибо.

Я принёс воды. На следующий день — принёс книгу, которую, по словам мадам Гризельды, леди Кассандра любила читать вслух ещё до моего появления в этой семье, и молча оставил её на прикроватном столике, не сказав ни слова о своих мотивах. Через день — забрал у измученной служанки корзину с грязным бельём и сам отнёс её в прачечную, вызвав недоумённые взгляды дворовых слуг, явно не привыкших видеть юного наследника за подобным занятием.

Я не делал ничего из этого напоказ. Ни разу не сказал вслух ни единого тёплого слова, не назвал её ни мамой, ни хотя бы просто по имени с той интонацией, которая выдавала бы привязанность. Но каждый раз, когда я приносил очередную мелкую помощь, леди Кассандра смотрела на меня чуть дольше обычного — не требуя объяснений, просто фиксируя каждый такой жест где-то внутри, будто складывая маленькие камешки в невидимую копилку.

— Ты не обязан это делать, — сказала она как-то вечером, когда я в очередной раз забрал у неё поднос с пустой посудой, чтобы отнести на кухню.

— Знаю, — сказал я коротко.

Она не стала спрашивать дальше. Просто снова улыбнулась — той же усталой, но настоящей улыбкой — и позволила мне уйти с подносом, не добавив ни слова благодарности, которое могло бы прозвучать слишком громко для того хрупкого равновесия, которое мы оба, кажется, не хотели спугнуть.

Уроки с мадам Гризельдой и госпожой Ирис продолжались параллельно с этим новым, тихим ритуалом заботы — и к исходу двух недель обе учительницы, независимо друг от друга, пришли к одному и тому же выводу.

— Больше мне нечему вас учить, юный господин, — призналась мадам Гризельда, проверяя очередное упражнение по счёту, безошибочно решённое мной за считаные минуты. — Азы грамоты и математики вы освоили полностью. Дальше — либо более сложные разделы, либо иные предметы вовсе.

Госпожа Ирис высказалась ещё более прямо, наблюдая, как я безукоризненно выполняю весь положенный набор поклонов и форм обращения без единой запинки.

— Признаться, я не встречала ребёнка, который бы усвоил основы этикета настолько быстро, — сказала она, окидывая меня тем же изучающим взглядом, каким смотрела в первый день занятий. — Возможно, дело в том, что вы, юный господин, куда серьёзнее относитесь к жизни, чем полагается в вашем возрасте.

Я не стал ничего отвечать на это замечание — слишком уж близко оно подходило к правде, которую я всё ещё не готов был озвучивать вслух.

Лорд Эдвард, узнав от обеих учительниц о моих успехах, лишь коротко кивнул за ужином, ничего не прокомментировав, — но я заметил, как в его взгляде, брошенном на меня, мелькнуло что-то похожее на новую, ещё не до конца осознанную тревогу. Будто он тоже начинал замечать то же самое, что и госпожа Ирис, просто пока не готов был спросить меня об этом напрямую.

Спустя две недели после рождения Лоуэна, когда леди Кассандра уже начала вставать с постели ненадолго, а сам младенец продолжал требовать внимания в любое время дня и ночи, лорд Эдвард объявил за завтраком, что через несколько дней в замок прибудут долгожданные гости.

— Дом Гарлан прибывает послезавтра, — сказал он, отложив письмо, которое, судя по всему, доставили ещё накануне вечером. — Задержались в пути дольше, чем планировали, — размытые дожди на южных перевалах.

Леди Кассандра, всё ещё бледная после родов, но заметно окрепшая, коротко кивнула, окидывая взглядом стол с той особой сосредоточенностью, с которой всегда готовилась к чему-то важному.

— Значит, у нас есть два дня, чтобы подготовить дом к приёму, — сказала она. — И тебя, Артур, — добавила она, взглянув на меня чуть внимательнее обычного, — к встрече с их детьми.

Я промолчал, не до конца понимая, чего именно от меня ждут в этой встрече, но что-то в тоне обоих родителей подсказывало: визит южного дома значит для этой семьи куда больше, чем просто вежливую остановку путников на пути в столицу.

Глава 9

Дом Гарлан прибыл в полдень — процессия из четырёх повозок и дюжины верховых, растянувшаяся по горной дороге длинной, пёстрой лентой, видной с крепостных стен ещё за полчаса до того, как первые всадники въехали в ворота.

Я стоял рядом с родителями на верхней ступени главного входа — так, как учила госпожа Ирис: спина прямая, руки спокойно сложены перед собой, взгляд приветливый, но не навязчивый. Леди Кассандра, уже вполне оправившаяся после родов, держала на руках закутанного в тёплые пелёнки Лоуэна, а лорд Эдвард стоял чуть впереди, в парадном камзоле, который я видел на нём едва ли второй раз в жизни.

Из первой повозки, ещё до того, как она полностью остановилась, выбрался высокий, статный мужчина с короткой чёрной бородой, тронутой сединой на висках, — лорд Гарлан, судя по гербу на его плаще: два скрещённых копья на фоне восходящего солнца. Следом появилась его жена — светловолосая женщина с надменной, но не лишённой теплоты осанкой, — а затем, помогая друг другу спуститься по узким ступенькам повозки, показались двое детей.

Девочка, чуть младше меня, в дорожном платье цвета спелой вишни, тут же принялась с любопытством оглядывать крепость, будто оценивая её на глаз. Мальчик, на вид ровесник, спрыгнул с последней ступеньки самостоятельно, не дожидаясь помощи, — и первым, ещё до формального представления, посмотрел прямо на меня с открытым, немного дерзким любопытством.

— Лорд Эдвард, — произнёс лорд Гарлан, склонив голову в поклоне ровно на ту глубину, что полагалась равному по положению. — Благодарю за гостеприимство. Дожди на перевалах задержали нас куда дольше, чем мы рассчитывали.

— Дом Морэн рад принять вас, — ответил отец с той же выверенной вежливостью. — Надеюсь, дорога не была слишком утомительной для детей.

— Едва ли, — усмехнулся лорд Гарлан, оглядываясь на своих отпрысков. — Хотя мой сын всю дорогу жаловался, что в горах скучно.

— Неправда, — тут же возразил мальчик, ничуть не смутившись присутствия взрослых. — Я жаловался, что медленно.

Лорд Гарлан беззлобно рассмеялся, и что-то в этом смехе неожиданно разрядило церемонную напряжённость первых минут встречи.

— Позвольте представить, — сказала леди Гарлан, положив руки на плечи обоих детей. — Наша дочь Элоиза. И сын Кайден.

Элоиза сделала лёгкий, безукоризненно отточенный реверанс — куда более отработанный, чем мой поклон, что я невольно отметил про себя с профессиональным интересом ученика госпожи Ирис. Кайден же просто кивнул — коротко, по-мальчишески, без всякой отработанной грации, но зато с искренним, ничем не сдерживаемым любопытством в глазах.

— А ты, значит, тот самый наследник без магии? — спросил он прямо, прежде чем кто-то из взрослых успел его одёрнуть.

По двору пробежал лёгкий, неловкий шумок. Леди Гарлан открыла было рот, явно готовясь отчитать сына за бестактность, но я, к собственному удивлению, опередил её.

— Тот самый, — сказал я спокойно. — Зато я мечник. Не очень хороший, но мечник.

Кайден на мгновение опешил от такого прямого, лишённого обиды ответа — а затем широко улыбнулся, будто именно эта честность и была тем, что он проверял.

— Уже лучше, чем магия, — заявил он с уверенностью, свойственной, видимо, всем детям знатных родов, которые никогда всерьёз не сомневались в собственной ценности. — Магам скучно. Они полдня сидят и читают книги про формулы. А мечники дерутся.

— Кайден, — с укором произнесла леди Гарлан.

— Что? Это же правда.

Лорд Гарлан обменялся с моим отцом коротким, понимающим взглядом взрослых, вынужденных мириться с прямолинейностью собственных детей, и разговор плавно перетёк в более формальное русло — обсуждение размещения гостей, предстоящего ужина, планов на следующие несколько дней визита.

Ужин в тот вечер прошёл куда оживлённее, чем обычные семейные трапезы в замке. Взрослые вели неспешную беседу о делах королевства — торговых путях, недавнем неурожае в южных землях, слухах о беспорядках где-то на дальней границе, — тщательно избегая, впрочем, всего, что госпожа Ирис назвала бы «излишне острыми темами» за столом.

— Слышал, у вас случилось происшествие с наследником этой весной, — заметил в какой-то момент лорд Гарлан, понизив голос настолько, чтобы, по всей видимости, я не расслышал — хотя расслышал прекрасно. — Мальчик убегал в горы?

— Дети иногда убегают, — уклончиво ответил лорд Эдвард, и что-то в его тоне ясно давало понять: развивать эту тему дальше не стоит.

Лорд Гарлан, впрочем, не стал настаивать — лишь понимающе кивнул и перевёл разговор на менее скользкую почву, поинтересовавшись успехами замка в подготовке к предстоящей зиме.

Я слушал вполуха, куда больше занятый Кайденом, сидевшим напротив меня за детским краем стола, — тот с воодушевлением рассказывал про недавнюю охоту, на которую его впервые взял отец, про то, как он якобы почти в одиночку выследил оленя (Элоиза, сидевшая рядом, тут же фыркнула, заметив, что егеря сделали всю работу), и про то, что через год ему обещали настоящий, не тренировочный меч.

— А у тебя какой стиль? — спросил он меня между делом, явно не придавая вопросу особого веса.

— Пути Морэн, — ответил я после короткой заминки. — Пока не очень получается.

— Почему?

Я пожал плечами, не готовый вдаваться в подробности перед едва знакомым мальчиком.

— Не подходит, наверное.

Кайден нахмурился, обдумывая мои слова с той серьёзностью, с какой дети иногда неожиданно рассуждают о вещах, которые взрослые считают слишком сложными для их понимания.

— Мой наставник говорит, что стиль либо подходит, либо его меняют, — сказал он наконец. — У нас в доме был воин, которому семейная форма никогда не давалась. Он в итоге придумал свою. Теперь он капитан отцовской стражи.

Что-то внутри меня дрогнуло от этих слов — не резко, не как открытие, а тихо, будто эхо чего-то, что я уже подозревал, но боялся признать вслух.

— И как он это сделал? — спросил я, стараясь звучать не слишком заинтересованно.

— Не знаю, — Кайден пожал плечами с детской беспечностью. — Наверное, просто перестал бояться, что получится плохо.

Он тут же переключился на другую тему — начал рассказывать про своего пса, оставшегося дома, — но я ещё долго обдумывал его случайно брошенные слова, вертя их так и этак, будто пытаясь найти в них скрытый подвох.

Перестал бояться, что получится плохо.

Звучало до нелепого просто. Слишком просто для того клубка страха, упрямства и незакрытой боли, что удерживал меня вдали от тренировочного двора вот уже больше месяца.

За два дня, что Дом Гарлан провёл в замке, мы с Кайденом успели облазить едва ли не половину крепости — от чердака над оружейной, где хранились старые, выцветшие знамёна прежних поколений Морэнов, до конюшен, где Кайден с видом знатока рассуждал о статях каждой лошади, явно повторяя услышанное от отцовских конюхов.

Элоиза держалась несколько в стороне — не из высокомерия, как мне поначалу показалось, а скорее из природной сдержанности, куда более близкой моему собственному характеру, чем открытая, почти шумная непосредственность её брата. Мы с ней почти не разговаривали напрямую, но пару раз, встретив её задумчивый взгляд за столом, я невольно ловил себя на мысли, что, возможно, узнаю в ней что-то смутно знакомое — то же самое ощущение внутренней дистанции от всех вокруг, которое я слишком хорошо знал по себе.

Впрочем, эта мысль так и осталась непроверенной догадкой. Я не решился заговорить с ней об этом, а она сама не стала откровенничать с почти незнакомым мальчиком.

В последний вечер перед отъездом, когда взрослые засиделись за поздним ужином, обсуждая какие-то дела, не предназначенные для детских ушей, мы с Кайденом выбрались на пустующий тренировочный двор — просто побродить, разглядывая звёзды сквозь редкие облака.

— Покажешь двор, где тренируешься? — спросил он, заметив пустующую стойку с деревянными мечами у стены.

Я замялся, но всё же подвёл его ближе. Кайден без спроса взял один из мечей, взвесил его в руке, сделал пробный взмах — неумело, но с явным удовольствием.

— А ты чего не тренируешься сейчас? — спросил он, заметив, видимо, что я сам не потянулся ни к одному из клинков.

— Не сейчас, — уклончиво ответил я. — Долгая история.

— Жаль, — просто сказал Кайден, возвращая меч на место. — Ты бы неплохим противником был, наверное. Может, в следующий раз, когда приедем, попробуем настоящий спарринг?

— Может быть, — сказал я, сам удивляясь, насколько неопределённо это прозвучало — не отказ и не согласие, а что-то зависшее посередине, будто я сам ещё не решил, готов ли пообещать хоть что-то.

Он не стал настаивать, просто пожал плечами с прежней детской беспечностью и предложил вместо этого посмотреть, кто дальше добросит камень со стены двора, — и следующие полчаса мы провели за этим совершенно бессмысленным, но неожиданно приятным занятием, забыв на время и о мечах, и о фамильных стилях, и обо всём остальном, что тяготило меня последние месяцы.

Дом Гарлан отбыл на следующее утро — так же пёстрой процессией повозок и всадников, как прибыл. Кайден на прощание крепко, по-мальчишески, пожал мне руку и повторил обещание насчёт спарринга в следующий приезд. Элоиза лишь коротко кивнула мне на прощание — сдержанно, но, как мне показалось, с оттенком настоящей теплоты за этой сдержанностью.

Той же ночью, когда крепость снова погрузилась в привычную тишину, а слова Кайдена — «перестал бояться, что получится плохо» — всё ещё крутились у меня в голове, отказываясь угомониться, я наконец заснул тяжёлым, беспокойным сном.

И увидел Руслана.

Прежде чем увидеть его, я увидел собственные руки.

Не маленькие, не детские — взрослые, с длинными пальцами, с едва заметным шрамом на костяшке указательного, оставшимся ещё с первого курса, когда я неудачно разбил стакан в общажной кухне. Я поднёс ладони к лицу, не веря собственным глазам, повернул их одну за другой, разглядывая так, будто видел впервые.

Моё тело. То самое, прежнее. Высокое, угловатое, девятнадцатилетнее.

Я стоял на знакомом подоконнике колледжа — том самом, у которого провёл столько перемен, — и за окном шёл тот же самый бесконечный осенний дождь, что и в день моей смерти. Всё было настолько реальным, настолько плотным и осязаемым, что на секунду меня охватила паника: где я? Что произошло? Неужели всё это — Лунный Пик, Артур, Гарет, треснувший деревянный меч — было лишь долгим, странным сном, а очнулся я только сейчас?

— Ты чего застыл? — раздался голос сбоку.

Я резко обернулся. Руслан сидел на подоконнике рядом, как ни в чём не бывало, жуя знакомую булочку, разделённую пополам, — именно такую, какими мы делились сотни раз в прежней жизни.

— Руслан?.. — я не узнал собственный голос: он звучал так, каким и должен был звучать, — моим настоящим, взрослым тембром, от которого я успел отвыкнуть за пять с половиной лет чужого, детского тела.

— А кто же ещё, — он протянул мне вторую половину булочки. — Ты чего смотришь на меня, как будто десять лет не виделись?

Я машинально взял булочку, но не откусил — просто держал её, разглядывая собственные пальцы, всё ещё не веря до конца, что это не морок, не игра уставшего сознания.

— Где мы? — спросил я тихо.

— В колледже, — Руслан пожал плечами с таким видом, будто вопрос был до нелепого очевиден. — Ты сегодня какой-то странный.

Я огляделся — знакомые стены, знакомый гул голосов из коридора, знакомый запах мокрых курток и растворимого кофе из автомата. Всё было настолько правильным, настолько на своих местах, что где-то на периферии сознания шевельнулась мысль: это неправильно. Это слишком хорошо, чтобы быть настоящим.

«Это сон», — понял я наконец, и вместе с этим пониманием пришло странное, горько-сладкое облегчение.

Я не стал произносить это вслух. Вместо этого просто сел рядом, впервые за долгое время ощущая под собой знакомую высоту собственного взрослого роста, и откусил от булочки — на вкус она оказалась именно такой, какой я её помнил.

— Расскажи, что у тебя происходит, — сказал Руслан, толкнув меня плечом. — Не ври, что всё нормально. Я же вижу.

Я долго молчал, подбирая слова — не потому что не знал, с чего начать, а потому что впервые за всё это время у меня появился кто-то, кому можно было рассказать всё как есть, без утайки, без необходимости выглядеть взрослее или сдержаннее, чем позволяли обстоятельства.

— Я не там, где ты думаешь, — сказал я наконец. — Меня зовут теперь не так. У меня новая семья. Новое тело — маленькое, чужое. Учусь драться мечом, который мне не подходит. Полгода пытался — ничего не вышло.

Руслан слушал внимательно, не перебивая, — так, как умел слушать всегда, когда разговор действительно того стоил.

— И бросил? — спросил он, когда я закончил.

— Не бросил. Просто перестал пытаться.

— Это одно и то же, — заметил он без осуждения, просто констатируя факт.

— Не совсем, — возразил я. — Мне дали передышку. Учу теперь другое — грамоту, манеры. Получается легко. Слишком легко.

— И что тебя в этом не устраивает?

Я задумался, глядя на дождь за окном.

— То, что лёгкое никогда не было моим, — сказал я наконец. — Понимаешь? Оценки, которые я вытягивал через силу последний год, — вот это было моё. А форма меча, которая должна была стать моей по праву рождения... она мне не досталась. И я не знаю, хочу ли я вообще драться за то, что должно было прийти само, но не пришло.

Руслан долго молчал, дожёвывая свою половину булочки, а потом произнёс то, чего я никак не ожидал услышать именно от него — легкомысленного, вечно спорящего с преподавателями просто ради удовольствия от спора.

— Помнишь, как мы с тобой пытались построить скворечник на трудовом в девятом классе?

Я невольно улыбнулся этому неожиданному воспоминанию.

— Помню. Ты сколотил стены раньше основания. Всё развалилось.

— Именно, — Руслан поднял палец, будто подчёркивая важность момента. — Учитель труда тогда сказал одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь, хотя тогда просто злился, что придётся переделывать. Сначала фундамент. Потом дом. И только потом — стены. Не наоборот.

— При чём тут это?

— При том, что ты, кажется, пытаешься построить стены раньше, чем у тебя вообще появился дом, — сказал Руслан серьёзнее, чем говорил прежде за весь разговор. — Стиль, форма, победа над каким-то мечом — это стены. Это то, что видно снаружи, чем можно похвастаться. Но ты ведь даже не разобрался, что там у тебя с фундаментом. С тем, на чём вообще должен стоять дом.

— И что, по-твоему, фундамент? — спросил я тихо, уже подозревая ответ и страшась его услышать.

Руслан посмотрел на меня — прямо, без насмешки, тем самым взглядом, каким смотрел всегда, когда действительно хотел, чтобы я услышал его правильно.

— Ты сам знаешь, — сказал он просто. — Не я тебе должен это говорить.

Дождь за окном стал вдруг громче, а очертания подоконника, коридора, самого Руслана начали медленно расплываться — так, как всегда случается на границе пробуждения.

— Подожди, — попытался сказать я, чувствуя, как знакомая паника подкатывает к горлу. — Я не хочу ещё уходить.

Но Руслан уже улыбался тем прощальным образом, каким люди улыбаются во снах, зная, что сон подходит к концу.

— Сначала фундамент, профессор, — донеслось до меня уже сквозь расплывающуюся картинку. — Остальное подождёт.

Я проснулся в темноте своей комнаты — снова в маленьком, детском теле, с колотящимся сердцем и мокрыми от слёз глазами, которые не помнил, когда успел закрыть во сне. За окном светила одна из двух лун — большая, желтоватая, до сих пор так похожая на ту единственную, что светила когда-то над мокрым асфальтом прежнего мира.

Я долго лежал без сна, глядя в потолок, снова и снова прокручивая в голове слова Руслана. Стены раньше фундамента. Форма Дома Морэн, тренировки, обещание Кайдена насчёт спарринга — всё это были стены. Всё это было тем, что можно потрогать, чем можно измерить успех или неудачу.

А фундамент — тот, о котором Руслан не захотел сказать вслух, заставив меня додуматься самому, — лежал глубже. В том, что я по-прежнему не мог назвать леди Кассандру матерью. В том, что я так и не простил ни этому миру, ни самому себе тот перекрёсток, тот дождь, тот единственный несделанный вовремя шаг.

Пока этот фундамент оставался не заложенным, ни один дом, каким бы крепким я его ни строил, не смог бы устоять по-настоящему.

Я понимал это теперь. Понимать и быть готовым — оказалось, впрочем, вещами совершенно разными.

Глава 10

Сначала фундамент. Потом дом. И только потом — стены.

Слова Руслана крутились у меня в голове ещё много дней после того сна, не желая угомониться, — и чем дольше я их обдумывал, тем настойчивее пытался найти в них смысл, который не требовал бы от меня того единственного, что действительно пугало: назвать леди Кассандру матерью, признать, что дом Морэн стал моим домом, простить перекрёсток и себя самого за одну несделанную вовремя секунду.

Вместо этого я нашёл другой смысл. Более удобный.

«Фундамент — это тело», — решил я однажды утром, разглядывая собственные тонкие, ещё совсем детские руки. Форма Дома Морэн требовала силы, устойчивости, веса, которого попросту не было в теле пятилетнего мальчика. Может быть, думал я, дело вовсе не в упрямом нежелании наследовать чужой путь, а в банальной физической незрелости — теле, которое ещё не доросло до требований формы. Может быть, стоит для начала окрепнуть, немного подрасти, а уже потом возвращаться к мечу — на этот раз с телом, способным по-настоящему выполнить то, чего от него требуют.

Это было удобное объяснение. Слишком удобное, если быть до конца честным с самим собой, — но я в те дни предпочитал не быть до конца честным.

Тренировки с мечом я отложил ещё дальше — теперь уже не по решению отца, а по собственному, тщательно обоснованному выбору. Вместо этого я взялся за географию и историю с таким рвением, будто от знания названий соседних королевств и дат минувших войн зависела сама моя жизнь.

Учителем оказался мастер Освальд — сухопарый пожилой мужчина с вечно перепачканными чернилами пальцами и целой комнатой, отведённой под карты, свитки и потрёпанные фолианты по истории королевства.

— Вы необычно усердны для вашего возраста, юный господин, — заметил он уже на второй неделе занятий, наблюдая, как я, не отрываясь, разглядываю карту северных земель, запоминая названия горных перевалов и рек с той же одержимостью, с какой прежде считал повторения ударов во дворе.

— Мне интересно, — уклончиво ответил я.

Это было отчасти правдой. География и история этого мира и вправду захватывали меня — не в последнюю очередь потому, что каждая новая деталь, каждое название королевства или дата давней войны отвлекали от единственной мысли, которую я упорно не хотел додумывать до конца.

Параллельно я взялся укреплять тело — самостоятельно, без чьей-либо помощи, вставая на рассвете не ради формы Морэн, а ради простых, монотонных упражнений: бега вдоль внутренней стены двора, приседаний, отжиманий, которые давались мне тяжело, но не вызывали того самого внутреннего сопротивления, что вызывала форма семьи. Тело охотно подчинялось этим упражнениям — видимо, потому что они ничего не требовали, кроме силы, а не признания чужого пути своим.

Леди Кассандра, замечая по утрам мои одинокие пробежки по двору, ничего не говорила — лишь однажды, вынося на балкон покормить проснувшегося Лоуэна, помахала мне рукой, и я, тяжело дыша после очередного круга, неловко помахал в ответ, тут же устыдившись этой мимолётной, слишком естественной теплоты.

Отца я в те недели видел реже обычного — дела дома отнимали у него всё больше времени, а вечерами он подолгу засиживался в кабинете с управляющим замка, мастером Свеном, — сухим, немногословным стариком, заведовавшим всеми хозяйственными и финансовыми делами Лунного Пика.

Однажды вечером, возвращаясь с урока истории позже обычного, я случайно оказался рядом с приоткрытой дверью кабинета — и голос отца, необычно тихий и тяжёлый, заставил меня замереть у порога.

— Восемь поколений, Свен, — говорил лорд Эдвард. — Восемь поколений форма Морэн передавалась от отца к сыну без единой заминки. А теперь я смотрю на старшего и не знаю, доживу ли до дня, когда он вообще возьмёт в руки меч снова.

— Мальчику всего пять, милорд, — осторожно заметил мастер Свен. — Ещё рано делать выводы.

— Гарет говорил то же самое полгода назад. И год назад, — в голосе отца слышалась усталость, накопленная не за один вечер. — Я не сомневаюсь в его сердце. Но дом нуждается не только в добром сердце, Свен. Дому нужен защитник, способный держать клинок так, как держали его восемь поколений до него.

Повисла пауза, во время которой я, не смея дышать, вжался в тень у стены коридора.

— У вас есть второй сын, — тихо произнёс мастер Свен — не как совет, а скорее как констатацию факта, витавшего в воздухе слишком долго, чтобы его не озвучить вслух.

— Знаю, — так же тихо ответил отец. — Знаю, Свен. И ненавижу себя за то, что эта мысль вообще приходит мне в голову.

— Это не предательство, милорд. Это ответственность.

— Это предательство, — резко возразил лорд Эдвард, и в его голосе впервые за весь разговор прорвалась настоящая боль. — Переложить наследие на младшего только потому, что старший оказался не тем, кем я надеялся его увидеть, — это ровно то предательство, которого я поклялся никогда не совершать, когда взял его на руки в первую же ночь.

— Тогда что вы намерены делать?

Долгая тишина.

— Ждать, — сказал наконец отец. — Ждать столько, сколько потребуется. Но если однажды станет ясно, что ждать больше нечего... — он не договорил.

Я тихо отступил от двери, чувствуя, как что-то внутри леденеет — не от гнева, не от обиды, а от ясного, холодного понимания: то, чего я боялся с самой первой секунды в этом мире — стать заменимым, оказаться не единственным, а просто одним из вариантов, — было не пустым детским страхом. У этого страха было имя, лицо, и оно спало в соседней комнате в колыбели, ничего не подозревая о тяжести, которая, возможно, однажды ляжет на его крохотные плечи вместо моих.

Спустя несколько дней я застал леди Кассандру в саду — она сидела на каменной скамье у розовых кустов, ещё не до конца отцветших после весны, с Лоуэном на руках, и на её лице было написано что-то, чего я прежде почти не видел, — не усталость, а глубокая, тщательно скрываемая боль.

— Всё хорошо? — спросил я осторожно, присаживаясь на край той же скамьи.

Она вздрогнула, будто не ожидала увидеть меня, и постаралась быстро вернуть лицу привычное спокойствие.

— Всё хорошо, — сказала она с натянутой улыбкой.

Я не поверил ей, но не стал настаивать — вместо этого просто остался сидеть рядом, молча, тем самым тихим способом присутствия, которым, как мне казалось, я мог хоть немного облегчить чужую тяжесть, не называя её по имени.

Ответ пришёл не от неё, а позже тем же вечером — снова через приоткрытую дверь, снова случайно, хотя я в глубине души начинал подозревать, что перестаю по-настоящему верить в случайность этих подслушанных разговоров.

— Она сказала это прямо мне в лицо, Эдвард, — говорила леди Кассандра, и голос её дрожал сильнее, чем я когда-либо слышал прежде. — За чаем. Как будто это была светская любезность, а не... — она осеклась, не находя слов.

— Что именно она сказала? — тихо спросил отец.

— Что если бы её сын не смог освоить фамильный стиль, она бы не стала тратить годы, ожидая, пока он превозможет себя, — леди Кассандра говорила теперь быстрее, будто спешила выговориться прежде, чем снова сорвётся. — Что она бы просто... вырастила нового наследника. Взамен того, кто «даже стиль изучить не может». Так и сказала — «даже стиль изучить не может», глядя при этом прямо на меня, будто хотела убедиться, что я услышу каждое слово.

— Гарланы всегда были прагматичны сверх меры, — глухо произнёс лорд Эдвард.

— Мне плевать на их прагматизм! — голос матери сорвался, и я впервые услышал в нём настоящую, неприкрытую ярость. — Она говорила о моём сыне, Эдвард. О нашем сыне. Как будто он — испорченный товар, который проще заменить, чем чинить.

— Кассандра...

— Я знаю, что он не подпускает меня близко, — продолжила она уже тише, и в голосе прорвалось что-то похожее на слёзы. — Знаю, что три года прошло, и он ни разу не назвал меня матерью. Но он мой сын. И я не позволю никому — ни ей, ни тебе, ни даже собственным сомнениям — говорить о нём так, будто его можно просто заменить более удобной версией.

Наступила долгая, тяжёлая тишина.

— Я никогда не говорил, что хочу его заменить, — тихо сказал отец.

— Но ты думал об этом, — таким же тихим, но безошибочно узнающим голосом ответила леди Кассандра. — Я вижу это по твоему лицу каждый раз, когда ты смотришь на Лоуэна дольше обычного.

Отец не нашёлся с ответом. Я, стоя за дверью, тоже не находил в себе сил сдвинуться с места — просто стоял, вслушиваясь в собственное тяжёлое сердцебиение, отдававшееся в ушах громче любых слов, произнесённых по ту сторону двери.

Наконец я тихо отступил в темноту коридора и вернулся в свою комнату, где долго лежал без сна, глядя в потолок и впервые по-настоящему осознавая: моя нерешительность, моё бесконечное откладывание, моя удобная теория про «сначала окрепнуть телом» — всё это было не просто моим личным правом медленно разбираться в себе.

У этого промедления была цена. И платить её, если я продолжу тянуть время, придётся не только мне.

Глава 11

Лето вошло в свои права незаметно — снег на дальних перевалах наконец растаял окончательно, и Лунный Пик, обычно суровый и серый, на пару месяцев расцвёл неожиданной зеленью: мхом на старых камнях, редкими полевыми цветами, пробившимися прямо у подножия крепостных стен.

Мои дни по-прежнему складывались в привычный, тщательно выстроенный ритм: рассветный бег вдоль внутренней стены, затем завтрак, затем часы за картами и хрониками с мастером Освальдом, который к тому времени уже перешёл от общей географии королевства к куда более подробным описаниям соседних земель — включая, к моему тайному интересу, южные владения Дома Гарлан.

Тренировочный двор я по-прежнему обходил стороной. Форма Дома Морэн так и оставалась незавершённым, отложенным делом — не забытым, но убранным на дальнюю полку сознания, туда же, где хранилось многое из того, что было слишком тяжело трогать напрямую.

Лоуэну к тому времени исполнилось почти четыре месяца. Он уже уверенно держал голову, разглядывал мир вокруг с той особой, требовательной сосредоточенностью, что свойственна младенцам, начинающим понимать: мир состоит не только из еды и сна, и иногда — гораздо реже, чем следовало бы признавать вслух, — я ловил себя на том, что подолгу наблюдаю за ним, пытаясь понять, что происходит за этим взглядом, лишённым какой-либо памяти о другой, украденной жизни.

В тот день леди Кассандра попросила меня присмотреть за братом — совсем ненадолго, всего на несколько минут, пока она разбиралась с чем-то на кухне вместе с Матильдой.

— Он спит, — сказала она, укладывая Лоуэна в детскую колыбель у окна. — Просто побудь рядом, на случай если проснётся раньше времени.

Я кивнул, устроившись в кресле неподалёку с раскрытой книгой мастера Освальда на коленях — не столько ради присмотра, сколько ради возможности спокойно почитать в тишине, которую редко удавалось найти в остальное время дня.

Первые минут десять всё было тихо. Лоуэн спал, я читал, солнечный свет падал косыми полосами через приоткрытые ставни, и во всей этой сцене не было ничего, что предвещало бы дальнейшее.

А потом он закашлялся.

Сначала это прозвучало почти обычно — короткий, сдавленный звук, каким иногда покашливают спящие младенцы. Но кашель не прекратился. Наоборот, он стал резче, отрывистее, а следом раздался тонкий, захлёбывающийся хрип — звук, от которого волосы у меня на затылке мгновенно встали дыбом.

Я вскочил с кресла, книга с грохотом упала на пол. Лоуэн лежал в колыбели, весь красный, судорожно хватая ртом воздух, — что-то явно застряло, перекрыв дыхание, а я, пятилетний, стоял над ним, не зная, что делать, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле.

В прошлой жизни я видел подобное лишь однажды — по телевизору, в какой-то передаче про первую помощь, которую случайно застал, переключая каналы. Смутные, обрывочные воспоминания об этом пронеслись в голове быстрее, чем я успел их толком осознать: перевернуть, похлопать по спине, между лопаток.

Руки задрожали, но я всё же поднял Лоуэна из колыбели — неуклюже, куда более резко, чем следовало бы, — перевернул его животом вниз вдоль своего предплечья, придерживая голову, и ударил ладонью между лопаток. Раз. Другой.

На третьем ударе что-то маленькое, влажное вылетело изо рта Лоуэна — кусочек чего-то, возможно, обрывок одеяльца, который он умудрился засунуть в рот во сне, — и следом раздался громкий, отчаянный, но, слава богам, полноценный детский плач.

Он дышал. Он плакал, но дышал.

Облегчение накрыло меня настолько внезапно, что ноги едва не подкосились, — и в этот самый момент, не думая, не выбирая слов, не успевая включить привычный внутренний контроль, я закричал в сторону двери, изо всех своих детских лёгких:

— Мама! Мама, скорее!

Дверь распахнулась почти мгновенно — леди Кассандра, видимо, услышавшая первые крики Лоуэна ещё из коридора, ворвалась в комнату с побледневшим лицом, тут же забирая плачущего, но уже нормально дышащего сына из моих трясущихся рук.

— Что случилось? Что произошло?! — она лихорадочно осматривала Лоуэна со всех сторон, проверяя, дышит ли он ровно.

— Он подавился, — выговорил я, всё ещё не до конца отойдя от пережитого страха. — Кусочком одеяла, кажется. Я перевернул его, ударил по спине, и...

Она не дослушала — крепко прижала Лоуэна к себе, покрывая его макушку короткими, судорожными поцелуями, а затем, всё ещё не выпуская сына из рук, подняла на меня взгляд, полный такой смеси ужаса, облегчения и чего-то ещё, чему я не сразу подобрал название.

— Ты спас его, — прошептала она.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как постепенно спадает адреналиновая волна, а вместе с ней приходит холодное, отрезвляющее осознание того, что именно я только что произнёс вслух.

Мама.

Я назвал её мамой. Впервые за пять с половиной лет, впервые с той самой ночи в золотистом свете чужого мира, — не мысленно, не в оговорке наедине с собой, а вслух, при свидетелях, в момент, когда весь тщательно выстроенный контроль над каждым произнесённым словом попросту отключился перед лицом настоящего, животного страха за чужую — нет, не чужую, — за жизнь брата.

Кровь бросилась мне в лицо. Я открыл рот, чтобы... что? Исправиться? Объяснить, что оговорился? Слова застряли где-то в горле, отказываясь складываться во что-либо связное.

Леди Кассандра, впрочем, кажется, тоже осознала произошедшее — я увидел, как в её взгляде, устремлённом на меня поверх плеча всё ещё всхлипывающего Лоуэна, промелькнуло узнавание, а следом — что-то похожее на робкую, едва сдерживаемую надежду.

— Я... — начал я, чувствуя, как паника, отступившая было после спасения брата, возвращается с новой, куда более личной силой. — Я не хотел сказать...

— Всё в порядке, — быстро сказала она, слишком быстро, будто боялась, что если я договорю фразу до конца, то заберу произнесённое слово обратно окончательно. — Артур. Всё хорошо.

— Мне нужно... — я попятился к двери, не зная толком, куда бегу и зачем, лишь бы оказаться подальше от этой комнаты, от её взгляда, от собственного, только что вырвавшегося наружу слова, которое я не готов был признавать своим решением. — Мне нужно позвать лекаря. На всякий случай. Проверить его.

— Артур...

Но я уже выскочил в коридор, сердце колотилось совсем не так, как минуту назад, когда я боялся за жизнь брата, — теперь оно колотилось от чего-то куда более запутанного, куда более пугающего своей неопределённостью.

Лекарь пришёл, осмотрел Лоуэна, заверил, что всё в порядке, — лёгкое раздражение в горле, но никаких серьёзных последствий, — и удалился, оставив после себя лишь наказ последить за ребёнком ещё пару дней на всякий случай.

Я весь остаток дня избегал показываться на глаза матери — не демонстративно, но достаточно ловко, чтобы наши пути не пересекались: задержался дольше обычного за уроком с мастером Освальдом, потом нашёл предлог помочь на конюшне старому Ференцу, хотя никакой реальной необходимости в этом не было.

К вечеру избегать дальше стало невозможно — ужин, как обычно, требовал моего присутствия за общим столом.

Леди Кассандра не заговаривала о случившемся при отце — видимо, решив, что этот разговор не для чужих ушей, даже если чужим ухом в данном случае оказывался мой собственный отец. Лорд Эдвард, узнавший о происшествии в общих чертах — «Лоуэн подавился, но Артур вовремя среагировал», — лишь коротко, но искренне похвалил меня за самообладание, не подозревая о втором, куда более значимом слое произошедшего.

Только после ужина, когда я уже собирался незаметно ускользнуть в свою комнату, леди Кассандра остановила меня в коридоре — мягко, но решительно преградив путь.

— Можно поговорить с тобой минуту? — спросила она.

Я замер, чувствуя, как внутри снова поднимается та же паника, что и утром.

— Я устал, — попытался я уклониться. — Долгий день.

— Одну минуту, — повторила она тише, но всё так же твёрдо.

Я нехотя кивнул, готовясь к разговору, которого боялся весь оставшийся день.

— Я не собираюсь заставлять тебя объясняться, — начала она осторожно, будто действительно тщательно подбирала каждое слово заранее. — Я знаю, что утром ты был напуган. Знаю, что слова иногда вырываются сами, когда нет времени думать.

Я молчал, не зная, что на это ответить.

— Но я хочу, чтобы ты знал, — продолжила она, и голос её слегка дрогнул, — что для меня это слово, даже случайно оброненное, значило больше, чем ты, наверное, готов сейчас понять. Я не буду ждать, что ты повторишь его снова специально. Не буду напоминать тебе об этом, не буду каждый день с надеждой заглядывать тебе в лицо, ожидая повторения. Просто... — она сделала паузу, будто сама не до конца была уверена, стоит ли договаривать. — Просто спасибо, что оно вообще прозвучало хотя бы однажды.

Я стоял, не поднимая взгляда, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой, необъяснимый ком.

— Это была случайность, — выдавил я наконец, хотя даже собственный голос звучал неубедительно даже для меня самого.

— Хорошо, — тихо согласилась она, ничуть не оспаривая моих слов, хотя по её лицу было ясно, что она думает иначе. — Пусть будет случайность.

Она не стала настаивать дальше — просто мягко коснулась моего плеча, задержав руку на секунду дольше обычного, а затем отступила, позволяя мне наконец уйти в свою комнату.

Той ночью, лёжа в темноте, я, как обычно, начал вечерний ритуал — мама, отец, Лиза, Руслан, — и на первом же имени голос мысленно споткнулся, будто впервые за пять с половиной лет два совершенно разных значения одного и того же слова столкнулись друг с другом в моей голове, отказываясь мирно сосуществовать.

Мама. Настоящая мама, там, за перекрёстком, за дождём, за тем миром, который я поклялся себе не забывать никогда.

И мама, которую я, оказывается, назвал сегодня утром вслух, не задумываясь, не выбирая, — потому что в момент настоящего страха тело и голос сами знали, к кому нужно звать на помощь.

Я пролежал без сна очень долго, пытаясь понять, что именно это означало — предательство памяти о прежней семье или, быть может, что-то совсем другое, чему я пока не был готов подобрать название.

К утру я так и не нашёл ответа. Но впервые за долгое время решил, что, возможно, не обязан находить его прямо сейчас.

Глава 12

Дни после случая с Лоуэном текли внешне почти так же, как прежде, — уроки с мастером Освальдом, самостоятельные пробежки на рассвете, редкие, но уже не такие ледяные обмены взглядами с леди Кассандрой за завтраком. Она больше не заговаривала о том утре напрямую — ни разу, как и обещала, — но что-то неуловимо изменилось в том, как она смотрела на меня теперь: чуть дольше задерживала взгляд, чуть реже отводила глаза первой.

Я по-прежнему не был готов признать вслух, что случайность была не совсем случайностью. Но, по крайней мере, перестал мысленно вычёркивать тот эпизод из памяти, как делал прежде почти со всем, что грозило пробить брешь в старательно возводимой стене.

Тревога пришла в замок в один из обычных, ничем не примечательных дней — с торговым караваном, поднявшимся по горной дороге позже обычного, уже в сумерках, и заметно поредевшим по сравнению с тем, каким он выходил из деревни неделей раньше.

Я узнал об этом случайно, возвращаясь с урока истории через внутренний двор, — заметил непривычную суету у ворот: несколько встревоженных торговцев, спешно заводивших повозки внутрь стен, хотя обычно караванщики предпочитали останавливаться в деревне внизу, а не подниматься до самого замка.

— Двоих недосчитались, — донёсся до меня обрывок разговора одного из торговцев со стражником у ворот. — Ушли вперёд проверить брод и не вернулись. Мы полдня искали, пока не стемнело окончательно.

— Волки? — спросил стражник без особой тревоги в голосе, будто вопрос был чистой формальностью.

— Может, и волки, — торговец понизил голос, хотя я, стоя чуть поодаль в тени арки, продолжал прекрасно его слышать. — Только волки следов не путают. Мы прошли то место — ни крови, ни клочка одежды. Будто оба просто... шагнули и исчезли.

Стражник промолчал дольше, чем следовало бы для человека, действительно считающего происшествие пустяком.

— Доложу капитану, — сказал он наконец, уже без прежней небрежности в голосе.

Я не стал задерживаться дальше — торговец, заметив, видимо, моё присутствие, тут же перевёл взгляд на меня, и в его глазах явственно читалось нежелание, чтобы ребёнок услышал больше, чем следовало. Я послушно двинулся дальше, но обрывок разговора застрял во мне занозой, не желающей вытаскиваться.

За ужином в тот вечер отец был необычно молчалив — куда молчаливее обычной сдержанности, свойственной ему по характеру. Леди Кассандра, судя по её напряжённым, коротким взглядам в его сторону, уже была в курсе произошедшего с караваном, но за столом, при мне, тема так и не всплыла напрямую.

Лишь ближе к концу ужина, когда я, доев, уже собирался встать из-за стола, отец вдруг заговорил — не со мной, а со слугой, стоявшим у двери.

— Пусть капитан гарнизона удвоит ночные патрули на южной дороге, — сказал он тихо, но достаточно отчётливо, чтобы я расслышал каждое слово. — И передай на дальние заставы: если кто-то заметит нечто необычное после заката, сообщать немедленно, вне зависимости от часа.

— Что-то серьёзное, милорд? — спросил слуга.

— Пока не знаю, — коротко ответил отец. — Именно поэтому хочу знать больше, а не меньше.

Слуга поклонился и вышел. Я задержался у двери чуть дольше необходимого, делая вид, что поправляю манжету рукава, — привычка, отточенная месяцами подслушанных разговоров, которую я, к собственному стыду, так и не сумел до конца искоренить.

— Думаешь, снова? — тихо спросила леди Кассандра, едва слуга скрылся за дверью.

Отец не ответил сразу.

— Не знаю, — повторил он так же тихо, как говорил слуге, хотя в этот раз в голосе прозвучало что-то куда более личное, куда менее сдержанное. — Надеюсь, что нет. Но патрули на границе докладывали о похожем беспокойстве животных ещё неделю назад. Я не придал этому значения. Возможно, зря.

— Эдвард...

— Не сейчас, Кассандра, — он бросил быстрый, предостерегающий взгляд в мою сторону — и я, поняв, что моё присутствие наконец замечено, поспешил выйти из зала, прежде чем разговор оборвался окончательно.

Той ночью, лёжа в темноте своей комнаты, я долго размышлял над обрывками услышанного, пытаясь сложить их в единую картину, — и постепенно, слово за словом, в памяти всплыло то, что я, казалось, давно похоронил под грудой куда более личных переживаний.

Ночь моего рождения. Стражник у двери, доложивший что-то отцу шёпотом. Короткий, ничего не объясняющий ответ отца: «Ничего, что должно войти сюда».

Тогда, пятилетним младенцем, я не придал этим словам никакого значения — слишком занятый собственным, куда более насущным ужасом от внезапного пробуждения в чужом теле. Но теперь, спустя годы, соединив тот давний обрывок с сегодняшним разговором о пропавших торговцах, беспокойных животных и удвоенных патрулях, я впервые ощутил нечто похожее на настоящую, взрослую тревогу — не за себя, а за то, что происходит где-то за пределами моей маленькой, замкнутой на собственных переживаниях жизни.

«Ничего, что должно войти сюда».

Может быть, тогда, пять лет назад, что-то уже пыталось. И, возможно, теперь, спустя годы, оно подступало снова — на этот раз чуть ближе, чуть настойчивее, чем прежде.

Я не знал, что именно это было. Не знал, стоит ли вообще пытаться узнать, учитывая, с какой тщательностью взрослые вокруг оберегали меня от подобных тем. Но, засыпая в ту ночь, я впервые за долгое время поймал себя на мысли, что мир, в который меня забросило против воли, куда больше и опаснее, чем узкий, привычный периметр замковых стен, деревенского рынка и семейных драм, в которых я так долго был поглощён исключительно собственной болью.

Где-то там, за горами, за пределами всего знакомого, что-то действительно происходило.

И рано или поздно — я чувствовал это с той же ясностью, с какой чувствовал холод горного воздуха по утрам, — мне предстояло узнать, что именно.

Глава 13

Я не помню точного дня, когда решение созрело окончательно. Оно не пришло внезапной вспышкой, как в ту ночь, когда я закричал «мама» над задыхающимся братом. Оно копилось медленно, слой за слоем, — из подслушанного разговора отца с мастером Свеном, из горького взгляда матери в саду, из давних, но не забытых слов Кайдена про воина, который «просто перестал бояться, что получится плохо».

Однажды утром, проснувшись до рассвета, я просто понял: дальше тянуть — не нейтральный выбор. У промедления есть цена, и платить её, если я продолжу прятаться за географией и отжиманиями, придётся не только мне.

Я оделся, вышел в пустой, ещё тёмный коридор и направился не к учебному залу мастера Освальда, куда обычно вела моя утренняя дорога, а в противоположную сторону — к кладовой у восточного крыла, где, как я точно знал, всё это время лежал забытый, треснувший деревянный меч.

Кладовая пахла пылью и старым деревом. Я нашёл меч быстро — он так и лежал на нижней полке, там, куда его убрали больше полугода назад, трещина через весь ствол потемнела от времени, но клинок не развалился окончательно.

Я взял его в руки. Взвесил. Что-то внутри — не радость, не боль, а какое-то ровное, спокойное узнавание — отозвалось на знакомую тяжесть рукояти.

Тренировочный двор в этот час был пуст — Гарета всё ещё не было, гарнизонная смена караула только начиналась на дальних стенах, и я оказался там совсем один, окружённый лишь предрассветной тишиной и медленно бледнеющим небом над горами.

Я встал в стойку «утренний лист» — ту самую, с которой всё началось больше года назад. Тело помнило её безошибочно, несмотря на долгий перерыв: ноги на ширине плеч, корпус развёрнут, клинок низко, почти параллельно земле.

Ударил.

Клинок ушёл в сторону — на те же самые злополучные пару градусов, будто и не было никакого перерыва, будто тело за все эти месяцы не забыло ни одной детали собственного упрямого сопротивления.

Раньше это открытие вызвало бы у меня вспышку раздражения, знакомую тяжесть в груди, предвестие очередного срыва. Сейчас я просто выдохнул, вернулся в стойку и ударил снова.

Снова мимо. На те же пару градусов.

Я не злился. Не плакал. Просто повторил движение в третий раз, потом в четвёртый, наблюдая за собственным телом со стороны — почти с любопытством, будто изучал не собственную неудачу, а какую-то занятную головоломку, решение которой пока ускользало, но не переставало от этого быть решаемым.

«Может, дело не в том, чтобы победить сопротивление, — подумал я, в очередной раз возвращаясь в стойку. — Может, для начала нужно просто перестать воевать с самим фактом, что оно есть».

Странная мысль, вряд ли до конца осознанная тем же утром, но она держалась во мне на протяжении всей тренировки, придавая повторяющимся неудачам совершенно новый, куда менее пугающий оттенок.

Я тренировался почти час, пока солнце окончательно не поднялось над хребтом, заливая двор мягким утренним светом. К концу занятия рука привычно ныла, ладони покрылись свежими мозолями поверх старых мест, давно заживших за месяцы перерыва, — но внутри, вопреки всему, поселилось нечто похожее на удовлетворение. Не от результата. От самого факта, что я вернулся сюда сам, без чужого приказа, без давления извне.

Я не заметил, как за мной наблюдали, — пока, вернув меч на прежнее место у стойки и вытирая пот тыльной стороной ладони, не обернулся и не увидел отца, стоявшего у арки, ведущей во внутренний двор. Судя по выражению его лица, он стоял там уже некоторое время.

— Давно здесь? — спросил я, не зная толком, стоит ли смущаться этого внезапного зрительского присутствия.

— Достаточно, — коротко ответил он.

Мы оба замолчали, и в этой тишине было куда меньше напряжения, чем в любой из наших последних разговоров. Отец подошёл ближе, остановился в паре шагов, разглядывая треснувший, потрёпанный клинок в моих руках так, будто видел в нём что-то куда более значимое, чем простой кусок дерева.

— Ты снова уходишь на те же градусы, — заметил он.

— Знаю, — сказал я. — Пока не разобрался, почему.

— Но пришёл сюда сам, — произнёс он, и в этой фразе прозвучало не столько утверждение, сколько тщательно скрываемый вопрос.

— Да, — подтвердил я. — Сам.

Он долго молчал, глядя на меня тем же изучающим взглядом, каким смотрел в ночь моего рождения, когда впервые сжал мою крохотную ладонь и произнёс: «Крепкая хватка».

— Я не буду спрашивать почему, — сказал он наконец. — Пока не буду.

— Хорошо, — ответил я, испытывая странное облегчение от того, что он не стал давить сильнее.

Он кивнул, будто удовлетворившись этим коротким обменом, и уже развернулся, чтобы уйти по своим утренним делам, — но у самой арки вдруг остановился и, не оборачиваясь, произнёс ещё одну фразу, тихую, почти брошенную мимоходом:

— Гарет будет рад узнать, когда вернётся.

Он ушёл, оставив меня одного во дворе с треснувшим мечом в руках и лёгким, непривычным теплом где-то в груди — не потому что фраза была особенно нежной, а потому что впервые за долгое время отец позволил себе прямо, пусть и мимоходом, признать: он продолжает надеяться. Не требовать. Не давить обещаниями о восьми поколениях. Просто — надеяться.

Спустя несколько дней после того утра отец неожиданно предложил мне то, чего прежде никогда не предлагал.

— Хочешь проехать с патрулём? — спросил он за завтраком, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Недалеко. До южного поста и обратно, засветло.

Я замер с ложкой на полпути ко рту, не сразу поняв, что он не шутит.

— С настоящим патрулём? За стены?

— С настоящим. За стены, — подтвердил он. — Пора тебе увидеть, чем живёт земля, которую ты однажды будешь защищать. Одни карты мастера Освальда этого не покажут.

Леди Кассандра бросила на него быстрый, встревоженный взгляд — я заметил, как её пальцы на мгновение крепче сжали чашку, — но вслух возражать не стала. После случая с караваном и удвоенных патрулей подобная вылазка звучала не так безобидно, как прозвучала бы месяцем раньше, и, судя по всему, оба родителя это понимали не хуже меня.

— Возьму с собой троих, — добавил отец, поймав её взгляд. — И поедем засветло, вернёмся засветло. Ничего лишнего.

Она коротко кивнула, всё ещё не до конца успокоенная, но не став спорить при мне.

Мы выехали на рассвете — я на смирной, привычной к неопытным всадникам гнедой кобыле, отец рядом, и трое стражников гарнизона позади, вооружённых куда серьёзнее, чем обычно носили в пределах замковых стен.

За воротами мир открылся иначе, чем виделся с высоты крепостных стен или страниц учебных карт. Дорога петляла между валунами и редким кустарником, горный воздух был колючим и сырым, а тишина — куда более плотной, чем в замке, будто сами горы затаили дыхание.

— Смотри туда, — сказал отец, указывая на едва заметную тропу, уходящую в сторону от основной дороги. — Раньше там паслись овцы с ближайшей фермы. В этом году пастухи отвели стадо ближе к деревне.

— Почему?

— Спроси у них сам, если появится случай, — уклончиво ответил он, и по его тону я понял, что более прямого ответа сейчас не получу.

Южный пост оказался небольшим сторожевым укреплением — деревянной вышкой и обнесённым частоколом двориком, где несли вахту двое усталых стражников. Один из них, завидев отца, тут же подтянулся, торопливо доложив о ночном дежурстве: тихо, ничего необычного, хотя лошади на ближайшем выпасе всю ночь были заметно беспокойны.

— Опять, — тихо произнёс отец, ни к кому конкретно не обращаясь.

Мы не задержались надолго — как и обещал, отец повернул отряд обратно ещё до полудня. Но всю обратную дорогу я украдкой разглядывал горизонт, линию дальнего леса, тени между валунами, впервые по-настоящему ощущая, что где-то там, за пределами знакомого мне тесного мирка семейных переживаний, действительно происходит что-то, чему пока нет ни имени, ни объяснения.

— Ну как, — спросил отец, когда мы уже подъезжали к воротам замка, — стоило того, чтобы пропустить урок истории?

— Стоило, — честно ответил я. — Хотя мастер Освальд, наверное, не согласится.

Отец коротко усмехнулся — редкий, но не менее ценный от этого звук.

Мастер Освальд, как и следовало ожидать, отнёсся к пропущенному занятию с философским неодобрением, но быстро наверстал упущенное на следующий же день, добавив к моим обычным урокам подробный разбор истории южных застав и причин, по которым горные посты вообще появились на этих рубежах несколько поколений назад.

Учёба, впрочем, не отменяла и уроков госпожи Ирис — а вместе с ними и очередной совместной вылазки в деревню, куда мы вновь спустились всей знакомой компанией: я, Йохан, Хельга и Брин.

— Юный господин Артур, — с лёгкой насмешкой протянул Йохан, завидев меня у ворот, — я слышал, вы теперь разъезжаете с патрулями. Скоро совсем забудете дорогу в учебный зал.

— Всего один раз, — возразил я. — И вернулся вовремя.

— Отец рассказывал, — вмешалась Хельга, поравнявшись со мной по дороге вниз, к деревне. — Говорил, у вас тоже неспокойно на границах. У нас на востоке то же самое — пропал пастух три недели назад. Просто ушёл искать заблудшую овцу и не вернулся.

— Нашли его? — спросил я, невольно вспоминая пропавших торговцев у брода.

— Нет, — Хельга покачала головой, и в её голосе впервые за всё время знакомства прозвучало нечто похожее на настоящую тревогу, а не обычное детское любопытство. — Отец теперь не отпускает нас гулять дальше внутреннего двора без охраны.

Брин, шедшая чуть позади, крепче ухватилась за руку сестры, ничего не говоря, но её широко раскрытые глаза выдавали куда больше страха, чем она, вероятно, хотела бы показать.

Госпожа Ирис, услышав обрывок нашего разговора, тут же вмешалась, ловко переводя тему на очередной практический урок — на этот раз про то, как менялись закупочные цены на зерно после недавних перебоев с поставками, — но даже за её деловитыми объяснениями я успел заметить быстрый, обеспокоенный взгляд, которым она обменялась с сопровождавшим нас в этот раз стражником.

Йохан всю дорогу до рынка держался чуть ближе ко мне, чем обычно, — не заговаривая напрямую о тревожных слухах, но явно ища в этой близости какое-то безмолвное подтверждение, что он не один чувствует, как привычный, устоявшийся мир вокруг начинает едва заметно потрескивать по краям.

— Твой отец что-нибудь объяснил? — тихо спросил он меня, когда мы ненадолго отстали от остальных у одного из прилавков.

— Нет, — честно ответил я. — Только удвоил патрули. И всё.

— У нас то же самое, — Йохан помрачнел ещё больше. — Взрослые молчат. Значит, дело действительно плохо.

Мы не стали развивать эту мысль дальше — госпожа Ирис уже звала нас к следующему прилавку, — но короткий обмен репликами застрял во мне занозой, ничуть не менее острой, чем горькие слова леди Гарлан или удар отцовской ладони по щеке несколько месяцев назад.

Форма Дома Морэн по-прежнему оставалась чужой, неподатливой, упрямо ускользающей от меня на те самые пару градусов, что и в самый первый день полтора года назад.

Но я, кажется, впервые за всё это время перестал считать это единственной большой проблемой в моей жизни. Где-то за пределами тренировочного двора, за пределами семейных драм и незакрытых обид, разрасталась тревога куда более осязаемая, чем любые внутренние конфликты, — и часть меня, всё ещё носившая в себе память о девятнадцати прожитых годах, начинала понимать: рано или поздно эти две линии — моя личная борьба с самим собой и то неясное, тёмное беспокойство, охватившее границы, — неизбежно должны будут пересечься.

Глава 14

Гарет вернулся спустя три недели после того утра, когда отец застал меня одного во дворе с треснувшим мечом в руках.

Я узнал о его возвращении по непривычному оживлению у главных ворот — стражники расступались, кто-то торопливо звал конюхов, — и, бросив на середине очередной безуспешный повтор формы Морэн, поспешил туда же, ведомый тем самым нетерпеливым узнаванием, какое, наверное, испытывает всякий, кто соскучился по кому-то сильнее, чем готов был признать заранее.

Гарет выглядел иначе, чем в день отъезда. Худее. Жёстче. На левом предплечье, там, где раньше не было ничего, кроме обычных, привычных шрамов старого воина, теперь белел свежий, ещё не до конца заживший рубец, а в глазах читалась усталость, куда более глубокая, чем просто усталость от долгой дороги.

— Ну надо же, — произнёс он, спешиваясь и окидывая меня быстрым, оценивающим взглядом с ног до головы, — подрос. И, судя по свежим мозолям на ладонях, времени зря не терял.

— Скучал, — вырвалось у меня прежде, чем я успел придать голосу привычную сдержанность.

Что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом лице — едва заметно, на долю секунды, — прежде чем он коротко, почти грубовато потрепал меня по волосам, тем самым жестом, которым позволил себе попрощаться перед отъездом.

— Я тоже, парень, — сказал он тихо. — Больше, чем думал.

Он оглядел двор, привычно скользнув взглядом по крепостным стенам, по расположению стражи на постах, — этот короткий, почти неосознанный жест профессионала, вернувшегося домой, но не до конца отпустившего бдительность, я подметил, но не придал ему особого значения.

Отец вышел встречать его следом — с тем же искренним, нескрываемым облегчением, которое читалось в том, как крепко он сжал предплечье Гарета в приветствии.

— Живой, — произнёс отец.

— Живой, — подтвердил Гарет с усталой усмешкой. — Хотя пару раз это было под вопросом.

— Отужинаешь с нами, а после — поговорим, — сказал отец, и в его голосе прозвучало нечто, ясно давшее понять: разговор предстоит не самый лёгкий. — Артур, беги умойся перед ужином. Мы с Гаретом ещё успеем перекинуться парой слов до стола.

Я послушно кивнул и направился прочь — по правде говоря, куда охотнее остался бы послушать, но что-то в тоне отца исключало любые возражения, и я, слишком обрадованный самим фактом возвращения Гарета, не стал искать повода задержаться.

Тем временем, в кабинете лорда Эдварда

Едва дверь за мальчиком закрылась, Гарет тяжело опустился в кресло у камина, впервые за весь вечер позволив себе снять маску усталой бодрости, которую держал во дворе.

— Рассказывай, — коротко попросил лорд Эдвард, разливая по кубкам разбавленное вино.

— Письмо, которое я получил той весной, было от старого товарища, — начал Гарет, не притрагиваясь к вину. — Ещё по временам, когда я сам служил в королевской гвардии, до того как осел здесь. Он написал, что на западных землях неспокойно — бандиты и мародёры сбились в шайки крупнее обычного, начали грабить не отдельные караваны, а целые деревни. Просил помощи — опытных людей, которым можно доверять.

— И ты поехал, — сказал лорд Эдвард, не столько спрашивая, сколько подтверждая уже известное.

— Поехал. Думал — на пару недель. Разогнать одну банду, помочь местному ополчению встать на ноги. Растянулось на месяцы.

Он сделал наконец глоток вина, и рука его чуть дрогнула.

— Мародёров оказалось больше, чем мы рассчитывали, — продолжил он тише. — И организованы они были лучше, чем положено обычным разбойникам. Слишком слаженно нападали, слишком быстро исчезали после. Мы потеряли людей. Хороших людей.

Лорд Эдвард медленно кивнул, не торопя его.

— В итоге корона вмешалась напрямую, — добавил Гарет уже спокойнее. — Прислали отряд гвардии, а вместе с ним — рыцаря, чтобы взять командование зачисткой земель на себя. Толковый малый, хоть и молод. Как только он закрепился на месте, я отпросился в отпуск.

— Надолго? — спросил лорд Эдвард.

— Как получится, — уклончиво ответил Гарет. — Рыцарь вполне способен довести дело до конца без меня. Но если понадобится снова — не откажу. Слишком много своих полегло там, чтобы бросить дело на середине.

Он помолчал, глядя в огонь камина, а затем добавил тише, будто эта мысль давно не давала ему покоя:

— Меня беспокоит другое, Эдвард. Организованность этих банд. Обычные мародёры так не действуют. У них была слаженность, снаряжение получше обычного — будто кто-то снабжал их, а не просто позволял грабить бесхозно.

— Думаешь, связано с тем, что творится у нас на границе? — тихо спросил лорд Эдвард. — Пропавшие торговцы у брода. Беспокойные лошади на постах.

— Не знаю, — честно признался Гарет. — Но было бы слишком удобным совпадением, если бы не было связано вовсе.

Оба замолчали, и тишина в кабинете стала куда тяжелее той, что царила во дворе несколькими минутами ранее.

— Мальчику не говори, — произнёс наконец Гарет. — Пока рано.

— Не собирался, — коротко ответил лорд Эдвард.

За ужином разговор, разумеется, звучал куда более безобидно, чем то, что происходило часом ранее в кабинете, — Гарет с усталой улыбкой рассказывал байки о неуклюжих новобранцах ополчения, о том, как местные крестьяне пытались откупиться от мародёров исключительно кислым вином, которое, по его словам, распугало бы и без того нестойких грабителей быстрее любого оружия.

Я смеялся вместе со всеми, но не мог отделаться от ощущения, что за этими байками прячется нечто, о чём Гарет старательно умалчивал, — слишком быстро он менял тему всякий раз, когда леди Кассандра или отец задавали вопрос чуть более конкретный, чем требовалось для застольной беседы.

Один раз, когда снаружи, во дворе, что-то с грохотом упало — судя по звуку, просто опрокинутое ведро, — Гарет резко напрягся, рука его непроизвольно метнулась к поясу, туда, где обычно висел меч, хотя за столом он, разумеется, был безоружен. Он тут же взял себя в руки, рассмеявшись над собственной реакцией, списав всё на застарелую привычку старого солдата, — но я успел заметить, как быстро потемнело выражение его лица за долю секунды до того, как вернулась прежняя, беспечная улыбка.

Наутро, как и было обещано, Гарет вышел встречать меня во дворе ещё до полного рассвета — уже переодетый в привычную тренировочную одежду, с деревянным мечом, вновь извлечённым из старой стойки у стены.

— Ну что, — сказал он, окидывая меня привычным оценивающим взглядом, — покажи, что успел за это время.

Я встал в стойку «утренний лист», ударил — клинок, как обычно, ушёл на те же злополучные пару градусов. Гарет понаблюдал молча, склонив голову набок, а затем неожиданно сам взял меч и встал напротив, в защитную позицию.

— Давно я не дрался с кем-то настолько предсказуемо честным, — произнёс он с кривой усмешкой, в которой мелькнуло что-то, чего прежде я в нём не замечал — не то усталость, не то облегчение от того, что здесь, в этом дворе, противник бил по-детски, а не насмерть. — Там, на западе, чести было маловато. Приятно вернуться туда, где хотя бы удары предсказуемы.

Я не стал спрашивать, что именно он имел в виду, — что-то подсказывало: не сейчас, не сегодня, — но отложил эти слова в памяти рядом с прочими обрывками, которые постепенно складывались в картину куда более тревожную, чем я готов был признать вслух.

— Ещё раз, — сказал Гарет, вновь становясь в стойку, и в этом привычном, знакомом приказе прозвучало столько простого, будничного спокойствия, что я, впервые за три недели его отсутствия, наконец позволил себе выдохнуть по-настоящему.

Он вернулся. Пусть не весь, пусть с чем-то тяжёлым, оставшимся невысказанным за спиной, — но вернулся. И этого, по крайней мере на сегодняшнее утро, было достаточно.

Глава 15

— Ещё раз, — сказал Гарет, вытирая пот со лба.

Я покачал головой, опуская меч.

— На сегодня хватит. Мне нужно поговорить с отцом.

Гарет приподнял бровь, но расспрашивать не стал — просто кивнул и забрал оба клинка, оставляя меня одного посреди опустевшего двора. Солнце садилось за хребет, окрашивая камни стен в тусклый оранжевый цвет, и я, глядя на этот свет, вдруг понял: тянуть дальше — то же самое малодушие, за которое я сам себя корил месяцами.

Я нашёл отца в кабинете — он разбирал какие-то бумаги при свече, судя по хмурому виду, счета или отчёты с дальних застав.

— Можно? — спросил я, остановившись в дверях.

Он поднял взгляд, чуть удивлённый — я редко заходил к нему в кабинет без приглашения, — но кивнул, отложив перо.

— Заходи. Что-то случилось?

— Да, — сказал я, входя и закрывая за собой дверь. — Хочу поговорить о том вечере. Когда ты меня ударил.

Лицо отца мгновенно изменилось — не гнев, а что-то похожее на настороженность, будто он давно ждал этого разговора и одновременно надеялся, что он никогда не случится.

— Я думал, мы это оставили позади, — сказал он осторожно.

— Ты оставил, — возразил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось. — Я — нет. Ты ни разу не извинился. Ни разу не сказал, что был неправ.

— Я испугался за твою жизнь, — сказал отец, и в голосе впервые прозвучала защитная резкость. — Ты пропал в горах на всю ночь, Артур. Целая деревня искала тебя до рассвета. Что бы ты сделал на моём месте?

— Не ударил бы пятилетнего ребёнка, — отрезал я.

Он замолчал, явно не ожидав такой прямоты. Я и сам не ожидал от себя такой резкости — но раз начал, отступать не собирался.

— Ты был не единственным, кто испугался в ту ночь, — продолжил отец тише, но не менее твёрдо. — Я не оправдываюсь. Но и не буду делать вид, что раскаяние стирает причину. Ты убежал, ничего не сказав. Не предупредив. Заставил нас всех думать худшее несколько часов подряд.

— Значит, это моя вина, что ты меня ударил?

— Я не это сказал, — резко ответил он.

— Тогда что ты сказал?

Мы замолчали, глядя друг на друга через стол, и в этой тишине была настоящая, неприкрытая злость — впервые за всё время между нами.

— Я скажу это один раз, — произнёс наконец отец, тщательно подбирая слова. — Я не горжусь тем, что сделал. Тем вечером я показал тебе не отца, а страх, одетый в гнев. Это было неправильно. Но я не притворюсь, будто твой поступок не имел последствий, за которые тебе тоже стоит нести ответственность. Мы оба ошиблись в ту ночь. По-разному, но оба.

Это было ближе к извинению, чем я ожидал услышать, — но недостаточно близко, чтобы утолить всё, что копилось во мне месяцами.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда ответь на другое. Ты правда думал передать стиль Лоуэну вместо меня?

Отец замер. Я увидел, как его пальцы на мгновение крепче сжали край стола.

— Откуда ты...

— Не важно откуда, — оборвал я. — Правда или нет?

Он долго молчал, и в этом молчании я прочитал ответ раньше, чем он успел произнести хоть слово.

— Я думал об этом, — сказал он наконец, глухо. — Не потому что хотел. Потому что дом требует защитника, а полгода — год ты не показывал никакого прогресса. Отец обязан думать о доме, а не только о чувствах одного сына.

— Значит, я для тебя — вариант, — сказал я, и голос дрогнул, несмотря на все усилия держать его ровным. — Один из. Который можно заменить более удобным.

— Нет! — резко возразил отец, поднимаясь из-за стола. — Ты мой сын. Первый. Единственный, кто был со мной с той самой ночи, когда я впервые взял тебя на руки. Мысль о замене приходила мне в голову — и я ненавидел себя за неё каждый раз. Но она приходила, потому что я боюсь за этот дом не меньше, чем боюсь за тебя. Ты этого не поймёшь, пока сам не станешь отцом.

— Может, и не пойму, — сказал я. — Но мне нужно было это услышать. Не оправдание. Просто правду.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом — не гневным, но и не примирительным, — и я вдруг увидел в его лице что-то, чего не замечал прежде: усталость человека, разрывающегося между долгом и любовью, не находящего способа полностью удовлетворить оба.

— Ты получил правду, — сказал он наконец. — Она тебе понравилась?

— Нет, — честно ответил я. — Но так лучше, чем молчание.

Мы стояли друг напротив друга, не находя, что сказать дальше, — разговор не закончился примирением, объятиями, облегчением, которого я, возможно, втайне ждал, начиная его. Вместо этого между нами повисло новое, честное, но всё ещё колючее напряжение, которое, как я подозревал, не рассосётся за один вечер.

— Я всё ещё зол, — признался я.

— Имеешь право, — сказал отец. — Я тоже не всё простил тебе за ту ночь. Возможно, нам обоим нужно время.

Я коротко кивнул и вышел из кабинета, не добавив больше ни слова.

В коридоре, на полпути к своей комнате, что-то вдруг качнулось внутри — не физически, а где-то глубже, будто пол под мыслями на мгновение перестал быть твёрдым.

Я замедлил шаг.

«Зачем я вообще это сделал», — подумал я, и мысль прозвучала странно чужой, будто произнесённой не совсем моим голосом. Не потому что я жалел о разговоре — потому что не мог с уверенностью сказать, кто именно из меня решил его начать. Взрослый Артём, привыкший добиваться ясности любой ценой, не терпящий недосказанности? Или пятилетний Артур, которому просто было больно, и который хотел, чтобы отец наконец это заметил?

Границы вдруг смазались. Я попытался вспомнить, как звучал мой голос минуту назад в кабинете — своим, взрослым тоном или по-детски резким, — и не смог. Оба воспоминания наложились друг на друга, слились в одно, неразличимое.

Дойдя до комнаты, я привалился спиной к двери, схватившись за голову — виски вдруг налились тупой, пульсирующей болью, а перед глазами на мгновение всё двоилось, будто я смотрел на мир одновременно из двух разных точек одновременно.

«Кто из нас только что говорил с ним? — мысль путалась сама в себе. — Кто вообще сейчас думает это?»

Боль резко усилилась, вспыхнув где-то за глазами острой, ослепляющей вспышкой, — и пол ушёл у меня из-под ног.

Я открыл глаза в темноте — не в своей комнате, не в замке вообще, а в каком-то бесформенном, сером пространстве, лишённом стен, потолка, любых опознавательных черт.

Напротив меня стоял мальчик. Мой собственный облик — тот же рост, то же лицо, — но с выражением, какого я никогда не видел в зеркале: искажённым чистой, неразбавленной яростью.

— Наконец-то, — произнёс он, и голос его прозвучал моим собственным детским тембром, но с интонацией, которая мне не принадлежала никогда.

Я не успел ничего ответить — его кулак врезался мне в челюсть раньше, чем я осознал движение. Боль оказалась настоящей, оглушительной, и я рухнул на невидимую поверхность под ногами, хватая ртом несуществующий воздух.

— Что... — выдавил я, поднимаясь на одно колено.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — выплюнул он, надвигаясь. — Это моё тело. Мои родители. Моя жизнь, которую я должен был прожить сам — а вместо этого застрял где-то в темноте, пока ты донашиваешь всё, что принадлежит мне, как старую куртку с чужого плеча.

— Я не выбирал это, — сказал я, вставая, всё ещё оглушённый. — Думаешь, я хотел оказаться здесь? Потерять всё, что у меня было?

— Мне плевать, чего ты хотел! — закричал он, и в этом крике прорвалось что-то куда более раненое, чем простая злоба. — Я должен был сам учиться держать этот меч. Сам, впервые, назвать их мамой и папой — по-настоящему, не выторговывая это слово годами, как какую-то уступку. А вместо этого я слушаю, как ты решаешь за меня, чувствуешь за меня, живёшь за меня — в моём собственном теле!

— Ты не настоящий, — сказал я тише, сам не до конца веря собственным словам. — Ты просто часть меня. То, что я подавлял слишком долго.

— Может быть, — он оскалился, — а может, ты просто хочешь в это верить, потому что иначе придётся признать, что ты вор.

Он бросился на меня снова — на этот раз размашистым, неуклюжим замахом, лишённым какой-либо школы или техники. Я машинально уклонился — тело среагировало раньше разума, тем самым обрывочным, дворовым чутьём, которое въелось в меня ещё в прежней жизни: не изящным мечным искусством формы Морэн, а грубой, уличной сноровкой парня, которому не раз доводилось уворачиваться от чужих кулаков на задворках студенческого общежития.

Я перехватил его руку, дёрнул на себя и коротко, без замаха, впечатал кулак ему в рёбра — приём, которому меня когда-то наспех научил Руслан после того, как меня однажды подловили трое пьяных старшекурсников.

Он охнул, отшатнувшись, — и снова бросился в атаку, ещё более хаотично, ещё более отчаянно. У него была ярость. У него не было ничего, чему можно было противопоставить эту ярость технически, — ни единого урока, ни единой драки, в которой он выучил бы, как правильно держать кулак, как гасить чужой удар корпусом, как беречь дыхание в затяжной схватке.

Я блокировал его следующий выпад предплечьем, ударил в ответ — коротко, точно, в челюсть, — и он повалился навзничь, тяжело дыша, кровь на разбитой губе казалась в этом сером, безликом пространстве неестественно яркой.

— Хватит, — выдохнул я, стоя над ним. — Пожалуйста. Хватит.

Он лежал, глядя на меня снизу вверх, — и ярость в его глазах медленно, мучительно уступала место чему-то куда более беззащитному, куда более узнаваемому.

— Я просто хотел жить, — прошептал он. — Хоть немного. Хоть один день — по-настоящему своим.

Я не нашёлся, что ответить. Слова застряли где-то в горле, и прежде чем я успел опуститься рядом, протянуть руку, сделать хоть что-то, — серое пространство вокруг вдруг задрожало, начало рассыпаться, как размытая акварель под дождём.

Я очнулся на полу своей комнаты, привалившись спиной к двери в той же позе, в которой, видимо, потерял сознание. Голова гудела, челюсть — та самая, которую задел кулак во сне, — отзывалась тупой, необъяснимой болью, хотя ни единого синяка на коже, конечно же, не было.

Я долго сидел неподвижно, глядя в темноту комнаты, пытаясь понять, что именно сейчас произошло — обычный ли это сон, порождённый переутомлением и тяжёлым разговором с отцом, или что-то более глубокое, более настоящее, чем я готов был признать.

Слова мальчика — «я просто хотел жить, хоть один день по-настоящему своим» — эхом отдавались в голове, отказываясь стихать.

Я выиграл ту драку. Но, сидя в темноте, я впервые не чувствовал в этой победе ничего похожего на облегчение.

Глава 16

Три дня после того сна я почти не спал.

Не из страха увидеть тот же кошмар снова — а потому что сама попытка заснуть теперь требовала усилия, которого я прежде не замечал за собой: приходилось буквально удерживать мысли в каком-то подобии порядка, следить, чтобы они не расползались, не путались местами, прежде чем позволить себе провалиться в темноту. Разговор с отцом так и остался незакрытым — мы оба вежливо обходили друг друга, оставив обещанное «время» подвешенным где-то между нами, — а слова того мальчика из серого пространства продолжали звучать в голове в самые неподходящие моменты.

«Я просто хотел жить. Хоть один день — по-настоящему своим».

На четвёртое утро я, как обычно, вышел на тренировочный двор ещё до полного рассвета. Гарет уже ждал меня там, разминая плечо после давнего ранения, — привычная, знакомая сцена, повторявшаяся почти без изменений вот уже несколько недель подряд.

— Выглядишь так, будто не спал, — заметил он, окидывая меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Всё нормально, — соврал я.

Он не стал настаивать — просто кивнул на деревянный меч, прислонённый к стойке, и я, как делал это уже сотни раз, поднял его, взвесил в руке, привычно нашёл в теле знакомую точку равновесия.

Или попытался найти.

Стойка «утренний лист» не далась с первого раза.

Не в привычном, знакомом смысле — не та упрямая пара градусов, к которой я давно притерпелся, воспринимая её скорее как старого, надоедливого знакомого, чем настоящую помеху. На этот раз тело просто отказалось слушаться вовсе: колено подогнулось раньше, чем я успел закрепить вес, плечо развернулось не туда, а клинок в руке вдруг ощутился чужим, слишком тяжёлым, будто я держал его впервые в жизни.

Я пошатнулся, едва не упав, и с трудом выровнялся, чувствуя, как жар стыда приливает к лицу.

— Заново, — сказал Гарет, ещё не придавая значения.

Я снова встал в стойку. На этот раз ноги встали правильно — но рука, поднимающая клинок, вдруг дёрнулась в сторону, будто её тянула какая-то невидимая, посторонняя сила, не имеющая отношения к моей собственной воле.

Меч со стуком выпал на камни двора.

Тишина.

— Артур?

Я уставился на собственную ладонь — пустую, чуть подрагивающую, — не понимая, что именно произошло. Пальцы разжались сами. Я этого не хотел. Я точно этого не хотел.

— Извините, — пробормотал я, поднимая клинок. — Соскользнул.

Я снова поднял оружие. Снова встал в стойку. На этот раз замах — простейший, тысячу раз повторённый замах, который тело выполняло уже почти без участия сознания, — вдруг разбился на части прямо посреди движения: рука дёрнулась не туда, корпус не довернулся, а нога, вместо того чтобы шагнуть вперёд, зацепилась сама за себя.

Я упал.

Не эффектно, не драматично — просто неуклюже осел на бок, ударившись локтем о каменные плиты, а деревянный меч отлетел куда-то в сторону с гулким, обидным стуком.

Гарет замер.

Я поднялся, отряхивая колени, чувствуя, как внутри разрастается что-то похожее на панику, — но куда более странную, более чужеродную, чем обычный испуг от неудачи. Будто тело вдруг перестало быть моим до конца, будто внутри него шла какая-то другая, отдельная от меня борьба, о которой я мог судить только по её внешним, катастрофическим последствиям.

— Ещё раз, — сказал Гарет тише, чем обычно.

Я попробовал снова. На этот раз я даже не смог правильно поднять клинок с земли — пальцы будто путались сами в себе, хватка соскальзывала, а простейшее, механическое движение — согнуть локоть, сжать рукоять — вдруг растянулось на несколько неуклюжих, дёргающихся попыток, каких я не совершал даже в самый первый день тренировок, четырёхлетним, едва державшим меч в непривычной ладони ребёнком.

— Что происходит? — спросил Гарет, и в его голосе, обычно ровном и невозмутимом, впервые за всё время нашего знакомства прозвучало нечто похожее на настоящую тревогу.

— Не знаю, — честно ответил я, и голос предательски дрогнул. — Тело просто... не слушается. Как будто я разучился.

— Разучиться так не бывает, — медленно произнёс Гарет, подходя ближе и внимательно разглядывая меня — не как ученика, а как что-то, требующее срочной, настороженной проверки. — Мышечная память так не исчезает за одну ночь. Даже после травмы, даже после болезни человек теряет силу, точность — но не саму способность выполнить простейшее движение.

Он взял мою руку, ощупал пальцы, согнул и разогнул запястье, проверяя — не сломано ли что-то, не онемела ли конечность.

— Больно? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Просто... — я замолчал, не находя слов, чтобы описать то новое, пугающее ощущение, поселившееся в теле после того сна. — Как будто кто-то другой иногда двигает моей рукой. Не я.

Гарет замер, и в его лице что-то мгновенно изменилось — недоверчивая настороженность профессионала уступила место чему-то куда более личному, куда более встревоженному.

— Покажи ещё раз, — сказал он тихо. — Медленно. Просто подними руку. Не меч — просто руку.

Я поднял руку.

Она поднялась — но не плавно, как должна была, а рывками, будто через невидимое сопротивление, будто кто-то внутри меня тянул её назад, вниз, останавливал на полпути.

Гарет побледнел.

Я никогда не видел его таким — не во время тренировок, не в момент возвращения из похода, даже не в тот далёкий вечер, когда он впервые заметил, что форма Дома Морэн отталкивает меня раз за разом. Сейчас на его лице читался неприкрытый, почти суеверный страх — страх человека, увидевшего нечто, чему он не мог найти объяснения в рамках привычного ему мира клинков и мышц.

— Стой здесь, — сказал он резко, отступая на шаг. — Никуда не уходи. Я сейчас же приведу лорда Эдварда. И лекаря.

— Гарет, что не так? — спросил я, чувствуя, как паника окончательно вытесняет остатки самоконтроля. — Скажи мне, что происходит!

— Я не знаю, парень, — ответил он, и в его голосе, уже удаляющемся к воротам двора, прозвучала та самая честная, неприкрытая тревога, которую я слышал у него впервые за всё время нашего знакомства. — Но клянусь, я узнаю.

Я остался один посреди тренировочного двора — с деревянным мечом у ног, с дрожащими, будто чужими руками, и с одной-единственной, леденящей мыслью, отказывающейся уходить.

«Я просто хотел жить. Хоть один день — по-настоящему своим».

Что, если тот сон был не просто сном?

Гарет вернулся быстрее, чем я рассчитывал, — не один. Следом за ним, почти бегом, спешил отец, на ходу застёгивая наспех наброшенный камзол, а замыкал троицу лекарь — тот самый пожилой мужчина в сером балахоне, что четыре года назад проводил ритуал определения дара в круглом зале восточного крыла.

— Что случилось? — отец опустился рядом со мной на колено, обхватывая моё лицо ладонями, вглядываясь в глаза с той паникой, которую я видел у него лишь однажды — в ночь моего похищения... нет. Не было никакого похищения. Мысль мелькнула и тут же растворилась, оставив после себя лишь смутное, необъяснимое чувство дежавю, будто я вспомнил событие, которого никогда не происходило.

— Не знаю, — повторил я, чувствуя, как голос дрожит. — Тело просто перестало слушаться. Ненадолго. Сейчас, кажется, лучше.

— Покажи, — тихо попросил лекарь, опускаясь на корточки напротив.

Я поднял руку — на этот раз плавно, послушно, без единого рывка. Лекарь нахмурился, взял мою ладонь в свои, ощупал пальцы, запястье, надавил на разные точки, задавая короткие, отрывистые вопросы: болит ли здесь, чувствую ли покалывание там, могу ли сжать кулак с полной силой.

Я мог. Всё работало правильно — идеально правильно, будто и не было никакого странного, пугающего сбоя минуту назад.

— Физически с ним всё в порядке, — произнёс наконец лекарь, поднимаясь и оборачиваясь к отцу. — Пульс ровный, реакции нормальные, никаких признаков паралича или повреждения нервов.

— Тогда что это было? — резко спросил Гарет. — Я видел его руку, Освальд. Она двигалась не так, как должна двигаться человеческая рука. Рывками. Против его собственной воли.

Лекарь — тот самый Освальд, которого я поначалу спутал с учителем истории, хотя оба носили это имя, что прежде казалось забавным совпадением, а теперь отчего-то тревожным, — задумчиво погладил бороду, не торопясь с ответом.

— Расскажи мне, что ты чувствовал, — обратился он ко мне. — Точнее. Не «тело не слушалось» — а что именно происходило в тот момент.

Я замялся, пытаясь подобрать слова.

— Как будто... — начал я медленно, — как будто кто-то другой на мгновение оказывался ближе к управлению, чем я сам. Не полностью забирал контроль. Просто был ближе, чем должен быть.

Отец и Гарет обменялись быстрым, тревожным взглядом. Лекарь же, напротив, посмотрел на меня с новым, куда более пристальным интересом — тем самым, каким смотрел четыре года назад, когда камень в круглом зале отказался найти во мне подходящий узор для магии.

— Тебе снились в последнее время необычные сны? — спросил он осторожно.

Я замер. Признаться означало бы объяснить куда больше, чем я готов был раскрыть, — не только сам сон, но и то, кем был тот мальчик, с которым я дрался в сером, безликом пространстве.

— Снился один, — сказал я уклончиво. — Несколько дней назад. Плохой сон.

— Расскажешь подробнее? — мягко попросил лекарь.

Я взглянул на отца — тот кивнул, едва заметно, безмолвно давая понять: сейчас не время скрытничать.

— Я дрался с... с кем-то, — сказал я, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать слишком много. — С кем-то, кто выглядел как я сам. Мы дрались, и я победил. А потом проснулся, и... челюсть болела. Там, где он меня ударил. Хотя синяка не было.

Лекарь долго молчал, обдумывая услышанное, и тишина, повисшая во дворе, показалась мне куда тяжелее любого крика.

— Такое иногда случается, — сказал он наконец, но в голосе не было той уверенности, которая обычно сопровождает подобные заверения. — Разум ребёнка — особенно ребёнка, пережившего сильное потрясение или внутренний конфликт, — порой создаёт... своеобразные способы справиться с грузом. Сны, в которых мы деремся сами с собой, не редкость.

— Но рука, — упрямо повторил Гарет. — Рука двигалась не как во сне. Это происходило наяву, Освальд.

— Знаю, — лекарь вздохнул, впервые за весь разговор позволив себе выглядеть настолько же растерянным, насколько выглядели все остальные. — Признаться, у меня нет объяснения для этой части. Я хотел бы понаблюдать за ним ближайшие несколько дней. Возможно, показать другому специалисту — есть один храмовый лекарь в столице, который разбирается в вопросах... разума и духа куда лучше меня.

— В столице, — повторил отец мрачно. — Это долгий путь.

— Не обязательно ехать прямо сейчас, — успокаивающе сказал Освальд. — Понаблюдаем сначала здесь. Если повторится — тогда решим.

Отец кивнул, хотя по его лицу было ясно: это временное решение его не удовлетворяет ни капли.

Меня отправили отдыхать — уложили в постель посреди дня, будто маленького больного ребёнка, каковым я, по всей видимости, отчасти и оказался, — и весь остаток дня в замке царила непривычная, настороженная тишина, будто все домочадцы вдруг стали ходить чуть тише обычного, разговаривать чуть более приглушёнными голосами.

Леди Кассандра просидела у моей постели почти весь вечер, держа мою руку в своей, — и на этот раз я не отстранился, не напомнил себе о необходимой дистанции. Что-то в сегодняшнем происшествии выбило меня из привычной колеи настолько, что прежние правила, которые я так старательно соблюдал годами, вдруг показались не такими уж важными перед лицом настоящего, необъяснимого страха.

— Тебе не нужно ничего объяснять, — тихо сказала она, заметив, видимо, как я разглядываю потолок, погружённый в собственные мысли. — Просто отдыхай.

— Я не знаю, что со мной происходит, — признался я тихо.

— Знаю, — сказала она. — Мы разберёмся. Вместе.

Она произнесла это слово — «вместе» — так буднично, так естественно, что я не сразу осознал, насколько сильно оно отличалось от всего, что я позволял себе принять за предыдущие годы. Не «я разберусь для тебя». Не «ты справишься сам». Вместе.

Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость последних бессонных ночей наконец накрывает меня с головой, — и, проваливаясь в сон, мысленно взмолился только об одном: чтобы на этот раз, впервые за долгое время, мне приснилось что-то пустое. Без снов. Без драк. Без голосов, обвиняющих меня в краже чужой жизни.

Мне повезло. В ту ночь мне не снилось ничего.

Но где-то на границе сна и бодрствования, в те зыбкие, ускользающие секунды перед самым погружением в темноту, я готов был поклясться, что почувствовал — совсем рядом, будто из-за тонкой, невидимой стены, — чужое, тихое дыхание. Ожидающее. Терпеливое.

Будто кто-то внутри меня просто решил подождать более удобного момента.

Глава 17

Головная боль началась на второе утро после разговора с лекарем — сперва тупая, ноющая, не сильнее обычной усталости, но к полудню она превратилась в нечто настолько острое, что я не смог удержать в руке даже ложку за обедом.

К вечеру я уже не вставал с постели.

Следующие дни слились в один долгий, мучительный туман, из которого память выхватывала лишь отдельные, разрозненные вспышки.

Вот я лежу, свернувшись клубком, прижимая ладони к вискам, будто это могло удержать голову от раскалывания на части. Вот леди Кассандра меняет холодный компресс на моём лбу, что-то тихо приговаривая, — слов я не разбираю, только интонацию, ту самую, которой она убаюкивала меня когда-то давно, в самую первую ночь моей новой жизни. Вот лекарь Освальд, склонившись надо мной, светит в глаза тонким лучом, задаёт вопросы, на которые я не в силах ответить членораздельно.

А потом была кровь.

Это случилось на третий день — резкий, выворачивающий спазм где-то в глубине живота, а следом рвотный позыв, от которого я едва успел склониться над тазом, который заботливо поставили у кровати. То, что вышло, оказалось не просто содержимым желудка — тёмно-алые прожилки, слишком яркие, слишком настоящие, чтобы их можно было принять за что-либо иное.

Леди Кассандра закричала — не громко, скорее задушенно, будто крик застрял у неё в горле раньше, чем успел вырваться полностью. В комнату ворвался отец, следом — лекарь, и дальше всё смешалось в череду встревоженных голосов, прикосновений, суеты, через которую я с трудом продирался сознанием, слишком слабым, чтобы удержать хоть одну связную мысль дольше пары секунд.

Голоса начались в ту же ночь.

Сперва — просто шёпот, неразборчивый, будто кто-то говорил в соседней комнате сквозь толстую стену. Я списывал это на жар, на бред, на естественное следствие болезни. Но шёпот не утихал — наоборот, с каждым часом становился отчётливее, ближе, пока не превратился в узнаваемый, знакомый голос.

«Я просто хотел жить».

Я зажал уши руками, зная — понимая где-то на самом краю сознания, — что это бессмысленно, что голос звучит не снаружи, а где-то глубоко внутри черепа, там, куда ладони не могли дотянуться при всём желании.

«Хоть один день. По-настоящему своим».

— Замолчи, — прошептал я, хотя рядом никого не было, кто мог бы услышать эту просьбу. — Пожалуйста, замолчи.

Голос не замолкал. Он повторялся, снова и снова, сплетаясь с тупой, пульсирующей болью в висках, пока грань между звуком снаружи и звуком внутри не стёрлась окончательно, и я, не выдержав, не помня себя от отчаяния, ударился затылком о деревянное изголовье кровати — резко, один раз, — будто физическая боль могла заглушить ту, другую, невыносимую.

Ощущение оказалось настолько парадоксально облегчающим, что я замахнулся снова.

Второй удар не состоялся — чьи-то руки перехватили меня за плечи прежде, чем голова коснулась дерева, крепко, до боли сжимая, удерживая на месте.

— Нет! — раздался голос Гарета, оказавшегося рядом быстрее, чем я успел осознать его присутствие в комнате. — Нет, парень, только не так.

Он держал меня, пока я вырывался, всхлипывая, бормоча что-то бессвязное про голоса, про то, что нужно заставить их замолчать любой ценой, — держал крепко, но бережно, не давая причинить себе новый вред, пока постепенно, очень постепенно, дрожь в моём теле не начала стихать.

Тем временем, в коридоре у покоев Артура

Леди Кассандра стояла, прижавшись спиной к холодной каменной стене, зажимая рот ладонью, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания. Лорд Эдвард стоял рядом, неподвижный, как статуя, — но кулаки его были сжаты настолько крепко, что костяшки побелели.

— Это не обычная болезнь, — произнёс лекарь Освальд, выйдя из комнаты с осунувшимся, посеревшим лицом. — Я исчерпал всё, что знаю. Мне нужна помощь более сведущего человека.

— Кто? — глухо спросил лорд Эдвард.

— Храмовый лекарь в столице, о котором я говорил. Мастер Верен. Он разбирается в вопросах, которые выходят за рамки обычной медицины — в болезнях разума, духа. Если это то, о чём я думаю...

— О чём вы думаете? — резко спросила леди Кассандра, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Пока не готов сказать точно, — уклончиво ответил Освальд. — Не хочу пугать вас домыслами. Но чем быстрее мастер Верен окажется здесь, тем лучше для мальчика.

Лорд Эдвард коротко кивнул и, не говоря больше ни слова, направился к лестнице — отдавать распоряжения о немедленной отправке гонца в столицу, о лучших лошадях, о том, чтобы дорогу проделали в рекордные сроки, чего бы это ни стоило.

Мастер Верен прибыл спустя шесть дней — сухопарый, немолодой мужчина с проницательными, будто видящими насквозь глазами, облачённый в простую, но опрятную храмовую рясу. Меня к тому времени голоса терзали уже почти не переставая, а тело то и дело сотрясали приступы необъяснимой слабости, будто что-то изнутри медленно, но верно вытягивало из меня силы.

Осмотр длился долго — куда дольше, чем осмотр Освальда. Мастер Верен задавал вопросы тихим, спокойным голосом, ощупывал виски, запястья, что-то бормотал себе под нос на незнакомом, гортанном языке, а один раз, коснувшись моего лба ладонью, вдруг замер, будто наткнулся на что-то неожиданное.

— Внутренний конфликт, — сказал он наконец, обращаясь уже не ко мне, а к собравшимся у двери родителям и Гарету. — Глубокий, застарелый, куда более серьёзный, чем обычная детская тревога. Часть его существа противостоит другой части. Эта борьба истощает тело быстрее, чем оно способно восстанавливаться.

— Можно ли это остановить? — тихо спросила леди Кассандра.

— Замедлить — да, — осторожно ответил мастер Верен. — Я оставлю снадобья, которые облегчат симптомы, приглушат голоса, дадут телу время на восстановление. Но излечить полностью... — он покачал головой. — Этот конфликт коренится не в теле, а глубже. Пока мальчик сам не найдёт способ примириться с тем, что происходит внутри него, снадобья будут лишь отсрочкой, не решением.

Слова эти, произнесённые вслух чужим, посторонним человеком, отозвались во мне странной, горькой узнаваемостью. Он не знал правды — не мог знать, — но каким-то образом безошибочно нащупал самую суть.

Спустя два дня после отъезда мастера Верена, когда голоса наконец немного отступили под действием оставленных им снадобий, а я, обессиленный, но в сознании, лежал в постели, до меня донёсся стук копыт нескольких лошадей во внутреннем дворе — куда больше, чем обычно сопровождало случайного гонца.

Я не мог встать, чтобы посмотреть, — но леди Кассандра, заглянувшая проведать меня чуть позже, объяснила без утайки, впервые за всю болезнь не пытаясь смягчить правду.

— Прибыл твой дедушка, — сказала она. — Лорд Гидеон Марлоу, мой отец. И следом — лорд Гарлан с сыном.

— Зачем? — спросил я слабым голосом.

Она замялась, и в этой заминке я прочитал больше, чем она успела бы объяснить словами.

— Нужно принять решение, Артур, — сказала она наконец, тщательно подбирая слова. — О будущем дома. О том, кто станет его наследником, если... — она не договорила, но я понял без продолжения.

— Если я не поправлюсь, — закончил я за неё.

Она не стала отрицать. Просто крепко сжала мою ладонь, и в её глазах впервые за всё время болезни я увидел не только тревогу за меня, но и что-то похожее на страх — за собственное будущее, за будущее всей семьи, зависшее в эти дни на волоске.

Тем временем, в большом зале Лунного Пика

За длинным дубовым столом расселись пятеро: лорд Эдвард, мрачный и осунувшийся сильнее обычного; леди Кассандра, стиснувшая руки на коленях так крепко, что побелели костяшки; лорд Гидеон Марлоу — высокий, седой старик с тростью, которую он держал не столько для опоры, сколько по старой привычке, оставшейся с военных лет; и лорд Гарлан с Кайденом, приехавшие, как объяснил сам лорд, «не вмешиваться, а быть в курсе», учитывая крепнущую дружбу между наследниками обоих домов.

— Я не понимаю, зачем вообще спешить с подобным разговором, — первым нарушил тишину лорд Гидеон, стукнув тростью об пол для убедительности. — Мальчику плохо, да. Но мастер Верен не сказал, что он умирает. Замена наследника — решение, которое не отменяется одним росчерком пера, если мы поторопимся, а потом Артур поправится.

— Никто не спешит, отец, — тихо возразила леди Кассандра. — Но Эдвард обязан рассмотреть все возможности. Дом не может остаться без чёткого порядка наследования, если...

— Если что? — резко перебил лорд Гидеон. — Договаривай, Кассандра. Если он умрёт? Или если он окажется недостаточно удобным наследником, раз уж мы вспоминаем и ту историю с мечом?

Леди Кассандра вспыхнула, но не нашлась с ответом. Лорд Эдвард, до этого молчавший, наконец заговорил — тяжело, каждое слово будто давалось ему через силу.

— Я не собираюсь менять порядок наследования, — произнёс он твёрдо. — Не сейчас. Не из-за болезни, природу которой мы даже толком не понимаем. Лоуэну нет ещё и года. Даже если бы я хотел рассмотреть такую возможность всерьёз, для этого попросту нет оснований — ни один ребёнок в этом возрасте не готов принять на себя подобный груз, случись что с Артуром.

— Тогда зачем было созывать это собрание вообще? — спросил лорд Гарлан, до этого молчавший, с искренним недоумением.

— Затем, — глухо ответил лорд Эдвард, — что если Артур не поправится... совсем... дому всё равно понадобится ясность. Не сейчас. Но однажды. Я предпочитаю, чтобы эта ясность существовала заранее, а не рождалась в панике.

Лорд Гидеон долго разглядывал зятя тяжёлым, изучающим взглядом, а затем медленно кивнул, будто удовлетворившись услышанным объяснением.

— Разумно, — признал он неохотно. — Хотя я по-прежнему считаю, что вы поторопились с самим созывом. Мальчику нужно, чтобы семья верила в его выздоровление, а не считала запасные варианты у него за спиной.

— Мы верим, — резко сказала леди Кассандра. — Именно поэтому я и хочу, чтобы этот разговор закончился сегодня же, раз и навсегда, без возможности возвращаться к нему снова при первой же неудаче.

За столом повисла тяжёлая, неловкая тишина. Кайден, всё это время сидевший тихо рядом с отцом, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди взрослых разговоров о жизни и смерти его друга, вдруг подал голос — тихо, но твёрдо:

— Он поправится, — сказал он с той упрямой, детской уверенностью, которая не признаёт статистики и осторожных медицинских оговорок. — Артур не из тех, кто сдаётся. Я его знаю.

Слова мальчика, произнесённые без всякой политической расчётливости, свойственной остальным взрослым за столом, неожиданно разрядили повисшее напряжение. Лорд Гидеон коротко, невесело усмехнулся.

— Устами младенца, — пробормотал он. — Хорошо. Пусть будет так, как решил Эдвард. Никаких изменений в порядке наследования. Пока.

Собрание закончилось без окончательного, письменного решения — лишь молчаливым, напряжённым согласием оставить всё как есть, отложив самый страшный вопрос на неопределённое будущее, которое, как надеялся про себя каждый из присутствующих, никогда не наступит.

Глава 18

Через месяц после отъезда мастера Верена в зеркале на меня смотрел кто-то, кого я с трудом узнавал.

Кожа приобрела нездоровый, серый оттенок. Под глазами залегли тёмные, почти чёрные круги, не сходившие уже неделями. Я похудел — заметно, несмотря на то что леди Кассандра лично следила, чтобы я доедал каждую порцию, — а руки, когда-то покрытые мозолями от тренировок, теперь выглядели тонкими, почти прозрачными, будто принадлежали не мальчику, а старику.

Снадобья мастера Верена помогали — по крайней мере, первое время. Ежедневная доза глушила голоса до едва различимого фона, притупляла ту постоянную, ноющую боль в висках, которая иначе не отпускала ни на минуту. Я привык к горькому вкусу настойки, привык к лёгкому, обволакивающему туману в голове, который она оставляла после себя, — привык настолько, что перестал представлять, каково это, просыпаться утром без немедленной, автоматической мысли о том, когда пора принимать следующую дозу.

Но раз в неделю, с пугающей, неотвратимой регулярностью, снадобье переставало действовать вовсе.

В такие дни боль возвращалась не постепенно, а разом — будто внутри черепа взрывалось что-то раскалённое, растекающееся по каждой жилке, каждому нерву. Не просто головная боль. Ощущение, для которого я не находил других слов, кроме одного, самого точного: будто меня медленно варили заживо в котле, и никакая доза снадобья, никакая порция обезболивающего не могла погасить этот внутренний огонь, а лишь чуть отсрочить его на несколько мучительных часов.

Голоса в такие дни тоже возвращались — громче, настойчивее, чем обычно, будто выжидали именно этого момента слабости, чтобы прорваться сквозь притупляющий эффект лекарства.

Родители старались быть рядом в такие дни. Леди Кассандра сидела у постели часами, держа мою руку, гладя лоб влажной тканью, — а я, сквозь пелену боли, иногда ловил себя на том, что цепляюсь за её прикосновение как за единственную нить, связывающую меня с реальностью, которая в такие моменты становилась почти неразличимой.

Отец приходил реже — не потому что не хотел, а потому что, как я подозревал, не выносил вида собственного беспомощного сына, не в силах ничего исправить своими руками, привыкшими решать проблемы клинком, а не бессильным ожиданием.

Той ночью снадобье не подействовало вовсе.

Я не помню точного момента, когда боль стала невыносимой, — помню лишь, как проснулся в темноте от собственного сдавленного стона, а голоса — на этот раз не один, а будто целый хор, наслаивающийся друг на друга, — заполнили голову настолько плотно, что не осталось места ни для одной другой мысли.

«Хоть один день. По-настоящему своим».

«Ты вор».

«Отдай».

Я зажал уши руками — бесполезный, отчаянный жест, который никогда не помогал, но тело всё равно тянулось к нему снова и снова. Слёзы текли сами собой, не от жалости к себе, а от чистой, животной невозможности вынести это ни секундой дольше.

Я не помню, как поднялся с кровати. Не помню, как оказался у стены.

Помню только глухой, тяжёлый звук первого удара — и то короткое, парадоксальное облегчение, которое он принёс, ту крошечную долю секунды, когда физическая боль ненадолго заглушила ту, другую, невыносимую.

Второй удар оказался сильнее первого.

Гарет ворвался в комнату, когда я готовился нанести третий.

Я не слышал, как открылась дверь, — не слышал ничего, кроме собственного оглушительного, разрывающего голову хора чужих голосов, — но чужие руки обхватили меня со спины со всей силы, рывком оттаскивая от стены за секунду до нового удара.

— Нет! — закричал Гарет, и в его голосе прозвучал такой неприкрытый, животный ужас, какого я никогда прежде у него не слышал. — Нет, нет, нет — Артур, посмотри на меня!

Я не мог. Тело выгибалось в его руках, вырываясь, всё ещё рвущееся обратно к стене, к тому короткому, обманчивому облегчению, — а по виску, я смутно чувствовал, текло что-то тёплое, густое, стекающее к подбородку, капающее вниз, на пол, на ночную рубашку.

Крови оказалось немало — куда больше, чем можно было ожидать от простого рассечения кожи. Позже, когда всё уже случилось, леди Кассандра рассказывала, что на стене остался тёмный, страшный след, который слуги отмывали два дня, не в силах до конца избавиться от бурого пятна, впитавшегося в старый, пористый камень.

Гарет не отпускал меня, даже когда я обмяк в его руках, теряя сознание от смеси боли, изнеможения и кровопотери, — держал крепко, прижимая к себе, будто одной физической хваткой мог удержать меня по эту сторону чего-то, куда я едва не соскользнул той ночью.

Я очнулся спустя, наверное, несколько часов — голова перевязана, тело слабое настолько, что даже поднять руку казалось непосильной задачей, а комната полна людей: лекарь Освальд, спешно вызванный среди ночи; леди Кассандра, сидевшая рядом с лицом, опухшим от слёз; отец, стоявший у окна спиной ко всем, плечи его подрагивали едва заметно, но безошибочно узнаваемо.

— Артур, — прошептала леди Кассандра, заметив, что я открыл глаза, и бросилась ко мне, обхватывая ладонями моё лицо с такой отчаянной, почти болезненной осторожностью, будто боялась, что я рассыплюсь от одного лишнего прикосновения. — Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь.

Я попытался ответить — и вместо связных слов из горла вырвался лишь тихий, надломленный всхлип, тот самый детский, беззащитный звук, который я так долго, так упрямо запрещал себе издавать.

— Мама, — прошептал я, и на этот раз это не было случайностью, не было паникой над задыхающимся братом, не было оговоркой, которую можно списать на обстоятельства. Я произнёс это слово осознанно, впервые за пять с лишним лет позволив себе просто нуждаться в ней — без вины, без внутреннего сопротивления, без попытки тут же взять его обратно.

Леди Кассандра замерла на долю секунды — а затем разрыдалась в полный голос, прижимая меня к себе так крепко, что я почувствовал, как колотится её сердце, будто пыталось передать мне часть собственной, живой силы.

— Я здесь, — повторяла она снова и снова, уткнувшись в мои волосы. — Я здесь, я здесь, я никуда не уйду.

Отец у окна наконец обернулся — и я впервые в жизни увидел на его лице неприкрытые, текущие без стеснения слёзы, слёзы человека, который весь вечер, видимо, стоял так, отвернувшись, потому что не мог позволить себе плакать на глазах у остальных, но не мог и уйти, оставив сына в такую ночь.

Он подошёл, опустился на колено рядом с кроватью, накрыл своей большой, тяжёлой ладонью одновременно и мою руку, и руку леди Кассандры.

— Мы найдём способ, — сказал он хрипло. — Чего бы это ни стоило. Я не потеряю тебя из-за того, чего сам не понимаю.

Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость — не мучительная, изматывающая усталость последних недель, а простая, почти умиротворяющая — накрывает меня с головой, и впервые за долгое время позволил себе просто существовать в этом моменте, не анализируя, не выстраивая внутренних стен, не деля себя на Артёма и Артура.

Просто быть тем, кем я, кажется, всегда медленно, мучительно становился всё это время.

Сыном. Их сыном.

Гарета я нашёл — вернее, он сам нашёл меня — только на следующее утро, когда родители наконец позволили себе ненадолго отойти от моей постели, чтобы немного поспать самим.

Он сидел в коридоре прямо на полу, привалившись спиной к стене напротив моей двери, — не ушёл на ночь к себе, остался здесь, будто караулил на случай, если понадобится снова. Увидев, что я, пошатываясь, вышел в коридор, опираясь на дверной косяк, он тут же вскочил, готовый броситься на помощь при первом же признаке слабости.

— Тебе нельзя вставать, — сказал он резко, хотя в голосе слышалось больше облегчения, чем упрёка.

— Захотелось воздуха, — соврал я, хотя настоящей причиной было простое желание увидеть его — убедиться, что вчерашняя ночь была реальной, а не очередным обрывком лихорадочного бреда.

Гарет долго молчал, разглядывая повязку на моей голове, а затем вдруг притянул меня к себе — неловко, коротко, совсем не по-мужски сдержанно, как обычно позволял себе прежде.

— Ещё секунда, — произнёс он глухо, не отпуская, — и я бы не успел.

— Но успел, — тихо сказал я.

— Успел, — эхом откликнулся он, и в этом единственном слове прозвучало столько невысказанного, накопленного за долгие месяцы моего упрямого, одинокого пути, что я, вопреки собственной привычке держать дистанцию, обнял его в ответ — впервые за всё время нашего знакомства позволив себе эту простую, ничем не заслуженную близость.

Лекарь Освальд осмотрел меня в тот же день, аккуратно сменил повязку, придирчиво проверил зрачки, реакции, силу хватки — и, закончив осмотр, впервые за долгие недели произнёс нечто похожее на осторожную надежду.

— Голоса? — спросил он.

Я прислушался к себе — к той внутренней тишине, которая, к собственному изумлению, действительно царила внутри черепа этим утром, впервые за много дней не нарушаемая ни единым посторонним шёпотом.

— Тихо, — признал я. — Пока тихо.

— Это хороший знак, — сказал Освальд, хотя по его лицу было заметно: он не готов давать твёрдых обещаний. — Но не обманывайся раньше времени. То, что случилось этой ночью, — не излечение. Возможно, лишь временное затишье. Я бы хотел, чтобы ты продолжал приём снадобий и извещал нас при малейшем ухудшении.

— Хорошо, — сказал я, слишком уставший, чтобы спорить или тревожиться сверх меры.

Ближе к вечеру леди Кассандра принесла ко мне в комнату Лоуэна — уже вовсю ковыляющего на неуверенных, но полных решимости ножках, — усадив его на край моей кровати под бдительным присмотром.

Брат уставился на повязку на моей голове с той серьёзной, сосредоточенной хмуростью, с которой годовалые дети разглядывают всё новое и непонятное, а затем неожиданно, без всякого предупреждения, потянулся вперёд и осторожно, будто боясь сделать больно, коснулся пальчиком краешка бинта.

— Бо-бо, — произнёс он одно из немногих слов, которые уже успел освоить, серьёзно глядя на меня снизу вверх.

— Бо-бо, — согласился я, невольно улыбаясь этой незамысловатой, но абсолютно искренней заботе. — Но уже лучше.

Лоуэн, судя по всему, вполне удовлетворившись этим ответом, тут же переключил внимание на край одеяла, принявшись деловито его теребить, — а я, глядя на него, впервые позволил себе почувствовать нечто похожее на настоящую, простую нежность к этому маленькому, требовательному существу, для которого я, оказывается, всё это время незаметно успел стать не просто безучастным старшим братом, а кем-то, чьё присутствие имело значение.

Леди Кассандра, наблюдавшая эту сцену со стороны, ничего не сказала — просто тихо улыбнулась, и в этой улыбке было куда больше, чем могли бы передать любые слова.

Той ночью, впервые за долгое время, голоса не вернулись вовсе. Я уснул легко, без страха, без привычного ожидания боли, — и хотя я знал, где-то на самом краю сознания, что Освальд прав, что затишье может оказаться временным, что настоящая причина всего произошедшего по-прежнему остаётся неразгаданной тайной, спрятанной глубоко внутри меня, — в ту ночь, впервые за очень долгое время, я позволил себе просто спать спокойно.

Глава 19

Голоса не возвращались.

Не сразу, не за одну ночь я решился в это поверить — первую неделю после того страшного случая я просыпался по утрам с невольно напряжённым, ожидающим слухом, будто готовясь в любую секунду снова услышать знакомый, ненавистный шёпот. Но проходил день за днём, а внутри царила лишь обычная, ничем не потревоженная тишина — та самая, которую прежде я, кажется, вовсе не умел ценить, пока не потерял её на несколько недель подряд.

Рана на голове заживала медленнее, чем хотелось бы, — Освальд настоял на недельном постельном режиме, а затем ещё на двух неделях, когда мне позволялось разве что медленно прогуливаться по коридорам замка, но никак не возвращаться к тренировкам. Я, к собственному удивлению, не особо возражал. Тело всё ещё чувствовало себя чужим, слабым сосудом, которому требовалось время, чтобы снова стать привычным инструментом, а не источником постоянной тревоги.

— Доброе утро, мама.

Слово далось мне на удивление легко в то утро — куда легче, чем я мог представить неделей раньше, — и всё же каждый раз, произнося его, я ощущал лёгкую, непривычную дрожь где-то внутри, будто до сих пор не до конца верил, что имею на это право.

Леди Кассандра — нет, просто мама, — поднимала на меня взгляд каждый раз с одинаковым, тщательно сдерживаемым выражением, в котором смешивались радость и осторожность, будто она боялась спугнуть эту новую, хрупкую привычку излишним восторгом.

— Доброе утро, — отвечала она неизменно ровным голосом, хотя пальцы её на краю чашки чуть заметно вздрагивали при каждом повторении этого простого, ежедневного ритуала.

Между нами теперь возникла странная, немного неловкая нежность — та, что появляется между людьми, слишком долго державшими дистанцию, а теперь не совсем понимающими, как правильно вести себя в новой близости. Я то и дело ловил себя на непривычном порыве взять её за руку просто так, без повода, — и тут же смущённо одёргивал себя, не зная, уместно ли это, — а она, кажется, испытывала похожее смущение с другой стороны, слишком часто извиняясь за мелкие, ничего не значащие проявления заботы, будто до сих пор боялась показаться навязчивой.

— Прости, — сказала она однажды, поймав себя на том, что в третий раз за завтрак поправляет мне воротник рубашки. — Просто отвыкнуть сложнее, чем привыкнуть, наверное.

— Всё в порядке, — сказал я, и, вопреки собственной привычке скрывать подобные порывы, неловко, но искренне добавил: — Мне нравится.

Она моргнула, явно не ожидав такого прямого признания, а затем улыбнулась — той самой, светлой, ничем не омрачённой улыбкой, какой я не видел у неё уже очень давно.

Письмо от Кайдена пришло спустя две недели — судя по неровному, торопливому почерку и обилию клякс, написанное явно второпях, без черновика.

«Артур, ты идиот, — начиналось послание без каких-либо вступительных любезностей. — Отец рассказал, что ты чуть не проломил себе голову о стену. Ты хоть представляешь, как глупо это звучит? "Наследник без магии, зато мечник" — а потом чуть не умирает, ударяясь головой, как баран. Элоиза сказала, что я не должен так шутить, но раз ты жив достаточно, чтобы прочитать это письмо, значит, шутить уже можно, верно?»

Я невольно рассмеялся вслух, впервые за долгое время испытывая лёгкость, не омрачённую ни тревогой, ни скрытым вторым смыслом.

«В общем, поправляйся быстрее, — продолжалось письмо. — Я тренируюсь каждый день, чтобы в следующий раз надрать тебе зад без всякой жалости к твоей больной голове. Элоиза передаёт привет и говорит, что надеется однажды рассказать тебе что-то важное, когда сама будет готова — не спрашивай меня, что это значит, я сам без понятия, у неё вечно свои тайны.

Твой друг, Кайден.

P.S. Отец говорит, что если ты снова попытаешься удариться головой о стену, он лично приедет и надерёт уши тебе, а заодно и Гарету, за то, что не уследил вовремя. Так что не пытайся, ладно?»

Я перечитал письмо дважды, чувствуя, как грубоватый, беззлобный юмор Кайдена странным образом действует на меня целительнее любого снадобья мастера Верена.

Гарет, узнав о письме, потребовал зачитать его вслух — и, дослушав до конца, разразился коротким, но искренним смехом, редким гостем на его обычно сдержанном лице.

— Хороший парень, — заключил он, покачав головой. — Грубый, но правильный.

— Ты тоже теперь надираешь мне уши? — спросил я с притворной опаской.

— Ещё чего, — фыркнул Гарет. — Но раз уж отец Кайдена грозится приехать специально ради этого, буду следить за тобой ещё внимательнее прежнего. Считай это официальным предупреждением.

Мы сидели во внутреннем дворе — впервые за долгое время просто сидели, без тренировки, без напряжённых разговоров, — и Гарет, разглядывая меня прищуренным, изучающим взглядом, вдруг спросил куда серьёзнее обычного:

— Как рука?

Я поднял ладонь, покрутил запястьем, проверяя.

— Слушается, — сказал я, и это была чистая правда. — Полностью.

— Хорошо, — тихо произнёс он, и в этом единственном слове снова прозвучало то самое, невысказанное облегчение, что и в то утро в коридоре. — Через неделю вернёмся к тренировкам. Медленно. Без формы для начала — просто разомнём тело.

— Договорились.

Отец в те дни стал непривычно, почти неловко внимателен — то заглядывал в мою комнату без особого повода, просто убедиться, что всё в порядке, то предлагал совместные прогулки по крепостной стене, во время которых мы, по большей части, просто молчали, глядя на горы, — но само это молчание, лишённое прежнего напряжения, ощущалось теплее любых слов.

— Я боялся, — признался он однажды, во время одной из таких прогулок, глядя куда-то вдаль, на заснеженные вершины хребта. — По-настоящему боялся, впервые за долгое время. Не за дом. Не за наследие. За тебя.

— Знаю, — сказал я тихо.

— Тот разговор, который мы так и не закончили до конца, — продолжил он, — про пощёчину, про Лоуэна... Я хочу, чтобы ты знал: та ночь всё расставила по местам куда яснее, чем любые слова. Ты мой сын. Не вариант. Не запасной план. Сын.

Я не нашёлся с ответом сразу — просто протянул руку, коротко сжимая его ладонь, лежавшую на каменном парапете стены, — и он ответил тем же, крепким, безмолвным пожатием, куда более красноречивым, чем любые дальнейшие извинения.

Спустя месяц после той страшной ночи, когда рана на голове окончательно зажила, оставив после себя лишь тонкий, едва заметный шрам под волосами, вся семья собралась на ужин во внутреннем саду — тёплый, безветренный вечер, редкая роскошь для северных гор даже в разгар лета.

Лоуэн, уже уверенно топая на своих коротких ножках, носился между цветочными клумбами, то и дело падая на мягкую траву под общий, беззлобный смех взрослых, а мама — я всё ещё привыкал к этому слову, но каждый раз оно давалось чуть легче предыдущего — ловила его в объятия, кружа над головой, пока он не заходился восторженным, звонким визгом.

— Артур! — позвал Лоуэн, требовательно протягивая ко мне пухлые ручки. — Ещё, ещё!

Я подхватил его, покружил, как только что делала мама, — осторожно, помня о недавней слабости, но с искренним удовольствием, — и его заливистый, беспричинный детский смех отозвался во мне чем-то настолько простым и светлым, что на мгновение я забыл вообще о существовании голосов, снадобий, врачебных предупреждений, скрытых тайн собственного происхождения.

Просто вечер. Просто семья. Просто дом.

Отец, наблюдавший эту сцену со своего места за столом, поймал мой взгляд и коротко улыбнулся — той самой, редкой, ничем не омрачённой улыбкой, — а мама рядом с ним тихо произнесла что-то, чего я не расслышал издалека, но что заставило его рассмеяться в голос.

Я опустил Лоуэна на землю, позволяя ему снова умчаться в погоню за бабочкой, и на мгновение замер, оглядывая эту простую, ничем не примечательную картину — сад, семью, тёплый летний вечер, — впервые за очень долгое время ощущая не тревогу перед неизвестным будущим, а нечто куда более редкое и драгоценное.

Спокойствие.

Хрупкое, возможно, временное — но настоящее.

Глава 20

Два года — не такой уж большой срок, если считать его цифрами. Но если считать его тем, сколько раз я за это время падал и поднимался снова, он ощущался длиннее, чем вся моя прежняя, взрослая жизнь до того злополучного перекрёстка.

Форма Дома Морэн так и не покорилась мне полностью — та упрямая пара градусов по-прежнему давала о себе знать в особенно сложных связках, — но за эти два года разница между «не получается» и «почти получается» стала настолько тонкой, что Гарет, наблюдая за очередной серией моих ударов минувшей осенью, впервые в жизни произнёс слово, которого я не слышал от него ни разу за все предыдущие годы тренировок:

— Прилично.

Не «сойдёт». Не «уже лучше». Просто — прилично. Для Гарета это было равносильно оде, исполненной хором придворных бардов.

Голоса не возвращались. Ни разу за эти два года — хотя лекарь Освальд по-прежнему настаивал на ежегодном осмотре у мастера Верена, а сам я, просыпаясь по утрам, всё ещё ловил себя на коротком, почти незаметном мгновении внутренней тишины, за которую каждый раз безмолвно благодарил неизвестно кого.

Лоуэну исполнилось три — шумный, любопытный, обожающий задавать вопросы быстрее, чем кто-либо успевал на них ответить, ребёнок, повсюду таскавшийся за мной с упрямой преданностью, свойственной только младшим братьям. Маму я называл мамой теперь так же естественно, как дышал, — то первое, неловкое усилие давно растворилось в привычке, которая перестала ощущаться усилием вовсе.

А сегодня мне исполнялось восемь лет.

Праздник, по настоянию отца, устроили скромный — только семья, Гарет да пара ближайших слуг, — но именно эта скромность делала вечер по-настоящему тёплым, лишённым той натужной торжественности, которая часто сопровождает подобные даты в знатных домах.

— С днём рождения, — торжественно провозгласил Лоуэн, вручая мне явно самостоятельно, без помощи взрослых, слепленную из глины фигурку, отдалённо напоминавшую то ли меч, то ли странную птицу, определить точнее не представлялось возможным. — Я сам сделал!

— Это прекрасно, — искренне сказал я, принимая подарок с той серьёзностью, которой заслуживал труд трёхлетнего скульптора. — Это меч?

— Дракон, — обиженно поправил Лоуэн.

— Конечно, дракон, — тут же исправился я под сдержанные смешки родителей. — Самый грозный дракон, какого я видел.

Мама подарила мне книгу — не учебный трактат, а настоящий, переплетённый в тиснёную кожу роман о странствиях, — вместе с коротким, но прочувствованным пожеланием, чтобы у меня наконец нашлось время читать не только ради знаний, но и ради удовольствия. Отец же протянул небольшой свёрток, в котором, к моему изумлению, оказался новый меч — не деревянный тренировочный, а настоящий, тонкий, идеально сбалансированный клинок, явно выкованный на заказ под мой рост и вес.

— Не для сражений, — уточнил отец, заметив моё удивление. — Для тренировок следующего уровня. Гарет считает, что тебе пора привыкать к весу настоящей стали.

Я взял клинок в руки, ощущая непривычную тяжесть — не подавляющую, а скорее многообещающую, — и почувствовал, как что-то внутри отзывается тихим, глубоким удовлетворением.

— Спасибо, — сказал я, и слово это, произнесённое искренне, без малейшей доли прежней настороженности, далось мне легче, чем далось бы два года назад любое другое проявление благодарности этой семье.

Гарет, до этого молча наблюдавший за раздачей подарков, протянул мне последний свёрток — куда более потрёпанный на вид, перевязанный простой бечёвкой.

— От меня скромнее, — сказал он с кривой усмешкой. — Но по-своему полезнее прочего.

Внутри оказался потрёпанный, явно не новый, но тщательно сохранённый дневник в кожаном переплёте — исписанный убористым, чужим почерком, полный набросков стоек, схем движений, коротких заметок.

— Это дневник моего собственного учителя, — пояснил Гарет, заметив мой недоумевающий взгляд. — Того, кто когда-то тоже не подходил ни под одну существующую форму и был вынужден искать что-то своё. Не спеши с этим — просто держи под рукой. Может, однажды пригодится.

Я не нашёлся с ответом сразу — лишь крепко сжал потрёпанный переплёт, чувствуя, как это простое, невзрачное подношение весит куда больше любого другого подарка, полученного в тот день.

Письмо от Кайдена — как оказалось, единственное, что он успел выслать заранее, зная, что сам приехать не сможет из-за зимней распутицы на южных дорогах, — пришло с той же характерной неаккуратностью почерка, что и предыдущее.

«С днём рождения, старик! Восемь лет — это уже почти взрослый, скоро придётся вести себя прилично, мне тебя жаль. Элоиза передаёт поздравления и говорит, что помнит своё обещание — расскажет тебе всё при следующей встрече, когда бы она ни случилась. Я, как обычно, без понятия, о чём речь, но раз сестра довольна, буду довольным тоже. Готовься к спаррингу следующим летом — на этот раз я тренировался по-настоящему, без шуток».

Я улыбнулся, откладывая письмо в сторону, — обещание Элоизы по-прежнему оставалось загадкой, но теперь, впервые, я подумал о ней не с тревогой, а с любопытством, лишённым прежнего груза собственных нерешённых тайн.

Праздник близился к концу, когда во внутреннем дворе раздался стук копыт — не привычный, будничный звук, а нечто иное: три всадника в форме королевских гонцов, чьи плащи были украшены гербом короны, спешивались у самых ворот с той срочностью, которая безошибочно свидетельствовала об официальном, не терпящем отлагательств деле.

Отец вышел встречать их лично, оставив праздничный стол, и я, вопреки требованиям этикета, поднялся следом, движимый неясной, тревожной интуицией.

Старший из гонцов, спешившись, извлёк из седельной сумки свиток, скреплённый массивной королевской печатью, и с подобающей случаю торжественностью протянул его лорду Эдварду.

— Указ его величества, — произнёс гонец. — Для всех домов северных и западных пределов королевства. Срочно и безотлагательно.

Отец сломал печать, развернул свиток, и по мере того, как его взгляд скользил по строчкам, лицо его становилось всё мрачнее.

— Прочти вслух, — тихо попросила подошедшая мама, обнимая за плечи прижавшегося к ней Лоуэна.

Отец откашлялся и начал читать — размеренным, официальным тоном, каким читают документы государственной важности:

«Волей и властью Короны, доводится до сведения всех благородных домов северных и западных пределов:

Собранные за минувший год свидетельства — исчезновения путников и торговцев, разорение приграничных поселений, использование запрещённой магии против представителей закона и порядка — с достаточной ясностью указывают на организованную, скоординированную деятельность общества, именующего себя Орденом Забвения.

Означенный Орден объявляется врагом Короны. Всем лордам приграничных земель надлежит немедленно усилить бдительность, укрепить оборону вверенных им территорий и без промедления докладывать о любых свидетельствах присутствия означенного Ордена — символике, изустных свидетельствах, необъяснимых происшествиях — напрямую в столицу.

Всем лордам северных пределов надлежит явиться на совет в столицу к первому снегу для координации дальнейших действий Короны против означенной угрозы.

Да хранит Корона свои земли и свой народ».

Тишина, повисшая во дворе после того, как отец закончил читать, показалась мне самой плотной из всех, что я когда-либо переживал.

— Орден Забвения, — тихо повторила мама, крепче прижимая к себе Лоуэна. — Название звучит... намеренно.

— Возможно, потому что так и есть, — мрачно отозвался Гарет, подошедший ближе и разглядывающий свиток через плечо лорда Эдварда с плохо скрываемым узнаванием. — Организованность западных мародёров. Пропавшие торговцы у нашего собственного брода. Беспокойство животных на постах. Всё это время это была не череда случайностей.

Отец медленно свернул свиток, глядя куда-то вдаль, за пределы крепостных стен, туда, где горы постепенно растворялись в вечерних сумерках.

— Первый снег, — произнёс он тихо. — Значит, у нас есть месяц, чтобы подготовиться к худшему.

Я стоял рядом, сжимая в одной руке потрёпанный дневник неизвестного учителя, в другой — рукоять нового, ещё не опробованного клинка, и чувствовал, как всё моё существо, столько лет разрывавшееся между двумя жизнями, двумя именами, двумя наборами воспоминаний, вдруг на мгновение застыло в единой, отчётливой мысли.

Восемь лет прошло с той дождливой ночи на перекрёстке. Восемь лет — с той золотистой, слепящей вспышки нового мира.

И, судя по всему, самое сложное в этой истории ещё только начиналось.

— Ну что, — произнёс я вслух, сам удивившись неожиданной, суховатой иронии в собственном голосе, — насколько я понимаю, отпраздновать спокойный день рождения было бы слишком просто для меня?

Гарет уставился на меня с нескрываемым изумлением, будто услышал что-то невозможное из уст восьмилетнего мальчика. Отец же, вопреки мрачности момента, вдруг усмехнулся — коротко, невесело, но искренне.

— Кажется, — заметил он, — ты начинаешь взрослеть не только телом.

Я и сам не был до конца уверен, откуда взялась эта фраза — сухая, почти циничная, совершенно не в духе того осторожного, вечно сдержанного мальчика, каким я был ещё год назад. Но, произнеся её, я вдруг ощутил странное, тревожное узнавание — будто где-то на границе между Артёмом и Артуром наконец начала проступать третья, отдельная личность, рождённая на стыке обеих.

Тот, кем я, возможно, только начинал становиться.

Взглянув в темнеющее небо, где уже проступали две бледные, едва заметные луны, я думал не о доме на дождливом перекрёстке, оставшемся в прошлом навсегда, — я думал о том, что бы это ни было, Орден Забвения, приближающийся к границам моего нового дома, я, кажется, впервые за восемь лет был по-настоящему готов встретить его не в одиночку.

Глава 21

Дорога до столицы заняла двенадцать дней — куда дольше, чем я представлял себе по картам мастера Освальда, где расстояния всегда казались обманчиво короткими, сведёнными к аккуратным линиям и цифрам миль.

— Едешь со мной, — сказал отец за неделю до отъезда, тоном, не терпящим возражений, хотя по глазам было видно: он и сам не до конца уверен, правильное ли это решение. — Пора тебе увидеть двор своими глазами, а не только через уроки мастера Освальда.

Мама восприняла новость с плохо скрываемой тревогой — Орден Забвения по-прежнему оставался призрачной, необъяснённой угрозой, а везти восьмилетнего наследника в самое сердце политических интриг казалось ей, судя по долгим, напряжённым взглядам, брошенным на отца в вечер объявления, не самой очевидной идеей.

— Он готов, — только и сказал отец, будто эти два слова закрывали любые дальнейшие возражения.

Готов я был или нет, выяснить предстояло уже в дороге.

Столица оказалась не такой, как я представлял её по учебным картам, — не единым, аккуратным пятном на бумаге, а живым, шумным, вечно движущимся организмом, где узкие улочки внезапно сменялись широкими проспектами, а бедные кварталы соседствовали с роскошными особняками знати настолько тесно, что порой их разделяла лишь одна улица.

Королевский замок возвышался над городом на естественном холме — куда крупнее и пышнее Лунного Пика, с высокими шпилями, украшенными флагами всех цветов радуги, обозначавшими гербы съехавшихся со всего королевства домов.

— Держись рядом, — тихо велел отец, когда мы спешились у главных ворот. — Ни с кем не заговаривай первым, если не уверен в его положении относительно нашего. Слушай больше, чем говоришь.

Я коротко кивнул, вспоминая уроки госпожи Ирис о титулах и обращениях, которые сейчас, среди настоящего скопления знати всех рангов, вдруг обрели куда более острую, практическую значимость, чем во время учебных занятий в замковой библиотеке.

Большой зал совета поразил меня прежде всего своими масштабами — высокие сводчатые потолки, длинный стол, за которым уже рассаживались лорды со всех северных и западных пределов королевства, каждый со своей свитой, каждый в сопровождении гербовых знамён, обозначавших принадлежность к тому или иному дому.

Отца встречали с уважением — не самым высоким, но и не пренебрежительным, — многие кивали ему издалека, кто-то подходил лично поприветствовать, обмениваясь короткими, но многозначительными фразами о «трудных временах» и «необходимости единства».

Я держался позади, как и было велено, наблюдая за этим сложным, многослойным танцем вежливости, за которым безошибочно угадывались настоящие, куда менее вежливые расчёты.

— Лорд Морэн, — раздался вдруг знакомый голос, и я, обернувшись, увидел барона Уилфорда — того самого дальнего родственника матери, чья снисходительность когда-то давно, много лет назад, заставила меня спонтанно выдумать несуществующее название стиля меча. Он заметно постарел, но узнаваемая манера смотреть на собеседника чуть свысока никуда не делась. — Не ожидал встретить вас здесь. Впрочем, полагаю, Орден Забвения касается сейчас всех северных домов в равной степени.

— Барон, — сухо кивнул отец. — Не думал, что южные земли настолько обеспокоены северными делами.

— Беспокоятся все, кому есть что терять, — усмехнулся Уилфорд, скользнув взглядом по мне. — А это, я так понимаю, наследник? Помнится, в последний раз я видел его совсем крохой, безуспешно осваивающим фамильный клинок.

— Он справляется, — коротко ответил отец, и в его голосе прозвучало ровно столько холода, сколько требовалось, чтобы дать понять: тема закрыта.

Уилфорд, впрочем, не унимался, обращаясь напрямую ко мне с той же снисходительной улыбкой, которую я так хорошо помнил.

— Ну, юный наследник, надеюсь, за эти годы вы наконец нашли способ подружиться с фамильным клинком? Помнится, дела шли не блестяще.

Что-то кольнуло меня при этих словах — не столько сама насмешка, сколько то, с какой лёгкостью старая, давняя неудача продолжала жить в чужой памяти как курьёзный анекдот о неудачливом наследнике, хотя сам я давно прошёл через это и вышел на другую сторону.

— Прилично, — ответил я ровно, вежливо, но с той самой сухой, почти незаметной иронией, которую всё чаще замечал в собственных словах в последнее время, невольно позаимствовав слово у Гарета. — В отличие от некоторых манер, которым, видимо, требуется куда больше лет на совершенствование.

Уилфорд моргнул, явно не ожидав подобного ответа от восьмилетнего мальчика, а отец рядом издал короткий, придушенный звук, подозрительно похожий на сдерживаемый смех.

— Дерзкий, — заметил барон, впрочем, без прежней издёвки, скорее с проблеском невольного уважения. — Что ж. Посмотрим, обернётся ли эта дерзость чем-то полезным.

Он отошёл, оставив нас одних, и отец, дождавшись, пока барон скроется в толпе, взглянул на меня с непривычным, одобрительным прищуром.

— Не думал, что доживу до дня, когда ты поставишь Уилфорда на место столь элегантно, — заметил он тихо.

— Госпожа Ирис учила меня вежливости, — пожал я плечами. — Не учила молчать, когда вежливость становится оружием.

Само заседание совета длилось несколько часов — куда дольше, чем моё восьмилетнее тело готово было высидеть без изрядного усилия воли, — и большую часть времени сводилось к длинным, витиеватым речам лордов, каждый из которых, казалось, стремился произвести впечатление глубокой обеспокоенности, не беря на себя при этом никаких конкретных обязательств.

Королевский советник — сухопарый пожилой мужчина в тёмных придворных одеждах — зачитал официальный отчёт о деятельности Ордена Забвения: список разорённых поселений, пропавших без вести людей, свидетельств использования запрещённой магии. Список этот, зачитанный ровным, почти безучастным тоном, произвёл на меня куда более гнетущее впечатление, чем любая эмоциональная речь могла бы произвести.

— Необходимо объединённое командование, — настаивал один из лордов, чьё имя я не запомнил, — единая линия обороны вдоль всей северной границы, а не разрозненные усилия каждого дома по отдельности.

— Легко сказать, сидя в тёплом зале, — резко возразил другой, судя по гербу — представитель одного из самых северных, приграничных домов. — Мои земли уже потеряли три деревни. Пока вы спорите о командовании, мои люди продолжают исчезать.

Дискуссия быстро превратилась в череду взаимных обвинений и защитных реплик, и я, наблюдая за этим со стороны, впервые по-настоящему осознал то, о чём прежде читал лишь в теории на уроках мастера Освальда: политика редко бывает эффективной ровно в той мере, в какой она обременена личными интересами каждого отдельного участника.

Отец, в отличие от большинства, говорил мало — но каждое его слово звучало взвешенно, конкретно, без пустой риторики.

— Мой дом граничит с наиболее активными зонами появления Ордена, — сказал он, когда наконец получил слово. — Мы готовы делиться разведданными с любым домом, готовым делать то же самое взамен. Но раздельные, несогласованные действия только облегчат задачу врагу, который, судя по всему, прекрасно умеет пользоваться нашей разобщённостью.

Несколько лордов одобрительно закивали. Барон Уилфорд, сидевший чуть поодаль, смерил отца долгим, оценивающим взглядом, в котором читалось нечто среднее между уважением и настороженностью.

К концу заседания было принято решение — куда более скромное, чем требовала серьёзность ситуации: обмен разведданными между северными домами, совместные патрули на наиболее уязвимых участках границы, и повторный совет весной, когда, как надеялись все присутствующие, ситуация прояснится настолько, чтобы принять более решительные меры.

— Разочарован? — спросил отец, когда мы наконец покинули зал, направляясь к отведённым нам покоям в одном из городских постоялых дворов.

— Немного, — признался я честно. — Ожидал большего. Более решительного.

— Политика редко бывает решительной, — сказал отец с усталой, немного циничной усмешкой. — Она бывает достаточной. Иногда этого хватает. Иногда — нет.

Мы шли молча какое-то время по узким, освещённым факелами улицам столицы, и я, разглядывая проплывающие мимо огни чужого, шумного города, вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя не столько ребёнком, наблюдающим за миром взрослых со стороны, сколько кем-то, кому предстоит однажды занять место за этим самым столом переговоров, произнося собственные, взвешенные слова.

— Отец, — сказал я, нарушая молчание. — Спасибо, что взял меня с собой.

Он взглянул на меня удивлённо, будто не ожидал подобной благодарности за долгий, утомительный день бесплодных политических споров.

— Тебе действительно это нужно было увидеть, — сказал он просто. — Раньше или позже. Лучше раньше, пока цена ошибки ещё не так высока.

Я кивнул, чувствуя, как тяжесть этого дня медленно оседает внутри, смешиваясь с растущим, отчётливым пониманием: бремя, которое однажды ляжет на мои плечи, окажется вовсе не тем родом испытания, к которому меня готовили долгие годы тренировок с мечом.

Меч, судя по всему, был лишь малой частью того, что от меня в итоге потребуется.

Глава 22

— Со следующей недели ты едешь со Свеном по восточным землям, — сказал отец за завтраком, спустя всего три дня после возвращения из столицы, будто не позволяя мне даже толком отдохнуть от долгой дороги. — Сбор осенней подати. Разбор жалоб. Обычная работа управляющего, только на этот раз ты будешь смотреть, а не просто слушать отчёты.

— А тренировки? — вырвалось у меня прежде, чем я успел взвесить уместность вопроса.

Отец на мгновение замялся — короткая, но красноречивая пауза.

— Гарет подождёт неделю, — сказал он. — Дому нужнее, чтобы ты понимал, чем живут земли, которые тебе однажды предстоит защищать. Меч подождёт.

Я промолчал, хотя внутри что-то неприятно сжалось. За последние месяцы это уже третий раз, когда тренировки отступали перед более срочными, более важными, по мнению отца, делами, — и с каждым разом граница между «подождёт» и «навсегда отложено» ощущалась всё тоньше.

Мастер Свен оказался куда более разговорчивым спутником в дороге, чем я ожидал от сухого, немногословного управляющего, каким помнил его по редким встречам в замке.

— Восточные земли — самые спокойные из наших владений, — рассказывал он, пока повозка медленно катилась по разбитой осенними дождями дороге. — Хорошая почва, послушные арендаторы, немного проблем. Начнём с лёгкого, юный господин. Западные земли оставим на потом — там характер у людей покруче будет.

Первая деревня встретила нас настороженно — крестьяне, завидев герб Морэнов на повозке, торопливо стягивались к центральной площади, где, судя по заведённому порядку, обычно и происходил сбор осенней подати.

— Обычно достаточно принять доклад старосты и пересчитать мешки с зерном, — тихо пояснил мне Свен, пока мы дожидались, пока соберётся достаточно народу. — Но иногда всплывают споры. Смотрите внимательно, юный господин. Учитесь слушать обе стороны, прежде чем решать.

Спор всплыл уже во второй деревне.

— Он перегородил ручей! — кричал невысокий, жилистый крестьянин, тыча пальцем в сторону своего соседа, куда более крупного и мрачного мужчину, стоявшего чуть поодаль со скрещенными на груди руками. — Три года подряд вода текла честно, поровну на оба поля! А в этом году он поставил запруду выше по течению — и моё поле осталось сухим на треть!

— Ложь, — прогудел крупный крестьянин. — Запруда была всегда. Просто в этом году засуха, воды меньше для всех — вот он и ищет виноватого, вместо того чтобы признать неурожайный год.

Мастер Свен взглянул на меня выжидающе — и я вдруг с ужасом осознал, что это не риторический жест, а самое настоящее предложение решить спор самому.

— Староста, — обратился я к пожилому мужчине, стоявшему чуть в стороне с явным облегчением от того, что решение снимают с его плеч, — запруда действительно новая, или стояла раньше?

Староста замялся, явно не желая выбирать сторону среди своих же соседей.

— Пожалуйста, — сказал я твёрже, вспоминая уроки госпожи Ирис о том, что нерешительность в подобных вопросах читается как слабость, а слабость лишь плодит новые споры. — Мне нужна правда, а не дипломатия.

— Запруда... подновлена, — выдавил наконец староста. — Была небольшая, для полива огорода. В этом году её расширили. Значительно.

Крупный крестьянин помрачнел ещё больше, но не стал возражать против сказанного старостой.

— Почему расширили? — спросил я, обращаясь напрямую к нему.

— У меня трое детей, — глухо ответил он после долгой паузы. — Урожай в прошлом году едва прокормил семью. Думал, немного больше воды — немного больше зерна.

Я задумался, вспоминая уроки госпожи Ирис о рыночных ценах, о том, как нехватка урожая у одного крестьянина отражается на всей деревне, — но куда важнее вспомнил кое-что другое, куда более простое, лежащее в основе любой справедливости: правило, о котором ни госпожа Ирис, ни мастер Освальд не рассказывали напрямую, но которое я хорошо усвоил ещё в прошлой жизни, наблюдая за спорами соседей по общежитию за право пользоваться общей кухней.

— Запруду вернуть к прежнему размеру, — сказал я твёрдо. — Но дом Морэн снизит подать для обоих хозяйств на этот год — раз уж засуха коснулась всех, несправедливо, чтобы один расплачивался за погоду в одиночку, латая её нехватку за счёт соседа.

Оба крестьянина замерли, явно не ожидав подобного решения — не в пользу одного за счёт другого, а компромисса, затрагивающего саму причину конфликта, а не только его симптом.

— Справедливо, — пробормотал наконец жилистый крестьянин, чуть смягчаясь.

Крупный кивнул, тоже, кажется, удовлетворённый исходом больше, чем ожидал.

Мастер Свен, наблюдавший за этим со стороны, одобрительно склонил голову, но воздержался от комментариев вслух — вплоть до того момента, как мы снова оказались в повозке, покидая деревню.

— Неплохо для первого раза, юный господин, — сказал он тогда. — Многие лорды решают такие споры силой, просто вставая на сторону более влиятельного крестьянина или того, кто больше платит подати. Вы поискали причину, а не просто наказали симптом.

— Это казалось очевидным, — пожал я плечами.

— Очевидное не всегда просто, — заметил Свен с лёгкой, редкой для него улыбкой.

Не все споры разрешались так же гладко.

В третьей деревне местный сборщик податей — грузный, вечно потеющий мужчина по имени Дарен — попытался, пользуясь моим юным возрастом, скрыть часть недостачи в собранном зерне, ссылаясь на «естественную усушку» в объёмах, явно превышающих любые разумные пределы.

— Покажите мне амбарные записи за прошлый год, — потребовал я, вспомнив уроки мастера Освальда о ведении хозяйственных книг.

Дарен занервничал, попытался отвлечь разговор рассказом о трудностях минувшего сезона, но мастер Свен, до этого молчаливо наблюдавший за моими действиями, вдруг холодно вмешался:

— Юный господин задал прямой вопрос, Дарен. Записи. Сейчас же.

Записи, разумеется, обнаружили ощутимое, систематическое расхождение — куда больше, чем можно было списать на естественную убыль зерна при хранении.

— Ты воровал у собственного дома, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри поднималась настоящая, непритворная злость. — Не у меня лично. У людей, чьи подати идут на содержание гарнизона, защищающего эти самые деревни от того, что творится на границе прямо сейчас.

Дарен побледнел, забормотал извинения, но я, вспомнив холодную, взвешенную манеру отца на совете лордов, не позволил себе смягчиться раньше времени.

— Мастер Свен решит меру наказания, — сказал я, поворачиваясь к управляющему. — Но должность сборщика ты, разумеется, потеряешь. Дому не нужны люди, которые крадут именно тогда, когда честность важна как никогда.

Свен коротко кивнул, а Дарен, поняв, что дальнейшие мольбы бесполезны, обмяк, признавая поражение.

Домой мы вернулись спустя десять дней — не через неделю, как изначально обещал отец, а на три дня позже, поскольку список деревень для объезда оказался длиннее запланированного, а количество споров, требующих личного присутствия наследника, — куда больше, чем кто-либо предполагал изначально.

Гарет встретил меня во дворе с деревянным мечом в руках, уже готовый к тренировке, — но, взглянув на моё усталое, вымотанное долгой дорогой лицо, лишь молча отставил оружие в сторону.

— Завтра, — сказал он просто, без укора. — Отдохни сегодня.

— Прости, — сказал я, чувствуя себя виноватым, хотя вины моей в задержке, по сути, не было никакой.

— Не извиняйся, — Гарет покачал головой, окидывая меня внимательным, изучающим взглядом. — Ты выглядишь... иначе. Не знаю, как сказать точнее. Взрослее, чем неделю назад.

— Много всего случилось, — уклончиво сказал я.

— Расскажешь как-нибудь, — сказал он, — когда будет время.

Времени, впрочем, судя по всему, с каждым месяцем оставалось всё меньше, — и я, поднимаясь по лестнице в свою комнату той ночью, впервые всерьёз задумался о том, сколько ещё подобных отсрочек предстоит пережить прежде, чем «подождёт» окончательно превратится в «слишком поздно».

Глава 23

— Дом Гарлан пригласил нас с ответным визитом, — сообщил отец спустя месяц после моего возвращения из инспекционной поездки, разворачивая очередное письмо с уже привычной золотой тесьмой. — На этот раз официальным. Учитывая положение дел с Орденом, южная поддержка нам не помешает, а лорд Гарлан ясно даёт понять, что готов её обсуждать.

— Официальным, — повторил я, уловив в этом слове куда больше смысла, чем простое обозначение формата визита.

— Политическим, — уточнил отец без обиняков. — Ты едешь не просто повидать друга, Артур. Ты едешь представлять дом Морэн. Веди себя соответственно, но не забывай, что Кайден остаётся Кайденом, вне зависимости от того, сколько дипломатии происходит вокруг вас обоих.

Земли Дома Гарлан оказались настолько непохожи на суровые, каменистые склоны Лунного Пика, что первые часы пути по их территории я провёл, почти не отрывая взгляда от окна повозки. Здесь, на юге, осень едва тронула зелень полей желтизной, воздух был мягче, теплее, лишённый той колючей, горной резкости, к которой я привык с рождения, а сама земля, насколько хватало взгляда, была расчерчена аккуратными, ухоженными полями и виноградниками, каких я никогда не видел прежде.

Поместье Гарланов поражало не столько размерами — оно было ненамного крупнее Лунного Пика, — сколько откровенной, продуманной роскошью: белый камень стен, увитый цветущими даже в это позднее время года лозами, фонтаны во внутреннем дворе, статуи, изображавшие явно мифологических существ южных легенд.

— Богато живут, — тихо заметил Гарет, сопровождавший нас в этой поездке, окидывая поместье профессионально настороженным взглядом. — Хотя охрана слабее, чем следовало бы для дома такого достатка.

— Южные земли давно не видели настоящей войны, — так же тихо ответил отец. — Расслабленность — роскошь, которую они пока могут себе позволить.

Официальный приём в тот же вечер проходил в огромном, залитом светом сотен свечей зале — куда пышнее любого праздника, какой я видел прежде, включая совет лордов в столице. Лорд и леди Гарлан встречали гостей с отточенным, безупречным радушием, а Кайден, завидев меня в толпе прибывающих, едва сдержался, чтобы не броситься навстречу бегом, вместо этого сохраняя, хоть и с явным усилием, подобающую случаю сдержанность.

— Наследник Дома Морэн, — произнёс он с наигранной, почти пародийной торжественностью, отвешивая церемонный поклон. — Какая честь.

— Наследник Дома Гарлан, — ответил я в том же тоне, отвечая столь же церемонным поклоном. — Взаимно.

Мы продержались подобным образом не больше пары секунд, прежде чем оба, не выдержав, расхохотались, вызвав недовольные взгляды нескольких ближайших придворных, явно не одобрявших подобной непосредственности среди наследников знатных домов.

— Ты стал выше, — заметил Кайден, оглядывая меня с прежним, откровенным любопытством. — И, судя по тому, как ты держишься, тебя тоже успели загонять политикой по самое горло.

— Ты даже не представляешь насколько, — вздохнул я. — Крестьянские тяжбы о запруженных ручьях теперь снятся мне по ночам чаще, чем стойки формы Морэн.

— Звучит невыносимо, — с притворным сочувствием протянул Кайден. — У меня хотя бы отец пока держит меня подальше от подобной скуки.

Ужин прошёл в куда более сдержанной, официальной атмосфере — лорд Гарлан и мой отец обсуждали, с осторожной, тщательно выверенной дипломатичностью, возможности совместных действий против Ордена Забвения: обмен южным золотом на северные разведданные, возможность отправки южных наёмников для усиления границы в обмен на торговые привилегии.

Я слушал внимательно, время от времени вставляя короткие, взвешенные замечания там, где чувствовал уместность, — и с удивлением ловил на себе одобрительные взгляды лорда Гарлана, явно не ожидавшего от восьмилетнего мальчика подобной сдержанной рассудительности за столом переговоров.

— Ваш сын далеко пойдёт, Эдвард, — заметил лорд Гарлан в какой-то момент, обращаясь к отцу, но глядя при этом на меня. — Не часто встретишь наследника, способного одновременно быть учтивым и прямолинейным. Обычно юность жертвует одним ради другого.

— Он меня время от времени удивляет, — сухо ответил отец, но в его голосе прозвучала нескрываемая, тёплая гордость.

Я не сразу заметил, что весь этот вечер, начиная с самого приветствия у ворот, Элоиза как-то особенно пристально приглядывалась ко мне — не открыто, но с той характерной, цепкой внимательностью, с которой разглядывают нечто непонятное, ускользающее от привычной классификации.

За ужином она дважды как бы невзначай спросила меня о вещах, казалось бы, вовсе не связанных между собой, — что я чувствовал, впервые увидев Кайдена, не жалею ли я до сих пор о неудачах с формой Морэн, — и оба раза, получив ответ, разглядывала меня с тем же лёгким, тщательно скрываемым разочарованием, будто ждала чего-то иного, а получила совсем не то.

Позже, во время короткой прогулки по галерее поместья, она вдруг предложила сыграть в какую-то замысловатую словесную игру, «на откровенность», по её словам, — и я, не до конца понимая правил, но чувствуя смутную настороженность, отвечал уклончиво ровно настолько, чтобы не выдать ничего лишнего, попутно с любопытством отмечая, как быстро она меняет тактику при каждой моей увёртке.

К тому моменту, как мы наконец оказались наедине в тихом внутреннем саду поместья, я уже откровенно улыбался про себя, глядя, с каким упорством она подбирается к чему-то, чего сама, судя по всему, толком не могла сформулировать.

— Ты весь вечер пытаешься что-то из меня выведать, — заметил я прямо, когда мы уселись на знакомую каменную скамью. — Может, просто спросишь напрямую?

Элоиза вздохнула, явно признавая поражение своей хитрости.

— Помнишь моё обещание? — спросила она. — Рассказать тебе о своём даре.

— Помню.

— Я вижу цвет, — сказала она тихо. — Не в обычном смысле. Цвет вокруг людей. Вокруг их... — она замялась, подбирая слово, — душ, наверное, ближе всего. У каждого он свой. У большинства он меняется — становится теплее, когда человек искренне рад, темнеет, когда лжёт или таит злой умысел. Я вижу это столько, сколько себя помню.

— Поэтому ты всегда казалась такой отстранённой на приёмах, — медленно произнёс я, вспоминая, как редко она задерживалась среди толпы гостей.

— Придворная лесть выглядит отвратительно, если видишь её настоящий цвет, — Элоиза невесело усмехнулась. — Представь косослов из грязно-бурых, желчных оттенков там, где человек улыбается и рассыпается в комплиментах. Родители запретили говорить об этом кому-либо за пределами семьи — представь, что случится, если каждый лорд узнает, что я вижу его насквозь одним взглядом.

Я понимающе кивнул, ожидая, что на этом рассказ завершится, — но Элоиза вдруг замолчала, глядя на меня с тем же озадаченным, ищущим выражением, что не покидало её весь вечер.

— Твой — другой, — сказала она наконец, тщательно подбирая слова. — Не тёмный, не тёплый. Никакой. Пустой, как чистый лист. Я никогда не видела ничего подобного — ни разу за всю жизнь, а я успела разглядеть цвета половины знати королевства.

Внутри у меня похолодело — не от испуга, а от осознания того, насколько близко, сама того не понимая, она подошла к самой сути того, что я так тщательно скрывал все эти годы.

— Может, твой дар просто не работает на мне, — сказал я как можно небрежнее, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего напряжения.

— Может быть, — согласилась она, явно не убеждённая. — Именно поэтому я весь вечер пыталась разговорить тебя разными способами — надеялась, что если поймаю тебя врасплох, цвет всё же проявится хоть на мгновение. Ничего. Пусто, как и всегда.

— Прости, что разочаровал, — я позволил себе лёгкую, уклончивую улыбку.

— Не разочаровал, — покачала головой Элоиза. — Заинтриговал. Это редкое ощущение для меня — не понимать кого-то с первого взгляда.

Она посмотрела на меня ещё несколько долгих секунд, будто в последней надежде выцепить хоть каплю ответа, — но, не дождавшись ничего определённого, вздохнула и, кажется, решила отступить, по крайней мере на сегодняшний вечер.

— Ладно, — сказала она с почти незаметной, смирившейся улыбкой. — Пустой лист так пустой лист. Может, однажды я разгадаю, что это значит. А может, и нет.

— А если не разгадаешь? — спросил я, отчасти из любопытства, отчасти проверяя, насколько глубоко её задело собственное бессилие.

— Тогда буду просто дружить с тобой, ничего толком не зная, — пожала она плечами с неожиданной, обезоруживающей лёгкостью. — В конце концов, ты ведь ни разу мне не солгал за этот вечер. Пусть я и не могу этого увидеть — но чувствую по-другому. Достаточно и этого, пожалуй.

Мы просидели в саду ещё какое-то время, разговаривая уже куда более свободно, чем прежде, — Элоиза рассказывала, как непросто было расти с подобным даром среди вечно интригующей знати, я же, в свою очередь, впервые за долгое время позволил себе не скрывать полностью, как сильно устал от навалившегося на меня в последние месяцы бремени наследника, лишённого времени даже на тренировки с мечом.

— Кайден писал, что тебе теперь не до спаррингов, — заметила Элоиза с лёгкой, понимающей улыбкой.

— Не то слово, — вздохнул я. — Иногда кажется, что меня готовят стать кем угодно, кроме воина, каким я всегда хотел быть.

— Может, — задумчиво произнесла Элоиза, — это тоже часть пути. Не тот, который ты выбрал бы сам, но который, возможно, окажется важнее меча в конечном счёте.

Я не нашёлся с немедленным ответом, но её слова засели во мне глубже, чем я готов был признать в тот момент, — эхом откликаясь на давно позабытые уроки Гарета о фундаменте, доме и стенах, выстраиваемых в правильном порядке.

Обратная дорога в Лунный Пик заняла те же двенадцать дней, что и путь на юг, — но в этот раз я провёл их не в тревожном ожидании неведомой политики, а в спокойном, почти умиротворённом молчании, обдумывая всё услышанное и увиденное за эти насыщенные дни.

— Удачная поездка, — заметил отец где-то на середине пути, поглядывая на меня с прищуром. — Лорд Гарлан теперь куда охотнее говорит о совместных действиях против Ордена. Твоя заслуга не меньше моей, Артур.

— Я всего лишь слушал, — пожал я плечами.

— Иногда этого достаточно, — сказал отец с той же усталой, но одобрительной усмешкой, что и после совета лордов. — Особенно когда слушаешь внимательнее большинства взрослых за тем же столом.

Я улыбнулся, глядя на проплывающие за окном холмы, постепенно сменяющиеся привычными, суровыми предгорьями севера, и думал о словах Элоизы — о пути, который, возможно, важнее меча, — пытаясь понять, готов ли я действительно принять эту мысль, или же часть меня по-прежнему отчаянно цеплялась за клинок как за последнюю, неоспоримую связь с тем, кем я хотел стать, прежде чем бремя чужих ожиданий начало медленно, но верно перекраивать эту цель по своему усмотрению.

Глава 24

Гонец прибыл среди ночи, спустя неделю после нашего возвращения от Гарланов, — я узнал об этом только утром, по непривычной суете во дворе и мрачному, собранному выражению на лице отца, встретившего меня за завтраком уже в дорожном плаще.

— Пришли вести с западной заставы, — сказал он без предисловий, не притрагиваясь к еде. — Крупный отряд Ордена замечен в трёх днях пути отсюда. Гарнизон заставы просит подкрепления — своими силами им не выстоять.

— Ты едешь туда, — не столько спросил, сколько констатировал я.

— Еду, — подтвердил отец. — С половиной гарнизона Лунного Пика. Гарет останется здесь — я не оставлю замок без опытного меча на случай, если что-то пойдёт не так и здесь.

Он выдержал короткую паузу, и по тому, как он на мгновение отвёл взгляд, я понял: дальнейшие слова дались ему нелегко.

— Управление домом на время моего отсутствия ложится на тебя, — сказал он наконец. — Мастер Свен будет рядом, поможет советом в сложных вопросах. Мать возьмёт на себя хозяйство замка изнутри — прислугу, запасы, повседневный порядок. Гарет отвечает за безопасность. Решения — твои, но ты не один. Запомни это твёрдо, прежде чем начнёшь взваливать на себя больше необходимого.

Восемь лет. Мне было восемь лет, и на моих плечах внезапно оказалась вся тяжесть управления домом, землями, людьми — не в теории, не под присмотром взрослых, готовых поправить любую ошибку, а по-настоящему, с реальными последствиями за каждое неверное решение.

— Справлюсь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем ощущал себя внутри.

Отец коротко, крепко обнял меня — жест, который прежде дался бы ему с трудом, но теперь, после всего пережитого нами обоими, вышел естественно, без малейшей неловкости.

— Знаю, что справишься, — сказал он. — Поэтому и оставляю тебя, а не кого-то другого.

Мама восприняла отъезд отца с той же тревогой, что и любую весть об Ордене Забвения за последние два года, — но, в отличие от прежних раз, теперь и на мне читалось что-то, требовавшее её отдельного, особого внимания.

— Ты не один, — сказала она мне после отъезда отцовского отряда, крепко сжимая мою руку. — Свен, Гарет, я — мы все здесь, чтобы помочь. Не пытайся нести всё в одиночку только потому, что отец назвал это твоей ответственностью.

— Знаю, — сказал я, хотя часть меня, та самая, взрослая, привыкшая полагаться прежде всего на себя, уже мысленно составляла список дел, которые предстояло решить в ближайшие дни.

— Я серьёзно, Артур, — она заглянула мне в глаза с непривычной твёрдостью. — Каждое утро ты будешь докладывать мне и Свену, что планируешь на день, прежде чем что-либо решать в одиночку. Не потому что я не доверяю тебе. Потому что даже отец никогда не правил домом без советников под рукой.

Я согласно кивнул — не столько убеждённый, сколько тронутый тем, с какой решимостью она настаивала на этом порядке.

Первый настоящий вызов пришёл уже на третий день.

— Юный господин, — мастер Свен вошёл в кабинет отца, где я, непривычно чувствуя себя за чужим столом, разбирал накопившиеся хозяйственные отчёты, — на восточной границе владений возник спор с соседним домом. Барон Хэллоуэй утверждает, что наши патрули пересекли межевую границу и вытоптали его пшеничное поле. Требует компенсации. Немедленно.

— Это правда? — спросил я, откладывая бумаги.

— Формально — да, — вздохнул Свен. — Патруль действительно срезал путь через край его поля, преследуя подозрительных всадников, замеченных ночью у границы. Ущерб небольшой, но барон Хэллоуэй использует любой повод для склок с нами вот уже несколько лет.

— Тогда извинимся и заплатим компенсацию, — сказал я, не раздумывая. — Немедленно, до того как он успеет раздуть это в официальную жалобу королевскому суду.

— Простите, юный господин, но не находите ли вы это... излишне уступчивым решением? — осторожно уточнил Свен. — Многие лорды на вашем месте настаивали бы на праве преследования нарушителей границы, невзирая на межевые линии.

— Многие лорды не воюют одновременно с Орденом Забвения на два фронта, — ответил я твёрже, вспоминая уроки совета лордов. — Барон Хэллоуэй — не тот противник, с которым нам нужна ссора прямо сейчас. Заплатим за пшеницу — и получим соседа, который в следующий раз, возможно, не станет чинить препятствий, если понадобится снова пересечь его земли в погоне за настоящей угрозой.

Свен долго смотрел на меня, а затем медленно кивнул, что-то одобрительно пометив в своих записях.

— Ваш отец пришёл бы, вероятно, к тому же решению, — заметил он. — Хотя не так быстро.

На пятый день навалилось сразу два дела, и оба потребовали куда больше, чем моих собственных суждений.

Первым оказался спор среди прислуги — старый конюх Ференц, тот самый, вместе с которым я когда-то учился грамоте у мадам Гризельды, поссорился с новым помощником эконома из-за распределения овса для лошадей гарнизона, отправленного с отцом. Помощник настаивал на строгой экономии, Ференц — на том, что лошадям в походе нужнее полный рацион, чем оставшимся в конюшне.

Я не был уверен, как рассудить подобный спор, — вопрос лежал вне всего, чему меня учили госпожа Ирис или мастер Освальд, — и, вместо того чтобы гадать, отправился прямиком к маме, курировавшей теперь все хозяйственные дела замка изнутри.

— Спроси Матильду, сколько овса реально в запасах, прежде чем решать чью-либо правоту, — посоветовала она, не отрываясь от собственных списков белья и провизии. — Споры о нехватке редко бывают спорами о принципах. Обычно это просто страх, что не хватит на всех.

Совет оказался верным. Матильда, кухарка, по совместительству отвечавшая за учёт большей части припасов замка, показала мне точные цифры — овса действительно было в обрез, но лошадям в походе, как оказалось, нужнее было зерно совсем другого сорта, придержанное отдельно на такой случай ещё по распоряжению отца перед отъездом.

— Ференц прав насчёт похода, помощник прав насчёт экономии здесь, — резюмировал я, вернувшись во двор к спорщикам. — Используем зерно из походного запаса для лошадей отца, а домашний овёс экономим, как предлагал помощник. Обе стороны правы наполовину — самое время перестать спорить и начать сотрудничать.

Ференц крякнул неодобрительно, но спорить не стал; помощник эконома, куда более довольный подобным разрешением, тут же согласился.

Вторым делом оказалось письмо от торговца зерном из соседнего города — крупная поставка, законтрактованная ещё отцом до отъезда, оказалась под угрозой срыва из-за перебоев на дорогах, вызванных усиленными патрулями.

— Без этой поставки к зиме не хватит запасов для деревень, — мрачно сообщил Свен, ознакомившись с письмом. — Особенно учитывая, что часть урожая в этом году и так пострадала от засухи, которую мы обсуждали в восточных землях.

Я задумался, вспоминая уроки госпожи Ирис о рыночных ценах и логистике, — а затем, вместо того чтобы решать вопрос единолично, собрал короткий совет: Свена, маму и, для военной оценки безопасности маршрутов, Гарета.

— Можно организовать сопровождение для торгового каравана силами оставшегося гарнизона, — предложил Гарет, разложив на столе грубую карту окрестных дорог. — Небольшой отряд, не ослабляющий оборону замка критически, но достаточный, чтобы отпугнуть случайных мародёров.

— А если рискнём и без охраны, но заплатим торговцу премию за срочность и риск? — предложила мама. — Дешевле для казны, хотя и с некоторым риском для самой поставки.

Мы обсуждали варианты почти час, взвешивая стоимость, риски, сроки, — и я, слушая три разных, но одинаково веских мнения, впервые по-настоящему ощутил, насколько верным был совет отца не пытаться нести всё в одиночку.

— Сопровождение, — решил я в итоге. — Небольшое, как предлагает Гарет. Слишком много поставлено на карту, чтобы экономить на безопасности урожая для целых деревень.

Гарет коротко кивнул и, не откладывая, отправился организовывать отряд сопровождения ещё до конца дня.

Куда сложнее оказался вызов, пришедший спустя ещё несколько дней.

— Юный господин, — на этот раз в кабинет ворвался не Свен, а один из стражников гарнизона, запыхавшийся, явно бежавший всю дорогу от ворот, — пойманы двое лазутчиков у северной стены. Утверждают, что просто заблудившиеся торговцы, но снаряжение при них — совсем не торговое.

Я поспешил вслед за стражником во двор, где у стены, крепко связанные, под пристальной охраной трёх гарнизонных бойцов, сидели двое мужчин в потрёпанной, но явно не крестьянской одежде.

Гарет уже был там — присел на корточки перед пленниками, разглядывая их с тем же профессиональным, внимательным прищуром, каким когда-то давно оценивал меня самого в первый день нашего знакомства.

— Что скажешь? — спросил я тихо, подойдя ближе.

— Не мародёры, — сказал Гарет так же тихо, чтобы не слышали пленники. — Слишком аккуратная выправка. И вот это, — он указал на едва заметную, полустёртую татуировку на запястье одного из мужчин, символ, отдалённо напоминающий переплетённые линии, — я такое видел на западе. У людей, связанных с Орденом.

Внутри у меня похолодело.

— Допросим их, — сказал я, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего напряжения. — Но не здесь. Отведите в подземелье. Гарет, ты займёшься допросом?

— Займусь, — коротко кивнул он. — А ты?

— Отправлю срочное письмо отцу, — сказал я. — Он должен знать немедленно, что Орден интересуется не только западными землями, но и напрямую Лунным Пиком. И пришлю за мамой — если это действительно люди Ордена, ей стоит удвоить осторожность с прислугой, вдруг среди новых работников затесался кто-то не тот.

Мама, узнав о находке, тут же взялась лично перепроверять всех недавно нанятых слуг замка — работу, о которой я, поглощённый лишь военной стороной угрозы, даже не подумал попросить, пока она сама не предложила.

Допрос длился большую часть ночи. Я, вопреки желанию Гарета оставить меня в стороне от этой части процесса, настоял на своём присутствии — не как участник, а как молчаливый свидетель, обязанный видеть последствия собственных решений, а не прятаться за чужими спинами.

Пленники, впрочем, оказались куда менее ценным источником сведений, чем мы надеялись, — простые наёмники, нанятые через посредника, не знавшие даже имени настоящего нанимателя, лишь получившие задание проследить за передвижениями гарнизона Лунного Пика и доложить о результатах в условленном месте на границе.

— Мелкая рыба, — с досадой констатировал Гарет под утро, устало потирая лицо. — Но само их присутствие здесь — тревожный знак. Орден следит за нами. Возможно, готовится к чему-то более серьёзному, чем разведка.

— Что делать с ними? — спросил я, кивая на пленников.

— Передать местному магистрату, — сказал Гарет. — Пусть отбывают положенное за проникновение и шпионаж. А мы удвоим караулы на стенах на всякий случай.

Я коротко кивнул, чувствуя, как усталость навалилась внезапно, всей тяжестью бессонной ночи и груза принятого решения.

Мама, дождавшись меня после допроса, молча усадила за стол с тарелкой горячего супа, не позволяя вернуться к делам, пока я не поел хоть немного.

— Ты не обязан быть героем каждый день, Артур, — сказала она тихо, наблюдая, как я через силу глотаю ложку за ложкой. — Даже в разгар кризиса. Особенно в разгар кризиса.

— Я держусь, — сказал я.

— Держишься, — согласилась она. — Но держаться и справляться в одиночку — не одно и то же. Ты уже понял это лучше многих взрослых лордов, которых я знаю, — она слабо улыбнулась. — Не растеряй этого понимания, когда станешь старше и решишь, что больше никому не нужен твой совет.

Отец вернулся спустя три недели — уставший, с новыми шрамами, но живой, а вместе с ним — известие, что западная застава выстояла, отряд Ордена был отброшен, хотя и не без потерь с обеих сторон.

Узнав о лазутчиках у стен Лунного Пика, он помрачнел сильнее, чем за все три недели похода, судя по тому, с каким тяжёлым, мрачным вниманием слушал мой подробный отчёт о произошедшем — не только о лазутчиках, но и о споре с бароном Хэллоуэем, о конфликте на конюшне, о рискованной поставке зерна, спасённой благодаря совместному решению всей маленькой команды, которую он оставил вместо себя.

— Ты принял верные решения, — сказал он наконец, когда я закончил. — Все, до единого.

— Это не только моя заслуга, — честно признал я. — Мама разобралась с прислугой лучше, чем я бы разобрался сам. Свен подсказал, где искать нужные цифры. Гарет продумал охрану каравана. Я просто слушал всех и выбирал.

Отец посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом, в котором сквозило нечто большее, чем простая гордость за успешно выполненные поручения.

— Знаешь, — сказал он, — многие лорды всю жизнь учатся именно этому — слушать нужных людей и выбирать между их советами, а не воображать, будто способны знать всё сами. Ты усвоил это в восемь лет. Я не уверен, что усвоил это же самое даже сейчас, в свои годы.

Я улыбнулся, чувствуя, как усталость последних трёх недель наконец начинает отступать, — но где-то в глубине себя я и сам уже понимал: время, отпущенное на простое, беззаботное детство, для меня заканчивалось куда быстрее, чем заканчивалось для большинства детей моего нового мира, — куда быстрее даже, чем я сам был готов признать вслух.

Зато, подумал я, впервые за долгое время без прежней горечи, — по крайней мере, мне больше не приходилось встречать это взросление в одиночку.

Глава 25

Приглашение пришло от деда — лорда Гидеона Марлоу, известившего о свадьбе дальней кузины по материнской линии, дочери одного из его старых боевых товарищей, выдаваемой замуж за наследника небольшого, но процветающего восточного дома.

— Формально это не наше дело, — заметил отец, зачитывая приглашение за завтраком, — но твой дед настаивает на присутствии всей семьи. Отказ будет выглядеть неучтиво, особенно учитывая, сколько сил он приложил к тому собранию два года назад в твою защиту.

— Значит, едем все вместе, — заключила мама, взглянув на Лоуэна, уже предвкушавшего путешествие с тем восторгом, с каким пятилетние дети предвкушают любое отклонение от привычного распорядка дня.

Свадьба проходила в поместье жениха — обширном, ухоженном имении на восточных землях королевства, куда более многолюдном и пышном мероприятии, чем я ожидал от «дальней родни», как поначалу охарактеризовал невесту отец. Съехались, казалось, представители доброй половины знатных домов королевства — включая, к моему лёгкому неудовольствию, немало торговых семейств, в последние годы получивших дворянство за особые заслуги перед короной в области коммерции.

— Дом Кестрель, — тихо пояснил дед, лорд Гидеон, перехватив мой любопытный взгляд, брошенный на группу богато одетых гостей неподалёку. — Держат монополию на торговлю пряностями с южными землями. Богаче половины присутствующих здесь баронов, но родовитостью похвастаться не могут — оттого крайне болезненно относятся к любым намёкам на разницу между старой кровью и новым золотом.

Я коротко кивнул, не придав этому особого значения, — вплоть до того момента, пока после официальной церемонии, во время более непринуждённой части празднества, ко мне не подошёл мальчик примерно моего возраста, облачённый в вызывающе роскошный, расшитый золотой нитью камзол.

— Наследник Дома Морэн, полагаю? — произнёс он с той наигранной, отрепетированной любезностью, за которой безошибочно угадывалось нечто куда менее доброжелательное. — Виктор Кестрель. Наслышан о вас.

— Приятно познакомиться, — ответил я нейтрально, уже настороженно чувствуя, куда клонится этот разговор.

— Мой отец много общается с бароном Уилфордом, — продолжил Виктор, оглядываясь на своих спутников — двоих других детей знати, явно предвкушавших развлечение, — знаете ли. Забавные истории рассказывает барон. Про наследника, который за долгие годы так и не сумел освоить фамильный клинок своего же собственного дома.

Несколько человек поблизости, привлечённые его нарочито громким тоном, начали оборачиваться в нашу сторону.

— Способности к мечу — не единственное мерило достоинства наследника, — сказал я ровно, стараясь не выдать раздражения. — Хотя, полагаю, вашей семье сложно судить об этом, учитывая, что она получила дворянство не за клинок, а за успешную торговлю специями.

Виктор на мгновение стиснул зубы, явно уязвлённый метким, хоть и вежливо облечённым уколом, — но быстро взял себя в руки, и его следующая фраза прозвучала уже с куда более расчётливой, холодной злостью.

— Впрочем, слышал я и другое, — сказал он, понижая голос ровно настолько, чтобы окружающие ещё внимательнее прислушались, вместо того чтобы отвернуться. — Про крики по ночам. Голоса в голове. Про то, как наследник Морэн однажды чуть не проломил себе череп о стену собственной спальни. Скажите, это правда, что вас держат на снадобьях, чтобы вы не набросились на кого-нибудь в приступе безумия?

Тишина, повисшая вокруг нас в этот момент, показалась мне куда более осязаемой, чем любой удар, — я физически ощутил, как несколько пар глаз, до этого лишь скользивших мимо, теперь остановились прямо на мне, ожидая реакции.

Внутри у меня похолодело — не столько от самого вопроса, сколько от осознания того, насколько далеко успели разойтись слухи о том, что моя семья столь отчаянно пыталась сохранить в тайне. Кто-то — слуга, лекарь, случайный свидетель, — проговорился, и эта проговорка, обрастая с каждым пересказом новыми, всё более уродливыми подробностями, докатилась теперь даже до восточных земель.

Но я не позволил себе дрогнуть внешне — вместо этого, вспомнив холодную, выдержанную манеру отца на совете лордов, я лишь чуть склонил голову, разглядывая Виктора с тем же сдержанным, спокойным интересом, с каким разглядывал бы забавный, но не особо ценный экспонат.

— Занятно, — произнёс я наконец, — что вы находите время интересоваться моим здоровьем настолько подробно. Признаться, я даже польщён такому вниманию со стороны едва знакомого человека.

Кто-то из окружающих сдавленно хохотнул. Виктор нахмурился, явно не ожидав подобного, лишённого паники ответа.

— Я лишь повторяю то, что слышал, — попытался он выкрутиться.

— Разумеется, — кивнул я. — Так же, как и то, что ваша семья, по слухам, до сих пор не может отмыться от обвинений в контрабанде южных специй в обход королевских пошлин пятилетней давности? Тоже просто повторяю то, что слышал, разумеется. Ничего личного.

На этот раз хохотнул уже не один человек — а лицо Виктора мгновенно покрылось красными пятнами неподдельного смущения. Обвинение, судя по его реакции, оказалось куда ближе к правде, чем он рассчитывал когда-либо услышать вслух в подобном обществе.

— Как ты смеешь... — начал он, но договорить не успел.

— Виктор, — раздался резкий, предостерегающий голос — отец мальчика, привлечённый шумом, подошёл ближе, лицо его выражало явное неудовольствие происходящим, хотя было неясно, чем именно он недоволен больше: поведением сына или тем, что скандал разгорелся прилюдно. — Довольно. Извинись перед наследником Морэн и отойди.

Виктор, стиснув зубы, выдавил невнятное, формальное извинение и поспешно ретировался вместе с отцом, оставив меня стоять посреди слегка поредевшей, но по-прежнему любопытствующей толпы.

— Впечатляюще, — заметил знакомый голос сбоку, стоило Виктору скрыться из виду.

Я обернулся — Кайден, которого я не ожидал увидеть на этой свадьбе (хотя, вспомнив о торговых связях его собственного дома, не должен был удивляться), стоял рядом с широкой, одобрительной ухмылкой.

— Не думал, что ты здесь, — сказал я.

— Отец давний друг жениха, — пожал плечами Кайден. — Но забудь об этом — ты только что при всех разделал этого напыщенного индюка Кестреля, даже не повысив голоса. Когда ты успел научиться так драться словами?

— Наверное, примерно тогда же, когда перестал успевать драться мечом, — сказал я с невесёлой, но искренней усмешкой.

Кайден рассмеялся, но быстро посерьёзнел, заметив, видимо, что-то в моём выражении лица, не до конца скрытое напускной невозмутимостью.

— Слухи ведь неправда? — спросил он тише, без прежней бравады. — Про голоса, про то, что тебя держат на снадобьях?

Я замялся, не готовый лгать другу напрямую, но и не готовый выдавать полную правду посреди чужой свадьбы, в двух шагах от десятков любопытных ушей.

— Было тяжёлое время, — сказал я осторожно. — Сейчас лучше. Гораздо лучше.

Кайден внимательно посмотрел на меня, явно уловив недосказанность, но, к его чести, не стал давить дальше.

— Ладно, — сказал он просто. — Если когда-нибудь захочешь рассказать больше — я слушаю. Не для сплетен. Просто потому что ты мой друг, а не только наследник Дома Морэн, над которым можно позлорадствовать.

Я благодарно кивнул, чувствуя, как тёплая, простая преданность этих слов легко перевешивает всю ту ядовитую, расчётливую злобу, которой Виктор Кестрель пытался облить меня минутой раньше.

Отец, узнавший о произошедшем от кого-то из гостей ещё до того, как я успел рассказать сам, нашёл меня чуть позже тем же вечером — в саду поместья, куда я отошёл ненадолго, чтобы перевести дух вдали от гула праздника.

— Слышал о твоей стычке с юным Кестрелем, — сказал он, присаживаясь рядом на скамью.

— Прости, если это создало проблемы, — начал я, но отец покачал головой, не дав договорить.

— Не извиняйся. Я слышал, как именно ты ответил, — сказал он с невольной, короткой усмешкой. — Изящно. Уилфорд, к слову, тоже слышал — и, судя по его лицу, был не в восторге, что его болтливость аукнулась столь публичным конфузом для семейства Кестрель. Возможно, впредь будет осторожнее с тем, что рассказывает случайным собеседникам.

— Слухи всё равно расползлись, — сказал я тише, и вся напускная бравада, с которой я держался перед Виктором и Кайденом, наконец начала спадать, обнажая куда менее уверенное, куда более уязвлённое чувство под ней. — Про голоса. Про снадобья. Люди теперь будут воспринимать меня иначе — не как наследника, который что-то может, а как... сломанного.

Отец долго молчал, обдумывая ответ.

— Люди будут думать что угодно, — сказал он наконец. — Некоторые действительно станут судить тебя по слухам, а не по делам. Но те, чьё мнение имеет значение, — Кайден, дед, твоя мать, я, — видели тебя настоящего. Видели, как ты держишь дом на своих плечах, пока я воюю на границе. Это перевесит любые сплетни в глазах тех, кто действительно важен.

— А в глазах тех, кто не важен? — спросил я.

— В их глазах, — сказал отец с прежней, усталой прямотой, — тебе просто придётся стать достаточно значимым, чтобы их мнение перестало иметь хоть какое-то значение для тебя самого.

Я задумался над его словами, глядя на звёзды над чужим, незнакомым садом, и впервые за этот тяжёлый, изматывающий вечер почувствовал, как острая, свежая боль от публичного унижения постепенно уступает место чему-то более твёрдому, более решительному.

Виктор Кестрель, возможно, и не последний, кто попытается ужалить меня подобным образом. Но, вспоминая собственный ровный, почти небрежный ответ на его выпад, я впервые с гордостью осознал: чем бы ни было то новое, странное сочетание рассудительности, иронии и холодного самообладания, что медленно вызревало во мне все эти годы, — оно, судя по всему, оказалось куда более действенным оружием против подобных нападок, чем любой меч, которым я так и не научился владеть в совершенстве.

Глава 26

Усталость подкралась незаметно — не единым, отчётливым ударом, а медленным, вязким накоплением, слой за слоем, пока однажды вечером, спустя месяц после свадьбы Кестрелей, я не поймал себя на том, что не могу вспомнить, о чём читал последние десять минут, хотя книга по-прежнему лежала открытой на коленях.

Управление домом в отсутствие отца, участившиеся инспекционные поездки, эхо унизительной сцены с Виктором Кестрелем, до сих пор время от времени всплывавшее в разговорах на очередном приёме, — всё это копилось внутри незаметно, но неотвратимо, пока однажды я не осознал: я не спал по-настоящему, без тревожных, обрывочных снов, уже больше недели.

Мама заметила первой.

— Ты бледный, — сказала она за ужином, внимательно разглядывая мои тёмные, набрякшие круги под глазами. — И почти ничего не ешь.

— Просто устал, — сказал я, отодвигая тарелку, к которой действительно почти не притронулся.

— Может, отдохнуть от поездок хотя бы неделю? — предложила она с плохо скрываемой тревогой. — Свен справится сам с текущими делами.

— Справлюсь, — сказал я привычно, хотя даже собственный голос прозвучал глуше, чем следовало.

Она не стала спорить, но взгляд, который она бросила на отца, безмолвно умолял его вмешаться. Он, впрочем, промолчал — то ли не заметив всей тяжести моего состояния за грузом собственных забот, то ли, зная меня достаточно хорошо, решив дать мне самому осознать предел собственных сил.

Той ночью я почувствовал знакомое, тревожное затишье прежде, чем закрыл глаза, — то самое ощущение чужого, терпеливого присутствия где-то на самой границе сознания, которое не посещало меня уже почти два года, с тех пор как голоса впервые утихли после катарсиса той страшной ночи.

Часть меня — усталая, изнурённая, привычная бояться этого ощущения — тут же напряглась, готовясь к худшему: к боли, к хору обвиняющих голосов, к очередной, возможно, ещё более разрушительной битве за контроль над собственным телом.

Но в этот раз что-то было иначе.

Не паника. Не острая, разрывающая боль. Просто тихое, почти вежливое присутствие — будто кто-то деликатно постучал в дверь, вместо того чтобы вышибать её силой.

Я закрыл глаза, и вместо привычного провала в темноту почувствовал, как мягко, почти без усилия соскальзываю в знакомое серое, безликое пространство.

Он стоял напротив — тот же мальчик с моим собственным лицом, каким я видел его дважды прежде, — но что-то в нём неуловимо изменилось. Ярость, прежде искажавшая его черты почти до неузнаваемости, теперь казалась приглушённой, усталой, будто он тоже вымотался за эти годы противостояния не меньше меня самого.

— Ты не бросился драться, — заметил он вместо приветствия, разглядывая меня с настороженным любопытством.

— Не хочу больше драться, — сказал я тихо. — Ни с тобой. Ни дальше.

Он невесело усмехнулся, но в этой усмешке впервые не было прежней, обжигающей злобы.

— В прошлый раз, — сказал он, — я говорил, что просто хотел жить. Хоть один день по-настоящему своим. Ты меня тогда избил и практически забыл, вернувшись к своей новой, украденной жизни.

— Не забыл, — возразил я твёрже, чем ожидал от себя самого. — Каждый раз, когда мама называет меня по имени, каждый раз, когда я держу меч, который так и не научился использовать полностью, — я помню, что где-то внутри меня есть ты. Тот, кем я мог бы никогда не стать, если бы всё пошло иначе.

Он долго молчал, вглядываясь в меня с прежней, неотступной пристальностью.

— И что это меняет? — спросил он наконец, и в вопросе впервые прозвучала не столько злость, сколько подлинная, неприкрытая горечь.

Я задумался, тщательно подбирая слова, — понимая, что от этого ответа, возможно, зависит куда больше, чем простое временное перемирие.

— Ничего не исправляет, — признал я честно. — Я не могу вернуть тебе то, что забрал, просто явившись сюда вместо тебя. Не могу притвориться, что ты не существуешь, не имеешь права на злость. Но я могу перестать делать вид, что ты — просто часть меня, которую нужно подавить и забыть. Может быть... — я замялся, впервые формулируя эту мысль вслух, — может быть, я мог бы жить эту жизнь не вместо тебя, а вместе с тобой. Не знаю точно, как это будет выглядеть. Но вечное сражение с самим собой явно не работает — оно едва не убило нас обоих в прошлый раз.

Мальчик долго молчал, обдумывая услышанное, — а затем, впервые за все три наши встречи, в его глазах промелькнуло нечто, отдалённо похожее на усталое, неохотное согласие.

— Я всё ещё злюсь, — сказал он тихо.

— Имеешь право, — ответил я, невольно эхом повторяя собственные слова, сказанные когда-то отцу после разговора о пощёчине. — Я тоже ещё не до конца простил себя за то, что здесь оказался. Возможно, нам обоим просто нужно время.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а затем медленно, неохотно кивнул — не примирение, не полное прощение, но нечто вроде хрупкого, осторожного перемирия, куда более ценного, чем любая одержанная в драке победа.

— Не думай, что это конец, — предупредил он, когда серое пространство вокруг начало медленно, привычно рассыпаться. — Я никуда не денусь. Просто, может быть... подожду немного дольше, прежде чем снова напоминать о себе так громко.

— Договорились, — сказал я, и это прозвучало искреннее, чем любое слово, произнесённое мной за последние недели изматывающей, бесконечной усталости.

Я проснулся на рассвете — без боли, без крови, без паники, — просто медленно открыл глаза, чувствуя странную, непривычную лёгкость, будто с плеч наконец сняли груз, который я нёс так долго, что перестал замечать его тяжесть.

Гарет, узнав за завтраком о ночном происшествии — не в подробностях, а лишь в общих чертах, — внимательно оглядел меня, привычно проверяя, не дрожат ли руки, не подводит ли равновесие.

— Голоса? — спросил он коротко.

— Один голос, — уточнил я задумчиво. — И на этот раз мы просто поговорили.

Гарет приподнял бровь, явно не до конца понимая смысл сказанного, но, к его чести, не стал требовать дальнейших объяснений, — лишь коротко кивнул, будто удовлетворившись самим фактом, что утро не началось с очередной паники или крови.

— Тренировка через час, — сказал он вместо этого. — Как обычно.

Я коротко улыбнулся, впервые за долгие недели чувствуя себя не разбитым, а собранным, — и, поднимаясь из-за стола, поймал себя на странной, тёплой мысли: возможно, настоящая победа заключалась вовсе не в том, чтобы навсегда заставить замолчать тот несчастный, разгневанный голос внутри себя.

А в том, чтобы наконец перестать воевать с ним настолько яростно, что едва не потерял самого себя в процессе этой бесконечной, изматывающей войны.

Глава 27

— Готовься к спаррингу следующим летом, — писал Кайден два года назад, и, к своей чести, слово он в итоге сдержал, пусть и с изрядным опозданием, вызванным то зимней распутицей, то делами Дома Гарлан, то — как он сам признавался в очередном сбивчивом письме — «внезапной, но крайне убедительной простудой, которая определённо не была попыткой отсрочить неизбежное поражение».

Визит наконец состоялся в конце лета — тёплым, безоблачным днём, ровно через месяц после моего странного, но обнадёживающего перемирия с самим собой. Я, к собственному удивлению, спал эти недели крепче, чем когда-либо за последние годы, и встречал прибывающую процессию Дома Гарлан с искренним, ничем не омрачённым предвкушением.

— Ты опять подрос! — с притворным возмущением заявил Кайден, едва спешившись. — Это уже становится личным оскорблением. Как прикажешь тебя побеждать, если ты постоянно меняешь параметры соревнования?

— Может, начни тренироваться усерднее вместо роста жалоб, — парировал я, крепко обнимая его в знак приветствия.

— Оскорбление номер два за пять секунд, — отметил Кайден, но широкая, довольная ухмылка на его лице явно противоречила напускной обиде.

Элоиза, спустившаяся следом куда более сдержанно, тем не менее не удержалась от лёгкой улыбки при виде меня.

— Всё ещё пустой лист? — спросила она вместо приветствия, лукаво прищурившись.

— Насколько мне известно, да, — усмехнулся я. — Хотя я, честно говоря, начал подумывать, не пририсовать ли себе какой-нибудь цвет специально, чтобы прекратить твои бесконечные попытки меня расшифровать.

— Не смей, — притворно нахмурилась она. — Это единственная по-настоящему интересная загадка за последний год моей жизни. Не лишай меня развлечения.

Лоуэн — теперь уже вполне уверенный в себе четырёхлетний ребёнок с собственным, ярко выраженным мнением почти обо всём на свете — немедленно вцепился в подол камзола Кайдена, разглядывая гостя снизу вверх с той серьёзной, оценивающей хмуростью, которую я так хорошо помнил по его младенчеству.

— Ты друг Артура? — требовательно спросил он.

— Лучший друг, — подтвердил Кайден с торжественной серьёзностью, приседая на корточки. — А ты, должно быть, знаменитый младший брат, о котором я столько слышал?

— Я не знаменитый, — Лоуэн важно наморщил нос. — Я просто Лоуэн.

— Ну, — заговорщически прошептал Кайден, — раз уж ты просто Лоуэн, может, покажешь мне, где тут лучше всего прятаться от скучных взрослых разговоров? У меня богатый опыт побегов с подобных приёмов.

Лоуэн, мгновенно проникшись симпатией к новому знакомому, немедленно утащил Кайдена демонстрировать все известные ему тайные закутки замка, оставив меня наедине с тихо посмеивающейся Элоизой.

— Он неисправим, — заметила она, качая головой.

— В этом всё его очарование, — согласился я.

Спарринг, ради которого, по сути, и затевался весь визит, состоялся на следующее утро — на этот раз не деревянными, а настоящими тренировочными клинками, тупыми, но достаточно тяжёлыми, чтобы придать поединку куда более серьёзный вес, чем в нашу первую детскую стычку годы назад.

— Правила прежние, — объявил Гарет, вызвавшийся судить матч с плохо скрываемым азартом человека, соскучившегося по хорошему зрелищу. — До трёх касаний. Проигравший чистит конюшню.

— Опять конюшня? — возмутился Кайден. — У тебя нет других идей для наказаний?

— Традиция, — невозмутимо отрезал Гарет. — Проверено временем.

Мы разошлись по разным концам двора, и я, взвешивая непривычно тяжёлый клинок в руке, поймал себя на азартном, почти детском предвкушении, давно позабытом за месяцами административных хлопот и политических переговоров.

Кайден атаковал первым — привычно напористо, но теперь куда более осмысленно, чем в нашу первую встречу: за прошедшие годы его манера явно обогатилась настоящей выучкой, широкие, но точные замахи чередовались с обманными финтами, которые застигали меня врасплох куда чаще, чем мне хотелось бы признавать.

— Ты серьёзно готовился! — крикнул я, отбивая особенно резвую серию ударов, тело при этом отзывалось на движения с непривычной, неприятной задержкой, будто месяцы без регулярных тренировок незаметно стёрли часть былой остроты реакции.

— А ты думал, я шутил про тренировки?! — весело откликнулся он, тут же переходя в новую атаку.

Первое касание Кайден заработал уже через пару минут — резкий, неожиданный выпад снизу, который я попросту не успел вовремя прочитать.

— Один — ноль! — торжествующе провозгласил он.

Я стиснул зубы, злясь не столько на него, сколько на собственную, непривычную неуклюжесть, и попытался перейти в наступление сам — но движения выходили чуть менее выверенными, чем требовалось, будто тело, соскучившееся по интенсивным тренировкам за долгие месяцы административных разъездов, отказывалось полностью подчиняться воле так же безукоризненно, как прежде.

Второе касание пришло почти сразу следом — Кайден, уловив мою неуверенность, не дал ни секунды передышки, и его клинок задел моё предплечье достаточно ощутимо, чтобы вызвать невольное шипение.

— Два — ноль! — Кайден откровенно наслаждался происходящим, хотя в его азарте не было и капли злорадства — лишь искренний, спортивный восторг.

Я попытался переломить ход поединка, собрав остатки концентрации, — но третье, решающее касание пришло неотвратимо быстро: обманный финт, разгаданный слишком поздно, и тупой клинок легонько коснулся моей груди прежде, чем я успел среагировать.

— Три — ноль! — Гарет, наблюдавший за поединком, не смог сдержать удивлённо приподнятой брови. — Победа за Кайденом. Артур, конюшня твоя.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как непривычное, горькое ощущение поражения смешивается с растерянностью, — я не помнил, когда в последний раз проигрывал так безоговорочно, три касания против одного.

— Не расстраивайся, — Кайден, вопреки собственной победе, подошёл первым, протягивая руку для дружеского рукопожатия, в его голосе не было и тени привычного злорадства. — Ты явно давно не тренировался как следует. Это заметно.

— Заметно, — согласился я с невесёлой усмешкой, пожимая протянутую руку. — Слишком заметно, судя по счёту.

Гарет, наблюдавший эту сцену со стороны, помрачнел куда сильнее, чем требовала обычная досада от проигранного дружеского поединка, — и я, перехватив его тяжёлый, задумчивый взгляд, невольно ощутил первый, смутный укол тревоги, будто это поражение было не просто случайной неудачей, а первым, тихим предвестником чего-то куда более серьёзного, ожидающего впереди.

Оставшиеся дни визита прошли в том же беззаботном, тёплом духе — мы с Кайденом придумывали новые нелепые состязания, Элоиза с философской обречённостью наблюдала за нашими выходками со стороны, периодически невольно вовлекаясь в них сама, а Лоуэн, окончательно очарованный новым старшим другом, всюду таскался за Кайденом с преданностью щенка, выпрашивая всё новые истории о южных землях.

В один из вечеров, когда взрослые задержались за очередным политическим обсуждением южной поддержки против Ордена, мы четверо устроили импровизированный пир прямо на крыше одной из старых сторожевых башен — стащив с кухни немного еды под благодушно-снисходительным взглядом Матильды, давно привыкшей к подобным детским проделкам.

— Знаете, — задумчиво произнёс Кайден, разглядывая звёздное небо с двумя лунами, — несмотря на всю эту скучную политику вокруг, я рад, что мы вообще познакомились тогда, много лет назад. Странно как-то — если бы отец не решил тогда навестить северных соседей, мы бы, наверное, вообще никогда не встретились.

— Судьба, — со смехом предположила Элоиза.

— Или просто удачное совпадение, — сказал я, невольно улыбаясь этой мысли. — Как бы то ни было, я тоже рад.

— Я тоже рад! — тут же вставил Лоуэн, явно не желая оставаться в стороне от общего трогательного момента, хотя вряд ли до конца понимал его контекст.

Мы все дружно рассмеялись, и этот простой, беззаботный смех, разнёсшийся над спящим ночным двором Лунного Пика, показался мне в тот момент куда более ценным, куда более настоящим достижением, чем любая политическая победа или успешно разрешённый крестьянский спор за последние насыщенные, изматывающие месяцы.

Просто дружба. Просто смех. Просто редкая, драгоценная передышка перед тем, что, я знал, неизбежно ждало впереди.

Глава 28

Четыре года пролетели быстрее, чем я мог себе представить, — а вместе с ними пролетело и время, которое я, как искренне надеялся когда-то, сумею выкроить для тренировок между инспекционными поездками, советами лордов и бесконечной чередой политических мероприятий, отныне ставших неотъемлемой частью моей жизни наследника.

Мне исполнилось двенадцать в тот день, когда Гарет, куда более мрачный, чем обычно, объявил о давно откладываемом, но неизбежном испытании.

— По традиции королевства, — сказал он за завтраком, тщательно избегая моего взгляда, — в двенадцать лет наследник проходит формальную проверку боевой готовности. Не для похвальбы перед двором — для самого дома. Чтобы точно знать, на что способен будущий защитник земель, если придётся встретить реальную угрозу без права на отступление.

— Ты не предупреждал раньше, — заметил я, внутренне холодея от предчувствия.

— Не хотел добавлять тебе тревоги сверх необходимого, — признался Гарет. — Но откладывать дальше нельзя. Учитывая Орден у наших границ, отец должен точно понимать, на что ты годен уже сейчас, а не в теории когда-нибудь потом.

Испытание назначили на следующее утро — не приватный, дружеский спарринг, каким были наши поединки с Кайденом, а нечто куда более официальное: присутствовали отец, мать, даже мастер Свен, а роль экзаменатора, к моему удивлению, взял на себя приглашённый специально ради этого случая королевский рыцарь — тот самый молодой командир, что принял командование западной кампанией после отъезда Гарета несколько лет назад.

— Сир Эдвин Блэквуд, — представил его отец. — Показал себя достойно в боях с Орденом. Беспристрастная оценка со стороны — то, что нам сейчас необходимо больше собственных, возможно, слишком пристрастных суждений.

Сир Эдвин оказался высоким, подтянутым мужчиной с холодным, профессиональным взглядом человека, привыкшего оценивать бойцов быстро и без сантиментов.

— Начнём с формы дома, — сказал он без лишних предисловий. — Покажите мне лучшее, на что способны.

Я встал в стойку «утренний лист» — ту самую, знакомую до последней мелочи, отточенную бесчисленными часами тренировок с раннего детства, — и начал демонстрировать связку движений, которую когда-то, целую жизнь назад, я не мог выполнить даже частично.

Четыре года почти без практики, впрочем, дали о себе знать куда болезненнее, чем я готов был признать заранее.

Тело помнило форму — но помнило её неуверенно, урывками, будто вспоминая полузабытый танец после долгого перерыва. Замах, который прежде получался почти сносно, вышел слишком широким. Разворот корпуса — на долю секунды запоздалым. А ставшая привычной за годы упорной борьбы пара градусов отклонения теперь ощущалась не досадной, но управляемой погрешностью, а полноценным, зияющим провалом в самой основе техники.

Сир Эдвин наблюдал молча, не выдавая своих суждений вслух, пока я не закончил всю демонстрационную связку, тяжело дыша, чувствуя, как предательски дрожат от непривычного напряжения некогда куда более выносливые мышцы.

— Ещё раз, — сказал он ровно. — На этот раз в спарринге. Против меня.

Бой продлился меньше минуты.

Я не был совсем беспомощен — годы всё же оставили свой след, инстинкты, наработанные в детстве, никуда не делись полностью, — но сир Эдвин двигался с той отточенной, безжалостной эффективностью настоящего, опытного бойца, для которого моя нынешняя, заметно просевшая форма представляла не более чем лёгкое, предсказуемое упражнение.

Три обмена ударами. На четвёртом его клинок, тупой, тренировочный, но от этого не менее унизительный, замер у самого моего горла, а сам я, потеряв равновесие после неудачного, слишком широкого замаха формы Морэн, растянулся на камнях двора, тяжело дыша, чувствуя, как горячий стыд заливает лицо куда сильнее любой физической боли от падения.

Тишина, повисшая во дворе, показалась мне куда более оглушительной, чем любые слова.

— Довольно, — произнёс наконец сир Эдвин, убирая клинок и протягивая руку, чтобы помочь мне подняться. — Благодарю за демонстрацию.

Я принял его руку, поднимаясь на трясущиеся ноги, и заставил себя посмотреть в сторону родителей, ожидая увидеть на их лицах разочарование, которое, как мне казалось, я безоговорочно заслужил после подобного, унизительно короткого поражения.

Мама, впрочем, смотрела на меня не с разочарованием, а с тревогой куда более практического, приземлённого свойства, — а отец, к моему удивлению, разглядывал сира Эдвина с холодным, оценивающим прищуром, будто ожидал от него куда более развёрнутого вердикта, нежели простое «благодарю за демонстрацию».

— Ваша оценка? — напрямую спросил отец.

Сир Эдвин задумался, тщательно подбирая слова.

— Форма Дома Морэн ему не подходит, — сказал он наконец, без лишней дипломатии. — Это очевидно даже постороннему взгляду. Тело сопротивляется базовым принципам техники на инстинктивном уровне — я видел подобное лишь однажды прежде, у бойца, впоследствии успешно сменившего фамильный стиль на нечто более естественное для его собственной конституции.

— И моя оценка ситуации такова: четыре года практически без регулярных тренировок катастрофически усугубили и без того непростую исходную проблему, — продолжил он прямо, глядя теперь на меня. — Вы полагались на устаревшие, детские инстинкты там, где давно требовалась серьёзная, взрослая перестройка всего технического фундамента. Простите за прямоту, юный лорд, но подобное отставание не исправить парой недель усердных тренировок. Вам предстоит начинать заново. Практически с нуля.

Слова эти, произнесённые чужим, беспристрастным голосом человека, не связанного со мной ни привязанностью, ни многолетней историей терпеливого ожидания, ранили куда сильнее, чем любая насмешка Виктора Кестреля или даже собственное падение минутой раньше.

— Ты не виноват, — тихо сказала мама позже тем же вечером, найдя меня в одиночестве на крепостной стене, где я, не в силах находиться среди сочувствующих взглядов остальных домочадцев, скрывался уже добрый час. — Дела дома забирали твоё время не по твоему выбору.

— Я знал, что происходит, — возразил я глухо, не отрывая взгляда от тёмных, вечерних гор. — Знал, что тренировки сокращаются месяц за месяцем, год за годом, — и ни разу по-настоящему не настоял на том, чтобы найти время вопреки всему остальному. Просто позволил этому случиться, потому что административные дела казались более срочными, более важными здесь и сейчас.

— Они и были более важными, — мягко возразила мама. — Дом нуждался в тебе именно в этой роли эти четыре года. Ты не мог разорваться на два полноценных пути одновременно, Артур. Никто не смог бы.

Я промолчал, обдумывая её слова, — и где-то глубоко внутри, за плотной пеленой свежего унижения и усталости, начинала формироваться иная, куда более твёрдая, отрезвляющая мысль.

Сир Эдвин, при всей своей холодной прямоте, дал мне не только болезненную оценку сегодняшнего провала. Он невольно подтвердил то, о чём я, кажется, инстинктивно подозревал ещё с самого детства, с той самой первой тренировки во дворе, когда клинок впервые ушёл в сторону на злополучную пару градусов.

Форма Дома Морэн никогда не станет моей до конца. Не потому что я недостаточно старался — а потому что она никогда и не была предназначена именно для меня.

Четыре потерянных года стали болезненной, унизительной ценой за эту отсрочку. Но, возможно, — подумал я, глядя на две бледные луны, медленно поднимающиеся над горным хребтом, — возможно, именно эта боль, это публичное, беспощадное поражение окажется тем самым последним, необходимым толчком, без которого я так и продолжал бы бесконечно откладывать неизбежное.

Пришло время перестать донашивать чужую, унаследованную форму, как слишком тесную одежду с чужого плеча.

Пришло время наконец найти свою собственную.

Глава 29

— Ты поедешь к деду, — сказал отец на следующий же день после унизительного испытания, тоном, не терпящим возражений, хотя по глазам было видно: решение это далось ему нелегко.

Я поднял взгляд от нетронутого завтрака, не сразу осознав смысл сказанного.

— К лорду Гидеону? В Марлоу-Холл?

— На два года, — уточнила мама, и в её голосе прозвучала непривычная твёрдость, за которой, впрочем, безошибочно угадывалась плохо скрываемая боль от предстоящей разлуки. — Мы обсуждали это с отцом всю ночь. Твой дед — один из лучших мечников, каких я знаю, пусть и оставивший активную службу много лет назад. И, что важнее, он живёт достаточно далеко от границы, чтобы Орден не мог дотянуться до тебя так же легко, как здесь.

— А как же дела дома? — спросил я, всё ещё пытаясь осмыслить масштаб предложенных перемен. — Инспекции, советы...

— Свен справится, — твёрдо сказал отец. — Тебе двенадцать лет, Артур. Пришло время признать: последние четыре года ты нёс груз, который многие взрослые лорды несут с трудом, — а меч, единственное, что действительно принадлежало тебе, тем временем оставался заброшенным. Пора исправить этот перекос, пока не стало слишком поздно окончательно.

Я молчал, обдумывая услышанное, — часть меня противилась самой мысли о разлуке с домом, который я так долго, так мучительно учился называть своим, а другая часть, куда более трезвая, безошибочно узнавала в предложении отца горькую, но справедливую логику.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Когда выезжать?

— Через неделю, — ответила мама, и голос её на этот раз предательски дрогнул.

Оставшиеся семь дней пролетели быстрее, чем мне хотелось бы, — заполненные сборами, прощальными визитами, последними наставлениями от каждого, кто успел стать неотъемлемой частью моей жизни в Лунном Пике за минувшие двенадцать лет.

Гарет, узнав о предстоящем отъезде, поначалу отреагировал куда сдержаннее, чем я ожидал, — лишь коротко кивнул, будто новость не стала для него неожиданностью.

— Правильное решение, — сказал он тем же вечером, застав меня во дворе за последней перед отъездом тренировкой формой Морэн, которая, несмотря на всё пережитое унижение, всё ещё давалась мне с прежним, неизменным трудом. — Твой дед знает то, чему я не смог тебя научить. Иногда лучшая помощь ученику — признать пределы собственных возможностей.

— Ты не виноват, — тихо сказал я, отставляя меч в сторону. — Ты делал всё, что мог, все эти годы.

— Знаю, — Гарет невесело усмехнулся. — Но знание это не отменяет того факта, что я буду скучать по возможности лично наблюдать, как ты наконец найдёшь то, что искал всё это время.

Он протянул руку — не для формального рукопожатия, а для крепкого, искреннего объятия, которое я, вопреки давней сдержанности, с готовностью принял.

— Пиши, — сказал он, отстраняясь. — И, если дед научит тебя чему-то стоящему, покажешь мне по возвращении. Хочу увидеть, каким мечником ты в итоге станешь.

— Обещаю, — сказал я.

Прощание с Лоуэном оказалось куда тяжелее, чем я готовился встретить.

Брату, уже вполне сформировавшемуся, шумному семилетнему мальчишке, потребовалось некоторое время, чтобы до конца осознать смысл предстоящей разлуки, — но, осознав, он вцепился в мой рукав с той же упрямой преданностью, что и в раннем детстве.

— Два года — это очень долго, — заявил он, явно готовясь либо расплакаться, либо закатить полноценный протест, в зависимости от того, какая тактика покажется ему более действенной.

— Не так долго, как кажется, — сказал я, приседая на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним. — И я буду писать. Часто.

— Обещаешь?

— Обещаю, — сказал я твёрдо. — А когда вернусь, покажу тебе всё, чему научился. Может быть, даже начну учить тебя самого, если захочешь.

Глаза Лоуэна тут же загорелись предвкушением, вытесняя львиную долю прежней печали.

— Правда? Настоящему мечу?

— Настоящему, — подтвердил я, невольно улыбаясь его мгновенной, детской переменчивости настроения. — Но для этого тебе придётся немного подождать, пока я сам не разберусь, чему стоит учить.

С мамой мы попрощались утром отъезда, уже во дворе, среди суеты последних приготовлений повозки.

— Пиши мне тоже, — сказала она, крепко обнимая меня, дольше и крепче обычного. — О тренировках, о деде, обо всём, что покажется важным. Не только хорошее — если будет тяжело, я хочу знать и об этом.

— Буду, — пообещал я.

Она отстранилась, окидывая меня долгим, внимательным взглядом, будто пытаясь навсегда запечатлеть в памяти каждую деталь моего лица перед долгой разлукой.

— Ты так вырос, — сказала она тихо, и в голосе её смешались гордость и лёгкая, неизбежная грусть. — Иногда я всё ещё вижу того настороженного, отстранённого мальчика, который боялся назвать меня мамой. А сейчас передо мной стоит почти взрослый человек, готовый уехать за много миль ради собственного будущего.

— Я всегда буду твоим сыном, — сказал я твёрдо. — Куда бы я ни поехал.

Она улыбнулась сквозь непрошенные слёзы, коротко поцеловала меня в лоб — жест, которым не баловала меня с самого раннего детства, — и наконец отступила, позволяя мне забраться в повозку.

Отец, сопровождавший меня верхом до самой границы владений, где нам предстояло расстаться — дальше меня ждал эскорт, специально высланный дедом навстречу, — заговорил лишь тогда, когда родной силуэт Лунного Пика окончательно скрылся за поворотом горной дороги.

— Я горжусь тобой, — сказал он просто. — Не только за эти четыре года службы дому, хотя и это заслуживает всяческой похвалы. Горжусь тем, кем ты стал в целом. Тем, что не сдался, несмотря на всё пережитое — форму, которая не давалась, груз наследника, свалившийся на тебя слишком рано, публичные унижения, которые перенёс бы не каждый взрослый мужчина с достоинством.

— Спасибо, — сказал я, тронутый этим неожиданно развёрнутым, искренним признанием.

— Учись у деда всему, чему он готов тебя научить, — продолжил отец. — Он суровый наставник, куда суровее Гарета временами, — но справедливый и честный. Если он скажет, что ты готов вернуться, я поверю его слову без колебаний.

Мы обнялись на прощание — крепко, без прежней сдержанности, некогда разделявшей нас после той памятной пощёчины, — и отец, коротко кивнув сопровождающему эскорту деда, развернул коня обратно к Лунному Пику, оставив меня одного на пороге двухлетнего, неизвестного пути.

Я смотрел ему вслед до тех пор, пока силуэт всадника не растворился за очередным горным поворотом, а затем, глубоко вздохнув, повернулся лицом к новой, незнакомой дороге, ведущей в Марлоу-Холл.

К дому деда. К мечу, который мне ещё предстояло найти по-настоящему.

Глава 30

Дорога до Марлоу-Холл заняла девять дней — короче, чем путь до столицы, но куда более утомительная из-за смены ландшафта: горы Лунного Пика постепенно уступали место холмистым, поросшим редким лесом равнинам, а затем, ближе к концу пути, — открытым, продуваемым ветром степям, где, по словам сопровождавшего меня эскорта, некогда проходили древние военные тракты, использовавшиеся ещё во времена молодости самого деда.

— Лорд Гидеон служил в этих краях большую часть жизни, — рассказывал по пути один из сопровождавших меня всадников, пожилой ветеран по имени Бранн, судя по выправке, немало повидавший вместе с самим дедом. — Здесь он и осел после отставки. Земли достались ему за выдающуюся службу короне.

— Каким он был? На службе? — спросил я с любопытством.

Бранн задумался, явно подбирая слова.

— Требовательным, — сказал он наконец. — К себе больше, чем к другим, хотя со стороны редко скажешь такое. Но люди, служившие под его началом, доверяли ему безоговорочно. Такое доверие не купишь мягкостью.

Слова эти застряли во мне занозой предвкушения — я и раньше знал деда как прямолинейного, резкого в суждениях человека по немногим встречам прежних лет, но теперь мне предстояло узнать его куда ближе, в его собственных владениях, под его непосредственным наставничеством.

Марлоу-Холл оказался куда скромнее и суровее на вид, чем поместье Гарланов, — приземистое, крепкое каменное здание, окружённое не декоративными садами, а тренировочными полигонами, конюшнями и хозяйственными постройками, явно приспособленными для практической, а не показной жизни.

Дед встречал меня лично у ворот — высокий, прямой, несмотря на возраст, опираясь на неизменную трость скорее по привычке, чем по необходимости, судя по тому, с какой лёгкостью он преодолел несколько ступеней навстречу прибывающей повозке.

— Наконец-то, — произнёс он вместо приветствия, окидывая меня оценивающим, придирчивым взглядом с ног до головы. — Худой. Слабоват в плечах для двенадцати лет. Ничего, исправим.

— Рад видеть вас, дедушка, — сказал я, стараясь звучать вежливо, несмотря на несколько обескураживающее начало разговора.

— Оставь любезности для двора, — отрезал он. — Здесь они тебе не понадобятся. Здесь понадобится дисциплина.

Он развернулся, направляясь обратно в дом, явно ожидая, что я последую за ним без дальнейших церемоний.

— Комнату покажут слуги, — бросил он через плечо. — Тренировки начинаются завтра на рассвете. Не опаздывай — я не намерен ждать даже родного внука.

Ужин в тот вечер прошёл в непривычной, почти военной тишине — дед ел быстро, без лишних разговоров, а на мои осторожные попытки завести беседу отвечал короткими, исчерпывающими фразами, явно не расположенный к светской болтовне.

— Твой отец пишет, что форма Морэн тебе не подходит, — сказал он наконец, откладывая приборы. — Это правда?

— Правда, — признал я. — Четыре года пытался. Ничего не вышло.

— Хорошо, — неожиданно сказал дед.

— Хорошо? — переспросил я, не ожидав подобной реакции.

— Значит, не будем тратить время на то, что заведомо не сработает, — пояснил он резко. — Начнём с основ. Настоящих основ, а не заученных форм, унаследованных от предков, которые, возможно, никогда не подходили тебе с самого начала. Завтра увидишь, что я имею в виду.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен, и, уже направляясь к выходу, добавил, не оборачиваясь:

— Спи как следует. Завтрашний день будет тяжёлым.

Тем временем, в кабинете лорда Гидеона

Оставшись один, старик тяжело опустился в кресло у камина, отставив в сторону трость, которая на людях всегда служила ему больше показателем достоинства, нежели реальной опорой, но сейчас, в одиночестве, он позволил себе опереться на неё по-настоящему, чувствуя, как многолетняя усталость проступает в костях сильнее обычного.

В дверь тихо постучали — вошёл управляющий поместья, немолодой, преданный слуга по имени Осрик, служивший лорду Гидеону ещё с военных времён.

— Мальчик прибыл благополучно, милорд? — спросил он.

— Благополучно, — коротко подтвердил лорд Гидеон. — Худой. Слишком много времени провёл за письменными столами вместо тренировочных дворов, судя по виду.

— Будете с ним суровы?

— Придётся, — вздохнул старик, впервые за весь вечер позволив себе выглядеть настолько усталым, насколько действительно себя чувствовал. — Мальчику нужна дисциплина, а не жалость. Жалостью я бы его не спас, если ему вновь придётся столкнуться с чем-то похожим на прошлогоднее нападение лазутчиков у стен его собственного дома.

— Кассандра будет писать, беспокоиться, — заметил Осрик осторожно.

— Знаю, — лорд Гидеон устало потёр переносицу. — И я буду отвечать ей, что с мальчиком всё в порядке, хотя внутри сам не до конца уверен в этом. Ты бы видел его глаза, Осрик, когда я встречал его у ворот. Он выглядел... не так, как должен выглядеть двенадцатилетний ребёнок. Слишком много всего пережил слишком рано.

— Тогда почему сурово, милорд? Если вы так переживаете за него?

Лорд Гидеон долго молчал, глядя в огонь камина.

— Потому что мир снаружи не станет с ним церемониться, — сказал он наконец тихо, почти самому себе. — Орден Забвения не пощадит его за красивые глаза и трудное детство. Единственное, что я реально могу ему дать, — не утешение, которого и без меня в его жизни было достаточно от матери и отца, а настоящую, суровую подготовку, способную сохранить ему жизнь, когда придёт время.

— Мудрое решение, милорд, — склонил голову Осрик.

— Не мудрое, — поправил его старик с невесёлой усмешкой. — Просто единственное, что я умею предложить внуку, которого, видят боги, люблю куда сильнее, чем когда-либо позволяю ему увидеть.

Он тяжело поднялся с кресла, направляясь к окну, откуда виднелась крыша гостевого крыла, где, как он знал, уже устраивался на ночь его внук, — и долго стоял там в тишине, прежде чем наконец отправиться спать самому, унося с собой невысказанное, тщательно спрятанное беспокойство, которое не позволял себе показать никому, включая самого мальчика, ради которого оно, собственно, и существовало.

Наутро, едва рассвело, я вышел на тренировочный двор Марлоу-Холла — обширную, утоптанную площадку, куда более просторную, чем двор Лунного Пика, — и обнаружил деда уже там, разминающего плечи с неожиданной для его возраста гибкостью.

— Не опоздал, — заметил он одобрительно, хотя в голосе не было и намёка на прежнюю теплоту вчерашнего вечера. — Хорошее начало. Посмотрим, сохранится ли эта пунктуальность после недели настоящих нагрузок.

— Постараюсь не разочаровать, — сказал я, стараясь звучать увереннее, чем ощущал себя внутри.

— Не старайся не разочаровать меня, — резко поправил дед. — Старайся не разочаровать себя самого. Моё мнение о тебе — не то, ради чего стоит тратить силы. А теперь, — он поднял с земли простую деревянную палку, ничем не напоминавшую тренировочный меч, — забудь всё, чему тебя учили прежде. Мы начинаем заново. С самого начала.

Я взял протянутую палку, чувствуя странную смесь тревоги и решимости, — и, глядя в суровое, непроницаемое лицо деда, даже не подозревал, насколько глубокая, тщательно скрываемая забота на самом деле стояла за каждым его резким, требовательным словом.

Глава 31

Дни в Марлоу-Холле складывались в куда более строгий, размеренный распорядок, чем что-либо, к чему я привык в Лунном Пике, — не хаотичное чередование политических обязанностей и урывочных тренировок, а чёткий, почти армейский ритм, повторявшийся изо дня в день с неотвратимой регулярностью.

Подъём — за час до рассвета. Физическая подготовка — бег, растяжка, упражнения на равновесие — до самого завтрака. Затем короткая, но плотная трапеза, во время которой дед, вопреки первому впечатлению, оказался вовсе не молчаливым сухарём, а скорее человеком, экономящим слова для действительно важных вещей.

— В армии завтракали быстро, — пояснил он на третье утро, заметив мой удивлённый взгляд на скорость, с которой он расправлялся с простой овсяной кашей. — Привычка осталась. Еда — топливо, а не развлечение. Оставь развлечения для вечера, если сил ещё хватит на что-либо, кроме сна.

Марлоу-Холл, как я быстро выяснил, обслуживало на удивление немного людей для поместья подобного размера — не десятки слуг, как в Лунном Пике или тем более у Гарланов, а едва ли дюжина, каждый из которых, судя по выправке и манере держаться, некогда служил под началом деда.

— Лорд Гидеон не любит незнакомцев в доме, — пояснил мне Осрик, управляющий, в один из первых вечеров, застав меня разглядывающим немногочисленную прислугу за ужином. — Каждый, кто здесь работает, доказал свою верность годами совместной службы. Проще довериться проверенному человеку, чем нанимать чужаков ради удобства.

Кухаркой оказалась суровая женщина по имени Гретта — в прошлом, как позже выяснилось, полевая медсестра, сопровождавшая отряды деда в походах, — готовившая просто, но сытно, без изысков, зато с той же армейской пунктуальностью, с какой сам дед подходил к тренировкам.

— Ешь всё, что дают, — сказала она мне в первый же день, без обиняков плюхнув передо мной тарелку густой похлёбки. — Растущему телу нужно топливо, а не привередливость.

Конюхом служил однорукий ветеран по имени Джориан, потерявший руку, по слухам, в той же кампании, где дед заслужил эти самые земли, — но, несмотря на увечье, управлявшийся с лошадьми с поразительной, отточенной годами сноровкой.

— Не жалей меня взглядом, парень, — усмехнулся он, заметив мою невольную заминку при первом знакомстве. — Одна рука не мешает работать головой. А лошади прощают многое, если знаешь их характер.

Вечера, свободные от изнурительных тренировок, дед проводил в собственном кабинете — небольшой, аскетично обставленной комнате, единственным украшением которой служили развешанные по стенам старые, потемневшие от времени карты военных кампаний и несколько простых, без излишеств, клинков разных эпох.

Однажды, набравшись смелости, я осторожно постучал в приоткрытую дверь, застав деда за разбором каких-то старых писем.

— Что-то случилось? — спросил он, не отрываясь от бумаг.

— Просто хотел спросить, — сказал я, — можно ли написать домой? Обещал маме и Лоуэну.

Дед на мгновение отложил перо, взглянув на меня с непривычным, чуть смягчившимся выражением.

— Пергамент и чернила в верхнем ящике стола у окна, — сказал он, указывая на противоположный конец кабинета. — Можешь писать здесь, если хочешь. Составлю тебе компанию — заодно и сам давно должен ответить дочери.

Мы просидели тем вечером бок о бок в уютной, непривычной тишине — я, старательно подбирая слова для письма матери и Лоуэну, стараясь описать первые дни без излишней тревоги, способной их растревожить, а дед, изредка бормоча что-то себе под нос, составлял собственное, куда более короткое послание.

— Что пишешь маме? — не удержался я от любопытства, покосившись на его лист, где уместилось от силы несколько строк.

— Что жив, здоров, тренирую тебя усердно, — коротко ответил дед. — Остальное она додумает сама. Кассандра всегда умела читать между строк лучше, чем я умел писать между ними.

Я невольно улыбнулся этому странному, но по-своему трогательному признанию.

На пятый день, когда мышцы уже начали привыкать к изнурительному распорядку, а падения с равновесного бревна участились чуть реже прежнего, дед впервые пригласил меня понаблюдать за собственной тренировкой — не для того, чтобы участвовать, а просто чтобы видеть.

Он двигался с обманчивой, неспешной лёгкостью — никакой суеты, никакой избыточной силы, лишь точные, экономные движения человека, для которого меч давно стал не оружием, требующим сознательного контроля, а естественным продолжением собственного тела.

— Вы всё ещё тренируетесь каждый день? — спросил я, поражённый увиденным. — В вашем возрасте?

— Тело забывает быстрее, чем кажется, если перестать напоминать ему, — ответил дед, не прерывая плавной последовательности движений. — И потом, — он позволил себе короткую, редкую усмешку, — старику полезно иногда напоминать себе, каково это — быть сильным, а не просто выглядеть суровым за обеденным столом.

Я рассмеялся — впервые с момента приезда позволив себе искренний, ничем не сдерживаемый смех в присутствии деда, — и он, к моему удивлению, не осадил меня резким замечанием, а лишь одобрительно кивнул, продолжая свою тренировку.

К концу первой недели пришёл ответ из дома — короткое, но тёплое письмо от мамы, полное вопросов о моём самочувствии, и куда более пространное, беспорядочное послание от Лоуэна, испещрённое кляксами и неровным, старательным почерком семилетнего мальчика, гордо перечислявшего все события, произошедшие в Лунном Пике за минувшую неделю без меня.

Отдельной строкой, приписанной явно наспех, значилось сообщение от Гарета: «Дневник моего учителя пригодится тебе раньше, чем думаешь. Не забудь достать его из вещей».

Я замер, вспоминая о потрёпанном подарке, полученном на день рождения два года назад и с тех пор безнадёжно затерявшемся где-то на дне дорожного сундука среди прочих вещей, взятых с собой в Марлоу-Холл.

Той же ночью, разобрав вещи заново, я наконец извлёк потрёпанный кожаный переплёт — и, устроившись у окна при свете единственной свечи, впервые за долгое время открыл его, вчитываясь в убористый, чужой почерк давно позабытого мастера, который, судя по всему, столкнулся когда-то с точно такой же, до боли знакомой проблемой несовпадения тела и унаследованной формы.

Первая же страница начиналась словами, показавшимися мне удивительно, почти пугающе созвучными собственным мыслям:

«Если ты читаешь это, значит, форма, доставшаяся тебе по праву рождения или наставничества, тебя предала. Не спеши винить себя. Вина здесь ни при чём. Тело не лжёт — просто иногда истина, которую оно говорит, отличается от той, что мы надеялись услышать».

Я долго сидел, перечитывая эти строки снова и снова, чувствуя, как что-то внутри, давно сжатое в тугой, болезненный узел разочарования и стыда, начинает медленно, осторожно распускаться, уступая место робкому, но крепнущему предвкушению.

Быть может, ответ, который я безуспешно искал все эти годы, всё это время терпеливо ждал меня на страницах этого потрёпанного, невзрачного дневника, — и завтра, вооружённый новым пониманием собственного тела и словами давно умершего незнакомца, я наконец сделаю первый настоящий шаг к тому, чтобы найти нечто подлинно своё.

Глава 32

Дневник учителя Гарета оказался куда сложнее, чем я рассчитывал поначалу, — не простой сборник упражнений, а скорее беспорядочный, местами противоречивый дневник человека, годами методом проб и ошибок нащупывавшего принципы, которые невозможно было просто скопировать без понимания, откуда именно они взялись.

— Не торопись, — посоветовал дед, застав меня однажды вечером за очередным безуспешным перечитыванием особенно запутанного пассажа о «слушании собственного веса». — Мудрость, добытая чужим потом, редко усваивается быстрее, чем добывалась изначально.

Именно в тот вечер, разбирая старые сундуки в поисках дополнительного тёплого одеяла — ночи в степных владениях деда становились всё холоднее с приближением осени, — я наткнулся в дальнем углу чердака на нечто неожиданное: потрёпанный, явно давно не использовавшийся тренировочный меч, слишком маленький для взрослой руки, судя по размеру рукояти — явно детский, но при этом настоящий, металлический, не деревянный, каким обычно начинают обучение самые юные ученики.

Рядом, свёрнутый и покрытый толстым слоем пыли, лежал женский тренировочный костюм — простого, практичного кроя, но явно сшитый на заказ для кого-то определённого размера.

— Дедушка, — окликнул я, спускаясь с находкой в руках в кабинет, где он, как обычно по вечерам, разбирал старую корреспонденцию, — чей это меч?

Дед замер, увидев то, что я держал в руках, — и на долю секунды, прежде чем успел овладеть собой, на его обычно непроницаемом лице промелькнуло выражение такой откровенной, беззащитной боли, что я мгновенно пожалел о собственном любопытстве.

— Кассандры, — сказал он наконец, тихо. — Твоей матери.

— Она тоже тренировалась мечом? — удивлённо спросил я, никогда прежде не слышавший об этом ни от неё самой, ни от кого-либо ещё.

Дед долго молчал, разглядывая потрёпанный клинок в моих руках так, будто видел в нём нечто куда более сложное, чем простой детский тренировочный инструмент.

— Присядь, — сказал он наконец. — Полагаю, пришло время рассказать тебе кое-что, чего я не рассказывал даже твоему отцу.

— Кассандра была моим единственным ребёнком, — начал дед, откладывая в сторону письма и устремив взгляд куда-то в пространство, будто вглядываясь в давно минувшие годы. — Твоя бабушка умерла родами, произведя её на свет. Больше детей у меня не было — ни возможности, ни, признаться, желания снова рисковать подобной потерей.

Он сделал паузу, тяжело вздохнув.

— В моё время, да и сейчас, если уж на то пошло, единственный ребёнок благородного дома, не имеющий братьев, редко наследует военную традицию семьи. Обычно эти навыки просто угасают вместе с поколением, если нет сына, способного их перенять. Я не смог смириться с этой мыслью.

— И решили научить маму, — тихо закончил я за него, начиная понимать, к чему клонится рассказ.

— Решил, — подтвердил дед с горькой, невесёлой усмешкой. — Не спросив толком, чего хочет она сама. Заставил себя поверить, что дочь, воспитанная должным образом, ничем не уступит сыну в способности продолжить дело всей моей жизни.

Он поднялся, подошёл к окну, глядя на темнеющий двор снаружи.

— Я был слишком строг с ней, Артур. Гораздо строже, чем следовало быть с любым ребёнком, не говоря уже о собственной дочери, лишившейся матери в первый же день своей жизни. Тренировки с рассвета, никакой снисходительности к слезам, никакого утешения после неудач — только требование становиться сильнее, снова и снова, будто мягкость была врагом, которого следовало искоренить в ней любой ценой.

— Она... справилась? — осторожно спросил я, не зная, как правильно сформулировать вопрос, вертевшийся у меня в голове.

— Технически — да, — сказал дед. — К четырнадцати годам она владела мечом лучше многих взрослых мужчин моего гарнизона. Но радости в этом мастерстве не было ни капли — только выносливость, только упрямое, вымученное умение переносить боль и усталость, не позволяя себе жаловаться.

Он вернулся к столу, тяжело опускаясь обратно в кресло.

— В шестнадцать она пришла ко мне и сказала, что больше никогда не возьмёт в руки меч. Что ненавидит его — не саму технику, а то, во что превратилось моё отношение к ней самой из-за этого клинка. Что чувствует себя не дочерью, а незаконченным проектом, который я упрямо пытаюсь довести до совершенства, невзирая на её собственные желания.

Тишина, повисшая в кабинете, показалась мне почти осязаемой.

— Я тогда рассвирепел, — признался дед тихо. — Кричал, что она предаёт наследие рода, что растрачивает впустую годы упорного труда. Она не стала спорить — просто развернулась и ушла, а меч этот, — он кивнул на клинок в моих руках, — с тех пор так и пролежал забытым на чердаке. Она больше никогда к нему не притрагивалась. И, что куда важнее, долгие годы после этого едва разговаривала со мной иначе, чем того требовала простая вежливость.

Я молчал, обдумывая услышанное, — и постепенно, слово за словом, начинал видеть в этом давнем, болезненном рассказе неожиданное, тревожное отражение собственной истории с формой Дома Морэн.

— Именно поэтому она никогда не заставляла меня заниматься чем-либо силой, — медленно произнёс я вслух, вспоминая долгие годы терпеливого, ненавязчивого ожидания со стороны матери — ожидания, пока я сам не назову её мамой, пока сам не решу вернуться к тренировкам, пока сам не найду собственный путь, каким бы медленным и мучительным он ни оказался.

— Именно поэтому, — подтвердил дед с невесёлым кивком. — Она поклялась себе, что никогда не повторит с собственными детьми той ошибки, что я совершил с ней. И, судя по тому, что я слышал о твоём детстве, — а я слышал многое, поверь мне, — она сдержала эту клятву куда лучше, чем я когда-либо сдерживал собственные благие намерения.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Теперь ты понимаешь, почему я так строг с тобой здесь? — спросил он. — Отчасти — потому что искренне считаю дисциплину необходимой для выживания в мире, полном таких угроз, как Орден Забвения. Но отчасти, признаюсь честно, — потому что боюсь повторить прежнюю ошибку в новой форме. Боюсь, что стану заставлять тебя соответствовать моим собственным представлениям о том, каким должен быть настоящий мечник, вместо того чтобы помочь тебе найти путь, действительно принадлежащий именно тебе.

— И как вы с этим справляетесь? — тихо спросил я. — С этим страхом?

Дед долго молчал, обдумывая ответ.

— Стараюсь помнить разницу между строгостью, которая закаляет, и строгостью, которая ломает, — сказал он наконец. — Первая заставляет тело работать на пределе возможностей ради роста. Вторая заставляет душу молчать ради тишины, удобной для того, кто требует. Я учу тебя первому. Надеюсь, лишь первому. Если когда-нибудь почувствуешь, что это перестаёт быть правдой, — скажи мне прямо. Обещаю выслушать куда внимательнее, чем выслушал когда-то твою мать.

Я кивнул, чувствуя, как в груди разливается странное, тёплое чувство — не прощение за давнюю боль, которую я не имел права прощать вместо матери, но что-то похожее на понимание, на признание уязвимой, человеческой стороны сурового старика, скрывавшего под маской армейской дисциплины куда более сложную, израненную собственными ошибками душу.

— Что мне делать с этим? — спросил я позже, снова взглянув на детский тренировочный меч в своих руках.

Дед задумался.

— Оставь себе, если хочешь, — сказал он. — Или верни на чердак, где он пролежал столько лет. Решать тебе. Единственное, о чём прошу, — не показывай его матери без крайней необходимости. Не уверен, что она готова снова взглянуть на этот призрак собственного детства, даже спустя столько лет.

Я кивнул, аккуратно заворачивая меч в тот же полуистлевший тренировочный костюм, в котором его нашёл, и отнёс обратно на чердак, укладывая на прежнее место среди прочих, давно позабытых вещей.

Но, спускаясь по скрипучей лестнице обратно в тёплый, освещённый свечами кабинет деда, я думал не столько о прошлом матери, сколько о собственном, куда более обнадёживающем будущем — о том, что путь, начатый заново под руководством человека, наконец осознавшего цену собственных прежних ошибок, возможно, окажется куда добрее к моей истерзанной годами борьбы душе, чем любая другая форма, навязанная мне прежде чужими, пусть и благими, ожиданиями.

Глава 33

Дневник учителя Гарета оказался куда полезнее, стоило мне перестать пытаться проглотить его целиком за один вечер и вместо этого начать читать медленно, по странице за раз, испытывая каждый совет на собственном, постепенно крепнущем теле. К концу второй недели дед впервые позволил мне снова взять в руки настоящий, пусть и тренировочный, клинок — не для формы, а для простейших, одиночных движений, вырванных из любого готового контекста.

— Не думай о стиле, — велел он, наблюдая за тем, как я осторожно, неуверенно взмахиваю клинком в воздухе. — Думай только о том, куда естественно хочет двигаться твоя рука, если её ничем не ограничивать.

Вечерами, когда усталость становилась не такой всепоглощающей, дед всё чаще позволял себе более долгие, неторопливые разговоры за ужином — и однажды, когда я неосторожно упомянул письмо от Кайдена с описанием очередной торговой сделки его отца с южными землями, дед вдруг отложил вилку, откинувшись на спинку стула с задумчивым, чуть прищуренным выражением.

— Ты хоть понимаешь, насколько мал мир, который ты успел повидать до сих пор? — спросил он, приподняв бровь с той характерной, слегка насмешливой интонацией, с которой обычно указывал на очевидные, но упущенные мной детали.

— Наше королевство, столица, земли Гарланов, — пожал я плечами. — Не так уж мало для двенадцати лет.

— Всё это, — дед широко повёл рукой, будто обводя невидимую карту, — умещается на кончике одного-единственного пальца, если сравнивать с истинными масштабами мира.

— Наш континент называется Арденис, — начал он, придвигая к себе кусок пергамента и, вооружившись угольным карандашом, принялся набрасывать грубый, схематичный контур. — Здесь, — он ткнул карандашом в центр наброска, — наше королевство. Одно из полудюжины крупных держав, разбросанных по этим землям, вечно балансирующих между союзами и мелкими территориальными склоками.

Он провёл линию чуть южнее.

— Дальше на юг, за проливом, лежит Кельтара, — продолжил он, и в его голосе впервые за вечер прорезалось нечто похожее на неохотное уважение. — Земли куда теплее наших, с иной, куда более гибкой традицией магии, чем у нас, — там маги не привязаны так жёстко к стандартным потокам, как принято здесь. Кельтарцы торгуют с нами специями, шёлком, редкими травами, но веками смотрят на северян свысока, считая нашу магию примитивной, а нашу сталь — грубой заменой их утончённого мастерства.

— Дом Гарлан торгует именно с ними? — уточнил я, вспоминая монополию Кестрелей на южные пряности.

— Именно, — кивнул дед, чуть скривив губы в намёке на усмешку. — И платят за это удовольствие втридорога, судя по ценам, которые я помню по временам собственной службы.

Он провёл ещё одну линию, на этот раз далеко на север, за пределы уже привычных мне гор.

— А там, — сказал он, и голос его заметно посуровел, лишившись прежней лёгкой иронии, — Ледяной Предел. Немногие добираются туда и возвращаются с внятным рассказом. Земли, почти не пригодные для жизни человека, где, по слухам, обитают существа, давно забытые остальным миром. Официально это часть Арденис, но фактически — ничья земля, куда не заходят даже самые отчаянные картографы короны.

Я невольно поёжился, вспоминая собственные детские страхи перед бескрайними, суровыми горами, окружавшими Лунный Пик, — и тут же подумал о куда более пугающей неизвестности, лежащей ещё дальше на север.

— А Орден Забвения? — спросил я тихо. — Откуда явился он?

Дед нахмурился, отложив карандаш в сторону, и на мгновение задумался, явно взвешивая, сколько правды стоит доверить двенадцатилетнему внуку.

— Точно не знает никто, — признался он наконец. — Слухи разнятся. Одни утверждают, что Орден зародился где-то на востоке, за морем, в разорённых войной землях, откуда бегут целые народы. Другие — что истоки его куда ближе, в самом Ардене, среди тех, кто некогда служил короне, а затем разочаровался в ней достаточно, чтобы предать.

— А вы сами что думаете? — не удержался я от вопроса.

Дед долго молчал, разглядывая грубый набросок карты перед собой с выражением, в котором смешались усталость и застарелая, тщательно скрываемая тревога.

— Я думаю, — сказал он наконец медленно, — что организация, способная одновременно тревожить и запад, и север нашего собственного королевства, не может быть простым сборищем разочарованных бывших солдат. За этим стоит нечто большее. Нечто, чего мы пока даже не начали понимать по-настоящему.

— А восток? — спросил я, желая сменить тему, слишком мрачную для вечернего, ещё недавно почти уютного разговора. — Вы упомянули войну там.

Дед благодарно кивнул, явно тоже предпочитая менее тревожную часть географии.

— Восточные земли, — сказал он, проводя ещё одну линию, — вот уже добрый десяток лет разрываются между тремя враждующими домами, каждый из которых претендует на давно опустевший императорский трон, некогда объединявший весь тот регион под единой властью. Война там идёт не прекращаясь, то затихая на сезон-другой, то вспыхивая с новой силой.

— Оттуда, наверное, бегут беженцы, — предположил я, вспоминая наёмников, о которых иногда упоминали за столом переговоров на совете лордов.

— Многие оседают у нас, — подтвердил дед, слегка прищурившись, будто оценивая, насколько хорошо я усваиваю услышанное. — Некоторые становятся честными ремесленниками или солдатами гарнизонов. Другие, увы, пополняют ряды разбойников и, возможно, тех же организаций вроде Ордена Забвения. Война редко порождает только героев, Артур. Куда чаще она порождает отчаявшихся людей, готовых на что угодно ради выживания.

Мы просидели за этим разговором добрых два часа, пока грубый набросок карты на пергаменте не покрылся десятком новых пометок, названий, коротких, но насыщенных объяснений — острова западного архипелага, славящиеся исключительно морской торговлей и почти полным отсутствием сухопутной армии; горные кланы дальнего юго-запада, живущие обособленно от остального мира по собственным, древним законам; полумифический пятый континент, о существовании которого спорили учёные мужи уже не одно столетие, так и не придя к единому мнению.

— Мир большой, Артур, — сказал дед под конец разговора, откидываясь на спинку кресла с тем задумчивым, чуть смягчившимся выражением, которое я уже начинал распознавать как редкий признак его собственной, тщательно скрываемой теплоты. — Гораздо больше, чем способны представить себе люди, никогда не покидавшие пределов родного дома. Ты уже видел больше, чем большинство твоих сверстников когда-либо увидят за всю жизнь. Но поверь мне на слово — это лишь самое начало.

— Хотел бы я увидеть это своими глазами, — признался я тихо. — Не только услышать.

Дед взглянул на меня долгим, оценивающим взглядом, в уголках его губ мелькнула едва заметная, но искренняя улыбка.

— Возможно, однажды увидишь, — сказал он. — Но сперва — научись держать меч так, чтобы уверенно защитить себя в любом из этих мест, прежде чем мечтать о путешествиях туда. Мир не щадит неподготовленных странников, каким бы любопытством они ни горели.

Я кивнул, чувствуя, как воображение, взбудораженное услышанным, продолжает рисовать смутные, манящие образы далёких земель, — и, гася свечу перед сном тем вечером, впервые за долгое время засыпал не с тревогой о собственных нерешённых проблемах, а с робким, почти детским предвкушением того, насколько огромным и удивительным может оказаться мир за пределами всего, что я успел узнать за свои двенадцать лет.

Глава 34

Третья неделя в Марлоу-Холле принесла с собой не только окрепшие мышцы и чуть более уверенное равновесие на злополучном тренировочном бревне, но и происшествие, которое, к моему немалому смущению, ещё долго потом вспоминали за ужином с плохо скрываемым весельем.

Случилось это ранним утром, когда дед, как обычно, заставил меня отрабатывать серию перекатов вдоль края тренировочного двора, — и один особенно неудачный кувырок отправил меня прямиком в старое деревянное корыто для водопоя лошадей, стоявшее чуть в стороне.

Раздался громкий, неблагозвучный всплеск. Я вынырнул, отплёвываясь, с прилипшими к лицу мокрыми волосами, под грохочущий, ничуть не сдерживаемый хохот Джориана, наблюдавшего за этой сценой с соседнего загона.

— Отменный кувырок, юный лорд! — крикнул он, утирая выступившие от смеха слёзы здоровой рукой. — Осталось научить лошадей аплодировать!

— Очень смешно, — проворчал я, выбираясь из корыта под ощутимым весом промокшей насквозь одежды.

Дед, подошедший ближе, оглядел меня с непроницаемым выражением лица — но в самом уголке его губ, я готов был поклясться, мелькнула едва заметная, тщательно подавляемая усмешка.

— Как минимум теперь мы точно знаем, что твоё равновесие ещё далеко от совершенства, — заметил он суховато. — Практическая проверка, можно сказать.

— Мог бы просто сказать словами, — буркнул я, отжимая рукав.

— Слова забываются, — парировал дед, на этот раз не скрывая короткой, почти незаметной улыбки. — Холодная вода запоминается надолго.

К обеду история о моём незапланированном купании разнеслась по всему немногочисленному штату Марлоу-Холла — Гретта, подавая похлёбку, глядела на меня с плохо сдерживаемым весельем, а Осрик, обычно предельно сдержанный в проявлении эмоций, позволил себе редкую, добродушную усмешку, разливая по кубкам взвар.

— Говорят, юный лорд решил проверить, насколько холодна вода в это время года, — заметил Осрик с притворной серьёзностью.

— Исключительно ради науки, — сухо ответил я, вызвав дружный смех за столом.

— В моё время, — вставила Гретта, подбоченившись у края стола, — молодые солдаты платили штраф за подобные, кхм, водные процедуры. Ведро зерна для лошадей за каждое непреднамеренное купание.

— Ведро зерна? — возмутился я. — Да это форменный грабёж!

— Дисциплина, юный лорд, — назидательно произнесла Гретта, впрочем, её строгий тон тут же выдала предательская, едва сдерживаемая улыбка. — Хотя, так и быть, для внука лорда сделаю скидку. Полведра.

Смех за столом только усилился, и даже сам дед, обычно предпочитавший экономить эмоции наравне со словами, коротко фыркнул, отворачиваясь якобы к своей тарелке, чтобы скрыть невольную улыбку.

Вечером того же дня, когда тренировки закончились, а мокрая одежда давно высохла у камина, Джориан, воспользовавшись случаем, предложил мне своеобразный реванш.

— Раз уж вода тебя так полюбила, — сказал он с хитрым прищуром, — предлагаю состязание. Кто дольше продержится на том самом бревне, не свалившись. Проигравший чистит стойла всю неделю.

— Ты специально предлагаешь состязание, в котором у тебя одна рука? — уточнил я подозрительно.

— Одна рука не мешает равновесию, юный лорд, — ухмыльнулся Джориан, картинно разминая здоровое плечо. — Только хватке. А равновесие, к твоему сведению, я оттачивал куда дольше твоего, пусть и по другим причинам.

Мы оба взобрались на злополучное бревно под насмешливые подбадривания собравшихся поглазеть Гретты и пары младших конюхов, — и, к моему немалому unease, Джориан действительно продержался на удивление долго, покачиваясь на потрёпанном сапоге с той же лёгкостью, с какой прежде управлялся с лошадьми.

Я продержался немногим меньше — но, к общему веселью, свалился не назад, в безопасную сторону, а вперёд, прямиком в объятия заботливо подставленной Джорианом здоровой руки, явно предвидевшего подобный исход.

— Реванш засчитан, — торжественно объявил он под дружный хохот зрителей, — но вничью. Ты хотя бы не искупался повторно.

— Невероятное достижение с моей стороны, — сухо признал я, отряхиваясь.

Даже дед в тот вечер, против обыкновения, задержался за ужином чуть дольше привычного, слушая — точнее, притворяясь, что не слушает, — оживлённый пересказ дневного состязания в исполнении Джориана, явно преувеличивавшего собственную роль победителя куда больше, чем позволяла скромность.

— В следующий раз, — сказал дед, когда общий смех наконец начал стихать, обращаясь ко мне с той самой характерной, чуть насмешливой прямотой, — постарайся падать в сторону твёрдой земли, а не корыта или Джориановых объятий. Хотя бы ради разнообразия.

— Приму во внимание, — усмехнулся я.

Он коротко кивнул, поднимаясь из-за стола, — но у самой двери вдруг остановился, обернувшись, и произнёс тихо, почти буднично, будто мимоходом:

— Хорошо, что здесь смеются. Давно уже этот дом не слышал столько смеха разом.

Он ушёл прежде, чем я успел ответить, оставив меня наедине с этим неожиданным, почти трогательным признанием.

На следующее утро Осрик, разбирая почту, доставленную накануне вечером запоздавшим курьером, протянул мне сразу два письма — одно, судя по аккуратному, ровному почерку, от мамы, второе — куда менее аккуратное, испещрённое кляксами и торопливыми, разбегающимися буквами, безошибочно узнаваемое как послание от Кайдена.

— Судя по вашему виду вчера вечером, юный лорд, — заметил Осрик с редкой для него игривой интонацией, аккуратно раскладывая остальную корреспонденцию по стопкам на столе деда, — новости о водных процедурах могли добраться до Лунного Пика быстрее самих писем.

— Надеюсь, что нет, — вздохнул я, забирая конверты. — Иначе Лоуэн никогда не даст мне забыть об этом.

Я устроился у окна, вскрывая сперва письмо Кайдена, — и уже через пару строк не сдержал смешка, вызвавшего любопытный взгляд проходившей мимо Гретты.

«Артур, дружище, — писал Кайден своим неизменно хаотичным почерком, — отец рассказал за ужином, что твой дед гоняет тебя так, что аж пух и перья летят. Надеюсь, в переносном смысле, а не в буквальном — если ты там валяешься по курятникам вместо тренировочного двора, я требую подробного отчёта с иллюстрациями».

Я невольно фыркнул, вспоминая собственное недавнее купание, — до курятника, к счастью, дело пока не дошло, но нечто удивительно похожее по духу уже случилось.

«Элоиза передаёт привет, — продолжалось письмо, — и говорит, что надеется, твой новый учитель окажется не менее суровым, чем прежний, — цитирую дословно: "иначе как я узнаю, наконец получилось у него найти собственный стиль или нет?" Кажется, она беспокоится о тебе больше, чем показывает, хотя вслух ни за что не признается».

Дальше следовал длинный, путаный рассказ о недавней охотничьей вылазке самого Кайдена, завершившейся, по его собственному признанию, «тактическим отступлением» от разъярённого кабана, — и письмо это, полное привычного, беззлобного юмора, отозвалось во мне тёплой, ностальгической волной по оставленным вдалеке друзьям.

Письмо мамы оказалось короче, но не менее тёплым, — она интересовалась моим самочувствием, рассказывала о последних успехах Лоуэна в грамоте, о том, как Гарет вот уже который вечер подряд донимает её вопросами, не пришло ли от меня новых вестей.

Я улыбнулся этой детали, представляя обычно невозмутимого мастера меча, украдкой выспрашивающего новости обо мне у моей матери, — и, отложив оба письма в сторону, поймал себя на мысли, что впервые за долгое время разлука с домом ощущается не гнетущей пустотой, а лишь временным, вполне переносимым расстоянием, заполненным смехом, письмами и постепенно крепнущим ощущением, что даже здесь, среди суровой дисциплины Марлоу-Холла, я не одинок.

Глава 35

— Сегодня начинаем настоящую работу, — объявил дед на следующее утро, встречая меня во дворе с двумя деревянными мечами вместо привычной одиночной палки. — Хватит разминок без цели. Пора выстроить то, с чего должна начинаться любая техника, — стойку.

— Я знаю стойки, — сказал я, чуть нахмурившись. — «Утренний лист». «Падающий дождь». Гарет вбивал их в меня годами.

— Забудь, — отрезал дед, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая уже жёсткость, не терпящая возражений. — Эти стойки создавались для тела, устроенного иначе, чем твоё. Мы построим твою собственную — не потому что старая плоха, а потому что она не твоя.

Он опустился на одно колено, оказавшись на одном уровне со мной, и указательным пальцем несильно, но ощутимо ткнул меня в грудину.

— Встань, как встал бы, если бы на тебя вот прямо сейчас, без предупреждения, бросили камень.

Я растерялся на мгновение — а затем, не успев обдумать движение, инстинктивно чуть присел, разворачивая корпус боком, одну руку вскинув, будто закрываясь, другую — чуть отведя назад для равновесия.

Дед выпрямился, обошёл меня по кругу, разглядывая получившуюся позу с прищуренным, внимательным вниманием.

— Вот, — сказал он тихо. — Это твоё. Никто тебя этому не учил. Тело само знает.

Следующие несколько часов дед методично разбирал эту инстинктивную, необученную стойку на составляющие — сгибал мне колени чуть сильнее, поправлял разворот плеч на несколько градусов, заставлял снова и снова принимать эту позу, каждый раз чуть уточняя детали.

— Ниже центр тяжести, — командовал он. — Не гнись в пояснице — сгибай колени. Раз… ещё раз!

Пот катился по спине уже через полчаса непрерывных повторений, но, вопреки ожидаемой усталости, я с растущим, почти недоверчивым удивлением замечал: тело слушалось. Не идеально, не сразу — но без того знакомого, упрямого сопротивления, которое годами преследовало меня в форме Дома Морэн.

— Как это ощущается? — спросил дед, останавливаясь напротив меня, тяжело дышащего после очередного повтора.

— Странно, — признался я, всё ещё не до конца веря собственным ощущениям. — Естественно. Как будто… — я замялся, подбирая слова, — как будто тело не спорит со мной впервые за очень долгое время.

Дед коротко, но заметно улыбнулся — не привычной, скупой усмешкой, а чем-то куда более искренним.

— Хорошо, — сказал он просто. — Именно так это и должно ощущаться.

К обеду мы перешли от статичной стойки к простейшему движению — единственному, экономному шагу вперёд с одновременным разворотом корпуса, тому самому, что я когда-то, годы назад, интуитивно нащупал в тренировках с Гаретом, ещё до того, как барон Уилфорд заставил меня спонтанно выдумать несуществующее название несуществующего стиля.

— Ещё раз, — велел дед, наблюдая за движением с прежним, придирчивым вниманием. — На этот раз медленнее. Не старайся выглядеть красиво. Старайся понять, куда естественно хочет уйти вес тела в этот момент.

Я повторил движение медленнее — и вдруг ощутил то самое, до боли знакомое чувство, которое годами игнорировал, списывая на упрямство собственного, непослушного тела: желание не ждать, не растягивать замах, а бить коротко, тут же возвращаясь в защиту, будто каждая доля секунды промедления могла стоить непозволительно дорого.

— Вот оно, — тихо произнёс дед, заметив, видимо, что-то в моих движениях, чего я сам ещё не до конца осознавал. — Ты не хочешь ждать удара. Ты хочешь бить первым и сразу же уходить.

— Это плохо? — спросил я настороженно, вспоминая давние, болезненные слова Гарета о том, что форма Морэн строилась именно на терпеливом ожидании.

— Не плохо и не хорошо, — сказал дед, качая головой. — Это правда о тебе. А правду нельзя судить — с ней нужно работать.

Дни складывались в недели, а недели — постепенно, но неумолимо — в ощутимый, измеримый прогресс. Дед, вооружившись собственным многолетним опытом и подсказками из дневника учителя Гарета, к которому я то и дело возвращался вечерами, выстраивал вокруг моей инстинктивной, необученной стойки настоящую, продуманную структуру — не копию чужой формы, а нечто, растущее непосредственно из особенностей моего собственного тела.

Физические тренировки при этом никуда не делись — напротив, дед лишь усиливал их, добавляя к прежним пробежкам и растяжкам новые, куда более специфичные упражнения: работу с утяжелённым, обмотанным свинцовыми полосками деревянным мечом для укрепления запястья, серии резких, взрывных приседаний для взрывной силы ног, длинные, изматывающие подходы к отжиманиям на костяшках для укрепления хвата.

— Техника без силы — красивая беспомощность, — говорил дед, наблюдая за очередным изнурительным подходом. — Сила без техники — грубая, но бесполезная мощь. Мне нужно и то, и другое от тебя, прежде чем я сочту, что дело сдвинулось с мёртвой точки.

Один особенно тяжёлый день, когда очередной подход отжиманий на костяшках дался мне с трудом, граничащим с полным изнеможением, я не удержался от короткого, отчаянного стона.

— Тяжело? — спросил дед, наблюдая за мной сверху вниз.

— Очень, — выдохнул я, не поднимая головы.

— Хорошо, — сказал он, и в голосе его прозвучало неожиданное одобрение. — Значит, работаем правильно. Лёгкость на этом этапе означала бы, что мы недостаточно требовательны к тебе.

Ближе к вечеру одного особенно насыщенного дня, когда очередная серия связок наконец начала складываться в нечто целостное — короткое, экономное чередование ударов и уходов, всё ещё далёкое от завершённого стиля, но уже безошибочно узнаваемое как нечто моё, — дед неожиданно остановил тренировку жестом, вскинув раскрытую ладонь.

— Достаточно, — сказал он.

Я замер, тяжело дыша, не сразу понимая причину внезапной остановки.

— Что-то не так? — спросил я, невольно напрягаясь.

Дед долго молчал, разглядывая меня с непривычным, задумчивым выражением, будто взвешивая, стоит ли озвучивать возникшую мысль вслух.

— Знаешь, — произнёс он наконец медленно, — за свою жизнь я обучил не один десяток бойцов. Большинство — способные, некоторые — по-настоящему талантливые. Но крайне редко я видел, чтобы тело настолько быстро находило собственный, органичный ритм, стоило лишь перестать навязывать ему чужой.

— Значит… получается? — спросил я, не решаясь до конца поверить в собственную удачу.

— Получается, — подтвердил дед коротко, но в этом единственном слове прозвучала такая непривычная, тщательно скрываемая гордость, что у меня на мгновение перехватило дыхание сильнее, чем от любой физической нагрузки. — Не спеши радоваться — впереди ещё долгий путь. Но да, Артур. У тебя определённо получается.

Я стоял посреди двора, весь мокрый от пота, с гудящими от усталости мышцами, — и, глядя на редкую, искреннюю улыбку, тронувшую обычно суровое лицо деда, впервые за долгие, полные разочарований годы позволил себе поверить: путь, который я безуспешно искал столько лет в Лунном Пике, возможно, действительно начинал обретать под ногами твёрдую, настоящую почву именно здесь, в этом суровом, но неожиданно тёплом доме.

Глава 36

Тем временем, в кабинете лорда Гидеона

Старик стоял у окна, сцепив руки за спиной, наблюдая, как внизу, во дворе, его внук в сотый раз повторял одну и ту же связку — короткий, резкий выпад и мгновенный уход обратно в защитную стойку, снова и снова, пока пот не начал заметно темнить ткань рубашки на спине мальчика.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — не оборачиваясь, произнёс лорд Гидеон.

Осрик вошёл с подносом, на котором дымилась чашка травяного взвара, — привычный вечерний ритуал, повторявшийся уже который год.

— Он сегодня особенно усерден, милорд, — заметил Осрик, ставя поднос на край стола и присоединяясь к хозяину у окна.

— Всегда усерден, — коротко отозвался лорд Гидеон, не отрывая взгляда от фигуры внука во дворе. — Скажи мне честно, Осрик. Что думаешь о его стойке?

Управляющий на мгновение прищурился, разглядывая Артура внизу с той же профессиональной внимательностью, с какой сам лорд Гидеон когда-то оценивал новобранцев.

— Если говорить честно, милорд… — он выдержал короткую паузу, явно подбирая слова осторожнее обычного, — она не идеальна. Слишком завязана на резком ударе с немедленным отходом обратно в защиту. Мечник даже начального уровня, заметив этот паттерн, сможет превратить его в угрозу для самого юного лорда. Что уж говорить о противнике среднего уровня подготовки.

Лорд Гидеон медленно кивнул, губы его чуть сжались в мрачную, признающую правоту линию.

— Мы что-то упускаем, — согласился он тихо. — Знаю. Чувствую это каждый раз, наблюдая за ним. — Он выдержал паузу, прежде чем добавить: — Но тренировки не бессмысленны, Осрик. Если он доведёт этот стиль до завершения, если сумеет закрыть эту брешь собственным пониманием, а не чужим готовым решением, — то, что рождается сейчас, однажды станет по-настоящему грозным оружием. Просто путь этот дольше, чем я бы хотел для него.

Он отвернулся наконец от окна, тяжело опускаясь в кресло у камина, и жестом пригласил Осрика присесть напротив — редкий, но не беспрецедентный жест для их долгих, привычных вечерних бесед.

— Слушай, — произнёс лорд Гидеон после недолгого молчания, — считаешь ли ты, что мир несправедлив?

Осрик приподнял бровь, удивлённый неожиданным поворотом разговора.

— Почему вы задаёте такой вопрос, милорд?

Лорд Гидеон снова взглянул в сторону окна, туда, где во дворе продолжал заниматься его внук, не подозревающий о разговоре, происходящем над его головой.

— У мальца огромное количество маны, — начал он медленно, будто рассуждая вслух больше для себя самого, чем для собеседника. — Хорошая семья. Стиль дома, унаследованный от восьми поколений предков. Но вот незадача — колдовать он не может, потому что его мана не ложится ни в одну известную магию. Стиль дома он тоже не может освоить, потому что тело того не желает принимать. Приходится ему создавать собственный путь, учась на ошибках предшественников, без готовой карты, без гарантии успеха. А в довесок ко всему этому — он старший сын дома, и на нём лежит ответственность, которую многие взрослые несут с трудом.

Он тяжело вздохнул, устало потерев переносицу.

— По мне, так это всё довольно несправедливо.

Осрик долго молчал, разглядывая хозяина с тем спокойным, задумчивым выражением, которое лорд Гидеон помнил ещё с давних времён их совместной службы.

— На всё воля Божья, милорд, — сказал он наконец тихо, почти буднично.

Лорд Гидеон моргнул, а затем невольно фыркнул — коротко, но искренне, впервые за весь разговор позволив себе подобие смеха.

— А точно, — сказал он, качая головой с невесёлой усмешкой. — Ты же священником был. Совсем забыл за эти годы.

Я, разумеется, не подозревал ни о чём из этого разговора, продолжая внизу, во дворе, изнурительно повторять одну и ту же связку — выпад, уход, выпад, уход, — пока плечи не заныли от усталости куда сильнее обычного.

Дед появился во дворе спустя примерно четверть часа — без прежней сдержанности, с деревянным мечом в руке и странным, задумчивым выражением на лице, которого я прежде за ним не замечал.

— Хочу проверить кое-что, — сказал он, вставая напротив меня в боевую стойку. — Атакуй меня. Той самой связкой, которую только что отрабатывал.

Я послушно бросился вперёд — резкий выпад, короткий, экономный удар, — а затем, как учило меня собственное тело все эти недели, мгновенно попытался уйти обратно в защиту.

Дед не позволил.

Его клинок скользнул вслед за моим отступлением с обманчивой лёгкостью, застав меня врасплох в тот самый краткий, уязвимый миг перехода от атаки к защите, — тупое дерево коснулось моего плеча прежде, чем я успел полностью восстановить равновесие.

Я замер, тяжело дыша, не сразу осознав произошедшее.

— Ты это видел? — спросил дед, отступая на шаг.

— Что именно? — переспросил я растерянно.

— Момент между твоим ударом и твоим уходом, — пояснил он терпеливо. — Секунду, может, две, не больше. Но опытный противник использует именно эту секунду, чтобы наказать тебя за собственную, пусть и обоснованную, привычку бить и сразу отступать.

Внутри меня похолодело — не от испуга, а от узнавания собственной, глубоко укоренившейся слабости, которую я до этого момента даже не осознавал как слабость, считая своим главным, надёжным преимуществом.

— Значит, всё, чему я научился, — бесполезно? — тихо спросил я, чувствуя, как прежняя гордость за собственный, органичный прогресс стремительно уступает место знакомому, горькому разочарованию.

— Нет, — резко возразил дед, и в голосе его прозвучала неожиданная твёрдость. — Всё, чему ты научился, — фундамент. Хороший, крепкий фундамент, растущий из настоящей, честной правды о тебе самом. Но фундамент — это ещё не завершённый дом, Артур. Тебе предстоит закрыть эту брешь самому — не потому что я не могу подсказать решение, а потому что решение, найденное тобой, будет держаться крепче любого, что я мог бы просто вручить тебе готовым.

Я задумался над его словами, всё ещё чувствуя тупую, ноющую боль в плече от полученного удара, — и, вопреки первому порыву разочарования, начал постепенно различать в этой неудаче не крах, а честный, необходимый урок, каких мне, судя по всему, предстояло получить ещё немало на пути к чему-то по-настоящему цельному.

— С чего начать? — спросил я наконец.

Дед впервые за весь этот тяжёлый, отрезвляющий разговор позволил себе едва заметную, одобрительную улыбку.

— С того же, с чего начинают все хорошие вопросы, — сказал он. — С признания, что ты пока не знаешь ответа. Это уже больше, чем знали многие мечники, с которыми мне доводилось сталкиваться за долгую жизнь.

Мы возобновили тренировку с новым, куда более острым осознанием слабости, которую предстояло преодолеть, — и, засыпая в ту ночь с ноющими мышцами и гудящей от новых мыслей головой, я думал не столько о боли от полученного удара, сколько о словах деда насчёт незавершённого дома, всё ещё нуждающегося в стенах, которые мне, судя по всему, предстояло возводить самому, кирпич за кирпичом, ошибка за ошибкой, ещё очень долгое время.

Глава 37

Дед закончил тренировку раньше обычного в тот день — коротко кивнул в сторону дома, давая понять, что пора обедать, и первым направился к крыльцу, оставив меня стягивать промокшую от пота рубашку и наскоро ополаскивать лицо у колодца во дворе.

Я догнал его уже в дверях трапезной — он как раз усаживался во главе простого, грубо сколоченного стола, привычно разворачивая полотняную салфетку.

— Не спеши, — заметил он, покосившись на меня с лёгкой, почти незаметной усмешкой, — еда никуда не убежит, в отличие от твоего достоинства, если явишься к столу мокрым, как утопленник.

Я невольно фыркнул, опускаясь на стул напротив.

Обед в тот день выдался на удивление непринуждённым — Гретта расстаралась с густым мясным рагу, а дед, против обыкновения, не спешил заканчивать трапезу побыстрее, позволяя разговору неспешно течь от одной темы к другой: письма из дома, забавная история о том, как Джориан однажды выторговал у проезжего купца целую телегу яблок за один только рассказ о своих военных похождениях, планы на предстоящую зиму.

— Кстати, — сказал дед, отламывая кусок хлеба, — Осрик говорит, урожай в этом году выдался щедрее обычного. Может, устроим настоящий пир к твоему следующему дню рождения, раз уж припасов хватит с избытком.

— Звучит заманчиво, — улыбнулся я, чувствуя, как редкая, почти домашняя лёгкость этого разговора согревает куда сильнее самого горячего рагу.

Именно в этот момент, среди этой непринуждённой болтовни, у меня в голове мелькнула мысль, показавшаяся поначалу совершенно невинной.

— Дедушка, — спросил я, отставляя ложку, — а что, если бы я попробовал изучить чей-нибудь ещё стиль? Не для замены своего — просто посмотреть, что получится, взять полезное?

Лицо деда мгновенно изменилось — вся прежняя, тёплая непринуждённость улетучилась в одно мгновение, сменившись жёсткой, почти пугающей серьёзностью.

— Никогда, — отрезал он резко, стукнув ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда. — Никогда не произноси подобного вслух за пределами этих стен, Артур. Слышишь меня?

Я оторопело кивнул, не ожидав подобной реакции на, казалось бы, безобидный вопрос.

— Изучение чужого фамильного стиля без разрешения дома-владельца — железное правило нашего королевства, — продолжил дед уже тише, но не менее сурово. — Тех, кто нарушает его, считают еретиками. На них объявляют настоящую охоту — не метафорически, Артур. По-настоящему.

— Почему так строго? — осторожно спросил я, всё ещё пытаясь осмыслить резкость его реакции.

Дед долго молчал, разглядывая опустевшую тарелку перед собой с тяжёлым, погружённым в далёкие воспоминания выражением.

— В старую эпоху, — начал он наконец, — каждый дом придумывал собственный стиль с нуля. Тогда это были не дома в нынешнем понимании, а настоящие кланы — тесные, замкнутые сообщества, передававшие искусство меча из поколения в поколение, от главы клана к лучшему из его учеников.

Он сделал паузу, тяжело вздохнув.

— Шло время. Начались войны — не такие, как нынешние стычки с Орденом, а настоящие, беспощадные бойни между кланами за землю, влияние, выживание. И некоторые кланы… — он поморщился, будто сами эти воспоминания причиняли ему физическую боль, — начали использовать сирот. Забирали детей, оставшихся без семьи после очередной резни, растили их с единственной целью — внедрить во вражеский клан, промыть им мозги достаточно, чтобы те, повзрослев, вступили в чужие ряды, выкрали секреты стиля соперника, изучили его сильные и слабые стороны, а затем обратили это знание против самого клана, который их когда-то принял.

Я невольно поёжился, представляя масштаб подобного, методичного предательства.

— Резня разрасталась с каждым годом, — продолжил дед мрачно. — Кланы истребляли друг друга, не столько мечами напрямую, сколько украденными секретами, обращёнными против доверившихся. Мир на грани полного, всеобщего уничтожения воинской традиции как таковой. Пока восемь величайших мастеров тех времён — восемь Великих, как их называют в летописях, — не объединили силы и не положили этому конец раз и навсегда.

— Как? — спросил я тихо.

— Уничтожая, — просто ответил дед. — Каждый клан, замеченный в подобной практике кражи чужих стилей, вырезался Великими под корень, невзирая на прежние заслуги или размер влияния. Те немногие кланы, что уцелели, сохранив честь, со временем превратились в дома, какие мы знаем сегодня, — с собственными, оберегаемыми законом стилями, передаваемыми исключительно внутри рода.

— А кто такие эти восемь Великих? — не удержался я от следующего вопроса, заинтригованный этой полулегендарной историей.

Дед покачал головой.

— Про них ходит множество слухов, — сказал он. — Они вписаны в летописи, их деяния изучают в каждой уважающей себя академии права и истории королевства. Но ни единого изображения, ни единого достоверного портрета не сохранилось ни в одном архиве, какой я знаю. Одни утверждают, что они до сих пор живы — некими способами продлевая себе жизнь далеко за пределы обычного человеческого века. Другие уверены, что они давно мертвы, как и полагается смертным, пусть и легендарным. А третьи и вовсе сомневаются, существовали ли эти восемь Великих когда-либо на самом деле, или же вся история — красивая легенда, придуманная задним числом, чтобы оправдать и облагородить кровавую, беспощадную резню, положившую конец эпохе кланов.

Я задумчиво покрутил в пальцах пустую ложку, пытаясь уложить в голове услышанное, — а затем, немного помедлив, задал вопрос, давно вертевшийся у меня на языке, но до этого момента казавшийся слишком расплывчатым для формулировки.

— А как вообще устроен стиль дома? В смысле… — я замялся, подбирая слова, — есть же один стиль на весь род, верно? Или сложнее?

Дед чуть прищурился, явно довольный самим вопросом.

— Сложнее, — подтвердил он. — У каждого дома, как правило, существует два вида стиля. Первый — для прямых наследников, тот, что ты безуспешно пытался освоить все эти годы в Лунном Пике. Второй — для защитников дома, точнее говоря, рыцарей на службе, — зачастую совершенно иной по философии и исполнению, хотя и происходящий из одного корня.

— Есть примеры? — с любопытством спросил я.

— Возьмём Дом Шиноши, — сказал дед, откидываясь на спинку стула. — Восточное семейство, известное своим стилем Сакуры. Их наследники манипулируют облаком лепестков цветущего дерева — не декоративно, а буквально создавая из них клинки, острые, как настоящая сталь, способные менять форму и направление атаки почти мгновенно. Зрелище, признаться, по-настоящему завораживающее для тех, кто видит впервые.

— Звучит невероятно сильно, — заметил я, невольно впечатлённый описанием.

— Сильно, — согласился дед, — но не без изъянов, как и любой другой стиль, каким бы величественным он ни казался со стороны. В чём именно заключается их слабость, я тебе рассказывать не буду, — добавил он с хитрым прищуром. — Уверен, ты и сам прекрасно разберёшься, если однажды доведётся встретить кого-то из этого дома лицом к лицу.

После обеда, поднявшись к себе в комнату, я ещё долго сидел на краю кровати, обдумывая услышанное, — пытаясь представить, как вообще возможно противостоять стилю, буквально создающему оружие из лепестков цветов, если мой собственный, всё ещё незавершённый путь едва научился избегать простейшей уязвимости между ударом и отступлением.

«Что, если я столкнусь с таким противником раньше, чем закончу собственный стиль? — думал я, глядя в потолок. — Что тогда?»

Вопросы эти, тяжёлые и пока лишённые ясных ответов, постепенно убаюкали меня сильнее любой физической усталости, — и, сам не заметив момента перехода, я провалился в сон.

Руслан сидел на знакомом подоконнике колледжа, как ни в чём не бывало болтая ногой в воздухе.

Я удивился — но не так сильно, как в первый раз, много лет назад, когда сам вид собственного взрослого тела едва не сломил меня от потрясения. На этот раз удивление промелькнуло и тут же уступило место чему-то куда более тёплому, почти домашнему узнаванию.

— Привет, профессор, — сказал Руслан с привычной, беззлобной усмешкой. — Давно не виделись.

— Привет, — ответил я, невольно улыбаясь. — Соскучился, если честно.

Мы разговорились легко, без прежней тяжести первых встреч, — я рассказывал о деде, о Марлоу-Холле, о найденной наконец, пусть ещё незавершённой, но по-настоящему своей технике, а Руслан слушал внимательно, время от времени одобрительно кивая.

— Молодец, — сказал он искренне, когда я закончил рассказ. — Серьёзно. Я всегда знал, что ты разберёшься, если перестанешь пытаться быть кем-то другим.

— Спасибо, — тихо сказал я, тронутый этим простым, но искренним признанием.

— Продолжай укреплять фундамент лет до четырнадцати, — добавил он вдруг, посерьёзнев чуть больше обычного. — А потом отправляйся в академию. Там и узнаешь по-настоящему, как работает твой стиль.

Я непонимающе моргнул.

— Академия? — переспросил я растерянно.

Но ответа я не услышал — вернее, услышал, но уже сквозь плотную, стремительно сгущающуюся пелену пробуждения, стирающую очертания подоконника, комнаты, самого Руслана, чьи черты расплывались, смешиваясь с его собственной, тёплой, прощальной улыбкой.

— Да, Артур, — донеслись до меня последние, тающие слова. — Академия.

Я открыл глаза в темноте своей комнаты в Марлоу-Холле, сердце колотилось непривычно быстро, а в голове настойчиво, требовательно звучало одно-единственное, только что услышанное слово.

Академия.

Глава 38

Слово «академия» преследовало меня весь следующий день — всплывало посреди утренней пробежки, вклинивалось между повторами стойки, отвлекало настолько, что дед дважды прикрикнул на меня за рассеянность во время отработки связок.

— Где витают твои мысли? — спросил он раздражённо, в третий раз поправляя мой локоть, съехавший чуть ниже нужного положения. — Ты сегодня рассеян, как ученик на первом занятии.

Я замялся, не зная, стоит ли рассказывать о странном, необъяснимом сне, — но любопытство, копившееся весь день, в итоге пересилило осторожность.

— Дедушка, — спросил я, опуская меч, — а что вообще такое «академия»? В смысле… — я неловко подбирал слова, стараясь не выдать источник вопроса, — я слышал где-то это слово. Что оно значит для таких, как я?

Дед приподнял бровь, явно удивлённый неожиданной сменой темы, но, вопреки ожиданиям, не стал допытываться, откуда взялся подобный интерес, — лишь опустил собственный клинок, явно готовясь к обстоятельному объяснению.

— Существует три вида академий в королевстве, — начал он, присаживаясь на низкую каменную скамью у края двора и жестом приглашая меня сделать то же самое. — Первая — элитская. Туда принимают детей знатных домов, вроде нашего. Учат всему сразу: магии, владению мечом, дипломатии, истории, этикету — полный набор того, что полагается знать будущему лорду или леди.

— А остальные два? — спросил я, устроившись рядом.

— Вторая — магическая академия Айрон, — продолжил дед. — Учат исключительно магии, притом на серьёзном, углублённом уровне. Туда съезжаются одарённые со всего королевства, независимо от происхождения, лишь бы дар оказался достаточно силён.

— А третья?

— Смешанная, — сказал дед. — Берут кого угодно — крестьянских детей, ремесленников, сирот, если те проявляют хоть какие-то способности к магии или клинку. Самых способных впоследствии переводят в элитскую академию, если те покажут себя достаточно достойными.

Я задумчиво покрутил в пальцах рукоять тренировочного меча, обдумывая услышанное, — а затем, набравшись смелости, задал вопрос, ради которого, собственно, и затеял весь этот разговор.

— А я могу туда поступить? В элитскую, я имею в виду.

Дед смерил меня долгим, оценивающим взглядом.

— Принимают с четырнадцати лет, не раньше, — сказал он. — По достижении возраста, разумеется, отправлю тебя туда без всяких колебаний. Наследнику дома Морэн подобное образование попросту необходимо.

Я невольно скривился, представив себе элитское общество — надменных, снисходительных детей знати вроде тех, что окружали Виктора Кестреля на злополучной свадьбе, — и, не сдержавшись, выдавил с плохо скрываемым отвращением:

— Элитская…

Меня едва не передёрнуло от одной только интонации, с которой я произнёс это слово.

Дед, впрочем, ничуть не удивился подобной реакции — судя по всему, ожидал её заранее.

— Да, — подтвердил он невозмутимо. — Туда поступает любой член знатных домов. Даже королевские особы, если уж на то пошло.

Он тяжело вздохнул, устремив взгляд куда-то за пределы двора, на далёкие, подёрнутые дымкой холмы.

— Артур, как бы ты ни презирал аристократию — а причины у тебя, видят боги, имеются веские, — в этом мире решают сила и влияние. Это данность, которую бесполезно оспаривать в одиночку, сколько бы справедливости ты ни требовал от мироздания.

Он на мгновение прижал ладонь ко рту — жест, который я поначалу принял за задумчивость, — но, приглядевшись внимательнее, я безошибочно различил в уголках его глаз предательские, едва сдерживаемые морщинки смеха.

— И что вас так развеселило? — подозрительно спросил я.

Дед, не выдержав, наконец опустил руку, позволяя себе короткую, откровенно лукавую улыбку.

— Ну и, конечно же, — добавил он с плохо скрываемым весельем, — ещё и денежки.

Я невольно рассмеялся — искренне, во весь голос, — впервые за долгое время слыша от деда подобную, почти мальчишескую шутку насчёт собственного класса.

— То есть, — уточнил я сквозь смех, — вы хотите сказать, что вся эта элитская мораль держится на золоте не меньше, чем на крови?

— Именно это я и хочу сказать, — подтвердил дед с прежней невозмутимостью, хотя лукавый огонёк в глазах никуда не делся. — Только не вздумай повторить эту мысль вслух перед кем-то из королевского двора. Некоторые истины лучше оставлять между нами, во дворе Марлоу-Холла.

— А что за место это, элитская академия? — спросил я, отсмеявшись. — Как она хоть называется?

— Академия Короны, — сказал дед. — Расположена неподалёку от столицы, в старом, ещё довоенном поместье, некогда принадлежавшем одному из тех самых восьми Великих, если верить особо въедливым историкам. Туда съезжаются наследники всех крупных домов королевства — включая, полагаю, и наследника Дома Гарлан, судя по возрасту твоего друга.

— Кайден тоже там будет? — оживился я, невольно приободрившись при мысли, что предстоящее испытание, каким бы пугающим оно ни казалось издалека, не придётся встречать в полном одиночестве среди чужих, надменных лиц.

— Вероятнее всего, — кивнул дед. — Как и, полагаю, немало прочих знакомых тебе лиц, включая тех, чьё общество едва ли доставит тебе особую радость.

Я невольно поморщился, вспоминая злорадную, торжествующую физиономию Виктора Кестреля на той злополучной свадьбе.

— Замечательно, — пробормотал я с невесёлой иронией. — Есть чего ждать с нетерпением.

— Жизнь редко предоставляет нам исключительно приятную компанию, — философски заметил дед, поднимаясь со скамьи и вновь берясь за тренировочный меч. — Учись обращать неудобное соседство в полезный урок, а не в источник постоянного раздражения. Уверен, у тебя уже есть некоторый опыт в подобном искусстве, если вспомнить ту же свадьбу.

Я усмехнулся, признавая его правоту, и тоже поднялся, готовясь возобновить тренировку.

Оставшуюся часть дня мы посвятили привычной, изнурительной практике — но теперь, вооружённый новым, куда более конкретным пониманием собственного будущего, я тренировался с удвоенным, почти лихорадочным рвением, будто каждый отточенный удар приближал меня на шаг ближе к тому далёкому, пугающему и одновременно манящему дню, когда мне предстоит переступить порог Академии Короны.

— Два года, — сказал дед под конец тренировки, заметив, видимо, моё непривычное усердие. — Не так уж много времени, чтобы довести фундамент до состояния, достойного показать чужим глазам. Особенно учитывая, сколько среди этих чужих глаз окажется недоброжелателей, жаждущих найти в тебе хоть малейшую слабость.

— Значит, будем работать усерднее, — твёрдо сказал я.

Дед одобрительно кивнул, и в его взгляде, устремлённом на меня в сгущающихся сумерках, я впервые увидел не только суровую требовательность наставника, но и нечто похожее на искреннюю, тщательно скрываемую надежду — надежду, что два оставшихся года действительно окажутся достаточным сроком, чтобы подготовить меня к миру, куда более сложному и беспощадному, чем тихий, уединённый двор Марлоу-Холла.

Глава 39

Я проснулся ещё до того, как дед успел постучать в дверь, — обычный, отточенный за недели ритуал: холодная вода в лицо, торопливая чистка зубов, короткая разминка плеч и шеи, прежде чем выйти во двор навстречу очередному изнурительному дню.

На этот раз, впрочем, я задержался снаружи чуть дольше обычного, не спеша начинать пробежку, — вместо этого замер посреди двора, глядя в светлеющее небо, пытаясь наконец облечь в конкретную форму мысль, вертевшуюся в голове с того самого разговора о Доме Шиноши и их лепестках сакуры.

«Каким должен быть мой стиль? — думал я, сжимая и разжимая кулаки. — Не просто набор движений. Что-то… цельное. Настоящее».

Ничего не приходило в голову. Ни единой ясной идеи, ни одного образа, за который можно было бы зацепиться, — только раздражающая, глухая пустота.

— Да какого чёрта! — вырвалось у меня вслух, громче, чем следовало бы в такой ранний час. — Ничего не приходит на ум!

Постояв так ещё немного, кипя от бессильного разочарования, я неожиданно для самого себя начал слегка подпрыгивать на месте — не столько сознательно, сколько от избытка нерастраченного раздражения, требовавшего хоть какого-то выхода.

Затем, повинуясь смутному, необъяснимому порыву, я резко оттолкнулся в сторону — и тут же зацепился собственной ногой за другую, рухнув на утоптанную землю двора с глухим, унизительным шлепком.

— Чёрт, — процедил я, поднимаясь и отряхивая колени.

Я повторил попытку. Снова упал. И снова. К пятому разу ладони уже саднило от постоянных приземлений, к восьмому — заныло колено, но что-то упрямое, не желающее сдаваться, заставляло меня подниматься каждый раз заново.

На одиннадцатый раз я наконец удержался на ногах — неуклюже, покачиваясь, но удержался, — и, окрылённый этим крошечным, но реальным успехом, попробовал взять небольшой темп, слегка ускоряясь между попытками сместиться в сторону.

Дед наблюдал за этим представлением с крыльца дома, скрестив руки на груди, — и, когда я наконец на мгновение остановился, чтобы перевести дух, произнёс задумчиво, будто себе самому:

— Занятно… Никак решил освоить быстрый шаг.

Мимо, неся корзину со свежевыстиранным бельём, как раз проходила молодая горничная — заслышав слова хозяина, она замедлила шаг, с любопытством покосившись в мою сторону.

— Быстрый шаг? — переспросила она.

— Да, — подтвердил дед, не отрывая взгляда от меня. — Техника для стремительного сближения и столь же стремительного отхода. При должном исполнении позволяет сокращать дистанцию куда быстрее, чем способен уследить глаз обычного противника.

— Звучит полезно, — заметила горничная, перехватывая тяжёлую корзину поудобнее.

— Полезно, но обманчиво, — уточнил дед с лёгкой, предостерегающей ноткой. — Исполненная неверно, техника выматывает суставы и мышцы куда быстрее обычного боя, а в момент самого рывка тело неизбежно чуть заметно напрягается — доля секунды, за которую опытный противник способен разгадать намерение прежде, чем оно осуществится. Хорошее оружие в умелых руках. Опасная ловушка в неумелых.

Горничная понимающе кивнула, окинув меня — всё ещё покрытого свежими ссадинами после одиннадцати неудачных попыток — сочувственным взглядом, прежде чем продолжить свой путь к дому.

— Ты действительно нащупал зачаток быстрого шага, — сказал дед, спускаясь наконец во двор, когда горничная скрылась за углом. — Пусть неосознанно, пусть криво, но зачаток есть. Идём. Хочу показать тебе кое-что.

Он развернулся, направляясь к воротам, и я, всё ещё тяжело дыша после утренних падений, поспешил следом, не задавая лишних вопросов.

Мы покинули пределы поместья, поднимаясь по узкой, петляющей тропе вверх по пологому склону холма, возвышавшегося за Марлоу-Холлом, — и спустя добрых полчаса подъёма тропа неожиданно вывела нас на широкую, залитую утренним солнцем поляну.

Место оказалось поразительно, неожиданно красивым — высокая, нетронутая трава колыхалась под лёгким ветром, усеянная россыпью мелких, ярко-жёлтых цветов; по краям поляны стеной стояли высокие, стройные сосны, чьи кроны бросали на траву причудливую, подвижную тень; а вдалеке, за самим краем поляны, открывался вид на бескрайние, подёрнутые утренней дымкой степи, простиравшиеся, казалось, до самого горизонта.

— Красиво, — вырвалось у меня невольно, я замер, оглядывая простиравшийся передо мной пейзаж.

— Здесь я тренировался в молодости, — сказал дед с ноткой ностальгии в голосе. — И здесь же, годы спустя, тренировал твою мать. Место хранит собственную, особую тишину, полезную для сосредоточения.

— Встань здесь, — велел дед, указывая на определённую точку у края поляны, — и не сходи с места, что бы ни увидел.

Я послушно занял указанную позицию, а дед неспешно направился прочь, удаляясь всё дальше и дальше, пока не превратился в едва различимую фигуру где-то у противоположного края огромной поляны — на расстоянии, которое, по самым скромным прикидкам, составляло никак не меньше километра.

Он на мгновение замер там, вдалеке, — а затем его нога, различимая лишь смутным, крошечным силуэтом, чуть заметно подалась вперёд, начиная опускаться на землю с почти неестественной, замедленной плавностью.

А в следующее мгновение — раздался резкий, оглушительный хлопок сжатого воздуха, и дед уже стоял прямо передо мной, будто вовсе не преодолевал никакого расстояния, будто просто моргнул и оказался здесь.

Я отшатнулся, потеряв равновесие от неожиданности, и рухнул на пятую точку прямо в высокую траву, ошеломлённо глядя снизу вверх на невозмутимо стоящего надо мной деда.

— Как… — выдавил я, не находя слов. — Что это было?!

— Быстрый шаг, — спокойно ответил дед, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться. — В своём истинном, законченном выражении. То, чем ты баловался сегодня утром во дворе, — лишь крошечное, зачаточное семя того, что ты только что видел.

— Но… — я всё ещё пытался осмыслить увиденное, — это же физически невозможно! Ни одно человеческое тело не способно преодолеть подобное расстояние за долю секунды!

— Обычное тело — не способно, — согласился дед. — Но техника эта, доведённая до совершенства, черпает силу не только из мышц и костей.

Он не стал продолжать объяснение, лишь многозначительно взглянул на меня, будто взвешивая, насколько подробным должен быть дальнейший ответ.

— Мана? — тихо спросил я, начиная догадываться.

— Отчасти, — уклончиво кивнул дед. — Полное понимание придёт позже — возможно, в академии, где тебя обучат тонкостям, которые я объяснить как следует не сумею, при всём моём опыте. Сегодня я лишь хотел, чтобы ты увидел саму возможность. Силу, к которой стоит стремиться. Ориентир, а не готовый рецепт.

Я медленно кивнул, всё ещё пытаясь унять бешено колотящееся от потрясения сердце, — а внутри, вопреки недавнему изнеможению, разгоралось нечто похожее на жгучее, почти лихорадочное вдохновение.

— Идём дальше, — неожиданно сказал дед, разворачиваясь вглубь леса, обступавшего поляну с дальней стороны. — Есть ещё кое-что, что тебе следует увидеть сегодня.

Мы углубились в лес по едва заметной, заросшей тропе, минуя стволы вековых деревьев, пока не вышли на небольшую прогалину, в центре которой возвышался исполинский, поросший мхом валун — размером, пожалуй, с добрую крестьянскую избу.

— Смотри внимательно, — велел дед, вставая напротив камня и извлекая из ножен собственный меч — тот самый, простой, без единого украшения клинок, каким пользовался на всех наших тренировках.

Я замер, напряжённо вглядываясь, ожидая какого-то замаха, вспышки, видимого усилия, — но дед лишь спокойно, почти небрежно коснулся кончиком клинка поверхности исполинского валуна, будто просто отряхивал с него пыль.

Ничего не произошло. По крайней мере, так мне показалось в первое мгновение.

— И что? — растерянно спросил я, не понимая смысла увиденного.

Дед медленно обернулся ко мне, и в глазах его читалось нечто, чему я прежде не подбирал точного названия, — быть может, тень давнего, тщательно скрываемого груза ответственности, лежащего на плечах человека, обладающего подобной силой.

— Вот, — сказал он тихо, — что значит быть главой дома.

Я недоумённо перевёл взгляд обратно на валун — и в это же мгновение он с оглушительным, раскатистым треском разошёлся напополам, обе половины медленно, величественно осели в стороны, обнажая свежий, идеально гладкий срез камня, будто рассечённого не сталью, а чем-то куда более фундаментальным.

— Как… — я снова не находил слов, ошеломлённо переводя взгляд с расколотого валуна на невозмутимое лицо деда. — Вы ведь едва коснулись его!

— Сила главы дома, — пояснил дед, убирая меч обратно в ножны, — это не просто владение техникой, пусть и высочайшего уровня. Это связь — глубокая, почти неразрывная — с самой сутью рода, с его историей, с его накопленным веками наследием. Когда человек официально принимает на себя роль главы, что-то в нём меняется бесповоротно. Открывается доступ к силе, недоступной прежде, каким бы искусным мечником он ни был до этого момента.

— Значит, отец тоже способен на нечто подобное? — спросил я, поражённый этой новой, неожиданной мыслью.

— Способен, — подтвердил дед. — Хотя ему, полагаю, ещё предстоит по-настоящему раскрыть весь потенциал этой связи, как и любому главе, недавно принявшему бразды правления. Сила эта растёт вместе с самим домом, вместе с ответственностью, которую несёт его глава, — а не приходит вся и сразу, единожды и навсегда.

Я долго молчал, разглядывая расколотый валун, пытаясь осознать масштаб услышанного, — и, постепенно, за потрясением начинала проступать иная, куда более личная и тревожащая мысль.

— Значит, однажды, — медленно произнёс я, — если я стану главой Дома Морэн… я тоже смогу что-то подобное?

Дед взглянул на меня долгим, изучающим взглядом.

— Сможешь, — сказал он просто. — Если доживёшь до этого дня, сохранив дом целым, а себя — достойным подобного наследия. Путь до этого долог, Артур. Но, судя по тому, что я видел сегодня утром на нашем собственном дворе, — он позволил себе едва заметную, одобрительную улыбку, — ты уже начал его, сам того не осознавая в полной мере.

Мы ещё долго стояли там, у расколотого валуна, в тишине утреннего леса, — а я, глядя на идеально гладкий срез древнего камня, впервые по-настоящему ощутил, насколько огромным, многослойным и полным собственных, ещё не открытых тайн окажется путь, простирающийся передо мной далеко за пределы одного лишь освоения меча.

Глава 40

Два года пролетели быстрее, чем я мог себе представить в тот далёкий, тревожный день, когда впервые переступил порог Марлоу-Холла — худым, разбитым после унизительного провала на экзамене двенадцатилетним мальчиком, отчаянно нуждавшимся в чём-то, чему я тогда даже не мог подобрать точного названия.

Теперь, стоя посреди знакомого тренировочного двора в свои почти четырнадцать лет, я с трудом узнавал в отражении оконного стекла того прежнего, потерянного себя.

— Собираешься? — спросил дед, застав меня за упаковкой немногочисленных пожитков в дорожный сундук.

— Почти закончил, — ответил я, аккуратно укладывая на самое дно потрёпанный дневник учителя Гарета — верного спутника, сопровождавшего меня через каждый день этих двух лет упорного, кропотливого труда.

Дед прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и долго молча наблюдал за моими сборами с тем задумчивым, чуть ностальгическим выражением, которое я научился распознавать за эти годы как редкое проявление его собственной, тщательно скрываемой сентиментальности.

— Не думал, что буду скучать по постоянному стуку деревянных мечей на рассвете, — признался он наконец с невесёлой усмешкой. — А вот поди ж ты.

Прощание с малочисленным, но давно ставшим родным штатом Марлоу-Холла оказалось куда тяжелее, чем я готовился встретить.

Гретта, вопреки обычной суровости, крепко обняла меня прямо на кухне, всучив в дорогу увесистый свёрток с домашней выпечкой.

— Не вздумай отощать снова к следующему визиту, — велела она, шмыгнув носом и торопливо отворачиваясь, будто устыдившись собственной несдержанности.

Джориан, прощаясь, торжественно вручил мне маленький, грубо вырезанный из дерева амулет в форме конской подковы.

— На удачу, — пояснил он с кривой, но искренней усмешкой. — И на память о том великолепном заплыве в корыто, разумеется.

— Буду хранить как самую драгоценную реликвию, — рассмеялся я, пряча амулет в карман.

Осрик, прощаясь последним, пожал мне руку с непривычной для него теплотой во взгляде.

— Служите дому достойно, юный лорд, — сказал он тихо. — И помните — даже самый тяжёлый путь становится легче, если верить, что он ведёт куда-то не случайно.

— Постараюсь помнить, — сказал я, тронутый этим прощальным, почти философским напутствием бывшего военного капеллана.

Дед провожал меня лично до самой границы своих владений — как и два года назад мой собственный отец провожал меня в противоположном направлении, — и всю дорогу мы ехали в непривычной, но отнюдь не тягостной тишине, каждый погружённый в собственные мысли о минувших двух годах.

— Ты изменился, — сказал он наконец, когда до условленного места встречи с эскортом, высланным навстречу отцом, оставалось не больше получаса пути. — Не только телом, хотя и в этом заметен немалый прогресс. Изменился внутри. Стал увереннее. Спокойнее в своей собственной шкуре, если можно так выразиться.

— Спасибо вам, — искренне сказал я. — За всё. За терпение. За честность, даже когда она была болезненной. За… — я замялся, подбирая слова, — за то, что позволили мне найти собственный путь, вместо того чтобы навязать готовый.

Дед долго молчал, и в глазах его, устремлённых на меня, читалось нечто такое глубокое, такое давно и тщательно спрятанное, что у меня невольно перехватило дыхание.

— Я подвёл твою мать когда-то, — сказал он тихо. — Не смог дать ей то же самое, что дал тебе. Пусть то, чему я научил тебя за эти два года, послужит хотя бы частичным искуплением этой давней, непростительной ошибки.

— Она простила вас, — тихо сказал я. — Может, не сразу. Но простила.

— Знаю, — кивнул дед с невесёлой, но благодарной улыбкой. — Твоя мать всегда была куда великодушнее, чем я того заслуживал.

Мы уже почти достигли условленного места встречи, когда позади, со стороны Марлоу-Холла, послышался стремительно приближающийся стук копыт — одинокий, взмыленный всадник, гнавший коня явно из последних сил.

Гонец, поравнявшись с нами, спешился настолько резко, что едва удержался на ногах, и, тяжело дыша, протянул деду запечатанное письмо с гербом, который я узнал мгновенно даже издалека, — герб короны.

— Срочное послание, милорд, — выдохнул гонец. — Из Лунного Пика. Гарнизонный гонец не решился доверить его обычной почте.

Дед быстро сломал печать, разворачивая письмо, — и я, наблюдая за тем, как менялось его лицо по мере чтения, почувствовал, как внутри стремительно нарастает знакомая, ледяная тревога.

— Что там? — спросил я, не в силах больше сдерживать нетерпение.

Дед медленно поднял на меня взгляд — тяжёлый, мрачный, лишённый всякой прежней теплоты недавнего прощания.

— Орден Забвения, — сказал он глухо. — Крупный отряд замечен в двух днях пути от Лунного Пика. Куда крупнее всех предыдущих вылазок за последние два года. Твой отец лично возглавил оборону, но пишет, что нуждается в каждом опытном мече, который только можно собрать.

Сердце моё пропустило удар.

— Мне нужно немедленно возвращаться, — сказал я, уже разворачивая коня в сторону дома.

— Разумеется, — коротко подтвердил дед, и в голосе его прозвучала та же холодная, собранная решимость, что и в день моего первого приезда в Марлоу-Холл. — Я еду с тобой. Два года назад я обещал твоему отцу подготовить тебя к встрече с миром, который не станет с тобой церемониться. Похоже, этот момент настал куда раньше, чем любой из нас рассчитывал.

Мы гнали лошадей во весь опор всю оставшуюся дорогу, эскорт отца, встретивший нас на условленном месте, присоединился к стремительной скачке без единого лишнего вопроса, — и я, вцепившись в поводья, чувствовал, как два года кропотливого, изматывающего труда, два года падений, ушибов, медленно обретаемой уверенности в собственном, пока ещё незавершённом пути, сжимаются в единственную, острую, всепоглощающую мысль.

Дом. Семья. Отец, в одиночку возглавивший оборону против угрозы, куда более серьёзной, чем всё, с чем Лунный Пик сталкивался прежде.

«Быстрый шаг, — подумал я, крепче сжимая поводья, чувствуя, как холодный ветер бьёт в лицо. — Если бы я только успел освоить его по-настоящему за эти два года…»

Но сожалеть о нехватке времени было уже поздно. Оставалось лишь мчаться вперёд — навстречу неизвестности, навстречу тому, что, я чувствовал всем своим существом, станет куда более серьёзным испытанием, чем любая тренировка, любой экзамен, любое унижение, пережитое мною за все четырнадцать лет этой странной, дважды прожитой жизни.

Марлоу-Холл, два года терпеливого, преображающего труда, остались позади.

Впереди — Лунный Пик. И, быть может, самая тяжёлая битва из всех, с которыми мне доводилось сталкиваться прежде.

Глава 41

Лунный Пик встретил нас запахом раньше, чем видом, — тяжёлым, металлическим, липнущим к нёбу даже сквозь плотно сжатые зубы, задолго до того, как мы преодолели последний поворот горной дороги и увидели сам замок.

А затем мы увидели остальное.

Тела лежали там, где их застала смерть, — у ворот, вдоль внутренней стены, разбросанные по двору в неестественных, разорванных позах, каких не бывает у живых людей. Кровь пропитала утоптанную землю двора тёмными, расползающимися пятнами, местами ещё не до конца свернувшимися.

Дед резко натянул поводья, останавливая коня, и, не говоря ни слова, спешился, извлекая из седельной сумки запасной клинок — настоящий, боевой, лишённый привычной тупой безопасности тренировочного оружия.

— Держи, — сказал он, вкладывая рукоять мне в дрожащие пальцы. — Если понадобится защищаться — защищайся. Не думай. Действуй.

Я машинально сжал рукоять, чувствуя, как непривычная тяжесть настоящей, боевой стали оттягивает руку куда сильнее любого тренировочного клинка.

— Разделимся, — коротко бросил дед, уже разворачиваясь. — Ищи отца. Солдат. Любого живого. Я — на восточную стену. Кричи, если что.

Он исчез за поворотом прежде, чем я успел ответить, оставив меня одного посреди этого разорённого, пропитанного смертью двора.

Я двинулся вперёд, стараясь дышать ровно, стараясь не смотреть слишком пристально на неподвижные, искажённые фигуры вдоль пути, — но взгляд то и дело невольно цеплялся за детали, которые я предпочёл бы никогда не видеть: разрубленные доспехи, застывшие в предсмертной гримасе лица, неестественно вывернутые конечности.

Один труп заставил меня остановиться.

Мужчина в простой, потрёпанной одежде — не солдат гарнизона, судя по всему, кто-то из нападавших, — лежал ничком, а на обнажившемся, окровавленном животе виднелась чёткая, вытравленная то ли краской, то ли чем-то более неприятным метка: стилизованный, рогатый козлиный череп, с изогнутыми, острыми рогами и пустыми глазницами.

Демонический символ. Я узнал его — смутно, по обрывочным упоминаниям в старых книгах мастера Освальда, — но никогда прежде не видел вживую, тем более на теле настоящего, недавно погибшего человека.

Меня замутило.

Я согнулся, судорожно борясь с подступающей тошнотой, — запах крови, вида распоротой плоти, всей этой бойни вокруг оказался куда более всепоглощающим, чем я готов был выдержать, несмотря на всю пережитую прежде жестокость похищений, драк, потерь. Меня вырвало прямо там, у тела с демонической меткой, и, вытирая рот трясущейся рукой, я на мгновение усомнился, хватит ли у меня сил продолжать этот жуткий, вынужденный осмотр.

Но я заставил себя выпрямиться. Заставил себя смотреть дальше.

Следующие несколько минут я методично, хотя и с трудом сдерживая новые позывы тошноты, осматривал тела вдоль своего пути, — и постепенно, тело за телом, начала проступать закономерность, слишком последовательная, чтобы быть случайной.

Метка рогатого черепа появлялась не на всех погибших нападавших — лишь на некоторых, разбросанных по двору без видимой системы расположения, но неизменно в одном и том же месте: у самого желудка, будто вытравленная намеренно, ритуально, а не просто как случайное клеймо принадлежности к банде.

«Не все они из Ордена в равной степени, — подумал я, склонившись над очередным телом с той же меткой. — Или, быть может, метка означает нечто иное. Ранг? Роль? Какую-то определённую функцию внутри самой организации?»

Ясного ответа не приходило, сколько бы тел я ни осматривал, — лишь смутное, тревожное ощущение, что передо мной разворачивается нечто куда более организованное, куда более ритуализированное, чем простое сборище разбойников, каким Орден Забвения представлялся мне прежде по рассказам деда.

Хруст ветки за спиной заставил меня резко развернуться, вскидывая клинок.

Из густого кустарника, обрамлявшего край двора, вышел человек, при одном взгляде на которого у меня внутри похолодело куда сильнее, чем от вида любого из осмотренных тел.

Огромный — под два метра пятнадцать сантиметров ростом, судя по тому, насколько он возвышался даже над окружающими постройками, — с горой мышц, перекатывающихся под грубой, потрёпанной кожаной броней, и гигантским, явно тяжёлым мечом, небрежно зажатым в правой руке. Лицо его пересекали несколько старых, побелевших шрамов — явно от ножевых ранений, — а глаза смотрели на меня с холодным, оценивающим спокойствием хищника, разглядывающего добычу.

— Мальчишка с клинком, — произнёс он низким, скрипучим голосом, растягивая губы в неприятной, предвкушающей ухмылке. — Один из главарей рад знакомству.

Я не успел даже толком принять боевую стойку — он атаковал стремительно, куда быстрее, чем позволял его исполинский размер, и первый же удар, обрушившийся на мой клинок, отбросил меня на добрых два шага назад, руки мгновенно онемели от силы столкновения.

Я попытался парировать следующий выпад — безуспешно, клинок противника прошёл сквозь мою неуклюжую защиту, будто её вовсе не существовало. Попытался уклониться — недостаточно быстро, недостаточно точно. Попытался хоть раз, хоть однажды достать его собственным клинком — тщетно, каждая моя атака впустую рассекала воздух там, где мгновением раньше находился противник, успевавший уйти с непостижимой для меня лёгкостью.

Ни единого удачного удара. Ни единого касания. Два года тренировок, найденный с таким трудом собственный путь — всё это вдруг показалось до нелепого недостаточным перед лицом настоящего, боевого мастерства этого исполинского убийцы.

Финальный удар пришёлся не клинком.

Огромная ладонь сомкнулась на моём горле с сокрушительной, безжалостной силой, отрывая от земли одним рывком, — а в следующее мгновение мир перевернулся, и спина, затем затылок с оглушительным треском впечатались в каменную стену позади, тело замерло в нелепой, вывернутой позе — ноги где-то наверху, голова внизу, весь вес удерживаемый исключительно чужой хваткой на горле.

Кровь хлынула горлом сама собой — тёплая, металлическая, заливающая рот, стекающая по щекам, застилающая глаза плотной, красной пеленой.

Я слышал — скорее чувствовал через звенящий, оглушённый гул в ушах, — как исполинский противник медленно, неспешно приближается, явно наслаждаясь беспомощностью пойманной добычи.

Зрение мутнело, сознание ускользало, — а сквозь красную пелену вдруг проступило нечто иное, странное искажение реальности, будто мир на мгновение перекосился сам на себя.

И в этом искажении, за долю секунды до того, как темнота окончательно поглотила меня, — я увидел улыбку.

Знакомую. Тёплую. Улыбку Руслана.

Затем — ничего.

Я очнулся от резкого, болезненного покачивания, тело мерно подрагивало в такт чужому шагу — не человеческому, а конскому, размеренному, ритмичному.

Голоса доносились приглушённо, будто сквозь толщу воды.

— …кажется, приходит в себя!

Я с трудом разлепил веки — свет ударил в глаза острой, пульсирующей болью, — и различил над собой встревоженное, склонившееся лицо отца, а чуть дальше — деда и Гарета, оба верхом, оба явно только что закончивших некий разговор, судя по напряжённым, мрачным выражениям.

— Артур, — позвал отец, придерживая меня перед собой в седле. — Ты меня слышишь? Как ты?

Я попытался ответить — горло горело огнём, каждое слово давалось с невыносимым усилием.

— Хреново… — прохрипел я едва различимо. — Всё тело… болит…

Больше сил не осталось. Темнота снова накрыла меня — на этот раз мягче, милосерднее прежней.

Следующее пробуждение оказалось куда более мучительным.

Я лежал на собственной кровати, в собственной комнате Лунного Пика, — тело, с ног до головы перевязанное бинтами, отзывалось острой, пульсирующей болью на любую, даже самую незначительную попытку пошевелиться. Я попробовал поднять руку — безуспешно, мышцы отказывались подчиняться, стянутые то ли усталостью, то ли скрытыми под бинтами повреждениями.

— Не двигайся, — раздался голос отца, сидевшего у моей кровати с осунувшимся, измученным бессонницей лицом. — Лекарь сказал, тебе повезло, что кости остались целы. Пара сломанных рёбер, множественные ушибы, сотрясение — но целы.

— Что случилось… — прохрипел я, всё ещё с трудом ворочая пересохшим языком. — После того как я потерял сознание?

Отец долго молчал, разглядывая меня с выражением, в котором смешались облегчение и что-то ещё, куда более сложное, чему я пока не мог подобрать названия.

— Гарет нашёл тебя, — сказал он наконец медленно. — Без сознания, у стены. Рядом с тобой лежал мёртвый главарь — тот самый исполин, с которым, судя по твоим синякам, ты сражался.

Сердце моё пропустило удар.

— Мёртвый? — переспросил я, ощущая, как холодное, необъяснимое смятение расползается внутри вместе с физической болью. — Я… я его убил?

— Похоже на то, — сказал отец, и в голосе его прозвучала та же неуверенность, которую я чувствовал сам, глядя на собственные, туго перевязанные руки. — Хотя, признаться, ни Гарет, ни я не можем в полной мере понять, как именно это произошло. Клинок оказался рядом с тобой, весь в крови противника, — но ты был без сознания, Артур. Полностью, безоговорочно без сознания.

Я молчал, пытаясь вспомнить хоть что-то — хоть один обрывок, хоть одну деталь того, что произошло между падением в беспамятство под чужой хваткой на горле и пробуждением уже на спине коня, — но память упрямо отказывалась выдавать что-либо, кроме смутного, тревожащего искажения реальности и мимолётной, необъяснимой улыбки.

— Не помню, — честно признался я, чувствуя, как внутри, помимо физической боли, разрастается новая, куда менее осязаемая тревога. — Совсем ничего не помню.

Отец мягко сжал мою забинтованную ладонь, явно решив не давить дальше в столь тяжёлом, только начавшемся выздоровлении.

— Это неважно сейчас, — сказал он. — Важно, что ты жив. Что мы все живы. Остальное разберём, когда ты окрепнешь.

Я кивнул, слишком измождённый, чтобы спорить, — но, закрывая глаза, вновь проваливаясь в спасительное забытьё сна, я не переставал мысленно возвращаться к той самой, необъяснимой улыбке, промелькнувшей за миг до темноты.

Улыбке, которая, я чувствовал всем своим существом, значила куда больше, чем я готов был осознать в эту минуту.

Глава 42

Замок Веллан горел.

Огонь пожирал восточную башню жадными, беспощадными языками, окрашивая ночное небо в тревожный, багровый цвет, а крики — крики были повсюду: женские, детские, срывающиеся мужские, тонущие в грохоте рушащихся балок и лязге стали.

Орден пришёл на закате, без предупреждения, без объявления войны, — просто хлынул через восточные ворота волной чёрных, безликих силуэтов, вооружённых до зубов и лишённых всякого намёка на жалость.

Рыцари замка держали строй у главной площади, отбивая одну волну нападавших за другой, — но с каждой минутой строй редел, а тела защитников ложились рядом с телами тех невинных, кого они пытались защитить.

— Держите позицию! — прокричал капитан гарнизона, отражая размашистый удар вражеского топора собственным щитом, треснувшим от силы столкновения. — Ради всего святого, держите…

Он не договорил. Клинок, выскользнувший из темноты сбоку, вошёл ему под рёбра прежде, чем он успел заметить нападавшего.

Среди хаоса на площади показались двое магов — молодая женщина в простой синей мантии академии Айрон и её более пожилой спутник, — оба спешно чертившие в воздухе замысловатые, светящиеся символы, готовя заклинание, способное хоть немного переломить ход сражения.

Символы почти сложились в законченную форму.

Почти.

Стрела, пущенная откуда-то из клубящегося дыма, пробила горло женщины прежде, чем заклинание успело завершиться, — символы рассыпались бесполезной, мерцающей пылью в тот самый миг, когда её тело безвольно осело на окровавленную брусчатку. Пожилой маг, отвлечённый смертью спутницы на долю секунды дольше необходимого, не успел даже вскрикнуть — тёмная фигура вынырнула прямо перед ним, и короткий, смертоносный взмах клинка оборвал его собственное, незавершённое заклинание вместе с самой жизнью.

Маги умирали быстро в эту ночь. Быстрее почти всех остальных.

В самом сердце хаоса, там, где резня была особенно густой, особенно кровавой, двигалась фигура, при одном взгляде на которую даже видавшие виды защитники замка невольно замедляли шаг.

Невысокий — едва ли сто шестьдесят три сантиметра ростом, — с длинными, спутанными, слипшимися от чужой крови волосами цвета воронова крыла, ниспадавшими на узкие плечи неопрятными, взлохмаченными прядями. Бледная, почти болезненно белая кожа туго обтягивала острые, хищные скулы, а тонкие губы кривились в неизменной, широкой ухмылке, обнажавшей острые, будто намеренно заточенные зубы.

Одежда его — тёмная, потрёпанная кожаная безрукавка поверх свободной чёрной рубахи — была увешана многочисленными, зловещими трофеями: связками мелких косточек, нанизанных на кожаные шнурки, чем-то, отдалённо напоминавшим высушенные человеческие уши. В каждой руке он держал по узкому, изогнутому кинжалу, оба клинка уже потемневшие от свежей, ещё не свернувшейся крови.

— Куда же вы бежите? — пропел он тонким, почти детским голосом, преследуя очередную обезумевшую от ужаса жертву — молодого конюха, отчаянно пытавшегося скрыться в переулке между горящими домами. — Игра ведь только начинается!

Конюх споткнулся, рухнул на колени, — и невысокий убийца, названный своими же соратниками Смеющимся, склонился над ним с почти нежной, любовной заботливостью, продолжая всё тем же тонким, жутковатым голоском что-то напевать себе под нос, пока клинки его методично, неспешно делали свою страшную работу.

Крик, раздавшийся спустя мгновение, оборвался куда быстрее, чем начался.

Один из воинов Ордена — высокий, закованный в грубые пластины трофейной брони — прорвался сквозь редеющий строй защитников, устремляясь к главным воротам замка, за которыми, как он знал, укрывались последние, ещё не эвакуированные жители.

Он был уже в считаных шагах от цели, когда мир вокруг него вдруг странно, неестественно замедлился.

В густой, колышущейся тени у самых ворот шевельнулся силуэт — рука, затянутая в белую, безупречно чистую перчатку, медленно, но неотвратимо потянулась к рукояти меча, покоившегося в ножнах на поясе.

Раздался долгий, отчётливый, почти музыкальный звук — сталь, со свистом высвобождающаяся из ножен.

Воин Ордена, не сбавляя скорости, прыгнул вперёд, занося собственный клинок для смертоносного, безжалостного удара по беззащитной, как ему казалось, цели.

Меч, вырвавшийся из белых, стремительных ножен, встретил его в воздухе — единственным, коротким, почти небрежным движением.

Тело нападавшего разошлось на две аккуратные, симметричные половины ещё до того, как успело завершить прыжок, обе части рухнули по разные стороны от неподвижно застывшей фигуры, будто сам воздух вокруг клинка на мгновение обрёл собственную, разящую волю.

Свет далёкого пожара выхватил из темноты фигуру победителя — высокого, статного юношу, облачённого в доспехи безупречного, ослепительного бело-золотого цвета, ничуть не тронутые копотью или кровью, будто хаос вокруг вовсе его не касался. Короткие, светлые как солнечный лён волосы обрамляли лицо с резкими, благородными чертами, а глаза — пронзительно, ярко-голубые, холодные, как зимнее небо, — оглядывали поле боя с абсолютным, нечеловеческим спокойствием.

Сир Эдвин Блэквуд шагнул вперёд, в самое сердце разгорающейся резни, и меч в его руке — тонкий, изящный, но безошибочно смертоносный клинок — блеснул отражённым светом пожара, будто предвкушая продолжение.

— Ко мне! — крикнул он, и голос его, ясный и звучный, пробился сквозь весь окружающий хаос с поразительной, повелительной силой. — Все, кто ещё способен держать оружие, — ко мне, к воротам!

Битва, развернувшаяся в следующие минуты у главных ворот Веллана, надолго осталась в памяти всех, кто имел несчастье или счастье её наблюдать.

Эдвин двигался не с яростью загнанного в угол воина, но с холодной, отточенной эффективностью человека, полностью подчинившего себе искусство клинка. Первый враг, бросившийся на него с занесённой булавой, встретил короткий, экономный укол прямо в горло — тело осело прежде, чем успело завершить замах. Второй, зашедший сбоку с топором, потерял руку по локоть одним широким, разящим взмахом — крик его потонул в общем гуле резни.

Трое нападавших окружили его одновременно, явно рассчитывая численным превосходством компенсировать очевидную разницу в мастерстве.

Просчитались.

Эдвин крутанулся на месте с почти танцевальной, обманчивой лёгкостью — клинок его чертил в воздухе стремительную, слепящую дугу, и все трое рухнули один за другим, не успев толком осознать собственную гибель. Кровь брызнула на белоснежные доспехи — и тут же, будто сама сталь отторгала подобное осквернение, тонкой алой плёнкой стекла вниз, не оставляя ни единого пятна на сияющей поверхности.

— Немыслимо, — прошептал один из уцелевших защитников, наблюдая за происходящим с благоговейным, почти суеверным ужасом.

Эдвин не останавливался. Очередной противник, вооружённый парным клинком, попытался достать его серией быстрых, отработанных выпадов, — но каждый удар встречал лишь пустоту, будто белый рыцарь заранее знал, куда именно последует следующая атака, за долю секунды до того, как противник сам успевал это осознать. Финальный контрудар пришёлся точно в грудь, между рёбер, — быстрая, почти милосердная смерть по меркам этой безжалостной ночи.

Смеющийся, заметивший наконец разгорающуюся у ворот бойню, оставил недоигранную забаву с очередной жертвой, оборачиваясь в сторону нового, куда более занимательного зрелища.

— О-о-о, — протянул он с искренним, почти детским восторгом, облизывая испачканные кровью губы. — А вот это уже интересно.

Он направился к воротам неспешной, вальяжной походкой, покручивая в пальцах оба своих окровавленных кинжала, — и, приблизившись на достаточное расстояние, остановился, изучая белого рыцаря с той же жадной, оценивающей внимательностью, с какой прежде разглядывал очередную обречённую жертву.

— Красивый, — промурлыкал он, растягивая губы в широкой, предвкушающей ухмылке. — Люблю красивых. Они так мило кричат перед концом.

Эдвин медленно повернулся к новому противнику, и на мгновение — лишь на одно короткое, обманчивое мгновение — в его ледяных голубых глазах мелькнуло нечто похожее на настоящий, холодный расчёт.

— Тогда попробуй заставить меня, — сказал он ровно, вскидывая клинок в неспешном, но безошибочно готовом к атаке жесте.

Пламя за его спиной взметнулось выше, будто сама ночь затаила дыхание в преддверии следующего, куда более серьёзного столкновения, — а где-то вдалеке, среди догорающих обломков некогда мирного замка Веллан, продолжали звучать последние, отчаянные крики тех, кто ещё не успел найти собственный, безвозвратный конец в эту длинную, кровавую ночь.

Глава 43

Смеющийся ударил первым.

Он бросился вперёд низким, стелющимся рывком — не прямой атакой, а обманным, скользящим движением, целя одновременно обоими кинжалами в бёдра противника, туда, где доспех соединялся тонкими, менее защищёнными сочленениями.

Эдвин отступил на полшага назад, разворачивая корпус боком, — оба клинка прошли в опасной близости от его ноги, один зацепил край белоснежного наплечника, оставив на металле короткую, неглубокую царапину. Ответный удар последовал незамедлительно: прямой, стремительный выпад, целящий противнику в грудь.

Смеющийся вывернулся с почти нечеловеческой, змеиной гибкостью, пропуская лезвие в считаных сантиметрах от рёбер, и тут же контратаковал снизу вверх, метя левым кинжалом в открытое горло.

Эдвин запрокинул голову ровно настолько, чтобы клинок прошёл мимо, ощутив холодное дуновение стали у самой кожи, — и тут же перехватил меч обратным хватом, обрушивая короткий, режущий удар по руке противника.

На этот раз клинок достиг цели.

Кайл зашипел — не от боли, скорее от досады, — отдёргивая руку, по которой тонкой, быстро набухающей полосой заструилась кровь. Он смотрел на собственную рану с широкой, восторженной ухмылкой, будто рана эта была не поражением, а подарком.

— Первая кровь, — промурлыкал он, слизывая алую каплю с костяшек пальцев. — Люблю, когда начинается по-настоящему.

Он атаковал снова — теперь быстрее, яростнее, оба кинжала замелькали в воздухе слепящей, почти неразличимой глазу серией ударов.

Эдвин парировал первый выпад, отбил второй, уклонился от третьего резким разворотом корпуса, — но четвёртый удар, обманное движение, за которым скрывался истинный, низкий укол в бедро, застал его врасплох. Кинжал скользнул по незащищённой полоске кожи между наплечником и наручем, оставляя неглубокий, но обжигающий порез.

Эдвин стиснул зубы, впервые за всю схватку позволив себе короткий, сдавленный вдох боли, — и тут же, не давая противнику развить успех, нанёс размашистый, широкий удар мечом, вложив в него куда больше силы, чем в предыдущие, выверенные атаки.

Кайл отпрыгнул назад, избегая прямого попадания, — но клинок всё же зацепил край его потрёпанной кожаной безрукавки, распоров ткань от плеча до пояса, обнажив бледную, испещрённую старыми шрамами кожу под ней.

— Ого, — присвистнул он с искренним, почти детским восхищением. — А ты сильнее, чем кажешься, красавчик.

Они кружили друг напротив друга несколько долгих секунд, оба тяжело дыша, оба покрытые смесью собственной и чужой крови, — а затем одновременно бросились в атаку.

Эдвин ударил первым, коротким, стремительным выпадом в грудь. Кайл ушёл влево, одновременно проводя серию из трёх быстрых, режущих ударов, каждый из которых Эдвин парировал с трудом, отступая на шаг с каждым отбитым клинком.

Четвёртый удар прошёл сквозь защиту.

Кинжал вспорол кожу на левом предплечье Эдвина, оставляя длинную, кровоточащую борозду, — и Кайл, воспользовавшись секундным замешательством противника, метнулся ближе, целя вторым клинком прямо в лицо.

Эдвин среагировал на инстинкте — резкий уклон головой в сторону, кинжал прошёл в волоске от виска, срезав лишь несколько светлых прядей, — а затем, воспользовавшись близостью противника, впечатал закованный в латную перчатку кулак прямо в скулу Смеющегося.

Раздался хруст. Кайл отлетел на несколько шагов, врезавшись спиной в обугленную стену горящего дома, — из разбитой губы потекла тёмная струйка крови, смешиваясь с прежней, уже засохшей на подбородке.

— Больно, — произнёс он тихо, слизывая кровь с губы с той же неизменной, жутковатой улыбкой. — Мне нравится.

Он оттолкнулся от стены, бросаясь в новую, ещё более отчаянную атаку, — кинжалы замелькали в его руках почти неразличимым, смертоносным вихрем, каждый удар норовя найти брешь в защите противника, каждое движение пропитанное диким, безумным восторгом человека, для которого сама боль служила источником наслаждения.

Эдвин отступал, парируя, уклоняясь, чувствуя, как собственное дыхание сбивается всё сильнее с каждой секундой этого бешеного, неослабевающего натиска. Кровь из пореза на предплечье капала на белоснежный доспех, тут же стекая тонкими алыми ручейками, будто металл действительно отторгал даже собственную кровь владельца.

Один удар. Второй. Третий — парирован в последний момент, искры брызнули от столкновения стали.

А затем, в краткий миг, когда Кайл слишком широко раскрылся после особенно яростного выпада, — Эдвин увидел свой шанс.

Он шагнул вперёд, а не назад, — прямо в опасную близость к противнику, туда, где преимущество длинного клинка терялось, но открывалась возможность для решающего, ближнего удара.

Меч его прошёл снизу вверх, коротким, экономным движением, — и Кайл, не успевший вовремя среагировать на эту неожиданную, встречную атаку, охнул, отшатываясь, когда лезвие рассекло кожу над самым глазом, ослепляя его собственной, хлынувшей кровью.

— А-а-а! — вскрикнул он — впервые за всю схватку в голосе его прозвучала не восторженная одержимость, а настоящая, неподдельная боль.

Эдвин не позволил ему опомниться. Следующий удар, стремительный, безжалостный, метил прямо в грудь, — но Кайл, даже полуослеплённый собственной кровью, сумел вслепую отбить клинок одним из кинжалов, отпрыгивая назад с почти животной, инстинктивной скоростью.

Он приземлился, тяжело дыша, зажимая свободной рукой рассечённую бровь, — кровь текла по лицу тёмными, зловещими полосами, но безумная, неуёмная улыбка на его губах не погасла ни на секунду.

— Хорошо, — прохрипел он, отступая ещё на шаг. — Очень хорошо. Не думал, что найду достойную игрушку сегодня ночью.

— Это не игра, — холодно произнёс Эдвин, надвигаясь на противника с обнажённым, всё ещё окровавленным клинком.

— Для меня — всегда игра, — рассмеялся Кайл, отступая к клубящейся стене дыма позади себя. — Но, признаю, сегодня счёт не в мою пользу. Пожалуй, отложим финал нашего маленького представления до следующей встречи.

Он метнул что-то в сторону Эдвина — небольшой, дымящийся шар, — и в тот момент, когда рыцарь машинально отклонился, прикрывая глаза от внезапной, едкой вспышки серого дыма, Смеющийся растворился в клубящейся пелене, оставив после себя лишь эхо тонкого, удаляющегося смеха.

Эдвин остался стоять один среди догорающих обломков замка Веллан, тяжело дыша, чувствуя, как кровь из многочисленных порезов медленно пропитывает изодранную ткань под некогда безупречными доспехами.

Он окинул взглядом опустевшую площадь — тела защитников и нападавших вперемешку, догорающие остовы домов, редких, чудом уцелевших жителей, робко выглядывающих из укрытий, — и медленно, устало опустил меч, позволяя себе наконец краткий, заслуженный выдох облегчения.

Битва за Веллан была окончена. Но, судя по холодному, неотступному предчувствию, засевшему где-то глубоко под рёбрами, — это была лишь первая из многих подобных ночей, ожидавших его впереди в этой затянувшейся, беспощадной войне с Орденом Забвения.