Чужое наследство. Трудное решение.

Глава 1. Бизнес-план и прощание

Последние три дня в Перми прошли в бесконечных встречах, расчетах и разговорах, от которых гудело в голове. Павел Иванович оказался не просто купцом, а человеком, способным за сутки организовать встречу с кем угодно, найти нужные бумаги и поставить подпись там, где требовалось. К вечеру второго дня я понял, что моя роль в этом процессе — идеи и общее направление, а всю черновую работу он возьмет на себя.

Мы сидели в его кабинете, когда я выложил на стол свой блокнот. Там было сто двадцать страниц убористого текста, схем, расчетов и выписок из отсканированных нейромодулем книг. Павел Иванович пролистал несколько страниц, присвистнул и отложил блокнот.

— Ты это за три дня написал?

— Две недели, — ответил я. — Но систематизировал — в последние дни.

— И что там? — он кивнул на блокнот.

— Бизнес-план, — я открыл первую страницу. — В тезисах:

Первое. Энергетика. Тепловой реактор Лодыря — основа всего. Один реактор мощностью в мегаватт может обеспечить электричеством небольшой завод или целый поселок. КПД — 68 процента, топливо — любые отходы. Стоимость производства — около двух – четырех тысяч империалов. Окупаемость — год. Нужно: найти мастерскую Лодыря в Ижевске, забрать образец, наладить производство на одной из фабрик Яковлева. Первоочередная цель — обеспечить электричеством фабрики и госпитали с больницами.

Второе. Стандартизация и конвейер. Сейчас каждая деталь делается вручную, под конкретный механизм. Детали не взаимозаменяемы. Если ломается что-то в любом механизме от винтовки, до дирижабля, изделие проще изготовить заново, чем починить. Нужно: ввести систему допусков и калибров. Организовать производство стандартных деталей: болты, гайки, оси, шестерни. Обучить рабочих работать по чертежам, а не на глаз. Первоочередная цель — наладить выпуск взаимозаменяемых деталей станков, которые изготовят станки для производства паровых машин, теплореакторов и генераторов.

Третье. Автоматизация. Артефакты-реле, которые придумал мастер из Златоуста, могут заменить ручной труд на самых тяжелых участках. Стоимость одного реле — 50 империалов. Окупаемость — полгода. Нужно: наладить их производство. Первоочередная цель — автоматизировать подачу угля в топки, добычу этого самого угля и вентиляцию на шахтах.

Четвертое. Связь. Маготелеграфы — дорогие, но без них мы не сможем управлять производством и быстро реагировать на угрозы. Пять штук уже заказаны. Нужно: расширить сеть на все крупные поселки Урала. Связать их в единый узел, организовать распределение. Первоочередная цель — обеспечить связь с Чусовым, Кунгуром, Осой, Суксуном и Верхним Шуртаном.

Пятое. Образование. Без людей любые технологии мертвы. Нужны школы для рабочих, для мастеров, для инженеров. Учить читать чертежи, работать со стандартами, обслуживать новые механизмы. Да что там – вообще начать учить читать и считать. Первоочередная цель — открыть при фабриках Яковлева вечерние курсы для рабочих. Второй этап — техническое училище в Перми. И вообще заняться Ликбезом. Вообще это не странное научное слово, это первые слоги двух слов – Ликвидация Безграмотности.

Шестое. Медицина. Госпитали — первые шаги. Но нужна система. Аптеки, лечебницы, обучение фельдшеров. Целитель уровня мастера не может лечить всех. Его задача — учить других и брать самые сложные случаи. Первая цель — организовать при госпиталях школу фельдшеров и младших медицинских работников. Прежде всего, доведение до будущих эскулапов санитарных норм и последствий их не соблюдения.

Павел Иванович слушал, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в окно.

— Ты понимаешь, сколько это стоит? — спросил он.

— Понимаю, — ответил я. — Но если мы не сделаем это сейчас, в будущем Урал останется тем же, каким был последние сто лет. А монстры в зоне становятся сильнее. Падальщики — организованнее. Империя занята своими делами. Никто не придет и не сделает это за нас.

— А Долгоруков? — он повернулся ко мне.

— Крестный даст защиту, — ответил я. — Может быть, даст деньги. Но строить — это наше дело.

— Наше? — он усмехнулся. — Ты говоришь как купец, Миша. Солидный купец с десятилетиями за плечами.

— Я говорю как человек, который понимает, как это работает, — ответил я. — Прогресс придет и в земли Империи. Только от нас зависит, будем мы на острие этого прогресса или плестись в хвосте. С таким потенциалом это просто преступно.

Он кивнул, взял блокнот, полистал:

— Я изучу. Часть идей — дельные. Часть — утопические. Но я найду людей, которые смогут оценить. И деньги. Часть денег.

— Этого достаточно, — сказал я. — Я не прошу всего сразу. Начните с малого. Реактор Лодыря. Школу для рабочих. Стандартизацию деталей.

— А ты? — спросил он. — Что будешь делать в Долгоруковке?

— Тренироваться, — ответил я. — Становиться сильнее. Охотиться в зоне. Если мы начнем менять Урал, найдутся те, кто захочет это остановить. Или прикарманить. Нужно будет защищать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом:

— Ты берешь на себя слишком много, Миша.

— Не – не, я перекладываю это на ваши могучие плечи, — ответил. — А я просто мимо проходил. Но могу прихлопнуть кого, если вам помешают. В эстетических целях сохранения душевного равновесия. Так что обращайтесь.

Утром дня отъезда я проснулся рано. За окном еще было темно, но в доме уже гремели кастрюлями — Агафья Тихоновна собирала мне дорожный узелок с пирогами и соленьями. Я спустился вниз, выпил чаю, проверил снаряжение. Револьверы, палаш, нож Захара, амулет Яковлева. Кристаллы в инвентаре — шесть штук, пульсирующие ровным синим светом. Нейромодуль молчал, только изредка выдавал сводки о состоянии каналов и уровне загрязнения Пустоты.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕКУЩИЙ СТАТУС]

Загрязнение Пустоты: 14.2%

Источники: убийство падальщиков (6 единиц) за период в Перми.

Очищение: отсутствовало (не было охоты на монстров).

Рекомендация: срочное очищение в зоне.

Я поморщился. Три недели в городе без выхода в зону дали о себе знать. Загрязнение поднялось на три процента. Сила души за это время почти не выросла — всего на 0.3, до 46.6. Каналы расширились незначительно. Нейромодуль фиксировал замедление прогресса.

Настя ждала меня в саду, на той самой скамейке под дубом. Она была в простом темно-синем платье, волосы убраны в косу. В руках — книга по анатомии, которую она не выпускала уже несколько дней.

— Ты уезжаешь, — сказала она, не спрашивая.

— Уезжаю, — я сел рядом. — Сегодня.

— Я знаю, — она сжала книгу. — Мама сказала.

Мы помолчали. В саду было тихо, только воробьи чирикали на ветках.

— Настя, — начал я, — нам нужно поговорить.

Она подняла голову, посмотрела на меня. В ее глазах я не увидел страха — только спокойное ожидание.

— О чем?

— О нас, — ответил я. — О том, что будет дальше. О том, как нам быть.

— Я слушаю, — она положила книгу на колени.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Сказать правду? Что я — не тот, за кого себя выдаю? Что внутри меня — старик, проживший другую жизнь? Нельзя. Нейромодуль, попадание, тайна моего происхождения — все это должно остаться за семью печатями. Но то, что я чувствую к ней, — правда. И это нужно объяснить.

— Нам нельзя торопиться, — сказал я. — Ты — целитель. Твой дар только начал раскрываться. Тебе нужно учиться, тренироваться, набирать силу. Мне — тоже. Мы оба растем. И если мы начнем сейчас то, к чему не готовы, можем навредить друг другу.

— Ты о чем? — она покраснела, но взгляд не отвела.

— О близости, — ответил я. — О физической близости. Я не хочу, чтобы ты думала, что я… что мы должны что-то делать только потому, что я уезжаю. У нас есть время. Много времени. До шестнадцати лет — точно. А потом — посмотрим.

Она опустила глаза, и я увидел, как дрогнули ее ресницы. Визуально и физиологически она уже вполне выросла, просто низенькая женщина. В крестьянских семьях в этом возрасте уже замуж выдают, но я прекрасно понимаю насколько это опасно, да и мораль прошлого мира еще ушла под наплывам правил этого. Здесь все тормозилось только дворянским статусом и светскими правилами, будь она простой служанкой, то ее отсутствие в моей постели вызвало бы лишние вопросы. Вот такие тут пироги с котятами.

— Ты так говоришь, будто тебе не… — она не договорила.

— Хочется, — я взял ее за руку. — Мне очень хочется. Но я умею ждать. И я хочу, чтобы ты ждала не потому, что я прошу, а потому, что ты сама так решишь.

— Я решила, — она подняла голову. — Я жду. И буду ждать. Столько, сколько нужно.

— Хорошо, — я сжал ее ладонь. — Тогда договорились.

Она кивнула.

— Что еще? — спросила она.

— Связь, — я достал из внутреннего кармана небольшой артефакт, который дал мне Павел Иванович. — Артефакт дальносвязи. У меня будет в Долгоруковке. Второй — здесь, у тебя. Самые простые, но мы сможем обмениваться сообщениями. Не часто — передача тратит магический заряд. Но если будет срочно, или если просто захочется написать — можно.

— Писать? — она взяла артефакт, повертела в руках. — Как это работает?

— Настраивается на конкретную станцию, — объяснил я. — Ты пишешь сообщение, кладешь на передатчик, нажимаешь кнопку. Через час-два оно приходит на второй аппарат. Не мгновенно, но быстрее, чем почта.

— А если я захочу ответить?

— Тогда ты пишешь ответ. И ждешь. Не больше двух сообщений в день, иначе перегрузится.

Она спрятала артефакт в карман, посмотрела на меня:

— Ты будешь писать?

— Буду, — ответил я. — Но не каждый день. У меня будут тренировки. И выходы в зону.

— Я понимаю, — она кивнула. — Я тоже буду занята. Госпиталь, анатомия, тренировки. Мама говорит, что если я буду заниматься каждый день, через год смогу стать мастером.

— Сможешь, — я посмотрел на нее. — Я надеюсь, когда вернусь, увидеть пикового мастера-целителя. Такого, о котором будут говорить на всем Урале.

Она улыбнулась:

— Постараюсь.

Мы посидели еще немного, держась за руки. Настя рассказывала о госпитале, о первом пациенте, которого лечила — старом рабочем с фабрики, который потерял пальцы на правой руке. Зеленый свет потек из ее пальцев, и принесенные друзьями потерпевшего останки его ладони и пальцев приросли к руке, с хрустом вставали в суставы и на глазах покрывались сухожилиями и молодой кожей и все это за каких то полчаса. Старик, заметно осунувшийся, но с ярким светом в глазах, плакал, целовал ей руки, называл святой. Она смущалась, но внутри чувствовала, что делает что-то важное.

— Это трудно, — сказала она. — Видеть чужую боль. Но когда ты можешь ее убрать — это… это стоит того.

— Это и есть твой путь, — ответил я. — Не сворачивай с него.

Когда солнце поднялось выше, я поднялся:

— Мне пора.

Настя встала, посмотрела на меня. В ее глазах не было слез, только спокойная решимость.

— Береги себя, — сказала она.

— Береги себя, — ответил я.

Она не поцеловала меня. Только сжала руку на прощание и ушла в дом, не оборачиваясь.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, но взял себя в руки. Сейчас не время для эмоций.

Игнатий ждал меня на крыльце, опираясь на посох. За время в Перми он изменился — морщины разгладились, седые волосы потемнели, движения стали быстрее. Кристалл охранителя, который я передал ему, сделал свое дело — он вышел на уровень магистра второй ступени и продолжал расти.

— Готов? — спросил он, окидывая меня взглядом.

— Готов, — ответил я.

— Ты сдал аттестацию, встретился с купцами, договорился с Яковлевым, поговорил с девушкой, — перечислил он. — Теперь — работа. В Долгоруковке ты будешь тренироваться. Не как раньше — жестче. Иначе прогресс остановится.

— Я знаю, — кивнул я. — я чувствую, что тренировки уже не дают нужного эффекта.

— Не дают, — подтвердил он. — Поэтому я закупил алхимии. Много алхимии. В Перми, в лавках, что только не нашел. Экстракты, настойки, мази. Некоторые — дорогие, некоторые — опасные. Но без них каналы не расширить.

— Насколько опасные?

— Если переборщить — каналы полопаются, — он усмехнулся. — Если недостаточно — эффекта не будет. Будешь учиться чувствовать грань.

— Когда начинаем?

— Сегодня, как приедем. Клара уже готовит лагерь.

Я посмотрел на него:

— А падальщики? Лысьва?

— Падальщики затихли, — он помрачнел. — После того, как Корсаков убрался, они словно ждут чего-то. Наши лазутчики сообщают, что в Лысьве тихо. Слишком тихо. Это не к добру.

— Что будем делать?

— Ждать, — ответил он. — И готовиться. Когда они начнут, мы должны будем справиться с любой проблемой.

На воздушной гавани нас ждал дирижабль «Стремительный» — небольшое судно класса «почтовый экспресс», специально арендованное для оперативной группы. Длина — всего шестьдесят метров, гондола рассчитана на двенадцать пассажиров. Двигатели — новые, форсированные, с усиленными Пустотой лопатками турбин. Максимальная скорость — до восьмидесяти километров в час.

— Красивая машина, — сказал Игнатий, оглядывая дирижабль. — Жаль, что мы не можем оставить его себе.

— Пока не можем, — ответил я. — Павел Иванович обещал, что через год, если дела пойдут, он купит такой для Долгоруковки.

— Через год, — усмехнулся Игнатий. — Многое может измениться за год.

Мы поднялись на борт. В гондоле было тесно — двенадцать кресел, сложенных в два ряда, маленькие иллюминаторы, запах масла и озона. Я сел у окна, Игнатий — рядом.

— Смотри, — сказал он, когда дирижабль оторвался от земли.

Пермь уходила вниз. Дома становились меньше, улицы превращались в ниточки, люди — в точки. Кама блестела на солнце, и где-то там, на берегу, стоял дом Яковлевых. Я не искал его глазами. Не нужно.

Дирижабль развернулся, взял курс на восток. Впереди, на горизонте, чернела полоса зоны.

— Отдыхай, — сказал Игнатий. — Через два часа будем на месте. И начнется работа.

Я закрыл глаза. Нейромодуль тихо пульсировал в сознании, пересчитывая характеристики, анализируя загрязнение Пустоты, просчитывая планы на ближайшие недели. В блокноте, который остался у Павла Ивановича, осталась только одна запись, которую я не вырвал:

«Я вернусь. Не через год — раньше. Но когда вернусь, все должно быть готово».

Гул двигателей убаюкивал. Я позволил себе забыться, но не спать — просто побыть в тишине, без мыслей, без планов, без тревог.

— Миша, — голос Игнатия вывел меня из полудремы. — Смотри.

Я открыл глаза. Внизу проплывала Долгоруковка — усадьба, флигели, конюшни, село. Все было на месте. У ворот стояли люди. Я увидел Клару, Кузьму, Марфу, Егора, Павла, Митрия. Они махали руками.

— Дома, — сказал я.

— Дома, — кивнул Игнатий.

Дирижабль пошел на снижение. Я сжал рукоять ножа Захара, чувствуя, как спокойствие возвращается. Впереди были тренировки, алхимия, зона. Впереди была работа.

А все остальное — потом.

Глава 2. Сталь и Пустота

Возвращение в Долгоруковку ознаменовалось событием, которое я, признаться, не ожидал. Нас встречали не только дружинники, но и вся прислуга, включая Агафью Тихоновну, которая, несмотря на ранний час, уже успела накрыть стол в большой столовой. Пахло щами, свежим хлебом и еще чем-то сладким, отчего желудок требовательно заурчал.

— Мишенька! — Агафья Тихоновна бросилась ко мне, схватила за плечи, оглядела с ног до головы. — Исхудал-то как! В Перми не кормили, что ли? А ну садись за стол, я тебя откормлю!

— Кормили, Агафья Тихоновна, — ответил я, пытаясь высвободиться. — Очень даже кормили.

— Кормили, — передразнила она. — Кожа да кости! Иди, иди, я сейчас!

Я покорился судьбе и сел за стол. Игнатий, Клара, Кузьма и Марфа уже расположились рядом, и вид у них был такой, словно они тоже не прочь отдохнуть от пермских ресторанов.

— Как там Настя? — спросила Марфа, накладывая себе щей.

— Хорошо, — ответил я. — Начала работать в госпитале. Говорит, что первый пациент плакал, когда она его вылечила.

— Целитель, — покачал головой Кузьма. — Редкий дар. В Империи таких — по пальцам пересчитать. Шестеро вроде, о которых известно.

— Будет семь, — сказал я. — Если она не остановится.

— А она не остановится? — спросил Егор, подсаживаясь к столу.

— Нет, — ответил я. — Она не из тех, кто останавливается.

После обеда я поднялся в свою комнату, чтобы переодеться и разобрать вещи. За окном уже темнело, но внизу, во дворе, дружинники собирались на вечернюю тренировку. Клара раздавала указания, Кузьма проверял амуницию, Марфа точила ножи.

В дверь постучали.

— Войдите.

Это был Игнатий. В руках он держал небольшой деревянный ящик, обшитый кожей, с медными застежками.

— Алхимия, — сказал он, ставя ящик на стол. — То, что я купил в Перми. Некоторые настойки — дорогие, некоторые — опасные. Но если ты хочешь расти дальше, без них не обойтись.

— Что там? — я открыл крышку.

В ящике стояли склянки — десятка два, разных размеров и цветов. Темно-зеленые, почти черные, бурые, желтые, прозрачные с мутным осадком. Некоторые склянки были запечатаны сургучом, на других — бумажные этикетки с названиями, которые я узнал из книг.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Алхимические составы (21 единица):

— Экстракт чернокорня (усиление каналов, риск 12%)

— Смола плакун-дерева (защита от пустотной гнили, без риска)

— Настойка огневки (ускорение регенерации, риск 8%)

— Эликсир глубины (временное расширение каналов, риск 25%)

— Порошок кристалла стража (измельченный, для наружного применения, риск 15%)

— Противоядие от пустотной гнили (2 дозы)

— Обезболивающее (4 дозы)

— Стимулятор восстановления (3 дозы)

— Эликсир глубины, — прочитал я название на одной из склянок. — Это опасно.

— Опасно, — согласился Игнатий. — Но если использовать его правильно, под контролем, с последующей реабилитацией — каналы расширяются быстрее, чем за месяц тренировок.

— Риск 25 процентов, — я посмотрел на него. — Вы знали?

— Знал, — он не отвел взгляда. — Я сам его принимал, когда прорывался на вторую ступень. Двадцать пять процентов — это не смертельно. Это больно. Но если выдержишь — результат того стоит.

— Когда начнем?

— Завтра, — он закрыл ящик. — С утра. Сначала — втирания. Потом — экстракты внутрь. Потом — эликсир. Я буду рядом. Если начнется отторжение, остановлю.

— А если не успеете?

— Успею, — усмехнулся он. — Я не для того прорывался на вторую ступень, чтобы тебя потерять.

Утро началось с того, что меня разбудили затемно. Я спустился вниз, где Игнатий уже разложил на столе склянки, миски, тряпицы и какие-то странные инструменты, похожие на скальпели, но с тупыми краями.

— Раздевайся до пояса, — приказал он. — Ложись на лавку

Я подчинился. Лавка была холодной, и я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Первое — втирание, — Игнатий открыл склянку с темно-зеленой жидкостью. — Экстракт чернокорня. Будет жечь. Терпи.

Он налил жидкость на ладонь и начал втирать в мою спину. Первые секунды было холодно, потом — горячо, потом — словно по коже провели раскаленным железом. Я стиснул зубы, вцепился в края лавки.

— Терпи, — повторил Игнатий. — Каналы должны раскрыться.

Боль нарастала. Я чувствовал, как Пустота внутри меня начинает пульсировать, расширяться, давить на кожу изнутри. Казалось, что кто-то пытается разорвать меня на части.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ ЭКСТРАКТА]

Пропускная способность: 34.2% → 34.8% (+0.6%)

Болевой порог: 7/10.

Рекомендация: продолжить.

— Еще, — прохрипел я.

Игнатий налил новую порцию, втер в плечи, в руки, в грудь. Боль стала невыносимой, но я не кричал. Я сжимал зубы и считал до ста, потом до двухсот, потом до трехсот.

Когда он закончил, я лежал на лавке, мокрый от пота, и чувствовал, как тело пульсирует в такт сердцу.

— Отдыхай, — сказал Игнатий. — Через час — настойка огневки.

Я кивнул. Говорить не было сил.

Час пролетел как одно мгновение. Настойка огневки была прозрачной, с желтоватым оттенком, и пахла чем-то сладким, приторным. Игнатий дал мне выпить половину склянки.

— Это ускорит регенерацию, — сказал он. — Будет тепло. Не больно.

Он не соврал. Тепло разлилось по телу, залечивая ожоги от экстракта, восстанавливая ткани. Я чувствовал, как каналы пульсируют, расширяются, привыкают к новому объему.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ НАСТОЙКИ]

Восстановление: 16.7 → 17.2 (+0.5)

Пропускная способность: 34.8% → 35.1% (+0.3%)

Болевой порог: 3/10.

После настойки я почувствовал себя лучше. Настолько, что смог встать, одеться и даже спуститься во двор, где уже собирались дружинники.

Клара посмотрела на меня, нахмурилась:

— Ты сегодня тренируешься?

— Тренируюсь, — ответил я.

— Он в порядке, — сказал Игнатий. — Проверено.

— Тогда — в круг, — Клара кивнула на ристалище. — Сегодня работаем по парам. Миша — против Марфы и Кузьмы.

Я поднял бровь:

— Двоих?

— Двоих, — подтвердила Клара. — В зоне тебе не будут выходить по одному. Привыкай.

Бой начался, едва я вышел в центр круга. Кузьма ударил первым — щитом, разгоняя Пустоту, создавая ударную волну. Я ушел в сторону, выставил свой щит, отразил. Марфа атаковала с фланга, ножи в руках мелькали так быстро, что я едва успевал блокировать.

— Быстрее! — крикнула Клара. — Они тебя окружают!

Я ускорился. Пустотный поток включился на полную, мир замедлился. Кузьма бил щитом, я уходил, Марфа атаковала ножами, я блокировал клинком Пустоты.

— Хорошо, — сказала Клара. — Теперь твоя очередь.

Я ударил. Стрела — Кузьме в щит, он отступил. Поток — Марфе, она ушла в сторону. Я прыгнул, сокращая дистанцию, и вступил в ближний бой.

Марфа была быстрой, Кузьма — сильным. Но я был и быстрым, и сильным. Я кружил между ними, как волчок, нанося удары, уходя от контратак.

— Довольно! — крикнула Клара через десять минут.

Я остановился. Марфа и Кузьма тоже. Они тяжело дышали, но улыбались.

— Неплохо, — сказал Кузьма. — Совсем неплохо.

— Он нас чуть не завалил, — усмехнулась Марфа. — Обоих.

— Завалил бы, — ответил я. — Если бы вы не держались вместе.

— А ты замечаешь, — Клара подошла ближе. — Это хорошо. В зоне важно не только бить, но и видеть, как бьют другие.

— А в армии? — спросил я.

— Что — в армии?

— Как это все организовано а армии? Взаимодействие с магами на поле боя? При магических дуэлях. Как это работает?

Клара посмотрела на Игнатия. Тот кивнул.

— Это долгий разговор, — сказала она. — Но если хочешь — начнем сегодня. После ужина.

— Хочу, — ответил я.

Вечером мы сидели в казарме, где Клара разложила на столе карты и схемы. Игнатий, Кузьма, Марфа, Егор, Павел — все были здесь.

— Тактика, — начала Клара, — это не просто драка. Это умение использовать силу каждого, чтобы победить с минимальными потерями. В зоне мы работаем малыми группами — пять-семь человек. Но если падальщики пойдут войной, нам придется собирать отряды. А это уже другой уровень.

Она показала схему:

— Базовая формация — клин. Маги и бойцы с сильной защитой впереди. Стрелки и техники поддержки — по бокам. Лекари — в центре. Если враг окружает, клин разворачивается в круг. Если враг отступает — круг разворачивается в клин.

— А если враг использует поддержку магов? — спросил я. — Как это вообще реализуется в армии?

— Армия, — усмехнулся Игнатий. — В армии все проще. Там есть полевые маги, которые ставят общие щиты. Есть бойцы, которые работают в связке с ними. Но у нас нет армии. У нас есть два десятка искателей и ты.

— А если бы были? — настаивал я. — Если бы пришлось воевать с регулярными войсками? Или с падальщиками, у которых есть свои аналоги полковых магов?

Игнатий задумался:

— Тогда нужно было бы строить формации, которые описаны в учебниках. Клин, круг, шеренга. Но это для больших отрядов. Для нас важно другое: умение работать в паре, тройке, пятерке. Чтобы каждый знал, что делает сосед. Чтобы прикрывал его, не думая.

— Как мы в зоне, — сказала Марфа.

— Как в зоне, — кивнул Игнатий. — Только быстрее. И жестче.

Месяц пролетел как один день. Каждое утро начиналось с алхимии — втирания, настойки, иногда эликсир глубины, от которого хотелось выть от боли. Каждый день — тренировки. Сначала с одним противником, потом с двумя, потом с тремя. К концу второй недели я дрался с четверыми одновременно, и это было похоже на безумие.

— Быстрее! — кричала Клара, пока я уклонялся от ударов Марфы, Кузьмы, Егора и Павла. — Они тебя окружают! Что ты делаешь?

— Держу щит, — ответил я, выставляя защиту.

— Щит — это не все! Атакуй!

Я атаковал. Стрела — Егору, он упал. Поток — Павлу, он отступил. Клинок Пустоты — Кузьме, он выставил щит, но я пробил.

Марфа осталась одна. Она улыбнулась и подняла руки:

— Сдаюсь.

— Хорошо, — Клара вышла в центр. — Миша, ты стал быстрее. Но ты все еще думаешь. В бою думать некогда. Тело должно работать само.

— Я работаю над этим, — ответил я.

— Работай быстрее.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СВОДКА ЗА 7 ДНЕЙ]

Физические характеристики:

Сила: 19.8 → 21.2 (+1.4)

Ловкость: 22.5 → 24.0 (+1.5)

Выносливость: 21.3 → 22.8 (+1.5)

Восстановление: 16.7 → 18.4 (+1.7)

Параметры Пустоты:

Сила души: 46.6 → 49.3 (+2.7)

Пропускная способность: 35.1% → 38.4% (+3.3%)

Контроль Пустоты: 8.4 → 9.2 (+0.8)

Управление силой души: 7.8 → 8.6 (+0.8)

Техники Пустоты:

Щит Пустоты: 7.8 → 8.5

Пустотная стрела: 8.2 → 8.9

Пустотный поток (атакующий): 6.9 → 7.8

Клинок Пустоты: 5.3 → 6.7

Доспех духа: 1.8 → 2.4

Падение метеора (совместная): 4.1 → 4.8

Исцеление Пустотой: 3.4 → 3.9

Навыки:

Стрельба из револьвера: 10.8 → 11.2 (Ганфайтер +0.3, Снайпер +0.1)

Рукопашный бой: 7.4 → 8.3

Фехтование: 8.2 → 9.1

К концу третьей недели я почувствовал, что навык фехтования достиг предела.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК «ФЕХТОВАНИЕ»]

Текущий уровень: 10.0 (МАСТЕР МЕЖДУНАРОДНОГО КЛАССА)

Открыты специализации:

1. Обоерукий боец — владение двумя клинками одновременно.

2. Мечник-маг — интеграция техник Пустоты в фехтование.

Я попробовал. Взял два палаша — учебных, легких — и вышел в круг. Марфа и Кузьма смотрели с интересом.

— Что ты делаешь? — спросила Клара.

— Появились некоторые мысли, хочу кое что проверить, — ответил я.

Я начал бой. Два клинка в руках работали независимо — один блокировал, другой атаковал. Роли динамично менялись. Рисунок боя сплетался автоматически. Пустота текла по полотну клинков, усиливая удары, создавая щиты, отражая контратаки.

— Остановись, — сказал Игнатий через минуту.

Я опустил клинки.

— Это называется «Сеча Ратибора», — сказал он. — Я видел такое. В имперской гвардии. Но там учились годами.

— Это просто логическое следствие фехтовальных навыков, как то же к этому пришли? — ответил я.

— Следствие, — он усмехнулся. — Ладно. Работай. Потом покажешь, как нам к этому прийти.

К концу месяца нейромодуль выдал новое сообщение.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС НАВЫКОВ]

Навыки уровня «Железо» (достигнуты порога 10.0):

— Стрельба из револьвера

— Фехтование

Специализации уровня «Сталь»:

— Ганфайтер (стрельба из револьвера)

— Снайпер (стрельба из револьвера)

— Обоерукий боец (фехтование)

— Мечник-маг (фехтование)

Открыт новый навык: «Конструктор техник Пустоты»

Уровень: «Бронза»

Эффект: возможность создавать новые техники Пустоты на основе существующих.

Рост навыка: зависит от количества созданных техник.

Я задумался. Конструктор техник — это то, что я делал интуитивно, когда комбинировал щит и стрелу или поток и клинок. Теперь это стало системой.

В тот же вечер я сел в своей комнате и попробовал создать новую технику. Щит и клинок — объединить, чтобы защита становилась оружием. Пустота потекла по руке, формируя щит, потом клинок, потом…

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ТЕХНИКА]

«Щит-клинок» (уровень 1.0)

Эффект: щит, который может быть использован как оружие.

Урон: средний.

Защита: высокая.

— Работает, — прошептал я.

На последней неделе месяца Игнатий объявил, что мы готовы к походу в зону.

— Глубоко, — сказал он, разложив карту на столе. — За третий круг. Туда, где мы не были. На несколько дней.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы проверить, чему ты научился, — ответил он. — И надо прочесать зону в ближайшем радиусе, и просто пробежаться по тропкам.

— Сколько?

— Дней пять. Может, неделя. Зависит от того, сколько тварей мы встретим.

Клара, Марфа, Кузьма, Егор и Павел — все собрались у карты.

— Группа — семь человек, — сказала Клара. — Я, Игнатий, Кузьма, Марфа, Егор, Павел и Миша. Остальные остаются в поместье.

— А если нападут падальщики? — спросил Егор.

— Не нападут, — ответил Игнатий. — Они затихли. Ждут чего-то. У нас есть время.

— Тогда готовимся, — Клара посмотрела на меня. — Миша, ты несешь алхимию. И кристаллы.

— Понял, — кивнул я.

Вечером я сидел в своей комнате, проверяя снаряжение. Револьверы, палаш, нож Захара, амулет Яковлева. В инвентаре — шесть кристаллов стражей. Нейромодуль пульсировал, пересчитывая характеристики.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕКУЩИЙ СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 21.2 → 22.8 (+1.6)

Ловкость: 24.0 → 25.7 (+1.7)

Выносливость: 22.8 → 24.3 (+1.5)

Восстановление: 18.4 → 20.1 (+1.7)

Параметры Пустоты:

Сила души: 49.3 → 52.7 (+3.4)

Пропускная способность: 38.4% → 41.2% (+2.8%)

Контроль Пустоты: 9.2 → 10.4 (+1.2)

Управление силой души: 8.6 → 9.7 (+1.1)

Техники Пустоты:

Щит Пустоты: 8.5 → 9.2

Пустотная стрела: 8.9 → 9.5

Пустотный поток (атакующий): 7.8 → 8.6

Клинок Пустоты: 6.7 → 7.8

Доспех духа: 2.4 → 3.1

Падение метеора (совместная): 4.8 → 5.3

Исцеление Пустотой: 3.9 → 4.2

Щит-клинок: 1.0 → 2.3

Навыки:

Стрельба из револьвера: 11.2 → 11.6 (Ганфайтер +0.3, Снайпер +0.1)

Рукопашный бой: 8.3 → 9.1

Фехтование: 10.0 → 10.3 (Обоерукий боец +0.2, Мечник-маг +0.1)

Следопыт: 5.1 → 5.8

Наблюдение: 6.0 → 6.7

Ботаник: 5.8 → 6.2

Я закрыл блокнот и подошел к окну. Завтра — зона. Новые монстры, новые опасности, новые возможности.

В дверь постучали.

— Войдите.

Это был Игнатий. Он сел на стул, положил посох на колени.

— Ты готов? — спросил он.

— Готов, — ответил я.

— Ты растешь слишком быстро, — сказал он. — Я примерно ощущаю твои показатели. Сила души — больше пятидесяти. Каналы — около сорока. Это уровень магистра третьей ступени. Скоро ты догонишь меня.

— Я не гонюсь за вами, — ответил я. — Мне просто нужно развитие, если замедлюсь, боюсь потенциал пропадет и мой рост остановиться. А у меня много планов.

— Делаешь, — он усмехнулся. — Но помни: сила — это не только цифры. Это умение ею пользоваться. Не сломаться. Не перегореть.

— Я помню.

— Хорошо, — он поднялся. — Завтра выступаем. Спи.

Он ушел, а я остался сидеть у окна. Луна светила в небе, и где-то там, за сотню верст, Настя, наверное, тоже смотрела на нее.

— Скоро вернусь, — прошептал я. — Еще немного.

Я лег, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Глава 3. Третий круг и дальше

Мы вышли на рассвете, когда лес еще спал, а туман стелился по земле, скрывая тропу. Группа была небольшой — семеро: Клара, Игнатий, Кузьма, Марфа, Егор, Павел и я. За плечами — рюкзаки с провизией, алхимией и артефактами. На поясах — револьверы, палаши, ножи. В карманах — амулеты, которые должны были защитить от пустотной гнили на глубине.

— На пять дней, — сказала Клара, проверяя снаряжение. — Если задержимся — дайте знать. Игнатий, ты ведешь.

— Я веду, — кивнул магистр. — Миша, ты второй. Читаешь следы.

— Понял, — ответил я.

Мы вошли в зону, и мир изменился. Воздух стал тяжелым, с привкусом железа и гнили. Деревья здесь были выше, чем в лесу, — стволы толщиной в обхват, кроны скрывали небо. Трава доходила до пояса, а местами — до груди. Где-то в глубине ухало, стонало, шуршало.

— Дыши через Пустоту, — напомнил Игнатий.

Я включил «Дыхание». Каналы привычно раскрылись, фильтруя отравленный воздух, превращая его в холодное, чистое пламя.

Первый день прошел без происшествий. Мы шли по третьему кругу, обходя стаи сборщиков и погонщиков. Я вел, читая следы, Марфа прикрывала с фланга, Игнатий держал общий щит.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь у раздавленной травы. — Стражи. Двое. Прошли недавно.

— Берем, — решила Клара.

Бой был коротким. Кузьма выставил щит, я и Марфа атаковали с флангов. Стражи были сильными, но не подготовленными к тому, что мы работаем как единый механизм. Первый пал от моего клинка, второй — от потока Игнатия.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНЫХ МАТРИЦ]

Стражи: 2 единицы.

Прирост силы души: 52.7 → 52.8 (+0.1)

Прирост пропускной способности: 41.2% → 41.3% (+0.1%)

Я нахмурился. Раньше два стража давали больше. Значительно больше.

— Что-то не так? — спросил Игнатий, заметив мое молчание.

— Странное ощущение, — ответил я. — Будто этих монстров я уже перерос.

— Это нормально, — он кивнул. — сейчас для тебя серьезными противниками будут Альфы. Или те, кто сильнее.

— А кто сильнее альф?

— Опустошители, — сказала Клара, вытирая палаш. — Всадники. Лорхи. Но это уже — легенды.

— Расскажите, — попросил я, когда мы разбили лагерь.

Костров не жгли — свет привлекал тварей. Сидели в темноте, укрывшись щитом Кузьмы. Игнатий начал:

— Альфы — это вожаки стай. Сильные, умные, опасные. Их уровень — магистр третьей ступени. Выше — Опустошители. Они встречаются редко, но когда появляются, уничтожают целые поселки. Их уровень — магистр второй, иногда первой ступени.

— А Всадники? — спросил Егор.

— Всадники — это те, кто управляет Опустошителями, — ответил Игнатий. — Я не видел их. Никто из живущих не видел. Но в архивах гвардии есть описания. Говорят, они выглядят почти как люди. Только глаза — пустые, белые. И сила — как у архимагистра.

— А Лорхи? — спросил я.

— Лорхи — это высшие, — Клара понизила голос. — О них только слухи. Говорят, они живут в ядре зоны. Говорят, они создали эти земли. Говорят, они спят и когда проснутся — все кончится.

— Но это легенды, — добавил Кузьма. — Мы живем в реальном мире. А в реальном мире есть круги пограничья, есть альфы и есть мы.

— А что за ядро зоны? — спросил я.

— Никто не знает, — ответил Игнатий. — Три круга — это десять процентов пограничной зоны. За тридцатью кругами начинается ядро. Площадь — треть Московской губернии. Туда никто не ходит. Те, кто пробовал, не возвращались.

— Или возвращались не теми, — добавила Марфа, и в голосе ее прозвучало что-то, чего я раньше не слышал — страх.

Мы замолчали. Лес шумел вокруг, и где-то в глубине ухало, стонало, словно огромное сердце билось в такт нашим.

Второй день принес новые встречи. Мы наткнулись на стаю погонщиков — семерых. Они паслись на поляне, выискивая коренья в земле. Клара раздала указания жестами, и мы атаковали.

Я работал в паре с Марфой. Она отвлекала, я бил. Клинок Пустоты в правой руке, щит-клинок в левой. Погонщики падали один за другим.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

Погонщики: 7 единиц.

Прирост силы души: 52.8 → 53.0 (+0.2)

Прирост пропускной способности: 41.3% → 41.5% (+0.2%)

— Мизер, — подумал я, когда мы закончили. Надо сотнями убивать чтобы что то получить.

К вечеру мы нашли следы Охранителей — тех самых, которых встречали в развалинах. Их было четверо, и они неслись прямо на нас.

— Щит! — крикнула Клара.

Кузьма выставил защиту. Охранители ударили — и щит треснул.

— Крепкие, — сказал Кузьма, поправляя артефакт.

Я вышел вперед. Два клинка в руках — палаш и клинок Пустоты. Первый охранитель пал от удара слева, второй — справа. Третий попытался обойти, но Марфа перехватила его ножами. Четвертого я добил потоком.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

Охранители: 4 единицы.

Прирост силы души: 53.0 → 53.3 (+0.3)

Прирост пропускной способности: 41.5% → 41.8% (+0.3%)

— Ты стал быстрее, — заметил Игнатий. — И сильнее.

— Недостаточно, — ответил я.

— Кому как, — он усмехнулся. — Мы бы от такого не отказались.

Ночью мы разбили лагерь в ложбине, окруженной валунами. Кузьма поставил щит, Марфа разложила сигнальные нити — тонкие, почти невидимые, натянутые между камнями. Если тварь заденет, нить задрожит, и мы проснемся.

— Это ты придумала? — спросил я, помогая ей.

— Игнатий научил, — ответила она. — В старые времена, когда мы ходили на третий круг без артефактов, это спасало жизни.

— А теперь?

— А теперь артефакты есть, но привычка осталась, — она усмехнулась. — И знаешь, ни разу не подвела.

Мы сидели у входа в ложбину, глядя на звезды. Их было много, ярких, и я подумал, что в зоне небо кажется ближе.

— Миша, — сказала Марфа, — ты когда-нибудь боишься?

— Боюсь, — ответил я. — Все время.

— А я нет, — она покачала головой. — Я боялась раньше, когда была молодой. Теперь — нет. Просто опасаюсь Потому что знаю: что бы ни случилось, я сделала все, что могла.

— А если не сможешь?

— Тогда значит, не судьба, — она улыбнулась. — Но я стараюсь, чтобы судьба была на моей стороне.

Третий день начался с тумана. Он был густым, липким, и я чувствовал, как Пустота в нем пульсирует.

— Необычно, — сказал Игнатий, оглядываясь. — Так бывает перед прорывом.

— Прорывом? — переспросил я.

— Когда зона расширяется. Или когда выходит что-то крупное.

Мы ускорили шаг. Туман редел, и впереди показались силуэты. Сборщики — много, больше двадцати. А за ними — погонщики, стражи. И кто-то еще. Большой, темный, с горящими глазами.

— Альфа? — спросил я.

— Нет, — ответил Игнатий. — Опустошитель.

Опустошитель напоминал носорога с головой тапира, покрытый наростами, как днища долго ходящих в море кораблей. Они истощали черно – желтую дымку, вызывая отвращение своей пульсацией и непрерывным шевелением. И все это в масштабе двухэтажки с двумя подъездами, а между ногами волочилось лоснящееся от жира пузо.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Опустошитель.

Уровень: магистр II ступени.

Сила души: 65-75 единиц.

Особенности: высокий интеллект, управление стаей, боевые техники Пустоты.

— Отходим, — скомандовала Клара. — Это не наша добыча.

— А чья? — спросил Егор.

— Имперской гвардии, — ответил Игнатий. — Или тех, кому нечего терять.

Мы отступили, обходя стаю по дуге. Опустошитель не заметил нас — или заметил, но не счел угрозой. Он вел своих тварей дальше, в глубь зоны, и мы слышали, как земля дрожит под его ногами.

— Вот это сила, — сказал Кузьма, когда опасность миновала. — Я таких не видел.

— И я не видел, — признался Игнатий. — Раньше они не выходили на пограничные круги.

— Значит, что-то меняется, — сказала Клара. — И мне это не нравиться.

К вечеру мы нашли место для лагеря — старую охотничью избушку, которую Марфа знала еще по прошлым походам. Внутри было тесно, но сухо и безопасно.

— Сегодня я дежурю, — сказал я. — Вы отдыхайте.

— Ты уверен? — спросил Игнатий.

— Уверен, — ответил я.

Они легли, а я сел у входа, глядя в темноту. Нейромодуль работал, сканируя окрестности, но пока было тихо.

Я открыл блокнот и начал писать.

«Опустошитель. Уровень магистра II ступени. Сила души — 65-75. Если я убью его, смогу ли я прорваться на новый уровень? Или это будет слишком для моих каналов?

Нужно больше информации. Нужно изучить ранги монстров. Нужно понять, как работает система.

Альфы — магистры III. Опустошители — II. Всадники — I. Лорхи — выше. Значит, есть уровни, о которые я еще не знаю. И монстры, которые соответствуют им.

Если я хочу расти дальше, мне нужно охотиться на тех, кто сильнее. Но риск — смертельный. Опустошитель может убить меня, даже если я буду на пике магистра III. А я еще не на пике.

Подожду. Наберу силу. А потом — посмотрим».

Я закрыл блокнот, спрятал во внутренний карман. В избушке было тихо, только дыхание спящих.

Четвертый день был днем ботаники. Мы наткнулись на поляну, где росли растения, которых я не видел раньше. Нейромодуль зашкалило.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНЫ НОВЫЕ ВИДЫ]

— Кровоцвет (регенерация, очищение крови)

— Пустотный мох (поглощает излишки Пустоты, очищает каналы)

— Железный корень (укрепление костей, ускорение заживления переломов)

— Серебряная трава (нейтрализует яды)

— Плакун-ива (успокаивает каналы, снижает риск перегрузки)

— Собираем, — сказал я. — Все.

— Зачем? — спросил Егор.

— Буду экспериментировать, — ответил я. — Может что получиться.

Марфа и Кузьма помогали мне собирать, укладывая растения в специальные мешки. Я диктовал, как их срезать, как упаковывать, чтобы не потеряли свойств. Нейромодуль выдавал инструкции, и я записывал их в блокнот — для вида.

— Ты как лекарь, — заметила Марфа, когда я объяснял, почему кровоцвет нужно срезать под корень, а пустотный мох — только верхнюю часть.

— Это элементарно, если знать свойства растений, да и так они просто больше хранятся без обработки, — ответил я.

— Почему мне это неизвестно? — Она усмехнулась. — У тебя, наверное, самая большая библиотека на Урале.

— Нет, — сказал я. — Но я работаю над этим.

Вечером, когда мы разбили лагерь, я достал пустотный мох и положил его на камень. Нейромодуль подсказал, как приготовить настойку, которая очищает каналы от загрязнения.

— Что ты делаешь? — спросил Игнатий, наблюдая за мной.

— Экспериментирую, — ответил я. — Хочу проверить свойства при самой элементарной обработке, у меня такое ощущение, что никто серьезно не занимался работой с растениями из Зоны.

— Серьезной алхимией занимаются рода Барш и Ланевские, и их результаты защищены законом Империи, как родовые тайны. А если кто что открыл, использует для себя и помалкивает.

— Мля, — протянул я. — А говорят, Империя приветствует промышленный рост.

— Это тут причем?

— Рост приветствует, — я поднял голову. — А законы как в феодальном обществе.

Он кивнул, ничего не сказал. Я закончил приготовление, выпил настойку. Пустота внутри дрогнула, и я почувствовал, как загрязнение уменьшается.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОЧИЩЕНИЕ]

Пустотный мох (настойка).

Эффект: снижение загрязнения на 1.2%.

Текущий уровень загрязнения: 14.2% → 13.0%.

— Работает, — сказал я.

— Работает, — повторил Игнатий. — Но ты никому не расскажешь, как это делается.

— Никому, — ответил я. — Это секрет. Я уважаю законы Империи. По крайней мере пока.

— Хорошо, — он усмехнулся. — Тогда спи. Завтра последний день.

Пятый день был днем возвращения. Мы вышли на границу зоны, когда солнце стояло в зените. Я чувствовал, как Пустота внутри успокаивается, как каналы сужаются до нормального состояния.

— Ты стал сильнее, — сказал Игнатий, когда мы вышли из леса. — Не намного, но стал.

— Мне нужно больше, — ответил я.

— Больше будет, — он посмотрел на горизонт. — Опустошитель, которого мы видели, не последний. Они будут выходить. И когда выйдут — нам нужно быть готовыми.

— Я буду готов, — сказал я.

Мы вошли в Долгоруковку, когда уже стемнело. Агафья Тихоновна накрыла стол, и мы сели ужинать, уставшие, но довольные.

— Как поход? — спросил Егор, накладывая себе каши.

— Нормально, — ответил я. — Видели Опустошителя.

— Опустошителя? — он поперхнулся. — Вы живые?

— Живые, — усмехнулся Кузьма. — Он нас не заметил. Или не посчитал опасными.

— Или не посчитал, — повторил Игнатий. — Но может заметить. И тогда начнется.

Мы замолчали. В доме было тихо, только часы тикали на стене.

— Тогда будем осторожны, — сказала Клара. — Миша, завтра тренировка. Как всегда.

— Как всегда, — кивнул я.

Я поднялся в свою комнату, сел за стол, открыл блокнот.

«Итоги похода:

— Убито: 2 стража, 7 погонщиков, 4 охранителя, 23 сборщика.

— Прирост силы души: 52.7 → 53.3 (+0.6)

— Прирост пропускной способности: 41.2% → 41.8% (+0.6%)

— Очищение загрязнения: 14.2% → 13.0% (-1.2%)

Новые виды растений: кровоцвет, пустотный мох, железный корень, серебряная трава, плакун-ива.

Новые рецепты: настойка пустотного мха (очищение каналов), отвар кровоцвета (ускорение регенерации), мазь из железного корня (укрепление костей).

Проблемы: рост замедлился. Нужны более сильные монстры. Опустошитель — цель. Но не сейчас. Сначала — набрать силу. Довести каналы до 50%. Силу души — до 60.

План: месяц тренировок. Потом — охота на разных монстров. Найти бы еще одного Альфу, или не одного. Мечты».

Я закрыл блокнот, подошел к окну. Внизу, во дворе, дружинники расходились по домам. Кто-то смеялся, кто-то говорил о чем-то своем. Я смотрел на них и думал о том, что через месяц все может измениться. Опустошитель придет. И тогда — или мы, или он.

Я лег, закрыл глаза. Завтра — новый день. Новые тренировки. Новые открытия. А пока — спать.

Глава 4. Границы доверия

Глава 4. Границы доверия

Возвращение из зоны всегда отмечено тишиной. Не той тишиной, которая бывает перед боем, когда каждый звук кажется угрозой, а той, что наступает после, когда тело требует отдыха, а разум — порядка. Я сидел в своей комнате, разбирая снаряжение, когда в дверь постучали.

— Войдите.

Игнатий вошел, как всегда, без лишнего шума. Он сел на стул у окна, положил посох на колени и долго молчал, глядя на меня.

— Что-то не так? — спросил я, не поднимая головы.

— Все так, — ответил он. — Именно поэтому я и хочу поговорить.

Я отложил револьвер, повернулся к нему. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из камня — спокойным, непроницаемым.

— Говорите.

— Ты растешь, Миша. Быстрее, чем кто-либо, кого я видел. Быстрее, чем это возможно, если верить учебникам. И у тебя есть знания, которых у тебя не должно быть. Растения, которых ты не мог знать. Рецепты, которых нет в открытых источниках. Ты говоришь, что читал книги, но я делал запросы. В библиотеке твоего деда нет и половины того, что ты знаешь. А остальное — не книги, а твой опыт.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что любое слово сейчас было бы ложью или полуправдой.

— Я не спрашиваю, откуда это, — продолжил Игнатий. — Я спрашиваю другое. Можно ли тебе доверять?

— Доверять? — я поднял бровь. – Разве я давал повод этого не делать? Я замышлял что то, что идет против Вас или Империи, агитировал за развал существующей власти? Почему вообще возник вопрос о доверии? Двенадцатилетнего мальчика подозревают в чем?

— Ты слишком быстро растешь. Ты обладаешь необычными знаниями и способностями. У тебя странный взгляд на обычные вещи. А это очень необычно и вызывает подозрение.

- Подозрение в чем? Я просто смотрю на проблемы со стороны, вы находитесь внутри этой проблемы и не видите почему я говорю и делаю так как делаю. Все что нужно – расширить кругозор и применить вещи, которые знакомы всем, там, где их еще не принимают. А кругозор расширяется книгами, газетами – я указал на стопки подшивок различных изданий, - разговорами и мыслями наконец. Я не делаю ничего необычного, только расту аномально быстро. И я не могу понять, почему живя уже в двадцатом веке, все вокруг замерли в начале века девятнадцатого?

Игнатий даже усмехнулся и потер переносицу.

— Я понимаю, что это звучит бестактно, но я хотел бы поднять скорее вопрос лояльности. Ты растешь слишком быстро и…

— Я понимаю, — остановил я его потуги объясниться. – Неподконтрольная боевая единица, обладающая силой. Здесь я могу ответить честно – я ни делами, ни помыслами не иду против тебя, Игнатий, ни против крестного, ни против Императора, пока их помыслы не идут против меня. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Я патриот своей страны и смутить меня какими - либо посылами сложно.

Игнатий усмехнулся — редкость для него.

— Патриот, значит?

— А что? — я пожал плечами. — Я сын Министра Иностранных Дел, на минуточку Светлейшего Князя. В шестнадцать с полным правом стану Виконтом или Княжичем в нашей традиции. Мне очень даже выгодно быть патриотом.

— А если тебе пообещают титул, земли, крестьян? — парировал он.

— И зачем мне это надо? Я похож на агронома? Мне интересна зона и магия, развитие промышленности, потому что мы уж совсем в старине глубокой сейчас живем и не для заработка денег, а просто, чтобы жить стало полегче. И мой статус не наследника меня более чем устраивает. Так и передай своим кураторам.

Он поднялся, взял посох.

— Хорошо. Я не буду интересоваться, откуда ты вообще знаешь о кураторах и прочем, и не буду слишком много докладывать о твоих чудачествах, но будь осторожен.

— Договорились, — кивнул я.

Он вышел. Я остался один, глядя в закрытую дверь. Посмеялся про себя, ну да, приставленный ко мне оперативник что то не напишет в рапорте. Это прям бульварный роман. Даже эта беседа будет скрупулёзно описана и вместе с выводами отправлена к моему крестному. Другой вопрос чем мне это угрожает? Да ничем, я обозначил рамки, если они согласятся, я об этом узнаю, если нет – узнаю еще быстрее. Нейромодуль тихо пульсировал в сознании, и я знал, что через него я быстрее, сильнее, умнее. Но Игнатий был прав — я рос слишком быстро. И это привлекало внимание.

— Значит, будем аккуратнее, — сказал я себе.

Я достал из инвентаря пустотный мох, разложил на столе. Нейромодуль выдал схему приготовления настойки, которая очищала каналы быстрее, чем обычная. Я начал работать — мелко нарезать, залить спиртом, настоять. Все это я делал в тишине, без лишних движений. Никто не должен знать, что я умею. Никто не должен видеть.

Когда настойка была готова, я убрал ее в инвентарь — туда, где никто не найдет. Потом лег, закрыл глаза.

Завтра — тренировки. Игнатий обещал новую программу. Более жесткую. Более сложную. Я был готов.

Утро началось с того, что я проснулся затемно и, не вставая с кровати, запустил полную диагностику.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ДИАГНОСТИКА]

Физические характеристики:

Сила: 22.8

Ловкость: 25.7

Выносливость: 24.3

Восстановление: 20.1

Параметры Пустоты:

Сила души: 53.3

Пропускная способность: 41.8%

Контроль Пустоты: 10.4

Управление силой души: 9.7

Загрязнение: 13.0%

Техники Пустоты:

Щит Пустоты: 9.2

Пустотная стрела: 9.5

Пустотный поток (атакующий): 8.6

Клинок Пустоты: 7.8

Доспех духа: 3.1

Падение метеора (совместная): 5.3

Исцеление Пустотой: 4.2

Щит-клинок: 2.3

Навыки:

Стрельба из револьвера: 11.6

Рукопашный бой: 9.1

Фехтование: 10.3

Следопыт: 5.8

Наблюдение: 6.7

Ботаник: 6.2

Прогноз роста на месяц (при сохранении интенсивности тренировок):

Сила души: 53.3 → 55-57

Пропускная способность: 41.8% → 45-47%

Навыки: +0.5-1.0 по каждому.

Я закрыл глаза. Прогноз был оптимистичным, но я знал, что дальше будет сложнее. Чем выше уровень, тем медленнее рост. Если не использовать кристаллы, не охотиться на сильных монстров, через полгода я выйду на плато. А плато — это застой. Застой — это смерть в зоне.

Я встал, оделся, спустился вниз. Агафья Тихоновна уже накрыла завтрак. За столом сидели Клара, Кузьма, Марфа. Игнатий появился, когда я взял кружку с чаем.

— Сегодня начинаем новую программу, — сказал он, садясь напротив. — Тренировки будут сложнее. Я, Клара, Кузьма, Марфа, Егор, Павел — все будем работать с тобой. По одному, по двое, по трое. Твоя задача — выстоять.

— Понял, — кивнул я.

— Не перебивай, — он поднял руку. — Я не закончил. Твоя задача — не просто выстоять. Твоя задача — научиться чувствовать бой. Не думать, а действовать. Когда на тебя нападают трое, у тебя нет времени на размышления. Только тело, только Пустота, только рефлексы.

— Я работаю над этим.

После завтрака мы вышли во двор. Дружинники уже собрались, готовые к тренировке. Клара раздала указания, и через пять минут я стоял в центре ристалища, окруженный пятью бойцами.

— Начинаем, — сказал Игнатий.

Первым атаковал Кузьма — щитом, разгоняя Пустоту. Я ушел в сторону, выставил свой щит, отразил. Марфа атаковала с фланга, ножи мелькали, я блокировал клинком Пустоты. Егор и Павел ударили стрелами, я поставил двойной щит.

— Быстрее! — крикнула Клара, сама вступая в бой.

Я ускорился. Пустотный поток включился на полную, мир замедлился. Я видел каждое движение, каждую атаку, каждую возможность. Уклонение, блок, контратака.

— Довольно! — крикнул Игнатий через десять минут.

Я остановился. Бойцы опустили оружие. Кузьма тяжело дышал, Марфа улыбалась.

— Неплохо, — сказал Игнатий. — Но ты все еще думаешь.

— Я работаю над этим, — повторил я.

Вечером я сидел в своей комнате, делая записи в блокноте. Не для кого-то — для себя. Система тренировок, которую предложил Игнатий, была жесткой, но эффективной. Каждый день — спарринги с несколькими противниками. Каждый день — отработка техник. Каждый день — алхимия.

Я достал пустотный мох, приготовил настойку. Выпил. Пустота внутри дрогнула, загрязнение уменьшилось.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОЧИЩЕНИЕ]

13.0% → 12.8%

Медленно. Но верно.

Я достал блокнот, нарисовал схему тренировок на месяц.

«Неделя 1: спарринги с двумя противниками, отработка базовых техник.

Неделя 2: спарринги с тремя, введение новых комбинаций.

Неделя 3: спарринги с четырьмя, работа с доспехом духа.

Неделя 4: спарринги с пятью, интенсивная алхимия, выход в зону.

Цель: к концу месяца — сила души 55, пропускная способность 45%, навыки — +0.5-1.0.

Опустошитель? Не сейчас. Через полгода. Или через год. Торопиться некуда».

Я закрыл блокнот, погасил лампу. Завтра — новый день. Новые тренировки. Новые возможности.

Через две недели я понял, что обычные тренировки перестали давать прежний эффект. Нейромодуль фиксировал рост, но он был минимальным — сотые процента в день. Алхимия помогала, но и она требовала большего.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС]

Сила души: 53.3 → 54.1 (+0.8)

Пропускная способность: 41.8% → 43.2% (+1.4%)

Я сидел в своей комнате, глядя на склянки с алхимией. Экстракт чернокорня, настойка огневки, эликсир глубины. Все они работали, но не так, как раньше. Организм привыкал.

— Нужно что-то новое, — сказал я себе.

Я достал из инвентаря кристалл стража. Синий, мерцающий, пульсирующий энергией. Нейромодуль активировался.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИСПОЛЬЗОВАТЬ КРИСТАЛЛ?]

Способ: постепенное поглощение (30-45 дней).

Риск: 5-8%.

Прогнозируемый прирост: +1,5-2% к физическим характеристикам, +2-2,5% к силе души.

Я задумался. Полтора - два процентов — это ни о чем. И риск — выше. Если каналы не выдержат, все пойдет насмарку.

Я убрал кристалл. Они уже толком не помогут, может стоит продать?

Вместо этого я достал пустотный мох, железный корень, кровоцвет. Нейромодуль выдал схему нового состава — настойка, которая должна была расширять каналы без риска повреждения.

— Проверим, — сказал я.

Я работал медленно, аккуратно, запоминая каждое движение. Мох измельчить, корень настоять, цветок добавить в конце. Когда настойка была готова, я выпил половину.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ СОСТАВ]

Эффект: расширение каналов на 2-3% без риска повреждения.

Побочные эффекты: сонливость, легкое головокружение.

Я откинулся на кровать, чувствуя, как Пустота внутри начинает пульсировать. Каналы расширялись, но не резко, не больно — мягко, естественно.

— Работает, — прошептал я.

Через час я встал, проверил показатели.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: РЕЗУЛЬТАТ]

Пропускная способность: 43.2% → 44.1% (+0.9%)

Загрязнение: 12.8% → 12.5% (-0.3%)

Эффект был лучше, чем от любых других составов. Я убрал остатки настойки в инвентарь. Никто не должен знать, что я умею делать это. Никто не должен видеть.

На третьей неделе Игнатий объявил, что мы начинаем изучать тактику.

— Не только для зоны, — сказал он, разложив на столе карты. — Для любых боев. С падальщиками, с монстрами, с магами. Если когда-нибудь придется воевать с армией — и для армии.

— Вы думаете, дойдет до армии? — спросил Егор.

— Не знаю, — ответил Игнатий. — Но лучше быть готовым.

Клара показала схемы. Клин, круг, шеренга. Формации для малых групп, для больших отрядов. Тактика ведения боя поддержкой магов, когда они ставят общие щиты, а бойцы работают в связке с ними.

— В зоне мы используем клин, — объясняла Клара. — Сильные бойцы впереди, стрелки по бокам, лекари в центре. Если враг окружает — разворачиваемся в круг.

— А если враг использует магию? — спросил я.

— Тогда нужны маги, которые могут ставить контрщиты, — ответил Игнатий. — Или бойцы, которые могут пробить защиту.

— Как мы с Альфой, — сказал я.

— Как вы с Альфой, — кивнул он. — Ты пробил щит, я ударил. Это была совместная техника. В большой войне таких будет много.

Я задумался. В моей прошлой жизни я знал тактику, но здесь все было иначе. Магия, Пустота, монстры. Правила менялись.

— Нужно тренироваться, — сказал я. — Не только в бою, но и в построениях.

— Будем, — ответил Игнатий. — С завтрашнего дня.

К концу месяца я подвел итоги.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: МЕСЯЧНАЯ СВОДКА]

Физические характеристики:

Сила: 22.8 → 24.1 (+1.3)

Ловкость: 25.7 → 27.0 (+1.3)

Выносливость: 24.3 → 25.5 (+1.2)

Восстановление: 20.1 → 21.3 (+1.2)

Параметры Пустоты:

Сила души: 53.3 → 55.6 (+2.3)

Пропускная способность: 41.8% → 45.2% (+3.4%)

Контроль Пустоты: 10.4 → 11.2 (+0.8)

Управление силой души: 9.7 → 10.5 (+0.8)

Загрязнение: 13.0% → 11.8% (-1.2%)

Техники Пустоты:

Щит Пустоты: 9.2 → 9.8

Пустотная стрела: 9.5 → 10.1

Пустотный поток: 8.6 → 9.3

Клинок Пустоты: 7.8 → 8.6

Доспех духа: 3.1 → 3.8

Падение метеора (совместная): 5.3 → 5.9

Исцеление Пустотой: 4.2 → 4.6

Щит-клинок: 2.3 → 3.1

Навыки:

Стрельба из револьвера: 11.6 → 12.1

Рукопашный бой: 9.1 → 9.8

Фехтование: 10.3 → 10.9

Следопыт: 5.8 → 6.4

Наблюдение: 6.7 → 7.3

Ботаник: 6.2 → 6.7

Я смотрел на цифры и понимал: прогресс есть, но он замедляется. Если так пойдет дальше, через полгода я выйду на плато. А плато — это конец.

Нужно было что-то менять.

Я достал блокнот и погрузившись в размышления нарисовал план.

«Следующие три месяца:

— Интенсивные тренировки с пятью противниками.

— Алхимия: новые составы, усиление каналов.

— Выходы в зону: охота на стражей и погонщиков.

— Поиск информации об Опустошителях.

Цель: сила души 60, пропускная способность 50%, навыки — +0.5 по каждому.

Опустошитель? Не раньше, чем через год. Торопиться некуда».

Я закрыл блокнот, погасил лампу. Завтра — новый день. Новые тренировки. Новые возможности.

Через месяц я стоял на пороге своей комнаты, глядя на восход. Солнце поднималось над лесом, окрашивая небо в розовое и золотое. Внизу, во дворе, дружинники уже собирались на тренировку.

— Миша! — крикнул Егор. — Иди быстрее! Сегодня Игнатий обещал новую схему!

Я спустился вниз. Впереди были тренировки, выходы в зону, алхимия. Медленный, постепенный рост. Без спешки, без риска. Я знал, что через год я стану сильнее. Через два — еще сильнее. А потом — посмотрим.

Я вышел во двор, взял палаш, встал в круг. Напротив — пятеро бойцов. Клара, Кузьма, Марфа, Егор, Павел.

— Начинаем, — сказал Игнатий.

Я улыбнулся. Не потому, что было весело. Потому что я знал: этот путь — мой. И я пройду его до конца.

Глава 5. Систематизация

Четыре месяца, прошедшие после возвращения из Перми, стали для меня временем жесткой системы. Никакой романтики, никаких отвлечений — только тренировки, алхимия, зона. Я вставал затемно, проводил два часа с Игнатием и алхимическими составами, потом до обеда — спарринги с дружинниками. После обеда — тактика, карты, разбор боев. Вечером — выход в зону или подготовка к нему.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС]

Сила души: 55.6

Пропускная способность: 45.2%

Загрязнение: 11.8%

Цифры росли, но я видел, как замедляется прогресс. Обычные тренировки уже почти не давали эффекта. Алхимия помогала, но и она требовала всё новых составов, всё более редких ингредиентов. Кристаллы стражей, которые я использовал для постепенного поглощения, давали прирост, но он был минимален.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ЭФФЕКТИВНОСТИ КРИСТАЛЛОВ СТРАЖЕЙ]

Текущий уровень: 55.6

Прирост от одного кристалла (постепенное поглощение): +0.1-0.2 к силе души.

Эффективность: снижена на 80% по сравнению с предыдущим уровнем.

Кристаллы, которые раньше давали скачок, теперь работали как слабая настойка. Нейромодуль был краток: нужны более сильные источники. Охранители давали чуть больше, жнецы — тоже. Но настоящий рост мог обеспечить только кристалл Альфы. Или Опустошителя.

Я достал из инвентаря кристалл Альфы — огромный, размером с два кулака, синий, пульсирующий энергией. Нейромодуль активировался.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИСПОЛЬЗОВАТЬ КРИСТАЛЛ АЛЬФЫ?]

Способ: постепенное поглощение (60-90 дней).

Риск: 15-20%.

Прогнозируемый прирост: +25-35% к физическим характеристикам, +30-40% к силе души, +20-25% к пропускной способности.

Пятнадцать-двадцать процентов риска. Это было серьезно. Если каналы не выдержат, я могу потерять всё. Но и без риска я выйду на плато через полгода-год. А плато в моем положении — это смерть.

Я убрал кристалл. Не сейчас. Сначала нужно набрать максимум того, что можно без него. Довести каналы до предела. А потом — прыжок.

Выходы в зону стали регулярными — два-три раза в неделю. Мы уходили на третий-четвертый круг, иногда на пятый. Клара вела, Игнатий страховал, я работал на фланге.

Первые месяцы мы охотились на стражей и погонщиков. Сборщиков не трогали — их было много, но пользы от них мало.

— Ты растешь, — заметил Игнатий после одного из выходов. — Но медленнее, чем раньше.

— Это нормально, — ответил я. — Чем выше уровень, тем сложнее подниматься.

— Знаю, — он кивнул. — Но я вижу, что ты ищешь что-то. Не просто монстров. Что-то другое.

— Ищу, — признал я. — Но пока не нашел.

Он не стал спрашивать, что именно. Мы давно договорились: лишних вопросов нет.

На пятом круге мы наткнулись на стаю жнецов. Их было десять, и они двигались быстро, слаженно.

— Опасно, — сказала Клара. — Но можно взять.

— Берём, — ответил я.

Бой занял полчаса. Я работал в паре с Марфой, используя клинок Пустоты и щит-клинок. Жнецы были быстрыми, но я был быстрее. Когда последний упал, нейромодуль зафиксировал прирост.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

Жнецы: 10 единиц.

Прирост силы души: 55.6 → 55.9 (+0.3)

Прирост пропускной способности: 45.2% → 45.5% (+0.3%)

Я осмотрел поле боя. Среди туш лежали три кристалла — два поменьше, один побольше. Марфа подобрала их, показала Кларе.

— Жнецы, — сказала Клара. — Хорошая добыча.

— Три, — кивнул Кузьма. — Неплохо.

Я подошел, взял один кристалл в руку. Нейромодуль активировался.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Кристалл жнеца.

Свойства: усиление техник скорости, временное расширение каналов.

Я убрал кристалл в карман — на виду. В инвентарь отправился только тот, который я нашел незаметно, когда отвлек внимание остальных. Он сам оказался там, как только я коснулся его. Нейромодуль зафиксировал поступление.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИНВЕНТАРЬ]

Кристалл жнеца: +1.

Всего: 12 стражей, 3 охранителя, 5 жнецов.

Команда собрала девять кристаллов стражей, шесть от охранителей, три от жнеца за эти месяцы. Я видел, как они складывают их в общий ящик, и готовятся поделить выручку от продажи, да и продавать не сразу, а частями, чтобы не рушить рынок.

— Клара, — сказал я, когда мы вернулись в лагерь. — У меня есть предложение.

— Какое?

— Кристаллы. Часть из них можно использовать для усиления команды.

— Использовать? — она подняла бровь. — Хотелось бы. Только это опасно. Я помню, как Игнатий применял кристалл, по краю прошел и то только с твоей помощью. А нас такой поток сожжет.

— Я знаю способ, — ответил я. — Безопасный. Но он требует времени и подготовки.

— Ты уверен?

— Уверен.

Она посмотрела на Игнатия. Тот кивнул.

— Попробуем, — сказала Клара.

Первым был Кузьма. Он стоял в центре ристалища, сжимая в руках кристалл стража, который я отобрал из общей добычи.

— Что я должен делать? — спросил он.

— Ничего, — ответил я. — Стой. Не двигайся. Дыши ровно.

Я подошел, положил руку на кристалл. Нейромодуль активировал процесс поглощения, но не для меня — для Кузьмы. Энергия потекла из кристалла в его каналы, расширяя их, уплотняя силу души.

— Чувствую, — прошептал Кузьма. — Тепло.

— Терпи, — сказал я.

Процесс занял полчаса. Когда кристалл рассыпался в пыль, Кузьма открыл глаза. В них горел новый свет.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС ОБЪЕКТА «КУЗЬМА»]

Было: подмастерье (12.4).

Стало: мастер (15.2).

Прирост: +2.8.

— Как ты это делаешь? — спросила Марфа, наблюдавшая со стороны.

— Умею, — ответил я. — Не спрашивай как.

Она хотела возразить, но Игнатий остановил ее:

— Не спрашивай.

Следующим был Егор. Ему достался кристалл охранителя. Процесс занял дольше — его каналы были уже, и энергия проходила с трудом.

— Терпи, — повторил я.

Он терпел. Когда всё закончилось, он упал на колени, тяжело дыша.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС ОБЪЕКТА «ЕГОР»]

Было: ученик (6.8).

Стало: подмастерье (9.3).

Прирост: +2.5.

Павел получил кристалл стража. Марфа — кристалл жнеца. Митрий, молодой искатель, которого я взял под опеку, — кристалл стража. Каждый из них прошел через процесс, и каждый стал сильнее.

— Это невероятно, — сказала Клара, глядя на результаты. — Ты поднял их на целый уровень за месяц.

— Я помог им, — ответил я. — Теперь они должны работать.

— Будут, — она усмехнулась. — Кузьма уже рвется в зону.

— Пусть рвется. Но сначала — освоиться с новой силой. Иначе перегрузка. И еще – не стоит об этом распространяться, не надо.

Она кивнула.

К концу четвертого месяца нейромодуль зафиксировал важные изменения.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС НАВЫКОВ]

Стрельба из револьвера: 12.1 → 13.0 (МАСТЕР)

— Специализация «Ганфайтер» (сталь): 4.2 → 5.1

— Специализация «Снайпер» (сталь): 2.8 → 3.4

Рукопашный бой: 9.8 → 10.0 (МАСТЕР)

— Специализация «Боец» (сталь): 1.0 (урон в ближнем бою +15%)

— Специализация «Защитник» (сталь): 0.8 (блок и уклонение +12%)

Фехтование: 10.9 → 11.5 (МАСТЕР)

— Специализация «Обоерукий боец» (сталь): 3.2 → 3.8

— Специализация «Мечник-маг» (сталь): 2.1 → 2.7

Следопыт: 6.4 → 8.1

Наблюдение: 7.3 → 8.9

Ботаник: 6.7 → 8.2

Техники Пустоты тоже достигли новых высот. Щит Пустоты, Пустотная стрела и Пустотный поток перешагнули порог в 10 единиц, превратившись в специализации уровня «сталь».

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕХНИКИ ПУСТОТЫ]

Щит Пустоты: 9.8 → 10.0 (МАСТЕР)

— Специализация «Стена» (сталь): 2.1 (прочность щита +20%)

— Специализация «Рикошет» (сталь): 1.4 (отражение атак +15%)

Пустотная стрела: 10.1 → 10.5 (МАСТЕР)

— Специализация «Копье» (сталь): 2.3 (пробивная способность +25%)

— Специализация «Град» (сталь): 1.7 (скорострельность +20%)

Пустотный поток (атакующий): 9.3 → 10.0 (МАСТЕР)

— Специализация «Лавина» (сталь): 1.8 (мощность потока +20%)

— Специализация «Змей» (сталь): 1.2 (управляемость +15%)

Клинок Пустоты: 8.6 → 9.4

Доспех духа: 3.8 → 4.7

Падение метеора (совместная): 5.9 → 6.5

Исцеление Пустотой: 4.6 → 5.2

Щит-клинок: 3.1 → 4.0

Итак, специализация техник и навыков дает уровень «сталь», а мой навык Конструктор техник Пустоты имеет уровень «бронза», и явно выше по потенциалу. Странно, почему бронза выше стали? Или тут аналогия с деньгами? Потом будет «серебро» и так далее? Ладно, поживем увидим.

Дирижабль «Стремительный» прилетел в Долгоруковку под вечер. Павел Иванович не доверил сообщение почте — отправил своего человека, старшего охранника Семена Ильича.

— Что в там, в Городе? — спросил я, когда мы сели в кабинете.

Семен Ильич разложил на столе бумаги:

— Нападения. На Чусовой, на Кунгур, на Осу. Падальщики пытались взять лавки, ремесленные мастерские, даже склады.

— Удалось?

— Нет, — он покачал головой. — Оперативная группа успевала вовремя. Маготелеграфы сработали, «Стремительный» доставлял людей за три-четыре часа. Падальщики отступали, не принимая боя.

— Отступали? — переспросил Игнатий. — Не дрались?

— Не дрались, — подтвердил Семен Ильич. — Как будто проверяли. Смотрели, как быстро мы реагируем. Считали наши силы.

— А Лысьва?

— Лысьва опустела, — он понизил голос. — Неделю назад падальщики собрали лагерь, погрузили вещи и ушли. В неизвестном направлении.

— Все?

— Все. Более пяти десятков человек, два мастера. Следы ведут на восток, вглубь зоны.

— В зону? — Клара нахмурилась. — Зачем падальщикам идти в зону?

— Не знаю, — ответил Семен Ильич. — Но Яковлев велел передать: будьте осторожны. Если они ушли в зону, значит, у них есть цель. И цель эта может быть не в Перми.

— Или в Долгоруковке, — сказал Игнатий.

Мы замолчали. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене.

— Спасибо, Семен Ильич, — сказал я. — Отдохните с дороги.

Он вышел. Клара повернулась ко мне:

— Что думаешь?

— Думаю, что они ушли не в зону. Они ушли в зону, чтобы выйти с другой стороны. К Долгоруковке.

— Почему?

— Потому что здесь мы. Здесь кристаллы. Здесь сила, которая им нужна.

— И что будем делать?

— Будем ждать, — ответил я. — И стоит подготовиться.

Следующие две недели мы жили в режиме повышенной готовности. Клара усилила патрули, Игнатий проверял артефакты защиты, я работал с командой, доводя их до нового уровня.

Кузьма освоился с силой мастера, его щит стал прочнее, удары — мощнее. Марфа, получившая кристалл жнеца, стала быстрее — настолько, что я едва успевал за ней в спаррингах. Егор и Павел, поднявшиеся до подмастерьев, работали в паре, прикрывая друг друга.

— Ты сделал их сильнее, — сказал Игнатий, наблюдая за тренировкой.

— Я дал им возможность, — ответил я. — Они сами сделали себя.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Знаю, — я повернулся к нему. — Но я не буду объяснять, как это работает.

— Я и не спрашиваю, — он усмехнулся. — Просто смотрю и удивляюсь.

Через месяц я снова провел диагностику.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИТОГОВАЯ СВОДКА]

Физические характеристики:

Сила: 24.1 → 26.4 (+2.3)

Ловкость: 27.0 → 29.5 (+2.5)

Выносливость: 25.5 → 27.8 (+2.3)

Восстановление: 21.3 → 23.1 (+1.8)

Параметры Пустоты:

Сила души: 55.6 → 59.8 (+4.2)

Пропускная способность: 45.2% → 49.7% (+4.5%)

Контроль Пустоты: 11.2 → 12.5 (+1.3)

Управление силой души: 10.5 → 11.8 (+1.3)

Загрязнение: 11.8% → 8.4% (-3.4%)

Техники Пустоты:

Щит Пустоты: 10.0 → 10.8 (Стена 3.1, Рикошет 2.2)

Пустотная стрела: 10.5 → 11.3 (Копье 3.4, Град 2.5)

Пустотный поток: 10.0 → 10.7 (Лавина 2.7, Змей 1.9)

Клинок Пустоты: 9.4 → 10.0 (МАСТЕР)

— Специализация «Рассекатель» (сталь): 1.5 (пробивная способность +20%)

Доспех духа: 4.7 → 5.8

Падение метеора (совместная): 6.5 → 7.2

Исцеление Пустотой: 5.2 → 6.0

Щит-клинок: 4.0 → 5.1

Навыки:

Стрельба из револьвера: 13.0 → 13.8 (Ганфайтер 6.2, Снайпер 4.1)

Рукопашный бой: 10.0 → 10.7 (Боец 2.3, Защитник 1.8)

Фехтование: 11.5 → 12.4 (Обоерукий боец 4.7, Мечник-маг 3.5)

Следопыт: 8.1 → 9.2

Наблюдение: 8.9 → 10.0 (МАСТЕР)

— Специализация «Аналитик» (сталь): 1.2 (оценка угроз +15%)

Ботаник: 8.2 → 9.4

Я смотрел на цифры и понимал: предел близок. Еще немного, и я смогу использовать кристалл Альфы. Риск пятнадцать-двадцать процентов. Но и потенциал роста — огромный.

— Пора, — сказал я себе.

Я достал кристалл Альфы. Синий свет залил комнату, пульсируя в такт сердцу.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВИРОВАТЬ ПОГЛОЩЕНИЕ?]

Риск: 18%.

Прогнозируемый прирост: +32% к силе души, +24% к пропускной способности.

Время: 75 дней.

— Активировать, — сказал я.

Кристалл вспыхнул, и я почувствовал, как энергия вливается в каналы. Не резко, не больно — мягко, постепенно, как вода, заполняющая русло.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПОГЛОЩЕНИЕ АКТИВИРОВАНО]

Прогресс: 0%

Прогнозируемое завершение: 75 дней.

Я убрал кристалл в инвентарь, лег на кровать. Завтра — новый день. Новые тренировки. Новые возможности. А пока — отдых.

Утром я проснулся с чувством, что мир изменился. Не сильно, не заметно для других, но я чувствовал: энергия внутри стала плотнее, каналы — шире. Кристалл работал, вливая силу, перестраивая тело.

— Ты сегодня другой, — заметил Игнатий, когда я вышел во двор.

— Расту, — ответил я.

— Растешь, — он усмехнулся. — Ладно, давай работать.

Тренировка была жесткой. Клара, Кузьма, Марфа, Егор, Павел — все пятеро атаковали одновременно. Я уходил, блокировал, контратаковал. Мир замедлялся, движения становились точными, экономными.

— Довольно! — крикнул Игнатий через пятнадцать минут.

Я остановился. Дружинники тяжело дышали, но улыбались.

— Ты стал быстрее, — сказала Марфа.

— Что такое я ощущаю, да, — кивнул я.

— Намного быстрее, — добавил Кузьма.

— Ну дык, как то оно вот так и выходит – раз и вот тебе и пожалуйста, - прокряхтел я, почесывая затылок, чем вызвал искренний смех всех, кто видел эту пантомиму.

Вечером я сидел в своей комнате, глядя на карту зоны. За четыре месяца мы прошли третий, четвертый, пятый круги. Бывали на шестом, седьмом, даже на девятом. Но тридцать кругов пограничья — это только начало. За ними — ядро. Терра инкогнито. Место, куда никто не ходит.

— А я схожу, — сказал я себе. — Но не сейчас.

Я достал блокнот, написал:

«План на ближайшие месяцы:

— Завершить поглощение кристалла Альфы (75 дней).

— Довести каналы до 55-60%.

— Подготовить команду к выходу на глубину.

— Следить за падальщиками. Если они вернутся — уничтожить.

Опустошитель? Не раньше, чем через полгода. Может, через год. Торопиться некуда».

Я закрыл блокнот, погасил лампу. Завтра — новый день. Новые тренировки. Новые возможности.

Интерлюдия 5. Кремлевский кабинет.

Кабинет великого князя Сергея Владимировича в Кремле зимой выглядел иначе, чем осенью. Огромные окна затянуло инеем, в камине гудели дрова, отбрасывая живое, танцующее пламя на карты, разложенные на столе. За окнами, за толстыми стенами, Москва жила своей жизнью — гудели заводы, звонили колокола, скрипели полозья по свежему снегу. Но здесь, в кабинете, царила тишина, которую нарушали только потрескивание дров и голоса двух людей, чьи решения меняли судьбы.

Великий князь сидел в кресле у камина, держа в руках бокал с темным вином. На нем был домашний сюртук темно-синего цвета, без орденов, с высоким воротником. Лицо его было спокойным, но глаза — светлые, внимательные — смотрели на генерала Долгорукова, который стоял у карты, опираясь на трость.

— Ты говоришь, мальчик сдал на мастера? — спросил великий князь, отставляя бокал.

— Сдал, — ответил Долгоруков. — В Пермском отделении гильдии. Экзаменаторы были в шоке — двенадцать лет, двадцать семь единиц силы души, владение техниками на уровне мастера. Они хотели отказать по возрасту, но Игнатий настоял, и я направил письмо.

— Двадцать семь? — великий князь усмехнулся. — Ты говорил, что он сильнее.

— Он сильнее, — Долгоруков повернулся от карты. — Он сознательно занизил показатели. Я уверен, что его реальный уровень сейчас — около пятидесяти единиц. Может быть, выше.

— Выше? — великий князь поднял бровь. — Это уровень магистра третьей ступени. В двенадцать лет?

— В двенадцать, — Долгоруков кивнул. — И он продолжает расти. За семь месяцев он прошел путь, на который у других уходят десятилетия. Игнатий, который его тренирует, подтверждает: такого темпа он не видел никогда.

Великий князь встал, подошел к карте. Уральская черная зона была отмечена черным кругом, Пермь — синей точкой, Долгоруковка — красной.

— Что еще? — спросил он. — Твои донесения говорят, что он не только растет, но и… меняет мир вокруг себя.

— Меняет, — Долгоруков усмехнулся. — Он объединил искателей. Создал оперативную группу, которая зачистила окрестности от падальщиков. Уговорил Яковлева купить маготелеграфы и арендовать дирижабль. В Чусовом, Кунгуре, Осе — везде теперь есть связь с Пермью. И, что важнее, они начали работать вместе, а не грызться между собой.

— А промышленность? — великий князь вернулся в кресло. — Я слышал, он заинтересовался старыми патентами.

— Он нашел чертежи Лодыря, — Долгоруков сел напротив. — Тепловой реактор, который тот построил в Ижевске. Говорят, он работает до сих пор. Мальчик хочет наладить производство.

— Лодырь, — великий князь задумался. — Я читал объективку. Изобретатель, который предлагал Академии наук нечто подобное. Ему отказали.

— Отказали, — подтвердил Долгоруков. — Как и многим другим. Строганов с его вентиляцией, мастер из Златоуста с артефактами-прерывателем, ижевский инженер с паровыми машинами. Все они предлагали то, что могло изменить Урал. Все получили отказ.

— А мальчик — нет, — великий князь усмехнулся. — Он не стал просить. Он просто взял и начал делать.

— Он передал чертежи Яковлеву, — сказал Долгоруков. — Тот уже нашел мастерскую Лодыря, выкупил образец, нанял людей. Через год, говорит, запустит первый реактор на своей фабрике.

— Через год, — великий князь покачал головой. — Ты понимаешь, что это значит? Если у него получится, Урал станет центром новой промышленности. А если не получится…

— Если не получится, он попробует снова, — перебил Долгоруков. — Мальчик не из тех, кто сдается.

Великий князь замолчал, глядя на огонь. В камине гудели дрова, и тени плясали на стенах.

— Ты говорил, что он отказался от работы на жандармерию? — спросил он.

— Не он. Яковлев, — поправил Долгоруков. — Павел Иванович — купец, а не агент. Он не хочет быть ничьим осведомителем. Но он согласился на защиту. Лично от меня.

— То есть, если что-то случится, он будет звонить тебе, а не в управление?

— Он будет звонить мне, — кивнул Долгоруков. — И я приду. Потому что мальчик, который живет в его доме, — мой крестник. А все остальное — детали.

— Детали, — усмехнулся великий князь. — Ты говоришь как дед, генерал.

— Я и есть дед, — Долгоруков усмехнулся в ответ. — В седьмом вроде поколении. И мне есть кого любить. А теперь есть за что уважать и гордиться.

— Ладно, — великий князь поднялся, подошел к столу, где лежала карта Европы. — Вернемся к делам. Что с южными купцами? Корсаков, кажется, получил урок.

— Получил, — Долгоруков подошел к карте. — Каналы повреждены. Лекари сказали, что пять лет он не сможет использовать Пустоту. Если выдержит — вернет ранг мастера. Если нет — умрет от старости.

— И он убрался?

— Убрался. Свернул все нелегальные проекты, порвал связи с Веной и Стамбулом. Сейчас сидит в Ростове, лечит каналы и, говорят, учит сыновей уму-разуму.

— А остальные?

— Остальные ждут, — Долгоруков нахмурился. — Южное собрание не распущено. Они просто затаились. Если мы не прижмем их сейчас, через год-два они снова попытаются взять Урал.

— Что предлагаешь?

— Намекнуть, — Долгоруков посмотрел на великого князя. — Через жандармерию. Пусть узнают, что Император не одобряет их активности. Что Урал — зона интересов короны. Что если они не откажутся от своих планов, у них будут проблемы не только с купцами, но и с законом.

— С законом? — великий князь усмехнулся. — Ты хочешь припугнуть их законом?

— Я хочу, чтобы они поняли: играть против Яковлева, вроде как прикрытого князем Долгоруковым — это одно. Можно попробовать пощупать рамки, я поогрызаюсь, они откупятся и, отступив, будут обдумывать следующий шаг. А вот Играть против Императора — совсем другое. И Император, как известно, не любит, когда кто-то лезет в его карман.

Великий князь задумался, постукивая пальцами по столу.

— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с министром внутренних дел. Жандармерия проведет проверку. Негласную. Достаточно, чтобы они узнали, что за ними за ними наблюдают. С интересом.

— Этого хватит, — кивнул Долгоруков.

— А что с отцом мальчика? — великий князь сменил тему. — Я слышал, ты вывел его из зависимости?

— Вывел, — Долгоруков помрачнел. — Два месяца назад. Он был в плохом состоянии — алхимия, которой его спаивали, почти разрушила каналы. Но мы успели.

— А Ядвига?

— Ядвига в Карелии, — в голосе Долгорукова прозвучала сталь. — В родовом поместье. Под охраной. Муж не хочет ее видеть, сын — тоже. Эта сволочь посадила мальца на стимуляторы. Та еще штучка. Она никуда не денется.

— А Домбровские?

— Домбровские затихли. Потеряли связь с Ядвигой, потеряли знакомства при дворе. Сейчас они думают, как вернуть позиции, а не финансировать захват Урала.

— Хорошо, — великий князь кивнул. — А что с мальчиком? Он знает?

— Знает, — ответил Долгоруков. — Я написал ему. Он ответил коротко: «Хорошо, что отец жив. Остальное — потом».

— Остальное — потом, — повторил великий князь. — Он что, не хочет возвращаться?

— Не сейчас, — Долгоруков покачал головой. — У него есть цель. Он хочет стать сильнее. Хочет изменить Урал. И, возможно, ему это удается.

— Ты говоришь о нем как о взрослом, — заметил великий князь. — Как о политике.

— Он и есть взрослый, — Долгоруков усмехнулся. — В его глазах — возраст, которого не бывает у детей. Я видел таких. В специальных отрядах гвардии, в жандармерии. Те, кто познал смерть, рано становятся взрослыми.

— А он познал?

— Он убил больше людей, чем некоторые паркетные офицеры гвардии за всю службу. И каждый раз — не имея выбора. Это меняет.

Великий князь подошел к окну, глядя на заснеженный Кремль.

— Ты знаешь, генерал, — сказал он, — иногда мне кажется, что мы живем в странное время. Империи тысяча лет, а мы все еще не знаем, что делать с Черными Зонами. С монстрами, которые выходят из них. С людьми, которые хотят власти.

— Тысяча лет, — Долгоруков усмехнулся. — И все это время Рюриковичи на престоле. Никто не смог их сбросить. Ни монголы, ни поляки, ни свои.

— Многие пробовали, — великий князь повернулся. — И не раз, но не смогли.

— Не смогли, — согласился Долгоруков. — Потому что Империя держится не на силе. Она держится на людях. На тех, кто готов работать, воевать, умирать за нее. Мальчик — один из них.

— Ты так уверен?

— Уверен, — Долгоруков посмотрел на великого князя. — Он не просит ничего для себя. Он желает строить заводы, объединяет искателей, защищает тех, кто не может сделать это сам. Он делает то, что должен делать любой, кто хочет жить в мире, где есть место будущему.

— Ты говоришь как философ, генерал.

— Я говорю как человек, который прожил три века и видел, что происходит, когда люди перестают верить в будущее. Империя рушится. Начинается смута. И тогда приходят другие.

— Другие?

— Англичане, — Долгоруков усмехнулся. — Или французы. Или немцы. Все они ждут, когда мы ослабнем. Все они готовы откусить кусок.

— Поэтому ты защищаешь мальчика?

— Птенцы ворона неуклюжие, но когда они встают на крыло… Опасней птицы в небе нет.

Великий князь замолчал, глядя на карту. На ней была отмечена не только Уральская зона, но и Карпатская — меньшая, но не менее опасная.

— Кстати о других, — сказал он, указывая на Карпаты. — Англичане получили концессии на исследование Карпатской зоны. Наша разведка подтвердила.

— Карпатская? — Долгоруков нахмурился. — Она меньше Уральской в шесть раз. Но опаснее — там почти нет пограничья, сразу начинается ядро.

— Именно, — кивнул великий князь. — И они хотят ее исследовать. Официально — в научных целях. Неофициально — мы знаем, что они ищут.

— Кристаллы, — сказал Долгоруков. — И технологии.

— И то, и другое, — великий князь вернулся к креслу. — Англичане не глупы. Они знают, что черные зоны — это ключ к силе. Если они найдут способ контролировать их, мы окажемся в изоляции.

— А если найдут они, — Долгоруков покачал головой, — мы окажемся в зависимости.

— Поэтому я хочу, чтобы ты продолжил наблюдать за мальчиком, — великий князь посмотрел на генерала. — Если он сможет сделать то, что не смогли другие, — создать технологию, которая работает на Пустоте, — мы получим преимущество.

— Он уже делает, — ответил Долгоруков. — Реактор Лодыря — это только начало. Он говорил о конвейерах, о стандартизации, о школах для рабочих. Если это сработает, Урал станет не просто сырьевой базой. Он станет промышленным центром.

— А если не сработает?

— Тогда мы будем искать другие пути. Но я верю, что сработает.

Великий князь поднялся, протянул руку:

— Спасибо, генерал. Ты всегда был опорой Империи.

— Я делал то, что умею, и пока Империя стоит, — ответил Долгоруков, пожимая руку.

— Передай мальчику, — великий князь усмехнулся, — что я жду его в Петербурге. Когда он будет готов.

— Передам, — Долгоруков поклонился. — Когда он будет готов.

Он вышел. Великий князь остался один, глядя на карту. Уральская зона чернела на востоке, Карпатская — на западе. Между ними — Империя, которая жила своей жизнью, не зная, что в тиши кабинетов решаются судьбы.

— Когда он будет готов, — повторил великий князь. — Надеюсь, это случится не слишком поздно.

Он подошел к окну. За стенами Кремля падал снег, и где-то там, на Урале, мальчик с серыми глазами готовился к новому дню. К новым боям. К новым открытиям.

— Береги его, генерал, — прошептал великий князь. — Он нам пригодится.

Глава 6. Погоня.

Мы возвращались с восьмого круга, когда это случилось. Утро было серым, туман стелился по земле, скрывая корни деревьев и камни, превращая лес в лабиринт, где каждый шаг мог стать последним. За плечами было три дня тяжелого похода, шесть схваток с монстрами, две — с падальщиками, которые, судя по всему, тоже промышляли в этих местах. Усталость наваливалась, но я держался, чувствуя, как внутри пульсирует кристалл Альфы, который я активировал почти три месяца назад. Процесс шел к завершению — оставалось дней десять, может, две недели.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС ПОГЛОЩЕНИЯ]

Кристалл Альфы (I уровень): 87%

Прогнозируемое завершение: 10-12 дней.

Текущий прирост силы души: 59.8 → 64.3 (+4.5)

Текущий прирост пропускной способности: 49.7% → 53.1% (+3.4%)

Я шел вторым, за Марфой. Она двигалась бесшумно, почти растворяясь в тумане. За мной — Игнатий, за ним — Клара, Кузьма, Егор, Павел. Цепочка, отработанная до автоматизма: разведчик, боец, магистр, командир, щит, стрелки. За месяцы совместных выходов мы научились понимать друг друга без слов, и сейчас эта тишина была не тревожной — рабочей.

— Миша, — Марфа подняла руку, замерла. Я замер следом, прислушиваясь.

Лес шумел, но в этом шуме было что-то неестественное. Слишком тихо. Слишком напряженно. Ни птиц, ни зверей, только ветер в кронах и далекий, едва уловимый гул. Очень знакомый гул. Он означал, что кто-то крупный движется в нашу сторону, и движется быстро.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ]

Колебания Пустоты: критическая активность.

Источники: 300 метров к северо-востоку.

1 источник (уровень: магистр II-III)

12-14 источников (уровень: подмастерье-мастер)

Траектория движения: прямо на группу.

Скорость: 40-50 км/ч.

— Альфа, — сказал я, не повышая голоса. — И стая. Двенадцать-четырнадцать стражей, может, больше. Идут на нас.

Клара не стала спрашивать, откуда я знаю. Она развернулась к группе, и ее лицо, обычно спокойное, напряглось.

— Кузьма — щит. Марфа — разведка, ищешь пути отхода. Егор, Павел — прикрываете фланги. Миша — с Игнатием. Игнатий — готовь защиту. Отходим.

Мы развернулись, но Альфа был быстрее. Он вырвался из леса, как лавина, сминая кусты, ломая деревья. Я увидел его — огромного, размером с дом, с головой, похожей на череп, с глазами, горящими синим огнем. За ним — стражи, серые тени, мелькающие между стволами. Их было больше, чем я насчитал — не двенадцать, все пятнадцать. И за ними — погонщики, сборщики, которые, казалось, заполнили весь лес.

— Щит! — крикнул Игнатий.

Кузьма выставил защиту. Его артефактный щит, усиленный кристаллом, который я помог ему использовать, вспыхнул синим, и Альфа ударил. Поток Пустоты обрушился на щит, и я услышал, как Кузьма застонал от напряжения.

— Держи! — крикнул Игнатий, добавляя свою защиту.

Я выхватил револьверы, начал отстреливаться. Пули, обернутые Пустотой, летели в стражей, и двое упали, сбитые с ног. Но их было слишком много. Егор и Павел выпустили стрелы, сбили еще одного, но стая накатывала, как волна.

Второй удар Альфы пришелся по щиту Кузьмы. Артефакт треснул, и Кузьма отлетел назад, ударившись о дерево.

— Кузьма! — крикнула Марфа.

— Жив, — прохрипел он, поднимаясь. — Щита нет.

— Отходим! — скомандовала Клара.

Мы побежали. Я прикрывал отход, отстреливаясь от стражей. Егор и Павел бежали рядом, Клара тащила Кузьму, Марфа ушла вперед, ища путь. Игнатий держал общий щит, но я видел, как он бледнеет, как силы уходят.

Стражи настигли Егора первыми. Они выскочили из кустов, ударили когтями. Он закричал, и я услышал, как хрустят его кости.

— Егор! — Павел бросился к нему, но я перехватил его, оттолкнул.

— Уводи! — крикнул я. — Я задержу!

— Ты не справишься! — заорал Игнатий.

— Я быстрее! — я выстрелил в стражей, сбил одного, второго. — У тебя нет резерва! Если ты останешься, истощишься за минуту! У меня кристалл! Я продержусь дольше! Уводи их!

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что видел раньше у командиров, которые принимают тяжелые решения. Боль. Страх. Надежду.

— Жди нас в поместье, — сказал он. — Если не вернешься — найду.

Он развернулся и побежал, уводя раненых. Я остался один.

Альфа вышел на поляну через минуту. За ним — тринадцать стражей, больше десятка погонщиков, и сборщики, которые копошились в кустах, не решаясь приблизиться. Я рванул в чащу, и чувствовал как они рванули за мной а также, как внутри пульсирует кристалл, готовый отдать энергию.

— Ну что, — сказал я, не надеясь, что он поймет. — Посмотрим, кто быстрее.

Я не бежал, я летел. Не от стаи — в глубь зоны, туда, где растения были опаснее монстров. Нейромодуль включил карту, подсвечивая места, где я бывал раньше, где Марфа показывала мне ловушки, которые зона расставила сама.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: МАРШРУТ]

Цель: увести стаю от группы.

Дистанция: 10-15 км.

Препятствия: поляна травы - лезвий (2 км), зона жнецов (5 км), болото (8 км), обрыв (12 км).

Вероятность успеха: 47%.

Я свернул на север, где мы в одном из выходов чуть не кончились в плотоядной траве. Она была опасна — ее лепестки-лезвия могли разрезать шкуру стража, а корни опутывали жертву, не давая уйти. Но я знал тропу, узкую, едва заметную, которую мы с Марфой нашли в прошлый раз. Если повезет, стая завязнет, и я выиграю время.

Альфа и его стая ломились за мной, ломая деревья, сминая кусты. Я слышал их рычание, топот, треск веток. Они были быстрее, чем я думал. Но я был легче, и лес работал на меня.

Первый страж настиг меня у старого дуба. Он прыгнул, и я ушел в сторону, рубанул клинком Пустоты. Клинок вошел в шею, и страж упал, заливая землю черной кровью.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦЫ]

Страж: 1 единица.

Прирост силы души: 64.3 → 64.5 (+0.2)

Ускорение поглощения кристалла: +0.3%

Я не останавливался. Бег, уклонение, удар. Второй страж попытался обойти, я встретил его стрелой, и он рухнул, хрипя.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦЫ]

Страж: 1 единица.

Прирост силы души: 64.5 → 64.7 (+0.2)

Ускорение поглощения кристалла: +0.3%

Кристалл внутри пульсировал, отдавая энергию быстрее. Я чувствовал, как каналы расширяются, как сила души растет, но это не было главным. Главное было выиграть время. Дать Игнатию увести группу.

Поляна хищной травки появилась внезапно. Огромные цветы с лепестками-лезвиями качались на ветру, и я нырнул в тропу, которую Марфа показала. Узкая, едва заметная, она вилась между корнями, и я бежал по ней, не сбавляя скорости.

Стая влетела в заросли «добрых» цветков, и я услышал, как они кричат. Лепестки резали плоть, корни опутывали ноги, и стражи падали, запутываясь в ловушке. Я остановился на краю поляны, глядя, как Альфа сбивает затвердевшие лезвия потоком Пустоты, освобождая путь.

Три стража остались на поляне, растерзанные. Еще два вырвались, но были ранены. Я добил их стрелами, не сходя с места.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

Стражи: 5 единиц.

Прирост силы души: 64.7 → 65.4 (+0.7)

Ускорение поглощения кристалла: +1.2%

Альфа взревел, прорываясь сквозь дикие цветочки. Я побежал дальше.

Следующей была зона жнецов. Я знал ее — мы проходили здесь месяц назад, и Марфа предупреждала, что жнецы не любят чужаков. Их территория была отмечена странными камнями, покрытыми светящимся мхом, и я помнил, как они вышли из темноты, когда мы приблизились.

Я бежал по краю, стараясь не заходить глубоко, но Альфа был близко. Он вырвался из леса, за ним — шесть стражей и несколько погонщиков. Я нырнул в зону жнецов, и они вышли на шум.

Жнецы были быстрыми, почти незаметными в тумане. Они атаковали стаю с флангов, и я услышал, как стражи кричат, как их рвут на части. Я бежал, уходя от свалки, и чувствовал, как кристалл внутри пульсирует, отдавая энергию.

Два стража бросились за мной, но жнецы перехватили их. Третий попытался обойти, я встретил его клинком, и он упал, заливая землю кровью.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

Стражи: 3 единицы.

Прирост силы души: 65.4 → 66.0 (+0.6)

Ускорение поглощения кристалла: +1.1%

Альфа вырвался из зоны жнецов, но потерял еще двух стражей. Теперь за ним было только четверо. Он был быстрее, чем я думал, но и я стал быстрее. Кристалл работал на пределе, и я чувствовал, как сила растет с каждым шагом.

Я бежал дальше, вглубь зоны, туда, где, по словам Клары, было болото. Оно было опасным — вода здесь была тяжелой, почти не пропускала Пустоту, и любой, кто ступал в нее, рисковал утонуть. Но я знал тропу. Клара показала.

Болото встретило меня запахом гнили и серы. Я ступил на кочку, потом на другую, балансируя, чтобы не упасть. Альфа и его стражи влетели в болото, и я услышал, как они увязают, как вода тянет их вниз.

Один страж упал, закричал, и его затянуло. Второй попытался выбраться, но я добил его стрелой. Третий и четвертый держались за Альфой, но и они вязли, теряли скорость.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

Стражи: 2 единицы.

Прирост силы души: 66.0 → 66.4 (+0.4)

Ускорение поглощения кристалла: +0.8%

Альфа взревел, прорываясь сквозь болото. Он был огромен, но даже его сила не могла победить трясину. Он двигался медленно, и я выиграл время.

Я выбежал на твердую землю и остановился. Впереди был обрыв. Я знал его — мы видели его с Марфой, когда шли на девятый круг. Чудовищная расселина, уходящая вниз, в серую мглу. Дна не было видно. Это была ловушка, все - таки я немного промазал, километра на три, в том месте был завал из деревьев, по которым Альфа бы не прошел. Проблемка…

Я повернулся к лесу. Альфа вышел из болота, за ним — два стража. Они были грязными, израненными, но опасными.

— Ну, — сказал я, доставая палаш и клинок Пустоты, — пришли.

Обрыв зиял гигантской раной на фоне лесного полотна. Противоположны берег находился в метрах в двухстах. Серая хмарь клубилась внизу, скрывая дно. Сзади — лес, из которого выходили Альфа и его последние стражи. Я стоял на краю, и ветер трепал волосы, бросал в лицо холодные брызги тумана.

Альфа остановился в десяти шагах. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел не звериную ярость, а холодный расчет. Он понимал, что я заманил его. Понимал, что потерял почти всю стаю. Но он не боялся. Он был сильнее.

Два стража замерли по бокам, готовые к атаке.

Я стоял, чувствуя, как внутри пульсирует кристалл, как энергия переполняет каналы. За время погони он ускорил поглощение в десять раз. Сила души выросла до 66.4, пропускная способность — до 54.3%. Но этого было мало. Альфа был магистром второй ступени, а я — только третьей. Разрыв в силе был огромен.

— Ну, — сказал я, сжимая клинки. — Посмотрим, на что я способен.

Стражи бросились первыми. Они были быстры, но я был быстрее. Палаш в правой, клинок Пустоты в левой. Уклонение, удар, блок. Первый страж упал, перерубленный пополам. Второй попытался обойти, но я встретил его потоком, сбросил с обрыва.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

Стражи: 2 единицы.

Прирост силы души: 66.4 → 66.8 (+0.4)

Ускорение поглощения кристалла: +0.7%

Альфа остался один. Он смотрел на меня, и я видел, как он оценивает, просчитывает. Потом он атаковал.

Поток Пустоты ударил в меня, и я выставил щит. Он треснул, но выдержал. Я ответил стрелой — она завязла в его шкуре. Он ударил лапой, я ушел в сторону, рубанул по ноге. Кровь хлынула на землю.

— Ты сильный, — сказал я. — Но я быстрее.

Он взревел, ударил снова, и я не успел увернуться. Удар пришелся в плечо, кость хрустнула, и я отлетел к краю обрыва. Камни посыпались вниз, в серую мглу.

Я встал, чувствуя, как Пустота течет в плечо, залечивая рану. Кристалл внутри пульсировал, отдавая остатки энергии. Еще немного, и процесс завершится. Еще немного — и я смогу использовать всю силу.

— Давай, — сказал я, поднимая клинки.

Альфа атаковал снова, и бой продолжился.

Глава 7. Бой.

Альфа атаковал, и мир сузился до точки. Я видел его лапу, огромную, с когтями, которые могли разорвать меня пополам, и уходил в сторону, но не просто уходил — тянул за собой Пустоту, формируя поток, который дернул Альфу за переднюю лапу, сбивая направление удара.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕХНИКА «ЗМЕИНЫЙ ПОТОК»]

Специализация «Змей» (сталь): 1.9 → 2.1

Эффект: изменение траектории движения противника, дезориентация.

Альфа дернулся, потерял равновесие на секунду, и я рубанул клинком Пустоты по его шее. Клинок вошел в шкуру, но не глубоко — слишком толстая, слишком прочная. Он взревел, ударил хвостом, и я едва успел выставить щит. Удар пришелся в плечо, и я отлетел к обрыву, чувствуя, как трещит кость.

— Крепкий, — прохрипел я, поднимаясь.

Кристалл внутри пульсировал, залечивая рану, отдавая энергию. Процесс поглощения ускорился — бой заставлял его работать быстрее. Я чувствовал, как каналы расширяются, как сила души растет, но этого было мало. Альфа был сильнее. Быстрее. Опытнее.

Он атаковал снова. Поток Пустоты ударил в меня, и я выставил щит, но он треснул, и я откатился в сторону, собирая энергию в руке. Пустотное копье — техника, которую я тренировал, но никогда не использовал в бою. Слишком медленная, слишком затратная. Но сейчас другого выхода не было.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕХНИКА «ПУСТОТНОЕ КОПЬЕ»]

Уровень: 3.2

Урон: высокий.

Время зарядки: 3 секунды.

Я ждал. Альфа поднялся на задние лапы, готовясь к удару. Три секунды. Две. Одна. Копье вырвалось из руки, ударило в грудь Альфы. Он заревел, отшатнулся, и я увидел, как черная кровь хлещет из раны.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦЫ]

Альфа: повреждение 15%

Прирост силы души: 66.8 → 67.2 (+0.4)

Ускорение поглощения кристалла: +1.2%

— Еще, — сказал я, собирая новое копье.

Но Альфа не ждал. Он ударил потоком, и я едва успел уйти, потеряв концентрацию. Копье рассыпалось, не успев сформироваться.

— Быстрый, — сказал я, уходя от новой атаки.

Мы кружили по краю обрыва. Я бил потоками, сбивая его с ног, он — отвечал, и каждый удар отбрасывал меня назад. Камни сыпались в пропасть, и я знал, что если упаду — не встану.

— Нужно больше, — прошептал я, чувствуя, как силы уходят.

Кристалл внутри пульсировал, отдавая остатки энергии. Процесс шел к завершению — еще немного, и я смогу использовать всю силу. Но Альфа не давал времени.

Он прыгнул, и я ушел в сторону, рубанул по лапе. Клинок вошел в сустав, и Альфа заревел, потеряв равновесие.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦЫ]

Альфа: повреждение 25%

Прирост силы души: 67.2 → 67.7 (+0.5)

Ускорение поглощения кристалла: +1.5%

— Терпи, — сказал я себе. — Еще немного.

Я отступил к обрыву, чувствуя, как камни осыпаются под ногами. Альфа поднимался, и я видел, что он ранен, но не сломлен. Он смотрел на меня, и в его глазах горела ненависть.

— Давай, — сказал я. — Последний раз.

Я начал собирать энергию. Не для копья, не для потока. Для метеора. Техники, которую я использовал только вместе с Игнатием. Один я никогда не пробовал. Слишком медленно. Слишком опасно.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕХНИКА «ПАДЕНИЕ МЕТЕОРА»]

Уровень: 7.2

Урон: критический.

Время зарядки: 10 секунд.

Риск: истощение каналов.

Альфа бросился на меня, но я не уходил. Я держал поток, который сбивал его с ног, не давая приблизиться. Змеиный поток дергал за лапы, и он падал, вставал, падал снова.

Восемь секунд. Семь.

Он ударил хвостом, и я едва увернулся, теряя концентрацию. Метеор дрогнул, но я удержал.

Пять. Четыре.

Он прыгнул, и я выставил щит. Он треснул, но выдержал. Я чувствовал, как Пустота внутри закипает, как каналы горят огнем.

Три. Две. Одна.

Метеор вырвался из рук, ударил в грудь Альфы. Он закричал, отлетел к обрыву, и я услышал, как хрустят его кости.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦЫ]

Альфа: повреждение 60%

Прирост силы души: 67.7 → 68.9 (+1.2)

Ускорение поглощения кристалла: +3.5%

Он лежал на земле, тяжело дыша, и я знал, что у меня есть секунда. Секунда, чтобы добить.

Я бросился вперед, собирая новый метеор. Меньше, быстрее. Альфа попытался встать, но я ударил снова. Он упал, и я прыгнул, вонзая клинок Пустоты в глаз.

Он дернулся в последний раз и затих.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦЫ]

Альфа: 1 единица.

Прирост силы души: 68.9 → 73.4 (+4.5)

Прирост пропускной способности: 54.3% → 58.1% (+3.8%)

Поглощение кристалла: завершено досрочно.

Итоговый прирост за бой: +6.6 силы души, +5.0% пропускной способности.

Я упал на колени, чувствуя, как тело горит. Каналы пульсировали, и я знал, что если сейчас не отдохну, они могут не выдержать. Но нужно было вытащить кристалл.

Я подполз к голове Альфы, вставил палаш в глазницу, выковыривая камень. Кристалл был огромным — размером с мою голову, синим, пульсирующим. Он лег в инвентарь, и нейромодуль выдал новое сообщение.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: КРИСТАЛЛ АЛЬФЫ (II уровень)]

Свойства:

— Прорыв на уровень магистра I ступени.

— Усиление всех техник в 2.5 раза.

— Создание артефакта высшего уровня.

Я сидел на земле, глядя на тушу, и чувствовал, как силы возвращаются. Медленно, но возвращаются.

— Жив, — сказал я себе. — Теперь — пора домой.

Я встал, огляделся. Лес шумел, туман редел. Пора было уходить.

Но я не ушел. Из леса, из зарослей, которые я только что прошел, вышел второй Альфа.

Он был огромен, как первый, но его шкура была темнее, глаза — ярче. Он смотрел на меня, и я видел в его взгляде не ненависть, а спокойную уверенность. Он знал, что я устал. Знал, что я ранен. Знал, что я почти не могу двигаться.

— Твою мать, — прошептал я.

Я вспомнил, как в Долгоруковке, сидя у карты, думал: «Где бы найти еще пару Альф? Нужно расти, нужно становиться сильнее». И вот — получи. Мироздание услышало.

— Спасибо, — сказал я, глядя в небо. — Спасибо за исполнение желаний.

Альфа шагнул вперед. Я отступил к обрыву.

Я стоял на краю, и ветер бросал в лицо холодные брызги тумана. Альфа ждал. Он не торопился. Он знал, что я никуда не денусь.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС]

Сила души: 73.4

Пропускная способность: 58.1%

Каналы: перегрузка 60%

Резерв: 12%

Я был пуст. Кристалл, который я поглощал три месяца, отдал все. Резерв почти на нуле. Каналы горели, и я знал, что если сейчас попробую использовать Пустоту, они могут не выдержать.

Но выбора не было.

Я достал из инвентаря кристалл Альфы, который только что вынул из первого. Синий свет пульсировал в такт сердцу.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВИРОВАТЬ ПОГЛОЩЕНИЕ?]

Риск: 35-40% (критический).

Прогнозируемый прирост: +25-30% к силе души, +20-25% к пропускной способности.

Время: 60-90 дней.

Вероятность необратимого повреждения каналов: 15-20%.

Тридцать пять-сорок процентов риска. Это было безумие. Но если я не сделаю это сейчас, Альфа убьет меня через минуту. А если сделаю — может быть, выживу.

— Другого выхода нет, — сказал я.

Я активировал кристалл.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПОГЛОЩЕНИЕ АКТИВИРОВАНО]

Режим: форсированный (аварийный).

Риск: 38%.

Энергия ворвалась в каналы, как лавина. Я закричал, чувствуя, как они расширяются, как трещат, как Пустота закипает внутри. Мир поплыл, краски смешались, и я потерял ориентацию. Верх и низ поменялись местами, земля уходила из-под ног, и я стоял на коленях, вцепившись в камни, чтобы не упасть.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПЕРЕГРУЗКА]

Пропускная способность: 58.1% → 60.3% → 63.7% → 68.2% → 72.5%

Риск повреждения каналов: 15% → 20% → 25% → 30%

Я сжимал зубы, пытаясь не кричать. Кристалл внутри плавился, отдавая энергию, и я чувствовал, как сила души растет. Семьдесят пять. Восемьдесят. Восемьдесят пять. Каналы расширялись, но я знал, что если не остановлюсь, они лопнут.

— Хватит, — прохрипел я, пытаясь замедлить процесс.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРОРЫВ]

Сила души: 73.4 → 89.7 (+16.3)

Пропускная способность: 58.1% → 72.8% (+14.7%)

Уровень: магистр II ступени (достигнут).

Риск повреждения каналов: 35% (стабилизирован).

Я открыл глаза. Мир все еще плыл, но я мог видеть. Альфа стоял в десяти шагах, наблюдая. Он не атаковал — может, ждал, когда я умру сам. Может, просто наслаждался.

— Ты ждал, — сказал я, поднимаясь. — Зря.

Я стоял на краю обрыва, и силы возвращались. Кристалл внутри пульсировал, отдавая энергию, но я знал, что этого недостаточно. Не для боя. Не для победы.

Но выбора не было.

Я поднял клинки, и Альфа шагнул вперед.

— Давай, — сказал я. — Посмотрим, кто кого.

Бой начался.

Глава 8. Падение

План был прост. До глупости прост. Я видел, как Альфа готовится к атаке — он пригибался к земле, напрягал мышцы, и я знал, что через секунду он бросится вперед, сметая все на своем пути. Мне нужно было только отвлечь его парой техник, сократить дистанцию, а в последний момент уйти в сторону, используя змеиный поток, чтобы подтолкнуть его в пустоту. Обрыв был рядом — край, с которого не возвращаются.

Я поднял клинки, Пустота закрутилась в ладонях, формируя стрелу. Альфа смотрел на меня, и я видел, как он просчитывает траекторию, оценивает расстояние, взвешивает шансы.

— Ну, — сказал я, выпуская стрелу. — Давай.

Стрела ударила в грудь Альфы, и он взревел, но не отступил. Я выпустил вторую, третью, и каждая находила цель. Он шатался, но держался. Я сокращал дистанцию, шаг за шагом, чувствуя, как камни осыпаются под ногами.

— Еще немного, — прошептал я.

Он бросился. Я видел, как земля вздымается под его лапами, как воздух сгущается от его мощи. Я ждал, считая секунды. Три. Два. Один.

Я прыгнул в сторону, выпуская змеиный поток, который должен был дернуть его за переднюю лапу, сбить направление, отправить в пропасть.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕХНИКА «ЗМЕИНЫЙ ПОТОК»]

Уровень: 2.1

Эффект: изменение траектории движения противника.

Поток дернул Альфу, и он начал заваливаться на бок, теряя равновесие. Край обрыва был в метре от него. Еще секунда, и он упадет. Я уже видел, как он скользит, как камни сыплются вниз.

Но он успел. Резкий рывок хвоста — и я не успел уйти. Удар пришелся в грудь, и я отлетел назад, чувствуя, как воздух вышибают из легких, как ребра трещат, как мир переворачивается.

Я падал. Обрыв, камни, серая хмарь — все смешалось в одно, и я не понимал, где верх, где низ. Альфа падал рядом, и я слышал его рев, который постепенно затихал.

— Неплохо, — успел подумать я, прежде чем сознание померкло.

Сознание возвращалось медленно, как сквозь густую патоку. Сначала я почувствовал запах — сырой земли, камня, чего-то сладковатого, похожего на ладан. Потом — звуки. Капала вода, где-то далеко шумел ветер, и совсем рядом, на границе слышимости, кто-то говорил. Голоса были детскими, высокими, и я не сразу понял, что говорят не на русском.

— …он шевелится, Сяо Линь, смотри!

— Тише, Сяо Мэй, если он проснется, испугается.

— А вдруг он злой? Дедушка говорил, белые варвары злые.

— Если он злой, я его сама поборю. У меня есть кинжал.

— Он же раненый? Мы принесли его сюда, чтобы вылечить.

— Принесли. Но если он злой, я его все равно поборю.

Китайский. Цинхайхуа, который я не слышал давно. Или цинхайский мандаринский язык. Работая в Азиатско – Тихоокеанском регионе, мы изучали распространенные диалекты, но это было в той, прошлой жизни. Я не специалист, но изъясниться смогу, даже наверно довольно бодро, за акцент не поручусь. Да и в этом теле язык вообще непривычен. Что мы имеем? Сяо Линь и Сяо Мэй — имена были похожи, и голоса — тоже. Девочки. Маленькие. Говорят о каком-то дедушке. О пещере. О том, что принесли меня сюда.

Я не открывал глаза. Нейромодуль молчал — либо поврежден, либо перегружен, либо просто не активировался после падения. Я чувствовал, что каналы горят, тело ноет, но я жив. Это уже было хорошо.

— Он не двигается, Сяо Мэй. Может, он умер?

— Не умер. Дышит. Смотри, грудь поднимается.

— А если он умрет, дедушка рассердится?

— Не умрет. Мы его вылечили. Почти.

— Почти — это не совсем.

Я решил, что пора. Открыл глаза.

Свет был тусклым — какая-то лампа, камень, который светился изнутри, бросал бледно-зеленые тени на стены пещеры. Потолок терялся в темноте, пол был ровным, устланным шкурами. И две девочки.

Они сидели в метре от меня, на коленях, в такой классической позе, в которой китайские женщины могут сидеть часами, да и мужики тоже, наверное, и смотрели с любопытством, смешанным с опаской. Похожие, как две капли воды. Лет по семь, может, восемь. Классическая китайская прическа — что типа каре с длинной, по брови, челкой, черные волосы, ровно подстриженные, блестели в зеленоватом свете. Лица — кукольные, с высокими скулами, миндалевидными глазами и кожей, которую в моем мире называли фарфоровой. Никаких следов пластики — чистая, естественная красота, которая бывает только у детей.

Они были одеты в длинные халаты из грубой ткани, перехваченные поясами. На ногах — мягкие туфли. На шеях — амулеты, похожие на те, что носили искатели на Урале, но с другими символами.

— Он смотрит, — сказала одна из них, та, что была чуть смелее.

— Сяо Мэй, я позову дедушку, — ответила вторая.

— Не уходи, Сяо Линь! А вдруг он встанет?

Я попытался сесть, и мир качнулся. Девочки отшатнулись, но я удержался, опираясь на стену. Голова кружилась, но я не подавал виду.

— Не бойтесь, — слова вообще с трудом продирались через горло, а уж китайский. — Я не причиню вам вреда. – Кхм…Гха…

Девочки замерли. Та, что была Сяо Мэй, приоткрыла рот.

— Он говорит по-нашему, — прошептала она.

--- Так смешно, - заулыбались девочки.

— Ну как могу, — прохрипел я, стараясь улыбнуться. — Где я?

— В пещере, — ответила очевидное Сяо Линь, та, что была старше или просто спокойнее. — Мы нашли тебя у ручья. Ты был весь в крови, и мы подумали… подумали, что ты умрешь.

— Вы меня принесли сюда?

— Да, — Сяо Мэй кивнула. — Там далеко, и мы не могли оставить тебя. Дедушка говорит, что если кто-то ранен, надо помочь. Даже если это белый варвар.

— Сяо Мэй! — шикнула на нее сестра.

— А что? Он сам сказал, что не причинит вреда. И говорит по-нашему. Почти также смешно как Салары.

Я огляделся. Пещера была просторной, с ровными стенами, словно вырезанными в скале. В углу — очаг, в котором тлели угли. Над очагом — котел, от которого шел пар. Рядом — циновки, свертки, какие-то склянки. В отделке чувствовался восточный колорит, как в какой - нибудь дораме. Или дорамы корейские? Какая разница? В дальнем конце — темный проход, уходящий вглубь.

— Где ваш дедушка? — спросил я.

— Он ушел, — ответила Сяо Линь. — За травами. Сказал, что вернется к вечеру.

— Он будет сердиться, что вы меня принесли?

Девочки переглянулись. В их взглядах я прочитал то, что они не хотели говорить вслух. Но они рискнули.

— Мы не могли оставить тебя, — сказала Сяо Мэй. — Ты лежал у ручья, и кровь шла изо рта. Мы подумали, что ты умрешь.

--- Он уже успел рассердиться, поругаться и остыть

— Я не умер, — я провел рукой по груди. Ребра болели, но были целы. Каналы пульсировали, но не горели. Кто-то меня лечил. — Это вы меня вылечили?

— Немного, — призналась Сяо Линь. — Дедушка учил нас, как заживлять раны. Но мы не умеем делать это хорошо. Ты все равно был без сознания два дня.

— Два дня? — я попытался встать, но ноги не держали.

— Не вставай! — Сяо Мэй подскочила ко мне, попыталась удержать. — Ты еще слабый. Дедушка сказал, что твои каналы повреждены и что ты должен лежать.

— Дедушка видел мои каналы?

— Да, он осматривал тебя, когда вернулся. Сказал, что кто-то очень сильный пытался тебя убить. И что ты сам — очень сильный. И глупый. Чуть сам себя не убил.

Я не ответил. Я думал о том, что происходит. Две китайские девочки в пещере, где-то под Уралом. Старик, который лечит каналы. Зеленый свет, который идет от камня в стене. Это был не сон.

— Как вас зовут? — спросил я, хотя уже знал.

— Я Сяо Линь, — сказала спокойная.

— А я Сяо Мэй, — добавила смешливая. — Мы сестры. Близнецы. Дедушка говорит, что мы очень похожи. А как тебя зовут?

— Михаил, — ответил я. — Можно Миша.

— Ми-ша, — повторила Сяо Мэй, пробуя имя на вкус. — Странное имя. А где ты научился говорить по-нашему?

— Я учился, — ответил я. — Давно.

— А откуда ты?

— Да здесь рядом, — я посмотрел на выход из пещеры. — Село Долгоруковка.

Девчушки переглянулись. Сяо Линь подошла к очагу, помешала в котле:

— Ты голоден? Мы сварили кашу. Дедушка сказал, что тебе нужно есть, чтобы каналы восстановились.

— Не откажусь, — признался я. — Спасибо.

Она налила похлебку в глиняную миску, подала мне. Дали ложку, что удивительно, китайцы супы пьют а гущу едят палочками. Я ел медленно, чувствуя, как силы возвращаются. Девочки сидели рядом, смотрели, и я видел, что они хотят спросить еще, но боятся.

— Спрашивайте, — сказал я. — Я отвечу.

— Ты правда убил того монстра? — выпалила Сяо Мэй. — Дедушка сказал, что вы оба упали с обрыва, но монстр разбился, а ты выжил.

— Я не знал, что он разбился, — ответил я. — Я потерял сознание.

— Он разбился, — серьезно сказала Сяо Линь. — Дедушка видел. Он лежит внизу, у подножия скалы. Говорит, что его шкура стоит дорого, но это твоя добыча. Его пака никто не съел, здешние монстры бояться запаха.

— Я разберусь, — сказал я. — Если смогу встать.

— Не сейчас, — покачала головой Сяо Линь. — Сначала надо вылечиться.

Я кивнул. Она была права.

Мы сидели в пещере, и я слушал, как капает вода, как где-то далеко шумит ветер. Две маленькие девочки спасли мне жизнь. Две китайские девочки, которые говорили на Цинхайхуа, который я знал. Девочки, которые рискнули принести белого варвара в пещеру своего дедушки. И не верь тут в совпадения.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо, что не оставили меня умирать.

— Дедушка говорит, что за добро платят добром, — ответила Сяо Мэй. — А ты, когда выздоровеешь, что будешь делать?

— Пока не знаю, — сказал я. — Мне бы в себя прийти, и моим сообщить. Они будут искать.

Девочки улыбнулись, и в пещере стало светлее.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые открытия. Новые возможности.

А пока — отдых.

Глава 9. Пробуждение.

Я проснулся от того, что кто-то осторожно трогал мой лоб. Пальцы были маленькими, теплыми, и я почувствовал, как Пустота течет от них в мои каналы, залечивая, успокаивая.

— Он просыпается, — сказал голос. Сяо Мэй.

— Отойди, не мешай, — ответил второй. Сяо Линь.

Я открыл глаза. Свет был тем же — зеленоватым, от камня в стене. Девочки сидели рядом, и я увидел, как их пальцы светятся тем же светом, что и камень. Зеленым. Целительским.

— Ты как? — спросила Сяо Линь, убирая руки.

— Лучше, — ответил я. Голос был хриплым, но это было уже не важно.

И тут я услышал его. Голос в голове. Тот же, что и раньше, но другой. Глубже. Четче. И слова — не просто строки, а живое, пульсирующее присутствие.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: АКТИВАЦИЯ]

Версия: 2.0.

Статус: интеграция завершена.

Режим: интерактивный.

Примечание: теперь вы можете запрашивать историю изменений характеристик и навыков мысленно. Я буду фиксировать каждое улучшение.

Я моргнул. Голос был похож на мой собственный, но холоднее. Беспристрастнее.

— Ты чего замолчал? — спросила Сяо Мэй, наклоняясь ко мне. — Голова болит?

— Нет, — я сел, опираясь на стену. — Просто… задумался.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ЗАПРОС СТАТУСА]

Физические характеристики:

Сила: 26.4 → 43.7 (+17.3)

Ловкость: 29.5 → 48.2 (+18.7)

Выносливость: 27.8 → 46.5 (+18.7)

Восстановление: 23.1 → 41.3 (+18.2)

Параметры Пустоты:

Сила души: 89.7 → 107.4 (+17.7)

Пропускная способность: 72.8% → 78.3% (+5.5%)

Контроль Пустоты: 12.5 → 14.2 (+1.7)

Управление силой души: 11.8 → 13.5 (+1.7)

Состояние каналов:

Перегрузка: 70%

Повреждения: 15%

Примечание: каналы были обработаны неизвестной целительской техникой высокого уровня. Восстановление ускорено.

Я смотрел на цифры и не верил своим глазам. Сила души перевалила за сотню. Это был уровень архимагистра. Но каналы… семьдесят процентов перегрузки, пятнадцать — повреждений. Если бы не тот, кто меня лечил, я бы уже не проснулся.

— Кто меня лечил? — спросил я, глядя на девочек. — Ваш дедушка?

— Дедушка, — кивнула Сяо Линь. — Он сказал, что твои каналы были как рваные нитки. Что ты использовал силу, которую не мог выдержать. Что ты почти умер.

— Возможно, так и было, — покивал я.

— А теперь ты почти здоров, — добавила Сяо Мэй. — Дедушка говорит, что через неделю сможешь ходить. А через месяц — бегать.

— Через месяц, — я усмехнулся. — Это долго.

— Не долго, — серьезно сказала Сяо Линь. — Ты мог бы умереть. А так — через месяц будешь как новенький.

Я хотел ответить, но нейроинтерфейс выдал новое сообщение. Оно было другим. Тревожным.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ОБНАРУЖЕНЫ ИСТОЧНИКИ ПУСТОТЫ]

На 2 часа фиксируются аномалии:

Источник 1: уровень мастер-целитель (пиковый).

Физические характеристики: сила 22.4, ловкость 24.1, выносливость 23.8.

Источник 2: уровень мастер-целитель (пиковый).

Физические характеристики: сила 21.9, ловкость 23.7, выносливость 23.2.

Примечание: оба источника обладают аномальными для их возраста параметрами.

Я поднял голову. Девочки сидели передо мной, и я смотрел на них — на их маленькие руки, на их лица, на их глаза, в которых горел зеленый свет.

— Это вы, — сказал я. — Вы меня лечили.

— Мы помогали дедушке, — ответила Сяо Линь. — Он сказал, что нам нужна практика.

— Вы — мастера-целители. Пиковые мастера.

Сяо Мэй хихикнула:

— Дедушка говорит, что у нас талант. Но мы еще маленькие. Нам нужно учиться.

Я смотрел на них и чувствовал, как мир переворачивается. Две семи, возможно восьмилетние девочки, которые просто встретились в случайной пещере, были мастерами-целителями. У них были физические характеристики, о которых могли мечтать взрослые искатели. И они помогали своему дедушке лечить меня.

— Вы гении, — сказал я.

— Дедушка говорит, что мы просто стараемся, — ответила Сяо Мэй. — А гении — это те, кто не старается, а у них все равно получается.

Я не нашел, что ответить.

Девочки принесли еду — суп, похожую на тот, что я ел вчера, но с добавлением каких-то трав, от которых язык немел, а потом во рту становилось сладко. Я ел, чувствуя, как силы возвращаются, и смотрел на них.

Они сидели рядом, на корточках, и смотрели на меня с тем же любопытством, что и вчера. Но теперь в их взглядах было что-то еще. Оценка.

— Ты сильный, — сказала Сяо Линь. — Дедушка говорит, что твоя душа — как огонь. Яркий. Очень яркий.

— Я тренировался, — ответил я.

— Тренировался, — повторила Сяо Мэй. — А где ты тренировался? В зоне?

— В зоне, — кивнул я. — Где еще можно быстро развить потенциал?

— А зачем развивать быстро? — девочки переглянулись. — Тебя хотят убить? Или кого - то дорогого для тебя?

— И то, и то. Непросто мне пришлось в Империи.

— Империи, — Сяо Линь задумалась. — Это какая? Российская, Алеутская или Великобритания?

— Да - а, — протянул я, удивляясь информированности девочек. — Российская Империя.

— Дедушка рассказывал, — сказала она. — Говорил, что там живут белые варвары, которые не умеют лечить, но умеют убивать. Ты умеешь убивать?

— Умею, — честно ответил я. — Но я умею и защищать.

— Дедушка говорит, что это одно и то же, — вставила Сяо Мэй.

Я не стал спорить.

Они помолчали, потом Сяо Линь спросила:

— А как ты оказался здесь? В черной зоне провинции Цинхай, да еще почти на границе с ядром?

Я замер. Провинция Цинхай. Китай. Тибетское нагорье. Тысячи километров от Урала. От Долгоруковки. От Перми. Теперь понятен необычный для Урала язык

— Что? — переспросил я.

— Ты не знал? — удивилась Сяо Мэй. — Ты что, пришел сюда пешком из России?

— Я упал с обрыва, — медленно сказал я. — Там, где мы дрались с Альфой. Я думал, что это все еще Урал. Те же горы, тот же лес.

— Урал далеко, — покачала головой Сяо Линь. — Очень далеко. Здесь горы Цинхай. Здесь черная зона, которая называется «Долина Дракона». Дедушка говорит, что все зоны связаны между собой через черные тропы. О них мало кто знает, еще меньше могут по ним ходить. Может быть, ты прошел по одной из них.

Я сидел, пытаясь переварить информацию. Черная зона на Урале. И теперь — черная зона в Цинхае. Они были связаны. Какими - то черными тропами, о которых мало кто знал. По крайней мере, я даже легенд не слышал.

— Дедушка говорил, что зоны — это не просто места, — сказала Сяо Мэй. — Это нити. Они тянутся под землей, соединяются, расходятся. Как корни дерева.

— А ядро? — спросил я. — Что в ядре?

Девочки переглянулись.

— Никто не знает, — ответила Сяо Линь. — Те, кто туда ходил, не возвращались. Или возвращались не теми.

Я хотел спросить еще, но в этот момент я почувствовал его. Не нейроинтерфейс, не каналы — что-то другое. Древнее. Огромное. Оно приближалось, и воздух в пещере стал тяжелым, как перед грозой.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ОБНАРУЖЕН ИСТОЧНИК ПУСТОТЫ]

Уровень: превышает лимит измерения.

Оценка: более 150 единиц силы души.

Точное значение: недоступно.

Предупреждение: этот источник обладает критической мощностью. Рекомендуется соблюдать осторожность.

Я не успел ответить. В проходе, ведущем в глубину пещеры, появилась фигура. Старик. Высокий, худой, с длинной седой бородой, заплетенной в косу. На нем был длинный халат из темной ткани, расшитый серебряными нитями, которые светились в зеленоватом сумраке. В руках — посох, такой же, как у Игнатия, но другой. Старше. Мощнее. Обвитый искусно вырезанным драконом в навершии.

Он смотрел на меня, и я видел его глаза. Черные, глубокие, в которых отражались не меньше чем века.

— Ты проснулся, — сказал он на Цинхайхуа. Голос был спокойным, но я чувствовал, что под этой спокойной — сила, которая могла стереть меня в порошок.

— Скорее ожил, — ответил я. — Спасибо. Вы меня спасли.

— Не я, — он усмехнулся. — Мои внучки. Они нашли тебя у ручья и притащили сюда. Я только помог.

Он подошел ближе, и я увидел, как Пустота течет вокруг него. Не как у Игнатия — не грубо, не напористо. Мягко. Плавно. Как вода. И в этой воду будто стягивали канаты — синие, толстые, пульсирующие.

— Вы целитель, — сказал я. — Но не только.

— Я много кто, — он сел напротив, скрестив ноги. — А ты — воин. Я видел твои каналы. Они выжжены, но держатся. Ты использовал кристалл, чтобы прорваться. Рисковал.

— Рисковал, — кивнул я.

— И победил, — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Не каждый выживает после такого.

— Мне повезло.

— Повезло ему, — повторил он. — А теперь скажи мне, белый варвар, который говорит на нашем языке, как ты оказался в моей зоне?

Я рассказал. Коротко, без подробностей. Про Урал, про Альфу, про погоню, про бой, про обрыв. Старик слушал, не перебивая. Девочки сидели рядом, смотрели на меня широко раскрытыми глазами.

— Значит, ты из России, — сказал он, когда я закончил. — С Урала. Давно я там не был. Лет сто, наверное.

— Сто лет? — я не удержался.

— А ты думал, мы, китайцы, не путешествуем? — он усмехнулся. — Черные зоны соединяют мир. Не только Россию и Китай. Весь мир. И тот, кто умеет ходить по ним, может быть где угодно.

— Вы ходили по зонам?

— Ходил, — он посмотрел в огонь, и я увидел, как его глаза стали далекими. — Молодым. Когда был сильным. Теперь я старый. Сижу здесь, учу внучек. А мир крутится без меня.

— Вы не старый, — сказал я. — Ваша сила… я никогда не видел такой.

— Сила, — он усмехнулся. — Сила не главное. Главное — знать, когда ее использовать. А когда — не использовать. Ты это знаешь?

— Пытаюсь понять, — ответил я.

—Пытайся, — он поднялся. — Ты будешь здесь, пока не поправишься. Потом — поговорим. А сейчас — отдыхай.

Он ушел в глубину пещеры. Девочки остались.

— Не бойся дедушку, — сказала Сяо Мэй. — Он добрый. Просто старый и ворчливый.

— Я не боюсь, — ответил я. — Я уважаю.

— Это хорошо, — серьезно сказала Сяо Линь. — Дедушка говорит, что уважение — это первое, чему нужно учиться. А все остальное — потом.

Я кивнул. Закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые открытия. Новые вопросы.

А пока — отдых.

Глава 10. Знакомство.

Старик ушел в глубину пещеры, и тишина, оставшаяся после него, была тяжелой, как вода в глубоком колодце. Я сидел, прислонившись к стене, и чувствовал, как каналы пульсируют, как нейроинтерфейс пересчитывает, анализирует, фиксирует каждое изменение.

— Ты не спишь, — сказала Сяо Мэй, подходя ближе. — Хочешь еще супа?

— Нет, спасибо, — ответил я. — Я хочу понять. Где я? Что это за место? Как я сюда попал?

Девочки переглянулись. Сяо Линь села напротив, сложив руки на коленях, как делают взрослые, когда собираются говорить о чем-то серьезном. Сяо Мэй примостилась рядом, и я заметил, как ее пальцы начали светиться зеленым, успокаивая воздух вокруг.

— Ты упал с обрыва, — начала Сяо Линь. — Это мы знаем. Дедушка говорит, что обрывы в зонах — это не просто обрывы. Это места, где энергия Пустоты создает завихрения и образует норы или провалы на Черные тропы.

— Норы? — переспросил я.

— Дедушка говорит, что черные зоны — это не просто места на земле. Это узлы. Они соединены друг с другом надпространственными путями. Иногда путям требуется энергия, они открываются, и тогда можно пройти из одной зоны в другую.

— Как по мосту? — я попытался интерпретировать слова Сяо Мэй о черных тропах.

— Не как по мосту, — покачала головой Сяо Линь. — Как… как через дверь, которая открывается на некоторое время. Дедушка называет это «импульсом». Когда импульс проходит, дверь открывается. Если ты в этот момент рядом — ты можешь перейти. Если нет — не сможешь.

— И я попал в импульс?

— Ты упал, — сказала Сяо Мэй. — И, наверное, энергия Альфы привлекла внимание путей, они открыли дверь, куда ты провалился. А она закрылась за тобой. Дедушка говорит, что так иногда бывает. Люди падают, а оказываются в другом месте. Он видел такое.

— Часто?

— Нет, — ответила Сяо Линь. — Редко. Очень редко. Импульсы бывают не каждый день. Должно сложиться много факторов. И не каждый их ощущает. Нужно быть… особенным.

— Я не особенный, — сказал я, хотя нейроинтерфейс уже выдал статистику, которая говорила обратное.

— Дедушка говорит, что ты особенный, — возразила Сяо Мэй. — Он сказал, что твоя душа — как огонь. Очень яркий. И что ты умеешь расти. Быстро. Очень быстро.

— А вы? — спросил я, глядя на них. — Вы тоже растете быстро?

Девочки снова переглянулись. Сяо Линь опустила глаза, и я понял, что задела что-то важное.

— Нам восемь лет, — сказала она тихо. — Нашим родителям было… было двадцать восемь, когда они погибли. Война кланов.

— Война кланов? — я почувствовал, как внутри все сжимается.

— Давно, — добавила Сяо Мэй, и в ее голосе не было детской легкости. — Мы были еще маленькие. Дедушка рассказывал. Два клана, сильные, богатые, захотели забрать нас. Не спрашивая.

— Забрать?

— Мы целители, причем с рождения, — сказала Сяо Линь. — Дедушка говорит, что целителями рождаются редко. Очень редко. А близнецы-целители — это почти никогда. Кланы узнали, что моя мать родила нас, и захотели забрать. Одну девочку — в один клан. Вторую — в другой.

— Чтобы вы работали на них, — понял я.

— Да, — кивнула Сяо Мэй. — Чтобы лечили их воинов. Чтобы делали их сильными. Чтобы повышали престиж клана одним своим присутствием. Они не спрашивали, хотим ли мы. Они просто решили.

— А ваш дедушка?

— Дедушка тогда был далеко, — голос Сяо Линь стал тише. — Он давно ушел в зону, искал что-то. Он не знал, что кланы готовят войну. Ему это в голову не пришло. Просто его давно никто не видел, и забыли о его мощи. Когда он вернулся, было поздно.

— Родители погибли, — закончила Сяо Мэй. — А дедушка… дедушка разозлился. Очень разозлился. Он пошел в те кланы и… и уничтожил их.

— Уничтожил? — я смотрел на маленьких девочек, которые говорили о смерти так, как будто это было что-то обычное.

— Полностью, — сказала Сяо Линь. — Дедушка говорит, что использовал технику «Гнев Океана». В свое время он получил прозвище из - за этой техники. Волна цунами смыла все. И дома, и людей, и скот. Даже кошек и собак. Он говорит, что золотая техника не разбирает, кто под нее попал. Она просто сносит все.

— Золотая техника? — я вспомнил синие канаты, которые видел в Пустоте старика. Темно синие, как океан.

— Дедушка — маг воды, — сказала Сяо Мэй. — Самый сильный в Цинхае. Раньше. Теперь он старый, и все думали, что он умер. А он живет здесь, с нами.

— Он нас учит, — добавила Сяо Линь. — Учит лечить. Учит защищаться. Учит быть сильными.

— Чтобы никто никогда не посмел нас забрать, — закончила Сяо Мэй.

Мы замолчали. В пещере было тихо, только капала вода, да где-то далеко шумел ветер.

— Это хороший повод для роста, мотивирующий — сказал я, и сам удивился своим словам. – Если нужна будет помощь, обращайтесь.

— Ты раненый, — усмехнулась Сяо Мэй. — Ты сначала себя вылечи.

— Ну, я сейчас несколько не в форме, — не отступал я. — Но в будущем, обязательно.

Девочки посмотрели на меня, и в их глазах я увидел то, что редко видишь у детей. Осторожность. Недоверие. Но еще — надежду.

— Хорошо, — сказала Сяо Линь. — Мы посмотрим.

Старик пришел через час. Я сидел у очага, глядя, как девочки возятся с котлом, и чувствовал, как силы возвращаются. Нейроинтерфейс фиксировал каждое изменение, каждый процент восстановления.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС ВОССТАНОВЛЕНИЯ]

Каналы: перегрузка 70% → 65%, повреждения 15% → 12%.

Прогноз: полное восстановление через 10-12 дней при текущем режиме.

— Ты быстрее, чем я думал, — сказал старик, садясь напротив. — Я ожидал, что недели через две начнешь двигаться. А ты уже сидишь.

— Я быстро восстанавливаюсь, — ответил я.

— Восстанавливаешься, — он усмехнулся. — Вижу. Твои каналы… они неправильно развиты. Слишком быстро. Ты форсировал рост, и они пошли не туда. Как дерево, которое тянут вверх, не давая корням укрепиться.

— Я подозревал, — кивнул я. — Но выбора не было.

— Выбор всегда есть, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не укор, а понимание. — Но иногда выбор делают за нас. Я тоже так рос. Молодым. Быстро. Потом пожалел.

— А теперь?

— Теперь я старый, — он усмехнулся. — И у меня есть время, чтобы исправить то, что я сломал в молодости. И чтобы научить других, как не ломать себя.

Он поднял руку, и я увидел, как Пустота течет вокруг его пальцев. Синяя. Прозрачная. Как вода.

— Ты видел мою сеть потоков, — сказал он, заметив, что я смотрю.

— Видел, — признал я. — Синие. И много.

— Вода, — он кивнул. — Моя стихия. Я учился у старого монаха в горах Тибета. Он говорил, что вода — самая гибкая из стихий. Она принимает любую форму, но остается собой. Она течет туда, где нужно, и останавливается там, где нужно. Она может быть мягкой, как шелк, и твердой, как сталь.

— А я? — спросил я. — У меня есть стихия?

— Пока твоя стихия — Пустота, — он посмотрел на меня. — Чистая. Без примесей. Но настоящая специализация начнется на пике архимагистра шестой ступени, но и у магистров начинаются некоторые отголоски, или скорее загрязнения Пустоты. Тебя это не коснулось. Это редко. Очень редко. Обычно Пустота окрашивается тем, что внутри человека. Гневом, страхом, радостью. И стихия вплетается сама. А у тебя — нет. Ты чист.

— Это хорошо?

— Это опасно, — он покачал головой. — Чистая Пустота не знает границ. Она может расти бесконечно. Можно освоить все стихии, или очень глубоко влезть в одну. Но это может и сжечь тебя, если ты не научишься ее контролировать. Ты уже близок к этому. Еще немного, и ты бы сгорел.

— Я… почувствовал, — тихо сказал я.

— Теперь ты знаешь, — он поднялся. — Пойдем. Я покажу тебе кое-что.

Он повел меня в глубину пещеры. Девочки хотели идти с нами, но старик покачал головой:

— Останьтесь. Приготовьте ужин. Это только для него.

Мы шли по узкому проходу, и стены светились тем же зеленым светом, что и камень в главной пещере. Я чувствовал, как Пустота пульсирует вокруг, как каналы откликаются на нее, как нейроинтерфейс фиксирует каждое изменение.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ОБНАРУЖЕН ИСТОЧНИК ПУСТОТЫ]

Характер: древний.

Природа: неизвестна.

Уровень: не поддается измерению.

Мы вышли в зал, который был больше, чем тот, где я очнулся. В центре, на постаменте из черного камня, лежал кристалл. Он был огромным — размером с меня, пульсирующим, живым. Зеленый свет, который я видел в пещере, исходил от него.

— Что это? — спросил я.

— Кровь, — ответил старик. — Окаменевшая кровь. Кровь существа, которое жило здесь задолго до нас. Которое было сильнее, чем мы можем представить.

— Существа? — я подошел ближе, чувствуя, как каналы расширяются, как Пустота внутри начинает пульсировать в такт с кристаллом.

— Я не знаю, как его назвать, — старик встал рядом. — Мой учитель говорил, что это был дракон. Или бог. Или что-то, что было до богов. Но это не важно. Важно то, что его кровь исцеляет.

— Исцеляет?

— Да, — он кивнул. — Когда я нашел этот камень, я был молод и глуп. Я думал, что могу использовать его силу. Я ошибался. Но я научился использовать его свет. Он восстанавливает каналы. Правит то, что было сломано.

— И вы хотите, чтобы я…

— Сядь, — сказал он. — Сядь и смотри.

Я сел на пол, скрестив ноги. Кристалл пульсировал, и я чувствовал, как свет проникает в меня, как он течет по каналам, выправляя то, что было искривлено быстрым ростом.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ОБНАРУЖЕНО ВОЗДЕЙСТВИЕ]

Источник: окаменевшая кровь неизвестного существа.

Эффект: коррекция каналов, устранение искривлений, восстановление структуры.

Прогноз: полное восстановление за 5-6 дней.

— Ты чувствуешь? — спросил старик.

— Чувствую, — ответил я. — Он правит меня. Как дерево, которое выпрямляют.

— Как дерево, которое направляют, — поправил он. — Ты сам растешь. Кровь только помогает тебе расти правильно.

Мы сидели в тишине, и я чувствовал, как каналы выпрямляются, как сила души перестает рваться наружу, а течет ровно, спокойно.

— Дедушка, — спросил я, и сам удивился, что назвал его так. — Какой у вас ранг?

Он усмехнулся:

— Ранг? Ты о классификации гильдии?

— Да, — кивнул я. — У нас, в России, есть постигающие, ученики, подмастерья, мастера, магистры, архимагистры. Я сейчас вроде на уровне архимагистра, но каналы не дотягивают даже до первой ступени магистра. Вы — выше.

— Выше, — он посмотрел на кристалл. — Архимагистром первой ступени я был лет двести назад. Тогда моя сила души была около ста восьмидесяти-двухсот единиц. По вашей шкале.

— Двести? — я не удержался. — Это в два раза больше, чем у архимагистра.

— В два раза, — он кивнул. — Но это было давно. Я стал старше, и сила ушла. Или не ушла, а изменилась. Теперь я не знаю, сколько во мне единиц. Я просто знаю, что я сильный.

— А что выше архимагистра? — спросил я, чувствуя, что сейчас услышу то, чего нет в книгах.

— Ты хочешь знать? — он посмотрел на меня. — Ты готов?

— Готов, — ответил я.

— Архимагистр — это только начало, — сказал он. — В Китае мы называем этот уровень «Дашимоши». Мастер Пустоты. За ним идет «Тяньжэнь» — Небесный человек. По-вашему — Трибун духа. У него три ступени. Дальше — «Шэньжэнь». Духовный человек. О нем я знаю только из легенд. А дальше… дальше тебе рано.

— Рано, — повторил я, чувствуя, как слова врезаются в память.

— Рано, — он поднялся. — А теперь иди. Отдыхай. Завтра продолжим.

Я встал, поклонился ему. Не так, как кланяются генералам или начальникам. Как кланяются учителям.

— Спасибо, дедушка.

— Не за что, — он усмехнулся. — Ты платишь желанием, а главное умением учишься. А учиться — это самое главное.

Дни шли. Я сидел перед кристаллом, смотрел на его свет, и чувствовал, как каналы выпрямляются. Нейроинтерфейс фиксировал каждое изменение, но старик предупреждал не торопиться.

— Ты хочешь встать уже завтра, — сказал он на второй день, когда я попытался подняться раньше времени. — Но корни дерева растут медленно. Если поторопишься, сломаешь то, что только начал править.

— Я понимаю, — ответил я, опускаясь обратно.

— Понимать мало, — он покачал головой. — Надо чувствовать. Твое тело говорит тебе: «Отдыхай». А ты говоришь: «Я должен». Это неправильно.

Я слушал. И Пустота раскрывалась совсем с другой стороны.

Девочки приходили каждый день. Они приносили еду, меняли повязки, смотрели, как я сижу перед кристаллом. Иногда они садились рядом и тоже смотрели. Я чувствовал, как их зеленый свет переплетается с моей Пустотой, как они учатся, наблюдая за моими каналами.

— Ты стал другим, — сказала Сяо Мэй на третий день. — Раньше ты был как сжатая пружина. Теперь — как вода.

— Я тоже начал это понимать, — ответил я.

— Мы раду, что ты умеешь слушать, — серьезно сказала Сяо Линь. — Дедушка говорит, что учиться надо всю жизнь.

На четвертый день старик разрешил мне ходить по пещере. Я двигался медленно, чувствуя, как каналы пульсируют, но не горят. Нейроинтерфейс выдавал сводки.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС ВОССТАНОВЛЕНИЯ]

День 1: перегрузка 65% → 58%, повреждения 12% → 8%.

День 2: перегрузка 58% → 49%, повреждения 8% → 4%.

День 3: перегрузка 49% → 38%, повреждения 4% → 1%.

День 4: перегрузка 38% → 27%, повреждения 1% → 0%.

— Почти, — сказал старик, глядя на меня странным отреченным взглядом. — Но не спеши. Каналы выпрямились, но они еще слабы. Как молодая ветка. Ей нужно время, чтобы окрепнуть.

— Сколько? — спросил я.

— Неделю, — он подумал. — Может, две. Твоя техника ускоряет процесс, но я не знаю, как она работает. Я вижу, что твое тело выполняет какие то техники. Само, без твоего участия. Твое сознание превратило путь возвышения в таблицу цифр, сотни лет назад такие мне встречались. Нет информации что с ними стало. Знаю только, что это помогает, но и мешает.

— Мешает? — я удивился.

— Ты привык полагаться на них, — он посмотрел на меня. — На цифры, на расчеты. А нужно чувствовать. Твое тело — не машина. Оно живое. Оно дышит. И если ты будешь слушать только цифры, пропустишь то, что важнее.

Я задумался. Он был прав.

На пятой день старик начал учить меня медитации. Мы сидели перед зеленым камнем, и он говорил, а я слушал.

— Закрой глаза, — сказал он. — Забудь о цифрах. Забудь о том, что ты должен стать сильнее. Просто смотри.

Я закрыл глаза. Внутри была Пустота. Она текла ровно, спокойно, как река.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу, — ответил я.

— Это твоя река. Она всегда была здесь. Но ты не давал ей течь. Ты толкал ее, заставлял ускоряться. А нужно просто смотреть.

Мы сидели в тишине, и я смотрел. Пустота текла, и я чувствовал, как каналы становятся шире, но не от напряжения — от покоя.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ФИКСАЦИЯ]

Контроль Пустоты: 14.2 → 14.5

Управление силой души: 13.5 → 13.8

— Хорошо, — сказал старик. — Теперь попробуй направить ее. Не толкать. Не заставлять. Просто… предложить.

Я попробовал. Пустота послушалась. Она потекла туда, куда я хотел, мягко, плавно.

— Ты понял, — он кивнул. — Теперь запомни это чувство.

На шестой день девочки показали мне, как они лечат. Мы сидели в главной пещере, и они рассказывали, а я слушал.

— Мы не умеем делать большие техники, — говорила Сяо Линь. — Только маленькие. Заживлять раны, убирать боль, восстанавливать каналы. Дедушка говорит, что для большого нужно много силы. А мы еще маленькие.

— Но мы учимся, — добавила Сяо Мэй. — Каждый день. Скоро будем уметь все.

— А вы можете показать? — спросил я.

Они показали. Положили руки на мое плечо, где была старая рана, и я почувствовал, как зеленый свет течет внутрь, залечивая то, что еще не зажило до конца.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ОБНАРУЖЕНО ВОЗДЕЙСТВИЕ]

Источник: Сяо Линь, Сяо Мэй (мастера-целители).

Эффект: ускорение регенерации, снятие остаточного напряжения.

— Вы сильные, — сказал я.

— Мы стараемся, — ответила Сяо Мэй.

На седьмой день старик сказал, что я могу попробовать использовать Пустоту. Не для боя, не для техник — просто выпустить ее наружу, как учили.

Я поднял руку. Пустота потекла по каналам, вышла на ладонь, сформировала шар. Слабый, почти прозрачный, но живой.

— Хорошо, — кивнул старик. — Теперь убери.

Я убрал.

— Ты не спрашиваешь, почему я не даю тебе тренироваться, — заметил он.

— Вы сказали: не торопиться, — ответил я.

— Ты понимаешь, — он усмехнулся. — Это хорошо.

Две недели пролетели как один день. Я сидел перед зеленым камнем, слушал старика, учился у девочек. Нейроинтерфейс фиксировал изменения, но я старался не смотреть на цифры. Я учился чувствовать.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ИТОГОВАЯ СВОДКА]

Физические характеристики:

Сила: 43.7 → 45.2 (+1.5)

Ловкость: 48.2 → 49.8 (+1.6)

Выносливость: 46.5 → 48.1 (+1.6)

Восстановление: 41.3 → 43.0 (+1.7)

Параметры Пустоты:

Сила души: 107.4 → 108.9 (+1.5)

Пропускная способность: 78.3% → 79.5% (+1.2%)

Контроль Пустоты: 14.2 → 15.1 (+0.9)

Управление силой души: 13.5 → 14.3 (+0.8)

Состояние каналов: стабильно, перегрузка 5%, повреждения 0%.

На душе было спокойно, и хотя я знал, что меня ждут и скорее всего, ищут, меня это не сильно беспокоило. Гонку пора было приостановить. Пора было понять, кто я для себя и кто я для других.

Вопрос не праздный.

Глава 11. Решение.

Еще через три дня старик сказал, что каналы восстановлены полностью.

— Твои каналы стали дышать спокойно, — сказал он, осматривая меня своим внутренним взором. — Теперь они чисты. Ты можешь использовать Пустоту, не рискуя сломаться.

Я сидел перед зеленым камнем, чувствуя, как силы возвращаются. Нейроинтерфейс фиксировал стабильность.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Каналы: перегрузка 2%, повреждения 0%.

Сила души: 108.9

Пропускная способность: 79.5%

- Я чувствую в тебе какие то сомнения, - проговорил дед Сяо. – Они приносят дисбаланс в твое равновесие.

- Просто все эти месяцы я двигался вперед, не разбирая дороги. – Я сел поудобнее, - теперь пытаюсь понять, что меня на это побудило. Рост я понимаю, для только что получившего дар Пустоты – новизна и новые возможности. Но почему я почти всем так доверял? Практически не сомневался в правильности своих действий. Я понимаю, что это люди крестного…

- Стоп, - остановил меня старик, - ты начал стремительно развиваться после встречи с крестным? Действовать уверенно и бескомпромиссно? Доверять его людям?

- Примерно так и было, - задумчиво произнес я.

- Крестный по Пустоте назван не для красивого слова, - продолжил старый мастер. – Именно так я почувствовал беду с внучками в свое время. И, я думаю, сейчас твой крестный чувствует, что с тобой все в порядке. А твои действия это мощное пожелание направленное на твою душу, с желанием роста и большего доверия тем людям, которых он знает и кому доверяет сам. Это сбросилось, когда ты достиг достаточной силы. Кто твой крестный?

- Светлейший князь Долгоруков, генерал – адъютант Свиты.

- Михаил или Александр?

- Александр Михайлович, - пробормотал я, думая как мало я знаю о своих родственниках и попечителях.

- Этот шкет? Надеюсь, он до архимагистра второй ступени дорос. Смотрю, ты у нас не простой парень, да? – он ехидно улыбнулся. – Теперь расскажи, что ты хочешь.

— Хочу разобраться, — я замялся, подбирая слова. — Я не знаю, сколько времени мне понадобится, но я чувствую, что не могу вернуться сейчас. Но мои люди будут искать, рисковать. Я должен связаться с ними, но артефакт дальносвязи, - я достал маленькую коробочку – дает связь на двести верст. Вот чем я озабочен.

Старик молчал, глядя на меня. Потом усмехнулся:

— Ты не простой маг. Думаешь о своих людях, которым до конца не доверяешь, но беспокоишься о них

— Я должен, — ответил я. — Они ждут. Но я не хочу, чтобы они искали, рискуя жизнью зря.

Старик долго смотрел на меня, потом кивнул:

— Хорошо. Можешь остаться на время, пока не разберешься в себе. А сообщить о себе ты сможешь по маготелеграфу в Голмуде. Он от нас где то в двухстах двадцати ли. Дня через три прогуляемся.

— Спасибо, — ответил я, чувствуя, как облегчение растекается по телу. — Я не забуду.

Девочки, сидевшие в углу и слушавшие наш разговор, переглянулись. В их глазах я увидел радость, смешанную с тревогой.

— Ты правда останешься? — спросила Сяо Мэй.

— Правда, — ответил я.

— Надолго?

— Не знаю. Но я не уйду, пока не разберусь в своих тараканах.

Сяо Линь захихикала и подошла, взяв меня за руку:

— Это хорошо. Мы покажем тебе, как растут травы. И как готовить лекарства. Дедушка говорит, что это полезно для тех, кто не дружит со спокойствием.

Я улыбнулся:

— Покажете.

Я жил в пещере, учился у старика, помогал девочкам. Время здесь текло иначе — медленно, тягуче, как смола. Не было привычного расписания, тренировок, боев. Были только зеленый свет камня, тишина и голос старика.

— Ты слишком много думаешь, — сказал он однажды, когда я сидел перед камнем, пытаясь уловить движение нитей. — Твоя голова полна планов, расчетов, цифр. А нужно, чтобы она была пустой. Только тогда Пустота сможет войти.

— Как сделать ее пустой? — спросил я.

— Не делать, — он усмехнулся. — Просто перестать думать. Смотреть. Слушать. Чувствовать.

Я пробовал. Получалось плохо. Мысли возвращались снова и снова — Долгоруковка, Игнатий, Настя, кристаллы, планы. Я скучал. Не по боям, не по силе — по людям.

— Ты скучаешь, — сказала Сяо Линь однажды, когда я сидел у выхода из пещеры, глядя на закат. — Я вижу.

— Скучаю, — признался я.

— По кому?

— По многим. По друзьям. По тем, кто меня ждет.

— А по девушке? — вмешалась Сяо Мэй, появляясь из-за спины сестры.

Я промолчал. Они переглянулись и засмеялись.

— Краснеешь! — закричала Сяо Мэй. — Как помидор!

— Сяо Мэй, не смейся над старшими, — одернула ее сестра, но сама улыбалась.

— Ладно, — сказал я. — По девушке тоже. Ее зовут Настя.

— На-стя, — повторила Сяо Мэй, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. А она красивая?

— Очень, — ответил я.

— А ты ей письмо написал? — спросила Сяо Линь.

— Напишу — я покачал головой. — Как только доберусь до маготелеграфа.

Утром старик посадил меня перед зеленым камнем и сказал:

— Смотри. Не на камень. На Пустоту вокруг.

Я смотрел. Часами. Пустота текла, как река. Иногда она ускорялась, иногда замедлялась. В ней были узоры, которые я не понимал.

Сначала ничего не получалось. Потом я начал чувствовать, как потоки откликаются на мое присутствие. Они тянулись ко мне, как корни к воде.

— Хорошо, — сказал старик. — Теперь попробуй притянуть потоки, закручивая их, направляя в душу. Ты очень быстро поднял силу души, но каналы еще не доросли до таких резервов. Твое сознание очень плохо управляет силой Пустоты. Твои техники достигли уровня «стали», - он прогулялся от одной стены пещеры до другой и остановился напротив меня. – «Сталь» - это уровень хорошего мастера, магистр – «бронза», а вот начинающий архимагистр должен иметь техники уровня «серебро». Лучше в идеальном исполнении. Тело твое тоже очень слабое, для почти архимагистра, и если не считать количества пустоты, ты - начинающий магистр, может чуть сильнее хороших представителей этого ранга.

Удар по моему достоинству был, конечно, серьезный, хотя в глубине души я примерно так и считал, разве что надеялся на большее.

- У меня будут некоторые дела в провинциях, - оповестил меня дед Сяо. – Напиши письма, я отправлю в Голмуде, взять с собой тебя не смогу. До таких дел ты еще не дорос, да и не стоит тебе светиться в Китае. По крайней мере - пока.

Я кивнул, определенно понимая, что создаю лишние проблемы, поэтому даже не стал возражать. Здесь мне дали те знания, которых я не нашел в книгах, и мне о них никто не рассказал. Интересно почему? Время вопросов придет потом, а пока буду выжимать все, чему смогу обучиться, и все чему позволят.

Следующие четыре дня я помогал девочкам. А они учили меня лечить — не Пустотой, а травами, которые росли вокруг.

— Это красноцвет, — говорила Сяо Мэй, показывая на красный цветок. — Он останавливает кровь. А это железный корень — он сращивает кости.

Я запоминал. Нейроинтерфейс фиксировал, систематизировал.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: НОВЫЕ ЗНАНИЯ]

Травы Цинхая: 43 вида.

Способы применения: 67 рецептов.

Навык «Ботаник»: 11.0 → 12.4

Специализация: «Биология» - 2.0

Специализация: «Монстрология» - 0.4

Девочки оказались прирожденными учителями. Они объясняли терпеливо, снова и снова показывали, как различать похожие растения, как готовить отвары, как сушить корни.

— Ты медленный, — ворчала Сяо Мэй, когда я путал железный корень с волчьим. — Дедушка говорит, что ты быстро учишься, но я не вижу.

— Сяо Мэй, — одергивала ее сестра. — Он из другой страны. У них нет таких трав. Он старается.

— Старается, — соглашалась Сяо Мэй. — Но все равно медленный.

Я улыбался. В их ворчании не было злости, только забота.

Когда чем - то довольный старик вернулся, он стал учить меня медитировать. Мы сидели перед зеленым камнем, и он говорил, а я слушал.

— Ты слишком много думаешь, — повторял он. — Твоя голова полна планов. А нужно, чтобы она была пустой.

— Как сделать ее пустой?

— Смотреть на камень. Слушать тишину. Чувствовать Пустоту.

Я пробовал. Получалось плохо. Но каждый раз чуть лучше.

Иногда, когда я сидел перед камнем, ко мне присоединялись девочки. Они садились рядом и тоже смотрели. Я чувствовал, как их зеленый свет переплетается с моей Пустотой, как они учатся, наблюдая за моими каналами.

— Ты стал другим, — сказала Сяо Линь однажды. — Раньше ты был как сжатая пружина. Теперь — как вода.

— Я не совсем понимаю, хорошо это или плохо. — ответил я. – Но спасибо за обучение.

— Учись, — серьезно сказала она. — Дедушка говорит, что учиться надо всю жизнь…

— А ты видел снег? — спросила Сяо Мэй, глядя, как я стою у входа пещеры и рассматривая изменённые растения и деревья этой китайской зоны.

— Видел, — ответил я. — У нас, в России, снега выпадает много.

— А там тоже есть черная зона?

— Есть. Уральская. Мы так и называем ее Черной Зоной.

— А в ней есть такие камни? — она кивнула на зеленый кристалл.

— Не знаю, — признался я. — Я не заходил так глубоко.

— А ты зайдешь?

— Когда вернусь, — сказал я. — Обязательно.

Она кивнула, удовлетворенная.

Вечером девочки устроили праздник. Они испекли лепешки из муки, которую старик приносил из ближайшего селения, заварили чай с травами. Старик сидел у очага, глядя на огонь.

Мы сидели, и я чувствовал, как время замедляется. Не было спешки, не было планов. Была только пещера, огонь, девочки и старик.

— Дедушка, — спросил я. — А как развивать управление души? Вы можете научить

— Могу, — ответил он. — Но не сейчас. Сначала ты должен научиться ощущать, чувствовать Пустоту, как будто ты охватываешь ее пальцами.

— Значит чувствовать…

Я замолчал, глядя на огонь. Где-то далеко, на Урале, тоже горели огни. Игнатий, Клара, Марфа, Кузьма, Егор, Павел. Настя.

— Я вернусь, — прошептал я. — Но не сейчас.

Шли дни. Я учился чувствовать. Я учился слушать Пустоту. Я учился различать потоки, которые пронизывали все вокруг. Окаменевшая кровь помогала почувствовать потоки более остро. Нейроинтерфейс фиксировал изменения, но я старался не смотреть на цифры.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 46.8 → 52.3

Ловкость: 51.3 → 57.1

Выносливость: 49.7 → 55.6

Восстановление: 44.5 → 50.2

Параметры Пустоты:

Сила души: 110.4 → 118.7

Пропускная способность: 80.8% → 85.2%

Контроль Пустоты: 16.0 → 18.4

Управление силой души: 15.2 → 17.5

Навыки:

Чувство Пустоты: 9.5 → 12.8

Ботаник: 12.4 → 14.1

Медитация: 7.8 → 11.3

Я стал сильнее, но это было не главное. Главное — я научился чувствовать. И слушать.

Однажды старик сказал:

- Я поставлю тебе ограничение на архимагистре шестой ступени, пока управление Пустотой и твое тело не достигнет подходящих кондиций для этого ранга сил, а техники не разовьются до «серебра». Завтра мы пойдем на охоту и будем развивать твои умения, а также поищем кое какие травы, которые могут помочь в твоих проблемах.

- Ясно, - что я мог еще сказать?

Глава 12. Охота

Утро началось с того, что старик разбудил меня затемно. В пещере горел зеленый свет камня, девочки еще спали, свернувшись на циновках, а дед Сяо уже стоял у выхода, опираясь на посох.

— Одевайся, — сказал он. — И возьми то, что нужно для боя. Сегодня пойдем далеко.

Я оделся, проверил снаряжение. Палаш, нож, револьверы. Нейроинтерфейс выдал краткую сводку.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]**

Сила души: 118.7

Пропускная способность: 85.2%

Контроль Пустоты: 18.4

Управление силой души: 17.5

Цифры впечатляли, но я уже знал, что это лишь половина правды. Старик был прав — я накопил силу, но не умел толком ею пользоваться. Как человек, который взял огромный меч, и даже может им махать, но ничего не знает о фехтовании большими мечами.

Мы вышли из пещеры, когда небо на востоке начало светлеть. Зона встретила нас тишиной. Воздух был тяжелым, с привкусом железа и гнили, но я уже привык. За месяц в Цинхае я научился дышать здесь так же легко, как на Урале.

— Идем, — сказал старик, и мы двинулись вниз по склону.

Лес был другим, чем то неуловимо отличался от привычного мне Уральского. Деревья росли гуще, их стволы были покрыты светящимся мхом, который пульсировал в такт моему сердцу. Трава доходила до пояса, а местами — до груди. Где-то в глубине ухало, стонало, шуршало.

— Чувствуешь? — спросил старик, когда мы углубились в лес.

— Чувствую, — ответил я. — Пустота течет неравномерно. Где-то быстрее, где-то медленнее.

— Это потоки, — кивнул он. — Как реки. Они текут под землей, над землей, пронизывают все. Если научишься их чувствовать, сможешь двигаться быстрее. Если научишься управлять ими — сможешь назвать себя Дашимоши.

— А когда вы такому научились?

— Давно, — он усмехнулся. — Когда был молодым. Теперь я стар, и потоки текут там, где хотят. А я просто иду вместе с ними.

Мы шли молча. Я смотрел под ноги, читая следы, которые оставляли монстры. Нейроинтерфейс фиксировал, анализировал.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ОБНАРУЖЕНЫ СЛЕДЫ]

Тип: Сборщики.

Количество: 5-6 особей.

Время прохода: 2-3 часа назад.

Направление: юго-восток.

— Сборщики, — сказал я. — Пять или шесть. Ушли на юго-восток.

— Не трогай, — отмахнулся старик. — Они не опасны. И пользы от них мало. Нам нужно что-то крупнее.

Мы свернули на восток, где потоки Пустоты были сильнее. Лес становился гуще, деревья выше, тьма — плотнее. Я чувствовал, как каналы пульсируют, как тело напрягается в ожидании боя.

— Здесь, — сказал старик, останавливаясь на краю поляны.

Я вышел вперед и увидел их. Тринадцать охранителей, темные, огромные, с головами-черепами и глазами, горящими синим огнем. Они роились на поляне, что то выискивая в земле.

— Охранители, — тихо сказал я. — Возьмем?

— Бери, — кивнул старик. — Я посмотрю.

Я выдохнул, сосредоточился. Пустота потекла по каналам, и я шагнул на поляну. Монстры подняли головы, зашипели, разворачиваясь ко мне.

Первый бросился, и я ушел в сторону, рубанул клинком Пустоты. Клинок отрубил голову, и пустив вокруг себя поток, а сформировал второй клинок. Лезвия врубались в тела, - параллельно я создавал копья и спускал их в дальних, которые готовились к прыжку. Пустота запела вокруг меня и я, поддавшись этой песни рванулся вперед, превращаясь в вентилятор. Задумавшись о своей крутости я быстро поплатился. Удар пришелся в плечо, и я отлетел назад, ударившись о дерево.

— Слабо, — раздался голос старика.

Я поднялся, чувствуя, как Пустота течет в плечо, залечивая рану.

Дед Сяо поднял руку, и я увидел, как Пустота сгущается вокруг него. Голубая, прозрачная, как вода. Поток вырвался из его ладони, ударил в оставшихся двух опустошителей, и они просто исчезли. Растворились в воздухе, оставив после себя только черные пятна на земле.

— Тринадцать опустошителей, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Всего. А ты не справился с двумя.

— Я справился с одиннадцатью, — возразил я.

— С одиннадцатью? — он усмехнулся. — Ты убил одиннадцать. Одного ранил. Последний тебя чуть не убил. Это не победа.

Я молчал. Он был прав.

— Идем дальше, — сказал старик. – И запомни, нормальный архимагистр провел бы бой примерно также, только в противниках должны быть Альфы. А не эта мелочь.

Что я тут мог сказать, техники и управление хромали на обе ноги.

Мы пошли дальше. Лес становился темнее, тьма — плотнее. Я чувствовал, как Пустота пульсирует в такт моему сердцу, как потоки текут быстрее.

— Здесь, — сказал старик, останавливаясь.

Я вышел вперед и увидел ее. Альфа. Огромная, размером с дом, с шипами по всему и телу и головой как у охранителей, похожей на череп, с глазами, горящими синим огнем. Она лежала на поляне, окруженная стражами и погонщиками.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Альфа.

Уровень: магистр II ступени.

Сила души: 58-65 единиц.

— Пять стражей, восемь погонщиков, — сказал я, оценивая стаю. — Много.

— Много, — согласился старик. — Смотри.

Он шагнул на поляну, и я увидел, как Пустота сгущается вокруг него. Голубая, прозрачная, как вода. Поток вырвался из его ладони, ударил в Альфу, и она замерла. Не исчезла, как стражи, — замерла, как будто время остановилось. Как и вся его свита просто исчезла.

Старик подошел к ней, положил руку на голову. Альфа вздрогнула и рухнула на землю, не издав ни звука.

— Все, — сказал он, поворачиваясь ко мне.

Я смотрел на тушу, не веря своим глазам. Альфа, которая могла уничтожить отряд искателей, пала от одного удара.

— Как? — спросил я.

— Я просто остановил ее сердце, — ответил старик. — Пустотой. Когда ты чувствуешь потоки, ты можешь управлять не только собой. Ты можешь управлять другими. Их кровью, их дыханием, их мыслями. Если ты сильнее.

— А если нет?

— Тогда ты умрешь, — он усмехнулся. — Поэтому я и говорю: научись чувствовать.

Он вытащил из головы Альфы кристалл — огромный, размером с два кулака, синий, пульсирующий. Бросил его мне.

— Бери. Пригодится.

Я поймал кристалл, чувствуя, как он пульсирует в руке.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: КРИСТАЛЛ АЛЬФЫ (II уровень)]

Свойства: прорыв на уровень магистра I ступени, усиление всех техник в 2.5 раза.

Рекомендация: использовать после стабилизации контроля Пустоты.

Я убрал кристалл в инвентарь.

— Идем, — сказал старик. — Нужно собрать травы.

Мы вернулись в пещеру к вечеру. Девочки встретили нас на пороге, их глаза горели любопытством.

— Дедушка, вы убили Альфу? — спросила Сяо Мэй.

— Убил, — кивнул старик.

— А Миша? — спросила Сяо Линь. — Он тоже убивал?

— Пытался, — усмехнулся старик. — Но у него пока не очень получается.

— Не очень? — я поднял бровь.

— Не очень, — повторил он. — Мои внучки посильнее будут.

— Дедушка, не смейся над ним! — заступилась Сяо Мэй. — Он же только начинающий.

— С силой души архимагистра, начинающий — согласился старик. — Кому скажи, не поверят. По техникам – мастер, по искусству Пустотного боя – подмастерье, максимум. Эх, за что мне все это?

Девочки засмеялись, и я невольно улыбнулся.

— Миша, а ты принес нам травы? — спросила Сяо Линь.

— Принес, — я высыпал на циновку корни и цветы, которые собрал в лесу. — Серебряная трава, железный корень, красноцвет.

— Много! — обрадовалась Сяо Мэй. — Мы сделаем отвар!

Они убежали к очагу, а я сел перед зеленым камнем, чувствуя, как силы возвращаются. Старик опустился рядом.

— Сегодня ты видел, что значит настоящая сила, — сказал он. — Не та, что в цифрах, а та, что в умении.

— Я видел, — кивнул я.

— Теперь ты будешь практиковаться. Каждый день. Сидеть перед камнем, слушать Пустоту, чувствовать потоки. Пока не научишься управлять собой.

— А кристалл? — спросил я.

— Кристалл подождет, — ответил старик. — Сначала ты должен научиться контролировать то, что у тебя есть. А потом — добавлять новое.

Я кивнул.

Дни шли. Я сидел перед зеленым камнем, смотрел на Пустоту, чувствовал, как она течет. Старик учил меня медитировать, девочки — лечить травами.

— Ты слишком спешишь, — повторял старик. — Пустота не любит, когда ее торопят. Она течет сама. Твоя задача — не мешать.

Я пробовал. Получалось плохо. Но каждый раз чуть лучше.

Через месяц я впервые смог удержать Пустоту в руках, не напрягаясь. Она текла медленно, ровно, как вода.

— Хорошо, — сказал старик. — Теперь попробуй сжать ее.

Я сжал. Пустота стала плотнее, тяжелее.

— Это уже что-то, — кивнул он. — Но не останавливайся.

Еще через месяц, я научился чувствовать потоки. Они текли под землей, над землей, в камнях, в воде, в деревьях, пронизывали все вокруг. Я мог проследить за ними, и зона становилась ближе, понятнее.

— Теперь ты готов, — сказал старик однажды. — Можешь использовать кристалл.

Я достал кристалл Альфы, синий, пульсирующий. Нейроинтерфейс активировался.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: АКТИВИРОВАТЬ ПОГЛОЩЕНИЕ?]

Риск: 15%

Прогнозируемый прирост: +20% к силе души, +15% к пропускной способности.

— Использовать, — сказал я.

Кристалл вспыхнул, и энергия влилась в каналы. Не резко, не больно — мягко, постепенно, как вода, заполняющая русло.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ПОГЛОЩЕНИЕ АКТИВИРОВАНО]

Прогресс: 0%

Прогнозируемое завершение: 30 дней.

Я убрал кристалл в инвентарь и закрыл глаза. =-

Поглощение кристалла Альфы шло медленнее, чем я ожидал. Не потому, что процесс замедлился — напротив, энергия вливалась в каналы ровно, без рывков. Но ограничение, которое поставил старик, оказалось жестче, чем я предполагал.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС ПОГЛОЩЕНИЯ]

Прогресс: 100%

Сила души: 118.7 → 120.0 (ограничение)

Избыток энергии перенаправлен на:

— Контроль Пустоты: 18.4 → 24.1

— Управление силой души: 17.5 → 23.3

— Физические характеристики: +15-20% к текущим значениям

Я открыл глаза. Каналы пульсировали, но не горели. Пустота текла ровно, спокойно, и я чувствовал, как меняется тело. Мышцы стали плотнее, движения — быстрее, дыхание — глубже.

— Что - то пошло не так? — раздался голос старика.

Он сидел у очага, помешивая отвар в котелке. Девочек рядом не было — ушли собирать травы, как сказал старик.

— Да, — я встал, чувствуя, как ноги пружинят. — Последние крохи энергии кристалла решили побуянить. Сколько прошло времени с моей отключки?

— Три дня. Ты лежал как бревно. Внучки волновались, — он усмехнулся. — Но я сказал, что ты просто спишь.

— Спасибо, — я сел напротив. — Сила души уперлась в ограничение, как вы и сказали. Остальное ушло на контроль и тело.

— Покажи, — он кивнул.

Я поднял руку, выпустил Пустоту. Она потекла медленно, ровно, без рывков. Я сжал ее в шар, растянул в щит, снова сжал. Техники, которые раньше давались с трудом, теперь подчинялись легко.

— Неплохо, — сказал старик. — Проскользнуло что - то от магистра. III ступени.

— III ступени? — я поднял бровь.

— Не больше, — повторил он. — Теперь твоя задача — довести контроль до автоматизма. Чтобы Пустота слушалась тебя, как рука. И чтобы техники стали быстрее.

— И как это сделать?

— Спарринги, — он поднялся. — Вставай.

Мы вышли на поляну перед пещерой. Старик встал напротив, опираясь на посох, и я увидел, как Пустота сгущается вокруг него. Голубая, прозрачная, как вода.

— Нападай, — сказал он.

Я атаковал. Клинок Пустоты в правой, щит в левой. Я бил быстро, пытаясь сократить дистанцию, но старик уходил, не напрягаясь. Его движения были плавными, экономными, и я не мог его достать.

— Медленно, — сказал он.

Я ускорился. Пустотный поток включился на полную, мир замедлился. Я бил снова и снова, но старик отклонял удары плоскостями из пустоты, которые казалось, жили своей жизнью, даже не поднимая посоха.

— Быстрее, — сказал он.

Я выложился на полную. Стрелы, потоки, клинки — все, что умел. Старик уходил, как тень, и я чувствовал, как силы тают.

— Хватит, — сказал он, когда я остановился, тяжело дыша. — Неплохо. Но ты все еще думаешь.

— Я не могу не думать, — возразил я. – У меня технический склад ума, а мыслю схемами и составленными тезисами. Не образами.

— Придется научиться, — он усмехнулся. — Ты рассчитываешь каждый удар, каждое движение. А нужно просто делать. Тело должно работать само.

— Как этому учиться?

— Практикой, — он вернулся к пещере. — Каждый день.

Через неделю спарринги вошли в привычку. Каждое утро мы выходили на поляну, и старик заставлял меня атаковать снова и снова. Я бил, уклонялся, блокировал, и каждый раз он находил брешь в моей защите.

— Лучше, — сказал он на седьмой день. — Но все еще не идеально.

— А вы вообще идеально умеете? — спросил я, вытирая пот.

— Нет, — он усмехнулся. — Но я умею так, чтобы меня не могли убить.

— А как вы этого достигли?

— Долго сражался, — он посмотрел на горизонт. — Очень долго. И дорого.

Я не стал спрашивать, что он имел в виду. В его глазах я увидел что-то, что не хотел трогать.

Девочки наблюдали за спаррингами с безопасного расстояния. Сяо Мэй комментировала, Сяо Линь — записывала в блокнот, который я подарил ей в первый месяц.

— Миша снова упал! — кричала Сяо Мэй. — Это уже пятый раз!

— Четвертый, — поправила Сяо Линь.

— Пятый! Я считала!

— Четвертый, — повторила сестра. — Первый раз он упал, когда дедушка его толкнул. Второй — когда споткнулся о корень. Третий и четвертый — когда дедушка сбил его потоком.

— А пятый?

— Пятый был, когда он просто сел от усталости. Это не считается.

Я услышал их перепалку и невольно улыбнулся.

— Может, что посоветуете? — крикнул я.

— Вот еще! — ответила Сяо Мэй. — Ты сам справляйся!

— Справлюсь, — сказал я, поднимаясь.

К концу месяца нейроинтерфейс зафиксировал значительный прогресс.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ТЕХНИКИ ПУСТОТЫ]

Щит Пустоты: 10.8 → 17.8

Стена (сталь): 3.1 → 4.5

Рикошет (сталь): 2.2 → 3.3

Пустотная стрела: 11.3 → 18.4

Копье (сталь): 3.4 → 4.8

Град (сталь): 2.5 → 3.6

Пустотный поток: 10.7 → 17.1

Лавина (сталь): 2.7 → 4.0

Змей (сталь): 1.9 → 3.1

Клинок Пустоты: 10.0 → 12.8

Рассекатель (сталь): 1.5 → 2.8

Доспех духа: 5.8 → 7.4

Щит-клинок: 5.1 → 6.8

Техники еле ползли к рангу «бронза». Старик говорил, что это уровень магистра — того, кто не просто умеет использовать Пустоту, но и чувствует ее, как часть себя.

— Медленно, — сказал он, когда я показал ему результаты. — Но не торопись. Бронза — это не просто цифры. Это умение.

Вечерами, после спаррингов и сбора трав, мы сидели у очага. Девочки любили слушать сказки — не китайские, а те, что я рассказывал.

— Расскажи про Снежную королеву, — просила Сяо Мэй.

— Ты уже ее слышала, — возражал я.

— И что? Я хочу еще!

— Расскажи, — поддерживала Сяо Линь. — Мы ее любим.

Я рассказывал. Про Кая и Герду, про королеву, которая украла сердце, про вечную мерзлоту и любовь, которая сильнее льда. Девочки слушали, затаив дыхание.

— А у вас есть такая королева? — спросила Сяо Мэй, когда я закончил.

— Нет, — ответил я. — Это сказка.

— А почему она злая?

— Потому что она не знала, что такое любовь, — сказал старик, не открывая глаз.

— А вы знаете? — спросила Сяо Линь.

— Знаю, — он открыл глаза. — Я люблю вас. Этого достаточно.

Девочки засмеялись и бросились обнимать деда. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что было замерзшим много лет.

Время шло. Я тренировался, учился, рос. Нейроинтерфейс фиксировал изменения, но я старался не смотреть на цифры.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 52.3 → 58.7

Ловкость: 57.1 → 63.4

Выносливость: 55.6 → 61.2

Восстановление: 50.2 → 55.8

Параметры Пустоты:

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 85.2% → 88.4%

Контроль Пустоты: 24.1 → 28.6

Управление силой души: 23.3 → 27.8

Навыки:

Фехтование: 12.4 → 21.2

Обоерукий боец: 4.7 → 6.2

Мечник-маг: 3.5 → 5.0

Рукопашный бой: 10.7 → 12.3

Армейский бой: 0.4

Вин чунь тайдзицюань: 1.9

Чувство Пустоты: 12.8 → 15.4

Я становился сильнее. Но главное — я учился ждать. И слушать. Однажды старик сказал:

— Ты сможешь вернуться. Когда техники достигнут бронзы.

— Я знаю, — ответил я. Мысли и размышления роились в моей голове, пытаясь выстроить стройную систему. То, что я сразу поверил крестному – это было понятно почему. Человек я системный и переложить ответственность на вышестоящее начальство сам бог велел. Принял и под козырек и пошел выполнять простые и понятные приказы. Верить его людям? Я вообще их воспринимал как коллег, в лояльности которых не сомневаются. Пожелание Долгорукова, приправленное Пустотой? Все может быть, с телом Михаила обряд проводили честь по чести. Крестный, без дураков.

Я смотрел на закат и думал о Насте. О ее рыжих волосах, зеленых глазах, веснушках. О том, что в этом случае я сам понимал, что воздействие тут совсем другое. На которое ведутся все мальчики, юноши, мужики, и даже деды.

Испокон веков.

Глава 13. Камень и вода

Поглощение кристалла Альфы завершилось, и мир вокруг стал другим. Не то чтобы он изменился — он просто стал четче. Как если бы я всю жизнь смотрел сквозь мутное стекло, а теперь его протерли. Я сидел у входа в пещеру, смотрел, как туман сползает с гор, и чувствовал, как Пустота течет внизу, в долине. Она двигалась медленно, как река в половодье, огибала камни, закручивалась в водовороты там, где под землей были пустоты.

— Ты стал тише, — сказал старик, подходя сзади. — Раньше от тебя шум стоял, как от базара в Голмуде. А теперь — как от горного ручья.

— Я не совсем понимаю эти аллегории, можно мне по европейски – это полезно, это вредно? — Спросил я, не оборачиваясь.

— Полезно, — он сел рядом, положил посох на колени. — Тишина — это первый шаг. Когда внутри тихо, слышно, что снаружи. Когда снаружи тихо, слышно, что внутри.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но промолчал. За месяцы в Цинхае я научился, что некоторые вопросы не требуют ответов. По крайней мере, не сразу.

Внизу, на склоне, мелькнули две фигурки. Сяо Линь и Сяо Мэй возвращались с утреннего сбора. Я видел, как они перепрыгивают через корни, как Сяо Мэй что-то показывает сестре, как Сяо Линь кивает и записывает в блокнот. Их зеленый свет пульсировал ровно, спокойно — они не боялись зоны, они жили в ней.

— Они выросли, — сказал я. — За последний месяц стали выше.

— Растут, — усмехнулся старик. — Как бамбук. Ты тоже растешь. Но не так, как они.

— Я уже старый, — ответил я, и он рассмеялся. Впервые за долгое время.

— Старый, — повторил он, качая головой. — Тебе тринадцать лет, ты сидишь в черной зоне, у тебя сила души архимагистра, и ты говоришь, что ты старый. Мне около шестисот лет, я сижу здесь, учу внучек, и я чувствую себя молодым.

— Шестьсот? — мои глаза полезли на лоб.

— Примерно, — он пожал плечами. — Я перестал считать, когда империя Цинь пала. Это было давно.

— А что было до?

— До было другое, — он посмотрел на горизонт. — Другие люди, другие войны, все другое. Но это не важно. Важно то, что сейчас. А сейчас — ты. И твоя неспешность.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но девочки уже подбежали к нам, и разговор оборвался.

— Миша! — Сяо Мэй высыпала на циновку корни и цветы. — Смотри, что мы нашли! Дедушка говорил, что серебряная трава растет только у ручья, а мы нашли ее на скале! Целый куст!

— На скале? — старик подошел, взял травинку, понюхал. — Действительно серебряная. Значит, под скалой есть вода. Тонкая жила, но есть.

— А мы молодцы? — спросила Сяо Мэй.

— Молодцы, — он погладил ее по голове. — Идите, приготовьте отвар. А мы с Мишей пока потренируемся.

— Опять тренироваться! — заныла Сяо Мэй. — Вы только и делаете, что тренируетесь!

— Потому что, если не тренироваться, — дед щелкнул ее по носу, — то потом, когда будешь сражаться, пожалеешь, но уже станет поздно.

Девочки убежали в пещеру, а мы спустились на поляну.

— Сядь, — сказал старик. — Сядь и закрой глаза.

Я сел. Земля была холодной, трава колола ладони.

— Теперь дыши. Не так, как учили. Просто дыши. Слушай, как воздух входит и выходит. Не управляй им. Просто слушай.

Я дышал. Воздух входил, выходил. В груди было тепло, в каналах — пустота.

— Чувствуешь? — спросил старик.

— Чувствую, — ответил я. — Пустота течет в такт дыханию.

— Теперь не мешай ей. Пусть течет.

Я не мешал. Пустота текла, и я чувствовал, как каналы раскрываются, как тело становится легче, как мысли уходят.

— Это медитация, — сказал старик. — Не та, которой учат в храмах. Та, которая нужна воину. Ты не отключаешься от мира. Ты становишься его частью.

Мы сидели на поляне, и я слушал, как дышит лес. Как корни тянут воду из земли. Как листья ловят свет. Как внизу, в долине, Пустота закручивается в спирали, уходя вглубь, туда, где спит старая кровь.

— Хорошо, — сказал старик через час. — Теперь вставай.

Я открыл глаза. Мир был другим. Не ярче, не четче — просто другим.

— Дошло? — спросил он.

— Дошло, — ответил я.

— Тогда покажи.

Я поднял руку, выпустил Пустоту. Она потекла не так, как раньше — не я управлял ею, она текла сама, а я просто направлял. Клинок сформировался быстрее, чем я успел подумать, и я рубанул по воздуху.

— Уже лучше, — кивнул старик. — Но не идеально. Завтра повторим.

Тренировки превращались в какой то ритм, чередуясь друг с другом, медитации, спарринги, непонятные философские отступления, наука целителей от близняшек. Я старался. Каждый день мы обходили склоны, и девочки показывали мне, где что растет, как отличить одно от другого, когда собирать, как сушить, как хранить.

— А это что? — спросил я, показывая на куст с синими ягодами.

— Это пустотник, — ответила Сяо Линь. — Его нельзя есть. Он ядовитый. Но если растереть ягоды и смешать с корнем железняка, получится мазь, которая снимает боль.

— Откуда вы это знаете? — спросил я.

— Дедушка научил, — ответила Сяо Мэй. — А его — его учитель. А того — его. Так всегда.

— А если я буду учить вас? — спросил я. — Тому, что знаю я?

Девочки переглянулись.

— А ты знаешь, чего не знаем мы? — спросила Сяо Мэй.

— Знаю, — ответил я. — Другие травы. Другие способы. Не лучше, не хуже — другие.

— Покажи, — сказала Сяо Линь. — Мы будем учиться.

Я показывал. То, что мне выдал «Ботаник», как сушат корни, как делают настойки, как используют смолу. Девочки слушали, записывали в блокнот, спорили.

— Нет, так нельзя, — говорила Сяо Мэй. — Если сушить корень на солнце, он потеряет силу. Нужно в тени.

— Если есть время на выдерживание технологии, — возражал я. — Если цена жизни – время, можно на солнце.

— Мало времени — это плохо, — соглашалась Сяо Линь. — А если сушить над огнем? Не торопясь, на расстоянии? Это быстрее, чем солнце.

— Не пробовал, — признался я. — Но можно поэкспериментировать.

— Обязательно, — решила Сяо Мэй.

Мы пробовали. Разводили костер, подвешивали корни, ждали. Эксперименты удавались не всегда, но девочки не расстраивались. Они просто пробовали снова.

— Ты тоже так делал? — спросила Сяо Линь однажды, когда мы сидели у пещеры, разбирая травы.

— Нет, — ответил я. — Я учился на книгах. А практиковался — самостоятельно.

— Книги — это хорошо, — сказала Сяо Мэй. — Но дедушка говорит, что книги — это мертвое знание. Живое — то, что передают те кто прошел этот путь и остался жив.

— Ваш дедушка мудрый, — сказал я.

— Мудрый, — согласилась Сяо Мэй. — Но старый.

— Сяо Мэй! — одернула ее сестра.

— А что? Он сам так говорит.

Я улыбнулся. В их спорах не было злости, только любовь.

Спарринги с дедом были ежедневными. Каждое утро, после медитации, мы выходили на поляну, и он заставлял меня атаковать.

— Быстрее, — говорил он, уходя от моих ударов.

Я ускорялся. Пустотный поток включался на полную, мир замедлялся. Я бил клинками, стрелами, потоками — всем, что умел.

— Медленно, — говорил он.

Я выкладывался на полную, но старик уходил, как тень. Его движения были плавными, экономными, и я все еще не мог его достать.

— Ты снова думаешь, — сказал он после очередной атаки. — Но уже меньше. Это прогресс.

— Прогресс? — я вытер пот. — Я не могу вас коснуться.

— Не можешь, — согласился он. — Но раньше ты не мог и приблизиться. А теперь — иногда приближаешься.

— Это называется прогрессом?

— Это называется началом, — он усмехнулся. — Завтра продолжим.

На следующий день я попробовал не думать. Просто атаковать, как учил старик — телом, а не головой. Пустота потекла сама, клинки сформировались быстрее, чем я успел подумать, и я рванул вперед.

Старик ушел, но я почувствовал, что был близко.

— Отлично, — сказал он. — Еще.

Я атаковал снова. И снова. И снова.

К вечеру я едва стоял на ногах.

— Отдыхай, — сказал старик. — Завтра продолжим.

Девочки сидели у пещеры, смотрели на наши тренировки и комментировали.

— Миша снова упал! — кричала Сяо Мэй.

— В три тысячи шестой раз!

— Три тысячи пятый!

Скоро спарринги стали привычкой. Я просыпался затемно, шел на поляну, и старик уже ждал. Мы дрались до обеда, потом я помогал девочкам с травами, потом снова медитация, снова бой.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ТЕХНИКИ ПУСТОТЫ]

Щит Пустоты: 17.8 → 19.2

Пустотная стрела: 18.4 → 19.7

Пустотный поток: 17.1 → 18.5

Клинок Пустоты: 12.8 → 14.3

Доспех духа: 7.4 → 9.1

- Совсем неплохо, для пикового мастера, - с ухмылкой говорил старик.

- Я подозревал об этом, – огрызался я.

— Не правда, — он покачал головой. — Ты думаешь, что понимаешь. Но когда придет осознание — тогда поймешь по настоящему.

Я не стал спорить.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 58.7 → 64.2

Ловкость: 63.4 → 68.9

Выносливость: 61.2 → 66.5

Восстановление: 55.8 → 60.3

Параметры Пустоты:

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 88.4% → 91.2%

Контроль Пустоты: 28.6 → 34.7

Управление силой души: 27.8 → 34.2

Навыки:

Фехтование: 21.2 → 24.5

Рукопашный бой: 12.3 → 15.8

Чувство Пустоты: 15.4 → 18.9

— Ты стал быстрее, — сказал старик после очередного спарринга. — И сильнее. Но главное — ты стал еще тише.

— Еще?

— Внутри, — он коснулся моей груди. — Здесь. Раньше в тебе шумело, как в горном ручье. Теперь — как в спокойной равнинной реке.

— Это хорошо?

— Это движение вперед, — он улыбнулся. — А движение — это уже половина.

В тот вечер мы сидели у пещеры, смотрели, как солнце садится за горы. Небо было розовым, потом фиолетовым, потом темно-синим. Звезды высыпали на небо, и я чувствовал, как Пустота внизу пульсирует в такт им.

— Дедушка, — спросил я, — а что будет, когда я достигну того, что вы называете спокойной гладью озера?

— Тогда ты поймешь, что гладь — это только начало, — ответил он. — Это просто дверь. А за дверью — другая дверь. И так всегда.

— И вы проходили через них?

— Проходил, — он посмотрел на звезды. — Много раз. И каждый раз думал, что это последняя. Но находилась следующая.

— А когда будет предел?

— Не знаю, — он усмехнулся. — Может быть, никогда.

Девочки росли. Не только телом — они становились сильнее. Их зеленый свет пульсировал ровно, спокойно, и я чувствовал, как они учатся, наблюдая за мной.

— Миша, а покажи, как ты делаешь клинок, — попросила Сяо Мэй однажды.

— Зачем? — спросил я.

— Хотим посмотреть. Мы умеем лечить, а убивать — нет. Дедушка говорит, что убивать нехорошо.

— Дедушка прав, — сказал я. — Убивать нехорошо.

— А ты почему убиваешь? — спросила Сяо Линь.

— Чтобы не убили тех, — ответил я. — Кто не может защитить себя.

— А нас защитишь? — спросила Сяо Мэй.

— Даже не сомневайтесь, — сказал я.

— Тогда покажи, как ты делаешь клинок.

Я показал. Выпустил Пустоту, сформировал клинок. Он был прозрачным, почти невидимым, но я чувствовал, как он режет воздух.

— Красиво, — сказала Сяо Мэй. — Но страшно.

— Это оружие, — ответил я. — Оно должно быть страшным.

— А ты научишь нас? — спросила Сяо Линь.

— Нет, — я убрал клинок. — Вы целители. Ваше оружие — не клинки, а травы и руки. Да и не получиться у вас.

— А если нас захотят обидеть? — спросила Сяо Мэй.

— Тогда я приду, — ответил я. — Или ваш дедушка. А вы — лечите.

Девочки переглянулись, потом кивнули.

— Хорошо, — сказала Сяо Линь. — Мы будем лечить. А ты — сражаться.

— Договорились, — сказал я.

Шли дни. Я учился чувствовать Пустоту, учился управлять ей, учился не думать.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 64.2 → 67.8

Ловкость: 68.9 → 72.4

Выносливость: 66.5 → 69.8

Восстановление: 60.3 → 63.7

Параметры Пустоты:

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 91.2% → 93.5%

Контроль Пустоты: 34.7 → 41.2

Управление силой души: 34.2 → 41.8

— Ты почти достиг того, что я называю гладью, — сказал старик однажды.

— Почти?

— Еще немного, — он посмотрел на меня. — Ты стал сильнее. Но главное — ты стал спокойнее. Раньше в тебе было много шума. Теперь — тишина.

— И что дальше?

— Дальше — следующий шаг, — он усмехнулся. — Но об этом завтра. А сегодня — расслабься, поваляйся, помечтай.

Я сел у входа в пещеру, смотрел, как солнце садится за горы. Где-то там, на Урале, солнце только приближалось к закату. И меня там, может быть ждут.

Девочки выбежали из пещеры, схватили меня за руки.

— Миша, иди есть! Мы приготовили ужин!

— Идем, — я поднялся.

Мы пошли в пещеру. Старик уже сидел у очага, помешивая отвар. Девочки суетились, накладывая еду. Я сел рядом, и на душе стало тепло.

— Дедушка, — спросила Сяо Мэй, — а когда Миша станет таким же сильным, как вы?

— Никогда, — ответил старик.

— Почему? — удивилась Сяо Линь.

— Потому что он другой, — он посмотрел на меня. — У него другая Пустота. Другой путь. Он станет сильным, но по-своему.

— А по-своему — это как? — спросила Сяо Мэй.

— Увидите, — усмехнулся старик. — Если доживете.

— Дедушка! — возмутились девочки хором.

Я улыбнулся. За окнами пещеры темнело небо, звезды высыпали на небо, и я раздумывал, а смогу ли я хотя бы сравнятся с силой дедушки Сяо. Не в ближайшее время, так уж точно.

Глава14. Один день в горах

Очередное утро началось с того, что зеленая пещера наполнилась голосами раньше, чем я успел открыть глаза. Сяо Мэй что-то выкрикивала в глубине, Сяо Линь ей отвечала, и их голоса переплетались, как горные ручьи, бегущие по камням. Я лежал на циновке, слушал этот утренний шум и чувствовал, как Пустота внутри отзывается на него легкой вибрацией. За месяцы в Цинхае я научился не засыпать под этот гомон, а просыпаться.

Старик уже сидел у очага. Он не оборачивался, когда я подходил, но я знал, что он чувствует каждое мое движение. Я опустился рядом, взял чашку с отваром — горьким, пахнущим травами, которые девочки собрали вчера. Мы пили молча, глядя, как свет за пещерой меняется от серого к розовому, потом к золотому.

Потом он сказал, не глядя на меня:

— Ты потяжелел.

Я сначала не понял. Потом ощутил, как Пустота внутри осела, стала плотнее, как вода, которая превращается в лед. Не замерзла — уплотнилась. Каналы пульсировали ровно, без рывков, и я чувствовал, что в них циркулировало больше, чем могло раньше.

— Я думал, это называется «контроль», — ответил я.

— Контроль — это когда ты управляешь, — старик поставил чашку. — А тяжесть — это когда Пустота сама знает, где ей быть. Ты перестал ее толкать. Теперь она течет.

Я не нашел, что ответить. Он был прав.

Мы вышли на поляну, когда туман еще лежал между стволами. Старик встал напротив, и я увидел, как Пустота сгущается вокруг него — голубая, прозрачная, как вода в горном озере. Я не атаковал сразу. Я стоял и смотрел, как она течет, как закручивается вокруг его плеч, как стекает по посоху в землю.

— Начинай, — сказал он.

Я шагнул вперед, и мир сузился до точки между нами. Клинок Пустоты вырос в руке сам, без команды, и я ударил не раздумывая. Старик ушел, его движение было плавным, как если бы он не уклонялся, а просто оказался в другом месте. И атаковал снова. И снова. Мои техники сменяли одна другую — копья, потоки, клинки, — и каждая находила то место, где он только что был. Я не думал. Я просто делал.

— Хорошо, — услышал я его голос. — Но медленно.

Я ускорился. Пустота запела, и я подхватил эту песню, закружился в ней, как лист в водовороте. Старик был рядом, потом в стороне, потом снова рядом, и я чувствовал, что начинаю его доставать.

— Достаточно, — сказал он через время, которое я не смог бы измерить.

Трава под ногами была примята в круге, который мы вытоптали за месяцы тренировок. Старик стоял напротив, и его дыхание было ровным.

— Ты стал быстрее, — сказал он. — Но главное — ты перестал ждать.

— Ждать?

— Раньше ты ожидал, когда я сделаю движение, чтобы ответить. Теперь ты двигаешься сам. Это первый шаг.

Мы вернулись к пещере, когда девочки уже разложили травы на циновках. Сяо Линь перебирала корни, сортируя их по размеру и цвету. Сяо Мэй растирала что-то в ступке, и воздух наполнился запахом горечи и свежести.

— Миша, иди сюда, — позвала Сяо Мэй, не поднимая головы. — Поможешь.

Я сел рядом, взял пестик. Ступка была каменной, тяжелой, и я чувствовал, как корни поддаются, превращаясь в порошок.

— Не так сильно, — остановила меня Сяо Линь. — Ты раздавишь семена. Они нужны целыми.

Я замедлил движения. Сяо Мэй хихикнула.

— Ты с монстрами быстрее, чем с травами.

— С монстрами проще, — ответил я. — Они не требуют нежности.

— А травы требуют, — сказала Сяо Линь. — Они живые. Их нельзя торопить.

И снова я растирал корни, чувствуя, как пальцы привыкают к работе. Девочки говорили о чем-то своем, перебивая друг друга, и я слушал, не вникая. Их голоса были частью утра, частью этого места, которое стало мне почти родным.

После обеда мы спустились к ручью. Вода была холодной, прозрачной, и я видел, как камни на дне отбрасывают тени, похожие на облака. Сяо Линь и Сяо Мэй сняли обувь, зашли в воду, и их смех разлетелся по ущелью.

— Миша, иди к нам! — крикнула Сяо Мэй.

— Вода холодная, — ответил я.

— Мы знаем! — засмеялась она. — Поэтому ты и должен идти!

Разулся, ступил в воду. Холод обжег ступни, и я почувствовал, как Пустота откликнулась, согревая ноги. Девочки смотрели на меня, и в их глазах было торжество.

— Видишь? — сказала Сяо Линь. — Ты умеешь согреваться. А мы — нет.

— Потому что вы не хотите, — ответил я. — Если бы хотели — научились.

— Не хотим, — согласилась Сяо Мэй. — Нам нравится, когда холодно. Это потрясающее чувство.

Они бегали по воде, и я смотрел на них, думая о том, как они выросли за эти месяцы. Не только телом — они стали увереннее, спокойнее. Зеленый свет внутри них пульсировал ровно, как сердце, и я знал, что они уже сильнее многих взрослых, которых я встречал.

— Ты скучаешь, — сказала Сяо Линь, когда мы сидели на берегу, сушили ноги.

— Скучаю, — ответил я. — Но уже не так остро, как раньше.

— Разве это плохо?

— Не знаю, — я посмотрел на небо. — Скучать — значит помнить. А помнить — значит быть живым.

— Дедушка говорит, что скучать — это тратить время, — сказала Сяо Мэй. — А время нужно тратить на дело.

— Ваш дедушка мудрец, — улыбнулся я. — Но он тоже скучает. Все мы скучаем. Мы и расставаться не хотим, чтобы не соскучиться, даже если все уже надоели друг другу.

Девочки переглянулись, но ничего не сказали.

Предыдущие дни были похожи как две капли воды, но в них появилась новая тяжесть. Не та, что давит, а та, что укрепляет. Я чувствовал, как Пустота внутри становится плотнее, как каналы расширяются, как тело наливается силой, которой не было раньше.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Физические характеристики:*

Сила: 67.8 → 70.2

Ловкость: 72.4 → 75.1

Выносливость: 69.8 → 72.4

Восстановление: 63.7 → 66.3

Параметры Пустоты:

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 93.5% → 95.1%

Контроль Пустоты: 41.2 → 46.8

Управление силой души: 41.8 → 47.5

Старик смотрел на меня с легкой улыбкой, в его глазах отображалась зелень валуна окаменевшей крови.

— Ты почти добрался, — сказал он. — Еще немного.

— Куда добрался?

— Туда, откуда ты сможешь двигаться дальше сам. Без меня, без камня, без внучек. Просто ты и Пустота.

— А дальше что?

— Дальше — тот же путь, немного другой, но тот же, — он усмехнулся. — Но о нем потом.

Спарринги стали жестче. Старик больше не уходил от моих ударов — он их встречал. Его техники были быстрыми, точными, и я чувствовал, как они проходят сквозь мою защиту, оставляя следы на одежде, на коже.

— Ты должен научиться, — говорил он, когда я падал. — Не защищаться. Научиться чувствовать, когда удар неизбежен. И уходить.

— А если не уйти?

— Тогда ты примешь удар. И будет неприятно знать, как это — быть раненым. Что тоже важно.

Я принимал удары. Они были не сильными, но я чувствовал их, запоминал. Пустота залечивала раны быстро, но ощущения оставались.

Девочки смотрели на наши тренировки с безопасного расстояния, но теперь они не смеялись. Они видели, что я становлюсь другим, и это их тревожило.

— Миша, — спросила Сяо Линь однажды, когда я сидел у ручья, заливая холодной водой разбитую губу. — Тебе больно?

— Немного, — ответил я.

— А зачем ты это делаешь? Дедушка говорит, что боль — это плохо.

— Твой дедушка прав, — я улыбнулся. — Боль — это плохо. Но это сигнал.

— Какой?

— Сигнал что ты еще живой, — ответил я. — И, что нужно беречь себя.

Она кивнула, и в ее глазах я увидел понимание.

Ночью я проснулся от того, что зеленый камень в пещере пульсировал быстрее, чем обычно. Свет его был ярче, и я чувствовал, как Пустота внутри откликается на этот ритм.

Старик сидел у камня, положив на него руки. Его лицо было спокойным, но я видел, как напряжены его плечи, как Пустота течет из него в камень, а из камня — в него.

— Что-то случилось? — спросил я, подходя.

— Импульс, — ответил он, не открывая глаз. — Сильный. Из ядра. Я его чувствую.

— Опасно?

— Не знаю, — он открыл глаза. — Импульсы из ядра — это всегда опасно. Но этот… он другой. Мягче. Как будто кто-то зовет.

— Зовет?

— Может быть, — он убрал руки от камня. — Или просто напоминает. Что мы здесь не одни.

Я сел рядом. Камень пульсировал, и я чувствовал, как его свет проникает в меня, как Пустота внутри начинает двигаться в такт.

— Что ты чувствуешь? — спросил старик.

— Тишину, — ответил я. — Очень глубокую тишину.

— Это хорошо, — он кивнул. — Значит, ты научился слушать.

Мы сидели у камня до утра. Девочки спали, и их зеленый свет был ровным, спокойным. А камень пульсировал, и я чувствовал, как что-то далекое, огромное, древнее отзывается на этот пульс.

— Ты скоро уйдешь, — сказал старик, когда свет за пещерой начал меняться.

— Знаю, — ответил я. — Но не сегодня.

— Не сегодня, — согласился он

Я лег на циновку, закрыл глаза. Впервые за долгое время я не думал о возвращении. Я просто был здесь, в этой пещере, в этих горах, среди этих людей. И этого было достаточно.

Глава 15. Импульс

Утро после ночного импульса выдалось серым. Туман сполз с гор в долину, и пещера стояла на острове среди белого молока. Я сидел у входа, смотрел, как облака плывут между скалами, и чувствовал, как внизу, в невидимой глубине, Пустота продолжает пульсировать тем же ритмом, что и камень у нас за спиной.

Старик вышел позже обычного. Он опирался на посох, и я впервые заметил, как он стар. Не тот спокойный, несгибаемый учитель, который уклонялся от моих атак по утрам, а просто старик, который прожил более шестисот лет и устал.

— Ты не спал, — сказал я.

— Спал, — он сел рядом. — Просто сны были шумные. Импульс прошел сквозь меня, как вода сквозь решето. Я уже не тот, чтобы задерживать такие вещи.

— А как было раньше?

— Раньше я мог стоять в ядре и слушать, как дышит земля, — он усмехнулся. — Теперь я сижу у входа и смотрю, как дышит туман.

Девочки выбежали из пещеры, и старик сразу стал другим — выпрямился, улыбнулся, подставил ладони, чтобы они вложили в них собранные по пути цветы.

— Дедушка, смотри, что мы нашли! — Сяо Мэй показала пук голубых колокольчиков. — Они растут прямо на скале, рядом с водопадом!

— Это ключевая трава, — сказал он, принимая цветы. — Она лечит головную боль и проясняет мысли. Хорошая находка.

Сяо Линь молчала. Она держала в руках маленький, почти прозрачный камешек, который переливался всеми цветами радуги. Старик взял его, повертел в пальцах.

— Это тоже от импульса, — сказал он. — Осколок. В нем осталось немного силы.

— Мы можем его использовать? — спросила Сяо Мэй.

— Можем, — он отдал камешек мне. — Но не мы. Миша знает, как с ним быть.

Я взял камешек. Нейроинтерфейс отозвался легким покалыванием, но не выдал никаких данных. Просто тепло.

— Я посмотрю, — сказал я.

После завтрака старик позвал меня на поляну. Туман уже поднялся, но воздух был влажным, и каждый звук разносился далеко, как по воде.

— Сегодня не будем драться, — сказал он, останавливаясь в центре. — Сегодня будем стоять.

— Стоять?

— Стоять и смотреть. Ты уже умеешь чувствовать Пустоту внутри. Теперь научись чувствовать ее снаружи. Не потоки — их ты уже видишь. А само пространство.

Он встал напротив, закрыл глаза. Я сделал то же.

Сначала ничего не было. Только ветер, только трава под ногами, только далекий шум ручья. Потом я начал чувствовать границы — там, где кончается поляна и начинается лес, там, где камни уходят в землю, там, где воздух становится плотнее.

— Видишь? — спросил старик.

— Вижу, — ответил я. — Это похоже на стены.

— Не стены, — он покачал головой. — Это складки. Пространство не гладкое, оно морщится, как ткань. Пустота течет по складкам. Если научишься их чувствовать, сможешь двигаться быстрее, чем любой маг.

— Как вы?

— Как я когда-то, — он открыл глаза. — Теперь я просто хожу.

Мы стояли до полудня. Я учился чувствовать, как пространство меняется вокруг, как оно сжимается там, где камни, и расширяется там, где воздух. Нейроинтерфейс фиксировал, но цифры были не важны. Важно было ощущение.

— Завтра продолжим, — сказал старик, когда солнце поднялось высоко. — А сейчас — помогай внучкам. Они ждут.

Девочки готовили отвар из ключевой травы. Сяо Линь резала корни тонкими ломтиками, Сяо Мэй растирала лепестки в ступке. Я сел рядом, взялся за нож.

— Не так, — остановила меня Сяо Линь. — Ты режешь слишком толсто. Корень должен быть прозрачным.

Я замедлился. Нож скользил по корню, и я чувствовал, как пальцы привыкают к работе, как они находят нужный угол, нужное давление.

— Хорошо, — сказала Сяо Мэй. — Но все равно медленно.

— Скорость придет, — ответила Сяо Линь. — Главное — правильно.

Мы резали корни, растирали лепестки, смешивали порошок с водой. Отвар получился горьким, но пахло от него свежестью и чем-то далеким, похожим на дождь.

— Это от головной боли, — сказала Сяо Мэй, наливая мне чашку. — У тебя часто болит голова?

— Раньше болела, — ответил я. — Когда только пришел в зону.

— А теперь?

— Теперь нет. Я научился дышать.

— Дедушка говорит, что дышать — это самое главное, — сказала Сяо Линь. — Если ты умеешь дышать, ты умеешь все.

Я пил отвар и смотрел, как девочки сушат травы, раскладывая их на камнях. Их движения были быстрыми, точными, и я думал о том, что они вырастут великими целителями. Может быть, сильнее, чем их дед. Может быть, сильнее, чем кто-либо.

Следующие недели старик учил меня видеть пространственные складки. Мы выходили на поляну, и я стоял, закрыв глаза, пытаясь почувствовать, где пространство ровное, а где оно сгибается.

— Ты слишком напряжен, — говорил он. — Складки не любят напряжения. Они любят плавность.

Я расслаблял плечи, опускал руки, дышал. И постепенно начинал чувствовать.

— Хорошо, — сказал он однажды. — Теперь иди. Не открывая глаз. Иди туда, где пространство ровное.

Я пошел. Ноги сами находили дорогу, обходили камни, переступали через корни. Я не думал, просто шел, и Пустота вела меня.

— Открой глаза, — услышал я голос старика.

Я стоял на краю поляны, у самого леса. Вокруг были деревья, мох, камни. Я не знал, как я сюда попал, но путь был правильным.

— Это и есть складки, — сказал старик. — Если ты научишься их видеть всегда, сможешь ходить там, где другие падают.

— Это как зрение? — спросил я.

— Как слух, — он покачал головой. — Зрение смотрит вперед, слух — вокруг. Складки нужно слышать, а не видеть.

Мы тренировались каждый день. Я учился ходить с закрытыми глазами, потом — с открытыми, но смотря не вперед, а сквозь. К концу первой недели я мог обойти поляну, не наступая на траву. К концу второй — мог пройти через лес, не задевая веток.

— Ты учишься быстрее, чем я думал, — сказал старик. — Может быть, ты и правда гений.

— Я просто делаю, что вы говорите, — ответил я.

— Это и есть гениальность, — усмехнулся он. — Делать, правильно то, что говорят.

В те же дни девочки учили меня новым травам. Мы поднимались выше, туда, где снег лежал в расщелинах, и собирали то, что росло только на высоте.

— Это ледяной мох, — показывала Сяо Линь. — Он растет там, где вода замерзает и тает каждый день. Он лечит ожоги Пустотой.

— Ожоги Пустотой? — переспросил я.

— Когда слишком много силы проходит через каналы, они горят, — объяснила Сяо Мэй. — Мы видели таких. Дедушка приводил нас ближайшую деревню, где изредка проводит лечение. У них кожа была красная, как у вареных раков.

— И мох помогал?

— Помогал, — кивнула Сяо Линь. — Если приложить его сразу, то ожог проходит за день. Если поздно — за неделю. А если совсем поздно — то уже ничего не поможет.

Я сорвал несколько веточек мха, убрал в мешок. Нейроинтерфейс фиксировал, но я уже привык не смотреть на цифры. Важно было знать, что это есть, и помнить, где растет.

— А что еще растет высоко? — спросил я.

— Каменный цветок, — ответила Сяо Мэй. — Он растет на вершине, где ветер сдувает снег. Он лечит старые раны, которые не заживают годами.

— И вы его находили?

— Нет, — Сяо Линь покачала головой. — Дедушка говорит, что он цветет раз в сто лет. И что мы можем не дожить.

— Но мы все равно ищем, — добавила Сяо Мэй. — А вдруг повезет?

Мы искали. Каждый день, когда поднимались за травами, смотрели на скалы, где мог бы расти каменный цветок. Но находили только мох и лишайники.

— Не в этот раз, — говорила Сяо Линь. — Может, в следующий.

К концу месяца после импульса нейроинтерфейс выдал сообщение, которое я ждал.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ТЕХНИКИ ПУСТОТЫ]

Щит Пустоты: 19.2 → 24.0 (бронза)

Пустотная стрела: 19.7 → 24.5 (бронза)

Пустотный поток: 18.5 → 23.8 (бронза)

Клинок Пустоты: 14.3 → 20.1 (сталь → бронза)

Техники наконец-то перешагнули порог. Я показал техники старику. Он долго смотрел в небо, потом кивнул.

— Бронза, — сказал он. — Это уровень магистра. Того, кто не просто умеет бить, а понимает, зачем он бьет.

— И что теперь?

— Теперь ты можешь использовать силу, которая у тебя есть. Не всю, но достаточно.

Он встал, вышел на поляну. Я пошел за ним.

— Покажи, — сказал он.

Я поднял руку, выпустил Пустоту. Она потекла быстро, ровно, и я сформировал клинок. Он был плотным, тяжелым, и я чувствовал, как он режет воздух.

— Хорошо, — кивнул старик. — А теперь — щит.

Я выставил щит. Он был прочным, и я знал, что он выдержит удар.

— А теперь — копье.

Веретено копья вылетело, пробило ствол дерева насквозь и ушло в лес.

— Достаточно, — сказал старик. — Теперь ты магистр. По нашим меркам —Шимоши. Начинающий, но уже.

— А дальше?

— Дальше — серебро, — он усмехнулся. — Но это уже не ко мне. Это ты сам.

Мы вернулись в пещеру. Девочки уже разложили ужин, и я сел есть, чувствуя, как внутри что-то успокаивается. Не победа — просто шаг.

Дни потекли привычным руслом. Утром — спарринг с дедом, потом сбор трав с девочками, потом медитация у камня, потом помощь с отварами. Вечерами — сказки у огня.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 70.2 → 73.5

Ловкость: 75.1 → 78.4

Выносливость: 72.4 → 75.8

Восстановление: 66.3 → 69.7

Параметры Пустоты:

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 95.1% → 96.8%

Контроль Пустоты: 46.8 → 51.2

Управление силой души: 47.5 → 52.3

— Ты почти достиг цели, — сказал старик, глядя на цифры.

— Почти, — согласился я.

— Когда достигнешь, уйдешь?

Я помолчал. Вопрос висел в воздухе, и я не знал, как на него ответить.

— Не сразу, — сказал я. — Мне нужно привыкнуть. И понять, что делать дальше.

— Понимать не обязательно, — он покачал головой. — Достаточно делать.

Мы сидели у входа, смотрели на закат. Небо было розовым, потом фиолетовым, потом темно-синим. Звезды высыпали на небо, и я чувствовал, как Пустота внизу отзывается на их свет.

— Дедушка, — спросил я, — а вы когда-нибудь жалели, что стали сильным?

— Жалел, — ответил он. — Когда стал сильным, я перестал быть слабым. А в слабости есть своя прелесть. Можно просить помощи. Можно не отвечать за других. Можно просто жить.

— А теперь?

— Теперь я старый, — он усмехнулся. — И слабость вернулась. Но теперь я знаю, что с ней делать.

Он замолчал. Я тоже молчал, и тишина была плотной, как вода.

— Ты не жалей, — сказал он. — Сила приходит не просто так. Если она пришла — значит, нужна. А зачем нужна — скоро узнаешь.

В начале второго месяца после импульса я проснулся и понял, что все изменилось. Не потому, что нейроинтерфейс выдал новые цифры — я еще не смотрел. Просто Пустота внутри стала другой. Она не текла — она дышала. Как легкие, как сердце, как сам воздух вокруг.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 73.5 → 76.2

Ловкость: 78.4 → 81.0

Выносливость: 75.8 → 78.4

Восстановление: 69.7 → 72.3

Параметры Пустоты:

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 96.8% → 97.5%

Контроль Пустоты: 51.2 → 54.8

Управление силой души: 52.3 → 56.1

— Теперь ты готов, — сказал старик. — Не к возвращению — к тому, чтобы быть собой. Сила души уперлась в потолок, контроль почти достиг предела, тело стало тем, чем должно быть.

— И что теперь?

— Теперь ты можешь снять ограничение, — он посмотрел на меня. — Если захочешь.

— Когда? Как?

— Когда поймешь, зачем тебе это. Тогда и узнаешь – как.

Я задумался. За полгода в Цинхае я привык к этому месту. К зеленому камню, к девочкам, к старику. К тишине, которая была внутри и снаружи.

— Я подожду, — сказал я.

— Подожди, — кивнул он. — Время пока еще есть.

В тот вечер мы сидели у костра, и я рассказывал девочкам сказку про Царевну - лягушку. Сяо Мэй слушала, открыв рот, Сяо Линь улыбалась.

— А почему она не сказала ему сразу? — спросила Сяо Мэй. — Зачем допустила сжигание лягушачьей кожи?

— Потому что боялась, — ответил я. — Боялась, что он не поймет. Что увидит лягушку, а не ее.

— А он понял?

— Понял. Но было поздно. Ему пришлось искать ее долго.

— Как ты ищешь свою девушку? — спросила Сяо Линь.

— Не ищу, — ответил я. — Я знаю, где она. Я просто не могу вернуться.

— Почему? — спросила Сяо Мэй.

— Потому что я еще не готов, — сказал я. — Когда я вернусь, должен быть лучше.

— Также как Иван стал лучше после своего путешествия? Понял что даже лягушки ищут достойных?

— Что - то вроде этого, — смутился я. Так интерпретировать старую детскую сказку мне и в голову не взбредало.

Старик слушал молча. Когда девочки убежали, он сказал:

— Ты не должен быть идеальным. Достаточно быть собой.

— Я понимаю, — ответил я. — Но я хочу быть лучше.

— Это путь, — он усмехнулся. — Длинный путь. Но ты уже на нем. Это главное.

Мы сидели у костра, и я чувствовал, как время замедляется. Не было спешки, не было планов. Была только пещера, огонь, старик и звезды над головой.

Интерлюдия 6. Охота на дракона

Интерлюдия 6. Охота на дракона

В резиденции клана Белого Дракона, затерянной среди облачных пиков провинции Сычуань, за длинным столом из черного дерева, покрытого сетью тончайших трещин, напоминающих русла высохших рек, собрались старейшины. В воздухе висел аромат сандала, смешанный с запахом старых свитков и того неуловимого напряжения, которое всегда предшествует решениям, меняющим судьбы. Глава клана, Вэй Чанмин, сидел во главе стола, его длинные пальцы с идеально подстриженными ногтями перебирали четки из нефрита, а глаза, скрытые в глубоких глазницах, смотрели на карту, разложенную перед ним, с выражением, которое могло означать и глубокое раздумье, и терпеливое ожидание.

Напротив него, на почетном месте, которое триста лет было местом врага, сидел Чэнь Юнчжи, глава клана Плачущего Журавля. Их кланы враждовали с тех пор, как первый император династии Мин скрепил свою власть кровью, но сейчас они сидели за одним столом, ибо на карте была отмечена цель, ради которой стоило забыть любую вражду. Вэй Чанмин ждал, пока Чэнь Юнчжи закончит изучать донесения, и только когда тот отложил последний лист, заговорил, и голос его был спокоен, как вода в горном озере перед закатом.

— Тридцать семь случаев исцеления за последние пять лет, отслеженных моими людьми. Каждый — в деревнях у подножия ПиньМинь, каждый — случай, который местные лекари считали безнадежным. Переломы, сросшиеся так, что не осталось и следа; ожоги Пустотой, затянувшиеся за ночь; внутренние кровотечения, остановленные в считанные минуты. Во всех этих деревнях жители рассказывали одно и то же: приходил старик с посохом, или приходили девочки с зеленым светом в руках. Иногда старик, иногда девочки, но всегда — один и тот же почерк.

Чэнь Юнчжи кивнул, и на его лице, обычно непроницаемом, мелькнуло нечто, похожее на уважение, смешанное с осторожностью. Он знал, что Вэй Чанмин не стал бы тратить время на подтверждение того, что и так было очевидно. Он ждал того, ради чего они собрались.

— Девочкам сейчас около десяти лет, — продолжил Вэй Чанмин, и его пальцы перестали перебирать четки. — Близнецы. Им было года по два, когда их родители погибли от рук клана Железного Волка. Клана, который больше не существует. Их дед — Сяо Минь Дан, Трибун духа первой ступени. Тот, кто стер Железного Волка и Нефритового Змея с лица земли одним движением руки. Тот, кто ушел в зону пятьдесят лет назад и считался мертвым.

— Но он не умер, — сказал Чэнь Юнчжи, и в его голосе не было вопроса. — Он жил в зоне все это время. Растил внучек. Охранял камень.

— Камень, — Вэй Чанмин достал из рукава небольшую шкатулку из черного дерева, открыл ее, и в комнате стало светлее. Внутри, на бархатной подушке, лежал осколок — маленький, почти прозрачный, но пульсирующий таким же зеленым светом, какой, по словам крестьян, исходил от рук девочек-целительниц. — Мои люди нашли его в деревне, где старик лечил ребенка. Осколок камня. Отголосок того, что хранится в пещере. Энергия, которая течет через зону и питает этот камень, так сильна, что даже маленький обломок может исцелить больного, если его правильно использовать.

Чэнь Юнчжи взял осколок, и его пальцы дрогнули. Он чувствовал, как Пустота внутри него откликается на этот свет, как каналы раскрываются шире, чем обычно. Если осколок дает такую силу, что же тогда может дать целый камень? Он вернул осколок Вэй Чанмину, и лицо его стало жестким.

— Старика нельзя трогать. Трибун духа первой ступени — это не просто сила, это опыт, который накапливается веками. Тот, кто живет больше половины тысячелетия, знает такие техники, о которых мы не слышали. Если он решит, что мы его враги, он сотрет нас так же, как стер Железного Волка.

— Поэтому мы подождем, пока он уйдет, — Вэй Чанмин убрал шкатулку, и его улыбка была спокойной, как у человека, который уже просчитал все ходы на доске. — Импульс из ядра зоны участился. Старик чувствует его, он не может не чувствовать. Он пойдет проверять. Это его слабость. Он всегда был любопытным, и сейчас, когда он стар, он боится пропустить то, что может быть важно.

— А если он вернется быстрее, чем мы ожидаем?

— Мы будем быстрее, — Вэй Чанмин развернул карту, и на ней, среди черных пятен зоны, была отмечена точка, окруженная красными линиями, обозначавшими пути отхода и прикрытия. — Мои разведчики прочесали окрестности пещеры. Они знают, сколько шагов от входа до камня. Они знают, сколько времени нужно девочкам, чтобы выбежать наружу, и сколько — чтобы спрятаться в глубине. Они знают, что старик ушел в ядро три дня назад, и что импульс был сильным, значит, он задержится. Мы нападем на рассвете, когда они спят. Захватим девочек, заберем камень и уйдем до того, как старик вернется.

— А белый мальчик? — спросил один из старейшин, чье лицо было скрыто тенью капюшона. — Тот, который живет с ними. Наши люди видели его у пещеры. Он сидит у камня и медитирует. Иногда тренируется со стариком.

— Белый мальчик, — Вэй Чанмин отмахнулся, и жест его был таким же небрежным, как если бы речь шла о надоедливой мухе. — Наши разведчики наблюдали за ним месяц. Он молод. Он слаб. Его техники — уровень мастера, не больше. Он даже не маг — он воин, который научился пользоваться Пустотой. Таких много в России. Он не помешает.

— Говорят, он убил Альфу, — заметил старейшина, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на сомнение.

— Альфу, — Вэй Чанмин усмехнулся, и усмешка его была холодной, как лед на вершинах Сычуаня. — Наши ученики убивают Альф для тренировки. Это не достижение. Это начало пути. Мальчик не опасен. Если он попытается помешать, мы его убьем. Один удар — и все.

— А если он окажется сильнее? — спросил Чэнь Юнчжи, и в его голосе впервые за вечер прозвучало то, что можно было назвать осторожностью.

— Если он окажется сильнее, — Вэй Чанмин поднялся, и его фигура, подсвеченная пламенем свечей, отбросила длинную тень на карту, — отправлю на всякий случай Вэй Чу.Но я не верю что понадобиться помощь Дашимоши. Мальчик — случайность. Старик — цель. Девочки — приз. Камень — награда. Все остальное — пустота.

Вопросов больше не было.

За месяц до нападения разведчики кланов прочесывали черную зону, двигаясь по следам, которые оставлял старик, и по отголоскам Пустоты, которые фиксировали их артефакты. Они шли от деревни к деревне, расспрашивая крестьян, которые помнили зеленый свет, заживляющий раны, и старика с посохом, который появлялся из ниоткуда и исчезал в туман. Они находили осколки камня, такие же, как тот, что лежал в шкатулке Вэй Чанмина, и по ним, как по компасу, определяли направление к пещере.

— Здесь, — сказал старший разведчик, показывая на карту. — В трех днях от границы ядра. Пещера, где стоит камень. Мы чувствуем его отголоски даже отсюда. Он пульсирует, как сердце. Иногда сильнее, иногда слабее. Сейчас — ровно.

— А старик?

— Ушел. Наши люди видели, как он спускался к ядру. Его нет уже две недели. Он шел медленно, опираясь на посох, и Пустота расступалась перед ним, как вода перед лодкой.

— А девочки?

— Девочки в пещере. И белый мальчик. Он сидит у камня и смотрит на него. Часами. Не двигается. Не ест. Иногда выходит, помогает девочкам собирать травы, но потом снова возвращается к камню. Наши люди видели, как он тренируется со стариком, но это было давно. Сейчас он просто сидит.

— Значит, слаб, — решил старший разведчик, и в его голосе прозвучало удовлетворение человека, который нашел то, что искал. — Или глуп. Или сломлен. Не важно. Если он не помешает, мы его не тронем. Если помешает — уберем.

За день до нападения Вэй Чанмин и Чэнь Юнчжи снова встретились, и на этот раз в комнате не было никого, кроме них. Даже старейшины остались за дверью.

— Все готово, — сказал Вэй Чанмин, и в его голосе не было сомнений. — Завтра на рассвете мы берем пещеру. Мои люди уже на позициях. Они знают, что делать.

— А если старик вернется? — спросил Чэнь Юнчжи, и это был тот самый вопрос, который мучил его последние дни, не давая спать по ночам.

— Не вернется, — ответил Вэй Чанмин, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Чэнь Юнчжи почти поверил. — Импульс был сильным. Ядро зоны меняется. Старик останется там, пока не поймет, что происходит. Это займет дни. Может быть, недели. И я поставил там заслон, он в любом случае предупредит. Мы успеем.

— А если Император откажется нас защищать? — Чэнь Юнчжи задал следующий вопрос, и в его голосе прозвучало то, что бывает у людей, которые просчитывают все ходы, но не могут просчитать последний. — Если он возьмет камень, но не захочет связываться со стариком? Если он отдаст нас, чтобы купить мир?

— Не отдаст, — Вэй Чанмин усмехнулся, и в его усмешке не было той холодности, что раньше — скорее, спокойная уверенность человека, который уже получил ответ на этот вопрос. — Император стар. Ему нужна сила. Камень может дать ему силу. А девочки-целительницы — это не просто приз, это будущее. Клан, который владеет целителем, владеет всем. Император это понимает. Он возьмет камень, оставит нам девочек, а нас прикроет от гнева Небесного Человека. Потому что мы те, кто дал ему это. Потому что у нас есть то, что он хочет.

Чэнь Юнчжи молчал долго. Потом кивнул.

Они не знали, что им принесет завтра. Они видели только карту, на которой была отмечена пещера, и свои планы, которые казались им безупречными.

Интерлюдия 7. Поиск крестника

Зимний Кремль был тих, как старец, погруженный в воспоминания. Снег лежал на стенах, на куполах, на деревьях, которые росли во внутренних дворах, и свет, отражаясь от белого покрывала, делал сумрак кабинета еще более густым, еще более далеким от суеты, которая кипела за его стенами. Великий князь Сергей Владимирович сидел в своем кресле, глядя на генерала Долгорукова, и выражение его лица было таким, что любой другой на месте генерала почувствовал бы себя неуютно. Но Долгоруков жил слишком долго, чтобы смущаться, и знал слишком много, чтобы бояться.

— Итак, — сказал великий князь, откладывая в сторону стопку донесений, которые лежали на столе, и его голос был спокоен, но в нем слышалась та особая интонация, которую Долгоруков научился распознавать за три века службы, — твой крестник, которого ты, как утверждал, чувствуешь на любом расстоянии, пропал. Ты знаешь, где он?

— Нет, — ответил Долгоруков, и в его голосе не было ни раздражения, ни смущения — только спокойная констатация факта, которая дается тем, кто привык отвечать за свои слова. — Я чувствую его. Он жив. Он стал сильнее. Он находится где-то на востоке, далеко за Уралом. Но где именно — я не могу определить. Его Пустота изменилась. Она стала чище. Или глубже. Или и то, и другое. Я не знаю.

— Ты чувствуешь его, но не можешь определить место, — великий князь усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки, только то добродушное недоумение, которое бывает у людей, которые знают, что собеседник не станет обижаться. — Это похоже на то, как я чувствую запах пирогов, но не могу найти кухню. Или как ты чувствуешь Пустоту, но не можешь сказать, где она кончается.

— Не совсем, — Долгоруков позволил себе улыбнуться, и улыбка эта была такой же старой, как его привычка не обижаться на шутки великих князей. — Я знаю, что он жив. Я знаю, что он далеко. Я знаю, что он стал сильнее. Но где он — не знаю. Это как слышать голос в тумане. Ты знаешь, что он есть, но не можешь определить, откуда он идет.

— А твои люди? — великий князь взял следующую бумагу, и его лицо стало серьезным. — Игнатий, Клара, Марфа. Что они говорят?

— Игнатий получил дисциплинарное взыскание, — Долгоруков поморщился, и в этом жесте было нечто, что говорило о его отношении к наказаниям, которые он считал несправедливыми, но не мог отменить. — Он повел группу в зону и потерял мальчика. Но рапорты остальных доказывают, что он не виноват. Михаил сам увел Альфу, чтобы спасти группу. Если бы не он, погибли бы все.

— А потом? — великий князь не поднимал глаз от бумаг, но Долгоруков знал, что он слушает каждое слово.

— А потом — ничего, — Долгоруков подошел к карте, развернул ее, и его пальцы, старые, но не потерявшие точности, легли на черное пятно Уральской зоны. — Они обыскали зону, нашли тушу Альфы, нашли следы боя, но не нашли его. Следы обрывались на краю обрыва. Обрыв, который уходит вниз, в серую хмарь. Они спускались, искали, но нашли только камни и туман.

— И что, он упал?

— Если бы он упал, я бы это почувствовал, — Долгоруков покачал головой, и в этом движении была та уверенность, которая дается только знанием, проверенным временем. — Я чувствую, что он жив. Значит, он не упал. Или упал, но выжил и куда то ушел. Или переместился.

— Переместился? — великий князь поднял голову, и его глаза, светлые, внимательные, встретились с глазами Долгорукова.

— Черные зоны связаны, — сказал Долгоруков, и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, которые знают то, чего не знают другие. — Я давно подозревал это. Импульсы, которые проходят через них, могут переносить людей. Не часто, не для всех, но могут. Если человек достаточно силен, если он находится в нужном месте в нужное время, он может пройти через импульс и оказаться в другой зоне. В Китае. В Тибете. В Монголии. Где угодно.

— И твой крестник попал в такой импульс?

— Я не знаю, — признался Долгоруков, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучало нечто, похожее на сомнение. — Но это единственное объяснение. Игнатий и Клара не нашли его тела. Мои люди не нашли его тела. Я чувствую, что он жив. Значит, он ушел. Куда — не знаю. Но я найду.

Великий князь перебрал бумаги, которые лежали на столе, и каждая из них была маленькой частью большой картины, которая не складывалась. Доклады из Долгоруковки были подробными, но не давали ответов. Клара писала о поисках, о том, как они прочесывали зону, как находили следы боя, как теряли следы на краю обрыва. Игнатий — о дисциплинарном взыскании, которое он принял без возражений, и с чувством вины, которое он не скрывал. Марфа — о следах, которые вели в никуда, о том, что она не верит в смерть мальчика, но не может объяснить, куда он делся.

— Я не понимал, — говорил Долгоруков, и в его голосе звучала горечь, которую он редко показывал. — Я чувствую его, но не на таком расстоянии. Он ушел в зону, и я потерял его. А потом — импульс. Я почувствовал его, но не понял, что это. И только когда Игнатий вернулся и сказал, что мальчик исчез, до меня дошло.

— А девочка? — великий князь взял последнюю бумагу — письмо из Перми, от Павла Ивановича Яковлева. — Настя. Она ждет.

— Она целитель, — напомнил Долгоруков. — У нее есть дар. Она чувствует его. И она верит, что он вернется.

— Она чувствует то же, что и ты? — великий князь поднял бровь.

— Она чувствует больше, — ответил Долгоруков, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на уважение. — Я чувствую, что он жив. Она чувствует, что он жив и ждет когда вернется. Может быть, потому что она моложе. Может быть, потому что ее Пустота чище. Я не знаю. Но я ей верю.

Великий князь долго молчал, глядя в окно, где заснеженный Кремль казался игрушечным, ненастоящим, и только тени, которые падали от стен, напоминали о том, что это место было крепостью, когда здесь еще не было ни Москвы, ни России, ни империи, которую он служил.

— Ты кинул в поиск личную гвардию, — сказал он, не оборачиваясь.

— Кинул, — ответил Долгоруков. — Они прочесывают зону, проверяют каждый импульс, каждый след. Они спрашивают в деревнях, не видели ли мальчика, похожего на русского. Пока — ничего.

— А что говорят маги? Те, кто чувствует пространство?

— Они говорят, что в зоне что-то меняется, — Долгоруков подошел к карте, и его палец снова лег на черное пятно Уральской зоны. — Импульсы стали сильнее. Чаще. Глубже. Это может быть связано с исчезновением мальчика. Или не связано. Я не знаю.

— Ты много раз говорил «я не знаю», — заметил великий князь, и в его голосе не было упрека — только спокойная констатация. — Это не похоже на тебя.

— Потому что я не знаю, — ответил Долгоруков, и в его голосе прозвучала та честность, которая дается только тем, кто прожил достаточно долго, чтобы не бояться признавать свое незнание. — Я чувствую его, но не могу определить, где он. Я знаю, что он жив, но не знаю, когда он вернется. Я знаю, что он стал сильнее, но не знаю, насколько. Это все, что я знаю.

— А ты веришь, что он вернется?

— Верю, — Долгоруков поднял голову, и в его глазах, старых, светлых, было то, что великий князь видел только в молодости, когда только начинал службу и еще не знал, что такое ждать. — Он сильный. Он не из тех, кто сдается. И у него есть ради чего возвращаться.

— Девочка?

— Девочка, — кивнул Долгоруков. — И слово, которое он дал. Он вернется.

Великий князь повернулся к нему, и на его лице, обычно спокойном, появилась улыбка, которая была и доброй, и грустной одновременно.

— Жди, — сказал он. — Я поговорю с Императором. Пусть даст добро на поиски в других зонах. Если твой крестник в Китае, мы его найдем. Если он в Тибете — тоже. Если он в другой зоне — тем более.

— Спасибо, — Долгоруков поклонился, и в этом поклоне было то, что бывает только между теми, кто служит одному делу, даже если их служба длится столетия.

— Не за что, — великий князь махнул рукой, и в этом жесте было и усталость, и надежда, и то, что он не мог выразить словами. — Я тоже хочу знать, что стало с мальчиком, который убил Альфу в двенадцать лет. Такие не пропадают.

— Когда как, — горько вздохнул Долгоруков.

Он вышел, и великий князь остался один, глядя на карту, где чернела Уральская зона, а за ней, за горами, за тысячами верст, была другая зона, в которой, возможно, находился мальчик, которого искали уже две недели

— Возвращайся, — прошептал великий князь, и в его голосе было то, что он не сказал бы вслух никому. — Мы ждем.

В Долгоруковке Игнатий сидел в своей комнате, разбирая отчеты, которые не давали ответов. Дисциплинарное взыскание было несправедливым, но он не жаловался. Он знал, что Миша жив. Он чувствовал это, и этого было достаточно, чтобы ждать. Внизу, в столовой, Клара спорила с Кузьмой о тактике поисков, и голоса их, привычно громкие, разносились по всему дому. Марфа сидела у окна, глядя на лес, и думала о том, что следы, которые она нашла, вели в никуда, но это не значило, что мальчик исчез навсегда. Егор и Павел восстанавливались после ранений, и каждый день спрашивали, не вернулся ли Миша.

А в Перми, в доме Яковлевых, Настя сидела у окна, сжимая в руках амулет дальносвязи, который не подавал признаков жизни. Она ждала. Она верила. Она знала, что он вернется, потому что он обещал.

- Настя! Он прислал письмо по маготелеграфу!!!!

Глава 16. Тишина перед бурей

Дед Сяо ушел на рассвете, когда туман еще лежал в ущелье, а небо только начинало светлеть над восточными хребтами. Я сидел у входа, смотрел, как его фигура растворяется среди скал, и чувствовал, как Пустота вокруг сгущается, провожая его, — даже камни, казалось, знали, куда он направляется. Он не прощался, не давал наставлений, просто встал, взял посох и шагнул в серую мглу, которая тянулась от границы ядра. Мы остались втроем.

— Дедушка вернется? — спросила Сяо Мэй, стоя у входа, и в ее голосе не было страха, только тихая уверенность, что он всегда возвращается.

— Вернется, — ответил я. — Ему нужно проверить, что случилось с импульсом.

— Он говорил, что из ядра кто-то зовет, — сказала Сяо Линь, раскладывая на камнях корни, собранные накануне. — Может быть, это просто ветер.

— Может быть, — согласился я.

Дни после импульса, который прошел две недели назад, стали другими. Пустота внутри меня перестала быть просто силой, которую я использовал, — она стала частью меня, такой же естественной, как дыхание. Складки пространства, которым учил меня старик, теперь были видны даже с открытыми глазами: легкие морщины на поверхности всего, что меня окружало, — на камнях, на стволах деревьев, на воздухе между мной и горизонтом. Я мог идти по ним, не думая, и ноги сами находили путь.

Девочки занимались травами, и я помогал им, когда они просили. Мы поднимались на склоны, собирали ледяной мох в расщелинах, где вода замерзала и таяла каждый день, спорили о том, как лучше сушить корни — на солнце или в тени. Сяо Мэй говорила, что на солнце быстрее, Сяо Линь возражала, что быстрее не значит лучше. Я слушал их и думал о том, что за полгода в Цинхае я научился тому, чему не научился бы и за пару лет на Урале: тишине, терпению, умению ждать.

Мы вернулись к пещере после полудня. Небо было чистым, ветер стих, и даже обычный шум зоны — далекое уханье, шорохи, треск веток — затих, словно все живое замерло в ожидании. Я почувствовал это раньше, чем нейроинтерфейс выдал предупреждение: Пустота снаружи стала плотной, тяжелой, как вода перед грозой.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Обнаружены искажения Пустоты.

Дистанция: 800 метров.

Количество: 11 источников.

Уровни: 1 архимагистр (5 ступень), 3 магистра (3-2 ступень), 7 мастеров (пиковые).

— Внутрь, — сказал я, и девочки, не задавая вопросов, скользнули в пещеру. Я знал, что они не будут прятаться в глубине — они встанут у входа, готовые защищать свой дом. Я знал, что не смогу их остановить, потому что они были такими же, как их дед: они не убегали.

Я сам остался у камня, в глубине пещеры, потому что там Пустота текла ровнее, потому что оттуда я мог чувствовать складки пространства, тянущиеся к выходу. Я не видел, что происходит снаружи, но я слышал — и чувствовал. Их Пустота была чужой, грубой, она давила на пространство, ломала складки, не пытаясь понять, как они устроены, а просто ломая.

Голоса снаружи были резкими, гортанными, и я разобрал не все слова, но достаточно, чтобы понять: они знали про девочек, про камень, про то, что старик ушел.

— Берите девчонок, — сказал кто-то, и это было приказом. — Быстро. Старик может вернуться.

Я рванулся к выходу, но Пустота вокруг меня сгустилась, и я понял, что они выставили блок. Не хитрый, не тонкий — просто стену из силы, которая давила на складки, распрямляя их, делая пространство ровным, гладким, без изгибов, по которым я привык скользить. Я ударил в эту стену, и она поддалась, но медленно — слишком медленно.

А снаружи уже начался бой. Я слышал, как Сяо Мэй крикнула что-то, и зеленый свет ударил в темноту, и кто-то из нападавших закричал. Потом — второй крик, третий, и я понял, что девочки убивают тех, кто пришел за ними, и убивают хорошо, как учил их дед.

Но их было слишком много.

Я пробил стену в тот момент, когда услышал, как голоса Сяо Линь и Сяо Мэй затихли. Я вылетел из пещеры, и первое, что увидел, — две маленькие фигурки, которые уносили вниз по склону. Они были без сознания, но живые — я чувствовал их зеленый свет, он пульсировал ровно, как сонное сердце. А между мной и ними стояли четверо мастеров, двое магистров и тот, кто был главным, — высокий, сухой, с седой бородой и посохом, из которого текла Пустота такой плотности, что воздух вокруг него дрожал.

— Не спеши, — сказал он, и в его голосе было спокойствие человека, который не сомневается в своей силе. — Они уйдут далеко. А ты умрешь здесь.

Я не ответил. Я смотрел, как фигурки девочек тают в сумерках, и считал. У меня было время убить тех, кто передо мной, и успеть за ними, если я не буду тратить силы на разговоры.

Я шагнул вперед, и первый мастер попытался меня остановить — он ударил потоком Пустоты, широким, мощным, как таран. Я не стал ставить щит. Я ушел по складке, которая открылась передо мной, как дверь, и оказался у него за спиной, когда его поток еще не успел погаснуть. Клинок Пустоты вошел между ребер, и мастер упал, не поняв, что случилось.

Второй мастер попытался ударить с фланга, но меня уже не было там, куда он целил, и его техника прошла мимо, потому что я стоял в изгибе пространства, который сделал его удар длиннее на полшага. Я не бил — я просто оказался рядом, и его собственная инерция бросила его на мой клинок.

Третий и четвертый бросились вместе, пытаясь окружить, и я подумал, что это разумно, но их техники были такими же прямыми, как их замыслы, — они пытались передавить меня силой, вложить в удар как можно больше Пустоты, надеясь, что я не успею отразить. Я не отражал. Я шагнул в складку, которая раздвинулась передо мной, и они ударили друг в друга, потому что я уже был не там, где они целили. Когда они замешкались, я убил обоих.

— Быстро, — сказал архимагистр, и в его голосе не было страха, только холодное любопытство. — Но быстрота не все.

Он поднял руку, и Пустота ударила в меня, как цунами — широко, мощно, не оставляя места для маневра. Я выставил щит, и он треснул, но выдержал. Я пробовал уйти по складкам, но архимагистр сгладил пространство вокруг себя, и складки распрямились, став плоскими, как стол. Он не давал мне двигаться. Он просто давил.

Двое магистров атаковали с флангов, и я понял, что если буду стоять на месте, они возьмут меня плотностью ударов. Я рванул вперед, прямо на архимагистра, и он на секунду замешкался, потому что не ожидал такого. В эту секунду я ударил не его — одного из магистров, который не успел перестроиться, и тот упал, разрубленный пополам.

Второй магистр попытался отступить, но я не дал ему времени. Я догнал его в три шага, и мой клинок вошел ему в спину, когда он уже выставлял щит.

Архимагистр остался один. Он смотрел на меня, и в его глазах не было гнева — только расчет.

— Ты сильнее, чем мы думали, — сказал он. — Но девочки уже далеко. Ты не успеешь.

Я знал, что он прав. Я мог убить архимагистра, но это заняло бы время, которого у меня не было.

Я бросился вниз по склону, туда, где унесли девочек. Архимагистр не стал меня преследовать — он встал у пещеры, и я понял, что его цель не девочки, а камень. Он ждал, когда я уйду, чтобы войти и забрать то, зачем пришел.

Я бежал, и ноги сами находили складки, ускоряя движение, но каждый шаг отдавался в груди тяжестью. Я считал секунды, и каждая секунда была слишком длинной.

А потом я увидел его.

Он стоял на тропе, в том месте, где ущелье расширялось, и перед ним, на земле, лежали трое — те, кто унес девочек. Они не двигались. А над ними, в воздухе, парили две маленькие фигурки, окутанные зеленым светом, и этот свет пульсировал ровно, спокойно.

Дед Сяо посмотрел на меня, и в его глазах не было ни спешки, ни тревоги.

— Живы, — сказал он, и я понял, что говорит он не о девочках. — Иди. Там еще один.

Я вернулся к пещере. Архимагистр стоял у входа, и его рука уже тянулась к камню.

— Не стоит, — сказал я.

Он обернулся, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Ты не мог успел, — сказал он.

— Этого не потребовалось, — ответил я.

Я ударил не клинком, не копьем. Я просто вошел в Пустоту, стал ей, и пространство вокруг сжалось, как пружина. Архимагистр выставил щит, но я прошел сквозь него, потому что щит был плоским, а я был везде. Моя рука коснулась его груди, и Пустота внутри него взорвалась — не силой, не давлением, а тем, от чего он не умел защищаться. Тишиной.

Он упал, и я стоял над ним, чувствуя, как силы уходят. Пустота вокруг меня пульсировала, и я понимал, что она зовет, что я могу уйти в нее, стать ею, забыть про тело, про боль, про то, что я — это я.

Закрыв глаза, я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Я очнулся на циновке в пещере. Зеленый свет камня пульсировал ровно, спокойно, и я чувствовал, как он проникает в меня, возвращая к жизни. Надо мной склонились девочки, и их руки лежали у меня на груди, и я чувствовал, как их Пустота переплетается с моей, согревая, удерживая.

— Живой, — сказала Сяо Мэй, и в ее голосе не было радости — только усталое облегчение.

— Живой, — повторила Сяо Линь.

Я попытался сесть, и тут заметил это. На моем правом предплечье, от запястья до локтя, вился узор, которого не было раньше. Сине-зеленый, мерцающий, он походил на сплетение корней или на застывшую молнию, переплетенную в водных потоках, и я чувствовал, как он пульсирует в такт моему сердцу.

— Что это? — спросил я.

— Побочный эффект, — сказал старик. Он сидел у очага, и его лицо было спокойным, но я заметил, как он смотрит на мою руку. — Такой же, как у них.

Я посмотрел на девочек. Сяо Мэй подняла рукав, и на ее тонком запястье я увидел такой же узор, только меньше, нежнее. Сяо Линь сделала то же самое, и я понял, что узоры одинаковые — будто один рисунок разлили на троих.

— Это следствие ритуала, — сказал старик, и в его голосе не было сожаления, только спокойная констатация. — Ты уходил в Пустоту. Я не мог тебя вернуть иначе.

— Ритуала? — я попытался собрать мысли, но они рассыпались, как песок.

— Ты растворялся, — сказал старик. — Не умирал — растворялся. Твоя Пустота стала частью большой Пустоты. Ты забыл, кто ты. Я провел ритуал единения душ, чтобы вытащить тебя. Внучки помогали. Их Пустота — чистая, целительная — стала якорем. Твоя Пустота узнала их и вернулась.

— А это? — я коснулся узора на руке.

— Это узы, — он усмехнулся, и в усмешке не было насмешки — только спокойная мудрость. — Теперь вы связаны. Не кровью — Пустотой. Вы родственники по законам, которые старше любых империй. Они для тебя — как сестры. Ты для них — как брат.

— И что это значит?

— Это значит, что если один из вас попадет в беду, другие почувствуют. Если один из вас умрет, другие потеряют часть себя. Это значит, что вы теперь отвечаете друг за друга.

Я посмотрел на девочек. Они смотрели на меня, и в их глазах не было страха — только спокойная уверенность. Они приняли это. Они приняли меня.

— А еще? — спросил я, чувствуя, что он не договорил.

— А еще, — старик помолчал, и я впервые увидел в его глазах нечто, похожее на удивление, — в ритуал вмешались еще две души. Издалека. Одна — сильная, старая, привыкшая к Пустоте. Другая — молодая, чистая, целительная.

— Крестный, — предположил я. — И Настя.

— Если ты так считаешь, значит, ты для них важнен, — старик кивнул. — Если это так, то теперь они чувствуют тебя. Защита камня, которая скрывала тебя от мира, после ритуала стала работать иначе. Твой крестный теперь знает, где ты. Или скоро узнает.

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не надежда — просто знание. Они ждут.

— Что дальше? — спросил я.

— Теперь мы собираемся, — старик поднялся. — Завтра идем в Голмуд. Там есть маготелеграф. Ты напишешь своим. А потом мы встретимся с новыми родственниками как полагается.

— С новыми родственниками? — я не понял.

— С крестным, — сказал старик, и в его голосе прозвучала усмешка, которая была и доброй, и ехидной одновременно. — И с девушкой. Раз уж она вплелась в ритуал, она теперь тоже часть этой истории. Надо встретиться, познакомиться. Выяснить, что за люди связали свою душу с моими внучками.

Сяо Мэй хихикнула. Сяо Линь улыбнулась. Я смотрел на них, на старика, на узор на своей руке, и чувствовал, что мир изменился. Не стал хуже или лучше — просто другим.

Утром мы собрались рано. Девочки уложили травы, старик взял посох, я — палаш и револьверы, которые не использовал уже несколько месяцев. Нейроинтерфейс выдал сухую сводку, и я впервые за долгое время посмотрел на цифры.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 79.5

Ловкость: 84.3

Выносливость: 81.7

Восстановление: 75.6

Параметры Пустоты:

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 98.2%

Контроль Пустоты: 63.4

Управление силой души: 65.8

Цифры были высокими, но я уже знал, что это не главное. Главное было в том, как я чувствовал Пустоту сейчас — не как силу, а как часть себя. И в том, что на моей руке светился узор, такой же, как у девочек, которые шли рядом.

Мы вышли из пещеры, когда солнце только начало золотить вершины. Старик шел впереди, я — за ним, девочки — за мной. Дорога в Голмуд вела через зону, потом через перевалы, потом через селения, где люди знали старика и кланялись ему, когда он проходил.

— Пойдем простыми путями? — спросила Сяо Мэй через час.

— Торопиться некуда, — ответил старик. — Всего три дня. И на месте.

— А далеко до дома? — спросила она, и я понял, что она спрашивает не о Голмуде.

— Домой — дальше, — сказал старик, не оборачиваясь. — Но ты успеешь соскучиться.

Она не ответила. Мы шли молча, и я смотрел на горы, на небо, на узор на своей руке, и думал о том, что где-то там, на западе, меня ждут.

Судя по всему.

Глава 17. Голмуд

Голмуд встретил нас ветром, который прилетал с севера, с Тибетского нагорья, и был сухим, холодным, пропитанным солью и пылью. Город лежал в долине, зажатой между серыми хребтами, и с высоты тропы, по которой мы спускались, казался игрушечным — черепичные крыши, бамбуковые леса строящихся домов, нити узких улиц, стянутых в узел у реки, и над всем этим — дирижабли. Они висели в воздухе, как огромные рыбы, медленно поворачиваясь на привязи, их корпуса были расписаны драконами и облаками, и от них тянулись к земле решетчатые конструкции с канатными обвязками, по которым скользили грузовые платформы.

— Большой город, — сказала Сяо Мэй, и в ее голосе не было восхищения — только спокойное любопытство.

— Второй по величине в провинции, — ответил старик, поправляя посох. — Здесь торгуют всем, что добывают в зоне, и всем, что везут из центральных провинций. Шерсть, соль, лекарства, артефакты. И люди здесь такие же пестрые, как товары.

Он не ошибался. На улицах Голмуда я видел тибетцев в длинных халатах, ханьцев в европейских костюмах, монголов в меховых шапках, мусульман в белых тюрбанах. Лавки теснились одна к другой, и из каждой доносился свой запах — жареного мяса, благовоний, кожи, свежей выпечки. Крики торговцев перекрывали гул дирижабельных двигателей, и в этом шуме было что-то уютное, живое, далекое от тишины пещеры.

— Куда сейчас? — спросил я.

— В гостиницу, — старик повернул в переулок, где шум стихал, а воздух становился чище. — Умоетесь, переоденетесь, приведете себя в порядок. Потом — на маготелеграфную станцию.

Гостиница называлась «Тигровый приют» и стояла в конце улицы, где дома были выше, а черепица на крышах — зеленее. Двор был вымощен камнем, в центре рос старый клен, и под ним стояли столики, где несколько человек пили чай. Хозяин — низкий, круглый, с лицом, изрезанным морщинами, — узнал старика и сразу засуетился, приказал слугам нести воду, готовить комнаты, стелить свежие циновки.

— Ты здесь бывал? — спросил я, когда мы поднимались по лестнице.

— Бывал, — ответил старик. — Лет пятьдесят назад. Хозяин тогда был мальчишкой.

Девочки получили отдельную комнату, я — соседнюю. Внутри было чисто, пахло деревом и лавандой. Я умылся, переоделся в одежду, которую купил старик по дороге — темные штаны, длинную куртку, мягкие туфли. В зеркале из полированной меди отражался молодой человек с серыми глазами и татуировкой на руке, которая чуть светилась в полумраке.

— Идем, — сказал старик, заглянув в дверь. — На станцию. Девочки останутся здесь. Им нужно отдохнуть.

Маготелеграфная станция находилась в центре города, в здании, которое местные называли «Стеклянный дворец». Фасад был сложен из огромных оконных стекол, скрепленных медными рамами, и внутри было светло, как в летний день. Аппараты стояли в ряд, за каждым сидел служащий в синей форме, и воздух был наполнен тихим звоном — работали передатчики.

— В Россию можно? — спросил старик у старшего.

— Можно, — ответил тот, глядя на него с уважением, которое бывает у людей, умеющих ценить чужую силу. — Но дорого. Сообщение пойдет через Пекин, потом через Москву. Будет идти несколько часов.

— Не важно, — я протянул лист бумаги, на котором написал короткое сообщение. — Отправляйте.

Сообщение было простым: «Я жив. Я в Голмуде, провинция Цинхай. Жду инструкций. Михаил».

Служащий забрал лист, вставил в аппарат, и звон стал другим — глубже, дальше, как будто кто-то ударил в колокол на краю земли.

— Ответ будет завтра, — сказал он. — Приходите утром.

Мы вернулись в гостиницу, когда уже стемнело. Девочки сидели внизу, в общем зале, пили чай и слушали, как хозяин рассказывает о городе, о ценах на шерсть, о дирижаблях, которые прилетают из Ланьчжоу и даже из Сианя. Сяо Мэй вертела головой, рассматривая узоры на стенах, Сяо Линь записывала что-то в свой блокнот.

— Ты отправил? — спросила она, когда я сел рядом.

— Отправил, — ответил я. — Завтра придет ответ.

— А что ты написал?

— Что я жив. Что я здесь. И что жду.

Она кивнула, и больше вопросов не задавала.

Ночью старик ушел. Я не слышал, как он открыл дверь, не чувствовал, как его Пустота скользнула в ночь. Я проснулся только утром, когда Сяо Мэй забарабанила в дверь и крикнула, что пора завтракать.

Старик сидел за столом, как ни в чем не бывало. На нем была та же одежда, тот же посох стоял у ноги. Но я заметил, что его руки, обычно спокойные, чуть дрожат, и что в глазах появилось то выражение, которое бывает у людей, которые очень устали, но не хотят этого показывать.

— Хорошо спали? — спросил он, и голос его был ровным.

— Хорошо, — ответил я. — А вы?

— Я гулял, — он усмехнулся. — Город большой. Нужно было кое-что проверить.

Мы не стали спрашивать.

Ответ пришел к полудню. Служащий на станции протянул мне лист бумаги, и я прочитал короткое, резкое сообщение, в котором узнавал почерк Долгорукова: «Сиди. Не рыпайся. Через три дня буду».

— Он приедет, — сказал я старику, когда мы вышли на улицу.

— Я знаю, — ответил он. — Твой крестный не из тех, кто ждет.

Мы гуляли по городу весь день. Девочки тащили нас в лавки, где торговали сладостями, в палатки, где продавали шелка, на рынок, где можно было купить все, что угодно — от тибетских амулетов до русских самоваров. Сяо Мэй купила себе красную ленту и тут же вплела в косу. Сяо Линь выбрала блокнот с тисненой обложкой и перо с медным пером.

— А тебе что? — спросила она у меня.

— Ничего, — ответил я. — Мне ничего не нужно.

— Нужно, — сказала она серьезно. — Ты должен привезти подарок своей девушке. Насте.

Я задумался. В лавке, где торговали украшениями, я купил небольшой кулон из зеленого камня, похожего на тот, что лежал в пещере. Продавец сказал, что это нефрит из горных рек, что он приносит здоровье и защищает от злых духов. Я поверил.

— А крестному? — спросила Сяо Мэй.

— Крестному — чай, — сказал я. — Он любит чай.

Мы купили жестяную коробку с улуном из провинции Фуцзянь, и продавец, узнав, что чай отправляется в Россию, добавил к покупке две маленькие чашки с драконами.

— Хороший подарок, — сказал старик, когда мы вышли.

— Хороший, — согласился я.

Слухи пришли на второй день. Я сидел в общем зале, пил чай, когда хозяин гостиницы, который обычно был спокоен и нетороплив, вбежал с улицы с лицом, белым как бумага.

— Слышали? — закричал он. — Кланы! Кланы Белого Дракона и Плачущего Журавля!

— Что с ними? — спросил кто-то из гостей.

— Нет их! — хозяин вытер пот со лба. — Говорят, вчера ночью кто-то пришел в их резиденции. В Сычуань, в Ганьсу. И уничтожил. Полностью. Как Железного Волка когда-то. Никого не осталось.

В зале зашумели. Я посмотрел на старика. Он сидел у окна, пил чай, и его лицо было спокойным.

— Дедушка, — тихо спросила Сяо Линь, — это вы?

— Я, — ответил он так же тихо. — Они приходили в наш дом. Они хотели забрать вас. Они не должны были остаться.

— Полностью? — спросила Сяо Мэй, и в ее голосе не было ужаса, только любопытство.

— Полностью, — старик поставил чашку. — Те, кто нападает на детей, не заслуживают пощады. Так меня учили. И так я учу вас.

Девочки кивнули, и в их глазах я не увидел страха. Только спокойное понимание.

Вечером старик вернулся с прогулки. В руках он нес несколько свертков, перевязанных бечевкой.

— Это вам, — сказал он, протягивая один Сяо Мэй. — И это. И это.

В свертках были шелковые платья, книги, альбом для рисования, сладости. Сяо Мэй тут же надела новое платье поверх старого и закружилась по комнате. Сяо Линь села в углу, раскрыла альбом, начала рисовать дракона, который вился по обложке.

— А это тебе, — старик протянул мне сверток поменьше.

Я развернул. Внутри лежал нож. Не такой, как у Захара, — другой. Лезвие было темным, почти черным, рукоять обмотана серебряной проволокой, и на ней, у самой гарды, был вырезан иероглиф, который я не понял.

— «Защита», — сказал старик. — Это тебе на дорогу. Твоя дорога будет длинной.

— Спасибо, — я взял нож, и он лег в руку, как свой.

Мы сидели в зале, пили чай, и слухи о гибели двух кланов гуляли по городу, обрастая подробностями. Кто-то говорил, что это было землетрясение, кто-то — что гнев небес, кто-то — что Гнев Океана вернулся, чтобы покарать тех, кто забыл старые законы. Старик слушал, улыбался, и я смотрел на него и думал о том, что эта спокойная улыбка дороже любых слов.

— Завтра прилетит твой крестный, — сказал он, когда стемнело.

— Знаю, жду, — кивнул я.

— Ты волнуешься?

— Немного, — признался я. — Я не видел его больше года.

— Он твой родственник по Пустоте, — старик усмехнулся. — Теперь в большей степени чем раньше, ритуал сделал свое дело. Встретитесь — увидишь.

Я посмотрел на узор на руке. Он чуть светился в темноте, и я чувствовал, как за стеной бьются маленькие, но мощные сердца, и как где-то далеко, на западе, бьются еще два, связанные с этим светом.

— Увижу, — задумчиво протянул я.

Глава 18. Встреча

Третий день в Голмуде выдался ветреным. С запада, с Тибетского нагорья, дул сухой, колючий ветер, который поднимал пыль с улиц и закручивал ее в маленькие столбы, похожие на призраков, танцующих между лавок. Я сидел в общем зале гостиницы, пил чай, который становился горьковатым, когда остывал, и смотрел на улицу через окно с резными решетками. Девочки возились наверху, собирая вещи — старик сказал, что мы уедем, как только решится дело с крестным.

Старик сидел напротив, пил свой чай, и его лицо было спокойным, как поверхность озера, в котором отражаются облака. Он не задавал вопросов о том, что я скажу крестному, не давал советов. Только однажды, когда ветер завыл особенно громко, он сказал:

— Ты изменился. Тот, кто пришел в мою пещеру, был мальчиком, который искал, кто подскажет, что делать дальше. Тот, кто сидит здесь сейчас, — это мужчина, который знает, что он сам выбирает свой путь. Не важно, сколько ему лет по бумагам.

— Я всегда знал, — ответил я, и это было правдой. Просто раньше я позволял другим думать, что они знают лучше.

— Теперь все в твоих руках, — он кивнул в сторону окна, где на улице показался экипаж, запряженный парой низких, коренастых лошадей.

Экипаж остановился у входа. Дверца открылась, и из нее вышел Долгоруков. Он был в длинном дорожном пальто, из-под которого виднелся мундир, и в сапогах, покрытых пылью. За ним — двое гвардейцев, которые остались снаружи, рассредоточившись по периметру, как будто они в любой момент ждали нападения.

Крестный поднял голову, посмотрел на вывеску гостиницы, потом на окно, за которым я сидел. Наши глаза встретились, и я увидел в его взгляде не радость, не облегчение — холодную, тяжелую злость. Он вошел в гостиницу, и хозяин, который уже знал, кто приехал, поклонился и исчез в подсобке.

Старик не двинулся с места. Он допил чай, поставил чашку и только тогда поднял голову.

— Князь Долгоруков, — сказал он спокойно. — Давно не виделись.

— Сяо Минь Дан, — ответил крестный, и в его голосе не было приветствия. — Я пришел за своим крестником.

— Он сидит перед тобой, — старик усмехнулся. — Забирай, если он захочет.

Долгоруков перевел взгляд на меня. Я не встал, не поклонился. Сидел, смотрел на него и ждал.

— Ты, — сказал он, и в этом одном слове было столько всего, что я понял: сейчас он скажет то, что копилось в нем год.

— Я, — ответил я.

— Ты пропал на год, — он шагнул вперед, и его Пустота сгустилась, давя на воздух, как тяжелая туча перед грозой. — Ты увел Альфу, бросил группу, заставил всех думать, что ты мертв. Игнатий получил дисциплинарное взыскание. Я кинул в поиск гвардию. А ты сидишь здесь, в Китае, пьешь чай и ждешь, пока я приеду.

— Да, — сказал я. — И что?

Он замер. На секунду его лицо потеряло выражение — не удивление, не гнев, а просто пустоту, как у человека, который готовился к одному разговору, а получил другой.

— Не понял? — переспросил он.

— Я еще больше трех месяцев назад сообщил, что жив, да вы и сами это ощущали, — я поставил чашку. — Я не бросил Игнатия по своей прихоти. Я принял вполне объективное решение, и оно было правильным. Если бы я не увел Альфу, все погибли бы. Я выжил. Я стал сильнее. И я почти вернулся. Чего еще вы хотите?

— Я хочу, — Долгоруков сжал челюсти, и его Пустота стала плотнее, горячее, — чтобы ты понимал, что ты не один. Что ты отвечаешь не только за себя.

— Я отвечаю за себя, — я поднялся, и сейчас я был ниже его, моложе, но я чувствовал, как Пустота внутри течет ровно, спокойно, не поддаваясь на давление. — И за тех, кто рядом со мной. Но я не отвечаю за ваши ожидания. Я не принимал обетов перед Пустотой, это ваше решение. Я не просил отправлять меня в Долгоруковку, это просто совпало с моими планами, и я не отвернулся от проблем тех мест. И я их решал, когда куча взрослых, опытных магов и искателей палец о палец не ударили. Я не просил сотрудников ваших секретных служб обучать меня, это был ваш приказ, а я не возражал. Я делал то, что считал нужным, и буду делать впредь. В конце концов я не ваш сотрудник.

Он молчал. В комнате было тихо, только ветер гудел за окном и где-то наверху, Сяо Мэй уронила что-то тяжелое.

— Ты изменился, — сказал он наконец, и в его голосе не было злости — только усталость. — Раньше ты меня слышал. И не возражал.

— Раньше, — ответил я, – что я мог сделать? Без силы, под угрозой каких - то интриг, которые суть – ваша работа, сделанная плохо или не сделанная вовсе. Если у вас княжичи под такой угрозой, что там с простым народом?

Я протянул ему тетради, которые лежали на столе. Три толстых блокнота, исписанных мелким, убористым почерком. Записи, которые я вел весь год: карты зоны, описания техник, которые осваивал. Четко, по числам мои действия, со скрупулёзностью матерого бюрократа. В них не было ни слова о нейроинтерфейсе, ни слова о том, как я на самом деле учился. Только то, что можно было увидеть со стороны.

— Здесь все, что я делал, — сказал я. — Причины, следствия, результаты. Читайте. Я не скрываю действий.

Долгоруков взял тетради, пролистал несколько страниц. Его лицо не изменилось, но я заметил, как его Пустота успокоилась, перестала давить.

— А то, чего здесь нет? — спросил он, не поднимая глаз.

— То, чего здесь нет, останется со мной, — ответил я. — Это не ваше дело.

Он поднял голову, и я увидел в его глазах не обиду — понимание. Он был стар, он знал, что у каждого есть тайны. И он знал, что если сейчас начнет давить, потеряет меня навсегда.

— Хорошо, — сказал он. — Я прочитаю.

Он сел на стул, положил тетради на колени, и впервые за все время его плечи расслабились, как у человека, который перестал сражаться.

— Ты голоден? — спросил я.

— Что - нибудь съесть не откажусь, — ответил он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Дорога была долгой.

— Закажу обед, — я подошел к двери, крикнул хозяину, чтобы готовил на пятерых.

— На пятерых? — Долгоруков поднял бровь.

— Девочки спустятся, — я кивнул на потолок. — Сяо Мэй и Сяо Линь. Мои сестры по Пустоте. И дедушка Сяо, конечно.

— Сестры? — он посмотрел на старика, который сидел в углу и делал вид, что не слушает.

— Да, — ответил старик, и в его голосе не было вызова. — Ритуал единения. Теперь мы родственники. По законам, которые старше наших империй.

Долгоруков хотел что-то сказать, но в этот момент сверху раздался топот, и в зал вбежали девочки. Сяо Мэй — в новом красном платье, с лентой в косе, Сяо Линь — в синем, с блокнотом под мышкой. Они остановились у стола, посмотрели на крестного, потом на меня. Быстро поклонились, сначала деду, потом крестному.

— Это твой крестный? — спросила Сяо Мэй.

— Да, — ответил я.

— Он сердится? — спросила Сяо Линь.

— Попытался, — сказал Долгоруков, и в его голосе я услышал то, что редко слышал — смущение. — Не помогает.

Девочки переглянулись и засмеялись. Смех был звонким, чистым, и он разогнал последние грозовые тучи в комнате.

Мы сели за стол. Хозяин принес суп, мясо, рис, овощи, чай. Долгоруков ел молча, но я видел, как он смотрит на девочек, на старика, на меня. Оценивает, привыкает, принимает.

— Что дальше? — спросил он, когда тарелки опустели.

— Понятия не имею — я отодвинул чашку, — у меня еще есть дела. Займет может неделю, примерно, потом мы решим.

Он с некоторым удивлением осмотрел девочек и с трудом скрыл удивление.

— Они мастера, почти магистры, — прокряхтел он. — Как?

— Секрет деда Сяо — я усмехнулся. — Сам в шоке.

— Кто бы говорил, — усмехнулся старик. — Ходячая аномалия.

— Я гениален, — самодовольно изрек я.

— Я долго пытался это разглядеть, — согласился дед. — Но тщетно...

Старик улыбнулся. Девочки посмеиваясь, зашептались. А крестный, который еще час назад был готов меня растерзать, просто откинулся на спинку стула и сказал:

— Ладно. Я подожду. Надеюсь, неделя у меня будет.

Обед затянулся. Хозяин гостиницы принес еще чайника, потом еще, потом добавил сладостей — засахаренных фруктов, рисовых шариков с кунжутом, тарелочку с какими-то мелкими пирожными, пахнущими корицей и имбирем. Сяо Мэй успела съесть три, прежде чем Сяо Линь одернула ее, но та только пожала плечами и потянулась за четвертым.

Долгоруков сидел напротив, отодвинув пустую чашку. Он не смотрел на девочек, не смотрел на старика — он смотрел на меня. Взгляд был тяжелым, изучающим, как у человека, который видит перед собой не мальчика, которого он когда-то крестил в Исаакиевском соборе, а нечто иное, требующее переоценки. Я выдержал этот взгляд, потому что мне нечего было скрывать — по крайней мере, то, что он мог увидеть.

— Ты сильно изменился, — сказал он наконец, и это не было вопросом.

— Год в зоне меняет, — ответил я.

— Год в зоне, — он усмехнулся, и в усмешке не было насмешки — только горькое признание собственного бессилия. — Я знаю. Но ты изменился не так, как другие. В тебе появилось что-то… старое. И одновременно новое.

— Возможно, — я не стал развивать тему.

Старик в углу кашлянул, привлекая внимание. Он сидел с закрытыми глазами, опираясь на посох, но я знал, что он не спит — его Пустота текла ровно, спокойно, и каждый мускул на лице был расслаблен, как у человека, который слушает тишину и слышит в ней больше, чем слова.

— Князь Долгоруков, — сказал он, не открывая глаз. — Ты пришел издалека. Ты устал. Ты зол. Но твой крестник жив, здоров и сильнее, чем был. Может быть, стоит отложить разговоры до утра?

— Может быть, — ответил Долгоруков, и я заметил, как его плечи чуть опустились — он позволил себе расслабиться. — Но я не привык откладывать.

— Привыкай, — старик открыл глаза, и в них не было вызова — только спокойное знание. — У тебя теперь есть время. Империя никуда не денется за одну ночь.

Долгоруков хотел возразить, но промолчал. Он посмотрел на меня, потом на девочек, которые уже заканчивали пирожные, потом на свои руки, лежащие на столе, и я увидел, как напряжение уходит из его пальцев — они расслабились, перестали сжимать край стола.

— Хорошо, — сказал он. — Может быть побеседуем завтра.

Он поднялся, кивнул старику, и его взгляд на секунду задержался на узоре, который виднелся из-под рукава моей куртки. Он ничего не спросил. Только отвернулся и пошел к лестнице, где гвардейцы уже несли его вещи.

Девочки убежали наверх, старик остался сидеть в углу. Я смотрел на пустую чашку перед собой и думал о том, что разговор, которого я ждал год, состоялся. Не так, как я представлял, — но он состоялся. И я не чувствовал ни облегчения, ни радости. Только тишину.

Ночь в Голмуде была шумной. Где-то в порту разгружали дирижабли, и гул двигателей, похожий на далекий гром, доносился даже через закрытые окна. Я сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел на огни города, которые мерцали внизу, как россыпь углей, и думал о том, что завтра утром мне придется объяснять то, что я не хотел объяснять.

В дверь постучали. Тихо, почти неслышно, но я ждал этого стука.

— Войдите.

Долгоруков вошел, закрыл за собой дверь. Он был без мундира, в одной рубашке, с расстегнутым воротником, и в этом полумраке, при свете масляной лампы, он выглядел старше, чем я его помнил. Не телом — душой.

— Не спишь, — сказал он, садясь на стул у стены.

— Мыслишки гоняю, — ответил я.

Мы молчали. В комнате было тихо, только ветер гудел за окном, да где-то внизу хлопнула дверь.

— Я читал твои записи, — сказал он наконец. — Не все, но достаточно.

— И?

— И я не понимаю, как ты это делал. Твои техники, твой рост, твое понимание Пустоты — это не уровень мастера. Это уровень архимагистра. Но ты не архимагистр. Ты просто мальчик, который научился чувствовать то, что другие чувствовать не умеют.

— Я не знаю, что такое «просто мальчик», — ответил я. — Я знаю только то, что я делал и что я делаю. И по классификации гильдии я пиковый архимагистр шестой ступени.

— Аурой ты не светишься, надо будет проверить на артефакте. Но ты не ответил.

— Я и не собирался отвечать, — я повернулся к нему, и свет лампы упал на мою руку, на сине-зеленый узор, который пульсировал в такт сердцу. — Вы пришли не за ответами. Вы пришли, чтобы убедиться, что я жив. Я жив. Остальное — не ваше дело.

Долгоруков сжал челюсти, и на его лице мелькнуло что-то, похожее на боль. Не физическую — ту, которая бывает у людей, привыкших все контролировать, но контроль ускользает.

— Ты прав, — сказал он после долгой паузы. — Я пришел убедиться, что ты жив. И я вижу, что ты жив. И что ты больше не нуждаешься в моей опеке.

— Я в общем. в ней не нуждался, — ответил я. — Но я благодарен за то, что вы сделали. Без вас меня бы не было. Без вас у меня бы было больше проблем или я бы вообще не выжил в Петербурге. Без вас я бы не попал в Долгоруковку. Без вас я бы не встретил Игнатия. Это я помню. Но теперь я сам могу принять решение, возможно не идеальное, но мое.

Он кивнул, и в этом кивке было что-то, похожее на принятие. Не согласие — принятие.

— Хорошо, — сказал он. — Будем считать, что я понял. Жить на что будешь?

— А что, кристаллы душ уже стали дешевкой? Знаешь, кому продать камень Альфы?

— Откуда у тебя камень?

— Так второй Альфа упал сюда вместе со мной, — я не улыбнулся, но позволил себе легкую улыбку. — А другие охотой насобирал. С миллион набежало. Если рублями.

Он усмехнулся в ответ, и в этой усмешке не было горечи.

— Ладно, — он поднялся. — Я буду в Голмуде некоторое время. Найдешь, если буду нужен.

— Найду, — ответил я.

Он вышел, и я снова остался один. Ветер за окном стих, и в тишине было слышно, как где-то далеко, на причальной мачте, гудит дирижабль, прогревая машины.

Утро пришло с туманом. Он лежал на улицах, как вата, скрывая вывески, фонари, редких прохожих. Я спустился вниз, когда солнце уже поднялось, но еще не растопило серую мглу. В зале никого не было, только хозяин протирал стойку и поглядывал на улицу.

— Ваши гости уже ушли, — сказал он, когда я сел за стол. — Князь — на телеграф. Старик с девочками — на рынок.

— Горячий чай? — спросил я.

— А как же, — он усмехнулся и поставил передо мной чашку с чаем. — Пейте. Сегодня будет ветрено.

Я пил чай, смотрел, как туман редеет, и думал о том, что сегодня, возможно, последний день, когда я чувствую эту тишину. Завтра начнется что-то другое.

Долгоруков вернулся через час. Он был в пальто, сжимал в руке несколько бумаг, и вид у него был озадаченный — не испуганный, а скорее удивленный, как у человека, который узнал, что земля круглая.

— Император дает добро, — сказал он, садясь напротив. — На поиски в других зонах. На контакты с китайскими властями. На все, что нужно, чтобы вернуть тебя.

— Меня не нужно возвращать, — ответил я. — Я сам вернусь.

— Знаю, — он отодвинул бумаги. — Но теперь я могу официально находиться здесь. И помогать тебе, если понадобится.

— Вот как, — я кивнул. — Спасибо.

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент дверь распахнулась, и в зал вбежали девочки. Сяо Мэй — с кульком сладостей, Сяо Линь — с новым блокнотом в руках. За ними, не спеша, вошел старик, и в его глазах было то выражение, которое бывает у людей, которые только что совершили нечто важное, но не считают нужным об этом говорить.

— Мы купили чай, — сказала Сяо Мэй, протягивая кулек Долгорукову. — Для вас. Миша сказал, что вы любите чай.

— Люблю, — он взял кулек, и я увидел, как его губы дрогнули в улыбке. — Спасибо.

— А Мише мы купили новые меч, — добавила Сяо Линь. — Но дедушка сказал, что это не меч, а кончар. И что он древний.

— Древний, — подтвердил старик, садясь в угол. — Ему лет семьсот. Он помнит времена, когда Чингисхан ходил в походы.

— И что, он так хорошо сохранился? — спросил Долгоруков.

— Лучше, чем мы с тобой, — усмехнулся старик.

В комнате повисла тишина, но это была не та тяжелая тишина, что была вчера, — скорее, спокойная, как у людей, которые начинают привыкать друг к другу.

Долгоруков посмотрел на меня, потом на девочек, потом на старика. И я увидел, как он принимает решение — не словами, а тем, как его плечи опускаются, как пальцы перестают сжимать кулек с чаем.

— Ладно, — сказал он. — Я останусь на недельку. Посмотрю на ваш Голмуд. Попробую ваш чай. А потом улечу. А ты, — он повернулся ко мне, — делай, что должен. И возвращайся.

— Вернусь, — ответил я.

Ветер за окном стих, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в порту завыл гудок дирижабля — низко, протяжно, как огромное животное, которое зовет своих.

Глава 19. Отражения

Ночь в Голмуде не приносила тишины. Город спал, но спал тревожно — где-то в порту перекликались грузчики, в дальнем квартале лаяли собаки, и ветер, спускаясь с Тибетского нагорья, гудел в ущельях, как огромный зверь, которому не спится. Я сидел на подоконнике в своей комнате, поджав ноги, и смотрел, как огни внизу мерцают, гаснут, снова зажигаются. Узор на предплечье чуть светился в темноте, пульсируя в такт сердцу, и я думал о том, что за год, проведенный в этом мире, я так и не научился главному — задавать вопросы прежде, чем действовать.

В Петербурге я не задавал их. Я очнулся в теле мальчика, который боялся теней в коридоре, и принял правила игры, не спросив, кто их установил. Крестный появился, и я поверил ему, потому что моя прошлая жизнь научила меня уважать иерархию, а моя новая — искать защиты у сильных. Я не спрашивал, почему он так легко меня принял, почему не усомнился, почему отправил на Урал, а не в безопасное место. Я просто взял и пошел.

На Урале я не задавал их. Игнатий учил меня драться, Клара — выживать, Марфа — читать следы. Я впитывал знания, как губка, и рос, как бамбук после дождя, но я не спрашивал, почему они так быстро согласились меня учить, почему не требовали объяснений, почему просто приняли как своего. Я списывал это на приказы Долгорукова, на дисциплину, на уважение к его имени. Но я не проверял.

В Китае я не задавал их. Дед Сяо лечил меня, учил, спасал от растворения в Пустоте. Я принимал его помощь, как должное, потому что он был сильным, а я — слабым. Я не спрашивал, почему он, проживший шестьсот лет и видевший гибель империй, вдруг решил возиться с белым мальчиком, который упал с обрыва. Я списывал это на доброту, на одиночество, на то, что внучкам нужны друзья и социализация. Но я не проверял.

Теперь, сидя на подоконнике в Голмуде, я понимал, что вопросы были всегда. Просто я не хотел их задавать. Вдруг ответят, а ответ мне не понравиться.

Паранойя — это не диагноз, это метод выживания. В моей прошлой жизни, когда я носил погоны полковника, паранойя была профессиональным инструментом. Ты предполагаешь худшее, проверяешь каждую деталь, не доверяешь первому впечатлению. Здесь я эту привычку потерял — не потому, что стал слабее, а потому, что мир вокруг казался проще. Враги были явными: Ядвига, Казимир, падальщики, Корсаков. Союзники — явными: крестный, Игнатий, Яковлевы. Я выстроил бинарную систему, в которой не было места полутонам, и успокоился.

Но Долгоруков живет третий век. Он начинал при Иоанне Седьмом, когда доносы писали на соседей, а казни устраивали для острастки. Он прошел через эпоху дворцовых переворотов, через войны с Наполеоном, через рождение жандармерии, которую сам и создавал. Он знает, как вербовать агентуру, как плести сети, как заставлять людей делать то, что нужно, не задавая вопросов. И если он захотел, чтобы я выжил, — он сделал все, чтобы я выжил. Но если он захотел, чтобы я вырос определенным образом, — он сделал все, чтобы я вырос именно так.

Я перебирал в памяти его слова, его действия, его молчание. Он не спрашивал, откуда у меня знания. Не требовал отчетов. Не проверял мои тренировки. Он просто дал мне Игнатия, дал Долгоруковку, дал свободу — и ждал. Чего? Результата? Или чего-то другого? Может быть, он хотел увидеть, как я распоряжусь этой свободой. Может быть, он хотел, чтобы я сам понял, кто я есть, без его подсказок. А может быть, он просто не хотел знать, потому что знание — это ответственность, а ответственность — это выбор, которого он избегал.

И старик Сяо. Он тоже прожил шестьсот лет. Он видел падение империй, уничтожение кланов, войны магов. Он не стал бы рисковать внучками ради случайного белого мальчика. Он не стал бы проводить ритуал единения, если бы не видел в этом выгоды. Какой? Защиты? Союзника? Или он тоже играл в долгую, зная, что я связан с Долгоруковым, а Долгоруков — с русским императором, а император — с теми, кто может помочь его внучкам выжить в мире, где целителей всегда хотят украсть?

Я не знал. И это незнание было хуже любого ответа.

Родители. Я почти не думал о них. Биологический отец — министр, который пил зелье, приготовленное третьей женой. Биологическая мать — княжна Оболенская, которая видела только шляпки и балы. Я не чувствовал к ним ничего — ни любви, ни ненависти, только холодное равнодушие. Но теперь, когда я начал задавать вопросы, я понял, что равнодушие — это тоже защита. Если бы я начал копать, я бы нашел то, что не хотел находить.

Первая жена отца погибла при крушении дирижабля. Старший сын — тоже. Тела не нашли. Отец впал в апатию, женился на Ядвиге. Кто стоял за крушением? Польские магнаты? Австрийская разведка? Или кто-то из своих? Ядвига была заложницей, но она же и спаивала отца. Она работала на Домбровских, а Домбровские — на Вену и Берлин. Но кто был заказчиком? И зачем им было убивать первую жену и сына, если они уже контролировали отца через Ядвигу?

Я не знал. И я понимал, что Долгоруков знает. Он знает почти все, что происходит в империи, особенно то, что касается дворцовых интриг. Но он не говорил. Может быть, потому что я был ребенком. Может быть, потому что я не спрашивал. А может быть, потому что ответы были такими, что меня бы убрали, если бы я их узнал.

Я решил не спрашивать. Не сейчас. Может быть, никогда. Потому что знание — это не сила. Знание — это бремя, которое нужно нести. А у меня уже было достаточно своего груза.

Старик Сяо говорил о прорыве. О камне крови, который лежал в пещере, о том, что его сила может стать моей, если я пройду через ритуал. Не такой, как единение душ, — другой, более опасный. Камень был окаменевшей кровью существа, которое жило задолго до людей, и в этой крови была память. Если я приму ее, я стану сильнее — не на единицы силы души, а качественно. Я смогу чувствовать Пустоту так, как чувствуют ее те, кто живет в ядре зоны. Я смогу видеть складки пространства не как морщины на ткани, а как дороги, которые ведут куда угодно.

Но цена была высока. Ритуал мог уничтожить мою личность, растворить меня в памяти древнего существа, сделать меня чем-то иным, не человеком. Старик сказал, что шанс — пятьдесят на пятьдесят. Он сказал, что я могу отказаться. Он сказал, что я должен подумать.

Я думал. И чем больше я думал, тем яснее понимал, что отказаться не могу.

Потому что я больше не один. Ритуал единения связал меня с девочками, со стариком, с крестным, с Настей. Они стали моим кланом — не по крови, а по Пустоте. И если я стану сильнее, они тоже станут сильнее. Узы работают в обе стороны. Моя сила подпитывает их, их защита — меня. Это не альтруизм, это прагматизм. Чем сильнее я, тем в большей безопасности они. Чем безопаснее для них, тем меньше мне нужно беспокоиться.

Дед Сяо знал это. Поэтому он провел ритуал. Поэтому он связал нас. Поэтому он предложил мне прорыв. Он не делал это из доброты. Он делал это, потому что хотел защитить внучек. А я был инструментом. Но инструментом, который получил право выбора.

Я принял этот выбор.

Встреча с крестным в Голмуде была последним аккордом в симфонии, которую я не заказывал, но слушал с закрытыми глазами. Он наехал на меня, и я осадил его. Не потому, что хотел унизить, а потому, что хотел показать: я больше не ведомый. Я — центр своей системы координат. Я принимаю решения. Я отвечаю за них. Он может быть рядом или не быть, но я не буду спрашивать разрешения.

Он понял. Я видел это по его глазам, по тому, как его Пустота успокоилась, перестала давить. Он не обиделся. Он не разозлился. Он просто принял новую реальность, потому что живет слишком долго, чтобы тратить силы на то, что нельзя изменить.

Был ли его наезд настоящим? Или он проверял меня? Играл роль разгневанного начальника, чтобы увидеть, как я отреагирую? Я не знал. Но я понимал, что это не важно. Важно то, что я выдержал. Важно то, что я не сломался. Важно то, что я остался собой.

Он улетит через несколько дней. А я уйду в пещеру, пройду ритуал, стану сильнее. Потом вернусь на Урал. К Насте. И тем, кто ждет.

Но теперь я буду задавать вопросы. Не всем, не всегда, но тем, кто заслуживает ответов. Потому что тишина — это не всегда золото. Иногда это просто страх услышать правду.

Я слез с подоконника, подошел к столу, зажег лампу. Узор на руке чуть светился, и я смотрел на него, думая о том, что завтра скажу старику: да. Я готов. Делай ритуал.

Спать не хотелось. Ветер за окном утих, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в порту кашляет сторож, а в соседней комнате девочки возятся, никак не угомонятся. Я сидел на подоконнике, прислонившись спиной к холодному стеклу, и смотрел на темные силуэты крыш, на редкие огни, которые еще не погасли, и думал о том, что ровно год назад я очнулся в теле мальчика, которого боялись даже собственные тени.

Нейроинтерфейс отозвался на мысль — мягко, почти незаметно, как пульс на запястье. За год я привык к его присутствию, перестал замечать, как цифры всплывают перед глазами, как навыки фиксируются, как характеристики ползут вверх. Но сейчас, когда я сам захотел увидеть, он развернул передо мной полную картину, и я смотрел на нее, как на карту пройденного пути.

ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

Сила: 79.5

Ловкость: 84.3

Выносливость: 81.7

Восстановление: 75.6

Год назад эти цифры были другими. Сила — 2.3, ловкость — 2.8, выносливость — 1.9, восстановление — 1.5. Я был тенью, которую ветер мог сдуть. Тело мальчика, которого кормили страхом, не слушалось, ломались кости от ударов брата. Теперь это тело было машиной, отлаженной и быстрой, способной бежать часами, драться минутами, восстанавливаться за ночь. Я не гордился этим — скорее, воспринимал как данность, как результат работы, которую нельзя было не сделать.

ПАРАМЕТРЫ ПУСТОТЫ

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 98.2%

Контроль Пустоты: 63.4

Управление силой души: 65.8

Здесь рост был еще заметнее. Сила души прыгнула с 14.7 до 120 — и уперлась в потолок, который поставил дед Сяо. Без его ограничения я бы, наверное, перешагнул этот порог, но тогда техники и управление не успевали за резервами, и я бы сгорел. Пропускная способность выросла с 3% до почти ста, и теперь Пустота текла по каналам не как вода по трубе, а как кровь по жилам — естественно, без задержек. Контроль и управление поднялись в разы, и я мог делать с Пустотой то, о чем год назад не смел и мечтать.

ТЕХНИКИ ПУСТОТЫ

Щит Пустоты: 24.0 (бронза)

— Специализация «Стена»: 7.8

— Специализация «Рикошет»: 6.2

Пустотная стрела: 24.5 (бронза)

— Специализация «Копье»: 7.2

— Специализация «Град»: 7.3

Пустотный поток: 23.8 (бронза)

— Специализация «Лавина»: 6.5

— Специализация «Змей»: 7.3

Клинок Пустоты: 20.1 (бронза)

— Специализация «Рассекатель»: 10.1

Доспех духа: 9.1 (железо)

Щит-клинок: 6.8 (железо)

Падение метеора (совместная): 7.2 (железо)

Исцеление Пустотой: 6.0 (железо)

Техники, которые год назад были на уровне «ученик», теперь достигли бронзы — уровня магистра, который понимает, зачем он бьет. Щит, стрела, поток, клинок — все, что я учил в Долгоруковке и оттачивал в Цинхае, перестало быть набором движений и стало продолжением меня. Я не думал, когда атаковал, — я просто делал, и Пустота слушалась.

НАВЫКИ

Стрельба из револьвера: 20.3 (бронза)

— Специализация «Ганфайтер»: 6.2

— Специализация «Снайпер»: 4.1

Фехтование: 24.5 (бронза)

— Специализация «Обоерукий боец»: 7.2

— Специализация «Мечник-маг»: 7.3

Рукопашный бой: 17.7(сталь)

— Специализация «Боец»: 4.5

— Специализация «Защитник»: 3.2

Чувство Пустоты: 28.9 (бронза)

Ботаник: 16.9(сталь)

— Специализация «Биология»: 4.8

— Специализация «Монстрология»: 2.1

Медитация: 21.3 (бронза)

Следопыт: 9.2 (железо)

Наблюдение: 12.4 (сталь)

— Специализация «Аналитик»: 2.4 (сталь)

Стрельба, фехтование, рукопашный бой — все, что я умел в прошлой жизни, перешло в новую и усилилось в разы. Я мог стрелять с двух рук, фехтовать двумя клинками, драться голыми руками против вооруженных противников. Чувство Пустоты выросло до уровня, который старик называл «слухом пространства» — я видел складки, по которым можно было ходить, как по ровной дороге. Ботаник стал энциклопедией, в которой нейроинтерфейс хранил сотни растений и способы их применения, а медитация научила меня тишине.

НОВЫЕ НАВЫКИ

Конструктор техник Пустоты: 24.8 (бронза)

Специализация «Слияние»: 12.1 (сталь)

Конструктор техник появился, когда я перестал копировать и начал создавать. Щит-клинок, змеиный поток, комбинированные атаки — все это было мной, не заимствовано из учебников. Слияние с Пустотой, которое я испытал в бою, открыло дверь в то, о чем старик говорил как о пределе, достижимом для архимагистра.

ИТОГО ЗА ГОД

Сила души: +105.3

Пропускная способность: +95.1%

Контроль Пустоты: +55.2

Управление силой души: +57.6

Физические характеристики: +70-80 пунктов в среднем

Навыки: от нуля до «стали» в большинстве

Я смотрел на цифры и не чувствовал гордости. Только усталость и смутное понимание того, что это не финал, а только начало. Старик говорил, что настоящее мастерство приходит после ста лет практики. Мое тело прожило тринадцать, а тренируется один год. У меня было время.

За окном светало. Где-то в порту загудел дирижабль, и я услышал, как в соседней комнате Сяо Мэй чихнула и что-то пробормотала во сне.

Я погасил лампу и лег. Сон пришел не сразу, но он был глубоким, без сновидений, как вода в горном озере.

Глава 20. Ритуал.

Дорога от Голмуда до пещеры заняла три дня, и каждый из них был не похож на предыдущий. Первый — когда мы вышли затемно, и город остался позади, а впереди замаячили серые хребты, окутанные утренним туманом. Второй — когда тропа сузилась, и пришлось идти друг за другом, а ветер, спускаясь с ледников, кусал лицо мелкими колючими снежинками. Третий — когда лес сомкнулся над головами, и знакомые стволы, покрытые светящимся мхом, напомнили, что мы почти на месте.

Дед Сяо шел впереди, опираясь на посох, и его спина, прямая, несмотря на годы, была для меня ориентиром, как маяк для корабля в тумане. Девочки шагали следом, изредка перебрасываясь короткими фразами, но чаще молча — они чувствовали, что этот путь особенный, не такой, как те, что были раньше. Я замыкал шествие, и мои глаза блуждали по складкам пространства, которые старик учил меня видеть. Они были здесь, всегда здесь — легкие морщины на поверхности всего, что меня окружало, и я скользил по ним, как палец по струнам невидимого инструмента.

Пещера встретила нас запахом сырости и камня. Зеленый кристалл в глубине пульсировал ровно, как сердце спящего великана, и я почувствовал, как его свет проникает в меня, откликается в узоре на предплечье, заставляет Пустоту внутри течь быстрее. Девочки, не сговариваясь, бросились в дальнюю часть пещеры — собирать свои секретики, как сказала Сяо Мэй, и я слышал, как они шуршат циновками, перекладывают травы, спорят о том, что взять с собой, а что оставить на месте.

Старик сел у очага, жестом приглашая меня занять место напротив. Я сел, и мы долго молчали — не потому, что нечего было сказать, а потому, что слова сейчас казались лишними, как третья чашка на столе, когда пьют чай только двое.

— Твое решение? — спросил он наконец, и его голос был спокоен, как поверхность озера, в котором отражаются звезды.

— Я уже здесь, — ответил я. — Значит ритуалу быть.

Он кивнул, и в этом кивке не было ни радости, ни облегчения — только принятие того, что должно случиться.

— Действо займет три дня, — сказал он. — Первый — очищение. Ты будешь сидеть у камня и пить отвар, который приготовят внучки. Твои каналы раскроются, как цветы на рассвете, и Пустота внутри тебя станет текучей, как вода. Второй — подготовка. Ты войдешь в медитацию, из которой не сможешь выйти сам. Я буду рядом. Если что-то пойдет не так, я прерву ритуал. Но цена за прерывание будет высокой. Ты можешь потерять часть себя. Не память — суть.

— А третий? — спросил я.

— Третий — сам ритуал слияния, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, что он не хотел показывать: тень сомнения. — Камень примет тебя, или ты примешь камень. Или вы уничтожите друг друга. Это нельзя предсказать. Это можно только пережить. Но я верю в тебя.

Я не спросил, каковы шансы. Он уже сказал — пятьдесят на пятьдесят. Остальное было не в цифрах, а в том, что я называл своей волей, своей сутью, своим упрямством.

— После ритуала, — продолжил старик, и его голос стал тише, как будто он боялся, что камни услышат, — мы уйдем. Это место будет фонить на тысячу ли. Любой, кто чувствует Пустоту, узнает о том, что здесь произошло что то необычное. Возможно примут за необычный импульс, но разведку пришлют обязательно. Нам нельзя оставаться.

— А камень?

— То, что останется от камня, я заберу с собой, — он достал из рукава небольшой мешочек из черной ткани, расшитый серебряными нитями. — Осколки. Они сохранят часть силы. Но целого камня больше не будет.

— Куда вы уйдете?

— Подальше, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи — только спокойная уверенность человека, который привык начинать заново. — В горах есть места, где даже императорские маги не ищут. Мы будем в безопасности.

— А я? — я почувствовал, как внутри что-то сжалось, но не страх — предчувствие.

— Ты вернешься в Россию, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, похожее на отцовскую гордость. — У тебя там дела. И люди, которые ждут.

— А что будет с девочками?

— Девочки останутся со мной, — он покачал головой, и я заметил, как его пальцы сжали посох сильнее обычного. — Еще два года. Я должен закончить их обучение. Передать все, что знаю. После этого они будут готовы к новой жизни.

— А что произойдет через два года?

— Ты возьмешь их к себе, — сказал он, и это было не просьбой, а утверждением. — У тебя есть клан Пустоты. Они — его часть. Если я отправлю их в Императорскую школу, их испортят. Все эти маги не понимают целительства. Они умеют лечить симптомы, но не умеют исцелять. Твоя Настя — другое дело. Она целитель. Она сможет их научить тому, что знают маги, а они научат ее исцелять.

— Что насчет вас? — я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— У меня будут дела, — он отмахнулся, и в этом жесте было столько привычной небрежности, что я почти поверил. — Важные дела. Они займут несколько лет. Может быть, больше. Я не могу брать внучек с собой. Там будет довольно опасно.

Он не говорил, какие дела. А я не спрашивал. Вопросы, которые мы не задаем, часто важнее тех, что произносим вслух.

Мы снова замолчали. В глубине пещеры девочки возились, и я слышал, как Сяо Мэй всхлипнула, а Сяо Линь что-то тихо сказала ей в ответ. Первый переезд для них был как первый сигнал расставания с детством. Они собирали свои детские богатства — засушенные цветы, камешки, перья, рисунки, которые рисовали углем на клочках бумаги, и я чувствовал, как их Пустота, обычно ровная, сейчас пульсирует тревожно, как сердце птицы, которую выпустили из гнезда.

— Они справятся, — сказал я, и это было больше вопросом, чем утверждением.

— Справятся, — ответил старик, и его голос был твердым, но я заметил, как дрогнули его ресницы. — Они сильные. Сильнее, чем я. Сильнее, чем ты. Им просто нужно время.

— А Настя? — я решился спросить. — Вы хотите ее увидеть?

— Хочу, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, похожее на тепло. — Целительница, которая вплелась в ритуал единения, не может остаться незнакомкой. Через два года, когда я закончу с внучками, я приеду на Урал, или ты приедешь ко мне. Познакомимся. Посмотрю, что за белая девочка связала свою душу с моим кланом. И если она хорошая — научу ее тому, чего не знают ваши маги.

— А если она не хорошая? — я не удержался.

— Тогда я сделаю так, чтобы она стала хорошей, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было угрозы — только спокойная уверенность. — Но я не думаю, что это понадобится. Ты бы не связал свою судьбу с плохим человеком.

Я почесал затылок. Как сказать, как сказать.

Первый день ритуала начался с того, что девочки приготовили отвар. Они работали молча, и их движения были плавными, отточенными, как у мастеров, которые занимаются своим делом всю жизнь. Сяо Линь резала корни, Сяо Мэй растирала лепестки, и их зеленый свет переплетался с паром, который поднимался над котелком.

Я сидел у камня, прислонившись спиной к холодной поверхности, и смотрел, как Пустота внутри меня откликается на каждый жест. Узор на предплечье пульсировал в такт сердцу, и я чувствовал, как каналы раскрываются, как становятся шире, мягче, текучее.

— Пей, — сказала Сяо Линь, протягивая мне чашку.

Отвар был горьким, с привкусом железа и меда. Я пил медленно, и каждый глоток отдавался в каналах теплом, которое растекалось от груди к кончикам пальцев, от макушки до пят.

— Еще, — сказала Сяо Мэй, и ее голос был тихим, почти неслышным.

Я пил. Камни вокруг пульсировали, и я чувствовал, как их ритм сливается с моим, как Пустота внутри перестает быть мной и становится чем-то большим.

Старик сидел в углу, и его глаза были закрыты. Я знал, что он не спит — он следил, контролировал, направлял. Его Пустота была спокойной, как озеро, и я чувствовал, как она поддерживает меня, не давая уйти слишком далеко.

Второй день был тяжелее. Отвар изменил вкус — стал соленым, как морская вода, и я пил его, стиснув зубы, чтобы не выплюнуть. Каналы горели, и я чувствовал, как они расширяются, как трещат, как Пустота внутри закипает, как вода в котле.

— Терпи, — сказал старик, и его голос был далеким, как эхо.

Я скрипел зубами. Узор на руке светился ярче, и я видел, как его свет переплетается со светом камня, как они тянутся друг к другу, как корни деревьев, которые растут навстречу под землей.

Девочки не плакали. Они сидели рядом, и их зеленый свет обволакивал меня, как одеяло, согревая, успокаивая. Я чувствовал, как их Пустота переплетается с моей, как они держат меня, не давая раствориться.

— Еще немного, — прошептала Сяо Линь.

Я закрыл глаза и провалился в темноту.

Третий день я не помнил. Только отголоски — голоса, которые звали меня по имени, свет, который пульсировал в такт сердцу, и боль, которая была не физической, а той, что рвет душу на части.

Когда я очнулся, я лежал на циновке, и надо мной склонялись девочки. Их глаза были красными, но они улыбались.

— Живой, — сказала Сяо Мэй.

— Живой, — повторила Сяо Линь.

Я попытался сесть, и мир качнулся. Узор на руке изменился — стал глубже, ярче, и я чувствовал, как Пустота внутри течет ровно, спокойно, как горная река.

— Что со мной? — спросил я, и огляделся вокруг. – А где эта каменюка?

— Камня больше нет, — ответил старик. Он сидел у очага, и его лицо было бледным, как бумага. — Ты принял его. Или он принял тебя. Не важно. Теперь вы одно целое.

Я посмотрел на свои руки. Они были теми же — тонкими, сильными, с четким рисунком мышц и узором, который вился от запястья к локтю. Но внутри я чувствовал что-то новое. Не силу — знание. Или память. Или то, что было между ними.

— Что теперь? — спросил я.

— Сначала ты отдохнешь, — старик поднялся, и я заметил, как его руки дрожат. — Завтра поговорим.

Девочки помогли мне лечь, и я закрыл глаза. В темноте пульсировал свет — мой, девочек, старика, и где-то, с двух разных направлений еще два огонька.

Очнувшись, я долго не мог понять, где нахожусь — не потому, что забыл пещеру или зеленый свет камня, который теперь угас, а потому, что мир внутри меня изменился до неузнаваемости. Пустота, прежде текучая, как вода, стала плотной, как ртуть, и я чувствовал каждую ее каплю, каждое движение, каждый отклик на мои мысли. Каналы, расширенные до предела, гудели, как струны, и я боялся пошевелиться, чтобы не порвать их неосторожным движением.

Старик сидел у очага, и его лицо, еще вчера бледное и изможденное, теперь казалось вырезанным из старого дерева — с глубокими морщинами, но с живым, почти молодым блеском в глазах. Он улыбался в усы, и эта улыбка была не столько радостью, сколько спокойным удовлетворением мастера, который завершил сложную работу и теперь наблюдал за результатом.

— Не двигайся, — сказал он, не открывая глаз. — Дай каналам успокоиться. Ты как глина, из которой только что вылепили кувшин. Если тронуть сейчас — развалится.

Я замер, и нейроинтерфейс, словно почувствовав мое состояние, развернул передо мной новую картину — цифры, которые заставили меня забыть о боли.

ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

Сила: 89.7

Ловкость: 94.2

Выносливость: 91.4

Восстановление: 85.6

Физика подтянулась следом за Пустотой, потому что тело не могло отставать от каналов, которые теперь требовали большего, чем раньше. Я чувствовал, как мышцы наливаются силой, как суставы становятся гибче, как дыхание уходит вглубь, захватывая не только легкие, но и саму Пустоту, которая текла внутри.

ПАРАМЕТРЫ ПУСТОТЫ

Сила души: 120.0 (ограничение)

Пропускная способность: 154.3%

Контроль Пустоты: 109.4

Управление силой души: 103.7

Пропускная способность перешагнула за сотню, и я понимал, что это значит — каналы теперь могли пропустить через себя больше, чем у меня было резервов. Как труба, которая шире, чем река, текущая по ней. Контроль и управление достигли уровня, который старик называл «серебро», и я чувствовал, как Пустота слушается меня без слов, без жестов, без мыслей — просто потому, что я есть.

НАВЫКИ

Чувство Пустоты: 47.2 (золото)

Медитация: 39.2 (серебро)

Золото. Я не знал, что это значит, но чувствовал — мир стал прозрачнее. Складки пространства, которые раньше я видел как морщины на ткани, теперь открывались мне как дороги, как тропы, как нити, ведущие в разные стороны. Я мог идти по ним, не двигаясь с места, и это было страшно и прекрасно одновременно.

— Если снять ограничение, — сказал я, не спрашивая, а утверждая, — я прорвусь минимум до ста пятидесяти эргов силы Души.

— До ста пятидесяти, — согласился старик, и его усы дрогнули в улыбке. — Архимагистр четвертой ступени. В тринадцать лет. Ты хочешь, чтобы тебя изучали?

— Нет, — ответил я. — Ограничение остается.

Он кивнул, и я понял, что он ждал этого ответа.

Девочки сидели в глубине пещеры, и их зеленый свет пульсировал ровно, но я чувствовал, как он изменился — стал глубже, плотнее, как будто их Пустота тоже прошла через ритуал, хотя они не прикасались к камню. Узы клана работали в обе стороны, и моя сила подпитывала их, как корни питают ветви.

— Сяо Мэй, — позвал я.

Она подошла, и я увидел, что ее глаза — не заплаканные, как вчера, а спокойные, почти взрослые.

— Мы стали сильнее, — сказала она, и в ее голосе не было вопроса.

— Да, — ответил я. — И вы будете становиться сильнее.

— Дедушка поставил нам ограничение, — добавила Сяо Линь, появляясь из тени. — Сказал, что мы на пике магистра третьей ступени, и если не остановиться, прорвемся ко второй. А это опасно.

— Опасно, — подтвердил старик, и его голос был серьезным. — Ваши каналы не готовы к такой силе. Вы еще дети. Дайте телу время.

Девочки кивнули, и я увидел, как их Пустота успокоилась, перестала рваться наружу.

— А Настя? — спросил я, чувствуя, как узы клана тянутся на запад, туда, где пульсировал зеленый свет, будто вопрошая, это что такое было? — Такой же, как у девочек, но другой, более мягкий, более теплый.

— Она тоже стала сильнее, — сказал старик, и в его голосе прозвучало удивление. — Ритуал затронул и ее. Ваша связь глубже, чем я думал.

— А крестный?

— Тоже, — старик усмехнулся. — Но он старый и опытный. Он справится.

Я закрыл глаза и попытался почувствовать их. Настя — тепло, которое разливалось в груди, как от глотка горячего чая. Крестный — тяжесть, которая давила на плечи, но не пугала, а скорее напоминала, что я не один.

День после ритуала тянулся медленно, как смола. Я пил отвары, которые готовили девочки, и чувствовал, как каналы успокаиваются, как Пустота внутри перестает бурлить и течет ровно, как горная река. Старик ушел в лес и вернулся с травами, которых я не знал, и я понимал, что он готовится к долгой разлуке.

— Через два года, — сказал он однажды, когда мы сидели у входа в пещеру и смотрели на закат, — ты приедешь за ними.

— Приеду, — ответил я.

— И ты привезешь Настю. Я должен ее увидеть. Целительница, которая связана с моим кланом, не может быть незнакомкой.

— Она приедет, — сказал я, и это было обещанием.

— Хорошо, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, похожее на грусть. — А теперь иди. Внучки ждут.

Девочки собрали свои маленькие секретики — сухие цветы, камешки, рисунки. Они не плакали, но я видел, как дрожат их руки, когда они укладывали вещи в мешки.

— Мы увидимся, — сказал я, садясь рядом.

— Увидимся, — ответила Сяо Линь, и ее голос был твердым. — Через два года.

— А ты приедешь? — спросила Сяо Мэй, и в ее глазах блеснули слезы.

— Приеду, — я погладил ее по голове. — Обязательно.

Они поверили. И я поверил.

Последняя ночь в пещере была тихой. Ветер затих, и звезды высыпали на небо, как россыпь драгоценных камней. Я сидел у входа, смотрел на восток, где начинался Урал, и думал о том, что через год, через два, я вернусь сюда уже другим. Или не вернусь. Или вернусь, но не узнаю это место.

— Сожалеешь? — спросил старик, подходя сзади.

— Ни в чем, — ответил я. — Просто грустно. Здесь остались хорошие, теплые воспоминания, но пора идти дальше.

— Это правильно, — он сел рядом. — Идти дальше — единственное, что мы должны делать. Остановка — смерть. Даже если ты стоишь на месте, мир движется. И ты должен двигаться вместе с ним.

— А вы?

— Я старый, — он усмехнулся. — Я могу позволить себе стоять. Ненадолго.

Мы замолчали. В пещере девочки уже спали, и я слышал их ровное дыхание.

— Береги их, — сказал он.

— А как иначе, — ответил я.

Он кивнул и ушел в темноту. А я остался сидеть, глядя на звезды, и думал о том, что время, проведенный в Китае, было не побегом, не ссылкой, не обучением. Оно было рождением.

Глава 21. Итоги.

Утро выдалось ясным, каким бывает только в горах, когда ветер сдувает последние клочья тумана и открывает вид на хребты, уходящие за горизонт. Дед Сяо стоял у входа в пещеру, опираясь на посох, и его лицо было спокойным, как поверхность озера, в котором отражаются облака. Девочки — рядом, с мешками за плечами, и в их глазах я видел ту смесь тоски и надежды, которая бывает у людей, провожающих близких в дальнюю дорогу.

Мы не говорили о главном — о том, что расстаемся надолго, что через два года я вернусь, что они будут ждать. Вместо этого Сяо Мэй сбивчиво перечисляла, какие травы я должен собирать на Урале, а Сяо Линь записывала в блокнот рецепты, которые, как она боялась, я забуду по дороге.

— Ты главное не лезь в ядро, — наставляла Сяо Мэй, и ее голос дрожал, хотя она старалась говорить бодро. — Там даже дедушка не всегда справляется.

— Постараюсь, — ответил я, и это было обещанием, которое я не собирался нарушать.

— И если увидишь каменный цветок — запомни место, — добавила Сяо Линь, не поднимая глаз от блокнота. — Он цветет раз в сто лет, но если знать где, можно дождаться.

— Запомню, — сказал я.

Сяо Мэй всхлипнула, и в этот момент старик кашлянул — негромко, но выразительно.

— Хватит слезы лить, — сказал он, и в его голосе не было строгости, только та привычная ворчливость, которая заменяла ему нежность. — Он не на войну уходит. В Россию. Там медведи, конечно, есть, но с его силой он тот еще медведь.

Сяо Мэй фыркнула сквозь слезы, а Сяо Линь улыбнулась, пряча блокнот в мешок.

— Дедушка, ты обещал не шутить, — сказала она.

— Я не шучу, — он усмехнулся. — Я констатирую факт.

Я подошел к нему, и мы обменялись тем долгим взглядом, который заменяет тысячу слов. Он не протянул руку, не обнял — только кивнул, и я кивнул в ответ.

— Через два года, — сказал я.

— Через два года, — повторил он. — И привези свою Настю. Хочу посмотреть, кто на эту пигалицу.

— Привезу, только она не пигалица, а очень серьезный человек, — улыбнулся я.

Девочки бросились ко мне, и я обнял их, чувствуя, как их зеленый свет переплетается с моей Пустотой, как узы клана пульсируют теплом, обещая, что разлука не будет вечной.

— Ты будешь писать? — спросила Сяо Мэй, уткнувшись мне в плечо.

— Обязательно, — ответил я. — А вы будете отвечать.

— Мог бы и не говорить, — насупилась Сяо Линь, и ее голос был негодующим.

Я отпустил их, сделал шаг назад и повернулся к тропе, которая вела вниз, к границе зоны, к дороге, к Голмуду.

— Не забудьте, чему вас учили, — бросил я через плечо.

— Вот и проверишь, как мы освоим науку дедушки, — крикнула Сяо Мэй, и в ее голосе уже не было слез — только вызов.

— Обязательно проверю, — ответил я, и шагнул на тропу.

Первый час пути я вспоминал, как девочки машут мне с перевала, улыбаясь сквозь слезы. Узы клана тянулись за мной, как нити, и я чувствовал, как их Пустота пульсирует — спокойно, ровно, без тревоги. Они верили в меня. Я верил в них.

Лес сомкнулся над головой, и я пошел быстрее, переходя с тропы на складки пространства, которые старик учил меня видеть. Теперь они были видны так же ясно, как камни под ногами, и я скользил по ним, как конькобежец по льду, экономя силы и время.

На десятом круге я заметил их. Стражи — пятеро, они крутились вперелеске, но когда я приблизился, они замерли, повернули головы в мою сторону и… ушли. Не бросились, не зашипели — просто развернулись и исчезли в кустах, как будто почувствовали невидимую стену, которую не могли преодолеть.

Я остановился, прислушался к себе. Пустота внутри пульсировала ровно, но я заметил, что вокруг меня, на расстоянии вытянутой руки, воздух стал плотнее, тяжелее. Не щит — что-то другое, естественное, как запах дыма от костра, который чувствуешь за версту.

На третьем круге я встретил стаю погонщиков. Восемь тварей, темные, уродливые, с рогатыми головами и глазами, горящими синим огнем. Они замерли на краю поляны, и я видел, как они колеблются — не знают, атаковать или уходить. Я сделал шаг вперед, и они отступили. Еще шаг — и они побежали, ломая кусты, не оглядываясь.

— Интересно, — сказал я вслух, и мой голос прозвучал глухо в наступившей тишине.

Я вспомнил слова крестного, сказанные им когда-то на пути к воздушной гавани Петербурга: «На границах зоны я уничтожу любого». Тогда я не понял — думал, что он говорит о силе, о том, что архимагистру не страшны твари. Теперь я понял. Он говорил о давлении, о том, что его Пустота так плотна, так тяжела, что монстры чувствуют ее и убираются с дороги загодя. Не потому, что они трусливы — потому что инстинкт самосохранения сильнее голода.

На втором круге я встретил еще одного стража. Одинокого, старого, с потускневшими глазами и шрамами на шкуре. Он лежал на камне, и когда я приблизился, он поднял голову, посмотрел на меня и… отвернулся. Не убежал, не зашипел — просто отвернулся, как будто я был не опасен, а скучен.

— Ты старый, — сказал я ему. — Бегать тяжелее, чем умереть.

Он не ответил. Я прошел мимо.

На первом круге я задумался о том, как Опустошитель оказался в Черной Зоне, на девятом круге, где мы с Игнатием его встретили. Дед Сяо говорил, что Опустошители редки и курсируют где-то рядом с ядром зоны. Для того, чтобы выйти на девятый круг, нужно было пройти сквозь двадцать кругов пограничья, миновать территории стражей, альф, других Опустошителей. Это было не случайностью — это было бегством. Или изгнанием. Или чем-то, о чем я не знал.

— Загадка, — сказал я тихо.

Лес молчал. Пустота пульсировала в такт сердцу, и я шел дальше, оставляя за спиной круги, которые когда-то казались мне преградой, а теперь были просто дорогой.

На второй день я вышел к ручью. Вода была холодной, прозрачной, и я напился, чувствуя, как она смешивается с Пустотой внутри, как каналы откликаются на ее течение. Я сидел на камне, смотрел, как солнце пробивается сквозь кроны, и думал о том, что скоро — через несколько дней, может быть, через неделю — я увижу всех. Игнатия, Клару, Марфу. Увижу Настю. И ее родителей. Всех, кого я знал в этой недолгой жизни в виде мальчика Михаила.

Узы клана пульсировали, и я чувствовал, как на западе, за горами, за зонами, за тысячами верст, зеленый свет откликается на мои мысли.

Ручей журчал в ответ. Я поднялся и пошел дальше, оставляя за спиной китайскую зону, которая стала мне почти родной.

Голмуд встретил меня ветром, который пах пылью, сушеными травами и далеким дымом угольных печей. Я вошел в город, когда солнце клонилось к закату, и тени от дирижаблей, висевших над портом, ползли по крышам, как огромные черные рыбы. Ноги сами вывели меня к знакомой улице, к знакомой вывеске с тигром, и я толкнул дверь, не дожидаясь, пока хозяин подойдет с приветствием.

Долгоруков сидел в общем зале, в том же углу, где мы пили чай несколько дней назад, и его поза была такой же прямой, как у человека, который привык ждать и знает, что дождался. Перед ним стоял остывший чайник, и я понял, что он ждал меня долго — может быть, с самого утра, может быть, дольше.

— Явился, — сказал он, не поднимая головы, и в его голосе не было ни радости, ни облегчения — только глухая, тяжелая усталость, которая бывает у людей, просчитавших все ходы, кроме одного. И от чего досадуя.

— Явился, — ответил я, садясь напротив, и тут же заметил, как его пальцы сжимают край стола, как Пустота вокруг него сгущается, становится плотной, как ртуть.

— Чем тебя кормит этот старик? — Спросил он, и это был не вопрос, а утверждение, потому что он чувствовал изменения во мне, и они его настораживали.

— Секреты клана, — ответил я. — Все дела.

— Ургх, — проворчал он, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не пытался скрыть. — Ты создал клан Пустоты. Ты, мальчик, которого я крестил в чуть более десяти лет назад, теперь глава рода, который связан с какой - то древней хтонью. От тебя пышет этими эманациями.

— Приходилось встречаться? — Спросил я, действительно проявляя интерес.

— Что - то вроде, не очень приятные воспоминания, — он поднял голову, и я увидел его глаза — светлые, почти прозрачные, и в них была та древняя усталость, которая не проходит даже после столетий. — Я знаю, кто такой твой дед Сяо. Или ты думал, что я поверил в легенду о старом целителе, который прячется в горах?

— Я посчитал, — ответил я, — что вы не станете спрашивать, если я не захочу рассказывать.

— И не спрашивал, — он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, как шрам на лице. — Тут надо обладать или чудовищной удачей, или столь же чудовищным невезением, чтобы встретиться с таким человеком, не то что породниться. Чжунгохай Лонг. Дракон Китайского моря. Младший брат Чжу Юаньчжана, первого императора династии Мин. Того, кто сверг монголов и вернул Китай китайцам.

Я молчал. В голове крутились даты, имена, события, которые я знал из книг, но которые здесь, в этом мире, обрели плоть и кровь.

— Он помог брату подняться на трон, — продолжил Долгоруков, и его голос стал тише, как будто он боялся, что стены услышат. — Он был его правой рукой, его мечом, его тенью. А потом — интриги, местечковые войны, потеря влияния. Брат испугался его силы. Испугался, что он захочет большего. И сделал то, что всегда делают императоры с теми, кто может угрожать его власти. Он уничтожил его род.

— Но старик выжил, — отметил я.

— О, да, — кивнул Долгоруков. — Он спас внучку от третьего сына и ушел в бега. Триста лет его искали. Триста лет ни слуху, ни духу. А потом — бац! — и династия Цин начинает править Китаем. Совпадение? Не думаю.

— Вы хотите сказать, что он привел к власти маньчжуров?

— Я хочу сказать, — Долгоруков наклонился вперед, и его Пустота стала горячей, почти обжигающей, — что ты породнился через Пустоту с родом Древних Императоров. С родом, который терял власть, терял земли, терял жизнь, но не терял магию. И магия в их роду очень сильна. А теперь этот род связан с тобой. Но ты — с Россией. С моим родом. С моей Империей.

— Вы чего - то опасаетесь? — спросил я, и это был честный вопрос.

— Как и любой достаточно умный человек, но, — он откинулся на спинку стула, и его Пустота успокоилась, стала ровной, как озеро в безветренный день. — Я досадую. Ты мог бы выбрать кого-то попроще. Какого-нибудь европейского мага, например. Или вообще обойтись без клана.

— Я не выбирал, — ответил я. — Меня запулило в Китай прямо с Урала. Я не выбирал место прибытия, как билет на дирижабль.

— А, уже не важно, — горько посетовал он, и я понял, что он просто не хочет спорить. — Но ты должен понимать, что эта коллизия на территории России опасна. Для моего рода. Для твоего. Для всех, кто связан с тобой.

— Я понимаю, — сказал я. — И я буду молчать. До поры.

— До поры, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Пока мы не поймем, что делать с этой информацией.

— А что с ней можно сделать?

— Пока ничего, — он усмехнулся, и усмешка была горькой, как полынь. — Просто иметь в виду и такой расклад.

Мы замолчали. В зале было тихо, только ветер гудел за окном, да где-то наверху хозяин переставлял посуду.

— Теперь о главном, — сказал Долгоруков, и его голос стал деловым, как у человека, который переходит к сути. — Ты — глава клана Пустоты. Это не просто титул. Это обязанности.

— Какие? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Ты должен выбрать название, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, похожее на насмешку. — Пустота не любит безымянности. Клан должен иметь имя.

— Я подумаю, — ответил я.

— Думай, — он кивнул. — И еще. Твоя супруга будут выбираться внутри клана. Пустота не примет чужих. Твои дети смогут искать предложения других родов и кланов, но ты — нет. Тебе не отвертеться.

— А Настя? — я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

— Настя — в клане, — он усмехнулся. — Она прошла ритуал единения. Пустота приняла ее. Значит, она может быть твоей супругой. Если, конечно, захочет.

— Захочет, наверное, — протянул я, и задумался.

— Тогда не вижу проблем, — он пожал плечами. — Но ты должен знать: ввести нового человека в клан Пустоты — это почти невозможно. Нужно, чтобы у него была предрасположенность к Пустоте, чтобы он прошел через ритуал, чтобы выжил. А если он не маг — то шансов нет вообще.

— Я догадывался, — пояснил я.

— И последнее, — Долгоруков поднялся, и его фигура, подсвеченная лампой, отбросила длинную тень на стену. — Пустота не любит Пустоту. Как бы абсурдно это ни звучало. Два клана Пустоты, если сразу будут чувствовать нелюбовь друг к другу, на подсознательном уровне, обязаны сразу прекратить любые контакты. Обязательно, иначе чревато. Это не магия, это физика. Или метафизика. Не важно. Просто помни: ты не единственный.

— Я читал об этом, — ответил я.

Он кивнул, и я увидел, как его плечи расслабились — он сказал то, что хотел, и теперь мог позволить себе отдохнуть.

— Завтра улетаем, — сказал он. — Дирижабль ждет в порту.

Он вышел, и я остался один. Ветер за окном стих, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в порту гудят разгрузочные рукава.

Дирижабль, на котором мы покидали Голмуд, назывался «Нефритовый ветер» и принадлежал какой-то богатой торговой компании, чье имя было выведено иероглифами на борту. Он был не таким огромным, как «Благодать Уральская», на которой я летел в Пермь год назад, но внутри оказался не менее комфортабельным — кожаные кресла, ковры, медные светильники, и даже маленькая библиотека в кормовой части, где я сразу присмотрел несколько книг по истории династии Мин.

Долгоруков устроился в кресле у иллюминатора, развернул карту, которую, казалось, изучал уже в сотый раз, и смотрел на проплывающие внизу хребты с выражением человека, который думает о чем-то своем, далеком от этих гор. Я оставил его в покое и поднялся на обзорную палубу — открытую площадку в носовой части гондолы, откуда открывался вид на триста шестьдесят градусов.

Ветер бил в лицо, и я стоял, держась за леера, и смотрел, как под нами проплывают долины, ущелья, реки, похожие на серебряные нити, и редкие селения, чьи крыши казались игрушечными. Горы сменялись пустынями, пустыни — степями, и я думал о том, что через несколько дней увижу Урал, а после — Пермь, Долгоруковку, всех, кто как я надеялся, меня ждал.

Игнатий, Клара, Марфа, Кузьма, Егор, Павел. Они стали моей новой семьей за те месяцы, что я провел в Долгоруковке. И я знал, что они будут удивлены моему возвращению — не только потому, что я пропал на год, но и потому, что я изменился. Не внешне — хотя и внешне тоже, я вырос еще на пару дюймов и плечи раздались, — а внутренне. Пустота внутри текла ровно, спокойно, и я чувствовал, как она откликается на приближение к Уралу, к тем местам, где я впервые научился ее использовать.

А еще — Настя. Я думал о ней, каждую минуту, когда оставался один. Ее рыжие волосы, зеленые глаза, веснушки на носу. Ее смех, который я слышал даже в тишине пещеры. Ее голос, когда она читала вслух свои записи по анатомии. Я знал, что она стала сильнее — узы клана пульсировали теплом, когда я думал о ней, и я чувствовал, как ее зеленый свет откликается на мое приближение.

Но были и другие мысли. Мысли, которые я отгонял в Китае, но которые теперь, на пути домой, вернулись с новой силой.

Я думал о своих планах по развитию промышленности в Пермской губернии. О конвейерах, о стандартизации, о школах для рабочих. О том, как я, тринадцатилетний мальчик, собирался менять мир, не зная его законов. Павел Иванович, конечно, был умным человеком, и он понимал, что его фабрики работают на четверть мощности, что технологии, которые могли бы изменить все, лежат в архивах, покрытые пылью. Но он был купцом, а не инженером. Он знал, как торговать, но не знал, как создавать новое.

А я? Я знал из книг, из своей прошлой жизни, как это делалось в моем мире. Но здесь был другой мир. Здесь не было готовых инженеров, не было системы образования, не было культуры производства. Здесь были кустари, которые боялись машин, и маги, которые не хотели работать на фабриках. Здесь были капиталы, но они лежали мертвым грузом, потому что никто не знал, как их применить.

Я думал о том, что мои планы были наивны. Я хотел изменить все за год, за два, за пять, но теперь понимал, что на это уйдут десятилетия. И что я, возможно, не доживу до результата, если не буду осторожен.

Долгоруков поднялся на палубу, встал рядом, и мы долго молчали, глядя, как под нами проплывает пустыня, бескрайняя, желтая, похожая на море, застывшее в движении.

— О чем думаешь? — спросил он наконец.

— О промышленности, — ответил я. — О том, что мои планы были слишком смелыми.

— Смелость — это не недостаток, — он усмехнулся. — Глупость — недостаток. А ты не глуп. Ты просто не знал.

— Я и сейчас не знаю.

— Теперь знаешь больше, — он повернулся ко мне, и ветер трепал его седые волосы. — Но все равно не все. И никогда не будешь знать все. Это нормально. Главное, ты это осознаешь.

— Вы будете в Перми? — спросил я, меняя тему.

— Недолго, — он покачал головой. — Мне нужно в Петербург. Доклад Императору. Императору нужно знать, что его подданный создал клан Пустоты, а вот о членах клана знать не обязательно.

— И что он решит?

— Кто знает, — Долгоруков посмотрел на горизонт. — Может быть, обрадуется. Может быть, испугается. Может быть, захочет использовать. Надеюсь глава клана позволит мне решать подобные проблемы?

— Я все равно пока всех раскладов в вашей битве бульдогов под ковром не знаю, — я не удивился, потому что уже думал об этом.

— Бульдоги под ковром? Метко ты обозвал эту камарилью. А так, ты — новая сила, — он говорил спокойно, как о погоде. — Новая сила всегда пугает. Те, у кого есть власть, не любят делиться. Император — не исключение.

— И что вы посоветуете?

— Готовься, — он положил руку мне на плечо, и его Пустота потекла в меня, как вода, согревая, успокаивая. — В полном покое тебя не оставят. Слишком многие захотят узнать, как ты стал сильным. Слишком многие захотят использовать тебя. И слишком многие захотят разобраться. Возможно – кардинально.

— Не удивили, — ответил я.

Он убрал руку, и мы снова замолчали.

На второй день полета я нашел время, чтобы заглянуть в библиотеку дирижабля. Она была небольшой — несколько стеллажей с книгами на китайском, тибетском, английском и русском. Нейроинтерфейс активировался, и я начал сканировать, делая вид, что просто просматриваю корешки.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СКАНИРОВАНИЕ БИБЛИОТЕКИ]

Обнаружено: 147 единиц хранения.

Время сканирования: 65 минут.

Я сел в кресло у иллюминатора, взял первую книгу — историю династии Мин на русском, изданную в Петербурге в 1882 году — и начал «читать». Нейроинтерфейс фиксировал страницу за страницей, а я смотрел на облака и думал о том, что скоро мы прибудем на место.

Через час сканирование завершилось, и я получил доступ к информации, которая могла пригодиться. Исторические хроники, географические карты, описания черных зон — все это теперь лежало в моей памяти, систематизированное и готовое к использованию.

— Нашел что-то интересное? — спросил Долгоруков, заглядывая в библиотеку.

— Историю династии Мин, — ответил я. — Думаю, пригодится.

— Пригодится, — он усмехнулся. — Но не сейчас. Иди спать. Завтра будем в Перми.

Я кивнул и вышел.

На третий день полета я снова поднялся на обзорную палубу. Внизу проплывали леса — те самые, густые, знакомые. Я чувствовал, как Пустота внутри откликается на приближение к дому, как каналы расширяются, как узор на руке пульсирует в такт чему-то далекому.

— Скоро, — сказал я себе.

Долгоруков стоял в другом конце палубы, и я подошел к нему.

— Вы говорили, что меня еще ждут встречи. С отцом. И с какого - то перепуга Казимиром.

— Да, — он повернулся ко мне, и его лицо было серьезным. — Твой отец вышел из зависимости. Он знает, что Ядвига спаивала его. Он отправил ее в Карелию, под надзор. Он хочет видеть тебя.

— А мама?

— Мама… — он помолчал, подбирая слова. — Осталась в Петербурге. Она не хотела ехать на Урал. Сказала, что у нее дела в столице.

— Дела, — повторил я. — Какие дела?

— Светские, — он усмехнулся. — Она не изменилась.

— А Казимир?

— Казимир — другое дело, — Долгоруков посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Ты думал, что он твой враг. Ты ошибался.

— Ошибался? — я поднял бровь.

— Он был под воздействием алхимии, — сказал Долгоруков. — Ядвига спаивала его с детства, чтобы он был послушным. Он не хотел тебя убивать. Он хотел, чтобы ты ушел. Помнишь, он сказал тебе: «Уйди сам. Скажись больным. Уедь в деревню»?

— Помню, — ответил я, и в голове закрутились воспоминания. Коридор, полумрак, испуганный мальчик с цепким взглядом.

— Это была не угроза, — Долгоруков покачал головой. — Это было предупреждение. Он не мог сказать прямо. Магическая клятва, которую на него наложила мать, не позволяла ему говорить о заговоре. Но он мог намекать. И он намекал.

— А после?

— После того, как Ядвигу отправили в Карелию, клятва ослабла, и маги жандармерии смогли ее снять. Казимир рассказал все. Он не хотел быть орудием. Он хотел быть просто мальчиком. Но у него не было выбора.

Я молчал. В голове крутились образы — Казимир, который смотрит на меня с ненавистью, Казимир, который говорит: «Уйди сам», Казимир, который избивает меня в подъезде. И теперь я понимал, что за этим стояло не желание убить, а желание выжить. И желание, чтобы я тоже выжил.

— Что с ним сейчас? — спросил я.

— Он в Петербурге, — ответил Долгоруков. — Учится в кадетском корпусе. У него есть дар, который раньше подавлялся алхимией. Сейчас он развивает его. Он хочет встретиться с тобой. Извиниться.

— Извиниться, — повторил я. — За что?

— За то, что не смог защитить тебя, — Долгоруков усмехнулся. — Он считает себя виноватым.

— Это глупо, — сказал я.

— Это правильно, — ответил он.

Мы замолчали. Ветер стих, и в тишине было слышно, как гудит двигатель, заходящего на посадку для бункеровки дирижабля.

— Я встречусь с ним, — сказал я. — Когда буду в Петербурге.

— Он будет ждать, — кивнул Долгоруков.

Я вернулся в каюту, лег на койку и закрыл глаза. Узор на руке пульсировал в такт сердцу, и я чувствовал, как где-то далеко, на Урале, бьется еще одно сердце, которое ждет моего возвращения.

Глава 22. Пермь.

Дирижабль заходил на посадку, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в багрянец и золото. Пермь раскинулась внизу, как игрушечный город, с ее фабричными трубами, куполами церквей и причальными мачтами, на которых висели дирижабли поменьше. Я стоял у иллюминатора, смотрел, как приближается земля, и чувствовал, как Пустота внутри пульсирует в такт сердцу — не от страха, от предвкушения. Год прошел с тех пор, как я уехал из этого города, и теперь я возвращался другим. Не старше — глубже.

Долгоруков сидел в кресле, читал какие - то бумаги, но я знал, что он следит за мной. Его Пустота была спокойной, но настороженной, как у старого волка, который чует опасность там, где другие ничего не подозревают.

— Волнуешься? — спросил он, не поднимая головы.

— Немного, — ответил я, и это было правдой. Не за себя — за тех, кто ждал. За Настю, за ее родителей, за Игнатия, который наверняка уже знал о моем возвращении.

— Это нормально, — он отложил бумаги. — Ты возвращаешься домой после долгого отсутствия. Дом — это не место. Дом — это люди, которые тебя любят и ждут.

Я не ответил.

Воздушная гавань Перми встретила нас запахом угля и озона. Дирижабль пришвартовался к мачте, и я услышал, как внизу шумят грузчики, перекликаются носильщики, кто-то кричит, кто-то смеется. Обычная жизнь гавани, которая занята своей жизнью, и ежедневно была свидетелем сотен встреч и расставаний.

Долгоруков вышел первым, и я увидел, как его гвардейцы — те двое, что сопровождали его в Голмуде — рассредоточились по периметру, перекрывая сектора обстрела, оценивая угрозы. Хорошая, наработанная реакция ближнего круга охраны.

Я спустился по трапу, и первое, что увидел, — экипаж Яковлевых. Тот самый, с гербом на дверцах, который ждал меня больше года назад, когда я впервые прилетел в этот город. Павел Иванович стоял рядом, и его лицо было спокойным, но я видел, как дрожат его пальцы, сжимающие трость. Графиня — рядом, в темно-синем платье, с жемчужным ожерельем, и ее Пустота пульсировала ровно, но я чувствовал, как она напряжена.

А Настя…

Она стояла чуть поодаль, и в первый момент я не узнал ее. Год — это много для девочки, которая только входила в возраст. Она выросла, плечи расправились, в фигуре появилась та женственная мягкость, которой не было раньше. Рыжие волосы были убраны в сложную прическу, и на шее поблескивал кулон, которого я раньше не видел. Но главное — глаза. Зеленые, как трава весной, они смотрели на меня, и в них было столько всего, что я не мог разобрать: боль, радость, гнев, любовь, облегчение.

Она сделала шаг ко мне, и я увидел, как ее Пустота взметнулась, как пламя, которое долго сдерживали, а теперь выпустили на волю. Зеленый свет вспыхнул вокруг нее, и я почувствовал, как воздух стал плотным, будто спрессованным, а силы исцеления, которые сдерживались самоконтролем, рвутся наружу.

— Настя, — начал я, но было поздно.

Волна ударила в меня, и я почувствовал, как мои каналы откликаются, как Пустота внутри начинает петь в унисон с ее светом. Но я видел, что происходит вокруг — камни мостовой выворачивало стремительно вырастающей травой и мелким кустарником, в воздухе запахло озоном и чем-то сладким, а гвардейцы Долгорукова, стоявшие слишком близко, побледнели, и их пульс участился.

— Купол! — крикнул я, и Долгоруков, не раздумывая, выставил щит, оградив нас от остальных.

Я шагнул вперед, навстречу этой волне, и выпустил свою Тишину — такой волной старик Сяо гасил все мои порывы Пустоты еще там в начале моей эпопеи в Китае. Она не подавляла, не уничтожала — она успокаивала, как рука, положенная на плечо в трудную минуту. Зеленый свет дрогнул, и я обнял Настю, прижал к себе, чувствуя, как ее тело дрожит, как она всхлипывает, как ее Пустота постепенно успокаивается.

— Тш – ш - ш, — сказал я. — Тише. Я здесь. Я вернулся.

Она не отвечала. Только плакала, и ее слезы падали мне на плечо, и я чувствовал, как они пахнут солью и чем-то далеким, похожим на предгрозовой дождь.

— Ты пропал, — прошептала она. — Ты пропал на столько времени…

— Я знаю, — ответил я. — Прости.

— Не смей больше пропадать.

— Постараюсь.

Я держал ее, и мир вокруг нас сузился до точки, в которой были только мы. Пустота пульсировала ровно, и я чувствовал, как ее зеленый свет переплетается с моим, как узы клана согревают нас обоих.

— Настя, — сказал я, когда ее плечи перестали дрожать. — Ты должна успокоиться. Твоя сила… она может навредить людям.

Она подняла голову, и я увидел, что ее глаза опухли от слез, но в них уже не было истерики — только усталость и облегчение.

— Ой… я не хотела, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил я. — Это моя вина.

Я почувствовал, как ее тело расслабляется, как Пустота внутри успокаивается, становится ровной, как озеро. Она закрыла глаза, и я понял, что она засыпает — прямо у меня на руках, обессиленная, опустошенная, но живая.

— Спи, — сказал я. — Я рядом.

Она уснула, и я подхватил ее на руки, чувствуя, какой легкой она стала — или я стал сильнее. Павел Иванович подошел ко мне, и его лицо было бледным, но спокойным.

— Все в порядке? — спросил он, и в его голосе было столько всего, что я не мог разобрать.

— В полном, — ответил я. — Просто она уснула. Нужно отвезти ее домой.

Он кивнул, и мы пошли к экипажу. Долгоруков опустил купол, и я заметил, как гвардейцы вытирают пот со лбов — целительская сила Насти могла убить их, если бы он не успел.

— В экипаж, — сказал крестный. — Быстро.

Я уложил Настю на сиденье, сел рядом, и экипаж тронулся. Павел Иванович сидел напротив, и его взгляд был тяжелым, как свинец.

— Что с ней случилось? — спросил он. — Откуда у нее эти знаки на руке? И почему она так сильно прибавила в силе?

Я посмотрел на свои руки, на узор, который пульсировал в такт сердцу, и понял, что пришло время говорить.

— Я создал клан Пустоты, — сказал я. — Такой цели не было. Но пришлось импровизировать, чтобы не раствориться в Пустоте окончательно, А чтобы я вышел из этого состояния, требовались маяки в этом темном ничто. Настя стала одним из этих маяков. И теперь она в клане, где я являюсь главой, а князь Долгорукий и Настя — его членами. В составе есть еще кое кто, но с ними познакомимся попозже. Сила выросла, потому что моя сила выросла. Узы работают в обе стороны. И теперь у вашей дочери появились сильные защитники, не по договоренностям или клятвам, а просто клан «своих» не бросает, Пустота не простит.

— Клан Пустоты? — он нахмурился. — Что это значит?

— Это значит, — я замялся, подбирая слова, — что мы теперь родственники. Не по крови — по Пустоте. Я отвечаю за нее. Она — за меня. И мы чувствуем друг друга на расстоянии.

— И вот эти знаки на руке?

— Знаки — это метки клана, — я показал свой узор. — У всех, кто в клане, есть такие. У Насти они появились, когда ее затянуло в ритуал единения. Не спрашивайте, как это случилось — я сам не до конца понимаю.

Павел Иванович молчал, и его лицо было непроницаемым, как маска.

— Она сейчас опасна для других? — спросил он.

— Не больше чем все остальные маги, — ответил я. — Мы все всегда и постоянно контролируем себя, просто обычно сила и контроль растут вместе. Ей надо просто устаканить новую большую силу, загнать в рамки.

— Сколько времени это займет?

— Если под моим контролем, то несколько дней, — твердо сказал я. — С помощью определенных техник и алхимии все пройдет быстро и безопасно, как для нее, так и окружающих.

Экипаж остановился у дома Яковлевых, и я вышел, держа Настю на руках. Она спала, и ее дыхание было ровным, спокойным. Агафья Тихоновна уже ждала у дверей, и ее лицо было встревоженным.

— Что с барышней? — спросила она, когда я проходил мимо.

— Уснула, — ответил я. — Ей нужно отдохнуть.

Я отнес Настю в ее комнату, уложил на кровать, и графиня, которая шла следом, укрыла ее одеялом.

— Побудьте с ней, — сказал я. — Я поговорю с Павлом Ивановичем.

В кабинете купца пахло табаком и кожей. Павел Иванович сидел в кресле, и его лицо было бледным, но спокойным.

— Ты сказал, что она стала сильнее, — начал он. — Насколько?

— Верхняя граница магистра третьей ступени, — ответил я. — Ее каналы выдержали, потому что она целитель. Они восстанавливались быстрее, чем разрушались, что и привело к столь стремительному росту.

— Это опасно?

— В какой то мере, — признал я. — И я попрошу вас закупить некоторые ингредиенты из зоны. Они помогут стабилизировать ее состояние.

— Какие ингредиенты?

— Красноцвет, железный корень, пустотный мох, это из основных — перечислил я. — Я дам список, где все распишу подробнее. И еще — мне не помешает алхимическая лаборатория.

- С этим сложнее, есть только химическая, досталась по случаю. От обнаглевшего английского купца.

- Эм. А есть разница? – неподдельно удивился я.

- Это же разные науки, - странно глянул на меня собеседник.

- Мда, - просто мда. – Почесал я затылок с озадаченным видом. – В любом случае не помешает, я ознакомлюсь.

Павел Иванович кивнул, и я увидел, как его плечи расслабились — он принял решение.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаю. А теперь — о твоих планах. Ты говорил о промышленности, и прочем. Это все еще актуально?

— Актуально, — ответил я. — Но не в данный конкретный момент. Сначала нужно стабилизировать Настю. А потом — поговорим.

— Хорошо, — протянул он, и в его голосе не было вопроса — только спокойная уверенность.

Мы замолчали. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, которые складывались в минуты, минуты — в часы, часы — в дни, которые нам предстояло прожить вместе.

— Я вернулся, все снова зашевелится, — улыбнулся я, и это было не шуткой, а констатацией факта.

— Зашевелится, — протянул Павел Иванович. — Этого я и боюсь.

Химическая лаборатория, которую Павел Иванович предоставил в мое распоряжение, размещалась в бывшем винном подвале его особняка — просторном, с высокими сводчатыми потолками и системой вентиляции, выводившей пары на крышу. Я спустился туда на следующее утро после возвращения, когда Настя еще спала, а дом затих в том особенном, утреннем безмолвии, когда даже прислуга говорит шепотом. Стены подвала были выложены белым кафелем, и в свете газовых ламп этот кафель отбрасывал бледные, призрачные блики, похожие на северное сияние, запертое в четырех стенах.

На длинных столах из никелированной стали — дорогой импорт из Англии, заметил я — стояли колбы, реторты, горелки, мензурки, аптекарские весы и десятки склянок с реактивами. Здесь пахло кислотой, спиртом, эфиром и чем-то сладковатым, неуловимым, что я не мог идентифицировать. Запах знаний, которые лежали на этих столах мертвым грузом, ожидая рук, способных их соединить.

Я разложил травы, которые привез из Китая, и предоставленные вчерашним вечером Павлом Ивановичем и приступил к работе.

Нейроинтерфейс помогал, подсвечивая пропорции, температуры, последовательность смешивания. Я резал корни, растирал лепестки, выпаривал жидкости, и постепенно в моих руках рождались зелья, которых не было в аптеках Перми. Красноцвет и железный корень давали настойку для стабилизации каналов. Пустотный мох в сочетании со спиртом и небольшим количеством эфира создавал состав, который успокаивал Пустоту внутри, не давая ей рваться наружу.

Я работал и думал.

Почему алхимия и химия разделены? В моем мире они слились в фармакологию давно, еще в девятнадцатом веке. Здесь же алхимики презирали химиков, химики не верили в Пустоту, и между ними пролегла пропасть, которую никто не пытался преодолеть. А ведь если соединить… если использовать центрифугу для разделения компонентов, если применить автоклав для стерилизации, если добавить к алхимическим формулам точные дозировки, которые давала химия… Можно создать невероятные вещи.

Но я не изобретал велосипед. Нейроинтерфейс, просканировавший десятки книг по химии за время моего путешествия, подсказывал, что такие идеи возникали и раньше. Их авторы или исчезали, или их работы уходили в закрытые архивы, или они сами приходили к выводу, что слишком рискованно. Секреты, которые хранили магические ордена и лаборатории сильных мира сего, не становились достоянием общественности. И я, тринадцатилетний глава клана Пустоты, не должен был светить своими открытиями раньше времени.

Но для себя — почему бы нет?

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ФИКСАЦИЯ РЕЦЕПТОВ]

Стабилизирующая настойка (красноцвет, железный корень, спирт, сложносоставное извлечение лекарственных веществ с помощью кислот и мягкого измельчения с просушкой в малой печи при семидесяти пяти градусах и последующем растворении в семи процентном растворе спирта): эффективность +400% по сравнению с известными аналогами. Побочные эффекты: -250% (снижение головной боли, тошноты, риска перегрузки каналов).

Успокаивающая мазь (пустотный мох, эфир, глицерин, сложносоставное извлечение лекарственных веществ с помощью кислот и мягкого измельчения, смешивание с эфиром и медленное перемешивание с глицерином при постоянном нагреве в шестьдесят градусов в изолированной емкости): проникающая способность +300%, длительность действия +200%.

Я смотрел на цифры и не верил своим глазам. Четыреста процентов. Это не просто улучшение — это прорыв. Если бы я продал эти рецепты, я стал бы богаче Яковлева за месяц. Но я не мог продавать. А вот для себя ничего не мешает. Просто потенциал – запредельный.

Настя засыпала на ходу, но я будил ее и вливал в нее настойку каждые четыре часа. Ее мать, графиня, которой я показал где и как втирать успокаивающую мазь, делала это с осторожностью, но без лишних вопросов. Она чувствовала, что дочь в надежных руках, и этого ей было достаточно.

На второй день я добавил в настойку экстракт серебряной травы, который девочки собирали в горах Цинхая, и эффект усилился еще на треть.

На третий день нейроинтерфейс выдал полную справку по Насте.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС ОБЪЕКТА «АНАСТАСИЯ ЯКОВЛЕВА»]

Сила души: 59.7

Пропускная способность: 57.4%

Контроль Пустоты: 38.3

Управление силой души: 49.1

Физические характеристики: сила 32.4, ловкость 34.1, выносливость 31.7, восстановление 29.8

Магистр третьей ступени. Целитель. В тринадцать лет.

Павел Иванович, когда я примерно объяснил ее силу, долго молчал, потом покачал головой и сказал:

— Монстры. Дети сплошные монстры.

— Не монстры, — ответил я. — Просто… необычные.

— Необычные, — он усмехнулся. — Моя дочь год назад была простым человеком, которая если и знала о пустоте, то из рассказов матери и одаренных сверстников.. А теперь — магистр. И ты… ты вообще за гранью.

— Я не за гранью, — сказал я. — Просто много хороших и полезных встреч.

- Это и есть за гранью. Так не бывает.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, похожее на принятие.

— Ладно, — сказал он. — Делай. Я не лезу. Главное , чтобы все было в порядке…

— Поверьте, — перебил я. — Это в моих же интересах, на меньше вашего.

Он кивнул и вышел из лаборатории, оставив меня одного.

Я смотрел на колбы, на реторты, на пузырьки с зельями, и думал о том, что мир, в который я попал, не так прост, как казался год назад. В нем были секреты, которые хранили веками, и технологии, которые могли изменить все, но лежали под сукном, потому что кто-то боялся перемен. Я не боялся. Но придется быть осторожнее.

Настя спала, окутанная моей тишиной, и я чувствовал, как ее зеленый свет пульсирует ровно, спокойно. Узы клана согревали нас обоих, и я знал, что завтра она проснется, и будет в полном порядке.

Ну, насколько это возможно.

Глава 23. Промышленная революция по Уральски.

Разговор с Павлом Ивановичем состоялся на четвертый день после возвращения, когда Настя уже спала без зелий, а ее состояние стабилизировалось настолько, что я мог позволить себе отлучиться из лаборатории на пару часов. Кабинет купца встретил меня запахом табака и старой кожи, и я заметил, что на столе появились новые карты — не только Пермской Губернии, но и всего Урала, Сибири, и даже Дальнего Востока.

Павел Иванович сидел в кресле, и его лицо, обычно спокойное, сейчас светилось той внутренней энергией, которая бывает у людей, затеявших большое дело и увидев первые результаты, горели энтузиазмом.

— Ты много написал о промышленности, — начал он, не дожидаясь моих вопросов. — О заводах, стандартизации, о школах. Я не стал ждать.

— Пожалуй, для вашей деятельной натуры ждать не свойственно, — я поднял бровь, хотя уже догадывался.

— Я думаю, ты на что то такое и рассчитывал, вручив мне свой, как ты там обозвал? — Он усмехнулся и откинулся на спинку кресла. — Бизнес – план? Откопал чертежи Лодыря, подсказав куда рыть и мои люди нашли еще много интересного. Ты дал мне возможность получить электричество. Быстро и много. Дальше бы справился любой хороший администратор с достаточным количеством денег.

Он начал рассказывать, и я слушал, и с каждой минутой мое удивление росло.

Электричество, полученное от реакторов Лодыря, которых он успел построить штук тридцать, оказалось дешевле угля и воды. Не нужно было строить плотины, не нужно было завозить тонны топлива — достаточно было древесины, которой в избытке, и небольшой команды обученных рабочих, которые следили за реакторами. Павел Иванович не стал ждать, пока технологию одобрят в столице, — он просто начал использовать ее на своих фабриках, а потом предложил соседям.

Чёрмозский металлургический завод, который медленно загнивал на правом притоке Камы - Чермозе, получил новую жизнь. Павел Иванович выкупил его у наследников Строганова, которые давно уже не знали, что с ним делать, и вложил деньги в реконструкцию. Электрические печи, которые он установил по чертежам, найденным в архивах, выплавляли сталь в три раза быстрее, чем старые, и качество было выше. Завод расширил площади, нанял новых рабочих, и дым из его труб шел теперь круглые сутки.

— А как с загрузкой сырьём? — спросил я. — Где берете руду?

— Разработки в бассейне Вишеры, — он развернул карту и показал на точки, отмеченные красным. — Богатые месторождения, почти на поверхности. Я выкупил концессии, поставил рудники, провел дороги. Наладил перевозки водой и дирижаблями. Теперь руда идет непрерывно.

Металлургические и механические предприятия в Пожве, Суксуне, Кунгуре, Добрянке — все они получили заказы, все они расширялись. Павел Иванович не стал их скупать, он давал им заказы, которые они могли выполнить, и кредиты, которые они могли вернуть. Он создал сеть, в которой каждый завод был связан с другим, и эта сеть начала приносить прибыль.

— А Пермские пушечные заводы? — спросил я.

— Мовилихинские – то? О, это отдельная история, — Павел Иванович закурил сигару, и дым поплыл к потолку. — Они месяц назад запустили свой первый дирижабль. Почтовый курьер, типа « Стремительного», да, небольшой, но свой. Не остановив выпуск пароходов, заметь. Теперь у них два направления производства.

— Два?

— Пароходы и дирижабли, — он усмехнулся. — И те, и другие нужны. И те, и другие приносят прибыль.

Я смотрел на карту, на точки, которые множились, и не верил своим глазам. За полгода, пока я был в Китае, Павел Иванович совершил то, на что в моем мире уходили годы. Он не ждал разрешений, не оглядывался на конкурентов, не боялся ошибок. Он просто делал.

— Откуда столько людей? — спросил я. — Где вы берете рабочих?

— Люди тянутся, — он пожал плечами. — Ватаги искателей, которые достигли потолка в развитии дара, больше не хотят рисковать жизнью в зоне. Им нужна спокойная работа, хорошая плата, возможность растить детей. Я предлагаю им это. А маги на производстве, это маги на производстве. Почему то все пытаются пригласить молодых выпускников Магических школ и Академий, но у тех ветер в голове и жажда подвигов. Какие им заводы?

— А что насчет самой зоны? Искатели нужны. Без их участия мелочь расплодиться и проблем огребем все с кучей прорывов.

— Искатели остаются, — он покачал головой. — Но их становится меньше. Зона хороша для развития дара Пустоты, но когда ты достиг предела — зачем тебе туда? Ты можешь работать на заводе, получать стабильный доход и не бояться, что тебя съедят. Но я привлекаю туда те самые горячие головы, которых почему то наше магическое образование забывает сразу после выпуска.

— А простые работяги откуда? Инженеры? Мастера?

— Дирижабли переполнены, — он усмехнулся. — Я арендовал еще четыре, чтобы перевезти всех желающих. Они уже три месяца как на постоянных рейсах мотаются. Люди едут из центральных губерний, из Сибири, даже из-за границы. Немцы, французы, итальянцы. Все хотят работать, все хотят зарабатывать.

— И вы их берете? Поменьше бы иностранцев, а то в Европе промышленники тоже не дураки.

— Беру, — он кивнул. — У меня нет предрассудков. Если человек умеет работать, он мне нужен. Да и люди там, в основном, от моих торговых партнеров в тех странах. А я совсем не прочь продать им лицензии. И закупить у них те, что просто так не продадут.

- Да вы у нас корпорант, Павел Иванович, причем международный.

- Обычная консолидация и создание трестов, до корпораций очень далеко. А хотелось бы. – С досадой вздохнул купец – прмышленник.

— А преподаватели для этих ваших ФЗУ? — я вспомнил свои старые планы.

- Для чего?

- Фабрично – Заводских Училищ, или как вы их там обозвали?

— Просто ремесленные школы, а преподавателей ищу, — он поморщился. — С этим сложнее. Учителей мало, а тех, кто умеет учить рабочих, еще меньше. Но у меня уже много планов по их привлечению у других. Будем соблазнять хорошим заработком и приличными квартирами. Я начал строить многоквартирные дома для этих целей.

Я молчал, переваривая информацию. Год назад я мечтал о том, чтобы Урал ожил. И думал, что это займет долгие годы. А Павел Иванович сделал это за чуть больше чем шесть месяцев.

— Вы меня удивили, — сказал я наконец. — Честно.

— Я сам себя удивил, — он усмехнулся. — Но без тебя ничего бы не было. Ты дал толчок, дал идеи, дал чертежи. Остальное — работа по плану.

— И что вы от меня хотите? — спросил я, чувствуя, что он подводит к какому то важному для него вопросу.

— Мне нужно все это регламентировать, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, похожее на надежду. — Судя по твоему бизнес – плану, ты примерно представляешь, как это все должно выглядеть. Хотя бы в общих чертах, крупными мазками, я просто не знаю, как можно добиться того, что ты указал в своих записях. Как организовать завод, как обучать рабочих, как платить, чтобы они не уходили.

Я задумался. В прошлой жизни я был полковником ФСБ, а не инженером. Но я был студентом, и я проходил практику на заводе «Красный Октябрь» в Ленинграде, в бытность свою секретарем комитета комсомола. Я не стоял у станка, но я видел, как работает завод. Я видел трудовые книжки, табели, инструкции по технике безопасности, профсоюзные собрания, доски почета, выговоры и премии.

— Я не специалист, — сказал я. — Но могу рассказать так, как я все это вижу. Создаем заводские Трудовые кодексы, вернее один кодекс для всех заводов и фабрик, инструкции, правила. Как платить, чтобы рабочие не бунтовали. Как наказывать, чтобы не обижались. Как увязать учебный процесс с работой, потому что человек - ленивая скотина, и учиться не хочет.

— Этого достаточно, — он кивнул. — Рассказывай.

Я начал рассказывать. О восьмичасовом рабочем дне, который был нормой в моем мире, но здесь казался революцией. О выходных, которые давали рабочим время на отдых и семьи. О технике безопасности, которая снижала травматизм. О премиях за перевыполнение плана и о штрафах за брак. О профсоюзах, которые защищали права рабочих, но не мешали управлять производством.

Павел Иванович слушал, записывал, переспрашивал. Иногда он хмурился, иногда улыбался, иногда качал головой.

— Восемь часов? — переспросил он. — А если они будут работать меньше, то и продукции будет меньше.

- Я вам как маг скажу, при работе более восьми часов человек начинает выгорать, внимание падает, больше ошибок. Как следствие – больше брака, за что его накажут деньгами и приличная плата уже не будет такой большой. Он просто уйдет искать лучше. И зачем? Искать, учить нового и потерять, возможно, будущего мастера? Глупо. Вводите две, три смены, по восемь часов, рабочих будет больше, но завод вообще стоять не будет.

— А выходные? Это же простой!

— Выходные нужны, чтобы рабочий мог потратить то, что заработал, — я покачал головой. — Если он будет работать без выходных, через пару лет он загнется. Или сопьется. Или уйдет к другому хозяину. А если у него будет выходной, он отдохнет, придет свежим и будет работать лучше. Я еще про ежегодные отпуска пока ничего не говорил, там вообще за голову схватитесь.

— Ты говоришь как социалист, — усмехнулся он.

— Я говорю как человек, который серьезно понимает и четко представляет, как это будет работать, — ответил я. — И как заводы разваливаются, когда рабочим не платят или заставляют работать по шестнадцать часов. Мало примеров? Проведите эксперименты, посмотрите на качество и количество изделий, сравните. Я же не говорю, чтобы рабочие лежали и плевали в потолок, пусть работают, но четко знают и понимают для чего все это, а не просто лишь бы с голода не помереть. Сегодня.

— Ладно, — он вздохнул. — Будем пробовать.

Беседа затянулась на несколько часов. Я рассказывал, он записывал, и постепенно в моей голове вырисовывалась картина того, как должна выглядеть промышленность будущего. Не та, которую я знал по книгам, а та, которую можно было построить здесь и сейчас, с теми ресурсами, которые были.

— У тебя талант, — сказал Павел Иванович, когда я закончил. — Не инженер, но видишь всю систему.

— Я реалист с техническим складом ума, — ответил я. — Это простая схема, тянущая за собой все остальное. Позтому кстати мне так трудно даются техники Пустоты и вообще магия.

Яковлев посмотрел на меня, поперхнулся и натурально заржал.

- Что? – Я недоуменно его оглядел, - я целых три долбанных месяца учился представлять магию образами. Четким схемам она, почему то не поддается.

Смех усилился.

В этот момент дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Настя. Она была в длинном домашнем платье, с распущенными рыжими волосами, и ее глаза, зеленые, как трава весной, смотрели на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

— Папенька, что вас так развеселило? — спросила она, и в ее голосе было что-то лукавое.

— А-а-а, я не могу— сказал Павел Иванович, подавляя смех. — Я пойду, пожалуй, распоряжусь насчет инструкций. А вы поговорите. Этот анекдот я расскажу твоей матери, Настя, Ах-ха-ха…

Он вышел, оглашая коридор смехом, или даже ржанием, и мы остались вдвоем. Настя подошла ко мне, села на край стола, и я заметил, что ее Пустота пульсирует ровно, спокойно.

— Как ты? — спросил я.

— Чувствую себя странно, — ответила она. — Но твои зелья помогают.

— Это временно, — я покачал головой. — Тебе нужно учиться контролировать свою силу.

— Научишь?

— Куда я денусь, — ответил я. — Вот когда твои каналы перестанут звенеть как хрустальные, и обретут эластичность, тогда и начнем.

— Ну, так нечестно, — она посмотрела на меня, и в ее глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Ждала тебя год и снова ожидание.

- Я же никуда не денусь, просто тебе с применением Пустоты надо повременить. А мозги мне клевать это не помешает.

- Ах, ты! – взъярилась она.

- Тише, тише, успокой эмоции, а то твоя сила рвется наружу. – Улыбался я.

Мы замолчали. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, которые складывались в минуты, минуты — в часы, часы — в дни, которые нам предстояло провести вместе.

Пока все вроде неплохо. Я очень на это надеюсь.

Глава 24. Кодекс, старые друзья и первые уроки

Павел Иванович вышел из кабинета, все еще давясь смехом, и его шаги, гулко отдававшиеся в коридоре, постепенно затихли где-то в глубине дома. Мы сидели вдвоем с Настей, которая примостилась на краю стола, болтая ногами в мягких домашних туфлях, и смотрела на меня с тем выражением, которое я так и не научился читать до конца. В её глазах, зеленых, с золотистыми искрами, которые вспыхивали при каждом движении головы, было что-то теплое и в то же время насмешливое, как у кошки, которая знает о вас всё, но не спешит делиться своими открытиями.

— Ты чего так развеселил папеньку? — спросила она наконец, и в её голосе, низковатом для девочки её возраста, с легкой хрипотцой, которая появилась за этот год, не было требования — только мягкое, почти ласковое любопытство, как у человека, который давно ждал повода для разговора и теперь не хочет его упускать.

— Сказал, что мне очень трудно дается магия, — ответил я, откладывая перо и откидываясь на спинку кресла. Кресло было старым, с потертыми подлокотниками, и оно скрипнуло под моим весом, но этот скрип казался уютным, домашним. — Я в этом плане больше технарь, очень сложно мыслить образно. Я могу представить любую фигуру, но чтобы поверить в ее материализацию, мне нужны размеры, материал, способ ее изготовления, и не вот так – «Я хочу», и она появилась.

— Технарь? — она подняла бровь, и на её лице появилось выражение, которое я видел у неё раньше, когда она пыталась понять что-то новое, незнакомое. В такие моменты она всегда чуть наклоняла голову набок, и рыжие волосы, выбившиеся из косы, падали на щеку.

— Человек, который мыслит материально, а не образами, — пояснил я, чувствуя, что объяснение выходит слишком сухим, слишком казенным, и добавил, уже мягче: — Для меня Пустота — как электричество. Есть провод, есть напряжение, есть сопротивление. Я могу рассчитать, сколько нужно силы, чтобы пробить стену, но для самого пробития я бы взял перфоратор, а такой техники нет, и я даже не представляю, как это можно представить. Мне проще разложить все на цифры, графики и схемы. А для настоящих магов – представить, что это вот копье пробивает стену, и поверить в это. Бред. Сколько энергии надо для пробития стены копьем, из какого материала это копье, какой толщины стена? Вот такие вопросы я решаю для себя в бою, и все говорят, что я много думаю. Это не магия – это религия какая то.

— А зачем ты все считаешь? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее недоумение. Она перестала болтать ногами, и теперь сидела неподвижно, положив руки на колени, и смотрела на меня так, будто я только что рассказал ей, что небо на самом деле зеленое, а трава — синяя. – Это же магия, просто представь и сделай, так всегда было, много раз проверенная схема. Работает у всех, кто может освоить, кому хватит сил. Вот дирижабли – полностью техническое изделие, магия только для облегчения управления и освещения, и металл еще укрепили.

— Дирижабль я хорошо понимаю, — вздохнул я, и этот вздох вырвался из глубины груди, вместе с усталостью, которая накопилась за год. — А вот как делают техники типа цунами, или урагана?

— Насколько я знаю это пустотные потоки «золотого» и выше ранга облаченные в стихии. — она округлила глаза, и в этом жесте, таком живом, таком неожиданном для девочки, которая уже успела стать магистром, вдруг проступило что-то детское, беззащитное. — Результат многократных повторений более простых техник Пустоты, это же в учебнике для начинающих написано. Для постигающих, даже не учеников?

— Да? — протянул я, и улыбнулся, потому что её слова хорошо так стукнули по башке. — В моем образовании явные пробелы по этой части. Я когда пробудил дар, сразу стал пиковым подмастерьем. Да и никто мне ничего не объяснял, просто дали техники для обучения. Вот пошел таким заковыристым путем.

— Так и иди своим путем, — она спрыгнула со стола, и её платье, длинное, домашнее, из мягкой шерсти, колыхнулось, как вода. Она подошла ко мне, положила руку на плечо, и я почувствовал, как её ладонь теплая, чуть влажная, словно она волновалась, хотя старалась этого не показывать. — Но все книги для начинающих изучи. Меня мама сразу к ним припахала.

— Хороший совет, — сказал я, и это было правдой. Он мне совсем не помешает

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько простого, человеческого счастья, что у меня перехватило дыхание. Она вышла, и я услышал, как её шаги, легкие, почти неслышные, удаляются по коридору, а потом где-то вдалеке хлопнула дверь её комнаты.

В кабинете было тихо. Часы на стене, старые, с медным маятником, тикали размеренно, как сердце спящего города. За окном уже смеркалось, и газовый фонарь, висевший на углу, зажегся, отбрасывая на потолок желтоватые, танцующие тени. Я взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу, и замер.

Трудовой кодекс. Инструкции. Правила.

В моей прошлой жизни я был полковником ФСБ, но не юристом и не экономистом. Но когда был студентом, я был секретарем комитета комсомола, и моей задачей было не столько работать, сколько организовывать, убеждать, и много, много писать различных формуляров, протоколов заседаний, и отписок на каждый чих. Очень много разборов нарушения трудовой дисциплины, общественной жизни, ведь партия и комсомол считала своим долгом влезть в личную жизнь трудящегося, иначе он не поймет специфику идеальной советской семьи. А техника безопасности, - там целые тома инструкций, которые наверно только секретари комсомола, партийной ячейки и инструктор по технике безопасности и читали. Но не всё. Вот там кондовый канцелярит цвел и пах.

Нейроинтерфейс, который последнее время, стал почти незаметным, мягко активировался, и я начал писать, не думая, — просто выгружая информацию, которая хранилась в глубинах памяти, как старые фотографии в альбоме, который давно не открывали.

«Трудовой кодекс предприятий Уральского промышленного округа.

Статья 1. Рабочий день каждого работника утверждается при подписании трудового договора, но не может превышать восемь часов в сутки. Исключения — аварийные ситуации и работы, связанные с угрозой жизни, с письменного разрешения инспекции труда. При переработке в случае форс-мажорных обстоятельств, работнику будет оплачена его текущая ставка в час в двойном размере.

Статья 2. Выходные дни — один в неделю. При возникновении производственной необходимости, работник может быть привлечен к работе в выходные дни, при двойной почасовой оплате, но не более двадцати часов в месяц, с письменного согласия работника.

Статья 3. Работник имеет право на отпуск, в количестве двенадцати рабочих дней, с сохранением оплаты за каждый день отпуска.

Статья 4. Пред началом рабочей смены, каждый работник должен пройти инструктаж по технике безопасности на предприятии, в цеху, на рабочем участке. Ответственность за несоблюдение — выговор, штраф, увольнение».

Я писал, и строки ложились на бумагу одна за другой, как рельсы, по которым должен был пойти поезд. Нейроинтерфейс подсказывал, корректировал, адаптировал к реалиям этого мира. Детские сады и бесплатное школьное образование я сюда не включал — здесь до этого еще не доросли, да и не поняли бы. Слишком непривычно, слишком «социалистически», как выразился бы Павел Иванович. Но профсоюзы, техника безопасности, нормы выработки — это было то, что можно было продать рабочим и хозяевам как взаимную выгоду. Рабочие получат защиту и стабильность, хозяева — снижение текучки и повышение производительности. В идеале, конечно. На практике всё будет сложнее, но начинать с чего-то надо

Через три часа я отложил перо. Пальцы затекли, в глазах рябило от чернильных строк, а на столе лежала стопка листов — не меньше сорока страниц мелкого, убористого текста. Не идеал, конечно, не тот кодекс, который я знал по своей стране, но для этого мира, для этого времени — прорыв. Я перечитал первые страницы, поправил несколько описок, добавил пару пунктов о премиях и о том, что рабочий имеет право на обучение без отрыва от производства. Просто, понятно, без лишнего пафоса.

Я вышел из кабинета, отдал бумаги Павлу Ивановичу, который уже вернулся и сидел в гостиной, потягивая чай из большой фарфоровой чашки. Он взял стопку, полистал, и его лицо, обычно спокойное, стало задумчивым

— Это черновик, — сказал я, садясь напротив. — Читайте, думайте, переделывайте. Я не юрист, и не экономист, и вообще не специалист. Я просто накидал так , как я это вижу.

— Я тоже не юрист, — усмехнулся он, откладывая бумаги на столик. — Но у меня есть люди, которые разберутся. Бухгалтеры, адвокаты, управляющие. Они скажут, что можно оставить, а что выкинуть.

— Только не перемудрите, — предупредил я, чувствуя, что он уже мысленно перекладывает кодекс своим людям. — Кодекс должен быть понятен рабочему, а не только адвокату. Если он будет написан таким языком, что его поймут только столичные чиновники, толку не будет.

— Понял, — он кивнул и отхлебнул чай. — Спасибо. Ты даже не представляешь, как это важно.

— Представляю, — ответил я. — Я сейчас вижу заводы, где рабочие не только не имеют каких либо прав, они даже не знают, что эти права могут быть. Кто бы что не говорил о самобытности и душе русского народа, когда нечем накормить детей, начинается русский бунт. «Бессмысленный и Беспощадный». А если особо недовольным, но деятельным занести немного денег, что может осуществить любая разведка, любой страны… Бунт может быть и со смыслом.

— Ты не думаешь, что такие вопросы решать не тебе? — поинтересовался он, и в его голосе не было вопроса. — В любом случае, я понимаю о чем ты говоришь, и мы постараемся не допустить такого сценария.

- Будем надеяться.

Через два дня, когда я уже начал думать, что Долгоруковка забыла меня и мои старые друзья нашли себе новые заботы, у ворот дома Яковлевых остановились три крытых возка. Я услышал шум, крики, ржание лошадей и выглянул в окно. Сердце ёкнуло — знакомые лица, знакомые силуэты, знакомые улыбки.

Клара вышла первой, как всегда, с прямой спиной и тяжелым взглядом, который, однако, смягчился, когда она увидела меня в окне. За ней, кряхтя и потирая поясницу, вылез Кузьма — его новая артефактная рука, сделанная из усиленного Пустотой бронзового сплава, блестела на солнце деталями и тускло мерцала рунами. Марфа выпрыгнула из возка, как кошка, и сразу огляделась по сторонам — привычка, которая въелась в неё за годы в зоне. Егор и Павел вышли следом, оба повзрослевшие, возмужавшие, с новыми шрамами на лицах и в глазах — той спокойной уверенностью, которая приходит только после настоящих испытаний. Игнатий замыкал шествие, опираясь на посох, и его Пустота была спокойной, но я чувствовал, как она напряжена, как он сдерживает себя, чтобы не броситься ко мне, не обнять, не спросить, жив ли я, здоров ли, и куда пропал.

Я вышел на крыльцо, и они остановились. Смотрели, молчали. Ветер играл с их волосами, с полами одежды, с пылью на дороге. Где-то вдалеке загудел дирижабль, но никто не обернулся.

— Здравствуйте, — сказал я, и голос мой, который я старался сделать ровным, предательски дрогнул.

— И тебе не хворать, — ответил Игнатий, и в его голосе не было ничего, кроме усталости и облегчения. — Жив чертяка.

— Жив, — кивнул я. — Проходите в дом. Агафья Тихоновна уже накрыла. Она с утра готовилась, сказала, что чует — гости будут.

Мы сели за длинный стол в гостиной, и я слушал их рассказы, чувствуя, как тепло разливается в груди. Агафья Тихоновна принесла щи, пироги с капустой, жареную рыбу, соленые грибы, и стол ломился от еды, как в старые добрые времена, когда мы собирались в Долгоруковке после удачного выхода в зону.

— Падальщики напали на Долгоруковку через месяц после того, как ты пропал, — говорила Клара, и её голос был ровным, но я видел, как дрожат её пальцы, сжимающие край стола. — Думали, что мы ослабли, и как то выяснили, что Игнатий улетел в Петербург и тебя будет легко взять. Пришли ночью, с артефактами, с магами. Человек сто, не меньше.

— И как? — спросил я, хотя уже догадывался, чем кончилась эта история.

— А в поместье уже стояла личная гвардия князя, — усмехнулся Кузьма, откусывая огромный кусок пирога. — Твой крестный, направил на твои поиски элиту. Пятьдесят гвардейцев, все магистры, с артефактами и пулеметами. Как начали палить, как начали рубить — эти горе искатели и не поняли, что случилось. Часть сбежала, но их настигли в лесу.

— Много погибло? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость.

— С нашей стороны — трое гвардейцев, — ответила Марфа, и её голос был тихим, почти неслышным. — И двое селян, которые не успели спрятаться. С их — все. Сто пять трупов насчитали потом. Мы собирали трофеев на триста тысяч рублей. Оружия, амулетов, артефактов.

— А что осталось от самих падальщиков?

— Тела сожгли, — Егор поморщился, и я заметил, как его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Не хоронить же их. Селяне помогали, они боялись, что падальщики вернутся с того света, если их похоронить по-людски.

— Суеверия, — сказал Павел, но в его голосе не было осуждения. – Но и правда на коже некоторых были наросты, похожие на такие же у Сборщиков.

— Суеверия, основанные на негативном опыте, — заметил я. — Уже совсем не суеверия.

После обеда мы вышли во двор. Солнце уже клонилось к закату, и тени от домов стали длинными, как языки. Я встал в центр, а они окружили меня — Клара, Кузьма, Марфа, Егор, Павел, Игнатий.

— Проверим, чему ты научился? — спросил Игнатий, и в его голосе был вызов, но в глазах — только любопытство и что-то похожее на гордость.

— Проверяйте, — ответил я, чувствуя, как Пустота внутри начинает пульсировать в такт сердцу.

Они атаковали. Вместе. Все шестеро, с техниками Пустоты, с палашами, с ножами. Клара била потоком — я уходил в сторону, и её поток проходил мимо, только трава примялась. Кузьма пытался накрыть меня щитом — я проходил его, словно сквозь туман, и он отшатнулся, не понимая, как это возможно. Марфа метала ножи — я ловил их в воздухе, просто подхватывая складками пространства, и отправлял в сторону. Егор и Павел били стрелами — я уклонялся, и они взрывались за моей спиной, не причиняя вреда.

Игнатий не атаковал. Он стоял в стороне, наблюдал, и его Пустота была спокойной, как озеро.

— Довольно, — сказал он через пять минут.

Они остановились. Стояли, тяжело дыша, и смотрели на меня с уважением, смешанным с ужасом. Клара вытерла пот со лба, Кузьма покачал головой, Марфа улыбнулась.

— Это что - то запредельное, — сказал Игнатий. — Я видел работу архимагистров верхних уровней, работа с пространством очень похожая на твою.

— Вот научился по случаю, — ответил я. — Вы, кстати, тоже на месте не сидели.

— Мы прочесывали зону, — кивнул Кузьма. — Каждый день. Монстры ниже Альфы сейчас для нас как сборщики раньше. Но ты… ты за гранью. Я даже не понял, как ты прошел сквозь мой щит.

— Я не проходил сквозь, — сказал я. — Я уходил по складкам пространства. Вы их не видите, поэтому вам кажется, что я исчезаю и появляюсь.

— Складки пространства? — переспросил Егор. — Это что-то из магии высокого уровня?

— Это из того, чему меня учили в Китае, — ответил я. — Если хотите, я покажу. Но это долго и трудно.

— Обязательно попробуем, — сказала Марфа. — Мы не боимся трудностей.

— Тогда завтра и начнем, — кивнул я.

Настя наблюдала за тренировкой с крыльца, и я видел, как её глаза горят, как она закусывает губу, чтобы не крикнуть, не поддержать, не выбежать во двор. Она понимала, что её время ещё не пришло, но это понимание не делало ожидание легче.

— Не завидуй, — сказал я, подходя к ней после того, как гости ушли в дом. — Твоя сила — не в бою. Хотя и там и умелый магистр целитель даст жару.

— Как это? — спросила она, и в её голосе было искреннее любопытство.

— Кто лучше вас знает строение человека, — ответил я. — Кто лучше вас знает самый простой способ сломать этот хрупкий механизм, под названием человеческое тело. И это просто в бою. А вот без поддержки целителей водить отряды, да и целые армии, просто форма медленного истощения. Ты можешь выиграть сто битв, но если рядом не будет того, кто залечит раны, все победы будут бессмысленны.

— Ты так думаешь?

— Это очевидно, — сказал я. — Я видел людей, которые умирали от ран, которые можно было вылечить. И я видел людей, которые выживали только потому, что рядом оказался хороший целитель.

Она улыбнулась, и я увидел, как её Пустота пульсирует ровно, спокойно, без тех вспышек, которые были в первые дни.

— Начинаем завтра, — сказал я. — Мягко, без нагрузок. Твои каналы должны привыкнуть. Будем делать дыхательные упражнения, медитировать, учиться чувствовать Пустоту не как врага, а как друга.

— Хорошо, — кивнула она. — Я попробую.

Мы стояли на крыльце, и солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовое и золотое. Где-то вдалеке запел дирижабль, и его голос, низкий, протяжный, был похож на песню, которую поют на ночь.

Ветер стих, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в порту загудел дирижабль, готовый к отлету. Настя вздохнула, прислонилась к моему плечу, и я почувствовал, как её дыхание становится ровным, спокойным. Мы смотрели на закат, и мне казалось, что этот вечер — первый из многих, где нам можно просто постоять. Не боясь, не оглядываясь, не думая о том, что будет потом. И никуда не торопиться.

Интерлюдия 8. Кремлевский кабинет. Год спустя

За окнами кабинета великого князя Сергея Владимировича кружил снег. Тот самый, московский, крупный и пушистый, который падает не спеша, как будто время для него остановилось. Он ложился на купола соборов, на стены Кремля, на деревья, которые росли во внутренних дворах, и к утру Москва должна была превратиться в белое царство, тихое, спокойное, далекое от той суеты, которая кипела в кабинетах власти. Великий князь сидел в кресле у камина, и его лицо, обычно спокойное, сейчас было напряжено, как струна перед тем, как лопнуть. Он держал в руках бокал с темным вином, но не пил — просто смотрел, как огонь отражается в гранях хрусталя, и думал о том, что за последний год в Империи произошло больше событий, чем за предыдущие десять.

Долгоруков стоял у карты, развернутой на столе. Карта была старой, потрепанной, с пометками, которые он делал последние триста лет. Он помнил, как рисовал первые границы, когда Москва только одевалась в красный кирпич, а Сибирь — была дикой землей, где каждый шаг мог стать последним. Сейчас его палец упирался не в Урал, не в Сибирь, а в Пермь — точку, которая за последний год стала центром событий, о которых говорили даже в Лондоне и Париже. Там, в Перми, сидел купец Яковлев, который год назад был просто богатым промышленником, а теперь стал человеком, способным бросить вызов целому клану сибирских магнатов.

— Ты уверен? — спросил великий князь, не поднимая головы. Его голос был тихим, но в этой тишине кабинета, где каждый звук отражался от высоких потолков, он прозвучал громко, как удар колокола.

— В чем? — Долгоруков не обернулся. Он продолжал смотреть на карту, и его палец медленно двигался от Перми к Красноярску, от Красноярска к Чите, от Читы к побережью Тихого океана. Там, на карте, были отмечены земли клана Муравьевых и его вассальных рода Сергеевых и рода Неклюевых — тех, кто считал себя хозяевами Сибири, но теперь их владения уменьшались с каждым днем.

— В том, что Муравьев действовал не один, — великий князь поставил бокал на столик. — В том, что за ним стояли британцы.

— Алеуты, — поправил Долгоруков, и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, проверивших факты не один раз. Он повернулся к великому князю, и его лицо, освещенное пламенем камина, было спокойным, как у человека, который видел слишком много заговоров, чтобы удивляться новому. — И те, и другие. Муравьевы торговали с Алеутской империей через Чукотку уже лет сто. Это началось еще при Екатерине, когда алеуты впервые предложили пушнину в обмен на оружие. Тогда это казалось выгодной сделкой. Алеуты получали ружья, русские — меха. Никто не думал, что через сто лет эти связи превратятся в политический инструмент.

— А потом? — великий князь подался вперед, и его глаза, светлые, почти прозрачные, заблестели в свете камина.

— А потом британцы появились на Тихом океане, — Долгоруков вернулся к карте, и его палец снова уперся в Чукотку. — Они хотели получить доступ к алеутским рынкам, но Муравьевы мешали. У них была монополия на торговлю с алеутами, и они не собирались ее отдавать. Тогда британцы предложили сделку: деньги и влияние в обмен на доступ. этот доблестный клан согласился. Он получил британские кредиты, британских советников, британские технологии. А взамен — обещали, что русские не будут мешать британской экспансии на Тихом океане.

— Предатели, — великий князь покачал головой, и в его голосе не было гнева — только усталость.

— Прагматики, — поправил Долгоруков. — Они думали, что Империя далеко, а британцы — близко. В общем - то ничего нового. «До Бога - высоко, до Царя – далеко».

— А Яковлев? — великий князь поднял голову, и его глаза, светлые, почти прозрачные, встретились с глазами Долгорукова. В них было любопытство, смешанное с уважением. — Как он оказался в центре всего этого?

— Яковлев оказался костью в горле, — усмехнулся Долгоруков, наконец отходя от карты и садясь в кресло напротив великого князя. — Он начал поднимать промышленность, создавать рабочие места, привлекать капиталы. Его заводы увеличили выработку почти на два порядка, рынок Пермской губернии был пресыщен и вылился на просторы соседей. Его рабочие получали зарплату, о которой в других губерниях только мечтали. Муравьевы поняли, что если не остановить его сейчас, через десять лет они потеряют все влияние на Урале. А за Уралом — Сибирь. А за Сибирью — Дальний Восток. Их монополия рухнет, как карточный домик.

— И они решили действовать через генерал-губернатора, — великий князь покачал головой, и в этом жесте было что-то, похожее на сожаление. — Наивно.

— Расчет был верным, — не согласился Долгоруков. — Исполнитель подкачал. Генерал – губернатор граф Неледов — человек амбициозный, но недалекий. Он думал, что его положение – политический иммунитет. Довольно странные мысли для человека такого положения, или же его поставили как болванчика, что в общем неудивительно, судя по его действиям.

Долгоруков замолчал, вспоминая события того дня, когда граф Сергей Михайлович Неледов впервые, после десяти лет назначения генерал – губернатором, появился в Перми, городе, где числился властью. Это было в начале зимы, когда снег уже лежал на улицах, а Кама начала покрываться льдом. Неледов приехал с большой свитой — чиновники, адвокаты, даже несколько магов из столицы, которых он нанял для убедительности. Он вошел в кабинет Яковлева, сел в кресло, которое считал своим по праву, и заговорил.

— Он пришел с простым предложением, — продолжил Долгоруков, и его голос стал тише, как будто он пересказывал слова, которые помнил наизусть. — Поделиться привилегиями по станции Лодыря, паровым машинам, турбинам и платить генерал-губернатору с заводов за «защиту». Он говорил спокойно, уверенно, как человек, который привык, что ему не отказывают. А Яковлев? Яковлев сидел за своим столом, слушал, и его лицо было спокойным, как у человека, который уже принял решение. Когда Неледов закончил, Яковлев сказал только одно слово: «Нет».

— И Неледов не ожидал? — великий князь поднял бровь.

— Не ожидал, — кивнул Долгоруков. — Он попытался давить, угрожал, говорил о последствиях. Яковлев слушал, кивал, а потом сказал: «Вы уведомлены. Закройте за собой дверь».

— Смелый человек, — великий князь усмехнулся. — Или глупый.

— Умный, — поправил Долгоруков. — Во первых в дворянском достоинстве они равны, и если Неледов опирается на старую аристократию земельных владений, то Яковлев уже возглавляет дворян дела, Купцов – промышленников. И больше половины владений «старых дворян», заложены в банках, принадлежащих «новым». И еще, он знал, что за его спиной — я, а за мной — вы. И за вами — Император. Неледов этого не понял. Или понял, но решил, что его влияние сильнее.

— И что было потом? – Великий князь любил задавать такие вопросы, особенно Долгорукову, который во времена мальчишки Сержа, преподавал ему политическую историю стран Европы. И на экзаменах спрашивал материал, задавая такие вот простые вопросы. Позже это вылилось в маленькую месть уже Великого князя наставнику, а потом оба приняли правила игры.

— Потом Неледов начал давить через местные власти, через суды, через полицию, — Долгоруков поднялся, подошел к камину, протянул руки к огню. — Он арестовал управляющих Яковлева, опечатал склады, заблокировал счета. Яковлеву пришлось уволить часть рабочих, остановить несколько производств. Люди начали роптать. В Перми запахло бунтом.

— И Яковлев обратился к тебе? — великий князь усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки — только понимание.

— Он обратился к мальчику, — Долгоруков усмехнулся в ответ. — К Михаилу.

— И что сказал мальчик?

— Он сказал, что это не его война, — Долгоруков повернулся к великому князю, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на гордость. — Но если Неледовы тронут Яковлева, он лично поднимет «жопу» и разберется. И слово сдержал.

— Расскажи, — великий князь откинулся на спинку кресла, и в его голосе появилось то любопытство, которое он обычно прятал за маской безразличия. — Что он сделал?

Долгоруков помолчал, собираясь с мыслями. В камине потрескивали дрова, и их свет, живой, танцующий, отбрасывал на стены тени, похожие на призраков. За окном снег все падал, и тишина в кабинете стала плотной, как вода в глубоком колодце.

— Яковлев дал отпор, — начал Долгоруков, и его голос стал спокойным, как у рассказчика, который знает, что его слушают. — Он нанял лучших адвокатов, задействовал свои связи в министерствах, подкупил несколько судей. Неледов понял, что лобовым давлением Яковлева не взять. Тогда он решил действовать через родственников. Его люди начали скупать акции предприятий Яковлева, подкупать управляющих, сеять панику среди рабочих. Они думали, что Яковлев сдастся, когда его собственные люди начнут его предавать.

— И что? — великий князь подался вперед.

— А Михаил в это время сидел в Перми и читал книжки для начинающих магов, — усмехнулся Долгоруков. — Настя посоветовала. Она сказала, что у него пробелы в базовом образовании, и он с этим согласился. Он сидел в лаборатории Яковлева, читал учебники, варил зелья, учился чувствовать Пустоту образами, а не схемами. Но когда до него дошли слухи, что Неледовы начали угрожать семье Яковлева, он закрыл книги, подошел к Павлу Ивановичу и сказал: «Дайте мне три дня».

— И что он сделал за три дня? — великий князь не скрывал любопытства.

— Он взял кристаллы душ монстров Зоны, позвал Игнатия и еще трех магистров из искателей и ушел в тайгу , — Долгоруков покачал головой, и в этом жесте было что-то, похожее на восхищение. — Я узнал об этом постфактум. Они прошли по землям рода Сергеевых и рода Неклюевых — это основные союзники Неледова в Сибири — и за три дня разметали их гвардию. Часть стали инвалидами. Часть переселилась на кладбище, но боеспособность потеряли все.

— И никто не возмутился? — великий князь поднял бровь.

— Возмущались, — Долгоруков помрачнел. — Два вассальных Сергееву баронских рода выкатили претензию. Группа их уничтожила, детей оправили в род Яковлевых.

— А Михаил? — великий князь посмотрел на Долгорукова, и в его глазах было что-то, похожее на вопрос, который он не решался задать.

— Михаил уничтожил всю элиту родов, но отдал приказ уничтожить остальных. Уже не участвуя прямо — Долгоруков пожал плечами. — Он сказал, что его дело — уничтожить прямые угрозы. Если бы эти рода не лезли в разборки, никто бы не пострадал. А так – «горе побежденным».

— Мда…И что теперь? — великий князь поднялся, подошел к окну. Снег все падал, и за его пеленой не было видно ни Кремля, ни Москвы.

— Теперь Неледовы проиграли, — Долгоруков встал рядом. — Жандармерия нашла их связи с британцами и алеутами. Род Сергеевых и род Неклюевых лишились дворянских званий. Их земли и предприятия перешли в собственность Империи. Яковлев выкупил шестнадцать предприятий в Красноярской губернии за бесценок.

— А сам Неледов?

— Неледов подал в отставку, — Долгоруков усмехнулся, и в этой усмешке не было радости — только спокойное удовлетворение. — Сказал, что здоровье не позволяет. Ему предложили должность в Петербурге, но он отказался. Говорят, уехал в свое имение под Рязанью и больше не появляется в свете.

— А Император? — великий князь повернулся к Долгорукову. — Что думает Император?

Долгоруков помолчал, глядя на огонь. В камине дрова прогорели, и остались только угли, которые светились красным, как раскаленные угли в кузнице.

— Император поинтересовался, — он, наконец произнес, и его голос был тихим, как будто он боялся, что стены услышат, — не стоит ли весь Сибирский клан Муравьевых поселить на Чукотке, в Алеутской империи, если они так любят соседей.

— Жестко, — великий князь покачал головой, и в этом жесте было что-то, похожее на уважение.

— Справедливо, — ответил Долгоруков. — Они торговали с врагами Империи. Они получали деньги от британцев. Они пытались свергнуть власть на Урале и в Сибири. Если бы не Яковлев и не мальчик, неизвестно, чем бы это кончилось.

— А что Яковлев? — великий князь вернулся в кресло. — Он стал богаче?

— Он стал влиятельнее, — Долгоруков сел напротив. — У него теперь есть предприятия в Красноярске, в Иркутске, даже в Чите. Он контролирует почти половину промышленности на Урале и в Западной Сибири. Его состояние выросло в несколько раз. Но главное — он приобрел союзников. Люди, которые раньше боялись связываться с Неледовым, теперь ищут покровительства Яковлева.

— А мальчик? — великий князь посмотрел на Долгорукова, и в его глазах было то, что он не мог скрыть — беспокойство.

— Мальчик вернулся в Пермь, — Долгоруков пожал плечами. — Он читает книги, учит Настю, иногда ходит в зону с Игнатием. Он не хочет быть героем. Он не хочет быть лидером. Он хочет, чтобы его оставили в покое.

— Но его не оставят, — великий князь покачал головой.

— Если бы все было так просто, — согласился Долгоруков. – он это осознает, просто «бесится».

— Что будем делать с мальчиком? — спросил великий князь.

— Хороший вопрос, есть мысли?

— Только идея, — великий князь посмотрел на Долгорукова, и в его глазах не было вопроса — только утверждение. — Ему скоро четырнадцать. Он сильнее, чем многие архимагистры. Он создал клан Пустоты. Он связан с китайским драконом. Он провел диверсионную операцию в Сибири, о которой до сих пор шепчутся в гвардейских кругах. Его имя уже знают в Лондоне, в Париже, в Вене. Его хотят использовать. Его хотят уничтожить.

— И что вы предлагаете? — Долгоруков наклонился вперед.

— Я предлагаю отправить его в спецшколу, — великий князь посмотрел на Долгорукова, и в его глазах не было вопроса — только утверждение. — В школу тайной стражи Пустоты. До поступления в Академию в шестнадцать лет.

— Вы думаете, он согласится? — Долгоруков усмехнулся.

— А у него есть выбор? — великий князь усмехнулся в ответ. — Он может не согласиться. Но тогда мы не сможем его защитить. И не сколько его , сколько окружающих его близких. А бить будут, да так чтоб щепки летели. Слишком многие хотят его использовать. Или уничтожить.

— Он не любит, когда его используют, — заметил Долгоруков.

— Я знаю, — кивнул великий князь. — Поэтому я предлагаю не использовать, а учить. В школе тайной стражи учат не только мордоворотов. Там учат думать. Анализировать. Принимать решения. Это ему пригодится.

— Вы думаете, ему это нужно? — Долгоруков посмотрел на великого князя.

— Я думаю, ему нужно понять, что он не один, — великий князь поднялся, подошел к окну. Снег все падал, и за его пеленой не было видно ни Кремля, ни Москвы. — Что есть люди, которые могут помочь. Которые хотят помочь. Не потому, что он сильный. А потому, что он — один из них. Свой.

— Я поговорю с ним, — сказал Долгоруков.

— Поговори, — великий князь повернулся к нему, и его лицо, освещенное пламенем камина, было спокойным, как у человека, который принял решение и не собирается его менять. — И передай ему, что я жду его в Петербурге. Когда он будет готов.

— Передам, — кивнул Долгоруков.

Он поднялся, поклонился и вышел. Великий князь остался один, глядя на снег, который все падал и падал, укрывая Москву белым саваном.

В кабинете было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, которые складывались в минуты, минуты — в часы, часы — в дни, которые оставались до того момента, когда он сможет увидеть мальчика.

Глава 25. Тишина перед бурей.

Год, проведенный в Перми после возвращения из Китая, оказался самым спокойным в жизни Михаила. Спокойным, не в смысле безделья — скорее, в смысле отсутствия внешних рывков, катастроф и вынужденных перемещений. Впервые за долгое время он мог просто учиться, не думая о том, что завтра нужно будет кого-то убивать или спасать. Это было странное чувство — сидеть в лаборатории, читать книги, варить зелья, и знать, что никто не нападет, никто не потребует отчета, никто не отправит в зону с вероятностью умереть. Тишина, которая окружала его, была плотной, как вода в глубоком озере, и он постепенно привыкал к ней, хотя где-то в глубине души продолжал ждать подвоха.

Он сидел в лаборатории Яковлева, заваленной колбами и ретортами, и читал. Книги для начинающих магов, которые Настя принесла из библиотеки отца, оказались настоящим откровением. Михаил и не подозревал, сколько базовых вещей он упустил, когда его дар пробудился сразу на уровне подмастерья. В те дни, в Петербурге, он был как слепой котенок, который тыкался в стены, пытаясь понять, где выход. Ему дали техники, объяснили основы, но никто не объяснил теорию. Почему Пустота течет именно так? Почему одни техники работают, а другие нет? Почему важно чувствовать, а не просто знать?

Теперь он находил ответы на эти вопросы.

Пустотные пузыри, летающие орбы, набитые обоймами пустотных стрел, пакеты пустотных копий — все эти техники, которые российские маги осваивали годами, он проглотил за месяц, переваривая информацию с помощью нейроинтерфейса, который работал тихо, незаметно, как старый, верный помощник. Нейроинтерфейс не мешал, не отвлекал, не лез с советами. Он просто фиксировал, систематизировал, подсказывал, когда Михаил сам обращался за помощью. Это был идеальный инструмент, и Михаил иногда думал, что без него он бы не справился. Но потом отгонял эти мысли, потому что они вели к вопросам, на которые у него не было ответов. Откуда взялся нейроинтерфейс? Кто его создал? Зачем он ему? Ответов не было, и Михаил научился не задавать эти вопросы. Просто пользоваться тем, что есть.

Но были и другие книги. Те, что не лежали в открытом доступе. После разгрома клана Муравьевых и его вассалов — Сергеевых и Неклюевых — библиотеки этих родов перекочевали в руки победителей. Яковлев, не будь дураком, выкупил большую часть книг у жандармерии, прежде чем те отправились в столичные архивы. Теперь эти книги лежали на столе в кабинете Михаила, и он читал их по ночам, когда дом затихал, а за окнами гудел ветер. Это были старые фолианты в кожаных переплетах, с пожелтевшими страницами и пометками на полях, сделанными рукой какого-то древнего мага. Михаил читал их медленно, вникая в каждую фразу, потому что это были не учебники — это были трактаты, написанные для тех, кто уже знал основы, но хотел двигаться дальше.

Он читал о технике "Пустотный пузырь" — простейшей, как ему казалось, защитной технике, которую, однако, можно было превратить в ловушку, если набить пузырь стрелами. В учебнике для начинающих об этом не писали. Там просто давали схему, объясняли, как создать пузырь, и все. А здесь, в этом старом фолианте, автор подробно разбирал, как можно модифицировать технику, как использовать ее в бою, как сочетать с другими. Михаил делал пометки, запоминал, пробовал.

Он читал о "Летающем орбе" — светящемся шаре, который использовали для освещения, но который можно было наполнить обоймой из десятка стрел и отправить в противника. Это было сложнее, чем пузырь. Нужно было удерживать орб в воздухе, одновременно наполняя его стрелами, и все это — не теряя контроль над окружающим пространством. Михаил тренировался часами, и его орбы сначала лопались, не долетев до цели. Потом перестали лопаться, но стрелы вылетали в разные стороны. Потом он научился управлять ими. Это заняло три недели.

Он читал о "Пакете копий" — сложной технике, требовавшей хорошего контроля, но дававшей возможность выпустить сразу несколько копий, которые разлетались в разные стороны, как веер. Это была техника для боя с группой противников, и Михаил понимал, что она может спасти ему жизнь, если когда-нибудь снова окажется в окружении. Он тренировал ее на заднем дворе, втыкая копья в землю, и соседи жаловались на шум, но после бесед с Павлом Ивановичем, вежливо кланялись и больше не беспокоили.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС НАВЫКОВ]

ИНТУИТИВНЫЙ КОНТРОЛЬ ПУСТОТЫ: 19.7 (сталь)

Пустотный пузырь: 15.2 (сталь)

Летающий орб: 14.8 (сталь)

Пакет копий: 13.5 (сталь)

Цифры росли, но не так быстро, как хотелось бы. Михаил понимал, что это не тот рост, который был в зоне, когда каждая схватка ускоряла развитие в десятки раз. Сейчас он учился системно, заполняя пробелы, и это было похоже на сборку пазла, где каждая деталь вставала на свое место. Не было адреналина, не было страха, не было риска. Была только спокойная, методичная работа. И это было хорошо. И это было скучно.

Он иногда ловил себя на мысли, что скучает по зоне. Не по монстрам, не по крови, не по риску — по той ясности, которая была там. В зоне все просто: ты или сильнее, или слабее. Ты или убиваешь, или тебя убивают. Нет места для сомнений, для рефлексии, для политики. Есть только Пустота и клинок. Здесь, в Перми, все было сложнее. Здесь нужно было думать о завтрашнем дне, о рабочих, о заводах, о кодексах. Здесь нужно было быть дипломатом, политиком, стратегом. А он хотел быть просто воином. Но воины не живут долго. А он хотел жить.

Поэтому он читал книги. И узнавал новое, связывая воедино свою практику и общую теорию.

Но главное — он наконец понял, что такое ранги техник. Железо, сталь, бронза, серебро, золото. Это были не просто красивые названия. Это были уровни, на которых техника меняла свою суть. Михаил понял это, когда сравнил свои первые пустотные стрелы с теми, что он научился делать сейчас.

Пустотная стрела ранга "железо" была как револьверная пуля — опасна для человека, но не для стены. Она пробивала кожу, ломала кости, но застревала в кирпичной кладке. Та же стрела ранга "сталь" пробивала кирпичную стену насквозь. "Бронза" оставляла воронку в земле, в которой мог укрыться человек. "Серебро" сносила полдома, превращая кирпичи в пыль. А "золото"... "Золото" было как снаряд морской пушки. Двести пять миллиметров, весом под полтонны, который оставлял после себя только воронку и тишину.

Михаил мечтал о "золоте". Он знал, что его техники, — щит, стрела, поток, клинок — уже достигли бронзы, а некоторые — даже серебра. Но до золота было далеко. Очень далеко. Чтобы поднять технику с серебра до золота, нужно было не просто тренироваться — нужно было понимать ее суть. Нужно было чувствовать Пустоту так, как чувствуют ее те монстры, что живут ближе к ядру зоны. Нужно было видеть складки пространства не как дороги, а как нити, которые можно переплетать. Нужно было стать частью Пустоты, а не просто пользователем.

Дед Сяо говорил об этом. "Ты слишком много думаешь", — повторял он. "Пустота не любит, когда ее торопят. Она течет сама. Твоя задача — не мешать". Михаил пытался не мешать, но его мозг, привыкший к схемам и цифрам, постоянно искал закономерности. Он не мог просто расслабиться и поверить. Ему нужно было понять.

И он понял. Не сразу, не вдруг — постепенно, шаг за шагом. Когда он читал книги для начинающих, он наткнулся на описание медитации, которую использовали маги древности. Они не просто сидели и дышали — они представляли себе Пустоту как реку, и учились плыть по течению, не сопротивляясь. Михаил попробовал. Сначала ничего не получалось. Он представлял реку, но она была слишком правильной, слишком прямой, как канал. Потом он перестал представлять. Он просто сидел и чувствовал. И однажды Пустота потекла сама.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ТЕХНИКИ ПУСТОТЫ]

Щит Пустоты: 24.0 (бронза) → 31.2 (серебро)

Пустотная стрела: 24.5 (бронза) → 32.8 (серебро)

Пустотный поток: 23.8 (бронза) → 30.5 (серебро)

Клинок Пустоты: 20.1 (бронза) → 31.4 (серебро)

Он гордился этим. Но знал, что это только начало. Серебро — это хорошо, но золото — это предел, к которому стремятся все маги. Золотые техники встречались редко, потому что для их освоения требовались десятилетия практики. А Михаилу было всего тринадцать. У него было время.

Сила души и контроль Пустоты по-прежнему упирались в ограничение, которое поставил дед Сяо. 120 единиц. Потолок, который нельзя было пробить без риска для жизни. Михаил помнил тот день, когда старик объяснил ему, почему он ставит ограничение. "Твое тело слишком слабо, — сказал он. — Каналы не выдержат, если ты снимешь ограничение сейчас. Ты сгоришь, как свеча. Подожди до шестнадцати лет, когда тело окрепнет. Тогда сможешь прорваться дальше".

Нейроинтерфейс подтверждал его слова.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ПАРАМЕТРЫ ПУСТОТЫ]

Сила души: 120.0 (ограничение)

Контроль Пустоты: 119.9(ограничение)

Управление силой души: 119.9(ограничение)

Потолок. Михаил смотрел на цифры и усмехался. Более года назад он был доходягой с силой души 14.7. Теперь он уперся в предел, который поставил ему старик. Он знал, что если снимет ограничение, то прорвется минимум до 150. Но он не хотел рисковать. Он хотел жить.

Физические характеристики тоже уперлись в потолок, — и ни пунктом выше. Тело тринадцатилетнего мальчика просто не могло стать сильнее, сколько бы Пустоты ни текло по каналам.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ]

Сила: 99.9

Ловкость: 99.9

Выносливость: 99.9

Восстановление: 99.9

Потолок. Михаил понимал, что это естественный предел. Человеческое тело не может быть сильнее, быстрее, выносливее. Он уже был на пике человеческих возможностей. Все, что выше — это уже не человек. Это сверхчеловек. Он знал, что в шестнадцать лет, когда тело окрепнет, он сможет снять ограничение. И тогда...

— Не думай о том, что будет через два года, — сказал он себе. — Думай о том, что сегодня.

Сегодня он читал книги. Сегодня он варил зелья. Сегодня он делал выводы и только готовился к глобальным изменениям.

Настя приходила в лабораторию каждый вечер, когда заканчивала свои дела. Ее каналы восстановились, и теперь она могла использовать Пустоту без риска для жизни. Михаил учил ее чувствовать потоки, управлять своей силой, не давать ей рваться наружу. Это было похоже на то, чему его учил дед Сяо, только мягче, без жестких тренировок и ритуальных практик.

— Ты стал терпеливее, — сказала она однажды, когда они сидели в лаборатории, и он объяснял ей разницу между пустотным пузырем и летающим орбом.

— Возможно, — ответил он. – Просто новизна магии Пустоты немного поблекла. И стала просто одним из умений. Работой. Интересной, сложной, бросающей вызов, но работой.

— Работой? — она подняла бровь. — Тебе тринадцать.

— А чувствую себя столетним стариком, — усмехнулся он. Она не поняла, но не стала спрашивать.

Настя оказалась способной ученицей. Она быстро схватывала то, чему он учил, и ее зеленый свет становился ровнее, спокойнее. Она больше не боялась, что ее сила вырвется наружу и навредит кому-то. Она училась контролировать себя, и это приносило неоспоримую пользу.

— Как ты думаешь, я смогу стать такой же сильной, как ты? — спросила она однажды.

— Ты станешь сильнее, — ответил он. — Ты целитель. Твоя сила — не в бою, а в умении возвращать к жизни. Это ценнее любого клинка.

— Ты так думаешь?

— Я знаю, — сказал он. — Большинство потерь в любых войнах, это не вовремя примененная медицинская помощь. Или вообще ее отсутствие. Люди просто кровью истекали. А сильный целитель может затворить раны у сотни за одно применение «Благодати Пустоты». Рота спасенных, а если применить несколько раз? Так что целитель это джокер в колоде любой армии, и не только армии.

Она улыбнулась, и в ее глазах зажглись звезды.

Ночью, когда дом затихал, Михаил выходил во двор и смотрел на звезды. Узоры на его руке, которые появились после ритуала, пульсировали в такт сердцу, и он чувствовал, как где-то далеко, в Китае, девочки Сяо тоже смотрят на звезды. Узы клана работали всегда, и он знал, что они живы, здоровы и скучают. Он думал о Сяо Мэй и Сяо Линь. О том, как они растут, как учатся, как становятся сильнее. Он знал, что через два года он поедет за ними, как обещал. И он знал, что они будут ждать.

Он думал о деде Сяо. О том, как старик смотрел на него в последний день, и в его глазах была не грусть, а спокойная уверенность. Он знал, что Михаил вернется. И подводить эти ожидания совершенно не стоило.

Он думал о крестном. О том, что тот когда нибудь приедет, или напишет, и они будут говорить о будущем. Михаил не знал, что скажет ему. Он знал только, что не хочет быть пешкой в чужой игре. Он хочет сам выбирать свой путь.

Звезды мерцали, и ветер гудел в ветвях старого дуба. Михаил стоял во дворе, смотрел на небо и чувствовал, как время замедляется. Не было спешки, не было планов. Была только ночь, звезды и тишина.

— Скоро, — прошептал он. — Скуки точно не будет.

Маготелеграмма от крестного пришла в конце марта, когда снег только начал таять, и с крыш свисали сосульки, похожие на стеклянные кинжалы. Павел Иванович принес листок в лабораторию и протянул Михаилу.

— Тебе, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего Михаил не мог понять. Не тревога — скорее, ожидание.

Михаил прочитал: «Буду в Перми через три дня. Обсудим твое будущее. Князь Долгоруков».

Он не удивился. Он знал, что этот разговор рано или поздно состоится. Крестный не мог оставить его в покое навсегда. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком многие хотели его использовать. Слишком многие хотели его уничтожить.

— Что-то случилось? — спросил Павел Иванович, заметив, как Михаил нахмурился.

— Ничего, — ответил он. — Просто крестный хочет поговорить о моем будущем.

— О твоем будущем? — Павел Иванович поднял бровь. — А что не так с твоим будущим?

— Пока ничего, — сказал Михаил. — Но крестный, кажется, хочет это изменить.

Павел Иванович покачал головой, но ничего не сказал.

Три дня Михаил готовился. Не к чему-то конкретному — просто приводил мысли в порядок. Он понимал, что крестный не просто так приезжает. Он что-то задумал. Что-то, что изменит его жизнь. Может быть, он захочет отправить его в Петербург. Может быть, в другую еще куда. Может быть, потребует, чтобы он вступил в жандармерию или в гвардию. Михаил не знал. Но он знал, что будет говорить.

Он не хотел быть пешкой. Он не хотел быть оружием. Он хотел быть человеком. И если крестный предложит ему что-то, что лишит его выбора, он откажется. Даже если это будет стоить ему защиты. Даже если это будет стоить ему жизни.

Когда экипаж Долгорукова остановился у ворот, Михаил стоял на крыльце. Ветер трепал его волосы, и он чувствовал, как Пустота внутри пульсирует в такт его сердцу. Он был спокоен. Он был готов.

Долгоруков вышел из экипажа, и Михаил увидел, что крестный почти не изменился. Те же седые волосы, та же прямая спина, тот же тяжелый взгляд. Только в глазах появилось что-то новое — может быть, усталость, может быть, беспокойство.

— Здравствуй, Ваше Сиятельство, — поклонился Михаил.

— Здравствуй, — ответил тот, и в его голосе не было ни радости, ни тревоги — только спокойствие человека, который пришел делать дело.

— Проходи в дом. Агафья Тихоновна уже накрыла.

Они вошли в дом, сели за стол в гостиной. Агафья Тихоновна принесла чай, пироги, варенье, и Михаил заметил, что она смотрит на Долгорукова с каким-то особенным выражением. Она знала его давно, еще по Петербургу, и, кажется, уважала.

Они пили чай молча. Михаил не торопил события. Он знал, что крестный сам начнет разговор, когда будет готов.

— Ты изменился, — сказал Долгоруков, отставляя чашку.

— Да, мне теперь четырнадцать, — усмехнулся Михаил.

— Ты растешь, — согласился крестный. — И поэтому я здесь. Нам нужно поговорить о твоем будущем.

— О моем будущем? — Михаил поднял бровь.

— О твоем обучении, — поправил Долгоруков. — Ты слишком силен, чтобы оставаться в Перми. И слишком молод, чтобы быть одному.

— Я не один, — возразил Михаил. — У меня есть Настя, есть Павел Иванович, есть Игнатий, есть дружинники. У меня есть клан Пустоты.

— Я знаю, — кивнул Долгоруков. — Но твои близкие не смогут защитить тебя, когда придут те, кто захочет тебя использовать. Ты уже видел, что происходит, когда кто-то пытается захватить власть на Урале. Муравьевы, Неледовы, Сергеевы, Неклюевы — все они были только пешками. Настоящие игроки сидят в Петербурге, Лондоне, Вене. И они уже знают о тебе.

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю отправить тебя в спецшколу, — Долгоруков посмотрел на него, и в его глазах не было вопроса — только утверждение. — В школу тайной стражи Пустоты. До поступления в Академию в шестнадцать лет.

— А если я откажусь?

— Ты можешь отказаться, — ответил Долгоруков. — Но тогда мы не сможем тебя защитить. Не столько тебя, сколько окружающих тебя близких. Бить будут по ним, чтобы добраться до тебя. Ты уже видел, что случилось с Яковлевым, когда Неледов начал давить.

Михаил молчал. Он думал.

— Не сможете защитить, или не захотите? — Спросил он.

— Это жизнь, — нахмурился Долгоруков. — И ты должен научиться с этим жить.

— Нет, это обычная манипуляция. В простонародье – шантаж. Я не думаю, что тот, кто отдал такой приказ, настолько недальновиден.

— Мы не будем тебя использовать, — Долгоруков покачал головой. — В школе тайной стражи учат не только сражаться. Там учат думать, а потом действовать.

— Это вы про своих дуболомов? – улыбнулся Михаил. – Да, люди великого ума, сначала пристрелят, потом спросят, «Ты кто?».

— Я думаю, тебе нужно понять, что ты не один, — Долгоруков поднялся, подошел к окну. За окном таял снег, и с крыш падали капли, похожие на слезы. — Что есть люди, которые могут помочь. Которые хотят помочь. Не потому, что ты сильный. А потому, что ты один из них. Свой.

Михаил молчал. Он смотрел на крестного и думал о том, что тот, кажется, говорит правду. Не всю, но правду.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

— Думай, — кивнул Долгоруков. — Время у тебя есть.

— Сколько?

— До осени. Школа начинает набор в сентябре. Если ты решишься, я пришлю за тобой дирижабль.

— Договорились, — сказал Михаил. – Но предварительно, даже если я соглашусь, никаких присяг и введения в штат. Я не ваш сотрудник.

Они замолчали. За окном таял снег, и с крыш падали капли, похожие на слезы. Где-то вдалеке запел дирижабль, и его голос, низкий, протяжный, был похож на песню, которую поют на ночь. Долгоруков ушел в отведенную ему комнату, и Михаил остался один. Он сидел в гостиной, смотрел на догорающие угли в камине и думал.

Школа тайной стражи Пустоты. Он слышал о ней от Игнатия. Это было закрытое учебное заведение, куда отбирали самых одаренных магов, чьи способности могли пригодиться Империи. Там учили не только магии — там учили политике, дипломатии, разведке. Выпускники школы становились советниками при императоре, начальниками жандармских управлений, командирами гвардейских полков. Это была элита. И Михаилу предлагали стать частью этой элиты.

Но он не хотел быть частью системы. Он хотел быть свободным.

Он думал о Насте. О том, как она будет ждать, если он уедет. О том, как она будет скучать. О том, как она будет писать письма, которые будут идти неделями. Он не хотел оставлять ее. Но он знал, что если останется, то подвергнет ее опасности. Крестный был прав — бить будут по близким. И Настя станет мишенью.

Он думал о Сяо Мэй и Сяо Линь. О том, что через два года он должен забрать их к себе. Если он уедет в Петербург, если он поступит в школу, сможет ли он выполнить обещание? Он думал о деде Сяо. О том, что старик доверил ему внучек. О том, что он не имеет права подвести. Он думал о крестном. О том, что тот, кажется, действительно хочет помочь. Но помощь всегда имеет цену.

За окном уже светало. Михаил поднялся, подошел к окну. Снег почти растаял, и на улице было серо и сыро. Где-то вдалеке запела птица, и ее голос был похож на надежду.

Он поднялся в свою комнату, лег на кровать и закрыл глаза. Сон пришел не сразу, но он был глубоким, без сновидений, как вода в горном озере.

Глава 26. Решения и открытия.

Утро выдалось серым, каким бывает только в конце марта, когда снег уже растаял, но весна еще не вступила в свои права. Небо было затянуто низкими облаками, с крыш капало, и ветер, сырой и холодный, гулял по улицам, заставляя прохожих кутаться в воротники. Михаил стоял у окна своей комнаты, смотрел, как дворник сметает с крыльца последние остатки грязи, и думал о вчерашнем разговоре. Долгоруков уехал на рассвете, не дожидаясь завтрака. Он сказал, что ему нужно в Петербург, что дела не ждут, и что он вернется через месяц, когда Михаил примет решение. Но Михаил уже принял решение. Он принял его ночью, когда лежал в темноте и слушал, как за окном капает вода, а где-то в доме скрипят половицы под ногами Агафьи Тихоновны.

В его голове крутились обрывки фраз, сказанных крестным: «Твои близкие не смогут защитить тебя», «Настоящие игроки сидят в Петербурге, Лондоне, Вене», «Ты слишком силен, чтобы оставаться в Перми». Михаил не был наивным юнцом, который верит каждому слову старшего. Он был полковником в прошлой жизни, и он знал цену обещаниям, угрозам и манипуляциям. Но он также знал, что Долгоруков, при всех его недостатках, не врал. По крайней мере, не врал в главном. Его сила стала слишком заметной, слишком тяжелой для окружающих. Он чувствовал это каждый раз, когда входил в комнату, и люди замолкали, когда смотрел на них, и они отводили взгляды. Он думал, что это уважение. Теперь он понимал, что это было давление. Его Пустота давила на них, как тяжелая туча, и они не могли дышать полной грудью.

Только Павел Иванович держался спокойно. Только Настя улыбалась и не боялась. Остальные — даже графиня, даже старые слуги, даже Игнатий, который видел многое, — в его присутствии робели. Михаил не хотел быть тираном. Он не хотел, чтобы его боялись. Он хотел, чтобы его уважали. Или не уважали — ему было все равно. Но он не хотел, чтобы его присутствие угнетало.

Он спустился вниз, когда часы пробили девять. В столовой уже сидел Павел Иванович, читал газету и пил кофе. Увидев Михаила, он отложил газету и посмотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, которые хотят спросить, но не решаются.

— Долгоруков уехал? — спросил Михаил, садясь за стол.

— Уехал, — кивнул Павел Иванович. — Сказал, что вернется через месяц. Сказал, что ты должен подумать.

— Я думал, — сказал Михаил, наливая себе кофе. — Я в общем то соглшусь.

Павел Иванович поднял бровь, но ничего не сказал. Он знал Михаила достаточно хорошо, чтобы понимать: если тот принял решение, спорить бесполезно. Он только спросил:

— На каких условиях? – Яковлев все таки умный мужик.

— Все просто, — ответил Михаил. — Я не буду приносить присягу. Я не буду поступать на службу. Я просто буду учиться. Это же школа, хоть и специальная.

— И они согласятся? — Павел Иванович усмехнулся.

— Понятия не имею, — ответил Михаил. — По законам Империи, мастер Пустоты уже эмансипирован. Я имею право отказаться. Это им надо, у меня и так все в порядке.

— Ты имеешь право, — согласился Павел Иванович. — Но право и возможность — разные вещи.

— Где то я это слышал, — кивнул Михаил. — На самом деле у меня много возможностей. Только с ваших выплат я уже миллионер, в зоне заработать на жизнь всегда смогу. Но я согласился. Потому что если я откажусь, они найдут способ заставить меня. А так — я иду на своих условиях.

— Ты думаешь, они их выполнят?

— Долгоруков выполнит, — сказал Михаил. — На остальных мне лично – по барабану. Князь понимает, что если обманет, я уйду. А я уйду. И тогда они потеряют все, что могли бы получить со мной.

— Ты уверен в себе, — заметил Павел Иванович.

— Я уверен в своих силах, и если вдруг так случиться, что не придусь ко двору, я найду где приложить свои силы. — поправил Михаил. — Это разные вещи.

Они замолчали. За окном капала вода, и в тишине этот звук казался громким, как удары метронома.

— Что еще? — спросил Павел Иванович.

— Поставлю в известность, что следующим летом поеду в Китай, — ответил Михаил. — За девочками. Я обещал их деду, и я должен это сделать.

— А если они не отпустят?

— Это будут их проблемы, — сказал Михаил. — На самом деле. Я все равно поеду.

— Ты упрямый, — вздохнул Павел Иванович.

— Я целеустремленный, — поправил Михаил. — Тоже разные вещи.

Павел Иванович покачал головой, но не стал спорить.

Долгоруков вернулся через три дня, а не через месяц, как обещал. Михаил не удивился. Он знал, что крестный не мог уехать далеко, не получив ответа. Он ждал в Перми, в гостинице, и когда Михаил прислал записку с согласием, он приехал в тот же вечер.

Они встретились в кабинете Павла Ивановича, и Долгоруков был один, без свиты. Он сел в кресло, положил на колени шкатулку, которую принес с собой, и посмотрел на Михаила.

— Ты согласен? — спросил он, и в голосе не было вопроса.

— Согласен, — кивнул Михаил. — Но на своих условиях.

— Я слушаю, — сказал Долгоруков.

— Первое, — начал Михаил, и его голос был спокойным, как у человека, который не торгуется, а ставит факты перед фактом. — Я не приношу присяги. Никаких клятв, никаких обязательств. Я учусь, но я не поступаю на службу. Я не ваш сотрудник, не агент, не солдат. Я — ученик, который платит за обучение своим временем и вниманием. Если в какой-то момент я решу, что это не мое, я уйду. Если это кого то коробит могу оплатить деньгами, или вообще не учиться.

Долгоруков молчал, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Но Михаил заметил, как дрогнули его пальцы, лежащие на шкатулке.

— Второе, — продолжил Михаил, не дожидаясь ответа. — Следующим летом я еду в Китай. За девчонками Сяо. Я обещал их деду, и я должен это сделать. Школа подождет. Или не подождет — тогда я найду другой способ учиться.

— А если школа не примет тебя после возвращения? — спросил Долгоруков.

— Значит, не судьба, — ответил Михаил. — Я не собираюсь ставить свою жизнь на паузу ради чьих-то планов. Даже ради ваших.

— Ты знаешь, что это осложнит твои отношения с Императором? — спросил Долгоруков.

— Я не имею никаких отношений с Императором, — ответил Михаил. — Я — подданный Российской Империи, как и любой другой. Я плачу налоги, я соблюдаю законы, я не нарушаю общественный порядок. Все остальное — не моя забота.

— Это наивно, — покачал головой Долгоруков.

— Это факт, — возразил Михаил. — Я знаю, что Император — человек занятой. У него есть дела поважнее, чем следить за одним мальчиком, который учится в спецшколе. Если я не буду создавать проблем, он не будет создавать проблем мне.

— А если создаст?

— Тогда я создам ему проблему, — ответил Михаил, и в его голосе не было угрозы — только спокойная уверенность. — В этом мире не одна империя. И даже не одна страна.

Долгоруков долго смотрел на него, потом усмехнулся.

— Ты действительно изменился, — сказал он. — Раньше ты был мальчиком, который искал защиты. Теперь ты мужчина, который ищет справедливости.

— Я всегда искал справедливости, — ответил Михаил. — Просто раньше у меня не было сил чтобы ее добиться.

— А теперь есть?

— Теперь есть, — кивнул Михаил. — Сила. Не только Пустоты — сила духа, сила воли, сила убеждения. Если ты достаточно силен, с тобой считаются. Если нет — тебя используют.

— Ты прав, — сказал Долгоруков. — И поэтому я хочу, чтобы ты надел это.

Он открыл шкатулку. Внутри лежали два браслета из темного металла, с тускло мерцающими рунами. Они были тонкими, изящными, и Михаил сразу узнал их. Негаторы магии Пустоты.

— Зачем? — спросил он, хотя уже догадался.

— Негаторы, — ответил Долгоруков. — Они не могут погасить силу архимагистра. Но они скинут тебя до ранга мастера. От тебя перестанет нести силой и подавляющим давлением.

— Вы хотите, чтобы я их надел? — спросил Михаил.

— Я прошу тебя об этом, — сказал Долгоруков. — Ты не представляешь, как тяжело находиться рядом с тобой. Я чувствую твою Пустоту, и она давит на меня, как гора. А я — архимагистр. Что говорить об обычных людях?

— Вообще не мои проблемы, — ответил Михаил. – почему я должен подстраиваться?

— Банальная вежливость, — сказал Долгоруков. — Ты должен научиться жить с этим. Негаторы — временное решение. Когда ты научишься контролировать свою силу, ты снимешь их. А пока — носи.

Михаил взял браслеты, повертел в руках. Металл был холодным, но когда руны засветились, он почувствовал, как Пустота внутри сжимается, становится меньше, тише. Давление исчезло. Он снова стал просто человеком. Или почти простым.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Долгоруков. — Это не подарок. Это инструмент. Пользуйся им с умом.

Они замолчали. За окном темнело, и в кабинете стало тихо.

— Я согласен на школу, — сказал Михаил. — Но помните: я иду на своих условиях.

— Помню, — кивнул Долгоруков. — И я принимаю их. Но ты должен знать: школа тайной стражи Пустоты — это не обычное учебное заведение. Там учат не только магии. Там учат выживать. В прямом смысле.

— Догадываюсь, — ответил Михаил. — Я готов.

— Ты уверен? — спросил Долгоруков.

— Уверен, — сказал Михаил. — Я всегда уверен в том, что делаю. Даже если ошибаюсь.

Долгоруков усмехнулся, поднялся, протянул руку.

— Тогда до августа, — сказал он. — Я пришлю за тобой дирижабль.

— До августа, — ответил Михаил, пожимая его руку.

Долгоруков вышел, и Михаил остался один.

После отъезда крестного Михаил долго сидел в кабинете, глядя на догорающие угли в камине. Негаторы на запястьях были холодными, и он чувствовал, как Пустота внутри сжалась, как зверь, которого посадили в клетку. Ему было непривычно, почти больно, но он знал, что это правильно. Это было нужно, поскольку давление силы от себя он не ощущал. Теперь начал понимать как стоит действовать.

Он подумал о том, как много он не замечал раньше. Как люди отводили глаза, когда он смотрел на них. Как они замолкали, когда он входил в комнату. Он думал, что это уважение. Но это был страх. Или не страх — давление. Его Пустота давила на них, как тяжелая рука, и они не могли сопротивляться.

Только Павел Иванович держался спокойно. Только Настя улыбалась и не боялась. Почему? Михаил не знал. Но он хотел узнать.

Он закрыл глаза и приказал нейроинтерфейсу провести сканирование Павла Ивановича. Нейроинтерфейс активировался, и через несколько секунд выдал результат, от которого Михаил замер.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СКАНИРОВАНИЕ ОБЪЕКТА «ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ ЯКОВЛЕВ»]

Статус: невосприимчив к Пустоте (врожденная аномалия).

Уровень невосприимчивости: полный.

Воздействие Пустоты: отсутствует.

Уязвимость: физические атаки (пули, ножи, удары) — стандартная.

Особые свойства: не может быть поврежден техниками Пустоты любого ранга. Вторичные эффекты (взрывная волна, осколки, падение) — могут нанести урон.

Михаил перечитал это несколько раз. Полная невосприимчивость. Даже Пустотная стрела ранга "золото" не причинит ему вреда. Он может погибнуть от вторичных признаков поражения после взрыва такой стрелы, но сама Пустота не действует. Это было невероятно. Это было... шокирующе.

Михаил решил, что нужно поговорить с ним. Но не сейчас. Сначала нужно успокоиться.

Он поднялся, подошел к окну. За окном уже стемнело, и в саду зажглись фонари. Где-то вдалеке лаяла собака, и ветер шумел в ветвях старого дуба.

— Странный мир, — сказал он себе. — Чем больше узнаю, тем меньше понимаю.

Он усмехнулся и пошел спать.

На следующий день Михаил зашел в кабинет Павла Ивановича после обеда. Купец сидел за столом, разбирал бумаги, и его лицо было спокойным, как всегда. Увидев Михаила, он отложил перо и жестом пригласил сесть.

— У тебя ко мне дело? — спросил он.

— Дело, — кивнул Михаил, садясь напротив. — Разговор. О вас.

— Обо мне? — Павел Иванович поднял бровь. — Что-то случилось?

— Случилось, — сказал Михаил. — Вы невосприимчивы к Пустоте.

Павел Иванович замер. Его лицо не изменилось, но Михаил заметил, как дрогнули его пальцы, лежащие на столе.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Мне стало интересно, большинство собеседников реагировали на меня непонятным образом— ответил Михаил. — Крестный объяснил почему. Осталась одна аномалия – это вы. Ваше тело не реагирует на Пустоту. Вы можете быть убиты пулей, но даже моя лучшая стрела не причинит вам вреда.

— И что это значит? — спросил Павел Иванович.

— Это значит, что вы — потомок паладинов, — ответил Михаил. — Тех, кто насаждал христианство на Руси, но проиграл магам на заре становления Российского государства. Они не исчезли. Они растворились среди людей.

— Я слышал о паладинах, — медленно сказал Павел Иванович. — В детстве, от деда. Он говорил, что мы не такие, как другие. Но я не придавал этому значения. Думал, что это сказки. Ведь православие имеет свою силу, не ту что могла бы, но и не так чтобы немочна.

— Боюсь, это не сказки, — сказал Михаил. — Вы — редкий случай. Ваш дар проснулся, но вы не знали, что это такое. Вы думали, что просто удачливый. Что вам везет в делах, что люди вам доверяют, что конкуренты отступают. Но это не везение. Это ваша природа. Вы не чувствуете давления Пустоты. Для вас она — просто воздух. Вы видите техники, но не чувствуете силы.

— И поэтому я не сильно беспокоюсь о тебе? — спросил Павел Иванович.

— Именно так, — кивнул Михаил. — И поэтому Настя не переживает. Она унаследовала от вас невосприимчивость к давлению, хотя ее дар — другой.

— А что другие? — спросил Павел Иванович. — Те, кто не паладины?

— Они боятся, — ответил Михаил. — Они чувствуют мою силу, и она давит на них. Даже Долгоруков, который стар и опытен, чувствует. Он сказал, что находиться рядом со мной — как в темной пещере, где ничего не видно. Давит.

— И ты поэтому надел эти браслеты? — Павел Иванович кивнул на негаторы.

— Что то вроде того, — сказал Михаил. — Я не хочу, чтобы меня боялись. Я хочу, чтобы со мной разговаривали как с нормальным деловым партнером. Негаторы снижают мою силу до уровня мастера. Давление уходит.

— А ты сам? — спросил Павел Иванович. — Что ты чувствуешь?

— Я чувствую себя одновременно будто в костюме не по размеру, но и... легче, — признался Михаил. — Как будто снял тяжелый груз. Я не знал, что он был. Но он был.

Они замолчали. За окном шумел ветер, и в кабинете было тихо.

— Спасибо, что сказал, — сказал Павел Иванович. — Я буду знать.

— Я тоже, — ответил Михаил. — И я хочу, чтобы вы знали: ваша невосприимчивость — это не слабость. Это сила. Вы можете быть там, где другие не могут. Вы можете говорить то, что другие не решаются.

— Я просто купец, — покачал головой Павел Иванович. — Я не воин. Не политик. Не маг.

— Вы — мой деловой партнер, — сказал Михаил. — И это дорогого стоит.

Павел Иванович усмехнулся, но ничего не сказал.

После разговора с Павлом Ивановичем Михаил решил, что ему нужно подготовиться к новым вызовам. Школа тайной стражи Пустоты была не просто учебным заведением — это была кузница элиты. Там учили не только магии. Там учили выживать. И Михаил хотел быть готовым.

Он нанял учителей фехтования, ножевого боя и этикета с танцами.

Учитель фехтования, старый француз по имени Жан, которого Павел Иванович выписал из Петербурга, оказался сухим, жилистым мужчиной с цепкими глазами и длинными пальцами. Он говорил с сильным акцентом, но его движения были быстрыми, точными, экономными. На первом занятии он заставил Михаила сделать сотню выпадов, потом сотню защит, потом еще сотню выпадов.

— Вы умеете сражаться, — сказал он, посмотрев на Михаила после тренировки. — Но не с людьми. И вы не умеете фехтовать. Это совершенно разные вещи. Сражение — это хаос. Фехтование — это искусство. В сражении побеждает сильнейший. В фехтовании — умнейший. Предположу, что монстры зоны для вас противники чаще, чем люди.

— Так и есть, — сказал Михаил. – поэтому я нанял вас.

— Хорошо, — кивнул Анри. — Но будет трудно. Вы слишком привыкли полагаться на свою силу. Здесь сила не поможет. Здесь нужна техника.

Михаил тренировался каждый день по два часа. Анри учил его стойкам, перемещениям, ударам. Он учил его чувствовать рапиру, как продолжение руки, и двигаться так, чтобы не оставлять противнику шанса.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СПРАВКА]

Фехтование – 24.7 (бронза).

— Хорошо, — сказал Анри через месяц. — Вы похоже амбидекстер. Я в таком случае не специалист. Главное, что в бою выы все еще думаете. В фехтовании думать нельзя. Нужно чувствовать.

— Я понимаю, но не выходит, — посетовал Михаил.

— Работайте, — кивнул Анри. — И помните: рапира — это не палаш. Ею можно рубить. Но это в самом крайнем случае, лучше колоть. И колоть нужно в те места, где противник не защищен.

Учитель ножевого боя, старый казак по имени Еремей, которого Михаил нашел в Перми, был полной противоположностью Анри. Он был низким, коренастым, с окладистой бородой и веселыми глазами. На первом занятии он не взял в руки нож. Он просто стоял и смотрел на Михаила.

— Нож — это не оружие, — сказал он. — Нож — это продолжение руки. Если ты умеешь драться кулаками, ты можешь научиться владеть ножом. Если нет — нож тебе не поможет.

— Я умею на кулаках, — оскорбился Михаил.

— Покажи, — усмехнулся Еремей.

Они сошлись в схватке. Михаил был быстрее, сильнее, но Еремей был опытнее. Он уходил от ударов, как уж, и его нож появлялся там, где его не ждали.

— Хорошо, — сказал Еремей, когда они закончили. — Ты умеешь двигаться в бою. Но ты слишком предсказуем. Твои удары идут по одной траектории. Ты бьешь туда, куда обычно бьют. А нужно бить туда, куда не ждут.

— Объяснишь? — спросил Михаил.

— Куда я денусь, — кивнул Еремей. — Но помни: нож — это последнее средство. Если ты достал нож, значит, все остальное не помогло. И если ты достал нож, ты должен быть готов убить. Нож не для угроз. Нож для дела. Нож не колющее оружие, вся схватка – это множество порезов, чтобы противник истек кровью. Колешь только при удаче, в самые опасные места, где проходят артерии. Внутренняя часть бедра, горло, будет возможность, распори живот. Собирающий свои кишки враг – не противник.

Учитель этикета и танцев, пожилая англичанка по имени леди Мэри Хайрок, которую Павел Иванович нанял в Москве, была строгой, чопорной и требовательной. Она появилась в доме Яковлевых в конце мая, когда уже цвели яблони, и с первого взгляда оценила Михаила как «безнадежного варвара».

— Вы ведете себя как медведь, — сказала она после первого занятия. — Вас нельзя показывать в обществе.

— Я не собираюсь показываться в обществе, — ответил Михаил.

— Это не от вас зависит, — отрезала леди Мэри. — Вы едете в Петербург. Там все будут представлены обществу . И вы будете присутствовать на приемах и балах. И должны выглядеть достойно.

— Эх…хорошо, — вздохнул Михаил. — будем учиться.

Она учила его кланяться, сидеть, есть, разговаривать. Она учила его танцевать вальс, мазурку, кадриль. Она учила его говорить комплименты и не краснеть.

— Вы безнадежны, — сказала она через месяц.

— Я подозревал об этом, — ответил Михаил.

— Даже медведи учатся кататься на велосипеде, — добавила она. — И вы не совсем медведь. Покажите свой интеллект.

— Коза, — думал Михаил..

В конце июля Михаил получил письмо от Долгорукова. Крестный писал, что школа тайной стражи Пустоты ждет его, и что дирижабль прибудет в Пермь первого августа.

Михаил стоял у окна, сжимая письмо в руке, и смотрел на сад, где уже поспевали яблоки. Настя сидела на скамейке, читала книгу, и ее рыжие волосы горели на солнце. Он вышел во двор, подошел к ней, сел рядом.

— Ты уезжаешь? — спросила она, не поднимая головы.

— Угу, — ответил он.

— Надолго?

— До лета. Потом вернусь, и мы поедем в Китай.

— За девочками?

— За девочками, — кивнул он.

— Ты их привезешь сюда?

— В Пермь, — сказал он. — Или в Долгоруковку. Куда, где они будут в безопасности.

— А они захотят ехать?

— Они хотят быть со мной, — ответил Михаил. — Мы связаны. Клан Пустоты. Они — моя семья.

— А я? — спросила Настя, и в ее голосе не было ревности — только любопытство.

— Ты — тоже, — сказал Михаил. — Ты — часть клана. Ты связана с нами.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Я чувствую. Иногда, по ночам, когда ты думаешь о них, я чувствую их свет. Он зеленый, как у меня. Но другой. Более... живой.

— Они целительницы, — сказал Михаил. — Как и ты.

— Ты рассказывал, просто интересно, — кивнула она. — Я хочу познакомиться с ними.

— Познакомишься, — пообещал он. — Когда привезу.

Они замолчали. В саду было тихо, только ветер шумел в ветвях, да где-то вдалеке гудел дирижабль.

— А ты не боишься? — спросила Настя.

— Чего? — спросил Михаил.

— Петербурга. Школы. Неизвестности.

— Немного, — признался он. — Но не так, как раньше. Раньше я боялся, что не справлюсь. Теперь я знаю, что справлюсь. Просто... не хочется уезжать.

— Я буду ждать, — сказала Настя.

— Уж в ком, в ком я не сомневаюсь, — ответил он.

Она взяла его за руку, и ее ладонь была теплой, мягкой.

— Будешь писать? — спросила она.

— Ты сомневаешься? — удивился он. — Как только смогу.

— И я буду писать, — сказала она. — Папенька сказал, что в той школедолжен быть маготелеграф. Можно посылать сообщения.

— Я пока не в курсе, — кивнул он. — Но договорюсь.

Они сидели на скамейке, глядя, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в розовое и золотое. Где-то вдалеке запел дирижабль, и его голос, низкий, протяжный, был похож на песню, которую поют на прощание.

— Знаешь, — сказала Настя, — я тоже хочу учиться. Не только магии. Хочу узнать, как устроен мир. Хочу помогать людям.

— Ты и так будешь помогать, — сказал он. — Ты уже помогаешь. Ты целитель. Твое призвание — лечить.

— А твое? — спросила она.

— Мое — протяжно через зевок, ответил он. — Я буду ломать кости тем , кто подвергает сомнению наше миролюбие.

— И мне?— У тебя иммунитет, — сказал он. — Всегда.

Она улыбнулась, и в ее глазах зажглись звезды.

— Я верю тебе, — сказала она.

— Вот это хорошо, вот это правильно, — ответил он.

Она поцеловала его в щеку, и он почувствовал, как ее губы, теплые и мягкие, касаются его кожи. Потом она встала, поправила платье и ушла в дом.

Михаил остался один. Он смотрел на звезды, которые зажигались на небе, и думал о том, что скоро, очень скоро, он отправится в новое путешествие. В Петербург. В школу тайной стражи Пустоты. В неизвестность.

Глава 27. Прибытие. Школа тайной стражи Пустоты

Дирижабль типа «Стремительный», той самой серии, что когда-то возил оперативную группу Яковлева, медленно заходил на посадку над раскинувшейся в низине территорией, которую местные называли «Поляной». Название было обманчиво простым, как и многое в этом мире, где за кажущейся незатейливостью часто скрывалась смерть. Михаил стоял у иллюминатора, сжимая в кармане негаторы, которые холодили запястья даже через плотную ткань куртки, и смотрел, как внизу проплывают здания из серого камня, похожие скорее на крепость, чем на учебное заведение. Корпуса с узкими окнами-бойницами, внутренние дворы, вымощенные гранитными плитами, высокая стена с магическим куполом, который слабо мерцал в лучах августовского солнца, — все это дышало мощью и неумолимостью. Где-то вдалеке виднелись фигуры людей, двигающихся строем, — утренняя тренировка, и их голоса, срывающиеся на крик, долетали даже сюда, сквозь гул двигателей.

— Да, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе, тихом, почти неразличимом за шумом винтов, звучала та смесь сарказма и усталости, которая стала его привычной маской за последние годы. — Колыбель демократии и свободы личности. Прямо как в моей родной «школе очень нужных людей», только с привкусом магии и сословных предрассудков.

Он поморщился, вспомнив свои студенческие годы в Ленинграде — казармы, муштру, вечную нехватку времени на сон и бесконечные построения. Тогда он был комсомольским секретарем, и система казалась ему если не идеальной, то, по крайней мере, понятной. Здесь, в этой Российской Империи, где Рюриковичи правили уже тысячу лет, система была другой — феодальной, сословной, с князьями и холопами, с императором, чье слово было законом, и с магами, которые стояли над простыми смертными. И он, сам того не желая, оказался на вершине этой системы, будучи княжичем Воронцовым-Дашковым. Это было удобно, черт возьми. Очень удобно. Но его внутренний голос, воспитанный в социалистическом государстве, где все люди были равны, пусть и на бумаге, иногда протестовал. Иногда. Но он умел его затыкать.

— Что-то не так? — спросил Долгоруков, откладывая бумаги, которые он делал вид, что читает последние полчаса.

Крестный сидел в кресле напротив, и его лицо было спокойным, как у человека, который видел слишком много отлетов, чтобы переживать из-за очередного. Но Михаил знал, что старый князь внимательно наблюдает за ним, сканирует, оценивает. Старая привычка, которая не менялась веками.

— Всё так, ваше сиятельство, — ответил Михаил, не оборачиваясь. — Просто привыкаю к мысли, что следующие два года я буду учиться в заведении, где из меня, потомка древнего рода, вероятно, будут лепить верного пса Империи. Или, не дай бог, шпиона. Забавно, что я сам на это согласился. Хотя, если посмотреть с прагматической точки зрения, условия вполне приемлемые. Бесплатное обучение, проживание, питание — и все это за счет казны. Плюс доступ к закрытым библиотекам и архивам. В Перми мне бы такое не светило. Так что, по большому счету, я продался не так уж и дешево.

Долгоруков отложил рапорт и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Он знал, что за этим внешним цинизмом, за этой маской усталого прагматика скрывается нечто большее. Мальчик не был наивным идеалистом, он был прагматиком до мозга костей, привыкшим к системе, где приказы выполняются, а за неподчинение следуют санкции. Но здесь, в этом мире, система была другой. И Долгоруков был вообще сильно удивлен тем , что Михаил это до конца осознает. Или осознает, но не придает значения, считая, что его личная сила и деньги решат любые проблемы. Наивность, свойственная молодости, пусть даже и прожившей две жизни. Впрочем о последнем князь не знал, но это не мешало ему делать правильные выводы.

— Ты мог отказаться, — напомнил Долгоруков, и в его голосе не было упрека, только констатация факта.

—Я по вашему – дебил? — удивился Михаил, наконец поворачиваясь к нему, и его глаза, серые, холодные, смотрели на крестного с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, знающих себе цену. — Но отказаться — значит остаться в Перми, где меня через полгода сожрут местные «акулы бизнеса» или того хуже — иностранные разведки. Вы сами сказали: «Настоящие игроки сидят в Петербурге, Лондоне, Вене». Я не хочу быть пешкой, но и быть съеденным заживо тоже не хочу. Согласиться — значит стать пешкой в чужой игре, но пешкой, которую пока не собираются приносить в жертву. Разница, как вы понимаете, чисто психологическая. И коммерческая, кстати, тоже. Учеба бесплатная, стол, жилье — экономия налицо. А если учесть, что я еще и стипендию буду получать... Я, знаете ли, всегда любил деньги. Особенно чужие. А здесь — казенные.

Долгоруков усмехнулся. Он уже привык к этой манере разговора — сочетать высокий интеллект с откровенным цинизмом и редкими, но точными шутками, которые, казалось, были взяты из какой-то другой, более прагматичной эпохи. Иногда он ловил себя на мысли, что Михаил слишком хорошо осведомлен о некоторых вещах, которые не мог знать. Например, о конвейерной сборке, о профсоюзах, о восьмичасовом рабочем дне. Он списывал это на его необычный склад ума и доступ к дедовской библиотеке. Но в глубине души он подозревал, что здесь кроется нечто большее. Однако задавать вопросы не решался. Боялся ответов.

— Ты когда-нибудь верил во что-то, Михаил? — спросил он, и этот вопрос был не праздным. Он хотел понять, что движет этим мальчиком, который в свои тринадцать лет рассуждал как старый, битый жизнью офицер.

— Верю в силу, ваше сиятельство, — мгновенно ответил мальчик, и в его голосе прозвучала сталь, холодная, как лезвие ножа. — В свою силу. В деньги, которые эту силу обеспечивают. В закон, который эту силу ограничивает. Все остальное — поэзия для бедных и утешение для слабых. Вера в бога? Я предпочитаю полагаться на свои руки. Вера в справедливость? Справедливость — это когда у тебя есть адвокат, который получает тысячу рублей в час. Вера в любовь? Любовь — это химия, гормоны и социальный контракт. Я, знаете ли, предпочитаю не путать реальность с романтическими грезами.

Крестный не нашелся, что ответить. Он только покачал головой, и в этом жесте было что-то, похожее на сожаление.

Дирижабль коснулся посадочной площадки, и трап с легким шипением опустился на бетон. Внизу уже ждала делегация: двое мужчин в строгих черных мундирах с серебряными галунами, со значком «Инспектор безопасности», и женщина в длинном платье, с амулетом на шее и знаком «Инспектор по особым поручениям». Все трое были с силой Пустоты — магистры, не меньше. Михаил оценил их взглядом профессионала: двое — боевые маги, с характерной выправкой и шрамами на руках; женщина — скорее всего, аналитик, с цепкими глазами и спокойной, изучающей позой. Интересная команда.

— Князь Долгоруков, — женщина сделала шаг вперед, и ее голос был спокойным, как у человека, привыкшего к власти. — Императорская школа тайной стражи Пустоты приветствует своего нового ученика. Я — инспектор Орлова. Эти господа — мои коллеги, инспекторы безопасности Саблин и Горелов.

— Инспектор Орлова, — кивнул Долгоруков, и в его голосе прозвучало то легкое, едва уловимое неудовольствие, но отдача определенного недовольства, которое он всегда выказывал чиновникам рангом ниже. — Мой крестник, Михаил Илларионович Воронцов-Дашков. Рекомендую обращаться с ним уважительно. Он не любит панибратства и, смею вас заверить, его покровители находятся на самом верху. Я бы даже сказал — на самом-самом верху.

— Мы в курсе, — ответила Орлова, и ее взгляд скользнул по Михаилу, оценивая, сканируя, запоминая каждую деталь — от потертостей на куртке до того, как он стоит, как дышит, куда смотрит. — Прошу следовать за мной. Ваши вещи доставят в комнату.

Долгоруков повернулся к Михаилу, протянул руку. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство, но он быстро взял себя в руки

— Я вернусь через месяц, — сказал он. — Если что-то пойдет не так, дай знать. Ты знаешь как.

— Подозреваю, — ответил Михаил, пожимая его руку, и в этом рукопожатии, коротком, но крепком, было что-то, похожее на прощание. — До встречи, ваше сиятельство. Передавайте привет Петербургу. И, кстати, если увидитесь с великим князем, скажите ему, чтобы чаще пил чай. Тот самый, из Голмуда. Очень хороший чай, между прочим. Крестный кивнул и направился обратно к трапу, не оборачиваясь. Михаил стоял, смотрел ему вслед, и думал о том, что сейчас начнется то, к чему его готовили последние месяцы. Или не готовили.

— Милости просим, — сказала Орлова, и в ее голосе не было приглашения — скорее, команда.

Они прошли через контрольно-пропускной пункт, где артефакты засветились, проверяя документы, и вышли на плац. Вокруг кипела жизнь: курсанты в темно-синих формах бегали, стреляли, фехтовали, создавали техники Пустоты. Кто-то тренировал щиты, кто-то — стрелы, кто-то — рукопашный бой. Михаил смотрел на них и чувствовал, как внутри, под негаторами, Пустота откликается, но слабо, как дальний гром. Давление, которое он привык ощущать, исчезло, и это было странно, почти неприятно. Как будто он лишился одного из органов чувств.

— Ваша комната на третьем этаже главного корпуса, — сказала Орлова, когда они вошли в здание. — Расписание занятий получите завтра. Сегодня — ознакомительный день. Можете осмотреться, познакомиться с курсантами.

— Познакомиться? — переспросил Михаил, и в его голосе мелькнула легкая усмешка, в которой не было иронии — только усталая констатация факта. — С отпрысками древних родов, которые смотрят на меня как на конкурента? С теми, кто будет пытаться подставить меня на тренировках? С теми, кто за моей спиной будет шептаться о том, что я «выскочка из провинции»? Самое интересное, что мой род не моложе большинства этих древних, только в кулуары власти пробрался мой дедушка и пока еще сидит мой отец. А его я подставлять не хочу. О, я очень люблю знакомиться с такими людьми. Это так увлекательно — гадать, кто из них первым попробует меня унизить или покалечить. Нет, я прекрасно понимаю их реакцию.

Орлова замерла, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Она привыкла к новичкам, которые робели перед стенами этой школы, к тем, кто смотрел на нее с надеждой и страхом. Но этот мальчик... в нем было что-то, от чего ей стало не по себе.

— Здесь не убивают, — сказала она, и ее голос прозвучал жестче, чем она хотела. — По крайней мере, официально.

— Официально, — повторил Михаил, и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих цену словам. — А неофициально? Думаю, за две недели найдется пара-тройка энтузиастов, которые захотят проверить, насколько я хорош. Скажите, инспектор, у вас есть страховка от несчастных случаев? Или мне самому озаботиться? Я, знаете ли, в эти игры уже играл. Все свое детство. И, поверьте, они мне надоели.

Орлова хотела ответить, но не нашлась. Она только кивнула и пошла дальше, ускоряя шаг.

— Я оставлю вас, — сказала она, когда они дошли до дверей его комнаты, и в ее голосе прозвучало облегчение. — Вечером — общее собрание в большом зале. Не опаздывайте.

Она ушла, и Михаил остался один. Он вошел в комнату — небольшую, но чистую, с кроватью, столом, шкафом и видом на плац. На столе лежала стопка книг — учебники, которые он должен был изучить в первую неделю. Он пролистал их, отметил знакомые темы и отложил в сторону.

— Типичная система, — сказал он себе, садясь на кровать и проверяя, насколько она жесткая. — Дают информацию, которую можно найти в открытом доступе, и проверяют, как ты ее усвоил. А настоящее знание — за семью печатями, в головах инструкторов. Придется добывать самому. Как всегда.

Он выглянул в окно. Внизу, на плацу, курсанты разошлись по группам, и на их месте появились фигуры в серых мундирах — инструкторы. Один из них, высокий, седой, с тяжелым взглядом и лицом, изрезанным морщинами, поднял голову и посмотрел прямо на окно Михаила. Их глаза встретились, и седой усмехнулся. В его усмешке не было насмешки — только спокойное любопытство и, возможно, оценка.

— Интересно, — прошептал Михаил. — Очень интересно. Интересно, сколько из них получают от Долгорукова? И сколько работают на великого князя? А сколько — на кого-то еще? Забавная у них тут система. Как в девяностых, только вместо долларов — рубли, а вместо братвы — аристократы.

Он усмехнулся своим мыслям и начал разбирать вещи.

Общее собрание проходило в большом зале, который местные, вероятно, называли «актовым». Потолок был высоким, с лепниной, изображающей сцены битв и магических дуэлей, стены — темными, с портретами бывших выпускников, которые смотрели на нынешних курсантов с выражением, которое можно было интерпретировать и как гордость, и как предупреждение. Михаил сидел на заднем ряду, сложив руки на груди, и наблюдал. Он специально выбрал это место — отсюда был виден весь зал, и никто не мог подойти к нему незаметно.

Курсантов было около сотни. Разного возраста — от двенадцати до восемнадцати, разного пола, разного происхождения. Но всех их объединяло одно: они были магами. И они знали, что здесь, в этой школе, из них сделают элиту. Михаил сканировал их лица, запоминал, оценивал. Вон тот, с кавалергардской выправкой, — вероятно, из старинного рода, привыкший к власти. Та, с заплаканными глазами, — наверное, дочка какого-то мелкопоместного дворянина, которую отправили сюда, чтобы пристроить. А вон те, в углу, — явно бывшие искатели, с шрамами и тяжелыми взглядами. Интересная компания.

— Итак, — начал инструктор, тот самый седой, которого Михаил видел из окна, и его голос, низкий, раскатистый, заполнил весь зал, заставляя стекла в окнах дрожать, — сегодня у нас пополнение. Новички, вставайте.

Михаил не двинулся. Он сидел, смотрел на инструктора, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Несколько новичков поднялись, кто-то неуверенно, кто-то с вызовом. Но он остался на месте.

— Я сказал, вставайте, — повторил инструктор, и его голос стал жестче, как у человека, который не привык, чтобы его приказы игнорировали.

— А я сказал, что у меня сегодня был тяжелый перелет, — ответил Михаил, и в его голосе не было вызова — только спокойная констатация факта, как у человека, который объясняет очевидное. — И, если честно, я не выспался. Если вы хотите провести перекличку, я готов представиться сидя. Или лежа. Или стоя на голове. Выбирайте. Мне, в общем-то, все равно.

В зале воцарилась тишина. Кто-то из курсантов хихикнул, но быстро замолчал, поймав взгляд инструктора. Напряжение стало почти физическим.

— Как вас зовут, молодой человек? — спросил инструктор, и в его голосе появилась сталь, холодная, как лезвие ножа.

— Воронцов-Дашков, — ответил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который не боится называть свое имя. — Михаил Илларионович. Но для вас — просто Михаил. Или «княжич», если вам так удобнее. Мне, честно говоря, все равно. Я не обидчивый.

— Вы знаете, кто я? — спросил инструктор, и в его голосе прозвучала угроза, хотя он старался ее скрыть.

— Предположу, что вы — начальник этой школы, — ответил Михаил, и его голос был все так же спокоен. — Полковник Имперской гвардии, магистр первой ступени, ветеран нескольких войн. Ваше имя я, признаться, запамятовал. Но это не важно. Важно то, что вы — мой учитель, а я — ваш ученик. И я готов учиться. Но я не готов играть в игры, которые здесь, вероятно, заведены. Я слишком стар для этого.

— Стар? — инструктор усмехнулся, и в его усмешке не было насмешки — скорее, любопытство. — Вам, если верить документам, четырнадцать лет.

— Знаете, Черные зоны, сражения с Альфами, год за сто как минимум, — ответил Михаил, и в его голосе мелькнула та легкая, едва уловимая усмешка, которая была его защитой от неловких вопросов. — Бывает такая болезнь — раннее взросление. Особенно когда в двенадцать лет приходится убивать людей, чтобы выжить. Но вы не подумайте, я не жалуюсь. Просто констатирую факт.

В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не напряженной, а скорее, задумчивой. Курсанты переглядывались, и кто-то из них прошептал: «Тот самый, из Перми?» Другой ответил: «Да, говорят, он Альфу убил».

Инструктор — его звали полковник Мальцев — долго смотрел на Михаила, потом усмехнулся.

— Что ж, княжич, — сказал он. — Посмотрим, как вы запоете через месяц.

— Через месяц я буду петь ту же песню, — ответил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который не сомневается в своих силах. — Просто быстрее и громче. А если у вас есть желание устроить проверку на прочность, я не против. Но предупреждаю: я не люблю проигрывать. И сюда не стремился.

Мальцев хотел что-то сказать, но передумал. Он только кивнул и продолжил собрание, делая вид, что не заметил дерзости.

Долгоруков уехал на следующий день, и Михаил остался один в школе. Он ожидал, что его начнут проверять. Но не думал, что так быстро. И не думал, что так глупо.

В среду, на третье утро, когда он спустился в столовую завтракать, к нему подошли трое. Старший — высокий, плечистый, с лицом, изрезанным шрамами, с холодными, жестокими глазами, которые смотрели на мир как на арену для битв, — представился графом Шуваловым. Двое других — его приятели, княжич Оболенский, худой, с надменным лицом и привычкой смотреть сверху вниз, и барон фон Розен, коренастый, с бычьей шеей и тяжелыми кулаками, которые он сжимал и разжимал, как будто тренировался.

— Княжич, — сказал Шувалов, и в его голосе была насмешка, та самая, которой аристократы награждают тех, кто, по их мнению, стоит ниже, — слышали, вы сильный. Даже Долгоруков вас боится.

— Долгоруков не боится, — ответил Михаил, не поднимая головы от каши, которую он методично отправлял в рот, делая вид, что не замечает их. — Долгоруков уважает. Это разные вещи. Вы, господа, вероятно, не сталкивались с уважением, поэтому путаете его со страхом. Ничего страшного, это лечится.

— А мы хотим проверить, — сказал Оболенский, и в его голосе прозвучала та высокомерная уверенность, которая бывает у людей, ни разу не сталкивавшихся с серьезным сопротивлением. — Сегодня после обеда, на плацу. Без оружия, только Пустота.

— А если я откажусь? — спросил Михаил, наконец поднимая голову, и его глаза, серые, холодные, встретились с глазами Шувалова.

— Тогда все будут знать, что вы трус, — усмехнулся фон Розен, и его усмешка была похожа на рык.

— О, это серьезный аргумент, — сказал Михаил, и в его голосе прозвучала легкая усмешка, в которой не было ни капли веселья. — Боязнь общественного мнения. Прям, как в женском пансионе. Хорошо, я приду. Но предупреждаю: я не люблю проигрывать. И не умею прощать. И если кто-то из вас решит, что может безнаказанно проверить меня на прочность, он сильно ошибется. Я не игрушка. И не мишень для ваших амбиций.

Они ушли, и Михаил остался один. Он доел кашу, выпил чай и подумал о том, что эта школа, кажется, мало чем отличается от обычной казармы. Те же законы джунглей, та же иерархия, та же проверка новичков «на слабо». Как в девяностых, только вместо гопников — маги. Аристократы. Им нужно доказать, что ты не мальчик для битья.

— Как в армии, — прошептал он. — Только вместо «дедовщины» — «родовая честь». И вместо ремня — магия. Прогресс, блин.

После обеда он вышел на плац. Курсанты уже собрались, образовав круг. Человек пятьдесят, не меньше. Все хотели посмотреть. Шувалов, Оболенский и фон Розен стояли в центре, и их позы были расслабленными, уверенными. Они явно не сомневались в своей победе.

— Княжич, — сказал Шувалов, когда Михаил вошел в круг, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на удовольствие, — вы не передумали?

— Передумал, — ответил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который идет на прогулку, а не на бой. — Но решил, что вам будет полезно. Итак, с кем я буду драться? С одним, с двумя или со всеми тремя сразу? Мне, в общем-то, все равно. Чем больше, тем веселее.

— Со всеми тремя, — усмехнулся Оболенский, и его усмешка была похожа на оскал. — Чтобы было честно.

— Честно? — переспросил Михаил, и в его голосе прозвучала искренняя усмешка, в которой не было иронии — только усталая констатация факта. — Трое против одного, и это вы называете честно? Где же ваша аристократическая честь, господа? Впрочем, не отвечайте. Я знаю. Она там же, где и ваша совесть — в глубоком анабиозе. Ладно, будем развлекаться.

Он снял негаторы, спрятал их в карман. Пустота внутри взорвалась, и давление, которое он сдерживал, обрушилось на всех, кто был рядом. Курсанты отступили, кто-то побледнел, кто-то схватился за голову, кто-то закричал от неожиданности. Шувалов, Оболенский и фон Розен замерли, и в их глазах мелькнул страх.

— Начинайте, — сказал Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который смотрит на муравьев.

Они начали. Шувалов ударил первым — потоком Пустоты, широким, мощным, как таран. Михаил ушел в сторону, и поток прошел мимо, только трава примялась. Оболенский и фон Розен атаковали с флангов, но он был уже там, где их удары сходились в пустоту.

— Вы медленны, — сказал Михаил, уклоняясь от очередной атаки. — Как черепахи в гуталине. Вы, наверное, привыкли драться с теми, кто слабее. А я — нет.

Он не использовал техники. Он просто уходил. По складкам пространства, которые были видны ему как линии на ладони. Шувалов, Оболенский, фон Розен — они били снова и снова, но не могли его достать.

— Да что же ты! — закричал Шувалов, задыхаясь от злости и напряжения. — Дерись!

— Я дерусь, — ответил Михаил, и его голос был спокоен. — Вы просто не замечаете. Потому что я слишком быстр. Или вы слишком медленны. Думаю, второе.

Он остановился. Встал в центре круга, сложил руки на груди.

— Ну, давайте. Я устал от этого цирка.

Они атаковали втроем. И в этот момент Михаил перестал уклоняться. Он просто выпустил Пустоту. Не клинком, не стрелой, не потоком — просто выпустил, как выдох. Волна давления, которая была в нем, обрушилась на них, и они упали. Шувалов — на колени, пытаясь подняться, но не в силах. Оболенский — на спину, глядя в небо пустыми глазами. Фон Розен — вперед лицом, и его руки бессильно раскинулись в стороны.

— Что... что это было? — прохрипел Шувалов, пытаясь встать, но его тело не слушалось.

— Это был я, — ответил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который объясняет очевидное. — Моя тишина. Мое спокойствие, которое вы так хотели расшатать. Удовлетворены? Надеюсь, вам понравилось. Потому что это был легкий вариант. В следующий раз я буду бить на поражение.

Он надел негаторы, и давление исчезло. Курсанты вздохнули с облегчением.

— В следующий раз, — сказал Михаил, поворачиваясь к ним спиной, — когда захотите проверить новичка, подумайте. А стоит ли? Может, лучше заняться учебой? Или, я не знаю, пойти в библиотеку? Говорят, там есть интересные книги.

Он ушел в здание, оставив их лежать на плацу.

Вечером Михаил сидел в своей комнате, смотрел на звезды, которые зажигались за окном, и думал. Он думал о том, что эта школа, вероятно, будет не самым простым местом в его жизни. Но он справится. Он всегда справлялся. В прошлой жизни он прошел Чечню и Сирию, а здесь его ждали только маги, у которых вместо автоматов — Пустота. И у которых, как он понял, напрочь отсутствовало понимание того, что такое настоящий бой.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он.

Это был полковник Мальцев. Он вошел, сел на стул, положил на колени планшет, и его лицо было спокойным, но Михаил заметил, как дрожат его пальцы, сжимающие край стула.

— Вы сегодня устроили представление, княжич, — сказал он, и в его голосе не было упрека — только констатация факта.

— Я просто ответил на вызов, — ответил Михаил. — Или вы хотели, чтобы я проиграл?

— Я хотел, чтобы вы научились сдерживаться, — покачал головой Мальцев. — Ваша сила — не игрушка. Она может навредить не только вам, но и тем, кто рядом.

— Я знаю, — сказал Михаил. — Поэтому я и ношу негаторы. Но когда на меня нападают трое, я имею право защищаться. Это элементарное право на жизнь. Или в этой школе оно не предусмотрено?

— Вы могли не нападать в ответ. Могли просто уйти. Могли позвать инструктора.

— Серьезно? — Уливился Михаил, и в его голосе прозвучала легкая усмешка. — Но тогда они бы не поняли. Они бы продолжили. Они бы считали, что я слабак. А так — они поняли. И больше не будут.

— Вы уверены?

— Уверен, — кивнул Михаил. — Трус, который ударил в спину, не полезет на рожон. А Шувалов — трус. Я видел это по его глазам. Он из тех, кто бьет только тех, кто слабее. А когда встречает сильного, сразу сдувается. Как воздушный шарик. Вы не заметили? Он даже встать не смог, когда я на него посмотрел.

Мальцев долго смотрел на него, потом усмехнулся.

— Вы циник, княжич, — сказал он.

— Я реалист, — ответил Михаил. — И это разные вещи. Циник разочарован в людях. Реалист просто не питает иллюзий. Я, знаете ли, всегда предпочитаю реальность. Даже если она не очень приятная.

Они замолчали. За окном темнело, и в комнате стало тихо. Где-то вдалеке слышались голоса курсантов, которые обсуждали сегодняшнее событие.

— Завтра начинаются занятия, — сказал Мальцев, поднимаясь. — Жду вас в девять утра в аудитории триста.

— Приду, — ответил Михаил. — Я люблю учиться. Особенно когда учат тому, что я еще не знаю.

Мальцев хотел что-то сказать, но передумал. Он только кивнул и вышел.

Михаил остался один. Он смотрел на звезды и думал о том, что эта школа, вероятно, станет его домом на два года. Или не станет. Он знал, что его пребывание здесь зависит от многих факторов — от его успеваемости, от поведения, от того, как он поладит с инструкторами. Но он знал и то, что у него есть запасной план. Всегда есть запасной план.

— Поживем — увидим, — сказал он, и ветер унес его слова в ночь.

Он лег на кровать, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

А вот господин Мальцев, выйдя на улицу, покачал головой. Сначала он решил, что Михаил такой колючий от испуга, от того что его вырвали из привычной среды. Но увидев то озеро Пустоты, которое в полном покое и осознанной мощи разлилось по плацу, когда мальчишка снял негаторы, это мнение полковник изменил. Парень был самодостаточен, заточен на битвы и сражения, одновременно уже составивший свое мнение обо всем вокруг. И сделать его «псом Государевым» не получиться. Разве что привив некоторую лояльность Российским тайным службам. Что, по мнению Мальцева уже не плохо. Даже хорошо.