Чужое Наследство. Новый путь

Глава 1. Крик сквозь Пустоту

Школа тайной стражи Пустоты оказалась именно тем местом, где Михаил меньше всего хотел находиться. Не потому, что здесь было плохо — скорее, наоборот, слишком хорошо. Кормили отлично, комнаты мыли каждый день, инструкторы были профессионалами, а библиотека содержала такие фолианты, что в наверное даже в Петербурге не у всех аристократических родов о них слышали. Но система, та самая, которую он знал и ненавидел в прошлой жизни, здесь была возведена в абсолют. Подъем в шесть утра, зарядка, завтрак, лекции, практика, обед, снова лекции, снова практика, ужин, самоподготовка, отбой в одиннадцать. И так каждый день, кроме воскресенья, когда разрешали поспать до восьми.

Михаил вписался в этот ритм легко, почти незаметно. Он не выделялся, не лез в лидеры, не пытался дружить с курсантами. Он просто учился. Техники, которые преподавали в школе, были на порядок выше того, что он изучал в Перми по книгам. Здесь не просто давали схемы — здесь учили чувствовать. И это было то, чего ему не хватало. Старик Сяо говорил: «Ты слишком много думаешь». Инструкторы школы говорили иначе: «Вы слишком много контролируете. Пустота не терпит контроля. Она терпит доверие».

Михаил учился доверять.

Он чувствовал, как Пустота внутри, сжатая негаторами, постепенно успокаивается, перестает рваться наружу. Он учился не давить на окружающих своим присутствием. И это, как ни странно, работало. Курсанты, которые в первую неделю косились на него с опаской, начали здороваться. Даже Шувалов, после того памятного дня на плацу, старался обходить его стороной, но при встрече вежливо кивал.

Все шло по плану. До тех пор, пока не случилось это.

Ночь была тихой, какой она бывает только в конце сентября, когда лето уже ушло, но осень еще не вступила в свои права. Михаил лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о том, что завтра нужно будет сдавать зачет по магической защите обьектов и строений. Тяжелые шторы на окнах не пропускали свет, но он знал, что за ними уже брезжит рассвет. Он закрыл глаза, собираясь провалиться в неглубокий, чуткий сон, который стал его привычкой за годы службы в прошлой жизни.

И вдруг он почувствовал…

Не звук, не запах, не прикосновение — что-то другое. Крик. Не голосовой, не магический — душевный. Он шел через Пустоту, через узы клана, которые связали его с девочками Сяо и с дедом. Это был не один голос — два. Сяо Мэй и Сяо Линь. Они звали на помощь. И в этом крике было столько отчаяния, что у Михаила перехватило дыхание. Он слышал их раньше, когда они были в пещере, когда учились, когда смеялись. Но никогда — так. Это был крик боли, крик страха, крик надежды, которая умирает.

Михаил сел на кровати, и его сердце, спокойное и ровное, забилось чаще, как у зверя, почуявшего опасность. Он закрыл глаза, прислушался. Крик повторился, но теперь он был слабее, как будто девочки теряли силы. Или надежду. Он попытался определить направление — восток. Далеко. Очень далеко. За тысячи километров.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: АНАЛИЗ ПУСТОТНОЙ СВЯЗИ]

Источник: клан Пустоты.

Характер сигнала: экстренный, бедствие.

Дистанция: более 5000 км (оценка).

Уровень угрозы: критический.

Скорость изменения сигнала: затухание, вероятно, связанное с блокировкой каналов объектов.

Михаил не стал ждать утра. Он встал, оделся — быстро, по-военному, без лишних движений. Куртка, брюки, сапоги. Проверил нож на поясе — тот самый, древний, с иероглифом «Защита», который дал ему дед Сяо. Палаш остался в комнате — неудобно в дороге. Револьверы — два, «Смит - и - Вессон», заряжены, смазаны. Негаторы на запястьях холодили кожу, но он не снял их — пока рано.

Он вышел из комнаты, спустился в холл, где дежурил инструктор, немолодой магистр, которого все звали просто «Сергеич». Тот сидел за столом, читал какую то книжку и пил чай из большой фаянсовой кружки. Увидев Михаила, он поднял бровь.

— В четыре утра? — спросил он. — Вы, княжич, видимо, не в себе.

— Мне нужна связь с Петербургом, — ответил Михаил, и его голос был спокоен, но в нем звучала сталь, которую Сергеич не слышал раньше. — Срочно. Вопрос жизни и смерти. Не моей.

— С Питером? — инструктор отставил кружку. — В четыре утра? У вас есть разрешение?

— Нет, — ответил Михаил, глядя ему прямо в глаза. — Но оно будет. Звоните Долгорукову. Скажите, что вопрос жизни и смерти. Скажите, что я не отступлю. Скажите, что если я не улечу сейчас, то улечу на своих ногах. А это, учитывая мою скорость, будет быстрее, чем ваш маготелеграф.

Сергеич хотел возразить, но посмотрел в глаза Михаила и передумал. В этих глазах не было ни страха, ни истерики — только холодная, спокойная решимость, которая бывает у людей, идущих на войну. Или на смерть.

— Ждите, — сказал он и прошел к маготелеграфу.

Михаил ждал. Стоял у окна, смотрел, как за стеклом медленно светлеет небо, и слушал Пустоту. Крики девочек стали тише, но они не прекращались. Они верили, что он придет. Он знал это. И он знал, что не имеет права их подвести.

Через час пришел ответ. Сергеич прочитал сообщение, поднял голову, и его лицо было бледным.

— Разрешаю, — процитировал он. — Действуй. Князь Долгоруков.

— Благодарю, — сказал Михаил и вышел.

Воздушная гавань Петербурга встретил его холодным ветром и запахом озона. Дирижаблей было много — пассажирских, грузовых, военных. Они висели на причальных мачтах, как огромные киты, и их корпуса, покрытые инеем, блестели в свете утреннего солнца. Михаил прошел в ангар, где стояли частные суда, и направился к тому, который присмотрел заранее.

«Вихрь» был высокоскоростным дирижаблем класса «экспресс» — маленьким, юрким, с двумя турбированными машинами тройного расширения и экипажем из трех человек. Капитан, пожилой мужчина с седыми усами и цепкими глазами, по имени Петр Ильич, встретил его на трапе.

— Княжич? — спросил он, оглядывая Михаила с ног до головы. — Выглядите вы... молодо для таких спешек.

— Мне платить или говорить? — спросил Михаил, доставая кошелек.

— Платить, — усмехнулся капитан. — Разговор дороже.

— Четыре тысячи империалов за полет туда и обратно, — сказал Михаил, отсчитывая деньги. — Плюс штрафы за скорость. Плюс премия, если вернемся живыми.

— Это куда ж мы летим, что нужно платить за жизнь? — капитан поднял бровь.

— В Китай. На границу черной зоны Цинхай. Почти к ядру.

— «Долина дракона»? — капитан покачал головой. — Вы, княжич, видимо, не в себе. Там сейчас неспокойно. Говорят, какие-то люди пришли. Свои порядки наводят.

— Я знаю, — ответил Михаил, и его голос стал жестче. — Поэтому я здесь. И поэтому вы летите. Жмите на всю. Если двигатели выдержат — получите еще столько же. Если нет — я выживу, а вы нет. Вопросы?

— Вопросов нет, — капитан спрятал деньги и повернулся к экипажу. — Взлетаем. Жмите на всю.

Дирижабль взлетел, и Михаил смотрел в иллюминатор, как внизу проплывают огни Петербурга. Он не знал, что случилось. Но он знал, что должен успеть. В его голове крутились обрывки мыслей, циничных и прагматичных. Дед Сяо был трибуном духа первой ступени. Он мог уничтожить целые армии. Но если он звал на помощь, значит, враг был сильнее. Или враг был хитрее. Или дед не мог использовать всю свою силу, потому что рядом были внучки. Михаил знал эту тактику. Он сам так делал. Берешь заложников, и противник сковывает себя сам.

— Идиоты, — прошептал он. — Надеюсь, вы еще живы. Мне нужны живые заложники. Чтобы я мог вас убить лично.

Капитан, услышавший это, поежился и повернул рычаг на «Самый полный вперед».

Дирижабль «Вихрь» преодолел расстояние от Петербурга до границы черной зоны Цинхай за сорок часов. Михаил не спал, не ел, не пил — он просто сидел в кресле у иллюминатора и слушал Пустоту. Крики девочек становились все слабее, но они не прекращались. Они верили, что он придет. И он знал, что должен успеть.

— Княжич, — капитан вышел из рубки, и его лицо было бледным. — Мы на месте. Дальше лететь нельзя — зона. Там воздух... тяжелый. Двигатели могут не выдержать.

— Сколько до места? — спросил Михаил.

— По карте — километров двести, — ответил капитан. — Но там горы, леса. Пешком — дня три.

— У меня нет трех дней, — сказал Михаил. — Открывайте люк.

— Что? — капитан не понял.

— Открывайте люк, — повторил Михаил. — Я выйду здесь.

— Но мы на высоте... — начал капитан.

— Я сказал, открывайте, — голос Михаила был спокоен, но в нем звучала та сталь, которая не терпит возражений.

Капитан перекрестился и открыл люк. Ветер ворвался в салон, холодный, сухой, пахнущий железом и гнилью. Михаил встал на край, посмотрел вниз. Там, в серой мгле, чернел лес. Зона. Дом монстров и безумцев. Дом, который стал ему почти родным.

— Я вернусь, — сказал он, и в его голосе не было обещания — только констатация факта. — Ждите здесь. Дня три. Если не вернусь — улетайте.

Он шагнул в пустоту.

Падение длилось вечность. Ветер бил в лицо, рвал одежду, и Михаил чувствовал, как Пустота внутри, сжатая негаторами, гудит, требуя выхода. Он не сопротивлялся. Он просто падал и смотрел, как земля приближается.

За секунду до удара он выпустил Пустоту. Не клинком, не стрелой, не потоком — просто выпустил, как выдох. Волна давления ударила в землю, смягчила падение, и он приземлился на корточки, как кошка. Вокруг взметнулась пыль и листья.

— Жив, — сказал он себе. — Идем.

Он побежал. Не по тропам — по складкам пространства, которые были видны ему как линии на ладони. Лес мелькал, деревья сливались в серую массу, и он чувствовал, как Пустота внутри откликается на каждый шаг, на каждый вздох, на каждый удар сердца.

Через час он был на месте.

Бамбуковая хижина стояла на поляне, окруженной скалами, в двухстах километрах от старой пещеры. Дед Сяо выбрал это место, потому что здесь было тихо, далеко от людских глаз, и Пустота текла ровно, спокойно. Сейчас хижина была разрушена. Стены разбиты, крыша провалилась, бамбук валялся в грязи, смешанной с кровью. Вокруг — следы битвы. Воронки от Пустотных ударов, рассеченная земля, обгоревшие деревья. И трупы. Много трупов. Человек тридцать, не меньше. Все в черной форме, с амулетами и оружием. Убиты не Пустотой — мечом. Дед Сяо работал клинком. Он не хотел тратить силы.

Михаил присел, осмотрел трупы. Магистры, не ниже второй ступени. Хорошая экипировка, дорогие амулеты, оружие — не хуже, чем у гвардейцев Долгорукова. Кто-то потратил много денег на эту операцию. Или много времени. Или и то, и другое. Было понятно, что старик вел здесь осадный бой, обломки мощной пустотной стационарной защиты растворялись в клубах Пустоты черной зоны. И бился больше двух дней, но потом что то случилось.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: АНАЛИЗ]

Тип противника: наемники (предположительно).

Уровень: магистры II-III ступени.

Снаряжение: артефакты высокого качества.

Вывод: заказчик богат и влиятелен.

— Идиоты, — прошептал Михаил. — Надеялись, что старик не сможет использовать свою силу из-за внучек. Просчитались. Но не до конца.

Он поднял голову и посмотрел на восток. Следы вели туда. Свежие, недавние. Часа три назад. Девочек уводили, и они сопротивлялись. Следы были неровными, сбивчивыми — их волокли, или они падали, или их били. Михаил почувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжелая ярость. Он не любил эту эмоцию — она мешала думать. Но сейчас он не мог ее подавить. И не хотел.

— Три часа, — сказал он себе. — Должен успеть.

Он побежал.

Он нашел их через час. На большой поляне, окруженной скалами, кипел бой. Дед Сяо, с посохом в руке, бился с тремя противниками. Двое — в черных мантиях, с закрытыми лицами, третий — высокий, седой, в золотой броне. Его Пустота была плотной, тяжелой, как ртуть. Трибун духа. Не ниже второй ступени.

Дед Сяо был ранен. Его левая рука висела плетью, из плеча сочилась кровь, и он прижимал ее к телу, чтобы не мешала. Он уходил от ударов, но силы его таяли. Дыхание было тяжелым, хриплым, и каждый шаг давался с трудом.

А в стороне, связанные, на коленях, сидели девочки. Сяо Мэй и Сяо Линь. Их лица были бледными, в синяках и ссадинах, но глаза горели. Они не плакали. Они смотрели на деда и верили. В них еще теплилась надежда — та самая, которую Михаил чувствовал через Пустоту. Но она угасала.

Рядом с ними стояли двое — мужчина и женщина. Мужчина, низкий, коренастый, с бычьей шеей и тяжелыми кулаками, сжимал в руке плеть, которой он, видимо, бил девочек. На ее конце засохла кровь. Женщина, высокая, худая, с лицом, похожим на маску, держала в руках амулет, который блокировал Пустоту девочек. Их зеленый свет почти не пробивался — только слабые искры, которые тут же гасли.

— А вот и третий, — сказал мужчина, заметив Михаила. — Еще один щенок.

— Он не щенок, — сказала женщина, и в ее голосе прозвучал страх, который она пыталась скрыть. — Это он. Тот, о ком говорили.

— Кто? — спросил мужчина, но его рука с плетью дрогнула.

— Глава этого ублюдочного клана Пустоты.

Михаил не стал говорить. Не стал угрожать. Не стал представляться. Он просто шагнул вперед, и его Пустота обрушилась на поляну, как цунами. Давление было таким, что у мужчины с плетью пошла кровь из носа — темная, густая, она потекла по губам, по подбородку, на грудь. Женщина закричала и упала на колени, выпустив амулет. Девочки вздрогнули, но не закричали. Они смотрели на Михаила, и в их глазах зажглась надежда.

— Отпустите девочек, — сказал Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который не просит — требует. Но это не была просьба. Это была констатация. Он уже знал, что они не отпустят. И он знал, что будет делать.

— Ах ты... — мужчина поднял плеть, но не успел ударить.

Михаил убил его одним движением. Клинок Пустоты, сформированный из чистой энергии, вошел в горло и вышел с другой стороны. Мужчина упал, заливая землю кровью. Плеть выпала из его руки и упала в грязь.

Женщина попыталась бежать, но Михаил перерубил ей ноги. Она упала, закричала — высоко, тонко, как раненый зверь. Он не торопился. Он подошел к ней, посмотрел в ее глаза, полные ужаса, и добил ударом в голову. Один удар. Чисто. Без боли. Она не заслужила большего.

— Сяо Мэй, Сяо Линь, — сказал он, перерезая путы. — Идите ко мне.

Девочки поднялись, шатаясь, и побежали к нему. Они врезались в него, обняли, и он почувствовал, как их тела дрожат, как слезы текут по щекам, как их сердца бьются в унисон с его сердцем. Он обнял их в ответ, прижал к себе, и они стояли так, пока дед Сяо сражался в стороне.

— Ты пришел, — прошептали девчонки в унисон.

— Я обещал, — ответил Михаил, и в его голосе не было гордости — только усталое облегчение. — Я всегда выполняю обещания. Даже глупые.

Он поднял голову и посмотрел на бой. Дед Сяо все еще сражался, но его силы были на исходе. Трибун духа в золотой броне теснил его, а двое в черных мантиях атаковали с флангов, не давая передышки.

— Отойдите, — сказал Михаил девочкам. — Закройте глаза и закройте уши. Что бы ни случилось — не смотрите.

— Но дедушка... — начала Сяо Мэй.

— Я помогу ему, — ответил Михаил. — А вы должны быть живы. Вы слышите? Должны быть живы. Это приказ.

Они отошли, закрыли глаза, заткнули уши. Михаил шагнул вперед.

Он не стал тратить время на приветствия. Он просто атаковал. Пустотная стрела ранга «серебро» ударила в одного из черных магов, пробила его щит и вышла из груди. Тот упал, даже не вскрикнув. Его тело дернулось несколько раз и затихло.

Второй черный маг попытался контратаковать, но Михаил ушел по складкам пространства и оказался у него за спиной. Клинок Пустоты вошел между лопаток, пробил сердце. Маг упал лицом вниз, и кровь потекла из-под его тела, смешиваясь с грязью.

Дед Сяо остался один на один с трибуном духа.

— Нужна помощь? — сказал Михаил, вставая рядом.

— Не лезь, — прохрипел дед. — Он мой. Я должен закончить это сам.

— Он наш, — ответил Михаил. — И я не дам вам умереть. Вы нужны девочкам. Живым.

Они атаковали вместе. Дед Сяо бил потоком, широким, мощным, как волна. Михаил — стрелами, быстрыми, точными, как иглы. Трибун духа уходил, но его силы тоже таяли. Он был ранен — дед успел пробить его броню, и из-под золотых пластин сочилась кровь.

— Вы не победите, — сказал трибун, и в его голосе прозвучала насмешка, которую он сам не чувствовал. — Я сильнее. Я всегда был сильнее.

— Сила — не главное, — ответил Михаил. — Главное — умение. И терпение. И вера.

— Вера? — трибун усмехнулся. — Во что?

— В самого себя, — сказал Михаил.

Он снял ограничения, которые когда то давно поставил Старик Сяо, а Михаил не хотел снимать, и Пустота внутри взорвалась. Не та, что была раньше — новая, более глубокая, более древняя. Камни разлетелись в стороны, деревья согнулись, как под ураганом, и воздух стал тяжелым, как свинец. Трибун духа отшатнулся, и в этот момент Михаил нанес удар. Не стрелой, не клинком — кулаком. Вложив в него всю Пустоту, которая была в нем.

Кулак вошел в грудь трибуна, пробил броню, пробил плоть, пробил позвоночник. Трибун упал, и его глаза, широко открытые, смотрели в небо, полное звезд.

— Как... — прошептал он.

— Я же сказал, — ответил Михаил. — Умение. Терпение. Вера.

Он вытащил кулак, вытер его о плащ трибуна и повернулся к деду Сяо.

— Живой?

— Почти, — улыбнулся старик, и в его глазах мелькнула гордость, которую он не мог скрыть. — Ты вырос, мальчик.

— Мне еще до двадцать одного года расти, как заявляет наука, — сказал Михаил. — А теперь — девочки.

Сяо Мэй и Сяо Линь стояли в стороне, закрыв глаза, и их лица были бледными, как бумага. Михаил подошел к ним, обнял.

— Всё кончено, — сказал он. — Вы в безопасности. Никто вас больше не тронет.

Они открыли глаза, и он увидел в них то, чего не видел раньше — страх. Настоящий, животный страх, который не уходит даже после победы. Он сидел в них глубоко, в самом нутре, и отравлял их свет.

— Мы испугались, — сказала Сяо Мэй.

— Мы думали, что умрем, — добавила Сяо Линь. — Они говорили, что дедушка не успеет. Что он старый и слабый. Что он нас не спасет.

— Но вы не умерли, — ответил Михаил. — Вы живы. И теперь вы должны забыть страх. Или использовать его.

— Как? — спросила Сяо Мэй.

— Убейте их, — сказал Михаил, показывая на раненых черных магов, которые все еще были живы. Они лежали на земле, стонали, сжимали раны, и их глаза были полны ужаса. — Тех, кто вас мучил. Тех, кто хотел вас убить. Тех, кто смеялся над вами. Убейте их, и страх уйдет.

— Мы не умеем убивать, — прошептала Сяо Линь.

— Научитесь, — ответил Михаил. — Или будете бояться всю жизнь. Выбор за вами. Я не могу сделать его за вас.

О н протянул им нож — тот самый, древний, с иероглифом «Защита», который дал ему дед Сяо. Девочки переглянулись, и Сяо Мэй взяла нож. Ее рука дрожала, но она сжала рукоять покрепче.

Она подошла к черному магу, который лежал на земле, сжимая рану, и посмотрела на него.

— Ты хотел меня убить, — сказала она.

— Я... — начал он, но она не дала ему договорить.

Она ударила. Один раз. В сердце. Маг дернулся и затих. Сяо Мэй стояла над ним, сжимая нож, и ее руки дрожали, но она не плакала.

Сяо Линь подошла ко второму. Ее руки дрожали сильнее, но она сжала нож покрепче и ударила. В горло. Маг захрипел и затих. Сяо Линь отшатнулась, выронила нож, и ее лицо было бледным, как мел.

— Молодцы, — сказал Михаил. — Теперь вы сильные.

— Мы не сильные, — покачала головой Сяо Мэй.

— Сильные, — повторил он. — Потому что победили страх. Это самое трудное. И вы справились.

Они разрыдались. Уткнулись ему в плечо, и слезы, горячие, соленые, текли по щекам, смешиваясь с кровью и грязью.

— Не уходи, — прошептали девочки.

— Не уйду, — ответил Михаил. — Обещаю. Я никуда не уйду. Я заберу вас с собой. В Россию. В Пермь. Там вы будете в безопасности.

Дед Сяо стоял в стороне, опираясь на посох, и его лицо было спокойным. Но в глазах мелькнула улыбка. Он указал глазами на Михаила, и в этом взгляде было что-то, похожее на надежду.

— Разговор не окончен, — прошептал он. — Но это потом. Сначала нужно уйти отсюда.

Михаил кивнул.

Он смотрел на девочек, на старика, на трупы врагов, и думал о том, что эта война, которая началась так давно, наконец закончена. Или только началась. Но сейчас это было не важно. Сейчас важно было только одно — увести их отсюда.

— Пойдемте домой, — сказал он.

— Домой? — переспросила Сяо Мэй.

— В Россию, — ответил Михаил. — В Пермь. Там у меня есть дом. И там вы будете в безопасности.

— А дедушка? — спросила Сяо Линь.

— Дедушка придет позже, — сказал Михаил. — Когда закончит свои дела.

Дед Сяо кивнул.

— Идите, — сказал он. — Я догоню.

Михаил подхватил девочек, и они пошли к выходу из зоны. Он шел быстро, но не бежал — девочки были слабы, и им нужно было время, чтобы привыкнуть к движению.

— Ты не уйдешь? — спросила Сяо Мэй.

— Не уйду, — ответил Михаил.

— Обещаешь?

— Обещаю. На этот раз точно.

Они шли, и ветер, сухой и холодный, дул им в спину, подталкивая вперед. Где-то впереди гудел дирижабль, и его голос, низкий, протяжный, был похож на гудок маяка, который указывал путь.

Глава 2. Воссоединение

Лес, по которому они шли к дирижаблю, был живым, дышащим, и каждый его звук — шорох листьев, треск веток, далекий крик ночной птицы — казался Михаилу предостережением, напоминанием о том, что зона не прощает слабости. Он шел быстро, но не бежал — девочки были слабы, и им нужно было время, чтобы привыкнуть к движению, к тому, что ноги снова слушаются, что страх отступает, что они живы. Сяо Мэй и Сяо Линь держались за его руки, и их пальцы, тонкие, дрожащие, сжимали его ладонь с такой силой, будто они боялись, что он растворится в воздухе, как утренний туман.

— Мы, наверное, сильно мешаем твоим планам? — спросила Сяо Мэй, и в ее голосе, обычно звонком и насмешливом, сейчас звучала такая уязвимость, что Михаил невольно замедлил шаг, чувствуя, как его сердце, холодное и расчетливое, сжимается от чего-то, что он не мог объяснить.

— Глупые, — ответил он, и его голос был спокоен, как у человека, который говорит о погоде, но в нем звучала та сталь, которая не терпит сомнений. — Я же обещал. А обещания, знаешь ли, это не просто слова. Это контракты с самим собой.

— Ты говоришь как дедушка, — заметила Сяо Линь, и в ее тоне мелькнуло что-то, похожее на прежнюю насмешку, ту самую, которая делала ее такой живой, такой настоящей. — Он тоже любил говорить про контракты. Говорил, что чиновник, который не держит слово, недостоин даже собачьей будки.

— Конфуций? — уточнил Михаил, хотя знал, что дед Сяо дал девочкам классическое образование, достойное китайского чиновника династии Мин, с ее сложными ритуалами, иерархией и тысячелетними традициями.

— Конфуций, — подтвердила Сяо Мэй, и в ее голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на улыбку, ту самую, которая раньше появлялась у нее каждый раз, когда она спорила с сестрой о травах и настойках. — «Благородный муж винит себя, ничтожный человек винит других». Дедушка говорил, что это основа основ. Если ты виноват — признай. Если не виноват — не оправдывайся.

— Мудро, — сказал Михаил, пробираясь через густые заросли бамбука, который рос здесь так плотно, что приходилось раздвигать стволы руками. — Жаль, что в моей стране это не работает. У нас любят винить других. Это удобно. И безопасно.

— А у нас любят говорить, что «путь в тысячу ли начинается с первого шага», — добавила Сяо Линь, оглядываясь по сторонам и, казалось, впервые замечая, что лес стал другим — не тем, который она знала, а чужим, враждебным, полным воспоминаний о тех трех днях, когда их вели, били, унижали. — Это Сунь Цзы. Дедушка заставлял нас учить «Искусство войны» наизусть. Говорил, что если мы не научимся просчитывать врага, нас съедят.

— И как, помогло? — спросил Михаил, хотя знал ответ, но хотел, чтобы они говорили, чтобы их голоса, живые и настоящие, заглушали те крики, которые еще звучали в их памяти.

— Сегодня — да, — ответила Сяо Мэй, и ее пальцы сжали его ладонь чуть сильнее, как будто она искала в нем опору, которую потеряла в те три дня, когда их вели, били, унижали. — Мы просчитывали. Но сил не хватило. Они были сильнее. Их было больше. И у них был артефакт, который блокировал нашу Пустоту.

— Амулет, — поправила Сяо Линь, и в ее голосе прозвучала та горечь, которая бывает у людей, столкнувшихся с несправедливостью и не сумевших ей противостоять. — Женщина, которую ты убил, держала его. Она смеялась. Говорила, что мы бесполезны без Пустоты.

— Она ошиблась, — сказал Михаил, и его голос был твердым, как сталь, как тот клинок, которым он рассекал врагов. — Вы не бесполезны. Вы живы. А она — нет. Факт, который все решает.

Они шли молча, и ветер, сухой и холодный, дул им в спину, подталкивая вперед, к дирижаблю, который ждал их на краю зоны. Где-то вдалеке слышался гул двигателей, и этот звук, низкий, протяжный, был похож на голос огромного зверя, который звал их домой.

— Дедушка говорил, что «победитель побеждает, потому что не позволяет себе сомневаться», — прошептала Сяо Мэй, и в ее голосе прозвучала та детская вера, которая не знает сомнений.

— Сунь Цзы? — спросил Михаил.

— Нет, — покачала головой Сяо Линь, и в ее глазах мелькнула тень улыбки. — Дедушка. Он сам это придумал. Сказал, что Сунь Цзы не все написал. Что есть вещи, которые нужно постигать самому.

— Мудрый человек, — заметил Михаил, помогая девочкам перебраться через поваленное дерево, покрытое светящимся мхом. — Жаль, что он сейчас один против всех.

— Он справится, — сказали девочки в унисон, и в их голосах прозвучала та уверенность, которая бывает только у тех, кто верит безоговорочно, без доказательств, без сомнений. — Он всегда справляется.

— Это бесспорно, — ответил Михаил, хотя знал, что дед Сяо — трибун духа первой ступени, что он пережил шестьсот лет и видел гибель империй, что он не раз оказывался в ситуациях, когда все были против него. Но сейчас, когда он был ранен, когда его силы были на исходе, когда враги, которые охотились на него, не знали пощады, надежда казалась слишком хрупкой, слишком эфемерной.

Дирижабль «Вихрь» висел в небе, как серебристая стрела, застывшая в полете, и его двигатели, турбированные паровые машины тройного расширения, гудели ровно, убаюкивающе, создавая ту вибрацию, которая проникала в самое нутро и заставляла сердце биться в такт. Капитан Петр Ильич стоял у трапа, и его лицо, обветренное и морщинистое, было бледным — он явно не ожидал, что княжич вернется живым, да еще и с двумя девочками, да еще и после того, как прыгнул с высоты в черную зону, где даже бывалые искатели боялись появляться.

— Все в порядке? Мы слышали взрывы, — спросил он, оглядывая Сяо Мэй и Сяо Линь с ног до головы, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с облегчением.

— В полном, — ответил Михаил, поднимаясь по трапу и помогая девочкам подняться. — Знакомьтесь, Сяо Мэй и Сяо Линь. Мои... сестры.

— Сестры? — капитан поднял бровь, и его лицо стало еще более удивленным. — Выглядите вы... по-разному.

— Мы — клан, — сказала Сяо Мэй на чистом русском языке, без малейшего акцента, с той правильностью, которая заставила бы любого профессора словесности прослезиться от умиления. — Не кровные родственники, но сестры по Пустоте. Дедушка учил нас, что уважение к старшим и забота о младших — основа любого общества.

Капитан остолбенел. Он смотрел на маленьких китайских девочек, которые говорили на великорусском наречии с такой легкостью, будто родились в Петербурге, и в его глазах мелькнуло то выражение, которое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то необъяснимым.

— Откуда... — начал он, но Сяо Линь перебила его, вежливо улыбнувшись той улыбкой, которой их научил дед, — улыбкой, которая говорила о воспитании, о такте, о том, что они знают свое место, но не боятся говорить правду.

— Дедушка заставлял нас учить по шесть часов в день. Грамматику, стилистику, произношение. Он говорил, что язык врага — это оружие. А язык друга — это мост.

— Язык друга — это мост, — повторил капитан, и в его голосе прозвучало уважение. — Мудро.

— Конфуций, — сказала Сяо Мэй.

— Нет, — покачала головой Сяо Линь. — Это снова дедушка. Он любил придумывать афоризмы. Говорил, что Сунь Цзы и Конфуций уже все сказали, но не все записали. А он записывает.

Михаил усмехнулся, чувствуя, как напряжение последних часов понемногу отпускает, как его плечи, которые были напряжены, как струна, наконец расслабляются. Он посмотрел на девочек, и в их глазах, еще красных от слез, уже мелькали те искорки, которые он так любил — живость, любопытство, та детская непосредственность, которая делала их такими живыми, такими настоящими.

— Проходите в салон, — сказал капитан, посторонившись, и в его голосе прозвучала та теплота, которая бывает у людей, привыкших к морю и небу, но не потерявших способности к состраданию. — Я распоряжусь, чтобы вам принесли чай и одеяла.

— Благодарим вас, господин капитан, — сказали девочки хором, поклонившись, и в их голосах прозвучала та вежливая учтивость, которой их научил дед. — Вы очень добры.

Капитан крякнул и пошел в рубку, а Михаил провел девочек в салон — небольшую, но уютную комнату с кожаными диванами, медными светильниками и иллюминаторами, за которыми медленно проплывали облака.

— Вы говорите по-русски лучше, чем я, — сказал он, усаживая их на диван и укрывая одеялами.

— Дедушка заставлял нас учить, — ответила Сяо Мэй, и ее голос уже не дрожал. — Говорил, что в России мы будем чаще, чем в Китае. И что язык нужно знать в совершенстве, чтобы никто не посмел нас обмануть.

— И еще он говорил, что «знание без действия — это сад без плодов», — добавила Сяо Линь, и в ее глазах мелькнула та серьезность, которая бывает у людей, привыкших к ответственности. — Это тоже он сам придумал. Мы записали.

— В ваш блокнот мудрости? — спросил Михаил, зная, как много значили для них эти записи.

— Да, которого больше нет, — Сяо Мэй погрустнела, и ее голос стал тише, как будто она боялась, что слова могут причинить боль. — Они его сожгли. И все наши записи. И рисунки. И гербарии.

— Ничего, — сказал Михаил, и в его голосе прозвучала та уверенность, которая не знает сомнений. — В Перми я куплю вам новые. И книги. И блокноты. И все, что захотите.

— Ты добрый, — сказала Сяо Линь, и в ее голосе прозвучало удивление, как будто она впервые за долгое время встретила человека, которому можно верить.

— Это не доброта, — ответил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который не ищет похвалы. — Это моя обязанность. Вы — мои сестры по клану. Ваша сила — моя сила. Ваше счастье — мое спокойствие. Это не альтруизм. Это инвестиция.

Девочки переглянулись, и Сяо Мэй хихикнула — первый раз за долгое время.

— Ты говоришь как дедушка, — сказала она. — Он тоже называл нас инвестицией. Говорил, что мы — его вклад в будущее. И что он надеется получить дивиденды.

— И какие? — спросил Михаил, чувствуя, как внутри поднимается что-то теплое, что-то, что он не мог объяснить.

— Внуков, — серьезно сказала Сяо Линь. — Много. И чтобы мы были счастливы.

Михаил почувствовал, как у него дернулся глаз, но он сдержался, не позволяя себе рассмеяться.

— Это мы еще обсудим, — сказал он. — Когда вы вырастете.

Дирижабль «Вихрь» оторвался от земли, и Михаил смотрел в иллюминатор, как внизу проплывают горные хребты, покрытые снежными шапками, и редкие облака, похожие на клочья ваты, разбросанные небрежной рукой великана. Он не спал уже больше двух суток, но его тело, привыкшее к нагрузкам и лишениям, не протестовало — оно просто работало, как хорошо отлаженный механизм, который не знает, что такое отдых.

Сяо Мэй и Сяо Линь спали на диване напротив, укрытые одеялами, которые дал им капитан — грубыми, шерстяными, пахнущими машинным маслом и табаком. Их лица, бледные и изможденные, в свете газовых ламп казались восковыми, почти прозрачными, и только их зеленый свет, который пульсировал под кожей, напоминал о том, что они живы, что они сильны, что они — не обычные девочки, а целительницы, связанные с Михаилом узами клана, которые не разорвать даже смертью.

— Они крепкие, — сказал капитан Петр Ильич, заходя в салон и садясь в кресло напротив. В его руках была кружка с горячим чаем, и пар, поднимавшийся над ней, закручивался в причудливые спирали, которые тут же распадались от вибрации двигателей. — Девчонки как кремень. Не каждый взрослый выдержал бы такое.

— Они прошли хорошую школу, — ответил Михаил, не отрывая взгляда от девочек, и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих цену словам. — Их дед — трибун духа первой ступени. Он учил их не только магии, но и тому, как выживать, когда все против тебя.

— Трибун духа? — капитан присвистнул, и его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение стало удивленным. — Это же уровень выше архимагистра. Я слышал о таких только в легендах. Говорят, они могут горы сворачивать.

— Могут, — сказал Михаил, и в его голосе прозвучала та горечь, которая бывает у людей, знающих, что сила не всегда может защитить тех, кого ты любишь. — Но не тогда, когда у врага заложники. Он сдерживал себя, чтобы не навредить девочкам. И это чуть не стоило ему жизни.

— А вы, княжич? — спросил капитан, и в его голосе прозвучало любопытство, смешанное с осторожностью. — Вы кто по рангу? Я слышал, вы сдали на мастера в Перми, но после того, что я видел... вы не мастер.

— Я не мастер, — согласился Михаил, и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих себе цену. — Я архимагистр. По классификации гильдии — магистр второй ступени, но гильдейская классификация довольно упрощена. По меркам деда Сяо, я где-то в верхних границах архимагистра третьей ступени, с силой души почти под двести.

— Двести? — капитан побледнел, и его рука, сжимавшая кружку, дрогнула. — Это же... это же уровень, о котором в учебниках пишут как о теоретическом пределе.

— Предела нет, — ответил Михаил, и в его голосе прозвучала та уверенность, которая не знает сомнений. — Есть только потолки, которые мы сами себе ставим. Дед Сяо прожил шестьсот лет и до сих пор растет. Он говорит, что настоящая сила начинается там, где заканчиваются учебники.

— Мудрый человек, — заметил капитан, делая глоток чая. — Жаль, что я с ним не знаком.

— Есть возможность познакомиться, — сказал Михаил, и в его голосе прозвучала та уверенность, которая не знает сомнений. — Вы же наемники? Не военный курьер? Если я вас найму на ближайшие два года, причем не ограничиваю в принятии других наймов, но не далее, чем в сутках полета от моего местоположения? Стабильные пять тысяч в месяц и полная оплата транспортных расходов при перелетах меня или лиц, на которых я укажу?

— Это интересное предложение, я обсужу с командой, — капитан поднялся, поправил фуражку и направился к выходу. — Пойду в рубку. Скоро будем на месте. Ответ дам по прибытию.

Он вышел, и Михаил остался один. Он смотрел на девочек, слушал их дыхание, ровное и спокойное, и думал о том, как много они пережили за это время, пока их вели, били, унижали. Он знал, что такие травмы не проходят бесследно, что они остаются в душе навсегда, как шрамы на теле. Но он также знал, что девочки сильны, что они справятся, что они вырастут и станут теми, с кем придется считаться.

— Вы справитесь, — прошептал он. — А я помогу.

Когда девочки уснули, укрытые одеялами, Михаил вышел в рубку. Капитан сидел за штурвалом, и его лицо было спокойным, как у человека, который привык к долгим перелетам и знает, что все будет хорошо.

— Курс на Петербург? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Михаил. — В Пермскую губернию. В город Пермь.

— Понял, — кивнул капитан. — Чуть больше тридцати часов и будем там. Бункеровку проведем в Красноярске.

Михаил кивнул и вернулся в салон. Он сел в кресло у иллюминатора, закрыл глаза и попытался нащупать связь с дедом Сяо. Пустота откликнулась, но слабо — старик был далеко и, судя по всему, двигался быстро, уходя в ядро зоны, где связь прерывалась.

«Не ищи, — пришло мысленное сообщение, такое же спокойное, как голос деда. — Я жив. Я догоню. Но сначала закончу дела. Ты справился и вырос. Я даже горжусь».

Михаил хотел ответить, но сообщение оборвалось, и он почувствовал, как Пустота затихает, как будто старик ушел в ядро зоны, где связь прерывалась.

— Старый хитрец, — прошептал он.

И тут же пришло второе сообщение, короткое, как удар хлыста:

«И запомни, мальчик. Девочки — не женщины. Они — дети. Не позволяй им сближаться с мужчинами до двадцати одного года. Это касается и тебя, и твоей Насти. Если ты хочешь подняться выше трибуна духа — не касайся женщин до двадцати одного. Иначе останешься на ступени навсегда. Это закон Пустоты. Слишком многим я заплатил, не поверив в это. Не повторяй моих ошибок».

Михаил открыл рот, но не нашел слов. Он сидел, глядя в пустоту, и переваривал информацию. Дед Сяо, который прожил шестьсот лет, который уничтожал кланы и прятался от императоров, который вырастил внучек и научил их всему, что знал сам, — этот самый дед Сяо только что прочитал ему лекцию о целомудрии.

— Твою мать, — прошептал Михаил. — Ну и денек.

Он закрыл глаза и провел полную диагностику. Нейроинтерфейс отозвался мгновенно, выдав результаты, которые заставили его присвистнуть.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС (ПОСЛЕ СНЯТИЯ ОГРАНИЧЕНИЯ)]

Сила души: 189.3

Пропускная способность: 197.2%

Управление силой души: 181.4

Контроль Пустоты: 182.9

Физические характеристики):

Сила - 171.2

Ловкость - 174.5

Выносливость - 169.8

Восстановление - 165.3

Он смотрел на цифры и не верил своим глазам. Архимагистр третьей ступени? Или второй? По гильдейской классификации, которая учитывала только силу души, пропускную способность и контроль в неких пропорциях, он был где-то в верхних границах магистра второй ступени. Но гильдейская классификация была создана двести лет назад, и почему то не учитывала всех нюансов. Дед Сяо, который прожил шестьсот лет, знал больше. И Михаил доверял ему.

— Интересно, — сказал он себе. — Очень интересно.

Он провел диагностику девочек, пока они спали. Нейроинтерфейс выдал результаты, и он снова присвистнул.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС ОБЪЕКТОВ «СЯО МЭЙ» И «СЯО ЛИНЬ»]

Сяо Мэй:

Сила души: 86.4

Пропускная способность: 79.3%

Управление силой души: 74.1

Контроль Пустоты: 76.8

Физические характеристики: сила 75.2, ловкость 78.4, выносливость 73.9, восстановление 71.6

Сяо Линь:

Сила души: 84.7

Пропускная способность: 78.1%

Управление силой души: 73.4

Контроль Пустоты: 75.2

Физические характеристики: сила 74.8, ловкость 77.1, выносливость 73.2, восстановление 70.9

Магистры первой ступени. По классификации деда Сяо — твердые магистры, с хорошим контролем и управлением. Им было по десять лет. Десять. Он вспомнил себя в их возрасте — доходяга, который боялся теней в коридоре. И теперь он смотрел на этих девочек, которые пережили три дня плена, пыток, унижений, и они были сильнее, чем большинство взрослых магов, которых он знал.

Он подумал о Насте. О ее зеленом свете, который пульсировал ровно, спокойно. О том, как она на практике в госпитале подняла на ноги целую палату раненых рабочих после взрыва парового котла. О том, как ожоги исчезали на глазах, как люди, которые уже прощались с жизнью, открывали глаза и улыбались. Она стала магистром второй ступени, и сделала это буднично, элегантно, без пафоса. И ее отец, Павел Яковлев, пожинал плоды: репутация среди рабочих его заводов взлетела в небеса, потому что дочь хозяина лечила простых людей, не спрашивая, кто они и сколько у них денег.

Он усмехнулся, представив, как они втроем будут спорить о травах и лекарствах, как будут учить друг друга, как будут выносить ему мозг.

Он сидел у иллюминатора, смотрел на звезды, которые зажигались на небе, и думал. О том, как он попал в этот мир, как выжил, как вырос. О том, что внутри него живут два человека — старый полковник, который привык к приказам и иерархии, и подросток, который хочет бунтовать, смеяться, жить. В последнее время он часто «выпускал на волю» этого подростка. Особенно с близняшками и Настей. Они не боялись его колких шуток, его цинизма, его иногда неуместного юмора. Они смеялись, и это было так легко, так естественно, что он забывал о том, кто он на самом деле.

— Ты странный, — сказала ему однажды Настя. — Ты говоришь как старик, а шутишь как мальчишка.

— Я многогранный, — ответил он тогда.

— Ты сложный, — поправила она. – не такой как другие.

— Это почти одно и то же, — сказал он.

Она не спорила.

Сейчас, глядя на спящих девочек, он чувствовал, как этот подросток внутри него просыпается. Ему хотелось рассказать им анекдот, который он помнил из прошлой жизни. Про Вовочку и учительницу. Но он сдержался. Не время. Не место.

— Потом, — сказал он себе. — Все потом.

Он подозревал, что враги деда Сяо не отступят. Они проиграли первую схватку, и будут продолжать охоту. На деда, на девочек, на него. Он стал мишенью, и это было не просто неприятно — это было опасно.

— Значит, будем готовиться, — сказал он.

Он провел рукой по негаторам, которые висели на запястьях, и почувствовал, как Пустота внутри сжимается, становится меньше, тише. Он мог снять их в любой момент, но не хотел. Пока не хотел. Сейчас они снижали его силу до магистра второй ступени. И всю мощь пустоты стало легко контролировать. Пока девчонки спали, Михаил решил провести ревизию своих техник. Нейроинтерфейс выдал полный список, и он с удивлением обнаружил, что некоторые из них перешагнули порог «серебра» и приблизились к «золоту».

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: ТЕХНИКИ ПУСТОТЫ (ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ)]

Щит Пустоты: 31.2 (серебро) → 39.8 (серебро, пик)

— Специализация «Стена»: 11.8 → 19.1

— Специализация «Рикошет»: 9.4 → 10.7

Пустотная стрела: 32.8 (серебро) → 41.2 (золото, начальный)

— Специализация «Копье»: 13.2 → 20.9

— Специализация «Град»: 9.6→ 10.3

Пустотный поток: 30.5 (серебро) → 38.4 (серебро, пик)

— Специализация «Лавина»: 8.5 → 12.1

— Специализация «Змей»: 12 → 16.3

Клинок Пустоты: 31.4 (серебро) → 40.2 (золото, начальный)

— Специализация «Рассекатель»: 21.4 → 30.2

Доспех духа: 9.1 (железо) → 24.2 (бронза)

Щит-клинок: 6.8 (железо) → 21.5 (бронза)

Падение метеора (совместная): 7.2 (железо) → 25.3 (бронза)

Исцеление Пустотой: 6.0 (железо) →19.8 (сталь)

Он смотрел на цифры и чувствовал, как Пустота внутри откликается, как техники, которые он учил годами, наконец становятся частью его, как дыхание. Пустотная стрела достигла золота — начального, не пикового, но все же. Это значило, что теперь его стрела была как снаряд морской пушки. Двести пять миллиметров, весом под полтонны, который оставлял после себя только воронку и тишину.

— Неплохо, — сказал он себе. — Совсем неплохо.

Он вспомнил, как начинал — с жалких искр, которые гасли в метре от руки. Как учился у Игнатия, у старика, у книг. Как падал, вставал, падал снова. И теперь он здесь.

Он провел диагностику навыков, которые использовал в бою. Нейроинтерфейс выдал список, и он отметил те, которые требовали доработки.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: навыки]

Стрельба с двух рук (Ганфайтер): 16.2 (сталь) → 28.7 (бронза)

Снайперская стрельба: 14.1 (сталь) → 26.3 (сталь)

Обоерукий боец: 21.2 (бронза) → 29.7 (бронза, пик)

Мечник-маг: 22.3 (бронза) → 29.8 (бронза, пик)

Конструктор техник Пустоты: 24.8 (бронза) → 31.4 (серебро)

Специализация «Слияние»: 12.1 (сталь) → 26.8 (бронза)

Он понял, что его ходовые навыки — стрельба с двух рук, фехтование двумя клинками — достигли бронзы и пика бронзы. Это был уровень хорошего магистра, но не архимагистра. Ему нужно было расти дальше.

— Золото, — прошептал он. — Все техники должны быть золотыми.

Но он знал, что это потребует времени. И практики. И битв. И, возможно, жертв. Много, много, и того и другого.

Дирижабль «Вихрь» летел на запад, и под ним проплывали горы, степи, реки, города. Михаил смотрел на карту, разложенную на столике, и считал километры. От границы черной зоны Цинхай до Перми было около четырех тысяч километров. При скорости дирижабля в сто двадцать километров в час, полет должен был занять около тридцати трех часов. С учетом промежуточных остановок для дозаправки и смены экипажа — около полутора суток.

Он не спал. Он сидел у иллюминатора, смотрел на звезды, и думал. О девочках, о Насте, о деде Сяо. О том, что будет дальше. И, как он будет учить их, чтобы смогли уничтожить врага сами.

На втором часу полета Сяо Мэй проснулась. Она села на диване, и ее зеленые глаза, все еще красные от слез, смотрели на Михаила с доверием, которое он не знал, заслужил ли.

— Ты не спишь, — сказала она.

— Не сплю, — ответил он.

— Ты устал, — сказала она.

— Немного, — согласился он. — Но это не важно.

— Важно, — сказала она. — Дедушка говорил, что отдых — это тоже работа. Если не отдыхать, можно сломаться.

— Мудрый человек, — заметил Михаил. – только это не та усталость.

— Дедушка мудр, — согласилась Сяо Мэй. — Поэтому он еще жив.

Она подошла к нему, села рядом, и он почувствовал, как ее зеленый свет переплетается с его Пустотой, как узы клана согревают их обоих. За иллюминатором проплывали облака, и звезды, яркие, холодные, смотрели на них с высоты.

— Расскажи о Насте, — попросила Сяо Мэй.

— О Насте? — переспросил Михаил.

— Да, — кивнула она. — Ты говорил, что она красивая. И добрая. И сильная. Расскажи еще.

— Она... — начал Михаил, и в его голосе прозвучала та теплота, которая бывает у людей, говорящих о тех, кого любят. — Она рыжая. Волосы у нее как огонь. И глаза зеленые, как трава весной. И веснушки. Много веснушек. Она смеется, когда я говорю, что она похожа на лису.

— А ты любишь ее? — спросила Сяо Мэй.

— Наверное, — ответил Михаил, и это было правдой.

— Определись, — сказала Сяо Мэй. — В отношениях ничего не подразумевается, все надо озвучить. В конце концов, почему не поговорить о будущем с любимым человеком?

— Ты у меня тоже маленький мудрец, — улыбнулся Михаил. — Хорошо.

Они снова замолчали. Сяо Мэй закрыла глаза и уснула, прислонившись к его плечу. Михаил смотрел на нее, на ее спокойное лицо, на ее зеленый свет, и думал о том, что эта девочка, которая пережила плен, пытки и унижения, все еще верит в добро. Все еще верит в него.

— Я не подведу, — прошептал он.

Глава 3. Снова встречи

Дирижабль «Вихрь» приземлился в Перми через тридцать три часа после вылета. Утро было серым, как и всегда в этом городе, и ветер, холодный и сырой, дул с Камы, неся запах воды, рыбы и сырой земли. Михаил разбудил девочек, и они, сонные, взъерошенные, смотрели на него с доверием, которое он не знал, заслужил ли.

— Мы прилетели? — спросила Сяо Мэй, и ее голос, хотя и хриплый, уже не дрожал.

— Прилетели, — ответил Михаил. — Это Пермь.

— Город на реке? — спросила Сяо Линь, вспоминая карты, которые учила с дедом.

— Он самый, — подтвердил Михаил. — И теперь ваш дом.

— А дедушка? — спросила Сяо Мэй, и в ее голосе прозвучала та детская надежда, которая не знает сомнений.

— Дедушка будет позже, — ответил Михаил. — Когда закончит свои дела. Он сказал, что догонит.

Они кивнули и не стали спрашивать больше. Они знали, что дед не обманет, что он придет, что он всегда приходит, когда они в нем нуждаются.

Капитан Петр Ильич попрощался с ними у трапа, и Михаил сунул ему в руку еще тысячу империалов — премию за то, что дождался, за то, что рисковал, за то, что не бросил.

— Мы сейчас в Питер смотаемся, — сказал капитан, пряча деньги, и в его голосе прозвучала та теплая, почти отеческая нотка, которая бывает у людей, привыкших к морю и небу. — Надо утрясти вопросы с уже принятыми заказами. И через неделю, если вы не передумали, мы в вашем распоряжении.

— Рад это слышать, — ответил Михаил. — Скинете маготелеграмму.

Он взял девочек за руки и повел их к экипажу, который уже ждал у ворот. Лошади, крупные, вороные, били копытами, высекая искры из брусчатки, и пар, вырывавшийся из их ноздрей, таял в холодном утреннем воздухе.

— Ты нас не бросишь? — спросила Сяо Линь, и ее пальцы, тонкие, дрожащие, сжали его ладонь с такой силой, будто она боялась, что он растворится в воздухе.

— Глупенькая, — ответил Михаил. — Я же обещал.

— Ты много обещаешь, — заметила Сяо Мэй, и в ее голосе мелькнула та легкая, едва уловимая усмешка, которая была ее защитой от неловких вопросов.

— Разве я их не выполнял? — удивился он. — Обещания — это просто слова. Дела — это поступки. Я предпочитаю поступки.

Они сели в экипаж, и лошади тронулись. Колеса застучали по мостовой, и Михаил смотрел в окно, как проплывают дома, лавки, церкви — знакомые, родные, уютные. Пермь просыпалась: открывались ставни, зажигались огни в окнах, торговцы выкрикивали товар, и этот шум, такой живой, такой обычный, был как бальзам на душу.

— Домой, — сказал Михаил, и это слово прозвучало так правильно, что у него защемило сердце.

— А где ты живешь? — спросила Сяо Мэй.

— У Яковлевых, — ответил Михаил. — Это семья новой аристократии. В том смысле, что не брезгуют заняться торговлей и промышленностью. Павел Иванович — мой деловой партнер. Его дочь, Настя, — тоже целительница. Она будет рада с вами познакомиться.

— Настя, — повторила Сяо Линь, пробуя имя на вкус. — Ты рассказывал о ней. Говорил, что она красивая.

— Она красивая, — согласился Михаил. — И добрая. И сильная. Вы подружитесь.

— А если нет? — спросила Сяо Мэй, и в ее голосе прозвучала та детская ревность, которая бывает у людей, привыкших быть единственными.

— Подружитесь, — твердо сказал Михаил. — Я вас познакомлю, и вы подружитесь. У вас много общего. Вы — целительницы. Вы — часть клана. Вы — сестры.

— Сестры? — переспросила Сяо Линь, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.

— Сестры, — подтвердил Михаил. — Не по крови, а по Пустоте. Но это не менее важно.

Девочки переглянулись, и в их взглядах мелькнуло то, что он не мог прочитать — может быть, согласие, может быть, сомнение, может быть, надежда.

— Хорошо, — сказали они в унисон. — Мы попробуем.

Экипаж остановился у ворот особняка, и Михаил вышел первым, помогая девочкам спуститься. Сяо Мэй и Сяо Линь смотрели на дом, на его высокие окна, на чугунные ворота, на медные дверные ручки, и в их глазах было то любопытство, которое бывает у людей, впервые попавших в незнакомое место.

— Большой дом, — сказала Сяо Мэй.

— Красивый, — добавила Сяо Линь.

— Это дом Яковлевых, — сказал Михаил. — Теперь и ваш дом.

Он открыл дверь, и они вошли. В холле было тепло, пахло деревом и цветами, и где-то вдалеке слышались голоса — Агафья Тихоновна командовала прислугой, и ее голос, звонкий и властный, разносился по всему дому.

— Мы приехали, — сказал Михаил, и Агафья Тихоновна, услышав его, выбежала из кухни, вытирая руки о передник.

— Мишенька! — закричала она, бросаясь к нему. — А мы уж думали, что ты не вернешься! Павел Иванович извелся весь, Настенька места себе не находила!

— Вернулся, — ответил Михаил, обнимая ее. — И не один. Это Сяо Мэй и Сяо Линь. Мои сестры. Приютите нас?

Агафья Тихоновна посмотрела на девочек, и ее лицо, обычно строгое, смягчилось.

— Сестры, говоришь? — спросила она. — Ну что ж, сестры так сестры. Проходите, деточки, я сейчас вам комнаты приготовлю. Будете как у Христа за пазухой.

— Благодарим вас, госпожа Агафья Тихоновна, — сказали девочки хором и низко поклонились, в их голосах прозвучала та вежливая учтивость, которой их научил дед.

— Какие… Интересные, — умилилась Агафья Тихоновна. — Ай да молодцы.

Она повела их наверх, а Михаил прошел в кабинет Павла Ивановича. Купец сидел за столом, разбирал бумаги, и его лицо, обычно спокойное, сейчас было напряженным.

— Ты вернулся, — сказал он, поднимая голову, и в его голосе не было вопроса — только констатация факта.

— Только с дирижабля, — ответил Михаил, садясь напротив. — И привез девочек. Они пока будут жить здесь.

— Меня уведомили, — кивнул Павел Иванович. — Долгоруков прислал маготелеграмму. Сообщал, чтобы я подготовил комнаты. Ты бы предупредил, а то пришлось держать экипаж в воздушной гавани на всякий случай последние три дня.

— Да как то вообще времени не было этим заниматься. И так бы добрался. Как у Вас дела? Как Настя? — спросил Михаил.

— Настя? — Павел Иванович усмехнулся. — Настя стала магистром второй ступени. Подняла на ноги целую палату раненых и обожженных после взрыва парового котла. Рабочие ее теперь чуть ли не святой почитают.

— Мне сообщили, — сказал Михаил. — И я чувствовал ее радость в тот момент.

— Ты чувствовал? — Павел Иванович поднял бровь.

— Узы клана, — ответил Михаил. — Мы связаны. Я чувствую, когда ей больно, когда она радуется, когда она в нетерпении или гневается.

— Странная у вас связь, — заметил Павел Иванович.

— Необычная, да, — согласился Михаил. — Только вот и Настя чувствует тоже, пусть приглушенно, но чувствует. А это может вызвать проблемы. Надеюсь Дед Сяо их сможет решить, когда прибудет.

Они замолчали. За окном шумел ветер, и в кабинете было тихо.

— Что теперь? — спросил Павел Иванович.

— Адаптация, знакомства, — протянул Михаил, — девочки должны притереться друг к другу. Мы еще получим кучу головной боли, но есть и хорошие новости – три целителя магистра. Которые будут становиться сильнее.

— Сильнее? — Павел Иванович покачал головой. — Вы и так сильнее, чем кто-либо в этой губернии.

— На самом деле все несколько иначе, — сказал Михаил. — Сильных людей и здесь хватает, только они не всех оповещают об этом. Просто девочки – мишень, и вы тоже в зоне риска. Поэтому надо искать защитников. Я посмотрю что можно сделать.

— А что Империя? — спросил Павел Иванович. — Долгоруков? Если к ним обратиться…

— Помогут, — ответил Михаил. — Но не просто так. У всего есть цена. И я не хочу платить больше, чем должен сейчас.

— Ты циник, Миша, — сказал Павел Иванович.

— Я прагматик, — ответил Михаил. — И это разные вещи.

Он поднялся, кивнул и вышел.

Настя стояла в саду, у старой скамейки под дубом, и ее рыжие волосы, распущенные, горели на солнце, как огонь. Она была в длинном платье, сшитом из тонкой шерсти, и ее лицо, спокойное и задумчивое, осветилось, когда она увидела Михаила.

— Ты вернулся, — сказала она, и в ее голосе не было вопроса — только облегчение.

— Были сомнения? — улыбнулся он, подходя ближе.

— Я… почувствовала, — сказала она. — Три дня назад. Мне стало страшно. Я думала, что ты умер.

— Я не умер, — ответил Михаил. — Я просто... был в сильной ярости.

— А девочки? — спросила Настя. — Как они? Меня этот их плачущий зов заставил проснуться в холодном поту.

— Я их привез, — кивнул Михаил. — Агафья Тихоновна устраивает их в комнатах. Они очень устали, а она их заболтает, накормит и спать уложит.

— Я хочу познакомиться с ними, — сказала Настя.

— Познакомишься, — ответил Михаил. — Завтра. Сейчас им нужно отдохнуть.

Она кивнула и подошла ближе, взяла его за руку. Ее ладонь была теплой, мягкой, и он почувствовал, как ее зеленый свет переплетается с его Пустотой, как узы клана согревают их обоих.

— Ты изменился, — сказала она.

— Совсем? — ответил он.

— Ты стал старше, — поправила она. — Не телом — душой.

— Может быть, — согласился он. – Может быть.

Они стояли в саду, и ветер, теплый и ласковый, играл с их волосами. Где-то вдалеке запела птица, и ее голос, высокий, звонкий, был похож на песню, которую поют на рассвете.

— Я очень скучала, — пожаловалась Настя.

— Я тоже, — ответил Михаил.

— Ты надолго? — спросила она.

— Пока на неделю, — ответил он. — Нанял на пару лет курьерский дирижабль, они через неделю сдадут старые фрахты и прилетят за мной.

— Опять В Петербург? — она возмутилась. — Зачем?

— Учиться, — ответил Михаил. — Еще больше полутора лет в школе, а потом мы с тобой отправимся в Академию.

— И я? — спросила она, и в ее голосе прозвучала та детская обида, которая бывает у людей, боящихся быть покинутыми.

— Ты поедешь туда со мной, — сказал Михаил. — Ты — часть клана. Ты будешь учиться в Академии.

— Обещаешь? — она округлила глаза.

— Пфф, — подтвердил Михаил. — Ты станешь великим целителем. Я в этом уверен.

Она улыбнулась, и в ее глазах зажглись звезды.

— Я верю тебе, — сказала она.

— И правильно, — ответил он.

Она поцеловала его в щеку, и он почувствовал, как ее губы, теплые и мягкие, касаются его кожи. Потом она повернулась и со смехом скрылась в доме.

Михаил остался один. Он смотрел на звезды, которые зажигались на небе, и думал о том, что скоро, очень скоро, начнется новая жизнь. Не та, которую он планировал, но не менее интересная, в чем то непредсказуемая, но только его.

— Поживем — увидим, — сказал он, и ветер унес его слова в ночь.

Глава 4. Петербург. Спецслужбы и биржа найма

Дирижабль «Вихрь» мягко покачивался на утренних воздушных потоках, заходя на посадку над Петербургом, и Михаил, стоя у иллюминатора, в который уже раз смотрел на проплывающие внизу шпили, купола и трубы, поймал себя на мысли, что этот город, несмотря на всю свою имперскую помпезность, начинал казаться ему почти родным. Не тем родным, которое возникает от долгого проживания в одном месте, а тем, которое рождается из понимания, что именно здесь сосредоточены нити, управляющие огромной страной, и что эти нити, как бы их ни дергали, тянутся в конечном счете к нему, к его судьбе, к его решениям. За время, прошедшее после памятного разговора с Павлом Ивановичем в Перми, он успел не только хорошо отдохнуть, но и переосмыслить многое из того, что произошло в Китае, и теперь, приближаясь к столице, чувствовал не столько тревогу, сколько холодное, почти профессиональное любопытство человека, который собирается зайти в клетку с хищниками, но при этом знает, где находится выход и как им воспользоваться.

Петербург, раскинувшийся внизу, был городом контрастов, городом, где старина и новизна сплетались в причудливый узор, который мог понять только тот, кто жил здесь достаточно долго, чтобы привыкнуть к этому хаосу. В лучах утреннего солнца, пробивавшегося сквозь редкие облака, блестели золотые купола Исаакиевского собора и шпиль крепости святых Петра и Павла, напоминая о том, что Империя держится не только на штыках и магии, но и на вере, на той самой вере, которая когда-то привела Рюриковичей к власти и удерживала их на престоле уже тысячу лет. Рядом с этими древними символами власти, однако, возвышались мачты причаливания дирижаблей — огромные металлические конструкции, уходящие в небо на сотни метров, покрытые сеткой тросов и блоков, на которых висели серебристые корпуса воздушных кораблей. Эти мачты, напоминавшие скелеты гигантских динозавров, были символом новой эпохи — эпохи, когда человек, наконец, начал покорять небо, пусть и с помощью газа, намного легче воздуха, и паровых машин, которые гудели, дышали и пыхтели, как живые существа, как истинные пьяницы, употребляя все что горит.

Между этими мачтами, как огромные рыбы в аквариуме, медленно проплывали дирижабли разных размеров и назначений. Были здесь и грузовые гиганты, с раздутыми боками и гондолами, похожими на плавучие дома, и пассажирские лайнеры, с застекленными палубами и медными поручнями, блестевшими на солнце, и маленькие почтовые суда, юркие и быстрые, сновавшие между большими кораблями, как стайки рыб, и военные крейсера, с орудийными башнями и броней, которая даже на расстоянии внушала уважение. Все это двигалось, гудело, громыхало, и в этом хаосе была своя гармония, свой порядок, который могли нарушить только стихия или человеческая глупость.

— Город, — сказал капитан Петр Ильич, выходя из рубки и вставая рядом с Михаилом, — он как живой. Дышит, кашляет, иногда чихает. Но если его не трогать, он даже ласковым бывает.

— Согласен, — ответил Михаил, не оборачиваясь. — Я здесь родился.

— Сейчас это будет другой город, — капитан покачал головой, и в его голосе прозвучала та мягкая, почти отеческая нотка, которая иногда прорывалась в его речи, когда он говорил о вещах, которые знал и любил. — Вы, княжич, тогда были мальчишкой. А теперь — сильный мужчина, который не боится отстаивать свое.

— Мужчина, — повторил Михаил, и в его голосе прозвучала легкая усмешка. — Это громко сказано. Скорее, подросток, который научился стрелять раньше, чем целоваться.

— Это в наше время даже полезно, — заметил капитан, поправляя фуражку. — Целоваться и стрелять одновременно тоже можно, но это уже высший пилотаж.

Михаил не ответил, и они замолчали, глядя на город, который приближался с каждой секундой.

«Вихрь» начал снижение, и теперь уже можно было разглядеть не только общие очертания, но и детали. На улицах, которые просматривались между домами, двигались экипажи, но не только конные — здесь были и паровые кареты, с медными котлами, торчащими сзади, и блестящими бронзовыми деталями, которые отражали солнечный свет, ослепляя прохожих. Эти кареты, которые местные называли «паромобилями», были еще редки и дороги, но их количество росло с каждым годом, и они становились таким же символом новой эпохи, как дирижабли и мачты причаливания. Они пыхтели, дымили, иногда чихали, но двигались — двигались быстрее лошадей и не требовали отдыха.

— Смотрите, княжич, — сказал капитан, указывая на одну из таких карет, — это же новый «Блиц» от завода Нобеля. Говорят, он разгоняется до сорока верст в час. А вы говорите — техника не развивается.

— Я не говорил, — ответил Михаил. — Я говорил, что развитие техники должно быть разумным. Нельзя строить паровые кареты, если у вас нет дорог, по которым они могут ездить.

— Дороги будут, — уверенно сказал капитан. — Просто, зачем хорошие дороги, если лошадь с телегой и по проселкам пройдет.

- Тут не поспоришь, - согласился Михаил. – Что то не видно железных дорог…

- Это кто же будет дороги из железа делать? – искренне удивился Петр Ильич. – Это же деньги в землю закапывать. Хорошего железа даже на дирижабли не хватает.

- Действительно… - в странном состоянии протянул Михаил, и задумался. Он действительно не встречал в этом мире упоминаний про поезда и железные дороги. Вообще, нигде, напрочь. И… не обратил на это внимания. Доступные воздушные перевозки не дали появиться такому транспорту. «Охренеть», вот это я «прогрессор».

Дирижабль коснулся посадочной площадки, и трап с легким шипением опустился на бетон. Михаил вышел первым, огляделся. Вокруг, на причальных мачтах, висели дирижабли, и их тени падали на землю, создавая причудливый узор из света и тьмы. Где-то вдалеке слышались крики грузчиков, звон металла и гул двигателей — обычный утренний шум воздушной гавани, такой же привычный, как шум прибоя или шум дождя.

Капитан Петр Ильич попрощался с ним, сказав, что будет ждать у дирижабля, и Михаил, кивнув, направился к выходу из ангара.

Долгоруков стоял у выхода из ангара, опираясь на трость, и его лицо, несмотря на ранний час, было спокойным и собранным, как у человека, который давно привык к бессонным ночам и неожиданным вызовам. Рядом с ним, чуть позади, замерли двое гвардейцев в штатском, но с той особой выправкой, которая выдает военных с первого взгляда. Они стояли неподвижно, как статуи, и только их глаза, внимательные и цепкие, следили за каждым движением вокруг.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — сказал Михаил, подходя и протягивая руку.

— Здравствуй, княжич, — ответил Долгоруков, пожимая ее, и в его рукопожатии, как всегда, чувствовалась сталь. — Я вижу, ты не терял времени даром. Девочек привез?

— Привез, — кивнул Михаил. — Они в Перми, у Яковлевых. Пока, там им будет безопасно.

— Разобрался — это хорошо, — усмехнулся Долгоруков, и в его усмешке, как всегда, было что-то, похожее на горечь. — Но пока тебя подстрахую. Я отдал распоряжение усилить охрану особняка. С людьми из моей личной гвардии. Теперь о главном. Ты просил нанять наемников. Не ниже магистра первой ступени. Это для того, о чем я думаю?

— Если вы думаете, что в качестве охраны - думаете правильно, — ответил Михаил, глядя ему прямо в глаза, и в его голосе прозвучала та сталь, которая была ему так же привычна, как умение дышать, — боюсь враги деда Сяо, кто бы они ни были, не остановятся. Они уже охотятся на девочек, на меня, и, как следствие, на всех, кто связан с нами. Мне нужны люди, способные защитить тех, кто со мной связан в Перми в мое отсутствие. И нужны они прямо сейчас.

— Прямо сейчас не получится, — покачал головой Долгоруков, и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их слово — закон. — Но я сведу тебя с нужными людьми. Сегодня. Однако прежде чем мы проедем на биржу найма, у меня к тебе разговор.

— Я слушаю, — сказал Михаил, хотя внутренне приготовился к чему-то долгому и нудному, к чему-то, что потребует от него не только внимания, но и терпения, которого у него, если честно, было не так много.

— Великий князь Сергей Владимирович, — начал Долгоруков, и его голос стал официальным, почти казенным, как у человека, который зачитывает приказ, — хочет видеть тебя. Аудиенция назначена на завтра. Будь готов.

— К чему? — спросил Михаил, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство, смешанное с легкой тревогой.

— К тому, что он будет задавать вопросы. Много вопросов. И отвечать на них нужно будет так, чтобы он не усомнился в твоей лояльности. Но и не так, чтобы он подумал, что ты слепой исполнитель.

— Понимаю, — кивнул Михаил, и в его голове уже начали прокручиваться возможные варианты ответов, варианты, которые должны были удовлетворить и великого князя, и его собственную совесть, которая, как он ни старался, иногда все же просыпалась.

Долгоруков помолчал, потом добавил, понизив голос:

— Ты должен знать, что в Империи существует несколько структур, занимающихся как ты понимаешь, разведкой и контрразведкой. Их шесть. Жандармерия, Охрана Короны, Зарубежная разведка, Охрана режима, Дипломатическая разведка и Промышленная разведка. Каждая из них подчиняется разным великим князьям. Каждая имеет свои задачи, свои методы и, что немаловажно, свои бюджеты.

Михаил присвистнул, и в этом свисте, коротком и резком, было не удивление — скорее, подтверждение того, что он и так подозревал. Это было не просто много — это было нонсенс. Шесть служб, которые дублировали друг друга, конкурировали между собой и, вероятно, тратили огромные средства на то, чтобы следить не столько за внешним врагом, сколько за коллегами. Он вспомнил свою прошлую жизнь, вспомнил, как в его родной стране войны спецслужб не доводили до чего то хорошего. Да и в любой другой стране тоже.

— А зачем столько? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение, которое, впрочем, было лишь наполовину настоящим. — Зарубежную, Дипломатическую и Промышленную разведку можно было бы свести в одну с тремя отделами. Так же, как Охрану Короны с Охраной Режима.

Долгоруков усмехнулся, и в этой усмешке было что-то, похожее на горечь, на ту самую горечь, которая накапливается у людей, которые видят проблему, но не могут ее решить.

— Это умаление чести великих князей, которые эти службы возглавляют, — ответил он. — Каждый из них считает, что его служба — самая важная, что именно она должна получать больше всех денег и иметь доступ ко всей информации. И никто из них не хочет уступать.

— А что Император? — спросил Михаил. — Он не может их приструнить?

— Император, — Долгоруков покачал головой, и в его голосе прозвучала та усталость, которая бывает у людей, которые долго борются с ветряными мельницами, — занят другими делами. А великие князья — его родственники. Он не хочет с ними ссориться.

Михаил слушал и думал. Он думал о том, что эта система, построенная на амбициях родственников, на дублировании функций, на коррупции, прикрытой лозунгами о «чести» и «независимости», напоминала ему то, что он знал из своей прошлой жизни. Там, в его мире, Романовы, еще до революции, тоже плодили ведомства, которые конкурировали между собой, мешали друг другу и в конечном счете ослабляли государство. И вот теперь Рюриковичи, которые правили уже тысячу лет, наступали на те же грабли. Примерно в то же историческое время. Михаил покачал головой. Он не мог сказать Долгорукову, что знает, как это заканчивается, да тот, наверное и сам догадывается, просто не осознает кошмар ситуации.

— Ладно, — сказал Князь, и в его голосе прозвучала та спокойная, деловая нотка, которая означала, что разговор окончен. — Оставим эти разговоры. Гонец от биржи найма уже вернулся. Нас ждут.

— Идем, — ответил Михаил, и они направились к выходу из ангара.

На улице их ждал экипаж — не конный, а паровой, с медным котлом, торчащим сзади, и блестящими бронзовыми деталями, которые отражали солнечный свет, начищенные так, что отражали прохожих. Михаил сел внутрь, и экипаж тронулся, мягко покачиваясь на неровностях мостовой.

— Ваше сиятельство, — сказал он, когда экипаж свернул на Невский проспект, — а вы не думали, что рано или поздно эта система рухнет? Сама по себе, без внешнего вмешательства?

— Думал, — ответил Долгоруков. — И не раз. Но что я могу изменить? Я — генерал, а не император.

— Вы можете подсказать, — сказал Михаил. — И, насколько я знаю, к вашим советам прислушиваются.

— Прислушиваются, — кивнул Долгоруков. — Но не всегда следуют.

Они замолчали, и Михаил смотрел в окно, на проплывающие мимо особняки, дворцы, казармы. Петербург жил своей жизнью, не подозревая, что в одном из экипажей два человека, которые знают о его слабостях больше, чем многие из тех, кто этими слабостями пользуются.

Экипаж остановился у высокого здания с колоннами и вывеской «Биржа найма. Лицензия Имперской гвардии». Это было массивное сооружение из серого гранита, с огромными окнами, за которыми угадывались просторные залы, и с бронзовыми дверями, на которых были выгравированы гербы всех великих княжеств Империи. Над входом, на металлическом кронштейне, висел дирижабль — не настоящий, конечно, а модель, но модель, выполненная с такой точностью, что казалось, он вот-вот оторвется и улетит.

— Что ж, — ответил Михаил, выходя из экипажа, — посмотрим, какие кандидаты у нас есть.

Он вышел из экипажа, и ветер, холодный и сырой, ударил в лицо, напоминая, что Петербург не прощает расслабленности. Михаил поправил воротник куртки и шагнул вперед, к бронзовым дверям, за которыми его ждал новый разговор, новые открытия и, возможно, новые разочарования.

Долгоруков шел рядом, и его трость, которой он, казалось, почти не пользовался, ритмично постукивала по брусчатке, отбивая какой-то свой, только ему известный ритм. Гвардейцы следовали за ними, держась на расстоянии, но готовые в любой момент вмешаться.

— Вы когда-нибудь нанимали наемников, княжич? — спросил Долгоруков, когда они подошли к дверям.

— Нет, — ответил Михаил. — Но я нанимал людей на работу. На заводы, на фабрики. Думаю, принцип тот же. Нужно смотреть не на дипломы, а на глаза.

— На глаза? — Долгоруков усмехнулся. — Это интересно. И что же вы видите в глазах?

— Умение слушать, — ответил Михаил. — Умение подчиняться. И умение не задавать лишних вопросов.

— А если они будут задавать лишние вопросы?

— Тогда они не нужны, — сказал Михаил. — Все что нужно им расскажут. А вот лишние вопросы — это лишние проблемы. А лишние проблемы — это лишние трупы.

— Это цинично, княжич, — заметил Долгоруков, но в его голосе не было осуждения.

— Это практично, — ответил Михаил. — А практика – критерий истины.

Они вошли в здание, и их встретил запах старого дерева, табака и пота. Внутри было многолюдно — мужчины в сюртуках и полувоенной форме, женщины в длинных платьях и с амулетами на шеях, все они говорили, спорили, жестикулировали, и этот шум, такой живой, такой настоящий, был как напоминание о том, что мир вращается, что жизнь продолжается, что есть еще люди, которые не подозревают о проблемах, которые несут черные зоны, и, слава богу, что не подозревают.

Долгоруков провел его в отдельный кабинет, где их уже ждали. Там, за большим столом из красного дерева, сидели трое — двое мужчин и женщина, все в строгих костюмах, с цветными знаками на груди.

— Князь Долгоруков, — сказала женщина, поднимаясь, и в ее голосе прозвучало уважение, смешанное с любопытством. — Мы рады вас видеть. А это, вероятно, тот самый молодой человек, о котором вы говорили?

— Он самый, — ответил Долгоруков. — Княжич Воронцов-Дашков. Ему нужны наемники. Не ниже магистра первой ступени. С опытом работы в зоне и с людьми.

— Мы поняли, — кивнула женщина. — У нас есть несколько кандидатов. Можете ознакомиться.

Она протянула Михаилу папку, и он, взяв ее, начал листать.

— Интересно, — протянул он, — очень интересно.

Глава 5. Петербург. Биржа найма

Папка, которую женщина — ее звали госпожа Рыбкина, старший инспектор биржи, — протянула Михаилу, оказалась увесистой, сшитой из темно-синей кожи, с тисненым гербом Империи на обложке и медными уголками, которые от времени покрылись благородной патиной, похожей на морскую зелень. Внутри, на плотных листах бумаги, пахнущих чернилами и типографской краской, были вклеены фотографии, анкеты, рекомендации, отчеты о выполненных заданиях и даже, что было особенно любопытно, психологические портреты кандидатов, составленные, вероятно, штатными аналитиками биржи. Михаил перелистывал страницу за страницей, и его взгляд, привыкший к сухим донесениям и лаконичным формулировкам, цеплялся за детали, которые могли бы ускользнуть от постороннего глаза, за те едва уловимые нюансы, что отличают профессионального убийцу от кабинетного стратега.

Первые несколько кандидатов были, что называется, «классическими» наемниками — бывшие офицеры гвардии, магистры второй-третьей ступени, с идеальными рекомендациями, безупречной дисциплиной и, как отметил про себя Михаил, совершенно предсказуемым поведением. Такие люди хороши для охраны складов или сопровождения обозов, но не для того, чтобы противостоять неизвестному врагу, который может появиться в любой момент и с любой стороны. Они будут действовать по уставу, а устав, как известно, не всегда работает против тех, кто устав игнорирует, кто привык к хаосу и асимметричным угрозам. В их глазах, даже на черно-белых фотографиях, читалась та спокойная уверенность, которая рождается от долгой и безупречной службы, но отсутствовал тот холодный, расчетливый блеск, который появляется у людей, переживших настоящую войну, а не просто присутствовавших на ней.

— Эти не подойдут, — сказал Михаил, откладывая первые пять досье в сторону. — Слишком правильные. Они будут ждать приказа, а не действовать по обстановке. С такими ребятами можно стоять в карауле у дворца, но не противостоять охотникам, которые не знают пощады и умеют ждать.

— Вы ищете не исполнителей, а инициативных? — спросила госпожа Рыбкина, и в ее голосе прозвучало легкое удивление, смешанное с профессиональным интересом. Она привыкла к тому, что клиенты требовали послушания и надежности, а здесь перед ней был юноша, который искал нечто иное.

— Я ищу тех, кто умеет думать, — ответил Михаил, не поднимая головы, и его пальцы продолжали переворачивать страницы, шуршащие, как осенние листья. — И тех, кто не боится принимать решения. Потому что в критической ситуации у них не будет времени бегать за разрешением. Они должны будут действовать сами, и цена ошибки — чья-то жизнь. Моя жизнь. Или моих близких.

Он продолжал листать. Были здесь и одиночки — магистры первой ступени, предпочитавшие работать в одиночку или в паре. У них были впечатляющие послужные списки, за плечами — десятки выполнений заданий, но Михаил знал, что один маг, даже очень сильный, не сможет прикрыть все направления. Ему нужна была группа. Сплоченная, сработанная, готовая к любой неожиданности. Группа, где каждый знает маневры другого не хуже собственного дыхания.

— А это кто? — спросил он, останавливаясь на странице, где не было фотографии, а только название и краткое описание, написанное каллиграфическим почерком.

Госпожа Рыбкина наклонилась, посмотрела на папку, и ее лицо, обычно спокойное и непроницаемое, напряглось. На мгновение в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

— Это... — она запнулась, подбирая слова, как человек, который пытается сказать неприятную правду, не обидев собеседника, — это группа «Неадекватные». Но я бы не рекомендовала их вам, княжич.

— Почему? — спросил Михаил, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. Он отложил папку на стол, и его пальцы, лежащие на обложке, выстукивали какой-то негромкий, почти неслышный ритм.

— Потому что они... проблемные, — сказала Рыбкина, и в ее голосе прозвучала та осторожность, которая бывает у людей, не желающих брать на себя ответственность за чужой выбор. — Они плохо подчиняются приказам. Они подчиняются только силе. Если вы не докажете, что вы сильнее, они просто не будут вас слушать. И даже если докажете, они могут потребовать дополнительных денег во время контракта. У них это в привычке.

— А почему они «Неадекватные»? — спросил Михаил, и в его голосе прозвучала легкая усмешка, которая, впрочем, не коснулась его глаз.

— Потому что они сами себя так назвали, — ответила Рыбкина, и в ее голосе прозвучало недоумение, смешанное с чем-то, похожим на уважение. — Говорят, что это отражает их отношение к миру. Мир, по их мнению, неадекватен, поэтому они должны быть такими же. Как зеркало, которое не искажает, а просто отражает. И если мир безумен, то быть адекватным в нем — значит быть безумцем.

— Остроумно, — заметил Долгоруков, который до этого молча сидел в углу кабинета, попивая чай из фарфоровой чашки, и его лицо, освещенное газовым светильником, казалось высеченным из старого камня. — И кто же входит в эту группу?

— Семь человек, — ответила Рыбкина, открывая папку и доставая оттуда вложенные листы. — Все — магистры первой ступени. Бывшие сотрудники Имперского спецназа Зарубежной разведки. Очень хорошие специалисты. Лучшие из лучших, если верить отчетам. Но... они разругались со ставленниками великого князя Бориса Григорьевича, двоюродного брата Государя. Говорят, отказались выполнять приказ, который считали аморальным.

— Что за приказ? — спросил Михаил, и в его голосе прозвучал холодный, профессиональный интерес. Он наклонился вперед, и тени от лампы легли на его лицо, сделав его старше, жестче.

— Не знаю, — покачала головой Рыбкина. — Документы засекречены. Гриф «Особой важности». Но после этого они ушли из спецназа и стали наемниками. Работают по всей Империи. Очень дорогие, но очень эффективные. Если они берутся за дело, они его доводят до конца. Это про них говорят: «заказали — получили».

— И сколько они хотят? — спросил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который уже знает, что ответ будет не из дешевых.

— Сто тысяч империалов в месяц, — ответила Рыбкина, и в ее голосе прозвучало то восхищение, которое бывает у людей, когда они говорят о больших деньгах, о той сумме, которая может обеспечить безбедное существование целой деревне на год. — Плюс премия за каждого уничтоженного врага. Плюс оплата артефактов и лечения.

— Дорого, — сказал Долгоруков, и его голос прозвучал как удар грома в тишине.

— Дешево, — поправил Михаил, и в его голосе прозвучала та уверенность, которая не терпит возражений. — Если они действительно такие, как вы говорите. Дешево за спокойствие. Дешево за жизни.

Он еще раз пролистал досье, вглядываясь в сухие строкии. Семь человек — пятеро мужчин и две женщины. Все в возрасте от тридцати до сорока лет. Все в ориентировке с боевыми шрамами и холодными, цепкими глазами, которое бывает у людей, знающих цену жизни и смерти. У них не было имен — только позывные: «Ворон», «Лиса», «Медведь», «Стрела», «Щит», «Тень» и «Феникс». Михаил усмехнулся. Типичный набор для спецназа. Каждый позывной говорил о роли в группе, о специализации, о том, что они делали лучше всего.

— Я беру их, — сказал он, закрывая папку, и его голос прозвучал как приговор.

— Вы уверены? — спросила Рыбкина, и в ее голосе прозвучало удивление, смешанное с облегчением. — Они прибудут с прошлого задания только через неделю.

— Уверен, — ответил Михаил. — Подготовьте контракт. Оплата — вперед за три месяца. Плюс премия за каждого врага. Плюс оплата артефактов и лечения.

— Но, княжич... — начала Рыбкина.

— Я сказал, — перебил ее Михаил, и в его голосе прозвучала та сталь, которая не терпит возражений, которая режет, как нож, и давит, как пресс.

Госпожа Рыбкина кивнула и начала оформлять бумаги. Долгоруков молчал, и только в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Он знал, что Михаил сделал правильный выбор. Не потому, что группа была лучшей, а потому, что она была единственной, кто подходил под задачу.

— Почему они? — спросил он, когда они вышли из здания биржи, и холодный ветер ударил в лица, напоминая, что Петербург не прощает расслабленности.

— Потому что они не будут ждать приказа, — ответил Михаил, глядя на серое небо, которое давило на город, как тяжелая крышка. — Потому что они умеют думать. Потому что они уже доказали, что могут пойти против системы, если она не права. Такие люди не предадут за деньги. Они предадут только за идею. А идеи у них, судя по всему, нет. Но есть чувство собственного достоинства.

— А если они потребуют дополнительных денег? — спросил Долгоруков.

— Тогда я заплачу, — ответил Михаил. — Деньги — это просто бумага. Или металл. А жизнь — это жизнь. Моя, и тех, кто мне дорог.

Они сели в экипаж, и Долгоруков сказал кучеру:

— В поместье Воронцовых-Дашковых.

Экипаж тронулся, и Михаил смотрел в окно, на проплывающие мимо особняки, дворцы, казармы, деревянные, чугунные и каменные мосты.

Поместье Воронцовых-Дашковых находилось на Каменном острове, и экипаж, миновав чугунные ворота с гербом рода — двуглавым орлом, держащим в лапах скипетр и державу, — покатил по аллее, обсаженной старыми липами, чьи ветви, голые и черные, тянулись к небу, как руки, молящие о пощаде. Снег, выпавший накануне, лежал на газонах, и в свете утреннего солнца он искрился, как россыпь бриллиантов. Михаил смотрел на дом, который когда-то был для него тюрьмой, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, похожее на злость. Но он подавил это чувство. Он не был тем мальчиком, который боялся теней в коридоре, который прятался от ударов брата и от взглядов мачехи. Он был другим. Он стал сильнее. И он пришел сюда не как жертва, а как победитель.

Экипаж остановился у крыльца, и Михаил вышел первым. Долгоруков последовал за ним, и они поднялись по ступеням, где их уже ждали. Дворецкий, старый слуга, который помнил Михаила еще младенцем, который держал его на руках, когда тот делал первые шаги, стоял у дверей, и его лицо, изрезанное морщинами, было бледным от волнения.

— Княжич, — сказал он, и в его голосе прозвучало уважение, смешанное с удивлением. — Ваши родители ждут вас в гостиной. Они очень хотели вас видеть.

— Благодарю, — ответил Михаил и прошел в дом.

Внутри все было так же, как и раньше — те же картины на стенах, та же мебель, тот же запах старого дерева и ладана. Но теперь это не пугало его. Теперь он чувствовал себя хозяином. Он шел по коридорам, и его шаги гулко отдавались в тишине, как удары сердца. Он вспоминал, как когда-то боялся этих коридоров, как боялся темноты, как боялся встречи с отцом. Теперь он шел по ним, не испытывая ничего, кроме холодного, спокойного любопытства.

Он вошел в гостиную, и его взгляд упал на отца. Илларион Воронцов-Дашков сидел в кресле, и его лицо, когда-то бледное и изможденное, теперь было спокойным и здоровым. Он поправился, набрал вес, и его глаза, когда-то мутные и безразличные, теперь смотрели ясно и осознанно. Рядом с ним, на диване, сидела мать, Мария Константиновна, и ее глаза, голубые и пустые, смотрели на Михаила с каким-то странным выражением, в котором было и удивление, и радость, и, возможно, вина.

— Здравствуйте, — сказал Михаил, и в его голосе не было ни тепла, ни холода — только спокойная вежливость, которую он выказывал незнакомцам. Он не был зол. Он не был обижен. Он просто был равнодушен. Это было хуже, чем ненависть.

— Здравствуй, сын, — ответил отец, и в его голосе прозвучала та горечь, которая бывает у людей, которые знают, что виноваты, но не могут ничего изменить. — Ты вырос. Я вижу.

— Немного, — согласился Михаил. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — ответил отец. — Долгоруков помог. Я вышел из зависимости. Ядвига в Карелии. Казимир учится в кадетском корпусе. Говорят, у него есть способности к магии. Он хочет увидеть тебя, извиниться.

— Я знаю, — сказал Михаил. — Мне сообщили.

Он повернулся к матери. Она все так же смотрела на него, и в ее глазах было то, чего он не мог прочитать — может быть, раскаяние, может быть, страх, может быть, надежда. Она выглядела старше, чем он помнил. Морщины у глаз стали глубже, плечи опущены.

— Здравствуй, мама, — сказал он, и в его голосе прозвучала та мягкость, которой он не чувствовал.

— Здравствуй, Миша, — ответила она, и ее голос дрожал. — Ты так изменился. Я тебя не узнаю.

— Я сам себя порой не узнаю, — сказал Михаил. — Это жизнь.

Он сел в кресло напротив, и Долгоруков занял место рядом. В гостиной было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, которые складывались в минуты, минуты — в часы, часы — в годы, которые они провели в разлуке.

— Я здесь ненадолго, — сказал Михаил. — Мне надо навестить школу. Но я хотел вас увидеть.

— Мы рады, — сказал отец, и в его голосе прозвучала та искренность, которую Михаил не слышал раньше. — Ты стал сильным, Миша. Я горжусь тобой.

— Спасибо, — ответил Михаил, и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих себе цену. — Я постараюсь вас не подвести.

— Ты не подведешь, — сказал отец. — Если все что я про тебя слышал, правда.

Они замолчали, и в этой тишине было что-то, похожее на прощение. Не явное, не высказанное, но ощутимое, как тепло от угасающего костра.

— Мне пора, — сказал Михаил, поднимаясь. — У меня еще есть дела в Петербурге.

— Мы будем ждать тебя, — сказала мать, и в ее голосе прозвучала та надежда, которой она не чувствовала раньше.

— Я приеду, — ответил Михаил. — Когда смогу. Или если вам понадобиться помошь.

Он поклонился и вышел. На улице его ждал Долгоруков.

— Ты справился, — сказал он.

— Пришлось, — ответил Михаил. — Это было нелегко.

— Но у тебя получилось — повторил Долгоруков. — Ты вырос, Миша.

— Пришлось, — согласился Михаил. — Наверное, это хорошо.

Они сели в экипаж, и экипаж тронулся.

— Что теперь? — спросил Долгоруков.

— Теперь, — ответил Михаил, — я буду ждать своих наемников. А потом — доучусь в школе. Другие дела сделаю га выходных.

— Какие дела? — спросил Долгоруков.

— Нужные, — ответил Михаил, и в его голосе прозвучала та сталь, которая не терпит возражений.

Они замолчали, и Михаил смотрел в окно, на проплывающие мимо улицы, наполненные толпой людей, куда то спешащих в своих бесконечных делах. Петербург жил своей жизнью, не подозревая, что в одном из экипажей два человека, которые знают о его слабостях больше, чем многие из тех, кто этими слабостями пользуются.

Интерлюдия 9. Кремлевский кабинет.

Великий князь Сергей Владимирович сидел в своем рабочем кабинете, расположенном в северо-восточной башне Кремля, откуда открывался величественный вид на заснеженные купола соборов, уходящие ввысь, словно замерзшие языки пламени, и на серую, скованную льдом до самого горизонта ленту Москвы-реки, напоминавшую остывшую вену древнего гиганта. За окнами, за толстыми стенами, выложенными из красного кирпича еще при Иване Третьем, столица жила своей привычной жизнью — гудели заводы, звонили колокола, скрипели полозья по свежему снегу, и редкие прохожие кутались в воротники, торопясь по своим делам в этот промозглый зимний день, когда даже тени казались замерзшими и неподвижными. Но здесь, в кабинете, царила совершенно иная тишина — глубокая, почти осязаемая, которую нарушали только потрескивание дров в камине, сложенном из темно-зеленого малахита, и мерное, неумолимое тиканье напольных часов, доставшихся великому князю от отца, императора Александра II, погибшего от бомбы террориста на набережной, в тот самый момент, когда надежды на великие реформы, казалось, вот-вот должны были осуществиться.

Сергей Владимирович ждал. Ждал мальчика, о котором так много говорили в последнее время, чье имя шепотом произносили в коридорах власти, чьи дела обрастали слухами, подобно ракушкам, обрастающим днище старого корабля, чья сила пугала даже старых волков, привыкших к крови и предательству, к вечным интригам и дворцовым переворотам. Он ждал княжича Воронцова-Дашкова, своего крестника, которого он видел всего несколько раз в жизни — младенцем, потом мальчиком, а теперь... теперь, по словам Долгорукова, перед ним предстанет не ребенок, не отрок, а нечто иное, некая новая форма человеческого сознания, для которого законы этого мира, возможно, не писаны. Он перебирал в памяти донесения, которые лежали на столе, аккуратно разложенные по папкам с гербовыми печатями, и в этих сухих, казенных строках, написанных канцелярским языком, которому верили меньше, чем слухам, чувствовалось что-то необычное, какая-то тревога, которую старательно, но неумело маскировали под официальную озабоченность.

«Сила души — за пределами измерений гильдейских артефактов, превышает все известные шкалы и классификации, принятые в Империи. Контроль Пустоты — на уровне архимагистра высших ступеней, достижимом лишь для тех, кто посвятил этому искусству не одно десятилетие, а то и столетие. Физические характеристики — превосходят человеческие, приближаясь к тому пределу, за которым уже начинается нечеловеческая природа, требующая иного понимания и иного подхода. Психологический портрет — сформировавшаяся личность, циничная, прагматичная, с высоким интеллектом и развитым чувством ответственности, при этом лишенная каких-либо иллюзий относительно человеческой природы и мотивов, которыми руководствуются люди в своих поступках. Отношение к Империи — лояльное, но без фанатизма, без той слепой преданности, которая столь свойственна людям его возраста и происхождения. Отношение к власти — уважительное, но без подобострастия, что говорит о независимости суждений и способности критически оценивать действия начальства. Отношение к людям — избирательное, доверяет только проверенным, что свидетельствует о богатом опыте, не соответствующем его паспортным данным».

— Интересно, — пробормотал великий князь, откладывая бумаги и потирая переносицу, которая вдруг заныла от долгого вглядывания в мелкий шрифт. — Очень интересно.

Дверь открылась без стука, и в кабинет вошел Долгоруков, чьи шаги, привыкшие ступать бесшумно, тем не менее, показались великому князю неестественно громкими в этой тишине, нарушенной лишь треском огня и тиканьем часов. За ним, чуть позади, двигался мальчик — невысокий, поджарый, одетый в строгий темный сюртук, который сидел на нем с той непринужденностью, которая бывает у людей, привыкших носить форму или, по крайней мере, не обращать внимания на то, что на них надето. Его серые глаза смотрели на мир с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, знающих себе цену и не нуждающихся в подтверждении этой ценности извне, с тем холодным, оценивающим взглядом, который, казалось, видел собеседника насквозь, проникая в самые потаенные уголки его души. Он не робел, не суетился, не пытался произвести впечатление, не искал расположения, не старался угодить. Он просто вошел, остановился у порога, чуть поодаль от ковра, чтобы не наследить, и ждал, пока с ним заговорят, демонстрируя тем самым безупречное воспитание и знание этикета, которое, впрочем, не было для него самоцелью, а лишь инструментом, позволявшим избегать лишних формальностей.

— Ваше императорское высочество, — сказал Долгоруков, и его голос, обычно сухой и лаконичный, прозвучал сейчас с какой-то особой торжественностью, подчеркивавшей важность момента, — разрешите представить: Михаил Илларионович Воронцов-Дашков.

— Здравствуйте, — сказал мальчик, и в его голосе, лишенном как трепета, так и подобострастия, не было ни робости, ни вызова — лишь спокойная констатация факта своего присутствия, лишь та ровная интонация, которую человек использует, приветствуя сослуживца, с которым у него установлены деловые, но не дружеские отношения.

— Здравствуй, княжич, — ответил великий князь, и его голос, в свою очередь, был спокоен, как у человека, который не привык к панибратству и не собирался его поощрять, но и не стремился демонстрировать свою власть, полагая, что она и так очевидна. — Проходи, садись. В ногах правды нет, как говаривали наши предки, хотя в наше время правда, скорее, в бумагах, под сургучной печатью и за подписью нужного человека.

Михаил сел в кресло, стоящее напротив стола, и его поза была расслабленной, но не развязной, свободной, но не небрежной. Он не сутулился, не ерзал, не теребил край одежды, не прятал глаза, не демонстрировал никаких признаков волнения. Он просто сидел и смотрел на великого князя, ожидая, когда тот начнет разговор, и в этом ожидании не было ни торопливости, ни напряженности — лишь спокойная готовность отвечать на вопросы, но не оправдываться, лишь уверенность человека, которому нечего скрывать и нечего бояться.

Великий князь молчал несколько мгновений, изучая мальчика. Он смотрел на его руки, лежащие на подлокотниках кресла, — сильные, с длинными пальцами, без привычной для дворянской молодежи белизны и изнеженности, с мозолями на ладонях, которые выдают человека, привыкшего держать оружие, а не только перо. Он смотрел на его лицо — бледное, с острыми скулами, с глубоко посаженными глазами, с тонкими губами, сжатыми в линию, которая не выражала ни усмешки, ни недовольства. Он смотрел на его шею — напряженную, с выступающими сухожилиями, которые говорили о постоянной готовности к действию, о том, что этот мальчик никогда не расслабляется до конца, даже в такой, казалось бы, безопасной обстановке, как кабинет великого князя.

— Я много слышал о тебе, — сказал Сергей Владимирович, нарушая затянувшееся молчание, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство, смешанное с легким недоумением. — Твои дела на Урале, твои приключения в Китае, твоя сила, которая, как говорят, растет не по дням, а по часам... Все это вызывает живой интерес, смешанный, я бы сказал, с некоторой тревогой.

— Я всего лишь поступал по обстоятельствам, — ответил Михаил, и в его голосе не было ни скромности, ни гордости — только спокойная констатация факта, лишенная каких-либо эмоциональных оценок.

— По обстоятельствам, — повторил великий князь, словно пробуя эту фразу на вкус, и в его голосе зазвучала легкая, едва уловимая ирония. — Это опасный принцип, княжич. Очень опасный. Если каждый начнет делать то, что считает нужным, что тогда останется от государства, от порядка, от законов, которые держат нашу Империю в целости уже тысячу лет?

— А что осталось от вашего государства сейчас? — спросил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который не боится задавать неудобные вопросы.

Великий князь замер. На мгновение его лицо потеряло всякое выражение, став непроницаемой маской, за которой, однако, угадывалось кипение мыслей и чувств.

— Это единственный принцип, который работает, — продолжал Михаил, не дожидаясь ответа. — Если человек не делает то, что считает нужным, он делает то, что считают нужным другие. А это путь к рабству — к тому самому рабству, о котором писал Александр Герцен, когда говорил, что «русская история — это развитие крепостного состояния и самодержавия», что история других народов — это повесть их освобождения, а наша — повесть их закрепощения. И знаете, что самое страшное? В этих словах, сказанных почти полвека назад, сегодня не убавилось правды ни на йоту.

Великий князь медленно откинулся на спинку кресла, и его лицо, на мгновение ставшее непроницаемым, вновь обрело выражение — но теперь на нем читалось не удивление, а нечто иное, чего Михаил не мог точно определить. Возможно, это была задумчивость. Возможно — сомнение. Возможно — страх.

— Это измена, княжич, — сказал он, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта.

— Это реальность, — ответил Михаил. — Циники разочарованы в людях, потому что ждали от них слишком многого. Реалисты просто не питает иллюзий. Они смотрят на мир таким, какой он есть, а не таким, каким его хотят видеть. Я предпочитаю реальность. Даже если она неприятна. А она, должен заметить, почти всегда неприятна.

— И какова же реальность, по-твоему? — спросил великий князь, и в его голосе, наряду с любопытством, прозвучала легкая, едва уловимая нотка вызова.

— Реальность такова, — начал Михаил, и его голос стал спокойным, как у человека, который говорит о погоде или о ценах на хлеб, — что Империя находится в состоянии глубокого кризиса. Не экономического, не политического, хотя и то, и другое, безусловно, имеет место быть. Кризис — духовный. Люди перестали верить в самодержавие. Они перестали верить в царя. Они перестали верить в Бога. Или продолжают верить по привычке, не задумываясь, во что именно они верят и зачем им эта вера. Внутренняя опора, которая держала наш строй веками, истончилась и крошится, как старая штукатурка, а новой на ее месте не появилось.

— Это снова опасные слова, княжич, — заметил великий князь, и в его голосе прозвучала сталь, холодная и острая, как лезвие хорошо заточенного клинка. — Очень опасные. Такие слова могли стоить головы не одному вольнодумцу, даже императорской фамилии.

— Это правдивые слова, — ответил Михаил, и его голос был столь же спокоен, сколь и тверд. — А правда, как известно, опаснее любой лжи. И именно потому, что она правда, а не выдумка, не придуманная кем-то сказка, призванная успокоить и усыпить бдительность.

— И откуда же у тебя такие мысли? — спросил великий князь, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство, которое он даже не пытался скрыть. — Откуда у четырнадцатилетнего мальчика, выросшего в провинции, такие глубокие и опасные познания о состоянии умов в Империи?

— Я много читаю, — ответил Михаил, и его губы изогнулись в легкой, едва уловимой усмешке. — Герцена, например. «Былое и думы». Он писал о том, что самодержавие — это, цитирую: «самодержавие народа, но народа, лишенного прав». И еще он писал, что «русское самодержавие произведено не одной грубой силой и династическими происками», что у него есть «сокровенные основания, тайные корни в самом сердце русского народа». Это он спрашивал у своих оппонентов, которые наивно полагали, что достаточно сломать старую машину, и на ее месте сама собой возникнет новая, справедливая. Он сомневался. Он задавал неудобные вопросы. И за это его не любили ни власть, ни революционеры.

Великий князь слушал, и его лицо становилось все более бледным, как полотно, с которого смыли яркие краски, оставив лишь блеклую, серую основу. Он смотрел на мальчика, и в его взгляде читалось нечто, похожее на ужас — не перед силой, которую он мог бы измерить и оценить, а перед той ясностью мысли, которая не поддавалась измерению.

— И многих других, — продолжал Михаил, и его голос стал тише, как будто он говорил о чем-то, что не предназначено для посторонних ушей, хотя в кабинете, кроме них, не было ни души. — «Что делать?». Он писал о том, что революция невозможна без революционной теории, что «без революционной теории не может быть и революционного движения», что «роль передового борца может выполнить только партия, руководимая передовой теорией». Я не согласен с ним, но я понимаю, почему он так думает. И я понимаю, почему его идеи находят отклик в умах. Потому что он говорит о том, что власть должна служить народу, а не народ — власти. Потому что он говорит о справедливости. Потому что он говорит о том, что каждый человек имеет право на достойную жизнь. И пока власть не сможет предложить людям ничего взамен, эти идеи будут жить и множиться, как сорная трава на заброшенном поле.

Великий князь замер. Герцен. Чернышевский. Эти имена были под строжайшим запретом, их книги изымались из библиотек и публично сжигались на площадях, их последователи отправлялись в бессрочную ссылку на каторгу или на поселение в отдаленные губернии, их портреты разрывали на куски перед строем верных гвардейцев. И этот мальчик, этот княжич, читал их. И не просто читал — цитировал наизусть. И не просто цитировал — анализировал, сопоставлял, делал выводы. И не просто делал выводы — он имел смелость озвучивать их перед великим князем, перед представителем той самой власти, которую эти авторы критиковали и призывали свергнуть.

— Ты понимаешь, что эти слова могут стоить тебе головы? — спросил великий князь, и в его голосе прозвучала не столько угроза, сколько предупреждение, смешанное с искренним беспокойством.

— Понимаю, — ответил Михаил, и в его голосе не было ни страха, ни бравады — только спокойное знание. — Но я также понимаю, что если не говорить правду, то правда скажет сама за себя. И тогда будет поздно. Гораздо позже, чем если бы мы начали говорить о ней сегодня.

— И что же, по-твоему, нужно делать? — спросил великий князь, и в его голосе прозвучала искренняя, почти отчаянная просьба о совете.

— Нужно менять систему, — ответил Михаил. — Не ломать, не взрывать, не уничтожать — а менять. Постепенно, эволюционно, шаг за шагом. Давать людям права, но не отдавать власть. Укреплять экономику, но не за счет народа. Развивать образование, но не для элиты, а для всех, для каждого, кто способен учиться и хочет знать больше.

— Ты говоришь как социалист, — заметил великий князь, и в его голосе не было осуждения — лишь усталая констатация.

— Я говорю как человек, который хочет, чтобы Империя выжила, — ответил Михаил. — Чтобы она не повторила судьбу Римской империи, которая рухнула под тяжестью собственного величия и собственных пороков. А для этого нужно понимать, что война, которую мы ведем, — это не война армий. Это война идей. Война, где главное оружие — не пушки и не дирижабли, а убеждение, знание, правда. Война, где побеждает не тот, у кого больше штыков, а тот, у кого больше сторонников, кто способен повести за собой, кто способен дать людям то, чего они хотят — надежду.

— Война идей? — переспросил великий князь, и в его голосе прозвучало недоумение.

— Да, — кивнул Михаил. — Гибридная война. Война, в которой нет фронтов, нет линии окопов, нет генералов, отдающих приказы. Война, в которой враг действует через экономику, через культуру, через идеологию. Он подкупает чиновников, он сеет сомнения в умах, он разжигает ненависть между народами. Он не захватывает территории — он захватывает умы. И когда умы захвачены, территории захватываются сами собой, без единого выстрела, без единой жертвы — по крайней мере, с точки зрения захватчика.

Великий князь слушал, и его лицо становилось все более бледным, а пальцы, лежащие на столе, дрожали.

— И ты думаешь, что мы проигрываем эту войну? — спросил он, и его голос был едва слышен.

— Мы даже не знаем, что она идет, — ответил Михаил, и его голос был полон той горечи, которая бывает у человека, видящего надвигающуюся катастрофу, которую никто вокруг не замечает. — Жандармерия ловит шпионов, Охрана Короны охраняет императора, Зарубежная разведка собирает информацию. Но никто не анализирует то, что происходит в головах людей. Никто не задает главный вопрос: почему крестьяне, которых веками учили, что царь — помазанник Божий, вдруг начинают слушать агитаторов, которые говорят, что царя нужно свергнуть? Почему рабочие, которые еще недавно молились на императора, теперь поют революционные песни и требуют крови? Почему интеллигенция, которая должна быть опорой государства, критикует власть на каждом углу, в каждой прокламации, в каждом журнале?

— И почему же? — спросил великий князь, хотя уже догадывался, каким будет ответ.

— Потому что у них нет надежды, — ответил Михаил. — Нет веры в то, что завтра будет лучше, чем сегодня. Нет уверенности в том, что их дети будут жить в мире и достатке. Нет ничего, кроме пустоты. А пустота, как известно, заполняется. И если мы не заполним ее своими идеями, ее заполнят другие. Те самые, чьи книги мы жжем на площадях, думая, что вместе с бумагой сгорают и мысли.

Великий князь молчал. Он смотрел на мальчика, который сидел напротив, и думал о том, что этот мальчик, этот княжич, видит мир таким, каким он есть, а не таким, каким его хотят видеть. И это пугало. Пугало сильнее, чем любая угроза, любой заговор, любое восстание.

— И что же нужно сделать, чтобы вернуть эту надежду? — спросил он, и в его голосе прозвучала та искренняя, почти отчаянная мольба, которую он не позволял себе никогда.

— Нужно дать им то, чего они хотят, — ответил Михаил. — Землю. Свободу. Справедливость. Не все сразу, но постепенно. И нужно объяснять им, почему это делается. Нужно говорить с ними на их языке. Нужно убеждать, а не приказывать. Нужно показывать на деле, что власть заботится о них, а не просто требует от них жертв во имя абстрактных величия и могущества, которые не наполняют их желудки и не согревают их дома.

— Ты говоришь как революционер, — заметил великий князь, и в его голосе не было осуждения — лишь усталое признание.

— Я говорю как человек, который не хочет революции, — ответил Михаил. — Потому что революция — это кровь. Это хаос. Это разруха. Это смерть. Это те самые «пожары», о которых писал Герцен, предупреждая, что они могут уничтожить не только самодержавие, но и все, что было создано веками. Я хочу, чтобы Империя выжила. А для этого нужно меняться. Меняться, пока не поздно. Пока есть еще время, пока есть еще силы, пока есть еще люди, готовые идти вперед, а не цепляться за прошлое, как утопающий за соломинку.

Великий князь молчал. Он смотрел на огонь в камине, который бросал на стены причудливые, танцующие тени, похожие на призраков, и думал.-

— Ты знаешь, княжич, — сказал он, — что некоторые считают тебя угрозой?

— Знаю, — ответил Михаил. — Но я не угроза. Я — шанс.

— Шанс? — переспросил великий князь, и в его голосе прозвучало сомнение.

— Шанс изменить мир, — ответил Михаил. — Не ломая его. Не взрывая. Не уничтожая. А просто... направляя. Как реку, которая течет в нужное русло, если ей не мешать.

Они замолчали. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая секунды, которые складывались в минуты, минуты — в часы, часы — в годы.

После ухода Михаила великий князь долго сидел в кресле, глядя на огонь в камине, который уже начал угасать, превращаясь в кучку красных, пульсирующих углей. Он думал. Он думал о том, что этот мальчик, этот княжич, за один разговор перевернул его представление о мире, о стране, о том, что происходит вокруг. Он думал о том, что жандармерия, Охрана Короны, Зарубежная разведка — все эти структуры, которые он считал элитой, игроками высшей лиги, на самом деле играют в песочнице, возятся в кучке песка, строят замки, которые рушатся от первого же порыва ветра, в то время как кто-то давно играет в шахматы на гигантской доске, расставленной над всем миром. И играет без них. И выигрывает.

— Гибридная война, — прошептал он, и это слово, новое, незнакомое, звучало в его устах как заклинание. — Война идей. Война, которую мы не видим, но которая уже идет.

Он вспомнил слова Михаила о Герцене, о том, что «русское самодержавие произведено не одной грубой силой и династическими происками», что у него есть «сокровенные основания, тайные корни в самом сердце русского народа». Он вспомнил его рассуждения о том, что крестьяне верят агитаторам, потому что у них нет надежды, потому что их жизнь — это бесконечная череда лишений и унижений, потому что они не видят никакого просвета в будущем. Он вспомнил его предупреждение о том, что революция неизбежна, если ничего не менять, если продолжать гнуть старую линию, если не замечать того, что происходит на самом деле.

— И что же нам делать? — спросил он себя, но ответа не было.

Он поднялся, подошел к окну. За окнами, за толстыми стенами Кремля, медленно, но неумолимо падал снег, укрывая Москву белым саваном, под которым, казалось, замерла всякая жизнь. Москва жила своей жизнью, не подозревая, что в одном из кабинетов, в одной из башен древней крепости, сидит человек, который только что понял, что его империя проигрывает войну, о которой даже не подозревает. Войну, где нет выстрелов, нет взрывов, нет крови, но где гибнут души, где умирает вера, где рушатся идеалы, которые казались незыблемыми.

— Береги его, — прошептал великий князь, обращаясь к невидимому собеседнику, к самому себе, к Богу, которого он давно уже перестал понимать. — Он нам пригодится. Очень пригодится. Может быть, он — тот самый ключ, который откроет дверь, за которой нас ждет спасение. А может быть — тот самый факел, который подожжет пороховую бочку. Но выбора у нас нет. Есть только он. И наша надежда.

В камине догорали последние угли, и в комнате становилось все темнее. Великий князь стоял у окна, глядя на снег, и думал о том, что время, отведенное ему и его империи, возможно, истекает. И что этот мальчик, этот странный, взрослый не по годам княжич, может быть последним шансом что-то изменить.

— Дай нам силы, — прошептал он. — Дай нам мудрости. Дай нам понять, что мы должны делать.

Снег не ответил. Он продолжал падать, укрывая Москву, укрывая Россию, укрывая целый мир, который, казалось, замер в ожидании чего-то, что должно было случиться. Чего-то великого. Чего-то ужасного. Чего-то неизбежного.

Глава 6. Петербург. Школа и волки

После визита в родовое гнездо, которое больше походило на музей семейных ошибок, где каждый портрет на стене напоминал о несбывшихся надеждах, а каждый скрип половиц — о давно забытых скандалах, и после аудиенции у Великого князя, Михаил вернулся в школу тайной стражи Пустоты с чувством человека, который наконец сбросил с плеч тяжелый мешок с камнями, сдавивший позвоночник до хруста. Стены знакомого корпуса, выкрашенные в мрачный серый цвет, напоминающий свинцовое небо над Невой в ненастный день, приняли его без лишних расспросов, словно старый, верный союзник, который не требует объяснений, а просто ждет. Расписание занятий, вывешенное на доске объявлений в холле, гласило, что ближайшие семь дней будут посвящены тактической подготовке в условиях городской застройки, а также углубленному изучению техник маскировки и контрмаскировки — тех самых навыков, которые отличают живого разведчика от мертвого героя.

Курсанты, завидев княжича, провожали его взглядами, в которых читалось любопытство, смешанное с осторожным уважением, граничащим с легким испугом. Слухи о его поездке в Китай, подкрепленные отсутствием в течение нескольких дней, успели обрасти самыми невероятными подробностями — от спасения китайской принцессы, заточенной в башне из чистого нефрита, до уничтожения целого клана демонов, которые якобы пили кровь младенцев и плясали на костях своих жертв. Михаил не стал ни подтверждать, ни опровергать эти россказни. Он знал, что правда, как правило, скучнее вымысла, и что людям нужны легенды, чтобы скрасить серые будни.

Он погрузился в учебу с головой, используя каждую свободную минуту для отработки навыков, которые могли пригодиться в предстоящих баталиях с неизвестным противником. Лекции по теории Пустоты, которые вели седые магистры с указками в руках и скучающими глазами, сменялись практическими стрельбами на полигоне, где пахло озоном и горелым деревом. Михаил выпускал пустотные стрелы, оттачивая их точность и скорострельность до автоматизма, до того состояния, когда техника перестает быть техникой и становится продолжением воли, неотъемлемой частью тела, как дыхание или сердцебиение. Инструкторы, привыкшие к зубрежке и бездумному следованию шаблонам, с недоумением наблюдали, как новенький курсант демонстрирует уровень, недоступный даже некоторым выпускникам, и перешептывались в кулуарах, строя догадки о природе его таланта.

По ночам, когда казармы затихали и лишь редкие шаги дежурных нарушали тишину, нарушали тот зыбкий покой, который воцарялся в каменных стенах после отбоя, Михаил садился в позу лотоса и погружался в медитацию, которую преподали ему сестры Сяо еще в Китае. Это была не та расслабленная полудрема, которой учат в монастырях, где монахи в оранжевых одеждах бьют в колокола и читают сутры на санскрите, а боевая медитация — состояние полной боеготовности, когда сознание, оставаясь ясным, словно горное озеро в безветренный день, отпускало контроль над телом, позволяя Пустоте течь по каналам естественно, без единого зазора, без малейшего сопротивления. Он чувствовал, как негаторы на запястьях сковывают его силу, превращая тигра в домашнюю кошку, но не спешил их снимать. Ему нужно было, чтобы враги привыкли к его уязвимости, чтобы они расслабились, поверили в свою безнаказанность, в свою неуязвимость. А потом он нанесет удар — стремительный, смертоносный, неотвратимый, как падение метеора.

Время тянулось медленно, как смола, стекающая с сосновой коры в знойный полдень, когда даже птицы прячутся в тени и только кузнечики стрекочут в траве, навевая дрему. Каждый день Михаил мысленно проигрывал возможные варианты встречи с наемниками, представлял их лица, жесты, интонации. Он знал этот тип людей. Он сам был таким в прошлой жизни — волки-одиночки, сбивающиеся в стаю, чтобы выжить в мире, где закон джунглей писался кровью, где слабые погибали первыми, а сильные выживали, но тоже не всегда. Они не признают авторитетов, не верят в идеалы, но умеют ценить силу и держать слово. С ними нужно говорить на их языке — языке прямых действий и жестких решений, где нет места пустой риторике и лицемерию.

Ровно через неделю, в субботу, когда занятия закончились раньше обычного и курсанты разбрелись по своим делам — кто в увольнительную, кто в библиотеку, кто в спортзал, чтобы сбросить напряжение, — в воротах школы показался знакомый экипаж. Из него вышли семеро. Никакой униформы, никаких опознавательных знаков, никаких блестящих пуговиц и аксельбантов. Простые добротные куртки из плотной кожи, удобные штаны, не сковывающие движений, высокие шнурованные ботинки, которые могли выдержать любой бездорожье. У каждого за спиной — рюкзак, на поясе — кобура с револьвером или ножны для клинка. Они не были похожи на солдат — скорее, на мастеровых, направляющихся на очередную стройку, или на охотников, возвращающихся с промысла.

Но Михаил сразу отметил, как они двигаются. Слаженно, бесшумно, занимая позиции, прикрывающие друг друга. Их шаги были легкими, почти кошачьими, и они не производили лишнего шума. Их глаза, холодные и цепкие, сканировали пространство, фиксируя каждую деталь: количество окон, возможные пути отхода, места для засады. Они оценивали угрозу, не демонстрируя этого, как опытные игроки в покер, которые не показывают своих карт до последнего момента.

Впереди, чуть выдвинувшись, шел высокий мужчина с коротким ежиком седых волос и лицом, изрезанным глубокими морщинами, похожими на трещины в высохшей земле. Позывной «Ворон», как понял Михаил из досье. Он был старшим. Вокруг него, как планеты вокруг звезды, группировались остальные, образуя живую, подвижную структуру, способную мгновенно перестроиться в любую боевую формацию. «Лиса» — невысокая женщина с быстрыми, как у ящерицы, движениями, с рыжими волосами, стянутыми в тугой узел на затылке, и глазами, которые, казалось, видели все и сразу. «Медведь» — громадный детина с медвежьей шеей и кулаками-кувалдами, каждый из которых мог сломать ребра одним ударом. «Стрела» — долговязый парень с длинными пальцами пианиста, которые, однако, сжимали револьвер с такой же легкостью, как смычок. «Щит» — коренастый крепыш с широкими плечами и низким центром тяжести, который мог выдержать любой удар. «Тень» — худощавый мужчина, который словно растворялся в воздухе, становясь невидимым для посторонних глаз. И «Феникс» — молодая женщина с короткой стрижкой и пронзительным взглядом, в котором читалась та спокойная уверенность, которая бывает у людей, переживших смерть и возродившихся из пепла.

— Княжич Воронцов-Дашков? — спросил «Ворон», подходя к Михаилу и окидывая его оценивающим взглядом, который мог бы пристыдить иного экзаменатора.

— Он самый, — ответил Михаил, не двигаясь с места, и в его позе было столько спокойной уверенности, сколько бывает у человека, который знает, что ему нечего доказывать.

— А мы ожидали... кого-то постарше, — усмехнулся «Медведь», и его голос прозвучал как далекий раскат грома, предвещающий грозу.

— Возраст — недостаток, который проходит сгодами, — парировал Михаил, глядя ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни вызова — только спокойная констатация факта. — Навыки — вот что имеет значение.

— Навыки? — переспросила «Лиса», и ее губы изогнулись в насмешливой улыбке, обнажающей ровные белые зубы. — Мы наслышаны о ваших навыках, княжич. Говорят, вы можете горы сворачивать.

— Горы я не сворачиваю, — спокойно ответил Михаил. — Но кое-что умею.

«Ворон» поднял руку, и разговоры стихли мгновенно, как по команде.

— Княжич, — сказал он, и его голос был холоден, как лезвие ножа, только что вынутого из ножен, — мы люди простые. Мы не любим, когда нам пудрят мозги. Скажите прямо: зачем мы вам? И почему вы выбрали именно нас?

— Затем, — ответил Михаил, — что вы лучшие. А лучшие нужны для того, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя. Или тех, кто не знает, как это делать.

— Лучшие — это дорого стоит, — заметила «Феникс», и в ее голосе прозвучала легкая усмешка, которая, впрочем, не коснулась ее глаз.

— Я готов платить, — сказал Михаил. — И не только деньгами. Можно даже уважением.

— Уважением? — «Стрела» усмехнулся, и его длинные пальцы пробежали по кобуре, проверяя, на месте ли оружие. — Это не валюта.

— Это валюта, которой не хватает в этом мире, — ответил Михаил. — И она дороже золота.

«Ворон» долго смотрел на Михаила, потом кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Хорошо, княжич. Мы согласны работать с вами. Но сначала... проверка.

— Какая? — спросил Михаил, хотя уже догадался. Он видел этот сценарий много раз, в разных вариациях, в разных концах мира.

— Покажите, на что вы способны, — сказал «Ворон». — Мы не хотим работать со слабаком. Нам нужен лидер, за которым можно идти в огонь и в воду.

— Я не слаб, — ответил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который не сомневается в своей силе.

— Докажите, — бросил «Медведь», и его кулаки сжались, готовые к бою.

Михаил снял негаторы. Пустота внутри, сжатая и скованная долгими неделями, взорвалась, как вулкан, проснувшийся после долгой спячки, как гигантский зверь, который разминает затекшие лапы. Давление обрушилось на поляну, и наемники, привыкшие к магии, к битвам, к смерти, к самым разным видам опасности, побледнели. «Медведь» отшатнулся, и его лицо, обычно невозмутимое, покрылось испариной. «Лиса» пригнулась, словно ожидая удара. «Стрела» выронил из рук артефакт, который достал было для защиты, и тот с глухим стуком упал на землю. Один только «Ворон» остался стоять, но и его лицо покрылось потом, и в его глазах мелькнул страх — тот самый, животный страх, который не подвластен разуму.

— Этого достаточно? — спросил Михаил, и его голос был спокоен, как у человека, который не сомневается в своей силе.

— Достаточно, — выдавил «Ворон», и его голос дрогнул — впервые за многие годы.

— А теперь смотрите, — сказал Михаил.

Он поднял руку, и Пустота потекла по его пальцам, формируя техники, которым его научили сестры Сяо. Это были не те грубые, силовые заклинания, которые использовали маги Империи, не те прямолинейные удары, которые сокрушают, но не вдохновляют. Это было искусство. Пустотные нити, тонкие, как паутина, но прочные, как стальные канаты, опутали поляну, создавая невидимую ловушку, которая могла поймать даже самого быстрого врага. Пустотные пузыри, наполненные копьями, замерли в воздухе, готовые в любой момент обрушиться на противника, как стая голодных птиц. Пустотные клинки, прозрачные и смертоносные, плясали вокруг него, как ручные змеи, послушные его воле.

— Это... это не наши техники, — прошептала «Феникс», и в ее голосе прозвучало благоговение.

— Это техники Востока, — ответил Михаил. — Я учился у мастера, который прожил шестьсот лет. Он научил меня тому, что не найти в учебниках.

— И вы готовы научить нас? — спросил «Ворон», и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение, смешанное с надеждой.

— Нет, — ответил Михаил. — Это секрет моего клана. Но я научу вас работать с нами. Вместе.

— Вместе, — повторил «Ворон», и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих, что они нашли то, что искали.

Он протянул руку, и Михаил пожал ее. Рукопожатие было крепким, мужским, без лишних нежностей.

— Договорились, — сказал «Ворон». — Мы летим в Пермь. Охраняем ваших людей. А вы... вы возвращаетесь в школу?

— Возвращаюсь, — кивнул Михаил. — У меня есть еще полтора года учебы. А потом — Академия.

— Долго, — заметил «Медведь», который уже пришел в себя и даже позволил себе легкую улыбку.

— Время летит быстро, — ответил Михаил. — Особенно когда есть чем заняться.

Наемники погрузились в дирижабль «Вихрь», который все это время ждал своего часа на частной площадке, тихо урча двигателями, как сытый зверь. Михаил стоял на трапе, глядя, как они поднимаются на борт — один за другим, спокойно, без суеты, как люди, которые делают это каждый день.

— Княжич, — окликнул его «Ворон», остановившись на полпути. — Вы уверены, что справитесь сами?

— Уверен, — ответил Михаил. — Я не один. У меня есть школа. У меня есть серьезная впряга в виде Долгорукова. И у меня есть вы.

— Тогда до встречи, — сказал «Ворон», и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих, что они делают.

— До встречи, — ответил Михаил.

Дирижабль отчалил, и Михаил смотрел, как он тает в небе, превращаясь в точку, а потом и вовсе исчезая за облаками. Он остался один. Но это одиночество не было тяжелым. Это было одиночество воина, который знает, что его войска идут за ним, что он не один в этом мире, что есть люди, на которых можно положиться.

Он вернулся в школу, и стены, которые казались ему чужими, теперь выглядели почти родными. У него было полтора года, чтобы стать сильнее. Полтора года, чтобы подготовиться к тому, что его ждет. Полтора года, чтобы доказать, что он не просто княжич, не просто мальчик с титулом, а человек, который может изменить мир, который может повлиять на ход истории, который может защитить тех, кто ему дорог.

— Полтора года, — прошептал он, глядя на звезды, которые зажигались на небе, как маленькие огоньки надежды. — Это много. Или мало.

Но он знал, что успеет.

Александр Сергеев, известный в узких кругах как «Ворон», сидел в кресле дирижабля, смотрел на проплывающие внизу облака и думал. Он думал о том, как много лет он провел на службе, как много крови пролил, как много друзей потерял. Он думал о том, как они с ребятами ушли из спецназа, потому что не смогли смотреть в глаза детям, чьих родителей они убили по приказу великого князя. Он думал о том, как они стали наемниками, потому что больше не умели ничего, кроме войны.

А теперь этот мальчик. Этот странный, взрослый не по годам мальчик, который смотрел на них спокойно, как на равных, и в глазах которого не было ни страха, ни восхищения. Только холодный расчет. Только спокойная уверенность. «Ворон» видел таких людей раньше. На Балканах. в Африке, в других местах боев, где простирались интересы Империи. Это были «псы войны» — люди, которые рождаются с оружием в руках и умирают с ним. Но этот был молод. Слишком молод. И это пугало.

— Что думаешь, командир? — спросил «Медведь», прерывая его размышления.

— Думаю, что мы нашли того, кого искали, — ответил «Ворон». — Того, за кем можно идти.

— Он ребенок, — заметила «Лиса».

— Ни хрена он не ребенок, — покачал головой «Ворон». — Он волк. Такой же, как мы. Просто молодой.

— И сильный, — добавила «Феникс». — Очень сильный.

— Чертовски, — согласился «Ворон». — И это очень интересно.

Они замолчали, и дирижабль летел дальше, унося их в Пермь, к новым приключениям, к новым битвам, к новой жизни.

Глава 7. Полтора года спустя. Итоги и дорога домой

Последний день учебы в школе тайной стражи Пустоты выдался на удивление светлым — настолько светлым, насколько Петербург вообще бывает в те редкие, драгоценные мгновения межсезонья, когда город, утомленный бесконечной чередой дождей и клочковатых, влажных туманов, вдруг, словно очнувшись от долгой спячки, вспоминает, что такое солнце и что означает ощущать его живые, золотистые лучи на своем лице. Утренний снег, выпавший под покровом ночи и успевший заботливо укутать мостовые и крыши белым, пушистым одеялом, уже растаял под настойчивыми лучами мартовского солнца, и капли воды, срываясь с карнизов и желобов, звенели, словно тысячи крошечных, хрустальных колокольчиков, возвещавших о скором, неумолимом приходе весны с ее запахами талой земли, птичьим гомоном и пронзительной, щемящей надеждой на обновление. Михаил стоял у узкого, высокого окна своей комнаты — той самой, где провел полтора года, где писал письма, медитировал, планировал и иногда, в редкие минуты слабости, позволял себе просто сидеть и смотреть на проплывающие за стеклом облака, — и его взгляд, спокойный и рассеянный, скользил по плацу, где курсанты младших курсов, еще неуклюжие, неловкие, но уже отмеченные печатью профессионализма, сдавали зачеты по магической защите. В их движениях, еще не отточенных, еще скованных, он с удивлением узнавал себя — себя прежнего, себя того, кто только-только начинал свой долгий, тернистый путь по лабиринтам этого мира, кто боялся каждого шороха, каждой тени, каждого незнакомого лица. И своей бравадой и правильностью скрывал это неприятное чувство.

За эти полтора года он изменился до неузнаваемости — не только внешне, хотя и внешне тоже: плечи, налитые силой, стали шире, раздались, словно у молодого быка; крепкий, стремительный рост прибавил ему несколько дюймов, делая его выше многих сверстников; черты лица, утратившие подростковую мягкую округлость, заострились, превратив его из неловкого, угловатого подростка в юношу с волевым подбородком и пронзительным, тяжелым взглядом, который, казалось, видел собеседника насквозь. Он изменился и внутренне — глубоко, фундаментально, до самой сути. Пустота внутри, которая когда-то была для него лишь грубым, неотесанным инструментом, лишь опасным, чужим оружием, которое он не до конца понимал, стала теперь неотъемлемой частью его самого, такой же естественной и незаменимой, как сердце или легкие. Он дышал Пустотой. Он мыслил ею. Он ощущал мир через нее, и мир в ответ ласково открывал ему свои тайны. Он в прямом смысле жил этой Пустотой, и она жила в нем, пульсируя в такт его сердцу, отзываясь на каждое его желание.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС (ПО ОКОНЧАНИИ ШКОЛЫ)]

ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ:

Сила: 199.9

Ловкость: 199.9

Выносливость: 199.9

Восстановление: 199.9

Человеческий организм, как известно, имеет свои пределы, свои ограничения, диктуемые самой природой. И эти цифры, эти ровные, красивые числа, были тем самым потолком, к которому Михаил стремился и, наконец, его достиг. Каждый мускул, каждая кость, каждый нерв в его теле работали теперь с максимальной эффективностью, безотказно и слаженно, как части хорошо смазанного механизма. Он мог бежать часами, не чувствуя усталости, мог поднимать тяжести, недоступные обычному человеку, и способность его организма к регенерации, к восстановлению после любых, самых тяжелых нагрузок, была настолько высокой, что небольшие раны затягивались на глазах. Но ступень Трибуна Духа не достигалась простым ростом цифр в параметрах, было что ещеЮ чего Михвил пока не понимал.

ПАРАМЕТРЫ ПУСТОТЫ:

Сила души: 199.9

Пропускная способность: 199.9%

Контроль Пустоты: 199.9

Управление силой души: 199.9

И здесь, в этих безмолвных, сухих цифрах, скрывалась подлинная, невероятная мощь, которую Михаил наращивал день за днем, месяц за месяцем, не жалея себя и не ведая пощады. Его Пустота, сжатая и подконтрольная, текла теперь по каналам без малейшего сопротивления, без единого сбоя, словно вода в хорошо прорубленном русле. Он мог черпать из нее столько, сколько требовалось для любой, самой сложной техники, и его резервы были практически неисчерпаемы. Его Пустота слушалась его беспрекословно, ибо он достиг с ней того уровня единства и взаимопонимания, который настоящие маги, возможно, обретают лишь к концу долгой, долгой жизни.

ТЕХНИКИ ПУСТОТЫ (ВСЕ — ЗОЛОТО, ПИК):

Щит Пустоты: 49.9

— Специализация «Стена»: 20.6

— Специализация «Рикошет»: 19.3

Его оборона была абсолютной. Щит Пустоты, который когда-то он едва удерживал перед собой, трепещущий и ненадежный, превратился теперь в непроницаемую для любого врага стену. «Стена» делала его почти неуязвимым, облекая в плотную, твердую, как каленое железо, броню, а «Рикошет» позволял отражать вражеские атаки, направляя их обратно в нападающих, сея среди них панику и хаос.

Пустотная стрела: 49.9

— Специализация «Копье»: 19.9

— Специализация «Град»: 20.0

Его атака стала сокрушительной, смертоносной. Пустотная стрела, что в начале была лишь жалкой искрой, превратилась в подобие мощного, тяжелого снаряда, способного пробивать не только каменные стены, но и многослойные магические щиты. «Копье» вбирало в себя всю мощь Пустоты, превращаясь в неудержимый таран, а «Град», выпуская десятки стрел одновременно, создавал перед врагом настоящий ливень из чистой энергии, шквал, из которого практически невозможно было выйти невредимым.

Пустотный поток: 49.9

— Специализация «Лавина»: 19.4

— Специализация «Змей»: 20.5

Контроль над пространством и полем боя стал абсолютным. Пустотный поток, который он впервые с таким трудом вызвал когда-то в лесах Урала, превратился теперь в неудержимую лавину, способную смести с лица земли целый отряд. «Лавина» была подобна всесокрушающему урагану, что не знает преград. А «Змей» давал ему возможность управлять этим потоком с филигранной точностью, заставляя его изгибаться, поворачивать и совершать, казалось бы, совершенно невозможные пируэты.

Клинок Пустоты: 49.9

— Специализация «Рассекатель»: 49.9

Его клинок, его исконное, самое любимое оружие, теперь представлял собой не просто сгусток силы, а настоящее произведение искусства. «Рассекатель» позволял ему разрубать любую, самую крепкую броню, рассекать любую, самую мощную магическую защиту. Он никогда не промахивался, ибо его удар был не просто ударом — он был выражением его воли, его намерения, и в этот самый миг намерение и действие становились единым целым, неразделимым, словно два берега одной реки.

Доспех духа: 49.9 (золото)

Щит-клинок: 49.9 (золото)

Падение метеора (совместная): 49.9 (золото)

Исцеление Пустотой: 49.9 (золото)

Даже те техники, которые когда-то казались ему вспомогательными, второстепенными, теперь достигли высочайшего уровня мастерства. Его Доспех духа был теперь так же прочен, как и его Щит. Его Щит-клинок позволял ему одновременно атаковать и защищаться, становясь настоящим вихрем смерти. Падение метеора, эта совместная техника, которую он разработал с Игнатием на Урале, теперь он мог, при необходимости, использовать и в одиночку, обрушивая на головы врагов целый сгусток чистой, смертоносной энергии, способный сравнять с землей небольшой холм. А его способности к исцелению, которые он перенял и развивал у сестер Сяо, теперь были настолько сильны, что он мог залечивать самые тяжелые, даже смертельные раны, возвращая к жизни тех, кто уже стоял на пороге смерти.

НОВЫЕ ТЕХНИКИ (ОСВОЕНЫ ЗА ПОЛТОРА ГОДА):

Удар Темной Пустоты: 49.9 (золото)

— Эффект: концентрированный выброс Пустоты, пробивающий любую защиту.

Эта техника, которую Михаил разработал самостоятельно, основываясь на глубинных, порой темных принципах восточных единоборств, представляла собой не просто атаку, а мгновенное, почти невидимое для глаза воздействие, которое оставляло после себя лишь пустоту — безжизненную, всепоглощающую, страшную. Это был не просто удар — это была преждевременная, насильственная старость. Он вкладывал в него не грубую силу, не ярость, а чистое, остро отточенное намерение, сфокусированное, как лазерный луч, и абсолютно неотвратимое. Тот, кто попадал под такое воздействие, просто переставал существовать, исчезал, словно его никогда и не было.

Прыжок в Пустоту: 49.9 (золото)

— Эффект: мгновенное перемещение в пределах видимости.

Используя складки пространства, которые он научился видеть и чувствовать еще в далеком, полном опасностей Китае, Михаил мог преодолевать огромные расстояния в сотни метров за какую-то долю секунды, появляясь там, где его абсолютно не ждали. Это была не телепортация в классическом, привычном понимании, а скорее скольжение по граням реальности, позволявшее его телу мгновенно сокращать расстояния или же, наоборот, мгновенно уходить от любого, самого стремительного удара, не прилагая к этому никаких видимых усилий.

Волна Пустоты: 49.9 (золото)

— Эффект: массированное подавление противников в радиусе 100 метров.

Эта величественная, поистине пугающая техника, которую Михаил впервые использовал в бою с наемниками на поле перед школой, развилась до настоящего совершенства, позволяя ему теперь одним лишь плавным, едва заметным движением сокрушать волю и истощать силы противников, даже не нанося им при этом прямого, физического вреда. Эта Волна Пустоты давила на само сознание врага, на его рассудок, вызывая массовую, животную панику, глубокую дезориентацию и, что самое страшное, потерю всякой способности к сопротивлению. Враги просто застывали, словно пораженные громом, и беспомощно ожидали своей участи.

Чувства Пустоты: 49.9 (золото)

— Эффект: восприятие окружающего пространства на 360 градусов в радиусе 500 метров.

Эта уникальная, совершенно непостижимая для обычного мага техника, которую сестры Сяо в шутку, но с гордостью называли «взглядом Пустоты», позволяла Михаилу ощущать все, абсолютно все, что происходило в огромном радиусе вокруг него, не полагаясь при этом на свои обычные органы чувств. Он видел не глазами — он видел самой Пустотой. Он не слышал ушами — он слышал ее вибрациями. Ибо сама Пустота была везде, она пронизывала все на свете, и для того, кто умел ее слушать, не существовало больше ни тайн, ни секретов, ни неожиданностей.

НАВЫКИ:

Фехтование: 49.9 (золото)

— Специализация «Обоерукий боец»: 19.9

— Специализация «Мечник-маг»: 20.0

Теперь он был не просто воином, владеющим клинком. Он был настоящим Аресом, богом войны в миниатюре, в совершенстве владеющим любым видом холодного оружия. Обоерукий боец делал его неуловимым вихрем, танцующим среди врагов и оставляющим за собой лишь десятки безжизненных тел. Мечник-маг позволял ему вплетать свое могущество Пустоты в каждый удар, делая его не просто острым, а буквально пронзающим любую, даже самую хитрую защиту.

Стрельба из револьвера: 49.9 (золото)

— Специализация «Ганфайтер»: 21.9

— Специализация «Снайпер»: 18.0

Его меткость и скорострельность стали легендарными. Ганфайтер позволял ему вести непрерывный, плотный огонь из двух револьверов одновременно, причем с такой невероятной скоростью, что его пули сливались в единый, сплошной свинцовый поток. А Снайпер делал его способным попасть в любую, даже самую крохотную цель на огромном расстоянии, будь то монетка, брошенная в воздух, или маленький, едва заметный глаз врага, выглядывающий из далекого укрытия.

Рукопашный бой: 49.9 (золото)

— Специализация «Боец»: 19.9

— Специализация «Защитник»: 20.0

Его тело само было смертоносным оружием. «Боец» позволял ему наносить сокрушительные удары голыми руками, крушить кости и выбивать дух из любого, самого крупного противника. А «Защитник» давал ему возможность уклоняться от любых атак и блокировать их, не пропуская ни одного удара.

Чувство Пустоты: 49.9 (золото)

Медитация: 49.9 (золото)

Ботаник: 49.9 (золото)

— Специализация «Биология»: 18.9

— Специализация «Монстрология»: 21.0

Конструктор техник Пустоты: 49.9

-- Специализация «Слияние»: 49.9

Все эти сухие, равнодушные цифры, эти безликие строки статистики, которые нейроинтерфейс выводил на своем внутреннем, невидимом дисплее, были ровными, красивыми, отполированными временем и усилиями, словно старая, добрая галечная отсыпь на берегу быстрой, говорливой реки, которую волны неустанно шлифовали долгие годы, пока каждый камушек не стал на ощупь гладким и приятным. Михаил долго, пристально смотрел на эти итоговые, финальные цифры, и где-то глубоко внутри его существа, в том самом месте, где обитала его Пустота, он почувствовал, как она, его верная спутница, согласно и радостно откликается, как она начинает пульсировать в такт его спокойному, ровному сердцу, готовая в любой момент вырваться наружу, словно разъяренный зверь из тесной клетки, чтобы уничтожить любого врага, который посмеет встать на его пути. Но он не давал этой воле выхода. Он был не рабом своей силы, а ее полноправным, единоличным хозяином. Он с детства усвоил, что настоящая, подлинная сила — не в абстрактных цифрах и громких титулах, а в умении их разумно, с холодным расчетом применять.

Он расстегнул наконец на запястьях негаторы — те самые, тяжелые браслеты, которые надел больше года назад по настоятельной просьбе Долгорукова, чтобы не давить своей непомерной, обжигающей силой на окружающих. Они упали на пол с глухим, едва слышным звоном, и Пустота внутри, долгое время сжатая и скованная, как дикий зверь в тесной клетке, взорвалась, но не разрушительным, сметающим все на своем пути взрывом, а освобождающе, облегченно, словно наконец-то сбросившая с себя тяжелые оковы. Давление, которое он так старательно подавлял, вырвалось наружу, но теперь он уже полностью научился им управлять. Он больше не давил на окружающих, не заставлял их трепетать и бояться. Он просто был. Он просто существовал. И этого, оказывается, было вполне достаточно для спокойного сосуществования с миром.

— Полтора долгих, выматывающих года, — прошептал он, обращаясь к самому себе, к своим мыслям, а также, возможно, к Пустоте, что жила в нем, — а кажется, что с тех пор, как я впервые переступил этот порог, прошла целая, невыносимо долгая вечность.

Он оделся — тщательно, но без излишней показной торжественности, надел свой простой, но сшитый на заказ темный сюртук, взял легкий, дорожный рюкзак, в котором лежали лишь самые необходимые, самые ценные вещи, и, бросив последний, долгий, полный воспоминаний взгляд на пустую, холодную комнату, вышел в длинный, полутемный коридор.

В коридоре было непривычно тихо и пустынно — большинство курсантов уже разъехались на каникулы по своим домам и поместьям, и лишь старый, седой магистр, дежуривший сегодня в холле, одиноко сидел в кресле и читал какую-то, видимо, очень увлекательную книгу.

— Уезжаешь, княжич? — спросил он, на секунду поднимая голову и с легким, добродушным любопытством глядя на Михаила поверх очков.

— Уезжаю, — спокойно, ровным голосом ответил Михаил. — Спасибо вам за все, за вашу преданность своему делу, вбивать в олухов благородную науку.

— Не за что меня благодарить, — усмехнулся старый маг, и в его усмешке не было ни капли лицемерия, а была лишь легкая, мимолетная грусть и понимание. — Ты и сам, еще до нашего учения, знал и умел гораздо больше, чем мы смогли тебе преподать за эти годы. Мы тебе лишь немного помогли. Слегка подсказали. Систематизировали немного твои разрозненные, уникальные знания.

— И это, поверьте, дорогого стоит, — ответил Михаил, и, тепло, по-дружески попрощавшись с наставником, чьи уроки он будет помнить еще очень долго, он направился к выходу.

Он толкнул тяжелую, кованую дверь, и прохладный, свежий ветер, пахнущий влажной землей и далекой, еще не проснувшейся весной, ударил ему прямо в лицо. Он глубоко, полной грудью вздохнул этого прозрачного, как горный хрусталь, воздуха, чувствуя, как легкие наполняются петербургской влагой, и прошептал, глядя куда-то за горизонт:

— В славный город Пермь. Домой, наконец-то.

Знакомый, немного старенький, но такой родной дирижабль «Вихрь», который за эти годы стал для Михаила чем-то вроде верного, надежного коня, готового в любую минуту домчать его на край света, уже ждал своего черёда на частной летной площадке. Капитан Петр Ильич, постаревший за эти полтора года, но все такой же бодрый, жилистый и подтянутый аккуратный старик, встретил его у самого трапа, тепло, по-отечески.

— Княжич, — сказал он, и в его обычно сухом, сдержанном голосе явственно прозвучала непритворная, искренняя радость от долгожданной встречи. — Как же вы, батюшка, выросли-то, возмужали! Право слово, не узнать!

— Почти шестнадцать, да, — с легкой, доброй улыбкой ответил Михаил. — А вы сами, Петр Ильич, как? Готовы к отлету?

— Для вас, княжич, всегда готовы! — браво, по-военному отрапортовал капитан. — В Пермь, я полагаю?

— В славный город Пермь, — с чувством подтвердил Михаил. — Наконец-то домой.

Дирижабль плавно, почти неощутимо оторвался от земли, и Михаил, стоя у иллюминатора, задумчиво смотрел, как внизу, с каждым набранным метром все уменьшаясь и превращаясь в игрушечные макеты, медленно проплывают знакомые, но уже ставшие чужими улицы и крыши казенного Петербурга. Он возвращался туда, где его искренне ждали. Туда, где был его настоящий, теплый дом.

Когда стремительный «Вихрь» приземлился на пермской воздушной гавани, солнце уже давно перевалило за полуденную черту и медленно, нехотя клонилось к краю затянутого дымкой горизонта. Михаил спустился по трапу первым, и его сразу же встретил студеный, пронизывающий ветер с широкой, полноводной Камы, пахнущий талой водой, свежей рыбой и сырой, оттаявшей землей. Но этот порывистый, упрямый ветер был ему, почему-то, ощутимо роднее и ближе, чем любой, самый ласковый петербургский бриз.

— Миша! — раздался звонкий, изумленный крик, и он тотчас же увидел Настю.

Анастасия Яковлева стояла у чугунных ворот аэродрома, и ее пышные, огненно-рыжие волосы, распущенные по плечам, ярко, словно дорогой рубин, горели на солнце, отбрасывая золотистые, пляшущие блики. За эти полтора года она сильно изменилась, заметно повзрослела — стала гораздо выше, стройнее, в ее гибкой, девичьей фигуре появилась та особая, мягкая, женственная грация, которой, конечно же, не было раньше. Но самое главное, самое важное — ее глаза. Ее прекрасные, зеленые глаза, похожие на распустившийся весенний лист, с маленькими, золотистыми искрами, которые вспыхивали при каждом ее движении, остались такими же живыми, любопытными и задорными.

Она, не чуя под собой ног, стремительно побежала к нему, и он, широко раскрыв объятия, готов был к этой долгожданной, теплой встрече. Он обнял ее, и тут же почувствовал, как ее стройное, гибкое тело слегка дрожит от нахлынувшего волнения, как ее маленькое, трепетное сердце бьется в полном унисон с его спокойным, ровным сердцем.

— Ты вернулся, наконец-то! — выдохнула она, и в ее взволнованном голосе слышалось не робкое сомнение, а лишь долгожданное, сладкое облегчение.

— Вернулся, — так же тихо и тепло ответил он. — Я же тебе обещал, что скоро вернусь.

Позади Насти, немного поодаль, на почтительном расстоянии, стояли Сяо Мэй и Сяо Линь. Они тоже заметно повзрослели, вытянулись и как-то внутренне повзрослели, и в их глубоких, темных, как беззвездная ночь, глазах появилась та особая, глубокая мудрость, которая бывает лишь у людей, переживших многое. Но их мягкий, целительный зеленый свет, свет их душ, по-прежнему, оставался таким же ровным, спокойным и теплым, как и в былые, добрые времена.

— Миша! — радостно, в один голос закричали обе девчонки и тут же, не сговариваясь, бросились к нему.

Он обнял и их, прижал к своей груди, и снова почувствовал, как их чистая Пустота ласково, но настойчиво переплетается с его собственной, как их общие, нерушимые узы клана нежно согревают и защищают их всех, объединяя в одно целое.

— Как же вы выросли! — с доброй, искренней улыбкой произнес он.

— Мы все растем, — с озорством ответила за обеих Сяо Мэй.

— Каждый божий день, каждую минуту, — добавила, согласно кивая, серьезная Сяо Линь.

Он оглянулся по сторонам и тут же заметил на крыльце Павла Ивановича. Купец стоял там, опираясь на свою любимую трость, и его умное, волевое лицо за эти полтора года, конечно же, тоже постарело, добавились новые, глубокие морщины, но его глаза, его острые, цепкие, ястребиные глаза остались такими же зоркими и внимательными.

— Добро пожаловать, Миша, домой, — коротко, но торжественно произнес он.

— Здравствуйте, Павел Иванович, — сердечно ответил Михаил. — Спасибо вам огромное, что вы всегда были рядом и приютили моих сестер в мое долгое отсутствие.

— Ты теперь наш, — просто и с достоинством ответил старый купец. — Всегда им был, и навсегда им останешься, сынок.

В тот же вечер, когда утомленные дорогой и встречами домочадцы наконец разошлись по своим покоям, Михаил уединился в библиотеке — любимом кабинете Павла Ивановича. Потрескивали дрова в огромном, каменном камине, и живое, танцующее пламя отбрасывало на старые, исчерченные морщинами карты причудливые, пляшущие тени. Михаил сидел в покойном, мягком кресле и внимательно слушал отчет о том, что же произошло в его отсутствие за эти долгие, наполненные событиями полтора года. Его здесь не было, но его верные, преданные люди не теряли времени даром.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС ОБЪЕКТОВ «СЯО МЭЙ» И «СЯО ЛИНЬ»]

Сяо Мэй:

Сила души: 99.9

Пропускная способность: 99.9%

Контроль Пустоты: 99.9

Управление силой души: 99.9

Физические характеристики: сила 99.9, ловкость 99.9, выносливость 99.9, восстановление 99.9

Сяо Линь:

Сила души: 99.9

Пропускная способность: 99.9%

Контроль Пустоты: 99.9

Управление силой души: 99.9

Физические характеристики: сила 99.9, ловкость 99.9, выносливость 99.9, восстановление 99.9

Магистры пиковой ступени, наивысшей, какая только доступна для человека. Все их возможные характеристики достигли того самого, заветного предела, за которым неумолимо следовал бы уже шаг в архимагистры. Еще один маленький, но решительный шаг — и они станут теми, перед кем будут трепетать и кому будут искать покровительства даже самые родовитые вельможи и великие князья. Дед Сяо ограничил их на этом уровне, поскольку архимагистром можно становиться только с наступлением пубертатного периода.

— Они, как бешеные, тренировались целыми днями, — не без гордости поведала Настя, сидя с ним на старом, потертом диване. — «Неадекватные» им в этом здорово помогли, многому научили. Ведь они прекрасно объяснили нам, что хороший целитель, который не умеет за себя постоять и защитить свою жизнь — это отнюдь не целитель, а всего лишь удобная, беззащитная мишень для любого врага.

— И ведь были абсолютно правы, эти старые вояки, — подтвердила, энергично кивая, Сяо Мэй. — Мы теперь не только умеем лечить. Мы теперь умеем хорошо драться. И очень метко стрелять. И прекрасно владеть любым холодным оружием.

— Покажите-ка мне, чему вы научились, — с неподдельным интересом попросил Михаил.

Они с готовностью показали. Сяо Мэй, одним быстрым, неуловимым движением выхватила из-за пояса два увесистых револьвера, и ее руки, быстрые и ловкие, как у юркой, проворной ящерицы, выстрелили по приготовленным мишеням, которые предусмотрительный «Медведь» расставил по всему просторному двору. Все без исключения пули, одна за другой, легли в самое «яблочко». Сяо Линь же, взяв в руки легкие, боевые клинки, начала выделывать ими в воздухе такие замысловатые, виртуозные пассы, что её стремительные, грациозные движения были похожи на красивый, завораживающий танец, который в мгновение ока разрубил пополам тренировочное соломенное чучело.

— Весьма и весьма впечатляет, — с искренним уважением и легкой, одобрительной улыбкой сказал Михаил, глядя на это удивительное превращение юных дев в опасных, смертоносных амазонок. — Вы сумели проделать долгий путь.

— Мы просто очень старались, — скромно, но твердо ответили они хором. — Чтобы ни в коем случае не подвести тебя, Миша.

— Вы меня, девочки, никогда и ни в чем не подводили, — произнес Михаил с такой теплотой и уверенностью, что сомневаться в его словах не приходилось. — И, я уверен, никогда и не подведете.

Настя, немного волнуясь, села рядом с ним на диван, и он тут же, с закрытыми глазами, вновь почувствовал, как ее мягкий, живительный зеленый свет целительницы аккуратно переплетается с его собственной, огромной Пустотой, как их простые, нерушимые узы клана вновь согревают и защищают их обоих.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС: СТАТУС ОБЪЕКТА «АНАСТАСИЯ ЯКОВЛЕВА»]

Сила души: 97.2

Пропускная способность: 98.7%

Контроль Пустоты: 95.4

Управление силой души: 96.8

Физические характеристики: сила 85.3, ловкость 87.1, выносливость 84.6, восстановление 88.9

Магистр первой ступени. Не пиковый, высший, но уже достаточно твердый, чтобы уверенно, безбоязненно стоять на этой высокой, почетной ступени.

— Ты стала намного сильнее, — с гордостью произнес он, переведя на неё внимательный взгляд.

— Я очень старалась, — с легкой, застенчивой улыбкой ответила девушка. — Я лечила очень много людей, самых разных. И рабочих на шумных, пыльных заводах, и крестьян в глухих, отдаленных деревнях, и даже видавших виды искателей в опасной Зоне. Все они шли ко мне, и я никому, никогда не отказывала в помощи.

— Ты — очень добрая девушка, Настя, — с искренним восхищением сказал он.

— Я вовсе не добрая, — тихо, но уверенно покачала она головой. — Я просто, честно делаю то, что я могу делать хорошо. Это мое, новое призвание, а не пустая милостыня.

— Это и есть доброта и есть твое истинное призвание, Настя, — мягко, но твердо поправил он.

Девушка лишь тихо, счастливо улыбнулась в ответ, и в ее бездонных, зеленых глазах тут же радостно зажглись маленькие, золотистые искорки-звездочки.

— А ты что же? — с тайной надеждой спросила она. — Ты тоже стал намного сильнее?

— В некотором роде, — сдержанно, но коротко подтвердил он. — Гораздо сильнее, чем был раньше.

— Сильнее, чем наш дорогой, умудренный опытом дедушка Сяо? — с наивным, детским любопытством спросила она.

— Нет, — честно и без тени хвастовства покачал он головой. — Но я, день ото дня, медленно, но верно приближаюсь к его уровню. Я на верном пути к этому.

— Ты непременно достигнешь своей цели, Миша, — с непоколебимой верой в голосе произнесла Настя. — Я в тебя всегда верила и верю.

— Это бесконечно радует, — тепло и уверенно ответил ей Михаил.

Элитная, отлично сработавшаяся группа наемников «Неадекватные» за эти полтора года не только не растеряла своей профессиональной, боевой формы, но и стала еще более сплоченной, еще более сильной командой, настоящей боевой семьей. «Ворон», «Лиса», «Медведь», «Стрела», «Щит», «Тень» и «Феникс» — теперь они были не просто коллегами по опасному ремеслу, а настоящей семьей для Михаила, которой можно было доверить и свою жизнь, и жизнь своих близких.

— Княжич, — с неподдельным, мужским уважением произнес «Ворон», когда они встретились с ним в уютном, тенистом саду. — Вы очень повзрослели и сильно изменились.

— Расту помаленьку, — коротко, но лаконично ответил Михаил. — Вы, я вижу, тоже не теряли времени даром.

— Мы уже не растем, княжич, — с легкой, доброй усмешкой покачал головой «Ворон». — Мы с годами лишь понемногу стареем.

— Стареете, возможно, — спокойно согласился Михаил. — Но свою безупречную форму, слава Богу, не теряете.

— Это, батюшка, вашими молитвами и вашими хлопотами, — с уважением произнесла «Лиса». — Вы нам вернули высокую цель в этой трудной жизни.

— Я лишь предоставил вам хорошую, достойную и хорошо оплачиваемую работу, — скромно поправил их Михаил. — А свою высокую цель в жизни, поверьте, вы нашли сами, без моей помощи, своими силами.

Все ненадолго, но многозначительно замолчали, и в этой короткой, но многозначительной тишине было что-то очень важное, не сказанное, но совершенно ясное для всех. Что-то, похожее на глубокое, обоюдное доверие и полное, безоговорочное взаимопонимание.

— Что же теперь, княжич, дальше будет? — с легкой, затаенной тревогой в голосе спросил Медведь.

— А дальше, — твердо, с уверенностью человека, знающего свой путь, ответил Михаил, — я, как и планировал, буду поступать в столичную Императорскую Академию Магии. А вы, мои верные друзья, пока остаетесь здесь. Охраняете, будьте добры, моих самых близких и дорогих людей.

— Надолго ли, княжич, мы здесь задержимся? — спросила «Феникс».

— На год, а может, и на все два, — честно и прямо ответил Михаил. — А потом я заберу вас с собой в самую столицу.

— В столицу? — удивился «Стрела». — Это куда же, если не секрет?

— В Санкт-Петербург, в Академию, — объяснил Михаил. — В этом огромном городе всегда нужна будет верная, надежная охрана для моих близких и для меня самого.

— Мы обязательно справимся, — уверенно, как по команде, сказали они, все семеро.

— Я в этом даже не сомневался, — тепло, с искренней благодарностью ответил Михаил.

Он попрощался с ними, и они все вместе, строем, отправились в свою тихую казарму — небольшой, уютный дом, который Павел Иванович выделил им для постоянного проживания на окраине шумного города.

Михаил, наконец, остался один. Он стоял у открытого окна своей старой, уютной комнаты, смотрел на вечерние, загорающиеся над горизонтом звезды и глубоко, сосредоточенно размышлял. Он думал о том, что эта новая, полная неожиданных поворотов жизнь, которую он построил своими руками, была не простой, случайной удачей. Это был его собственный, осознанный выбор. Его собственный, трудный, но единственно верный путь.

Он вышел в сад. Он неторопливо подошел к старой, знакомой скамейке, где когда-то часто проводил долгие часы в обществе Насти, и тихо, устало присел на неё. Ласковый, теплый ветер, словно невидимыми, нежными пальцами, перебирал его темные, густые волосы, и где-то вдалеке, в ночной, непроглядной тишине, заливалась громкой, звонкой трелью одинокая, ранняя птица, предвещая скорое, окончательное наступление весны.

— Я, наконец, вернулся, — сказал он, обращаясь к темноте. — И теперь, я надеюсь, надолго.

Он еще не знал, что ждет его в самом ближайшем будущем. Академия, верные друзья, которым он безгранично доверял, и, возможно, новые, непредвиденные враги. Но он твердо знал одно: он обязательно справится. Потому что он был по-настоящему сильным. Потому что у него, наконец, появилась любящая, крепкая семья. Потому что он, наконец, был просто самим собой.

— Дома, — с облегчением прошептал он, и теплый, ночной ветер, словно верный, понимающий друг, бережно унес его едва слышные слова в темноту.

Он поднялся и неторопливо пошел в уютный, теплый дом. Его терпеливо ждали. Его любили. И это было самым главным и самым ценным в его новой, трудной жизни.

Глава 8. Академия. Тысяча путей к силе

Утро отъезда выдалось пасмурным, будто само небо провожало их с неохотой, затягивая горизонт свинцовыми тучами, предвещавшими долгую дорогу. Карета, запряженная парой выносливых лошадей, мягко покачивалась на ухабах, и Михаил, сидя у окна, рассеянно следил, как за стеклом проплывают знакомые пейзажи — каждый из которых хранил частицу его воспоминаний. Настя примостилась рядом, её рыжие волосы, выбившиеся из-под дорожной шляпки, касались его плеча, и он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное, словно она не испытывала ни капли волнения перед предстоящими испытаниями. Впрочем, волнение всё же было — он ощущал его по тому, как её пальцы, лежащие на подлокотнике, изредка вздрагивали, как её зеленый свет целительницы пульсировал чуть быстрее обычного, выдавая тайное беспокойство, которое она тщательно скрывала за маской безмятежности. Дорога до Академии занимала около двух часов, и они ехали в тишине, нарушаемой лишь цоканьем копыт да редкими выкриками кучера. Михаил думал о предстоящем разговоре с Долгоруковым. Крестный должен был встретить их на месте и, судя по его краткому посланию, хотел что-то сообщить. Что-то, что должно было объяснить, зачем ему, архимагистру пиковой ступени — с цифрами 199.9, упирающимися в стену человеческих возможностей, — вообще нужна эта Академия со всеми её формальностями и ограничениями, с её интригами и пересудами, с её бесконечной, изматывающей бюрократией. Он знал, что Долгоруков не стал бы тревожить его по пустякам, и если крестный настаивал на этом визите, значит, за этим стояло нечто большее, чем простая формальность. Возможно, речь шла о том самом Малом Мире, о котором ходили смутные слухи, — месте, где сама Пустота, согласно легендам, была плотнее, гуще, чем на обычной земле, и позволяла достичь того, что за пределами этого места казалось недостижимым. Михаил не был склонен верить слухам, но в глубине души он понимал, что его рост остановился. Он уперся в потолок, который невозможно было пробить одной лишь силой воли или отчаянными тренировками. Ему нужно было нечто иное — катализатор, переломный момент, ключ, открывающий дверь туда, куда он стремился. И Академия, возможно, была тем самым местом, где этот ключ можно было найти.

— Ты волнуешься? — тихо спросила Настя, прерывая затянувшееся молчание. Она повернулась к нему, и её лицо, обрамленное рыжими локонами, светилось мягким, теплым светом, который, казалось, исходил изнутри.

— Волнуюсь, — честно признался он. — Но не так, как раньше. Сейчас это скорее… любопытство.

— Любопытство? — она чуть наклонила голову, и её зеленые глаза, похожие на два драгоценных изумруда, смотрели с легким недоумением. — Обычно люди боятся неизвестности, а не любопытствуют.

— Я необычный человек, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было бравады, лишь тихая, почти усталая констатация очевидного. — К тому же, неизвестность, которую я боюсь, уже позади. Академия — это просто очередной шаг. Или не шаг, а препятствие, которое нужно преодолеть. Как переправа через реку. Ты можешь утонуть, но если не поплывешь, так и останешься на этом берегу.

— Ты говоришь загадками, — Настя покачала головой, но в её глазах зажглась та самая искра, которую он так любил, — смесь вызова и восхищения. — Как всегда.

— Так интереснее, — ответил он. — Иначе жизнь была бы скучной. А скука, знаешь ли, это смерть для души.

— Твоя философия похожа на слова сестренок, — усмехнулась она, но в её голосе не было насмешки, только тихая нежность.

Они снова замолчали, но это молчание уже было другим — не напряженным, а почти уютным, словно оба наконец смирились с неизбежным и готовились встретить его с открытым забралом. Карета тем временем свернула на главный тракт, и Михаил увидел вдали, на фоне серого, предвесеннего неба, силуэты величественных зданий, утопающих в зелени старых парков. Академия магии — настоящий город в городе, с собственными законами, традициями и, как он подозревал, собственными тайнами — распростерла перед ними свои объятия. Вскоре карета остановилась у массивных кованых ворот, где их уже ждали. Долгоруков, как всегда, сдержанный и невозмутимый, стоял у входа, опираясь на трость, и его глаза, привыкшие к полумраку и тайнам, смотрели на приближающихся с выражением, которое Михаил не мог прочитать. Рядом с ним, чуть позади, замерли двое гвардейцев в штатском, с той особой, хорошо знакомой выправкой, которая выдает военных с первого взгляда.

— Приехали, — сказал Михаил, помогая Насте выбраться из кареты. Он огляделся вокруг, вбирая в себя детали, оценивая обстановку. — Добро пожаловать в Академию.

Кабинет, куда их проводили, находился в отдаленной части главного корпуса, куда не доносился многоголосый шум копошащихся на площади студентов и поступающих. Здесь было тихо, и эта тишина казалась почти осязаемой — тяжелой, словно вода в глубоком колодце. Пахло старым деревом, кожей переплетов старинных книг и временем — тем неуловимым, терпким ароматом, который бывает только в помещениях, где решались судьбы, где принимались решения, которые меняли жизни. Долгоруков жестом пригласил их сесть на мягкие кожаные диваны, стоящие перед массивным письменным столом, а сам занял место за ним, положив на гладкую поверхность свои длинные, холеные руки. Настя села чуть поодаль, всем своим видом показывая, что она здесь лишь как наблюдатель. Михаил же опустился в кресло напротив, чувствуя, как его Пустота, до этого сжатая в тугой комок, начинает понемногу расправляться, заполняя собой все свободное пространство кабинета. Долгоруков, казалось, не замечал этого, но Михаил знал, что крестный чувствует каждое движение его силы и уже давно привык к этому давлению.

— У меня есть кое-какие новости, — начал Долгоруков, и его голос был спокоен, как у человека, который сообщает о погоде или о том, что чай остыл. — Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем тебе, с твоей силой, вообще сдалась эта Академия?

— И да, и нет, — ответил Михаил, откидываясь на спинку кресла и позволяя себе чуть расслабиться. — Я понимаю, что есть вещи, которые я пока не знаю. Что существуют техники, доступные лишь посвященным. Что, возможно, одной силы — даже такой огромной — недостаточно. Сила без знания — это просто грубая энергия, которая может разрушить своего же носителя. Но я также понимаю, что если бы дело было только в этом, вы бы не стали так настаивать. Хватило бы краткого письма.

— Проницательно, — усмехнулся Долгоруков, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Дело в том, что внутри Академии, в её так называемом «внутреннем круге», есть выход в… малый мир. Место, где сама Пустота гораздо плотнее, гуще, чем на поверхности Земли. Она пронизывает пространство, проникает в каждый атом, в каждую клеточку, создавая там среду, которая во многом напоминает условия глубоко внутри ядра Черных зон. И это позволяет делать то, что невозможно в обычных условиях.

— И что же именно? — спросил Михаил, чувствуя, как внутри у него что-то ёкнуло, а Пустота, до этого спокойная, начала пульсировать в такт его участившемуся сердцу.

— Касаться уровня Трибуна Духа, — ответил Долгоруков, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала та самая, особая торжественность, которую Михаил слышал лишь в моменты, когда речь заходила о вещах, действительно важных. — Ты — архимагистр пиковой ступени. Ты уже уперся в потолок, который невозможно пробить просто так. Этот потолок нельзя сломать лбом. Но его можно обойти. Через малый мир.

— Такая Пустота выделяется во время импульсов Черных зон, — задумчиво произнес Михаил, вспоминая свои ощущения в Китае, когда он впервые попал на тропы между зонами. — Но там её очень мало, крохи. А здесь — целый мир?

— Целый мир, — подтвердил Долгоруков. — Небольшой по нашим меркам, возможно, размером с небольшую губернию, но достаточный, чтобы те, кого допускают туда, могли прорвать свои ограничения. Все ныне живущие главы кланов, те великие князья, кто достиг уровня Трибуна Духа, получили его именно там. И это не просто совпадение.

Михаил замолчал, переваривая услышанное. Трибун Духа — тот уровень, о котором дед Сяо, даже сам находясь на пике этого уровня, говорил с таким уважением и даже, как ни странно, с некоторой долей трепета. Тот уровень, который открывал перед человеком не просто невероятную мощь, но и доступ к неведомым тайнам мироздания, к тем слоям реальности, которые обычному магу даже представить себе было невозможно. И вот теперь ему предоставляли шанс прикоснуться к этому. Не гарантию, не обещание, а именно шанс, который нужно было заслужить.

— И что нужно сделать, чтобы попасть туда? — спросил он, и его голос, несмотря на внутреннее волнение, был спокоен, как у человека, который собирается выполнить очередную, пусть и сложную, задачу.

— Заработать более ста тысяч очков вклада Академии, — ответил Долгоруков, и его голос стал деловитым, как у человека, который перечисляет пункты инструкции. — И быть не ниже архимагистра третьей ступени. Тебе, как пиковому архимагистру, второй пункт, конечно, не грозит. А вот над первым придется изрядно потрудиться.

— Как зарабатываются эти очки? — спросила Настя, которая до этого внимательно слушала, не перебивая. Она наклонилась вперед, и её зеленые глаза, обычно такие мягкие, стали острыми, как лезвие.

— Несколько путей, — объяснил Долгоруков, поворачиваясь к ней. — Во-первых, Арена. Поединки, индивидуальные и групповые. Выигрыши приносят очки, проигрыши их отнимают. Эта система создана, чтобы стимулировать студентов к росту и отсеивать слабых. Во-вторых, продажа Академии артефактов, материалов из Черных зон и, что самое ценное, — ядер душ монстров. Расценки узнаешь на месте, они зависят от редкости и качества. В-третьих, специальные задания. Они строго индивидуальны и известны только тем, кто их получает. О них практически ничего не известно.

— А я? — спросила Настя, и в её голосе прозвучала та тихая, но твердая уверенность, которая всегда в ней была. — Что я могу делать?

— Для тебя, Анастасия Павловна, тоже есть работа, — ответил Долгоруков, и в его голосе мелькнула легкая улыбка. — Медблок. После поединков на Арене там всегда много раненых, и хорошие целители, настоящие мастера своего дела, нужны всегда. Кроме того, есть учебные задания медицинского факультета. Ректор Академии, узнав о твоих способностях, уже в предвкушении. Говорят, он даже потирает руки.

— Ректор знает? — удивился Михаил.

— Ректор знает всё, что происходит в его Академии, — усмехнулся Долгоруков. — Или, по крайней мере, думает, что знает. А в остальном ему помогает полиция. Будучи дядей министра МВД, есть некоторые поблажки в таких делах.

— Что ещё? — спросил Михаил, чувствуя, что разговор постепенно подходит к концу, и основные темы уже затронуты.

— Вам обоим нужно будет получить здесь официальный ранг, — продолжил Долгоруков. — Настя сейчас, по документам, всё ещё подмастерье. Ты — мастер. На вступительных экзаменах всё, разумеется, прояснится. Но тебе, Михаил, я настоятельно советую остановиться на третьем ранге архимагистра.

— Почему? — удивился он.

— Потому что в малый мир, по неписаным, но строгим правилам, не пускают неподконтрольных практически Трибунов Духа, — серьёзно ответил Долгоруков, и его взгляд стал тяжелым, как свинец. — А ты, напомню, кровную клятву Императору не давал. Если ты покажешь пиковую ступень, могут возникнуть вопросы. Ненужные вопросы, от которых будут одни проблемы.

— А что будет на экзаменах? — спросил Михаил, чувствуя, что это уже технические детали, которые он сможет решить на месте.

— Как минимум, жесткая проверка силы души и контроля Пустоты, — ответил Долгоруков. — А как максимум — демонстрация боевых техник в учебном поединке. Но, думаю, с твоим опытом и мастерством, ты сумеешь показать ровно столько, сколько нужно. Ты всегда умел держать удар, когда это было необходимо.

Михаил кивнул, и они все вместе поднялись из-за стола.

— Спасибо за информацию, — сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя, неподдельная благодарность. — Это очень ценно. Я не ожидал, что за стенами Академии скрывается целый мир.

— Не за что, — ответил Долгоруков, пожимая его руку. — Просто помни, что Академия — это не только учеба на факультетах и поединки на Арене, но и дипломатия. Тебе предстоит общаться с отпрысками древних родов, с теми, кто считает себя пупом земли, центром вселенной и наследниками великих империй. Будь с ними... осторожен.

— Я буду сама вежливость, — усмехнулся Михаил.

— Я заметил, прямо добродетель, — ответил Долгоруков, и в его голосе прозвучала легкая ирония. — Идемте. Вас уже заждались.

Академия встретила их воплощенным столпотворением. Толпа поступающих, их родственников и многочисленных сопровождающих заполнила центральную площадь, пестря всеми цветами радуги и оттенками, какие только можно было себе представить. Дорогие шелка, расшитые золотыми и серебряными нитями, драгоценные меха, переливающиеся на солнце, бриллианты, сапфиры и рубины, сверкающие на шеях, руках и ушах, начищенные до блеска экипажи с родовыми гербами и без — всё это создавало тот самый, ни с чем не сравнимый шум, ту атмосферу всеобщего возбуждения и лихорадочной суеты, которую Михаил про себя, не без доли цинизма, окрестил «ярмаркой тщеславия».

— Ничего себе, — прошептала Настя, невольно прижимаясь к нему плечом. — Их тут… сотни, наверное.

— Тысячи, — поправил он, окидывая взглядом море голов, которое простиралось до самого горизонта. — И каждый из них, каждый без исключения, считает себя пупом земли, избранным, достойным лучшей доли. И, возможно, кто-то из них действительно талантлив, но талант без ума — это просто опасное оружие.

Он не ошибался. Отпрыски древнейших родов, наследники герцогских и княжеских титулов, дети высшей аристократии, чьи имена были у всех на слуху — все они были здесь, и каждый из них стремился показать себя во всей красе, выделиться из безликой толпы, привлечь к себе внимание. Девушки в пышных, многослойных платьях, с замысловатыми прическами, украшенными живыми цветами и драгоценными заколками, вели себя так, будто находились на великосветском балу, а не на вступительных экзаменах в учебное заведение. Они кокетливо оглядывались, обмахивались веерами и негромко переговаривались, бросая быстрые, оценивающие взгляды на проходящих мимо юношей. Юноши, напротив, старались держаться с подчеркнутой важностью и независимостью. В строгих костюмах, сшитых у лучших портных, с надменными лицами, на которых застыло выражение скуки и превосходства, они рассматривали толпу как свою личную, данную им по праву рождения собственность, нетерпеливо постукивая пальцами по тростям или крутя в руках дорогие портсигары. Слуги, одетые в форменные ливреи, сновали туда-сюда, сгибаясь под тяжестью чемоданов, коробок и каких-то странных, нелепых свертков. Они были заняты лишь одним — любой ценой угодить своим хозяевам, предугадать их желания и исполнить любой, даже самый капризный приказ.

— Похоже на цыганский табор, — заметил Михаил, окидывая взглядом все это великолепие, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая насмешка. — Только немного дороже. Намного дороже.

— Не будь таким скептиком, — улыбнулась Настя, хотя в её глазах тоже плясали веселые искорки. — Они просто хотят произвести хорошее впечатление.

— Они производят впечатление, — согласился он. — Только не то, на которое, вероятно, рассчитывают. Впечатление кучки напыщенных индюков, которые собрались на птичьем дворе.

И действительно, среди этой показной пышности и лживого великолепия, Михаил, одетый в простую, но удобную и практичную куртку искателя, и Настя, в своем скромном дорожном платье без единого лишнего украшения, казались простолюдинами, случайно забредшими на праздник жизни. На них почти никто не обращал внимания, их словно не замечали, растворяя в этой пестрой, шумной массе, и это, как ни странно, было для них даже к лучшему. Лишнее внимание, которого так жаждали другие, им было совершенно ни к чему.

— Пойдемте, — сказал Михаил, беря Настю за руку и крепко сжимая её теплую ладонь. — Надо найти, где объявляют результаты. Иначе мы так и простоим здесь до вечера.

Они двинулись к массивному зданию администрации, где, судя по стрелкам-указателям на столбах, располагался приёмный пункт, но пробиться через плотную толпу было не так-то просто. Люди, словно не замечая их, толкались, лезли вперед, перекрикивались, и это напоминало скорее хаотичную битву за место под солнцем, чем упорядоченную, строго регламентированную процедуру.

— Извините, — вежливо, но твердо говорил Михаил, обходя очередного надутого индюка в расшитом золотом мундире, который, казалось, занимал своей тушей половину прохода. — Пропустите, пожалуйста.

Но на него никто не обращал ни малейшего внимания. Его голос просто тонул в общем гомоне, не достигая цели. Кто-то даже намеренно попытался его оттолкнуть, но, наткнувшись на невидимую, упругую стену Пустоты, которую Михаил инстинктивно выставил перед собой, испуганно отшатнулся и поспешно ретировался. Михаил не стал обращать на это внимания. Он просто продолжал идти, ведя за собой Настю, и плотная, враждебная толпа расступалась перед ними, словно волны перед носом стремительного корабля.

— Вон там, — сказала вдруг Настя, показывая рукой вдаль. — Видишь? Там, кажется, очередь.

Он кивнул и уверенно повёл её туда. Они встали в конец длинной, медленно двигающейся вереницы людей, терпеливо ожидающих своей участи, своего часа. Впереди, на небольшой, деревянной трибуне, сидели несколько пожилых, почтенных магов в длинных, темных мантиях, которые сверяли списки, о чем-то перешептывались и выдавали номера.

— Долго же нам придется ждать, — вздохнула Настя, переминаясь с ноги на ногу.

— Не очень долго, — успокоил её Михаил. — У нас есть ещё целый день впереди. И время сейчас — не самый главный наш враг. Теперь у нас есть цель, и мы знаем, как её достичь.

И они стали ждать, терпеливо наблюдая за тем, как вокруг них, словно в гигантском муравейнике, кипит эта странная, суетливая, полная противоречий жизнь.

Очередь двигалась невыносимо медленно, словно сквозь густую, вязкую патоку, и только спустя час, показавшийся Насте вечностью, они, наконец, добрались до спасительного столика, за которым восседал пожилой маг с длинной, седой бородой, умными, но невероятно уставшими глазами и лицом, хранившим отпечаток многолетней работы с капризной и неблагодарной публикой.

— Ваши документы, — устало, почти механически произнес он, даже не поднимая головы и не глядя на них.

Михаил протянул ему объемистую папку с бумагами, на которой еще в Перми поставил свою замысловатую подпись Павел Иванович. Маг неторопливо полистал их, что-то отмечая карандашом в своем списке, и только после этого поднял глаза.

— Воронцов-Дашков Михаил Илларионович? — переспросил он, внимательно вглядываясь в лицо юноши.

— Совершенно верно, — подтвердил Михаил, спокойно выдержав его изучающий взгляд.

— И Яковлева Анастасия Павловна?

— Да, — тихо, но твердо ответила Настя, стараясь не выдать своего волнения.

— Что ж, — маг сделал последнюю пометку в списке и отложил карандаш в сторону. — Ваши документы в полном порядке. Но, как вы, конечно же, знаете, поступление в Академию требует не только безупречных бумаг, но и обязательной демонстрации вашего реального уровня. Вам нужно будет пройти вступительные испытания.

— Полагаю, это не обсуждается, — ответил Михаил, хотя прекрасно знал, что его уровень уже давно зафиксирован в секретной документации Долгорукова.

— Да, — кивнул маг. — Испытания начнутся уже завтра, с самого утра. Сегодня вы можете разместиться в отведенных вам комнатах, осмотреться на территории и подготовиться морально. Ваши пропуска и номера комнат получите у коменданта вон в том крыле.

Он устало махнул рукой в сторону другого здания и, не прощаясь, снова уткнулся в свои бесконечные списки, готовясь принять следующего изнывающего от нетерпения абитуриента.

— Идём, — сказал Михаил, беря Настю за руку.

Они направились к указанному зданию, внутренне готовясь к новым, неизбежным неожиданностям, которые таила в себе эта древняя, полная тайн Академия.

Здание общежития, куда их направил комендант — сухой, педантичный старик с безучастным взглядом, — оказалось старым, массивным, с высокими потолками и длинными, полутемными коридорами, которые пахли сыростью и вековой пылью. Им выделили две соседние комнаты на втором этаже: небольшие, скромно обставленные, с жесткими кроватями, деревянными столами и узкими окнами, выходящими во внутренний двор, где уже начинала зеленеть молодая трава.

— Устраивайтесь, — коротко бросил комендант, вручив им тяжелые бронзовые ключи. — Ужин с шести до восьми. Опоздаете — останетесь голодными.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал по коридору, гулко цокая каблуками по каменному полу.

— Любезный человек, — усмехнулся Михаил, поворачивая ключ в замке своей комнаты. — Просто душка.

— Главное, что есть крыша над головой, — философски заметила Настя, входя в свою комнату. — Могло быть и хуже.

— Могло, — согласился он. — Гораздо хуже.

Они договорились встретиться через час, чтобы вместе пойти поужинать и, возможно, немного разведать обстановку, и разошлись по своим временным убежищам. Михаил оглядел свое новое жилище. Оно было спартанским, но вполне сносным: чистая постель, тумбочка у кровати, небольшой шкаф для одежды и даже письменный стол, на котором лежали чистые листы бумаги и стояла чернильница с пером. Он подошел к окну, отодвинул тяжелую, бархатную штору и выглянул во двор. Внизу, под его окном, простирался небольшой, ухоженный сад, где уже цвели какие-то ранние, желтые цветы. За садом виднелись крыши других корпусов, а над ними возвышались шпили главного здания Академии, сверкающие на солнце позолотой.

— Неплохо, — сказал он себе, успокаиваясь. — Совсем неплохо.

Он не знал, что ждет его в этих стенах. Какие испытания, какие открытия, какие враги. Но он знал одно — он готов. Потому что у него была цель. И потому что он был не один.

Он взял свой рюкзак, достал из него блокнот, который начал вести еще в Перми, и открыл его на чистой странице. Сверху он написал:

«Академия. Очки вклада: 0. Цель: 100 000».

Глава 9. Испытания. Блеск и нищета аристократической души

Утро вступительных экзаменов выдалось по-настоящему торжественным — таким, каким его, вероятно, задумывали создатели Академии много веков назад. Солнце, наконец пробившееся сквозь пелену облаков, заливало центральную площадь золотистым, почти праздничным светом, и в этих лучах медные детали артефактов, выстроенных в ровные шеренги, сверкали так, что на них больно было смотреть. Сами артефакты — шесть прозрачных, идеально отполированных кристаллов, установленных в массивные, богато украшенные медные оправы с вкраплениями серебра и даже золота, — походили скорее на произведения ювелирного искусства, чем на измерительные приборы. Каждый такой кристалл был размером с голову взрослого мужчины, и внутри него, в самой глубине, пульсировал слабый, едва заметный огонек, словно сердце спящего зверя. Вокруг каждого артефакта, образуя ровные геометрические фигуры, выстроились длинные, извивающиеся очереди поступающих, чьи нарядные одежды, драгоценности и надменные лица создавали тот самый контраст между внешним блеском и внутренним содержанием, который Михаил уже успел заметить накануне. Сами очереди — а их было ровно шесть, по числу факультетов, — тянулись от артефактов к дальней стене главного корпуса, где стояли преподаватели в длинных, строгих мантиях, цвета которых соответствовали факультетам, и о чем-то тихо, но оживленно переговаривались, бросая на поступающих внимательные, оценивающие взгляды.

Михаил и Настя заняли место в четвертой очереди, той, что вела к артефакту медицинского факультета — кристаллу с легким, едва уловимым зеленоватым оттенком, который, как шепотом пояснила Настя, был специально настроен на восприятие целительской энергии. Вокруг них, теснясь и толкаясь, стояли десятки других абитуриентов, и каждый, казалось, считал своим долгом продемонстрировать окружающим свое превосходство — если не силой, то хотя бы толщиной кошелька или древностью рода. Воздух был пропитан запахом дорогих духов, лошадиного пота, и той особой, ни с чем не сравнимой смесью волнения и высокомерия, которая всегда сопутствует подобным мероприятиям. Время от времени то тут, то там вспыхивали короткие, но яростные ссоры — кто-то кому-то наступил на ногу, кто-то кого-то обогнал без очереди, кто-то позволил себе нелестное замечание о происхождении или семейном древе соседа. Михаил наблюдал за этим с легкой, едва уловимой усмешкой, но Настя, чувствуя, как ее зеленый свет начинает пульсировать быстрее от нарастающего раздражения, старалась смотреть прямо перед собой, ни на кого не оборачиваясь.

Относительное спокойствие длилось недолго. Около получаса, в течение которого очередь продвинулась не более чем на десять шагов, а Михаил успел мысленно перебрать все возможные сценарии развития событий, включая самые неблагоприятные. Но тишина — даже такая, относительная — это вообще редкий гость в подобных местах. Вскоре ее нарушили двое, чье появление, казалось, было призвано внести в размеренный процесс элемент хаоса и театральности.

— А ну-ка, посторонись, быдло! — раздался звонкий, почти истеричный голос откуда-то сзади.

Михаил не обернулся. Он стоял, чуть прикрыв глаза, и делал вид, что происходящее его совершенно не касается. Настя, напротив, вздрогнула и инстинктивно прижалась к его плечу.

— Ты слышишь, я к тебе обращаюсь! — голос приблизился, и теперь он звучал почти над самым ухом.

Михаил медленно, словно нехотя, повернул голову. Перед ним стояли двое. Молодые люди, лет двадцати на вид, одетые по последней моде — в длинные, расшитые серебром сюртуки, поверх которых были накинуты меховые жилеты из соболя, и с тростями из черного дерева в руках. Их лица, холеные и надменные, с тонкими, брезгливо поджатыми губами, выражали смесь высокомерия и уверенности в собственной безнаказанности. Они были похожи друг на друга, как две капли воды — с той лишь разницей, что один был чуть ниже и шире в плечах, а второй — повыше и постройнее. Их Пустота, которую Михаил ощутил сразу, была на уровне магистров третьей ступени — достаточно сильной, чтобы выделяться из толпы, но совершенно ничтожной по сравнению с его собственной.

— Я виконт Зарубин, — представился тот, что был пониже, и его голос прозвучал так, будто он объявлял о своем восшествии на престол. — А это мой друг, виконт Резник. Мы должны были пройти раньше, но нас задержали дела. Пропустите.

— Дела? — переспросил Михаил, и в его голосе не было ни насмешки, ни удивления — только спокойная констатация факта. — У всех есть дела, виконт. Мы стоим здесь уже час. Вы можете встать в конец очереди, как все.

— В конец? — виконт Зарубин усмехнулся, и его усмешка была похожа на оскал. — Мальчик, ты, кажется, не понимаешь, с кем разговариваешь. Наши семьи... они имеют вес. В отличие от некоторых.

— Вес не имеет значения, когда речь идет об очереди, — ответил Михаил, и его голос стал чуть жестче. — Законы Академии едины для всех. Или вы считаете себя выше закона?

— Я считаю себя выше таких, как ты, — отрезал Зарубин, делая шаг вперед. — Ты, видимо, не знаешь, кто мы такие.

— И знать не хочу, — спокойно ответил Михаил, и его Пустота внутри чуть дрогнула, предупреждая о возможной опасности. — У нас здесь, знаете ли, демократия. Все равны перед законом. Особенно в очередях. В конец очереди.

Он шагнул вперед, и его Пустота, до этого сжатая в тугой комок, вырвалась наружу, но не разрушительно, а скорее предупреждающе — как рык, сдерживающий нападающего пса. Виконты отшатнулись, и в их глазах мелькнул страх — тот самый, животный страх, который не подвластен разуму.

— Ты... ты заплатишь за это, — прошипел Резник, пятясь назад.

— Обязательно, — ответил Михаил. — Когда вы дойдете до конца очереди. А пока — идите.

Виконты, не прощаясь, развернулись и, громко топая, направились в самый конец длинной, извивающейся змеи очереди, провожаемые любопытными, насмешливыми и сочувственными взглядами.

— Так им и надо, — тихо сказала Настя, и в её голосе прозвучала гордость.

— Ничего особенного, — ответил Михаил. — Просто поставил их на место.

— На их место, — поправила она.

Он усмехнулся и снова закрыл глаза.

Процесс, тем временем, не стоял на месте. Медленно, но верно очередь продвигалась к заветным кристаллам, и напряжение, висевшее в воздухе, с каждой минутой становилось все более ощутимым. Передние по очереди уже начали подходить к артефактам, и то тут, то там вспыхивали разноцветные огни — красные, синие, зеленые, желтые, — сообщая о результатах измерений. Кто-то выходил из испытания с гордо поднятой головой, кто-то, напротив, опускал глаза в пол и, не говоря ни слова, уходил прочь, растворяясь в толпе. Преподаватели в строгих мантиях делали пометки в своих блокнотах и о чем-то тихо переговаривались, и их лица, обычно невозмутимые, выражали то одобрение, то разочарование, то легкое, едва уловимое удивление. Михаил наблюдал за всем этим с легкой, почти отстраненной усмешкой, понимая, что для него самого и для Насти эти измерения — лишь формальность. Простая, необходимая формальность, которая, тем не менее, могла иметь далеко идущие последствия.

— Следующий! — раздался громкий, властный голос одного из преподавателей.

Очередь вздрогнула и подалась вперед. Михаил и Настя сделали несколько шагов, приближаясь к заветному кристаллу. Теперь он мог разглядеть его во всех деталях: медная оправа, украшенная замысловатой гравировкой, изображавшей сцены битв и магических дуэлей, и сам кристалл, прозрачный, как слеза, и чистый, как горный хрусталь, внутри которого, в самой глубине, пульсировал слабый, едва заметный огонек.

— Следующий! — повторил голос, и теперь он прозвучал еще громче, еще настойчивее.

— Идем, — сказал Михаил, беря Настю за руку.

Она кивнула, и они сделали еще несколько шагов.

Теперь они были почти у самого артефакта. Рядом, на небольшом столике, лежали бланки протоколов, и пожилой маг в синей мантии, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, внимательно смотрел на них поверх очков.

— Ваши документы, — сказал он.

Михаил протянул папку. Маг пролистал ее, сделал пометку в своем списке и кивнул.

— Прошу.

Настя, чуть волнуясь, подошла к кристаллу. Она положила ладони на его холодную, гладкую поверхность и закрыла глаза. На мгновение ничего не происходило — и вдруг кристалл вспыхнул ярким, ослепительным светом.

Но это был не просто свет. Это была настоящая буря — буря чистого, зеленого цвета, такого насыщенного и глубокого, каким бывает только летняя трава в полдень или листва молодого дуба на заре. Свет вырвался из кристалла, залил всю площадь, и на несколько мгновений все вокруг — люди, здания, деревья — окрасились в этот удивительный, живой цвет. Преподаватели вскочили с мест, их лица, обычно спокойные, выражали изумление. Студенты, стоящие в очереди, ахнули и зашептались. А один из магов, тот, что был в белой мантии — декан медицинского факультета, как позже понял Михаил, — резко поднялся и, не скрывая волнения, подошел к артефакту.

— Девяносто девять, — прочитал он вслух, и его голос дрогнул. — Девяносто девять. Пиковый магистр первой ступени. В шестнадцать лет! Невероятно.

— А если быть точным, — добавил другой маг, в синей мантии, — то девяносто девять и девять. Рекорд за последние сто лет.

Рекорд. Слово пролетело по толпе, как искра по пороховой дорожке. Декан медицинского факультета — пожилой, сухопарый мужчина с живыми, цепкими глазами и длинными, холеными пальцами — не сводил глаз с Насти. В его взгляде читалось не просто удивление, а благоговение, смешанное с жадным, профессиональным интересом.

— Дитя мое, — сказал он, подходя к ней, и его голос был мягок, как шелк. — Вы даже не представляете, какой у вас дар. Такие целители рождаются раз в столетие. Мы... мы должны поговорить.

Настя, смущенная таким вниманием, отступила на шаг и прижалась к Михаилу.

— Я... я не одна, — тихо сказала она. — Я пришла с Михаилом.

— С Михаилом? — переспросил декан, и его взгляд скользнул по Михаилу. — Что ж, молодой человек пока проходит проверку и позже к вам присоединится. Но ваш дар... он требует особого подхода. Я попрошу девушек с медицинского факультета проводить вас в специальную комнату, где мы сможем... обсудить ваше будущее.

Он кивнул, и из толпы тотчас же вышли две девушки в элегантных, белоснежных платьях, со знаками «Медицинский факультет» на груди. Они были похожи на ангелов — светловолосые, голубоглазые, с мягкими, почти нежными улыбками.

— Пойдемте с нами, — сказала одна из них, беря Настю под руку. — Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Настя оглянулась на Михаила, и в её глазах мелькнула тревога.

— Иди, — сказал он. — Я догоню.

Она кивнула и, сопровождаемая девушками, направилась в сторону главного корпуса.

Михаил остался один. Он подошел к артефакту, положил ладони на его холодную поверхность и закрыл глаза. Пустота внутри него, сжатая в тугой комок, пульсировала в такт сердцу. Он чувствовал, как его сила, его мощь, готова вырваться наружу, но он сдерживал ее — не полностью, но достаточно, чтобы не разрушить все вокруг.

— Снимите негаторы, — услышал он голос мага в синей мантии.

— Зачем? — спросил Михаил, не открывая глаз.

— Затем, что артефакт должен измерить вашу истинную силу. Негаторы искажают показания. Снимите.

Михаил открыл глаза, расстегнул браслеты на запястьях и снял их. Негаторы упали на землю с глухим, едва слышным звоном, и Пустота внутри него взорвалась.

Но это был не просто взрыв. Это было извержение вулкана, пробуждение гиганта, выброс чистой, невероятной энергии, от которой, казалось, содрогнулась сама земля. Кристалл вспыхнул — не белым, не красным, не синим, а черно-белым, ослепительным, невыносимым светом. Он был похож на маленькую, но невероятно мощную звезду, которая взорвалась и тут же погасла, оставив после себя лишь оглушительное спокойствие.

На площади воцарилась тишина. Такая тишина, какая бывает только в момент всеобщего, абсолютного шока. Даже ветер, казалось, замер, не решаясь нарушить это мгновение.

Преподаватели вскочили с мест. Деканы, стоявшие на возвышении, подались вперед, их глаза были широко раскрыты, их лица были бледнее мела. Студенты, стоящие в очереди, замерли, боясь пошевелиться.

— Сто семьдесят девять, — прочитал маг в синей мантии, и его голос сорвался на шепот. — Архимагистр третьей ступени. Пиковый. В шестнадцать лет.

В толпе пронесся ропот. Ропот, который быстро перерос в гул. Гул, который, казалось, заполнил собой все пространство, отражаясь от стен, от неба, от самых душ.

— Это невозможно, — услышал Михаил чей-то голос.

— Но это факт, — ответил другой.

— Что за монстр?

— Сын министра иностранных дел. Воронцов-Дашков.

— Говорят, он убил Альфу в двенадцать лет.

— И уничтожил целый клан в Китае.

Слухи, легенды, домыслы — все они, словно ожившие тени, поплыли над площадью, заставляя сердца биться чаще, а разум — лихорадочно искать объяснения.

Ректор Академии — высокий, сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться, — поднял руку, призывая к тишине.

— Молодой человек, — сказал он, и его голос прозвучал громко, но не гневно. — Вы осознаете, что ваша сила... необычна?

— Осознаю, — ответил Михаил, и его голос был спокоен. — Но я здесь не для того, чтобы удивлять. Я здесь, чтобы учиться.

— Учиться? — переспросил ректор, и его губы изогнулись в легкой, едва уловимой усмешке. — Чему же вы хотите учиться, если вы уже достигли уровня, который многие маги не достигают и за всю жизнь?

— Тому, чего я еще не знаю, — ответил Михаил. — Тому, что поможет мне стать лучше. Сильнее. Я не считаю, что достиг предела.

— Похвально, — кивнул ректор. — Что ж, ступайте. Вас ждут во второй части экзамена. И... удачи.

Он махнул рукой, и Михаил, кивнув в ответ, направился туда, куда увели Настю. За его спиной, в наступившей тишине, он слышал, как преподаватели перешептываются, как деканы спорят, как студенты обсуждают.

Он был в центре внимания. Там, где он не хотел быть. Но выбора у него не было.

Комната, куда проводили Настю, находилась на втором этаже главного корпуса, и Михаил без труда нашел её по яркому, зеленому свечению, которое пробивалось даже сквозь закрытую дверь. Он толкнул дверь, вошел и замер.

Настя сидела на диване, окруженная девушками в белых платьях, и её лицо было спокойным, но в глазах читалась легкая тревога. Увидев Михаила, она улыбнулась и облегченно вздохнула.

— Миша, — сказала она, поднимаясь. — Ты уже закончил?

— Пара пустяков, — ответил он, подходя ближе.

— А это... — Настя обвела рукой девушек. — Это мои новые... коллеги. Они с медицинского факультета.

— Мы уже знаем, кто вы, — сказала одна из девушек, та, что была постарше, и в её голосе прозвучало уважение. — Архимагистр третьей ступени. В шестнадцать лет. Это... невероятно.

— Я не считаю себя невероятным, — ответил Михаил, и его голос был спокоен. — Просто так получилось.

— Скромный, — заметила другая девушка, и в её голосе прозвучала легкая насмешка.

— Какой есть, — поправил Михаил.

Настя подошла к нему и взяла его за руку.

— А это мой брат, — сказала она, глядя на девушек. — Брат по Пустоте.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Девушки переглянулись, и их лица, обычно спокойные, выразили удивление. Брат по Пустоте. Это не просто родство. Это не просто дружба. Это нечто большее. Это связь, которую не разорвать. Это союз, который не расторгнуть. Это близость, которая не подлежит сомнению.

В мире магов, как знал Михаил, такие вещи не говорят просто так. Брат по Пустоте — это почти то же самое, что муж или жена. По крайней мере, по статусу. По положению. По значению.

— Настя, — тихо сказал он, наклоняясь к её уху. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказала?

— Понимаю, — ответила она. — И не жалею.

Он вздохнул, чувствуя, как его Пустота внутри откликается на её слова, на её зеленый свет, на её тепло.

— Итак, — сказал он, обводя взглядом комнату. — Я думаю, теперь у нас не будет проблем с поступлением.

— Полагаю, что нет, — ответила одна из девушек, и в её голосе прозвучала зависть.

— Скорее наоборот, — добавила другая, и в её голосе прозвучала досада.

Михаил вздохнул второй раз. Он чувствовал на себе взгляды — противоречивые, полные зависти, досады, а иногда и откровенной неприязни. Он знал, что это только начало. Что дальше будет хуже. Что его ждут интриги, заговоры, сплетни. Он не очень хотел этим всем заниматься, но путь к силе лежал через такие дрязги, и их придется пройти.

— Вы не волнуйтесь, — сказал он девушкам. — Мы не кусаемся. По крайней мере, без причины.

— Это радует, — ответила старшая из девушек, и в её голосе прозвучала легкая ирония.

Они еще немного поговорили о пустяках, о погоде, об Академии, о планах на будущее. А потом, когда прозвенел звонок, извещающий о начале второй части экзамена, Михаил и Настя, взявшись за руки, вышли из комнаты.

— Ты готов? — спросила Настя.

— Всегда готов, — ответил Михаил, и его глаза подернулись дымкой воспоминаний о той жизни и той стране, где этот девиз имел большое значение.

Она улыбнулась, и в её глазах зажглись звезды.

— Тогда идем, братик, — улыбнулась она.

— Идем, сестренка, — ухмыльнулся он.

Глава 10. Полигон. Демонстрация силы и имперские реалии

Вторая часть экзамена, как вскоре выяснилось, должна была проходить не в стенах Академии, а на ее гигантском полигоне — месте, которое по праву считалось одним из чудес инженерной и магической мысли Империи. Еще по пути туда, в небольшом паровике, медные бока которого сверкали на солнце, а внутри пахло кожей, машинным маслом и едва уловимым ароматом озона, Михаил получил возможность оценить подлинные масштабы территории, простиравшейся за окнами. Академия действительно являлась городом в городе — со своей инфраструктурой, своей логистикой и своими, негласными законами, которые здесь чтили даже больше, чем государственные. Величественные корпуса, выдержанные в строгом, имперском стиле с элементами старинного зодчества, чередовались с ухоженными парками, где росли редкие породы деревьев, привезенные из самых отдаленных уголков мира, и журчали фонтаны, вода в которых, как говорили, была обогащена Пустотой и обладала целебными свойствами. Дорожки, выложенные гладким, серым камнем, образовывали строгую геометрическую сеть, и по ним, не нарушая правостороннего движения, сновали такие же паровики, доставляя студентов и преподавателей к месту назначения.

Настя, сидевшая у окна, с неподдельным любопытством разглядывала проплывающие мимо пейзажи, и ее зеленые глаза, отражавшие золотистые солнечные блики, светились детским восторгом.

— Я полагала, Академия ограничивается теми зданиями, что видны от ворот, — заметила она, не оборачиваясь. — Оказывается, я глубоко заблуждалась. Это целый мир.

— Мир, который существует уже не одно столетие, — ответил Михаил, тоже глядя в окно. — И, судя по всему, он стоит бешеных денег.

— Ты, как всегда, практичен, — усмехнулась она. — Неужели тебя не впечатляет сама архитектура? Эти вот фигурные сады и декоративные дорожки и газоны?

— Впечатляет, — признал он. — Но когда я вижу нечто подобное, я невольно задумываюсь о том, кто и зачем вкладывает такие средства. Это помогает понимать истинную расстановку сил.

Паровик остановился, и они вышли. Перед ними открылось огромное, ровное пространство — полигон, разделенный на множество отдельных секций, каждая из которых была огорожена прозрачным, но непроницаемым на вид магическим щитом. Источником силы для этих щитов служили крупные камни душ, вмурованные в массивные металлические столбы, возвышавшиеся по углам и украшенные медными знаками рунической вязи. Внутри секций, насколько хватало глаз, располагались разнообразные тренировочные сооружения: крытые павильоны для отработки рукопашного боя; высокие, укрепленные бетоном арены для магических дуэлей; и бесконечные ряды мишеней, расставленных на разных дистанциях — от нескольких десятков метров до одного километра.

— Впечатляет, — вынужден был признать Михаил, оглядываясь по сторонам. — Лучшая школа Империи, ничего не скажешь.

— Академия, — раздался спокойный, ровный голос сзади. — Не школа, а Императорская Академия магии, княжич. Прошу не смешивать эти понятия.

Они обернулись. Перед ними стоял распорядитель — сухой, жилистый мужчина в строгом темном костюме, с лицом, покрытым сетью глубоких морщин, и холодными, оценивающими глазами, которые, казалось, видели собеседника насквозь.

— Виконт Арсеньев, — представился он, слегка склонив голову. — Куратор вступительных испытаний. Мне поручено провести вас на полигон.

— Весьма польщены, — ответил Михаил, хотя в его голосе не было ни тени подобострастия. — Прошу вас, виконт, не стоит церемоний. Мы здесь не для того, чтобы демонстрировать этикет, а чтобы доказать свою пригодность к обучению.

Виконт Арсеньев окинул его долгим, изучающим взглядом, но промолчал. Затем он развернулся и, не говоря ни слова, зашагал к одному из павильонов.

— Он, кажется, не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне, — тихо заметила Настя.

— Привыкнет, — так же тихо ответил Михаил. — Или не привыкнет. В любом случае, это не моя проблема.

Секция, куда их привели, оказалась одной из самых просторных — несколько сотен метров в длину и не менее сотни в ширину, с идеально утрамбованной землей и расставленными мишенями. Внутри, у дальней стены, уже ждали другие поступающие — двенадцать юношей и девушек, одетых, кто в богатые сюртуки, кто в практичные костюмы искателей. Чуть поодаль, столь же разномастная группа из трех преподавателей в длинных мантиях, о чем-то тихо переговаривалась.

— Ваша задача проста, — начал один из них, седой мужчина с тяжелым, властным лицом, когда Михаил и Настя заняли свои места. — Вы будете по очереди демонстрировать свои умения. Мишени перед вами — на разных дистанциях. Можете использовать любые техники и любые виды атак. Постарайтесь показать разнообразие — это положительно повлияет на вашу итоговую оценку.

— Могу я задать вопрос, господин преподаватель? — раздался голос откуда-то с правого фланга.

— Валяйте, — небрежно бросил седой.

— Учитывая, что первый этап уже продемонстрировал наши силовые параметры, не кажется ли вам, что этот этап является излишним? — спросил юноша с надменным, высокомерным лицом. — Мы, полагаю, собрались здесь не для того, чтобы устраивать цирк.

— Вы, виконт Оболенский, собрались здесь для того, чтобы выполнять указания, — ледяным тоном ответил преподаватель. — Не более, но и не менее. Если вы считаете, что эти испытания — пустая трата времени, вы можете покинуть Академию прямо сейчас. Никто вас здесь не держит.

Виконт Оболенский побагровел, но промолчал. Остальные студенты, прекрасно понимая, что после этой перепалки настроение преподавателей оставляет желать лучшего, поспешили отвернуться и сделать вид, что их это совершенно не касается.

— А мы можем использовать не только атакующие техники? — спросила Настя, нарушая неловкую тишину. — Например, защитные или вспомогательные?

— Можете, — ответил преподаватель, и его голос стал чуть мягче. — Мы оцениваем комплексную боевую подготовку. Умение защищаться не менее важно, чем умение нападать.

— Благодарю за разъяснение, — кивнула она и замолчала.

— Итак, — седой мужчина обвел взглядом присутствующих. — Начнем, пожалуй.

Он кивнул преподавателю, стоявшему у края, и тот, достав из кармана секундомер, поднес его ближе к глазам.

— Первый, — сказал он, и к месту начала вышел высокий, плечистый парень с короткой стрижкой.

Парень — его, как шепотом пояснила Настя, звали граф Шереметев, и он был из той самой ветви, что держала в своих руках половину металлургических заводов Восточной Сибири и тульской Губернии — не стал мелочиться. Он выпустил в сторону мишеней целый веер пустотных стрел, сбив первую и вторую линии, и, не останавливаясь на достигнутом, добавил к ним короткую, но мощную серию ударных волн, которые разметали остатки деревянных щитов по всему полигону.

— Неплохо, — прокомментировал седой преподаватель, делая пометку в своем блокноте. — Но слишком однообразно. Граф, вы что, только стрелы и умеете?

— Я… я считал, что этого будет достаточно, — пробормотал Шереметев, и его лицо, еще минуту назад такое уверенное, теперь выражало смесь удивления и досады.

— В академии, граф, недостаточно быть просто сильным, — наставительно произнес седой. — Нужно еще и быть достаточно тактичным. Или, по крайней мере, сообразительным. На самом деле это не страшно, для этого вы и пришли сюда, но хотелось бы видеть большую гибкость.

Шереметев, не говоря ни слова, отошел в сторону.

Следующим был тот самый виконт Оболенский, который только что пытался оспорить необходимость испытаний. Он, в отличие от Шереметева, не стал использовать грубую силу. Вместо этого он, сосредоточившись, начал создавать вокруг себя сложную, многослойную защиту, которая переливалась всеми цветами радуги, и, лишь убедившись в её надежности, выпустил в сторону мишеней несколько точечных, на удивление точных копий.

— Разумно, — заметил один из преподавателей. — Сначала защита — потом атака. Зачатки тактики на лицо.

— Однако, — возразил другой, — его атаки слишком слабы. На такой дистанции они не причинят серьезного вреда.

— У него еще есть время, чтобы развить класс своих техник, — парировал первый. — Тактика — это то, чему научиться сложнее.

Так, один за другим, студенты демонстрировали свои умения. Кто-то делал ставку на мощь, кто-то — на скорость, кто-то — на хитрость. Но всех их объединяло одно — их техники не превышали класса «сталь», и это было даже не смешно.

— Целительница Яковлева, — объявил седой преподаватель, когда очередь дошла до Насти. — Ваш выход.

Настя вышла вперед, и её зеленый свет, до этого сдержанный, вырвался наружу, окутывая её фигуру мягким, живительным сиянием.

— Я бы попросил вас не использовать целебные техники на нас, — усмехнулся один из преподавателей, тот, что был помоложе. — Мы, знаете ли, не нуждаемся в лечении.

— Не беспокойтесь, господин экзаменатор, то, что вы не нуждаетесь в лечении, это не ваша заслуга, а недоработка медицинского факультета — ответила Настя, и её голос был спокоен. — А так мои навыки весьма разнообразны.

Она подняла руки, и Пустота, подчиняясь её воле, сформировала десятки маленьких, острых, как бритва, зеленых лезвий — те самые скальпели, которые изучают все целители на заре освоения полевой хирургии, но именно такому их применению её обучили «Неадекватные».

— Скальпели? — удивился седой преподаватель. — Оригинально. И, надо признать, весьма эффективно против живой силы.

Лезвия, сверкая на солнце, срывались с рук Насти одно за другим, вонзаясь в мишени с хирургической, пугающей точностью. Но это было далеко не всё. Следующим залпом она выпустила в сторону мишеней не лезвия, а небольшие, почти незаметные сгустки Пустоты, которые фиксировались магическими плетениями полигона и заставляли мишени ложиться на землю.

— Техника паралича, — прокомментировал один из преподавателей, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Способность для фиксации пациентов для транспортировки или обездвиживания при лечении в полевых условиях, но вот такое применение определенно неординарно.

— Целитель, который умеет только лечить, — ответила Настя, опуская руки, — это не целитель, а мишень. Меня так учили.

— Кто же вас такому учил? — спросил седой, и в его глазах мелькнуло любопытство.

— Люди, которые знают, чего стоит жизнь, — уклончиво ответила она. — И которые предпочитают убивать, чтобы не быть убитыми.

— Достойный подход, — заметил преподаватель. — Можете идти на место. Зачет. Мы почти всегда натягиваем зачет целителям и медикам, у вас с этим все в порядке.

— И последний, — седой преподаватель посмотрел в свой список. — Княжич Воронцов-Дашков. Прошу.

Михаил вышел вперед, встал на то же место, откуда атаковали другие студенты, и небрежно, словно это само собой разумеющееся, снял с запястий негаторы.

— Негаторы? — удивился один из преподавателей. — Зачем они вам, княжич? Ваша сила, если верить документам, и так впечатляет.

— Чтобы не давить на окружающих, — ответил Михаил. — Но сейчас, полагаю, в этом нет необходимости.

Он закрыл глаза, и Пустота внутри него, сжатая в тугой, пульсирующий комок, вырвалась наружу. Но это был не просто сброс — это была демонстрация абсолютного, всеохватывающего контроля. Первым делом он выставил щит — не простой, а многослойный, состоящий из трех плотно прилегающих друг к другу слоев, имеющих структуру пчелиных сот, перекрывающие каждым слоем слабые места стыка ячеек, которые переливались серебристым, почти прозрачным светом.

— Трехслойный сотовый щит , — выдохнул один из преподавателей. — Это уровень архимагистра и техник отточенных как минимум до ранга «Золото».

— Да, — ответил второй, и в его голосе прозвучала зависть. — И где то даже на переходе в «алмаз».

Затем, вокруг Михаила, на расстоянии вытянутой руки, начали формироваться три небольших, размером с футбольный мяч, пульсирующих бело - черным цветом орба. Они вращались вокруг его тела, как маленькие луны вокруг планеты, и внутри каждого из них, как смертоносные заряды, переплетались десятки Пустотных копий.

— Кассетные заряды, — прошептал седой преподаватель. — Невероятно.

— А теперь самое интересное, — подумал Михаил, открывая глаза.

Он поднял руку, и Пустота, сконцентрировавшись в его ладони, сформировала массивный, почти черный с матовыми белыми прожилками, шар, который, казалось, занимал собой всё пространство. Это было не просто шар — это был блестящий концентратор силы Пустоты без атрибута, прорыв которого высвобождал чудовищной силы луч, предназначенный для уничтожения бетонных укреплений и Пустотных силовых щитов.

— Пустотный поток, — выдохнул один из преподавателей. — Развитый до пика «Золото».

— Начинайте, — тихо сказал седой.

Михаил крутанул правой ладонью по часовой стрелке и несколько, картинно, щелкнул пальцами. Сотни пустотных копий, зависшие в оборонительных орбах, словно рой разъяренных пчел, полетели в сторону мишеней, уничтожая их одну за другой — без промаха, четко в уязвимые места, несмотря на то что мощь Михаила просто испаряла ростовые мишени.

А сам Михаил, сконцентрировав всю свою силу в Концентраторе Пустотного потока, направленным импульсом ослабил контроль Пустоты в оболочке шара, направленной на полигон. Луч, состоящий из сплетения черных и белых нитей, вырвался вперед. Набирая скорость, прорезал первую линию мишеней, разметав их в щепки. Затем — вторую. Третью. Он не останавливался. Сносил всё на своем пути, не встречая сопротивления. Когда он достигло последней, самой дальней линии, он ударил по ней с такой силой, что земляная насыпь, перед которой они стояли, разлетелась в разные стороны, обнажив мощный магический барьер, огораживающий полигон, который лишь с трудом сдержал этот удар, покрывшись тонкой сетью мелких трещин.

Наступила тишина. Такая тишина, какой не бывает в жизни, поскольку нас всегда окружают различные звуки. Преподаватели молчали. Студенты молчали. Даже ветер, казалось, замер, не решаясь нарушить это мгновение.

— Ваша оценка, господа? — спросил Михаил, обводя их спокойным, равнодушным взглядом.

— Зачет, — выдавил из себя седой преподаватель. — С полным правом на получение высшего балла.

— Я не сомневался, — ответил Михаил. — А теперь, если позволите, я хотел бы вернуться к ожидающим меня делам.

— Разумеется, — кивнул седой. — Вы свободны, княжич.

Михаил кивнул в ответ и, взяв Настю за руку, направился к выходу.

— Они смотрели на тебя как на бога, — тихо сказала она, когда они отошли на достаточное расстояние.

— Они смотрели на меня как на угрозу, — поправил её Михаил. — И это, знаешь ли, гораздо хуже.

— Почему?

— Потому что боги далеко и им до нас дела нет. А вот угроза – она рядом, и с ней что то надо делать.

Она вздрогнула, но промолчала. Они вышли с полигона и, не оглядываясь, пошли по дорожке, ведущей к главному корпусу, где их ждали новые испытания.

Глава 11. Распределение, форма и быт

Гул голосов, наполнявший огромный мраморный холл главного корпуса Академии, постепенно стихал, когда поступающие, выдержавшие вступительные испытания, разбились на группы по интересам и способностям. Михаил и Настя, держась чуть поодаль от основной массы, чтобы не раствориться в этой пестрой, шумной толпе, наблюдали за тем, как этот стихийный, но подчиненный строгой логике и многовековой традиции процесс обретал четкие, хорошо отрепетированные очертания. Старшекурсники — юноши и девушки, чьи лица уже утратили ту свежую, почти детскую невинность, которая свойственна всем новичкам, и обрели вместо этого жестковатую, уверенную осанку закаленных в учебных баталиях бойцов — в форме цвета слоновой кости, с серебряной вышивкой на воротниках и манжетах, указывали новичкам дорогу к разным крылам здания, где их уже поджидали деканы факультетов.

Студенческая форма, которую Михаил успел рассмотреть во всех деталях, когда мимо них, несясь куда-то по своим неотложным делам, пробегали группы второкурсников, отличалась не только изысканностью и строгостью, но и той особой, говорящей без слов элегантностью, которая подчеркивала статус учебного заведения и его место в иерархии Империи. Основу костюма составлял длинный, сшитый из тонкого, но прочного сукна темно-синего цвета сюртук, на ткани которого, если присмотреться, едва заметно поблескивал мелкий, искусно вышитый золотыми и серебряными нитями орнамент – стилизованные изображения раскрытых книг, магических жезлов и языков пламени, символизирующих основные направления магии, изучаемые в стенах Академии. Поверх сюртука носилась короткая, безрукавная накидка-пелерина, цвет которой зависел от факультета: медицинский — глубокий, травянисто-зеленый, напоминающий о цветущих летом лугах и целебных травах; боевой — алый, цвета заката или пролитой крови, что говорило само за себя; маготехнический — темно-сиреневый, почти лиловый, цвет, ассоциирующийся с тайнами мироздания и сложными, тонкими материями, лежащими в основе магических конструкций. На левой стороне груди, чуть выше сердца, у каждого студента был приколот небольшой, но очень изящный, словно ювелирное украшение, значок — серебряный щит, на котором красовался герб Академии: стилизованное изображение двуглавого орла, держащего в лапах не скипетр и державу, как на государственном гербе, а жезл и раскрытую книгу, что, вероятно, символизировало неразрывный союз магии и знаний, лежащий в основе образования, а также, возможно, намекало на особую роль Академии в подготовке элитных кадров для Империи.

Брюки из плотной, хорошо отглаженной шерстяной ткани были заправлены в высокие, тщательно начищенные до нестерпимого блеска сапоги из черной, мягкой, но прочной кожи, которая, как знал Михаил, могла выдержать не одно испытание. На голову многие из старшекурсников, особенно те, кто принадлежал к древним, знатным родам и хотел подчеркнуть свое происхождение и статус даже в стенах Академии, надевали небольшие, аккуратные береты, также украшенные факультетской символикой и вышивкой. Вся эта одежда, сшитая, несомненно, лучшими портными столицы, сидела на студентах безупречно, подчеркивая их стройные фигуры и придавая каждому из них ту самую, неуловимую элегантность, которая отличает аристократов от простых смертных.

— Нам, кажется, сюда, — тихо произнесла Настя, когда одна из девушек-медиков, облаченная в такую же великолепную форму, но с зеленой пелериной, вежливо, но настойчиво указала им на широкую, выложенную белым мрамором лестницу, ведущую на второй этаж, в правое крыло. — Я, наверное, попробую поговорить с деканом лично. Возможно, он согласится пойти мне навстречу и дать индивидуальный, ускоренный план обучения в рамках медицинского факультета.

— Индивидуальный план? — переспросил Михаил, чуть нахмурившись, но скорее из любопытства, чем из недовольства. — Зачем тебе это? Ты и так, я уверен, без особого труда справишься с общей, обязательной для всех программой.

— Не хочу понапрасну тратить время на то, что я уже и так прекрасно умею и знаю, — спокойно, но твердо ответила она, и в её зеленых, внимательных глазах зажегся тот самый, хорошо знакомый Михаилу огонек, который означал, что спорить с ней бесполезно. — Лучше уж сосредоточусь на том, чего пока еще не знаю, на том, что поможет мне стать настоящим мастером своего дела, а не просто еще одним дипломированным лекарем.

— Разумно, — кивнул он, соглашаясь.

Они расстались на лестничной площадке, где от основного холла ответвлялись два коридора. Настя, сопровождаемая двумя вежливыми, но очень настойчивыми девушками-старшекурсницами, направилась к деканату медицинского факультета, а Михаил, оставшись один, не спеша пошел в противоположное крыло, туда, где располагался маготехнический факультет — его сознательный, взвешенный и, как он полагал, единственно верный для себя выбор в сложившихся обстоятельствах. Проходя по коридору, он с любопытством заглядывал в открытые двери аудиторий, где уже вовсю кипела жизнь: студенты склонились над чертежными досками, преподаватели в строгих мантиях что-то увлеченно объясняли у больших, покрытых рунами досок, а в воздухе витал тот особенный, ни с чем не сравнимый запах учебных аудиторий, смешанный с ароматом старых книг, нагретого металла и, конечно же, Пустоты.

— Княжич Воронцов-Дашков? — окликнул его невысокий, щуплый, почти прозрачный на вид мужчина в старомодном сюртуке, чье лицо, казалось, состояло из одних острых, угловатых линий, глубоких морщин и блестящих, живых глаз за толстыми стеклами очков. — Я декан маготехнического факультета, магистр Феликс Бронников. Прошу вас, следуйте за мной в мой кабинет, там нам будет удобнее беседовать.

— Благодарю за приглашение, господин декан, — ответил Михаил, слегка склонив голову в знак уважения, хотя в его позе не было и тени подобострастия. — Но, полагаю, мы могли бы обсудить все интересующие нас вопросы прямо здесь. Я не вижу никакой необходимости в долгих, утомительных церемониях, которые, как известно, лишь отнимают драгоценное время.

— Как вам будет угодно, княжич, — пожал плечами Бронников, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая нотка одобрения. — В таком случае, позвольте поинтересоваться, чем же вызван ваш столь явный интерес именно к нашему, скажем так, не самому популярному среди аристократической молодежи факультету? Боевой факультет, смею заметить, уже прислал мне несколько запросов относительно вашей кандидатуры. Они, знаете ли, готовы буквально выть от досады, упуская такого бойца.

— Моя сила, господин декан, — сдержанно, но твердо перебил его Михаил, и его голос, лишенный всякого намека на бахвальство, прозвучал с той спокойной, не требующей доказательств уверенностью человека, который привык, чтобы его слова воспринимали всерьез, — это, в первую очередь, моя личная забота. А выбор факультета — это мое личное, суверенное право, основанное на моих собственных интересах и жизненных планах. Я, разумеется, внимательно ознакомился с Уставом Академии, и, насколько мне известно, маготехнический факультет имеет по закону и традициям полное и неотъемлемое право принимать в свои ряды любого студента, который успешно сдал вступительные экзамены, независимо от его происхождения, ранга и даже, если позволите, личных предпочтений преподавателей. Так сказано в статье четырнадцатой, если мне не изменяет память.

— Это так, — вынужден был, хоть и с явной неохотой, согласиться Бронников, и его тонкие, бледные губы скривились в легкой, горьковатой усмешке. — Но вы, вероятно, не до конца понимаете, что боевой факультет...

— Я всё понимаю, господин декан, — вторично перебил его Михаил, и в его голосе проскользнули стальные, непреклонные нотки. — Боевой факультет, как мне хорошо известно, принимает от своих студентов ритуальную, магически закрепленную клятву на верность Императору и Империи непосредственно сразу же после процедуры официального зачисления. Я, как вы, возможно, уже осведомлены, являюсь сыном светлейшего князя Иллариона Воронцова-Дашкова, и моя клятва, учитывая мое высокое положение и связанные с ним политические и династические нюансы, имеет несколько иной вес, куда более серьезный, чем у простого, пусть даже очень талантливого абитуриента. Я, разумеется, принесу эту клятву, но только тогда, когда я сам сочту этот шаг своевременным и необходимым, когда я лицом к лицу столкнусь с обстоятельствами, которые потребуют от меня этой публичной демонстрации лояльности. А пока — я буду учиться там, где считаю нужным. И я выбрал ваш факультет.

Бронников открыл было рот, чтобы возразить или хотя бы высказать еще один довод в пользу боевого факультета, но, еще раз внимательно посмотрев в холодные, спокойные, бездонные глаза Михаила, в которых, казалось, застыла сама вечность, передумал. Он лишь устало махнул рукой и, вздохнув, произнес:

— Как скажете, княжич. Мы, на маготехническом, разумеется, искренне рады видеть вас в числе наших студентов. Вы, смею надеяться, обогатите нашу программу своими… нестандартными, я бы сказал, подходами. Позвольте мне показать вам наши лаборатории и аудитории? Уверен, вам будет интересно.

— Буду весьма признателен, — ответил Михаил.

Они двинулись по коридору, мимо дверей с табличками, на которых золотом и серебром были выведены названия дисциплин: «Основы артефакторики и кристалломагии», «Маготехническое черчение и конструирование», «Теория магических конструкций и полей», «Практикум по созданию и настройке амулетов». Внутри аудиторий, куда заглядывал Михаил, царил приятный, творческий полумрак, и только где-то в глубине, на столах, мерцали разноцветными огнями артефакты, которые студенты заряжали, настраивали или разбирали на составные части. Воздух здесь был пропитан сложным, многогранным запахом металла, озона, нагретого до определенной температуры камня и еще чего-то едва уловимого, неуловимого, что Михаил мысленно определил для себя как «запах творения», запах созидания чего-то нового, доселе невиданного.

Бронников, судя по всему, был человеком увлеченным, даже одержимым своим делом, и по пути он, видимо, забыв на время о своей роли строгого декана и превратившись в простого преподавателя, горячо, с явным удовольствием рассказывал о последних, передовых разработках в области маготехники, о новых, удивительных сплавах, способных проводить Пустоту практически без потерь, и о редких кристаллах, которые можно использовать как надежные, компактные аккумуляторы поистине огромной энергии. Михаил слушал его внимательно, но вполуха, лишь изредка кивая и задавая уточняющие, вполне профессиональные вопросы, чтобы не обидеть старика, который, несмотря на свою внешнюю сухость и педантичность, явно горел своим делом.

— А где Настя? Она уже закончила свои дела? — спросил Михаил, когда они, обойдя все доступные для осмотра помещения, вернулись обратно в холл.

— Думаю, да, — ответил Бронников, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы. — Медицинский факультет, знаете ли, не так велик и разросся, как наш, и процедура распределения там происходит гораздо быстрее и проще. Полагаю, ваша спутница уже ждет вас на улице, у главного входа.

Михаил поблагодарил декана и, коротко кивнув на прощание, вышел из здания.

Действительно, Настя уже поджидала его, стоя на крыльце в окружении целой группы молодых людей и девушек. Судя по цвету их накидок — зеленому и алому, — это были студенты медицинского и боевого факультетов, и, судя по их оживленным, почти возбужденным лицам, происходило между ними что-то весьма важное и, возможно, даже драматичное.

— ...нет, я еще раз повторяю, я не могу и не хочу менять свое решение, — услышал Михаил её твердый, спокойный голос. — Я уже давно и вполне осознанно сделала свой выбор. И, кроме того, у меня, как вы, вероятно, знаете, есть определенные, связывающие меня обязательства, которые я не намерена нарушать.

— Но это же чудовищно несправедливо! — возмутился один из парней, чье аристократически-надменное лицо выражало искреннее, не наигранное возмущение. — Такая уникальная целительница, как вы, с вашими редкостными способностями, просто обязана, вы слышите, просто обязана обучаться в нашей группе! Наш декан уже говорил с ректором, и ректор, кажется, не возражает...

— Госпожа Яковлева, — обратился к ней другой молодой человек, по виду постарше, с более серьезным и, пожалуй, даже несколько нахальным выражением лица. — Я уполномочен передать вам самые лестные и заманчивые предложения нашего факультета. Мы готовы предложить вам поистине уникальные, эксклюзивные условия. Индивидуальный, гибкий план обучения с упором на ваши сильные стороны, лучшие, самые опытные наставники, которые будут заниматься с вами лично, доступ к закрытым, тщательно оберегаемым лабораториям, где вы сможете проводить свои собственные исследования, не оглядываясь на общую программу. Подумайте, не отказывайтесь сгоряча.

— Я уже все для себя решила, и еще раз повторяю свой ответ, который, надеюсь, не изменится и в будущем, — твердо, почти жестко ответила Настя, и её зеленые глаза, обычно такие мягкие и умиротворенные, сейчас метали молнии. — Благодарю вас за проявленный ко мне интерес, но я остаюсь при своем мнении.

— В чем, собственно, дело, господа? — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Михаила, подошедшего к группе почти незаметно.

Парни, которые до этого, казалось, не замечали никого вокруг, кроме Насти, мгновенно обернулись и, узнав в подошедшем княжича Воронцова-Дашкова, который, как видно, уже успел приобрести в Академии репутацию человека, с которым шутки плохи и чье мнение стоит уважать, мгновенно утратили весь свой воинственный, напористый пыл.

— Княжич, — пробормотал один из них, делая шаг назад, словно опасаясь удара. — Мы... мы просто хотели предложить вашей спутнице более достойные, более подходящие для её таланта условия обучения...

— Что вы хотели, я уже, к величайшему сожалению, прекрасно понял, — перебил его Михаил, и его голос стал ледяным, словно дуновение арктического ветра. — Вы хотели переманить к себе на факультет целительницу, которую я привез с собой и за которую, смею вас заверить, я несу полную и безоговорочную ответственность. Но она, как вы только что слышали, уже приняла окончательное, взвешенное и обдуманное решение. И, позвольте вас уверить, оно является окончательным и не подлежит никакому обжалованию.

— Но, княжич... — начал было второй.

— Никаких «но», — отрезал Михаил, и его Пустота, которую он до этого момента тщательно сдерживал и не демонстрировал, чуть дрогнула, выпуская наружу лишь малую толику своей пугающей, подавляющей силы. — Вопрос, смею надеяться, закрыт раз и навсегда. И я буду очень недоволен, если мне придется возвращаться к этой теме вторично.

Парни, не говоря больше ни слова, словно по команде, развернулись и быстрым шагом, почти бегом, удалились, оставив после себя лишь легкий аромат дорогих духов и нервное напряжение.

— Спасибо, — тихо сказала Настя, беря Михаила за руку и благодарно сжимая его ладонь. — Они уже порядком надоели мне со своими предложениями.

— Не за что, — ответил он, успокаивающе поглаживая её пальцы. — Они просто еще не успели осознать, с кем имеют дело, и какие последствия могут иметь их настойчивые, почти навязчивые попытки.

— А с чем? — спросила она, улыбнувшись той самой теплой, озорной улыбкой, которая всегда трогала его до глубины души.

— Меня пока достаточно, — ответил он.

Получение форменного обмундирования, учебных пособий, артефактов и прочих необходимых принадлежностей растянулось на добрый час, большая часть которого ушла на то, чтобы Михаил, привыкший еще в своей далекой, почти позабытой «полковничьей» жизни дотошно, скрупулезно, с придирчивостью опытного снабженца проверять каждую, даже самую незначительную мелочь, удостоверился в том, что выданное ему имущество находится в идеальном, безупречном состоянии. Склад, куда их поспешно направили, находился в цокольном, полуподвальном этаже главного корпуса, и там, в холодном, влажном полумраке, который лишь изредка разгонялся тусклыми, немигающими магическими светильниками, пахло вековой пылью, лежалой кожей, гуталином и нефтяным маслом. За длинной, деревянной, исцарапанной стойкой, за которой, казалось, работали еще несколько поколений кладовщиков, стоял сам кладовщик — низенький, толстый, с вечно недовольным, прокуренным лицом, которое походило на заскорузлый, старый мешок. Он, не переставая бурчать что-то нечленораздельное себе под нос, доставал с высоких, уходящих под потолок полок форменную одежду, обувь и амуницию, аккуратно раскладывая их на стойке.

— Ваше, — буркнул он, когда Михаил и Настя подошли к стойке, и небрежно кивнул в сторону двух аккуратно, но небрежно сложенных стопок.

Настя, недолго думая и не придавая этому особого значения, взяла свою форму — зеленую пелерину, темно-синий сюртук, юбку, сапоги — и, вежливо поблагодарив хмурого кладовщика, отошла в сторону, чтобы примерить. Михаил же, напротив, не торопился. Он, с видом знатока, неторопливо, но очень внимательно осмотрел каждый предмет, проверяя качество ткани на просвет, прочность и аккуратность швов, наличие всех необходимых пуговиц, крючков, петелек и даже аккуратность вышивки.

— У вас какие-то проблемы, княжич? — недовольно, почти враждебно спросил кладовщик, заметив его долгий, изучающий, взвешивающий взгляд.

— Смотря что, собственно говоря, считать проблемой, — спокойно, не поднимая головы, ответил Михаил. — Например, потертости на рукавах сюртука — это, по-вашему, проблема или так, пустяк, на который не стоит обращать внимания?

Он указал пальцем на едва заметные, но все же различимые даже при слабом освещении потертости на обшлагах, там, где ткань успела поистереться и даже чуть-чуть облезть.

— Это... это же мелочи! — воскликнул кладовщик, разводя руками, и его лицо, и без того недовольное, приняло теперь обиженно-оправдательное выражение. — Какие-то копеечные потертости. Они, клянусь вам, совершенно никак не влияют на качество самой одежды и на вашу учебу! Честное слово, не стоит из-за этого переживать.

— Они влияют на мое личное отношение к качеству выдаваемого мне имущества, — твердо, веско возразил Михаил, и его голос стал жестче. — А мое отношение к качеству, смею вас заверить, здесь и сейчас имеет первостепенное, решающее значение. Я, как вы, вероятно, знаете, сын светлейшего князя Иллариона Воронцова-Дашкова, и я привык с самого детства к тому, чтобы мои вещи были исключительно новыми, добротными, безупречными, не носившими на себе следов чужой, может быть, и не очень аккуратной носки.

— Но у нас, клянусь, больше нет других экземпляров! — взмолился кладовщик, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. — Это был последний сюртук вашего размера!

— Тогда, — холодно, словно вынося приговор, произнес Михаил, — вы должны, вы просто обязаны найти мне другой экземпляр. Или, я полагаю, вам придется на собственном горьком опыте объяснять самому ректору Академии, почему вы, занимая свою должность, не смогли удовлетворить столь скромные, в общем-то, требования княжича Воронцова-Дашкова.

Кладовщик побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Ректор Академии, прекрасно знал Михаил, был человеком старым, крутым, желчным, не терпевшим ни малейшего неповиновения и не прощавшим ошибок своим подчиненным. К тому же, он лично был хорошо знаком с отцом Михаила, и вряд ли ему понравилось бы известие о том, что сыну его старого друга, можно сказать, боевого товарища, выдали поношенную, потрепанную форму.

— Я... я сейчас... сию минуту поищу... — прошептал кладовщик и, сломя голову, нырнул в подсобку, принявшись судорожно рыться на заставленных коробками полках.

Прошло несколько томительных минут, показавшихся кладовщику вечностью. Наконец он вынырнул оттуда с другим сюртуком — таким же темно-синим, но, судя по всему, совершенно новым, без единого изъяна, пошитым из более дорогой, тонкой ткани.

— Вот, прошу вас, княжич, — прошептал он, дрожащими руками протягивая его Михаилу. — Этот, надеюсь, вас устроит.

— Благодарю, — ответил Михаил, забирая сюртук и внимательно, но уже бегло осмотрев его. — Я так и знал, вы, безусловно, сможете мне помочь.

Кладовщик, облегченно вздохнув, принялся собирать остальные вещи, предусмотрительно выбирая экземпляры получше. Но Михаил не думал на этом останавливаться. Он тщательно проверил сапоги (высокие, кожа на них оказалась слишком мягкой, и он, поморщившись, попросил заменить их на более жесткие, формовые), брюки (он обнаружил, что швы кое-где неровные, с пропусками), и даже пелерину (цвет оказался бледнее, чем нужно, вылинявший). Кладовщик, уже не смея спорить и понимая, что перед ним не простой студент, а очень дотошный и хорошо осведомленный человек, молча, покорно выполнял его указания, и в результате, после получаса таких изнурительных для него переговоров, Михаил получил комплект, который, по его собственному, мысленному, удовлетворенному замечанию, был на порядок качественнее, добротнее и элегантнее того, что выдали обычным студентам.

Настя, уже успевшая переодеться в свою новую, зеленую форму и выглядевшая в ней просто великолепно, с легким недоумением, смешанным с привычным восхищением, наблюдала за всей этой сценой.

— Ты всегда был таким дотошным, педантичным и требовательным? — спросила она, когда они, наконец, нагруженные ворохом вещей, вышли на свежий, прохладный воздух.

— Далеко не всегда, — честно признался Михаил. — Но когда речь заходит о вещах, которые, так или иначе, могут спасти мне жизнь в критической ситуации, я предпочитаю не рисковать понапрасну и перепроверять всё до мельчайших деталей.

— И что, форма, по-твоему, может спасти тебе жизнь? — с легкой, озорной иронией спросила Настя.

— Не столько сама форма, сколько её качество, добротность, и, конечно же, правильная, четкая подгонка по фигуре, — ответил Михаил. — Но ты права, в некотором смысле, хорошая, крепкая одежда — это тоже своего рода броня, защита от окружающей среды и от случайных неприятностей.

Она не стала спорить, лишь улыбнулась и пошла рядом, наслаждаясь теплом его руки.

Следующим, весьма щепетильным пунктом программы было размещение в общежитии. И здесь Михаил снова проявил ту самую твердость, непреклонность и знание своих прав, которые, как он полагал, должны были стать его своеобразной визитной карточкой и, возможно, предметом для размышлений для местной администрации.

— Мы, уважаемая, не будем жить в стандартной, общей комнате, — сказал он администратору, пожилой, грузной женщине в строгом костюме, с лицом, напоминавшим высохшее, морщинистое яблоко. — Нам требуется отдельное, изолированное помещение, рассчитанное на двоих. И желательно, чтобы оно было достаточно просторным, хорошо проветриваемым и светлым.

— Это, молодой человек, совершенно невозможно, — отрезала администраторша, даже не поднимая головы от своих бумаг. — Все первокурсники, без каких-либо исключений, проживают в общих комнатах, по четыре-шесть человек в каждой. Таковы установленные правила Академии, и они, прошу заметить, едины для всех без исключения.

— Обычные, рядовые первокурсники, — невозмутимо, но твердо поправил её Михаил. — А я, как вы, вероятно, уже могли заметить, не совсем обычный, рядовой первокурсник. Я, если вы, конечно, не в курсе, княжич Воронцов-Дашков, сын светлейшего князя. И, позвольте вас заверить, я с самого рождения привык к определенному, довольно высокому уровню комфорта и личного пространства, который, смею надеяться, будет соблюден и здесь.

— Правила, позвольте повторить, едины для всех студентов, — упрямо, с явным раздражением повторила администраторша. — Академия, знаете ли, не делает ни для кого никаких исключений. Таков, если хотите, закон.

— Академия, разумеется, делает исключения, — спокойно, без тени сомнения возразил Михаил. — Например, как я прекрасно осведомлен, для тех студентов, которые могут финансово позволить себе снять отдельный, полностью меблированный и оборудованный особняк на её обширной, хорошо охраняемой территории. Или, как альтернативный, вполне законный вариант, для тех, кто, подобно мне, имеет родовое, фамильное поместье в самом Петербурге и может, если пожелает, проживать там, приезжая на занятия по своему усмотрению.

Он небрежно, будто это было само собой разумеющееся, достал из внутреннего кармана потертой, но дорогой куртки тяжелые, бронзовые ключи от фамильного особняка Воронцовых-Дашковых, которые ему при отъезде вручил отец, и принялся рассеянно крутить их в руках.

— Я, знаете ли, могу, если возникнет такая необходимость, жить и там. И приезжать сюда только на сами занятия. Это, правда, будет не очень удобно, требует лишнего времени, но, в принципе, вполне осуществимо.

— Но... но это же совершенно... — начала, заикаясь, администраторша.

— Или, — перебил её Михаил, не давая ей опомниться и привести новый аргумент, — я могу точно так же, на вполне законных основаниях, снять один из особняков, предназначенных для состоятельных студентов, прямо на территории Академии. Я, знаете ли, наслышан, что многие второкурсники и студенты старших, выпускных курсов, чьи семьи обладают достаточными средствами, именно так и поступают, чтобы избежать неудобств общей, коммунальной жизни. Думаю, и для меня, в конце концов, найдется подходящий, достойный моего положения вариант.

— Это... это стоит огромных денег! — воскликнула она, чувствуя, что почва уходит у нее из-под ног, и все ее аргументы разбиваются о спокойную, непоколебимую уверенность этого надменного, на первый взгляд, но очень основательного юноши.

— Деньги, в данном случае, не являются проблемой, — холодно, с достоинством ответил Михаил. — Проблемой является, как я понимаю, найти подходящее, свободное и комфортное жилье. И я, смею надеяться, вы мне в этом, при вашем опыте и знании местных порядков, непременно поможете.

— А как же... как же ваша спутница? — спросила администраторша, запинаясь, и перевела взгляд на Настю, которая скромно стояла чуть поодаль, слушая их разговор. — Она ведь тоже первокурсница, и для неё правила...

— Настя будет, разумеется, проживать вместе со мной, — твердо, не терпящим возражений тоном, заявил Михаил. — Она, если вы не знаете, моя сестра по Пустоте, то есть существо, связанное со мной самыми тесными, нерушимыми узами. И, кроме того, она — целительница высокого ранга, и ей, в силу ее уникальных способностей, просто необходимы особые, спокойные, комфортные условия для отдыха и медитации.

— Но... молодой человек! Это же совершенно неприлично! — возмутилась администраторша, и её лицо покрылось пятнами. — Молодой, взрослый мужчина и юная, красивая девушка... проживающие в одном доме... вдвоем... Это же просто скандал!

— В одном просторном, комфортабельном особняке, — невозмутимо, как ни в чем не бывало, поправил её Михаил. — С совершенно разными, изолированными друг от друга спальнями, ванными комнатами и, я надеюсь, с отдельными выходами в сад. Что, впрочем, никоим образом не должно вас, уважаемая, касаться.

— Я... я... это безобразие! Я обязана немедленно доложить об этом случае самому ректору! — залепетала администраторша, делая шаг назад к стене.

— Докладывайте, ради богов, — спокойно разрешил Михаил, даже не поморщившись. — Полагаю, ректор Академии, человек, как я слышал, умный и дальновидный, вас, без сомнения, поддержит. У него, как мне достоверно известно, имеются самые веские и убедительные причины относиться ко мне благосклонно.

Администраторша, не говоря больше ни слова, пулей вылетела из комнаты.

— Ты был с ней излишне суров, — тихо заметила Настя, с укоризной, но без злости покачав головой.

— Я был с ней предельно, по-деловому справедлив, — возразил Михаил. — Это, как известно, совсем разные вещи.

Вскоре, минут через десять, администраторша вернулась, и её лицо, бледное, растерянное, выражало полную, безоговорочную капитуляцию.

— Ректор... ректор, после недолгого размышления, пошел вам навстречу, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Он распорядился предоставить вам на время обучения... отдельный, небольшой особняк на восточной окраине территории. Я немедленно подготовлю все необходимые для заселения документы.

— Благодарю вас, — ответил Михаил и, взяв Настю за руку, решительно направился к выходу, к ожидавшему их паровику.

— Ты действительно уверен, что это было правильно? — спросила она уже тихо, почти шепотом, когда они уселись на мягкие сиденья и маленький вагончик, тихо звеня на стыках рельс, покатил их по направлению к восточной окраине. — Ведь мы могли бы и в общежитии... Я не боюсь трудностей.

— Я абсолютно, стопроцентно уверен в своей правоте, — ответил Михаил, сжимая её теплую ладонь. — Потому что, если бы мы согласились на их условия, они бы, я уверен, непременно разлучили нас, поселили бы в разных концах общежития. А мне почему-то кажется, что кому-то очень, очень хочется, чтобы ты, Настя, оказалась в полной изоляции, без всякой поддержки и защиты.

— Ты думаешь, это какой-то хитрый, продуманный заговор? — спросила она, и в её голосе, помимо страха, прозвучало искреннее, живое любопытство.

— Не столько заговор, сколько обычные, давно отлаженные интриги, — ответил Михаил, и его лицо стало жестким, почти суровым. — Ты — уникальная, бесценная целительница, и ты для многих представляешь огромный, поистине неоценимый интерес. Твоя сила, твой талант, твои способности... они, увы, неизбежно привлекают к тебе пристальное внимание. И, к сожалению, это внимание далеко не всегда оказывается добрым и бескорыстным.

Паровик, мягко покачиваясь на хорошо отлаженных рессорах, подъехал к небольшому, но очень красивому, уютному двухэтажному особняку, стоящему в глубине тенистого сада, и Михаил, помогая Насте выйти, сказал уже более спокойно:

— Но ты не должна бояться. Я обещаю тебе, я никогда, ни при каких обстоятельствах не позволю этим людям тебя обидеть или как-то использовать.

— Я знаю, — ответила она, благодарно, доверчиво заглядывая ему в глаза. — Я тебе верю.

Глава 12. Язык и сталь

Особняк, выделенный Михаилу ректором Академии после долгих, изматывающих переговоров, в которых администраторша, чувствуя свою вину за нерасторопность, уже не смела перечить и лишь покорно кивала, оказался именно тем, что он ожидал: небольшим, но изящным двухэтажным зданием, сложенным из темно-красного, почти бордового кирпича, с белыми, идеально выбеленными колоннами, поддерживающими легкий, ажурный балкон, и чугунной оградой, искусно выкованной в виде переплетающихся цветочных гирлянд, отделявшей его от остальной, чужой территории. Внутри, помимо просторной, светлой гостиной с высокими, стрельчатыми окнами, выходящими на небольшую, но очень ухоженную лужайку, столовой, где мог разместиться большой обеденный стол, и нескольких спален на втором этаже, имелась даже небольшая, но хорошо оборудованная библиотека, где на дубовых, пахнущих полировкой полках стояли фолианты по маготехнике, истории, географии и даже несколько романов на французском языке — для легкого, расслабляющего чтения в минуты отдыха.

Михаил проснулся затемно, когда брезжущий рассвет только-только начинал золотить высокие, стрельчатые окна, пробиваясь сквозь кружевные занавески, и, не желая будить Настю, которая спала в соседней комнате, тихо, стараясь не скрипеть старыми, но добротными половицами, спустился в гостиную. Там он, усевшись в мягкое, покойное кресло у затухающего камина, где еще тлели вчерашние, покрытые пеплом угли, отбрасывая слабый, красноватый свет, открыл свой походный блокнот в кожаном переплете и принялся записывать свои мысли о предстоящем дне, о расписании занятий, которое он успел бегло, но внимательно просмотреть накануне, и о тех, с кем ему, вероятно, придется столкнуться в стенах Академии.

Вводная лекция, на которую они с Настей должны были пойти сегодня, собирала всех первокурсников, без какого-либо разделения на факультеты и специализации, и это, как прекрасно понимал Михаил, было идеальной, просто уникальной возможностью не только для знакомства с преподавательским составом и формального изучения устава, но и для того, чтобы, что называется, «прощупать почву», оценить своих будущих сокурсников, понять, с кем из них стоит иметь дело и поддерживать хотя бы нейтральные, вежливые отношения, а кого лучше сразу и навсегда обходить стороной. Он писал, и его перо, скользя по бумаге, оставляло за собой ровные, аккуратные строки, абсолютно лишенные каких-либо завитушек, росчерков и излишней красивости, свойственной многим аристократам. Он писал о том, что его высокое положение, как сына светлейшего князя, обязывает его к определенным, строгим стандартам поведения, но что, с другой стороны, его огромная, недюжинная сила дает ему право на некоторые, скажем так, разумные и обоснованные вольности. Он писал о том, что Настя, его сестра по Пустоте, является для него не просто близким человеком, но и, в некотором смысле, его подопечной, и что он, Михаил, готов защищать ее честь, достоинство и покой любой ценой, невзирая на лица, титулы и возможные, самые тяжелые последствия.

— Ты не спишь? — раздался сзади сонный, чуть хрипловатый, но такой знакомый и родной голос Насти.

Он обернулся. Девушка стояла на пороге гостиной, кутаясь в длинный, пушистый, небесно-голубой халат, и ее рыжие, огненные волосы, растрепанные после сна, живописно, словно ореол, обрамляли ее бледное, еще не тронутое косметикой, но от этого не менее прекрасное лицо.

— Не сплю, — ответил Михаил, откладывая перо и осторожно закрывая блокнот. — Думаю.

— О чем? — спросила она, подходя ближе и садясь в кресло напротив, поджав под себя ноги.

— О сегодняшнем дне, — ответил он, внимательно глядя на нее. — О том, что нас ждет в этих стенах. О том, с какими людьми нам, вероятно, придется столкнуться.

— Ты боишься? — спросила она, и в ее зеленых, бездонных глазах прозвучало легкое, едва уловимое любопытство, смешанное с легкой тревогой.

— Не боюсь, — твердо, без тени сомнения ответил Михаил. — Предвижу. Это, знаешь ли, совсем разные, противоположные понятия. Бояться можно того, чего не знаешь. А я, к сожалению или к счастью, знаю людей слишком хорошо.

Она не стала переспрашивать, лишь понимающе кивнула.

Вскоре они, приведя себя в идеальный порядок, облачившись в новую, только вчера полученную, с иголочки форму, которая сидела на них безупречно, и наскоро перекусив тем, что предусмотрительно простимулированный кладовщик положил им в дорогу, отправились на вводную лекцию.

Аудитория, где должна была проходить лекция, оказалась огромной, настоящим амфитеатром, вырубленным, казалось, в толще мрамора, способным вместить, наверное, не менее пятисот, а может, и всех шестисот первокурсников. Студенты, облаченные в форму разных факультетов, чьи пелерины пестрели всеми цветами радуги — зелеными, алыми, сиреневыми, — шумно, с возбужденным, даже истеричным гулом рассаживались по местам, и этот гул, многоголосый и нестройный, напоминал скорее гул встревоженного пчелиного роя, чем звуки, издаваемые будущей элитой Империи. Преподаватели в строгих, темных, расшитых серебром мантиях стояли у стен, тихо переговариваясь, и их лица, обычно непроницаемые и бесстрастные, сейчас выражали легкую, едва уловимую усталость от предстоящей суеты.

Михаил и Настя, держась чуть поодаль от основной, шумной массы студентов, заняли места в среднем ряду, откуда был хорошо виден весь зал, и где, как справедливо полагал Михаил, на них не будут обращать излишнего, пристального внимания. Но он, как показали дальнейшие события, глубоко и трагически ошибся.

Не успели они усесться на жесткие, деревянные скамьи, как сзади, буквально в нескольких метрах от них, раздался вкрадчивый, масленый, хорошо поставленный голос, принадлежавший, как позже выяснилось, графу Егорову.

— Посмотрите, посмотрите, любезнейший виконт... Это же та самая знаменитая целительница, которая, как поговаривают, живет вместе с княжичем Воронцовым-Дашковым в одном особняке. Ах, какая пикантная ситуация! Просто роман века!

— Да что вы говорите, граф, — ответил ему второй, с противным, слащавым, сюсюкающим смешком, принадлежащий виконту Лесецкому. — А я, признаться, слышал несколько иную версию. Якобы она его сестра по Пустоте. Но, как вы сами прекрасно понимаете, это весьма и весьма удобная легенда, только для того, чтобы отвести глаза почтенной публике и избежать скандала.

— Тише вы, ради всего святого! — прошипел кто-то третий, явно напуганный. — Он же, говорят, архимагистр пиковой третьей ступени! Услышит — нам всем несдобровать!

— Не услышит, — самоуверенно, с наглой усмешкой заявил Егоров. — Мы же тихо, культурно, по-аристократически беседуем. Он, поди, занят своими мыслями о высоком, а не тем, чтобы прислушиваться к каждому шороху.

— Тише воды, ниже травы, — добавил Лесецкий, и оба противно, противно захихикали.

Михаил услышал каждое слово. И Настя, побледневшая как полотно, тоже услышала.

Он медленно, плавно, неотвратимо, словно разворачивающаяся стальная пружина, повернул голову. Его взгляд, холодный, тяжелый, пронзительный, упал на говоривших. Он увидел двоих — молодых людей, лет восемнадцати-девятнадцати, в форме боевого факультета, с алыми пелеринами. Один — высокий, светловолосый, с надменным, брезгливым, холеным лицом. Второй — пониже, коренастый, с темными, маслеными, бегающими глазками и губами, сложенными в елейную, приторную, лживую улыбку.

— Простите, господа, — вежливо, но ледяным, как арктический ветер, тоном произнес Михаил, не сводя с них глаз. — Я, кажется, не совсем расслышал, о чем вы там шепчетесь. Не будете ли вы так любезны повторить сказанное громче и внятнее?

— Н-ничего, княжич, — поспешно, заикаясь, ответил Егоров, поспешно отводя взгляд в сторону. — Мы просто... мы просто обсуждали... э-э-э... погоду. Да, погоду! Какая сегодня, скажите на милость, прекрасная, солнечная погода!

— Погоду, — повторил Михаил, и его голос стал еще холоднее, еще опаснее. — А я, знаете ли, очень, прямо-таки страстно люблю обсуждать погоду. Особенно когда в этой самой, столь увлекательной беседе упоминается имя моей родной сестры по Пустоте.

— Мы... мы совершенно не хотели вас обидеть, княжич! — пробормотал Лесецкий, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Просто... просто неудачная, бестактная шутка...

— Что вы просто? — перебил его Михаил, и его Пустота, до этого момента сжатая в тугой, пульсирующий комок, едва заметно, предупреждающе дрогнула. — Просто решили, что можете, будучи в стенах Академии, безнаказанно оскорблять людей, которые, как вам, несомненно, было прекрасно известно, слабее вас или не могут дать вам достойный отпор? Или вы, подобно последним наглецам и подлецам, полагали, что ваше высокое, богоданное положение — граф Егоров, виконт Лесецкий — дает вам неотъемлемое право на подобные низкие, подлые, недостойные аристократов вольности?

— Откуда вы... — начал было Егоров, и его лицо, еще минуту назад такое надменное и самодовольное, сейчас побелело от страха, а руки начали мелко, нервно подрагивать.

— Громко шепчшечесь, — коротко, рубленой фразой ответил Михаил и, демонстративно повернувшись к ним спиной, продолжил, делая вид, что внимательно слушает лекцию, которая как раз в этот момент началась. Но он уже окончательно, бесповоротно все для себя решил. Эти двое должны быть примерно, жестоко наказаны.

Лекция, посвященная истории Академии, ее традициям и уставу, которую читал пожилой, убеленный сединами профессор с усталым, но еще живым, цепким взглядом, тянулась бесконечно долго, невыносимо скучно. Студенты, томясь от безделья и обилия информации, клевали носами, перешептывались, передавали друг другу записки. Михаил, напротив, сидел с абсолютно бесстрастным, каменным лицом, и, казалось, внимал каждому слову. Но мысли его были далеко.

Когда лекция, наконец, закончилась, и студенты, шумно, облегченно вздыхая и переговариваясь, потянулись к широким, распахнутым дверям, Михаил жестом, властным, не терпящим возражений, остановил графа Егорова и виконта Лесецкого, которые, бледные и растерянные, пытались слиться с толпой и незаметно исчезнуть.

— Господа, — сказал он, и его голос, негромкий, но удивительно четкий, прозвучал в гуле голосов, как выстрел. — Я предлагаю вам разрешить наш, так сказать, затянувшийся спор самым достойным, благородным способом. На арене поединков.

— Какой еще спор? — попытался было отшутиться, изобразить легкомысленное непонимание Лесецкий, но его голос предательски дрожал. — Помилуйте, княжич, у нас с вами нет абсолютно никакого спора! Мы просто мило, светски беседовали, никого не имея в виду...

— Вы оскорбили мою сестру, — перебил его Михаил, и его голос стал жестче, чеканнее. — Вы, в присутствии других студентов, позволили себе назвать ее моей любовницей. Вы усомнились в ее чести, в ее моральных устоях, в ее, наконец, праве на уважение. Это, смею вас заверить, grave insultum, то есть тяжкое оскорбление, которое, согласно всем дуэльным кодексам и законам имперской чести, может быть смыто только кровью.

— Но... но мы же совершенно не хотели... — залепетал Егоров, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, и его холеное, надменное лицо покрылось крупными каплями пота.

— Намерения и мотивы, господа, в данном случае не имеют ровно никакого, даже самого малейшего значения, — отрезал Михаил. — Важны только слова. А ваши грязные, лживые, подлые слова были отчетливо услышаны не только мной, но и, смею вас заверить, многими другими студентами, которые, я надеюсь, при необходимости смогут выступить в качестве свидетелей. Поэтому, я в последний раз, без лишних, пустых предисловий повторяю свой вызов.

— Я категорически запрещаю, я запрещаю эту бессмысленную, жестокую дуэль! — раздался сзади властный, громкий, начальственный голос.

Михаил, медленно, с ленцой, обернулся. Перед ними стоял декан боевого факультета — высокий, плечистый, грузный мужчина с пышными, русыми, закрученными кверху усами, холодными, беспощадными серыми глазами и тяжелым, квадратным подбородом.

— Княжич, — продолжил декан, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая угроза, — я, конечно, наслышан о вашей несомненной, огромной силе. Вы, как поговаривают, архимагистр пиковой третьей ступени, в то время как эти несчастные, неразумные юноши — всего лишь магистры третьей ступени, едва-едва достигшие этого скромного уровня. Дуэль, смею вас заверить, будет абсолютно неравной, даже нелепой. Я, как декан и как ответственное лицо, не могу, не имею морального права допустить, чтобы вы их покалечили, а то и, не дай Бог, лишили жизни!

— А я, многоуважаемый господин декан, — спокойно, но твердо, как скала, ответил Михаил, сверля его холодным, непроницаемым взглядом, — не могу, не имею ни малейшего желания допустить, чтобы меня и мою сестру оскорбляли безнаказанно, прямо, так сказать, под носом у администрации. И если вы, пользуясь своим высоким положением и авторитетом, не в состоянии или, быть может, не желаете защитить честь и достоинство своих же студентов, то это, право, не мои, отнюдь не мои проблемы.

— Но правила дуэли, принятые в Академии, строжайше предписывают...

— Правила дуэли в Академии, многократно мною изученные, — перебил его Михаил, и его голос зазвенел сталью, — я, смею вас заверить, знаю нисколько не хуже вас. Противники, согласно статье 131-й, имеют полное, неотъемлемое право выставить так называемых «охранителей», то есть наемных бойцов, которые будут сражаться за них, если они сами не обладают достаточной силой или умением. Граф Егоров и виконт Лесецкий могут нанять любого, пусть даже самого дорогого и опытного охранителя, который согласится драться вместо них. Я, со своей стороны, не имею ничего против. Позвольте, я подожду.

— Это... это же чудовищно нечестно! — пробормотал Егоров, чувствуя, что попал в ловушку.

— А разве ваши грязные, лицемерные, лживые слова были, по-вашему, честными? — спросил Михаил с ледяной, презрительной усмешкой. — Мы закончили, господа. Я буду ждать вас на главной арене ровно через час. Опоздаете, или, не дай Бог, не явитесь — пеняйте на себя. В моем роду не принято прощать оскорбления, и я найду способ призвать вас к ответу даже за стенами Академии.

Он развернулся и, решительно взяв Настю за руку, которая стояла рядом бледная, но с гордо поднятой головой, направился к выходу.

— Ты уверен, что это действительно необходимо? — тихо, почти шепотом, спросила она, когда они отошли на достаточное расстояние.

— Полностью, абсолютно уверен, — твердо, без тени сомнения ответил Михаил. — Если мы сейчас, здесь и сейчас, не поставим этих наглецов на их законное, жалкое место, завтра начнут шептаться другие. Послезавтра — третьи. И так будет продолжаться до бесконечности. Лучше один раз, но жестоко и наглядно показать, что с моими близкими, с моей семьей, шутки исключительно плохи и заканчиваются плачевно, чем потом, целую вечность, разбираться с бесконечными, изматывающими последствиями.

Арена поединков, расположенная в самом центре обширного, ухоженного полигона, представляла собой огромную, идеально круглую площадку, выложенную массивными, прочными гранитными плитами, которые, казалось, помнили не одну сотню жестоких, кровавых схваток. Вокруг арены, на равном расстоянии друг от друга, возвышались высокие, массивные, металлические столбы, покрытые замысловатой, рунической вязью, с навершиями из чистого, прозрачного кристалла, которые, при необходимости, с легкостью создавали вокруг ристалища мощный, практически непроницаемый магический купол, способный выдержать даже самый сокрушительный удар.

Михаил, одетый в свою обычную, практичную, не стесняющую движений одежду — темный, с иголочки, сюртук, удобные, на толстой подошве ботинки — стоял в центре арены, скрестив руки на груди, и терпеливо, спокойно ждал. Настя, бледная, взволнованная, сжимая в кармане платок, сидела на трибуне, рядом с деканом маготехнического факультета, который, несмотря на свою внешнюю сухость и педантичность, все же отнесся к ней с искренней, почти отеческой заботой и участием.

Через некоторое время, когда нетерпеливый гул зрителей, собравшихся на трибунах, достиг своего апогея, появились и противники — граф Егоров, виконт Лесецкий, и их так называемый «охранитель», которым оказался пожилой, убеленный сединами мужчина, с жестким, волевым лицом, изрезанным глубокими, как морщины, шрамами, и холодными, цепкими, ничего не выражающими глазами. По его выправке, по тому, как он держался, по его спокойной, чуть насмешливой улыбке, Михаил сразу, безошибочно понял, что перед ним бывший военный, возможно, даже гвардеец, прошедший не один десяток боев.

— Я буду драться с вами, княжич, — сказал он, подходя к Михаилу и чуть склоняя голову. — Мое имя — полковник в отставке, Серебряков. Я, надеюсь, вы не откажете старому, битому жизнью солдату в чести скрестить с вами шпаги?

— Не откажу, — ответил Михаил, внимательно, изучающе разглядывая его. — Но предупреждаю сразу: я, знаете ли, привык быть победителем. Я не умею, да, откровенно говоря, и не хочу учиться проигрывать. Особенно в такой, принципиальной ситуации.

— Я тоже, княжич, — усмехнулся Серебряков, обнажая шпагу и вставая в боевую стойку. — Я тоже, за свою долгую, грешную жизнь привык побеждать.

Поединок начался. И, увы для старого вояки, практически сразу же закончился, так и не успев толком начаться. Михаил даже не стал использовать свою подавляющую, чудовищную Пустоту, которая была его главным, но далеко не единственным козырем. Он просто, с нечеловеческой, пугающей, почти неуловимой для глаза скоростью, подскочил к Серебрякову и несколькими короткими, отточенными до полного автоматизма, хирургически точными ударами, которые старый полковник даже не успел увидеть, выбил шпагу из его рук, после чего, не церемонясь, схватил старика за шиворот, рывком поднял в воздух и с силой, не оставляющей ему ни малейшего шанса на сопротивление, швырнул далеко за пределы огражденной, магической арены.

— Вы... вы, княжич, просто нелюдь какая-то! — закричал Егоров, пятясь назад и трясясь всем телом от животного, первобытного страха. — Это же было жестоко, бесчеловечно!

— Я, граф, — ответил Михаил, не спеша, с холодной, презрительной усмешкой поворачиваясь к нему, — прежде всего, человек. Просто, как вы уже, надеюсь, успели заметить и оценить, гораздо, несравненно более сильный, ловкий и подготовленный, чем вы. Или ваш жалкий, нанятый за деньги «охранитель».

— Я... я, я сдаюсь! — завопил Лесецкий, падая на колени и заламывая руки. — Клянусь, я больше никогда, никогда!

— Поздно, — тихо, ледяным шепотом, от которого у обоих кровь застыла в жилах, сказал Михаил.

Он подошел к ним, не обращая ни малейшего внимания на их истеричные крики, жалкие, отвратительные мольбы о пощаде и даже слезы, и простыми, грубыми, армейскими, хорошо отработанными приемами, которые он освоил еще в своей далекой, почти позабытой «полковничьей» жизни, методично, с хрустом, переломал им руки и ноги в нескольких местах, превратив их в беспомощных, жалких, бесконечно далеких от магии калек. После этого, не торопясь, аккуратно, даже элегантно, он достал из нагрудного кармана белоснежный, накрахмаленный платок и принялся тщательно, любовно вытирать испачканные в крови пальцы.

— Теперь вы, господа, я надеюсь, на всю оставшуюся, пусть и недолгую жизнь запомните, что происходит с теми, кто осмеливается оскорблять меня, мою семью и моих близких, — сказал он, бросая окровавленный платок прямо на гранитные плиты арены.

Он подошел к трибуне, помог совершенно ошеломленной, но, как ни странно, не испуганной, а скорее, восхищенной Насте подняться, и, не оглядываясь, не обращая внимания на возмущенные, осуждающие крики, направляясь к выходу.

— Вы, княжич, не имели абсолютно никакого права на такую жестокость! — услышал он сзади возмущенный, надтреснутый голос главы дисциплинарного комитета, тучного, важного мужчины в очках. — Это неслыханное, чудовищное варварство!

— Это, многоуважаемый, — ответил Михаил, не оборачиваясь, — была не жестокость. Это была справедливость. А справедливость, как известно, бывает суровой.

Когда они, уставшие, но удовлетворенные, вернулись в свой уютный, тихий особняк, их уже, к удивлению Михаила, ждали. В просторной, светлой гостиной, важно, словно судьи, восседая на мягких, кожаных диванах, сидели трое — сухие, щуплые, но очень элегантные мужчины в строгих, темных, безупречно сидящих костюмах, с огромными, набитыми доверху бумагами портфелями.

— Княжич, — сказал один из них, почтительно поднимаясь и кланяясь, — позвольте представиться: я старший юрисконсульт вашего рода, надворный советник фон Берг. Мой коллега, господин Ордынцев, специалист по дисциплинарному праву, и господин Свечин, эксперт по дуэльному кодексу. Нас прислал ваш достопочтенный батюшка, светлейший князь Илларион Воронцов-Дашков, который был незамедлительно извещен о случившемся. Он просил нас уладить все, так сказать, формальности и обеспечить вашу полную юридическую безопасность.

— Что ж, господа, — ответил Михаил, усаживая Настю в удобное, покойное кресло, — я весь во внимании. Я слушаю вас.

— Согласно статье 127-й Устава Императорской Академии магии, — начал фон Берг, раскрывая один из своих портфелей и доставая толстую, переплетенную в кожу папку, — каждый, подчеркиваю, каждый студент, без каких-либо исключений, имеет неотъемлемое, священное право на защиту своей чести и личного достоинства, если они были кем-либо унижены или оскорблены. Дуэль, как традиционный, веками проверенный способ такой защиты, категорически не запрещается, но, разумеется, строжайшим образом регламентируется как по форме, так и по содержанию.

— Я, признаться, это и сам прекрасно знаю, — заметил Михаил, — но, прошу вас, продолжайте.

— Однако, — продолжил юрисконсульт, — в данном, конкретном, исключительном случае, господа Егоров и Лесецкий, будучи изначальными, прямыми инициаторами конфликта, не имели по закону ни малейшего права выставлять так называемого «охранителя», то есть наемного бойца, ибо это право, согласно всё той же 127-й статье, предоставляется исключительно той стороне, которая приняла вызов, но по каким-то уважительным причинам не может сражаться лично. Ваш вызов, княжич, был принят, но вместо того, чтобы драться самим, они наняли отставного полковника Серебрякова. Это, знаете ли, прямое, грубейшее нарушение дуэльного кодекса и устава Академии.

— Я был осведомлен об этом нюансе, — спокойно, без тени удивления ответил Михаил.

— Более того, — вступил в разговор Ордынцев, эксперт по дисциплинарному праву, — согласно статье 45-й того же самого Устава, любой студент, который позволит себе публично, в присутствии других студентов, оскорбить честь и достоинство своего товарища, подлежит немедленному, без всяких проволочек, отчислению из стен Академии. Мы, вашими стараниями, уважаемый княжич, подготовили соответствующие, юридически безупречные бумаги, собрали свидетельские показания, и уже направили их на рассмотрение ректору.

— Прекрасно, просто великолепно, — удовлетворенно, с легкой, едва уловимой усмешкой, произнес Михаил. — А что же, позвольте спросить, наш горячо любимый, чересчур ретивый глава дисциплинарного комитета? Он, помнится, совсем недавно пытался меня наказать, возмущался и требовал моего наказания?

— Глава дисциплинарного комитета, — фон Берг позволил себе легкую, едва уловимую, торжествующую улыбку, — уже принес свои самые искренние, глубокие извинения. И, я смею надеяться, навсегда усвоил урок. Он больше не будет, он просто не посмеет вмешиваться в ваши, сугубо личные дела.

— Я на это очень, очень рассчитываю, — многозначительно ответил Михаил.

Он тепло, с искренней благодарностью поблагодарил юристов, и те, церемонно поклонившись, удалились.

— Ты доволен, Миша? — тихо, задумчиво спросила Настя, когда они остались одни в наступившей тишине.

— Вполне, — ответил Михаил. — А ты?

— Я? — она задумалась, собираясь с мыслями. — Я... я, честно говоря, немного испугана. Но я прекрасно понимаю, что ты был абсолютно, прав, и что иначе, по-другому, с этими наглецами, к сожалению, было просто нельзя.

— Вот это хорошо, — сказал он.

Она улыбнулась, и в ее прекрасных, зеленых, как распустившийся весенний лист, глазах зажглись маленькие, золотистые искорки-звездочки.

Глава 13. Вепрь в академии

Юристы рода Воронцовых-Дашковых работали с той пугающей, почти механической эффективностью, которая отличала их от большинства адвокатских контор Империи, где привыкли тянуть время, выматывая противников долгими, изнурительными заседаниями, бесконечными, ничего не значащими бумажками и искусно запутанными процедурами. Фон Берг, Ордынцев и Свечин — три кита, на которых держалась вся юридическая служба рода, — действовали быстро, хладнокровно, неотвратимо, словно хорошо отлаженный механизм, в котором каждый винтик знал свое место и выполнял свою, четко определенную функцию. За ними стоял не просто опыт — за ними стояли десятилетия, а возможно, и столетия практики, когда нужно было защищать интересы древнего, могущественного рода перед лицом Императора, Сената и прочих, столь же влиятельных фамилий. А поскольку они очень часто работали с зарубежными партнерами и контактами из посольств различных государств, мелкие коллизии отпрыска главы рода они щелкали как орешки.

Прошло всего несколько дней с момента того памятного, кровавого поединка на главной академической арене, когда Михаил в очередной раз продемонстрировал, что с ним, его семьей и его близкими шутки могут обернуться самой настоящей, кровавой трагедией, как разгневанные, униженные и растерянные отцы графа Егорова и виконта Лесецкого, чьи сыновья теперь, закованные в тяжелый, сковывающий движения гипс, лежали в лазарете Академии, сначала попытались было оказать самое решительное, хотя и абсолютно бесполезное в данной ситуации сопротивление. Они слали гневные, наполненные пустыми, необоснованными угрозами письма, требовали сатисфакции, обещали жаловаться самому Государю Императору, привлекать общественное мнение, организовывать целые кампании по очернению жестокого, безжалостного княжича.

Но когда в это, казалось бы, заурядное, пусть и скандальное дело, вмешались два человека, чей вес в имперской иерархии был поистине огромен и непререкаем, пыл скандальных, но откровенно трусоватых родителей мгновенно угас, уступив место холодному, липкому, парализующему волю страху за собственное благополучие, за продолжение рода и сохранение накопленных веками богатств.

Первым был князь Долгоруков, тот самый, чье имя на протяжении уже трех столетий наводило ужас на всю столичную аристократию, чьи слова были весомее многих законодательных актов, а недовольство могло стоить карьеры, состояния и даже жизни. Старый, битый жизнью волк, прошедший огонь, воду и медные трубы бесчисленных дворцовых интриг и заговоров, не стал тратить драгоценное время на пустые переговоры и тем более на угрозы. Он просто «посоветовал» отцам провинившихся студентов, в самой мягкой, но абсолютно не терпящей возражений форме, принести публичные, унизительные извинения перед Настей и Михаилом, а затем, в качестве материальной компенсации за причиненный моральный ущерб и подорванную репутацию, «добровольно» пожертвовать часть своих промышленных активов в пользу «пострадавшей стороны». Ибо, как справедливо заметил старый князь, честь, раз уж она оказалась запятнана грязью оскорблений, должна быть восстановлена не только словами, но и вполне осязаемыми, материальными ценностями.

Вторым оказался Павел Иванович Яковлев, этот, на первый взгляд, граф, «опустившийся» до ремесла простого купца и промышленника, чья удивительная, от природы данная невосприимчивость к Пустоте была тщательно скрываемым, почти государственным секретом, но чье реальное, колоссальное влияние на Урале и в Западной Сибири, подкрепленное недавними, бесспорными победами в жестокой, разорительной промышленной войне против южных магнатов и сибирских кланов, росло с каждым днем. И даже если в салонах его приверженность к промышленному развитию осуждалась как негожее аристократу, в его присутствии об этом не говорили, зависть тлела в сердцах «лучших» людей страны. Просто он был им не по «зубам». Его люди — опытные, знающие свое дело переговорщики и аналитики — тоже «посоветовали» зарвавшимся аристократам проявить благоразумие и не рисковать тем, что еще можно было спасти.

Под таким двойным, сокрушительным давлением, от которого не спасали ни титулы, ни былые заслуги предков, и даже родственные связи при дворе просили «не обострять», гордые, спесивые, но, по сути, трусливые аристократы сломались, как сухая ветка под напором ураганного ветра. Они явились в Академию, бледные, дрожащие, с насквозь промокшими от волнения воротничками рубашек, и, собрав студентов в самом большом, торжественном актовом зале, принесли публичные, унизительные, полные покаянных ноток извинения. Сначала перед Настей, затем перед Михаилом. Перед Настей — долго, путано, сбивчиво, с постоянными оговорками и неловкими паузами. Перед Михаилом — коротко, сухо, почти по-военному, ибо они прекрасно понимали, что этот непроницаемый, холодный юноша не станет слушать долгих, витиеватых речей.

— Мы были неправы, — проблеял граф Егоров-старший, не поднимая глаз от полированного, отражавшего его испуганное лицо паркета. — Наши неразумные сыновья, которых мы, увы, избаловали, не сумев должным образом воспитать, вели себя совершенно неподобающим образом, позволив себе оскорбить честь и достоинство уважаемой целительницы Яковлевой и княжича Воронцова-Дашкова. Мы от всего сердца, глубоко раскаиваясь в содеянном, приносим вам наши самые искренние, самые глубокие извинения и надеемся, что этот… этот прискорбный, крайне неприятный инцидент, который, мы уверены, стал для всех нас хорошим уроком, не повлияет на наши будущие, деловые и, смею надеяться, дружеские отношения с вашим родом.

— Деловые отношения? — переспросил Михаил, с ледяной, презрительной усмешкой, которая заставила графа Егорова-старшего побледнеть еще больше, глядя на них сверху вниз, словно на провинившихся нашкодивших школьников. — А какие, простите, у нас вообще могут быть, в принципе, деловые отношения, господа? Вы оскорбили мою сестру, пока еще никем не тронутую целительницу, оскорбили мою семью, оскорбили, в конце концов, меня, сына главы рода Воронцовых-Дашковых. И теперь, после всего этого, вы всерьез надеетесь, что я буду с вами, что называется, торговать, заключать контракты, совместные предприятия? Вы, видимо, слишком плохо и поверхностно знаете историю моего рода, если допускаете такую, с позволения сказать, наивность. Воронцовы-Дашковы никогда не прощали оскорблений, и уж тем более не вступали в деловые отношения с теми, кто эти оскорбления наносил.

— Мы… мы, княжич, хотим искренне загладить свою тяжкую, непростительную вину, — пролепетал виконт Лесецкий, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, и единственным спасением остается унизительное, но необходимое покаяние. — Мы готовы предложить вам достойную компенсацию за все причиненные неудобства.

— Загладить вину? — усмехнулся Михаил, и в его усмешке, холодной, как зимний ветер, не было ни капли тепла. — Думаю, это, по крайней мере, честное, прямое предложение, не прикрытое лицемерными извинениями. Это я готов обсуждать.

В результате долгих, изнурительных, порой доходивших до откровенных скандалов переговоров, в которых юристы Воронцовых-Дашковых, словно стая голодных стервятников, обдирали перепуганных, растерявших былую спесь аристократов до костей, выторговывая каждую мелочь, Михаил и Настя стали совладельцами двух солидных, хорошо оборудованных заводов на Урале. Один — небольшой, но очень прибыльный, выпускавший высококачественную легированную сталь для артефакторных мастерских, металлургический завод в живописных, хотя и суровых окрестностях Екатеринбурга. Второй — завод машиностроительный, производящий паровые котлы, турбины и прочее сложное, высокотехнологичное промышленное оборудование, пользующееся большим спросом как в самой Империи, так и за ее пределами.

— Неплохо, — заметил Павел Иванович, когда по своей, хорошо защищенной, секретной связи узнал об этом неожиданном, но очень приятном приобретении. — Ты, Миша, оказывается, умеешь не только силушкой мериться да врагов в лепешку размазывать, но и, что называется, договариваться, извлекать выгоду. Причем из, казалось бы, самой, казалось бы, безнадежной ситуации.

— Я не договаривался, — твердо, хотя и с легкой усмешкой ответил Михаил. — Я просто, как вы любите говорить, пожинал плоды чужой глупости. Если бы эти «достопочтенные» господа вовремя приструнили своих распущенных отпрысков, ничего бы не было. А так — сами виноваты.

С получением заводов Михаил, сам того не желая и, в общем-то, не стремясь к этому, стал владельцем почти половины промышленного потенциала Екатеринбурга — крупного, динамично развивающегося уральского города, который год от года набирал все больший вес в экономике Империи. Это были не просто деньги, хотя и денег, разумеется, тоже было немало. Это было влияние, огромное, реальное влияние, позволявшее влиять на судьбы тысяч рабочих, десятков предприятий и целых отраслей. Это были прочные, надежные связи с местной администрацией, с купеческими гильдиями, с армейскими интендантами. Это была возможность влиять на жизнь огромного, промышленно развитого региона, на его загрузку и развитие. И это, как он отлично понимал и осознавал, делало его еще более заметной, более значимой, более, что греха таить, пугающей и опасной фигурой в глазах имперской элиты, привыкшей делить власть и влияние в узком, тесном кругу.

Дворяне, которые еще недавно, до той памятной, кровавой дуэли, относились к «выскочке-княжичу» с откровенным, ничем не прикрытым пренебрежением, а порой и с плохо скрываемой ненавистью, теперь, наученные горьким опытом, заискивающе, неестественно улыбались, опасаясь его гнева и той сокрушительной, неотвратимой силы, которая стояла за его спиной. Купцы, мечтавшие получить доступ к его заводам и выгодным, казенным контрактам, осыпали его дорогими подарками, лестью и всевозможными, порой весьма сомнительными услугами, пытаясь снискать расположение. Даже некоторые вельможи, занимавшие высокие посты при дворе и в правительстве, стали оказывать ему знаки внимания, приглашать на свои званые вечера и рауты.

Михаил, чувствуя это, давящее лживое внимание, только усмехался и становился еще более замкнутым, еще более нелюдимым, еще более неприступным. Он не искал друзей, не нуждался в покровителях, не стремился к популярности. Ему нужны были только знания, только сила и только время. Время, чтобы освоить все, что он мог, и подготовиться к тому, что ждало его впереди, в том самом, загадочном Малом Мире.

После того показательного, но, как показали дальнейшие события, очень эффективного урока, который Михаил преподал зарвавшимся, потерявшим чувство меры аристократам, в Академии воцарилась напряженная, звенящая, предгрозовая тишина — та самая тишина, которая наступает перед самой страшной, разрушительной бурей. Студенты, которые еще вчера, казалось бы, свысока, с откровенным, ничем не прикрытым пренебрежением поглядывали на «безродную простолюдинку-целительницу» и «выскочку-княжича», который, по их мнению, лишь случайно, по воле судьбы, оказался в их кругу, теперь боялись даже смотреть в их сторону, боялись случайно встретиться с ними взглядом, боялись, что одно неосторожное, непродуманное слово может стоить им карьеры, здоровья, а может, и жизни.

— Вы слышали, что этот… этот монстр сотворил с теми несчастными, которые посмели оскорбить его сестру? — шепотом, озираясь по сторонам, спрашивали друг у друга перепуганные первокурсники, собираясь в небольшие, тесные группки в коридорах и аудиториях. — Говорят, он не просто покалечил их, размазал по арене, а навсегда лишил дара Пустоты, превратил в беспомощных, жалких, никчемных калек, которые теперь до конца жизни будут прикованы к инвалидному креслу.

— Да что вы говорите! — с ужасом, замирая и бледнея, отвечали другие, еще больше понижая голос. — А его юристы? Они же не просто заставили отцов извиниться, они практически пустили их по миру, лишив огромных состояний, нажитых не одним поколением предков.

— Тише вы, ради всего святого, тише! Он же может услышать! У него, говорят, какие-то невероятные чувства, он слышит каждый шорох и даже шепоток на расстоянии полукилометра!

Слухи о случившемся, обрастая самыми невероятными, чудовищными, нелепыми подробностями, распространялись по Академии с ужасающей, просто невероятной быстротой. Кто-то, более злоязычный, утверждал, что Михаил не просто покалечил своих противников, а вообще, в припадке ярости, откусил им головы и выпил их кровь. Кто-то, более склонный к мистике, говорил, что он призвал на помощь каких-то древних, страшных демонов из Черной зоны. Кто-то, наконец, самый разумный, но от этого не менее напуганный, шептал о том, что сам Долгоруков, этот нестареющий, всемогущий вельможа, который держит в страхе пол-Империи, стоит за спиной княжича и направляет каждый его шаг, каждую его мысль.

Боялись все. И те, кто были свидетелями трагического, жестокого поединка. И те, кто только слышал о нем от других. Даже преподаватели, еще вчера, казалось бы, готовые читать длинные, нравоучительные лекции о недопустимости жестокости и насилия в стенах благородного учебного заведения, теперь предпочитали обходить стороной мрачную, величественную, похожую на нависшую над миром грозовую тучу фигуру Михаила, ограничиваясь лишь короткими, почтительными кивками и дежурными, ничего не значащими фразами.

Особенно же, конечно, боялись за Настю. Молодые люди, которые еще недавно, казалось, готовы были осаждать ее, предлагая свою руку и сердце, сопровождать на прогулках и заваливать цветами и дорогими подарками, теперь при виде ее бледнели и спешно, не оглядываясь, переходили на другую сторону широкой, просторной академической улицы. Девушки, которые завидовали ее красоте, таланту и, что греха таить, близости к столь могущественному покровителю, заискивающе улыбались, боясь сказать хоть одно слово, которое могло бы быть истолковано как малейшее, самое невинное оскорбление.

— Это ужасно, — вздыхала Настя, сидя вечером в уютной, теплой гостиной своего особняка, в мягком, покойном кресле у потрескивающего, уютного камина. — Мне так непривычно, так дискомфортно. На меня все смотрят с таким… животным, первобытным страхом. Как будто я не человек, а какое-то страшное, ужасное чудовище, которое может уничтожить их одним, даже не взглядом, а просто своим присутствием.

— Ты не чудовище, — ответил Михаил, отрываясь от чтения очередного, толстенного, в тяжелом кожаном переплете фолианта по маготехнике. — Ты — человек, за которого есть кому вступиться и постоять. Несколько бестактных, наглых, распущенных, потерявших всякое чувство меры болванов просто послужили наглядным, доходчивым пособием для остальных, которые вовремя сделали правильные выводы.

— Но я не хочу, чтобы меня боялись, — грустно, с легкой ноткой отчаяния в голосе сказала она. — Я хочу, чтобы меня уважали. Уважали за мои знания, за мои умения, за мое искреннее, бескорыстное желание помогать людям, лечить их, спасать от болезней и страданий, а не за то, что за моей спиной стоит кто-то, кто может покалечить любого, кто посмеет меня обидеть.

— Уважение, Настя, — спокойно, сдержанно, но твердо ответил Михаил, — приходит, увы, не сразу. Оно заслуживается годами, десятилетиями упорного, самоотверженного труда. А страх — он, знаешь ли, приходит быстро и действует очень эффективно. Пока ты не заслужила уважения, пусть боятся. Это, по крайней мере, гарантирует, что тебя не будут тревожить по пустякам.

Она вздохнула и, понимая, что спорить с ним в этом вопросе абсолютно бесполезно, замолчала, уставившись на пляшущие в камине языки пламени.

Студенты из рода Воронцовых-Дашковых, коих в Академии, надо сказать, обучалось немало — так уж исторически сложилось, что этот род был многочисленным и разветвленным, — также, заметив невероятную, пугающую мощь и реальное, огромное влияние своего недавно объявившегося, столь молодого и столь могущественного родственника, поспешили создать вокруг него, как им казалось, плотную, непроницаемую группу поддержки, которая, как они наивно полагали, будет служить им надежной, верной защитой от возможных происков врагов.

— Княжич, — подобострастно, с противным, льстивым заискиванием в голосе обратился к Михаилу один из его многочисленных кузенов, князь Сергей Воронцов-Дашков, эдакий молодой, холеный, с иголочки одетый франт, как-то после одной из скучных, утомительных лекций по теории магии. — Мы, ваши недостойные, но, смею надеяться, верные родственники, хотели бы, так сказать, быть вам, полезными. Мы могли бы присматривать за должным порядком, докладывать вам о всяких крамольных, опасных разговорах, быть вашими надежными, преданными глазами и ушами в этой непростой, полной интриг студенческой среде.

— Мне не нужны, господа, ваши глаза и уши, — холодно, ледяным тоном отрезал Михаил, даже не поворачивая головы в их сторону. — У меня, на всякий случай, есть свои, собственные, которые, смею вас заверить, работают ничуть не хуже.

— Но, княжич, опасность, как известно, может подстерегать с самой неожиданной, с самой непредсказуемой стороны…

— Если опасность, Сергей, подстерегает с любой, непредсказуемой стороны, — перебил его Михаил, и его голос стал еще холоднее, еще опаснее, — то никакие, даже самые зоркие, самые многочисленные глаза и самые чуткие уши, увы, не помогут. Поможет, господа, только сила. Моя личная сила. И больше, уверяю вас, ничто. Я не против прикрыть вас в случае проблем и нужды, всякое бывает, но попрошу не прикрывать свои проступки моим именем, последствия будут хуже, чем у тех двоих идиотов. Я понятно излагаю?

— Но, княжич…

— Я сказал, — твердо, непреклонно, не терпящим ни малейших возражений тоном закончил Михаил и, резко, стремительно развернувшись, быстрым шагом направился прочь, оставив обескураженных, растерянных, обиженных родственников в полном недоумении.

Родственники, обиженные, раздосадованные, но, в глубине души, все же побаивающиеся откровенно, в открытую выражать свое недовольство таким, с их точки зрения, пренебрежительным отношением, притихли. Они поняли, что княжич, несмотря на свою, казалось бы, юную, почти детскую внешность, себе на уме и в чужих, даже самых, на первый взгляд, «полезных» и «бескорыстных» услугах, откровенно говоря, не нуждается.

Михаил с головой, с каким-то фанатичным, почти одержимым упорством, погрузился в учебу. Он часами, не замечая времени, просиживал в тихой, пыльной, пропахшей веками и знаниями библиотеке Академии, изучая бесценные, древние фолианты по маготехнике, артефакторике, сложнейшему, многоуровневому конструированию магических устройств. А по вечерам, когда за окнами его уютного, тихого кабинета сгущались сумерки и в камине весело потрескивали дрова, он подключал нейроинтерфейс — своего уникального, единственного в своем роде, невидимого помощника, которого, по его собственному, меткому и ироничному выражению, он назвал просто, по-дружески — Фейс.

Фейс сканировал книги с чудовищной, немыслимой, просто невероятной для обычного, даже самого одаренного человека скоростью. Он моментально формировал в памяти Михаила сложнейшие, многоуровневые базы знаний, систематизировал огромные массивы информации, выстраивал логические цепочки, устанавливал причинно-следственные связи, проводил сложнейший, многоаспектный анализ. И Михаил усваивал эти гигантские объемы знаний с такой скоростью, с такой легкостью, с таким совершенством, что это, даже для него самого, уже привыкшего к чудесам, было похоже на какое-то, почти мистическое, необъяснимое колдовство.

[НЕЙРОИНТЕРФЕЙС (ФЕЙС): СТАТУС ОБУЧЕНИЯ (МАГОТЕХНИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ)]

Прогресс освоения полной, трехгодичной учебной программы: 100%

Освоено обязательных и факультативных дисциплин: 47 из 47

Средняя, поразительная скорость усвоения материала: 1 полный курс в неделю

Текущий, актуальный статус: полностью и окончательно готов к досрочной, внеочередной сдаче всех выпускных экзаменов и зачетов

— Фейс, — сказал Михаил мысленно, который раз восхищаясь невероятными, поистине фантастическими возможностями своего уникального, ни с чем не сравнимого, невидимого помощника, — вот скажи мне, сколько времени в среднем, по твоим расчетам и аналитическим данным, потребовалось бы обычному, даже очень талантливому, старательному студенту, чтобы освоить эту же программу?

[ФЕЙС: СТАТИСТИЧЕСКИЕ, АНАЛИТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ]

Средняя, многократно проверенная скорость освоения полной учебной программы маготехнического факультета студентом, обладающим выдающимися, незаурядными способностями и высокой мотивацией: 3.5 года.

Средняя скорость освоения той же программы студентом с посредственными, заурядными способностями и низкой мотивацией: от 5 до 6 лет.

Текущая, зафиксированная, невероятная скорость освоения программы носителем: 1 календарный месяц.

Отклонение от среднестатистических показателей: в 42 — 72 раза в зависимости от выбранной референтной группы.

— Неплохо, — усмехнулся Михаил, чувствуя, как внутри, в глубине души, разливается приятное, ироничное удовлетворение от столь разительного, вопиющего контраста. — Я бы даже сказал, очень даже хорошо.

Ровно через месяц после начала обучения, когда осенняя листва за окнами Академии уже полностью сменила свой зеленый наряд на золотисто-багряный, а в воздухе запахло первыми, легкими, еще не обжигающими заморозками, Михаил, вооруженный неисчерпаемыми знаниями, безупречной, сверхскоростной памятью и, конечно же, надежной, невидимой поддержкой своего Фейса, явился, что называется, с решительным, непреклонным видом в святая святых — учебный совет Академии.

— Господа, — сказал он, твердо, спокойно, не повышая голоса, но так, что каждое его слово звенело, как натянутая струна, обращаясь к изумленным, растерянным, абсолютно ничего не понимающим профессорам, округлившим глаза от неожиданности, — я требую немедленно, без каких-либо проволочек и формальных отговорок, принять у меня экзамены и зачеты за полный, обязательный трехгодичный курс маготехнического факультета.

— Что-о-о? — переспросил, поперхнувшись свежезаваренным, ароматным чаем, декан Бронников, поспешно, нервно протирая очки, чтобы убедиться, что ему, старому, умудренному опытом профессору, не мерещится и он не спит. — Княжич, вы, должно быть, изволите надо мной шутить? Трехгодичный, повторяю, полноценный, сложнейший курс! За какой-то, прошу заметить, один календарный месяц!

— Я, господин декан, не привык шутить в подобных, серьезных вопросах, — твердо, без тени сомнения в голосе ответил Михаил, буравя присутствующих ледяным, тяжелым взглядом. — Я готов сдавать экзамены прямо сейчас. Я абсолютно полно и глубоко знаю всю, без исключения, учебную программу.

— Но это же абсолютно, категорически невозможно! — воскликнул, вскочив со своего места, профессор Белозеров, старый, убеленный сединами, уважаемый магистр, чьи глубокие, содержательные лекции по сложнейшей теории магических конструкций считались одними из самых трудных, самых запутанных и самых почитаемых в Академии. — Даже самые талантливые, гениальные и одаренные студенты, каких я только видел на своем долгом, многолетнем веку, не осваивали этот сложнейший курс за какой-то, я повторяю, месяц! Здесь, молодой человек, нужны не просто знания, нужен огромный, бесценный опыт, долгие, упорные, изнурительные практические занятия! Годы, я повторяю, годы осмысления и практики!

— Я, господин профессор, к вашему огромному, безмерному удивлению, как вы, наверное, уже могли заметить и оценить, не самый талантливый, не гениальный и даже не особо одаренный студент, — ледяным, спокойным, почти апатичным тоном ответил Михаил, и его глаза, встретившись с глазами профессора Белозерова, буквально пригвоздили того к месту. — Я, уважаемый, просто — совершенно потрясающий монстр учебы, да.

— Но… но правила внутреннего распорядка… Священные, нерушимые правила Академии… — залепетал, заикаясь и нервно теребя край своего мундира, секретарь учебного совета, господин Барсуков, тучный, важный, напыщенный мужчина с лицом, напоминавшим старый, засаленный, много раз перешитый кошелек. — Они, простите, едины для всех, без малейших, мельчайших исключений!

— Правила внутреннего распорядка Академии, — перебил его Михаил, и его голос зазвенел, как натянутая стальная струна, — я уже имел, так сказать, уникальную возможность самым подробнейшим, придирчивым образом изучить во время своего, пока еще непродолжительного обучения. В них, смею вас заверить, нет абсолютно никаких ограничений на право досрочной, внеочередной сдачи экзаменов. Нет, простите, и какого-либо категорического, всеобъемлющего запрета на ускоренное, индивидуальное обучение.

— Но… но это же, простите, противоречит нашим добрым, славным, многовековым традициям! — в отчаянии, воздевая руки к небу, возразил, потеряв последнюю надежду, господин Барсуков.

— Традиции, многоуважаемый господин Барсуков, — усмехнулся Михаил, и в его усмешке, холодной, презрительной, читалось откровенное, неподдельное пренебрежение, — это, конечно же, прекрасно. Это — наша история, это — наша память. Но их, иногда, в исключительных случаях, очень даже полезно, с умом и пользой, нарушать. Особенно, смею заметить, когда они, увы, начинают откровенно тормозить наш прогресс и развитие.

— Мы… мы должны, мы просто обязаны все это подробно, тщательно обсудить! — растерянно, оглядываясь на своих коллег, не знавших, что предпринять, произнес декан Бронников. — Мы не имеем никакого права принимать такое ответственное, судьбоносное решение единолично. Это вопрос, выходящий далеко за пределы наших скромных, ограниченных полномочий.

— Обсуждайте, господа, сколько вам будет угодно, — спокойно, даже с легким, едва уловимым оттенком безразличия, разрешил Михаил. — Но я, откровенно говоря, долго ждать не намерен. Если вы, уважаемый учебный совет, не примете мои экзамены сегодня, я буду вынужден, к моему огромному, неописуемому сожалению, обратиться за арбитражем к самому ректору Академии. А он, смею вас заверить, находится в полном, исчерпывающем курсе моих… скажем так, не совсем обычных, специфических возможностей и способностей.

Учебный совет, понимая, что отказать этому настойчивому, уверенному, пугающе спокойному юноше — значит навлечь на себя огромные, непредсказуемые неприятности, чувствуя, как земля уходит у них из-под ног, вынужден был, скрепя сердце, дать свое согласие.

— Хорошо, — обреченно, устало, чувствуя себя побежденным и униженным, выдохнул Бронников. — Мы, так и быть, примем у вас, княжич, все необходимые экзамены. Но, прошу заметить, не сегодня. Через три дня. Надеюсь, этого, вполне разумного срока нам будет достаточно, чтобы подготовить все необходимые, сложные, многоуровневые экзаменационные билеты, пригласить, по правилам, независимых, беспристрастных экспертов.

— Три дня, — согласился Михаил, и в его голосе не прозвучало ни разочарования, ни досады. — Хорошо. Я буду ждать.

Три долгих, томительных дня, отведенных учебным советом на подготовку, пролетели совершенно незаметно. Михаил, не теряя времени даром, продолжал изучение учебных материалов, углубляя и систематизируя уже полученные знания. К назначенному, торжественному часу он, чувствуя абсолютную, непоколебимую уверенность в своих силах, явился в здание факультета, где его уже поджидали взволнованные, напряженные преподаватели.

Экзамены были по-настоящему сложными и многочасовыми. Профессора, прекрасно осознавая, кто перед ними, не собирались его щадить. Они задавали каверзные, многоходовые и хитроумные вопросы, требующие не просто безупречного, энциклопедического знания множества фактов, дат и формул, но и редкого умения мыслить нестандартно, творчески и ассоциативно, подчас даже парадоксально. Но Михаил, опираясь на гигантские, структурированные знания, которые заботливый Фейс уложил в его памяти, отвечал на каждый из них без единой запинки, без малейшего колебания, абсолютно точно, развернуто и глубоко аргументировано.

— Это… это просто поразительно, невероятно, не укладывается в голове! — прошептал, вытирая градом катившийся со лба пот, декан Бронников, когда последний, самый трудный, итоговый экзамен был, наконец, успешно сдан. — Я за свою долгую, многолетнюю практику, поверьте, никогда не видел ничего подобного! Никогда, я подчеркиваю!

— Господа, — обратился к уставшим, но не скрывавшим своих эмоций преподавателям Михаил, когда они, подсчитав и перепроверив набранные им баллы, объявили, что он с высшим отличием, блестяще достоин получить степень магистра маготехники, — надеюсь, теперь, после всего случившегося, вы, наконец, убедились, что я, как говорится, не зря терял здесь время и не морочил вам голову?

— Убедились, — вынужден был, с явной, откровенной досадой, признать Бронников. — Но, к сожалению, это еще не все.

— Что значит «не все»? — спросил Михаил, почувствовав неладное.

— Статья 189, — мрачно, с видимым удовольствием, процитировал профессор Белозеров, который, несмотря на поражение, все же сумел найти лазейку. — Досрочная, внеочередная сдача общих, теоретических экзаменов, уважаемый княжич, возможна только при условии выполнения специальных, внепрограммных, очень сложных, а подчас, скажу я вам, и смертельно опасных практических заданий. Для вас — три таких задания. По одному, заметьте, на каждый год обучения.

— Три?.. задания? — переспросил Михаил, и его голос стал еще холоднее, еще опаснее, заставив профессоров вздрогнуть.

— Именно, княжич, — подтвердил Барсуков, почувствовав, что наконец-то должностное лицо, то есть — он, смог взять над настырным, несговорчивым, всемогущим студентом, пусть и временный, но все же заметный верх. — Вы должны выполнить их все до единого, прежде чем мы сможем выдать вам заветный диплом об окончании курса внешней подготовки Академии.

— И что же это за, с позволения сказать, задания? — спросил Михаил, с трудом сдерживая поднимавшееся раздражение.

— Первое, — начал зачитывать Барсуков, заглядывая в свои бумаги, — добыть одно, совершенно целое, неповрежденное ядро Альфы высшего, пятого ранга. Второе — принести, желательно тоже в идеальном состоянии, ядро Потрошителя — монстра, чрезвычайно редкого и опасного, обитающего исключительно в самых глубоких, неизведанных слоях Черной зоны. И третье, последнее, задание — расследовать, самым тщательным образом, установить причины и найти виновных в трагической гибели населения трех деревень в отдаленной, глухой Красноярской губернии.

Михаил выслушал все три задания, и его лицо не дрогнуло, не выразило ни тени удивления или страха.

— Принимаю, — коротко, холодно ответил он.

— Княжич, — снова, пытаясь образумить «зарвавшегося» студента, вступил Барсуков, — вы, надеюсь, понимаете, что эти задания, простите, чрезвычайно, невероятно опасны? Альфа — это, позвольте вам напомнить…

— Я, господин Барсуков, — спокойно, ледяным тоном, перебил его Михаил, — прекрасно знаю, что такое Альфа. И не понаслышке, а на собственном, боевом опыте. Я, прошу заметить, убил свою первую Альфу, когда мне было двенадцать лет от роду.

— Но… но это же было давно! — воскликнул, вскочив с места, профессор Белозеров. — Очень давно!

— Давно, — не стал спорить Михаил. — Но, поверьте, уважаемый профессор, я, за прошедшие годы, к счастью или к несчастью, не разучился делать то, что умел тогда. Скорее наоборот.

Он, не дожидаясь ответа, быстрым, решительным шагом вышел из помещения совета. И вернулся в него ровно через час, что вызвало у профессоров еще большее, просто патологическое изумление. В руках он держал тяжелый, матерчатый, туго набитый мешок.

— Вот, прошу вас, господа, — сказал он, высыпая на огромный, полированный стол перед совершенно ошеломленными, бледными от потрясения членами совета содержимое мешка. — Ядра Альфы и Потрошителя, собственной, личной добычи. Сдаю, так сказать, досрочно, с опережением графика.

Преподаватели, завороженные, напуганные, боящиеся даже дышать, с ужасом и неверием смотрели на несколько огромных, тяжелых, пульсирующих, отливающих зловещим, холодным светом кристаллов, которые, казалось, наполняли всю комнату своей тяжелой, давящей, парализующей волю энергией.

— Откуда… откуда, простите, они у вас? — выдавил из себя, наконец, опомнившись, Барсуков.

— Оттуда, — коротко, не вдаваясь в подробности, ответил Михаил. — Я их, как уже было сказано, добыл сам, своим трудом и своим риском.

— Но… но вы не могли! — возмутился, придя в себя, профессор Белозеров. — Вы не могли за какой-то час добыть такие редчайшие, бесценные трофеи! Вы, княжич, скорее всего, купили их, или, быть может, вам их… подарили! Вы, несомненно, пользуетесь чужой, не своей силой и чужими заслугами!

— Чужая сила, глубокоуважаемый господин профессор, — твердо, с достоинством, с ледяным спокойствием ответил Михаил, и его глаза засверкали, — здесь, смею вас заверить, абсолютно, совершенно ни при чем. Я, как вам, наверное, уже давно должно было стать известно, не просто какой-то рядовой архимагистр. Я, если вы не забыли, еще и законный, полноправный глава клана Пустоты, который, прошу имеет определенные, немалые возможности и ресурсы. Мои люди, господа, тоже, пока я, с огромным интересом постигал здесь вашу умудренную, житейскую премудрость, не теряли, поверьте, времени даром. И в моей охотничьей команде из школы тайной стражи Пустоты, смею напомнить, служат опытные магистры высших рангов, чьи свидетельские показания и рапорты, я смею надеяться, для уважаемого учебного совета являются безусловным, достаточным доказательством?

— Школа тайной стражи… — пробормотал, побледнев, Бронников. — Это же, простите, элитное и секретное подразделение…

— Именно, — подтвердил Михаил. — Поэтому, глубокоуважаемые господа, прошу вас, не надо, Бога ради, сомневаться в истинности моих слов. Или вы, быть может, всерьез полагаете, что эти уважаемые, заслуженные, проверенные годами люди, магистры высших рангов, станут давать заведомо ложные, недостоверные показания, порочить свою честь ради какого-то, пусть и не совсем обычного, но все же студента?

Члены учебного совета, понимая, что этот раунд поединка они, увы, окончательно и бесповоротно проиграли, чувствуя себя раздавленными, униженными и опустошенными, сдались.

— Третье, заключительное задание… — тихо, почти без всякой надежды, сказал Барсуков. — Расследование в отдаленной, глухой Красноярской губернии… Оно, простите, должно проводиться, по правилам, строго лично, под тщательным, неусыпным наблюдением…

— Под тщательным, неусыпным наблюдением я его, так и быть, и проведу, — перебил его Михаил. — А вы, господа, не теряя времени даром, будьте так любезны, подготовьте мне все необходимые, официальные документы об успешной сдаче экзаменов и, разумеется, заветный диплом.

Он круто развернулся и, не прощаясь, не удостаивая их даже коротким кивком, быстрым, решительным шагом вышел вон, оставив профессоров в состоянии, близком к глубокому, просто таки разрывающим душу недовольстве.

Глава 14. Сибирский детектив

Библиотека маготехнического факультета располагалась в восточном крыле главного корпуса, в длинной, сводчатой галерее, где воздух, казалось, застыл на века, пропитанный запахом старой кожи, чернил и той особой, неуловимой эссенцией знания, которое накапливается здесь поколениями. Высокие, стрельчатые окна, выходившие в сторону Академического сада, пропускали достаточно света, чтобы читать даже в пасмурный день, и в то же время создавали в помещении ту самую, уютную, располагающую к долгим размышлениям атмосферу. Михаил сидел в самом дальнем, тихом углу, за столом из темного дуба, поверхность которого была покрыта мелкой, едва заметной сетью царапин, оставленных десятками, а возможно, и сотнями студентов, корпевших над мудреными фолиантами. Перед ним высилась стопка книг по артефакторике, и он, казалось, был полностью поглощен изучением сложных, замысловатых чертежей магических схем, но его мысли, на самом деле, витали далеко — они блуждали в холодных, негостеприимных, почти нехоженых просторах Красноярской губернии, где таинственным, необъяснимым образом исчезали целые деревни, где люди пропадали бесследно, и никто не мог понять, почему.

Тишину библиотеки нарушили чьи-то шаги. Тяжелые, уверенные, не такие, как у студентов, осторожно передвигающихся под пристальным взором дежурных надзирателей, и не такие, как у преподавателей, чья поступь была размеренной, почтительной. Это были шаги человека, который привык повелевать, который знал себе цену и не собирался ни перед кем расшаркиваться. Михаил поднял голову. Перед ним стоял молодой человек, лет двадцати, элегантный, холеный, одетый в строгий, безукоризненно сидящий, сшитый на заказ у лучшего портного Петербурга темно-синий сюртук и светло-серые брюки. Его лицо, с правильными, тонкими аристократическими чертами, было чуть бледным, а в глазах, серых, глубоких, с примесью усталости, читалась какая-то странная, незнакомая смесь отчаянной решимости и затаенной, тщательно скрываемой надежды. Это был граф Андрей Шувалов, единственный сын того самого «старшего» Шувалова, с которым Михаил столкнулся на самом первом, памятном собрании студентов. Тот самый юноша, который глупой, показной дерзостью пытался оспорить авторитет княжича, и который за это получил тогда суровый, но, как показали дальнейшие события, справедливый урок смирения.

«Граф Андрей Шувалов, — подумал Михаил, откладывая перо и внутренне собираясь, готовясь к любым, даже самым неожиданным поворотам разговора. — Интересно, что этому отпрыску древней, знатной фамилии от меня сейчас нужно? Неужели мало наказали? Или, наоборот, наказывать решили побольнее, прислав с повинной, дабы выведать мои слабости? Нет, не похоже. Слишком уж независимый взгляд для того, кто пришел подлизываться».

— Княжич, — произнес граф, и в его голосе не было ни былой надменности, ни подобострастия, ни тени той вызывающей дерзости, которую Михаил запомнил по первой встрече. Он говорил спокойно, ровно, уверенно, как человек, который пришел для серьезного, делового разговора. — Позвольте представиться заново: граф Андрей Шувалов. Вы меня, возможно, помните по нашему не самому приятному первому знакомству.

— Помню, — ответил Михаил, и его голос был ледяным, но без той откровенной враждебности, с которой он обычно разговаривал с недоброжелателями. — Глупую, ничем не оправданную выходку, граф, я, так и быть, списываю на дурное, распущенное воспитание и излишний юношеский максимализм. Но если вы явились сюда, чтобы, продолжить нашу… дискуссию, то вынужден вас разочаровать. У меня нет ни малейшего желания, ни, откровенно говоря, свободного времени, чтобы с вами препираться. Говорите прямо, граф: что вам нужно?

— Я пришел не ссориться, княжич, — твердо, без тени смущения или обиды, сказал Шувалов. — Я пришел просить о помощи. И, если позволите, предложить вам свою, посильную помощь в обмен на… защиту.

— Защиту? — переспросил Михаил, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая насмешка, смешанная с искренним недоумением. — Вы, кажется, ошиблись адресом, граф. Защиту вы, в случае необходимости, можете попросить у своего уважаемого отца, у своего полка, где вы, несомненно, числитесь, наконец, у жандармерии, которая существует именно для охраны порядка. Я не благотворительное общество, не сыскная полиция и не наемный телохранитель.

— Отец мой, увы, бессилен, — с горечью, почти с отчаянием в голосе, произнес Шувалов. — И полк, в котором я состою, тоже бессилен. Жандармерия же… она, простите за откровенность, сама является неотъемлемой, хорошо смазанной частью этой порочной, лживой системы, этого кошмара, который творится на моих глазах. Мне нужен человек, который не боится никого и ничего. Которого, поверьте, я перепробовал многих, нельзя запугать, нельзя подкупить и, тем более, нельзя уничтожить. Мне нужен человек, равный силой и волею самому Императору, но при этом не связанный ни дворцовыми интригами, ни родственными узами с теми, кто вершит беззаконие. Мне нужны вы, княжич.

Михаил замер. «Система. Кошмар. Человек, равный самому Императору». Слова Шувалова звучали театрально, напыщенно, почти пафосно, но в них, должно быть, чувствовалась какая-то доля правды. Иначе зачем бы этому надменному, спесивому аристократу, чьи предки были вхожи в самые высокие, недосягаемые сферы власти, унижаться перед, в общем-то, почти мальчишкой?

— Говорите, — разрешил Михаил, слегка кивнув и жестом приглашая графа сесть на свободный стул напротив.

И граф Андрей Шувалов заговорил. Он говорил долго, сбивчиво, взволнованно, иногда перескакивая с одного на другое, путаясь в датах и именах, но постепенно, из этого бурного потока слов, полного неподдельной боли, застарелой обиды и животного, первобытного страха, проступила пугающая, совершенно чудовищная, кощунственная картина.

Оказалось, что за трагическими, необъяснимыми событиями в далекой, глухой Красноярской губернии, за массовым, загадочным исчезновением людей и смертью целых деревень, стоял не какой-то безумный отшельник-фанатик, не маньяк-одиночка, а вполне конкретный, облеченный огромной, практически безграничной и, что самое страшное, бесконтрольной властью и влиянием человек. Человек, которого, как вскоре с удивлением и невольным уважением понял Михаил, он, как это ни странно, отлично знал понаслышке — Магистр первой ступени, когда-то давно, в бытность свою, профессор боевого факультета Академии, ныне занимающий высокую, ответственную должность в Министерстве внутренних дел Империи, маэстро Аркадий Петрович Соловьев. Тот самый Соловьев, о котором, по многочисленным, зловещим слухам, еще будучи преподавателем, ходила недобрая слава, и за которым закрепилась репутация человека, отличавшегося невероятной, ничем не оправданной жестокостью и любящего проводить свои, тайные «эксперименты» на провинившихся, неугодных студентах.

— Он ставил бесчеловечные, чудовищные опыты над живыми, ни в чем не повинными людьми, — прошептал граф, раскрасневшийся от гнева и бессилия, судорожно сжимая кулаки так, что побелели костяшки его холеных пальцев. — Он хотел любой ценой создать неуязвимых, непобедимых, идеальных солдат. Солдат, которые не знают страха, не чувствуют физической боли и не умеют размышлять, а значит, умеют только беспрекословно, бездумно подчиняться приказам. Говорят, мерзко шепчутся в кулуарах, что он почти добился своей ужасной цели. Что у него уже были достаточно удачные экземпляры…

— Экземпляры? — переспросил Михаил, и его голос стал низким, опасным, вибрирующим от сдерживаемой ярости.

— Да, — выдавил из себя граф, не поднимая глаз. — Людей самых обыкновенных, крепостных, которых он превращал в безвольных, послушных, бездумных зомби с помощью своих страшных, запрещенных чар. И он для своих омерзительных опытов использовал целые деревни. Бесследно, незаметно, под покровом ночи. А потом, когда заканчивал, тщательно, со знанием дела заметал все следы.

— Но как же об этом никто не знает? — спросил Михаил, и в его голосе прозвучало искреннее, неподдельное изумление.

— Потому что, княжич, за этим чудовищем, за этим, прости Господи, выродком, стоит сам великий князь Ерофей Белозеров, — почти неслышно; одними губами, произнес Шувалов, оглядываясь по сторонам, словно боясь, что кто-то может их подслушать. — Его так называемое «высочество» великий князь Ерофей, двоюродный брат, по отцовской линии, нашего Государя Императора. Его колоссальное, непомерное влияние распространяется на все Поволжье, на всех местных крупных купцов, скупщиков зерна в этих хлебных местах. Он контролирует, по моим, правда, не совсем точным сведениям, почти три четверти всей, без преувеличения, кормовой базы огромной Империи! С ним, поверьте, никто не может, да, откровенно говоря, и не смеет бороться!

Великий князь Ерофей. Михаил слышал это имя. Один из многочисленных, но не самых близких родственников Императора, очень богатый, очень влиятельный, но, как поговаривали, очень скандальный, любящий пускаться во все тяжкие. Говорили, шепотом, разумеется, что он покровительствует темным, порочным магам, что он, возможно, сам, замешан в каких-то темных, грязных делишках, но никто, разумеется, не решался обвинять его открыто. Теперь же, похоже, нашелся смельчак, который рискнул поднять голову.

— А вы, граф, откуда все это знаете? — спросил Михаил, пристально, не отрываясь, глядя ему в глаза, пытаясь за толстым слоем аристократического лоска разглядеть истинную суть и мотивы этого странного визита.

— Мой друг… мой самый близкий, самый преданный друг, он был, к моему величайшему сожалению, одним из тех несчастных, кто обучался у этого монстра Соловьева, — срывающимся, прерывающимся от волнения голосом, с дрожью в голосе сказал Шувалов. — Он успел рассказать мне все, буквально перед своей мучительной смертью. И, просил меня остановить этого изверга, пока, не дай Боги, не стало слишком поздно.

— Кто ваш друг? — спросил Михаил, чувствуя, как холодок пробегает по спине от осознания масштаба этой далеко зашедшей истории.

— Его, светлая ему память, звали Александр Муравьев. Мы вместе учились, понимаете, в элитной школе гвардейских подпрапорщиков, были не разлей вода… — с трудом, проглатывая комок горечи, вымолвил граф.

Михаил тяжело, устало вздохнул. История, с каждой новой минутой, с каждой новой деталью, обрастала все новыми и новыми, пугающими, леденящими душу подробностями. И он, Михаил Воронцов-Дашков, волей-неволей, против своей воли, оказывался в самом эпицентре.

Прошло несколько дней. Михаил, не теряя времени даром, с помощью «Неадекватных», которые, как по мановению волшебной палочки, раздобыли нужные сведения, в деталях изучил положение дел на зерновом рынке. Оказалось, что великий князь Ерофей, не брезгуя никакими средствами, скупал зерно у крестьян по бросовым, заведомо заниженным ценам, а затем перепродавал его по спекулятивным, завышенным ценам, получая баснословные, барыши. Любой, кто пытался встать у него на пути, либо разорялся, либо исчезал бесследно. Создавалось впечатление, что победить этого всесильного, непотопляемого, всемогущего временщика невозможно. Но у Михаила, как у полковника в прошлой жизни, и как у архимагистра — в нынешней, был свой, особый, испытанный метод.

Но первым делом следовало разобраться с Соловьевым и заданием Академии, а то, что это совпадение, Михаил не верил, кто то втягивал его в свои игры. В любом случае первый шаг надо делать в самой Красноярской Губернии.

Дирижабль, предоставленный для выполнения третьего задания, опускался на окраину Красноярска в серых, промозглых сумерках. Местная воздушная гавань оказалась маленькой и полупустой — несколько грузовых дирижаблей, связка почтовых гондол, да старый, видавший виды пассажирский корабль, чья обшивка была покрыта пятнами копоти и ржавчины. Пассажиров на перроне почти не было; редкие фигуры в тулупах и длиннополых пальто торопливо расходились по своим делам, кутаясь от пронизывающего ветра.

Михаил, ступив на землю, вдохнул полной грудью сибирский воздух: пахло угольной гарью, древесным дымом, сырой глиной и еще чем-то неуловимым, что можно было назвать «запахом окраины империи». Нейроинтерфейс, его бессменный Фейс, отозвался короткой аналитической сводкой.

[ФЕЙС: ОЦЕНКА ОБСТАНОВКИ]

Средняя температура воздуха: -3 °C.

Вероятность осадков в ближайшие сутки: 97%.

Уровень местных магов: в радиусе километра зафиксировано 7 источников Пустоты. Один — уровня магистра I ступени, остальные — ученики и подмастерья. Уровень угрозы: минимальный. Внимание: отмечен общий низкий уровень доверия к администрации региона со стороны местного населения.

Рекомендация: избегать официальных структур, использовать негласные методы сбора информации.

Встречать «столичную шишку» никто не собирался — ни губернатор, ни начальник жандармского управления, ни даже представители городской управы. Михаила это ничуть не расстроило, даже, наоборот, порадовало: чем меньше официального внимания, тем легче вести собственное расследование. Он заранее отправил телеграмму в Академию лишь о прибытии, не вдаваясь в подробности.

Ворота воздушной гавани вывели на Монастырскую улицу — широкий, плохо освещенный тракт, тянувшийся в сторону центра. Экипаж нанимать не стали; Михаил, следуя подсказкам Фейса, дошел до дешевой, но чистой гостиницы на Соборной площади. Пока он оформлял документы, в голове уже роились первые зацепки.

[ФЕЙС: ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ]

На основе рапортов «Неадекватных» и данных осведомителей учебного совета составлена карта предполагаемых мест проведения нелегальных магических экспериментов. Выделено три района с наибольшей концентрацией исчезновений: окрестности деревни Курагино (исчезло более 50 человек), урочище Сопка Забытых (пропажа отряда жандармов в прошлом году), а также старые золотодобывающие шахты под Канском. Вероятность причастности архимагистра Соловьева к данным инцидентам — 84%. Требуется сбор прямых доказательств.

Михаил усмехнулся. Ему не привыкать к подобной работе. В прошлой жизни он такие дела не то что не боялся — он умел доводить их до логического конца.

На рассвете, не дожидаясь, пока город проснется, Михаил отправился на поиски проводника. Фейс оперативно обработал информацию местной прессы и слухов и выдал имя: Еремей Анисимович Кондратов, 58 лет, бывший зверолов, промышлявший в здешних лесах с юных лет. За свою долгую жизнь он объездил всю округу и знал таежные тропы не хуже, чем городские извозчики — свои маршруты. В поселке за лесопилкой, в небольшой покосившейся избе, Михаил и нашел Еремея.

Сам хозяин избы оказался жилистым, живым стариком с цепкими, слегка раскосыми глазами. Лицо Еремея, изрезанное глубокими морщинами, напоминало старую, заскорузлую от времени кору. Он молча окинул Михаила взглядом и спросил, прикуривая от уголька в печи:

— Похоронную амуницию везти, али живого?

— Живого, — коротко и без лишнего пафоса ответил Михаил. — Поехали. Время не ждет.

Удивительно, но старый зверолов не стал спорить о гонораре, не стал выспрашивать детали. Он лишь хмыкнул, развернул на лавке потертый картуз, надел его на голову и сказал:

— Тогда выходим.

Уже через полчаса они тряслись в открытых санах по заснеженной дороге, что вела в сторону Курагино. Еремей оказался неразговорчивым, но зорким: он то и дело указывал на едва заметные приметы, которые позволяли ему ориентироваться в этой безмолвной, хмурой тайге.

— Вон там, — он кивнул в сторону чернеющей на горизонте полоски леса, — в прошлом году стадо сохатых паслось. Вишь, как кусты поломаны? А правее, на Сопке, зайцы следы путают. Там давно никто не ходил. А в Курагино тропа давно заросла. Год, может, два, как туда никто не ездил.

— А когда люди пропали? — спросил Михаил.

— Да с начала осени, — хмуро ответил Еремей. — Поначалу один, потом два, потом целыми семьями уходить стали. Мужики говорили — неладное там творится. Кто по лесам разбежался, кто в город подался. А сейчас там, бают, и вовсе ступить негде. Всякая нечисть развелась. Собаки воют по ночам, а по утрам находили тела. Искалеченные. Жуткие.

— Кто нашел? — уточнил Михаил.

— Да охотники наши. Старатели. Люди бывалые, но и тех дрожь пробирала. Не люди там, не звери. Что-то другое.

Михаил кивнул, достал из внутреннего кармана куртки блокнот с заготовленными схемами местности и принялся сопоставлять их с указаниями Еремея.

[ФЕЙС: ПРОГНОЗИРОВАНИЕ]

С учетом имеющихся данных: 98% вероятность, что в районе Курагино находилась передвижная лаборатория Соловьева. Зачистка территории, скорее всего, происходила путем вывоза людей на подводах или на санях. Следы транспорта предположительно должны вести к броду через р. Мана, далее — к бывшим лесозаготовительным участкам, где расположены заброшенные бараки и землянки.

Путь занял около трех часов. Наконец сани остановились на опушке леса, дальше дороги не было. Еремей указал кнутом на засыпанную снегом тропу и произнес:

— Там, в полуверсте, Курагино. Я дальше не поеду. Человек я тертый, но эту историю обходить буду.

— Не нужно, — ответил Михаил, доставая из кармана увесистый мешочек с деньгами и протягивая его проводнику. — Ждите здесь до вечера. Если не вернусь — уезжайте.

Курагино встретило его тяжелым, давящим молчанием. Дома стояли с заколоченными ставнями, на некоторых — входные двери были распахнуты настежь, словно хозяева покидали жилье в великой спешке. Посреди села чернело пепелище — то ли кто-то поджег чей-то дом, то ли огонь занялся сам по себе. Михаил, включив Чувство Пустоты, тут же уловил следы — не человеческие, а отголоски применения атакующих заклинаний.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ СЛЕДОВ ПУСТОТЫ]

Тип техники: подавление сознания (парализующее воздействие) с элементами ментальной блокировки. Уровень: не ниже магистра V ступени. Применялись регулярно, с интервалом в два-три дня. Период активности: с начала августа по начало октября текущего года.

— Значит, целый конвейер работал, — тихо произнес Михаил, записывая наблюдения.

Он прошел к крайней избе, где, судя по сохранившимся отпечаткам, волокли тяжести. На пороге — брызги крови, давно засохшие, но всё еще заметные на темных досках крыльца. Внутри он обнаружил железные скобы, вбитые в стены, и кожаные ремни, привязанные к потолочным балкам. Это была уже не просто комната — это была настоящая камера пыток.

— И не одна, — прошептал Михаил, оглядываясь. В углу стояла кадка, до краев наполненная какой-то жидкостью с резким, удушающим запахом. Фейс быстро опознал в ней редкий транквилизатор, используемый магами-врачевателями для усыпления безнадежных больных. Примененный в больших дозах, он вызывал паралич и потерю памяти на несколько часов.

[ФЕЙС: ИДЕНТИФИКАЦИЯ ВЕЩЕСТВА]

Мандрагоровая настойка с добавлением экстракта дурмана и концентрированного эфира. При попадании в организм вызывает состояние, близкое к клинической смерти, с полной блокадой моторной и сенсорной функций. Используется ограниченным кругом магов-алхимиков. Согласно базам данных, поставки подобных составов осуществляются только по спецразрешениям Министерства внутренних дел.

— Любопытно, — пробормотал Михаил. — Очень любопытно.

Он аккуратно взял пробу жидкости в стерильную пробирку (подготовка к подобным сюрпризам входила в его привычный арсенал снаряжения), пометил место на карте и двинулся дальше.

В центре села он наткнулся на странное сооружение — деревянный настил, на котором были вырезаны какие-то рунические знаки. Большинство из них были испорчены, выскоблены, но Фейс сумел распознать несколько.

[ФЕЙС: РАСПОЗНАНИЕ РУН]

Обнаружены символы: «Принуждение», «Контроль сознания», «Подчинение воле», «Подавление личности». Предположительно — составляющие части общего ритуала, предназначенного для создания марионеток, лишенных собственной воли и управляемых дистанционно. Взаимодействие таких рун с настойкой усиливает эффект подавления и может привести к необратимым изменениям в психике.

— То есть просто превращение людей в зомби? — спросил Михаил, обращаясь к Фейсу.

[ФЕЙС: ВЫВОД]

С высокой вероятностью (89,4%) — именно так. Магистр Соловьев пытался создать отряд «идеальных солдат», неспособных к самостоятельному мышлению, бунту или предательству. Крестьянское население, не имеющее магической защиты и юридической поддержки, было идеальным материалом для подобных экспериментов.

— И полиция? — Михаил поднял глаза к небу, но ответа, конечно же, не последовало.

Разумеется, полиция либо была подкуплена, либо запугана до такой степени, что предпочитала закрывать глаза на происходящее. Впрочем, одно другому не мешало.

На второй день Еремей, скрепя сердце, согласился провести Михаила к старому кордону в урочище Черный Яр. По его словам, там несколько лет назад жили лесники, но потом они таинственным образом исчезли, и, по слухам, в тех местах стали твориться неладные дела.

— Туда даже зверье не ходит, — сказал старик, косясь на темнеющую впереди стену тайги. — Птицы не поют, ветер не гудит. Будто время там остановилось.

Так и оказалось. Выйдя на поляну, Михаил увидел не столько кордон, сколько настоящую крепость: каменная стена высотой в два человеческих роста, на углах — наблюдательные вышки с бойницами. Вокруг по периметру были установлены защитные артефакты, которые сейчас, правда, уже не работали, но их наличие говорило о многом.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ АРТЕФАКТНЫХ СИСТЕМ]

Обнаружены остатки стационарного магического барьера военного образца. Уровень защиты — высший, используемый для охраны стратегических объектов. Источник питания — ядра монстров IV ранга (по крайней мере, три). Вывод: здесь располагался очень хорошо финансируемый проект. Ориентировочная стоимость одного только барьера — свыше 300 000 империалов.

— Триста тысяч? — Михаил присвистнул. Такие деньги мог выделить либо очень богатый человек, либо государство. И то и другое в равной степени указывало на кого либо из Великих князей, или богатейших промышленников и ложилось в копилку компромата на великого князя Ерофея, чья казна, по слухам, не знала счета.

Внутри усадьбы их ждали не просто бараки, а вполне приличные помещения: казармы на полсотни человек, столовая, медпункт, несколько кабинетов и даже что-то вроде лаборатории. Всюду валялись остатки документов — кто-то спешно вывозил архивы, но кое-что сохранилось.

Михаил углубился в подвальные помещения. Здесь воздух был спертым, тяжелым, с примесью запаха лекарств и крови. Вдоль стен стояли металлические койки, на некоторых — ремни для фиксации. В углу — большая каменная плита с желобом для стока жидкостей. Сомнений не оставалось: это место служило для проведения медицинских, а точнее — магических и патофизиологических опытов над живыми людьми.

[ФЕЙС: СБОР УЛИК]

Следы биоматериалов (кровь, частицы эпителия) — обнаружены на 7 из 12 коек. Найдены использованные шприцы с остаточным содержанием мандрагоровой настойки, а также несколько пузырьков из-под редких алхимических реактивов (всего идентифицировано 5 наименований). Зафиксированы множественные следы Пустоты, характерные для боевых техник уровня магистра. Обнаруженные письменные фрагменты содержат распоряжения за подписью «Главный распорядитель», что, предположительно, является псевдонимом магистра Соловьева. Вероятность причастности повышена до 96,2%.

В одном из шкафов Михаил нашел сейф, вскрыть который не составило труда — старый механический замок для него был не сложнее детской игрушки. Внутри лежали две стопки бумаг: финансовые отчеты и личные дневники «Главного распорядителя». Финансовые отчеты были подписаны «На согласование: Великий князь Белозеров».

— Взятка не нужна, когда у тебя в кармане сам великий князь, — усмехнулся Михаил, разглядывая документы. Любой чиновник, при виде этой подписи, моментально терял дар речи и любое желание докопаться до истины.

Личные дневники оказались настоящей находкой. Соловьев подробно, с патологическим наслаждением, описывал каждый эксперимент: какие применялись методики, какой был «результат», сколько «материала» потребовалось. Детали были ужасающими, но именно они превращали косвенные улики в неопровержимые доказательства.

[ФЕЙС: СОСТОЯНИЕ РАССЛЕДОВАНИЯ]

Получены письменные свидетельства о проведении незаконных опытов над людьми. Содержатся прямые указания на роль архимагистра Соловьева как организатора процесса. Выявлены факты выделения средств из государственной казны и, вероятно, из личных фондов великого князя. Текущая вероятность причастности Соловьева — 99,7%

Достоверность расследования почти подтвердилась, но Михаил понимал: формальных доказательств, которые Академия и Сенат сочтут достаточными, еще недостаточно. Нужно было либо взять кого-то из ближайших помощников Соловьева с поличным, либо получить письменное признание или ордер, подписанный самим великим князем.

Еремей, несмотря на всю свою боязнь, остался с Михаилом на ночь. Старый зверолов, сжимая в руках запасной револьвер и бесконечно крестясь, нес службу в караулке, пока Михаил обрабатывал записи.

А утром случилось то, чего никто не ожидал.

Им понадобилась вода. Местный колодец оказался завален мусором, и Еремей, помнивший окрестности, предложил сходить к горному ручью, протекавшему в двух верстах от кордона. Михаил, не видя в этом опасности, согласился.

— Только не шуми, — сказал он. — Если что — крикни.

Не прошло и часа, как он услышал дробный топот копыт, а затем и выстрелы. Схватив револьверы и активировав Чувство Пустоты, Михаил выскочил наружу. Еремей, раненный в плечо, пытался укрыться за камнями, а вокруг него кружили трое верховых в черной форме — те самые магистры-приспешники Соловьева, которых он видел тогда на поляне. Четвертый, судя по следам, был ранен и ускакал.

— Взять живым! — крикнул один из них, спрыгивая с лошади.

Михаил не стал ждать. Два выстрела, и двое нападавших рухнули, сраженные наповал. Третий попытался атаковать Пустотой, но архимагистр пиковой ступени был настолько быстрее, что противник даже не успел завершить заклинание. Михаил перехватил его руку, заломил за спину и приставил револьвер к виску.

— Живой? — спросил он у Еремея.

— Царапина, — прохрипел старик. — А вы, барин, быстры.

— Это они медленные, — холодно заметил Михаил. — Кто еще с тобой, кроме этих отморозков?

Пленник, магистр IV ступени, попытался было что-то промямлить о «высоком покровительстве», но, встретившись с ледяным взглядом Михаила, тут же стушевался и выложил всё.

— Это… это не мы виноваты! — закричал он. — Нам приказали! Магистр Соловьев сказал, что если кто-то сунется, надо убирать свидетелей. А вы… залезли туда куда не следует!

— Где сейчас Соловьев? — спросил Михаил, усиливая захват.

— В Красноярске! В своем особняке! Но вечером он улетает в столицу! — выпалил пленник. — А я больше ничего не знаю!

— Успеем, — усмехнулся Михаил.

Он быстро обработал рану Еремея, прихватил с собой дневники и финансовые документы (а также показания пленника, которые тот дал чуть ли не с пеной у рта), а также самого пленника, и поспешил обратно в Красноярск.

К сожалению, к моменту, когда они добрались до города, особняк Соловьева уже был пуст. Слуги, дрожа от страха, рассказали, что хозяин срочно улетел сразу после получения известия о нападении на кордон. Михаил не сомневался, что ускакавший четвертый наездник предупредил обо всем Соловьева, и теперь тот уничтожает последние следы в столице.

— Но у меня есть козыри, — сказал Михаил Фейсу.

[ФЕЙС: ИТОГИ РАССЛЕДОВАНИЯ]

Собраны неопровержимые доказательства: письменные дневники Магистра Соловьева, финансовые документы с подписью великого князя, показания очевидцев (в том числе плененного магистра), вещественные доказательства (мандрагоровая настойка, описание ритуалов). Получен ордер на арест Соловьева по обвинению в государственной измене, организации незаконных вооруженных формирований, убийствах и магических экспериментах над людьми. Подлинность документов подтверждена магической экспертизой Академии.

В Академию Михаил вернулся на личном дирижабле, предоставленном ему ректором для «выполнения особо важных поручений». Вся дорога заняла не более суток, и он успел не только систематизировать улики, но и набросать план дальнейших действий.

Встречал его сам Долгоруков. Старый князь, внимательно выслушав доклад, лишь покачал головой.

— Восемнадцать лет, — произнес он. — А уже разворошил такое гнездо, что императорскому двору не поздоровится.

— Я лишь делал то, что задали мне в Академии, а там на местах все настолько очевидно, что мне не ясно, почему данное задание висит уже три месяца. И очень интересно кто так не любит меня в Академии? — Поинтересовался Михаил.

— Не нужно больше слов, — перебил его Долгоруков. — Ты сделал то, что тебе было выгодно. Уничтожил врага, укрепил свои позиции и прибрал к рукам доказательства, которые теперь позволят тебе диктовать условия много кому из власть имущих. Не спорь, я знаю твой характер.

— Хорошо, — согласился Михаил. — Я просто поступил так, как было выгодно мне, и никак иначе.

Крестный усмехнулся, взял папку с документами и пообещал доставить их лично Императору. Засиживаться в гостях он не стал — ему предстояла долгая работа, чтобы итоги расследования не канули в пучине бюрократических проволочек.

А Михаил отправился в свой особняк, где его уже ждала Настя.

— Ты вернулся, — сказала она, улыбаясь. — Я чувствовала, что у тебя всё получилось.

— Да там и не было ничего сложного, — ответил он. — И теперь у нас есть всё необходимое, чтобы потребовать у Соловьева ответа.

— А что будет с великим князем? — спросила Настя, немного волнуясь.

— А великий князь… — Михаил задумался, но ненадолго. — С ним разберутся те, кто по статусу выше. Мне хочется так думать, здесь в Академии итак закручивается какой то клубок интриг, куда меня старательным образом втягивают. Но мне не интересны их игры, мне достаточно того, что я устраню угрозу и укажу, кто стоит за спиной Соловьева. А дальше пусть думают старшие. Надеюсь Белозеров не полезет бодаться с Долгоруковым, очень надеюсь.

Настя, довольная таким оборотом, поцеловала его в щеку и принялась накрывать на стол. А Михаил, глядя на огонь в камине, размышлял о том, что его положение в империи теперь станет еще прочнее. Княжич Воронцов-Дашков — не просто сила, с которой считаются, а человек, которого боятся и уважают. И это, пожалуй, главное.

Он не стал кому-то что-то доказывать, не старался выслужиться перед начальством, не гнулся под интриги великих мира сего. Он просто взял, разобрался и наказал виновных. Да, не будь он достаточно силен, те четыре магистра второй ступени замели бы следы, как и его самого, под коврик в прихожей Соловьева, но именно для этого он с самого первого дня попадания в этот мир изводил себя тренировками и ростом силы. Той силы, которая позволяла делать то что выгодно тебе и не противоречила его понятиям о порядочности и чести, и это не та «Дворянская Честь», о которой здесь все так распинаются, не совсем понимая, что это корень слова «честность» – прежде всего честность перед самим собой и теми, кто тебе дорог и кому дорог ты.

В этом и была его суть: он всегда поступал по справедливости — по своей справедливости. Не забывая, впрочем, о самом себе.

Глава 15. Малый мир. Врата в неизведанное

Академия встретила Михаила после возвращения из Сибири плотной, промозглой сыростью петербургской осени. За время его отсутствия город успел окончательно погрузиться в тоскливую, давящую атмосферу предзимья, когда небо висело низко и серо, а с мокрых ветвей срывались последние, увядшие листья, кружась в безнадежном танце над гранитными мостовыми. Особняк, где его ждала Настя, казался островком тепла и уюта среди этого холода, но Михаил, привыкший к куда более суровым условиям, не обращал на погоду ни малейшего внимания. Его мысли были заняты одним — подсчетом очков вклада, которые он, образно выражаясь, заработал потом и кровью, и которые должны были, наконец, открыть перед ним заветную дверь в Малый мир.

Он сидел в своем кабинете, перед камином, в котором весело потрескивали дрова. На столе лежали его походные записи, дневники Соловьева, копии финансовых документов — все, что он привез из Сибири. Настя, чувствуя, что ему нужно сосредоточиться, тихо вышла, оставив его одного. Михаил закрыл глаза и мысленно обратился к Фейсу — своему бессменному помощнику, чьи возможности он уже давно воспринимал как должное.

— Фейс, — сказал он. — Подведи итоги по очкам вклада. По всем. С подробностями.

Нейроинтерфейс отозвался мгновенно, развернув перед мысленным взором подробную сводку.

[ФЕЙС: РАСЧЕТ ОЧКОВ ВКЛАДА СТУДЕНТА МАГОТЕХНИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МИХАИЛА ИЛЛАРИОНОВИЧА ВОРОНЦОВА-ДАШКОВА]

1. Учебные достижения.

- Досрочная сдача письменных экзаменов за полный трехгодичный курс маготехнического факультета (47 дисциплин): оценка «отлично» по каждому предмету. Коэффициент сложности: 1.5 (за досрочность). Итого: 35 000 очков.

*Примечание: данный результат является абсолютным рекордом за всю историю факультета. Предыдущий рекорд принадлежал графу Шереметеву (22 000 очков).*

- Практические экзамены по созданию артефактов: 5 000 очков (дополнительно, сверх программы).

2. Внепрограммные задания повышенной сложности.

- Задание №1: добыча ядра Альфы V ранга (собственноручно, без посторонней помощи). Ядро сдано в идеальном состоянии. Повышающий коэффициент за редкость трофея: 1.2. Итого: 20 000 очков.

- Задание №2: добыча ядра Потрошителя — монстра VI ранга, обитающего исключительно в глубинных слоях Черной зоны. С повышающим коэффициентом 1.3 за уникальность: 25 000 очков.

- Задание №3: расследование массовых исчезновений населения в Красноярской губернии с последующим разоблачением магистра Соловьева и его связей с великим князем Ерофеем Белозеровым. Экстраординарный вклад: 50 000 очков.

*Примечание: данное задание признано советом профессоров как «дело государственной важности». Политическая направленность расследования добавлена в расчет.

3. Бонусы и дополнительные достижения.

- За успешное прохождение испытаний на Арене (поединок с графом Егоровым и виконтом Лесецким): 5 000 очков.

- За ликвидацию отряда наемников Соловьева в Сибири (3 магистра IV ступени): 5 000 очков.

- За предоставление уникальных материалов по древним рунам (барельефы в пещере старика Сяо, сопоставленные с образцами из архивов Академии): 10 000 очков (зачислены задним числом, по решению ученого совета).

Общая сумма очков вклада: 155 000.

Необходимая сумма для получения доступа в Малый мир: 100 000 очков.

Статус: лимит превышен на 55 000 очков. Право на посещение Малого мира: подтверждено.

Михаил открыл глаза. Он не ощутил ни радости, ни гордости. Только холодное, спокойное удовлетворение человека, который проделал большую, кропотливую работу и получил заслуженный результат. Пятьдесят пять тысяч «сверху» — это даже хорошо. Останутся на всякий случай. В этом мире, как он уже успел убедиться, лишними деньги, влияние и ресурсы не бывают.

— Фейс, — сказал он, — подготовь шаблон официальной заявки на имя ректора Академии. И учти все формальности. Они будут искать повод отказать, так что документ должен быть безупречным.

[ФЕЙС: ШАБЛОН ЗАЯВКИ ПОДГОТОВЛЕН]

Михаил взял перо, обмакнул его в чернильницу и, стараясь писать каллиграфическим, четким почерком, вывел:

«Ректору Императорской Академии магии, его сиятельству графу Петру Алексеевичу Шереметеву.

Я, нижеподписавшийся, студент маготехнического факультета, архимагистр пиковой ступени Михаил Илларионович Воронцов-Дашков, сим заявляю о выполнении всех требований для получения доступа в Малый мир, а именно: накоплено более 100 тысяч очков вклада, успешно сданы выпускные экзамены за полный курс обучения, а также выполнены три внепрограммных задания повышенной сложности, утвержденные учебным советом.

Прошу допустить меня к прохождению портала в Малый мир в установленном порядке. В случае возникновения вопросов готов предоставить все необходимые подтверждающие документы и явиться на личное собеседование.

Воронцов-Дашков. 15 ноября 1909 года».

Он перечитал написанное, остался доволен. Ни одного лишнего слова. Ни одной эмоции. Только факты.

Отправив заявку через маготелеграфную станцию Академии, Михаил отправился в свой особняк ждать ответа, прекрасно понимая, что это ожидание будет не коротким, и что его заявка вызовет в учебном совете если не переполох, то, как минимум, бурную, далеко не однозначную дискуссию. Он был к этому готов. Более того, он даже в некотором роде предвкушал эту битву — не на арене, но на дипломатическом фронте, где его оружием были не клинки Пустоты, а цифры, факты и холодная логика.

Учебный совет Академии заседал в большом, мрачноватом зале на втором этаже главного корпуса, куда посторонним вход был категорически запрещен. Высокие, стрельчатые окна с тяжелыми, малиновыми шторами пропускали скудный свет, и даже в дневное время здесь приходилось зажигать магические светильники, разгоняющие густые, маслянистые тени. Длинный стол из черного, блестящего дерева, за которым восседали деканы, помнил немало бурных, даже скандальных заседаний. На стенах висели портреты бывших ректоров — суровых, бородатых мужчин в мантиях, чьи взгляды, казалось, осуждали любого, кто осмеливался нарушать вековые традиции.

В центре стола, на почетном месте, расположились двое — ректор Академии, граф, трибун духа первой ступени, Петр Алексеевич Шереметев, и его проректор, адмирал (по флоту, разумеется, имперскому), тоже трибун духа, но всего лишь третьей ступени, князь Константин Алексеевич Нарышкин. За ними, чуть поодаль, разместились деканы факультетов: боевого, медицинского, маготехнического и искусствоведения — каждый со своим характером, амбициями и, что немаловажно, покровителями среди высшей знати.

Заседание началось с того, что секретарь совета, сухой, педантичный старик с лицом, напоминавшим старый, заскорузлый пергамент, зачитал заявку Михаила вслух. Когда последнее слово было произнесено, в зале воцарилась тишина — такая, какая бывает перед бурей.

— Господа, — начал ректор, и его низкий, густой голос заполнил помещение, заставив даже старые, дубовые стены, казалось, внимать с почтением. — На повестке дня — заявка студента Воронцова-Дашкова на посещение Малого мира. Как видно из его отчета, все необходимые условия выполнены. Более того, перевыполнены. Есть ли у кого-то возражения?

Возражения нашлись мгновенно. Первым поднялся декан боевого факультета, старый, убеленный сединами генерал, магистр первой ступени, граф Алексей Петрович Игнатьев. Он был высок, сух, с лицом, изрезанным шрамами, полученными в молодости на Кавказе, и с глазами, которые, казалось, видели собеседника насквозь. Его мундир, расшитый золотыми аксельбантами, был безупречен, а голос — привыкшим к командованию.

— Категорически против! — почти выкрикнул Игнатьев, и его кулак, сжимавший трость, глухо ударил о паркет. — Мальчишка, по сути, еще студент! А туда и профессора не всегда ходят! Это может быть опасно для его жизни и, что более важно, для равновесия самого Малого мира! Я не позволю рисковать вековыми устоями ради амбиций какого-то выскочки!

— Опасно? — переспросил декан маготехнического факультета, худощавый, сухой Феликс Бронников, чьи глаза за толстыми стеклами очков сверкнули холодным, колючим огнем. Он был одет в скромный, темный сюртук, не столь богатый, как мундир Игнатьева, но его речь была отточена, как лезвие бритвы. — А разве выполнение его заданий было неопасно? Или, может быть, вы, граф, сомневаетесь в его силе? Напомню, он — архимагистр третьей ступени, победитель Альфы, раскрывший гнездо заговорщиков в Сибири. Ваши бы студенты, граф, на его месте давно бы лежали в лазарете или того хуже.

— Я сомневаюсь не в его силе, а в его… воспитании! — парировал Игнатьев, и его лицо покрылось красными пятнами. Он встал из-за стола и, опираясь на трость, прошелся по залу. — Он не принес присягу! Он не давал клятву на верность Императору и Империи! Он, по сути, вольный стрелок, которому наплевать на последствия! А что, если он узнает секреты Малого мира и разболтает их кому не следует? Или, того хуже, использует их во вред государству?

— Какие именно последствия, граф? — вступил в разговор проректор, князь Константин Алексеевич, и его мягкий, но проницательный голос прозвучал как нельзя кстати. Князь был одет в строгий, темно-синий адмиральский мундир, без лишних украшений, но с орденом Андрея Первозванного на шее — высшей наградой Империи. — Вы боитесь, что он, как варвар, нарушит хрупкое равновесие? Или боитесь, что он узнает там что-то, что знать ему, по вашему мнению, «еще рано»? Может быть, вы считаете, что Малый мир — это игрушка для избранных, а талант не должен иметь доступа к знаниям, если его фамилия не значится в «Бархатной книге»? Тем более что с происхождением соискателя все в порядке. Или вы считаете ненадежным сына министра иностранных дел?

Игнатьев запнулся. Он не мог сказать прямо, что боится не за равновесие, а за то, что этот выскочка-княжич, не связанный обещаниями, может нарушить сложившийся status quo и разболтать секреты Малого мира, которые высшие сановники Империи ревностно оберегали веками. Боится, что он станет еще сильнее, и тогда с ним придется считаться даже тем, кто привык ни с кем не считаться. Его главный аргумент рассыпался, как карточный домик, под напором логики проректора.

— Я, господа, — подал голос декан медицинского факультета, пожилой, сухой мужчина с добрыми, усталыми глазами, чьи руки пахли лекарствами и антисептиками, — считаю, что отказывать ему — себе дороже. Он все равно добьется своего. А вот наживем мы себе врага, который вдобавок вхож к брату Императора и к князю Долгорукову. Имеет смысл подумать о последствиях.

— Поддержу коллегу, — сказал Бронников. — Воронцов-Дашков — самостоятельная величина. И чем быстрее мы это признаем, тем меньше будет проблем. Его успехи говорят сами за себя. Он не нуждается в нашей опеке.

Ректор, хранивший молчание до этого момента, поднял руку. Тишина воцарилась мгновенно. Он обвел присутствующих ледяным, спокойным взглядом, от которого, казалось, становилось холоднее в комнате.

— У нас есть два мнения, — сказал он. — Голосуем.

Голоса разделились. Декан боевого и декан искусствоведения (верный сторонник «партии порядка») высказались против. Деканы маготехнического и медицинского — за. Решающий голос оставался за проректором.

Князь Константин Алексеевич, не торопясь, поднялся с места, прошелся вдоль стола, заложив руки за спину. Его тонкое, аскетичное лицо, обрамленное седой, аккуратно подстриженной бородкой, было непроницаемо. Он остановился у портрета одного из бывших ректоров, посмотрел на него с легкой, едва уловимой усмешкой, а затем повернулся к залу.

— Мой двоюродный брат, — начал он, и его голос зазвенел, — великий князь Сергей Александрович, всегда придерживался мнения, что талант не должен быть скован устаревшими правилами и сословными предрассудками. А Воронцов-Дашков — талант. Явный, неоспоримый, подтвержденный делами, а не только титулами. И запирать его сейчас — значит обречь Империю на потерю уникального кадра. Я голосую за допуск. Пусть идет. Если он погибнет — значит, не судьба. Но если выживет, и вернется с новыми знаниями — мы все будем в выигрыше.

Игнатьев побледнел, но возразить не посмел. Голос проректора, за которым стоял не только авторитет, но и реальная сила (и родственные узы с Императором), был решающим.

— Вопрос решен, — подвел итог ректор. — Подготовьте необходимые бумаги. Я лично проведу княжича к порталу. И пусть никто не смеет чинить ему препятствий.

Зампроректора, молодой, амбициозный чиновник с лисьим лицом и бегающими глазками, попытался было вклиниться, заявив о нарушении регламента, о том, что нужно собрать еще какую-то комиссию, согласовать с Императором, но был быстро и жестко урезонен самим ректором.

— Вам, голубчик, лучше заниматься распределением стипендий и следить за порядком в столовой, — ледяным тоном сказал Шереметев, не глядя на него. — А такие вопросы оставьте старшим. Не лезьте не в свое дело.

Зампроректора стушевался, покраснел, пробормотал что-то невнятное и поспешно ретировался, наступив на ногу секретарю.

Перед тем, как отправиться к порталу, Михаил зашел к Долгорукову. Старый князь, как всегда, сидел в своем кабинете, заваленном картами, рапортами и старинными книгами. На столе, покрытом зеленым сукном, стоял маготелеграфный аппарат, тускло поблескивающий медными деталями.

— Ты слышал? — спросил Михаил, садясь в кресло. — Совет дал добро.

— Слышал, — ответил Долгоруков, откладывая в сторону бумаги. — Я был в курсе. И даже, можно сказать, поспособствовал. Князь Константин Алексеевич — мой старый друг. Он не мог отказать.

— Зачем вам это? — спросил Михаил, глядя ему прямо в глаза.

— Затем, — усмехнулся Долгоруков, — что я хочу, чтобы ты стал еще сильнее. Мне нужен союзник, а не подопечный. Ты сам себя сделал. Я только немного помог.

— Помогли? — переспросил Михаил.

— Ну, — Долгоруков развел руками, — скажем так, не мешал.

Михаил хотел было спросить, что тот имеет в виду, но передумал. Не время. Не место.

— Что меня ждет там? — спросил он, кивая в сторону пола, туда, где, этажами ниже, находился портал.

— Никто не говорит, и я не скажу, только в общих чертах, иначе испорчу первое впечатление, а это очень важно — честно ответил Долгоруков. — Малый мир — это отражение нашего. Или, может быть, оригинал. Говорят, там течет сама Пустота, густая, как смола. А по ней, как по реке, плывут островки реальности — обрывки воспоминаний, фрагменты миров, которые когда-то были. Или которые будут.

— Вы были там? — спросил Михаил.

— Был, — кивнул Долгоруков. — Давно. Молодым. Я тогда был, как ты сейчас — сильным, самоуверенным, жаждущим знаний. Но я вернулся другим.

— Другим? — переспросил Михаил.

— Понимаешь, — Долгоруков помолчал, подбирая слова, — когда ты сталкиваешься с Пустотой лицом к лицу, без барьеров, без защитных амулетов, она меняет тебя. Не физически — ментально. Ты начинаешь видеть мир иначе. Понимать вещи, которые раньше казались тебе непонятными. И, знаешь, не факт, что это хорошо.

— А зачем же вы туда ходили?

— Затем же, зачем и ты, — усмехнулся Долгоруков. — Чтобы стать сильнее. И я стал. Но ценой… — он не договорил.

Михаил не стал спрашивать, какой была цена. Он и так догадывался.

— Береги себя, — сказал крестный на прощание. — И помни: портал откроется, когда ты захочешь вернуться. Но не задерживайся. В Малом мире время течет иначе.

— Учту, — ответил Михаил и вышел.

Ректор, в просторной, темно-синей мантии, расшитой золотыми звездами и лунами, символизирующими его власть над тайными знаниями, сопровождаемый двумя профессорами — седыми, как лунь, архимагистрами второй ступени, чьи лица были скрыты глубокими капюшонами, — ждал Михаила у главного входа в административный корпус. Вид у стариков был торжественный, даже несколько мрачный, словно они собирались не на церемонию открытия портала, а на отпевание.

— Княжич, — приветствовал его ректор, слегка склоняя голову. — Вы готовы? Время не ждет.

— Всегда готов, — коротко ответил Михаил, одетый в свою обычную, практичную одежду — темный сюртук, удобные ботинки, револьверы на поясе (хотя, как он понимал, в Малом мире они могли оказаться бесполезны).

— Тогда следуйте за нами. И не отставайте. И не задавайте лишних вопросов.

Долгий, извилистый путь начался. Они спустились на несколько пролетов вниз, в подвальные помещения, куда даже профессора заглядывали нечасто. Здесь, на уровне минус первого и минус второго этажей, пахло сыростью, вековой пылью и древней, почти забытой магией. Стены были сложены из грубого, необработанного камня, и на них, то тут, то там, виднелись едва заметные, поблескивающие руны, смысл которых был утерян еще много веков назад.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ОКРУЖАЮЩЕГО ПРОСТРАНСТВА]

На стенах зафиксированы остаточные магические поля. Источник: неизвестен. Уровень излучения: повышенный, но неопасный для носителя. Вероятно, остатки защитных чар, установленных основателями Академии. Или строитерями тех сооружений на которых построили уже Академию.

С каждым этажом, с каждой лестницей, стены становились все грубее, все массивнее, и Михаил чувствовал, как Пустота внутри него начинает пульсировать в такт каким-то, едва уловимым, колебаниям пространства. На минус пятом этаже они прошли мимо огромных, запертых железных ворот, за которыми, как пояснил один из профессоров, хранились «некоторые артефакты, не подлежащие уничтожению, но и не безопасные для использования».

— Минус десятый, — считал профессор. — Здесь уже никто не бывает, кроме нас и уборщиков.

— Уборщиков? — переспросил Михаил.

— Ну да, — усмехнулся профессор. — Им тоже нужно спускаться. Пыль никто не отменял.

Михаил хмыкнул. Даже в таких, сакральных местах, находилась работа для простых смертных.

— Минус тринадцатый, — сказал ректор, когда они, миновав очередной пролет, вышли на широкую, выложенную каменными плитами площадку. — Здесь начинается зона отчуждения. Дальше — только по специальному разрешению. И только в сопровождении.

На минус тринадцатом этаже воздух стал другим — тяжелым, холодным, с привкусом озона и еще чего-то неуловимого, что Михаил мысленно определил как «запах времени». Стены здесь были покрыты какими-то странными, черными наростами, которые, как объяснил профессор, были «следами древней магии, которую до сих пор не могут идентифицировать».

Наконец, они вышли в большой, круглый зал, вырубленный, казалось, прямо в толще гранита. Высокий, куполообразный потолок терялся во тьме, и только магические светильники, парящие под ним, разгоняли мрак, создавая причудливую, неземную игру теней. Посреди зала возвышался портал — не просто дверь, а настоящее произведение древнего, утраченного искусства. Это было зеркало, выкованное из чистого, черного металла, с рамой, покрытой барельефами, которые, как Михаил с удивлением заметил, до боли напоминали руны в пещере старика Сяо. Те же линии, те же изгибы, та же, далекая, чужая, но, как ни странно, близкая эстетика.

Он подошел ближе, осматривая барельефы. На них были изображены странные существа — полулюди-полузвери, сражающиеся друг с другом, приносящие жертвы, возносящие молитвы к небу. В центре, над зеркальной гладью, была вырезана сцена, которую Михаил не сразу понял: фигура, похожая на человека, шагала в портал, а за ней, на заднем плане, стояли другие фигуры, с поднятыми руками, словно в мольбе или в проклятии.

«Фейс, — мысленно обратился он к нейроинтерфейсу. — Есть совпадения с образцами из базы данных «Пещера старика Сяо»?»

[ФЕЙС: АНАЛИЗ БАРЕЛЬЕФОВ]

Совпадение с образцами из базы данных «Пещера старика Сяо»: 74%. Символы относятся к одному культурному слою, датируемому эпохой, предшествующей известным династиям Китая и, предположительно, еще древнее. Для более точного анализа нужен углеродистый анализ.. Предположительно, являются языком древних магов, обитавших на территории Евразии до возникновения Черных зон. Вероятность того, что портал был создан той же цивилизацией, что и артефакты в пещере — 89%.

— Значит, все-таки связан, — пробормотал Михаил. — Очень интересно.

— Что вы сказали, княжич? — спросил ректор, который стоял рядом, наблюдая за его реакцией.

— Ничего, — ответил он. — Просто вспомнил одну старую легенду. Про то, как древние маги строили врата между мирами.

— Легенды, — усмехнулся ректор. — Иногда они бывают правдивее учебников.

Профессора тем временем заняли свои места. Они встали по бокам от портала, на специальные, отмеченные рунами площадки, и начали вливать Пустоту в древние символы. Сначала ничего не происходило. Потом руны на раме начали слабо мерцать, сначала красным, потом синим, потом фиолетовым. Зеркальная гладь портала заколебалась, пошла рябью, и из черной, мертвой глубины проступил фиолетовый, переливающийся, живой свет. Он пульсировал, как сердце огромного, спящего зверя, манил и пугал одновременно.

— Идите, княжич, — сказал ректор, вытирая со лба пот. — Помните: время пребывания в Малом мире не ограничено, но возвращаться можно только через этот портал. Он откроется для вас по первому требованию. И… будьте осторожны. В Малом мире не действуют законы физики, к которым вы привыкли. Там Пустота — закон.

— Я всегда стараюсь быть осторожным, — ответил Михаил. — Не всегда правда получается.

Он шагнул вперед, и фиолетовый свет поглотил его.

Михаил не ощутил ни падения, ни полета. Просто мир вокруг него изменился, как будто кто-то щелкнул выключателем. Исчезли каменные стены, исчезли профессора, исчез ректор. Исчез даже пол под ногами. Он парил в пустоте — не в той, что была внутри него, а в другой, огромной, бесконечной, которая простиралась во все стороны, насколько хватало взгляда.

Вокруг него, в этом фиолетовом, переливающемся мареве, медленно вращались какие-то островки — куски земли, скалы, обломки зданий, деревья с корнями, уходящими в никуда. Они были похожи на обрывки снов, на фрагменты забытых воспоминаний. Где-то вдалеке, на одном из таких островков, Михаил увидел руины храма, похожего на те, что он видел в Китае. На другом — странные, светящиеся кристаллы, растущие прямо из пустоты. На третьем — нечто, напоминающее поле битвы: разбросанные куски металла, остатки доспехов и, кажется, кости.

[ФЕЙС: СТАТУС ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ]

Координаты: неизвестны. Пространственно-временной континуум: нестабилен. Уровень Пустоты: критически высокий (превышает показатели Черной зоны в 10-15 раз). Рекомендация: активировать все имеющиеся защитные техники. Не задерживаться на одном месте более чем на несколько минут.

— Понял, — сказал Михаил, хотя вокруг не было никого, кто мог бы его услышать.

Он сделал шаг — и оказался на одном из островков, том самом, с кристаллами. Кристаллы были холодными на ощупь, но, когда он прикоснулся к ним, внутри его Пустоты что-то дрогнуло, отозвалось, запело.

«Интересно, — подумал он. — Это и есть та самая энергия, которая позволит мне стать Трибуном духа? Или это просто очередная ловушка?»

Он не знал. Но он знал, что должен идти дальше. Искать. Изучать. Познавать.

Потому что только так он сможет вернуться — сильным, и удовлетворенным перед самим собой и достаточно значимым, чтобы его новорожденный клан Пустоты не сгинул, как исчез клан Деда Сяо.

Глава 16. Малый мир. Тренировочный загул.

Фиолетовое марево Малого мира переливалось вокруг Михаила, словно живое, дышащее существо, которое только притворяется неодушевленным пространством. Он стоял на островке из спрессованной, светящейся породы, и его Пустота внутри, до этого сжатая в тугой, пульсирующий комок, вдруг начала расширяться, расти, заполнять собой каждую клеточку тела, каждую молекулу, каждый атом его существа. Ощущение было странным, почти пугающим — как будто кто-то открыл шлюзы, и огромная, неудержимая сила хлынула в него, ломая привычные рамки, сметая ограничения, которые он сам себе поставил, и которые казались ему такими надежными и незыблемыми еще совсем недавно.

— Фейс, — мысленно обратился он к нейроинтерфейсу, чувствуя, как голос внутри него звучит глухо, как сквозь вату, искажаясь и отражаясь от невидимых стен этого странного мира. — Что происходит? Моя Пустота… она растет. Слишком быстро. Я чувствую, как она заполняет меня. Это… непривычно.

[ФЕЙС: ЭКСТРЕННОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ]

Зафиксирован стремительный, аномальный рост силы души носителя. За последние десять минут показатель увеличился с 199.9 до 209.7 единиц. Причина: нахождение в среде с критически высокой концентрацией Пустоты (Малый мир). Характер роста: аномальный, неконтролируемый, не поддающийся волевым усилиям носителя. Рекомендация: немедленно приступить к тренировкам контроля. Без тренировок существует риск перегрузки каналов и необратимых повреждений.

Михаил присвистнул, и этот свист, разорвав фиолетовую тишину, прозвучал глухо, как выстрел в подушку. 209.7 — это уже не архимагистр пиковой ступени. Это Трибун духа третьей ступени. Формально он перешагнул порог, к которому стремился так долго, к которому готовился, как спортсмен к Олимпийским играм. Но радости это не приносило. Он чувствовал, как сила души растет, как Пустота внутри бурлит, как океан в шторм, а вот контроль… контроль отставал катастрофически. Физические характеристики тоже не поспевали за этим бешеным, неуправляемым ростом.

— Фейс, дай полную сводку по параметрам, — приказал он, стараясь, чтобы его мысленный голос звучал твердо и уверенно. — И не упускай детали.

[ФЕЙС: ТЕКУЩИЕ ПАРАМЕТРЫ НОСИТЕЛЯ]

Сила души: 209.7 (Трибун духа III ступени)

Контроль Пустоты: 199.9 (архимагистр Iступени пик)

Управление силой души: 199.9 (архимагистр Iступени пик)

Пропускная способность: 199.9% (архимагистр I ступени пик)

Физические характеристики:

Сила: 199.9

Ловкость: 199.9

Выносливость: 199.9

Восстановление: 199.9

Техники Пустоты (уровень «золото», пик):

Щит Пустоты: 49.9

Пустотная стрела: 49.9

Пустотный поток: 49.9

Клинок Пустоты: 49.9

Доспех духа: 49.9

Щит-клинок: 49.9

Пустотный орб: 49.9

Пакет копий: 49.9

Удар Темной Пустоты: 49.9

Прыжок в Пустоту: 49.9

Волна Пустоты: 49.9

Чувства Пустоты: 49.9

Навыки (уровень «золото», пик):

Фехтование: 49.9

Стрельба из револьвера: 49.9

Рукопашный бой: 49.9

Медитация: 49.9

Ботаник: 49.9

Конструктор техник Пустоты: 49.9

Слияние с Пустотой: 49.9

Вывод: Формальный уровень Трибуна духа достигнут. Реальный боевой потенциал — архимагистр пик, за счет недостаточного контроля и физической подготовки. Требуется длительная тренировка в среде с высокой концентрацией Пустоты для выравнивания параметров. Рекомендуемый срок: 2-3 месяца субъективного времени. Более точные данные невозможно предоставить ввиду отсутствия надежных методов измерения времени в данном пространстве.

— Два-три месяца, — задумчиво протянул Михаил, проведя рукой по поверхности ближайшего кристалла. — А как там время? Я слышал, в Малом мире оно течет иначе. Не так, как на Земле. И не так, как в зоне.

[ФЕЙС: ОЦЕНКА ВРЕМЕНИ]

Объективных данных нет. Субъективное восприятие может отличаться от реального на порядки. Рекомендация: не ориентироваться на земные часы и календари. Использовать внутренние биоритмы носителя для оценки временных интервалов.

— То есть, — усмехнулся Михаил, — я могу провести здесь полгода, а на Земле пройдет всего несколько дней? Или наоборот? Классика пространственно-временных аномалий.

[ФЕЙС: ВЕРОЯТНОСТЬ ПЕРВОГО ВАРИАНТА — 78%]

Второй вариант (ускорение времени на Земле) маловероятен, но не исключен полностью. Рекомендуется завершить тренировки в максимально сжатые субъективные сроки.

— Хорошо, — кивнул Михаил, принимая решение. — Значит, будем тренироваться. Но сначала — осмотримся. Изучим местность. Оценим ресурсы.

Он оглядел островок, на котором оказался. Кроме светящихся кристаллов, напоминавших ядра монстров Черной зоны, но гораздо более крупных и насыщенных, здесь ничего не было. Пустота была везде — она сочилась из кристаллов, из самой земли, из воздуха, который, впрочем, здесь, в Малом мире, не был воздухом в привычном понимании. Это была та же Пустота, только чуть более разреженная. Можно было дышать, но ощущения были странными — как будто в легкие попадал не кислород, а чистая, нефильтрованная энергия.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ КРИСТАЛЛОВ]

Тип: энергетические сгустки Пустоты высокой концентрации. Свойства: аналогичны ядрам монстров VI-IX рангов, но с более высокой плотностью энергии. При поглощении способствуют росту всех характеристик, но особенно — силы души и пропускной способности внутренних каналов. Количество на данном островке: 47 крупных (размером с кулак), 123 мелких (размером с фалангу пальца). Оценка суммарного энергетического потенциала: достаточно для поднятия всех характеристик носителя до уровня Трибуна духа II ступени (при условии эффективного усвоения).

— Неплохой запас, — заметил Михаил, прикидывая в уме объем работы. — Но просто поглощать их бездумно — глупо. Нужно использовать их как топливо для тренировок. Как уголь для паровоза — не сжигать просто так, а направлять энергию в нужное русло.

Он присел на корточки, взял в руку один из мелких кристаллов. Он был холодным на ощупь, почти ледяным, но внутри пульсировало тепло, как у живого существа. Казалось, кристалл дышит, и это дыхание совпадало с биением его сердца.

— Фейс, — спросил он, — как мне лучше организовать тренировочный процесс? Учитывая, что контроль и физика отстают от силы души катастрофически. Нужен план. Пошаговый. С четкими рекомендациями.

[ФЕЙС: РЕКОМЕНДАЦИИ ПО ОПТИМИЗАЦИИ ТРЕНИРОВОК]

Фаза 1: Базовая стабилизация (7-10 дней).

1. Использовать негаторы, настроенные на максимальную блокировку силы души. Эффективный уровень: магистр I-II ступени.

2. Поглощать не более 3-5 мелких кристаллов в сутки, строго после тренировок.

3. Практиковать базовые техники Пустоты: Пустотная стрела, Щит Пустоты, Пустотный поток. Каждую технику — не менее 10000 повторений.

4. Ежедневная медитация: 2 часа (утро и вечер).

Фаза 2: Активное развитие (20-30 дней).

1. Постепенно снижать уровень блокировки негаторов, доведя эффективную силу до архимагистра VI ступени.

2. Увеличить поглощение кристаллов до 5-7 мелких + 1 крупный в сутки.

3. Добавить специализации: Клинок Пустоты, Доспех духа, Пустотный орб.

4. Физические тренировки: бег с использованием Пустотного потока (ускорение), прыжки, рукопашный бой, фехтование.

5. Медитация: 3 часа в сутки.

Фаза 3: Интенсив (40-60 дней).

1. Отключить негаторы полностью (эпизодически, для контроля).

2. Поглощать 2-3 крупных кристалла в сутки.

3. Отрабатывать сложные техники: Пакет копий, Удар Темной Пустоты, Прыжок в Пустоту.

4. Комбинировать техники в бою с воображаемыми противниками (использовать Пустотные копии).

5. Медитация: 4 часа в сутки.

Фаза 4: Завершающая (до исчерпания ресурсов).

1. Полное отключение негаторов.

2. Свободная практика всех техник, включая экспериментальные.

3. Поиск новых способностей, связанных с уровнем Трибуна духа.

4. Медитация по потребности.

— Принято, — сказал Михаил. — Начинаем.

Михаил надел негаторы, настроив их на максимальную блокировку. Браслеты, до этого мирно висевшие в инвентаре, туго обхватили запястья, и он почувствовал, как его Пустота сжимается, становится слабее, тише. Эффективная сила упала до уровня магистра II ступени. Давление, которое он оказывал на окружающих, исчезло, и даже фиолетовое марево Малого мира перестало казаться таким угрожающим. Оно словно успокоилось, перестало давить на сознание.

— Так-то лучше, — пробормотал он, вытягивая руку и выпуская Пустотную стрелу.

Стрела получилась жалкой, тусклой, едва пролетела десяток метров и рассыпалась, не долетев до воображаемой цели. Он повторил. Снова. И снова. На сотый раз стрела пролетела уже двадцать метров. На двухсотый — тридцать. На пятисотый — пятьдесят, и вонзилась в каменную стену островка, оставив глубокую трещину.

— Работаем, — сказал он себе, вытирая пот со лба, хотя в Малом мире пота, казалось, не было — он просто испарялся, превращаясь в фиолетовый туман.

Первая неделя пролетела как один день. Михаил отрабатывал базовые техники до автоматизма. Пустотная стрела, Пустотный поток, Щит Пустоты. Сначала они получались слабыми, неуклюжими, но с каждым днем, с каждым часом, становились все лучше, все сильнее. Он поглощал кристаллы по 3-4 в день, чувствуя, как сила души продолжает расти, но теперь уже под контролем. Он мог остановить этот рост, если бы захотел, но зачем? Кристаллы были ресурсом, и их нужно было использовать.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС (1-Я НЕДЕЛЯ)]

Сила души: 209.7 → 214.2 (+4.5)

Контроль Пустоты: 199.9 → 204.1 (+4.2)

Управление силой души: 199.9 → 203.8 (+3.9)

Пропускная способность: 199.9% → 202.3% (+2.4%)

Техники:

Пустотная стрела: 49.9 → 54.2 (+4.3) — алмаз, начальный.

Щит Пустоты: 49.9 → 53.8 (+3.9) — алмаз, начальный.

Пустотный поток: 49.9 → 53.1 (+3.2) — алмаз, начальный.

Физические характеристики:

Сила: 199.9 → 201.3 (+1.4)

Ловкость: 199.9 → 202.1 (+2.2)

Выносливость: 199.9 → 200.8 (+0.9)

Восстановление: 199.9 → 200.3 (+0.4)

Медитация: 49.9 → 51.2 (+1.3) — алмаз, начальный.

Медитация давалась тяжело. Пустота вокруг была слишком плотной, слишком насыщенной, и вместо покоя она вызывала возбуждение, желание двигаться, атаковать, использовать. Но Михаил заставлял себя сидеть неподвижно, закрыв глаза, и слушать тишину. Тишину Малого мира, которая не была тишиной вовсе — она была наполнена миллионами звуков, которых не было на Земле. Звуками, которые не могло уловить человеческое ухо. Но Пустота слышала их. И Михаил учился слышать их вместе с ней.

Вторая неделя началась с того, что Михаил почувствовал — негаторы стали мешать. Его Пустота привыкла к ним, научилась обходить блокировку, и эффективная сила снова начала расти. Он ослабил настройку, позволив силе души подняться до уровня магистра I ступени.

[ФЕЙС: КОРРЕКТИРОВКА НАСТРОЕК НЕГАТОРОВ]

Новый эффективный уровень: магистр I ступени. Рекомендуется увеличить потребление кристаллов до 5-7 мелких и 1 крупного в сутки.

Михаил так и сделал. Крупные кристаллы были горячими на ощупь, и когда он поглощал их, по телу разливалось тепло, как после хорошей тренировки. Иногда даже слишком жарко — приходилось останавливаться, пить воду и ждать, пока каналы остынут.

Он добавил к тренировкам специализации. Клинок Пустоты, которому он уделял особое внимание, начал приобретать новые, пугающие свойства. Он стал не просто сгустком энергии, а чем-то большим — почти материальным, почти осязаемым. Михаил мог менять его форму, длину, даже цвет. Оранжевые, синие, фиолетовые клинки плясали вокруг него, как ручные змеи, подчиняясь каждому его желанию.

— Это уже не клинок, — пробормотал он, вращая фиолетовое лезвие в воздухе. Это… скорее, продолжение меня. Только является не физическим объектом, а смещением плоскостей пространства в почти любой воображаемой форме.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ТЕХНИКИ «КЛИНОК ПУСТОТЫ»]

Достигнут уровень «алмаз, средний». Техника приобрела свойства пространственного смещения: может разрезать камень, металл и даже некоторые виды магической брони. Расход Пустоты снижен на 30%. Гибкость формы повышена на 50%.

Физические тренировки тоже не стояли на месте. Михаил бегал по островку, используя Пустотный поток для ускорения. Скорость была такой, что он едва успевал реагировать на препятствия. Иногда он врезался в обломки скал, из трещин которых доставал коисталлы, и тогда они взрывались, разбрасывая осколки. Но осколки тут же растворялись в Пустоте, возвращаясь в общий энергетический фон.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС (2-Я НЕДЕЛЯ)]

Сила души: 214.2 → 218.5 (+4.3)

Контроль Пустоты: 204.1 → 208.4 (+4.3)

Управление силой души: 203.8 → 207.9 (+4.1)

Пропускная способность: 202.3% → 206.5% (+4.2%)

Техники:

Клинок Пустоты: 49.9 → 56.3 (+6.4) — алмаз.

Специализация «Рассекатель»: 49.9 → 56.3 (+6.4)

Доспех духа: 49.9 → 52.4 (+2.5) — алмаз, начальный.

Пустотный орб: 49.9 → 52.1 (+2.2) — алмаз, начальный.

Физические характеристики:

Сила: 201.3 → 205.8 (+4.5)

Ловкость: 202.1 → 207.3 (+5.2)

Выносливость: 200.8 → 204.1 (+3.3)

Восстановление: 200.3 → 203.6 (+3.3)

Медитация: 51.2 → 53.7 (+2.5)

Третья и четвертая недели слились в один непрерывный поток действий. Михаил перестал замечать время. Он просто тренировался, поглощал кристаллы, тренировался снова. Иногда он ловил себя на мысли, что забыл, как выглядит его отражение в зеркале. Но здесь не было зеркал. Здесь была только Пустота.

Он освоил, наконец, те техники, которые когда-то казались ему пределом мечтаний. Пустотный орб — светящийся шар, который можно было наполнить десятками копий. Он вращал его вокруг себя, как планета вокруг солнца, и копья вылетали из него, как солнечные лучи, пронзая воображаемых врагов. Пакет копий — веер из копий, разлетающихся в разные стороны. Удар Темной Пустоты — концентрированный выброс, пробивающий любую защиту.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС (3-4 НЕДЕЛИ)]

Сила души: 218.5 → 225.3 (+6.8)

Контроль Пустоты: 208.4 → 214.8 (+6.4)

Управление силой души: 207.9 → 214.1 (+6.2)

Пропускная способность: 206.5% → 212.3% (+5.8%)

Техники:

Пустотный орб: 52.1 → 55.9 (+3.8) — алмаз, средний.

Пакет копий: 49.9 → 53.7 (+3.8) — алмаз, начальный.

Удар Темной Пустоты: 49.9 → 54.3 (+4.4) — алмаз, начальный.

Прыжок в Пустоту: 49.9 → 53.2 (+3.3) — алмаз, начальный.

Физические характеристики:

Сила: 205.8 → 212.4 (+6.6)

Ловкость: 207.3 → 214.6 (+7.3)

Выносливость: 204.1 → 210.3 (+6.2)

Восстановление: 203.6 → 209.8 (+6.2)

Навыки:

Фехтование: 49.9 → 53.6 (+3.7)

Рукопашный бой: 49.9 → 51.9 (+2.0)

Медитация: 53.7 → 56.4 (+2.7)

Кристаллы таяли на глазах. Крупных осталось 23, мелких — 78. Михаил чувствовал, что его сила души уже приближался к уровню Трибуна духа второй ступени, но контроль все еще отставал. Физика тоже не догоняла. Нужно было продолжать.

Он решил увеличить интенсивность. Негаторы были сняты полностью. Пустота внутри вырвалась наружу, и давление, которое он оказывал на окружающее пространство, стало почти физическим. Кристаллы на острове начали трескаться, не выдерживая его присутствия.

[ФЕЙС: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Концентрация Пустоты вокруг носителя превышает критические значения. Рекомендуется немедленно приступить к поглощению кристаллов для снижения давления на окружающую среду.

— Понял, — ответил Михаил.

Он поглощал кристаллы горстями. Крупные, мелкие — все шло в дело. Тепло внутри превратилось в жар, жар — в огонь. Каналы горели, но он не останавливался. Он не мог остановиться.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС (5-8 НЕДЕЛЬ)]

Сила души: 225.3 → 234.6 (+9.3)

Контроль Пустоты: 214.8 → 224.1 (+9.3)

Управление силой души: 214.1 → 223.4 (+9.3)

Пропускная способность: 212.3% → 224.6% (+12.3%)

Техники:

Клинок Пустоты: 56.3 → 61.4 (+5.1) — топаз, начальный.

Пустотная стрела: 54.2 → 59.2 (+5.0) — алмаз, пиковый.

Пустотный орб: 55.9 → 59.1 (+3.2) — алмаз, пиковый.

Прыжок в Пустоту: 53.2 → 56.3 (+3.1) — алмаз, средний.

Щит Пустоты: 53.8 → 55.9 (+2.1) — алмаз, средний.

Удар Темной Пустоты: 54.3 → 55.6 (+1.3) — алмаз, средний.

Пустотный поток: 53.1 → 54.1 (+1.0) — алмаз, начальный.

Пакет копий: 53.7 → 54.5 (+0.8) — алмаз, начальный.

Физические характеристики:

Сила: 212.4 → 225.1 (+12.7)

Ловкость: 214.6 → 228.3 (+13.7)

Выносливость: 210.3 → 224.6 (+14.3)

Восстановление: 209.8 → 222.4 (+12.6)

Навыки:

Медитация: 56.4 → 58.8 (+2.4)

Фехтование: 53.6 → 56.1 (+2.5)

Рукопашный бой: 51.9 → 53.4 (+1.5)

Слияние с Пустотой: 49.9 → 56.1 (+6.2)

Конструктор техник Пустоты: 49.9 → 54.2 (+4.3)

Михаил сидел на краю островка, опустив ноги в фиолетовое марево. Кристаллы почти закончились — осталось всего несколько мелких, которые он решил оставить на всякий случай. Он чувствовал себя другим. Не просто сильнее — качественно иным. Его Пустота текла ровно, спокойно, как горная река, и он управлял ею с такой легкостью, с такой грацией, что это напоминало танец.

— Фейс, — сказал он. — Каков итог? Что мы имеем?

[ФЕЙС: ИТОГОВЫЙ ПРОГРЕСС (3 МЕСЯЦА)]

Магические характеристики:

Сила души: 199.9 → 234.6 (+34.7)

Контроль Пустоты: 199.9 → 238.1 (+38.2)

Управление силой души: 199.9 → 236.4 (+36.5)

Пропускная способность: 199.9% → 241.2% (+41.3%)

Физические характеристики:

Сила: 199.9 → 228.4 (+28.5)

Ловкость: 199.9 → 231.7 (+31.8)

Выносливость: 199.9 → 226.3 (+26.4)

Восстановление: 199.9 → 224.8 (+24.9)

Техники Пустоты (уровень «алмаз», «топаз»):

Клинок Пустоты: 61.4 — топаз, начальный.

Пустотная стрела: 59.2 — алмаз, пиковый.

Пустотный орб: 59.1 — алмаз, пиковый.

Прыжок в Пустоту: 56.3 — алмаз, средний.

Щит Пустоты: 55.9 — алмаз, средний.

Удар Темной Пустоты: 55.6 — алмаз, средний.

Пустотный поток: 54.1 — алмаз, начальный.

Пакет копий: 54.5 — алмаз, начальный.

Доспех духа: 52.6 — алмаз, начальный.

Навыки (уровень «алмаз»):

Медитация: 58.8 — алмаз, высокий.

Слияние с Пустотой: 56.1 — алмаз, средний.

Фехтование: 56.1 — алмаз, средний.

Рукопашный бой: 53.4 — алмаз, начальный.

Конструктор техник Пустоты: 54.2 — алмаз, начальный.

— Трибун духа второй ступени, — прошептал Михаил, глядя на цифры. — А физика почти догнала. Неплохо для трех месяцев. Совсем неплохо.

[ФЕЙС: ПРИМЕЧАНИЕ]

Кристаллы на данном острове полностью поглощены. Для дальнейшего роста рекомендуется исследовать другие обломки и островки Малого мира. Обнаружены новые способности, связанные с уровнем Трибуна духа: «Шаг сквозь Пустоту» (перемещение), «Взгляд Пустоты» (усиление Чувств Пустоты), «Дыхание Пустоты» (адаптация к среде). Рекомендуется протестировать их.

— Новые способности? — Михаил заинтересовался. — Давай подробнее.

[ФЕЙС: НОВЫЕ СПОСОБНОСТИ]

«Шаг сквозь Пустоту»** — мгновенное перемещение в любую точку в пределах прямой видимости или в хорошо знакомое место за ее пределами. Расход Пустоты: 2-5% резерва. Освоена (алмаз, средний).

«Взгляд Пустоты» — усиление техники «Чувства Пустоты». Позволяет видеть сквозь препятствия, анализировать структуру объектов, определять скрытые магические поля. Расход Пустоты: 1% резерва в минуту.

«Дыхание Пустоты» — полная адаптация к среде с высокой концентрацией Пустоты. Не требуется использование «Дыхания» как отдельной техники. Пассивно.

— Отлично, — сказал Михаил. – Знать бы еще откуда ты эти способности берешь? Ничего не хочешь рассказать?

[ФЕЙС: НОВЫЕ СПОСОБНОСТИ]

Новые способности скомпилированы в базу знаний на основе практического опыта и понимания концепций Пустоты носителя. База знаний автоматически загружена в сознание пользователя. Рекомендация – не заморачиваться.

Михаил вздохнул, встал и отряхнулся. Сделал шаг — и оказался на другом конце островка. Еще шаг — на вершине кристаллической скалы. Еще — на том месте, где сидел минуту назад.

— Работает, — констатировал он. — Теперь я понимаю, как дед Сяо так быстро передвигался. Не бегал, а просто… шагал.

Он огляделся. Вокруг, в фиолетовом мареве, виднелось несколько островков. На одном — развалины храма. На другом — что-то, напоминающее поле битвы. На третьем — странные, светящиеся деревья.

— Пора двигаться, — решил Михаил. — Посмотрим, что еще скрывает этот мир.

Он сделал шаг — и оказался на каменной плите, вымощенной перед руинами храма. Развалины были огромными. Несколько колонн, поддерживающих некогда величественный потолок, стояли до сих пор, покрытые трещинами и мхом, но не сдаваясь времени. Архитектура была странной, незнакомой. Она напоминала древнекитайские пагоды — с загнутыми вверх крышами, с деревянными балками, с резными драконами, застывшими в вечном полете. Но в то же время в ней чувствовалось что-то другое, более грубое, более массивное. Что-то, напоминавшее мечети Ближнего Востока — с их куполами, минаретами, арабесками.

— Смесь стилей, — заметил Михаил. — Как будто несколько культур строили этот храм вместе. Или друг за другом.

[ФЕЙС: АРХИТЕКТУРНЫЙ АНАЛИЗ]

Обнаружены элементы древнекитайской, тибетской, сиамской и, предположительно, ближневосточной архитектуры. Датировка: неизвестна. Состояние: аварийное. Внутри храма зафиксированы остаточные магические поля. Рекомендация: соблюдать осторожность.

— Внутри, значит, — Михаил толкнул тяжелую, деревянную дверь, и она, жалобно скрипнув, отворилась.

Внутри было темно. Фиолетовый свет Малого мира сюда почти не проникал, только редкие лучи пробивались сквозь трещины в стенах и потолке. Михаил активировал «Взгляд Пустоты», и мир вокруг него засветился новыми красками. Он видел каждую пылинку, каждый камень, каждый изгиб древних рун, покрывавших стены. Руны были похожи на те, что он видел в пещере деда Сяо, но более сложные, более замысловатые.

[ФЕЙС: РАСПОЗНАНИЕ РУН]

Совпадение с образцами из базы данных «Пещера старика Сяо»: 81%. Символы относятся к более позднему периоду, чем барельефы на портале. Содержание: ритуальные формулы, посвященные Пустоте, а также, предположительно, описания событий, связанных с появлением Малого мира.

— Значит, дед Сяо был прав, — пробормотал Михаил. — Черные зоны, Малый мир — все это связано. И связано давно.

В центре зала, на постаменте, стояла статуя. Человек? Не человек. Бог? Может быть. Лицо было стерто временем, но поза была властной — одна рука поднята вверх, другая опущена вниз, словно он приказывал небу и земле.

— Кто ты? — прошептал Михаил.

Статуя не ответила. Он прошел дальше, в следующую комнату. Здесь были фрески, изображавшие те же сцены, что и на барельефах портала: странные существа, сражающиеся, молящиеся, приносящие жертвы. И в центре, на последней фреске — фигура, похожая на человека, стоящая у портала, а за ней — другие, с поднятыми руками.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ФРЕСОК]

Изображения предположительно фиксируют события, связанные с созданием порталов между мирами. Личность центральной фигуры не идентифицирована. Временной период: не менее 20000 лет назад.

— Двадцать тысяч лет, — покачал головой Михаил.

Он еще раз оглядел руины, но больше ничего ценного не нашел. Только пыль, паутину и тишину. Он вышел на улицу, сделал шаг — и оказался на вершине одной из уцелевших колонн, откуда открывался вид на весь остров.

«Взгляд Пустоты» тут же уловил в геометрическом центре храма странное переплетение геометрических фигур, ярко излучающее своими линиями мощь Пустоты на порядок более концентрированной, чем наполнение его самых мощных техник. Явление напоминало печать и в голове Михаила всплыло странное слово – «формация». В учебном материале Академии он только краем глаза коснулся раздела печатей, возможно, это изучается в дальнейших курсах и сейчас Михаил не мог ничего сделать с данным «образованием».

Единственное, он понял, что без техники «Взгляд Пустоты», что то разыскать в этом мире можно только случайно. Поэтому дал команду Фейсу держать ее в пассивном режиме. И кинул взгляд за пределы храмового островка.

— Поле битвы, — сказал он, глядя на соседний, чернеющий в отдалении обломок. — Сначала туда? А может, к светящимся деревьям?

Он колебался недолго.

— Сначала поле битвы, — решил он. — Там могут быть зацепки или какие - нибудь артефакты. Что - то интересное, - азарт, хорошо знакомый грибникам и рыбакам охватил его сознание.

Он сделал шаг — и фиолетовое марево поглотило его.

Глава 17. Малый мир. Осколки битвы и белая дымка

Шаг сквозь Пустоту занял не больше секунды, но субъективно Михаил успел почувствовать, как фиолетовое марево сжалось вокруг него, как пружина, а затем разжалось, вытолкнув его в новую реальность. Он оказался на осколке, который издалека казался ровным, тёмным пятном, а вблизи предстал во всей своей пугающей, хаотичной красоте.

Поверхность обломка была неровной, покрытой трещинами и воронками, словно здесь когда-то разорвался десяток магических снарядов. Но самое впечатляющее — и самое странное — было не в ландшафте. Вся поверхность была усеяна обломками. Фрагменты доспехов, какие-то непонятные детали из неизвестного металла или, возможно, композитного материала, отдалённо напоминающего армированный пластик из его прошлой жизни, но одновременно тяжелее и плотнее. Узнаваемы были только обломки оружия: причудливые алебарды с лезвиями, напоминающими полумесяцы, длинные мечи с гардами, похожими на расправленные крылья насекомых, какие-то блестящие крючки, нанизанные на проржавевшие, но сохранившие прочность цепи, и прочие не совсем понятные обломки, о назначении которых Михаил мог только гадать. Всё это отливало странным, неестественным светом — желтоватым и красным, — который пульсировал в такт каким-то, едва уловимым, колебаниям Пустоты. И этот свет, яркий, живой, резко контрастировал с тотальным фиолетовым маревом концентрированной Пустоты, которое окружало островок, словно кисель.

— Что за… — Михаил присел на корточки, осторожно, не касаясь голыми руками, поворошил пару обломков носком ботинка.

Металл (если это был металл) издавал глухой, какой-то неживой звук — не звон, а скорее хруст, как при падении толстого, закалённого стекла. Некоторые детали были покрыты странными, мелким узором, который при свете «Взгляда Пустоты» начинал пульсировать.

— Фейс, — мысленно произнёс Михаил, — что это? Анализируй.

[ФЕЙС: АКТИВАЦИЯ ГЛУБОКОГО АНАЛИЗА]

Объект: Фрагменты неизвестного происхождения. Количество: несколько сотен, разбросанных по поверхности островка. Состояние: от мелких осколков до относительно крупных фрагментов (до полуметра в длину).

Визуальный анализ: Жёлтое и красное свечение исходит от мелких рун, вырезанных на поверхности фрагментов. Руны не идентифицированы. Тип письма — иероглифический, предположительно, родственный образцам из базы данных «Пещера старика Сяо» (совпадение 34%). Требуется дополнительное время и данные для дешифровки.

— Руны, значит, — Михаил достал из кармана платок и, обернув им руку, поднял небольшой осколок с красным свечением. — И, судя по всему, очень древние.

[ФЕЙС: СПЕКТРАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ МАТЕРИАЛА]

Состав: Неизвестен. В базе данных Фейса отсутствуют аналоги. Предположительно, композитный сплав на основе металлов, не встречающихся в земной коре (или встречающихся в крайне малых количествах). Отклонение от известных образцов: 99,97%.

Примеси: Обнаружены узорчатые вставки, по оптическим свойствам напоминающие минералы группы амфиболов, в частности — нефрит (жадеит). Концентрация вкраплений — неравномерная, максимальная в местах нанесения рун.

Физические свойства: Высокая твёрдость (предположительно, 8-9 по шкале Мооса), хрупкость (образец раскололся при незначительном механическом воздействии, характер разрушения — стекловидный).

— Нефрит? — Михаил повертел осколок в руках (через платок, стараясь не касаться). — В моём мире это полудрагоценный камень. Здесь его используют в сплавах? Для чего?

[ФЕЙС: АНАЛИЗ РУН]

Идентификация рун (предварительная):

Красное свечение: Руны, предположительно, относятся к классу «усиление» или «концентрация». Основа связки рун — гемоглобулин (следы белка крови). Концентрация Пустоты в рунах превышает концентрацию окружающей среды в 10⁹ раз. Метод сжатия неизвестен, не поддается декомпиляции. Требуется анализ образца в лабораторных условиях.

Жёлтое свечение: Руны иного типа. База для связки — неизвестное вещество, чужеродное для человеческого организма. По химическим следам предположительно — кровь на основе тяжёлого металла (вероятно, свинца, золота или их соединений). В базах данных Фейса отсутствуют существа с золотой кровью.

— Десять в девятой степени, — присвистнул Михаил. — Это ж сколько… Квинтиллионы? Как они это сжали? Это же уровень, превышающий энергию ядерного взрыва на квадратный сантиметр.

[ФЕЙС: ГИПОТЕТИЧЕСКИЕ ДОПУЩЕНИЯ]

Возможно, руны являются не просто письменностью, а функциональными элементами, взаимодействующими с Пустотой на квантовом уровне. Их форма и расположение могут создавать пространственно-временные «ловушки», удерживающие Пустоту в сверхплотном состоянии. Необходимы исследования в стационарной лаборатории.

— Понятно, — Михаил вздохнул. — Значит, пока мы можем только собрать образцы и надеяться, что в Академии их кто-нибудь опознает.

Он аккуратно, стараясь не повредить мелкие детали, выбрал несколько фрагментов: один с красными рунами, один с жёлтыми, и один, на котором были видны оба типа. Упаковал их в отдельные мешочки из плотной ткани, которые предусмотрительно положил в рюкзак.

[ФЕЙС: ПРЕДЛОЖЕНИЕ]

Рекомендуется собрать также образцы «базового» материала — без рун. Для сравнительного анализа.

— Разумно, — Михаил нашёл подходящий обломок, на котором не было видимых письмен. Упаковал и его.

В процессе сбора он заметил, что некоторые обломки буквально вросли в поверхность островка, оплавившись с ней в единое целое. Видимо, когда-то здесь произошёл мощнейший взрыв, разметавший всё вокруг, а затем высвободившаяся Пустота «сварила» обломки с породой.

— Интересно, что же здесь произошло? — пробормотал он, поднимаясь. — Битва? Или испытание какого-то оружия?

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ОКРУЖАЮЩЕГО ПРОСТРАНСТВА]

Следов применения магии известных типов не обнаружено. Характер разрушений — не магический, а скорее физический (ударная волна, высокие температуры). Предположительно, использовалось оружие, основанное на иных принципах, чем пустотные техники.

— Иные принципы? — Михаил покачал головой. — Это не обнадёживает.

Он ещё раз оглядел поле битвы, но больше ничего примечательного не нашёл. Только бесконечные, унылые обломки, да фиолетовая пустота вокруг.

— Ладно, — сказал он. — Пора двигаться. Что там у нас дальше? Светящиеся растения?

Он направил «Взгляд Пустоты» на соседний островок — тот самый, где виднелись странные, мерцающие огоньки.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ЦЕЛИ]

Остров №3 (условное название): Размер — около гектара. Поверхность — неровная, холмистая. Обнаружены множественные источники Пустоты, по спектру отличные от кристаллов и обломков. Предположительно — растения. Уровень концентрации Пустоты — средний. Радиационный фон — повышенный.

— Может, там хоть что-то живое, — усмехнулся Михаил. — А то уже тошно от этих камней и железяк.

Он сделал шаг — и фиолетовое марево вновь сжалось вокруг него, чтобы через мгновение вытолкнуть на новое место.

Островок оказался не просто «островком», а довольно крупным обломком, имеющим несколько ярусов, словно слоёный пирог. Поверхность была покрыта странными растениями, которые вблизи оказались… орхидеями. Огромными, разросшимися до размеров небольших деревьев, орхидеями. Их стебли, толстые, мясистые, переплетались, создавая непроходимые заросли, а цветы — белые, с тонкими, почти прозрачными лепестками, — излучали бледный, молочный свет.

— Ничего себе, — Михаил остановился на краю островка, не решаясь сразу ступить в эту чащу. — Орхидеи? В Малом мире?

[ФЕЙС: БОТАНИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ (ДИСТАНЦИОННЫЙ)]

Сходство с земными орхидеями — внешнее. Генетическая структура — неизвестна. Клетки растений содержат высокую концентрацию Пустоты, организованной в некие, неизвестные науке, структуры. Предположительно, растения питаются Пустотой, а не солнечным светом.

— Хемосинтез? — Михаил присел, разглядывая один из цветов. — Или… пустотный синтез? Как это работает?

[ФЕЙС: ГИПОТЕЗА]

Растения, вероятно, поглощают свободную Пустоту из окружающей среды, трансформируют её в энергию, необходимую для роста, и выделяют обратно уже в виде изменённой, «очищенной» Пустоты. Белый свет, вероятно, является побочным продуктом этого процесса.

— То есть, они фильтруют Пустоту? Как леса на Земле наполняют атмосферу кислородом?

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

Михаил осторожно сделал шаг вперёд. И тут же почувствовал, как Пустота вокруг изменилась. Фиолетовое марево, которое окружало его всё это время, было плотным, тяжёлым, как вода. А здесь, среди орхидей, Пустота была другой — белой, светящейся, и она… она не давила. Она обволакивала. Мягко, нежно, как тёплый туман.

— Что за… — он замер, прислушиваясь к своим ощущениям.

[ФЕЙС: ЭКСТРЕННОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ]

Обнаружено изменение концентрации Пустоты. Окружающая среда: переход из «фиолетовой» фазы в «белую». Характер воздействия на носителя: смягчающий, регенерирующий.

Белая дымка (Михаил мысленно окрестил её так) не просто обволакивала — она проникала внутрь. Проникала сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь стенки каналов. И там, внутри, она делала нечто невероятное.

Каналы, которые после трёх месяцев интенсивных тренировок горели, были повреждены микротрещинами, словно после долгой, изнурительной гонки, — они начали затягиваться. Белая дымка, как живой, разумный бальзам, проникала в самые мелкие, самые отдалённые уголки его системы, выправляя закрученные узлы, залечивая порезы, восстанавливая эластичность. И вместе с этим приходило облегчение. Такое, какое бывает, когда наконец снимаешь тесную, натирающую обувь и опускаешь ноги в прохладную воду.

— А-а-а… — Михаил непроизвольно выдохнул, чувствуя, как напряжение, которое он даже не осознавал до этой секунды, уходит. Как гора сваливается с плеч.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ВОЗДЕЙСТВИЯ]

Зафиксировано ускоренное восстановление каналов Пустоты. Скорость регенерации — в 1000 раз выше обычной. Повреждения, накопленные за период тренировок (оценка: 15-20% от общего объёма каналов), уменьшаются прямо пропорционально времени пребывания в белой дымке.

Побочные эффекты: Лёгкая эйфория, снижение болевой чувствительности, повышение концентрации.

— Это… это просто чудо какое-то, — прошептал Михаил, закрывая глаза и позволяя белому туману окутать его полностью.

Он стоял, не двигаясь, и чувствовал, как Пустота внутри него, та, что была его собственной, начинает пульсировать в такт с этой, внешней, белой. Они не конфликтовали, не давили друг на друга. Они… резонировали. Словно две струны, настроенные на одну ноту.

[ФЕЙС: ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ]

Зафиксирован плавный, равномерный рост:

- Пропускной способности каналов: 241.2% → 243.1% → 243.8% (рост продолжается).

- Силы души: 234.6 → 235.2 → 235.9.

- Контроля Пустоты: 238.1 → 238.7 → 239.4.

- Управления силой души: 236.4 → 237.0 → 237.6.

Физические характеристики также демонстрируют рост:

- Сила: 228.4 → 229.0 → 229.7.

- Ловкость: 231.7 → 232.3 → 232.9.

- Выносливость: 226.3 → 226.9 → 227.5.

- Восстановление: 224.8 → 225.4 → 226.0.

Скорость роста: Заметно выше, чем при поглощении кристаллов, и, что важнее, — безболезненно.

Михаил открыл глаза. Вокруг него, словно в хороводе, кружились белые, светящиеся «снежинки» — частицы Пустоты, которые, как он понял, выделяли цветы.

— Они… они лечат меня? — спросил он, обращаясь к Фейсу, хотя ответ был очевиден.

[ФЕЙС: ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ]

Растения, вероятно, выделяют очищенную Пустоту в процессе своей жизнедеятельности. Эта Пустота, в отличие от «сырой», агрессивной, обладает регенерирующими свойствами по отношению к каналам существ, использующих Пустоту. Природа этого феномена требует изучения.

— Природа? — Михаил усмехнулся. — Какая уж тут природа? Это магия. Чистая, первозданная магия.

Он глубоко вздохнул, и белая дымка, казалось, проникла ещё глубже, достигая самых потаённых уголков его существа. Эйфория нарастала, но это была не та, дурманящая, что мешает мыслить, а ясная, спокойная, как после долгого, здорового сна.

— Знаешь, Фейс, — сказал он, — я, кажется, понимаю, почему этот мир называют «Малым». Он не потому мал, что маленький. Он потому мал, что здесь всё… сжато. Концентрировано. И Пустота, и жизнь, и смерть.

[ФЕЙС: ФИЛОСОФСКОЕ ЗАМЕЧАНИЕ]

Это утверждение не может быть проверено эмпирически.

— Да плевать мне на эмпирику, — отмахнулся Михаил. — Я сейчас говорю не как учёный, а как… человек. Который три месяца пахал как лошадь, и наконец-то получил возможность нормально отдохнуть.

Он опустился на землю, скрестив ноги, и закрыл глаза. Белая дымка тут же сгустилась вокруг него, почти скрыв его фигуру от посторонних глаз.

— Фейс, я займусь медитацией, — сказал он. — Контролируй окружение. Если что-то пойдёт не так — буди.

[ФЕЙС: ПРИНЯТО]

Михаил провалился в себя.

Медитация в Малом мире была не похожа на медитацию на Земле. Там, в привычной реальности, он сидел, закрывал глаза и слушал тишину. Иногда в этой тишине проступали отголоски, образы, иногда — просто пустота. Здесь же, среди белой дымки, его сознание не просто «слушало» — оно купалось в Пустоте, как в тёплом океане. Он чувствовал каждую частицу, каждую «снежинку», каждую вибрацию.

И они отвечали ему. Они несли в себе информацию. Не ту, что можно выразить словами, а ту, что ощущается на уровне интуиции, на уровне «внутреннего знания». Михаил вдруг понял, что эти растения — не просто растения. Это — память. Память о тех, кто был здесь до него. О тех, кто сражался, умирал, и, возможно, возрождался.

[ФЕЙС: ОТЧЁТ О МЕДИТАЦИИ]

Время: 4 часа 23 минуты (субъективное).

Состояние носителя: глубокий транс, близкий к соматическому покою.

Зафиксированы изменения:

- Пропускная способность каналов: 249.4% (+8.2% за время медитации).

- Сила души: 241.5 (+6.3).

- Контроль Пустоты: 244.9 (+6.2).

- Управление силой души: 243.7 (+6.1).

Физические характеристики:

- Сила: 236.1 (+6.7).

- Ловкость: 239.2 (+6.3).

- Выносливость: 233.8 (+6.3).

- Восстановление: 232.3 (+6.3).

Рост: Продолжается, скорость увеличивается по мере нахождения в белой дымке.

— Фейс, — мысленно позвал Михаил, не выходя из транса. — Что с растениями?

[ФЕЙС: НАБЛЮДЕНИЕ ЗА РАСТЕНИЯМИ]

Растения реагируют на присутствие носителя. Концентрация белой дымки вокруг него увеличилась на 300% по сравнению с начальным уровнем. Цветы раскрываются шире, выделяя больше очищенной Пустоты. Предположительно, растения «узнали» носителя и пытаются помочь ему.

— Узнали? — Михаил улыбнулся. — С чего бы?

[ФЕЙС: НЕТ ДАННЫХ]

«Ладно, — подумал он. — Будем считать, что им просто скучно. Или они хотят, чтобы я поскорее убрался».

Он продолжил медитацию, и белая дымка продолжала окутывать его, залечивая, восстанавливая, наполняя силой.

Он очнулся сам. Без внешнего воздействия, без сигнала Фейса. Просто открыл глаза и понял, что больше не может сидеть на месте. Энергия переполняла его. Он чувствовал себя не просто отдохнувшим — он чувствовал себя обновлённым.

— Фейс, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Итоги. Сколько времени прошло?

[ФЕЙС: ОТЧЁТ ПО ИТОГАМ ПРЕБЫВАНИЯ В БЕЛОЙ ДЫМКЕ]

Общее время (субъективное): 36 часов.

Из них:

- 12 часов — пассивное восстановление (нахождение в белой дымке).

- 24 часа — глубокая медитация.

Итоговые изменения:

Магические характеристики:

- Сила души: 234.6 → 253.1 (+18.5).

- Контроль Пустоты: 238.1 → 256.4 (+18.3).

- Управление силой души: 236.4 → 254.9 (+18.5).

- Пропускная способность: 241.2% → 264.8% (+23.6%).

Физические характеристики:

- Сила: 228.4 → 251.2 (+22.8).

- Ловкость: 231.7 → 254.5 (+22.8).

- Выносливость: 226.3 → 249.7 (+23.4).

- Восстановление: 224.8 → 247.8 (+23.0).

Техники Пустоты (уровень «топаз»):

- Клинок Пустоты: 61.4 → 68.7 (+7.3) — топаз, средний.

- Пустотная стрела: 59.2 → 64.5 (+5.3) — топаз, начальный.

- Пустотный орб: 59.1 → 64.1 (+5.0) — топаз, начальный.

Остальные техники также подтянулись, но остались на уровне «алмаз».

Навыки:

- Медитация: 58.8 → 67.3 (+8.5) — топаз, средний.

- Слияние с Пустотой: 56.1 → 63.4 (+7.3) — топаз, начальный.

- Фехтование: 56.1 → 60.3 (+4.2) — топаз, начальный.

- Конструктор техник Пустоты: 54.2 → 59.8 (+5.6) — алмаз, пик.

Уровень: Трибун духа III ступени (приближается к II). Физика: Трибун духа III ступени (приближается к II).

— Трибун духа третьей ступени, — прошептал Михаил, глядя на цифры. — А физика почти не отстаёт. За сутки… Неплохо. Совсем неплохо.

[ФЕЙС: ПРИМЕЧАНИЕ]

Белая дымка значительно ускорила процесс восстановления и роста. Рекомендуется использовать данную локацию для периодического «отдыха» между тренировками.

— Согласен, — кивнул Михаил. — Но сначала — осмотримся.

Он огляделся. Орхидеи, окружавшие его, теперь казались не просто растениями, а чем-то… большим. Их белые цветы, пульсируя в такт его сердцу, словно подбадривали его.

— Спасибо, — сказал он, обращаясь к ним. — Не знаю, понимаете вы меня или нет, но… спасибо.

[ФЕЙС: НАБЛЮДЕНИЕ]

Концентрация белой дымки вокруг носителя уменьшилась после того, как он прекратил медитацию.

— Значит, всё-таки, реагируют на меня, — Михаил усмехнулся. — Ладно. Пора двигаться дальше.

Он сделал шаг — и оказался на краю островка.

— Что там у нас ещё? — спросил он, глядя в фиолетовую даль. — Кажется, больше ничего интересного?

[ФЕЙС: КАРТА ОКРЕСТНОСТЕЙ]

Обнаружены ещё несколько островков:

- Один — с руинами, напоминающими крепость.

- Второй — с чем-то, похожим на гигантский кристалл, растущий прямо из пустоты.

- Третий — с водой. Да, с жидкой водой.

— Вода? — Михаил удивился. — В Малом мире? Надо проверить.

Он сделал шаг — и фиолетовое марево вновь поглотило его.

Глава 18. Путник в руинах

Фиолетовое марево схлопнулось за спиной Михаила, и он оказался на краю огромного обломка, теряющегося в пустоте. Первое, что бросилось в глаза — неестественная геометрия пространства. Здесь не было горизонта в привычном понимании. Вместо него — изломанные линии, обрывающиеся в фиолетовую бездну, и лишь кое-где, на расстоянии, угадывались очертания других островков, парящих в невесомости.

Он стоял на каменной плите, вымощенной много веков назад. Плита была частью мостовой, которая вела к руинам, уходящим вдаль. Город. Нет — больше. Целый комплекс, раскинувшийся на десятки километров. Здания здесь были не похожи на те, что строили на Земле. Угловатые, с острыми шпилями, они напоминали одновременно и древние храмы, и футуристические сооружения. Стены были сложены из блоков неизвестного материала, серого, с легким фиолетовым отливом. Кое-где виднелись руны — те самые, что Михаил уже видел на портале в Академии.

— Фейс, — мысленно произнес он, — что это за место?

[ФЕЙС: КОМПЛЕКСНЫЙ АНАЛИЗ ОКРУЖАЮЩЕГО ПРОСТРАНСТВА]

Тип локации: стабилизированный осколок Малого мира. Площадь: приблизительно 9 240 квадратных километров. Обнаружены структуры: городские кварталы (разрушенные), культовые сооружения, административные здания. Признаки жизнедеятельности: отсутствуют. Природа разрушений: эрозия, вызванная временем и, предположительно, квантовой декогеренцией.

— Девять тысяч квадратных километров, — присвистнул Михаил. — Это не островок. Это целый континент. Или то, что от него осталось.

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

Масштаб позволяет предположить, что данный осколок был частью более крупного массива, расколовшегося в результате фазового перехода.

Фазовый переход? Ты имеешь в виду катастрофу, уничтожившую этот мир?

[ФЕЙС: ПОДТВЕРЖДАЮ]

Согласно квантовой теории поля, фазовый переход может возникать при изменении параметров среды, когда вакуум переходит из одного энергетического состояния в другое. Это сопровождается выделением огромной энергии, способной разрушить пространственно-временную структуру. Здесь, вероятно, имел место переход Пустоты из одной фазы в другую.

— Они что, взорвали свой мир?

[ФЕЙС: НЕПРЕДНАМЕРЕННО]

Скорее всего, эксперименты с Пустотой привели к неконтролируемой реакции. Цивилизация, достигшая высокого уровня понимания квантовой природы реальности, допустила ошибку.

Ошибку, которая стоила им всего, — Михаил сделал шаг вперед, ступая на мостовую.

Камень под ногами был шершавым, но ровным — следы былого величия, не стертого даже тысячелетиями. Ветер (или то, что его заменяло в Малом мире) гулял по пустым улицам, и в его завываниях слышалась тоска по ушедшим. Михаил шел медленно, вглядываясь в руины. Некоторые здания сохранились удивительно хорошо — стены стояли почти нетронутыми, только окна зияли чернотой. Другие же превратились в груды камня, поросшие светящимся мхом.

— Фейс, есть признаки, что здесь кто-то жил после катастрофы?

[ФЕЙС: ОСМОТР]

Обнаружены следы позднейшей активности — кострища, примитивные орудия, стоянки. Возможно, после гибели цивилизации некоторые выжившие возвращались на руины.

— Или чужаки, забредшие через порталы, — предположил Михаил.

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

Он миновал несколько кварталов и вышел к главной площади. В центре возвышалось здание, резко отличавшееся от остальных. Оно было огромным, с колоннами, поддерживающими портик, и широкими лестницами, ведущими к парадному входу. Архитектура здесь была более помпезной — видимо, это был административный центр или, возможно, дворец.

— Похоже, мы пришли по адресу, — сказал Михаил, поднимаясь по ступеням.

Внутри было темно, но «Взгляд Пустоты» освещал путь. Коридор был длинным, с высоким сводчатым потолком. Стены покрывали фрески — батальные сцены, процессии, принесение даров. Те же существа, что и на портале: полулюди-полузвери, сражающиеся, молящиеся, умирающие.

[ФЕЙС: СТИЛЬ]

Фрески выполнены в технике, близкой к древнеримской, но с элементами, характерными для культур Востока. Это подтверждает гипотезу о том, что Малый мир был плавильным котлом разных цивилизаций.

— Или их прародиной, — заметил Михаил.

Он миновал несколько залов, и наконец оказался в тронном зале. Он был огромен — колонны уходили в темноту высокого свода, пол был выложен плиткой из неизвестного металла, слабо светящейся в полумраке. В центре, на возвышении, стоял трон. Массивное кресло из темного металла, инкрустированное кристаллами, которые продолжали тускло мерцать. На троне восседал скелет.

— Вот и хозяин, — тихо произнес Михаил, подходя ближе.

Скелет был облачен в остатки дорогого камзола, расшитого серебряными нитями. На груди — массивная цепь с неопознанным гербом. В правой руке покойный сжимал камень, темно-фиолетовый, почти черный, пульсирующий слабым светом. На левом указательном пальце — кольцо с аквамарином, переливающимся в фиолетовом мареве.

— Фейс, анализ.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ОСТАНКОВ]

Возраст: не менее 100 000 лет. Причина смерти: не установлена, следов насилия не обнаружено. Одежда: аналогична изображениям верховных жрецов на фресках.**Артефакты:

1. Камень — неизвестный артефакт с мощным насыщением Пустоты и неизвестными рунами. Идентичны рунам на основе гемоглобулина человека. Возможно станет активным при контакте с кровью носителя. Опасность не менее 20 %.

2. Кольцо —.— неизвестный артефакт с мощным насыщением Пустоты и неизвестными рунами. Идентичны рунам на основе гемоглобулина человека. Возможно станет активным при контакте с кровью носителя. Опасность не менее 20 %.

— Два артефакта — заметил Михаил. — Значит, не простой человек – этот скелет.

Он протянул руку, чтобы забрать артефакты.

[ФЕЙС: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

При контакте с кровью носителя может произойти квантовая интерференция. Риск — 20%.

— Первый раз что ли, — усмехнулся Михаил. — Действуем.

Он достал нож, чиркнул по пальцу и капнул кровью на камень, затем — на кольцо.

[ФЕЙС: ПРИВЯЗКА УСПЕШНА]

Камень: портальный артефакт неизвестного типа, энергоструктура совпадает с порталом академии, в памяти обнаружены 4 активные точки (предположительно — постоянные порталы). Добавлены точки, запомненные носителем: Лощина, Академия, остров-крепость, поле битвы, орхидеи.

Кольцо: Пространственный артефакт замкнутого типа объем 5000 кубометров. Внутри обнаружены: неизвестные артефакты, кристаллы, свитки, вода, остатки органики.

Кольцо засветилось ярче, и Михаил почувствовал, как пространственный карман «открылся» — словно в сознании появилась огромная, пустая комната.

— Ахеренный бонус, — сказал он, надевая кольцо на палец. — Что там с троном?

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ТРОНА]

Трон является не просто мебелью, а управляющим контуром портальной сети. Руны на спинке и подлокотниках содержат координаты всех активных точек Малого мира. Трон также, вероятно, служит ключом к доступу в закрытые зоны комплекса.

— Управляющий контур? — Михаил задумался. — То есть, если я его активирую, я получу права администратора?

[ФЕЙС: ТЕОРЕТИЧЕСКИ — ДА]

Но для активации требуется кровь носителя.

Михаил чиркнул по пальцу еще раз и капнул на спинку трона. Руны вспыхнули — сначала красным, потом синим, потом фиолетовым. И вдруг… он почувствовал. Словно невидимая дверь открылась в его сознании, и хлынула информация. Трон «заговорил» с ним — не словами, а образами, схемами, ощущениями.

— Фейс, что это?

[ФЕЙС: ДЕШИФРОВКА ПОТОКА ДАННЫХ]

Поздравляю, носитель. Вы активировали управляющий контур и получили права доступа к наследию главы секты Ищущих.

— Секты Ищущих? — Михаил не поверил своим ушам. — Это что, какая-то магическая организация?

[ФЕЙС: ПОЯСНЕНИЕ]

Секта Ищущих — организация, создавшая Малый мир. Её целью было исследование квантовой природы Пустоты и достижение высших уровней могущества. Глава секты — тот, чьи останки находятся на троне. Вы, как активировавший наследие, теперь считаетесь полноправным наследником.

— Наследником? — усмехнулся Михаил. — Я не собираюсь возглавлять секту, которой больше не существует.

[ФЕЙС: НАСЛЕДИЕ — ЭТО НЕ ОБЯЗАННОСТИ, А ПРАВА]

Право доступа в закрытые зоны комплекса, право использования ресурсов, право на информацию.

— Информация — это хорошо, — кивнул Михаил. — Ладно, принимаю.

Он ещё раз оглядел тронный зал. Теперь, с новыми правами, он видел то, чего не замечал раньше. В стенах были скрытые двери, в полу — люки. Везде — руны, схемы, указатели.

— Фейс, куда ведут эти двери?

[ФЕЙС: НАВИГАЦИЯ]

В подземные уровни комплекса: библиотеку, лабораторию, склады, жилые помещения.

— Идём, — сказал Михаил.

Он открыл первую скрытую дверь и оказался на лестнице, уходящей глубоко вниз. Стены здесь были не из камня, а из того же металла, что и обломки на поле боя. Пол был покрыт плиткой, которая слабо светилась в темноте.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ МАТЕРИАЛА]

Металл: Неизвестен, обладает свойством накапливать и отдавать Пустоту. Плитка: Аккумулирует энергию Пустоты и выделяет её в виде света. Технология, неизвестная на Земле.

— Как всё здесь устроено… продуманно, — заметил Михаил.

Он спустился на несколько пролетов и оказался в большом, круглом зале. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами. Странные свитки из деревянных дощечек, фолианты, из странной материи, похожей на карбоновое волокно, металлические пластины с выгравированными текстами. Воздух был сухим, но не пыльным — система кондиционирования (или её аналог) продолжала работать спустя тысячелетия.

— Библиотека! — воскликнул Михаил.

[ФЕЙС: ОБНАРУЖЕНЫ НОСИТЕЛИ ИНФОРМАЦИИ]

Книги: 245 единиц. Свитки: 120 единиц. Металлические пластины: 80 единиц. Язык: Иероглифический, с элементами алфавитного письма. Некоторые символы совпадают с рунами.

— Скопировать всё, — скомандовал Михаил.

[ФЕЙС: СКАНИРОВАНИЕ]

Начато сканирование. Ориентировочное время: 4 часа.

— А я пока осмотрюсь, — сказал он.

Он прошёл в соседнюю комнату. Там была лаборатория — столы, заставленные колбами и ретортами, шкафы с реактивами, странные устройства, напоминающие маготехнические конструкции. Но главное — большой сферический резонатор, окружённый катушками из неизвестного металла, в центре которого парил небольшой кристалл.

— Фейс, что это?

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ЛАБОРАТОРНОГО ОБОРУДОВАНИЯ]

Резонатор: Устройство для получения когерентного излучения Пустоты. Принцип действия: Создание стоячей волны в замкнутом объёме, приводящее к квантовой конденсации Пустоты. Состояние: Неактивен, но потенциально работоспособен.

— Конденсатор Бозе — Эйнштейна для Пустоты, — понял Михаил. — Технологии, о которых на Земле даже не мечтали.

[ФЕЙС: ОСОБЫЙ СЛУЧАЙ]

Достижение конденсации при комнатной температуре, вероятно, стало возможным благодаря кристаллам — тем самым, которые носитель использовал для тренировок.

— Значит, кристаллы — не просто топливо, а своего рода катализаторы, — Михаил покачал головой. — Или даже квантовые процессоры.

Он осмотрел лабораторию дальше. Нашёл установки для левитации, устройства для плавки металлов с помощью направленного излучения Пустоты, и даже нечто, напоминающее 3D-принтер — только вместо пластика он, судя по всему, «печатал» артефакты прямо из сгустков Пустоты.

— Если бы мы могли это воспроизвести… — мечтательно произнёс он.

[ФЕЙС: ТРЕБУЕТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ИЗУЧЕНИЕ]

— Понимаю, — вздохнул Михаил. — Но хотя бы скопировать принципы работы.

Он вернулся в библиотеку. Фейс закончил сканирование.

[ФЕЙС: СКАНИРОВАНИЕ ЗАВЕРШЕНО]

Данные сохранены в базе. Для полного перевода потребуется время.

— Работай, — сказал Михаил. — А я пока осмотрю склады.

Склады находились на следующем уровне. Огромные помещения, заставленные стеллажами, ящиками, контейнерами. Здесь были кристаллы — тысячи кристаллов, разных размеров, цветов, концентрации. Были артефакты — сотни артефактов, назначение которых предстояло выяснить. Были материалы — неизвестные металлы, сплавы, композиты, в том числе те, что Михаил находил на поле боя.

— Фейс, это же… это целое состояние! — он присвистнул.

[ФЕЙС: ОЦЕНКА ОБЪЕМА РЕСУРСОВ]

Кристаллы: Более 10 000 единиц различной концентрации. Артефакты: Около 500 единиц. Материалы: Несколько тысяч тонн. Пространственный карман носителя могут вместить около 20% от общего объема.

— Тогда будем выбирать самое ценное, — решил Михаил. — А остальное оставим на потом, когда организуем базу.

Он начал отбор. Крупные кристаллы высокой концентрации, артефакты с неизвестными свойствами, образцы материалов для анализа. Всё это отправлялось в карманы.

[ФЕЙС: ЗАПОЛНЕНИЕ КАРМАНОВ]

Кольцо носителя: заполнено на 80%. Свободно около 1000 кубометров.

— Маловато, — заметил Михаил. — Надо будет где то раздобыть дополнительные контейнеры.

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ МЕСТНЫЕ СКЛАДЫ]

Оборудовать хранилище прямо здесь, в крепости.

— А как же сохранность?

[ФЕЙС: ЗАЩИТНЫЕ РУНЫ НА СТЕНАХ]

Они неактивны, но могут быть перезаряжены с помощью кристаллов.

— Это мы уже умеем, — усмехнулся Михаил. — Значит, будем осваиваться.

Прошло несколько дней. Фейс перевёл значительную часть материалов, и Михаил начал понимать, что скрывалось за технологиями секты Ищущих.

[ФЕЙС: ЛЕКЦИЯ ПО КВАНТОВОЙ КОСМОЛОГИИ И СТАДИЯМ РАЗВИТИЯ]

Основные выводы:

1. Малый мир — это не просто «карманное» пространство, а лаборатория, созданная для исследования квантовой природы Пустоты и достижения высших уровней могущества.

2. Стадии развития, описанные в текстах, отличаются от принятых в Империи. Они более детальны и охватывают гораздо более широкий диапазон сил.

— Какие стадии? — спросил Михаил.

[ФЕЙС: ИЕРАРХИЯ РАЗВИТИЯ ПО ТЕКСТАМ СЕКТЫ]

1. Человеческое Основание (соответствует уровням от постигающего до Трибуна духа в классификации Империи) — это только первый шаг.

2. Трансформация Основания — переход на качественно новый уровень.

3. Разрушение Опор — ломка старых ограничений.

4. Море Обломков — этап накопления силы в хаосе.

5. Растворение обломков Основания — интеграция силы в новую структуру.

6. Кристаллизация Основы Дворца — здесь практик способен своей волей тушить звезды и уничтожать планеты.

7. Построение Дворца (9 этапов) — создание внутреннего мира-дворца, источника силы.

8. Основа Пути — понимание своей уникальной дороги.

9. Понимание Пути — полное осознание и принятие.

10. Освобождение — возвышение в мир второго порядка, где стадии развития неизвестны.

Михаил слушал, и в его голове что-то щелкнуло. Он вспомнил. Вспомнил те самые «китайские романы», которые читал в прошлой жизни. Боевые искусства, культивация, этапы развития — всё это было до боли знакомо.

— Фейс, — медленно произнес он, — это же… это же типичная система рангов из cultivation-романов. Только с другими названиями. И если Трибун духа — это всего лишь второе основание? Первый шаг на пути к могуществу, о котором я даже не догадывался?

[ФЕЙС: ПОДТВЕРЖДАЮ]

Согласно текстам секты, Человеческое Основание (Трибун духа) — это лишь фундамент. Настоящая сила начинается с Трансформации Основания. А на уровне Кристаллизации Основы Дворца практик способен уничтожать звезды.

— То есть, всё, чего я достиг — это только начало пути? — Михаил усмехнулся. — Я бился, тренировался, рисковал жизнью, чтобы стать пешкой в чужой игре, а оказывается, я даже не научился ходить.

[ФЕЙС: ФИЛОСОФСКОЕ ЗАМЕЧАНИЕ]

Путь в тысячу ли начинается с первого шага. Вы сделали этот шаг. Остальное — дело времени.

— Времени, которого у меня может и не быть, — заметил Михаил. — Если эти монстры, которые тушат звезды, существуют, то мы, земляне — просто муравьи.

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

Однако нет никаких доказательств, что подобные существа заинтересованы в Земле или Малом мире.

— Надеюсь, — вздохнул он. — А что насчет ресурсов? В текстах упоминается, что для роста нужны особые материалы.

[ФЕЙС: ДА]

Кристаллы, найденные здесь, являются одним из таких ресурсов. Но для более высоких стадий требуются иные — концентраты Пустоты, артефакты, знания.

— Значит, нам нужно всё это изучать, — решил Михаил. — И сделать следующий шаг.

Он достал портальный камень — тот, что был зажат в руке скелета, и активировал его.

[ФЕЙС: ОБНАРУЖЕНЫ АКТИВНЫЕ ТОЧКИ]

Одна из точек имеет координаты, совпадающие с Лощиной, где находилось поместье магистра Соловьева в Красноярской губернии.

— Лощина? — Михаил нахмурился. — Та самая, где я был… Значит, портал ведет туда.

[ФЕЙС: ПОДТВЕРЖДАЮ]

Вероятно, глава секты использовал эту точку для выхода на Землю.

— Забавно, — Михаил покачал головой. — А я и не знал, что там, в Лощине, скрыт портал в другой мир.

Он мысленно активировал точку «Лощина». Фиолетовая вспышка — и он оказался на краю оврага, в холодной, сырой ночи. Ветер, запах прелой листвы, далекое болото. Всё те же ощущения, что и в прошлый раз.

— Фейс, сколько времени прошло с момента моего первого входа в Малый мир?

[ФЕЙС: ИЗМЕРЕНИЕ ВРЕМЕНИ]

Субъективное время в Малом мире — 3 месяца 12 дней. Реальное время на Земле — 36 часов 14 минут.

— Три с половиной месяца против полутора суток, — присвистнул Михаил. — Коэффициент дилатации — почти 1:70.

[ФЕЙС: ПОДТВЕРЖДАЮ]

— Значит, я могу здесь жить годами, а на Земле пройдут недели. Удобно, — заметил он. — Но не для тех, кто меня ждет.

[ФЕЙС: ВЫ МОЖЕТЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ]

— Знаю, — Михаил вздохнул. — Но пока — нет. Мне нужно освоить это наследие.

Он активировал портал обратно и оказался в тронном зале.

Прошло еще несколько недель. Михаил с головой ушел в изучение книг, свитков, артефактов. Фейс переводил, систематизировал, выстраивал логические цепочки. Он освоил управление защитными рунами складов, научился активировать резонатор, даже смог воспроизвести несколько простых артефактов.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС В ОСВОЕНИИ НАСЛЕДИЯ]

Изучено материалов: 60% от общего объема. Освоено технологий: 12 (из них 5 — практические). Создано артефактов: 3 (простейшие копии найденных). Уровень понимания квантовой природы Пустоты: повышен до 40%.

— Всего 40%? — недовольно спросил Михаил.

[ФЕЙС: ЭТО ВЫСОКИЙ ПОКАЗАТЕЛЬ]

Для сравнения: средний выпускник Академии понимает Пустоту на 5-7%.

— Ладно, — кивнул он. — Продолжаем.

Он взял следующий свиток и принялся читать.

[ФЕЙС: ПЕРЕВОД]

«О природе Пустоты. Трактат в семи частях. Часть пятая: Кристаллизация Основы Дворца — этап, на котором практик создает внутри себя устойчивую квантовую структуру, способную генерировать энергию из вакуума. Для этого необходимо не только огромное количество ресурсов, но и глубокое понимание квантовой механики».

— То есть, чтобы стать «богом», нужно знать физику, — усмехнулся Михаил.

[ФЕЙС: ЭТО НЕ ПРОТИВОРЕЧИТ ТЕКСТАМ]

— Забавно, — заметил он. — В моем мире ученые тоже пытались создать теорию всего. А здесь они это сделали и использовали для саморазвития.

[ФЕЙС: РАЗНЫЕ ПУТИ К ОДНОЙ ЦЕЛИ]

Он отложил свиток и потянулся.

— Фейс, сколько прошло времени?

[ФЕЙС: СУБЪЕКТИВНО — 2 МЕСЯЦА]

Носитель находится в Малом мире 2 месяца (не считая времени на сон и отдых).

— А на Земле?

[ФЕЙС: 12 ЧАСОВ]

— Всего двенадцать часов? — удивился Михаил. — Значит, я могу провести здесь полгода, а на Земле пройдет полтора суток.

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

— Это меняет правила игры, — задумчиво произнес он. — Я могу расти, не отставая от земных событий.

[ФЕЙС: ДА]

— Тогда не будем терять время, — Михаил взял следующий свиток.

Он сидел на балконе тронного зала, глядя в фиолетовое марево. Вдалеке мерцали огни — кристаллы на других островках. Мир был красив, пусть и мрачен. Михаил чувствовал, как Пустота проникает в него, обновляет, наполняет силой. Но вместе с силой приходило и осознание — он всего лишь в начале пути. Перед ним были стадии, о которых он раньше не догадывался.

— Фейс, — спросил он, — а как долго я смогу здесь оставаться? Если захочу пройти все эти этапы? До Освобождения?

[ФЕЙС: ОЦЕНКА]

Исходя из имеющихся данных, для достижения уровня Кристаллизации Основы Дворца потребуется не менее 100 лет (субъективных). Для Освобождения — возможно, тысячелетия.

— Тысячелетия, — повторил Михаил. — Это долго.

[ФЕЙС: ДЛЯ ТРИБУНА ДУХА ВОЗРАСТ НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ]

— А для человека — имеет, — усмехнулся он. — Но я уже не совсем человек.

[ФЕЙС: ВЕРНО]

Он замолчал, глядя вдаль.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Будем работать. Шаг за шагом. Этап за этапом. Кристалл за кристаллом.

[ФЕЙС: ПОДДЕРЖИВАЮ]

Михаил вернулся в зал, достал из кармана очередную книгу и принялся читать.

— Фейс, запиши: план на ближайшее время — изучить все материалы, освоить технологии, наладить производство артефактов. А затем — попробовать прорваться на следующую стадию.

[ФЕЙС: ПЛАН ЗАФИКСИРОВАН]

— И, — добавил он, — не забывать про Лощину. Раз в неделю (земную) буду выходить, проверять, не случилось ли чего.

[ПРИНЯТО]ФЕЙС:

Он углубился в чтение, и фиолетовый свет Малого мира продолжал свой вечный танец вокруг него, освещая путь в неизведанное.

Прошло еще несколько недель. Михаил систематизировал знания, освоил новые техники, пополнил запасы ресурсов. Он чувствовал, как его Пустота становится плотнее, каналы — шире, контроль — тоньше. Но вместе с этим приходило и понимание, что достигнутое — лишь малая часть того, что предстоит.

[ФЕЙС: ТЕКУЩИЙ СТАТУС НОСИТЕЛЯ]

Сила души: 253.1 – 267.2 (Трибун духа II ступени).

Контроль Пустоты: 256.4. – 269.4

Управление: 254.9. – 268.1

Пропускная способность: 264.8%. – 272.7%

Физические характеристики: приблизились к 260.

— Всё ещё Человеческое Основание, — заметил Михаил.

[ФЕЙС: ДА]

Для перехода к Трансформации Основания требуется не только накопление силы, но и качественное изменение структуры каналов.

— Как этого достичь?

[ФЕЙС: В ТЕКСТАХ УПОМИНАЕТСЯ «РИТУАЛ ПЕРВОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ»]

Для его проведения необходимы: 1000 крупных кристаллов, 10 артефактов-резонаторов, а также место с высокой концентрацией Пустоты.

— У нас всё это есть, — сказал Михаил. — Значит, можно попробовать.

[ФЕЙС: РИСК — 25%]

— Четверть, — усмехнулся он. — Приемлемо. Но не сейчас. Сначала нужно закончить с изучением наследия.

[ФЕЙС: ПРИНЯТО]

Он встал, подошел к окну. Фиолетовое марево колыхалось, как живое.

— Фейс, — спросил он, — как думаешь, а те, кто создал этот мир, достигли Освобождения? Ушли в мир второго порядка?

[ФЕЙС: НЕТ ДАННЫХ]

Их судьба неизвестна. Возможно, они погибли при фазовом переходе. Возможно, ушли. Возможно, всё ещё здесь, в других осколках, спрятанных от посторонних глаз.

— Интересная мысль, — заметил Михаил. — Встретить одного из них… интересно было бы поговорить.

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

— Ладно, — он вернулся к книгам. — Работаем.

Он сидел за столом в библиотеке, разбирая очередную партию свитков. Фейс переводил, он слушал, иногда задавая вопросы.

[ФЕЙС: ПЕРЕВОД]

«…и тогда практик, достигший Освобождения, покидает сферу смертных и возносится в мир второго порядка, где законы квантовой реальности иные. Что ждёт его там — неизвестно. Но те, кто вернулся (а такие были), рассказывали о невероятных чудесах и опасностях».

— Кто-то возвращался? — удивился Михаил.

[ФЕЙС: ТЕКСТЫ УПОМИНАЮТ НЕСКОЛЬКО СЛУЧАЕВ]

Но они не вдаются в подробности.

— Значит, даже Освобождение — не конец, — вздохнул он. — Бесконечный путь.

[ФЕЙС: ВСЕЛЕННАЯ БЕСКОНЕЧНА]

И путь познания тоже бесконечен.

— Философ, — усмехнулся Михаил.

Он отложил свиток и потянулся.

— Фейс, сколько нам ещё осталось?

[ФЕЙС: НЕИЗВЕСТНО]

Но учитывая темпы работы носителя, можно оценить, что полное освоение наследия займёт около года (субъективного).

— Год, — повторил Михаил. — А на Земле пройдёт меньше недели.

[ФЕЙС: ДА]

— Тогда — вперёд, — сказал он, беря следующую книгу.

Фиолетовый свет Малого мира окутывал его, наполняя силой, знанием и… спокойствием. Он был готов к долгому пути.

Глава 19. Прорыв и возвращение.

Восемь месяцев. Восемь месяцев субъективного времени, проведённых в тишине Малого мира, среди руин древней цивилизации, под фиолетовым светом пульсирующей Пустоты. Михаил привык к этому свету, к этому псевдовоздуху, к этой тишине. Он стал частью этого мира — или, может быть, этот мир стал частью его. Но он не позволял себе расслабляться. Каждый день был расписан по минутам: утренняя медитация, работа с кристаллами, изучение материалов, физические тренировки, отработка техник, вечерняя медитация. И так — день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем.

Библиотека, в которой он проводил большую часть времени, была огромным круглым залом с высоким куполообразным потолком, уходящим в темноту. Стены были сложены из того же неизвестного металла, что и обломки на поле боя, с вкраплениями светящихся рун, которые тускло мерцали в такт его дыханию. Пол был выложен плиткой из тёмного камня, отполированного до зеркального блеска тысячами ног, ступавших здесь много веков назад. Вдоль стен тянулись стеллажи из того же металла, покрытые тончайшей резьбой, изображавшей сцены из жизни древней цивилизации: битвы, ритуалы, принесение даров. На стеллажах в идеальном порядке стояли книги, свитки, металлические пластины.

Книги были переплетены в материал, напоминающий кожу, но более прочный, почти не поддающийся старению. Некоторые из них были украшены золотым тиснением, другие — серебряными рунами, третьи — инкрустированы мелкими кристаллами. Свитки были сделаны из деревянных дощечек, соединённых шнурами из неизвестного волокна; на дощечках были вырезаны иероглифы, заполненные светящейся краской. Металлические пластины были самыми загадочными — они были тонкими, гибкими, почти невесомыми, но при этом не поддавались ни изгибу, ни царапинам. На них были выгравированы тексты, которые можно было читать только при определённом угле падения света.

Михаил сидел за столом из тёмного дерева, покрытым сетью мелких царапин, оставленных многочисленными исследователями на протяжении веков. Его одежда — простая, тёмная, сшитая из плотной ткани, не стесняющая движений — была покрыта пылью, которую он даже не пытался счищать. За восемь месяцев он привык к этой пыли, к этому запаху, к этой тишине. На столе лежала стопка свитков, которые он изучал последние несколько дней.

В углу библиотеки, на отдельном постаменте, стоял артефакт, который Фейс идентифицировал как «квантовый ускоритель мысли» — устройство, позволяющее ускорять обработку информации при медитации. Михаил использовал его для углубления понимания сложных текстов. Сейчас он был неактивен, но его форма — изящная спираль из светящегося металла — напоминала о высоких технологиях создателей Малого мира.

— Фейс, — мысленно произнёс Михаил, откладывая очередной свиток, — как успехи с теми, что мы не могли расшифровать?

[ФЕЙС: ОТЧЁТ ПО РАСШИФРОВКЕ СЛОЖНЫХ СВИТКОВ]

Статус: Расшифровка завершена. Метод: Использован молекулярный анализ структуры носителя с последующей квантовой декомпозицией рунных слоёв. Результат: Идентифицированы четыре техники уровня «Сапфир» (выше 80 пунктов по шкале Фейса). Содержание:

1. «Поступь Титана» — техника ближнего боя, позволяющая создавать пространственные клоны для атаки и уклонения. Уровень сложности: 86.3.

2. «Меч Искажений» — техника меча, создающая область искажения реальности, режущую любую защиту. Уровень сложности: 84.7.

3. «Конденсация Пустотной Среды» — техника развития, ускоряющая рост каналов и силы души. Уровень сложности: 82.1.

4. «Трактат Пути Жизни» — техника целителей, по сложности превышающая три предыдущие вместе взятые. Уровень сложности: 91.4.

— Сапфир, — Михаил откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. — Это выше алмаза? И выше топаза?

[ФЕЙС: ШКАЛА РАНГОВ ТЕХНИК]

Шкала Фейса: железо (1-10), сталь (11-20), бронза (21-30), серебро (31-40), золото (41-50), алмаз (51-60), топаз (61-70), рубин (71-80), сапфир (81-90), изумруд (91-100). Выше — неизвестно. Техники уровня сапфир требуют для освоения не только физической и магической подготовки, но и глубокого понимания квантовой природы Пустоты. Секта Ищущих считала, что только достигнув этого уровня, практик может считаться «зрелым» и способным к самостоятельному поиску Пути.

— А «Поступь Титана» — это что за техника? Не аналог «Шага сквозь Пустоту»?

[ФЕЙС: ОПИСАНИЕ ТЕХНИКИ «ПОСТУПЬ ТИТАНА»]

«Поступь Титана» — техника ближнего боя, не имеющая ничего общего с пространственным перемещением. Принцип действия: за счёт сверхбыстрого движения в трёхмерном объёме (до кубокилометра) практик создаёт пространственные клоны — послеобразы, которые могут атаковать и уклоняться. При полном освоении (уровень сапфир) количество клонов достигает 16. Клоны не являются иллюзиями — они представляют собой реальные отпечатки Пустоты, способные наносить урон. В текстах секты упоминается, что мастера «Поступи Титана» могли одновременно сражаться с несколькими противниками, создавая впечатление, что их десятки.

— То есть, я могу быть в шестнадцати местах одновременно?

[ФЕЙС: НЕ ОДНОВРЕМЕННО]

Клоны возникают последовательно, с интервалом в доли секунды, создавая эффект присутствия в нескольких точках. Противнику трудно определить, где истинное тело. При высоком уровне техники клоны могут наносить реальный урон, хотя и меньший, чем основное тело.

— Понятно, — Михаил потёр переносицу. — А «Меч Искажений»?

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ТЕХНИКИ «МЕЧ ИСКАЖЕНИЙ»]

Техника позволяет создать вокруг клинка область пространства, где законы физики нарушаются (изменяется метрика пространства-времени, что приводит к разрыву связей между атомами). Любая защита, включая магические щиты высоких уровней, становится бесполезной. Энергозатраты: 5-10% от резерва носителя в зависимости от длительности применения. В текстах секты указывается, что эта техника была создана для противодействия магам, использующим сверхпрочные барьеры. Её создатель, мастер Лян Шань, якобы мог одним ударом разрушать защиту целых крепостей.

— А что насчёт «Конденсации Пустотной Среды»?

[ФЕЙС: ДЕТАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ТЕХНИКИ]

«Конденсация Пустотной Среды» — базовая техника развития, используемая членами секты Ищущих для ускоренного роста. Принцип действия: структурирование Пустоты внутри каналов носителя в особые кластеры, напоминающие конденсат Бозе-Эйнштейна, что позволяет ускорить циркуляцию энергии в 10-100 раз. Эффективность — до 1000% по сравнению с обычными тренировками. В текстах упоминается, что эту технику могли использовать даже ученики, не достигшие уровня мастера, но только под присмотром наставника.

— Это то, что мне нужно, — Михаил потянулся, разминая затекшие плечи. — А «Трактат Пути Жизни»?

[ФЕЙС: ТЕХНИКА ЦЕЛИТЕЛЕЙ]

«Трактат Пути Жизни» описывает, как использовать Пустоту для восстановления не только физических тел, но и повреждённых каналов, и даже души. По сложности превышает три предыдущих вместе взятых. В текстах упоминается, что эта техника была доступна только высшим жрецам секты, и её изучение требовало не только силы, но и особого склада ума — способности к эмпатии и глубокому пониманию чужой природы. Без этого практик рисковал навредить не только пациенту, но и себе.

— Насте пригодится, — решил Михаил. — И близняшкам.

— Фейс, — спросил он, — а почему расшифровка заняла так много времени? Восемь месяцев — это почти год.

[ФЕЙС: ПРИЧИНЫ ЗАТРУДНЕНИЙ]

Свитки написаны послойно, и для простого чтения они были неразборчивы. Каждый слой содержал не только информацию, но и философские рассуждения, которые занимали до 90% объёма. Пришлось отделять зёрна от плевел, используя метод квантовой декомпозиции. Кроме того, некоторые слои были зашифрованы с использованием ключей, основанных на индивидуальных характеристиках читателя. Без доступа к этим данным расшифровка была бы невозможна. Фейсу пришлось создать эмуляцию этих характеристик, что заняло дополнительное время.

— Ладно, — Михаил отложил свиток в сторону. — Что с «Трактатом Пути Жизни»? Его я хочу отдать Насте и близняшкам. Им нужен понятный текст, без этой философии.

[ФЕЙС: ПИСЬМЕННЫЙ НОСИТЕЛЬ СОЗДАН]

Фейс создал копию «Трактата», очищенную от философских размышлений. В ней остались только чёткие пункты и схемы. Объём текста сокращён с 12000 страниц до 450. Для удобства чтения текст разбит на главы, каждая из которых сопровождается иллюстрациями, сгенерированными на основе описаний из оригинальных свитков.

— Отлично, — Михаил убрал свиток в пространственный карман. — А остальные техники? Ты их тоже перевёл в понятный вид?

[ФЕЙС: ДА]

«Поступь Титана», «Меч Искажений» и «Конденсация Пустотной Среды» также переведены в практические руководства. Объём каждого руководства — не более 300 страниц. В них сохранены только практические аспекты: схемы движения, энергозатраты, рекомендации по тренировкам. Также созданы базы данных, можно напрямую загрузить в мозг. Предупреждение: Высокий расход Пустоты.

— Тогда начнём с «Конденсации», — решил Михаил, поднимаясь со стула и направляясь к свободному месту в центре библиотеки. – загружай техники как присяду.

Пол в центре библиотеки был выложен особым узором — кругом, разделённым на двенадцать сегментов, каждый из которых был покрыт рунами. Фейс определил, что это место использовалось для медитаций высшими членами секты. Руны усиливали концентрацию Пустоты, создавая идеальные условия для практики.

Михаил сел в позу лотоса в центре круга, скрестив ноги и положив руки на колени ладонями вверх. Пол был холодным, но руны под ним начали слабо светиться, согревая его. Фиолетовый свет Малого мира проникал сквозь высокие окна, отбрасывая причудливые тени на стены. Он закрыл глаза и начал циркуляцию Пустоты по схеме, указанной в технике.

Сначала ничего не происходило — только привычное течение энергии по каналам, такое же, как и тысячи раз до этого. Но потом… потом он почувствовал, как Пустота внутри стала плотнее, тяжелее, словно превращалась из газа в жидкость. Каналы начали расширяться, и это расширение было не болезненным, а скорее… естественным, как будто так и должно было быть. Руны под ним засветились ярче, и он почувствовал, как они синхронизируются с его дыханием.

[ФЕЙС: АКТИВАЦИЯ ТЕХНИКИ «КОНДЕНСАЦИЯ ПУСТОТНОЙ СРЕДЫ»]

Начало циркуляции. Зафиксировано изменение структуры Пустоты в каналах носителя. Концентрация растёт. Текущий коэффициент уплотнения: 1.2. Руны усиливают эффект на 15%.

Михаил не отвечал. Он был полностью погружён в процесс. Энергия текла по новым, непривычным путям, раскрывая те каналы, о существовании которых он даже не подозревал. Казалось, что внутри него открывается бесконечное пространство — такое же, как Малый мир, но только его собственное. Он чувствовал, как каждый вдох, каждый выдох синхронизируется с пульсацией Пустоты. Где-то на периферии сознания мелькнул образ — фрагмент воспоминания о том, как он впервые учился чувствовать Пустоту в Долгоруковке, как Игнатий терпеливо объяснял ему основы. Теперь это казалось детской игрой.

[ФЕЙС: ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ОТЧЁТ]

Сила души: 267.2 → 275.4 (+8.2). Контроль Пустоты: 269.4 → 277.1 (+7.7). Управление силой души: 268.1 → 275.9 (+7.8). Пропускная способность: 272.7% → 281.3% (+8.6%).

— Так быстро? — Михаил открыл глаза на мгновение, но тут же закрыл их, возвращаясь в состояние концентрации.

[ФЕЙС: ПОЯСНЕНИЕ]

Техника «Конденсация» ускоряет рост в десятки раз за счёт структурирования Пустоты. Без неё носитель тратил бы на аналогичный прирост около 6-7 месяцев. Текущая эффективность: 97.3% от теоретического максимума. Руны на полу увеличивают эффективность дополнительно на 15%.

[ФЕЙС: ПРОДОЛЖЕНИЕ ОТЧЁТА]

Сила души: 275.4 → 283.7 (+8.3). Контроль Пустоты: 277.1 → 284.9 (+7.8). Управление: 275.9 → 283.6 (+7.7). Пропускная способность: 281.3% → 289.7% (+8.4%). Коэффициент уплотнения: 1.5.

Михаил не отвечал. Он чувствовал, как его каналы расширяются, как Пустота внутри становится плотнее, тяжелее. Это было похоже на то, как если бы кто-то накачивал его энергией изнутри, но без боли, без напряжения. Только спокойное, размеренное течение. В его памяти всплыл ещё один образ — Настя, сидящая на крыльце дома Яковлевых, с книгой по анатомии в руках. Тогда она училась понимать строение человеческого тела. Теперь он учился понимать строение самой реальности.

[ФЕЙС: ДАЛЬНЕЙШИЙ ПРОГРЕСС]

Сила души: 283.7 → 291.3 (+7.6). Контроль Пустоты: 284.9 → 292.2 (+7.3). Управление: 283.6 → 290.8 (+7.2). Пропускная способность: 289.7% → 297.4% (+7.7%). Коэффициент уплотнения: 1.8.

«Интересно, — подумал Михаил, — куда девается энергия, которая не уходит в рост характеристик? Она что, рассеивается? Или накапливается где-то в резерве?»

[ФЕЙС: ОТВЕТ]

Избыток энергии накапливается в квантовом резерве носителя — области, которая не фиксируется стандартными методами измерения. При достижении критического уровня этот резерв может быть использован для прорыва на следующую стадию развития. Согласно текстам секты, этот резерв также можно использовать для подзарядки артефактов или усиления техник в критический момент.

[ФЕЙС: ЗАВЕРШЕНИЕ ЦИРКУЛЯЦИИ]

Сила души: 291.3 → 298.6 (+7.3). Контроль Пустоты: 292.2 → 298.9 (+6.7). Управление: 290.8 → 297.5 (+6.7). Пропускная способность: 297.4% → 304.8% (+7.4%). Коэффициент уплотнения: 2.1.

— За час? — Михаил открыл глаза. В них не было удивления — только холодный, спокойный анализ. — Я тренировался месяцами, чтобы поднять силу души на десяток пунктов. А тут — час, и я почти на пике.

[ФЕЙС: ФИНАЛЬНЫЙ ЭТАП]

Сила души: 298.6 → 299.9 (предел). Контроль Пустоты: 298.9 → 299.9 (предел). Управление: 297.5 → 299.9 (предел). Пропускная способность: 304.8% → 309.7% (предел). Достигнут потолок «Человеческого Основания».

[ФЕЙС: ИТОГ]

Длительность циркуляции: 56 минут 38 секунд. Прирост силы души: 32.7 пункта. Прирост контроля: 30.5 пункта. Прирост управления: 31.8 пункта. Прирост пропускной способности: 36.9%. Эффективность техники: 98.6% от теоретического максимума.

— Час, — Михаил поднялся, разминая затекшие ноги. — Всего час.

[ФЕЙС: РАЗНИЦА В ТЕХНОЛОГИЯХ]

Техники секты Ищущих на порядки эффективнее того, что доступно в Академии. Усреднённый выпускник Академии тратит 15-20 лет на достижение уровня, который меньше на ранг, чем носитель прошёл за час.

— А физика? — спросил он, проводя рукой по лицу, вытирая выступивший пот.

[ФЕЙС: ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ]

Сила: 260.3 → 270.8 (+10.5). Ловкость: 262.1 → 271.5 (+9.4). Выносливость: 259.7 → 269.4 (+9.7). Восстановление: 258.9 → 268.2 (+9.3). Физические характеристики отстают от магических. Причина: техника «Конденсация» воздействует преимущественно на каналы и душу, а не на тело.

— Значит, нужно тренировать «Поступь Титана» и «Меч Искажений», — Михаил подошёл к стене, прислонился к ней спиной. — Они подтянут тело.

[ФЕЙС: ПОДТВЕРЖДАЮ]

«Поступь Титана» и «Меч Искажений» требуют для использования высокой физической подготовки. При их освоении физические характеристики будут расти пропорционально прогрессу в техниках. Так как техники изначально являются «Сапфирового» уровня, то их освоение до 80 будет идти в ногу с пониманием самой техники пользователем.

В следующие несколько дней Михаил посвятил себя изучению «Поступи Титана». Он выходил на балкон тронного зала — широкую площадку, когда-то ограждённую балюстрадой, от которой остались лишь отдельные фрагменты, — и оттуда делал первые шаги. Фиолетовое марево простиралось перед ним, насколько хватало глаз. Вдалеке виднелись другие островки — одни близкие, другие едва различимые.

[ФЕЙС: НАЧАЛО ОСВОЕНИЯ ТЕХНИКИ «ПОСТУПЬ ТИТАНА»]

Уровень 1.0. Принцип: сверхбыстрое движение в ограниченном объёме с созданием пространственных клонов-послеобразов. Максимальный объём для начального уровня: 100x100x100 метров.

Первые попытки были неудачными. Михаил двигался быстро, но клоны не появлялись. Вместо этого он просто перемещался из точки в точку, оставляя за собой фиолетовый след, но без остаточных образов.

— Фейс, почему не получается?

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ОШИБОК]

Носитель недостаточно быстро перемещается. Техника требует скорости, близкой к пределу возможностей Трибуна духа. Рекомендуется использовать «Пустотный поток» для ускорения и одновременно фиксировать траекторию каждого движения в квантовой памяти.

Михаил активировал «Пустотный поток» и попробовал снова. Теперь его движения стали быстрее, и после каждого перемещения в воздухе оставался фиолетовый след — бледный, едва заметный, но это уже был прогресс.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС]

Уровень 3.2. Создан первый клон (нестабильный, держится 0.3 секунды).

— Маловато, — заметил Михаил, вытирая пот. — 0.3 секунды — это ничто.

[ФЕЙС: ДЛЯ НАЧАЛА ЭТО НОРМАЛЬНЫЙ ПОКАЗАТЕЛЬ]

С ростом уровня техники время удержания клонов увеличится. При уровне 50 клоны будут держаться до 2 секунд. При уровне 80 — до 5 секунд. При полном освоении (уровень 100) — до 10 секунд.

Он тренировался каждый день по нескольку часов. Утром — «Конденсация», днём — «Поступь Титана», вечером — «Меч Искажений». Иногда он возвращался к кристаллам, чтобы пополнить резервы, но их было так много, что он почти не замечал расхода. В перерывах между тренировками он сидел на балконе, глядя в фиолетовое марево, и вспоминал прошлое.

Воспоминание: Пермь, год назад

Они сидели на скамейке в саду у Яковлевых. Настя читала ему вслух отрывок из книги по анатомии — она готовилась к очередному экзамену в госпитале. Солнце садилось, окрашивая её рыжие волосы в золотой цвет. Она была в простом ситцевом платье светло-зелёного цвета, с кружевным воротничком, и её зеленые глаза блестели в лучах заката. Михаил слушал вполуха, но запоминал каждое слово.

— Знаешь, Миша, — сказала она, закрывая книгу, — человеческое тело — это удивительный механизм. Но когда я лечу, я чувствую не механизм, а… душу. Как будто Пустота внутри меня знает, где что болит.

— Ты целитель, — ответил он. — Это твой дар.

— А подарил мне этот дар - ты, — она улыбнулась. — Как будто так и должно было быть…

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС В ОСВОЕНИИ ТЕХНИК (2 НЕДЕЛИ)]

«Поступь Титана»: уровень 8.4. Клоны: 2, держатся 0.8 секунды. «Меч Искажений»: уровень 7.1. Физические характеристики: сила 270.8 → 282.3, ловкость 271.5 → 284.1.

«Меч Искажений» оказался сложнее. Михаил взял обычный палаш из пространственного кармана — один из тех, что он нашёл в складах крепости. Клинок был из неизвестного металла, тёмного, почти чёрного, с едва заметными рунами на лезвии. В отличие от земных мечей, этот был легче и лучше сбалансирован.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ КЛИНКА]

Материал: неизвестен, предположительно — сплав на основе металлов, не встречающихся в земной коре. Руны на лезвии: усиливают проводимость Пустоты на 30%. Клинок может служить фокусом для техники «Меч Искажений». После освоения техники выше 50, ее можно совместить с техникой «Клинок Пустоты».

Михаил взял палаш в правую руку, взвесил. Он был тяжелее, чем его обычный клинок, но баланс был идеальным. Он поднял клинок, и руны на лезвии слабо засветились, отзываясь на его Пустоту.

— Фейс, активируй учебную схему.

[ФЕЙС: УЧЕБНАЯ СХЕМА «МЕЧ ИСКАЖЕНИЙ»]

Уровень 1.0. Принцип: создание области искажения пространства вокруг клинка. Эта область разрывает связи между атомами, делая любую защиту бесполезной. Требует непрерывной подачи Пустоты.

Михаил поднял палаш, закрыл глаза. Пустота потекла по руке, вливаясь в клинок. Руны на лезвии засветились ярче, и он почувствовал, как клинок стал… другим. Более острым, более опасным. Он сделал выпад — клинок прошёл сквозь каменную колонну, не встретив сопротивления. Колонна осталась целой, но на её поверхности появилась тонкая, едва заметная трещина.

[ФЕЙС: РЕЗУЛЬТАТ]

Искажение пространства создано. Клинок прошёл сквозь материю, не повреждая её. Для нанесения урона необходимо, чтобы искажение было направлено на объект, а не в пустоту.

— Понял, — кивнул Михаил.

Он попробовал снова, на этот раз целясь в каменный блок, который служил тренировочной мишенью. Клинок вошёл в камень, как в масло, и блок распался на две идеально ровные половинки.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС]

Уровень 4.1. Глубина искажения: 10 см. Энергозатраты: 9% резерва.

— Много, — заметил Михаил.

[ФЕЙС: С РОСТОМ УРОВНЯ ЭНЕРГОЗАТРАТЫ СНИЗЯТСЯ]

На уровне 50 «Меча Искажений» энергозатраты составят около 2% резерва. На уровне 80 — менее 1%. При полном освоении (уровень 100) техника может поддерживаться пассивно.

Он тренировался каждый день, рубя камни, металлические пластины, даже кристаллы. Клинок оставлял за собой фиолетовый след, и воздух вокруг него начинал мерцать, как марево в жаркий день.

Воспоминание: Китай, пещера старика Сяо.

Близняшки Сяо, тогда ещё совсем маленькие, сидели у него на коленях. Он рассказывал им сказку — про Снежную королеву, которую они любили слушать бесконечно. Сяо Мэй была в красном шёлковом платьице с вышитыми золотыми драконами, а Сяо Линь — в синем, с серебряными журавлями. Их чёрные волосы были заплетены в косы, и они слушали, раскрыв рты.

— А почему она злая? — спросила Сяо Мэй.

— Потому что она не знала, что такое любовь, — ответил он.

— А ты знаешь? — спросила Сяо Линь.

Он не ответил тогда. Но сейчас, вспоминая их лица, он начинал осознавать.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС В ОСВОЕНИИ ТЕХНИК (1 МЕСЯЦ)]

«Поступь Титана»: уровень 15.3. Клоны: 3, держатся 1.2 секунды. «Меч Искажений»: уровень 13.8. Глубина искажения: 25 см. Физические характеристики: сила 282.3 → 291.7, ловкость 284.1 → 293.5.

Через месяц интенсивных тренировок Михаил решил проверить связь с кланом. Он не делал этого с тех пор, как вернулся в Малый мир, но чувство ответственности не позволяло забыть о тех, кто остался на Земле. Он достал портальный камень — тот, что был зажат в руке скелета, — и активировал точку «Лощина».

Фиолетовая вспышка — и он оказался на краю оврага, в холодной, сырой ночи. Ветер, запах прелой листвы, далёкое болото. Всё те же ощущения, что и раньше. Лощина встретила его тишиной и темнотой.

— Фейс, установи связь с кланом Пустоты.

[ФЕЙС: АКТИВАЦИЯ СВЯЗИ]

Обнаружены квантовые корреляции с объектами: «Сяо Мэй», «Сяо Линь», «Анастасия Яковлева». Передача данных…

Не успел Михаил задать следующий вопрос, как его пронзила боль. Не острая, не режущая — тупая, давящая, как если бы кто-то сжал его каналы в кулак. Он скривился, опершись рукой о ствол ближайшего дерева.

— Что это? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ БОЛЕВЫХ ОЩУЩЕНИЙ]

Зафиксированы сигналы боли от членов клана. Их каналы расширяются слишком быстро. Целительская Пустота не справляется с нагрузкой. Причина: носитель, достигнув пика Трибуна духа, передал через связь клана избыток силы. Один процент силы носителя (Трибун духа, пик) соответствует силе магистра I ступени. Давление пика Трибуна вынесло членов клана на уровень пика архимагистров II ступени.

— То есть, это я виноват? — Михаил выпрямился, хотя боль не утихала.

[ФЕЙС: НЕ ВИНОВАТ, НО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЕСТЬ]

Узы клана Пустоты — это квантовая корреляция между каналами членов клана, возникающая при ритуале единения. Когда один из членов резко увеличивает свою силу, эта сила перераспределяется между остальными. Это естественный процесс, но он может быть болезненным, если члены клана не готовы к такому скачку.

— Где они? — спросил Михаил, уже зная ответ.

[ФЕЙС: ОПРЕДЕЛЕНИЕ МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ]

Сяо Мэй и Сяо Линь находятся в Перми, в особняке Яковлевых. Анастасия Яковлева в Академии в вашем особняке.

— Пермь, — Михаил задумался. — Фейс, дистанция до Перми?

[ФЕЙС: 1200 КМ]

Запаса сил носителя достаточно для «Шага сквозь Пустоту». Изображения интерьера особняка есть в памяти у носителя, а так же в резервном хранилище.

Фиолетовая вспышка — и он оказался в коридоре особняка Яковлевых. В доме было тихо, только где-то внизу слышались приглушённые голоса прислуги.

Воспоминание: Пермь, два года назад.

Он только что вернулся из Китая. Настя вбежала в комнату, где он сидел, и бросилась ему на шею. На ней было домашнее платье из мягкой шерсти, а её рыжие волосы были распущены. Она плакала и смеялась одновременно.

— Ты вернулся! — повторяла она.

— Вернулся, — ответил он, обнимая её.

Тогда он ещё не знал, что его ждёт впереди.

Михаил вошёл в комнату, где жили сёстры. Дверь была приоткрыта, и он без стула заглянул внутрь. В комнате было темно, только тусклый свет ночника освещал два силуэта на кровати. Сяо Мэй и Сяо Линь сидели, обняв друг друга. Их лица были бледными, каналы пульсировали фиолетовым светом, а зелёный свет целительниц едва пробивался, не справляясь с нагрузкой.

На обеих были длинные ночные сорочки из тонкого хлопка — у Сяо Мэй белая, с вышитыми голубыми цветами, у Сяо Линь — кремовая, с серебряными нитями. Их волосы, чёрные и блестящие, были распущены и разметались по подушкам. Они выглядели уставшими, но не сломленными.

— Миша… — прошептала Сяо Мэй, увидев его. — Ты пришёл.

— Вы сомневались? — он опустился на колени перед кроватью, внимательно осматривая их состояние. — Терпите. Я помогу.

[ФЕЙС: ДИАГНОСТИКА СОСТОЯНИЯ

Сяо Мэй: сила души 189.9 (пик архимагистра II ступени). Каналы перегружены на 78%. Целительская Пустота — 23% от нормы. Сяо Линь: аналогично.

— Фейс, что делать?

[ФЕЙС: РЕКОМЕНДАЦИЯ]

Использовать имитацию белой дымки — структурированной Пустоты, которую носитель освоил в Малом мире. Она успокоит каналы и стабилизирует состояние. Подача должна быть мягкой, дозированной. Начать следует с Сяо Мэй, затем, не прекращая, перейти к Сяо Линь.

Михаил закрыл глаза, сосредоточился. Пустота внутри потекла по новому руслу, формируя ту самую структуру, которую он так часто видел вокруг орхидей в Малом мире. Белая, молочная дымка вырвалась из его рук и окутала девочек. Он начал с Сяо Мэй, направляя поток в её каналы мягко, постепенно.

— О-о-о, — выдохнула Сяо Линь. — Тепло… приятно…

— Не разговаривайте, — спокойно сказал Михаил, не открывая глаз. — Просто дышите. Пустота сама сделает свою работу.

[ФЕЙС: ВОЗДЕЙСТВИЕ БЕЛОЙ ДЫМКИ]

Проникновение в каналы объектов. Стабилизация расширения. Снижение перегрузки: Сяо Мэй: 78% → 65% → 52% → 38% → 21% → 9% → 0%. Сяо Линь: аналогично. Время воздействия: 15 минут.

— Спать, — приказал Михаил, убирая дымку.

Девочки действительно уснули — спокойно, безмятежно, прижавшись друг к другу. Он укрыл их одеялом, достал из пространственного кармана две книги — копии «Трактата Пути Жизни», очищенные от философии, и положил на тумбочку. Рядом с книгами он оставил две небольшие записки: «Изучите эту технику. Она поможет контролировать рост. Миша».

Михаил вышел из комнаты и спустился в кабинет Павла Ивановича. Купец сидел за столом, разбирая бумаги. На нём был домашний сюртук тёмно-синего цвета, сшитый из дорогого сукна, но без лишних украшений — он предпочитал простоту и удобство. На столе перед ним лежали отчёты с заводов, финансовые ведомости, а также несколько писем на гербовой бумаге.

— Явился, — он поднял голову. — А мы уж думали, ты пропал.

— Пропал было, — Михаил опустился в кресло напротив, положив руки на подлокотники. — Но вернулся. Как девчонки?

— Сейчас лучше, — Павел Иванович отложил перо. — Спасибо. А что с ними случилось?

— Резкий скачок силы. Я виноват, — Михаил коротко объяснил природу связи клана и перераспределение силы. — Но теперь всё под контролем. Я оставил им книги. Как проснутся — пусть изучают. Техника поможет им контролировать рост.

— Хорошо, — купец кивнул, принимая информацию без лишних эмоций. — А Настя?

— С ней я тоже сейчас разберусь.

Михаил вышел из кабинета и сделал шаг — оказался в Академии, в Петербурге. Её комната в особняке была небольшой, но светлой, с высокими окнами, выходящими на университетский сад.

Настя сидела в кресле у окна, сжавшись в комок. На ней было длинное платье из мягкой шерсти тёмно-зелёного цвета, с высоким воротником и длинными рукавами. Её рыжие волосы, обычно блестящие, сейчас тускло висели, закрывая лицо. Каналы пульсировали фиолетовым светом, и она принудительно сжигала силу, чтобы ослабить давление на не готовые к такому потоку каналы. Зелёный свет целительницы мерцал слабо, едва пробиваясь.

— Настя, — тихо позвал Михаил.

Она подняла голову. В её глазах не было слёз — только усталость и облегчение.

— Миша… ты вернулся.

— Вернулся, — он подошёл, присел на корточки рядом с креслом, оказавшись на уровне её лица. — Долго не было. Прости.

— Я знала, что ты придёшь, — ответила она спокойно. — Чувствовала. Но сил больше нет…

— Не надо сжигать силу, — он взял её за руку. — Доверься мне.

Он обнял её, прижал к себе и мощным потоком белой дымки окутал её каналы. Пустота потекла ровно, мягко, успокаивая, залечивая. Настя выдохнула, расслабилась, и её тело перестало дрожать. Он чувствовал, как её каналы, перегруженные процентов на 80, постепенно приходят в норму.

[ФЕЙС: ДИАГНОСТИКА СОСТОЯНИЯ]

Анастасия Яковлева: сила души 189.9 (пик архимагистра II ступени). Каналы перегружены на 82%. Снижение перегрузки: 82% → 54% → 27% → 0%. Каналы стабилизированы. Время воздействия: 20 минут.

— Спи, — сказал Михаил. — Я рядом.

Она закрыла глаза и провалилась в глубокий, спокойный сон. Михаил аккуратно уложил её на кровать, укрыл одеялом — белым, пушистым, с вышитым гербом Академии — и сел рядом на стул.

Воспоминание: Первая встреча

Тогда, на дирижабле, она смотрела на звёзды. Рыжая, веснушчатая, с книжкой в руках. Она не боялась задавать вопросы. Она не боялась его.

— Вы странный, — сказала она.

— А вы как взрослая слушаете, — ответил он.

Она улыбнулась. И в тот момент он понял, что этот мир стал для него чуточку теплее.

Михаил просидел с Настей всю ночь, держа её за руку. Белая дымка пульсировала в такт её дыханию, поддерживая каналы, не давая им снова взбунтоваться. Несколько раз он прерывался, чтобы попить воды и размять затекшие ноги, но возвращался обратно к креслу.

Настя проснулась на рассвете. Увидела Михаила, сидящего рядом, и спокойно сказала:

— Ты всё ещё здесь.

— Я обещал, — ответил он.

— Сколько времени прошло?

— Несколько часов. Я очень соскучился, здесь прошло несколько дней а у меня больше года.

— Больше года? — она приподнялась на локте. — Как это?

— Малый мир, — Михаил коротко описал разницу в течении времени. — Там время течёт быстрее. Я провёл там восемь месяцев, а на Земле прошло меньше двух суток.

— Невероятно, — она покачала головой.

— Теперь у меня есть техника, которая поможет тебе и девчонкам контролировать рост, — он достал из кармана книгу и положил на тумбочку. — «Трактат Пути Жизни». Изучите её. Там всё понятно, без лишней философии.

— Спасибо, — она взяла книгу, бегло пролистала. — Ты останешься?

— Ненадолго, — ответил он. — Мне нужно вернуться в Малый мир. Но я побуду здесь, пока ты не освоишься.

Она кивнула. Он остался с ней на сутки. Настя постепенно приходила в себя, изучала книгу, задавала вопросы. Михаил объяснял ей принципы техники, показывал схемы, отвечал на вопросы.

— Фейс, сколько времени прошло? — спросил Михаил, когда Настя уснула во второй раз.

[ФЕЙС: 26 ЧАСОВ]

Из них 24 часа — с Настей, 2 часа — на сёстер Сяо и разговор с Павлом Ивановичем.

— А в Малом мире?

[ФЕЙС: ПРИМЕРНО 15 МИНУТ]

Коэффициент дилатации через Лощину — 1:70.

— Значит, я могу не торопиться, — заметил Михаил.

Он поцеловал Настю в лоб, поднялся и сделал «Шаг сквозь Пустоту» Фиолетовая вспышка — и он снова стоял на краю оврага в Лощине. Ветер, запах прелой листвы, далёкое болото. Всё как прежде.

— Фейс, проверь связь с кланом.

[ФЕЙС: СВЯЗЬ СТАБИЛЬНА]

Члены клана спят. Каналы стабильны. Настя Яковлева: каналы стабильны, изучают «Трактат Пути Жизни». Прогресс: 5 - 7%.

— Хорошо, — Михаил активировал камень, выбрав точку «Малый мир, тронный зал».

[ФЕЙС: ЗАПАСА СИЛ ТРИБУНА ДУХА ХВАТАЕТ НА ДИСТАНЦИЮ 9000 КМ]

Это было вычислено при телепортации из Лощины в Пермь.

— А если я захочу дальше?

[ФЕЙС: ПОТРЕБУЕТСЯ НОВАЯ АККУМУЛЯЦИЯ]

Для увеличения дальности необходимо повышать уровень силы души.

— Значит, придется расти дальше, — Михаил шагнул в портал.

Фиолетовая вспышка — и он снова стоял в крепости. Фиолетовое марево колыхалось за окном, и где-то далеко мерцали огни других островков.

Фейс, план на ближайшее время: освоить «Поступь Титана» и «Меч Искажений» до 50 уровня. А затем — ритуал Трансформации Основания.

[ФЕЙС: ТРЕБОВАНИЯ К РИТУАЛУ]

«Поступь Титана» — не менее 50 уровня. «Меч Искажений» — не менее 50 уровня. Физические характеристики — не менее 250. Текущий статус: 15 и 13 соответственно, физика — около 295. Ориентировочное время подготовки: 4-6 месяцев (субъективных).

— Четыре-шесть месяцев, — Михаил прислонился к стене. — А на Земле несколько дней.

[ФЕЙС: ДА]

— Тогда не будем терять время, — он направился в библиотеку, где его ждали свитки и металлические пластины. — Фейс, включи учебную схему «Поступи Титана». Продолжаем.

[ФЕЙС: УЧЕБНАЯ СХЕМА АКТИВИРОВАНА]

Фиолетовый свет Малого мира окутывал его, наполняя силой, знанием и… спокойствием. Путь был долгим, но Михаил не собирался сворачивать с него.

Глава 20. Расшифровка и поиски.

Михаил сидел за столом в библиотеке, окружённый горами свитков и металлических пластин. Белая дымка, которую он научился использовать для восстановления каналов, медленно пульсировала вокруг него, успокаивая нервную систему после длительных тренировок. Тронный зал, где он проводил теперь большую часть времени, стал почти родным — его фиолетовый свет, мерцающие руны на стенах, тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием. В углу, на постаменте, тускло мерцал «квантовый ускоритель мысли», который он использовал последние несколько дней для ускорения обработки информации. Сейчас он был неактивен, но его изящная спираль из светящегося металла продолжала излучать слабое, почти незаметное свечение.

Последний месяц он занимался двумя сложными техниками — «Поступь Титана» и «Меч Искажений». Они шли медленно, но верно. Поступь требовала сверхбыстрой смены позиции, создания клонов-послеобразов, которые могли не только отвлекать, но и атаковать. Меч — тонкого контроля Пустоты, чтобы создавать область искажения вокруг клинка, которая разрывала любую защиту. Его физические характеристики за это время подтянулись, но до желаемого уровня было далеко. Каналы расширялись, Пустота внутри становилась плотнее, но требовалось ещё время, чтобы достичь нужного уровня.

[ФЕЙС: СТАТУС ОСВОЕНИЯ ТЕХНИК]

«Поступь Титана»: уровень 32.7. Клоны: 4, держатся 2.3 секунды.

«Меч Искажений»: уровень 29.4. Глубина искажения: 35 см.

Физические характеристики: сила 291.7 → 298.4, ловкость 293.5 → 297.1.

— Фейс, — мысленно произнёс Михаил, откладывая очередной свиток, — как успехи с расшифровкой?

[ФЕЙС: ОТЧЁТ ПО РАСШИФРОВКЕ ПИСЬМЕННОСТИ]

Прогресс: 99,7%. Оставшиеся нерасшифрованными символы: около 0,3% (в основном редкие иероглифы, использовавшиеся в ритуальных текстах высшего уровня).

— То есть, почти всё? — Михаил откинулся на спинку стула. — И что, никаких сюрпризов?

[ФЕЙС: ОДИН СЮРПРИЗ ЕСТЬ]

Металлические пластины — те самые, которые носитель собирал в хранилищах, — не являются просто носителями информации. Они представляют собой активируемые артефакты.

— Активируемые? — Михаил взял одну из пластин, повертел в руках. — Как?

[ФЕЙС: ПРОЦЕДУРА АКТИВАЦИИ]

Для активации требуется внедрение духовного сознания после привязки пластины кровью носителя. Процесс аналогичен привязке портального камня, но с более сложной структурой. После активации пластина интегрируется с сознанием носителя, предоставляя доступ к зашифрованной информации в режиме реального времени.

— «Духовное сознание», — медленно произнёс Михаил, чувствуя, как привычная уверенность даёт трещину. — Что это? Я никогда не слышал о таком термине в теориях Пустоты.

[ФЕЙС: НЕТ ДАННЫХ]

В расшифрованных текстах этот термин упоминается многократно, но его природа не раскрывается. Предположительно, это некая форма восприятия, отличная от сигналов органов чувств и восприятия Пустотой.

— То есть, мы перевели почти всё, но ключевой термин остался загадкой? — Михаил потёр переносицу. — Отлично. Просто отлично.

[ФЕЙС: ПРЕДЛОЖЕНИЕ]

Приступаю к созданию базы данных терминов секты Ищущих на основе имеющихся материалов. Возможно, термин «духовное сознание» раскрывается в контексте других учений.

— Тогда за работу, — Михаил открыл очередной свиток. — У нас уйма времени.

Следующие несколько дней Фейс и Михаил занимались составлением базы данных. Это была кропотливая, изнурительная работа, требовавшая не только внимания, но и глубокого понимания философии секты Ищущих. Тексты были написаны сложным, образным языком, полным метафор и отсылок к древним мифам. Каждый термин нужно было перевести не буквально, а в контексте, чтобы уловить его истинный смысл.

[ФЕЙС: ПРОЦЕСС СОСТАВЛЕНИЯ БАЗЫ ДАННЫХ]

Проанализировано свитков: 120 из 120. Проанализировано книг: 245 из 245. Выявлено ключевых терминов: 547. Из них полностью переведено: 423. Частично: 124. Не переведено: 0.

— Пятьсот сорок семь терминов, — Михаил потёр уставшие глаза. — И среди них нет «духовного сознания»?

[ФЕЙС: ЕСТЬ]

Термин «духовное сознание» в расшифрованных текстах упоминается 89 раз в разных контекстах. На основе анализа этих упоминаний можно сделать следующие выводы:

1. Духовное сознание — это способность воспринимать и взаимодействовать с «тонкими» слоями реальности, недоступными обычному сознанию.

2. Оно развивается постепенно, по мере роста силы души и контроля над Пустотой.

3. Для адептов секты Ищущих стандартный уровень пробуждения духовного сознания соответствовал уровню магистра II-I ступени (по классификации носителя).

4. С его помощью можно не только воспринимать информацию, но и сражаться, создавать артефакты, активировать сложные рунные схемы.

— Магистр II-I ступени, — задумчиво произнёс Михаил. — То есть, я, будучи Трибуном духа, давно должен был его иметь? Но я ничего подобного не чувствую.

[ФЕЙС: ЭТА СПОСОБНОСТЬ НЕ ПРОБУЖДЕНА]

Согласно текстам, духовное сознание требует особого «прорыва» или «пробуждения», которое происходит в определённых условиях. В секте Ищущих для этого использовались специальные ритуалы и места силы — в частности, так называемый «Духовный пруд».

— Духовный пруд? — Михаил нахмурился. — Что это?

[ФЕЙС: ОПИСАНИЕ]

Согласно одному из трактатов, «Духовный пруд» — это место в Малом мире, где концентрация Пустоты достигает критических значений, создавая условия для «омовения сознания». Те, кто проходят ритуал, обретают способность видеть то, что скрыто от обычных глаз, и взаимодействовать с тем, что недоступно обычному восприятию.

— И где этот пруд?

[ФЕЙС: НА СТАРОЙ КАРТЕ]

Духовный пруд был отмечен на карте, которую носитель скопировал в начале исследования. Однако с тех пор Малый мир сильно изменился. Обломки могли сместиться, а сам пруд — исчезнуть или стать недоступным.

— Значит, нам нужно его найти, — Михаил поднялся, подошёл к стене, где висела увеличенная копия карты. — Показывай.

[ФЕЙС: ОТОБРАЖЕНИЕ КАРТЫ]

На голографической карте, проецируемой Фейсом, было отмечено несколько точек. Все, что он успел посетить, пока не «зарылся в тренировки. Однако их расположение кардинально отличалось от указанных на карте. Одна из точек, почти в центре, была отмечена фиолетовым — «сердце» Малого мира, тот самый огромный кристалл, который, по предположениям, питал всю портальную сеть. А ещё одна, на периферии, была отмечена синим.

[ФЕЙС: ТОЧКА «ДУХОВНЫЙ ПРУД»]

Оригинальные координаты: сектор 7, квадрат 12, глубина 3. Однако с момента разрушения Малого мира эта точка могла сместиться. Вероятные текущие координаты: сектор 5 - 9, квадрат неизвестны, глубина неизвестна.

— Сектор 9? — Михаил присмотрелся. — Это же далеко на приблизительном востоке, мы вообще далеко не ходили.

[ФЕЙС: ВЕРНО]

Дистанция: около 5000 км. Запаса сил носителя достаточно для «Шага сквозь Пустоту» (до 9000 км).

— Пять тысяч, — Михаил задумался. — Значит, надо прогуляться, может чего интересного найдем.

[ФЕЙС: ПОДТВЕРЖДАЮ]

— Тогда собираемся, — решил Михаил. — Фейс, что нам ещё может пригодиться?

[ФЕЙС: РЕКОМЕНДАЦИИ]

1. Взять с собой не менее 1000 крупных кристаллов (для подзарядки в пути).

2. Захватить запас воды и пищи (на 2-3 недели).

3. Включить «Взгляд Пустоты» в пассивном режиме для обнаружения аномалий.

4. Быть готовым к столкновению с неизвестными формами жизни.

— Формами жизни? — Михаил поднял бровь. — В Малом мире есть что-то живое, кроме растений?

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

В текстах секты упоминаются «стражи местности» — существа, созданные для охраны священных мест. Они не имеют физической формы, но могут взаимодействовать с Пустотой. На охране пруда такая сущность точно была.

— То есть, нечто вроде призраков? — уточнил Михаил.

[ФЕЙС: НЕ СОВСЕМ]

Они скорее похожи на сгустки структурированной Пустоты, обладающие зачатками сознания. Опасность: высокая. Методы борьбы: неизвестны.

— Весело, — усмехнулся Михаил. — Ладно, будем разбираться по ходу.

Он проверил снаряжение, взял с собой кристаллы, воду, в общем полный набор исследователя, благо кольцо позволяло и, сделав глубокий вдох, активировал «Шаг сквозь Пустоту». Фиолетовая вспышка — и он исчез.

Поиски Духовного пруда заняли гораздо больше времени, чем предполагал Михаил. То, что на карте выглядело как одна точка, в реальности оказалось лабиринтом из обломков, разбросанных на тысячи километров. Фейс, основываясь на старых картах и данных о характере разрушений, составил список из более чем сорока вероятных мест, где мог находиться пруд. Михаил методично прочёсывал одно за другим, перемещаясь между островками с помощью «Шага сквозь Пустоту».

Первые двадцать локаций оказались пустышками — либо обломки были слишком малы, либо Пустота вокруг них была нестабильной, либо следы древних строений не сохранились. На двадцать первом он нашёл разрушенный храм с барельефами, изображавшими ритуал омовения, но самого пруда не было — лишь сухое, выжженное углубление. На двадцать седьмом он наткнулся на подземную реку, но она была заполнена не водой, а фиолетовым туманом Пустоты, и попытка войти туда закончилась бы плачевно.

— Фейс, сколько ещё? — спросил Михаил, сидя на краю очередного обломка и глядя в фиолетовое марево.

[ФЕЙС: ОСТАЛОСЬ ОКОЛО 20 ВЕРОЯТНЫХ МЕСТ]**

Вероятность успеха в каждом — около 8-12%. Рекомендуется продолжить поиски.

— Придётся, — он поднялся. — Идём дальше.

Двадцать восьмое место оказалось пустым. Двадцать девятое — тоже. Тридцатое — руины, которые обрушились под ногами, и Михаил едва успел сделать шаг, чтобы не провалиться в фиолетовую бездну. Тридцать первое — ничего. Тридцать второе — огромный кристалл, в центре которого, казалось, застыл какой-то силуэт, Михаил попытался разглядеть что там в середине кристалла, но тот был затемнен и не поддавался никаким техникам. Отметив его на своей виртуальной карте, он двинулся дальше

К тридцать третьему месту он начал сомневаться, что вообще найдёт этот загадочный пруд. Но отступать было не в его правилах. Он сделал шаг и оказался на относительно большом, ровном обломке, покрытом странной, пульсирующей растительностью. И тут же почувствовал — его ждут.

Оно появилось из фиолетового марева, словно вынырнуло из глубины. Сначала Михаил увидел лишь тень — огромную, размытую, которая медленно обретала очертания. Затем — глаза. Два светящихся фиолетовых глаза, в которых не было ни злобы, ни страха, только холодное, бесконечное спокойствие.

[ФЕЙС: ЭКСТРЕННОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ]

Обнаружена неизвестная форма жизни. Уровень опасности: высокий. Структура: сгусток структурированной Пустоты с зачатками сознания. Физическая форма отсутствует. Материализованная форма: напоминает гибрид дракона и ихтиозавра. Длина: около 30 метров. Способности: предположительно, управление Пустотой на высоком уровне.

— Дух-дракон, — прошептал Михаил, вспомнив описания из текстов секты Ищущих. — Фейс, что на него действует?

[ФЕЙС: ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ]

Обычные техники Пустоты могут быть неэффективны. Рекомендуется использовать «Меч Искажений».

Дракон атаковал. Он не двигался — он просто оказывался то там, то здесь, и каждое его появление сопровождалось вспышкой Пустоты, от которой Михаил едва успевал уклоняться. Он выставил Щит — тот треснул. Он попробовал ударить Пустотной стрелой — она прошла сквозь тело дракона, не причинив вреда.

— Меч, — сказал он, активируя технику.

Клинок в его руке вспыхнул фиолетовым светом, и Михаил сделал выпад. На этот раз дракон не смог игнорировать удар — клинок рассек его «тело», и из раны хлынула не кровь, а сгустки Пустоты, которые тут же растворились в окружающем мареве. Дух-дракон взревел — беззвучно, но этот рёв отозвался в каналах Михаила острой болью.

Они сражались долго. Дракон был быстр, неуязвим для обычных атак, и только «Меч Искажений» позволял наносить ему урон. Михаил на полную использовал «Поступь титана», но казалось дракон владел чем - то похожим, но на более высоком уровне. На одном из выпадов дракон ударил хвостом (или тем, что его заменяло), и Михаил отлетел к краю обломка. Он не удержался, покатился, проломил камни и… провалился.

Вода была тёплой, голубоватой, пульсирующей. Она обволакивала его, проникала сквозь кожу, сквозь каналы, успокаивая боль и восстанавливая силы. Он открыл глаза и увидел над собой каменный купол и пролом, в котором мерцала фиолетовая дымка Малого мира.

— Фейс, что это?

[ФЕЙС: АНАЛИЗ]

Духовный пруд обнаружен. С вероятностью 99,8% — цель поисков. Вода обладает свойствами, схожими с белой дымкой, но более концентрированными.

— Нашёл, — Михаил усмехнулся, чувствуя, как Пустота внутри пульсирует в такт пульсации воды. — А где этот доставучий дракон?

[ФЕЙС: ИСЧЕЗ]

Вероятно, дух охранял пруд. После того как носитель упал в воду, его агрессия прекратилась.

— Значит, я прошёл испытание? — Михаил выпрямился, вода доходила ему до груди.

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

Ритуал оказался одновременно простым и сложным. Нужно было войти в пруд, погрузиться в состояние глубокой медитации и позволить воде сделать свою работу. Михаил разделся, положил оружие и кристаллы на каменный выступ у края и шагнул в голубоватое сияние.

[ФЕЙС: РИТУАЛ АКТИВИРОВАН]

Стадии омовения:

1. Очищение физического тела (завершено).

2. Очищение каналов Пустоты (завершено).

3. Очищение сознания (завершено).

4. Формирование духовного сознания (в процессе).

В какой-то момент Михаил перестал чувствовать своё тело. Он был только сознанием — чистым, незамутнённым, парящим в бесконечной пустоте. Вокруг него, словно звёзды, мерцали миллионы светящихся точек — квантовая структура Пустоты.

Он протянул мысленную «руку» к одной из них. Она отозвалась — засветилась ярче, пульсируя в такт его мысли.

[ФЕЙС: ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХОВНОГО СОЗНАНИЯ]

Текущий уровень: постигающий, начальный (шкала Фейса: 100).

— Что это значит?

[ФЕЙС: ПОЯСНЕНИЕ]

Шкала развития духовного сознания:

- Пробуждение:(100).

- Постигающий (100–199): начальный (100), средний (125), завершение (150), пик (175).

- Ученик (200–299): начальный (200), средний (225), завершение (250), пик (275).

- Подмастерье (300–599): начальный (300), средший (375), завершение (450), пик (525).

- Мастер (600–999): начальный (600), средний (700), завершение (800), пик (900).

1000 — предел для стадии мастера, далее — новый уровень, неизвестный в секте Ищущих, но упоминаемый в некоторых текстах.

— То есть, я едва начал? — Михаил не был удивлён — он ожидал чего-то подобного.

[ФЕЙС: ДА]

Но это уже прогресс.

Он провёл в пруду ещё несколько часов, пытаясь углубить своё духовное сознание, но вода перестала действовать, когда он достиг уровня постигающего, среднего.

[ФЕЙС: ДУХОВНОЕ СОЗНАНИЕ]

Текущий уровень: постигающий, средний (шкала Фейса: 126).

— Маловато, — заметил Михаил, выходя из воды.

[ФЕЙС: РАЗВИТИЕ ТРЕБУЕТ ВРЕМЕНИ И ПРАКТИКИ]

Вернувшись в крепость, Михаил сразу же направился к хранилищу металлических пластин. Он достал одну из них, капнул кровью и попытался мысленно «прикоснуться» к ней духовным сознанием.

[ФЕЙС: ПОПЫТКА АКТИВАЦИИ]

Уровень духовного сознания носителя: постигающий, средний (126). Требуемый уровень для данной пластины: ученик, начальный (200). Активация невозможна. Барьер духовной силы создателя пластины не преодолён.

— То есть, я могу активировать только самые слабые пластины?

[ФЕЙС: ДА]

Из 78 пластин носитель может активировать 11 — те, что имеют уровень постигающего.

— И что в них?

[ФЕЙС: ОБЩИЕ ВОСПОМИНАНИЯ МАСТЕРОВ-СОЗДАТЕЛЕЙ]

Это не учебные материалы, а, скорее, «виртуальные миры» — записи впечатлений, прогулок, наблюдений. Позволяют погрузиться в атмосферу Малого мира в период его расцвета.

— Виртуальные миры? — Михаил усмехнулся. — 3Dкинотеатр?

[ФЕЙС: ТЕХНОЛОГИЧЕСКИ ВЫШЕ, НО ОСНОВАНО НА ДУХОВНОЙ СИЛЕ]

Носитель будет воспринимать воспоминания как полноценную реальность с полным эффектом присутствия.

— Попробуем, — решил Михаил.

Он выбрал одну из пластин, капнул кровью, и на этот раз барьер поддался.

[ФЕЙС: АКТИВАЦИЯ ПЛАСТИНЫ]

Тип: воспоминание мастера Чэнь Ли, датировка: примерно 1500 лет назад. Содержание: прогулка по городу Лунного Света.

Михаил закрыл глаза, и мир вокруг исчез. Он стоял на широкой, вымощенной светлым камнем улице, по обе стороны которой возвышались здания из тёмного дерева и белого камня, с загнутыми вверх крышами, украшенными резными драконами и фениксами. В воздухе пахло цветами и свежей выпечкой. Солнце (или то, что его заменяло в Малом мире) светило ярко, но не жарко.

— Невероятно, — прошептал Михаил, оглядываясь.

Вокруг него шли люди. Не те призрачные тени, которые он видел на фресках, а живые, настоящие. Они были одеты в странные одежды — длинные халаты из шёлка, расшитые золотыми и серебряными нитями, с высокими воротниками и широкими рукавами. У мужчин волосы были собраны в пучки на макушках и заколоты шпильками; у женщин — заплетены в сложные косы и украшены живыми цветами. Дети бегали по улицам, смеялись, играли в какие-то игры. Михаил попытался заговорить с одним из прохожих, но тот не реагировал — он был лишь наблюдателем, не участником.

— Фейс, ты это видишь?

[ФЕЙС: НАБЛЮДАЮ ТОЛЬКО ПЛОСКОЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ]

Восприятие воспоминаний с эффектом присутствия доступны только носителю, я вижу картинку как с экрана.

— Жаль, — Михаил пошёл по улице.

Город был огромен. Дома теснились друг к другу, но не казались беспорядочными — наоборот, каждый квартал имел свою планировку, свои цвета, свои украшения. Кое-где встречались небольшие площади с фонтанами, из которых била не вода, а светящаяся Пустота. Над городом, высоко в небе, парили странные существа — большие, размером с орла, но с длинными хвостами и ярким оперением. На некоторых из них сидели люди.

— Летающие ящеры? — спросил Михаил.

[ФЕЙС: АНАЛИЗ ПО ВИЗУАЛЬНЫМ ПРИЗНАКАМ]

Существа напоминают птерозавров, но с чертами птиц. Вероятно, местная фауна, прирученная жителями Малого мира.

— Красиво, — заметил он.

Он прошёл через весь город, вышел к окраине и оказался у подножия горы. Гора была крутой, почти отвесной, но на её склонах, на разных высотах, виднелись здания — небольшие пагоды, храмы, смотровые площадки. К ним вели лестницы, вырубленные прямо в скале. Михаил пошёл вверх, чувствуя, как его ноги устают — хотя это было всего лишь воспоминание, тело реагировало так, будто он действительно поднимался.

— Фейс, это же просто запись. Почему я чувствую усталость?

[ФЕЙС: ЭФФЕКТ ПОЛНОГО ПРИСУТСТВИЯ]

Воспоминание воздействует на все органы чувств носителя, включая проприоцепцию.

— Удобно, — усмехнулся Михаил.

На вершине горы он увидел мастера — того самого, чьи воспоминания он «смотрел». Чэнь Ли стоял на краю площадки, опираясь на посох, и смотрел вдаль. Он был высок, сух, с длинной седой бородой и цепкими, живыми глазами. На нём был тёмно-синий халат, расшитый серебряными звёздами, и такие же штаны, заправленные в высокие сапоги.

— Хорошо, — сказал мастер, и голос его прозвучал не как эхо, а как живая речь. — Ты пришёл.

— Я не могу говорить с ним? — спросил Михаил.

[ФЕЙС: НЕТ]

Это лишь запись.

— Жаль, — вздохнул он.

Мастер тем временем поднял руку, и Пустота вокруг него сгустилась, сформировав… нечто. Это был не клинок, не стрела, не щит — это была живая, дышащая конструкция, похожая на птицу с расправленными крыльями. Она парила в воздухе, переливалась всеми цветами радуги, и Михаил чувствовал, как от неё исходит огромная, почти необъятная сила.

— Техника «Летящий журавль», — произнёс мастер. — Уровень: Террилий.

Птица взмахнула крыльями, и горная вершина, на которой они стояли, раскололась надвое. Михаил почувствовал, как земля уходит из-под ног, но это было лишь воспоминание — он не упал.

— Вот это мощь, — прошептал он.

[ФЕЙС: ЗАФИКСИРОВАНА ТЕХНИКА]

Уровень, недостижимый для носителя на текущем этапе.

— Я понял, — кивнул Михаил.

Следующие несколько дней он активировал оставшиеся десять пластин. Каждая из них была окном в другой мир — мир, который когда-то существовал, но исчез. Он видел города, парящие в облаках, и города, уходящие глубоко под землю. Он видел мастеров, которые сражались на летающих ящерах, и мастеров, которые создавали артефакты, меняющие реальность. Он видел детей, которые играли с Пустотой, как земные дети играют с мячом, и стариков, которые медитировали на вершинах гор, пока их тела не начинали светиться.

Одна из пластин показала ему битву. Два мастера — мужчина и женщина — сражались в небе, и их техники были такими красивыми, такими изящными, что Михаил забыл дышать. Они не рубились клинками и не стреляли стрелами — они танцевали. Каждое движение было плавным, точным, и каждое рождало сгусток Пустоты, который превращался в цветок, в птицу, в дракона. Их атаки не были грубыми — они были искусством.

[ФЕЙС: ФИКСАЦИЯ]

Мастер Линь, техника «Танец тысячи лепестков», уровень неизвестен.

— А мои техники? — спросил Михаил, глядя, как женщина в синем халате одним взмахом руки создаёт целый вихрь из светящихся лепестков. — Они ведь тоже эффективны.

[ФЕЙС: ЭФФЕКТИВНЫ, НО НЕ ЭФФЕКТНЫ]

Носитель делает упор на практичность, а не на эстетику. В этом нет ничего плохого.

— Знаю, — Михаил усмехнулся. — Но глядя на это, понимаешь, что мы — варвары. Мы просто долбим Пустотой, а они творят.

[ФЕЙС: РАЗНЫЕ ПУТИ]

Одна из пластин показала ему завод. Не такие, которые он видел на Земле, а настоящий, магический. Артефакты собирались на конвейере, но вместо людей у станков стояли… големы. Каменные фигуры, которые двигались плавно, слаженно, и каждая их деталь была покрыта рунами. В воздухе пахло озоном и нагретым металлом, а над зданием парил огромный кристалл, который питал всё предприятие энергией.

— Это же… производство, — прошептал Михаил. — У них была промышленность. Не примитивная, как сейчас на Земле, а больше похожая на заводы закрытого цикла в 21 веке моего прошлого мира, но совершенно на других принципах, не хуже или лучше, а… другая.

[ФЕЙС: ДА]

Секта Ищущих достигла высокого уровня технологического развития, основанного на квантовой природе Пустоты.

— А потом они исчезли, — Михаил покачал головой. — Варвары, говоришь? Может быть. Но мы хотя бы не уничтожили себя.

[ФЕЙС: ПОКА НЕТ]

Да и неизвестно от чего разрушился малый мир. Может, была атака извне?

— Пока, — подумал Михаил. — Это ключевое слово. Тяга к разрушению у людей в крови.

После того как все одиннадцать пластин были активированы, Михаил сидел в библиотеке и переваривал увиденное. Он видел рассветы над горными хребтами, закаты над бескрайними морями, звёздное небо, которое было совсем не таким, как над Землёй. Он видел жизнь — настоящую, полную радости и печали, надежд и разочарований.

— Фейс, — сказал он, — а что, если мы никогда не сможем достичь их уровня?

[ФЕЙС: ВОЗМОЖНО]

Но носитель может попытаться. Это уже прогресс.

— Прогресс, — Михаил усмехнулся. — Мы искали пруд месяц, нашли случайно, едва не погибли от духа-дракона, а потом узнали, что моё духовное сознание — лишь начальный уровень. И что из 78 пластин я могу активировать только 11, и то — только воспоминания, а не техники.

[ФЕЙС: ЭТО НАЧАЛО ПУТИ]

Духовное сознание требует времени для развития. Чем выше уровень, тем больше пластин станет доступно.

— А какой уровень нужен, чтобы активировать все?

[ФЕЙС: МАСТЕР, НАЧАЛЬНЫЙ (600)]

При текущем уровне роста — примерно через 5-7 лет субъективного времени при условии регулярных тренировок.

— Пять-семь лет, — Михаил прислонился к стене. — А на Земле пройдёт месяц? Два?

[ФЕЙС: ОКОЛО 1,5 МЕСЯЦА]

Коэффициент дилатации через Лощину — 1:70.

— Значит, у меня есть время, — заметил он.

[ФЕЙС: ДА]

— Тогда продолжаем, — Михаил поднялся. — Но сначала нужно восстановиться.

[ФЕЙС: РЕКОМЕНДАЦИЯ]

Использовать духовный пруд для ускорения роста духовного сознания.

— Согласен, — кивнул Михаил.

Он провёл в пруду ещё несколько дней, углубляя своё духовное сознание. Вода помогала, но требовала концентрации, и каждый следующий уровень давался всё сложнее. К концу недели он достиг постигающего, завершения.

[ФЕЙС: ДУХОВНОЕ СОЗНАНИЕ]

Текущий уровень: постигающий, завершение (шкала Фейса: 154).

— Медленно, — заметил Михаил.

[ФЕЙС: НОРМАЛЬНЫЙ ТЕМП]

Вернувшись в крепость, он снова попробовал активировать пластины. Теперь ему стали доступны ещё три — те, что требовали уровня постигающий, завершение.

[ФЕЙС: НОВЫЕ ПЛАСТИНЫ]

Тип: учебные. Содержание: базовые техники рунного письма, основы создания печатей.

— Хоть что-то полезное, — Михаил принялся за изучение.

Он понял, что руны — это не просто символы. Это ключи. Каждая руна открывает доступ к определённому фрагменту квантовой структуры Пустоты. И чем сложнее руна, тем выше уровень духовного сознания требуется для её активации.

[ФЕЙС: ПРОГРЕСС В ОСВОЕНИИ РУН]

Освоено рун: 12 из 720. Уровень владения: постигающий, завершение.

— Двенадцать из семисот двадцати, — Михаил усмехнулся. — Долгий путь.

[ФЕЙС: ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО]

— Знаю, — он отложил пластину и потянулся. — Фейс, план на ближайшее время: развивать духовное сознание, осваивать руны, тренировать «Поступь Титана» и «Меч Искажений». А через полгода — попробовать ритуал Трансформации Основания. Также через неделю по времени Земли надо выбить разрешение на посещение Малого мира для Насти. Девчонок Сяо попробую провести через «Лощину».

[ФЕЙС: ПРИНЯТО]

Фиолетовый свет Малого мира окутывал его, наполняя силой, знанием и… спокойствием. Путь был долгим, но Михаил не собирался сворачивать с него.

Интерлюдия 10. Академия. Час решений

Зал заседаний учебного совета Императорской Академии магии располагался в северо-восточной башне главного корпуса, куда даже в самый солнечный полдень с трудом проникали лучи света. За массивными дубовыми дверями с бронзовыми ручками, на которых были выгравированы руны подавления магии (на случай, если бы кто-то из присутствующих решил выяснять отношения не словами), скрывалась комната, пропитанная духом вековых традиций и Имперского величия.

Высокий, сводчатый потолок терялся во мраке, и лишь магические светильники, парящие под ним, разгоняли тьму, создавая причудливую, почти театральную игру теней. Длинный стол из чёрного полированного дерева, инкрустированного серебром и золотом, занимал почти всё пространство. Вокруг стола, на массивных, резных креслах с высокими спинками, восседали члены совета. Каждое кресло было украшено фамильным гербом его владельца — ибо все здесь были не просто преподавателями, а титулованными аристократами, чьи роды вели свою историю от самих Рюриковичей, чьи имена вписаны в скрижали имперской истории.

Сегодняшнее заседание, как шептались секретари в кулуарах, обещало быть бурным. Повестка дня была необычной — допуск студентки, пусть и одарённой, но всё же всего лишь первокурсницы, в Малый мир. Да не абы какой студентки — целительницы Анастасии Яковлевой. Ещё недавно, каких-то полгода назад, она поступила в Академию как магистр I ступени (сила души 99,9 единиц) — хороший результат для её возраста, но не более того. Однако за это время её сила не просто выросла — она взлетела до небес. По последним данным, её параметры достигли 189,9 единицы, что является пиком архимагистра II ступени.

Для сравнения: обычный студент медицинского факультета тратит на переход от магистра I ступени до архимагистра II ступени не менее ста пятидесяти лет упорных тренировок. А эта девушка проделала этот путь за несколько месяцев. Слухи о её невероятном даре, о случаях исцеления, которые ставили в тупик самых опытных врачей, и о её связи с княжичем Воронцовым-Дашковым, тем самым чудовищем, которое в одиночку уничтожило целые кланы в Сибири, не давали покоя уже несколько недель.

И вот теперь эта таинственная, окутанная завесой секретности личность снова появилась на горизонте Академии — в виде заявки, поданной из Малого мира, что само по себе было нонсенсом. Впрочем, некоторые члены совета предпочитали не задумываться о том, каким образом этот юноша умудрился подать официальную бумагу из другого пространственно-временного континуума. Это было... странно. Даже тревожно. Но обсуждать эту странность никто не решался — слишком уж много тёмных пятен было в биографии этого необычного студента.

В зале царило нервное напряжение. Декан боевого факультета, граф Алексей Петрович Игнатьев, старый вояка с лицом, изрезанным шрамами, и тяжёлым, колючим взглядом, нервно теребил эфес своей парадной шпаги, хотя оружие давно было зачаровано и не могло причинить вреда. Его мундир, расшитый золотыми аксельбантами, был безупречен, но на левом рукаве темнело пятно — вчера на тренировке один из курсантов неудачно запустил сгусток Пустоты, и граф не успел увернуться. Это пятно, это небольшое пятнышко, выдавало его состояние лучше любых слов — он был раздражён, взвинчен и готов к бою.

— Нет, я решительно против! — выкрикнул Игнатьев, даже не дожидаясь, пока секретарь зачитает заявку. Его голос, низкий, раскатистый, привыкший командовать на плацу, прозвучал в тишине зала как удар грома. — Малый мир — это не полигон для экспериментов! Это место, где даже опытные магистры теряют рассудок от концентрации Пустоты! Что мы скажем её отцу, когда она вернётся оттуда... если вернётся?

— А что мы скажем её брату по Пустоте, когда он вернётся и застанет её в Академии? — тихо, но отчётливо произнёс декан маготехнического факультета, Феликс Бронников, поправляя очки.

Его слова повисли в воздухе, и Игнатьев, открывший было рот для новой тирады, замолчал.

— Брат по Пустоте — это не просто родственник, — продолжил Бронников, его сухой, педантичный голос разносился по залу, словно скрежет металла по стеклу. — Это... особая форма квантовой корреляции между каналами. Если с ней что-то случится, он почувствует. И тогда его гнев, смею вас заверить, обрушится не на меня и не на вас. Он обрушится на Академию.

— Он — всего лишь студент! — рявкнул Игнатьев, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Он — архимагистр III ранга, — спокойно парировал Бронников. — Он находится в Малом мире уже третью неделю, выдерживая концентрацию Пустоты, которая должна была убить его в первый же день. Он подал заявку из другого пространственно-временного континуума, что не поддаётся никакому логическому объяснению. Он — не «всего лишь студент». Он — сила, с которой нам придётся считаться, хочется нам этого или нет.

— И что с того? — не унимался Игнатьев. — Сила сама по себе не даёт права на всё! Устав Академии...

— Устав Академии, — перебил его Бронников, — не запрещает студентам, достигшим ранга архимагистра III ранга, подавать заявки на посещение Малого мира. А Яковлева — архимагистр II ступени. Более того, по законам Империи, совершеннолетие мага наступает при получении ранга магистра, независимо от возраста. Так что она имеет право распоряжаться своей судьбой.

— Совершеннолетие — это формальность! — возмутился Игнатьев.

— Формальность, которая даёт ей право подавать заявку самостоятельно, без согласия родителей или опекунов, — жёстко возразил Бронников. — И она этим правом воспользовалась.

Игнатьев хотел возразить, но в этот момент дверь зала открылась, и вошёл проректор Академии, князь Константин Алексеевич Романов. За ним, словно тени, следовали два его помощника — сухие, молчаливые мужчины в строгих костюмах, с лицами, не выражавшими никаких эмоций.

— Господа, — произнёс проректор, занимая своё место за столом, — прошу прощения за опоздание. Дела флота, знаете ли, не ждут.

Он был одет в строгий, тёмно-синий адмиральский мундир, расшитый золотом, с орденом Андрея Первозванного на шее. Его лицо, тонкое, аскетичное, обрамлённое седой, аккуратно подстриженной бородкой, было непроницаемо. Он жестом разрешил секретарю продолжать.

— Заявка студентки первого курса медицинского факультета Анастасии Павловны Яковлевой на посещение Малого мира, — зачитал секретарь, сухой, педантичный старик с лицом, напоминавшим старый, заскорузлый пергамент. — Цель: развитие дара, повышение уровня контроля Пустоты, углубленное изучение целительских техник в условиях повышенной концентрации Пустоты.

— Кем подана? — спросил проректор.

— Заявка подана... — секретарь запнулся, сверяясь с бумагами. — Заявка подана студентом маготехнического факультета Михаилом Илларионовичем Воронцовым-Дашковым от имени студентки Яковлевой.

— Откуда подана? — уточнил проректор, хотя прекрасно знал ответ.

— Из Малого мира, ваше сиятельство, — тихо ответил секретарь.

В зале воцарилась тишина. Деканы переглядывались, не зная, что сказать. Даже Игнатьев, обычно столь несдержанный на язык, замолчал, нахмурив брови.

— Из Малого мира, — медленно, словно пробуя на вкус, произнёс проректор. — Интересно. И как же он это сделал?

— Технические детали неизвестны, — ответил секретарь. — Но факт остаётся фактом.

— Хорошо, — проректор откинулся на спинку кресла. — Господа, что скажете?

Первым, как и следовало ожидать, выступил декан медицинского факультета. Это был пожилой, сухой мужчина с добрыми, усталыми глазами, чьи руки пахли лекарствами и антисептиками, и которого все звали просто «дедушка», на самом деле был графом Фёдором Сергеевичем Головкиным — отпрыском древнего, но обедневшего рода. Он не был богат, не имел связей при дворе, но его авторитет в мире медицины был непререкаем. Однако сегодня его голос дрожал — не от страха, а от волнения.

— Господа, — начал он, и его голос, обычно мягкий и добрый, сейчас звучал твёрдо и уверенно. — Анастасия Яковлева — это не просто талантливая студентка. Это феномен. За полгода она прошла путь от магистра I ступени до пика архимагистра II ступени. Её сила души — 189,9 единицы. Это уровень, которого большинство целителей достигают лишь к концу жизни, а она... она только в начале пути.

Он замолчал, переводя дух, и продолжил:

— Мы должны понять, как это произошло. Её дар уникален. Возможно, даже... нечеловечен. Мы обязаны изучить его природу, выявить закономерности, понять механизмы такого стремительного роста. И может быть, воспроизвести этот феномен.

— То есть, вы хотите использовать её как подопытного кролика? — резко спросил Бронников.

— Ни в коем случае! — возмутился Головкин. — Я хочу дать ей лучшее образование, которое только может предложить наша Академия! Я хочу, чтобы она стала величайшим целителем нашего времени! Но для этого она должна быть здесь, под нашим присмотром, а не в Малом мире, где мы не сможем ей помочь, если что-то пойдёт не так.

— А что может пойти не так? — спросил проректор.

— Всё, — честно ответил Головкин. — Концентрация Пустоты в Малом мире в десятки раз выше, чем на Земле. Для обычного мага это стресс, но для целителя, чьи каналы более чувствительны... это может быть смертельно. Она может не выдержать. Она может сойти с ума. Её дар может сгореть, как свеча.

— Но ведь Воронцов-Дашков уже там, и он не сошёл с ума, — заметил Бронников.

— Воронцов-Дашков — это... это другое, — Головкин запнулся, подбирая слова. — Он создан для боя. Он привык к боли, к риску, к смерти. А Яковлева — целитель. Она привыкла лечить, а не убивать. Она не готова к таким нагрузкам.

— Её брат по Пустоте считает иначе, — возразил Бронников. — И, смею вас заверить, он знает её лучше, чем мы.

— Её брат по Пустоте — это архимагистр III ранга, — с раздражением бросил Игнатьев. — Которому, видимо, взбрело в голову, что он всё может.

— Этот архимагистр, — ледяным тоном произнёс Бронников, — как вы изволили выразиться, в одиночку уничтожил два клана в Сибири, которые имели в своём составе армию и архимагистров высоких рангов, раскрыл дело Соловьева, которое грозит стать крупнейшим политическим скандалом десятилетия, а сейчас находится в Малом мире уже третью неделю и, судя по заявке, чувствует себя прекрасно. Если это «неподготовленный студент», то я боюсь представить, что, по-вашему, значит «подготовленный воин».

— Это всё домыслы! — вспылил Игнатьев. — Никто не знает, что на самом деле произошло в Сибири! Быть может, он просто оказался в нужном месте в нужное время! Или за ним стояли другие силы!

— А расследование дела Соловьева? — спросил Бронников. — Это тоже домыслы? Документы, найденные в его особняке, подписи, связи с великим князем — всё это, по-вашему, случайность?

Игнатьев замолчал. Он не мог отрицать очевидное. Дело Соловьева было громким, слишком громким, чтобы его можно было замять или исказить.

Игнатьев побагровел. Его лицо, и без того красное, покрылось пятнами, а кулак, сжимавший эфес шпаги, побелел.

— Вы, Бронников, — прошипел он, — всегда были адвокатом этого выскочки. Не знаю, что он вам посулил, но его влияние на вас очевидно.

— Он ничего мне не посулил, — спокойно ответил Бронников. — Я просто смотрю на факты. Факты же говорят о том, что Воронцов-Дашков — это сила, с которой приходится считаться. И если он хочет, чтобы его сестра по Пустоте попала в Малый мир, мы не можем ему отказать.

— Можем! — рявкнул Игнатьев. — Устав Академии позволяет нам отклонять заявки, если мы считаем, что это угрожает безопасности студента!

— Устав Академии также гласит, — мягко, но твёрдо произнёс Бронников, — что любой студент, достигший уровня архимагистра IIIступени, имеет право на посещение Малого мира при наличии рекомендации двух магистров и одобрения учебного совета. У Яковлевой есть рекомендации. От её отца, наставника Анастасии архимагистра Воробьева и, если я не ошибаюсь, от самого князя Долгорукова. Формальных оснований для отказа нет.

— Формальных нет, но есть моральные, — вступил в разговор проректор, князь Константин Алексеевич. — Мы не можем рисковать жизнью студентки. Её дар слишком ценен.

— Её дар, — поправил Бронников, — принадлежит ей. А не нам. И если она, по своей воле, хочет рискнуть, чтобы стать сильнее, это её право.

— Она не может принимать такие решения самостоятельно, — вмешался Головкин. — Она ещё ребёнок.

— Ей шестнадцать лет, — возразил Бронников. — По законам Империи, совершеннолетие мага наступает при получении ранга магистра, независимо от возраста. А ранг магистра она получила ещё до поступления в Академию. Так что юридически она совершеннолетняя.

— Юридически — да, — согласился проректор. — Но фактически...

— Фактически, — перебил Бронников, — она находится под опекой своего брата по Пустоте как старшего по силе. И этот брат подал заявку. Если мы её отклоним, мы нарушим не только устав, но и традиции, и законы Империи, регулирующие отношения между членами кланов Пустоты.

— Это слишком сложно! — вспылил Игнатьев.

— Это закон, — холодно ответил Бронников.

— Подождите, господа, — раздался голос от двери.

Все обернулись. В дверях стоял ректор Академии, граф, Петр Алексеевич Шереметев. Он был невысок, сух, одет в простой, тёмный сюртук, без всяких украшений. Но его глаза, светлые, почти прозрачные, смотрели на присутствующих с той спокойной, холодной уверенностью, которая бывает у людей, проживших не одно столетие.

— Простите за опоздание, — сказал он, проходя к своему месту во главе стола. — Я ознакомился с заявкой.

— Ваше сиятельство, — начал Игнатьев, — мы только что...

— Я знаю, что вы только что, — перебил его ректор. — И я знаю, что вы бы голосовали против.

Он сел, положил на стол свои длинные, холеные пальцы и посмотрел на присутствующих.

— Господа, вы, кажется, забываете, что мы — не просто чиновники. Мы — наставники. Наша задача — не только учить, но и заботиться о наших учениках. Но забота не означает запирание их в клетке.

— Ваше сиятельство, — возмутился Игнатьев, — но Малый мир — это не клетка, это... это ловушка!

— Для неподготовленных — да, — согласился ректор. — Но Яковлева — не просто студентка. Она — целительница. И её дар требует развития в условиях, приближенных к экстремальным. Как и дар её брата.

— Её брат — монстр, — выпалил Игнатьев. — Он убил архимагистров, он уничтожил целые кланы! Он не человек, он...

— Он — архимагистр III ранга, — тихо, но отчётливо произнёс ректор. — И он находится в Малом мире уже две недели неделю. Вы понимаете, что это значит?

— Что он сумасшедший, — буркнул Игнатьев.

— Что он очень силён, — поправил ректор. — Сильнее, чем многие из нас. И его сила продолжает расти.

— Откуда вы знаете? — спросил проректор, нахмурившись.

— Я чувствую, — ответил ректор. — Как и должен чувствовать Трибуна духа.

В зале повисла тишина. Даже Игнатьев, обычно несдержанный на язык, замолчал, потрясённый. Трибун духа? Этот мальчишка? Но ведь его официальный ранг — архимагистр III ступени!

— Я не утверждаю, — добавил ректор, заметив их изумление. — Я только предполагаю. Но, смею вас заверить, мои предположения основаны на фактах. И на том давлении, которое я ощущаю от отголосков его Пустоты.

— Но... но это невозможно! — воскликнул Головкин. — Ему всего шестнадцать лет! Чтобы стать Трибуном духа, нужно...

— Нужно быть гением, — закончил за него ректор. — Или чудовищем. Или чудовищным гением.

— И что же нам делать? — спросил проректор.

— Утвердить заявку, — твёрдо сказал ректор. — И не создавать себе врага, который может уничтожить нас всех.

— Вы боитесь его? — спросил Игнатьев.

— Я уважаю его силу, — ответил ректор. — И я не хочу, чтобы Академия пострадала из-за чьих-то амбиций.

— Но... но она же может погибнуть! — воскликнул Головкин.

— Она может погибнуть и здесь, — возразил ректор. — В лаборатории, под ножом хирурга, от рук конкурентов её отца. Жизнь — это риск. И если она хочет рискнуть, это её право.

— Ваше сиятельство, — вступил в разговор Бронников, — я полностью поддерживаю ваше решение.

— Я тоже, — добавил кто-то из членов совета, до этого молчавший.

— Нет, — сказал Игнатьев. — Я против.

— Голосуем, — объявил ректор.

Голоса разделились. Игнатьев и его сторонники были в меньшинстве. Заявка была утверждена.

— Господа, — сказал ректор, — я хочу, чтобы вы поняли одну простую вещь. Мы живём не в изолированном мире. Мы — часть Империи, которая меняется. И если мы не будем меняться вместе с ней, нас просто сметут. Воронцов-Дашков — это не просто студент. Это символ новой эпохи. И мы должны быть с ним в союзе, а не в конфликте.

— Вы говорите, как трус, — заметил Игнатьев.

— Я говорю, как человек, который хочет, чтобы Академия выжила, — ответил ректор.

Настя стояла у портала в подвале Академии. Ректор лично провожал её, а за его спиной, на почтительном расстоянии, замерли два профессора, которые должны были активировать портал.

— Вы готовы? — спросил ректор.

— Готова, — ответила Настя. Она была спокойна, её глаза, зелёные, как весенняя трава, смотрели уверенно и решительно.

— Помните, — сказал ректор, — время в Малом мире течёт иначе. Вы можете провести там несколько месяцев, а на Земле пройдут всего дни. Если вы захотите вернуться, просто позовите. Надеюсь, вы быстро найдете Михаила.

— Он уже ждет меня, — улыбнулась Настя.

Ректор кивнул, и профессора активировали портал. Фиолетовая вспышка — и Настя исчезла.

Ректор стоял у портала, пока он не закрылся, и только потом повернулся к профессорам.

— Надеюсь, мы не ошиблись, — сказал он.

— Мы ошиблись бы, если бы отказали, — ответил один из них.

— Возможно, — вздохнул ректор. — Но у меня есть ещё одно дело.

Он достал из кармана маготелеграфный бланк и быстро написал:

"Долгорукову. Заявка утверждена. Она ушла. Берегите её. И его".

Он отправил сообщение и вышел из подвала.

Глава 21. Сестра в Пустоте

Малый мир жил своей странной, размеренной жизнью. Здесь не было ни дня, ни ночи в привычном понимании — фиолетовое марево Пустоты пульсировало с неизменной интенсивностью, озаряя руины древней цивилизации мягким, таинственным свечением, которое не тускнело и не набирало силу, а словно дышало, подчиняясь неведомым ритмам самого пространства.

Михаил сидел на балконе тронного зала, свесив ноги в пустоту, и смотрел, как вдалеке, среди обломков, мерцают кристаллы — словно звёзды, упавшие на землю и застывшие в вечном танце. Их свет был то ярче, то тусклее, и каждый раз, когда Михаил смотрел на них, он чувствовал, как время теряет свою власть над ним. Восемь месяцев, проведённых здесь, научили его не замечать хода часов, не считать дни, а просто быть — быть частью этого мира, его тишины, его величия, его боли.

Тронный зал был огромен. Его стены, сложенные из неизвестного камня — тёмного, с лёгким синеватым отливом, — хранили следы былого величия. Тончайшая резьба, изображавшая сцены из жизни древней цивилизации, покрывала каждый сантиметр поверхности, и Михаил мог часами разглядывать эти барельефы, пытаясь угадать их скрытый смысл. Вот мастер, парящий над толпой учеников, его руки излучают свет, а лица внизу застыли в благоговении. Вот битва — воины в сверкающих доспехах сражаются с чудовищами, сотканными из Пустоты, и их клинки рассекают воздух, оставляя за собой светящиеся следы. Вот ритуал — жрецы в длинных одеяниях склонились над алтарём, от которого исходит ослепительное сияние, и это сияние, кажется, проникает сквозь камень, сквозь время, заставляя самого Михаила чувствовать себя частью этого древнего действа. Всё это было вырезано с такой точностью, с такой любовью к деталям, что казалось, фигуры вот-вот оживут и сойдут со стен, чтобы рассказать свои истории, предупредить о грядущих бедах или просто разделить своё одиночество с тем, кто оказался здесь спустя тысячелетия.

Пол тронного зала был выложен плиткой из тёмного камня, отполированного до зеркального блеска тысячами ног, ступавших здесь много веков назад. В центре, там, где когда-то стоял трон, сохранилось углубление, заполненное прозрачной, слегка светящейся смолой — возможно, остатки древнего артефакта, возможно, вместилище силы, которую секта Ищущих использовала для своих ритуалов. Михаил часто сидел здесь во время медитаций, чувствуя, как Пустота пульсирует в такт его дыханию, проникает в каналы, наполняя их силой и спокойствием. Иногда ему казалось, что он слышит голоса — не слова, а скорее эхо эмоций, отголоски переживаний тех, кто когда-то стоял на этом месте. Были ли они счастливы? Боялись ли они? Знали ли они, что их мир обречён?

За окнами — огромными, арочными проёмами, из которых когда-то вставляли стекло или кристаллы, — простиралось фиолетовое марево. Оно было живым: оно клубилось, переливалось, то сгущаясь до почти чёрного, то рассеиваясь до прозрачности, открывая взору далёкие островки, парящие в пустоте. Некоторые из них были покрыты зеленью — удивительной, светящейся растительностью, которая, казалось, питалась самой Пустотой, поглощая её и преобразуя в тепло, в цвет, в жизнь. Другие были голыми, изрезанными трещинами, из которых сочился фиолетовый туман, похожий на дым от тлеющего костра. А третьи — и таких было большинство — представляли собой груды обломков, хаотичные нагромождения камня и металла, свидетельства давней катастрофы, которая стёрла с лица этого мира всё, что когда-то было создано руками разумных существ.

Михаил любил смотреть на это марево. В нём было что-то гипнотическое, успокаивающее. Он привык к этому свету, к этой тишине, к этому странному одиночеству, которое больше не казалось ему тягостным, а стало скорее привычным фоном, на котором разворачивались его мысли. Он думал о Насте, о близняшках Сяо, о дедушке Сяо, которого не мог найти, несмотря на все свои попытки. Связь клана подсказывала, что старик жив, но его местоположение оставалось загадкой — словно он находился где-то за пределами досягаемости, в месте, куда не проникала даже квантовая корреляция Пустоты. Михаил не знал, что случилось с дедом, но чувствовал, что рано или поздно они встретятся. Возможно, тогда ему откроются новые тайны этого мира, новые ответы на вопросы, которые мучили его каждый день.

Но сегодня мысли его были заняты другим.

Настя.

Она была его сестрой по Пустоте, членом его клана. И она должна была оказаться здесь, в Малом мире. Не потому, что ей угрожала опасность, — нет, её состояние было стабильным, хотя и стремительно развивающимся. Просто она достигла того уровня, когда посещение Малого мира становилось не просто желательным, а необходимым для дальнейшего роста. Архимагистр II ступени — это серьёзный ранг, требующий не только силы, но и понимания природы Пустоты, которое невозможно получить на Земле. В Малом мире концентрация энергии была выше, законы её течения — тоньше, а возможности для обучения — почти безграничны. С таким уровнем она имела полное право подать заявку на посещение Малого мира, особенно при наличии рекомендаций двух архимагистров и родственника, который уже находился здесь.

Михаил знал, что его сила, его способности, его тайны — всё это должно было оставаться скрытым от посторонних глаз. Секта Ищущих, Лощина, Шаг сквозь Пустоту, духовный пруд, металлические пластины — никто на Земле не должен был узнать об этих вещах, кроме тех, кто уже был посвящён в тайну клана. Он доверял Насте, доверял близняшкам, но даже им он не рассказывал всего. Некоторые секреты были слишком опасны, чтобы делиться ими даже с самыми близкими. И теперь, когда он готовил почву для её прибытия, он должен был действовать предельно осторожно, чтобы не выдать себя.

— Фейс, — мысленно произнёс Михаил, — какие документы нужны для заявки?

[ФЕЙС: ПЕРЕЧЕНЬ НЕОБХОДИМЫХ ДОКУМЕНТОВ]

1. Заявление от имени студента (или его законного представителя).

2. Рекомендательные письма от двух архимагистров.

3. Согласие ближайшего родственника (отца, матери или опекуна).

4. Медицинское заключение о состоянии каналов и силе души.

5. Одобрение учебного совета Академии.

— Два архимагистра, — задумчиво произнёс Михаил, поглаживая шероховатую поверхность каменного подоконника. — У меня есть Долгоруков и Воробьёв. Они подойдут?

[ФЕЙС: ДА]

Князь Долгоруков — Архимагистр II ступени, имеет право давать рекомендации. Целитель Воробьёв — архимагистр III ступени, также соответствует требованиям.

— А отец Насти? Он не маг.

[ФЕЙС: НО ОН ЕЁ РОДИТЕЛЬ]

Его согласие необходимо, независимо от его магического статуса. По законам Империи, родитель имеет право решать судьбу несовершеннолетнего мага, даже если маг стал магистром и имеет магическое совершеннолетие и сам не обладает силой. Не во всех вопросах, конечно, но бюрократия в этот перечень входит.

— Значит, нужно навестить Павла Ивановича, — решил Михаил, поднимаясь и отряхивая одежду. — А также Долгорукова и Воробьёва. И сделать это так, чтобы никто не узнал о моих способностях. Шаг сквозь Пустоту — не для чужих глаз.

[ФЕЙС: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Использование «Шага сквозь Пустоту» на Земле может привлечь внимание магических сенсоров Академии. Рекомендуется появляться в пустынных местах и не задерживаться. Активация техники создаёт характерный всплеск Пустоты, который может быть зафиксирован.

— Я знаю, — ответил Михаил, поправляя пояс с клинком. — Буду осторожен.

Он поднялся, отряхнул одежду. Восемь месяцев в Малом мире приучили его к простой, тёмной одежде, сшитой из плотной ткани, которая не стесняла движений и почти не пачкалась — странное свойство, которое он приписывал воздействию Пустоты. На поясе висел клинок — не тот, что он носил на Земле, а другой, найденный в крепостных складах, с едва заметными рунами на лезвии, которые слабо светились, когда он касался их пальцами. Этот клинок был лёгким, идеально сбалансированным, и Михаил чувствовал, как он отзывается на его Пустоту, словно продолжение его собственной руки.

— Пора, — сказал он, и в голосе его прозвучала решимость.

Он шагнул в фиолетовую вспышку — и мир вокруг растворился, сменившись холодом и сыростью Лощины.

Михаил появился в пустом переулке на окраине Петербурга. Здесь было тихо — только где-то вдалеке лаяла собака да ветер шуршал опавшей листвой. Он огляделся: ни души. Хорошо. «Шаг сквозь Пустоту» был его главным козырем, и он не собирался раскрывать его посторонним. Способность перемещаться на огромные расстояния в пределах одного мира, минуя все барьеры и заставы, делала его практически неуловимым, но привлекала внимание тех, кто мог бы использовать это знание против него.

Он вышел из переулка, смешался с редкими прохожими и через несколько минут уже стоял у дверей особняка Долгорукова. Старый князь, как всегда, сидел в своём кабинете, заваленном бумагами, и разбирал корреспонденцию. Увидев Михаила, он поднял бровь — это движение стало уже почти ритуальным.

— Опять ты. И как всегда — без стука, — проворчал Долгоруков, откладывая перо. — Неужели нельзя было прислать маготелеграмму?

— Маготелеграмма не передаёт всей важности разговора, — ответил Михаил, опускаясь в кресло напротив. Кресло было старым, с высокой спинкой, обитой потёртым бархатом, и каждый раз, когда он садился в него, оно издавало жалобный скрип. — Я по делу.

— По какому? — Долгоруков сложил руки на столе, внимательно глядя на крестника.

— Настя. Она достигла архимагистра II ступени. Я хочу подать заявку на её посещение Малого мира.

Князь нахмурился, и на его лице появилось выражение, которое Михаил научился читать — смесь беспокойства и недоверия.

— Ты уверен, что это необходимо? — спросил он. — Малый мир — не курорт, даже для архимагистра. Там другая гравитация, другая концентрация Пустоты, другие законы. Не каждый выдерживает.

— Она выдержит, — твёрдо ответил Михаил. — Я знаю её способности. И я буду рядом. Кроме того, её сила растёт слишком быстро для Земли. Здесь она рискует перегрузить каналы, а там — сможет адаптироваться и развиваться плавно.

— Ты уже подал заявку?

— Нет. Мне нужны рекомендательные письма. От вас и от её наставника, Воробьёва. Без них совет даже не станет рассматривать.

Долгоруков помолчал, потом кивнул. Он взял лист гербовой бумаги, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. В кабинете было тихо — только скрип пера да тиканье старых напольных часов нарушали безмолвие.

— Я напишу, — сказал он, поднимая голову. — Но с одним условием.

— С каким?

— Ты привезёшь её обратно, когда она закончит. Живой и здоровой. Я не хочу объяснять её отцу, почему его дочь пропала в другом мире.

— Обязательно, — пообещал Михаил. — Мне самому не очень хочется объясняться. Даю слово.

— Слово мальчишки, — усмехнулся Долгоруков, но в глазах его не было злости. — Ладно, верю. Держи.

Он протянул письмо, запечатанное сургучом с фамильным гербом. Михаил спрятал его во внутренний карман.

— Спасибо, ваше сиятельство.

— Не за что. И передай Насте, чтобы не забывала писать отцу. Павел Иванович волнуется.

— Передам.

Михаил поднялся, кивнул и вышел из кабинета. В пустом переулке он активировал «Шаг сквозь Пустоту» — и мир снова сменился.

Следующая остановка — дом Воробьёва. Старый целитель жил на окраине, в небольшом деревянном особняке, окружённом садом, где росли целебные травы и цветы. Михаил появился за калиткой, прошёл по дорожке к крыльцу и постучал. Воробьёв открыл сам — он был в домашнем халате, с книгой в руках.

— Ты, я смотрю, умеешь появляться неожиданно, — сказал он, пропуская Михаила в дом.

— Привычка, — ответил Михаил, проходя в гостиную. Здесь пахло сушёными травами и воском, на стенах висели старые гравюры с изображениями анатомических схем. — Мне нужно ваше рекомендательное письмо для Насти.

— Она хочет в Малый мир? — Воробьёв нахмурился, но не удивился.

— Да. Она достигла архимагистра II ступени и готова к новому этапу. Малый мир даст ей то, чего не может дать Земля.

Старик вздохнул, опустился в кресло.

— Я всегда знал, что она далеко пойдёт, — сказал он, поглаживая седую бороду. — Но Малый мир... это серьёзно. Там нет привычных нам законов. Пустота там другая — она может как помочь, так и уничтожить.

— Я буду рядом с ней, — сказал Михаил. — Я помогу ей адаптироваться. У меня есть опыт.

— Ты — особенное дело, — усмехнулся Воробьёв. — Ты уже третью неделю там, и, судя по виду, чувствуешь себя прекрасно. Но Настя — не ты. Она целитель, а не боевой маг. Ей придётся тяжелее.

— Я знаю, — кивнул Михаил. — Но она сильная, справиться.

Воробьёв покачал головой, но взял лист бумаги и написал письмо.

— Держи, — протянул он. — И не дай ей пропасть.

— Не дам, — пообещал Михаил.

Он спрятал письмо и вышел. В пустом переулке — снова вспышка Пустоты, снова перемещение.

Последняя остановка — особняк Яковлевых в Перми. Михаил появился между оградой особняка и старым заводским забором, прошёл к дому, постучал. Дворецкий проводил его в кабинет Павла Ивановича.

Купец сидел за столом, разбирал счета — он всегда был занят делами, даже поздним вечером. Увидев Михаила, он отложил перо и устало потёр глаза.

— Явился, — сказал он без особого энтузиазма. — Небось, опять по делу?

— По делу, — подтвердил Михаил, садясь в кресло. — Настя достигла архимагистра II ступени. Я хочу подать заявку на её посещение Специального места для тренировки. Это внутренняя кухня Академии и все секреты не разглашаются не достигшим звания Архимагистра III ступени. Но выше согласие необходимо для подачи заявки в Учебный совет.

Павел Иванович нахмурился, и на его лице появилось выражение, которое Михаил видел в сотый раз — смесь отцовской тревоги и недоверия к магии.

— Специальное место? — переспросил он. — Это не опасно?

— Для архимагистра II ступени — нет, — ответил Михаил. — Она имеет на это право по уставу Академии. Я там уже нахожусь довольно долгое время и, как видите, вполне здоров. Да и за Настей я прослежу.

— Ты уверен, что это нужно? — Купец пристально посмотрел на него.

— Абсолютно. Её сила растёт, и Малый мир поможет ей развиваться дальше. Там концентрация Пустоты выше, и она сможет лучше контролировать свои каналы. И вообще очень полезно.

— Откуда ты знаешь?

— Все на своем опыте, — ответил Михаил. — И я знаю, что Настя будет там в безопасности.

Павел Иванович долго молчал, потом вздохнул.

— Я доверяю тебе, — сказал он. — Но если с ней что-то случится...

— Ничего не случится, — твёрдо ответил Михаил. — Я обещаю.

Купец написал согласие, протянул ему.

— Держи. И верни её домой живой.

— Могли бы не говорить, — пообещал Михаил.

Он спрятал бумагу, кивнул и вышел.

Оставалось только одно — близняшки Сяо.

Они, узнав о том, что Настя собирается в Малый мир, захотели последовать за ней немедленно. Их освоение «Трактата Пути Жизни» шло семимильными шагами. Фейс зафиксировал прогресс:

[ФЕЙС: СТАТУС ОСВОЕНИЯ ТЕХНИКИ «ТРАКТАТ ПУТИ ЖИЗНИ»]

Сяо Мэй: 45%

Сяо Линь: 43%

— Ещё немного подождите, — сказал он им, когда спустился в их комнаты. — Пусть Настя освоится, а потом я заберу вас.

— А почему не сейчас? — спросила Сяо Мэй, надув губы.

— Потому что я не могу разорваться на три части, — ответил Михаил. — Сначала я помогаю Насте. Потом — вам.

— А мы не пропадём, — сказала Сяо Линь. — Мы уже большие.

— Большие, — согласился Михаил. — Но не настолько.

— А когда? — спросила Сяо Мэй.

— Скоро. Обещаю.

Девочки вздохнули, но спорить не стали. Они знали, что Михаил держит слово.

Рекомендательные письма он доставил Долгорукову, и хоть тот пытался выяснить каким образом Михаил сделал все так быстро, на что Михаилу пришлось выдумать сказочку о том, что письма были готовы уже ранее, оставалось только забрать. Долгоруков не поверил, но уточнять не стал. Теперь оставалось только ждать решения учебного совета. Михаил не сомневался, что оно будет положительным. Слишком много влиятельных людей поддержало Настю. Слишком много аргументов было на её стороне.

В пустом переулке — вспышка Пустоты — и он снова оказался в Малом мире, среди фиолетового марева и тишины.

Оставшееся время до заседания учебного совета Михаил провёл в Малом мире. Он не сидел сложа руки — тренировки, медитации, изучение рун. Каждый день он выходил на балкон и смотрел на фиолетовое марево, размышляя о том, что ждёт его впереди.

Руины, окружавшие крепость, были не просто обломками. Это были остатки целого мира — мира, который когда-то был полон жизни, а теперь превратился в безмолвное кладбище. Михаил часто бродил по ним, исследуя каждый уголок. В одном месте он нашёл полуразрушенный храм с колоннами, покрытыми рунами, которые светились даже сквозь многовековую пыль. Он провёл там несколько часов, разглядывая иероглифы и пытаясь понять их смысл — Фейс помогал переводить, но многие из них были настолько древними, что даже его базы данных не хватало. В другом — подземный склеп, где хранились нераскрытые свитки, свёрнутые в трубочки и перевязанные шнурами из неизвестного волокна. Он взял несколько с собой, чтобы изучить позже. В третьем — смотровую площадку, с которой открывался потрясающий вид на бескрайнее море Пустоты, где вдалеке, словно острова, мерцали другие обломки, и он мог часами смотреть на эту картину, забывая о времени.

Фиолетовый свет был везде. Он проникал сквозь трещины в стенах, отражался в кристаллах, танцевал на поверхности воды в духовном пруду. Михаил привык к этому свету, но каждый раз, когда он смотрел на него, он чувствовал благоговение. Это был свет древности, свет цивилизации, которая достигла невероятных высот и исчезла, оставив после себя лишь этот мир — молчаливый и прекрасный. Иногда ему казалось, что он слышит голоса — не слова, а скорее отголоски эмоций, застывших в камне и металле. Что чувствовали создатели этого мира, когда знали, что их конец близок? Отчаяние? Смирение? Надежду? Он не знал, но эти вопросы не давали ему покоя.

В свободное время он тренировал духовное сознание. Это давалось медленно, с трудом — каждый новый подуровень требовал всё большей концентрации и времени. Он сидел в позе лотоса в центре библиотеки, закрывал глаза и погружался в Пустоту, пытаясь увидеть её квантовую структуру, почувствовать каждую её частицу. Иногда это удавалось, и он видел перед собой бесконечное море светящихся точек, каждая из которых была фрагментом реальности. Но стоило ему отвлечься — и видение исчезало, оставляя лишь тусклое свечение.

[ФЕЙС: СТАТУС ДУХОВНОГО СОЗНАНИЯ]

Текущий уровень: постигающий, пик (шкала Фейса: 189).

Прогресс к следующему уровню (ученик, начальный): 54%.

— Четыре месяца тренировок — и всего пятьдесят четыре процента, — вздохнул Михаил, открывая глаза. — Медленно.

[ФЕЙС: ПРОЦЕСС РАЗВИТИЯ ДУХОВНОГО СОЗНАНИЯ ЗАВИСИТ НЕ ТОЛЬКО ОТ ИНТЕНСИВНОСТИ ТРЕНИРОВОК, НО И ОТ ВНУТРЕННЕЙ ГОТОВНОСТИ НОСИТЕЛЯ]

Носитель должен не просто тренировать сознание, но и переосмысливать своё восприятие реальности. Это требует времени.

— Знаю, — ответил Михаил. — Но когда привыкаешь к быстрому росту, эти затяжные тренировки стоят поперёк горла. Хочется прыгнуть выше головы.

[ФЕЙС: ЭТО МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ПЕРЕГРУЗКЕ]

Рекомендуется сохранять текущий темп.

— Принято, — кивнул Михаил.

Он также продолжал осваивать «Поступь Титана» и «Меч Искажений». Техники продвигались, но уже не так быстро, как в начале. Он чувствовал, что достиг плато, и для дальнейшего роста ему нужно было либо больше времени, либо новый рывок в понимании Пустоты.

[ФЕЙС: СТАТУС ОСВОЕНИЯ ТЕХНИК]

«Поступь Титана»: уровень 42.8. Клоны: 5, держатся 3.1 секунды.

«Меч Искажений»: уровень 38.4. Глубина искажения: 44 см.

— Если бы я мог найти ещё несколько металлических пластин с учебными материалами, — задумчиво произнёс Михаил. — Или хотя бы разобраться в тех, что уже есть.

[ФЕЙС: ДЛЯ АКТИВАЦИИ БОЛЕЕ СЛОЖНЫХ ПЛАСТИН НЕОБХОДИМ БОЛЕЕ ВЫСОКИЙ УРОВЕНЬ ДУХОВНОГО СОЗНАНИЯ]

Текущий уровень позволяет активировать только 11 пластин начального уровня.

— Я помню, — ответил Михаил. — Поэтому и тренирую сознание.

Он отложил клинок и снова закрыл глаза, погружаясь в медитацию.

Сигнал от клановой связи пришёл через шестьдесят четыре дня — по времени Малого мира. Михаил сидел на балконе, медитировал, когда вдруг почувствовал, как Пустота вокруг дрогнула, словно кто-то невидимой рукой провёл по струнам.

[ФЕЙС: ОБНАРУЖЕНА АКТИВНОСТЬ ПОРТАЛА]

Координаты: Академия, подвал. Источник: Анастасия Яковлева.

— Наконец-то, — Михаил поднялся. — Фейс, зафиксируй её местоположение.

[ФЕЙС: КООРДИНАТЫ ЗАФИКСИРОВАНЫ]

Рекомендуется встретить объект лично.

— И не говори, — усмехнулся он и сделал «Шаг сквозь Пустоту».

Она стояла на краю обломка, который, судя по карте, некогда был частью портальной площадки. Фиолетовый туман Пустоты клубился вокруг, скрывая горизонт, и Настя, растерянно оглядываясь, пыталась понять, где верх, где низ. В Малом мире гравитация была, но ощущения были странными — словно она стояла на дне океана, а вокруг не вода, а свет.

Пустота потоком хлынула в её каналы, когда она шагнула на поверхность. Не грубо, не больно — но настойчиво, требуя внимания. Каналы напряглись, привыкая к новой, более плотной среде. Настя вздрогнула, вспомнив тот страх, который пережила, когда сила хлынула через связь клана. Тогда было больно. Очень больно. Каналы расширялись слишком быстро, целительская Пустота не справлялась, и она чувствовала, как её тело перестраивается, ломая старые барьеры и устанавливая новые. Тот страх ещё не забылся — страх перед собственной силой, которая может уничтожить, если не научиться её контролировать.

— Миша, — прошептала она, надеясь, что он услышит.

И он услышал. Фиолетовая вспышка — и он стоял рядом, положив руку ей на плечо.

— Ты здесь, — выдохнула Настя, чувствуя, как напряжение уходит.

— Добро пожаловать в Малый мир, — улыбнулся Михаила.

Он стоял рядом, улыбаясь. Настя огляделась. Вокруг простиралось бескрайнее фиолетовое марево, в котором мерцали далёкие островки. Некоторые из них были покрыты зеленью — удивительной, светящейся растительностью, которая, казалось, питалась самой Пустотой. Другие были голыми, изрезанными трещинами, из которых сочился фиолетовый туман. А третьи — и таких было большинство — представляли собой груды обломков, хаотичные нагромождения камня и металла, свидетельства давней катастрофы.

Воздух здесь был странным — чистым, сладковатым, и каждое дыхание приносило ощущение лёгкости, словно она вдыхала не воздух, а саму энергию. Настя закрыла глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Пустота внутри неё откликалась на Пустоту снаружи, и это было похоже на резонанс — каналы вибрировали в унисон с окружающим миром.

— Здесь так... красиво, — прошептала она, открывая глаза.

— Да, — согласился Михаил. — Но привыкать к этому надо постепенно. Пустота здесь плотнее, чем на Земле. Если ты попытаешься впитать её слишком быстро, каналы могут не выдержать.

— А как же ты? — спросила она.

— Я уже привык, — ответил он. — Но у меня было время. Пойдём, я покажу тебе, где ты будешь жить.

Он взял её за руку, и они перенеслись на остров, где росли светящиеся орхидеи. Белая дымка клубилась вокруг, успокаивая и расслабляя. Настя остановилась на краю, вдыхая этот странный, сладковатый запах, и почувствовала, как напряжение уходит из её каналов.

— Что это? — спросила она.

— Очищенная Пустота, — ответил Михаил. — Она помогает адаптироваться. Садись, медитируй. Через пару дней привыкнешь.

Она села в позу лотоса, закрыла глаза. Белая дымка окутала её, проникая в каналы, наполняя их теплом. Впервые за долгое время она почувствовала полный покой — её тело перестало сопротивляться, каналы расширились, принимая новую силу. Она чувствовала, как Пустота внутри становится плотнее, тяжелее, но без боли, без страха — только спокойствие и уверенность.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что привёл меня сюда.

— Мы семья, — ответил Михаил. — Я всегда буду рядом.

Прошли дни и недели. Настя адаптировалась к Малому миру, привыкла к фиолетовому свету, к странной гравитации, к белому дымку орхидей. Её сила души росла, но теперь уже плавно, без резких скачков. Михаил тренировал её, обучал основам контроля Пустоты, показывал, как использовать её в целях исцеления. Он объяснял ей, как чувствовать течение энергии, как направлять её в повреждённые участки, как восстанавливать ткани с помощью одной лишь мысли.

Они много гуляли по руинам, разглядывали древние фрески, пытались понять, кем были создатели этого мира. Михаил знал правду — он нашёл библиотеку секты Ищущих, но он не торопился рассказывать Насте всё. Секрет должен был остаться секретом, пока она не будет готова. Пусть сначала привыкнет, освоится, почувствует себя уверенно в этом мире.

Однажды они наткнулись на полуразрушенную библиотеку. Книги, свитки, металлические пластины — всё это хранило знания древней цивилизации. Настя с благоговением перебирала реликвии, пытаясь понять их смысл. Она открыла одну из книг — страницы были тонкими, почти прозрачными, исписанными изящными иероглифами.

— Что это за язык? — спросила она.

— Один из древних, — сообщил Михаил. — Но у меня есть несколько переводов. Если хочешь, я покажу тебе.

— Покажи, — попросила она.

Он достал несколько свитков, уже переведённых Фейсом, и протянул ей. Настя начала читать, и её глаза расширились.

— Это... это техники исцеления, — прошептала она. — Невероятно. Как они это делают?

— Я изучал это долго, — ответил Михаил. — Но если хочешь, я могу научить тебя основам.

— Хочу, — сказала она.

Они сели на пол библиотеки, и Михаил начал объяснять ей принципы целительских техник секты Ищущих. Он рассказывал о структуре каналов, о том, как Пустота может быть использована для регенерации тканей, о том, как важно чувствовать пациента, а не просто следовать инструкциям.

— Но как ты узнал всё это? — спросила Настя, когда он закончил.

— Криптоанализ, куча книг, — ответил Михаил. — И много тренировок. Это всё, что нужно — время и упорство.

Она кивнула, но в глазах её мелькнуло сомнение. Михаил заметил это, но не стал объяснять. Пусть считает, что он просто гений. Так было безопаснее. На данный момент.

Через несколько недель Михаил привёл Настю к духовному пруду. Голубоватая вода пульсировала, маня прохладой и покоем. Пруд находился в глубоком кратере, над которым каменные породы образовали купол — стены кратера были покрыты мхом, светящимся в фиолетовом мареве, а дно пруда устилали кристаллы, которые мерцали в такт дыханию.

— Что это? — спросила Настя, останавливаясь на краю.

— Место силы, — ответил Михаил. — Здесь можно пробудить духовное сознание.

— Духовное сознание? — переспросила она. — Ты говорил об этом, когда мы обсуждали пластины.

— Да. Это способность воспринимать Пустоту на более глубоком уровне, — объяснил он. — Без неё ты не сможешь использовать многие техники, которые я тебе показывал. Вода в этом пруду очищает каналы и сознание, позволяя тебе увидеть мир по-новому.

— И как это делается?

— Просто войди в воду, закрой глаза и доверься ей. Не сопротивляйся. Позволь Пустоте течь сквозь тебя. Здесь она особая.

Настя разделась, и без стеснения, в одном нижнем белье шагнула в пруд. Вода обволокла её, мягкая и тёплая, и она почувствовала, как Пустота внутри становится плотнее, тяжелее, словно превращаясь в жидкость. Она закрыла глаза, отдаваясь этому ощущению.

[ФЕЙС: РИТУАЛ АКТИВИРОВАН]

Очищение физического тела — завершено.

Очищение каналов — завершено.

Очищение сознания — завершено.

Формирование духовного сознания — в процессе.

Прошли часы. Настя сидела неподвижно, погружённая в транс. Вода пульсировала вокруг неё, проникала в каждую клетку, каждую частицу её существа. Она видела Пустоту — не как энергию, а как живую ткань, которая дышала, двигалась, реагировала на каждое её прикосновение. Это было похоже на прозрение — мир, который она знала, перевернулся, и за его привычными очертаниями открылась бесконечная глубина.

Когда она открыла глаза, в них было спокойствие.

[ФЕЙС: ДУХОВНОЕ СОЗНАНИЕ]

Уровень: постигающий, начальный (шкала Фейса: 103).

— Поздравляю, — сказал Михаил, помогая ей выйти из воды. — Ты пробудила духовное сознание.

— Я чувствую, — ответила Настя, вытираясь. — Это странно. Я вижу Пустоту... по-другому. Она словно живая.

— Так и есть, — ответил Михаил. — Теперь ты сможешь читать металлические пластины, которые мы нашли в библиотеке. Они хранят знания древних. Не все, но впечатления гарантирую.

— И что я там найду?

— Техники, истории, философию, — ответил Михаил. — Может быть, даже ответы на вопросы, которые ты ещё не задала.

Настя улыбнулась.

— Тогда чего мы ждём? — спросила она. — Пошли.

Прошло ещё несколько месяцев. Настя освоилась в Малом мире, её сила души достигла 246,5 — Трибун духа II ступени. Она научилась активировать простейшие руны, воспринимать металлические пластины, использовать Пустоту для исцеления. Она была готова к следующему этапу.

— Теперь, — сказал Михаил, когда они сидели на балконе тронного зала, — мне нужно найти второй камень телепортации.

— Для близняшек? — догадалась Настя.

— Да. У меня есть один камень, но как перенести еще одного человека, если камень работает только с одной персоной? Поэтому надо найти еще один, а лучше два, или три…

— Где его искать? – искренне рассмеялась Настя.

— В сокровищнице древней цивилизации, — ответил Михаил. — Я нашёл её на карте. Но туда далеко — около 7000 км. Там могут быть ловушки, духи, аномалии. Нам нужно быть готовыми. Да и сомневаюсь, что так сразу найдем место, духовный пруд я искал почти месяц.

— Я пойду с тобой, — твёрдо сказала Настя.

— Ты уверена? Это может быть опасно.

— Абсолютно. Я твоя сестра, я член клана. Я должна быть рядом.

Михаил улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда готовься. Мы выдвигаемся через неделю.

Настя помолчала, глядя в фиолетовое марево. На горизонте, среди обломков, мерцали далёкие кристаллы, и казалось, что весь мир дышит в унисон с её сердцем.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что моя жизнь будет скучной. Учиться, лечить людей, выйти замуж, родить детей... А теперь я здесь, в другом мире, и мы собираемся искать сокровища древней цивилизации. Это звучит как сказка.

— Жизнь полна сюрпризов, — ответил Михаил. — Особенно если ты маг.

— И если у тебя есть такой братик, — усмехнулась она.

— Точно.

Они сидели в тишине, глядя на бесконечное фиолетовое море. Впереди было много дел — поиск второго камня, подготовка к путешествию, тренировки, исследования. Но они были готовы к этому.

Михаил смотрел на сестру и думал о том, как много они уже прошли и как много ещё предстоит. Тайны секты Ищущих, дедушка Сяо, близняшки, духовный пруд — всё это было лишь началом. Но он знал, что справится. Потому что он был не один.

Фиолетовый свет Малого мира окутывал их, наполняя силой, знанием и спокойствием.