Чужое наследство

Глава 1. Пробуждение

Сознание включилось рывком, без плавного перехода, без тоннеля и света в конце. Секунду назад была тьма — абсолютная, беспросветная, похожая на наркоз перед сложной операцией. А в следующее мгновение я уже смотрел в потолок и чувствовал, как мир входит в меня через все органы чувств сразу, грубо, настойчиво, не спрашивая разрешения.

Резь в глазах от электрического света — слишком яркого, слишком желтого после этой бархатной тьмы. Запах — чужой, тревожный: старое дерево, нагретое за день солнцем, пыль, накопившаяся в складках тяжелых портьер, бумага, сладковатый аромат ладана, и под всем этим — едва уловимый запах болезни. Или страха. Тишина. Не та звенящая тишина конспиративной квартиры, где каждый шорох кажется взрывом, а давящая, ватная, словно кто-то накрыл дом колпаком.

Я попытался пошевелиться и понял, что не чувствую собственного тела. Вернее, чувствую, но оно… не мое. Слишком легкое. Суставы не ноют, спина не скрипит привычной болью двадцати лет оперативной работы. Руки, когда я поднес их к лицу, оказались тонкими, с чистой кожей, без шрамов, без мозолей, без въевшейся пороховой гари. Паника пришла не сразу. Опыт — двадцать лет в органах, Чечня, Сирия, десятки операций, где цена ошибки — жизнь — научил сначала анализировать, потом реагировать. Я закрыл глаза, приказал сердцу замедлиться, дыханию — выровняться.

— Контроль, — прошептал я. Голос — чужой. Тонкий, звонкий, срывающийся на петушиный фальцет. Не мой прокуренный баритон, которым я пугал свидетелей на допросах. Голос мальчика.

Я сел, и тело подчинилось с пугающей легкостью, с какой-то юношеской гибкостью, заставившей вспомнить себя в шестнадцать — до армии, до училища, до всего, что сделало из меня машину. На левом запястье — дорогие механические часы, золото, эмаль, слишком большие для этой тонкой руки, болтающиеся на последнем отверстии ремешка. Отец? Подарок?

Комната, в которую я огляделся, принадлежала подростку из очень богатой семьи. Высокий потолок с лепниной, изображающей амуров и виноградные лозы. Тяжелые бордовые шторы на окне, за которым угадывался силуэт старого дуба. Письменный стол красного дерева, заваленный бумагами — небрежно, словно их бросили в спешке или страхе. Книжный шкаф с корешками на незнакомом языке. И запах — все тот же запах болезни и страха, исходивший от меня самого.

Память пришла не воспоминаниями — потоком сухих фактов, словно кто-то зачитал досье. Имя: Михаил Илларионович Воронцов-Дашков. Возраст: двенадцать лет. Статус: третий сын министра иностранных дел Российской Империи. Мать — Мария Константиновна, урожденная княжна Оболенская. Отец — Илларион Воронцов-Дашков, министр. Есть еще старший брат? Нет. Старший брат погиб. Вместе с первой женой отца. При невыясненных обстоятельствах. Я спустил ноги с кровати и замер. На бледных, почти прозрачных ногах, выше колен, расплывались синяки — желтые, синие, фиолетовые, разной давности. Я задрал рубашку — под ребрами, слева, синел свежий, с багровым ободком, след удара ногой. Обутой.

— Значит, так, — прошептал я и почувствовал, как внутри, глубоко, там, где еще оставался старый полковник, закипает холодная злость.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ]

Слова зажглись перед глазами зеленым, четким, как на дисплее тактического планшета. Я не удивился — удивляться было некогда. Я прочитал:

Носитель: Воронцов-Дашков М.И.

Статус: Интеграция 47%

Базовые функции: Сканирование окружения, анализ угроз, идентификация.

Физическое состояние: истощение, множественные гематомы, психологическая травма.

Для полной активации требуются материальные носители информации.

Я моргнул. Строки погасли.

Ограбление по-русски, подумал я. Когда воруют не кошелек, а жизнь. И выдают взамен — нейросеть, которой позавидовали бы в самых секретных лабораториях. Я в теле двенадцатилетнего пацана, в теле сына министра иностранных дел какой-то альтернативной империи. И кто-то методично, с холодным расчетом избивает этого пацана.

Я подошел к письменному столу. Бумаги, которых боялся предыдущий владелец, лежали стопкой. Я развернул верхний лист — каллиграфический почерк, яти, твердые знаки. Язык был понятен процентов на семьдесят — русский, но с чужой грамматикой. Прошение от Благотворительного комитета княгини Елены Павловны. Внизу — резолюция: «Отказать. Связей недостаточно».

Я отложил бумагу. Взгляд упал на газету. «Санкт-Петербургские Императорские ведомости». Дата: 17 сентября 1905 года.

1905. Год первой русской революции. В моей истории. А здесь? Я пробежал глазами по первой полосе. Император отбыл в Ливадию. Успешные испытания «огненных шаров» на Дальнем Востоке. Визит британского посла. Ни слова о Кровавом воскресенье. Зато заметка о «несанкционированном сборе последователей культа Пустоты» на Невской заставе, подавленном «огневой мощью дружинников и ротой лейб-гвардии».

Магия. Культ Пустоты. Дружинники — местные маги.

— Так, — сказал я вслух, чувствуя, как страх отступает, уступая место профессиональному интересу. — Классовое деление — есть. Техника — начало века. Политическая нестабильность — налицо. Мой профиль.

Я сел на край стула. Тело требовало еды, но сначала — информация.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ УГРОЗ]

Обнаружена критическая угроза статусу: враждебное окружение в семье.

Обнаружен ресурс: материальные носители в комнате. 47 единиц хранения. Время внедрения в память носителя после сканирования - 12 минут Сканировать?

— Сканировать, — мысленно приказал я.

Мир покрылся сеткой зеленых нитей. От каждого книжного корешка потянулись линии, впиваясь в переплеты. Перед глазами замелькали строки: «Основы государственного устройства», «Трактат о техниках воздействия на структуру Пустоты», «Сборник законов о сословиях».

Информация лилась потоком, без боли, с легким чувством переполнения. Я вдруг понял, как устроен этот мир. Император — глава государства и Верховный Куратор. Аристократия делится на родовитых и служащих. Социальная лестница строится на доступе к техникам работы с энергией, названной «Пустота».

В «Трактате» описывались упражнения, похожие на цигун — дыхание, визуализация иероглифов, медитация. Ничего похожего на магию из книг.

Сканирование и внедрения в мою черепушку, заняло чуть больше двадцати минут. Когда последняя нить погасла, я почувствовал, что в голове у меня теперь стройная библиотека. Я знал, как работает местная магия, но не умел ею пользоваться.

[ НЕЙРОМОДУЛЬ: ИНТЕГРАЦИЯ 78%]

Загружены: Правоведение Империи, Основы теории Пустоты, Генеалогия высшей аристократии.

Теперь я был слепым котенком с загруженной в мозг энциклопедией.

Тишину разорвали шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Я оценил расстояние до окна — третий этаж. До стола — бумаги. До двери — три шага. Ручка дернулась.

В комнату, не постучавшись, вошел мужчина. Высокий, сухой, с идеально выбритым лицом и ледяными глазами цвета старого льда. На нем был безукоризненный сюртук темно-синего сукна, пристегнутый орден — я узнал его из загруженной генеалогии: Владимирская звезда. Пахнуло дорогим одеколоном с нотами бергамота и сандала. И опасностью. Так пахнет от человека, привыкшего принимать решения, от которых зависят жизни.

— Очнулся? — спросил он, не глядя на меня. Подошел к столу, бегло просмотрел бумаги. — Хорошо. Завтра приедет учитель фехтования. Чтобы к его приходу был готов. И советую сегодня поужинать в столовой, а не в комнате. Твоя мать… расстраивается.

Он говорил так, словно чинил сломавшийся механизм. Голос — низкий, спокойный, с легкой хрипотцой, которую дают годы и табак.

Илларион Воронцов-Дашков. Министр иностранных дел. Мой отец.

Я, полковник запаса ФСБ, с двадцатилетним стажем оперативной работы, смотрел на него глазами двенадцатилетнего мальчика и чувствовал животный, липкий страх, оставшийся от прежнего хозяина тела. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.

— Да, папенька, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Министр мельком глянул на меня. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на презрение. Он заметил, как я сжался. Заметил, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стула. И… остался доволен.

— Вот и славно, — бросил он, направляясь к выходу. — И приведи себя в порядок. Вид у тебя как у загнанной кобылы - заезженный … -- Дверь закрылась.

Я стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Маленькие, детские кулаки. Страх уходил, сменяясь ледяной злостью. Знакомая эмоция. Рабочая.

Я подошел к зеркалу в тяжелой раме, стоящему в углу. Из глубины на меня смотрел худой, бледный мальчик с темными кругами под глазами, испуганным выражением лица и взглядом, который никак не вязался с этим лицом. Слишком старый взгляд. Слишком тяжелый. Тонкие платиновые волосы, падающие на лоб. Острые скулы. Глаза серые, глубоко посаженные. Губы бледные, сжатые в тонкую линию.

— Ну, здравствуй, Михаил, — сказал я своему отражению. — Давай-ка разберемся, кто тут заведует наружным наблюдением.

Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой, недетской. Чужая рожица корчила мои рожи.

Внизу, в столовой, ждал ужин с «расстроенной матерью». А за окнами большого особняка на Каменном острове сгущались сумерки над Империей, которой никогда не было, но в которой мне теперь предстояло жить.

Глава 2. Семейный ужин

Зеркало не врало. Из него на меня смотрел перепуганный мальчик с глазами, слишком старыми для этого лица. И этому мальчику предстояло спуститься на ужин — туда, где за длинным столом под хрустальной люстрой сидят люди, которые уже решили его судьбу.

Я отошел от зеркала и подошел к рукомойнику в маленькой смежной комнате. Фаянсовая чаша, медный кран, вода холодная, пахнет железом. Я умылся, чувствуя, как стылая влага стекает по щекам, шее, забирается под воротник рубашки. Память мальчика подсказала, что полноценный водопровод в особняке — только внизу, в кухне и ванных комнатах для господ. На втором этаже довольствовались рукомойниками. Водонапорных башен в этом районе Петербурга не строили, они вроде бы как портили внешний архитектурный ансамбль, а слабая паровая машина на второй этаж поднимала небольшой объём воды. Что мешало установить резервуар с водой на крыше и просто его периодически накачивать, знания мальчика Миши не указывали.

Я пригладил непослушные русые волосы, заправил рубашку в брюки — черные, форменные, для домашних занятий. В зеркале отразился гимназист без гимназии. Дети высшей аристократии обучались на дому: учителя приходили сами, и это было дороже, удобнее и безопаснее, чем отправлять наследников в казенные заведения, где они могли попасть под дурное влияние. Перед выходом я задержался у двери. Прислушался. Профессиональная привычка, въевшаяся за двадцать лет, работала даже в теле подростка. В коридоре было тихо — слишком тихо для дома, где живут двенадцать человек прислуги.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ПРОСТРАНСТВА]

Объекты: 2 (прислуга). Уровень угрозы: минимальный.

Рекомендация: сохранять модель поведения «забитый ребенок».

Я усмехнулся. Модуль мыслил как заправский психолог-оперативник. Хорошо. Значит, мы сработаемся.

Коридор второго этажа тонул в полумраке. Горели только две масляные лампы из пяти — фитили прикручены, стекла закопчены. Экономили? Или так задумано — чтобы свет не проникал в щели под дверями, не тревожил тех, кто спит или… не спит? Ковровая дорожка глушила шаги. Картины в тяжелых рамах — темные масляные пятна пейзажей, парадные портреты предков с высокими лбами и холодными глазами. Я скользнул по ним взглядом, отмечая пути отхода, возможные укрытия, слепые зоны.

Тело слушалось плохо. Я переучивался двигаться бесшумно в этом легком, непривычном теле. Шаг слишком широк, корпус наклонен вперед, как у старика. Приходилось контролировать каждое движение.

Лестница на первый этаж была освещена щедрее. Мраморные ступени, кованые перила, на стенах — бра с хрустальными подвесками, в которых играет пламя. Оттуда доносился звон посуды и приглушенные голоса. Я замедлил шаг.

— …матушка говорила, что на заседании Государственного Совета опять скандал. Этот выскочка Столыпин…

Голос отца. Спокойный, чуть насмешливый, с той особой интонацией, которой высокопоставленные чиновники комментируют действия нижестоящих.

Ему отвечал женский голос — высокий, с придыханием, словно каждое слово требовало усилий:

— Ах, Илларион, ну что мне эти скучные дела? Ты лучше скажи, будет ли завтра визит портнихи? У Зинаиды Юсуповой такое платье…

Мать. Надежда Алексеевна, урожденная княжна Оболенская. Память мальчика окрашивала ее образ в теплые, но смутные тона. Она любила сына — насколько вообще могла любить женщина, для которой мир заканчивался у порога будуара. Вечно занятая собой, своими выходами, своими мигренями, которые случались так вовремя, когда нужно было не замечать того, что происходит в доме.

Я сделал глубокий вдох и шагнул в столовую.

Комната поражала размерами. Стол человек на тридцать, полированное красное дерево, на скатерти — тяжелое серебро, хрусталь, фарфор с гербом Воронцовых-Дашковых. Люстра с сотнями подвесок горела всеми огнями — экономили только наверху. Огромный камин из темного мрамора, в котором, несмотря на начало осени, уже потрескивали дрова, отбрасывая живое, танцующее пламя на лица сидящих.

За столом сидели четверо.

Отец — во главе стола. В домашнем сюртуке, без орденов, но с той же ледяной отстраненностью на лице.

Мать — справа от него. Платиновая блондинка с красивым, но каким-то кукольным лицом: фарфоровая кожа, голубые глаза, губы, сложенные бантиком. Жемчужное ожерелье, кружевной воротничок, платье из бледно-сиреневого шелка. Она смотрела на мужа с обожанием, но в этом обожании не было понимания. Пустота за красивыми глазами. Светская пустышка, идеально вписавшаяся в роль, но не способная увидеть, что творится у нее под носом. И слева от отца — она.

Ядвига. Третья жена министра. Графиня Домбровская.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Ядвига Казимировна Воронцова-Дашкова (ур. Домбровская).

Возраст: 29 лет.

Происхождение: Польша, магнатский род.

Статус: третья жена (морганатический брак? — статус не определен).

Оценка угрозы: ВЫСОКАЯ.

Признаки: скрытая агрессия, манипулятивное поведение, остаточные эманации техник Пустоты.

Я замер на пороге ровно на секунду, позволив себе удивиться. Она была красива. Той тяжелой, чувственной красотой, которая не стареет до сорока, а потом резко увядает. Черные волосы убраны в сложную прическу с золотой сеткой, голубые глаза — как небо, с поволокой, губы полные, яркие даже без помады. Длинная шея, точеные плечи, платье из темно-зеленого бархата, облегающее фигуру. На шее — кулон с рубином, кроваво-красным, пульсирующим в свете камина. Рядом с ней, по правую руку, сидел мальчик. Лет десяти. С такой же темной шевелюрой и цепким, недетским взглядом. Казимир. Сын Ядвиги. Единокровный брат Михаила, если можно так выразиться. Он был похож на мать — те же черные глаза, тот же овал лица, те же чувственные губы, только детские, пухлые. Но взгляд — взгляд был взрослый. Смотрящий. Оценивающий.

— А вот и Мишель, — пропела Ядвига, и в ее голосе мне послышалась насмешка. Акцент — легкий, едва уловимый, но я его уловил. Польские «ш» вместо «ч», мягкое «л». — А мы уж думали, ты совсем занемог. Казик так переживал.

Казимир синхронно изобразил на лице участие — нахмурил бровки, поджал губы. Фальшь была настолько густой, что хоть ложкой ешь. Память мальчика дернулась вспышкой боли: удар ногой под дых, смех, темный подъезд. Казик. Этот щенок с ангельским личиком.

Я опустил глаза, изображая смущение, и прошел к своему месту — напротив матери, рядом с пустующим стулом, где когда-то сидел старший брат. Стул был покрыт чехлом, словно его существование старались забыть.

— Садись, — бросил отец, не глядя. — Ешь. А ты, Казимир, готовься, завтра с утра придет преподаватель словесности. Чтобы не ударил в грязь лицом перед репетитором цесаревича.

Цесаревич. Вот как. Значит, уровень допуска еще выше, чем я думал.

Я молча взял ложку. Суп-пюре из тыквы — густой, оранжевый, с каплей сливок. Пахло мускатным орехом. Кусок в горло не лез. Я жевал машинально, краем глаза наблюдая. Казимир ел аккуратно, но то и дело бросал на меня короткие взгляды. Изучающие. В них не было детской зависти или неприязни. В них был холодный расчет. Так смотрят на подопытного. Я невольно поежился.

— Мишель, ты совсем бледный, — всплеснула руками мать. Жемчуг на шее звякнул. — Опять не спал? Эти твои книги… Я говорила Иллариону, что тебе нужно больше бывать на воздухе. Вот у Казика всегда свежий цвет лица.

Казимир скромно улыбнулся, потупив глазки.

— Я гуляю, матушка, — тихо сказал он, глядя на Марию Константиновну с таким обожанием, что меня едва не вывернуло. — В саду. Там так хорошо…

В саду. Где прошлой неделей Михаила якобы толкнули, и он упал с лестницы, разбив колено в кровь. Казимир тогда был «рядом, но ничего не видел». Свидетелей не было. Садовника уволили на следующий день за «небрежение обязанностями».

— Вот видишь, — мать перевела на меня укоризненный взгляд. — Бери пример с брата.

Отец молчал, сосредоточенно жуя. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ядвига изящно промокнула губы салфеткой — белый батист с монограммой — и обратилась к нему:

— Илларион, а правда, что при дворе говорят о скором назначении нового обер-прокурора Синода? Князь Оболенский так надеялся…

Она говорила о моем деде по материнской линии. Родовые связи Оболенских были сильны в церковных кругах. Ядвига била точно, но аккуратно.

— Не твоего ума дело, — отрезал отец, но без злости, скорее привычно. — Займись детьми. Казимиру пора брать уроки дипломатического этикета.

— О, он уже начал! — всплеснула руками Ядвига. — Его так хвалит мадемуазель Дюбуа…

Я слушал этот светский треп и чувствовал, как холодок ползет по позвоночнику. Первая жена отца погибла. Старший сын погиб. Тел не нашли, возможно и не пытались. Старшая дочь Елена учится в Имени Ее Императорского Величества Елизаветы Дмитриевны Институте Благородных Девиц на интернате, причем домой совсем не спешит. Так же, как и второй сын, мой старший брат от одной матери, Сергий, отправлен в пажеский корпус, где вроде на хорошем счету, но в родовое поместье не торопиться. Теперь «несчастные случаи» преследуют третьего сына. Прислуга меняется. Род матери молчит — либо не замечает, либо боится, или им просто плевать, одного уберегли и ладно. А третья жена, польская графиня, расцветает в этом доме, как ядовитый цветок.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СИТУАЦИИ]

Вероятность неслучайного характера смерти первой жены и сына: 89%.

Вероятность причастности Ядвиги к инцидентам с текущим носителем: 76%.

Вероятность поддержки со стороны отца: неопределенно.

Ужин тянулся бесконечно. Мать щебетала о пустяках — о новой шляпке, о визите княгини Барятинской, о том, что в этом году будет в моде синий. Ядвига вплетала в разговор тонкие информационные удары — упоминала имена, связи, должности, словно проверяла, что из этого зацепит отца. Отец отделывался короткими фразами. Казимир изредка бросал на меня взгляды, и в каждом из них читалось: «Ты следующий».

Когда подали десерт — яблочный штрудель с ванильным соусом, австрийское блюдо, что для польского стола было неудивительно — отец наконец обратил на меня внимание:

— Через пару тройку дней приезжает дядя. Твой крестный. Будь любезен не прятаться в комнате. Он хочет видеть тебя.

Дядя. Крестный. Память мальчика выдала образ: высокий военный в форме гвардии, седой, с добрыми, но пронзительными глазами. Генерал-адъютант Свиты. Единственный из родственников отца, кто иногда привозил Михаилу подарки — книги, модели дирижаблей, редкие монеты — и подолгу говорил с ним о чем-то серьезном, чего мальчик не понимал, но чувствовал: этот человек — защита.

Я кивнул: — Хорошо, папенька.

— Вот и славно, — снова эта дежурная фраза. — Можешь идти.

Я встал, поклонился матери, отцу, затем Ядвиге — коротко, почти небрежно, статус позволял. Казимир проводил меня взглядом до двери.

В коридоре я выдохнул. Рубашка прилипла к спине. Тело подростка реагировало на стресс обильным потоотделением — еще одна неприятная особенность. Я поднялся на второй этаж, но в комнату не пошел. Свернул в галерею, ведущую к черной лестнице. Память мальчика подсказывала: отсюда можно пройти в помещения для прислуги, не будучи замеченным из парадных залов.

Осторожно, стараясь ступать бесшумно, я двинулся вперед. Нужно было увидеть новых слуг своими глазами. Проверить, кто именно «заменился» за последние месяцы.

У двери в буфетную я остановился. Голоса доносились приглушенные, но в тишине дома я разбирал каждое слово:

— …новый дворецкий, тьфу, выскочка, — шептала женщина, голос старческий, с одышкой. — Вчера погнал Палашу ни за что ни про что. А та десять лет у барыни служила!

— Тсс! — шикнул на нее мужской голос. — Язык прикуси. Знаешь, кто его рекомендовал? Сама графиня Домбровская. У нее теперь везде свои люди. В прачечной, в кухне, даже в конюшне…

— Ох, Господи, спаси и сохрани…

Я замер, впитывая информацию. Свои люди. Обложили дом, как охотники загон. А дичь — это я.

Тихий скрип половицы за спиной заставил меня обернуться. В полумраке коридора стоял Казимир. Он улыбался. Улыбка была ласковой, почти нежной, но глаза — черные, глубокие, как омуты — смотрели холодно.

— Подслушиваешь, братец? — спросил он шепотом, почти ласково. — Нехорошо. Папенька не одобрит.

Я смотрел на него, чувствуя, как закипает кровь. Десять лет. Всего десять лет. А взгляд — как у удава, гипнотизирующего кролика.

— А ты следишь? — так же тихо ответил я. — Тоже нехорошо.

Казимир шагнул ближе. Он был ниже меня ростом, но сейчас казался больше, словно за ним стояла тень его матери. От него пахло дорогим одеколоном — тем же, что и от Ядвиги, — и чем-то сладковатым, приторным.

— Ты думаешь, я глупый? — спросил он, перестав улыбаться. — Думаешь, не понимаю, что ты строишь из себя обиженного? Не надо. Ты просто мешаешь. Всем мешаешь. Матери, отцу… себе.

Он сделал еще шаг.

— Уйди сам. Скажись больным. Уедь в деревню. В монастырь. Куда хочешь. Иначе… ну, ты знаешь, что бывает с теми, кто мешает.

Я смотрел в его глаза и видел там не детскую жестокость, а холодный, взрослый расчет. Его научили. Натаскали, как охотничью собаку.

— А если не уйду? — спросил я, проверяя его реакцию.

Казимир усмехнулся. Развернулся и пошел прочь, бросив через плечо:

— Тогда в следующий раз это будет не просто синяк.

Он скрылся за поворотом. А я остался стоять в темном коридоре, прижимаясь спиной к стене и пытаясь унять дрожь. Не от страха — от злости. От бессильной ярости оперативника, которого загнали в ловушку без оружия, без связи, без поддержки.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ЗАДАЧА]

Приоритет: выживание.

Срочная подцель: обеспечить защиту от прямых физических угроз.

Вариант решения: изучить боевые техники Пустоты (материалы в библиотеке отца, уровень доступа: запрещенный для несовершеннолетних).

Риск: высокий. Наказание — вплоть до лишения сословных прав.

Я глубоко вздохнул. Риск? В моей прошлой жизни риск был профессиональным инструментом. Здесь он станет билетом в один конец — или наоборот, ключом к выживанию.

Кабинет отца был на первом этаже, в противоположном крыле. Туда вела отдельная лестница, и вход посторонним был строжайше запрещен. Но у Михаила было преимущество, о котором не знали новые слуги: старый дворецкий, уволенный три месяца назад, успел показать мальчику тайный ход за книжным шкафом в малой гостиной. Просто так, как игрушку. Детскую тайну.

Я улыбнулся в темноте.— Спасибо, дядька Петр, — прошептал я. — Где бы ты ни был.

Пора было познакомиться с библиотекой отца поближе.

Глава 3. Инвентаризация ресурсов

Тайный ход за книжным шкафом в малой гостиной оказался именно тем, что я ожидал: узким лазом для прислуги, пробитым в толще стены еще при строительстве особняка. Пыль, паутина, запах известки и мышей. Идеальное место для наблюдения.

Я замер в нише, откуда открывался вид на отцовский кабинет сквозь декоративную вентиляционную решетку. Кабинет был залит светом — настольная лампа под зеленым абажуром, на стенах бра с матовыми стеклами. Отец сидел за столом, перед ним стоял человек в штатском — судя по выправке, военный. Серый сюртук сидел на нем как мундир, спина прямая, руки по швам, даже когда он докладывал.

Они говорили тихо, но акустика пустотного хода работала отлично. Я слышал каждое слово.

— …посол категорически отрицает какую-либо причастность, — говорил штатский. — Домбровские за его спиной вели переговоры. Берлин тоже замешан, ваше сиятельство. Наши источники подтверждают.

— Ядвига? — голос отца был резким, как удар хлыста.

— Ваше сиятельство, графиня вне подозрений. Она ваша жена…

— Жена, — эхом повторил отец, и в голосе его мне послышалась горькая усталость. Он откинулся в кресле, и свет лампы упал на его лицо — бледное, с глубокими тенями под глазами, с сетью морщин, которых не было за ужином. — Ладно, ступай. Завтра продолжим.

Штатский поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Отец долго сидел неподвижно, глядя в одну точку на столе. Потом достал из ящика пузырек с темной жидкостью, отпил прямо из горлышка — рука дрогнула, капля скатилась по подбородку, упала на белоснежный воротник сюртука. Он спрятал пузырек обратно, закрыл лицо ладонями и замер.

Алхимия? Техники воздействия? Или просто лекарство от головной боли? В этом мире я пока не разбирался.

Я бесшумно отступил в темноту. Кабинет придется исследовать позже. Сначала — своя комната и полная инвентаризация того, что я имею.

Вернувшись к себе, я запер дверь на ключ и придвинул кресло к ручке — старая привычка, въевшаяся в кровь. Ключ в замке повернулся с сухим щелчком, кресло уперлось спинкой в дверную ручку. Теперь можно было расслабиться и наконец-то разобраться с нейромодулем по-настоящему.

Я сел на кровать, откинулся на подушку, закрыл глаза и мысленно скомандовал:

— Полная диагностика.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ РАСШИРЕННОГО РЕЖИМА]

Интеграция: 94%

Статус носителя: стабилен.

Перед внутренним взором развернулась таблица. Зеленые символы светились в темноте, как дисплей тактического планшета.

ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ (тело текущего носителя):

· Сила: 2.3 (возрастная норма: 3-4)

· Ловкость: 2.8 (возрастная норма: 3-5)

· Выносливость: 1.9 (возрастная норма: 3-4)

· Восстановление: 1.5 (критически низкое)

МЕНТАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ:

· Интеллект: 7.1 (база носителя 4.2 + интеграция модуля 2.9)

· Сила Духа: 11.4 — АНОМАЛЬНО ВЫСОКИЙ УРОВЕНЬ

· Сила Души (аналог местного понятия «Пустота»): 14.7 — КРИТИЧЕСКИ ВЫСОКИЙ УРОВЕНЬ

Я присвистнул. Четырнадцать и семь. Судя по загруженным вчера учебникам, средний показатель мага ранга ученик едва достигал шести-семи. У магов ранга подмастерье — около двенадцати. И это у взрослых, поскольку предрасположенность выявляется как раз годам так двенадцати – тринадцати, но развивать начинают после шестнадцати. И то не все и не всегда, хоть магов и мало, дворяне довольно скептически смотрят на развитие магов простолюдинов, разве что только в армии это приветствуется. А тут — почти пятнадцать. В двенадцать лет. В теле, которое едва передвигается.

Дальше шли примечания, и вот они-то все объясняли.

[ПРИМЕЧАНИЕ ПО ПАРАМЕТРУ «СИЛА ДУШИ»]

Значение импортировано из исходного носителя сознания.

Предыдущий владелец тела имел показатель 1.2 (неактивированный резерв).

ТЕКУЩАЯ ДОСТУПНАЯ ЕМКОСТЬ: 5%

Причина блокировки: физическая неразвитость тела-носителя.

Каналы Пустоты не сформированы. Пропускная способность энергетической системы ниже минимального порога для активации высоких уровней.

[РИСК: ПЕРЕГРУЗКА]

При попытке использования техник, требующих пропускной способности выше текущей, возможны: повреждение каналов, внутренние кровоизлияния, летальный исход.

[РЕКОМЕНДАЦИЯ]

Экстренное развитие физических параметров.

Нейромодуль готов стимулировать ускоренный рост при условии регулярных тренировок.

Регресс характеристик отсутствует.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Ситуация была до того абсурдной, что оставалось только смеяться. Я, полковник запаса, прошедший Чечню и Сирию, сижу в теле доходяги-аристократа с силой души, которой позавидовал бы местный чародей, но не могу ею воспользоваться, потому что этот организм не выдержит. Как спорт кар с двигателем от космического корабля на велосипедных колесах.

— Значит, будем качать физику, — сказал я вслух.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРЕДЛОЖЕНИЕ]

Разработать программу ускоренного физического развития?

Прогнозируемый результат:

· Сила +0.1 в день при интенсивных тренировках

· Ловкость +0.15 в день

· Выносливость +0.2 в день

· Восстановление +0.3 в день (при полноценном питании)

Время до достижения минимального порога активации техник (5/3/3/2): 14 дней.

Четырнадцать дней. Две недели, чтобы стать достаточно крепким, чтобы не сдохнуть от первой же попытки колдануть.

— А Казимир обещал проблему раньше, — пробормотал я, массируя занывшие ребра. Синяк пульсировал тупой болью. — Значит, будем работать в ускоренном режиме.

Я встал и подошел к окну. Сад тонул в темноте. Сентябрьская ночь была холодной, луна пряталась за облаками. Где-то там, в беседке у пруда, мелькал огонек фонаря — кто-то передвигался. Казимир? Его люди? Я видел тени, сгущающиеся вокруг кустов, и чувствовал, как холодок ползет по позвоночнику.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ УГРОЗ]

Казимир Домбровский-Воронцов.

Возраст: 10 лет.

Физические параметры: 3.1/3.4/2.8/1.2.

Вероятность покушения в ближайшие 72 часа: 67%.

Наиболее вероятное время: ночь, утро, момент выхода из комнаты.

Рекомендация: не покидать помещение без средств самообороны.

Средств самообороны у меня не было. В этом мире двенадцатилетним мальчикам из хороших семей не полагалось оружия. Разве что…

Я вспомнил учебник по техникам Пустоты. Там были упражнения для начинающих. Самые простые, даже не боевые — на концентрацию, на формирование каналов. Для них не требовалось мощных резервов. Только желание и терпение.

— А у меня с желанием как раз порядок, — усмехнулся я.

Я сел в позу лотоса — насколько позволяли негнущиеся детские ноги — и закрыл глаза. Техника называлась «Дыхание Пустоты». Нужно было представить, как с каждым вдохом в тело входит холодный серебристый свет, а с выдохом уходит мутная серая дымка.

Первый час ничего не происходило. Тело ныло, мысли разбегались, в ушах звенела тишина дома, где каждый шорох казался шагом убийцы. Потом я поймал ритм — вдох на четыре счета, задержка на два, выдох на четыре. И вдруг…

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ ИЗМЕНЕНИЙ]

Обнаружена активация каналов Пустоты.

Скорость формирования: аномальная.

Текущая пропускная способность: 1.2% → 1.4% за 45 минут.

Стимуляция процесса: подключить ускорение?

— Давай, — мысленно согласился я.

И тут же почувствовал жжение. Тысячи иголочек впились в кожу, мышцы, кости. По позвоночнику побежал горячий ток, как расплавленный свинец. Было больно. Очень больно. Я стиснул зубы, вцепился пальцами в край кровати, но не позволил себе ни звука. Двадцать лет работы в органах приучили терпеть. Терпеть боль. Терпеть страх. Терпеть все, что мешает выполнять задачу.

[ПРОЦЕСС ЗАВЕРШЕН]

Пропускная способность: 1.8%

Физические параметры: Сила +0.1, Выносливость +0.1

Время: 3 часа.

Я открыл глаза. За окном серел рассвет. Я просидел всю ночь, не заметив времени. Но главное — я чувствовал себя иначе. Тело перестало быть ватным. В мышцах появилась упругость, в суставах — легкость. Даже синяк перестал ныть, превратившись в тупое, едва заметное напоминание. Я подошел к зеркалу. Из глубины на меня смотрел уже не тот затравленный мальчик, что вчера. Глаза горели холодным огнем. Осанка выпрямилась. Плечи расправились. За одну ночь я стал другим — не внешне, но тем, что внутри, тем, что чувствовали окружающие, даже если не могли объяснить.

— Посмотрим, Казимир, кто кого, — прошептал я.

В дверь постучали.

— Михаил Илларионович, — голос горничной, новой, поставленной Ядвигой, был сладким до приторности. — Вам завтрак в комнату подать или спуститесь?

Я усмехнулся. Проверка. Хотят знать, в форме ли я, не слег ли после вчерашнего разговора в коридоре.

— Спущусь, — ответил я как можно более сонным голосом, добавляя в него нотку вялости. — Через полчаса.

Шаги удалились. Я слышал, как горничная задержалась у двери на секунду дольше, чем нужно — прислушивалась. Потом пошла дальше, и ее шаги стихли в конце коридора.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ЗАДАЧА НА ДЕНЬ]

1. Завтрак — наблюдение за Ядвигой и Казимиром.

2. Встреча с учителем фехтования — легальное развитие ловкости.

3. Проникновение в кабинет отца (ночь) — поиск информации о Домбровских и гибели первой жены.

Я кивнул своему отражению. План был хорош. Оставалось его выполнить. И не откинуть копыта по дороге. Простите меня за мой французский.

Я подошел к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды. Капли скатились по щекам, за шиворот, заставили вздрогнуть. Вытерся жестким полотенцем, еще раз взглянул в зеркало. Серые глаза смотрели спокойно. Руки не дрожали.

— Работаем, полковник, — сказал я себе. — Только теперь без погон.

Я надел чистую рубашку — белую, с высоким воротничком, — застегнул пуговицы, заправил в брюки. В зеркале отразился гимназист, готовый к урокам. Никто бы не сказал, что этот мальчик провел ночь, пробивая каналы Пустоты в своем теле.

Я вышел в коридор. Утро встречало меня запахом кофе и свежей выпечки, доносившимся с первого этажа. Где-то внизу звенела посуда, переговаривались слуги. Дом просыпался.

Но я знал, что за этим обычным утром скрывается опасность. И что сегодня мне предстоит сделать первый шаг к тому, чтобы выжить в этом мире — чужом, враждебном, но таком интересном.

Кстати, мир напоминал дикую смесь стимпанка и Российской Империи начала века двадцатого, с другими персоналиями и совершенно другими перспективами. Хотя все также Европа пыталась втянуть Россию в не нужные ей войны, Россия вяло отбивалась и периодически втягивалась, с некоторым прибытком для себя, кстати, на этом поприще отец Михаила действовал довольно элегантно и результативно, что плохо вязалось с обстановкой в семье. В общем, схватки местных бульдогов под ковром велись постоянно и со вкусом.

А вот Императором числился Алексей, та дам…Четвертый и, не Романов, а Рюрикович, хоть и из рода Нарышкиных. И хоть история и шла в общей канве событий, череда престолонаследий была совершенно другой, Петербург был построен не на болоте, а в некоторой стороне, хотя и с доступом к Неве и Маркизовой Луже, посредством каналов. И назван в честь апостола Петра. Просто удобный порт и перевалочная база был там необходим, причем на 50 лет раньше, чем в истории Михаила полковника.

А магия, или Пустота, вообще меняла расклады, как политиков, так и местных цивилизаторов. Англичане получили в Китай и Индии такой отлуп, что бежали сверкая пятками. А в Америку осваивали только в пределах США и в Южную Часть и территорию Мексики вообще не лезли, там еще Испанцы успели получить по голове от местных индейских жрецов.

Вот в такой мир меня и занесло. Интересный, необычный, но пока меня заботило только мое окружение. Как говориться: «Не до жиру – быть бы живу». Именно так.

Глава 4. Урок фехтования и дирижабли над Империей

Завтрак прошел в напряженной тишине, которая давила на плечи тяжелее любой физической ноши. Отец уже уехал по делам — срочный вызов в Министерство, как сообщил лакей с лицом, вырезанным из дерева. Мать пила кофе в своей гостиной, страдая мигренью — очередной приступ, случившийся так вовремя, что я усомнился в его естественности. За столом сидели только я, Ядвига и Казимир.

Ядвига помешивала чай длинной серебряной ложечкой, и звон металла о фарфор казался мне отсчетом секунд до взрыва. Она смотрела сквозь меня — не на меня, а сквозь, как смотрят на мебель или на пустое место. Ее темные глаза были полуприкрыты, губы сложены в легкую улыбку, не имеющую ничего общего с теплотой. Казимир делал вид, что увлечен бутербродом с икрой, но я ловил его быстрые, колючие взгляды. Он проверял, как я себя чувствую после вчерашнего разговора в коридоре.

Я чувствовал себя прекрасно. После ночной тренировки тело налилось непривычной легкостью, словно сбросило груз, который таскало годами. Синяк почти не болел, только напоминал о себе тупым, далеким пульсом. А главное — я знал, что вечером приступлю к следующему этапу.

— Сегодня у тебя фехтование, — негромко сказала Ядвига, обращаясь ко мне, но глядя в окно, за которым желтели листья старых лип. — Месье Дюран будет ровно в одиннадцать. Не опаздывай.

— Да, матушка, — ответил я, глядя в тарелку.

Она не была мне матерью. Ни биологической, ни юридически. Но обращение требовалось по этикету. Ядвига Казимировна, третья жена отца, формально считалась мачехой для всех младших детей. Мать Михаила, Мария Константиновна Оболенская, была второй женой. Путаница, достойная запутанных брачных интриг европейских дворов.

Казимир хмыкнул в кулак — коротко, сдавленно, но я услышал. Я не обратил внимания. Поднялся, поклонился — коротко, по-военному четко, чего раньше за Михаилом не водилось — и вышел из столовой.

После завтрака я поднялся к себе, переоделся в фехтовальный костюм: плотные суконные брюки цвета хаки, полотняная рубаха с широкими рукавами, защитный жилет из многослойной кожи, стянутый ремнями на боках. В зеркале отразился поджарый юноша с бледным лицом и слишком серьезным взглядом. Я усмехнулся своему отражению и спустился в большой зал для тренировок.

Зал впечатлял. Три окна от пола до потолка, выходящие в сад, заливали пространство светом, в котором танцевали пылинки. Паркет, натертый до зеркального блеска, отражал стойки с оружием — рапиры, сабли, шпаги, палаши, и несколько изогнутых клинков с непривычной гардой, которых я раньше не видел. Вдоль одной стены тянулись манекены для отработки ударов, обмотанные ветошью, с пятнами старой крови, въевшейся в ткань. Вдоль другой — огромные зеркала, чтобы видеть свою стойку и движения.

Месье Дюран оказался сухим, жилистым французом лет пятидесяти. Седая щетина на скулах, глубокие морщины у губ, пальцы длинные, узловатые, с въевшейся в кожу рукоятью рапиры. Он окинул меня оценивающим взглядом — цепким, профессиональным — и поморщился, заметив, как я стою, как дышу, как держу плечи.

— Вы похудели, Мишель. Опять не едите? — спросил он с легким акцентом, в котором угадывался юг Франции.

— Аппетита не было, месье.

— Аппетит появится после тренировки, — отрезал он и хлопнул в ладоши. Звук разнесся по залу, отразился от зеркал и высокого потолка. — Разминка. Двадцать кругов по залу, потом растяжка. Живо!

Я побежал. Тело слушалось лучше, чем вчера, но все равно казалось чужим и неповоротливым. Ноги путались в непривычной длине шага, руки висели как плети. Однако после пятого круга я поймал ритм — дыхание выровнялось, мышцы привыкли, мир перестал расплываться перед глазами. Я бежал и чувствовал, как кровь разгоняется по жилам, как сердце бьется ровно и сильно.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ ДВИЖЕНИЙ]

Обнаружена мышечная память предыдущего владельца.

Уровень владения фехтованием: 2.4 (средний любительский).

Текущий уровень после интеграции сознания: 1.1 (ухудшение координации).

Прогресс восстановления: +0.2 за тренировку при правильной нагрузке.

Черт. Значит, пацан фехтовал неплохо, но мой мозг пока не умел управлять этим телом в бою. Мышечная память — штука тонкая. Ее нельзя скачать, как книгу. Ее нужно нарабатывать заново, движение за движением, удар за ударом.

— Рапиру, — скомандовал Дюран, когда разминка закончилась и я стоял перед ним, тяжело дыша, но не чувствуя усталости. — Показывайте, что помните.

Я взял в руку тонкий клинок. Тяжелый. Для моего нынешнего состояния — очень тяжелый. Металл пах холодом и маслом. Я принял стойку — ноги на ширине плеч, корпус чуть вперед, рука с рапирой вытянута — и тело само сделало шаг вперед, выбрасывая клинок в выпад. Дюран легко отбил удар своим тренировочным оружием и контратаковал, ткнув меня в плечо деревянным наконечником. Боль была острой, но короткой.

— Плохо, — констатировал он, качая головой. — Очень плохо. Вы словно в первый раз оружие в руках держите. Еще раз.

Час пролетел как одно мгновение. Я взмок, вымотался, но к концу тренировки движения стали увереннее. Рапира больше не казалась чужой. Я чувствовал ее вес, баланс, длину. Выпады получались точнее, защиты — быстрее. Дюран хмурился, но не комментировал.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИТОГ ТРЕНИРОВКИ]

Навык «Фехтование (рапира)»: 1.3 (+0.2)

Навык «Ловкость»: 2.9 (+0.1)

Навык «Выносливость»: 2.1 (+0.2)

Я выдохнул и сел на скамью у стены, вытирая лицо рукавом рубахи. Дюран смотрел на меня странно — смесь удивления и недовольства кривила его губы.

— Вы делаете успехи, — нехотя признал он. — Но ваш прогресс… неестественный. Словно вы вспоминаете то, чего не знали. Будьте осторожны, Мишель. Слишком быстрый рост иногда ломает кости.

Он ушел, а я остался сидеть, обдумывая его слова. Француз что-то заподозрил? Или просто выражался фигурально? В любом случае, это предупреждение.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Чрезмерно быстрый прогресс может привлечь внимание.

Рекомендуется маскировка: имитация естественного развития с периодическими «ошибками».

Умно. Я мысленно согласился. Но есть ли у меня выход?

После обеда, который я съел с волчьим аппетитом, поглотив две тарелки супа, кусок жареного мяса, овощи и пирожное, чем насмешил прислугу, мне передали записку от отца. Сложенный лист плотной бумаги, сургучная печать с гербом, резкий почерк: «Вечером не жди. Срочные дела в Министерстве. Завтрак без меня».

Я спрятал записку во внутренний карман куртки. Идеально. Ночью можно будет спокойно обследовать кабинет.

А пока — я вышел в сад. Нужно было осмотреться на местности. Картография — первый друг разведчика.

Сад оказался огромным, на несколько гектаров. Английский парк с прудами, мостиками, беседками и лабиринтом из стриженых кустов. Дорожки посыпаны гравием, который хрустел под ногами, выдавая каждый шаг. Газоны подстрижены, клумбы ухожены, но чувствовалось: садовников сменили, и новые еще не успели проникнуться любовью к этому месту.

В небе над парком, высоко-высоко, плыл дирижабль.

Я задрал голову, разглядывая его. Огромная сигара метров двухсот длиной, покрытая блестящей тканью, отливающей серебром на солнце. Под брюхом — две гондолы, передняя и задняя, с застекленными кабинами. По бокам торчали короткие крылья — не для подъема, для стабилизации. А в кормовой части — мачта с парусом. Настоящим парусом, сложной формы, похожим на крыло гигантской бабочки.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Дирижабль класса «Гром», флагманский корабль Императорского воздушного флота.

Длина: 210 м. Водоизмещение (подъемная сила): 450 тонн.

Вооружение: 8 орудий главного калибра (152 мм), 12 скорострельных пушек, 4 пулеметных точки.

Экипаж: 120 человек.

Принцип полета: заполнение газом «легнус» — химическое соединение, открытое в 1687 году. Плотность: 0.02 кг/м³ (в 5 раз легче гелия). Негорюч, химически инертен.

Двигатели: паровая машина двойного расширения, мощность 800 л.с. Максимальная скорость: 35 км/ч.

Дополнительный движитель: система парусов сложной конфигурации для экономии топлива при попутных ветрах.

Я смотрел на эту махину и чувствовал гордость конструкторов этого мира. Паруса на дирижабле! Сочетание несочетаемого, продиктованное слабостью двигателей. Но работало же.

Корабль медленно поворачивал, разворачиваясь носом на запад. На боку я разглядел герб — двуглавый орел, но не такой, как в моей истории. Этот держал в лапах не скипетр и державу, а жезл и державу, увенчанную не крестом, а шаром с рунами. По бокам — вензеля, которые я не мог прочесть с такого расстояния.

— Красиво, — прошептал я.

— Нравится? — раздался голос за спиной.

Я обернулся, стараясь не выдать напряжения. Казимир стоял в трех шагах, заложив руки за спину, и тоже смотрел на дирижабль. На нем был темно-синий костюмчик с бархатным воротником, волосы зачесаны назад, лицо — сосредоточенное, почти мечтательное. Если бы я не знал, кто он есть, я бы подумал: обычный мальчик, увлеченный небом и кораблями.

— Красиво, — повторил он, передразнивая мою интонацию. — Знаешь, что это за корабль?

— «Гром», — ответил я, не видя смысла скрывать очевидное.

— Умный, — усмехнулся Казимир. В усмешке не было тепла. — А знаешь, куда он летит? В Варшаву. Там неспокойно. Опять эти… поляки бунтуют.

Он выделил слово «поляки» с особенной интонацией, словно пробовал его на вкус.

— А твоя мать — полька, — спокойно сказал я. — Ты тоже наполовину поляк.

Казимир дернулся, словно от пощечины. Лицо его исказилось на секунду — гнев, боль, что-то еще, быстро взятое под контроль.

— Я — русский дворянин! — выпалил он. Голос сорвался на фальцет, и он это услышал, сжал губы, взял себя в руки. — А мать… мать приняла православие. Она предала свой род ради отца!

— Предала? — переспросил я. — Или ее предали?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как камень. Казимир смотрел на меня с ненавистью. Настоящей, взрослой ненавистью, не детской обидой. Глаза его сузились, ноздри раздулись, пальцы сжались в кулаки.

— Ты ничего не понимаешь, — прошипел он. — Тебя скоро здесь не будет. Ты уедешь. Далеко. И надолго.

— Это угроза? — поинтересовался я.

— Это прогноз, — усмехнулся Казимир и, развернувшись, побежал к дому. Его маленькая фигурка мелькнула между кустами и скрылась за углом.

Я остался стоять, глядя вслед уходящему «Грому». Дирижабль медленно таял в небе, превращаясь в точку. Варшава, значит. Польские волнения. Домбровские, которые замешаны в чем-то с Берлином. Дипломатическая борьба, в которой отец увяз по уши. И третья жена-полька в его доме, с сыном, который явно что-то замышляет.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СИТУАЦИИ]

Информация от Казимира: вероятно, раскрытие планов по отправке носителя в отдаленное поместье.

Причина: устранение физической угрозы для Казимира и его матери.

Сроки: неопределенные, вероятно, в ближайшие недели.

Рекомендация: ускорить подготовку. Ссылка в поместье — не приговор, а возможность. На периферии меньше контроля, больше свободы для развития.

Я кивнул своим мыслям. Ссылка? Пожалуй, это даже к лучшему. В Петербурге, в этом особняке — слишком много глаз, слишком много врагов. А в глуши можно тренироваться без оглядки. Развивать тело, качать навыки, осваивать Пустоту.

Но сначала — кабинет отца. Там должны быть ответы.

Я вернулся в дом, когда стемнело. Небо над Петербургом окрасилось в темно-синий, почти черный цвет, зажглись первые звезды. Ужин прошел быстро и тихо. Ядвига не вышла — сказалась больной. Казимир тоже где-то пропадал. Мать пила чай с какой-то виконтессой в малой гостиной и была счастлива, что может блеснуть светской беседой. В одиннадцать дом затих. Я сидел в своей комнате, прислушиваясь к шагам в коридоре. Новый дворецкий, ставленник Ядвиги, делал обход ровно в полночь. Я слышал, как он прошел мимо моей двери, задержался на секунду — прислушивался — и потопал дальше, вниз по лестнице. Когда шаги затихли, я отодвинул кресло, бесшумно открыл дверь и скользнул в коридор. Босые ноги ступали по ковровой дорожке беззвучно.

Тьма была абсолютной. Свечи и лампы гасили на ночь, только в дальнем конце коридора тускло мерцала иконка с лампадкой. Но я знал дорогу. Память мальчика вела меня по коридорам и лестницам, как по ниточке. Тайный ход за шкафом открылся без скрипа — старый дворецкий смазывал петли. Я нырнул в узкий лаз, пропахший пылью и мышами, и через минуту уже смотрел сквозь вентиляционную решетку в кабинет отца. Пусто.

Я вылез из тайника и оказался в святая святых. Огромный стол из красного дерева, кожаные кресла с высокими спинками, карты на стенах — Европа, Азия, Кавказ, — шкафы с папками, на полках — книги в кожаных переплетах. Пахло табаком, бумагой и тем самым алхимическим зельем из пузырька, который я видел утром. Я подошел к столу. В верхнем ящике, за папкой с грифом «Секретно», лежал пузырек темного стекла. Я осторожно открыл его, понюхал. Запах трав — валерианы, пустырника — и чего-то металлического, чужеродного.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СОСТАВА]

Образец: алхимический препарат «Спокойствие ума».

Аналог транквилизатора. Снимает тревожность, подавляет волю, при длительном применении вызывает привыкание и апатию.

Способ применения: перорально.

Риск: передозировка ведет к полной потере инициативности.

Отец пил это? Зачем? Отчего у министра иностранных дел должна быть тревожность, требующая химического подавления? Других антидепрессантов нет?

Я положил пузырек на место и принялся изучать бумаги. Письма, докладные записки, шифровки. Некоторые были на русском, некоторые на французском, некоторые на непонятном языке с латинскими буквами, похожем на польский.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СКАНИРОВАНИЕ ДОКУМЕНТОВ]

Процесс активирован.

Время сканирования: 12 минут.

Я ждал, перебирая бумаги и впитывая информацию через модуль. Когда сканирование завершилось, в голове сложилась картина.

Первое. Польские магнаты, включая род Домбровских, ведут тайные переговоры с Берлином и Веной о создании автономного королевства в составе Империи или даже отделении. Второе. Отец знает об этом. И прекрасно понимает, что Ядвига — не просто жена, а заложница. Свадьба состоялась по приказу Императора одиннадцать лет назад, чтобы удержать Домбровских от открытого мятежа. Она здесь не по своей воле. Третье. Первая жена отца, Екатерина Павловна, и старший сын Александр погибли при крушении дирижабля по пути в Крым. Официально — несчастный случай. Неофициально — в бумагах отца есть пометка, сделанная его рукой: «Следы воздействия Пустоты на обшивке. Диверсия. Виновные не найдены».

Четвертое. Вчера отец получил анонимное письмо с угрозами в адрес «оставшихся наследников». Он не передал его в полицию. Спрятал в сейф.

Сейф был за картиной, изображавшей старый Петербург. Старый, механический, с кодовым замком.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ЗАМКА]

Механизм: шестисекторный кодовый.

Требуется подбор комбинации.

Альтернатива: использование навыка «Взлом» (недоступно, навык 0.0).

Я оглядел кабинет. Взгляд упал на портрет первой жены отца — красивая женщина с грустными глазами, в платье с высоким воротником, с жемчужным ожерельем. Под портретом стояла дата: 1858–1895. Прожила всего тридцать семь лет. И погибла вместе с сыном.

Под датой — вензель. Переплетенные буквы «Е» и «А».

Екатерина Александровна? Екатерина и Александр?

Я набрал на замке 1858. Ничего. 1895. Ничего.

Тогда я ввел 2503 — двадцать пятое марта, день гибели, как значилось в бумагах.

Щелчок. Сейф открылся. Банальный случай, просто чтобы не забыть или легко вспомнить. Внутри лежали документы. Я пролистал их и нашел то, что искал: отчет о расследовании крушения дирижабля, подшитый к делу с грифом «Хранить вечно».

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СКАНИРОВАНИЕ]

Ключевая информация: на обломках гондолы обнаружены остаточные следы техники «Копье Пустоты» — боевого заклинания высокого уровня. В момент крушения на дирижабле находились только члены семьи и прислуга. Никто из практикующих магов не сопровождал их.

Вывод: заклинание было применено снаружи. С дистанции не менее 500 метров.

Подозреваемые: неустановленные лица, предположительно связанные с польскими сепаратистскими кругами.

Я закрыл сейф, убрал все на место. Сердце колотилось как бешеное.

Ядвига и Казимир. Заложники или агенты? Жертвы или убийцы?

— Пора валить, — прошептал я, пряча в карман копию отчета, которую модуль скопировал в память. Бумажный оригинал я оставил на месте.

Я уже собрался лезть в тайник, когда услышал шаги. В коридоре. Кто-то шел к кабинету.

Я нырнул за портьеру, прижался к стене, замер. Дверь открылась. Вошла Ядвига. В ночной сорочке из тонкого батиста, с распущенными черными волосами, босая. В руке она держала небольшую шкатулку из темного дерева, инкрустированную серебром. Она подошла к столу, поставила шкатулку и открыла крышку. Из шкатулки поднялся серебристый туман, заклубился, принимая очертания. Ядвига зашептала что-то на польском — быстро, страстно, как молитву. Туман сгустился, принял форму человеческой фигуры — мужской, высокой, с властными чертами, которые проступали сквозь дымку.

— Докладывай, — раздался голос из тумана. Низкий, с металлическими нотками, без акцента.

Ядвига заговорила быстро, сбивчиво. Я понимал примерно каждое третье слово — модуль еще не загрузил польский, но общий смысл уловил: она жаловалась на отца, на его подозрения, на то, что «мальчик» — Казимир — сделал все, чтобы убрать третьего наследника, но тот «вдруг перестал бояться».

Фигура из тумана выслушала и ответила:

— Жди. Скоро прибудет «Гром». Мы решим вопрос с твоим мужем. А мальчика… отправь в поместье. Там с ним разберутся наши люди. Без шума.

Туман рассеялся. Ядвига спрятала шкатулку, поправила сорочку и вышла, бесшумно притворив дверь.

Я стоял за портьерой, прижимая руку к груди, чтобы унять сердцебиение. «Гром». Тот самый дирижабль, что улетел в Варшаву. Он возвращается. И везет убийц.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ЭКСТРЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Подтверждена угроза физической ликвидации носителя.

Вероятность покушения до прибытия «Грома»: 45%.

Вероятность покушения после прибытия: 98%.

Рекомендация: инициировать срочную эвакуацию или кардинальное повышение боевых возможностей.

Я вылез из тайника и бесшумно, насколько мог, побежал к себе. В голове крутился план. Ссылка в поместье — не наказание, а спасение. Если уехать раньше, чем прибудет «Гром», можно выиграть время. Но уехать нужно не одному. И не с теми людьми, которых пошлет Ядвига.

Мне нужен был союзник. И я знал, кто им станет.

Крестный. Генерал-адъютант Свиты. Тот, кто приезжает послезавтра. Я успею. Должен успеть.

Глава 5. Тишина перед бурей

Три дня до приезда крестного стали для меня временем, когда я работал как никогда в жизни. Даже в Чечне, даже в Сирии, даже на самой сложной оперативной работе я не позволял себе такого графика. Тело подростка протестовало, ныло, умоляло о пощаде. Нейромодуль щелкал кнутом и пряником: стимулировал восстановление, подсовывал оптимальные режимы тренировок и безжалостно фиксировал каждый шаг прогресса.

Каждое утро начиналось в пять часов, когда особняк еще спал, а небо за окнами только начинало сереть. Я вставал с постели, чувствуя, как мышцы ноют после вчерашних нагрузок, и начинал с растяжки — медленной, болезненной, но необходимой. Потом час дыхательных упражнений Пустоты, которые для моего уровня были самым эффективным способом расширять каналы. Потом бег по саду — сначала трусцой, чтобы разогреть тело, потом с ускорениями, потом с препятствиями, которые я находил в каждом уголке парка: поваленные деревья, каменные ограды, крутые склоны к пруду.

К завтраку я возвращался мокрым, с горящими глазами и чувством, что сегодня я стал чуточку сильнее, чем вчера.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: УТРЕННЯЯ СВОДКА]

День 1:

Сила: 2.3 → 2.5

Ловкость: 2.9 → 3.1

Выносливость: 2.1 → 2.4

Пропускная способность каналов: 1.8% → 2.1%

День 2:

Сила: 2.5 → 2.7

Ловкость: 3.1 → 3.3

Выносливость: 2.4 → 2.7

Пропускная способность: 2.1% → 2.4%

День 3:

Сила: 2.7 → 2.9

Ловкость: 3.3 → 3.5

Выносливость: 2.7 → 3.0

Пропускная способность: 2.4% → 2.7%

Освоенные навыки:

Бег (легкоатлетический) — 2.1

Скрытность — 1.8

Наблюдение — 2.4

Цифры росли, и это было приятно. Но главное — я начал чувствовать тело. Оно перестало быть чужой одеждой, которую я надел по ошибке. Мышцы наливались упругостью, движения обретали точность, даже дыхание стало глубже, ровнее.

Фехтование с месье Дюраном превратилось в пытку для француза. Я намеренно сдерживался, показывая ровно столько прогресса, сколько можно было списать на юношеское рвение и природный талант. Но к третьему дню Дюран посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и сказал:

— Мишель, я обучаю фехтованию тридцать пять лет. За это время я видел вундеркиндов, видел наследников древних родов, которые впитывали искусство боя с молоком матери. Но такого… — он покачал головой, — вы либо скрывали талант все эти годы, либо в вас вселился дух великого фехтовальщика. Третьего не дано.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть смущенным:

— Просто наконец-то захотелось научиться, месье. Наверное, все дело в мотивации.

Француз хмыкнул, но спорить не стал. Однако я заметил, как он подозрительно покосился на мои руки, на то, как я держу рапиру, на мою стойку — классическую, выверенную, не имеющую ничего общего с любительским фехтованием, которому обучают детей аристократов.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК ФЕХТОВАНИЯ]

Текущий уровень: 2.8

Прогресс за три дня: +1.5 (аномально высокий).

Рекомендуется снизить темп демонстрации.

Библиотека поместья оказалась сокровищницей, о которой я даже не мечтал. Не той парадной библиотеки в особняке, где стояли тома в кожаных переплетах для гостей, а старой, дедовской, в дальнем крыле, куда никто не заходил годами.

Я обнаружил ее случайно, исследуя дом в первый же вечер после разговора с Казимиром. Тяжелая дубовая дверь, запертая на ключ, с табличкой из почерневшей бронзы: «Библиотека». Ключ нашелся в кабинете отца, в ящике с пометкой «Старое», среди пожелтевших писем и старых фотографий. Интуиция подсказала — стоит попробовать.

За дверью оказался двухсветный зал с галереей, заставленный стеллажами от пола до потолка. Свет сюда почти не проникал — высокие окна были затянуты паутиной, и воздух пах старой бумагой, кожей и еще чем-то пряным, похожим на ладан. Здесь собирали книги три поколения Воронцовых-Дашковых. Здесь дед Михаила, бывший канцлер Империи, проводил долгие часы, изучая трактаты по истории, дипломатии и тайным искусствам.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНО 1247 ЕДИНИЦ ХРАНЕНИЯ]

Время полного сканирования: 6 часов 18 минут.

Рекомендуется поэтапное сканирование по тематическим блокам.

Я разбил библиотеку на сектора, как когда-то на занятиях по тактике разбивал карту местности. История Империи — три часа. Основы Пустоты — два часа. Родословные книги аристократических семей — полтора часа. Военное дело, фортификация, дирижаблестроение — три часа. И отдельно, в запертом шкафу под стеклом, — дневники деда, светлейшего князя Михаила Андреевича.

Шкаф открылся подобранным ключом — модуль помог вычислить механизм замка, проанализировав потертости на металле и характер царапин.

Дневники деда стали моим ночным чтением. Сухой, канцелярский язык, каллиграфический почерк, аккуратные даты. Но за каждой фразой — эпоха. Дед писал о дипломатических интригах, о войнах, о магах при дворе. И о семье — скупо, но с болью, которую невозможно было скрыть даже за официальными формулировками.

«Сегодня узнал, что невестка ждет второго ребенка. Екатерина светится счастьем. А я смотрю на нее и думаю: как долго это продлится? При дворе слишком многие хотят породниться с нами. Особенно эти… выходцы из бывшего королевства».

Дальше шли намеки на польское лобби, которое уже тогда, двадцать лет назад, пыталось втереться в доверие к Воронцовым. Имена, фамилии, связи. Домбровские упоминались часто, и всегда в нелестном контексте. Я нашел запись о рождении отца, о его первом браке, о гибели первой жены и старшего сына. Дед писал скупо, но между строк читалась боль, которая не утихала даже через годы:

«Сын убит горем. Я вижу это. Но он не плачет. Он просто стал холодным, как лед. Говорит, что расследование ничего не дало. Я не верю. Но помочь ничем не могу — Император отправил меня в почетную ссылку в это поместье. Доживать век».

Дед умер здесь, в этом доме, восемь лет назад. Его кабинет так и стоял нетронутым, словно ждал, что хозяин вернется.

Я нашел там кое-что интересное: карту поместья и окрестностей с пометками, сделанными красными чернилами. Тайные ходы, схроны, старые охотничьи домики в лесу, запасные выходы из дома, о которых не знали даже слуги. Дед готовился к чему-то. Или просто был параноиком — в его положении это было оправдано.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: КАРТА ЗАГРУЖЕНА]

Получен навык «Ориентирование на местности»: 3.1

На третий день я приступил к вербовке старых слуг.

Это было тонкое дело, требующее всего моего опыта оперативной работы. В доме после зачисток Ядвиги остались только те, кто был либо абсолютно лоялен ей, либо абсолютно бесполезен с точки зрения угрозы. Но в поместье, в отдельном флигеле, жили те, кого не тронули — старая гвардия, ушедшая на покой, но сохранившая глаза и уши.

Нянька Агафья, выходившая еще отца. Семидесятилетняя старуха с цепким взглядом и скверным характером, которая знала о семье больше, чем сам министр иностранных дел. Она жила в маленькой комнатке при бывшей детской и ни во что не вмешивалась, ссылаясь на возраст, но я помнил из воспоминаний Михаила, как она умела быть невидимой и всеведущей одновременно.

Конюх Степан, пятидесяти лет, однорукий — потерял руку на войне, но лошадей любил больше людей. Он жил при конюшне и появлялся в доме только по звонку, но его руки помнили каждую лошадь в конюшне, и он знал, кто и когда входил и выходил из поместья.

И сторож Захар, бывший унтер-офицер лейб-гвардии, который следил за территорией и никого не пускал без спроса. Ядвига пыталась его уволить, но Захар показал ей бумагу, подписанную самим Императором, — его наградили землей здесь еще при деде, и уволить его мог только новый Император. Он был глуховат, но его глаза видели все, что происходило в радиусе версты от ворот.

Я начал с Агафьи.

— Няня, — сказал я, зайдя к ней после ужина, когда особняк затих и только редкие шаги слуг нарушали тишину. — Поговорить надо.

Старуха сидела у окна, штопала носок. В комнате пахло сушеными травами и старым деревом. Увидев меня, она всплеснула руками, и спицы выпали из ослабевших пальцев:

— Мишенька! Светик мой! Что ж ты такой худой-то? Не кормят они тебя, ироды?

— Кормят, няня, — улыбнулся я, присаживаясь рядом. — Только аппетита нет. Страшно мне.

Агафья замерла. Штопка упала на колени, лицо ее, изрезанное морщинами, побледнело.

— Чего ж тебе страшно, золотце?

— Того, что в доме происходит. Люди новые. Казимир… он распускает руки, больше чем нужно, няня.

Я сказал это просто, без надрыва, глядя ей прямо в глаза. Агафья побелела, руки задрожали.

— Бил?! Да как он посмел, щенок польский! А мать твоя, Мария Константиновна, что же?

— Мать не видит. Она… она в своем мире. А отец вечно занят. А те, кто мог бы защитить, — ушли.

Я смотрел на нее в упор, как смотрел на информаторов в прошлой жизни, когда нужно было понять: этот человек сломается или станет опорой. Старуха должна была либо испугаться, либо разозлиться.

Она разозлилась. Глаза ее загорелись тем старым огнем, который не гаснет даже в самых немощных телах.

— Я этого так не оставлю, — зашептала она, сжимая кулаки. — Я к его сиятельству пойду, к твоему отцу! Я ему расскажу, что тут без меня творится!

— Не стоит к отцу, — перебил я, беря ее за руку. — Отец под чем-то. Видел я у него в кабинете пузырек. Пьет какую-то дрянь, чтобы успокоиться. Его Ядвига опаивает. Или кто-то другой.

Агафья перекрестилась широким крестом, зашептала молитву:

— Свят, свят… Господи Иисусе… Так что ж делать-то, Мишенька?

— Слушать. Смотреть. Запоминать, кто приходит к Ядвиге, кто уходит. Кто из слуг с ней шепчется. Кто письма носит. А я послезавтра с крестным поговорю. Генерал приезжает.

Агафья кивнула, и в глазах ее зажегся охотничий азарт, который я видел у старых оперативников, получивших новое задание.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК «КРАСНОРЕЧИЕ»]

Текущий уровень: 2.2 (убеждение + манипуляция)

Вербовка Агафьи: успех. Лояльность: 89%.

Со Степаном вышло проще. Он не любил новых людей. Особенно тех, кто не умел обращаться с лошадьми. А Казимир не умел — боялся, сволочь, и лошади это чувствовали.

Я пришел на конюшню на рассвете второго дня, после пробежки. Степан чистил вороного жеребца, приговаривая что-то ласковое, непонятное. Запах сена, кожи и лошадиного пота был густым, почти осязаемым.

— Помочь? — спросил я.

Однорукий конюх посмотрел на меня с усмешкой:

— А вы, барин, умеете?

— Научусь, — пожал я плечами и взял скребницу.

Через час Степан смотрел на меня с уважением. Руки у меня были слабые, но хватка — мертвая. И лошади это чувствовали. Вороной, которого я чистил, подпустил меня, чего раньше не делал, даже фыркнул примирительно.

— Чудно, — пробормотал Степан, покачивая головой. — Барин, а вы словно не в первый раз за скребницу беретесь.

— Книжки читал, — отмахнулся я. — Степан, скажи, новые люди на конюшне появлялись?

Конюх нахмурился, почесал культей плечо:

— Был один. Месяц назад взяли. Помощником. А через неделю пропал. Ядвига Каземировна сказала — сбег. А я думаю — не сбег он. Вещи остались. И жалованье не забрал.

— Что за человек?

— Тихий. Говорил мало. По-польски шептался с кем-то по ночам. Я ухо востро держал, да не услышал ничего.

Я кивнул. Еще один след.

— Степан, если что случится — если за мной придут, если заберут, — ты запомни. Я не сам ушел. Меня увели. Понял?

Конюх посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул:

— Понял, барин. Не впервой.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ВЕРБОВКА СТЕПАНА]

Лояльность: 76%.

Захар, сторож, оказался самым сложным. Он был глуховат, подозрителен и никого не подпускал к своей сторожке у ворот.

Я пришел к нему на третий день, под вечер, с бутылкой настойки, которую нашел в дедовских запасах. Захар долго смотрел на меня, потом на бутылку, потом махнул рукой:

— Заходи, коли пришел. Только врать не моги. Я ложь за версту чую.

Я не врал. Рассказал все как есть. Про Казимира, про Ядвигу, про отца под зельем, про первую жену и старшего сына, что погибли «случайно». Захар слушал молча, наливал настойку в граненый стакан, пил, крякал.

— Думаешь, они? — спросил он, когда я закончил.

— Думаю. Но доказательств нет.

— А мне и не надо, — усмехнулся Захар. — Я старый. Мне умирать скоро. А перед смертью хочется правду узнать. Ты, барин, не пропадай. Я за воротами слежу. Кто въезжает, кто выезжает — все вижу. Если что — свистну.

Он показал охотничий свисток на шее. Передал мне такой же.

— Слышно за версту. Ты свисти, если что. Я приду.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ВЕРБОВКА ЗАХАРА]

Лояльность: 94%.

Получено достижение «Сеть осведомителей»: первый уровень.

Вечером третьего дня, перед сном, я сидел в своей комнате и анализировал собранные данные. На столе горела свеча, отбрасывая танцующие тени на стены. За окном выл ветер, и где-то в доме скрипели половицы — то ли слуги, то ли сама старина играла со мной.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФОРМИРОВАНИЕ ДОСЬЕ]

Объекты в доме Воронцовых-Дашковых:

1. Илларион Воронцов-Дашков (отец).

Статус: министр иностранных дел.

Текущее состояние: под воздействием алхимии (спаивается Ядвигой).

Отношение к носителю: отстраненно-равнодушное, но не враждебное.

Потенциал для союзничества: высокий при условии снятия воздействия.

2. Мария Константиновна (мать).

Статус: вторая жена, княжна Оболенская.

Текущее состояние: полная отстраненность от реальности.

Отношение к носителю: формально-ласковое.

Вероятность союзничества: низкая.

3. Ядвига Казимировна (третья жена).

Статус: польская графиня, заложница, агент влияния.

Текущее состояние: активная фаза.

Отношение к носителю: враждебное, цель — устранение.

Использует артефакт связи в кабинете отца, так как:

а) кабинет экранирован от прослушивания

б) в ее комнатах возможна слежка

4. Казимир (сын Ядвиги).

Статус: наследник.

Текущее состояние: инструмент матери.

Отношение к носителю: ненависть, помноженная на жестокость.

Оценка угрозы: высокая в краткосрочной перспективе.

5. Начальник СБ рода (Степан Иванович Крупенин).

Статус: глава службы безопасности.

Выяснено: отсутствует три месяца, «в командировке».

Вероятная причина: устранен, куплен, или действительно в командировке.

Требуется проверка.

Я закрыл файл и потер глаза. Картина вырисовывалась безрадостная. Ядвига контролировала дом, отец был под кайфом, мать в облаках, СБ рода неизвестно где. А я, двенадцатилетний пацан с душой полковника, пытался выстроить сеть осведомителей из стариков и калек.

— Ничего, — прошептал я. — Бывало и хуже.

Наступило утро четвертого дня. День приезда крестного.

Я встал в пять, как обычно. Тренировка, бег, дыхательные упражнения. К восьми утра я был чист, выглажен и сидел в столовой за завтраком с таким невозмутимым видом, будто ничего особенного не происходит.

Отец не вышел — срочные дела в министерстве, как сообщил лакей. Ядвига пила кофе, поглядывая на меня с непонятным выражением — то ли тревогой, то ли предвкушением. Казимир ковырял вилкой яичницу и злился — его послали учить французский, вместо того чтобы следить за мной.

В одиннадцать у ворот загудел рожок. Протяжно, торжественно, как на параде.

— Генерал-адъютант его императорского величества, светлейший князь Александр Михайлович Долгоруков! — провозгласил лакей, выходя на крыльцо.

Я вышел из-за стола и направился к парадному входу.

Экипаж был необычным — открытая коляска, запряженная четверкой вороных, но над коляской нависал навес с гербом, а по бокам стояли люди в форме гвардейской артиллерии. Охрана. Из коляски вышел человек.

Я ожидал увидеть бравого генерала — седого, грузного, с эполетами и орденами. Я ошибался.

Крестный был высок, сух, подтянут. На вид — лет пятьдесят, но двигался с грацией, которую не купишь ни за какие деньги. Глаза — светлые, почти белые, пронзительные, смотрящие сквозь тебя, в самую суть. Форма сидела на нем как влитая, без единой морщинки, хотя на ней были ордена, которые носили еще при Николае Первом. Он не шел — он струился по воздуху, едва касаясь земли, и воздух вокруг него словно густел, подчиняясь невидимой воле.

И тут я почувствовал это.

Не модуль — модуль молчал, потому что не мог сканировать магов без специальных техник. Но что-то внутри меня, та самая аномальная сила души в 14.7 единиц, откликнулась на приближение крестного, как струна откликается на удар смычка.

Воздух вокруг генерала сгустился, стал тяжелым, почти осязаемым. Я вдруг увидел (или почувствовал?) его истинную природу. Это было похоже на то, как если бы я стоял у подножия горы и смотрел на вершину, уходящую в облака. Это было подавляюще. Это было запредельно.

Крестный остановился в двух шагах от меня. Сверху вниз посмотрел на меня, и я почувствовал, как по коже побежали мурашки. Он сканировал меня. Не прибором — своей волей, своей чудовищной силой. И то, что он увидел, заставило его брови удивленно приподняться.

— Здравствуй, крестник, — сказал он негромко, и голос его прозвучал в моей голове громче, чем наяву. — А ты изменился.

Я сглотнул и поклонился, как положено по этикету:

— Здравия желаю, ваше сиятельство.

Генерал усмехнулся. Усмешка вышла недоброй, но в глазах мелькнуло что-то… теплое? Любопытство?

— Оставь эти церемонии для приемов, — сказал он. — Пройдемся?

Он не спрашивал — он утверждал. Я кивнул, и мы пошли в сад, оставив охрану и выбежавшую на крыльцо Ядвигу с разинутым ртом.

Когда мы отошли шагов на пятьдесят, генерал остановился, повернулся ко мне и сказал:

— А теперь, Михаил, рассказывай. Все. И не вздумай врать. Я чувствую ложь за версту.

Я замер.

— О чем рассказывать, ваше сиятельство?

Он посмотрел на меня с легким раздражением, но в глазах мелькнуло понимание.

— Не притворяйся глупее, чем ты есть. Я чувствую твою душу, мальчик. Она… необычна. Слишком сильна для двенадцати лет. Слишком… спокойна. И полноценна. И еще ты обучаешься с неестественной скоростью. Я видел таких раньше. Осиянных Даром. Но чтобы так… — он покачал головой. — Ладно, потом разберемся. Сейчас — докладывай обстановку в доме. Подробно. С именами, датами и фактами.

Я смотрел в его светлые глаза и понимал: этот человек видит гораздо больше, чем должен. Он не знает о нейромодуле — это невозможно. Но он видит аномалию моей души. И его собственный уровень… я даже представить не мог, насколько он высок. Если мои 14.7 — это подмастерье, то он…

— Ваше сиятельство, — решился я спросить. — А какой у вас ранг? Так, чтобы знать к чему стремится.

Крестный усмехнулся:

— Любопытный. Смелый. Это хорошо. Я — архимагистр, мальчик. Третий век живу, третий век служу Империи. А теперь хватит вопросов. Докладывай.

Третий век. Архимагистр. Выше ста единиц силы души.

Я выдохнул и начал докладывать. Говорил четко, по существу, без лишних эмоций — так, как привык докладывать начальству на оперативках, просто немного облагородил язык, добавив канцеляризмов из книг дедовой библиотеки, думаю, сухие сводки моего времени будут неуместны. Крестный слушал молча, лишь изредка кивая, и я видел, как меняется выражение его лица — от любопытства к удивлению, от удивления к холодной сосредоточенности.

Впервые за четыре дня я почувствовал, что могу выдохнуть.

Глава 6. Дорога на Урал

Доклад мой занял сорок минут. Я говорил четко, по существу, без лишних эмоций — так, как привык докладывать начальству в прошлой жизни. Факты, даты, имена. Отец под алхимическим воздействием. Ядвига, использующая артефакт связи в кабинете. Казимир, угрожающий расправой. Старые слуги, которых удалось привлечь. Тайный ход, сейф с документами, отчет о гибели первой жены.

Крестный слушал молча, стоя у старого дуба на краю сада. Ветер шевелил седые волосы на его висках, но сам он казался неподвижным, как изваяние. Только глаза двигались — светлые, почти белые, они следили за мной с выражением, которое я не мог прочитать.

Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:

— Хорошо. Очень хорошо. Ты многое узнал за это время. И старых слуг привлек правильно. Агафья, Степан, Захар — верные люди. Я их помню еще по прошлому веку.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, поверх деревьев сада, туда, где над крышами Петербурга медленно плыл дирижабль, похожий на серебристую рыбу в осеннем небе.

— Дед твой, Михаил Андреевич, был великим человеком, — продолжил он, и в голосе его прозвучала редкостная для него теплота. — Канцлер Империи, дипломат. Но мало кто знает, что он двадцать лет курировал Особую канцелярию. Тайную полицию за границей. Агенты, внедрение, ликвидации… Он и меня многому обучил, хоть это и не моя епархия. Но кто знает, что может пригодиться. И бумаги его — это не просто мемуары. Это инструкции. Ты их прочел. И докладываешь как заправский жандармский офицер. Чую я в тебе его школу.

Я промолчал. Пусть думает, что это дедовы книги так на меня повлияли. Лучшего объяснения моей осведомленности все равно не придумать.

— Теперь о главном, — крестный повернулся ко мне, и его лицо стало жестким, как у человека, принимающего решение, от которого зависят жизни. — В особняке тебе оставаться нельзя. Ядвига… она опасна. Не сама по себе — ее сила души едва дотягивает до мастера, порядка восемнадцати-двадцати единиц. Но за ней стоят Домбровские, а за Домбровскими — Берлин и Вена. И тот факт, что она пользуется артефактом связи в кабинете отца, говорит о двух вещах: либо она нагла до безумия, либо знает, что отец ей не помешает. Судя по пузырьку, который ты нашел, — второе.

— А начальник СБ рода? — спросил я. — Крупенин? Почему он бездействует?

Крестный усмехнулся, но усмешка вышла горькой:

— А ты думаешь, почему твоего деда отправили в поместье доживать век? Потому что он слишком много знал и слишком близко подобрался к правде о первой трагедии. Крупенин — человек отца. Он там, где отец прикажет. А отец сейчас… не в себе. Так что СБ рода фактически парализована. Ждет приказа, который не поступает.

Он помолчал, потом посмотрел на меня в упор, и я увидел в его глазах то, чего не ожидал: беспокойство. Настоящее, человеческое беспокойство о мальчике, которого он крестил когда-то в Исаакиевском соборе.

— Я забираю тебя, — сказал он. — Сегодня же. Вопрос решенный.

— Куда? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает странная смесь страха и азарта.

— В мое родовое поместье. На Урал.

Я ждал чего угодно — Москвы, Петербурга, может быть, Крыма. Но Урал? Это же глушь, тысячи верст от столицы.

— Зачем? — вырвалось у меня.

Крестный посмотрел на меня с усмешкой, которая не коснулась глаз:

— Затем, что там ты будешь в безопасности. От Ядвиги, от ее людей, от польских агентов. Затем, что там есть у меня люди, которые тебя научат тому, чему здесь не научат. И затем… — он помолчал, — затем, что там граница Черной зоны.

Я нахмурился. В библиотеке деда были упоминания о Черных зонах, но вскользь, без подробностей. Только обрывки фраз: «прорыв Пустоты», «нежилые земли», «опасно для неподготовленных».

— Что это такое? — спросил я.

— Пойдем, — сказал крестный. — Покажу.

Он повел меня в дом, но не в парадные залы, не в кабинет отца, а в свою комнату — небольшую, скромно обставленную, которую ему всегда отводили в особняке Воронцовых. Когда то давно, когда он чаще посещал поместье. Там на столе лежала развернутая карта Империи, испещренная пометками красными и синими чернилами, непонятным для не посвященных. Но наглядно демонстрируя размер державы, края свисали как драпировки на окнах. И здесь убирались, часто.

— Смотри, — генерал ткнул пальцем в Уральский хребет, туда, где на карте было нарисовано неровное пятно, закрашенное черным. — Вот здесь, на границе Европы и Азии, больше трехсот лет назад возникла аномалия. Никто не знает, откуда она взялась. Говорят, прорыв Пустоты, говорят, падение метеорита, говорят, эксперименты древних магов. Но факт остается фактом: на территории около двадцати тысяч квадратных верст действуют особые законы.

Он провел пальцем по карте, очерчивая неровный круг.

— Там другая флора. Деревья выше столичных колоколен, трава по пояс, грибы размером с избу. Там другая фауна. Звери, которых нет больше нигде. Одни мутировали под воздействием Пустоты, другие пришли неизвестно откуда. И там… там воздух другой.

— Воздух? — переспросил я.

— Да. Человек без специальной защиты может продержаться в Черной зоне не больше трех дней. Даже если не встретит ни одного опасного зверя. Даже если спрячется в пещере и, не будет высовываться. Организм отказывает. Ткани разлагаются заживо. Называется «пустотная гниль». Противоядия нет, только профилактика — амулеты, зелья, специальная подготовка тела и души.

Я сглотнул.

— И вы хотите отправить меня туда?

Крестный усмехнулся:

— Не в саму зону, глупый. На границу. Там, в предгорьях, стоит мое родовое поместье. Долгоруковка. Там есть все: крепкие стены, верные люди, сильные маги. И там же — города искателей.

— Искателей?

— Тех, кто идет в зону за добычей. Материалы из Черной зоны стоят бешеных денег. Шкуры мутировавших зверей, корни растений, напитавшихся Пустотой, кристаллы, что вырастают в пещерах… Это целая индустрия. Аристократы снаряжают дружины, отправляют их на промысел. Империя покупает лучшие образцы для исследований. Маги платят огромные суммы за ингредиенты для зелий и артефактов.

Я молча переваривал информацию. Перед глазами вставала картина: дикий Запад, только вместо ковбоев и индейцев — маги и монстры, вместо золотых приисков — кристаллы Пустоты.

— А звери? Они выходят из зоны?

— Бывает, — кивнул крестный. — Редко, но бывает. Тогда их уничтожают. Для этого там держат сильных магов. От учеников до магистров. В зависимости от твари. Самые опасные — уровня магистра первой ступени требуют. Таких, сам понимаешь, единицы на всю Империю.

— А вы, ваше сиятельство? Вы там часто бывали?

Крестный посмотрел на меня долгим взглядом, и я снова почувствовал ту тяжесть, ту мощь, которая исходила от него, как жар от раскаленной печи.

— Я там начинал, мальчик. Но это не значит, что я бессмертный. В зону я захожу редко и с большой осторожностью. Там есть твари, способные убить и меня. Но на границе я справлюсь с чем угодно.

Он помолчал и добавил:

— Именно поэтому ты поедешь ко мне. Под мою защиту. И под защиту моих людей. Там ты будешь тренироваться. Развивать тело. Учиться владеть Пустотой. И ждать.

— Чего ждать?

— Пока твой отец очнется. Пока мы уберем Ядвигу. Пока я разберусь с Домбровскими. Это может занять месяцы. Может — годы. Но в столице ты — мишень. Там — ты будешь учиться становиться сильным.

Я смотрел на карту. На неровный круг Черной зоны, на крошечную точку поместья на его границе, на города искателей, разбросанные вокруг, как грибы после дождя.

— Когда едем? — спросил я.

— Сегодня. Сейчас. Вещей не бери много — там все есть. Попрощайся с матерью, если хочешь. Отцу я сам скажу.

Я кивнул и вышел.

Прощание с матерью вышло странным. Мария Константиновна сидела в будуаре, пила шоколад из тонкой фарфоровой чашки и листала журнал мод. Комната была заставлена вазами с цветами, флаконами духов, коробками из-под шляпок. Пахло духами «Весна в Версале» и пудрой.

Увидев меня, она всплеснула руками, и шоколад плеснул на блюдце:

— Мишель! Ах, как ты вовремя! Посмотри, какие кружева сейчас носят в Париже! Я выпишу тебе такой же воротничок…

— Матушка, — перебил я. — Я уезжаю.

Она замерла с поднятой чашкой. Глаза ее, голубые и пустые, как небо над Петербургом в ноябре, расширились.

— Куда?

— К крестному. В его поместье. На Урал.

— На Урал? — она наморщила лобик, пытаясь вспомнить, где это. — Это далеко?

— Очень далеко.

— А… надолго?

— Не знаю.

Она посмотрела на меня, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на тревогу. На секунду, на одну короткую секунду, я увидел за кукольной маской светской львицы живую женщину, которая понимала, что происходит что-то неладное. Но тут же тревога пропала, смытая привычной беззаботностью. Или она всегда такая и ей наплевать на своего ребенка, или… тоже под химией. Мда.

— Ну что ж… пиши мне. И будь осторожен. Там, говорят, медведи… или кто там водится?

— Медведи, матушка. Обязательно буду осторожен.

Я поцеловал ее руку — тонкую, с длинными пальцами, унизанную кольцами — и вышел. Она уже листала журнал дальше, обсуждая с горничной фасоны шляпок.

Агафья провожала меня у черного хода. Старуха плакала, вытирая слезы кончиком платка, и в ее всхлипываниях мне слышалась вся боль старого дома, который она знала лучше, чем свои пять пальцев.

— Мишенька, светик мой… Береги себя. Там, говорят, места гиблые. Воздухом там дышать нельзя, звери бешеные, люди лихие…

— Няня, я вернусь, — сказал я, беря ее за руку. — Обязательно вернусь. А ты здесь… ты здесь смотри. Записывай, кто приходит, кто уходит. Если что-то случится — Захар свистнет, Степан передаст. Я буду писать на имя крестного. Если письма будут перехватывать — не страшно. Главное, чтобы вы живы были.

Агафья кивнула, прижимая платок к губам.

— Ступай, золотце. С Богом.

Степан ждал у конюшни. Молча подал мне узелок с сухарями и флягу воды, перевязанные грубой веревкой.

— В дорогу, барин. Мало ли что.

— Спасибо, Степан.

Он кивнул, глядя куда-то в сторону. Я видел, как дрогнули его жесткие, обветренные губы, но он сдержался.

Захар у ворот козырнул по-военному — рука взметнулась к виску, застыла на секунду. В руках он держал старый охотничий нож в потертых ножнах. Клинок был сточен, рукоять затерта до блеска, но я чувствовал, что за ним ухаживают.

— Возьми, барин. Дедовский. Еще с турецкой кампании. Он мне сослужил, и тебе сослужит.

Я взял нож, взвесил на руке. Тяжелый, с наборной рукоятью из карельской березы, лезвие чуть сточено, но заточено остро — чувствовалась рука, знающая толк в оружии.

— Спасибо, Захар. Я верну.

— Живи, барин. Остальное приложится.

Крестный ждал в экипаже, уже устроившись на заднем сиденье с картой в руках. Я забрался внутрь, и коляска тронулась, мягко покачиваясь на ухабах.

Я обернулся. Особняк Воронцовых-Дашковых стоял на своем месте, такой же мрачный и величественный, как всегда. Ядвига стояла на крыльце, кусая губы, лицо ее было бледным, руки сжаты в кулаки. Казимир выглядывал из-за ее юбки, и даже на таком расстоянии я видел ненависть в его глазах. Отец так и не вышел.

— Не оборачивайся, — негромко сказал крестный, не поднимая глаз от карты. — Смотри вперед. Там твое будущее.

Я отвернулся и уставился на дорогу, убегающую под колеса экипажа. Мимо проплывали деревья, дома, редкие прохожие, оглядывающиеся на карету с гербом. Впереди был Урал. Черная зона. Города искателей. И новая жизнь, в которой мне предстояло стать сильным. Достаточно сильным, чтобы вернуться. Я сунул руку в карман и нащупал нож Захара. Древко было теплым, словно хранило тепло старых рук.

— Спокойной ночи, Петербург, — прошептал я.

Коляска свернула в сторону причальных шпилей аэростанции, где висели как мальки в заводи сигары дирижаблей, и столица осталась позади.

Глава 7. В небе над Империей

Проводы вышли скомканными. Крестный довез меня до воздушной гавани Петербурга в своей коляске, всю дорогу молча глядя в окно на убегающие назад дома и деревья. Лишь когда впереди показались огромные причальные мачты, возвышающиеся над постройками, как корабельные мачты над гаванью, он заговорил.

— Здесь, — сказал он, доставая из внутреннего кармана шинели туго набитый бумажник и конверт с сургучной печатью. — Деньги спрячь. В каюте никому не открывай. В Перми встретят. Мои люди. Имена не спрашивай — сами найдут. И помни: на Урале свои законы. Не лезь поперед батьки в пекло.

Я хотел спросить еще, но он уже вышел из коляски и скрылся в толпе, лишь полы шинели мелькнули за колоннами воздушного вокзала. Я остался один.

Воздушная гавань Петербурга поражала воображение. Огромное здание из стекла и металла, похожее на вокзал, который строили в моей родной истории, но в десять раз больше. Под стеклянным куполом, поддерживаемым коваными фермами, кипела жизнь. Пассажиры с чемоданами спешили к стойкам регистрации. Грузчики в форменных куртках толкали тележки с ящиками, на которых были наклеены ярлыки с адресами по всей Империи. В воздухе пахло мазутом, озоном и еще чем-то сладковатым — газом «легнус», который наполнял дирижабли.

Я подошел к стойке, предъявил билет — крестный позаботился о первом классе, билет был отпечатан на плотной бумаге с золотым тиснением. Служащий в синей форме с медными пуговицами поклонился и указал на причальную мачту, внутри которой находился подъёмник, ведущий к площадке погрузки нависающего над аэростанцией дирижабля.

— «Благодать Уральская», сударь. Отправление через полчаса. Ваша каюта — номер семь, палуба первого класса.

Я поднялся по трапу и замер.

Дирижабль назывался «Благодать Уральская» — огромная сигара длиной метров сто пятьдесят, обтянутая блестящей тканью, отливающей на солнце то серебром, то золотом. Корпус был разделен на три гондолы: носовую — рулевую, центральную — пассажирскую, и кормовую — машинную. Все три соединялись узкими переходами, огороженными леерами.

Центральная гондола, куда я вошел, была двухэтажной. На первом этаже располагались общий салон, столовая и курительная комната. На втором — каюты первого класса. Я поднялся по винтовой лестнице с перилами из полированной латуни и оказался в длинном коридоре, устланном ковровой дорожкой. По бокам — двери с латунными табличками. Каюта номер семь оказалась небольшой, но уютной. Узкая кровать, привинченная к полу, чтобы не скользила при крене. Столик у иллюминатора. Шкаф для вещей. Медный умывальник с рычажным краном. На столике — графин с водой, стакан, коробка конфет и журнал «Воздухоплаватель» с картинкой дирижабля на обложке.

Я бросил узелок на кровать и подошел к иллюминатору. Окно было круглым, с толстым стеклом в латунной оправе. Внизу суетились грузчики, затаскивая багаж в грузовой отсек. Справа, на соседней причальной мачте, стоял другой дирижабль — поменьше, военный, с орудийными башнями на гондолах. Я разглядел герб на его борту — раскинувший крылья сокол с жезлом и державой — и надпись: «Стерегущий».

Я вытащил бумажник, который дал крестный. Пачка империалов — золотых монет с соколом, тяжелых, увесистых. Пачка кредитных билетов — «государственные ассигнации», как значилось на купюрах, отпечатанных на плотной бумаге с водяными знаками. И отдельно — конверт с надписью «На крайний случай». Я заглянул внутрь — там лежал вексель на имя купца первой гильдии Строганова на сумму, от которой у меня перехватило дыхание. Тысяча империалов золотом. Годовое жалованье министра.

Я спрятал бумажник во внутренний карман куртки, пристегнутый булавкой, и сел к иллюминатору. Через полчаса раздался звонок. Голос из медного рупора, вмонтированного в стену, провозгласил:

— Внимание, пассажиры! Дирижабль «Благодать Уральская» отправляется. Просим занять места согласно купленным билетам. Время в пути до Перми — около тридцати часов с учетом промежуточных остановок.

Я пристегнул ремень, привинченный к креслу, и приготовился.

Взлет был плавным, почти незаметным. Просто земля стала уходить вниз, медленно, как будто ее отодвигали от тебя. Дома превратились в спичечные коробки, люди — в точки. Петербург раскинулся подо мной, как на ладони: золотые купола Исаакия, шпиль крепости имени святых Петра и Павла, лента далекой Невы, прямые как стрелы каналы, игрушечные мосты, парки, дворцы.

А потом появились они.

Дирижабли. Десятки дирижаблей, парящих над городом на разной высоте, как стая китов в океане. Маленькие почтовые — изящные, быстрые, с одним двигателем. Пассажирские — огромные, с двумя-тремя гондолами, с парусами сложной формы, сложенными на мачтах. Военные — серые, с орудийными башнями, покрытые броней не только на гондолах, что со стороны напоминало космические корабли. И один, самый большой, с императорским штандартом на корме — «Держава», флагман воздушного флота.

Я смотрел на это великолепие и чувствовал, как во рту пересыхает от восторга.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ]

Дирижабль «Благодать Уральская».

Класс: пассажирский, дальнего следования.

Длина: 156 м.

Объем газа: 45 000 м³.

Двигатели: 2 паровые машины тройного расширения, мощность 1200 л.с.

Максимальная скорость: 55 км/ч.

Крейсерская скорость: 40 км/ч.

Пассажировместимость: 80 человек (первый класс), 120 (второй класс), 200 (третий класс).

Экипаж: 45 человек.

Когда дирижабль набрал высоту и лег на курс, я отстегнул ремень и вышел в коридор. Нужно было осмотреться. Старая привычка оперативника: в незнакомом месте сначала изучить пути отхода.

Коридор второго этажа вел к винтовой лестнице в салон. Я спустился и оказался в просторном помещении, отделанном красным деревом и латунью. Стены были обиты тисненой кожей, на полу — ковры с геометрическим узором. Вдоль стен — мягкие диваны, обитые бархатом. В центре — столики с газетами и журналами. Под потолком — хрустальные светильники, которые сейчас не горели, но обещали мягкий свет вечером.

Пассажиров было немного. Пожилой купец в длинном сюртуке читал «Биржевые ведомости». Молодой офицер в форме инженерных войск пил чай и разглядывал карту. Молодая дама с нянькой и девочкой…

Я остановился.

Девочка сидела у окна, разглядывая проплывающие внизу облака. На вид — лет двенадцать-тринадцать, не больше. Рыжие волосы, собранные в сложную прическу с лентами, переливались на солнце, как расплавленная медь. Платье — дорогое, из тонкого сукна темно-синего цвета, с кружевным воротничком и манжетами. На шее — тонкая золотая цепочка с маленьким сапфиром. Лицо — точеное, с едва заметными веснушками на носу и ярко-зелеными глазами, которые сейчас смотрели на облака с выражением спокойной задумчивости.

Она почувствовала мой взгляд и обернулась.

На секунду наши глаза встретились. Зеленые — в серые. Потом она отвернулась, делая вид, что рассматривает облака, но я заметил, как дрогнули ее ресницы .Я прошел к свободному дивану в другом конце салона, взял с подноса яблоко и уселся, делая вид, что читаю газету. На самом деле я наблюдал.

Дама, сидевшая рядом с девочкой — вероятно, мать — была красивой брюнеткой лет тридцати пяти, с властным лицом и идеальной осанкой. Одежда — темно-синее платье с серебряным шитьем, жемчужное ожерелье, бриллиантовые серьги. Говорила она негромко, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. Нянька — пожилая женщина в строгом чепце и темном платье — сидела чуть поодаль, штопала чулок и поглядывала на девочку с привычной заботой.

Я отложил газету и подошел к иллюминатору в кормовой части салона, откуда открывался вид на машинное отделение. Сквозь толстое стекло было видно, как работают поршни паровых машин, медленно и мощно вращая гребные винты. Пар вырывался из клапанов, конденсировался и стекал по медным трубам обратно в бойлеры. Внизу, в грузовом отсеке, механики в промасленных куртках следили за приборами — манометрами, термометрами, уровнем газа.

Технологии, о которых я читал только в книгах Жюля Верна, здесь была реальностью. Паровые машины, поднятые в небо газом, легче воздуха. Дирижабли с парусами для экономии топлива. Медные трубы, латунные краны, кожаные ремни передач. Все это работало, дышало, жило своей сложной, прекрасной жизнью. Чистый стимпанк в действии.

— Нравится? — раздался звонкий голос за спиной.

Я обернулся. Девочка стояла в двух шагах, заложив руки за спину, и смотрела на машины с таким же восхищением, какое, наверное, было на моем лице.

— Очень, — признался я. — Впервые вижу так близко.

— А я летаю часто, — сказала она с легкой гордостью. — Папенька каждые два месяца отправляет меня в Петербург к тетушке. Говорит, девочка должна получать столичное образование.

— И вам нравится?

— Летать — да, — она поморщилась. — А учиться — не очень. Особенно французский.

Я улыбнулся. В ее голосе было что-то живое, настоящее, что отличало ее от чопорных столичных барышень, которых я видел мельком в особняке отца.

— А вы в Перми живете? — спросила она.

— Нет. Еду к родственникам. В поместье.

— Какое? Если не секрет.

— Долгоруковка.

Девочка удивленно подняла бровь. Даже брови у нее были рыжие — две изящные дуги над зелеными глазами.

— Это же на самой границе! Там опасно.

— Знаю.

— И вы не боитесь?

Я усмехнулся:

— Бояться — не значит не делать.

Она посмотрела на меня с новым интересом. Внимательно, изучающе. Так смотрят дети, выросшие в семьях, где ценят ум, а не только титулы.

— Вы странный, — сказала она наконец. — Вы говорите как взрослый.

— А вы как взрослая слушаете, — парировал я.

Девочка улыбнулась. Улыбка у нее была теплая, несмотря на прохладный вечер.

— Меня Анастасия зовут. Но можно Настя.

— Михаил. Можно Миша.

Мы помолчали, глядя на работающие машины. Паршни ходили взад-вперед, медные трубы гудели, где-то внизу звенел колокол — сигнал к смене вахты.

— А правда, что на Урале каждый ходит с револьвером? — спросил я, вспомнив разговор, который услышал утром.

Настя фыркнула:

— Маменька преувеличивает. Но оружие носят многие. Особенно искатели. И дружинники. И купцы, когда в дальние поездки едут. У нас в Перми спокойно, а вот в городах возле Черной зоны… там свои законы.

— Расскажешь?

Она посмотрела на меня с сомнением, но потом, видимо, решила, что разговор с незнакомым мальчиком на дирижабле — вполне допустимое приключение.

— Города искателей — это как… как отдельные государства, — начала она, понижая голос. — Там нет полиции, только дружины, которые нанимают богатые купцы или аристократы. Искатели приходят с добычей, продают ее, пропивают деньги и снова уходят в зону. Иногда возвращаются богатыми, иногда — калеками. А иногда не возвращаются вовсе.

— А законы?

— Законы Империи там действуют, но… как бы сказать… они действуют, если есть кому их применить. Если искатель подерется в кабаке и убьет другого — его могут повесить, а могут и отпустить, если он заплатит или если у него есть покровитель. Все решают деньги и сила.

— Как на Диком Западе, — вырвалось у меня.

Настя удивилась:

— Вы про Северо Американские Соединенные Штаты? Там тоже так?

— Что то вроде. По крайней мере закон силы в приоритете, и не всегда сильным является государство. В данном отрезке времени.

— Да, похоже. Только у нас еще магия. Искатели, у которых есть дар, ценятся выше. Они глубже могут заходить в зону и дольше там оставаться.

Я задумался. Значит, Урал — это фронтир. Смесь сибирской вольницы, золотой лихорадки и магического Дикого Запада.

— А ваша семья? — спросил я. — Вы же не искатели, судя по всему.

— Папенька — купец первой гильдии, хотя и является урожденным графом, что осуждают в столице, но на Урале на это смотрят иначе — с гордостью сказала Настя. — У него швейные мануфактуры в Перми и Екатеринбурге. Мы шьем одежду для искателей. Специальные куртки, штаны, плащи — пропитанные составами, которые защищают от пустотной гнили. И для дружинников тоже. Это очень выгодно.

Она говорила об этом с гордостью, и я понял, что она гордится отцом, его делом, тем, что он делает что-то полезное для людей, которые рискуют жизнью в зоне.

— А вы что будете делать в Долгоруковке? — спросила она вдруг.

Я замялся. Говорить правду? Сказать, что меня сослали из-за интриг мачехи? Или придумать легенду?

— Учиться, — ответил я уклончиво. — Крестный говорит, там хорошие учителя.

— Крестный? Это кто?

— Генерал Долгоруков.

Настя присвистнула — совсем не по-девичьи, но очень искренне:

— Сам архимагистр? Вот это да! Я слышала о нем. Говорят, он живет уже лет пятьсот. Самого Ивана Четвертого Мирного видел. И что он очень сильный.

— Третий век, — улыбнулся я. Хорошо, когда всякие Гольштейн – Готторпы историю не переврали.

— Тогда понятно, почему вы не боитесь ехать на границу. С таким покровителем…

Она не договорила — в коридоре появилась нянька:

— Настенька! А ну марш в каюту! Уже поздно! А вы, молодой человек, — она строго посмотрела на меня, — извольте не задерживать барышню в столь поздний час.

— Простите, сударыня, — я поклонился. — Спокойной ночи, Настя.

— Спокойной ночи, Миша, — улыбнулась она и убежала за нянькой.

Я остался один у окна машинного отделения. Поршни ходили, медные трубы гудели, где-то внизу механики перекликались, перекрикивая шум. За толстым стеклом кипела жизнь сложного механизма, поднявшего нас в небо.

Настя Яковлева. Дочь богатого купца. Умная, живая, неиспорченная. И такая же, как я, — ребенок, вынужденный взрослеть раньше времени.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ]

Установлен контакт: Анастасия Яковлева, 12 лет.

Дочь купца первой гильдии Павла Ивановича Яковлева, владельца швейных мануфактур в Перми и Екатеринбурге.

Потенциально полезный контакт для изучения местных реалий.

Навык «Красноречие» +0.1 (текущий уровень: 2.3).

Я усмехнулся и пошел спать. Завтра будет долгий день. И, возможно, новая жизнь

Глава 8. Ночные гости

Я проснулся от того, что нейромодуль мягко, но настойчиво пульсировал в сознании, выводя меня из глубокого сна, в который я провалился после ужина.

[ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ]

Время: 03:47

Анализ звукового фона: зафиксированы неучтенные пассажиры в тендере машинного отделения (нижняя палуба, кормовая часть). Количество: 6 человек. Каюты заполнены,до первой остановки для посадки пассажиров еще 4 часа. Двигаются в сторону трапа на пассажирскую палубу. Характер движения: крадущийся, нехарактерный для обслуживающего персонала. Построение карты: Предположение - объекты проникли через грузовой люк во время ночной бункеровки.

Я сел на койке мгновенно, как в старые добрые времена. Сердце заколотилось ровно и часто — адреналин вошел в кровь, будя старые рефлексы. В ушах еще звенела тишина каюты, но где-то глубоко, на границе слышимости, я уловил то, что зафиксировал модуль: приглушенные голоса, скрип металла, тяжелое дыхание.

Ночная бункеровка. Конечно. Дирижабли не могли лететь без остановок — паровые машины требовали угля и воды, а газ «легнус» нужно было проверять и подкачивать каждые восемь-десять часов полета. Мы приземлились часа в два ночи где-то в районе Вятки, судя по расписанию, которое висело в салоне. Я слышал шум, лязг механизмов, крики грузчиков, но не придал значения — обычная процедура. А зря.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ НАВЫКА «КАРТОГРАФИЯ»]

Построение трехмерной модели дирижабля…

Маршрут движения объектов: грузовой отсек → машинное отделение → служебная лестница → пассажирская палуба третьего класса → палуба второго класса → палуба первого класса.

Текущее местоположение: палуба первого класса, коридор, 15 метров от каюты носителя.

Вероятная цель: каюта №3 (наша),каюта №5 (графиня Яковлева с дочерью).

Я вскочил с койки, натянул штаны, сунул ноги в ботинки. Захаркин нож скользнул в руку — я спал с ним под подушкой, привычка, от которой не мог избавиться даже в этом теле. Ладонь легла на рукоять, пальцы привычно обхватили наборную бересту.

Выглядывать в коридор было глупо — сразу обнаружат. Вместо этого я приник к двери, прижался ухом к холодному дереву и прислушался.

Шаги. Тихие, почти неслышные, но я их уловил. Четверо. Один ступает тяжелее — грузный, второй — легкий, крадущийся, третий и четвертый — средние, с металлическим призвуком — оружие? Где еще двое? Глухой щелчок — замок. Не мой — соседний.

Каюта №5. Графиня и Настя.

Я выдохнул, отступил на шаг и открыл дверь.

Коридор тонул в полумраке — ночные лампы горели через одну, отбрасывая тусклый желтый свет на ковровую дорожку. Три фигуры стояли у двери каюты №5. Дверь уже была открыта, работали спецы,. Один держал наготове какой-то предмет, похожий на короткую трубку — возможно, дротик с усыпляющим. Второй был внутри. Третий и четвертый стояли чуть поодаль, прикрывая спины.

Я шагнул вперед, и в этот момент тот, кто стоял в арьергарде — грузный, с дубиной в руке — обернулся.

Увидел меня.

На секунду мы замерли друг напротив друга. Я — двенадцатилетний мальчишка в ночной рубашке и ботинках, с ножом в руке. Он — взрослый мужик под два метра ростом, косая сажень в плечах, с рожей, битой во многих драках, и дубиной, обмотанной у рукояти кожей.

— Смотри-ка, щенок, — оскалился он. В глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся усмешкой. — Иди отсюда, пока цел.

Я не ушел.

Он шагнул ко мне, занося дубину для удара. Дальше сработала мышечная память. Не та, что осталась от Михаила, — моя собственная, двадцатилетняя, въевшаяся в кровь и кости на полигонах и в реальных операциях. Тело подвело — оно было слишком слабым, слишком медленным для тех движений, которые я привык делать. Но мозг рассчитал траекторию идеально.

Я нырнул под замах дубины, пропуская удар над самым ухом — свист рассекаемого воздуха обжег кожу — и врезался в колено противника. Не ножом — плечом, всем телом, используя его инерцию против него же. Мужик охнул, потерял равновесие, и в этот момент я полоснул ножом по сухожилиям на ноге — коротко, точно, как учили: подколенная ямка, перерезать связки.

Кровь хлынула горячей волной на мою руку. Мужик взвыл, рухнул на колено, выпустив дубину, и я добил его ударом в затылок рукоятью ножа. Он повалился лицом в ковер и затих.

— Твою мать! — выругался кто-то из остальных.

Я поднял глаза. Тот, что стоял с каким - то цилиндром, бросил его на мягкий ковер. В руке у него блеснул короткий нож. Третий, который до этого стоял на стреме, выхватил из-за пояса револьвер.

Первый бросился на меня с ножом. Длинное узкое лезвие мелькнуло в полумраке, целя в живот. Я ушел в сторону, но недостаточно быстро — лезвие полоснуло по предплечью. Боль обожгла, горячая кровь потекла по руке, но я даже не вздрогнул. Перехват руки, разворот корпуса, удар коленом в пах — противник согнулся, выронив нож. Я всадил Захаркин нож ему в основание черепа, как учили: точечно, точно, насмерть. Тело обмякло и осело на пол.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ]

Противник №2: ликвидирован.

Навык «Рукопашный бой» увеличен: 2.4 → 2.7.

Третий — с револьвером — наконец выстрелил. Грохот в замкнутом пространстве коридора оглушил, пуля ушла в стену в сантиметре от моего уха, выбив щепку из деревянной обшивки. Я прыгнул вперед, уходя с линии огня, и ударил его ногой в колено. Он дернулся, выстрелил еще раз — пуля ушла в потолок. Я схватил его за руку с револьвером, вывернул, и когда он заорал от боли, перерезал горло.

Тишина.

Я стоял посреди коридора, тяжело дыша, и смотрел на четыре тела. Руки дрожали. Мои руки — в крови, горячей, липкой. Моя кровь смешалась с чужой. Предплечье саднило, рубашка пропиталась алым.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОЦЕНКА СОСТОЯНИЯ]

Физические повреждения: резаная рана левого предплечья средней тяжести. Кровопотеря: умеренная.

Уровень адреналина: критический.

Рекомендация: обработка раны, смена позиции.

Я шагнул к каюте №5. Дверь была открыта, один из нападавших был внутри, увидев меня, он в каком - то ужасе рванул к двери на галерею. Я метнул нож, который выхватил из руки убитого. Нож вошел ему в спину между лопаток, он споткнулся, упал лицом вниз и затих

Внутри царил резкий химический запах — эфир или что-то подобное, удушающе сладкий. Графиня Яковлева и нянька спали мертвецким сном на своих койках, раскинувшись в неестественных позах. А Насти не было.

— Настя! — крикнул я, но ответа не было.

Я выскочил обратно в коридор. Четвертый, которого я сбил с ног ударом в колено, был еще жив. Он сидел, прижимая руки к рассеченному горлу, но жить ему оставалось недолго — кровь хлестала сквозь пальцы, пузырилась на губах.

— Где девочка? — спросил я, наклоняясь к нему.

Он посмотрел на меня мутными глазами и прохрипел:

— Увели… еще двое… на крышу… там лебедка…

Я бросился к трапу на верхнюю палубу. Краем глаза заметил, что из других кают начали высовываться перепуганные пассажиры — офицер в нижнем белье, пожилой купец с трясущимися руками. Где охрана? Где экипаж?

Взлетать по трапу на ослабленных ногах было мучительно, но адреналин гнал вперед. Ступенька за ступенькой, перила скользкие от крови, дыхание рваное.

На верхней палубе ветер хлестнул в лицо — холодный, пронизывающий. Здесь, на высоте, ночь была звездной, и в свете луны я увидел их.

Двое. Один — здоровенный детина, держал под руку упирающуюся Настю. Она была в ночной рубашке, босая, с растрепанными рыжими волосами, и яростно молотила его свободной рукой, но он даже не замечал. Второй возился с лебедкой у борта, сбрасывая вниз веревочную лестницу, за которой, очевидно, ждала лодка или еще что-то.

— Стоять! — крикнул я.

Детина обернулся. В руке у него был нож, который он приставил к горлу девочки.

— Не подходи, щенок, а то…

Я подошел. У меня не было оружия — нож остался в спине убитого на нижней палубе, револьвер валялся в коридоре. Но были руки и злость.

Он не успел договорить. Я прыгнул, ломая дистанцию, и врезался в него всем телом, как в свое время на тренировках по рукопашному бою, когда вес противника не имел значения, потому что значение имела скорость и точность. Мы покатились по палубе, нож выпал, Настя с криком отскочила в сторону. Я ударил его локтем в лицо, раз, другой, третий, чувствуя, как хрустят кости под моими кулаками.

Второй, тот, что возился с лебедкой, наконец обернулся и бросился ко мне. Я ушел перекатом, вскочил на ноги. Он был без оружия, но крупный, сильный, с руками, способными сломать меня пополам. Кулак просвистел в сантиметре от виска, я уклонился, ударил в ответ — в горло, в глаз, в пах. Удары были слабыми — детское тело давало о себе знать, — но точными. Он зарычал от боли и схватил меня за шею.

Воздух перекрылся. Я захрипел, молотя его по корпусу, но хватка была железной. Краем глаза увидел, как Настя схватила что-то тяжелое — металлическую трубу, часть леерного ограждения, которое она умудрилась отломать — и со всей силы опустила ему на голову.

Хватка ослабла. Я вывернулся, пнул его ногой в висок, и он рухнул на палубу, как подкошенный. Настя замахнулась еще раз, но я перехватил ее руку.

— Хватит. Он уже не встанет.

Она смотрела на меня расширенными глазами, вся дрожа, с трубой в руках, босая, в ночной рубашке, с растрепанными волосами и диким взглядом.

— Миша… Миша, ты жив?

Я попытался улыбнуться, и в этот момент мир качнулся. Кровопотеря, адреналин, напряжение — все разом навалилось. Я почувствовал, как ноги подкашиваются, и провалился в темноту.

Очнулся я в каюте. Надо мной склонилась графиня Яковлева — бледная, с трясущимися руками, но собранная. Рядом стоял пожилой мужчина в форме капитана дирижабля, с красным лицом и испуганными глазами. Позади — двое вооруженных охранников с очень виноватыми лицами.

— Очнулся, — выдохнула графиня. — Слава Богу. Врач, скорее!

Ко мне подскочил человек с саквояжем, начал щупать пульс, заглядывать в глаза, ощупывать рану на руке.

— Шок, кровопотеря, но жить будет, — объявил он, доставая бинты и пузырек с зеленоватой жидкостью. — Рана неглубокая, переломов нет. Мальчик крепкий, невероятно крепкий для своих лет.

— Доктор, я смогу играть на скрипке? — спросил я хрипло, пытаясь сесть. Голова закружилась, и я опустился обратно на подушку.

- У Вас не травмированы пальцы рук, заживет плечо и вполне можете играть. – доктор улыбнулся.

- Спасибо, док! Я раньше не умел, а теперь смогу. Вы волшебник, куда там магам. – шутка вызвала нервный смех присутствующих. Доктор покачал головой. - Где Настя?

— Здесь я, — раздался голос, и рыжая головка просунулась в дверь. Глаза у Насти были красные — плакала, но держалась молодцом. — Можно?

— Можно, — кивнула графиня, отодвигаясь.

Настя вошла, села на край койки и взяла меня за руку. Ладонь у нее была холодная, но пальцы сжимали мои крепко.

— Ты… ты как? — спросила она шепотом.

— Нормально, — соврал я. — А ты?

— Испугалась. Очень. Но ты… ты их всех. Четверых внизу, двоих наверху. Шестерых. Как ты смог?

Я промолчал. Графиня перевела взгляд на капитана:

— Капитан, я требую объяснений. Как на борт дирижабля проникли вооруженные люди? Как они усыпили меня и няню? Где была охрана?

Капитан замялся, переминаясь с ноги на ногу. Форма сидела на нем мешком, лицо покрылось испариной.

— Ваше сиятельство, проводится расследование. Ночная бункеровка, грузовой люк… Виновные будут наказаны.

— Наказаны? — графиня вскинула бровь, и в этом движении вдруг проявилась та властность, которую я заметил в ней в салоне. — Если бы не этот мальчик, мою дочь похитили бы и убили. Или того хуже. А вы говорите — наказаны?

— Графиня, я понимаю ваш гнев, но…

— Ничего вы не понимаете, — отрезала она. — Я буду жаловаться губернатору. И в Министерство путей сообщения. А пока — обыщите убитых. Я хочу знать, кто они и кто их послал.

Капитан козырнул и вышел, уводя охранников. Графиня осталась сидеть рядом со мной, глядя на мою перевязанную руку.

— Ты спас мою дочь, — сказала она тихо. — Спасибо.

Я кивнул, чувствуя, как силы возвращаются, но вместе с ними приходит и странное тепло, разливающееся по телу. Нейромодуль начал обработку.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНЫХ МАТРИЦ]

Обнаружено 6 источников (4 неодаренных, 1 ученик, 1 неизвестный уровень).

Инициация поглощения…

Тепло усилилось, стало почти горячим. Я закрыл глаза, чтобы скрыть реакцию. Когда я открыл их снова, в каюту вошел капитан с листком бумаги в руке.

— Обыскали, ваше сиятельство, — доложил он. — У главаря нашли письмо. Спрятано в подкладке куртки.

Графиня взяла листок, пробежала глазами. Лицо ее побелело.

— Читайте вслух, — попросил я.

Она посмотрела на меня, помедлила, потом начала читать тихим, ровным голосом:

— «…если дочь будет у нас, старик подпишет все, что нужно. Мануфактуры перейдут к нам, а его уберут тихо. Девочку не трогать, она нужна живой, для воздействия на отца. Исполнителям — тысяча империалов золотом на всех, плюс десять процентов от сделки».

Графиня опустила листок. Руки ее дрожали.

— Это конкуренты, — сказала она глухо. — У моего мужа много врагов. Швейный бизнес на Урале — лакомый кусок. Но чтобы так… чтобы нанять шестерых, проникнуть на дирижабль во время бункеровки…

— Кто-то очень богатый, — закончил я за нее. — И очень влиятельный. Подкупить механика, который открыл грузовой люк. Усыпить вас и няню. Организовать лодку внизу, чтобы забрать девочку.

— Да, — кивнула она. — И это не первый раз. В прошлом месяце уже была попытка, но тогда мы были в Перми, и охрана справилась. А теперь…

Она не договорила. Я понял и без слов.

— Ваше сиятельство, — обратился я к ней. — А кто еще знал о вашем маршруте? О том, что вы летите этим рейсом?

Графиня задумалась, хмурясь.

— Моя горничная. Секретарь мужа. Наша агентура в Петербурге, которая бронирует билеты… и, наверное, кто-то в воздушной гавани.

— Значит, утечка могла быть где угодно, — подвел я итог. — Но факт остается: они знали, в какой вы каюте, знали, что вы будете спать после ужина, знали, что в каюте нет охраны.

Графиня помолчала, потом встала и поклонилась мне. Низко, по-русски, почти в пояс.

— Спасибо, Михаил. Ты спас мою дочь. Я твоя должница. Если что-то понадобится — в любое время дня и ночи, в любой просьбе не откажу.

Я смутился:

— Графиня, не надо…

— Надо, — отрезала она. — Ты не просто спас ее. Ты убил людей. В ее возрасте… в твоем возрасте… Это оставляет след. Я знаю. Но ты сделал это, чтобы защитить. И я этого не забуду.

Она протянула руку, и я пожал ее. Ладонь у нее была теплой и сильной.

— Когда прибудем в Пермь, — добавила она, — вы будете моими гостями. Я представлю тебя мужу. Он захочет отблагодарить лично.

— Я еду в Долгоруковку, — напомнил я. — К крестному.

— Долгоруковка в двух днях пути от Перми. Погостишь день-другой, ничего с тобой не случится. А генералу я напишу сама. Он поймет.

Я кивнул, чувствуя, что спорить бесполезно.

— Хорошо.

Утром, когда дирижабль снова поднялся в воздух, я сидел в своей каюте и смотрел на цифры, которые вывел нейромодуль.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОЧНАЯ СВОДКА]

Обработка ментально-духовных матриц: 6 единиц.

Время полной обработки: около 3 дней.

Навыки, улучшенные за ночь:

Рукопашный бой: 2.4 → 3.1

Скрытность: 1.8 → 2.2

Картография: 3.1 → 3.5

Наблюдение: 2.4 → 2.8

Метание ножей: 1.8 → 2.1

Физические характеристики (немедленный прирост):

Сила: 2.9 → 3.0

Ловкость: 3.5 → 3.7

Выносливость: 3.0 → 3.1

Пропускная способность каналов: 2.7% → 2.9%

Я закрыл глаза. Шесть человек. Шесть жизней. И я стал сильнее. Сила приходит через смерть — это было понятно. Но цена…

В дверь постучали.

— Миша? — голос Насти был тихим, неуверенным. — Ты спишь?

— Нет, — ответил я. — Входи.

Она вошла, держа в руках поднос с завтраком. Каша, бутерброды, чай в фаянсовой кружке.

— Маменька велела принести. И сказала, что ты теперь герой.

Я усмехнулся:

— Герой — это тот, кто выжил. Остальные — просто мертвецы.

Она посмотрела на меня странно, потом села рядом, поставила поднос на столик.

— Ты не такой, как другие, — сказала она. — Ты старше. Не телом — душой. Я это чувствую.

— Может быть, — ответил я, не желая развивать тему.

— Маменька говорит, что ты останешься у нас на день-два в Перми. Папенька захочет тебя поблагодарить.

— Я слышал.

— Это хорошо, — она улыбнулась, и в улыбке ее появилось что-то теплое, почти нежное. — Я покажу тебе Пермь. Она не такая красивая, как Петербург, но там есть на что посмотреть.

— Обязательно, — кивнул я.

Настя ушла, оставив меня с завтраком и мыслями о том, что этот мир — не только интриги и убийства. В нем есть и рыжие девчонки, которые смотрят на звезды и не боятся задавать вопросы.

Глава 9. Пермская встреча

Оставшуюся часть полета я проспал — тело требовало восстановления, и нейромодуль щедро отмерял часы глубокого сна, стимулируя регенерацию. Сквозь дрему я чувствовал, как обрабатываются ментально-духовные матрицы убитых, как тепло разливается по телу, затягивая рану на предплечье, укрепляя мышцы, расширяя каналы.

Проснулся я от того, что дирижабль вздрогнул и пошел на снижение. За иллюминатором серел рассвет, а внизу раскинулся город — большой, с куполами церквей, фабричными трубами, извергающими густой дым, и причальными мачтами для дирижаблей, похожими на лес корабельных сосен.

— Пермь, — сказала вошедшая Настя. — Приехали.

Она выглядела отдохнувшей — видимо, спала хорошо, несмотря на ночные события. На ней было дорожное платье темно-вишневого цвета, волосы убраны в сложную прическу, лицо спокойное. Только глаза выдавали напряжение — зрачки чуть расширены, взгляд слишком внимательный.

— Ешь, — сказала она, ставя на столик поднос с завтраком. — Маменька велела тебя кормить. Ты теперь герой.

Я усмехнулся и взял бутерброд.

— А что с охраной дирижабля? — спросил я с набитым ртом. — Капитан что-нибудь сделал?

— Сделал, — Настя поморщилась. — Арестовал механика, который дежурил ночью у грузового люка. Тот оказался подкуплен — нашли деньги в его каюте, триста империалов золотом. Сейчас его допрашивают. Но главное — маменька уже отправила телеграмму папеньке с наземной станции, пока мы шли на снижение. Он нас встретит с людьми. Настоящими людьми.

— Триста империалов — это много, — заметил я, прожевывая. — Механик на дирижабле получает в год, может, сто. Значит, кто-то очень хотел, чтобы операция удалась. И не пожалел денег.

— Ты считаешь, как папенька, — удивилась Настя. — Он тоже всегда говорит: «Смотри на деньги, они расскажут, кто за чем стоит».

— Твой отец умный человек, — кивнул я.

Это было чистой правдой. В моей прошлой жизни я усвоил простое правило: любой след ведет к деньгам. Кто платит — тот и заказчик. Механик с зарплатой в сто империалов не стал бы рисковать жизнью за триста, если бы за ним не стояла серьезная организация, гарантирующая безопасность или хотя бы подстраховку.

Значит, это не просто конкуренты. Это структура. С деньгами, связями и людьми.

Приземление прошло гладко. Дирижабль мягко коснулся причальной мачты, загудели лебедки, стягивающие корпус к фермам. Я выглянул в иллюминатор и увидел внизу, на летном поле, группу людей.

Они стояли отдельно от встречающих пассажиров — плотной группой, человек двенадцать, в штатском, но с характерной выправкой, которую не спутаешь ни с чем. Бывшие военные или, возможно, действующие, отпущенные в краткосрочный отпуск. У двоих я заметил кобуры под куртками — револьверы крупного калибра, судя по очертаниям. Еще один держался чуть поодаль, и в его позе, в том, как он оглядывал пространство, чувствовался профессионал высокого класса.

— Папенька! — Настя бросилась к высокому седому господину, который вышел вперед из группы.

Я последовал за ней, спускаясь по трапу. Господин был высок, сухопар, с волевым лицом, глубоко посаженными серыми глазами и седыми висками, аккуратно подстриженными. Одет в дорожный сюртук темно-серого сукна, поверх — длинное пальто с бархатным воротником. В руке — трость с набалдашником из слоновой кости, которую он держал так, словно это было оружие.

Его сиятельство Павел Иванович Яковлев — купец первой гильдии, владелец швейных мануфактур, один из богатейших людей на Урале.

Он обнял дочь, прижал к себе, что-то тихо сказал ей на ухо. Потом поднял глаза и посмотрел на меня.

Взгляд был тяжелым, оценивающим. Так смотрят люди, привыкшие принимать решения на основе первого впечатления, потому что в бизнесе, как и на войне, время на размышления часто ограничено.

— Михаил? — спросил он, протягивая руку. Рука была сухой, крепкой, с длинными пальцами — рука человека, который работает не только головой, но и руками. — Павел Иванович Яковлев. Нам рассказали о том, что произошло. Спасибо. Если бы не ты…

— Не стоит благодарности, Павел Иванович, — ответил я, пожимая его руку. — Я делал то, что должен был.

Он удержал мою руку на секунду дольше, чем требовал этикет, и я понял: он оценивает. Не слова — они ничего не значат. Он оценивает руку, хватку, реакцию. Профессионал оценивает профессионала.

— Пойдем, — сказал он, отпуская мою руку. — В экипаже поговорим.

В этот момент из толпы встречающих вышел человек. Высокий, подтянутый, лет сорока, в длинном плаще из плотной ткани, с посохом в руке, который я сразу определил как артефакт. Короткая стрижка, цепкий взгляд, легкая небритость. Он двигался с той особенной плавностью, которая бывает у людей, привыкших к постоянной готовности к бою.

— Михаил Илларионович? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. — Я Игнатий. По поручению его сиятельства князя Долгорукова.

— Здравствуйте, — ответил я.

Игнатий окинул меня быстрым взглядом — и я почувствовал, как что-то коснулось моей кожи, словно легкое дуновение. Сканирование. Магистр третьей ступени, не меньше.

— Нам приказано доставить вас в Долгоруковку в целости и сохранности, — продолжил он. — Но, как я понимаю, вы и сами неплохо справляетесь.

Он покосился на мою перевязанную руку.

— Пустяки, — ответил я. — А где ваш напарник? Крестный писал, что будет двое.

— Степан остался с экипажем, ждет у ворот. — Игнатий кивнул в сторону, где у ограды летного поля стояла крытая коляска. — Но, как я вижу, господин Яковлев уже позаботился о встрече.

В голосе Игнатия прозвучала легкая, едва уловимая нотка… недовольства? Обиды?

Павел Иванович шагнул вперед, вставая между мной и Игнатием. Жест был незаметный, но я его зафиксировал.

— Вы, должно быть, тот самый магистр, о котором мне писал князь? — спросил купец. — Игнатий Петрович, кажется?

— Игнатий. Без отчества, — ответил тот.

— Что ж, Игнатий, — Павел Иванович улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Я ценю вашу заботу о мальчике. Но сейчас он — мой гость. И я отвечаю за его безопасность. Мои люди…

— Ваши люди, господин Яковлев, — перебил Игнатий спокойно, но твердо, — хороши для города. Но от тех, кто охотится на мальчика, их защита — бумажная стена. Простите за прямоту.

Наступила тишина. Люди Яковлева — дюжина крепких мужчин в штатском — напряглись. Один положил руку на кобуру. Игнатий даже не повернул головы в его сторону, но я заметил, как его пальцы чуть сжали посох.

Конфликт назревал.

Я шагнул вперед, оказываясь между ними. Не демонстративно, естественно, как если бы просто хотел поправить воротник.

— Павел Иванович, — сказал я, глядя купцу прямо в глаза. — Я ценю ваше гостеприимство и благодарен за него. Но Игнатий прав. Те, кто напал на дирижабле, — это не случайные бандиты. У них были деньги, связи, информация. Ваши люди — отличные бойцы, но они не знакомы с методами, которые будут использовать профессионалы. Игнатий — магистр третьей ступени. Его учили убивать так, как не учат в армии.

Я перевел взгляд на Игнатия:

— А вы, Игнатий Петрович, должны понимать, что в Перми, в доме Яковлева, мальчик, которого вы охраняете, будет в безопасности. Павел Иванович не первый день в деле. И его люди знают город лучше, чем вы.

Оба молчали.

Я продолжил, используя старый прием: когда две стороны готовы столкнуться, дай им точку опоры, чтобы перенаправить энергию в полезное русло.

— У нас общая цель, — сказал я. — Моя безопасность. Крестный доверил меня Игнатию. Яковлевы пригласили меня в гости. Никто никому не мешает. Игнатий со своим напарником могут расположиться в доме Яковлевых как моя охрана. А люди Павла Ивановича обеспечат внешнее наблюдение и поддержку. Это усилит безопасность, а не ослабит.

Я посмотрел на купца:

— Павел Иванович, вы не против, если магистр Игнатий будет моим гостем в вашем доме?

Павел Иванович усмехнулся — на этот раз усмешка была искренней.

— Умный мальчик, — сказал он. — И дипломат. Ладно. Игнатий, вы и ваш человек — желанные гости в моем доме. Надеюсь, мы сработаемся.

Игнатий кивнул, и напряжение разрядилось. Рука, лежавшая на кобуре, убралась. Пальцы Игнатия расслабились на посохе.

— Сработаемся, — сказал он. — У меня к вам, Павел Иванович, будет разговор. О вашей охране. Методы, которые они используют, устарели лет на двадцать.

— Буду рад совету, — кивнул купец. — В моем бизнесе хорошие специалисты не помешают.

Мы сели в экипаж. Настя устроилась рядом со мной, бросая быстрые взгляды то на отца, то на меня. Графиня, все это время молча наблюдавшая, заняла место напротив. Игнатий сел на козлы рядом с кучером — его напарник, молодой парень лет двадцати, по имени Степан, правил лошадьми.

Экипаж тронулся.

Карета Яковлевых оказалась просторной, обитой внутри зеленым бархатом, с маленькими столиками по бокам и хрустальными светильниками под потолком. Павел Иванович сидел напротив, рядом с графиней, и разглядывал меня с нескрываемым любопытством.

— Итак, Михаил, — начал он. — Ты сказал, что едешь к крестному. Генерал Долгоруков — личность в наших краях известная. Но позволь спросить: откуда у двенадцатилетнего мальчика такие навыки? Шестеро взрослых мужчин, и ты один. Это не просто «испугался за девочку».

Вопрос повис в воздухе. Я ждал его.

— Папенька, — вмешалась Настя, — он правда спас меня. Если бы не Миша…

— Я знаю, доченька, знаю, — мягко перебил он. — И я благодарен. Очень благодарен. Но мне нужно понимать, кто именно спас мою дочь. Понимаешь, Михаил? В нашем мире благодарность — это не просто слова. Это обязательства. А обязательства нужно соизмерять с возможностями.

Рационально. По-купечески. По-оперативному. Я кивнул.

— Я — Княжич Михаил Илларионович Воронцов-Дашков, — сказал я, решив, что титул здесь может пригодиться. — Третий сын Его Светлости Министра Иностранных Дел.

Графиня ахнула. Настя округлила глаза. Павел Иванович лишь приподнял бровь:

— Вот как. Значит, не просто «племянник генерала», а Воронцов. Что ж, это многое объясняет. И твое поведение, и то, что генерал взял тебя под опеку. Но все равно… — он покачал головой. — Шестеро…

— А что вы знаете о нападавших? — спросил я, меняя тему. — Кроме того, что нашли в письме?

Павел Иванович помрачнел.

— Пока мало, — признался он. — Механика допрашивают. Говорит, его наняли через посредника в Петербурге. Лица не видел, деньги передали через курьера. Профессионально работали.

— Следы ведут в Петербург? — уточнил я.

— Или в Москву. Или на юг. Конкуренты у меня по всей Империи. Швейный бизнес на Урале — это не просто деньги. Это доступ к ресурсам зоны. Экипировка для искателей — товар, который всегда в цене. А если ты контролируешь производство, ты контролируешь и цены, и потоки.

— Значит, кто-то хочет этот контроль получить.

— Да. И, видимо, решил, что самый быстрый способ — взять мою дочь.

Он замолчал, глядя в окно. Настя взяла его за руку.

— Мы найдем их, — сказал я. — След всегда ведет к тому, кто платит.

Павел Иванович посмотрел на меня долгим взглядом:

— Ты говоришь как следователь, Михаил.

— Читал много книг, — ответил я.

— Книги, — усмехнулся он. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Я не лезу в чужие тайны. Но то, что ты сделал, — это не книги.

Карета катила по Перми, и я с любопытством выглядывал в окно. Город удивлял. С одной стороны — деревянные домики, церквушки, лавки, все как в типичном русском провинциальном городе. С другой — современные особняки в три-четыре этажа, фабричные трубы, дымящие без остановки, широкие мощеные улицы, по которым сновали не только извозчики, но и странные механические экипажи — что-то среднее между автомобилем и паровой машиной, с медными котлами, торчащими сзади, и клубами пара, вырывающимися из клапанов.

— У нас быстро развивается, — заметил Павел Иванович, проследив за моим взглядом. — Черная зона, знаешь ли, это не только опасность, но и деньги. Много денег. Искатели со всей Империи едут. Купцы строят фабрики. Маги открывают школы. За последние пятьдесят лет население Перми выросло втрое.

— А как давно появилась зона? — спросил я, хотя уже знал ответ из дедовых книг. Но хотел услышать местную версию.

— Никто точно не знает, — пожал плечами купец. — Когда сюда пришли белые люди, она уже была. Летописи говорят, что еще при Ермаке казаки натыкались на странные места, где звери невиданные водятся и воздух нехороший. Но активное освоение началось лет двести назад, когда открыли, что тамошние материалы можно использовать в алхимии и артефакторике.

— А местные? Кто жил здесь до прихода русских?

— Вогулы, остяки, татары. Они в зону не ходили — боялись. Считали священными местами, где обитают духи. И сейчас боятся. Только наши, русские, лезут. Или отчаянные, или глупые, или очень умные, — усмехнулся он.

Карета остановилась у красивого трехэтажного особняка в центре города. Дом был сложен из красного кирпича, с высокими окнами, лепниной и чугунными воротами, на которых был выбит герб Яковлевых — ткацкий челнок и сноп пшеницы.

Мы вышли из кареты. Игнатий и Степан уже были на месте, оглядывая улицу, оценивая сектора обстрела, пути отхода. Я заметил, как Игнатий едва заметно кивнул, удовлетворенный — расположение дома было удачным для обороны.

— Прошу в дом, — сказал Павел Иванович, открывая дверь.

Я шагнул внутрь, и в этот момент нейромодуль выдал новую информацию.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНЫХ МАТРИЦ]

Прогресс: 67%

Ориентировочное время завершения: 36 часов.

Дополнительно: обнаружены следы техник Пустоты на одном из нападавших (ученик). Матрица содержит информацию о структуре каналов. При полной обработке возможен прирост пропускной способности.

Я мысленно кивнул. Значит, убийство мага дает не только силу души, но и знания о структуре каналов. Это меняет дело.

— Михаил? — голос Насти вывел меня из размышлений. — Ты идешь?

— Да, — ответил я. — Иду.

Я шагнул в дом, чувствуя, как за спиной Игнатий занимает позицию у входа, а Степан отправляется обходить здание.

Профессионалы. Хорошие профессионалы.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ]

Игнатий: магистр III ступени, сила души — 59.3 (оценка). Опыт работы в зоне — более 1500 выходов. Навыки: боевые техники Пустоты высокого уровня, рукопашный бой, тактическое планирование.

Степан: ученик, сила души — 6.8 (оценка). Навыки: разведка, маскировка, стрельба.

Оценка эффективности совместной работы: высокая.

Рекомендация: использовать их опыт для ускоренного обучения.

Я улыбнулся про себя. Крестный прислал не просто охрану — он прислал учителей.

Глава 10. Дом Яковлевых

Особняк Яковлевых внутри оказался еще роскошнее, чем снаружи. Мраморные полы, хрустальные люстры, лепнина на потолках — все это было, но без кричащих сочетаний, с тем особым вкусом, который отличает людей, привыкших к настоящему богатству, а не к его демонстрации. В холле висели картины — не портреты предков в золоченых рамах, а пейзажи Урала: горы, леса, дирижабли над тайгой. Чувствовалось, что хозяин любит этот край не только за деньги, которые он приносит.

— Проходите, гости дорогие, — сказал Павел Иванович, снимая пальто и передавая его лакею. — Агафья Тихоновна, приготовь гостевые комнаты.

Из глубины дома выплыла женщина лет пятидесяти, с добрым лицом и цепкими глазами — экономка, как я понял. Она окинула меня быстрым взглядом и всплеснула руками:

— Ох, батюшки! Да он же раненый! Весь в крови! Настенька, что ж ты сразу не сказала?

— Пустяки, — начал я, но меня уже подхватили под руки и повели куда-то вверх по лестнице.

— Какой же пустяки, когда рубаха пропитана! — причитала экономка. — Сейчас, сейчас, батюшка, перевяжем, умоем, в чистенькое переоденем…

Я покосился на Настю, которая шла следом, прикусив губу, чтобы не рассмеяться. В ее глазах плясали веселые искорки — после всех ужасов ночи она наконец-то могла выдохнуть.

— Не сопротивляйся, — шепнула она. — Агафья Тихоновна все равно своего добьется.

И я не сопротивлялся. Через десять минут я сидел в ванной комнате, выложенной белым кафелем, с медными кранами и огромной чугунной ванной, в которую слуги уже наливали горячую воду. Пахло мылом и лавандой.

Рана на предплечье была перевязана заново — чистыми бинтами, пропитанными какой-то пахучей мазью. Нейромодуль отмечал ускоренную регенерацию.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СОСТОЯНИЕ]

Рана левого предплечья: заживление 43% (через 24 часа полное восстановление).

Обработка ментально-духовных матриц: 72%.

Я откинулся в ванне, чувствуя, как горячая вода расслабляет мышцы, как уходит напряжение последних дней. За закрытыми веками проплывали лица убитых — я их запоминал, это была профессиональная привычка. Каждое лицо, каждая деталь могли пригодиться. Тот, первый, с дубиной — рябое лицо, шрам на подбородке. Второй, с ножом — маленькие, близко посаженные глаза, родимое пятно на шее. Третий, с револьвером — рыжие усы, золотой зуб. Четвертый — тощий, с длинными пальцами пианиста. Двое наверху — здоровенный детина и тот, второй, с трубкой для дротиков.

Шесть человек. Шесть жизней.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки — маленькие, тонкие, с чистой кожей. Руки, которые вчера убивали. И будут убивать снова, если потребуется.

— Это не обсуждается, — сказал я себе. — Ты делал то, что должен был.

Закончив с водными процедурами, я оделся в чистое — рубашку и брюки, которые предусмотрительно принесла Агафья Тихоновна, — и вышел в коридор.

Настя ждала меня, прислонившись к стене. На ней было домашнее платье из мягкой шерсти, волосы распущены и падают на плечи рыжими волнами. В свете настенных бра она казалась старше своих двенадцати лет.

— Живой? — спросила она с улыбкой.

— Живой, — кивнул я. — Спасибо за заботу.

— Агафья Тихоновна сказала, что ты крепкий. И что к пятнадцати годам будешь писаным красавцем, — она хитро прищурилась.

— Передай Агафье Тихоновне, что я ценю ее прогнозы, но пока меня устраивает текущее состояние.

Настя рассмеялась, и смех ее был легким, как колокольчик.

— Пойдем, папенька ждет. Он хочет показать тебе дом.

Экскурсия по особняку заняла около часа. Павел Иванович водил меня по комнатам, рассказывал историю каждого предмета, каждой картины. Но я слушал вполуха — меня интересовало другое.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СТРУКТУРЫ ДОМА]

Периметр: каменные стены, толщина 60 см. Входные ворота — кованое железо, калитка с электромагнитным замком (местная разработка).

Охрана: 12 человек (бывшие военные), вооружение — револьверы системы «Наган», калибр 7.62, один ручной пулемет «Максим» (установлен на крыше).

Магическая защита: артефакты по периметру (слабый фон Пустоты), одна сильная защита в кабинете хозяина.

Уязвимости: чердачное окно, подвал с выходом в сад, прислуга (7 человек, не проверены).

— У вас хороший дом, Павел Иванович, — сказал я, когда мы вернулись в гостиную. — И охрана неплохая.

— Неплохая, — усмехнулся купец. — Но твой Игнатий уже нашел в ней три дыры. Сказал, что завтра устроит моим людям экзамен.

— Игнатий — профессионал, — ответил я. — Крестный не стал бы присылать дилетанта.

— Это точно, — Павел Иванович посмотрел на меня долгим взглядом. — Ты сам… откуда в тебе это? Не в смысле магии — в смысле понимания. Ты смотришь на дом и видишь то же, что видит мой начальник охраны. Ты убил шестерых человек и говоришь об этом как о будничном деле. Двенадцатилетний мальчик так себя вести не должен.

Я молчал. Что я мог сказать? Что в прошлой жизни я был полковником ФСБ? Что прошел две войны и десятки операций? Что убивать для меня — работа, от которой не становится легче, но и не становится сложнее?

— Папенька, — неожиданно вмешалась Настя, подходя к отцу и беря его под руку. — Ты обещал не лезть в чужие тайны. Миша спас мне жизнь. Этого достаточно.

Павел Иванович посмотрел на дочь, и в его глазах я увидел что-то, что заставило меня уважать этого человека еще больше. Он улыбнулся и покачал головой:

— Ладно, ладно, доченька. Не буду. Михаил, я просто хочу, чтобы ты знал: мой дом открыт для тебя всегда. И моя благодарность безгранична.

— Я ценю это, Павел Иванович, — ответил я.

После обеда — сытного, обильного, с уральскими пельменями, солеными грибами и травяным чаем — Настя предложила показать мне сад.

С ад за домом был невелик, но ухожен. Дорожки, посыпанные гравием, клумбы с поздними цветами, беседка, увитая диким виноградом. В углу — старый дуб, под которым стояла скамейка.

Мы сидели на скамейке, глядя, как солнце клонится к закату, окрашивая небо в розовое и золотое.

— Страшно было? — спросила Настя тихо.

— Когда?

— Там, на дирижабле. Когда ты с ними дрался.

Я помолчал. Вспомнил холодок в затылке, свист пули, запах крови.

— Некогда было бояться, — сказал я честно. — Потом уже, когда все кончилось, понял, что мог умереть. А там, в момент — просто делал то, что нужно.

— Ты говоришь как папенька, — заметила она. — Он тоже так говорит про свои дела. «Делаю то, что нужно».

— Твой отец — сильный человек, — сказал я. — Не только в бизнесе. Он знает, что важно, а что нет. И он тебя очень любит.

— Знаю, — Настя улыбнулась, но в улыбке была грусть. — Иногда мне кажется, что он слишком меня любит. Что я — его слабость. И те, кто хочет ему навредить, всегда будут пытаться ударить через меня.

— Это не слабость, — возразил я. — Это сила. Тот, кто способен любить, сильнее того, кто способен только ненавидеть. Просто… иногда это делает его уязвимым.

— Ты философ, — усмехнулась она.

— Я реалист, — поправил я. — Просто реалист, который видел много дерьма.

— Ты опять говоришь как взрослый, — она повернулась ко мне, и в зеленых глазах ее отражался закат. — Откуда ты знаешь такие слова?

— Книги, — улыбнулся я.

— Врешь, — она улыбнулась в ответ. — Но я не буду спрашивать. Папенька сказал — не лезть. Я и не лезу.

— Умная.

— Гордая, — поправила она. — И благодарная. Ты спас мне жизнь. Я этого не забуду.

Мы помолчали. В саду было тихо — только ветер шуршал листьями да где-то вдалеке лаяла собака.

— Миша, — сказала она вдруг, и голос ее стал серьезным. — А ты… ты когда-нибудь боишься?

— Боюсь, — ответил я честно. — Боюсь не успеть. Боюсь ошибиться. Боюсь, что кто-то, кого я должен защитить, пострадает из-за моей ошибки.

— А чего ты боишься больше всего?

Я задумался. В прошлой жизни я боялся подставить группу. Боялся, что мои решения приведут к гибели товарищей. Боялся, что не смогу защитить тех, кто зависит от меня.

— Боюсь, что не смогу защитить, — сказал я. — Тех, кто мне дорог.

Настя посмотрела на меня долгим взглядом. Потом взяла мою руку — свою маленькую, теплую ладонь положила поверх моей.

— Ты защитил меня, — сказала она. — Значит, можешь.

Я посмотрел на нашу сцепленные руки. Ее пальцы — тонкие, с аккуратными ногтями — лежали на моей ладони, все еще хранящей следы вчерашней крови. Несочетаемое рядом: чистота и грязь, жизнь и смерть, детство и взрослость.

— Настя, — начал я, но не договорил.

— Что?

— Ничего. Просто… спасибо.

— За что?

— За то, что не боишься. За то, что не смотришь на меня как на чудовище. За то, что просто есть.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего сердце мое, вопреки всему опыту и возрасту, сделало лишний удар.

— Миша, — сказала она тихо. — А ты останешься у нас подольше? Не на день-два, а… подольше?

— Не могу, — ответил я. — Крестный ждет. Да и Игнатий — он не для того приехал, чтобы в гостях сидеть. Мне нужно учиться. Становиться сильнее.

— Чтобы защищать?

— Чтобы защищать.

Она кивнула, и я увидел, как в ее глазах что-то дрогнуло. Но она взяла себя в руки — дочка купца, привыкшая к тому, что в жизни не все получается так, как хочется.

— Тогда обещай мне одну вещь, — сказала она.

— Какую?

— Обещай, что приедешь еще. Не когда-нибудь, а скоро. И что будешь писать мне письма. Настоящие, длинные, про то, чему учишься, про Долгоруковку, про зону. Я буду отвечать.

Я посмотрел на нее — на ее рыжие волосы, горящие в лучах заката, на ее зеленые глаза, серьезные и немного грустные, на ее тонкие пальцы, сжимающие мою руку.

— Обещаю, — сказал я.

И в этом обещании было больше правды, чем в любом рапорте, который я когда-либо писал начальству.

Настя улыбнулась, и вдруг, быстро-быстро, наклонилась и поцеловала меня в щеку.

— Запомни, — сказала она, вскакивая со скамейки. — Ты обещал!

И убежала в дом, оставив меня сидеть под дубом с пылающим лицом и чувством, что в этом мире, полном опасностей и смертей, есть что-то, ради чего стоит жить.

Вечером я сидел в отведенной мне комнате и анализировал события дня.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ]

Обстановка в доме Яковлевых:

1. Хозяин — Павел Иванович Яковлев, купец первой гильдии. Отношение к носителю: благодарность + высокая заинтересованность. Потенциальный союзник.

2. Графиня Яковлева — жена. Отношение к носителю: благодарность + материнская забота (проекция на дочь?).

3. Анастасия Яковлева — дочь. Отношение к носителю: симпатия + доверие.

4. Охрана — 12 человек. Уровень подготовки: средний. После тренинга Игнатия может быть повышен до выше среднего.

5. Прислуга — 7 человек. Требуется проверка на лояльность.

Вывод: дом Яковлевых — безопасное убежище на ближайшие дни. Риск повторного нападения: низкий (нападавшие не достигли цели и понесли потери, потребуется время на перегруппировку).

Рекомендация: использовать время в Перми для:

— Восстановления после ранения

— Завершения обработки ментально-духовных матриц

— Сбора информации о ситуации на Урале через Яковлевых

— Установления доверительных отношений с Игнатием как с будущим наставником

Я закрыл файл и подошел к окну. Внизу, в саду, уже зажглись фонари. Где-то там, под дубом, мы сидели с Настей, и я обещал ей вернуться.

— Обещал, так обещал, — прошептал я.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ]

Эмоциональный фон: зафиксировано повышение уровня дофамина и окситоцина.

Причина: контакт с объектом «Анастасия Яковлева».

Рекомендация: не тратить время на глупости. Завтра — встреча с Игнатием, начало тренировок.

Я усмехнулся. Модуль прав — завтра будет новый день. Но сегодня я позволил себе эту слабость. Посидеть на скамейке с рыжей девчонкой, которая смотрит на звезды и не боится задавать вопросы.

В дверь постучали.

— Миша? — голос Игнатия был спокойным, ровным. — Не спишь?

— Заходите.

Игнатий вошел, оглядел комнату, остановил взгляд на перевязанной руке.

— Как рана?

— Заживает.

— Хорошо. Завтра в пять утра — первая тренировка. Я буду учить тебя контролю Пустоты. Твои каналы еще слабы, но потенциал… — он покачал головой. — Я таких не видел. Ты готов?

— Готов, — ответил я.

— Тогда спи. Завтра будет тяжелый день.

Он вышел. Я лег в кровать, глядя в потолок. Завтра — новый этап. Новые знания. Новая сила.

Но где-то глубоко, в той части сознания, которая еще помнила, что такое быть просто человеком, теплилась мысль о рыжих волосах и зеленых глазах.

— Приеду, — прошептал я. — Обязательно приеду.

И закрыл глаза.

Интерлюдия 1 Южный акцент

Гостиная особняка в Ростове-на-Дону ничем не отличалась от сотен подобных гостиных по всей Империи. Тяжелая мебель красного дерева, хрустальные люстры, портреты государя на стене, иконы в углу. Но воздух здесь был пропитан не столичным холодком, а южной деловой хваткой — смесью табачного дыма, крепкого чая и запаха больших денег, которые пахнут потом, кровью и чужим горем.

За круглым столом сидели десять человек. Купцы первой гильдии. Хозяева пароходств, зерновых терминалов, угольных шахт и текстильных фабрик. Те, кто кормил юг Империи и имел виды на север. Те, кто привык, что любая проблема имеет цену, и эта цена всего лишь деньги.

Аристарх Петрович Корсаков, глава Южного купеческого собрания, восседал во главе стола, как патриарх на семейном совете. Ему было под семьдесят, но выглядел он на пятьдесят — грузный, с окладистой седой бородой, с цепкими глазами, которые за полвека торговли научились видеть выгоду там, где другие видели пустоту. На толстых пальцах — перстни, на шее — золотая цепь с образком, на сюртуке — орден Святого Станислава, полученный за щедрые пожертвования на нужды армии.

— Господа, — начал Корсаков, обводя взглядом присутствующих. Голос у него был низкий, густой, привыкший перекрывать шум биржи и кабацкие крики. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить ситуацию на Урале.

Он сделал паузу, давая словам осесть. На столе перед каждым лежали папки с бумагами — отчеты, выписки, телеграммы. В углу комнаты двое секретарей застыли с перьями наготове.

— Третий год мы пытаемся пробиться на тамошний рынок, — продолжил Корсаков. — Третий год упираемся в стену. Яковлев и его клан держат монополию на поставку экипировки для искателей. Шкуры, корни, кристаллы — все уходит через его мануфактуры. Наши люди не могут получить доступ к первичке. Не могут! — Он ударил ладонью по столу, и хрусталь в люстре жалобно звякнул.

— А что говорят пермские купцы? — подал голос молодой чернявый мужчина в дорогом сюртуке, с гладко выбритым лицом и манерами, выдававшими в нем человека, который учился в столице, а торгует на юге. Николай Александрович Суворов, пароходный король, владелец трех десятков судов на Волге и Каспии.

— Пермские купцы? — Корсаков усмехнулся. — Пермские купцы — это Яковлев. Он скупил половину города. Остальные у него на коротком поводке. Даже губернатор с ним считается. А что до остальных — мелкота, кормятся с барского стола.

— Так уберите Яковлева, — пожал плечами кто-то с другого конца стола. Купец помоложе, с бакенбардами и тяжелым взглядом, в мундире, который он носил, чтобы казаться выше статусом. — Делов - то. Конкуренция, знаете ли. У нас на юге так решают вопросы.

— Пытались, — мрачно ответил Корсаков. — Неделю назад отправили группу. Четверо. Один ученик, трое здоровых мужиков. Должны были взять его дочку на дирижабле. Думали, старик подпишет что угодно, лишь бы дочь вернули.

Тишина. Все ждали продолжения.

— Группа не вернулась, — сказал Корсаков. — Сегодня утром пришла телеграмма от нашего человека в Перми. Их убили. Всех шестерых.

— Кто? — резко спросил Суворов, подаваясь вперед. — Охрана? Случайность?

— Двенадцатилетний мальчишка, — Корсаков усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Третий сын какого-то столичного министра. Ехал в Долгоруковку, к генералу. Оказался на том же дирижабле. И положил всех.

За столом зашумели.

— Мальчишка?! — недоверчиво воскликнул толстый купец с бакенбардами. — Против шести взрослых? Вы нас за дураков держите, Аристарх Петрович?

— Я сам не поверил, — Корсаков поднял руку, призывая к тишине. — Поэтому проверил. Наш человек в Перми видел тела. Маг-ученик убит ударом ножа в глаз. Остальные зарезаны, задушены, забиты. Экспертиза показала — все раны нанесены одним человеком. Небольшого роста, с маленькой ладонью. Ребенком.

— Но как? — Суворов нахмурился. — Двенадцать лет — это еще ребенок. Откуда у него такие навыки?

— Это мы и должны выяснить, — Корсаков достал из папки лист бумаги. — Мальчишку зовут Михаил Илларионович Воронцов-Дашков. Сын министра иностранных дел. Крестник генерала Долгорукова.

При упоминании фамилии Долгорукова за столом стало тихо. Архимагистр. Третий век при дворе. Личный друг двух императоров. Глава тайной канцелярии при покойном государе. Говорили, что он помнит еще Иоана Седьмого. Говорили, что он может одним словом уничтожить род. Говорили, что он не умирает.

— Долгоруков, — медленно произнес Суворов, пробуя имя на вкус. — Это меняет дело.

— Меняет, — согласился Корсаков. — Мальчишка теперь в Перми, в доме Яковлевых. Генерал прислал ему охрану — магистра третьей ступени, бывшего полевого командира. Игнатия, слышали, может быть.

— Игнатий? — переспросил кто-то. — Тот самый, что двадцать семь раз в зону ходил? Который руку потерял и восстановил?

— Он самый.

Тишина стала тяжелой, почти осязаемой.

— И что предлагаешь? — спросил Суворов, нарушая молчание. — Отступить? Уступить Урал Яковлеву?

— Отступить? — Корсаков усмехнулся. — Нет. Мы не отступаем. Но действовать будем тоньше. Мальчишка — проблема. Если он останется в Долгоруковке и будет учиться у архимагистра, через пару лет мы получим еще одного сильного мага на стороне Яковлева. Этого допустить нельзя.

— Убрать? — коротко спросил купец с бакенбардами.

— Да, — кивнул Корсаков. — Убрать. Но аккуратно. Не трогать на территории Долгоруковки — там сам черт ногу сломит. Но Урал большой. Искатели, зона, города… мало ли что может случиться с мальчишкой. Несчастный случай. Нападение твари. Конкуренты.

— Кто возьмется?

— Найдем, — усмехнулся Корсаков. — В искателях отморозков хватает. Главное — чтобы никто не вышел на нас. Платим наличными, без расписок. Ищем исполнителей через третьи руки.

Он обвел взглядом присутствующих:

— Голосую. Кто за то, чтобы убрать мальчишку?

Десять рук поднялись вверх.

— Единогласно, — удовлетворенно кивнул Корсаков. — Тогда к делу. Свяжитесь с нашими людьми в Перми. Пусть ищут варианты. А мы пока подумаем, как давить на Яковлева с другой стороны.

— А что насчет Долгорукова? — спросил Суворов. — Если он узнает…

— Не узнает, — отрезал Корсаков. — Или узнает, но слишком поздно. Мы не дураки, Николай Александрович. С архимагистром никто связываться не хочет. Поэтому мальчишка должен умереть так, чтобы никто не заподозрил, что это было убийство.

Совещание продолжилось, но главное решение уже было принято.

Мальчишка, который в одиночку убил шестерых, должен был умереть.

Интерлюдия 2. Кремлевский кабинет

Кабинет великого князя Сергея Владимировича в Кремле выглядел скромно для человека с таким титулом. Никакой позолоты, никаких излишеств. Только карты на стенах, стопки бумаг на столе и портрет отца — императора Александра II, погибшего от бомбы террориста двадцать лет назад. Этот портрет висел здесь всегда, напоминая о цене, которую платят правители за свои решения.

Великий князь сидел в кресле, слушая доклад человека напротив. Человеком был генерал Долгоруков. Архимагистр. Крестный отец мальчишки, о котором великий князь только что узнал.

Сергей Владимирович был высок, худощав, с тонкими чертами лица, которые делали его похожим на покойного отца. Ему было под пятьдесят, но он выглядел моложе — может быть, потому, что заботился о себе, а может, потому, что кровь Рюриковичей, смешанная с кровью свейских принцесс, давала о себе знать. На нем был домашний сюртук темно-синего цвета, без орденов, с высоким воротником. Руки — длинные, с тонкими пальцами, привыкшие держать не только перо, но и шпагу.

— Значит, ты его забрал? — переспросил Сергей Владимирович, откладывая в сторону докладную записку.

— Забрал, ваше высочество, — кивнул Долгоруков. Генерал стоял перед великим князем, как перед командиром — выпрямившись, руки по швам, лицо спокойное. Но в глазах мелькала та особая настороженность, которая бывает у людей, привыкших к большим играм.

— В особняке оставаться опасно, — продолжил генерал. — Ядвига Домбровская плетет интриги, отец под алхимией, мать ничего не видит. Мальчика хотели убрать. Я не дал.

— Правильно, — кивнул великий князь. — Воронцовы-Дашковы — верный род. Нельзя допустить, чтобы они потеряли третьего наследника. Первых двух мы уже не вернем.

Он помолчал, глядя в окно на кремлевские купола. Солнце садилось, и золото куполов смешивалось с багрянцем заката.

— Что с расследованием гибели Елены Павловны и Александра?

— Топчемся на месте, — признался Долгоруков. — Следы ведут в Польшу, но дальше — обрыв. Домбровские замешаны, это точно. Но доказательств нет. А без доказательств Император не даст санкции на арест.

— А если я попрошу?

— Ваше высочество, — Долгоруков покачал головой. — Даже вы не сможете. Домбровские — магнатский род. У них покровители в Вене и Берлине. Если мы начнем без неопровержимых улик, получим международный скандал. А нам сейчас скандалы не нужны.

Великий князь вздохнул, потер переносицу:

— Знаю. Австрия и Пруссия только и ждут повода. А тут еще англичане… — он махнул рукой. — Ладно. Что по контрразведке?

— Выявили еще троих, — Долгоруков положил на стол тонкую папку. — Двое в министерстве иностранных дел, один в генеральном штабе. Работают на австрийцев. Денег хотели, сволочи.

— Взяли?

— Пока наблюдаем. Пусть думают, что мы не знаем. Через них будем сливать дезинформацию.

— Умно, — кивнул великий князь. — А поляки?

— Поляки активизировались. Домбровские ведут переговоры с Веной о создании автономного королевства в составе Империи. Ядвига, кстати, их главный канал связи. Через артефакт в кабинете мужа.

— Муж знает?

— Нет. Он под зельем. Его спаивают уже полгода. Алхимия тонкая, безвредная, но волю снижает. Он сам не замечает.

Великий князь помрачнел:

— Министр иностранных дел — и под колпаком у собственной жены? Позор.

— Не позор, а трагедия, — поправил Долгоруков. — Он любил первую жену. Когда ее убили, сломался. А Ядвига этим воспользовалась.

— Надо его вытаскивать.

— Вытащим, — пообещал генерал. — Но не сейчас. Сначала нужно убрать угрозу от мальчика. Пока он в Долгоруковке, он в безопасности. А там… посмотрим.

— Кстати о мальчике, — великий князь оживился, и в его тоне появилась нотка, которую Долгоруков не слышал давно — живой интерес. — Ты говорил, он необычный. Расскажи подробнее.

Долгоруков помедлил, подбирая слова.

— Очень необычный, ваше высочество, — сказал он наконец. — Сила души — четырнадцать с лишним единиц. В двенадцать лет. И каналы почти не развиты — если разовьет, будет мастером. А может, и магистром.

— Четырнадцать? — великий князь присвистнул. — Это же уровень подмастерья. Почти мастера. В двенадцать лет?

— Да. И это при том, что каналы забиты. Когда он их разовьет, эффективная сила будет выше.

— Откуда?

— Не знаю. Может, дар. А может, наследственность — дед его был сильным магом. Но есть еще кое-что.

— Что?

— Обучается с неестественной скоростью, — Долгоруков посмотрел великому князю прямо в глаза. — За четыре дня, что я его не видел, он стал сильнее заметно. Физически. И ментально. Игнатий, которого я послал к нему, докладывает, что мальчик схватывает техники на лету. Как будто он уже знает их — просто вспоминает.

Великий князь задумался, глядя на портрет отца.

— Ты думаешь, это связано с дедовой библиотекой? С теми книгами, которые Михаил Андреевич собирал?

— Может быть, — осторожно ответил Долгоруков. — А может, это что-то другое. Я проверил его — он не одержим, не под воздействием Пустоты. Просто… другой.

— Другой, — великий князь усмехнулся. — Это интересно.

— И еще, ваше высочество. На дирижабле, по пути в Пермь, на него напали.

Великий князь резко повернулся:

— Кто?

— Наемники. Шестеро. Хотели похитить дочь Яковлева, но мальчик оказался в той же каюте. Он их всех убил.

Наступила тишина. Великий князь смотрел на Долгорукова, ожидая продолжения.

— Шестеро? — переспросил он. — Взрослых? Против мальчика?

— Да. Четверых убил в коридоре, двоих — на верхней палубе. Своими руками. Ножом и револьвером.

— Это… — великий князь покачал головой. — Это не просто дар. Это что-то другое.

— Именно, — кивнул Долгоруков. — Поэтому я и забрал его на Урал. Там он будет в безопасности. И там я смогу за ним наблюдать.

— Наблюдать? — великий князь поднял бровь. — Или использовать?

Долгоруков усмехнулся:

— И то, и другое, ваше высочество. Такие таланты не должны пропадать. Империя нуждается в сильных магах. А этот мальчик… если его правильно воспитать, он может стать очень полезным.

— Ты говоришь о нем как о вещи, — заметил великий князь.

— Я говорю как человек, который живет третий век и видел, как таланты губят себя и других, когда их не направляют, — ответил Долгоруков. — Мальчику нужна школа. Нужны учителя. Нужна цель. Иначе он либо погибнет, либо станет угрозой.

— А если он станет слишком сильным? — спросил великий князь. — Если выйдет из-под контроля?

— Не выйдет, — твердо сказал Долгоруков. — Я за ним присмотрю.

Великий князь помолчал, потом кивнул:

— Хорошо. Делай, как считаешь нужным. Но я хочу получать отчеты. Лично. И не раз в месяц — раз в неделю. Этот мальчик меня заинтриговал.

— Будет исполнено, ваше высочество.

— И еще, — великий князь поднял палец. — Поляки. Они знают о нем?

— Знают, — кивнул Долгоруков. — Ядвига уже получила приказ от Домбровских убрать его. Поэтому я и спешил. Но там дело не в его необычности, просто мешает.

— Значит, у нас есть общий враг, — великий князь усмехнулся. — Это объединяет.

— Объединяет, ваше высочество.

— Тогда действуй, генерал. И береги мальчика. Он нам пригодится.

Долгоруков поклонился и вышел.

Великий князь остался один, глядя на карту Европы, разложенную на столе. Красные флажки отмечали позиции врагов. Синие — союзников. Зеленые — тех, кто колебался.

Где-то там, на Урале, двенадцатилетний мальчик только начинал свой путь. Великий князь не знал, что этот мальчик уже стал мишенью для южных купцов и предметом интереса для иностранных разведок. Но он чувствовал: в большой игре, которая разворачивалась вокруг Империи, этот мальчик может стать важной фигурой.

— Воронцов-Дашков, — пробормотал он, пробуя фамилию на вкус. — Будем посмотреть.

Он взял перо и начал писать письмо Императору. Начиналось оно необычно: «Ваше Императорское Величество, у нас появились новые персоналии…»

Глава 11. Разговор о ценах и возможностях

Утро в доме Яковлевых началось с запаха свежего хлеба и крепкого кофе. Я спустился в столовую, когда солнце только начинало золотить высокие окна, и застал там неожиданную компанию.

Павел Иванович сидел во главе стола, перед ним — стопка газет и чашка кофе. Рядом — графиня, которая, судя по безупречному виду и свежему платью, вставала ни свет ни заря. Настя — в домашнем платье, с распущенными волосами, сонная, но уже улыбающаяся. Игнатий — в дальнем конце стола, с чашкой чая и видом человека, который привык завтракать быстро и без церемоний.

— Доброе утро, — сказал я, садясь на свободное место.

— Доброе, доброе, — отозвался Павел Иванович, откладывая газету. — Как спалось?

— Хорошо, спасибо. Ваш дом очень спокойный.

— Спокойный — это вчера было, — усмехнулся купец. — А сегодня Игнатий Петрович уже устроил моим людям экзамен. Говорит, что половину надо переучивать, а половину увольнять.

Я посмотрел на Игнатия. Тот пожал плечами:

— Я сказал то, что есть. Ваши люди — хорошие бойцы, но они не обучены работать с магами. Им нужна не только пуля, но и понимание, как действовать, когда противник использует Пустоту.

— А вы научите? — спросил я.

— Научу, — кивнул Игнатий. — За неделю-две. Базовым вещам. Этого хватит, чтобы отбить атаку наемников уровня учеников. От мастера они все равно не защитят, но мастеров в таких операциях не используют — слишком дорого.

— Сколько стоит наем мастера? — спросил я, уже зная ответ из дедовых книг, но хотел услышать рыночную цену.

Игнатий усмехнулся:

— Это зависит от мастера. Но в среднем — тысяча империалов за выход. Плюс доля от добычи, если выход в зону. За убийство человека цена выше. И найти мастера, который согласится на такое, трудно. Это не искатели, у них есть репутация, которую нужно беречь.

— А магистра?

— Магистры такими делами не занимаются, — отрезал Игнатий. — Слишком высоко летают.

Павел Иванович слушал внимательно, потом спросил:

— А тот, кто нанял шестерых на дирижабле? Сколько это могло стоить?

Я прикинул в уме, используя загруженные модулем данные о ценах в Империи.

— Механик получил триста империалов, — начал я. — Это много для его зарплаты, но мало для серьезной операции. Шесть бойцов — допустим, по сто-двести империалов каждому, плюс бонус за успех. Итого — около тысячи. Плюс организация: поддельные документы, оружие, транспорт, лодка внизу для эвакуации. Еще тысяча-полторы. Итого — две с половиной-три тысячи империалов.

— Много, — заметил Павел Иванович.

— Не очень, — возразил я. — Для организации, которая хочет захватить ваш бизнес, это копейки. Ваши мануфактуры приносят, наверное, в сотни раз больше.

Графиня, до этого молча пившая кофе, подняла глаза:

— Откуда ты это знаешь, Миша? Ты же только вчера приехал на Урал.

— Это очевидно, при наличии дешевого сырья и рынка сбыта из тех, кто это сырье приносит, надо быть идиотом чтобы упустить такой денежный поток. Почти монополия. Сказка. Рано или поздно придется делиться, или искать покровителя — сказал я наконец. — У деда была хорошая библиотека. И я много читал об экономике Империи.

— Книги, очень интересные книги — повторила графиня с легкой усмешкой. — Твой дед, Михаил Андреевич, был канцлером. У него, наверное, были очень хорошие книги.

— Были, — согласился я – лучше будет сложно найти.

Павел Иванович переглянулся с Игнатием, но ничего не сказал. Настя смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать — то ли восхищение, то ли вопрос.

Завтрак продолжился в тишине. Я накладывал себе еду и думал о том, что проговорился, но, может быть, это и к лучшему. Пусть думают, что дедовы книги — источник моих знаний. Лучшего объяснения все равно не придумать.

После завтрака Павел Иванович пригласил меня в свой кабинет. Это была просторная комната на втором этаже, с окнами в сад, с огромным письменным столом, заваленным бумагами, с картами на стенах и сейфом в углу. На столе стоял странный прибор — деревянная коробка с медными навершиями, стеклянным колпаком и клавишами, похожая на телеграфный аппарат, но сложнее.

— Знаешь, что это? — спросил купец, заметив мой взгляд.

— Маготелеграф? — предположил я.

— Он самый, — Павел Иванович подошел к прибору, провел рукой по медным деталям. — Дорогая игрушка. Стоит три тысячи империалов. Передает сообщения через Пустоту, без проводов. Но не мгновенно — на тысячу верст уходит около часа. И работает только между станциями, где есть такие же аппараты. В Перми он есть, в Петербурге, в Москве, в Екатеринбурге, в Иркутске. В Долгоруковке — нет.

— Дорого, — заметил я.

— Очень, — кивнул купец. — Но без него в моем деле нельзя. Вчера, когда узнал о нападении, я отправил телеграмму в Петербург — нашему поверенному, чтобы начал искать заказчика. Ответ придет сегодня к вечеру.

— А есть еще артефакты дальности, — добавил я. — Те, что позволяют говорить напрямую, как тот, что у Ядвиги.

Павел Иванович усмехнулся:

— Это уже совсем другая цена. Пять тысяч империалов — самый простой. Сложные — до двадцати. И обслуживание — еще столько же в год. Такие вещи только у очень богатых людей или у правительств. У Домбровских, например, есть. У некоторых министров. У генералов. У великого князя.

— А у крестного?

— У князя Долгорукова? — Павел Иванович усмехнулся. — У него, наверное, самый лучший. Но он им пользуется редко. Говорит, что Пустота не любит, когда по ней треплются попусту.

Я кивнул. Это было похоже на крестного.

— Павел Иванович, — спросил я, — а что вы думаете о тех, кто напал на дирижабле? Это были местные?

Купец помрачнел, прошел к креслу, сел, жестом приглашая меня занять место напротив.

— Местные? — он покачал головой. — Нет. У нас на Урале свои порядки. Если бы местные захотели меня убрать, они бы сделали это проще. Подкупили бы начальника дружины, устроили бы несчастный случай в зоне. А тут — дирижабль, наемники из Петербурга или с юга, дорогая операция. Это не местные.

— Значит, кто-то издалека.

— Да. И кто-то очень богатый. Три тысячи империалов — это не просто деньги. Это сумма, на которую можно купить землю. В Сибири, например, за тысячу империалов можно получить участок размером с Московскую губернию. Не считая откатов чиновникам, разумеется.

— Тысячу империалов — это много?

— Очень, — Павел Иванович усмехнулся. — Для простого человека — состояние на всю жизнь. Для купца средней руки — хороший оборот за год. Для меня — не критично, но заметно.

— А для тех, кто заказал нападение?

— Для них — разовая акция. Может быть, они рассчитывали, что Яковлев испугается и согласится на их условия. Или что дочь будет стоить больше.

Я задумался. В моей прошлой жизни такие операции стоили дорого, но заказчики редко экономили на безопасности. Здесь же — явная экономия. Шесть человек — это мало для серьезного похищения. Значит, либо заказчик не очень богат, либо не очень умен, либо…

— Либо они рассчитывали на легкую добычу, — сказал я вслух. — Думали, что графиня и Настя без охраны, что никто не помешает. А я оказался случайностью.

— Ты думаешь, это случайность? — Павел Иванович посмотрел на меня внимательно.

— Я думаю, что они не знали, что я буду на дирижабле. Иначе прислали бы больше людей. Или мастера.

— А ты не боишься, что теперь они узнают о тебе и пришлют мастера?

Я усмехнулся:

— Боюсь. Но паниковать не собираюсь. Игнатий — магистр третьей ступени. Он защитит. А я буду учиться.

— Учиться? — Павел Иванович поднял бровь.

— Да. Крестный не просто так отправил меня в Долгоруковку. Мне нужно стать сильнее. Чтобы защитить себя и тех, кто мне дорог.

Купец помолчал, потом кивнул:

— Это правильно. Сила — это не только магия. Это умение принимать решения, брать ответственность, защищать. Ты уже это умеешь. Остальное приложится.

Он встал, подошел к сейфу, открыл его. Достал небольшую шкатулку и протянул мне.

— Это тебе, — сказал он. — В благодарность за дочь.

Я открыл шкатулку. Внутри лежал небольшой артефакт — медальон на цепочке, с синим камнем в центре, который слабо светился.

— Что это?

— Защитный амулет, — объяснил Павел Иванович. — Стоит около тысячи империалов. Создает слабый щит Пустоты вокруг владельца. От одной-двух пуль спасет. От техники ученика — тоже. От мастера — нет, но даст время.

— Это слишком дорогой подарок, — начал я, но купец перебил:

— Моя дочь стоит дороже. Надень.

Я надел медальон. Камень чуть нагрелся, и я почувствовал, как по телу разливается легкое покалывание — амулет активировался, вплетаясь в мои собственные каналы Пустоты.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕН ВНЕШНИЙ АРТЕФАКТ]

Тип: защитный амулет.

Мощность: 120 единиц защиты.

Совместимость: высокая.

Эффект: автоматическая активация щита при угрозе.

Примечание: требует подзарядки раз в месяц (стоимость подзарядки — 50 империалов, или свой магистр в качестве пауэрбанки).

— Спасибо, Павел Иванович, — сказал я. — Я сохраню это.

— Сохрани, — кивнул купец. — И себя сохрани. Ты нужен нам живым.

После разговора с Павлом Ивановичем я поднялся в свою комнату, чтобы собраться с мыслями.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНЫХ МАТРИЦ]

Прогресс: 89%

Ориентировочное время завершения: 8 часов.

Скоро. Еще несколько часов, и я стану сильнее. Цифры, которые я видел в сводках, уже начали меняться.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕКУЩИЕ ПАРАМЕТРЫ]

Сила: 3.2 (было 2.3)

Ловкость: 3.8 (было 2.8)

Выносливость: 3.4 (было 1.9)

Сила души: 15.1 (было 14.7)

Пропускная способность: 3.1% (было 1.8%)

Каждая цифра — цена. Цена убийства, цена защиты, цена выживания.

В дверь постучали.

— Можно? — голос Насти был тихим, неуверенным.

— Входи.

Она вошла, оглядела комнату, села на край кровати. На ней было другое платье — светло-зеленое, с кружевным воротничком, волосы убраны в косу. В руках она держала книгу.

— Я принесла тебе почитать, — сказала она. — Это про Урал. Про зону, про искателей, про города. Папенька говорит, что ты должен знать, куда едешь.

Я взял книгу. Толстый том в кожаном переплете, с потрепанными страницами и картами на форзацах. «Уральский край: история, промыслы, аномалии». Издание 1898 года.

— Спасибо, — сказал я. — Обязательно прочитаю.

— Ты уезжаешь завтра? — спросила она, и в голосе ее прозвучала нотка, которую я не мог не заметить.

— Послезавтра, — ответил я. — Игнатий сказал, что нужно еще два дня, чтобы закончить с подготовкой. И он хочет показать мне Пермь, рассказать о зоне.

— Тогда у нас есть еще два дня, — Настя улыбнулась. — Покажешь мне, как стрелять?

Я удивился:

— Стрелять? – стрелять я попробовал еще в поместье отца, в захоронке деда, и навык сразу выскочил на 5.3, стрелять в школе КГБ учили хорошо. А хват двумя руками и прижимание ствола к торсу в движении, казался местным излишним.

— Ну да. Ты же стреляешь как… как никто. Папенька говорит, что такого он не видел. А я хочу научиться. На всякий случай.

Я посмотрел на нее. Рыжие волосы, зеленые глаза, решительное лицо. Дочь купца, которая уже поняла, что в этом мире безопасность — это не то, что дают, а то, что берут.

— Научу, — сказал я. — Но стрельба — это не только умение попадать в цель. Это умение держать себя в руках. Не бояться. Принимать решение за долю секунды.

— Я смогу, — сказала она твердо.

— Знаю, — ответил я.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Тогда договорились, — сказала она. — После обеда, в саду. Я попрошу папеньку, чтобы дал револьвер.

— Игнатия попроси, — посоветовал я. — Он лучше знает, с чего начинать.

— Хорошо, — кивнула она. И вдруг, быстро-быстро, наклонилась и поцеловала меня в щеку.

— Это за то, что обещал научить, — сказала она и выбежала из комнаты, оставив меня сидеть с книгой в руках и пылающим лицом.

Я провел рукой по щеке, где еще чувствовалось тепло ее губ. Нейромодуль выдал сухую справку.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ФОН]

Повышение уровня окситоцина и дофамина.

Причина: контакт с объектом «Анастасия Яковлева».

Вероятность романтической привязанности: 67%.

Рекомендация: не отвлекаться от основной задачи.

— Иди ты, — сказал я модулю.

И открыл книгу.

Через час чтения я понял, что Урал — это не просто место. Это система. Иерархия, в которой сила души определяет не только статус, но и возможности. В зоне действуют свои законы. Искатели делятся на ранги. Добыча имеет свою цену. Артефакты, зелья, амулеты — все это бизнес, в который замешаны миллионы.

А еще — Черная зона. Она не просто существует. Она дышит. Растет. Иногда — сжимается. Никто не знает, почему. Никто не знает, как это контролировать.

Я закрыл книгу и посмотрел в окно. Там, далеко на горизонте, чернела полоса — граница зоны. Место, куда я поеду через два дня. Место, где мне предстоит стать сильнее.

— Интересно, что ты там приготовил, — прошептал я. — И сколько это будет стоить.

Внизу, в саду, Настя уже упрашивала Игнатия показать ей револьвер. Магистр, к моему удивлению, не отказывался.

— Смотри, — говорил он, держа оружие в вытянутой руке. — Ствол — только на цель. Палец — на спусковую скобу, пока не готов стрелять. Дыхание — ровно. Выдох — и нажатие.

Я улыбнулся. Учитель нашелся.

Через два дня — Долгоруковка. Через два дня — новая жизнь.

А пока — я спустился в сад, чтобы научить рыжую девчонку стрелять.

Глава 12. Уроки и прощания

После обеда я нашел Игнатия в саду. Он сидел на скамейке под старым дубом, положив посох рядом, и читал какую-то книгу в кожаном переплете. Увидев меня, отложил чтение и кивнул.

— Пришел? Садись.

Я сел рядом. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовое и золотое. В саду было тихо — только ветер шуршал листьями да где-то в доме звенела посуда.

— Настя просила научить ее стрелять, — сказал я.

— Знаю, — усмехнулся Игнатий. — Она уже полчаса упрашивает Степана показать ей револьвер. Тот в ужасе — дочь хозяина все-таки. Но я разрешил. Пусть учится. В ее положении это может пригодиться.

— Вы думаете, нападение повторится?

— Думаю, что тот, кто его организовал, не отступит, — Игнатий посмотрел на меня внимательно. — Ты убил шестерых его людей. Это не просто потеря денег. Это потеря лица. В таких кругах за это платят. Или заставляют платить.

— Поэтому вы здесь? Чтобы защитить меня от расплаты?

— Я здесь, потому что князь велел, — ответил Игнатий. — А защищать тебя — моя работа. Но ты и сам неплохо справляешься.

— Я просто делал то, что должен был.

— Делал, — кивнул Игнатий. — И делал хорошо. Слишком хорошо для двенадцатилетнего мальчика.

Я промолчал. Игнатий не настаивал.

— Расскажите мне о зоне, — попросил я, меняя тему. — О том, что там на самом деле. Не из книг.

Игнатий помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал:

— Зона — это не место. Это состояние. Когда ты входишь туда, мир меняется. Не сразу. Сначала просто воздух становится другим — тяжелым, холодным, с привкусом железа. Потом начинают меняться звуки. Тишина там не такая, как здесь. Она… живая. Словно кто-то дышит рядом, но невидимый.

Он говорил медленно, подбирая слова, словно каждый раз заново переживал то, что видел.

— Растения там другие. Деревья выше, чем в любом лесу на Большой земле, в два-три раза. Трава по пояс, а иногда и по грудь. Грибы размером с избу. И все это дышит Пустотой. Если не умеешь защищаться — через день начинаешь кашлять, через два — кровь из носа, через три — уже не встаешь.

— А твари?

— Твари, — Игнатий усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Твари — это самое страшное. Они не просто звери. У них есть… иерархия. Сборщики — самые низшие, стадные, тупые. Опасны только в группе. Погонщики — умнее, управляют стаями, могут использовать простейшие техники. Стражи — элита. Сильные, быстрые, умные. У каждого стража есть шанс, что в голове окажется кристалл души. Такие кристаллы стоят бешеных денег. Маги покупают их, чтобы прорваться на новый уровень. Или чтобы пробудить дар у тех, у кого его нет. Но это очень сложно и не всегда заканчивается хорошо. Чаще плохо.

— Вы когда-нибудь находили кристалл?

— Находил, — Игнатий помолчал. — Один. Продал. На вырученные деньги купил этот посох и два года жил, не работая.

Он поднял посох — длинный, из темного дерева, обмотанный медной проволокой, с навершием в виде шара, внутри которого мерцал слабый свет.

— А вы не хотели использовать его сами? Прорваться на новый уровень?

— Хотел, — признался Игнатий. — Но побоялся. Прорыв — это не просто сила. Это изменение. Ты становишься другим. Не все выдерживают. Я видел тех, кто не выдержал. Жесткий регресс с большой вероятностью Лучше уж оставаться на своем уровне.

Я кивнул. Это было мудро.

— А кто-нибудь выходил за пределы магистра первой ступени? Становился архимагистром, как крестный?

Игнатий посмотрел на меня долгим взглядом:

— Князь — единственный, о ком я знаю. Говорят, есть еще в Китае, в Тибете, но это слухи. А может, и правда. Кто знает.

— А как становятся архимагистром?

— Никто не знает, — ответил Игнатий. — Сам князь говорит, что это не путь, а прыжок. Или ты готов, или нет. И подготовиться к этому невозможно.

Мы помолчали. В доме зажглись огни, и в окнах замелькали тени.

— Завтра я покажу тебе Пермь, — сказал Игнатий, поднимаясь. — А послезавтра выезжаем. Князь ждет.

— Хорошо, — кивнул я.

На следующее утро Игнатий разбудил меня затемно. Я спустился вниз, где нас уже ждал завтрак — на скорую руку, чтобы не терять времени. Настя, заспанная, с растрепанными волосами, выбежала в столовую, когда мы уже надевали пальто.

— Вы уходите? — спросила она. — А как же стрельба?

— Вернемся — научу, — пообещал я. — Игнатий хочет показать мне город.

— Я с вами! — воскликнула она.

— Настя, — строго сказал Павел Иванович, появляясь в дверях. — У тебя уроки. Учитель французского придет через час.

— Но папенька…

— После уроков, — мягко, но твердо сказал купец. — Михаил никуда не денется.

Настя вздохнула, но спорить не стала. Только посмотрела на меня с укоризной, словно это я был виноват в ее французском.

— Принесу тебе что-нибудь из города, — пообещал я.

— Книгу! — крикнула она уже из коридора. — Про зону! Чтобы я знала, куда ты едешь!

Я усмехнулся и вышел на улицу.

Пермь встретила нас прохладным утром и запахом дыма. Город просыпался. Извозчики везли первых седоков, лавочники открывали ставни, на фабриках уже гудели гудки, призывая рабочих к станкам.

Игнатий вел меня по улицам, рассказывая, показывая. Мы прошли мимо гостиного двора, где торговали всем — от сибирских мехов до китайского чая. Зашли в оружейную лавку, где я с трудом удержался, чтобы не купить пару револьверов — цены здесь были вполовину ниже петербургских. Прошли мимо управления горных заводов — массивного здания из красного кирпича, с барельефами молотов и наковален на фасаде. Свернули на набережную Камы, где стояли на приколе пароходы и баржи, груженные лесом, рудой, мехами.

Но главное, что я увидел, — это люди. Пермь была городом, где смешались все: купцы в дорогих сюртуках, искатели в промасленных куртках, с револьверами на поясах, мастеровые в фартуках, чиновники в мундирах, женщины в ярких платках и кринолинах. Город на границе — город, где каждый сам за себя, но все вместе — одна большая, шумная, грязная, живая семья.

— Вот, — Игнатий остановился у небольшой лавки с вывеской «Книги и карты». — Здесь есть то, что тебе нужно.

Мы вошли. В лавке пахло бумагой и кожей, на полках теснились тома, на столе лежали карты. Хозяин — пожилой мужчина в очках — узнал Игнатия и предложил лучшие образцы.

Я выбрал книгу — «Зона Уральская: путеводитель для искателей», с картами и иллюстрациями. И карту — подробную, с пометками о местах силы, стоянках, опасных участках.

— Это Насте, — сказал я, показывая книгу.

— Дорогой подарок, — заметил Игнатий. — Пять империалов.

— Она того стоит, — ответил я.

Мы вышли из лавки, и я оглянулся на город. Сегодня я здесь. Завтра — уеду. Надолго ли?

— Игнатий, — спросил я. — А что будет с Яковлевыми, когда мы уедем?

— Ничего, — ответил он. — Павел Иванович — человек не бедный. Он наймет новую охрану. Или усилит старую. Я уже дал ему несколько советов.

— А нападение? Оно повторится?

— Не скоро, — Игнатий покачал головой. — Те, кто это организовал, понесли потери. Им нужно время, чтобы перегруппироваться. А за это время ты станешь сильнее.

— Я стану, — кивнул я.

Мы вернулись в дом Яковлевых к обеду. Настя встретила нас на крыльце, и я протянул ей книгу.

— Держи. Путеводитель по зоне. С картами.

Она взяла книгу, открыла, пробежала глазами по страницам. В глазах ее загорелся интерес.

— Спасибо! — она порывисто обняла меня, и я почувствовал, как пахнут ее волосы — яблоками и осенью.

— Это тебе за стрельбу, — сказал я, отступая на шаг. — Я обещал научить.

После обеда мы пошли в сад. Игнатий дал нам учебный револьвер — старый, с затупленным бойком, но с нормальным спуском. Я показал Насте, как держать оружие, как целиться, как дышать.

— Главное — не бояться, — сказал я. — Револьвер — это инструмент. Он делает то, что ты ему велишь. Если ты боишься — он не послушается.

— А ты не боишься? — спросила она, глядя на оружие в своей руке.

— Боюсь, — признался я. — Но страх — это не повод отказываться от того, что нужно сделать.

Она кивнула и подняла револьвер. Выстрел получился громким — Настя вздрогнула, но руку не опустила. Пуля ушла в землю в трех метрах от мишени.

— Плохо, — сказал я. — Но для первого раза — терпимо. Давай еще.

Она стреляла снова и снова. К концу урока уже попадала в мишень — не в десятку, но в круг. Я видел, как она меняется: страх уходит, появляется уверенность. Руки перестают дрожать. Глаза становятся спокойными.

— Ты быстро учишься, — заметил я.

— У меня хороший учитель, — ответила она, и в глазах ее мелькнуло что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Я отвел взгляд.

— Завтра я уезжаю, — сказал я.

— Знаю, — она опустила револьвер. — Папенька сказал.

— Я вернусь, — пообещал я. — Когда стану сильнее.

— Я буду ждать, — просто сказала она. И улыбнулась.

Вечером я сидел в своей комнате и писал письмо крестному. Коротко, по делу: нападение, Яковлевы, Игнатий, выезд послезавтра. О Насте — ни слова. О том, что чувствую, когда она рядом, — тем более.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНЫХ МАТРИЦ]

Прогресс: 100%.

Прирост характеристик зафиксирован.

Сила: 3.2 → 3.5

Ловкость: 3.8 → 4.2

Выносливость: 3.4 → 3.9

Сила души: 15.1 → 15.9

Пропускная способность: 3.1% → 3.5%

Новые навыки:

Стрельба из револьвера: 5.5 → 6.2

Рукопашный бой: 3.1 → 3.6

Наблюдение: 2.8 → 3.1

Я смотрел на цифры и думал о том, что завтра — новый этап. Долгоруковка. Зона. Тренировки. Игнатий обещал, что будет тяжело.

— Ничего, — сказал я себе. — Бывало и хуже.

В дверь постучали.

— Миша? — голос Насти был тихим, чуть виноватым. — Ты спишь?

— Нет, — ответил я. — Входи.

Она вошла в ночной рубашке, босиком, с распущенными волосами. В руках — книга, которую я подарил.

— Я прочитала про стражей, — сказала она, садясь на край кровати. — Это страшно.

— Страшно, — согласился я.

— А ты пойдешь в зону?

— Пойду. Когда научусь.

— А если не вернешься?

Я посмотрел на нее. В свете лампы ее волосы казались огненными, глаза — темными, почти черными.

— Вернусь, — сказал я. — Обещаю.

Она кивнула, встала. На пороге обернулась:

— Я тоже обещаю. Научусь стрелять. И читать карты. И защищать себя. Чтобы в следующий раз не ты меня спасал, а мы вместе.

Она ушла, а я долго сидел, глядя в закрытую дверь. Нейромодуль молчал — не было нужды в анализе. Я и сам знал, что чувствую.

— Завтра, — сказал я себе. — Завтра новый день.

Лег и закрыл глаза.

Утром нас ждали экипажи. Павел Иванович лично вышел проводить. Графиня — с заплаканными глазами, но сдержанная. Агафья Тихоновна сунула в дорогу узелок с пирогами.

Настя стояла чуть поодаль, в руках — книга, которую я подарил. Она не плакала, но я видел, как дрожат ее губы.

— Пиши, — сказала она.

— Буду писать, — ответил я.

— Часто.

— Часто.

Она шагнула вперед, взяла меня за руку. Ладонь у нее была теплой.

— Береги себя, — прошептала она.

— Обязательно, — ответил я.

Мы сели в экипаж. Игнатий — на козлы, я — внутрь. Лошади тронулись.

Я обернулся. Настя стояла на крыльце, махая рукой. Рыжие волосы развевались на ветру. Зеленые глаза смотрели вслед.

— Не оборачивайся, — сказал Игнатий, не поворачивая головы. — Смотри вперед. Там твое будущее.

- И что они пристали с этим вперед? И так пру как танк на окопы.

Я отвернулся. Дорога вела на восток, туда, где на горизонте чернела полоса — граница зоны. Впереди были Долгоруковка, тренировки, опасности. И обещание вернуться.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ЗАДАЧА]

Цель: выжить, стать сильнее, вернуться.

Срок: не определен.

Приоритет: максимальный.

Я усмехнулся. Модуль, кажется, начинал меня понимать.

Глава 13. Долгоруковка

Дорога от Перми до Долгоруковки заняла два дня. Сначала мы ехали на перекладных по тракту — унылой, разбитой дороге, петлявшей между холмами, поросшими лесом. Потом свернули на проселок, идущий вдоль реки, и здесь начались настоящие уральские просторы: тайга, скалы, воздух, который с каждым часом становился все прозрачнее и холоднее. Игнатий правил лошадьми, Степан сидел рядом с ним на козлах, иногда сменяя его. Я сидел в экипаже, глядя в окно и думая о том, что ждет меня впереди. В голове крутились цифры, карты, планы. Нейромодуль работал в фоновом режиме, обрабатывая информацию, которую я получил в Перми, выстраивая ее в стройную систему. На второй день, к вечеру, мы выехали на гребень холма, и я увидел Долгоруковку.

Поместье располагалось в широкой долине, окруженной лесом. С трех сторон ее защищали холмы, с четвертой — река, широкая и быстрая, с каменистыми берегами. Сам усадебный дом стоял на возвышении — двухэтажное здание из серого камня, с колоннами и высокими окнами, окруженное флигелями, службами и конюшнями. Вокруг — село, десятки изб, аккуратных, с резными наличниками, с огородами и палисадниками. Над всем этим возвышалась церковь — небольшая, деревянная, с серебряной главкой.

— Нравится? — спросил Игнатий, глядя на меня.

— Красиво, — ответил я. — И удобно для обороны.

Игнатий усмехнулся:

— Князь говорил, что ты оценишь. Река с трех сторон, холмы — естественные укрепления. С четвертой — ров и палисад. В доме — запасные выходы, тайные ходы. Место продуманное.

— Деда работа? — спросил я, вспоминая карты из старой библиотеки.

— Его, — кивнул Игнатий. — Князь только укрепил.

Мы спустились в долину и въехали в ворота. Нас встречали.

Первым я увидел высокую женщину лет сорока, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами цвета выцветшего неба — серо-голубыми, внимательными, ничего не пропускающими. Она была одета в мужской костюм — темные брюки, куртка из толстой кожи, высокие сапоги. На поясе — палаш и два револьвера. Волосы, коротко стриженные, тронуты сединой.

— Клара, — представил Игнатий. — Старшина дружины.

Клара подошла ко мне, оглядела с ног до головы. Взгляд у нее был тяжелый, оценивающий — так смотрят на лошадь перед покупкой.

— Так это ты тот самый мальчик, что шестерых уложил? — спросила она. Голос низкий, с хрипотцой, привыкший командовать.

— Они были плохими парнями, — поправил я.

Она усмехнулась:

— А ты уже можешь решать кто плохой, а кто хороший?

- Это философски – правовой вопрос. И пока мы живем в сословном обществе, да, я могу решать.

- Ну что ж, посмотрим. Игнатий, веди его в дом. Завтра увидим, что умеет.

Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа.

— Суровая, — заметил я.

— Она прошла зону больше двух тысяч раз, — сказал Игнатий. — Потеряла там мужа, двоих братьев и половину дружины. Но выжила. И стала лучшим командиром на всем Урале.

Я кивнул. Такие люди не бывают мягкими.

Мы въехали во двор. Нас встречали слуги — человек пятнадцать, от стариков до молодых парней. Впереди стоял высокий седой мужчина в длинном сюртуке, с аккуратной бородкой и цепкими глазами.

— Аполлон Львович, — представил Игнатий. — Управляющий.

— Михаил Илларионович, — старик поклонился. — Князь писал о вас. Ваша комната готова. Прошу за мной.

Он провел меня в дом. Внутри оказалось просторнее, чем казалось снаружи. Высокие потолки, широкие коридоры, мебель из темного дерева, на стенах — картины и оружие. В углу холла — огромный камин, в котором потрескивали дрова.

Моя комната была на втором этаже, с окнами в сад. Небольшая, но уютная: кровать, стол, шкаф, умывальник. На столе — чернильница, перья, бумага. На подоконнике — горшок с геранью.

— Устраивайтесь, — сказал Аполлон Львович. — Ужин в семь. Клара будет ждать вас в столовой.

Я кивнул, и он ушел.

Я подошел к окну. Внизу, во дворе, дружинники разгружали телеги, чистили оружие, разговаривали. Я насчитал человек двадцать — мужчины и женщины, молодые и не очень, но все с той особой выправкой, которая бывает у людей, привыкших к опасности. Одна из женщин — молодая, лет двадцати пяти, с темной косой и веселыми глазами — заметила меня, махнула рукой. Я помахал в ответ. Она рассмеялась и что-то сказала соседу, толстому мужику с окладистой бородой. Тот глянул на меня, хмыкнул и покачал головой.

— Интересуются, — сказал я себе. — Посмотрим, что будет завтра.

Ужин в столовой прошел в напряженной тишине. За длинным столом сидели Клара, Игнатий, Степан и еще несколько человек — старшие дружинники. Мне досталось место рядом с Кларой.

— Ешь, — приказала она, когда я взялся за ложку. — Завтра тренировка с утра. Силы понадобятся.

Я послушно ел. Еда была простой, но сытной: щи, каша, кусок мяса, черный хлеб. Никаких изысков, как в доме Яковлевых.

— Представите остальных? — спросил я, кивнув на дружинников.

Клара усмехнулась:

— Любопытный. Ладно, знакомься.

Она кивнула на молодую женщину с темной косой, которая махала мне из окна:

— Марфа. Подмастерье. Специалист по разведке. В зону ходит одна, без напарников. Три выхода — три удачных. Редкость.

Марфа улыбнулась:

— А ты, малой, не боись. Я тебя быстро научу, как в лесу не заблудиться.

Клара кивнула на толстого мужика с бородой:

— Кузьма. Мастер. Наш танк. Специализация — защитные техники. В зоне прикрывает группу.

Кузьма посмотрел на меня, покачал головой:

— Худой больно. Кормить надо.

— Накормим, — усмехнулась Клара. — Вот, — она кивнула на молодого парня, сидевшего в конце стола, — Егор. Ученик. В зоне был два раза. Живой.

Егор поднял голову. Ему было лет двадцать, лицо бледное, с россыпью веснушек, глаза светлые, внимательные.

— Слышал про тебя, — сказал он. — На дирижабле. Молодец.

— Спасибо, — ответил я.

— А это Павел, — Клара кивнула на парня рядом с Егором. — Тоже ученик. Напарник Егора.

Павел был постарше, лет двадцати пяти, с жестким лицом и короткой стрижкой. Он кивнул, но ничего не сказал.

— Остальных завтра увидишь, — закончила Клара. — А теперь — спать. Подъем в пять.

Я поднялся, поблагодарил за ужин и пошел в свою комнату.

Утром меня разбудил стук в дверь.

— Вставай, — голос Игнатия был бодрым, хотя за окном еще темно. — Тренировка.

Я оделся, спустился вниз. Во дворе уже собирались дружинники. Клара раздавала задания, Кузьма проверял амуницию, Марфа точила нож.

— Бегом за мной! — крикнул Игнатий и побежал к лесу.

Я побежал следом. Лес встретил нас тишиной и запахом хвои. Игнатий бежал легко, даже не запыхавшись. Я едва поспевал — тело еще не привыкло к нагрузкам.

— Давай, давай, — подбадривал он. — Князь говорил, ты быстрый. Покажи.

Я выложился на полную. Бег, прыжки через поваленные деревья, перевороты, кувырки. Игнатий показывал упражнения, я повторял. Потом — растяжка, потом — дыхательные упражнения.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТРЕНИРОВКА]

Выносливость: 3.9 → 4.1

Ловкость: 4.2 → 4.4

Навык «Бег»: 2.1 → 2.4

Когда мы вернулись в поместье, уже рассвело. Во дворе дружинники завтракали. Марфа подала мне миску каши и кружку молока.

— Ешь, — сказала она. — Сегодня много работы.

После завтрака Клара повела меня в тир — старый сарай, переоборудованный под стрельбище. Там уже ждали Егор и Павел.

— Покажи, что умеешь, — сказала Клара, протягивая револьвер.

Я взял оружие, проверил, взвесил на руке. «Наган», калибр 7.62, барабан на семь патронов. Знакомая система.

Пять выстрелов по мишени на двадцать метров. Четыре в «девятку», один в «восьмерку». Егор присвистнул.

— Ничего себе, — сказал он. — Сколько патронов пожег? Тысячу? Две?

— Книжки читал, — ответил я.

Клара усмехнулась:

— Книжки. Ладно, посмотрим, как ты с мечом.

Она дала мне учебный палаш — облегченный, под мой рост, но с нормальным балансом. Сама взяла такой же.

— Нападай, — приказала она.

Я напал. Клара отразила удар легко, почти небрежно, и контратаковала. Я едва успел уклониться.

— Быстрее, — сказала она. — Еще.

Мы бились минут десять. Я выложился на полную, но Клара была быстрее, сильнее, опытнее. Она била точно, экономно, без лишних движений.

— Хватит, — сказала она наконец, опуская палаш. — Неплохо. Но учиться надо.

— Я готов, — ответил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом:

— Готов. Посмотрим, как ты запоешь через неделю.

Дни потянулись чередой. Подъем в пять, бег, растяжка, дыхательные упражнения. Потом — тренировка с оружием. Потом — обед. Потом — теория: карты, тактика, повадки монстров. Потом — еще одна тренировка. Ужин. Сон.

Тело привыкало к нагрузкам. Мышцы перестали болеть. Дыхание стало глубже. Движения — точнее.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СВОДКА ЗА НЕДЕЛЮ]

Сила: 3.5 → 4.2

Ловкость: 4.4 → 5.1

Выносливость: 4.1 → 4.9

Навык «Фехтование»: 2.8 → 3.4

Навык «Стрельба»: 6.2 → 6.8

Марфа учила меня читать следы. Мы ходили в лес, и она показывала, как отличить тропу зверя от тропы человека, как определить, давно ли прошел, с какой скоростью двигался.

— Смотри, — говорила она, указывая на примятую траву. — Это не зверь. Человек. Ступает тяжело, не крадется. Наверное, охотник. Или искатель, который не боится шума.

— А если крадется? — спрашивал я.

— Тогда смотри на ветки. Если ветки сломаны — значит, шел быстро. Если просто отодвинуты — медленно, крадучись. А если следов нет, но ветки сломаны — значит, кто-то прошел, но старался не наследить. Это уже интересно.

Кузьма учил меня защитным техникам. Он был медлительным, но движения его были точными, экономными.

— Главное — не сила, — говорил он. — Главное — распределение. Пустота не любит, когда ее толкают. Она любит, когда ее направляют. Чувствуешь удар — не бей в ответ. Отведи. Перенаправь. Пусть сила противника работает на тебя.

Егор и Павел стали моими спарринг-партнерами. Егор был быстрым, юрким, полагался на скорость. Павел — тяжелым, мощным, бил наверняка.

— Держись, малой, — говорил Егор, кружа вокруг меня с учебной рапирой. — Я тебя сейчас научу, как от уколов уворачиваться.

— Не уворачивайся, — советовал Павел. — Блокируй. Уворачиваться — значит отдавать инициативу.

Я слушал, впитывал, пробовал. Нейромодуль помогал, корректировал движения, подсказывал оптимальные решения.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ БОЯ]

Противник: Егор (ученик, специализация — скорость).

Оптимальная тактика: контратака после уклонения.

Рекомендация: использовать слабую защиту корпуса как приманку.

Я пробовал. Егор атаковал, я уходил в сторону и бил в ответ. Он не ожидал — я попал.

— Хитрый, — усмехнулся он. — Ладно, попробуем еще.

По вечерам я сидел в своей комнате и писал письма. Крестному — короткие, по делу. Насте — длинные, про то, как проходят дни, какие люди меня окружают, чему учусь.

«…Марфа говорит, что я быстро учусь читать следы. Кузьма называет меня «хитрым» — говорит, что я чувствую Пустоту лучше, чем любой ученик, которого он видел. Егор и Павел стали моими друзьями — они не смотрят на возраст, видят только дело. Клара пока не хвалит, но и не ругает. Игнатий говорит, что это хороший знак».

Я складывал письмо, запечатывал и отдавал Аполлону Львовичу. Управляющий отправлял почту с оказией — раз в неделю в Пермь ходил обоз.

— Девушке пишете? — спросил он однажды, принимая конверт.

— Другу, — ответил я.

— Другу, — усмехнулся он. — Ну что ж, друг так друг.

Через две недели после моего приезда Клара объявила, что я готов к первому выходу в зону.

— Не в саму зону, — уточнила она. — На границу. Посмотришь, как работают искатели. Присмотришься. Может, чему научишься.

— Когда? — спросил я.

— Завтра. С рассветом. Готовься.

Вечером я сидел в своей комнате и проверял снаряжение. Револьверы, палаш, амулет, подаренный Павлом Ивановичем. Книга Марфы о следах. Карта, которую я купил в Перми.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 5.1

Ловкость: 6.3

Выносливость: 5.8

Сила души: 16.4

Пропускная способность: 4.7%

Навыки:

Фехтование: 3.9

Стрельба: 7.2

Следопыт: 2.4

Маскировка: 1.8

В дверь постучали.

— Можно? — голос Игнатия.

— Входите.

Он вошел, сел на стул, положил посох на колени.

— Завтра первый раз, — сказал он. — Не геройствуй. Смотри, слушай, запоминай. Если что — сразу к Кларе. Она знает, что делать.

— Я понял, — кивнул я.

— И еще, — Игнатий помолчал. — Ты быстро растешь. Слишком быстро. Люди это замечают. Будь осторожен.

— Вы о чем?

— О том, что сила привлекает внимание. Хорошее и плохое. Князь тебя защищает, но и у него есть враги. И у Яковлевых. И у тебя самого. Не все обрадуются, когда увидят, на что ты способен.

Я кивнул. Я знал это. Только другого выхода не было, только рост, только хардкор.

— Я буду осторожен, — кивнул я.

Игнатий покачал головой и улыбаясь произнес:

- Ты не смотри, что здесь все с тобой фамильярно, это такое своеобразное боевое братство. Клара, например, в миру боярыня Свиридова, а это примерно уровень твоего отца по знатности, да ты и сам знаешь. Марфа баронесса, Кузьма и Егор – виконты. В дружине нет не дворян, дар раскачанный до ученика автоматом делает простолюдина личным дворянином.

- Почему же такое «простолюдимое общение»? – не то чтобы меня это беспокоило, для меня все это привычней, чем всякие реверансы, но знать местную кухню необходимо.

-- Они все прошли через Черную зону, она равняет людей, и все сословные различия просто стираются. И таких много в Империи, среди более - менее адекватных дворян. Но хватает там и жеманных и на всю голову ушибленных придурков. Еще успеешь познакомиться.

- А ты Игнатий?

- Я как ты, третий сын герцога Оренбургского, только вассал твоего дяди.

Игнатий поднялся, похлопал меня по плечу:

— Мы еще вернемся к этим вопросам. Спи. Завтра тяжелый день.

Он ушел. Я погасил лампу и лег. За окном шумел лес, где-то вдалеке ухал филин. Завтра — первый шаг. В зону. К новой жизни.

Я закрыл глаза и провалился в сон.

Глава 14. Первый выход

За час до рассвета поместье Долгоруковка гудело, как потревоженный улей. Я спустился во двор и застал привычную картину: дружинники готовились к выходу. Кто-то проверял оружие, кто-то набивал патронташи, кто-то затягивал ремни на амуниции. Пахло кожей, смазкой для револьверов и крепким табаком — Кузьма, несмотря на ранний час, уже раскурил свою неизменную трубку.

Клара стояла в центре двора, раздавая указания короткими, рублеными фразами.

— Марфа, идешь первой. Держишь дистанцию триста шагов. Любое движение — сигнал.

— Есть, — кивнула Марфа, затягивая потуже пояс с ножами. На ней была легкая куртка из серой замши, почти сливающаяся с предрассветным туманом, и мягкие сапоги, не дающие шума. Я заметил, что она сняла все металлические предметы, которые могли блеснуть или звякнуть.

— Кузьма, ты в центре. Прикрываешь группу.

— Понял, — басовито отозвался Кузьма, поправляя на плече тяжелый щит — не обычный, а артефактный, с тускло мерцающими рунами по краям. — Малого в середину ставь?

— В середину, — кивнула Клара. — Егор и Павел — по бокам. Я замыкаю.

Она повернулась ко мне. В сером свете утра ее лицо казалось вырезанным из камня, шрамы на скулах — белыми нитями.

— Ты идешь со мной. Слушаешь команды. Не высовываешься. Понял?

— Понял, — ответил я.

— Если увидишь тварь — не стрелять, пока я не скажу. Ты здесь, чтобы смотреть и учиться, а не геройствовать.

Я кивнул. Мне не нужно было повторять дважды.

Мы вышли за ворота, когда небо на востоке только начало светлеть. Шли молча, быстрым шагом, почти бегом. Марфа исчезла в лесу первой, растворившись в серой мгле так бесшумно, что я не уловил момента, когда она отделилась от группы.

— Она всегда так? — спросил я у Егора, шедшего слева.

— Марфа? — Егор усмехнулся. — Она и в поместье так ходит. Я как-то ночью в сортир выполз, а она из темноты — «привет». Я чуть штаны не обмочил.

Павел хмыкнул, но ничего не сказал. Он был немногословен, этот угрюмый парень с жестким лицом и цепкими глазами. За две недели я привык к его молчаливости и знал, что за ней скрывается спокойная, надежная сила.

— А ты, Павел, чего молчишь? — спросил Егор. — Расскажи малому, как вы в прошлый раз с грибами намучились.

Павел покосился на него:

— Сам рассказывай.

— Ну и расскажу, — Егор перешел на шепот, хотя до Клары в конце колонны было шагов двадцать. — Зашли мы тогда в зону, на второй круг. Идем по лесу, а Кузьма вдруг как заорет: «Стоять! Грибы!» Мы думали — тварь какая, а он показывает на полянку. Там грибы растут, здоровенные, с меня ростом. А Кузьма наш — фанат. Он их собирает, сушит, настойки делает. Говорит, от всех болезней помогает.

— Помогает, — басовито донеслось из центра колонны. — А ты, Егор, поменьше трепись, побольше на дорогу смотри.

Мы замолчали. Лес вокруг становился гуще, деревья — выше. Воздух изменился — стал тяжелым, с привкусом железа. Я почувствовал это кожей раньше, чем нейромодуль выдал предупреждение.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНА ГРАНИЦА ЧЕРНОЙ ЗОНЫ]

Изменение состава воздуха: повышение концентрации Пустоты.

Рекомендация: активировать базовую защиту каналов.

Я сделал вдох, направляя Пустоту по каналам, как учил Игнатий. Легкие обожгло холодом, но через секунду стало легче. Дышать стало проще.

— Чувствуешь? — спросила Клара, поравнявшись со мной.

— Да, — ответил я. — Воздух изменился.

— Это граница. Дальше будет только хуже. Если начнешь кашлять или кружиться голова — сразу скажи. Шутки кончились.

Я кивнул. Впереди, между стволами, показалась Марфа — она стояла на колене у поваленного дерева, прижав палец к губам.

Клара подняла руку. Все замерли.

— Следы, — прошептала Марфа, когда мы подошли. — Сборщики. Прошли часа три назад. Пятеро, может, шестеро. Двигались на юг.

Я опустился на корточки, разглядывая примятую траву и глубокие борозды, оставленные когтями. Нейромодуль включил навык следопыта, подсвечивая детали.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СЛЕДОВ]

Тип: Сборщики.

Количество: 6 особей.

Направление: юг-юго-восток.

Время прохода: 2-3 часа назад.

Скорость движения: 8-10 км/ч (неторопливый шаг).

— Шестеро, — сказал я. — Идут неторопливо, не крадутся. Ищут корм.

Марфа удивленно посмотрела на меня:

— Ты по следам определяешь, сколько их было и с какой скоростью?

— Книжки читал, — ответил я.

— Книжки, — усмехнулась она. — Ладно. Клара, что делаем?

— Идем за ними, — решила Клара. — Если они не в стае, можно убрать. Марфа, ты впереди. Кузьма, готовь щит.

Мы двинулись дальше. Марфа шла теперь ближе, указывая путь. Лес становился все более странным. Деревья достигали высоты тридцати-сорока метров, их стволы были покрыты светящимся мхом. Трава доходила мне до пояса, а местами — до груди. Где-то в глубине леса ухало, стонало, шуршало.

— Не отвлекайся, — шепнул Егор, заметив, что я глазею по сторонам. — В зоне красиво, но красивое здесь обычно самое опасное.

— Это какой-то мох? — спросил я, кивнув на светящийся лишайник на стволах.

— Пустотник, — ответил Егор. — Светится, когда рядом Пустота. Чем ярче — тем опаснее. Сейчас тускло, значит, твари недалеко, но не прямо здесь.

Я запомнил.

Мы нашли сборщиков через полчаса. Они паслись на поляне — шесть тварей, которых я уже видел в прошлый раз. Серые, бугристые, с длинными руками и пастями, полными зубов. Они двигались медленно, перебирая землю передними лапами, выискивая коренья.

Клара подняла руку, и мы замерли на опушке.

— Кузьма — щит, — прошептала она. — Егор, Павел — стрелами. Марфа — обход. Я беру правого. Малой — стой здесь и не высовывайся.

— Может, я тоже…

— Нет, — отрезала Клара. — Смотреть и учиться.

Они двинулись вперед. Кузьма вышел на поляну первым, подняв щит. Сборщики заметили его, зашипели, разворачиваясь. Один прыгнул — и наткнулся на невидимую стену. Щит Кузьмы вспыхнул синим, отбросив тварь назад.

— Огонь! — крикнула Клара.

Егор и Павел ударили Пустотными стрелами. Два сборщика рухнули, не успев даже взвизгнуть. Клара выхватила палаш и рубанула третьего, снося ему голову. Марфа выскочила из-за деревьев сзади, два ножа вонзились в шею четвертого.

Оставшиеся двое бросились бежать, но Клара была быстрее. Ее палаш описал дугу, и еще одна тварь рухнула в траву. Последнего догнал Кузьма — просто наступил ему на спину и всадил кинжал в затылок.

Бой занял меньше минуты. Я стоял на опушке, сжимая револьвер, и чувствовал, как внутри поднимается странное тепло. Нейромодуль начал обработку.

— Чисто, — сказала Марфа, обходя поляну. — Шесть. Все.

— Хорошо, — Клара вытерла палаш о траву. — Марфа, собирай ценное. Кузьма, проверь, нет ли следов других.

Она подошла ко мне:

— Видел?

— Видел, — кивнул я. — Вы работаете как одна машина.

— Потому что мы одна машина, — усмехнулась она. — В зоне каждый отвечает за другого. Ошибка одного — смерть всех. Запомни.

Я запомнил.

Марфа возилась с тушами, собирая когти, зубы и странные светящиеся наросты на шкурах.

— Сборщики — не самый ценный товар, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Шкура — десять империалов, когти — по пять за штуку, зубы — по три. За шесть тварей получим империалов сто, если не больше.

— А если бы были погонщики или стражи?

— Другая цена, — Марфа усмехнулась. — Погонщик — пятьсот за шкуру. Страж — тысячу. Плюс кристалл, если повезет. Кристалл стража стоит от пяти тысяч. Маги покупают.

— Находили когда-нибудь? — спросил я.

— Один раз, — Марфа понизила голос. — Два года назад. Кузьма нашел у стража. Продали в Перми за шесть тысяч. Полгода жили, не работая.

Она поднялась, отряхнула руки:

— Ладно, хватит болтать. Клара, готово.

Мы двинулись обратно. Я шел в середине колонны, чувствуя, как нейромодуль перерабатывает матрицы убитых тварей. Тепло разливалось по телу, мышцы наполнялись силой.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

Прогресс: 18%

Ориентировочное время завершения: 48 часов.

Текущий прирост:

Сила: 5.1 → 5.3

Ловкость: 6.3 → 6.5

Выносливость: 5.8 → 6.0

Вернулись в поместье к полудню. Нас встретил запах щей и свежего хлеба — Агафья Тихоновна, экономка, кормила дружину после каждого выхода.

— Проходите, проходите, — суетилась она, заглядывая в лица. — Живые, слава тебе Господи. Кузьма, ты опять трубку в доме куришь? Выйди, выйди, пока не проветришься.

Кузьма покорно вышел на крыльцо. Егор и Павел уселись за стол, скинув куртки и развязывая патронташи.

— Малой, садись с нами, — позвал Егор. — Расскажешь, как тебе первый выход.

Я сел. Агафья Тихоновна поставила передо мной тарелку щей, положила ломоть черного хлеба.

— Ешь, Мишенька, — сказала она. — Вон какой худой, кости одни. Не кормят они тебя, ироды.

— Кормят, Агафья Тихоновна, — улыбнулся я. — Аппетит хороший.

— Вот и хорошо, — она поставила на стол крынку с молоком. — Пей, молоко для роста полезно.

За обедом разговорились. Егор рассказывал о предыдущих выходах — смешные истории перемежались с опасными, и я слушал, запоминал.

— А один раз, — Егор понизил голос, — Кузьма наш так наклюкался в Перми, что в зону пошел, даже амулет не надел. Идем, а он храпит на ходу. Тут погонщик выскакивает, а Кузьма — хвать его щитом, даже глаз не открыл. Погонщик — в куски, а Кузьма дальше храпит. Мы потом три часа тащили его на себе, пока он проспался.

— Враки все, — басовито донеслось с крыльца. — Я тогда болен был, а не пьян.

— Болен, — Егор подмигнул мне. — Болезнь такая — самогонным вирусом называется.

Мы рассмеялись. Даже Павел улыбнулся, пряча усмешку в кружке.

После обеда я поднялся в свою комнату. Нейромодуль продолжал обработку, но я чувствовал, что могу уже сейчас использовать то, что дали мне новые знания.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК «БОТАНИК»]

Текущий уровень: 5.0

Доступные классификации:

— Растения Черной зоны: 47 видов

— Монстры Черной зоны: 3 вида (Сборщик, Погонщик, Страж)

— Способы применения растений: вариативны, требуют экспериментальной проверки.

Я подошел к окну. Внизу, в саду, росло несколько кустов, которые я не мог идентифицировать. Нейромодуль подсказал: волчья слеза, огневка, плакун-трава.

Эксперименты. Нужно провести эксперименты, не привлекая внимания. Но как? В поместье все на виду. Каждый мой шаг замечают, комментируют, обсуждают.

Я решил начать с малого. Настойка волчьей слезы и пыльцы огневки, смешанная с кровью монстра, дает временное усиление каналов. У меня была кровь сборщиков — Марфа слила ее в склянки, сказав, что она нужна для алхимии. Я мог попросить немного, не объясняя зачем. Но осторожность. Игнатий уже заметил, что я расту слишком быстро. Клара — тоже. Если они увидят, что я экспериментирую с растениями зоны, возникнут вопросы. А вопросы мне сейчас не нужны.

Я решил подождать. Неделю, другую. Присмотреться, где можно уединиться. Может быть, во время патрулей, когда буду ходить с Егором и Павлом. В лесу можно сделать многое, не привлекая внимания. В дверь постучали.

— Миша? — голос Марфы был веселым. — Ты чего заперся? Идем, я покажу тебе, как шкуры обрабатывать.

Я спустился. В сарае за конюшней Марфа, Кузьма и еще двое дружинников — молодой парень по имени Федор и пожилой, молчаливый Григорий — разделывали туши. Запах стоял специфический, но я уже привык.

— Смотри, — Марфа показала, как снимать шкуру, не повреждая ценные участки. — Тут главное — аккуратно. Порвешь — цена падает в два раза. А Клара не любит, когда портят товар.

— А зубы? Когти? — спросил я.

— Зубы выдирают с корнем, — показал Кузьма. — Вот так, плоскогубцами. Когти — тоже. Потом сушат, сортируют. Крупные — артефакторам, мелкие — на амулеты.

Федор, молодой парень с простым лицом и веселыми глазами, возился с тушой, напевая что-то себе под нос.

— Ты чего поешь? — спросил я.

— А чего не петь? — удивился он. — Работа есть работа, а душа петь хочет. Ты, главное, не стесняйся, если чего не знаешь. Спрашивай. Мы все тут учились.

Григорий, пожилой, с окладистой седой бородой, молча кивнул. За две недели я слышал от него не больше десяти слов, но он всегда был рядом, когда нужен совет.

— Григорий, — спросил я, — а вы сколько в зоне?

Старик поднял глаза, помолчал, потом сказал:

— Тридцать лет.

— Тридцать?

— Тридцать, — он покачал головой. — Когда я начинал, зона была другой. Меньше тварей, больше растений. Теперь наоборот. Твари умнеют, лезут дальше. Не нравится мне это.

— Думаете, зона растет?

— Не знаю, — он отвернулся к туше. — Но что-то меняется.

После работы мы сидели на крыльце, пили чай из больших кружек. Клара пришла, села рядом, закурила папиросу.

— Сегодня хорошо поработали, — сказала она. — Но в следующий раз пойдем глубже. Есть место, где видели погонщика. Если убрать его, сборщики уйдут.

— Когда? — спросил Кузьма.

— Через три недели. Отдохнете. И нашего вундеркинда надо поднатаскать в техниках Пустоты.

Я поднял голову:

— А я?

— Ты пойдешь с нами, — сказала Клара. — Посмотришь, как работают с погонщиками. Это не сборщики. Они умнее, быстрее, опаснее. Если что — не геройствуй.

— Я понял.

— И еще, — Клара посмотрела на меня внимательно. — Ты сегодня по следам определил количество сборщиков и скорость. Это не уровень ученика. Откуда?

Я замялся.

— Чувство, — сказал я наконец. — Просто чувствую.

Клара усмехнулась:

— Чувство. Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но если это поможет в зоне — используй. А если навредит — скажи сразу.

— Скажу, — кивнул я.

Вечером я сидел в своей комнате и писал письмо Насте.

«…Сегодня первый раз ходил на границу зоны. Не страшно, когда рядом есть те, кто знает, что делает. Клара — настоящий командир. Кузьма — стена. Марфа — тень. Егор и Павел — надежные напарники. Я учусь у них. Обещал научить тебя стрелять — научу. Когда вернусь. А пока учусь сам. Сегодня впервые видел сборщиков — странные монстры, будто искаженные муравьи, только из плоти и крови. Они совсем другие. Но опасные. Я не боялся. Наверное, потому, что знал: если что, Клара прикроет. А когда прикроют, бояться некогда».

Я сложил письмо, запечатал. Завтра отдам Аполлону Львовичу. А пока — спать. Завтра новый день. Новые тренировки. Новые открытия.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СВОДКА]

Обработка матриц: 34%

Новые данные:

— Навык «Следопыт»: 2.4 → 2.8

— Навык «Наблюдение»: 3.1 → 3.4

— Понимание структуры стаи сборщиков: улучшено.

Я закрыл глаза. В голове крутились карты, следы, цифры. И лицо Насти — рыжие волосы, зеленые глаза, улыбка.

— Скоро, — прошептал я. — Я скоро вернусь.

Глава 15. Пустота внутри

Через три дня после первого выхода Клара объявила, что я готов к освоению боевых техник. Не к полноценному бою — к первым шагам. К тому, чтобы почувствовать Пустоту не просто как поток внутри каналов, а как инструмент, который можно направить вовне.

— Игнатий будет тебя учить, — сказала она за ужином. — Моя задача — чтобы ты не сдох в зоне. Его — чтобы ты стал магом. Не перепутай.

Игнатий сидел в конце стола, задумчиво помешивая чай. Он кивнул, но ничего не сказал. Я заметил, что последние дни он наблюдал за мной особенно внимательно — как я дышу во время бега, как держу оружие, как реагирую на неожиданные звуки.

На следующее утро он разбудил меня затемно.

— Одевайся тепло, — сказал он. — Пойдем в лес.

Мы вышли за ворота, когда небо только начало сереть. Игнатий вел меня тропой, которую я уже знал — той самой, по которой мы ходили на границу зоны. Но сегодня он свернул раньше, в узкий распадок между холмами, где рос густой ельник.

— Сядь, — приказал он, указывая на поваленное дерево.

Я сел. Игнатий опустился напротив, положив посох рядом.

— Ты уже умеешь чувствовать Пустоту. Твои каналы открыты, поток течет постоянно. Это хорошо. Это база. Но сейчас ты используешь Пустоту только внутри себя. Как кровь. А нужно научиться выводить ее наружу. Как дыхание.

Он поднял руку, и я увидел, как между его пальцами замерцал бледно-голубой свет. Не яркий, не ослепительный — спокойный, ровный, как пламя свечи в безветренную погоду.

— Это Пустота, — сказал он. — Не техника, не заклинание. Просто энергия, выведенная наружу. Она может быть разной — холодной и горячей, мягкой и жесткой, жидкой и твердой. Все зависит от того, как ты ее направляешь.

Свет погас.

— Теперь ты.

Я поднял руку, сосредоточился. Поток внутри каналов был ровным, теплым. Я попытался вывести его наружу — и ничего не произошло.

— Не торопись, — сказал Игнатий. — Пустота не любит спешки. Она течет сама, ты только направляешь. Не толкай ее. Позволь ей выйти.

Я попробовал снова. Представил, как энергия поднимается от груди к плечу, течет по руке, достигает пальцев. И вдруг — я почувствовал. Легкое покалывание, холодок, и между пальцами вспыхнула искра. Маленькая, бледная, она погасла через секунду, но я ее видел.

— Хорошо, — Игнатий кивнул. — Еще раз.

Я повторил. Искра вспыхнула ярче, продержалась дольше.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВЫЙ НАВЫК]

Контроль Пустоты (базовый): 1.2

Техника: «Вывод энергии» — освоена.

— Теперь попробуй удержать ее, — сказал Игнатий. — Не дай погаснуть.

Я сосредоточился. Искра между пальцами разгорелась, стала ровной, перестала дрожать. Я чувствовал, как энергия течет из каналов, как она подчиняется моей воле. Это было странное ощущение — словно я держал в руках живую нить, которая тянулась откуда-то из глубины меня.

[ НЕЙРОМОДУЛЬ: КОНТРОЛЬ ПУСТОТЫ]

1.2 → 1.5

Техника: «Удержание энергии» — освоена.

Мы просидели в лесу до полудня. Игнатий учил менять форму энергии, сжимать ее, растягивать. К концу занятия я мог создать между ладонями небольшой светящийся шар и удерживать его несколько секунд.

— Достаточно на сегодня, — сказал Игнатий, поднимаясь. — Вечером продолжим.

Следующие дни были посвящены Пустоте. Каждое утро — час медитации, каждый вечер — практика. Игнатий учил меня чувствовать энергию не только внутри, но и вокруг.

— Пустота везде, — говорил он. — В воздухе, в земле, в деревьях, в камнях. Просто ты не умел ее замечать. Научись.

Я учился. Сидел на берегу реки, чувствуя, как вода струится по камням, и улавливал в этом движении отголоски Пустоты. Стоял в лесу, закрыв глаза, и чувствовал, как энергия течет по стволам деревьев, как накапливается в мхе, как пульсирует в грибах.

[ НЕЙРОМОДУЛЬ: КОНТРОЛЬ ПУСТОТЫ]

1.5 → 2.2

Навык «Чувство Пустоты»: 2.8

Через неделю Игнатий сказал, что я готов к первой защитной технике.

— Щит Пустоты, — объявил он. — Самое простое, что можно сделать. Но и самое важное. Если научишься ставить щит, в зоне будешь не просто мальчишкой с револьвером, а магом.

Мы стояли на поляне за конюшней. Игнатий поднял руку, и я почувствовал, как воздух перед ним сгустился, стал плотным, почти осязаемым.

— Смотри, — сказал он. — Я не делаю ничего сложного. Просто вывожу Пустоту и заставляю ее замереть. Как воду, которая замерзла.

Он опустил руку. Щит исчез.

— Теперь ты.

Я сосредоточился. Вывел энергию, сформировал шар между ладонями. Потом попытался растянуть его в плоскость, как учил Игнатий.

Ничего не вышло. Шар лопнул, окатив меня холодными искрами.

— Не торопись, — сказал Игнатий. — Щит — это не стена. Это продолжение тебя. Представь, что ты вытягиваешь кожу наружу. Делаешь ее твердой.

Я попробовал снова. Вывел энергию, сформировал шар. Потом медленно, очень медленно, начал растягивать его перед собой. Шар сопротивлялся, дрожал, но я не давал ему лопнуть. И вдруг — он вытянулся, распластался, замер в воздухе перед моей грудью.

— Держи, — прошептал Игнатий. — Держи, сколько сможешь.

Я держал. Щит был тонким, неровным, местами почти прозрачным. Он дрожал, как студень, и я чувствовал, как энергия утекает из каналов слишком быстро.

Через десять секунд щит лопнул.

— Хорошо, — Игнатий кивнул. — Для первого раза — хорошо. Завтра повторим.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ТЕХНИКА]

Щит Пустоты (базовый): 1.1

Прочность: низкая.

Время поддержания: 10 секунд.

Стоимость: 15% резерва.

Каждый день я тренировал щит. К концу первой недели держал его тридцать секунд. К концу второй — минуту. Щит стал плотнее, ровнее, перестал дрожать.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ЩИТ ПУСТОТЫ]

1.1 → 2.3

Время поддержания: 65 секунд.

Стоимость: 12% резерва.

— Теперь научись ставить его мгновенно, — сказал Игнатий. — Не задумываясь. Как руку поднять.

Я учился. Днем и ночью. Во время бега, во время тренировок с оружием. Выходил во двор и просил Егора кидать в меня камни. Сначала я не успевал — камни били в плечо, в спину, в ноги. Потом начал успевать. Щит вставал перед камнем за долю секунды, гасил удар.

— Ну ты даешь, — удивленно сказал Егор после того, как я отбил три камня подряд. — Я так не умею. А я учусь уже три года.

— Я Гений, смиритесь! — пошутил я.

— Да - да, верю, — усмехнулся он. — Ладно, Гений так Гений.

Параллельно со щитом Игнатий учил меня пассивным техникам. Тем, которые не требуют сознательного контроля, работают сами, пока жив поток.

— Ты уже умеешь использовать Пустотный поток, — сказал он. — Он у тебя течет постоянно. Это база. Теперь добавим к нему усиление.

— Усиление?

— Ускорение реакции. Укрепление мышц. Защиту от холода и жары. Все это можно делать с помощью Пустоты, не отвлекаясь от боя.

Он показал мне технику «Твердость». Нужно было направить Пустоту в мышцы, сделать их плотнее, жестче. Я попробовал на руке — и почувствовал, как мышцы напряглись, стали как камень.

— Удар такой рукой будет сильнее, — сказал Игнатий. — И защита лучше. Но не переусердствуй — слишком плотная Пустота ломает кости.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ТЕХНИКА]

«Твердость» (пассивная): 1.5

Эффект: усиление физической защиты на 15%.

Следующей была техника «Легкость». Пустота направлялась в ноги, делая тело легче, прыжки — выше, бег — быстрее.

— В зоне это спасет жизнь, — сказал Игнатий. — Увернуться от твари, перепрыгнуть овраг, забежать на дерево.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ТЕХНИКА]

«Легкость» (пассивная): 1.3

Эффект: увеличение скорости на 12%, высоты прыжка на 20%.

Потом была «Чуткость» — обострение слуха и зрения с помощью Пустоты. Я сидел в лесу с закрытыми глазами и учился слышать, как дышат белки на деревьях, как под корой точат жуки, как далеко в овраге течет ручей.

— В зоне это поможет увидеть тварь раньше, чем она увидит тебя, — сказал Игнатий.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ТЕХНИКА]

«Чуткость» (пассивная): 1.1

Эффект: увеличение дальности слышимости на 30%, остроты зрения на 20%.

И последняя — «Дыхание». Техника, которая позволяла дышать в зараженном воздухе зоны, фильтруя Пустоту, не давая ей отравить легкие.

— Без этого в зоне делать нечего, — сказал Игнатий. — Три дня без защиты — и пустотная гниль. С этим — можешь ходить неделями.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ТЕХНИКА]

«Дыхание» (пассивная): 1.8

Эффект: защита от пустотной гнили, возможность нахождения в зоне до 14 дней без ущерба для здоровья.

К концу третьей недели я чувствовал себя другим человеком. Пустота текла по каналам ровно, мощно. Щит вставал мгновенно, без задержки. Пассивные техники работали сами, не требуя контроля.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СВОДКА]

Контроль Пустоты: 2.2 → 3.8

Щит Пустоты: 2.3 → 3.1

«Твердость»: 1.5 → 2.2

«Легкость»: 1.3 → 2.0

«Чуткость»: 1.1 → 1.8

«Дыхание»: 1.8 → 2.4

Физические характеристики:

Сила: 5.3 → 6.1

Ловкость: 6.5 → 7.4

Выносливость: 6.0 → 7.2

Восстановление: 4.1 → 5.3

Пропускная способность: 4.7% → 6.2%

Сила души: 16.4 → 17.1

Однажды вечером, после тренировки, я сидел на крыльце с Егором и Павлом. Солнце садилось, окрашивая небо в багрянец. Где-то в лесу ухал филин.

— Слушай, Миша, — сказал Егор, задумчиво глядя на закат. — А ты не боишься? Ну, того, что с тобой происходит?

— Чего именно? — спросил я.

— Ну, ты растешь. Очень быстро. Мы с Павлом три года учились тому, что ты за месяц освоил. Игнатий говорит, что таких быстрых он не видел. Не страшно?

Я задумался. Страшно? Наверное, должно быть страшно. Но я уже давно перестал бояться того, что происходит внутри меня.

— Страшно не то, что я расту, — сказал я. — Страшно, что я могу не успеть.

— Не успеть куда?

— Стать сильным. Чтобы защитить тех, кто нуждается в защите.

Павел, молчавший до этого, поднял голову:

— Ты о Яковлевых? О девушке?

— О всех, — ответил я. — О вас, о поместье, о зоне. О мире, в котором мы живем. Если я стану сильным, я смогу что-то изменить.

Егор усмехнулся:

— Философ. Ладно, пошли спать. Завтра выход в зону. Клара сказала, пойдем глубже, на второй круг.

Мы поднялись. В дверях Егор остановился:

— Миша, ты это… не торопись слишком. Сила — это хорошо, но и голова нужна. А у тебя с головой, я вижу, пока порядок, но что будет дальше?

Я кивнул. В его словах была правда.

Ночью я лежал в постели и думал о том, что узнал. Пустота — это не просто оружие. Это часть меня. И чем больше я ее использую, тем больше она становится мной.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ]

Техники Пустоты, освоенные за 3 недели:

— Пассивные: Пустотный поток, Твердость, Легкость, Чуткость, Дыхание.

— Защитные: Щит Пустоты (базовый).

— Активные: Вывод энергии (базовый).

Общая оценка: уровень «Ученик» (5-8 единиц силы души) достигнут.

Следующий уровень: «Подмастерье» (8-15 единиц).

Я закрыл глаза. Завтра — зона. Второй круг. Погонщики, о которых говорила Клара. Новые опасности. Новые уроки.

Но я был готов. Или почти готов.

Глава 16. Прорыв

Ночь выдалась тревожной. Я проснулся за час до рассвета от того, что нейромодуль пульсировал в сознании мягкими, настойчивыми импульсами. Что-то изменилось в воздухе — он стал тяжелее, плотнее, с привкусом железа, который я уже научился узнавать.

Я сел на кровати, прислушался. Где-то далеко, на границе зоны, ухало и грохотало — не гром, не взрывы, а что-то низкое, басовитое, похожее на дыхание огромного зверя.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ]

Колебания Пустоты: повышенная активность на границе зоны.

Вероятность прорыва: высокая.

Я оделся и вышел во двор. Там уже были Клара и Игнатий. Они стояли у конюшни, глядя на восток, где небо над лесом казалось светлее, чем должно быть в этот час.

— Чувствуешь? — спросил Игнатий, не оборачиваясь.

— Да, — ответил я. — Что-то идет.

— Прорыв, — сказала Клара. — Не первый раз. Но этот… сильнее обычного.

Она повернулась ко мне, и я увидел в ее глазах то, чего не видел раньше — напряжение.

— Возвращайся в дом, — приказала она. — Это не твой бой.

— Нет, — ответил я. — Я пойду с вами.

Клара хотела возразить, но Игнатий положил руку ей на плечо:

— Пусть идет. Он готов.

Мы выдвинулись через полчаса. Вся дружина — двадцать три человека, включая Марфу, Кузьму, Егора, Павла, Федора, Григория. Клара впереди, Игнатий в центре, я — рядом с ним.

Шли быстро, почти бегом. Лес встретил нас тревожной тишиной — ни птиц, ни зверей, только ветер шумит в кронах. Воздух становился тяжелее с каждым шагом. Я включил «Дыхание», и Пустота в легких стала фильтроваться, превращаясь в холодное, чистое пламя.

— Близко, — сказал Игнатий.

Мы вышли на опушку и увидели их.

Прорыв был в полуверсте от нас — разрыв в черной дымке, будто пространство наложилось на другое, только меньшей плотности, похожий на огромную рану, из которой сочился бледный, мертвенный свет. Вокруг разрыва копошились твари. Их было много — больше двадцати. Я насчитал сборщиков, погонщиков и среди них, крупнее, темнее, опаснее — стражей.

— Три стража, — прошептала Марфа, и в голосе ее впервые прозвучал страх. — Я не видела трех сразу.

— Пять погонщиков, — добавил Кузьма. — Остальное — сборщики.

Клара молчала, оценивая ситуацию. Потом повернулась к дружине:

— Слушайте меня. Игнатий берет на себя стражей. Кузьма — прикрытие. Марфа — погонщиков. Остальные — сборщиков. Малой, — она посмотрела на меня, — ты с Игнатием. Делаешь, что он скажет.

Я кивнул.

Мы двинулись вперед. Твари нас еще не видели — они были заняты разрывом, кормились энергией, которая сочилась из него.

Игнатий поднял посох. Я увидел, как Пустота сгущается вокруг него, как воздух начинает дрожать.

— Держись рядом, — сказал он. — И не высовывайся.

Потом он ударил.

Световой столб вырвался из посоха, ударил в ближайшего стража. Тварь взревела, но не упала — только отшатнулась. Игнатий ударил снова, и на этот раз страж рухнул.

Но остальные повернулись к нам.

Бой начался.

Игнатий работал как машина. Его техники были быстрыми, точными, смертоносными. Он бил одного стража за другим, не давая им опомниться. Я стоял рядом, выставив щит, прикрывая его со спины.

Кузьма держал линию, его артефактный щит сиял, отражая удары погонщиков. Марфа металась между ними, оставляя за собой кровавые следы. Егор и Павел били сборщиков, прикрывая друг друга. Федор и Григорий держали фланги.

А потом один из стражей прорвался.

Он выскочил из дыма, прыгнул прямо на нас. Игнатий развернулся, но было поздно — тварь оказалась слишком близко.

Я прыгнул вперед, выставляя щит. Удар был чудовищным — щит треснул, но выдержал. Я отлетел назад, ударился спиной о дерево, но успел выхватить револьвер. Выстрел. Пуля вошла твари в глаз. Она взревела, дернулась, и Игнатий добил ее ударом посоха.

— Жив? — крикнул он.

— Жив, — ответил я, поднимаясь.

Бой продолжался еще полчаса. Когда последний сборщик рухнул под ударом Кузьмы, на поляне воцарилась тишина. Двадцать три туши. Три стража. Пять погонщиков. Остальные — сборщики.

Я стоял, опираясь на дерево, и чувствовал, как нейромодуль начинает обработку.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНЫХ МАТРИЦ]

Обнаружено: 23 источника.

Из них: 3 стража, 5 погонщиков, 15 сборщиков.

Инициация поглощения…

Время полной обработки: около 14 дней.

— Миша! — голос Егора был встревоженным. — Ты как?

— Нормально, — ответил я, чувствуя, как тепло разливается по телу. — А вы?

— Живые, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Кузьма задет, но не сильно. Марфа — царапина. Остальные целы.

Клара обходила поле боя, отдавая короткие приказы. Игнатий стоял у разрыва, который уже начал закрываться.

— Хорошо работал, — сказал он, когда я подошел. — Щит выдержал?

— Выдержал, — кивнул я.

— Не ври. Он треснул. Но ты устоял. Это главное.

Я кивнул. Тепло внутри разгоралось, становилось почти горячим. Нейромодуль работал, перерабатывая матрицы, и я чувствовал, как меняется мое тело.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕКУЩИЙ ПРОГРЕСС]

Обработка: 8%

Прирост:

Сила: 6.1 → 6.4

Ловкость: 7.4 → 7.7

Выносливость: 7.2 → 7.6

Сила души: 17.1 → 17.5

Пропускная способность: 6.2% → 6.7%

Вернулись в поместье к полудню. Нас встретил запах щей и свежего хлеба — Агафья Тихоновна уже грела обед. Кузьму перевязали — ему досталось от погонщика, но рана была неглубокой. Марфа сидела на крыльце, зашивая порванную куртку.

— Сегодня хорошо пошли, — сказала она, когда я сел рядом. — Три стража — это серьезно.

— Ты видела, как Игнатий их клал? — спросил я.

— Видела, — она усмехнулась. — Он у нас в этом спец. Но ты тоже неплох. Щит выставил вовремя. Если бы не ты, страж бы его достал.

— Он бы успел, — ответил я. — Игнатий — магистр.

— Магистр, — согласилась Марфа. — Но и ты не лыком шит. Откуда в тебе это, Миша? Действительно гений?.

Я промолчал. Она не настаивала.

После обеда я поднялся в свою комнату. Тепло внутри не утихало — нейромодуль работал, перерабатывая матрицы, и я чувствовал, как меняется мое тело. Каналы расширялись, сила души росла, физические параметры увеличивались.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРОГРЕСС]

Обработка: 23%

Прирост:

Сила: 6.4 → 6.9

Ловкость: 7.7 → 8.2

Выносливость: 7.6 → 8.1

Сила души: 17.5 → 18.2

Пропускная способность: 6.7% → 7.3%

Я лег на кровать, закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали карты, схемы, цифры. И среди них — то, что я узнал сегодня. Три стража. Пять погонщиков. Пятнадцать сборщиков. Двадцать три твари, чья сила теперь становилась моей.

— Неплохой улов, — прошептал я.

Дни потекли привычной чередой. Утром — тренировки с Игнатием, днем — занятия с дружиной, вечером — обработка добычи. Нейромодуль работал, и я чувствовал, как сила растет.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРОГРЕСС]

День 3: 41%

Сила: 6.9 → 7.4

Ловкость: 8.2 → 8.7

Выносливость: 8.1 → 8.6

Сила души: 18.2 → 19.0

Пропускная способность: 7.3% → 8.1%

День 7: 68%

Сила: 7.4 → 8.1

Ловкость: 8.7 → 9.3

Выносливость: 8.6 → 9.2

Сила души: 19.0 → 20.1

Пропускная способность: 8.1% → 9.2%

День 10: 89%

Сила: 8.1 → 8.6

Ловкость: 9.3 → 9.9

Выносливость: 9.2 → 9.8

Сила души: 20.1 → 21.3

Пропускная способность: 9.2% → 10.5%

На десятый день после прорыва я вышел во двор и почувствовал, что мир изменился. Пустотный поток тек по каналам постоянно, без моего контроля, как кровь по венам. Я не включал его — он просто был. Тело двигалось быстрее, мысли четче, реакции острее.

— Ты чего застыл? — спросил Егор, проходя мимо.

— Чувствую себя странно, — ответил я.

— Странно — это как?

— Слишком хорошо.

Егор посмотрел на меня, хмыкнул:

— Это называется «прогресс». Привыкай.

На четырнадцатый день обработка завершилась.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА ЗАВЕРШЕНА]

Итоговый прирост:

Физические характеристики:

Сила: 6.1 → 9.2 (+3.1)

Ловкость: 7.4 → 10.6 (+3.2)

Выносливость: 7.2 → 10.4 (+3.2)

Восстановление: 5.3 → 7.8 (+2.5)

Параметры Пустоты:

Сила души: 17.1 → 22.8 (+5.7)

Пропускная способность: 6.2% → 12.1% (+5.9%)

Контроль Пустоты: 3.8 → 5.1 (+1.3)

Управление силой души: 3.2 → 4.4 (+1.2)

Навыки:

Щит Пустоты: 3.1 → 3.9

«Твердость»: 2.2 → 2.8

«Легкость»: 2.0 → 2.6

«Чуткость»: 1.8 → 2.4

«Дыхание»: 2.4 → 3.1

Рукопашный бой: 3.6 → 4.4

Фехтование: 3.9 → 4.7

Стрельба: 7.2 → 8.1

Следопыт: 2.8 → 3.6

Наблюдение: 3.4 → 4.2

Я смотрел на цифры и чувствовал, как внутри поднимается странное чувство. Не гордость — скорее удивление. За месяц с небольшим я прошел путь от доходяги до уровня, который местные называют слабый «мастер». Сила души — 22.8. Пропускная способность — 12.1%. Это было больше, чем у многих взрослых искателей.

— Миша! — голос Марфы раздался со двора. — Иди сюда, посмотри, что мы нашли!

Я спустился. Марфа, Кузьма и Егор стояли у сарая, где хранилась добыча. В руках у Марфы была небольшая шкатулка.

— Это в страже нашли, — сказала она, открывая крышку.

Внутри лежал кристалл. Синий, мерцающий, размером с кулак.

— Кристалл души, — сказал Кузьма. — Стража. Цена — пять тысяч, не меньше.

— Шесть, — поправила Марфа. — Если продать в Перми.

Они смотрели на кристалл, и в их глазах я видел уважение, смешанное с чем-то еще — может быть, с надеждой.

— Это наша общая добыча, — сказал я. — Решать Кларе.

Клара подошла, взяла кристалл, повертела в руках.

— Продадим, — решила она. — Деньги разделим. Каждому по справедливости.

Она посмотрела на меня:

— Ты сегодня хорошо работал. Получишь свою долю.

— Спасибо, — ответил я.

Кристалл я отдал бы и так. Но деньги были нужны. Не мне — тем, кто защищал и обучал меня. И для моих исследований.

Вечером я сидел в своей комнате и писал письмо.

«Дорогая Настя!

У нас был прорыв. Три стража, пять погонщиков, пятнадцать сборщиков. Мы их убили. Я не геройствовал, делал то, что велели. Игнатий говорит, что я расту быстро. Слишком быстро, может быть. Но я не переживаю. Просто некогда.

У нас нашли кристалл. Стража. Продадим, и у каждого будет доля. Я отложу свои деньги. Может быть, куплю что-нибудь полезное. Или привезу тебе подарок.

Скучаю. Здесь хорошо, но ты мне нужна. Не как защита — как друг. Как тот, кто видит во мне человека, а не удобный инструмент, чем я тоже являюсь.

Скоро вернусь. Обещаю.

Твой Миша».

Я сложил письмо, запечатал. Завтра отдам Аполлону Львовичу. А пока — спать. Завтра новый день. Новые тренировки. Новые открытия.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ЗАДАЧА]

Цель: освоение боевых техник Пустоты.

Срок: 2 недели.

Приоритет: высокий.

Я закрыл глаза. В голове крутились карты, схемы, цифры. И лицо Насти — рыжие волосы, зеленые глаза, улыбка.

— Скоро, — прошептал я.

Глава 17. Грань мастерства

Прошло еще две недели. Две недели, которые изменили меня больше, чем все предыдущие месяцы. После прорыва что-то сломалось во мне — или, наоборот, выстроилось. Пустота текла по каналам с такой силой, что я иногда чувствовал, как она пульсирует в такт сердцу. Каналы, еще недавно тонкие, как нити, теперь стали толщиной в мизинец. Я чувствовал их все — от макушки до пят, каждую веточку, каждое сплетение.

Игнатий смотрел на мои успехи с удивлением, которое старался скрыть, но иногда оно прорывалось наружу.

— Ты растешь быстрее, чем любой, кого я видел, — сказал он однажды после тренировки, когда я удержал щит почти три минуты подряд, отражая его атаки. — Это неестественно.

— Может быть, — ответил я, вытирая пот со лба. — Но я не жалуюсь.

— Я тоже, — усмехнулся он. — Просто предупреждаю. Такая скорость привлекает внимание. Не только друзей.

Я кивнул. Я знал. Я всегда знал. Только вот в скорости роста вся моя защита, чтобы банально перерасти сегодняшних врагов. И выйти в более сильную лигу, там другие игры и, другие условия задач.

Атакующие техники давались мне сложнее защитных. Игнатий говорил, что это нормально — Пустота по своей природе ближе к защите, чем к нападению. Она течет, обволакивает, сохраняет. Убивать ей сложнее, чем щитом закрыться.

— Но можно, — добавлял он, и в голосе его звучала сталь.

Первой была «Пустотная стрела». Самая простая атакующая техника — сгусток энергии, который нужно метнуть во врага. Игнатий показывал медленно, чтобы я видел каждое движение.

— Собираешь Пустоту в ладони, — объяснял он. — Сжимаешь, делаешь плотнее. Потом — резкий выброс. Как из лука.

У меня получались жалкие искры, которые гасли в метре от руки. Я злился, но Игнатий только усмехался:

— Не торопись. Пустота не любит спешки.

На третий день я пробил доску на десяти шагах. Игнатий кивнул, но не похвалил.

— Слабо, — сказал он. — Против твари не поможет. Нужно больше мощности.

Я тренировался каждый день. К концу первой недели пробивал три доски. К концу второй — пять.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕХНИКА «ПУСТОТНАЯ СТРЕЛА»]

1.8 → 3.4

Урон: средний. Дальность: до 30 метров.

— Теперь следующая, — сказал Игнатий.

«Пустотный поток» в атакующем варианте оказался сложнее. Нужно было не просто выбросить сгусток, а направить непрерывный поток энергии, как струю воды из шланга. Это требовало постоянного контроля, постоянного расхода.

— В бою пригодится, — говорил Игнатий. — Стрела — это разово. Поток — это давление. Ты можешь подавить противника, не дать ему подняться.

Я учился. Поток получался слабым, прерывистым, но к концу второй недели я мог удерживать его несколько секунд.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕХНИКА «ПУСТОТНЫЙ ПОТОК (АТАКУЮЩИЙ)»]

2.1 → 3.0

Урон: низкий. Длительность: до 5 секунд.

Самым сложным оказался «Клинок Пустоты». Техника, которую Игнатий показывал редко и только в лесу, подальше от чужих глаз.

— Это для магов уровня мастера, а ты вроде мастер, но с толщиной каналов беда — говорил он. — А вот попробовать стоит.

Суть была проста — сжать Пустоту настолько, чтобы она стала твердой, как металл, и придать ей форму клинка. Я пробовал снова и снова, но у меня получалось лишь жалкое подобие — тонкая, хрупкая полоска, которая лопалась при первой попытке что-то разрезать.

— Не торопись, — повторял Игнатий. — Это придет со временем.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТЕХНИКА «КЛИНОК ПУСТОТЫ»]

0.5 → 1.2

Урон: низкий. Длительность: до 3 секунд.

Однажды, когда мы тренировались на поляне за конюшней, Клара привела группу новичков — троих парней и двух девушек, которые только начали осваивать азы. Они смотрели на меня с удивлением и легкой завистью.

— Это тот самый? — спросил один, указывая на меня.

— Тот самый, — ответила Клара. — А теперь работаем.

Новички встали в круг, Клара показывала им базовые упражнения. Я смотрел и вспоминал, как сам начинал несколько недель назад. Казалось, что это было в другой жизни. После тренировки ко мне подошел один из новичков — парень лет шестнадцати, с простым лицом и открытым взглядом.

— Меня зовут Митрий, — сказал он. — Слышал, ты на дирижабле шестерых уложил. Правда?

— Правда, — ответил я.

— Научишь?

Я посмотрел на него. В его глазах было что-то, что я хорошо понимал — желание стать сильным. Желание защитить.

— Научу, — сказал я. — Но будет больно.

— Я готов, — улыбнулся он.

Мы начали заниматься по вечерам. Я показывал ему то, что узнал сам — базовые стойки, удары, защиту. Митрий был старательным, но неуклюжим. Он падал, вставал, падал снова.

— Не торопись, — говорил я словами Игнатия. — Тело должно запомнить.

— Запомнит, — бормотал он, поднимаясь.

На третьей неделе после прорыва Клара объявила, что мы идем в зону снова. На этот раз — на второй круг, туда, где видели следы погонщиков.

— Возьмем новичков, — сказала она. — Пусть учатся.

Мы вышли на рассвете. Группа была больше обычного — Клара, Игнатий, Кузьма, Марфа, Егор, Павел, я, и трое новичков — Митрий, девушка по имени Злата и молчаливый парень Тихон.

В зону вошли быстро, без приключений. Марфа вела, я шел за ней, читая следы.

— Здесь, — сказала Марфа, останавливаясь у большой поляны. — Следы погонщика. Один. Прошел недавно.

— Берем, — решила Клара.

Мы развернулись цепью. Новичков поставили в центр, под защиту Кузьмы. Я оказался на правом фланге, рядом с Марфой.

Погонщик появился неожиданно. Он выскочил из кустов в двадцати шагах от нас — крупнее сборщика, с более длинными руками и головой, похожей на череп. В его глазах горел зеленый огонь.

— Щит! — крикнула Клара.

Кузьма выставил защиту. Погонщик ударил — и щит загудел, но выдержал.

— Огонь! — скомандовала Клара.

Егор и Павел ударили стрелами. Погонщик увернулся, бросился в сторону — прямо на меня.

Я не успел подумать. Тело сработало быстрее. Щит встал передо мной, и я ударил в ответ — Пустотной стрелой, вложив в нее всю силу. Стрела попала твари в плечо. Она взревела, но не остановилась. Я ударил снова — в грудь, в голову. На третьем ударе погонщик рухнул.

Тишина.

— Хорошо, — сказала Клара, подходя. — Быстро. Точно.

Я стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как нейромодуль начинает обработку.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНОЙ МАТРИЦЫ]

Источник: Погонщик.

Прогресс: начат.

Но главное было не в этом. Главное — я понял. В реальном бою рост ускоряется. Не в два раза, не в три — в несколько. Тело запоминает быстрее, Пустота течет легче, реакции становятся острее.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ]

Боевое применение техник дает прирост навыков в 3-5 раз быстрее, чем тренировки.

Рекомендация: увеличить количество выходов в зону.

Я посмотрел на Клару:

— Мы еще пойдем?

— Пойдем, — ответила она, и в глазах ее мелькнуло что-то, похожее на уважение.

В следующие две недели мы ходили в зону почти каждый день. Я убивал сборщиков, погонщиков, однажды — даже стража, когда тот отделился от стаи. Каждый бой делал меня сильнее.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СВОДКА ЗА 14 ДНЕЙ]

Убито: 8 погонщиков, 23 сборщика, 1 страж.

Прирост характеристик:

Сила: 9.2 → 12.4 (+3.2)

Ловкость: 10.6 → 14.1 (+3.5)

Выносливость: 10.4 → 13.8 (+3.4)

Восстановление: 7.8 → 10.2 (+2.4)

Сила души: 22.8 → 27.5 (+4.7)

Пропускная способность: 12.1% → 18.6% (+6.5%)

Техники Пустоты:

Пустотная стрела: 3.4 → 5.8

Пустотный поток (атакующий): 3.0 → 4.7

Щит Пустоты: 3.9 → 5.2

Клинок Пустоты: 1.2 → 2.5

Навыки:

Стрельба из револьвера: 8.1 → 9.4

Рукопашный бой: 4.4 → 5.8

Фехтование: 4.7 → 6.1

Я смотрел на цифры и понимал: я приближаюсь к пределу. Не к пределу силы — к пределу того, что можно скрывать.

Однажды вечером, после особенно тяжелого дня, мы сидели на крыльце с Егором и Павлом. Я чистил револьвер, Егор точил нож, Павел молча смотрел на звезды.

— Миша, — сказал Егор, не поднимая глаз. — Ты стал сильнее. Намного сильнее. За месяц.

— Да, — ответил я.

— Это не нормально, — он посмотрел на меня. — Я не лезу, но… будь осторожен.

— Я осторожен, — ответил я.

— Нет, — покачал головой Егор. — Ты не понимаешь. Когда кто-то растет так быстро, это замечают. Не только мы. И не все обрадуются.

Я промолчал. Он был прав.

На следующий день ко мне подошел Игнатий.

— Твой умение стрелять, — сказал он. — Оно уже выше, чем у любого в дружине.

— Да, — ответил я.

— Покажи.

Я взял револьвер, встал на позицию. Пять выстрелов по мишеням на тридцати метрах. Все в «десятку».

— Еще, — сказал Игнатий.

Я стрелял снова и снова. С двух рук, с одной, в движении, с разворота. Каждая пуля ложилась точно в цель.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК «СТРЕЛЬБА ИЗ РЕВОЛЬВЕРА»]

9.4 → 10.0 (МАСТЕР МЕЖДУНАРОДНОГО КЛАССА)

Открыты специализации:

1. Ганфайтер — скоростная стрельба, ведение огня с двух рук, стрельба в движении.

2. Снайпер — сверхточная стрельба на большие дистанции.

Игнатий смотрел на мишени, потом на меня.

— Откуда? — спросил он.

— Гениальность, — ответил я. Другого ответа все равно не было.

— Не ври, — он покачал головой. — Но ладно. Твоя тайна.

Он ушел, а я остался стоять, глядя на мишени. Десять. Я достиг предела. Теперь — дальше. Специализация. Новые приемы. Новые возможности.

Я вспомнил фильмы, которые смотрел в прошлой жизни. «Эквилибриум». Ганфайтер. Стрельба по-македонски. Два ствола, каждая рука работает независимо. Я попробовал — и у меня получилось. Не сразу, но получилось.

— Научишь? — раздался голос Митрия.

— Научу, — ответил я. — Но будет сложно.

— Я готов, — улыбнулся он.

В тот же вечер я писал письмо Насте.

«Дорогая Настя!

Я стал сильнее. Намного сильнее, чем был, когда мы расставались. Я умею стрелять так, как не умеет никто в дружине. Я умею пользоваться Пустотой — ставить щиты, бить стрелами, создавать клинки. Игнатий говорит, что я расту слишком быстро. Может быть. Но мне нужно расти быстрее.

Вчера я убил стража. Один. Это было страшно, но я справился. Я ни о чем не думал в этот момент. Просто исполнял заученное упражнение, но потом пришло понимание, что делаю я это не только для себя, в мыслях поселилась рыжая девчонка. Ты все - таки пробралась со мной в Зону, пусть только в мыслях.

Скоро я вернусь. Обещаю.

Твой Миша».

Я сложил письмо, запечатал. Завтра отдам Аполлону Львовичу. А пока — спать. Завтра новый день. Новые бои. Новые победы. Я поймал себя на мысли, что мне, вроде как цинику, опаленному реальностью, все это нравится, эти тренировки, бои на грани, флирт с девчонкой, которая мне прежнему годилась во внучки. Здесь было все честнее, и имея силу, ты мог доказать свою правоту, личную силу. А не силу кошелька и шустрость законника и фискальных служб.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС]

Физические характеристики:

Сила: 12.4

Ловкость: 14.1

Выносливость: 13.8

Восстановление: 10.2

Сила души: 27.5

Пропускная способность: 18.6%

Навыки:

Стрельба из револьвера: 10.0 (Ганфайтер + Снайпер)

Рукопашный бой: 5.8

Фехтование: 6.1

Пустотная стрела: 5.8

Щит Пустоты: 5.2

Пустотный поток (атакующий): 4.7

Клинок Пустоты: 2.5

Я закрыл глаза. Завтра — зона. Новые бои. Новые матрицы. Новая сила.

Я готов.

Глава 18. Блокнот и большие планы

Осень на Урале вступила в полную силу. Лес за окнами моей комнаты полыхал золотом и багрянцем, воздух стал прозрачным и звонким, а по утрам трава хрустела первым ледком. Я сидел за столом, перечитывая записи в блокноте — толстой тетради в кожаном переплете, которую выпросил у Аполлона Львовича. Блокнот был моим тайным пространством, местом, где я мог думать вслух, не опасаясь чужих глаз.

На первой странице крупными буквами было выведено: «ПРОГРЕССОРСТВО. ИДЕИ И РАСЧЕТЫ».

Я перелистнул страницы, просматривая записи, сделанные за последние недели. Цифры, схемы, названия. Цены на шкуры и кристаллы. Себестоимость обработки. Маржинальность. Рыночные ниши, которые никто не занял. Проблемы, которые можно решить технологиями из моего мира.

«Револьверы — хорошо. Автоматические винтовки и пистолеты – пулеметы — лучше. Но патроны нужны. Много патронов. И совсем других модификаций. Бич всех попаданцев, промежуточный патрон без закраины. Хорошо, что петь не умею, а то бы пришлось Высоцкого перепевать, или Любэ. И командирскую башенку разве что на дирижабль пришпандорить, но там ужу есть, мостик называется. Эх. Сейчас патрон стоит около 10 копеек серебром. В год искатель тратит 50-100 рублей на боеприпасы. Если снизить стоимость хотя бы на 30% — рынок расширится. Нужны станки. Нужны квалифицированные рабочие. У Яковлевых есть фабрики. Можно попробовать…»

Я отложил блокнот и подошел к окну. Внизу, во дворе, дружинники собирались на вечернюю тренировку. Клара раздавала указания, Кузьма возился со своим щитом, Марфа точила ножи. Егор и Павел стояли в стороне, о чем-то спорили, жестикулируя. Митрий, новичок, которого я взял под опеку, смотрел на них с восхищением.

Я спустился вниз, и меня сразу же окликнули:

— Миша! Иди сюда! — Егор махал рукой. — Рассуди нас. Павел говорит, что в зоне главное — сила. А я говорю — скорость.

— А я говорю, что оба вы дураки, — подала голос Марфа, не поднимая глаз от ножа. — В зоне главное — голова. Сила и скорость без головы — это просто мясо.

— А голова без силы — это труп, — возразил Павел.

— А сила без головы — это Кузьма, — вставил Егор и тут же получил от Кузьмы легкий подзатыльник.

— Я, между прочим, тридцать лет в зоне, — басовито сказал Кузьма. — И голова у меня есть. Просто я ею редко пользуюсь.

Мы рассмеялись. Клара покачала головой, но я заметил, что она улыбается.

— Ладно, хватит болтать, — сказала она. — Построились!

Мы встали в шеренгу. Клара прошла вдоль, проверяя, как мы держим оружие, как стоим, как дышим.

— Сегодня работаем по парам, — объявила она. — Егор — Павел. Марфа — Кузьма. Митрий — Злата. Тихон — Григорий. Миша — со мной.

Я поднял бровь. Клара редко брала меня в пару.

— Надеюсь, ты готов, — сказала она, беря учебный палаш.

— Всегда готов, — ответил я.

Мы начали бой. Клара была быстрой, сильной, опытной. Но я уже не был тем мальчишкой, который приехал в Долгоруковку месяц назад. Мои движения стали точными, экономными. Я чувствовал ее атаки за секунду до того, как она их начинала.

— Неплохо, — сказала она, отбивая мой выпад. — Но медленно.

Она ускорилась. Я едва успевал. Ее палаш свистел в воздухе, я отражал удары, уходил в сторону, контратаковал. Мы кружили по двору, и дружинники остановились, наблюдая.

— Давай, Миша! — крикнул Егор.

— Покажи ей! — подхватил Митрий.

Я выложился на полную. Пустотный поток включился на максимум, мир замедлился. Я видел каждое движение Клары, каждое ее дыхание. И нашел брешь.

Мой палаш скользнул под ее защиту и замер у горла. Тишина.

Клара смотрела на меня, и в ее глазах было что-то, чего я не видел раньше — уважение.

— Хорошо, — сказала она. — Отпусти.

Я опустил палаш.

— Ты победил, — сказала Клара. — Впервые за десять лет кто-то меня победил.

— Это была нечестная победа, — ответил я. — Вы меня учили. Я просто использовал то, чему вы научили.

— Не скромничай, — усмехнулась она. — Ты быстрее, чем я. И сильнее. И это после двух месяцев тренировок. Что будет через год?

Я не знал, что будет через год. Но я знал, что должен стать сильнее.

Вечером мы сидели в общей комнате, пили чай и обсуждали планы. Клара разложила карту зоны, испещренную пометками.

— Здесь, — она ткнула пальцем в точку на северо-востоке, — видели следы крупной стаи. Погонщики, стражи. Может быть, даже альфа.

— Альфа? — переспросил я.

— Вожак стаи, — объяснил Кузьма. — Уровень магистра. Очень опасен. Но и очень ценен. Кристалл альфы стоит до двадцати тысяч.

— Двадцать тысяч? — я присвистнул.

— И это минимум, — добавила Марфа. — В Перми такие кристаллы уходят с аукционов. Магистры второй ступени покупают, чтобы прорваться на новый уровень.

— А кто-нибудь убивал альфу?

— Бывало, — Клара усмехнулась. — Но редко. Последний раз — пять лет назад. Группа магистров из Петербурга. Из десяти человек вернулось четверо.

— И мы хотим пойти?

— Не сейчас, — покачала головой Клара. — Сначала нужно подготовиться. Но через месяц-два — может быть.

Я задумался. Альфа. Уровень магистра. Если я убью альфу, моя сила вырастет в разы.

Но цена?

— Не думай об этом сейчас, — сказал Игнатий, заметив мое молчание. — Сначала нужно освоить то, что есть.

— Я знаю, — ответил я.

Позже, в своей комнате, я открыл блокнот и начал писать.

«Альфа. Уровень магистра. Оценка силы — 40-60 единиц. Если я убью альфу, моя сила души может вырасти до 30-35. Это уровень мастера. Но риск — смертельный. Нужно подготовиться. Нужно оружие. Нужны люди. Нужен план».

Я отложил блокнот и подошел к окну. Внизу, во дворе, дружинники расходились по домам. Марфа что-то говорила Кузьме, тот смеялся. Егор и Павел спорили о чем-то, размахивая руками. Митрий и Злата стояли в стороне, тихо разговаривая.

— Они стали моей семьей, — прошептал я. — За два месяца. Странно.

На следующее утро я сидел в кабинете Аполлона Львовича, изучая хозяйственные книги. Управляющий смотрел на меня с удивлением.

— Вам правда это интересно, Михаил Илларионович?

— Очень, — ответил я. — Поместье приносит доход из трех источников: земля, ремесленные лавки, доля с добычи искателей. Но я вижу, что лавки работают не на полную мощность.

— Это так, — кивнул Аполлон Львович. — Не хватает мастеров. Хорошие артефакторы и алхимики предпочитают работать в городах. Здесь, в глуши, трудно найти специалистов.

— А если построить школу? — спросил я.

— Школу? — он удивился. — Кто будет учить?

— Я, — ответил я, и сам удивился своим словам.

Аполлон Львович посмотрел на меня долгим взглядом:

— Вы серьезно?

— Возможно, — я усмехнулся. — Не сейчас. Через год-два. Но я думаю об этом.

Я вернулся к себе и открыл блокнот.

«Школа. Нужно подумать. У меня есть знания, которых нет у местных. Ботаника, алхимия, обработка материалов. Если я смогу передать эти знания, поместье станет центром подготовки. А я получу ресурсы и людей».

Я записал еще несколько мыслей, потом отложил блокнот и вышел во двор.

Там уже собирались дружинники. Сегодня был день большой охоты — мы шли в зону, на третий круг, где видели стаю погонщиков.

— Готов? — спросил Игнатий.

— Готов, — ответил я.

Мы вышли за ворота, когда солнце только начало подниматься над лесом. Марфа шла впереди, я за ней. За мной — Егор, Павел, Кузьма, Клара. Остальные держали фланги.

— Слушай, Миша, — сказал Егор, поравнявшись со мной. — Ты сегодня ночью не спал?

— Спал, — ответил я. — А что?

— Да так, — он усмехнулся. — Просто ты какой-то задумчивый. Планы строишь?

— Строю, — признался я.

— На что?

— На жизнь, — ответил я. — На то, что будет после зоны.

— После зоны? — он удивился. — А будет что-то после зоны?

— Будет, — сказал я. — Обязательно будет.

Мы вошли в зону, и разговоры прекратились. Воздух стал тяжелым, запахло железом и прелью. Я включил «Дыхание», и Пустота в легких стала фильтроваться.

Марфа подняла руку. Мы замерли.

— Следы, — прошептала она. — Погонщики. Трое. Прошли час назад.

— Веди, — сказала Клара.

Мы двинулись дальше. Я смотрел под ноги, читая следы. Нейромодуль помогал, подсвечивая детали.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СЛЕДОВ]

Тип: Погонщики.

Количество: 3 особи.

Направление: север-северо-восток.

Время прохода: 1 час.

— Они не спешат, — прошептал я Марфе. — Идут на кормежку.

— Значит, мы их перехватим, — ответила она.

Мы нашли погонщиков через полчаса. Они паслись на поляне, выискивая коренья в земле. Три серые твари с длинными руками и головами-черепами.

Клара раздала указания короткими жестами. Кузьма — в центр. Егор и Павел — по флангам. Марфа — в обход. Я — с Кларой.

— Готов? — спросила она.

— Готов, — ответил я.

Мы ударили одновременно. Кузьма выставил щит, закрывая нас от ответной атаки. Егор и Павел выпустили стрелы. Марфа выскочила из-за деревьев с ножами.

Я бил Пустотными стрелами, одну за другой. Первый погонщик рухнул, получив заряд в голову. Второй бросился на меня, но Клара перехватила его палашом.

Третий побежал. Я прыгнул, используя «Легкость», и настиг его в три прыжка. Клинок Пустоты вырос в руке, и я ударил — раз, другой, третий.

Тварь рухнула.

— Чисто, — сказала Марфа, обходя поляну.

Я стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как нейромодуль начинает обработку.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНЫХ МАТРИЦ]

3 источника (Погонщики).

Прогресс: начат.

— Хорошо, — сказала Клара. — Быстро. Чисто. Миша, ты сегодня в ударе.

— Спасибо, — ответил я.

Мы двинулись обратно. По дороге Егор шепнул мне:

— Ты сегодня был как машина. Страшно даже.

— Не бойся, — ответил я. — Я на твоей стороне.

— Этого я и боюсь, — усмехнулся он.

Вечером я сидел в своей комнате и снова открыл блокнот.

«День 76. Убил трех погонщиков. Быстро. Чисто. Клара довольна. Егор говорит, что я похож на машину. Может быть, он прав. Я стал сильнее, но иногда мне кажется, что я теряю что-то важное. Что-то человеческое.

Настя. Я думаю о ней каждый день. Ее письма приходят раз в неделю. Она пишет о Перми, об учебе, о том, как учится стрелять. Говорит, что уже попадает в десятку с десяти шагов. Я горжусь ей.

Скоро я вернусь. Обещаю».

Я закрыл блокнот и подошел к окну. Внизу, во дворе, дружинники сидели у костра, пели песни. Голос Марфы звенел в ночной тишине, Кузьма подпевал басом, Егор и Павел вторили.

— Эх, зона, Зона, ты наша доля,

· Никто не знает, где наша воля…

Я улыбнулся. Пахнуло блатняком с той России. Здесь романтики тюрем не было, часто преступников убивали прямо на месте преступления. Или отправляли на каторгу. А здесь была другая Зона и другая романтика. И те, кто пел такие песни были совсем другими людьми. Это была моя семья. Моя новая семья.

— Спокойной ночи, — прошептал я.

Луна светила в окно, и где-то там, за сотню верст, рыжая девчонка смотрела на ту же луну и ждала

Интерлюдия 3. Пермские хлопоты

Часть первая. Настя

С самого утра в доме Яковлевых царила суета, которую Настя терпеть не могла. Горничные носились с утюгами и кружевами, Агафья Тихоновна командовала на кухне так, словно готовилась кормить целый полк, а маменька, графиня Яковлева, уже второй час перебирала наряды в своей спальне, не в силах определиться, в каком платье принимать гостей.

— Настенька, ну посмотри! — взывала маменька из-за ширмы. — Это слишком просто? Или это слишком вычурно? Ах, почему Павел Иванович не предупредил заранее!

Настя сидела на пуфе у окна, держа на коленях раскрытую книгу — путеводитель по зоне, который подарил Миша. Она уже прочитала его от корки до корки трижды, но сегодня слова не складывались в предложения. Мысли путались, и в голове вертелось совсем другое.

— Маменька, вы в любом платье прекрасны, — сказала она, не поднимая глаз.

— Ох, льстишь, льстишь! — Графиня высунулась из-за ширмы, держа в руках два платья — бледно-лиловое и темно-зеленое. — Какое?

— Зеленое, — ответила Настя. — К лицу.

Графиня с сомнением посмотрела на лиловое, потом на зеленое, потом снова скрылась за ширмой.

Настя вздохнула и закрыла книгу. На подоконнике лежало письмо — последнее от Миши. Она перечитала его раз десять, наверное, и все равно каждый раз находила что-то новое.

«…У нас был прорыв. Три стража, пять погонщиков, пятнадцать сборщиков. Мы их убили. Я не геройствовал, делал то, что велели. Игнатий говорит, что я расту быстро. Слишком быстро, может быть. Но я не боюсь. Бояться некогда…»

Не боится. Она бы испугалась. Она и тогда, на дирижабле, испугалась так, что зубы стучали, хотя она крепилась, не плакала, не кричала. А Миша — он не боялся. Или боялся, но не показывал. Как папенька.

Она взяла письмо, поднесла к свету. Почерк был твердым, уверенным, совсем не детским. Строчки ровные, слова без помарок. Так пишут взрослые мужчины, которые знают, чего хотят, и не тратят времени на пустяки.

— Он пишет как папенька, — прошептала Настя. — Только теплее.

В дверь постучали.

— Барышня, — горничная Дуняша просунула голову. — Павел Иванович просили вас спуститься. Гости скоро будут.

— Иду, — ответила Настя, пряча письмо в ящик стола.

Она поправила платье — скромное, сиреневое, с белым воротничком, которое маменька называла «гимназическим» и не одобряла, — и вышла в коридор.

Внизу уже слышались голоса. Папенька разговаривал с кем-то низким, густым басом, который Настя не узнала. Она замерла на лестнице, прислушиваясь.

— …понимаете, Павел Иванович, ситуация на юге меняется, — говорил незнакомец. — Ваши пермские мануфактуры — это, конечно, хорошо, но рынок сбыта нужно расширять. Мы предлагаем…

— Я слышал ваши предложения, Аристарх Петрович, — голос папеньки был спокойным, но в нем слышалась сталь. — И я сказал: нет.

— Нет? — голос незнакомца стал резче. — Вы отказываетесь от выгодного сотрудничества?

— Я отказываюсь от сделки, которая поставит мои мануфактуры под ваш контроль, — папенька говорил ровно, без повышения тона. — Это разные вещи.

Настя спустилась в гостиную и замерла в дверях.

В кресле напротив папеньки сидел грузный седой мужчина с окладистой бородой и тяжелым, оценивающим взглядом. На толстых пальцах — перстни, на шее — золотая цепь. Рядом с ним — двое молодых людей в дорогих сюртуках, с лицами, которые казались вырезанными из дерева.

— А это, должно быть, ваша дочь? — спросил седой, и его взгляд скользнул по Насте, задержавшись на ее лице дольше, чем требовал этикет.

— Моя дочь, Анастасия, — папенька поднялся, подошел к ней, взял за руку. — Настя, это господин Корсаков из Ростова-на-Дону. Приехал обсудить деловые вопросы.

— Очень приятно, — Настя сделала реверанс, чувствуя, как взгляд Корсакова сверлит ее.

— Взаимно, барышня, — усмехнулся Корсаков. — Наслышан о вашем… недавнем приключении. Говорят, вы проявили чудеса храбрости.

— Я просто испугалась, — ответила Настя, выпрямляясь. — Храбрость — это когда страшно, но ты все равно делаешь. А я просто стояла и смотрела.

— И смотрели, как мальчик убивает шестерых взрослых мужчин? — Корсаков прищурился.

Настя почувствовала, как папенька сжал ее руку. Она подняла голову, посмотрела прямо в глаза Корсакову и улыбнулась той улыбкой, которой научилась у маменьки — светской, пустой, ничего не значащей.

— Я смотрела, как меня спасают, Аристарх Петрович. А кто спасал — мальчик или взрослый мужчина, какая разница? Главное — результат.

Корсаков усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то, чего Настя не смогла прочитать.

— Умная девочка, — сказал он. — Вся в отца.

Он поднялся, кивнул своим спутникам:

— Что ж, Павел Иванович, я подумаю над вашими словами. Но прошу вас — подумайте и вы. Бизнес не терпит сантиментов.

— Я всегда думаю, Аристарх Петрович, — ответил папенька. — В том числе и о сантиментах.

Корсаков ушел. Настя слышала, как его экипаж отъехал от крыльца, и только тогда позволила себе выдохнуть.

— Папенька, кто это?

Павел Иванович подошел к окну, глядя вслед уезжающей карете.

— Конкурент, Настя. Опасный конкурент. Тот, кто, возможно, стоял за нападением на дирижабле.

— Что? — Настя почувствовала, как кровь отливает от лица. — Но почему? Как вы узнали?

— Не узнал, — папенька покачал головой. — Подозреваю. У Корсакова есть деньги, связи, люди. Он давно хочет получить доступ к уральским промыслам. И он не привык получать отказы.

— Он… он хотел похитить меня? Чтобы заставить вас?

— Возможно, — папенька повернулся к ней, и Настя увидела в его глазах ту сталь, которая появлялась только в самые опасные моменты. — Но теперь он знает, что ты не просто девочка, которую можно украсть. Ты — дочь Яковлева. А Яковлевы просто так не сдаются.

Он подошел, обнял ее, и Настя почувствовала себя маленькой, как в детстве.

— Не бойся, — сказал он. — Я тебя в обиду не дам.

— Я не боюсь, — ответила Настя, хотя внутри все дрожало. — Я просто… я хочу быть полезной. Не только той, кого спасают.

Папенька отстранился, посмотрел на нее:

— Ты уже полезная. Ты — моя дочь. И это дорогого стоит.

Часть вторая. Павел Иванович

После ухода Корсакова Павел Иванович долго сидел в кабинете, перебирая бумаги, которые привезли гости с юга. Предложения были заманчивыми — доступ к южным рынкам, снижение пошлин, совместные предприятия. Но цена…

Он подошел к маготелеграфу, провел пальцами по медным клавишам. Три тысячи империалов. Дорогая игрушка. Но сегодня она могла стоить гораздо больше.

Он набрал код Перми — местной станции, потом — Петербурга. Сообщение должно было идти около часа. Он написал коротко:

«Корсаков в Перми. Предлагает сделку. Цена — контроль над мануфактурами. Отказал. Нужна информация о его связях в министерствах. Яковлев».

Отправил. Теперь — ждать.

В дверь постучали.

— Павел Иванович, — голос начальника охраны, Семена Ильича, был озабоченным. — Там еще гости. Говорят, от князя Долгорукова.

— Зови, — сказал Павел Иванович, поднимаясь.

В кабинет вошел высокий мужчина в длинном плаще, с цепкими глазами и жесткой складкой у рта. Павел Иванович узнал его сразу — Игнатий, магистр, которого князь прислал для охраны мальчика.

— Павел Иванович, — Игнатий поклонился. — Князь велел передать.

Он протянул запечатанный конверт. Павел Иванович вскрыл, прочитал. Лицо его не дрогнуло, но внутри все сжалось.

— Князь предлагает мне стать его доверенным лицом на Урале, — сказал он. — В обмен на защиту.

— Не только, — Игнатий сел в кресло без приглашения, но Павел Иванович не обиделся. — Князь предлагает партнерство. Его земли — ваши фабрики. Его люди — ваша охрана. Его влияние — ваши рынки.

— А что он хочет взамен?

— Лояльность, — просто ответил Игнатий. — И доступ к уральским промыслам. Князю нужны материалы для артефакторики. Он готов платить рыночную цену.

Павел Иванович прошелся по кабинету, обдумывая. Предложение было выгодным. Слишком выгодным. Такие предложения просто так не делают.

— Игнатий, — сказал он, останавливаясь. — Скажите прямо. Что князь хочет на самом деле?

Игнатий усмехнулся:

— Князь хочет, чтобы выжил мальчик. Чтобы выжили вы. Чтобы Урал остался русским, а не отошел к южным купцам или польским магнатам. Все остальное — детали.

— Мальчик? — Павел Иванович поднял бровь. — Вы говорите о Михаиле?

— О нем, — кивнул Игнатий. — Князь считает, что он важен. Очень важен. Для Урала. Для Империи. Для всех нас.

— Почему?

— Не знаю, — Игнатий пожал плечами. — Князь не объясняет. Но я ему верю.

Павел Иванович подошел к окну. Внизу, в саду, Настя сидела на скамейке, читая книгу. Рыжие волосы горели на солнце.

— Хорошо, — сказал он. — Передайте князю: я согласен. Но с одним условием.

— С каким?

— Мальчик, когда вернется, будет жить в моем доме. Как член семьи.

Игнатий улыбнулся:

— Думаете, Настя будет рада?

— Думаю, да, — усмехнулся Павел Иванович. — И я буду рад. Этот мальчик… в нем есть что-то. Не только сила. Что-то другое.

— Что же?

— Честность, — сказал Павел Иванович. — Он не врет. Даже когда молчит. Такие люди редко встречаются.

Игнатий поднялся:

— Передам. А теперь — разрешите откланяться. Мне нужно в Долгоруковку.

— Уже?

— Мальчик один. Клара, конечно, справится, но князь велел присматривать лично.

Он ушел. Павел Иванович остался один, глядя на карту Урала, разложенную на столе. Красные флажки отмечали зоны влияния — его, князя, южных купцов. Синие — города искателей. Черные — разрывы зоны.

Игра начиналась.

Часть третья. Настя. Продолжение

После обеда Настя сидела в своей комнате, глядя на пустой лист бумаги. Нужно было написать Мише, но слова не шли.

«Дорогой Миша» — написала она и зачеркнула. Слишком просто.

«Милый Миша» — зачеркнула снова. Слишком… слишком.

Она отложила перо и подошла к окну. Внизу, в саду, уже зажгли фонари. Где-то там, за сотню верст, в Долгоруковке, он сейчас, наверное, тренируется. Или сидит с дружинниками у костра. Или спит.

Она вспомнила, как он смотрел на нее тогда, в саду, когда она поцеловала его в щеку. У него было такое лицо… она не могла подобрать слова. Удивление? Радость? Или что-то еще, что она не умела называть?

— Дура, — сказала она себе. — Ведешь себя как гимназистка.

Она села за стол и написала:

«Миша!

У нас сегодня были гости с юга. Страшный толстый дядька с перстнями. Папенька говорит, что это конкурент. Тот, кто, возможно, нанял тех людей на дирижабле. Я не испугалась, хотя было страшно. Папенька сказал, что я умница. Я смотрела на этого дядьку и думала: неужели из-за таких людей ты рискуешь жизнью в зоне? Неужели из-за них умирают искатели, которых я видела в Перми — веселые, громкие, живые?

Я научилась стрелять. Папенька дал мне маленький револьвер, «Смит-Вессон», женскую модель. Я попадаю в десятку с десяти шагов. Семен Ильич говорит, что у меня талант. Маменька говорит, что это не женское дело. А я думаю: если не твоя наука, я могу оказаться где-то далеко, в руках тех, кто хотел навредить папеньке. Так что пусть это не женское дело. Я все равно буду учиться.

Ты пишешь, что растешь быстро. Слишком быстро. Я тебя не видела два месяца, но мне кажется, что когда ты вернешься, я тебя не узнаю. Ты стал сильнее, выше, взрослее. А я все та же. Рыжая, веснушчатая, с книжкой в руках. Ты еще узнаешь меня?

Приезжай скорее. Я скучаю.

Твоя Настя».

Она перечитала, подумала, и добавила постскриптум:

«P.S. Я вчера видела во сне зону. Там было темно и страшно, но ты шел рядом и держал меня за руку. Я не боялась. Проснулась и поняла: я вообще перестала бояться, когда думаю о тебе. Это, наверное, глупость. Но мне нравится».

Она запечатала письмо, вышла в коридор, отдала Агафье Тихоновне.

— Завтра с оказией отправим, — сказала экономка, пряча конверт в карман. — А вы, барышня, шли бы спать. Поздно уже.

— Иду, — ответила Настя.

Она вернулась в комнату, погасила лампу, легла. В окно светила луна, и где-то там, за сотню верст, мальчик с серыми глазами, наверное, смотрел на ту же луну.

— Приезжай скорее, — прошептала она. — Я жду.

Глава 19. Сумбур в мозгах

Ночь выдалась беспокойной. Я лежал на кровати, глядя в потолок, и слушал, как за окном шумит ветер, раскачивая ветви старого дуба. Сон не шел — мысли путались, складывались в странные, неудобные узоры, от которых становилось неловко самому себе.

Сегодня на тренировке Марфа надела новую куртку — облегающую, из мягкой замши, подчеркивающую фигуру. Я поймал себя на том, что смотрю на нее дольше, чем нужно. А потом — на Злату, которая отрабатывала удары рядом с Митрием. И на Дуняшу, которая принесла мне ужин и задержалась в дверях, поправляя волосы.

— Твою мать, — прошептал я в темноту. — Что со мной происходит?

В прошлой жизни, когда мне было под шестьдесят, я смотрел на женщин иначе. Ценил зрелость, уверенность, спокойную красоту тех, кто прошел через жизнь и знал себе цену. Графиня Яковлева, например — в ней было то самое: порода, выправка, умение держаться. Я видел ее на балу в Перми, когда заезжал за Настей, и поймал себя на мысли: вот женщина, с которой интересно было бы выпить вина и поговорить о жизни. В ней чувствовалась глубина, скрытая за светской маской, — что-то такое, что я ценил в женщинах раньше.

Но это было «раньше». Сейчас мое тело думало иначе.

Марфа — высокая, гибкая, с сильными руками и веселыми глазами — вызывала во мне что-то первобытное, животное. Злата — молодая, свежая, с румянцем во всю щеку — заставляла сердце биться чаще. Даже Дуняша, с ее пухлыми губами и круглыми бедрами, вдруг стала казаться не просто горничной, а…

— Гормоны, — сказал я вслух. — Черт бы побрал эти гормоны.

Я сел на кровати, провел рукой по лицу. Тело подростка было западней. Мозг, помнивший шестьдесят лет жизни, большая часть из которых — в оперативной работе, требовал спокойствия, рациональности, контроля. А тело требовало другого. Оно наливалось силой, требовало движения, требовало… женщину.

Не графиню. Не Марфу. Не Злату. Не Дуняшу.

Настю.

Я откинулся на подушку, закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло ее лицо — рыжие волосы, зеленые глаза, веснушки на носу. Она улыбалась, и у меня перехватывало дыхание.

— Ты старый извращенец, — прошептал я. — Ей двенадцать лет.

Но тело не слушало. Сердце колотилось где-то в горле, ладони потели, и где-то глубоко, в самом нутре, закипало что-то горячее, незнакомое, пугающее. Это было не то, что я чувствовал к женщинам раньше. Не спокойное желание зрелого мужчины. Не похоть, даже не влюбленность. Это было что-то другое. Желание защищать. Носить на руках. Укрывать от всего мира. Смотреть, как она смеется, и чувствовать, что в мире есть что-то правильное.

— Сентиментальность, — проворчал я. — Столько лет в органах, а тут — на тебе.

Я перевернулся на бок, пытаясь уснуть. Не получалось.

Вспомнил, как в Перми, когда мы прощались, она поцеловала меня в щеку. Губы у нее были теплые, мягкие, пахли яблоками. Я тогда чуть не поцеловал ее в ответ. В губы. Ей двенадцать, черт возьми.

А мне — шестьдесят. Или двенадцать? Кто я сейчас?

Я сел, подошел к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды. В зеркале отразился мальчик — худой, но уже не хилый, с острыми скулами и серыми глазами, которые смотрели слишком взросло. Я поднес руку к лицу — пальцы были длинными, сильными, с намечающимися мозолями на ладонях. За два месяца я вымахал еще на пару сантиметров, плечи раздались, голос ломался, превращаясь из детского писка во что-то более низкое, хотя и неустойчивое.

— Ты подросток, — сказал я своему отражению. — И твой мозг — тоже подросток. Хотя бы отчасти. Потому что настоящий шестидесятилетний мужик спокойно бы пялился на Марфу, когда она наклоняется над тушей сборщика. А не отворачивался в смущении.

Я усмехнулся. Марфа, кстати, была красива. Лет тридцати пяти, смуглая, с длинной темной косой и глазами, в которых плясали чертики. Кузьма говорил, что у нее было три мужа, и все трое погибли в зоне. После третьего она сказала: «Хватит, буду одна». И с тех пор ни с кем не сходилась, хотя многие пробовали.

Я понимал, почему пробовали. В ней было что-то дикое, неуправляемое, что притягивало мужчин. Но меня — нет. Я смотрел на нее и видел отличного бойца, надежного товарища, человека, который прикроет в бою. Женщину — нет.

А в Насте — видел.

— Ты влип, полковник, — прошептал я.

Утром я спустился в столовую с кругами под глазами. Клара, уже сидевшая за столом, окинула меня взглядом:

— Не спал?

— Не спал, — признался я.

— О чем думал?

— О жизни, — ответил я, беря кружку с чаем.

Кузьма, завтракавший рядом, хмыкнул:

— В твоем возрасте о жизни не думают. В твоем возрасте думают о девках.

— Кузьма! — одернула его Клара. — Чего ты ребенка смущаешь?

— Какой он ребенок? — Кузьма усмехнулся. — Он уже столько мужиков на дирижабле завалил, а вы говорите — ребенок.

— Проблема не в этом, — поправил я.

— Чего?

— Просто повезло. На дирижабле было шестеро, Из них четверо в коридоре, двое на крыше. Будь их больше – мы бы уже не беседовали. В следующий раз будет больше, или сильнее, или и то и другое. Вот в чем проблема.

Кузьма посмотрел на меня, потом на Клару, потом снова на меня:

— И ты еще говоришь — ребенок.

— Я и есть ребенок, — ответил я. — Мне двенадцать лет.

— Двенадцать, — покачал головой Кузьма. — В двенадцать я в грязи ковырялся, а ты…

— А я книжки читал, — сказал я, и Егор, сидевший напротив, прыснул в кружку.

— Опять книжки! — воскликнул он. — Кузьма, он говорит, что всему научился из книжек!

— Книжки — это хорошо, — серьезно сказал Кузьма. — Я тоже книжки люблю. Особенно про карты.

— Про карты? — переспросил я.

— Ну да, — он подмигнул. — Игральные. Там такие картинки…

Клара бросила в него полотенцем. Мы засмеялись, и на душе стало легче.

После завтрака я вышел во двор. Марфа сидела на крыльце, чистила револьвер. Я сел рядом.

— Ты сегодня какой-то странный, — заметила она. — Что-то случилось?

— Нет, — ответил я. — Просто… думаю.

— О чем?

— О том, что такое хорошо и что такое плохо, — сказал я, и она усмехнулась.

— Философ, — она покачала головой. — В твоем возрасте надо жить, а не думать.

— Я и живу, — ответил я. — И думаю. Одновременно.

— Ну и как, получается?

— Не очень, — признался я.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое, почти материнское.

— Ты тяжелый, Миша, — сказала она. — Слишком тяжелый для своих лет. Князь это заметил, Игнатий заметил, я заметила. Ты думаешь как старик, а выглядишь как мальчишка. Это тяжело.

— Тяжело, — согласился я.

— Но ты справишься, — она хлопнула меня по плечу. — Ты сильный. Не только телом. Душой.

Я кивнул. Слова Марфы попали в цель.

Вечером я сидел в своей комнате и писал Насте письмо. Начал, перечитал, порвал. Начал снова.

«Настя!

Я сегодня почти не спал. Думал о тебе. Не о том, что ты красивая (хотя ты красивая), а о том, что ты — это ты. Рыжая, веснушчатая, с книжкой в руках. Та, которая смотрит на звезды и не боится задавать вопросы. Та, которая поцеловала меня в щеку и убежала, а я потом не мог уснуть.

Я не знаю, что со мной происходит. Мне кажется, я схожу с ума. Или становлюсь нормальным. Не пойму.

Я скоро вернусь. Обещаю. И тогда… тогда мы поговорим. О звездах. О книгах. О том, что такое хорошо и что такое плохо.

Твой Миша».

Я сложил письмо, запечатал. Потом открыл блокнот и написал:

«Гормоны. Тело подростка — это катастрофа. Я смотрю на Марфу и думаю: красивая женщина. На Злату — хорошенькая. На Дуняшу — аппетитная. И я прекрасно знаю что с ними нужно делать, в какой последовательности и как. Но почему то тело смотрит на них как на старших сестер. То есть даже эротический подтекст – чисто эстетический. А хочется только Настю. Двенадцатилетнюю девочку. С рыжими волосами и зелеными глазами. И не в постели, а просто рядом. Что не так с моими гормонами?

Это неправильно. Это очень неправильно. Но я ничего не могу с собой поделать.

Может быть, это не я. Может быть, это Михаил, чье тело я ношу. Его гормоны, его чувства. А я только наблюдаю. Но тогда почему я ревную? Почему при мысли, что кто-то другой может смотреть на нее так же, у меня руки сжимаются в кулаки?

Тьфу. Разберись с этим позже. Сначала — выжить. Потом — стать сильным. Потом — вернуться. А там… а там будет видно».

Я закрыл блокнот, погасил лампу. За окном шумел лес, где-то вдалеке ухал филин. Я закрыл глаза и представил рыжие волосы, зеленые глаза, веснушки на носу.

— Спокойной ночи, Настя, — прошептал я. — Я скоро вернусь.

Глава 20. Мужской разговор

На следующее утро я проснулся с тяжелой головой и чувством, что ночные размышления ни к чему хорошему не привели. Спустился вниз, надеясь, что тренировка выбьет из меня эту дурость, но Игнатий встретил меня на крыльце с кружкой чая и выражением лица, которое я научился распознавать как «будем говорить».

— Пройдемся, — сказал он, кивнув в сторону леса.

Мы пошли по тропе, знакомой до каждого корня. Утро было холодным, трава хрустела под ногами, изо рта вырывался пар. Игнатий молчал, давая мне время собраться с мыслями. Я знал этот прием — выждать, пока собеседник сам начнет говорить, не выдерживая тишины. Я сам так делал на допросах.

Не дождется, подумал я.

Мы прошли с полверсты, прежде чем Игнатий заговорил.

— Ты вчера не спал, — сказал он. — Клара заметила. Я тоже. И Марфа. И Кузьма. Весь отряд заметил, что у нашего мальчика бессонница.

— Много дел, — ответил я.

— Дел? — он усмехнулся. — Ты вчера полдня просидел в комнате, уставившись в окно. А вечером писал письмо, потом переписывал, потом писал что-то в блокнот. Я, знаешь ли, тоже когда-то был молодым и тоже мучился от того, что девушка не пишет.

Я остановился. Игнатий тоже остановился, повернулся ко мне, скрестив руки на груди.

— Это не моя девушка, — сказал я.

— Конечно, — он кивнул. — Просто подруга. Рыжая, зеленоглазая, с веснушками. Которая целует тебя в щеку, после чего ты не находишь себе места.

— Вы что, следите за мной?

— Нет, — он усмехнулся. — Ты просто слишком громко думаешь. И слишком часто смотришь на ее письма. И улыбаешься, когда их читаешь. И хмуришься, когда их нет.

Я промолчал. Что я мог сказать? Что я, полковник ФСБ, прошедший две войны, схожу с ума по двенадцатилетней девочке?

— Слушай, Миша, — Игнатий сел на поваленное дерево, жестом приглашая меня сесть рядом. — Я не лезу в чужие дела. Но если тебя мучает то, что ты чувствуешь, — давай поговорим как мужчина с мужчиной.

Я сел. Лес шумел над головой, где-то стучал дятел.

— Мне двенадцать лет, — сказал я. — Ей двенадцать. Я не должен… чувствовать то, что чувствую.

— А что ты чувствуешь?

Я замялся. Сказать правду? Сказать, что внутри меня — старик, который помнит, как любил, терял, страдал? И что этот старик смотрит на девочку и чувствует не то, что должен чувствовать мужчина к женщине, а что-то другое? Желание защищать. Носить на руках. Смотреть, как она смеется, и знать, что она в безопасности.

— Я хочу ее защищать, — сказал я наконец. — Всегда. От всего. Это… странное чувство.

Игнатий посмотрел на меня долгим взглядом, потом усмехнулся:

— И это, по-твоему, плохо?

— А разве нет?

— Миша, — он покачал головой. — Ты убил шестерых человек, чтобы защитить ее. Ты готов был умереть за нее. Это называется не «плохо». Это называется «мужчина». В двенадцать лет или в пятьдесят — какая разница?

— Но она девочка. А я…

— А ты мальчик, — перебил он. — Ей двенадцать, тебе двенадцать. Через четыре года вам будет по шестнадцать. Через шесть — по восемнадцать. И что? Ты думаешь, кто-то скажет, что это неправильно?

Я молчал. В его словах была логика, которую мой старый мозг принимал, но подростковое тело все равно мучилось.

— Павел Иванович, — продолжил Игнатий, — не дурак. Он видел, как ты смотришь на его дочь. И он не против. Иначе не приглашал бы тебя в гости. И графиня — тоже. Они видят в тебе не просто спасителя, а…

— А кого?

— А будущего зятя, — усмехнулся Игнатий. — Ты думаешь, они просто так оставляют тебя ночевать в своем доме? Пишут письма? Дарят амулеты?

Я почувствовал, как краснею.

— Это не то…

— Это то, — отрезал Игнатий. — Павел Иванович — купец. Он считает каждую копейку. И он считает тебя выгодным вложением. Не потому, что ты богат — у тебя ничего нет. А потому, что ты сильный, умный и преданный. И его дочь ты любишь. Это в нашем мире дороже золота.

— Я не говорил, что люблю, — буркнул я.

— И не надо, — Игнатий поднялся. — Это и так видно.

Мы пошли обратно. Я думал о его словах. Через четыре года. Шестнадцать и шестнадцать. Нормально. Совсем нормально. А пока…

— Игнатий, — спросил я. — А если я сейчас… ну, захочу сделать ей предложение? Обручиться?

Он остановился, посмотрел на меня с удивлением:

— Ты серьезно?

— Ну, просто вопрос.

— Вопрос, — он усмехнулся. — Ладно, отвечу. Павел Иванович тебе голову оторвет. Я поддержу. Князь — тоже. Но голову оторвет. Сначала — стань достойным. Потом — спрашивай.

— А когда я стану достойным?

— Когда перестанешь задавать такие вопросы, — он хлопнул меня по плечу. — Иди завтракать. Сегодня у нас много дел.

За завтраком я чувствовал себя легче. Разговор с Игнатием снял камень с души. Не то чтобы я решил все свои проблемы, но, по крайней мере, понял, что не один в своем безумии.

— Миша, — сказала Марфа, подливая мне чай. — Ты сегодня другой. Выспался?

— Выспался, — ответил я. — И поговорил с умным человеком.

— С Игнатием, что ли? — она усмехнулась. — Ну, он мужик башковитый. Хотя и вредный.

— Я слышу, — донеслось из другого конца стола.

— А я и не скрываю, — парировала Марфа.

Мы рассмеялись. Клара покачала головой, но тоже улыбнулась.

После завтрака я подошел к Игнатию:

— Вы сказали, сегодня много дел. Каких?

— Клара получила сведения из Перми, — он понизил голос. — В городе появились новые люди. Спрашивают про тебя. Про Яковлевых. Про нас.

— Откуда?

— Пока не знаем. Но есть подозрение, что с юга. Те же, кто нанял людей на дирижабль.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная злость.

— Что будем делать?

— Сначала — разведка, — Игнатий достал карту, разложил на столе. — Здесь, — он показал на точку в двадцати верстах от Долгоруковки, — городок Лысьва. Там осела группа искателей. Не местные. Пришли месяц назад, ведут себя тихо, но много спрашивают. О поместье. О тебе. О Яковлевых.

— Падальщики?

— Похоже. Но есть среди них и маги. Ученики, может, подмастерья.

— А мастера?

— Не знаем, — он покачал головой. — Поэтому сначала — разведка. Потом — решение.

Я кивнул. Это была знакомая схема. Сбор информации, анализ, принятие решения.

— Я пойду, — сказал я.

— Нет, — отрезал Игнатий. — Ты нужен здесь. Клара тебя учит, я учу. А в Лысьву пойдут Марфа и Егор. Они бывалые, затеряются.

Я хотел возразить, но понял, что он прав. Мое лицо знали. Меня искали. В городе я был бы уязвим.

— Хорошо, — сказал я. — Но я хочу знать все, что они узнают.

— Узнаешь, — пообещал Игнатий.

Вечером Марфа и Егор ушли в Лысьву. Я провожал их у ворот, чувствуя, как внутри растет напряжение.

— Не волнуйся, — сказала Марфа, затягивая пояс с ножами. — Мы бывалые. Сделаем дело — вернемся.

— Берегите себя, — ответил я.

— Обязательно, — усмехнулся Егор. — У меня еще девушка в Перми, невеста, нельзя подводить.

— У тебя девушка? — удивился я.

— А ты думал, я один такой? — он подмигнул. — У нас, искателей, на этот счет строго: пока не устроишь личную жизнь, в зоне делать нечего. А то так и сгинешь никем.

Они ушли, растворившись в сумерках. Я стоял у ворот, глядя им вслед, и думал о словах Егора.

— А у меня есть девушка? — спросил я себя.

И понял, что да. Есть. Рыжая, веснушчатая, с книжкой в руках. Которая ждет.

Я вернулся в дом, сел писать письмо.

«Настя!

У нас тут тихо. Лес шумит, снег скоро выпадет. Я скучаю по тебе. Не по Перми, не по городу — по тебе. По тому, как ты смеешься. По тому, как смотришь на звезды. По тому, как целуешь меня в щеку и убегаешь.

Игнатий говорит, что через четыре года можно будет засылать сватов. Я думаю, что четыре года — это слишком долго. Но он говорит, что сначала надо стать достойным. А достойным я стану, когда перестану задавать дурацкие вопросы. Но они сами лезут на язык, походу с моей достойностью будут проблемы…

Я учусь. Я становлюсь сильнее. И я знаю, что когда вернусь, ты будешь ждать. Потому что я жду.

Твой Миша».

Я сложил письмо, запечатал. Завтра — с оказией. А сегодня — спать. Завтра новый день. Новые тренировки. Новые открытия.

Но прежде чем закрыть глаза, я открыл блокнот и написал:

«План на будущее:

1. Выжить.

2. Стать сильным.

3. Вернуться в Пермь.

4. Поговорить с Павлом Ивановичем.

5. Построить школу.

6. Изменить этот мир к чертовой матери.

7. Жить долго и счастливо.

8. Иметь много детей.

9. Умереть старым и довольным.

Пункт 9 — самый сложный. Но я справлюсь».

Что - то с мозгами не так, гормональный шторм стучит в голову, отключая ее нафиг, какие свадьбы с такими угрозами? Сначала выжить и подрасти и в силе и вообще. В конце концов от моих правильных решений будет зависеть жизнь не только моя.

Я закрыл блокнот, погасил лампу. За окном шумел лес, где-то вдалеке ухал филин. Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Глава 21. Камни и планы

Нейромодуль преподнес мне сюрприз, когда я меньше всего этого ожидал. Я сидел в своей комнате, перебирая записи в блокноте, когда модуль активировался сам — без команды, без предупреждения, просто включился, как лампочка в темной комнате.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНА НОВАЯ ФУНКЦИЯ]

Объект: Кристалл души (Страж, уровень 3).

Анализ структуры… завершен.

Выявлены свойства:

1. Пробуждение дара Пустоты у неодаренных.

2. Прорыв через застой развития у практикующих магов.

3. Усиление существующих техник при имплантации.

Инвентарь: адаптирован для хранения артефактов Пустоты и кристаллов душ.

Совместимость: 100%.

Я отложил блокнот и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возник мерцающий синий камень, который хранился в моем инвентаре со времен первой схватки со стражами. Я почти забыл о нем, но модуль, кажется, не забывал никогда.

Пробуждение дара. Прорыв через застой. Усиление техник. Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Если кристалл может пробудить дар у неодаренного… значит, я могу сделать это для Насти.

Сердце заколотилось быстрее. Я представил ее — рыжую, веснушчатую, с книжкой в руках — стоящую в круге Пустоты, с синим огнем между пальцев. Представил, как она улыбается, когда у нее получается. Как гордится собой.

— Стоп, — сказал я себе. — Не торопись.

Я взял блокнот и начал писать.

«Кристаллы души. Использование.

1. Пробуждение дара. Кристалл стража — 10% шанс. Альфы — выше. Нужно больше информации.

2. Прорыв. Для магов, которые застряли на уровне. Игнатий говорил, что многие искатели десятилетиями не могут перешагнуть порог. Кристалл может помочь.

3. Усиление. Имплантация? Растворение в спирту? Местные алхимики, судя по книгам, растирают кристаллы в порошок и добавляют в зелья. Эффект — временный. Мой нейромодуль предлагает другой способ».

Я нахмурился. Местные методы использования кристаллов были примитивными — растереть, смешать, выпить. Эффект — всплеск силы на несколько часов, потом откат и повреждение каналов. Многие гибли от такого "усиления". Игнатий рассказывал об искателях, которые жгли кристаллы, как наркотик, и сгорали за пару лет.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ МЕТОД]

Растворение кристалла в спирту с последующим нанесением на каналы (наружно) и внутренним приемом микродоз позволяет:

— ускорить развитие каналов в 3-5 раз

— увеличить силу души без отката

— риск повреждения каналов — 30% при неправильной дозировке

— риск необратимой блокировки каналов — 12% при превышении дозировки

Я присвистнул. Тридцать процентов риска — это много. Двенадцать процентов необратимой блокировки — это очень много. Но те, кто застрял на одном уровне годами, часто готовы рискнуть.

— Кого останавливало резкое повышение силы здесь и сейчас? — прошептал я.

Вспомнил слова Игнатия: «Я видел тех, кто не выдержал. Лучше уж оставаться на своем уровне, но быть собой».

Но если использовать кристалл правильно? Если дозировать, не торопиться, дать телу привыкнуть?

Я взял блокнот и начал новый список.

«План ускоренной прокачки:

1. Кристалл стража — для Насти? Или для себя?

— Для Насти: пробуждение дара. Риск — минимальный (кристалл для пробуждения не требует растворения, достаточно контакта). Плюс — она сможет защитить себя. Минус — привлечет внимание.

— Для себя: ускорение развития. Риск — 30% повреждения каналов. Плюс — быстрый выход на уровень мастера. Минус — могу сломаться.

2. Охота на стражей и альф. Каждый кристалл — ресурс. Каждая тварь — сила.

3. Тренировки в зоне. Реальный бой дает в 3-5 раз больше прогресса, чем спарринги.

4. Техники Пустоты:

— Щит (5.2) — довести до автоматизма.

— Пустотная стрела (5.8) — увеличить мощность и дальность.

— Пустотный поток (4.7) — научиться удерживать дольше.

— Клинок Пустоты (2.5) — основное оружие против крупных тварей.

— Доспех духа (0.5) — начать осваивать.

5. Физика:

— Сила (12.4) — цель 15.0

— Ловкость (14.1) — цель 18.0

— Выносливость (13.8) — цель 17.0

— Восстановление (10.2) — цель 12.0

6. Навыки:

— Стрельба (10.0) — развивать специализации.

— Рукопашный бой (5.8) — цель 8.0

— Фехтование (6.1) — цель 8.0

— Следопыт (3.6) — цель 6.0

— Наблюдение (4.2) — цель 6.0

— Ботаник (5.0) — искать новые рецепты»

Я отложил блокнот. Цифры были впечатляющими, но за ними стояла реальность. Каждый шаг — риск. Каждый бой — смерть. Каждое решение — ответственность.

Вечером я нашел Игнатия в его комнате. Он сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, и поднял голову, когда я вошел.

— Что-то случилось?

— Нет, — я сел на стул напротив. — Хочу спросить.

— Спрашивай.

— Вы говорили, что видели тех, кто не выдержал прорыва. Что с ними стало?

Игнатий отложил бумаги, посмотрел на меня внимательно.

— Разное, — сказал он. — Один парень, лет двадцати пяти, хотел стать мастером. Нашел кристалл, растер, выпил. Три дня был сильнее всех. Потом у него начались судороги. Каналы полопались. Он остался без дара, без силы, без ничего. Спился через полгода.

— А другие?

— Другой — маг, мастер, застрял на уровне. Решил рискнуть. Растер кристалл в муку, смешал со спиртом, втирал в каналы. Месяц был как бешеный — сила росла, техники давались легко. Потом резкий откат. Он выжил, но каналы сузились в два раза. Теперь он даже ученик не потянет.

— А были те, у кого получилось?

Игнатий помолчал.

— Был один, — сказал он. — В Перми, лет двадцать назад. Маг, подмастерье, застрял. Нашел кристалл погонщика, не стал его жрать, как другие, а носил с собой. В кармане. Говорил, что чувствует Пустоту сильнее, когда камень рядом. Через год он стал мастером. Через тридцать — магистром.

— Как это сработало?

— Не знаю, — Игнатий пожал плечами. — Может, он врал. А может, правда. Но он единственный, кто выжил и стал сильнее. Остальные — или сломались, или сгорели.

Я кивнул. Информация была ценной. Носить кристалл с собой — возможно, модуль сможет извлечь из него энергию постепенно, без риска.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ]

Постепенное поглощение энергии кристалла через инвентарь возможно.

Прогнозируемый срок: 30-45 дней.

Прирост характеристик: +20-30% к текущим значениям.

Риск повреждения каналов: 5-8%.

Двадцать-тридцать процентов. Это значило, что я могу выйти на уровень мастера за месяц, без риска сломаться. А потом — охота на альфу. И новый кристалл. И новый уровень.

— Игнатий, — спросил я. — А если бы у вас был кристалл, который помог бы прорваться на новый уровень без риска? Вы бы использовали?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты что-то нашел? — спросил он.

— Может быть, — ответил я. — Но сначала хочу понять. Вы бы использовали?

Игнатий встал, подошел к окну. За стеклом темнел лес, где-то вдалеке мерцали огоньки Долгоруковки.

— Я тридцать лет на одном уровне, — сказал он. — Магистр третьей ступени. Выше не подняться. Не потому, что нет сил, — потому, что нет рывка. Я ждал его двадцать лет. Если бы у меня был кристалл, который помог бы без риска… — он повернулся ко мне, — я бы использовал. Не задумываясь.

— А если бы риск был? — спросил я.

— Тогда бы я подумал, — он усмехнулся. — Но, скорее всего, тоже бы использовал. Потому что стоять на месте — это тоже риск. В зоне, где твари становятся сильнее каждый год, стоять на месте — значит умирать.

Я кивнул. Это было то, что я хотел услышать.

Ночью я сидел в своей комнате, глядя на мерцающий синий камень, который извлек из инвентаря. Он лежал на ладони, холодный, тяжелый, пульсирующий едва заметным светом.

— Что мне с тобой делать? — прошептал я.

Кристалл для Насти. Кристалл для себя. Кристалл для Игнатия. Три камня, три судьбы.

Я положил камень обратно в инвентарь и открыл блокнот.

«План:

1. Первый кристалл (страж) — для Насти. Пробуждение дара. Минимальный риск. Максимальная польза. Она сможет защитить себя.

2. Второй кристалл (страж) — для себя. Постепенное поглощение через инвентарь. 30-45 дней. +20-30% к характеристикам. Риск 5-8%.

3. Охота на альфу. Новый кристалл — для Игнатия. Если он сможет прорваться на магистра второй ступени, наша сила вырастет в разы.

4. Изучение методов использования кристаллов. Модуль знает больше, чем местные алхимики. Нужно экспериментировать.»

Я закрыл блокнот и лег. Завтра — новый день. Новые бои. Новые решения.

Но прежде чем уснуть, я подумал о рыжей девчонке с веснушками. О том, как она улыбнется, когда я расскажу ей о даре. О том, как синий огонь зажжется между ее пальцами.

— Подожди немного, — прошептал я.

Утром меня разбудил стук в дверь. Я открыл — на пороге стояла Марфа, грязная, уставшая, но с горящими глазами.

— Есть новости, — сказала она. — Из Лысьвы.

Я спустился вниз. Там уже собрались все — Клара, Игнатий, Кузьма, Егор (тоже грязный и уставший), Павел, Григорий.

— Рассказывай, — приказала Клара.

Марфа села на лавку, взяла кружку с чаем.

— В Лысьве группа. Человек пятьдесят. Падальщики, но не простые. Есть маги — два мастера, пять учеников. Возглавляет некто Пантелей, бывший искатель, который десять лет назад ушел из зоны и стал крышевать мелкие ватаги. Теперь дорос до серьезного уровня.

— Кто за ним стоит? — спросил Игнатий.

— Не знаем, — ответил Егор. — Но деньги у них есть. Хорошее оружие, амулеты, даже артефакт связи есть. Кто-то их спонсирует.

— Наши южные друзья, — усмехнулся Кузьма.

— Похоже, — кивнула Марфа. — Они спрашивают про поместье. Про Клару, про Игнатия. И про мальчика.

— Про меня? — уточнил я.

— Про тебя, — она посмотрела на меня. — Они знают, кто ты. Знают, что ты в Долгоруковке. И ты им очень нужен.

Тишина. Я чувствовал, как взгляды всех присутствующих обращены ко мне.

— Что будем делать? — спросил я.

— Будем ждать, — сказал Игнатий. — Они пока не готовы к прямому столкновению. У нас есть время.

— Сколько?

— Месяц. Может, два. Потом они начнут.

Я кивнул. Месяц. Два. Времени было достаточно.

— Игнатий, — сказал я. — Я хочу в зону. Завтра.

— Зачем?

— Нужно стать сильнее, — ответил я. — Быстро.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра идем. На третий круг.

Глава 22. В глубину

Мы вышли на рассвете, когда лес еще спал, а туман стелился по земле, скрывая тропу. Группа была небольшой — я, Игнатий, Клара, Кузьма и Марфа. Пятеро против неизвестности третьего круга, куда даже бывалые искатели заходили редко.

— Третий круг — это не прогулка, — сказала Клара, проверяя снаряжение. — Там твари умнее, злее и организованнее. Если что — отступаем без вопросов. Живые мы ценнее мертвых.

Я кивнул, проверяя свой арсенал. Два револьвера на поясе, палаш за спиной, ножи на голенях. Амулет Яковлева на шее — тускло мерцал, готовый к активации. И главное — кристалл стража в инвентаре, пульсирующий энергией, которую нейромодуль начал понемногу извлекать.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС ПОГЛОЩЕНИЯ]

Кристалл стража (1 из 1).

Прогресс: 3%

Прогнозируемый прирост за 7 дней: +5% к физическим характеристикам, +8% к силе души.

Мы вошли в зону, и мир изменился. Воздух стал тяжелым, с привкусом железа и гнили. Деревья здесь были выше, чем в лесу, — стволы толщиной в обхват, кроны скрывали небо. Трава доходила до пояса, а местами — до груди. Где-то в глубине ухало, стонало, шуршало.

— Дыши через Пустоту, — напомнил Игнатий, заметив, как я втягиваю воздух ртом.

Я включил «Дыхание». Каналы привычно раскрылись, фильтруя отравленный воздух, превращая его в холодное, чистое пламя.

Первый день прошел без происшествий. Марфа вела нас по следам, которые я учился читать вместе с ней. Сборщики, погонщики, какие-то мелкие твари — мы обходили их стороной, углубляясь все дальше.

— Здесь были, — сказала Марфа, останавливаясь у раздавленной травы. — Стражи. Трое. Прошли недавно.

— Веди, — приказала Клара.

Мы ускорили шаг. Я чувствовал, как нейромодуль работает на пределе, анализируя звуки, запахи, колебания Пустоты.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ]

В 500 метрах к северо-востоку: скопление Пустоты.

Возможный источник: группа монстров или артефакт.

Я показал направление. Марфа кивнула, и мы двинулись туда.

Развалины появились внезапно — старые стены из серого камня, поросшие мхом и лишайником, уходящие в землю, словно здание провалилось под собственным весом. Что это было — крепость, храм, жилище? Время стерло ответы.

— Я здесь не была, — сказала Марфа, оглядываясь. — На картах этого нет.

— Значит, нашли новое место, — усмехнулся Кузьма, поднимая щит.

— Тихо, — оборвала Клара. — Чувствуете?

Я почувствовал. Пустота здесь была плотнее, гуще, словно воздух превратился в воду. Она давила на каналы, заставляя их работать на пределе.

Из развалин вышли они.

Стражи — я узнал их сразу. Три серые твари с головами-черепами и длинными руками, унизанными когтями. Но с ними были другие. Меньше, быстрее, с множеством конечностей и глазами, горящими зеленым огнем.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Охранители — новый вид. Уровень: ученик-подмастерье.

Особенности: высокая скорость, координация в группе, способность к простейшим техникам Пустоты.

Количество: 7 особей.

— Семь охранителей и три стража, — сказал я. — Не считая мелочи, что внутри.

— Откуда знаешь? — спросила Клара.

— Чувствую.

Она посмотрела на меня, но спорить не стала.

— Кузьма — щит. Марфа — охранителей. Игнатий — стражей. Я — прикрытие. Миша — с Игнатием.

Бой начался мгновенно. Первый страж прыгнул, но Игнатий встретил его потоком Пустоты, отбросив назад. Я выставил щит, прикрывая его с фланга, и ударил стрелой в голову охранителю, который попытался обойти нас.

Кузьма держал линию, его артефактный щит гудел, отражая удары. Марфа металась между охранителями, оставляя за собой кровавые следы. Клара рубила палашом, не давая тварям окружить Кузьму.

Я бил стрелами, одну за другой, стараясь не тратить лишнюю силу. Каждая пуля Пустоты находила цель. Игнатий расправился со стражами быстро — его техники были смертоносны, точны, экономны. Последний страж рухнул под ударом потока, и я почувствовал, как нейромодуль начинает обработку.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНЫХ МАТРИЦ]

3 стража, 7 охранителей.

Прогресс: начат.

Но бой не кончился. Из развалин вышли новые твари — мелкие, быстрые, их было много. Я насчитал больше десятка.

— За мной! — крикнул я, прыгая вперед.

Палаш в руке вспыхнул Пустотой. Клинок Пустоты — еще не совершенный, но уже опасный — разрубал тварей, как масло. Я кружился, бил, уходил от ударов. Марфа прикрывала меня с фланга, Клара — с тыла.

Когда последняя тварь рухнула, я стоял посреди поляны, тяжело дыша, и чувствовал, как сила вливается в меня.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

+12 единиц (мелкие твари).

Всего: 22 источника.

— Живы? — спросил я.

— Живы, — ответила Клара, вытирая палаш. — А ты — молодец.

— Осмотрим развалины, — предложил Игнатий.

Мы вошли внутрь. Стены были покрыты письменами, которых я не понимал, но нейромодуль переводил:

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПЕРЕВОД]

Древний язык. Содержание: ритуальные формулы, посвященные Пустоте.

Предупреждение: место силы. Возможно наличие артефактов.

Мы нашли их в центральном зале — россыпь кристаллов, мерцающих синим светом. Нейромодуль зашкаливал.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНО]

Кристаллы души: 2 охранителя, 7 стражей.

Совместимость: 100%.

Я собрал их, чувствуя, странную дрожь, мысль материальна. Хотел камней – получи, только поборись перед этим. Девять камней. Целое состояние. Или — целая армия.

Мы вышли из развалин, когда солнце начало клониться к закату. Решили заночевать на поляне, под защитой щита Кузьмы.

— Как ты их нашел? — спросила Марфа, когда мы сидели у костра. — Кристаллы? Мы бы прошли мимо.

— Чувство, — ответил я. — Просто знал, что они там.

— Ты странный, Миша, — сказала Марфа, и в голосе ее было что-то, чего я не мог разобрать.

— Я знаю.

Ночью я не спал — сторожил вместе с Кузьмой. Сидел у костра, слушая, как шумит лес, и думал о кристаллах. Девять камней. Девять шансов.

— Кузьма, — спросил я. — Вы когда-нибудь видели Альфу?

— Видел, — он помолчал. — Один раз. Пять лет назад. Мы тогда потеряли четверых. Альфа был огромным, сильным, умным. Он понимал, что делает. Это не тварь — это командир.

— Как вы его убили?

— Не убили, — усмехнулся Кузьма. — Он нас ушел. Мы только ранили. Но с тех пор я его не встречал.

— А если бы встретили?

— Тогда бы я позвал тебя, — он посмотрел на меня серьезно. — Ты быстро растешь, Миша. Может, через год-два ты сможешь с ним справиться. А пока — ищи следы. Учись.

Я кивнул. Следы Альфы — это было то, зачем мы пришли.

Утром мы нашли их. Отпечатки лап размером с мою голову, сломанные деревья, вырванные с корнем. Альфа прошел здесь недавно.

— Идем, — сказала Клара.

Мы шли по следу весь день. Лес становился гуще, воздух — тяжелее. Нейромодуль работал на пределе, анализируя каждый звук, каждый запах.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

В 2 км: скопление Пустоты. Возможный источник: Альфа.

Но мы не дошли. Нас перехватили.

Они вышли из леса — человек пятнадцать, с револьверами и ножами, с лицами, которые бывают у людей, привыкших брать чужое. Падальщики.

— Стоять, — сказал один, коренастый, с бородой и холодными глазами. — Дальше не пущу.

— Это земли князя Долгорукова, — спокойно ответила Клара. — Вы на чужой территории.

— Князь далеко, — усмехнулся падальщик. — А мы здесь. И мы нашли то, что искали. Уходите, пока живы.

Я посмотрел за их спины. Там, в кустах, я увидел людей — четверо, связанные, с окровавленными лицами. Туристы? Искатели? Не важно. Важно то, что их держали как заложников.

— Кто это? — спросил я.

— Не твое дело, малой, — огрызнулся падальщик.

Я шагнул вперед. Клара хотела остановить меня, но Игнатий положил руку ей на плечо.

— Это наша территория, — сказал я. — И люди, которых вы держите, пойдут с нами.

— Ах ты щенок…

Падальщик потянулся к револьверу. Я не дал ему выстрелить. Два ствола в руках — левый и правый — выстрелили одновременно. Пули, обернутые Пустотой, пробили щиты, которые кто-то из магов успел выставить, и вошли в плечи ближайших искателей - халявщиков.

Потоковый бур — так я назвал эту технику. Пустота обволакивает пулю, делает ее быстрее, острее, неудержимее. Я учился этому в последние дни, и сейчас техника работала.

Падальщики бросились на нас. Я стрелял, не переставая, уходя от пуль, от ножей, от ударов. Клара и Марфа прикрывали меня с флангов, Игнатий подавлял магов, Кузьма держал щит.

Бой занял несколько минут. Когда последний падальщик рухнул, я стоял посреди поляны, дымящиеся револьверы в руках, и смотрел на тех, кто остался жив.

— Уходите, — сказал я. — И передайте тем, кто вас послал: Это земля князя Долгорукова, давно гнева архимагистра не ощущали? Идиоты…

Они ушли, волоча раненых.

Я подошел к заложникам. Две девушки, два парня. Девушки были целы — только испуганы. Парней избили качественно — лица в крови, ребра, наверное, сломаны.

— Кто вы? — спросил я.

— Мы… мы из Перми, — сказал один из парней. — Студенты. Хотели посмотреть зону. Наняли проводника, а он оказался с этими… Они нас захватили, хотели требовать выкуп.

— Родители богатые? — спросила Марфа.

— Да, — парень опустил глаза.

— Идиоты малолетние, — сказала Клара. — В зону ходят профессионалы, а не студенты.

— Мы поняли, — прошептала одна из девушек, рыдая.

Я присел рядом, положил руку ей на плечо.

— Все будет хорошо. Вы живы, и это главное.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНЫ ТРАВМЫ]

Два парня: переломы ребер, сотрясения, ушибы.

Девушки: психологическая травма, физически целы.

Рекомендация: использование Пустотного потока для ускорения заживления.

Я попробовал. Пустота потекла в тело парня, залечивая раны, сращивая кости. Почти на глазах, но как дико взвыли мои каналы, чуть не сложился рядом Он застонал, но через минуту открыл глаза.

— Что… что ты сделал?

— Помог, — прохрипел я.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ТЕХНИКА]

Исцеление Пустотой (базовое): 1.1.

Эффект: ускорение регенерации, снятие боли, заживление ран.

Мы разожгли костер, напоили студентов чаем, укутали в одеяла. Марфа обработала их раны, Клара наложила повязки.

— Завтра пойдем назад, — сказала Клара. — Студентов надо вернуть в Перми.

— А как же Альфа? — спросил я.

— Альфа никуда не денется, — ответила Клара. — А эти… — она кивнула на студентов, — могут умереть, если мы не выведем их.

Я кивнул. Она была права.

Ночью я сидел у костра, перебирая кристаллы в инвентаре. Девять камней. Девять шансов. Два от охранителей — мощнее, чище. Семь от стражей — поменьше, но тоже ценные.

— Миша, — ко мне подсела одна из девушек. Ее звали Лиза, она была худой, бледной, с большими глазами, в которых еще стоял страх.

— Что?

— Ты спас нас. Спасибо.

— Не за что, — ответил я. — Просто делал то, что должен.

— Ты странный, — она посмотрела на меня. — Ты такой… взрослый. Сколько тебе?

— Двенадцать.

Она удивилась:

— А выглядишь на пятнадцать. И говоришь… как старик.

— Книжки читаю, — усмехнулся я. – И еще я гений!

Она улыбнулась — первый раз за весь день.

— Ты спас нас, — повторила она. — Я этого не забуду.

— Выздоравливай, — ответил я. — И больше в зону не ходи. Это место не для туристов.

Она кивнула и ушла к костру.

Я открыл блокнот и начал писать:

«План:

1. Вернуть студентов в Пермь. Связаться с Яковлевыми. Передать кристаллы? Нет, кристаллы оставить. Для Насти, для себя, для Игнатия.

2. Охота на Альфу. Перенести. Но не отменять. Альфа — ключ к следующему уровню.

3. Изучение техник исцеления. Может пригодиться. Не только для себя — для тех, кто рядом.

4. Кристаллы. Девять камней. Девять шансов. Распределить:

- Настя — 1 (страж). Пробуждение дара.

- Я — 1 (охранитель). Постепенное поглощение.

- Игнатий — 1 (охранитель). Для прорыва.

- Остальные — в резерв. Для школы. Для будущего.

5. Стрельба по-македонски. Пули с Пустотой. Потоковый бур. Развивать.

6. Щит и Доспех. Совмещать. Пробовать.

7. Альфа. Найти. Убить. Взять кристалл.»

Я закрыл блокнот и лег. Завтра — обратная дорога. Студенты, которых нужно вывести. Падальщики, которые могут вернуться. И — письмо для Насти.

«Настя!

Мы нашли развалины древних. Я нашел кристаллы. Камни, которые меняют судьбы. Один из них — для тебя.

Я сделаю тебя сильной. Чтобы ты могла защитить себя. Чтобы никто никогда не посмел тронуть тебя.

Я скоро вернусь. Обещаю.

Твой Миша».

Спрятав писчие принадлежности, я задумчиво смотрел на огонь костра. Как то слишком быстро меня затянули эти события. Вроде и книжек загрузил кучу, а по полочкам знания не отложились. И я в общем то действительно мальчик несмышлёный в этом мире. Вот вроде бы знаю, а применить к месту не могу. И вот понимаю, что все мои учителя зачем – то меня хвалят, и от чего – то остерегают, но не могу понять, зачем? Что они хотят чтобы я понял? Или наоборот – не понял. Мрак. И по другому никак. Я еще слишком зависимая фигура, причем завишу от многих факторов. Слишком молод, слишком слаб, и ни хрена не понимаю в происходящем. И спросить некого.

Глава 23. Тяжелое возвращение

Обратная дорога заняла двое суток. Студенты шли медленно — парни, которых звали Дмитрий и Алексей, передвигались с трудом, несмотря на мое исцеление. Девушки, Лиза и Катя, держались рядом со мной, словно я был единственным, кто мог их защитить от всего этого странного, страшного мира.

— Миша, — спросила Лиза, когда мы остановились на ночлег, — а ты всегда был таким?

— Каким? — я подбросил ветку в костер.

— Ну… таким. Сильным. Уверенным. — Она отвела взгляд. — Ты младше нас, а говоришь как отец.

— Опыт, — усмехнулся я. — Книжки.

— Опять книжки, — фыркнула Катя, которая уже немного пришла в себя и даже пыталась шутить. — Мой отец тоже много книжек читал. Он профессор в университете. Но он не умеет стрелять из двух рук и лечить переломы.

— У каждого свои таланты, — ответил я.

— Ты странный, — сказала Катя, и в ее голосе не было страха — только любопытство.

Дмитрий, старший из парней, с разбитым носом и подбитым глазом, подсел к костру:

— Миша, ты нас спас. Я этого не забуду. Если что-то понадобится — обращайся. Мой отец — член Пермской городской думы, у него связи.

— А твой? — спросил я у Алексея.

— Мой — директор гимназии, — ответил он, морщась от боли. — Не такой богатый, но в городе его знают.

Я кивнул, запоминая. Контакты — это всегда полезно.

— А вы? — спросил я у девушек.

— Мой отец — профессор медицины, — сказала Лиза. — В Пермском университете.

— А мой — военный, — добавила Катя. — Полковник в отставке.

Значит, не просто мажоры — дети влиятельных людей. Это могло пригодиться.

— Вы будете держать язык за зубами о том, что видели? — спросил я.

— Конечно, — быстро ответил Дмитрий. — Мы ничего не видели. Просто заблудились в лесу, а нас нашли добрые люди.

— Хорошо, — я посмотрел на остальных. — И еще: я не спасал вас. Вы сами выбрались. Поняли?

Они поняли.

На второй день мы вышли к границе зоны. Воздух стал легче, деревья — ниже, трава — реже. Студенты ожили, заговорили громче, даже засмеялись.

— Мы думали, что умрем, — сказала Катя, когда мы остановились у старой охотничьей избушки. — А ты пришел и спас нас.

— Не я один, — ответил я, кивнув на Клару, Марфу, Кузьму и Игнатия.

— Ты был первым, — сказала Лиза. — Ты шагнул вперед, когда они целились в тебя. Я никогда не видела такого.

Я промолчал. Что я мог сказать? Что для меня это было обычным делом? Что за двадцать лет оперативной работы я привык к риску?

В Долгоруковке мы оставили студентов, я обменялся контактами. Клара отправила гонца в Пермь, чтобы за ними приехали.

— А теперь, — сказала она, когда мы остались одни, — за Альфой.

Мы вошли в зону снова, на этот раз глубже. Третий круг кончался, начинался четвертый — место, куда даже бывалые искатели заходили редко.

Лес здесь был другим. Деревья росли так густо, что свет не пробивался сквозь кроны. Стволы были покрыты светящимся мхом, который пульсировал в такт моему сердцу. Воздух был тяжелым, влажным, с привкусом гнили и чего-то сладковатого.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Концентрация Пустоты: 47% выше нормы.

Рекомендация: усилить «Дыхание».

Я усилил. Каналы раскрылись шире, пропуская больше энергии. Тело наполнилось силой, но вместе с ней пришла и тяжесть — словно я нес на плечах невидимый груз.

— Следы, — сказала Марфа, указывая на землю.

Отпечатки лап Альфы были свежими. Вчерашними. Может, даже сегодняшними.

— Идем, — скомандовала Клара.

Мы углубились в лес. Марфа вела, я шел за ней, читая следы. Остальные прикрывали.

Первые монстры появились через час. Они выскочили из-за деревьев — не сборщики, не погонщики, а что-то новое. Похожие на огромных скорпионов, с длинными хвостами, увенчанными жалами, и множеством ног, которые мелькали так быстро, что глаза не успевали следить.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Жнец — уровень: подмастерье-мастер.

Особенности: высокая скорость, ядовитое жало, способность к маскировке.

Количество: 5 особей.

— Жнецы! — крикнула Клара. — Не дайте им приблизиться!

Я выхватил револьверы. Пули, обернутые Пустотой, полетели в ближайшего жнеца. Он дернулся, но не упал — его панцирь был слишком прочным.

— Стреляй в суставы! — крикнул Игнатий, сбивая жнеца потоком Пустоты.

Я переключился. Следующая пуля вошла в сочленение между головой и туловищем — и тварь рухнула. Вторая, третья, четвертая. Когда пятый жнец упал под ударом Кузьмы, я перевел дыхание.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МАТРИЦ]

5 жнецов.

Прогресс: начат.

— Идем, — сказала Клара. — Они только разведка.

Мы пошли дальше. Лес становился все более странным. Появились растения, которых я не видел раньше — огромные цветы с лепестками-лезвиями, лианы, которые двигались сами по себе, грибы размером с дом.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: БОТАНИК]

Обнаружены новые виды:

— Цветок-лезвие (атакующее растение, уровень опасности: средний)

— Лиана-удав (душит жертву, уровень опасности: высокий)

— Гриб-ловушка (выделяет споры, вызывающие галлюцинации, уровень опасности: средний)

— Осторожно! — крикнул я, заметив движение.

Цветок-лезвие атаковал. Его лепестки раскрылись, обнажая ряды острых шипов, и он бросился на нас. Кузьма выставил щит, но лепестки пробили защиту, оставив глубокие царапины на металле.

— Стреляй! — крикнула Клара.

Я выстрелил. Пуля, обернутая Пустотой, вошла в сердцевину цветка, и он замер, начал съеживаться, превращаясь в черный комок.

Но это было только начало.

Из-под земли вырвались лианы, обвивая ноги, пытаясь сбросить нас с ног. Я рубанул их клинком Пустоты, и они отступили, оставляя на земле темный сок.

— Бегом! — крикнул Игнатий.

Мы побежали. За нами тянулись лианы, из-под ног вырывались корни, с неба падали споры, которые я сбивал щитом.

Мы вырвались на поляну, и растения отступили, словно не решаясь пересечь невидимую границу.

— Что это было? — спросила Марфа, тяжело дыша.

— Растения-людоеды, — ответил я. — Они охотятся стаей.

— Растения не охотятся стаей, — возразила Клара.

— Эти охотятся.

Я оглядел поляну. Она была странно пустой — ни деревьев, ни кустов, только ровная, выжженная земля и в центре — одинокий цветок. Он был красив — огромный, с лепестками всех цветов радуги, с золотой сердцевиной, в которой пульсировал зеленый свет.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕН АРТЕФАКТ]

Кристалл души (зеленый) — источник Пустоты-жизни.

Свойства: исцеление, восстановление, очищение.

Редкость: критическая.

В Российской Империи известно 6 целителей такого уровня.

У меня перехватило дыхание. Целитель. В моем мире — врач, который может поставить на ноги безнадежного больного. В этом — нечто большее. Целитель уровня мастера может лечить десятки людей одновременно, восстанавливать поврежденные каналы, возвращать к жизни тех, кто уже на пороге смерти.

— Что это? — спросил Игнатий, подходя ближе.

— Кристалл. Целительский. — Я подошел к цветку, протянул руку.

Цветок раскрылся, и в его сердцевине я увидел камень — зеленый, мерцающий, пульсирующий теплым светом. Я взял его, и он растворился в инвентаре, оставив на ладони легкое тепло.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИНВЕНТАРЬ]

Кристалл души (целитель, зеленый) — 1 единица.

Свойства:

— Пробуждение дара исцеления у неодаренного.

— Усиление существующих целительских способностей.

— Создание артефактов лечения.

— Для Насти, — прошептал я.

— Что? — переспросила Клара.

— Ничего, — я покачал головой. — Идем дальше.

Мы нашли Альфу на рассвете третьего дня.

Он лежал на огромной поляне, окруженный стражами и погонщиками. Я насчитал двенадцать стражей и больше двадцати погонщиков. А сам Альфа — он был огромен. Размером с дом, с головой, похожей на череп, с глазами, горящими синим огнем, с телом, покрытым шипами и наростами, которые пульсировали в такт его дыханию.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Альфа — уровень: магистр III ступени.

Сила души: 55-65 единиц.

Особенности: высочайшая физическая сила, боевые техники Пустоты, управление стаей.

Риск: летальный.

— Как будем брать? — спросил я.

— Не будем, — ответил Игнатий. — Не сейчас. Их слишком много.

— А если мы отвлечем стаю?

— Чем?

Я посмотрел на свой инвентарь. Девять кристаллов. Два охранителя, семь стражей. Энергия, которую можно использовать.

— Кристаллами, — сказал я. — Если я использую один, моя сила вырастет. Может, хватит, чтобы отвлечь Альфу.

— Нет, — отрезала Клара. — Ты не готов.

— А когда буду готов? Когда Альфа подойдет к Долгоруковке? Когда падальщики придут с юга?

Она промолчала.

— У нас нет времени, — сказал я. — Я чувствую это. Они скоро начнут.

Игнатий подошел ко мне, положил руку на плечо:

— Миша, я понимаю. Но если ты умрешь, все будет зря.

— Я не умру, — ответил я. — Я обещал вернуться.

Ночью я сидел у костра, перебирая кристаллы в инвентаре. Зеленый — для Насти. Два охранителя — для меня и Игнатия. Семь стражей — в резерв.

Я достал один кристалл охранителя — синий, мерцающий, тяжелый. Нейромодуль активировался.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИСПОЛЬЗОВАТЬ КРИСТАЛЛ?]

Способ: постепенное поглощение (30-45 дней).

Риск: 5-8%.

— Начинай, — сказал я.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПОГЛОЩЕНИЕ АКТИВИРОВАНО]

Прогресс: 0%

Прогнозируемый прирост: +25% к физическим характеристикам, +30% к силе души.

Тепло разлилось по телу. Не боль — приятное, глубокое тепло, которое наполняло каждую клетку. Каналы раскрылись шире, пропуская больше энергии.

— Ты что сделал? — спросил Игнатий, почувствовав изменения.

— Стал сильнее, — ответил я. — Для тебя тоже есть.

Я протянул ему второй кристалл охранителя. Он посмотрел на него, потом на меня:

— Это дорогого стоит. И быстро сильным не станешь.

— Я помогу усвоить быстрее — ответил я. — Это нужно для нас всех.

Он взял камень, и я увидел, как его глаза зажглись.

— Спасибо, — сказал он. – Но откуда техника по поглощению? Книги?

— Они. Завтра идем на Альфу.

Глава 24. Падение метеора

Кристалл охранителя плавился внутри меня, как кусок льда в кипятке. Нейромодуль работал на пределе, перерабатывая энергию, вплетая ее в мои каналы, расширяя их, уплотняя силу души. Я сидел у костра, закрыв глаза, и чувствовал, как меняется тело. Не внешне — внутренне. Пустота текла по каналам быстрее, гуще, словно вместо воды по ним гнали расплавленный металл.

Игнатий сидел напротив, сжимая свой кристалл. Я видел, как он меняется — морщины разглаживались, плечи распрямлялись, седые волосы темнели на глазах. Он не был стариком — он был воином, который наконец получил то, чего ждал двадцать лет.

— Как ты это делаешь? — спросил он, открывая глаза. В них горел синий огонь. — Я чувствую, как камень тает внутри. Словно я его пью, но не ртом — всем телом.

— Не знаю, — ответил я. — Это как дышать, а тебе просто помогаю делать то же самое.

— Ты опасен, Миша, — он усмехнулся. — Не тем, что силен, а тем, что растешь. Если ты продолжишь в том же темпе, через год обгонишь меня.

— Через год я хочу быть в Перми, — ответил я.

— Хорошая цель, — он кивнул. — Но сначала — Альфа.

Клара подошла к костру, села рядом.

— План, — сказала она. — Кузьма и Марфа отвлекают стаю. Я и Игнатий бьем по Альфе. Миша — прикрытие.

— Нет, — я покачал головой. — Я буду бить.

— Ты не готов, — отрезала Клара.

— Готов, — ответил я, поднимаясь. — Смотри.

Я вышел на край поляны, поднял руки. Пустота собралась в ладонях, сжалась, уплотнилась. Я вспомнил технику, которую Игнатий показывал только раз — «Падение метеора». Ее могли использовать только магистры первой ступени, да и то в паре. Но у меня было преимущество — кристалл внутри, который давал силы больше, чем я мог выдержать.

— Что ты делаешь? — крикнул Игнатий, вскакивая.

Я не ответил. Пустота вырвалась из ладоней, устремилась в небо, собираясь в огромный шар, который засиял, как маленькое солнце. Я направил его вниз, в центр поляны, где лежал Альфа.

Шар упал. Земля содрогнулась, деревья вокруг поляны сломались, как спички. Взрывная волна отбросила меня назад, я ударился спиной о ствол, потерял сознание на секунду, но сразу очнулся. Альфа был жив. Он поднялся из воронки, и его глаза горели ненавистью.

— Бегом! — крикнула Клара.

Мы рванули вперед.

Бой был жестоким. Альфа оказался быстрее, чем я думал. Он бил хвостом, лапами, когтями, и каждый удар мог убить. Кузьма держал щит, но он треснул после третьего удара. Марфа металась между стражами, которые бросились защищать своего вожака. Игнатий бил потоком, сбивая Альфу с ног, но тот вставал снова и снова.

Я стрелял. Пули, обернутые Пустотой, впивались в тело Альфы, оставляя кровавые раны, но он не падал. Я бил стрелами, клинком, потоком — все, что умел. И чувствовал, как кристалл внутри плавится быстрее, отдавая энергию, сжигая себя.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПОГЛОЩЕНИЕ КРИСТАЛЛА]

Прогресс: 47% → 89% за 15 минут боя.

Ускорение: в 12 раз.

Альфа ударил хвостом, и я не успел увернуться. Удар пришелся в плечо, кость хрустнула, я отлетел в кусты. Боль была острой, но я встал. Пустота потекла в плечо, залечивая перелом, сращивая кости.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИСЦЕЛЕНИЕ]

Перелом левого плеча: 30% восстановлено.

Продолжать бой с осторожностью.

Я вылез из кустов. Клара лежала на земле, Марфа прикрывала ее щитом. Кузьма стоял на коленях, его артефактный щит разлетелся на куски. Игнатий бил по Альфе, но силы его иссякали.

— Игнатий! — крикнул я. — Совместная техника!

Он понял. Мы встали рядом, подняли руки. Пустота собралась в наших ладонях, слилась в один поток, устремилась в небо. Второй метеор был больше первого, ярче, тяжелее. Он упал на Альфу, и земля содрогнулась снова.

Когда дым рассеялся, Альфа лежал неподвижно. Я подошел, достал палаш, всадил его в голову твари. Она дернулась в последний раз и затихла.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБРАБОТКА МЕНТАЛЬНО-ДУХОВНОЙ МАТРИЦЫ]

Альфа — уровень: магистр III ступени.

Время обработки: 7 дней.

Из головы Альфы я достал кристалл — огромный, размером с два кулака, синий, пульсирующий энергией. Он лег в инвентарь, и нейромодуль выдал новое сообщение:

[НЕЙРОМОДУЛЬ: КРИСТАЛЛ АЛЬФЫ]

Свойства:

— Прорыв на уровень магистра I ступени.

— Усиление всех техник в 2 раза.

— Создание артефакта высшего уровня.

Я сел на землю. Бой закончился. Мы выжили.

Три дня мы провели в зоне, собирая трофеи, залечивая раны, отдыхая. Я использовал Лечение Пустотой, чтобы лечить друзей — Техника росла сумасшедшими темпами.

— Исцеление, — сказал Игнатий, когда я зашил ему рану на боку. — Настоящее исцеление. А ведь такие техники держат как родовые секреты.

- Я вообще ее придумал, еще с теми студентами. И это просто Лечение, а вот исцеление даст тот зеленый камень

- Ты отдашь его Насте? Чтобы пробудить целителя?

— Отдам, — кивнул я. — Но выбор будет за ней.

Нейромодуль работал без остановки, перерабатывая матрицы убитых монстров. Я чувствовал, как сила растет, как каналы расширяются, как тело становится быстрее, сильнее, выносливее.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИТОГОВАЯ СВОДКА]

Переработано ментально-духовных матриц:

— Альфа: 1

— Стражи: 15

— Охранители: 7

— Погонщики: 12

— Жнецы: 5

— Сборщики: 23

— Растения-людоеды: 8

Поглощено кристаллов душ:

— Охранители: 2 (1 использован, 1 передан Игнатию)

— Стражи: 7 (в резерве)

— Зеленый (целитель): 1 (для Насти)

— Альфа: 1 (в резерве)

Итоговые характеристики:

Физические:

Сила: 12.4 → 19.8 (+7.4)

Ловкость: 14.1 → 22.5 (+8.4)

Выносливость: 13.8 → 21.3 (+7.5)

Восстановление: 10.2 → 16.7 (+6.5)

Параметры Пустоты:

Сила души: 27.5 → 46.3 (+18.8)

Пропускная способность: 18.6% → 34.2% (+15.6%)

Контроль Пустоты: 5.1 → 8.4 (+3.3)

Управление силой души: 4.4 → 7.8 (+3.4)

Техники Пустоты:

Щит Пустоты: 5.2 → 7.8

Пустотная стрела: 5.8 → 8.2

Пустотный поток (атакующий): 4.7 → 6.9

Клинок Пустоты: 2.5 → 5.3

Доспех духа: 0.5 → 1.8

Падение метеора (совместная): 4.1

Исцеление Пустотой: 1.1 → 3.4

Навыки:

Стрельба из револьвера: 10.0 → 10.8 (Ганфайтер +0.5, Снайпер +0.3)

Рукопашный бой: 5.8 → 7.4

Фехтование: 6.1 → 8.2

Следопыт: 3.6 → 5.1

Наблюдение: 4.2 → 6.0

Ботаник: 5.0 → 5.8 (открыты новые виды)

Я смотрел на цифры и не верил своим глазам. Сила души — 46.3. Это уровень магистра третьей ступени. Я прошел путь от доходяги до магистра за три месяца. Нейромодуль, кристаллы, монстры — все это сделало меня тем, кем я стал.

— Миша, — Игнатий подошел ко мне. — Пора выходить.

— Да, — кивнул я. — Пора.

На выходе из зоны нас встретил гонец из Перми. Письмо от Насти. Я развернул конверт, прочитал:

«Миша!

Позволь мне пригласить тебя на мой День Рождения. Я с нетерпением буду ждать встречи с тобой. Также тебя желает видеть мой папенька и матушка. Разводят жуткие секреты и готовься. Ты мне все расскажешь.

Твоя Настя».

Я спрятал письмо. Послезавтра — Пермь. Дорога займет два дня.

Мы вышли из зоны, и солнце ударило в глаза. Я щурился, привыкая к свету, и улыбался.

Глава 25. Возвращение

Долгоруковка встретила нас золотом осени и запахом дыма из печных труб. Мы подходили к воротам, когда солнце клонилось к закату, окрашивая стены поместья в багрянец. Нас ждали.

Егор и Павел первыми выбежали навстречу. За ними — Митрий, Злата, Тихон, Григорий. Агафья Тихоновна стояла на крыльце, вытирая слезы концом платка. Аполлон Львович, управляющий, сжимал в руках учетные книги, словно не знал, куда их деть от волнения.

— Живы! — заорал Егор, бросаясь к нам. — Все живы!

— Живы, — усмехнулся Кузьма, хлопая его по плечу. — И даже почти здоровы.

— Почти? — переспросил Павел, оглядывая наши перевязанные руки, порванную одежду, засохшую кровь на лицах.

— Почти, — подтвердила Марфа. — Но мы это заслужили.

В доме нас ждал горячий ужин, баня и чистые постели. Агафья Тихоновна суетилась, подкладывая добавки, причитая, что мы совсем отощали. Кузьма, который за три дня в зоне сбросил килограммов пять, с аппетитом уплетал кашу, не поднимая головы. Марфа сидела рядом со мной, и я заметил, как она поглядывает на мои руки — на то, как я держу ложку, как режу хлеб. У нее был профессиональный интерес: она оценивала бойца, который вернулся с охоты.

— Ты изменился, — сказала она, когда мы остались одни.

— Я расту, — ответил я.

— Не только. Ты стал… спокойнее. Раньше в тебе была спешка. Словно ты боялся не успеть. А теперь — тишина.

Я задумался. Может быть, она была права. Я перестал бояться не успеть. Я понял, что успею. Потому что теперь у меня были не только скорость и сила, но и время. И планы.

После ужина я поднялся в свою комнату, открыл блокнот и начал писать список.

«Подарки для семьи Яковлевых:

1. Для Павла Ивановича. Проблема: кристаллы не работают на взрослых после двадцати одного года. Система каналов устоялась, дар не пробудить. Но у него есть графиня — ученик. Если она вырастет, это укрепит весь дом. Значит — подарок не ему, а для него.

2. Для графини. Кристалл стража. Сейчас она ученик (5-8 единиц). Кристалл позволит выйти на подмастерье (8-15). Может, даже зацепить мастера (15-40). Выше ее душа не потянет — риск перегрузки. Но даже мастер — это серьезно. В Перми будет свой маг.

3. Для Насти. Зеленый кристалл (целитель). Пробуждение дара. Плюс — кристалл стража для ускоренного роста. С ее возрастом каналы гибкие, она сможет вырасти до мастера за пару лет. Мастер-целитель — это госпиталь на колесах. Это защита, деньги, влияние.

4. Для Игнатия. Кристалл охранителя — уже передал. Он прорвался на магистра второй ступени (60-80). Продолжает расти — его каналы раскрылись после двадцати лет застоя. Через лет тридцать может дотянуть до первой ступени. Тогда у нас будет два мага высшего уровня.

5. Для себя. Кристалл Альфы — в резерв. Использую, когда выйду на плато. Пока — постепенное поглощение оставшихся кристаллов стражей (6 штук). Прогноз: через месяц — сила души 55-60, пропускная способность 45-50%. Уровень магистра второй ступени.»

Я отложил блокнот, подошел к окну. Внизу, во дворе, дружинники сидели у костра, пели песни. Марфа запевала, Кузьма подтягивал басом, Егор и Павел вторили. Голоса плыли над ночной Долгоруковкой, и мне казалось, что я слышу их впервые — не как звуки, а как музыку мира, который стал моим.

Утром я нашел Игнатия в его комнате. Он сидел за столом, перед ним лежали бумаги, карты, какие-то артефакты. Но главное — он изменился. Морщины разгладились, седые волосы потемнели, глаза горели синим огнем, которого я раньше не замечал. Он был молод — не телом, душой. Или Пустотой.

— Ты прорвался, — сказал я.

— Да, — он поднял голову, и я увидел в его глазах то, что не видел раньше — спокойствие. — Второй уровень. Через двадцать лет. Спасибо тебе.

— Не за что, — ответил я. — Вы заслужили.

— Я заслужил, — он усмехнулся. — Но без твоего камня так бы и остался на третьей ступени. Теперь у меня есть шанс дойти до первой. А может, и дальше.

— Используйте кристаллы, — сказал я, доставая из инвентаря еще один камень стража. — Это ускорит рост.

Он взял камень, повертел в руках:

— Ты уверен?

— Уверен. Мне нужен сильный союзник. Не только в зоне.

— Для Перми? — он понял.

— Для Перми, — кивнул я. — И для того, что будет после.

Через три дня мы выехали в Пермь. Со мной были Игнатий, Марфа и Егор. Остальные остались в Долгоруковке — Клара сказала, что поместье не должно оставаться без защиты. Дорога была длинной, но спокойной. Мы ехали на перекладных, меняя лошадей на почтовых станциях. Я смотрел в окно и думал о том, что скажу Насте.

— Переживаешь? — спросила Марфа, сидевшая напротив.

— Немного, — признался я.

— Не бойся, — она усмехнулась. — Девушки любят героев. А ты — герой.

— Я не герой, — ответил я. — Я просто делал то, что должен.

— Это и есть герой, — сказала она серьезно.

Пермь встретила нас шумом и суетой. На вокзале нас ждали. Павел Иванович, графиня, человек десять охраны. И Настя.

Она стояла чуть в стороне, в простом синем платье, с распущенными рыжими волосами, и смотрела на меня. Я вышел из экипажа, и она бросилась ко мне, обняла, прижалась, и я почувствовал, как дрожат ее плечи.

— Ты вернулся, — прошептала она.

— Вернулся, — ответил я, обнимая ее в ответ. — Я обещал.

— Ты изменился, — она отстранилась, посмотрела на меня. — Ты стал выше. И старше.

— Ты тоже, — ответил я, и она улыбнулась.

Павел Иванович подошел, пожал мне руку:

— Рад видеть, Михаил. Рад, что ты жив.

— Я тоже рад, Павел Иванович. У меня есть для вас подарки.

— Подарки? — он удивился.

— Разговор не для чужих ушей, — сказал я, оглядываясь на охрану.

Он понял.

Дома, в кабинете, я разложил на столе кристаллы. Шесть камней стражей мерцали синим светом, зеленый целительский камень пульсировал теплым огнем.

— Что это? — спросил Павел Иванович, глядя на камни.

— Кристаллы души, — ответил я. — Для вас, для графини, для Насти.

— Для меня? — он удивился. — Я не маг.

— Знаю, — кивнул я. — Кристаллы не работают на взрослых после двадцати одного года. Система каналов устоялась, дар не пробудить. Но у вас есть графиня.

Он посмотрел на жену. Та стояла у окна, бледная, сжав руки.

— Я ученик, — тихо сказала она. — Пятый уровень. Не больше.

— Теперь будет больше, — я протянул ей камень стража. — Этот кристалл позволит вам выйти на подмастерье. Может, даже зацепить мастера. Выше ваша душа не потянет — риск перегрузки. Но даже мастер — это серьезно.

- Но это очень опасно, большая вероятность неудачи – выдохнула она.

- У меня есть техника, которая поможет поглотить быстро и без побочных эффектов. Я вам помогу направить потоки Пустоты.

Она взяла камень, и в ее глазах зажглось что-то, чего я раньше не видел — надежда.

— А это, — я взял зеленый камень, — для Насти.

— Для меня? — Настя подошла ближе.

— Зеленый кристалл — целительский. Очень редкий. В Империи всего шесть целителей такого уровня. Ты можешь стать седьмой.

— Я? Целитель?

— Да, — я посмотрел на нее. — Но выбор за тобой. Если ты примешь камень, твоя жизнь изменится. Ты станешь магом. Сильным. Но это не только сила — это ответственность. Люди будут приходить к тебе за помощью. Ты будешь лечить тех, кого нельзя вылечить иначе. Это тяжело.

Она взяла камень, сжала в ладонях. Зеленый свет заструился между пальцами, и я увидел, как ее глаза расширились.

— Он… теплый, — прошептала она. — Словно живой.

— Он и есть живой, — ответил я. — Это Пустота-жизнь. Она лечит. Восстанавливает. Очищает. Если ты примешь ее, ты сможешь делать то, что не могут другие.

— А если я откажусь?

— Тогда я сохраню камень. Для другого. Для кого-то, кто захочет.

Она посмотрела на отца, на мать, на меня.

— Я не откажусь, — сказала она твердо. — Я хочу быть сильной. Чтобы защищать тех, кого люблю.

Я кивнул. Я знал, что она скажет именно так.

— Тогда завтра начнем, — сказал я. — Я научу тебя.

Вечером мы сидели в саду, на той самой скамейке под дубом. Настя держала меня за руку, и я чувствовал, как зеленый камень пульсирует в ее ладони, переплетаясь с ее каналами, раскрывая их, пробуждая дар.

— Страшно? — спросил я.

— Немного, — призналась она. — Но с тобой не страшно.

— Я всегда буду рядом, — сказал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась, и в ее глазах зажглись звезды.

— Миша, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что?

Она наклонилась и поцеловала меня. В губы. Мягко, робко, но решительно.

— Ты мне нравишься, — прошептала она. – очень, очень сильно. Маменька говорит, что для любви мы плохо знаем друг друга. А мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь.

У меня перехватило дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.

— Ты мне тоже, — ответил я. — Очень, очень нравишься. И давай попробуем узнать друг друга получше, чтобы не расстраивать твою маменьку

Она улыбнулась с этими неповторимыми ямочками и засверкала веснушками на румяном лице.

Мы сидели на скамейке, глядя на звезды, и я чувствовал, как мир становится другим. Более теплым. Более живым. Более правильным.

Глава 26. Бал в честь именин

День рождения Насти должен был стать событием, о котором Пермь говорила бы неделями. Павел Иванович не жалел денег, а его супруга, которая после получения кристалла стража находилась в состоянии легкой эйфории, лично следила за каждой деталью. В общем то, на это событие я и приехал из Долгоруковки, но озадаченный суетой, попытался спрятаться в своей комнате с блокнотом и расчетами.

— Миша, — голос графини был мягким, но в нем чувствовалась сталь, которой я раньше не замечал. — Ты не можешь весь день сидеть за бумагами. У нас примерка.

— Примерка? — переспросил я, поднимая голову.

— Конечно. Ты же будешь на балу. И должен выглядеть достойно.

Я хотел сказать, что предпочел бы провести вечер в саду, глядя на звезды, но графиня уже тащила меня в гостиную, где портной из лучшего ателье Перми разложил на манекенах сюртуки, жилеты, галстуки и прочие предметы мужского гардероба.

— Мне не нужен сюртук, — запротестовал я, но графиня была непреклонна.

— Ты спасаешь мою дочь, сражаешься с Альфой, и ладно бы только это, ты еще гость - Наш и Насти , а на бал придешь в куртке искателя? — она приподняла бровь. — Нет, Миша. Ты будешь выглядеть, как подобает.

Через час я стоял перед зеркалом в темно-синем сюртуке с серебряным шитьем, белоснежной рубашке с высоким воротником и черных брюках. Портной щебетал что-то о талии и длине рукавов, но я его не слушал. Я смотрел на свое отражение и не узнавал себя. За три месяца я вырос на голову, плечи раздались, лицо из детского стало юношеским — острые скулы, твердая линия подбородка, серые глаза. На поясе — старый нож Захара в парадных ножнах, единственное оружие, которое мне позволили взять. «На балу не место револьверам», — сказал Павел Иванович. Я подчинился, хотя внутреннее чутье оперативника зудело тревогой.

— Хорош, — сказала графиня, окидывая меня взглядом. — Насте понравится.

Я покраснел. Она усмехнулась и вышла.

Утром в день бала дом Яковлевых гудел, как потревоженный улей. Горничные носились с коробками и букетами, повара на кухне колдовали над сложными блюдами, дворецкий командовал расстановкой мебели в бальной зале. Я спустился вниз, надеясь найти тихий уголок, но был пойман Агафьей Тихоновной, которая сунула мне в руки поднос с пирожными и велела нести в малую гостиную, где уже собирались первые гости.

— Игнатия не будет? — спросил я у Павла Ивановича, когда представилась возможность.

— Игнатий отправился в Лысьву с вечера, — ответил купец, понижая голос. — Марфа передала, что там замечено движение. Падальщики готовятся к чему-то. Он хотел проверить лично и вернуться к утру, но…

— Но не вернулся, — закончил я. Тревога внутри усилилась.

— Не вернулся, — подтвердил Павел Иванович. — Но у нас своя охрана, и она усилена. К тому же, кто решится напасть на бал в центре Перми?

Я хотел сказать, что решится тот, кто уже нападал на дирижабль, но промолчал. Павел Иванович и так был на взводе.

Я вошел в малую гостиную и замер. Здесь сидели люди, чьи лица я узнал из газет и разговоров: профессор Пермского университета, известный этнограф, изучавший зону; полковник в отставке, чей сын был среди спасенных студентов; член городской думы с супругой; владелец пароходной компании. Все они повернулись ко мне.

— А это, — сказал Павел Иванович, появляясь из-за моей спины, — Михаил Воронцов-Дашков. Тот самый молодой человек, о котором вы слышали.

— Тот самый, кто спас наших детей? — спросил полковник, поднимаясь. Он был высок, сух, с седыми усами и тяжелым взглядом. — Нам дети рассказали. Я благодарен.

— Не стоит, — ответил я. — Я делал то, что считал нужным, и мог.

— Ты говоришь как солдат, — заметил полковник. — Откуда?

— Книжки, — ответил я, и в гостиной раздался смех.

Профессор, седой старик с живыми глазами, подошел ко мне:

— Михаил, я слышал, вы много знаете о зоне. О растениях, о тварях, о кристаллах. Это правда?

— Немного, — ответил я.

— Немного, — он усмехнулся. — Мой сын рассказывал, как вы определяли виды угроз с первого взгляда. Как находили тропки, которых нет на картах. Как использовали Пустоту для исцеления. Это не «немного».

— Я учился, — ответил я. — У Игнатия. У Клары. У Марфы. У Кузьмы. У тех, кто знает зону.

— И у книг, — добавил он, улыбнувшись. — Я слышал, вы любите книжки.

— Книжки — это хорошо, — ответил я, и все снова засмеялись.

Бальный зал открыли в шесть. Я стоял в дверях, глядя, как собираются гости. Их было больше сотни — купцы, чиновники, офицеры, профессора, дамы в шелках и бриллиантах. Пермь показала себя во всей красе. Оркестр заиграл, и в зал вошла Настя.

Я забыл дышать. На ней было платье из серебристой парчи, с открытыми плечами и длинными перчатками. Рыжие волосы были убраны в сложную прическу с бриллиантовой диадемой. Она шла по залу, и все взгляды были прикованы к ней. Но она смотрела только на меня.

— Миша, — сказала она, подходя. — Ты здесь.

— Я здесь, — ответил я. — Ты прекрасна.

Она улыбнулась, и в ее глазах зажглись звезды.

— Ты тоже, — она окинула меня взглядом. — Я тебя не узнала.

— Я себя тоже, — признался я.

Оркестр заиграл вальс. Настя протянула руку.

— Потанцуешь со мной?

Я взял ее за руку. Ладонь была теплой, мягкой, и я чувствовал, как под кожей пульсирует зеленый свет — кристалл, который она приняла, вплетался в ее каналы, раскрывая их, пробуждая дар. Мы вышли в центр зала, и я обнял ее за талию.

— Ты умеешь танцевать? — спросила она.

— Немного, — ответил я.

— Ты все умеешь немного, — усмехнулась она.

Мы закружились. Вальс был старым, медленным, и я чувствовал, как мир сужается до этой комнаты, до ее глаз, до ее дыхания. Она смотрела на меня, и я смотрел на нее, и все остальное перестало существовать.

После вальса была кадриль, потом еще один танец, потом ужин, тосты, поздравления. Ко мне подходили люди, жали руку, благодарили. Студенты, которых я спас, вроде не особо распространялись, но почему то слухи расползались по залу.

— Говорят, ты завалил Альфу, — сказал молодой человек в офицерском мундире.

— Мы завалили, — поправил я. — Вместе с Игнатием.

— Игнатий — магистр. А ты кто?

— Я — его ученик, — ответил я.

— Ученик, — он усмехнулся. — Ученики не побеждают Альф.

— Этот победил, — раздался голос сзади. Я обернулся. Это была Катя, одна из спасенных девушек, в бледно-голубом платье, с улыбкой на лице. — Я конечно и не видела, но могу себе представить, судя по тому, как ты уничтожал тварей Зоны, когда нас выводили. Этому, пожалуй, даже в Академии не учат.

— Ты преувеличиваешь, — сказал я.

Катя подошла ближе, и в ее глазах я увидел то, что видел раньше у женщин, которые смотрели на меня в прошлой жизни. Я сделал шаг назад.

В этот момент Настя подошла и взяла меня за руку:

— Миша, пойдем, я покажу тебе сад. Там звезды.

Катя посмотрела на нас, и в ее глазах мелькнула ревность, но она быстро взяла себя в руки:

— Конечно. Идите. Ночью сад особенно прекрасен. – улыбнулась она грустной улыбкой.

Мы вышли в сад.

Ночь была холодной, но звезды горели ярко. Сад утопал в темноте, только редкие фонари освещали дорожки. Настя вела меня за руку.

— Здесь, — сказала она, останавливаясь у старой скамейки под дубом. — Мы сидели здесь, когда ты был в Перми в первый раз.

— Помню, — ответил я. — Ты поцеловала меня в щеку.

— А теперь я поцелую в губы, — сказала она.

Она поцеловала меня. Мягко, робко, но уверенно. Я обнял ее, прижал к себе, и мир исчез. Остались только она, ее губы, ее дыхание, ее сердце.

А потом я почувствовал это.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Обнаружены колебания Пустоты: 9 источников.

Характер: парализующие техники.

Дистанция: 20 метров.

Направление: кольцо окружения.

— Ложись! — крикнул я, толкая Настю за скамейку.

Парализующие лучи ударили в то место, где мы стояли секунду назад. Я прикрыл Настю своим телом, выставив щит, и матерился про себя на неудачный расклад — без оружия, без револьверов, только Пустота и старый нож на поясе.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

9 нападающих:

— 1 мастер (сила души 28.4)

— 5 подмастерьев (сила души 9-14)

— 3 ученика (сила души 5-7)

— Настя, — прошептал я. — Не двигайся. Что бы ни случилось — не двигайся.

— Миша… — начала она, но я уже вскочил.

Первый нападающий — ученик — бросился на меня с ножом. Я ушел в сторону, выхватил нож Захара, полоснул по руке — не смертельно, но достаточно, чтобы вывести из боя. Он упал, хватаясь за рассеченное сухожилие.

Второй и третий ударили стрелами. Я выставил щит — он треснул, но выдержал. Я ответил своим потоком, сбивая их с ног. Четвертый и пятый попытались окружить. Я использовал комбинацию, которую отработал в зоне — щит, стрела, поток, рывок. Стрела вошла в плечо одному, поток сбил второго. Они упали, но не сдавались.

Мастер вышел вперед, и я понял, что он сильнее, чем я думал. Его щит был плотным, непробиваемым для моих стрел. Он бил потоком, и я едва успевал уходить.

— Ты быстр, мальчик, — сказал он. — Но без оружия ты ничто.

Я не ответил. Я вспомнил, чему учил меня Игнатий в последние дни. Думай, бой это не карты которые тебе выпали, это целая колода тасовать которую ты можешь любым способом. Это не тренировочный спарринг или показательный бой, или ты или тебя, поэтому просто твори – техники как гончарный круг, а пустота – мягкая глина.

Я скрутил щит в конус и всадил в центр стрелу. Пустота закрутилась в воронку, сжалась и выстрелила не сгустком, а иглой. Игла пробила щит мастера, вошла ему в плечо. Он закричал, отступил.

Я ударил снова — потоком, который закрутился спиралью, ломая его защиту. Он упал на колено, пытаясь выставить новый щит, но не успевал.

Оставшиеся трое нападающих бросились на меня. Я использовал комбинацию, которую сам не понимал до конца — щит, поток, рывок, клинок Пустоты, который вырос из ладони, как продолжение руки. Они падали один за другим, сбитые, оглушенные, выведенные из строя.

Когда последний из подмастерьев рухнул на землю, я стоял посреди поляны, тяжело дыша, и смотрел на мастера. Он пытался встать, но его каналы были повреждены.

Я подошел к нему, схватил за плечо. Одним движением дернул ключицу из суставной сумки — сухой хруст, и он закричал.

— Кто послал? — спросил я.

— Пошел ты, — прохрипел он.

Я направил Пустотный поток в его каналы. Разница в силе души — мои 46.3, против его 28.4 — была огромна. Чужая Пустота ворвалась в его тело, и он заорал так, как я не слышал никогда. Не боль — сгорание заживо изнутри. Его каналы горели, сворачивались, рвались под напором моей силы.

— Кто?! — заорал я.

— Корсаков! — выплюнул он, задыхаясь. — Аристарх Корсаков! Он заплатил, чтобы мы убрали тебя и взяли девку! В гостинице «Центральная», номер пятнадцать!

— Зачем ему девка?

— Чтобы заставить Яковлева подписать бумаги! Передать мануфактуры! Он уже второй год пытается!

Я убрал поток. Мастер рухнул на землю, судорожно хватая воздух.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ДОПРОСА]

Достоверность: 94%.

Заказчик: Аристарх Корсаков, глава Южного купеческого собрания.

Цель: устранение носителя и похищение Анастасии Яковлевой.

Местоположение: гостиница «Центральная», номер 15.

Вероятность вылета завтра утром: 89%.

Я оглянулся. Настя лежала без сознания — парализующий луч задел ее, но дыхание было ровным, пульс — нормальным. Зеленый свет в ее груди пульсировал ровно, очищая организм.

В доме затихла музыка, послышались крики. Охрана Яковлевых бежала к нам.

— Миша! — крикнул Павел Иванович, выбегая из дома. — Ты жив?

— Жив, — ответил я, поднимая Настю на руки. — Она без сознания, но жива.

— Кто это? — спросил он, глядя на тела.

— Люди Корсакова. Он в гостинице «Центральная», пятнадцатый номер. Завтра уезжает.

Павел Иванович побелел:

— Ты уверен?

— Он сказал, — я кивнул. — И я ему верю.

Мы вошли в дом. Настю уложили на диван в гостиной, окружили дамами. Я стоял в стороне, глядя на ее бледное лицо.

— Павел Иванович, — сказал я. — Мне нужны лошади. И люди.

— Ты хочешь ехать сейчас? Ночь?

— Он уедет утром. Если мы не успеем — след простынет.

Купец посмотрел на меня долгим взглядом:

— Я с тобой.

— Нет. Вы нужны здесь. С Настей. Дайте мне двоих людей и лошадей.

— Игнатия нет, — напомнил он.

— Я справлюсь, — ответил я.

Через десять минут я сидел в седле, на поясе — два револьвера, за спиной — палаш. Рядом — двое охранников Яковлева, бывшие военные, с оружием и амулетами.

— Миша, — крикнул Павел Иванович с крыльца. — Будь осторожен.

— Обязательно, — ответил я, и мы влетели в ночь.

Город спал. Копыта стучали по мостовой, эхо разносилось по пустым улицам. Я думал о Насте, о зеленом свете в ее груди, о том, что мог ее потерять. О том, что не потерял.

Гостиница «Центральная» была лучшей в Перми. Огромное здание из красного кирпича с колоннами и барельефами. У входа — швейцар, который попытался нас остановить. Охранники Яковлева оттеснили его в сторону.

— Номер пятнадцать, — сказал я. — Где?

— Третий этаж, — ответил швейцар, глядя на меня испуганными глазами.

Мы поднялись. У дверей пятнадцатого номера стояли двое охранников. Они попытались выхватить оружие, но я был быстрее. Два выстрела — и они упали.

Я открыл дверь. Корсаков сидел в кресле, сжимая в руках бокал. Рядом — чемоданы, готовые к отъезду.

— Что… — начал он, поднимаясь.

Я подошел и схватил его за горло.

— Ты послал их. На бал. К Насте.

Он пытался сказать что-то, но я не дал. Пустота потекла в его тело, и он закричал. Не долго — я убрал поток, оставляя его дрожать на полу.

— Ты понял? — спросил я.

— Понял, — прохрипел он.

— Если ты еще раз подойдешь к Яковлевым, к Насте, к моим людям, я вернусь. И не будет допроса. Не будет предупреждения. Ты просто исчезнешь. Твое тело найдут в зоне. Или не найдут.

Он молчал.

— Ты понял? — повторил я.

— Понял, — выдавил он.

Я отпустил его. Вышел в коридор, кивнул охранникам:

— Уходим.

Мы вышли из гостиницы. Ночь была холодной, звезды — яркими.

— Миша, — сказал один из охранников, старший. — Ты бы его…

— Не надо, — ответил я. — Он понял.

Я сел на лошадь и поехал назад, в дом Яковлевых. К Насте.

Интерлюдия 4. Южный отступник

Дирижабль «Святой Николай», курс на Ростов-на-Дону, 15 ноября 1905 года

Каюта первого класса на дирижабле была рассчитана на то, чтобы пассажир чувствовал себя если не как дома, то как в лучшей гостинице столицы. Мягкие диваны, ковры, хрустальные светильники, стол с белоснежной скатертью. Аристарх Петрович Корсаков сидел в кресле у иллюминатора, укрытый пледом, и смотрел на облака, проплывающие где-то далеко внизу. Три дня назад он летел этим же маршрутом в Пермь, полный уверенности, что все идет по плану. Теперь он возвращался, и план его жизни, выстроенный за семьдесят девять лет, лежал в руинах.

Лекарь в Перми, старый еврей с цепкими пальцами и равнодушным лицом, которого Корсаков знал много лет и которому доверял, ощупал его, посветил каким-то артефактом, покачал головой и вынес приговор.

— Каналы повреждены, Аристарх Петрович. Серьезно повреждены. Тот, кто это сделал, знал, что делал. Он не выжег их полностью — оставил вам возможность дышать Пустотой, но не более того. Если бы он захотел, выгорело бы все.

— Сколько времени на восстановление? — спросил Корсаков, уже зная ответ.

— Восстановление? — лекарь усмехнулся, и усмешка эта была горькой. — Пять лет, Аристарх Петрович. Пять лет вы не должны прикасаться к Пустоте. Ни техник, ни боевых применений, ни даже простого усиления тела. Пять лет — правильное питание, специальные упражнения, полный покой для каналов. Если выдержите — сможете вернуть ранг мастера. Может быть, даже подняться выше. Ваш потенциал никуда не делся, Аристарх Петрович. Каналы просто… устали.

— А если не выдержу? — спросил Корсаков.

— Если не выдержите, — лекарь посмотрел ему прямо в глаза, — если сорветесь, попробуете использовать Пустоту раньше времени, каналы не выдержат. Выгорит все. И тогда — смерть от старости. Потому что Пустота, которая держала ваше тело в тонусе, уйдет. В вашем возрасте это — конец.

— Смерть от старости, — повторил Корсаков, и слова эти показались ему абсурдными. Он, Аристарх Корсаков, глава Южного купеческого собрания, владелец пароходств и угольных шахт, человек, который держал в руках судьбы сотен людей, — должен умереть от старости? Как какой-нибудь крестьянин?

— Смерть от старости, — подтвердил лекарь, собирая инструменты. — Или от болезни. Ваш организм теперь почти обычный. Вам семьдесят девять, Аристарх Петрович. Пора беречь себя.

Он вышел, оставив Корсакова одного в комнате, которую снимали для него в лучшей гостинице Перми. Комната была большой, дорогой, с видом на Каму, но Корсаков не видел ни реки, ни домов. Он видел только мальчика. Сероглазого мальчика, который смотрел на него без страха, без злобы, без жалости. Который схватил его за горло и впустил в его тело Пустоту, от которой Корсаков закричал так, как не кричал никогда. Даже когда в молодости, на самой первой охоте в зоне, ему раздробило ногу погонщиком, он не кричал так.

А потом мальчик сказал: «Ты понял?» И Корсаков понял. Не потому, что испугался. Потому что увидел в этих глазах то, что видел только у старых волков, которые знают цену жизни и смерти. Мальчик был готов убить его. Не колеблясь, не сомневаясь, не торгуясь. Просто убить, если Корсаков скажет «нет». И Корсаков сказал «да».

Теперь, глядя на облака, Корсаков думал о том, как дошел до этого. Как человек, который начинал с мелочной лавки в Ростове, а вырос до главы купеческого собрания, допустил такую ошибку.

Деньги. Всегда деньги. Когда в семидесятых годах он впервые вложил капитал в снаряжение для искателей, это было рискованно, но окупилось сторицей. Потом были пароходы на Волге, угольные шахты в Донбассе, концессии на Каспии. Каждый рубль работал, каждый рубль приносил еще десять. Он умел делать деньги. Он умел заставлять деньги работать. Он умел убирать тех, кто мешал его деньгам работать.

Но сейчас, глядя на облака, Корсаков впервые за семьдесят девять лет задал себе вопрос: зачем?

— Аристарх Петрович, — секретарь, молодой человек с вечным блокнотом в руках, просунул голову в дверь. — Вам принесли ужин.

— Не хочу, — ответил Корсаков.

— Вам нужно есть, Аристарх Петрович. Лекарь сказал…

— Я сказал — не хочу, — голос Корсакова был тихим, но секретарь исчез мгновенно. Он знал, когда хозяин не шутит.

Корсаков снова повернулся к иллюминатору. Внизу, где-то далеко, проплывали огни городов, которые он знал, как свои пять пальцев. Вятка, Казань, Самара. Каждый город был частью его империи. В каждом были люди, которые работали на него. В каждом были чиновники, которые получали от него. В каждом были конкуренты, которые боялись его.

А теперь? Теперь он сидит в кресле, укрытый пледом, и смотрит на облака, потому что не может смотреть на карты. Не может смотреть на цифры. Не может думать о деле, которое строилось десятилетиями, а могло рухнуть за одну ночь.

— Наследники, — прошептал он, и слово это показалось ему горьким.

Два сына. Старший, Петр, — бездарь, который только и умеет, что тратить отцовские деньги на женщин и карты. Младший, Сергей, — хитрец, который ждет не дождется, когда старый отец отдаст концы. И дочь, Варвара, которая вышла замуж за графенка из обедневшего рода и теперь тянет из отцовского кармана на содержание мужа-неудачника. Гиены. Все они гиены, которые только и ждут, чтобы старый лев ослаб.

А он ослаб. Мальчик с серыми глазами сделал его слабым. Но не убил. И это предупреждение было страшнее смерти.

В Перми, в гостинице, перед самым отъездом, к Корсакову пришел его осведомитель — мелкий купец, который торговал амулетами и заодно приторговывал информацией. Он принес вести, от которых Корсакову захотелось выброситься в окно.

— Наши люди? — переспросил Корсаков, хотя знал ответ.

— Все девять, Аристарх Петрович, — осведомитель говорил тихо, косясь на дверь. — Мастер — жив, но каналы повреждены. Подмастерья — трое мертвы, двое покалечены. Ученики — все трое мертвы. Мальчишка был без оружия, только нож. Но он использовал Пустоту так, как не используют даже магистры.

— Как? — спросил Корсаков, хотя боялся услышать ответ.

— Наши люди не видели боя, Аристарх Петрович, — осведомитель опустил глаза. — Слуги рассказывают. Те, кто видел издалека. Говорят, он использовал комбинации, которых никто не видел. Щит и стрела сливались в одно. Поток закручивался спиралью. Клинок вырастал из ладони. Но это все — со слов перепуганных горничных. Наши люди не видели. Их просто не пустили в сад.

Корсаков закрыл глаза. Слухи, сплетни, рассказы перепуганных служанок. Это все, что у него было. Настоящих сведений о тренировках мальчика никто не имел. Долгоруков держал своего крестника в закрытом поместье, куда доступ посторонним был заказан. Прислугу меняли, прикормленных старых слуг уволили еще до того, как мальчик туда попал. А новые… новые молчали. Или боялись. Или были слишком зависимы от Князя, а может преданы, что часто одно и то же.

— Кто дал нам информацию о его возможностях? — спросил Корсаков.

— Старые слуги из Петербурга, — ответил осведомитель. — Те, кого уволили из дома Воронцовых-Дашковых. Они рассказывали, что мальчик был слаб, забит, едва держался на ногах. Что он не умел драться, не умел стрелять, не умел пользоваться Пустотой. Что его бил младший брат. Что он был ничтожеством.

— А потом?

— А потом его забрал Долгоруков. И все, что было после, — тишина. Наши люди не смогли проникнуть в Долгоруковку. Клара не пускает чужих. Игнатий, который теперь охраняет мальчика, — магистр. С ним не поспоришь.

Значит, они знали только то, что было до. И то, что было после, — загадка. Мальчик, который был ничтожеством, за три месяца стал магом уровня магистра. Это невозможно. Или…

— Его заменили, — прошептал Корсаков. — Подменили. Взяли другого мальчика, обученного с детства. Или… или он проходил жесткую тренировку еще с малых лет. Не зря же его крестный — куратор жандармерии. Долгоруков готовил себе кадры. И все эти годы мальчик притворялся слабым, чтобы никто не знал правды.

— Аристарх Петрович? — переспросил осведомитель, не расслышав.

— Ничего, — Корсаков покачал головой. — Уходи.

Оставшись один, Корсаков думал о том, что понял слишком поздно. Империя — это не рынок, где можно купить все. Империя — это шахматная доска, на которой фигуры расставляют те, кто сидит в Петербурге. А на Урале играют не в шахматы. На Урале Долгоруков играет в карты. И колода у него своя.

Мальчик — его козырь. Тот, кого он готовил годами, кого растил, кого проверял в бою. И Корсаков, сам того не зная, стал частью этой проверки. Его люди стали мишенью, на которой мальчик оттачивал мастерство. Его деньги стали призом, который мальчик выиграл, защитив Яковлевых. Его страх стал инструментом, которым мальчик воспользовался, чтобы отрезать южан от Урала.

А что взамен? Ничего. Корсаков потерял лучших бойцов, потерял влияние на Урале, потерял здоровье. И никто ему ничего не вернет.

Он вспомнил молодость. Тогда, в семидесятых, когда он только начинал, он был другим. Он не боялся рисковать, но всегда знал меру. Он умел проигрывать и умел выигрывать. Но с годами пришла жадность. Не просто желание иметь больше — желание иметь все. Контролировать все. Купить все.

— Когда все свернуло не туда? — спросил он себя, глядя на облака.

Может быть, когда он впервые подкупил чиновника в министерстве? Или когда отправил конкурента в долговую яму? Или когда связался с поляками? Или когда согласился на похищение девочки?

Девочка. Яковлева дочь. Рыжая, веснушчатая, с книжкой в руках. Он видел ее в Перми, когда приезжал с предложением. Она стояла в дверях гостиной, смотрела на него, и в ее глазах был страх, но она не отвела взгляд. Она сказала: «Я смотрела, как меня спасают». И улыбнулась. А он подумал: «Слабенькая, сломается быстро». Но она не сломалась. И мальчик не сломался. И Яковлев не сломался.

А он сломался.

На второй день полета Корсаков вызвал секретаря и продиктовал несколько писем.

— Первое. Нашим людям в Вене. Сказать, что мы выходим из проекта. Все обязательства выполняем, но новых не берем. Причина: изменение рыночной конъюнктуры.

— Второе. Нашим людям в Стамбуле. То же самое. Выходим. Все связи, которые не касаются прямой торговли, прекращаем.

— Третье. В Ростов, в контору. Все нелегальные проекты свернуть. Разобрать документацию. Людей распустить с выходным пособием.

Секретарь записывал, и лицо его становилось все более удивленным.

— Аристарх Петрович, — осторожно спросил он, — это все?

— Это все, — Корсаков откинулся на спинку кресла. — И еще. Яковлевым… не мешать. Не трогать. Если наши люди спросят — сказать, что я запретил. Если чужие спросят — сказать, что Урал меня не интересует.

— Но, Аристарх Петрович…

— Я сказал, — голос Корсакова был тихим, но секретарь замолчал. — Иди.

Оставшись один, Корсаков подумал о том, что теперь будет. Конкуренты узнают, что он ослаб. Начнут давить. Наследники начнут делить шкуру неубитого медведя. Чиновники, которые получали от него, переметнутся к другим. Так всегда бывает.

Но он еще поживет. Пять лет, как сказал лекарь, побережется, а потом съест тех кто как и он обожжется на интригах Долгорукова. А пока не стоит лезть туда, где играют по-крупному. Не лезть на Урал. Не лезть к Яковлевым. Не лезть к мальчику.

Мальчик. Корсаков закрыл глаза и снова увидел серый взгляд. Ни страха, ни злобы, ни жалости. Только холодный расчет. Так смотрят люди, которые знают, что делают. Так смотрят люди, которые привыкли убивать. Или те, кто привык выживать.

— Кто же ты, мальчик? — прошептал Корсаков. — Подмена? Или старый волк в молодой шкуре?

Ответа не было. Только облака за иллюминатором да гул двигателей, которые несли его прочь от Урала, прочь от всего, что он строил, прочь от жизни, которая больше не будет прежней.

На третий день полета Корсаков почувствовал себя лучше. Не настолько, чтобы встать с кресла, но достаточно, чтобы позвать секретаря и попросить свежие газеты.

— Что в Перми? — спросил он, пробегая глазами заголовки.

— Тишина, Аристарх Петрович, — ответил секретарь. — Наши люди сообщают, что Яковлев усилил охрану. Графиня, говорят, стала сильнее — теперь она подмастерье, почти мастер. Дочь… дочь Яковлева, говорят, тоже пробудила дар. Целительский. Никто не знает, как это случилось, но факт остается фактом.

Корсаков задумался. Пробуждение дара у двенадцатилетней девочки, у которой не было никаких предпосылок? Это было необычно. Очень необычно. В Империи целители такого уровня рождались раз в сто лет, и всегда это был наследственный дар. У Яковлевых не было магов в роду. Графиня — ученик, но это не целительский дар. Откуда же?

— Мальчик, — прошептал Корсаков. — Он что-то сделал. Что-то, о чем мы не знаем.

— Аристарх Петрович? — секретарь не понял.

— Ничего. Продолжай.

— Еще, Аристарх Петрович. Наши люди заметили, что в Ростове появились новые лица. Говорят, из Петербурга. Жандармерия. Спрашивают о вас.

— Жандармерия? — Корсаков усмехнулся. — Значит, Долгоруков решил, что я доигрался. Или хочет проверить, понял ли я урок.

— Что нам делать?

— Ничего, — Корсаков покачал головой. — Наши дела чисты. Нелегальные проекты мы свернули. Связи с Веной и Стамбулом — тоже. Пусть проверяют. Пусть ищут. Не найдут ничего.

— А Урал?

— Урал оставим тем, кто на нем вырос, — Корсаков посмотрел на секретаря. — Ты слышал когда-нибудь о том, что мертвому деньги не нужны?

— Слышал, Аристарх Петрович.

— Я тоже, — Корсаков закрыл глаза. — Но только сейчас понял, что это значит.

Дирижабль приземлился в Ростове под вечер. Корсакова встречали сыновья — оба, с кислыми лицами, с притворной заботой в голосах. Он смотрел на них и видел гиен. Но не злился. Не было сил злиться.

— Отец, что случилось? — спросил Петр, старший, поддерживая его под руку. — Ты так плохо выглядишь…

— Я стар, Петр, — ответил Корсаков. — Стар и болен. Пора отдыхать.

— Но дела, отец…

— Делами займутся другие, — Корсаков остановился, посмотрел на сына. — Или ты думаешь, что я вечный?

Петр опустил глаза. Сергей, младший, стоял чуть поодаль, и Корсаков видел, как он переглядывается с братом. Гиены. Но он их сделал такими. Он сам.

— Слушайте меня оба, — сказал Корсаков, и в голосе его прозвучала прежняя сталь, хотя силы уже не было. — Я еще жив. И пока жив, дела решаю я. А я решил: на Урал не лезем. Связи с Веной и Стамбулом рвем. Нелегальные проекты сворачиваем. Будем торговать честно. Как раньше.

— Но, отец…

— Я сказал, — Корсаков посмотрел на сыновей, и те замолчали. — А теперь ведите меня в дом. И позовите лекаря. Мне нужно жить. Еще лет пять. Чтобы посмотреть, чем кончится эта игра.

— Какая игра, отец? — спросил Сергей.

— Игра между боевыми псами Империи и дворнягами буржуазии, — усмехнулся Корсаков. — И, кажется, я знаю, кто выиграет.

Он вошел в дом, который строил для себя, в город, который сделал своим, в жизнь, которую прожил так, как считал нужным. И подумал: а может, не так уж и плохо — уйти из игры, когда еще есть на что посмотреть. Когда еще есть те, за кем интересно наблюдать.

Мальчик с серыми глазами. Рыжая девочка с зеленым светом в груди. Старый генерал, который третий век играет в карты. Империя, которая мечется между прошлым и будущим.

— Интересно, — прошептал Корсаков, закрывая глаза. — Очень интересно.

Он уснул в кресле, укрытый пледом, и ему приснилась Пермь. Не та Пермь, которую он знал — город денег и возможностей. А другая — с рыжей девочкой на скамейке, с сероглазым мальчиком, который смотрел на звезды, и со старым генералом, который наблюдал за ними из тени. И Корсаков понял во сне то, что не мог понять наяву: они не враги. Они просто разные. И тот, кто это поймет первым, выиграет больше, чем тот, кто выиграет битву.

Глава 27. Новые силы и старые проблемы

Настя очнулась на рассвете. Я сидел в кресле у ее постели, не смыкая глаз, и первое, что увидел, когда она открыла их, — зеленый свет, пульсирующий в глубине зрачков. Не тот тусклый, робкий огонек, который я заметил в первый вечер, а ровное, уверенное сияние, словно в груди у нее зажглась маленькая звезда.

— Миша, — прошептала она, и голос ее был сильнее, чем вчера. — Что случилось?

— На тебя напали, — ответил я, беря ее за руку. — Но ты справилась. Кристалл сработал.

— Кристалл… — она прикрыла глаза, и я увидел, как она сосредоточилась, ощупывая новые каналы, которые раскрылись в ее теле за ночь. — Он… он во мне. Я чувствую его. Он теплый. И живой.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СКАНИРОВАНИЕ ОБЪЕКТА «АНАСТАСИЯ ЯКОВЛЕВА»]

Статус: кристалл целителя полностью интегрирован.

Сила души: 8.4 (пик ученика).

Пропускная способность: 12.3%.

Особенности: природная предрасположенность к исцелению, высокая чувствительность к повреждениям живых тканей.

Прогноз: при регулярных тренировках (истощение резерва 2-3 раза в неделю) и изучении анатомии — выход на уровень мастера (15+) через 10-12 месяцев.

Примечание: обычная медицина является мощнейшим подспорьем для целителя. Рекомендуется практика в условиях большого количества травм и болезней.

Я прочитал прогноз и невольно улыбнулся. Год — и она станет мастером-целителем. В Империи таких единицы. А если добавить к этому систематическое изучение анатомии и хирургии, практику в госпитале…

— Настя, — сказал я, — тебе нужно будет много учиться. Не только Пустоте. Анатомия, физиология, хирургия. Обычная медицина. Без нее целитель — как стрелок без глаз.

Она открыла глаза, и в них я увидел не испуг, а любопытство:

— Ты хочешь, чтобы я стала не просто магом, а врачом?

— Я хочу, чтобы ты стала лучшей, — ответил я. — И чтобы могла помочь тем, кто нуждается. Не только аристократам, которые заплатят. Всем.

Она сжала мою руку:

— Ты странный, Миша. Ты убиваешь монстров и падальщиков, а потом говоришь о том, чтобы лечить всех подряд.

— Я убиваю, чтобы защищать, — ответил я. — А лечить будешь ты. Это разные вещи.

В дверь постучали, и вошла Мария Константиновна — мать Насти, женщина, в которой я замечал перемены с каждым днем. Кристалл стража, который я передал ей, сделал свое дело: она выглядела моложе, двигалась увереннее, и в ее взгляде появилась та спокойная сила, которая бывает у людей, наконец-то нашедших свое место в мире.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СТАТУС ОБЪЕКТА «МАРИЯ КОНСТАНТИНОВНА ЯКОВЛЕВА»]

Сила души: 14.2 (пик подмастерья).

Прогноз: при продолжении тренировок и использовании накопленного годами потенциала — выход на уровень мастера (15+) через 5-6 месяцев.

Примечание: импульс, накопленный годами застоя, стимулирует ускоренный рост.

— Настя, дочка, — Мария Константиновна подошла к постели, обняла дочь. — Как ты? Я так испугалась…

— Я в порядке, мама, — Настя улыбнулась. — Миша меня защитил.

Мария Константиновна посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочитал благодарность, смешанную с чем-то еще — может быть, с одобрением.

— Я уже распорядилась, чтобы в городе нашли лучших учителей по анатомии и хирургии, — сказала она. — И договорилась с госпиталем при фабриках — туда привозят много рабочих с травмами. Да и горожане часто обращаются. Настя будет практиковаться.

Я удивился быстроте ее решений.

— Вы уже знали, что целителю нужна практика?

— Мы тоже не лаптем щи хлебаем, — она усмехнулась. — Еще до дня Рождения, мы с помощью маготелеграфа, проконсультировались с магистром Евсеевым, он профессор на кафедре исцеления а Имперской Академии Магии, как лучше развивать этот дар. Он прислал рекомендации и советы где настоятельно указал, что ей понадобятся не только тренировки Пустоты, но и обычная медицина. И что лучшая школа — это госпиталь, где лечат простых людей. Без аристократических замашек и брезгливости. Еще поздравил со столь редким даром и выразил надежду, что она попадет на его факультет в Академии, когда придет время.

— Когда Настя станет мастером, тогда пусть строит из себя королевну, — добавила Мария Константиновна, и в голосе ее прозвучала та сталь, которой я раньше не замечал. — А пока — учеба и практика. В госпитале. Среди тех, кто действительно нуждается в помощи.

Настя кивнула, и я увидел в ее глазах решимость. Она была готова.

Через час, когда Настя уснула, а Мария Константиновна ушла договариваться с профессорами университета, в дом Яковлевых вернулся Игнатий.

Я встретил его в кабинете Павла Ивановича. Магистр выглядел уставшим — плащ в пыли, лицо осунулось, под глазами темные круги. Но глаза горели тем самым синим огнем, который я видел после того, как он использовал кристалл.

— Докладывай, — сказал Павел Иванович, наливая ему чаю.

Игнатий сел, отхлебнул из кружки, поморщился — чай был слишком горячим — и начал:

— В Лысьве тихо. Падальщики, которые там осели, неделю назад начали собираться. Я думал, готовят вылазку. Но потом… затихли. Как будто ждут чего-то. Или кого-то.

— Корсаков? — спросил я.

— Может быть, — Игнатий покачал головой. — Но не только. Я прошел по окрестным городкам — Вятка, Оханск, Оса. Везде одно и то же. Падальщики активизировались, начали терроризировать простых искателей и ремесленников. Облавы на мелких торговцев, грабежи, вымогательства. Люди боятся выходить из домов.

— А гильдия? — спросил Павел Иванович. — Ассоциация искателей? Они должны были отреагировать.

— Должны были, — усмехнулся Игнатий. — Но не отреагировали. Потому что в правлении ассоциации сидят те же, кто крышует падальщиков. Или получают с них долю.

— Значит, это системная проблема, — сказал я. — Не просто бандиты. Кто-то наверху позволяет им бесчинствовать.

Игнатий кивнул:

— Поэтому я предлагаю созвать совет искателей. Не официальный, а тот, который собирается, когда гильдия не справляется. Туда приходят те, кто реально работает в зоне, кто рискует жизнью каждый день. Они скажут правду.

— И что потом? — спросил Павел Иванович.

— Потом — решать проблему. Миром или войной. Но сначала — выслушать всех.

Я задумался. Совет искателей — это было то, что нужно. Не чиновники, не аристократы, а те, кто каждый день выходит в зону и знает цену жизни.

— Игнатий, — сказал я. — Я хочу участвовать.

Он посмотрел на меня, усмехнулся:

— По возрасту ты не подходишь. В ассоциацию принимают с шестнадцати. Но по силе… — он покачал головой, — ты уже мастер. Может, даже выше. Я предлагаю другое. Пройди аттестацию в Пермском представительстве гильдии имперских магов. Получи официальный ранг мастера. И тогда никто не посмеет сказать, что тебе рано.

— Аттестацию? — переспросил я. — Это сложно?

— Для тебя — нет, — ответил Игнатий. — Там проверяют силу души, контроль Пустоты, владение техниками. Ты прошел зону, убил Альфу, справился с девятерыми нападавшими. Этого достаточно.

— А после аттестации?

— После аттестации ты получаешь право голоса в совете. И можешь забыть о гильдии на ближайшие четыре года. В Академию магов поступают с шестнадцати, но тебе туда не нужно. Ты уже прошел школу, которую академики и не снилась.

Я кивнул. Это был план.

Вечером мы сидели в кабинете Павла Ивановича, обсуждая детали. Я разложил на столе карту зоны, которую купил в Перми еще в первый приезд, и теперь она была испещрена пометками — места стоянок, маршруты миграции монстров, отмеченные мной и Марфой.

— Совет искателей, — говорил Игнатий, — соберется через три дня. В Перми, в здании старой биржи. Туда придут люди из всех городов Урала — искатели, ремесленники, купцы, которых задели падальщики.

— И что мы предложим? — спросил Павел Иванович.

— Организовать отряды самообороны, — ответил Игнатий. — Очистить окрестности от падальщиков. Вернуть людям возможность работать без страха.

— А если падальщики решат ответить?

— Тогда мы ответим, — я поднял голову. — У нас есть сила. Игнатий — магистр второй ступени. Я — мастер. Клара, Кузьма, Марфа — опытные бойцы. Если объединить всех, кто пострадал, а я думаю, там хватает мастеров и крепких подмастерий, то мы сможем очистить Урал от этой грязи.

Павел Иванович посмотрел на меня долгим взглядом:

— Ты говоришь как полководец, Миша.

— Я говорю как человек, который не желает смотреть, как сильные наживаются на слабых, — ответил я. — И который догадывается, что если не остановить их сейчас, потом будет поздно. Это уже сейчас системная проблема, и я более чем уверен, что на этом совете часть будет проплачена теми, кто покрывает падальщиков.

Он кивнул, и в его глазах я увидел то, что хотел увидеть — согласие.

Ночью я сидел в своей комнате и смотрел на цифры, которые вывел нейромодуль. За время в зоне и после боя с падальщиками я убил много людей и монстров. Сила росла, но вместе с ней росло и загрязнение.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ЗАГРЯЗНЕНИЯ ПУСТОТЫ]

Текущий уровень загрязнения: 11.4%

Источники:

— Убийство людей (нападение на балу): +7.2%

— Убийство монстров (зона): -2.1% (очищение)

Прогноз: при сохранении текущего уровня убийств людей, через 6 месяцев загрязнение достигнет критического порога (30%), что приведет к ослаблению техник Пустоты на 15-20%.

Я поморщился. Убийство людей давало быстрый рост силы души и каналов, но загрязняло Пустоту. Монстры, наоборот, очищали, но их сила была меньше. Золотая середина? Или путь, который я выбрал?

Я открыл блокнот и начал писать:

«План на ближайшее время:

1. Аттестация в гильдии магов. Получить ранг мастера. Это даст право голоса в совете искателей и защиту от придирок по возрасту.

2. Участие в совете искателей. Помочь организовать отряды самообороны. Очистить Урал от падальщиков. Они, конечно не исчезнут, но голоски попритихнут. Еще бы добраться до тех, кто платит за музыку.

3. Продолжать охоту на монстров в зоне. Это дает силу и очищает каналы. Альфа был только началом.

4. Обсудить с Павлом Ивановичем планы по прогрессорству. Госпиталь для Насти — первый шаг. Но нужно больше. Школа для искателей, мастерские по обработке добычи, фабрики, которые будут использовать новые технологии. У меня есть знания, которых нет у местных. Надо их применить.

5. Настя. Ее рост — приоритет. Целитель уровня мастера изменит баланс сил на Урале. Познакомиться с ее учителями по анатомии и хирургии. И проверить госпиталь, где она сможет практиковаться каждый день.

6. Игнатий. Его рост — тоже приоритет. Магистр первой ступени — это уровень, который могут остановить только архимагистры. А их в Империи единицы.

7. Кристаллы. Шесть стражей в резерве. Нужно решить, кому их отдать. Может быть, Марфе? Или Кузьме? Или оставить для будущих учеников?

8. Моя Пустота. Убивать людей больше, чем необходимо, нельзя. Но защищать тех, кто нуждается, — вообще не вопрос. И если для защиты придется убивать — значит, так и будет. Но каждый раз взвешивать: стоит ли?»

Я отложил блокнот и подошел к окну. Внизу, в саду, уже гасли фонари. Пермь спала, но я знал, что где-то в городе Павел Иванович уже рассылает приглашения на совет искателей, Мария Константиновна договаривается с профессорами, а Настя видит сны о зеленом свете и людях, которых она сможет спасти.

— Через три дня — совет, — прошептал я. — А потом — Урал. И новая жизнь.

Я закрыл глаза и представил, как через несколько лет Настя будет стоять в госпитале, окруженная пациентами, и зеленый свет будет течь из ее рук, возвращая людей к жизни. Как Игнатий, прорвавшийся на первую ступень, поведет отряды искателей в зону. Как Павел Иванович откроет новые фабрики, на которых будут работать технологии из другого мира. Как я, наконец, смогу смотреть на звезды не с тревогой, а со спокойствием.

Но сначала — совет. И битва. За Урал, за людей, за будущее.

Глава 28. Экзамен на мастера

Пермское представительство Императорской гильдии магов располагалось в здании, которое местные называли «Стекляшка» — огромный павильон из металла и стекла, построенный к юбилею гильдии лет двадцать назад. Сейчас, в сером ноябрьском свете, он выглядел мрачно: стекла запылились, металлические фермы покрылись ржавчиной, а внутри, за дверями из мореного дуба, пахло казенщиной и застоявшимся воздухом.

Я стоял у входа, сжимая в руке бумагу, которую Игнатий вручил мне утром. Герб гильдии, подпись магистра, короткая фраза: «Настоящим удостоверяю, что мой ученик Михаил Илларионович Воронцов-Дашков допускается к экзамену на ранг мастера по моему личному решению о его готовности».

— Идем, — сказал Игнатий, толкая тяжелую дверь. — Не тяни.

Внутри было тепло и сухо. Коридор вел в большой зал, где за длинным столом сидели трое — двое мужчин и женщина. На них были темные мантии с эмблемами гильдии, на груди — знаки рангов. Женщина — мастер, двое мужчин — подмастерья. Самый старший из мужчин, с седой бородой и тяжелым взглядом, поднял голову, когда мы вошли.

— Игнатий Петрович, — сказал он, и в голосе его прозвучало удивление. — Давно не виделись. Кого это вы привели?

— Ученика, — Игнатий кивнул на меня. — Михаил Воронцов-Дашков. На экзамен на мастера.

Седой — его звали Аркадий Степанович — перевел взгляд на меня. В его глазах мелькнуло недоумение, потом усмешка.

— Шутите, Игнатий Петрович? Мальчишке сколько? Пятнадцать?

— Двенадцать, — ответил я. — Но возраст не помеха.

— Возраст — помеха, — отрезал Аркадий Степанович. — По правилам гильдии, к экзамену на мастера допускаются лица, достигшие шестнадцати лет. Имеющие не менее пяти лет практики. И рекомендацию двух магистров.

— Рекомендация у меня есть, — Игнатий положил на стол бумагу. — Практика — три месяца в зоне. Участие в боях с погонщиками, стражами, Альфой. Итог — двадцать три подтвержденных убийства монстров уровня подмастерье и выше. Плюс — девять падальщиков на балу у Яковлевых. Живых свидетелей предоставить?

Женщина-мастер, которую звали Елена Викторовна, взяла бумагу, пробежала глазами. Лицо ее изменилось — удивление сменилось интересом.

— Двенадцать лет, — медленно сказала она. — И завалить Альфу? Это уровень магистра.

— Альфу мы валили вместе с Игнатием, — поправил я. — Моя доля — примерно половина.

— Скромничаешь, — усмехнулся Игнатий. — Он нанес решающий удар. И в одиночку удерживал щит, пока я заряжал технику.

Аркадий Степанович нахмурился, переглянулся с коллегами.

— Это необычно, — сказал он. — Очень необычно. Но правила есть правила.

— Правила гильдии позволяют допускать к экзамену исключительных кандидатов по решению местного отделения, — возразила Елена Викторовна. — Если мы признаем, что кандидат исключителен…

— Я признаю, — сказал второй мужчина, молодой, с живыми глазами, — но хочу проверить сам.

— Хорошо, — Аркадий Степанович вздохнул. — Будем проводить экзамен. Но если кандидат не наберет нужных баллов…

— Наберет, — сказал Игнатий. — Я за него ручаюсь.

Экзамен проходил в малом зале, где стояли артефакты для измерения силы души и контроля Пустоты. Я прошел к центру, чувствуя на себе взгляды экзаменаторов.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СИТУАЦИИ]

Цель: продемонстрировать уровень мастера (15-40 единиц силы души).

Рекомендация: сознательно занизить показатели.

Текущий уровень силы души: 46.3.

Оптимальный демонстрационный уровень: 25-30.

Я кивнул. Показывать все — глупо. Привлечь внимание тех, кто выше Игнатия, — опасно. Пусть думают, что я сильный, но не уникальный. Пусть считают, что это заслуга тренировок, а не чего-то другого.

Первым делом — измерение силы души. Аркадий Степанович подвел меня к кристаллу на постаменте — огромному, размером с мою голову, пульсирующему тусклым синим светом.

— Положи руки, — приказал он. — И выпусти Пустоту. Сколько сможешь.

Я положил ладони на кристалл. Пустота потекла по каналам, я направил ее в кристалл, но не на полную — только треть. Кристалл засветился ярче, и Аркадий Степанович, глядя на шкалу, присвистнул.

— Двадцать семь, — сказал он. — Почти в два раза выше порога перехода на мастера. В двенадцать лет.

— Двадцать семь? — переспросил молодой экзаменатор. — Это выше, чем у меня.

— Я тренировался, — ответил я.

— Тренировался, — усмехнулась Елена Викторовна. — Три месяца? Не бывает таких тренировок.

— Бывает, если тренирует Игнатий, и неизвестно, сколько тренировок было до,— сказал я, и она замолчала.

Следующим был контроль Пустоты. Мне дали мишени — деревянные щиты, которые нужно было пробить стрелой. Я сделал вид, что сосредотачиваюсь, выпустил стрелу — щит треснул, но не разлетелся.

— Слабо, — заметил Аркадий Степанович.

— Я могу сильнее, — ответил я, и ударил второй раз — щит разлетелся в щепки.

— Хорошо, — кивнул он. — А теперь щит.

Я выставил щит. Экзаменаторы били по нему стрелами, проверяя прочность. Я выдержал пять ударов, потом щит треснул.

— Достаточно, — сказала Елена Викторовна. — Для мастера — приемлемо.

Потом была теория. Меня спрашивали о монстрах, о растениях зоны, о техниках Пустоты. Я отвечал, используя знания из дедовой библиотеки и опыт, полученный в Долгоруковке. Экзаменаторы переглядывались, но вопросов больше не задавали.

— Подведем итоги, — сказал Аркадий Степанович, когда я закончил. — Сила души — двадцать семь. Контроль Пустоты — выше среднего. Техники — базовые, но стабильные. Теория — отлично. Итог: кандидат достоин ранга мастера.

— Я против, — поднял руку молодой экзаменатор. — Возраст. Правила гильдии…

— Правила гильдии позволяют исключения, — перебила Елена Викторовна. — И я считаю, что этот кандидат — исключение. Двенадцать лет, двадцать семь единиц силы души, убийство Альфы. Если мы откажем, он уйдет в другие гильдии. Или вообще не пойдет в гильдию. А нам такие кадры нужны.

Аркадий Степанович посмотрел на меня, потом на Игнатия.

— Хорошо, — сказал он. — Принимаем. Но с условием. До шестнадцати лет кандидат не имеет права участвовать в выборах гильдии и занимать руководящие должности. Все остальное — как у мастера.

— Согласен, — ответил я.

— Тогда подпишем бумаги, — Аркадий Степанович вздохнул. — Игнатий Петрович, вы будете поручителем?

— Буду, — кивнул Игнатий.

Через час я вышел из «Стекляшки» с удостоверением мастера Императорской гильдии магов. На серой бумаге с синей печатью было написано: «Мастер III ступени. Специализация: боевые техники, защита, исцеление (базовое)».

— Ты занизил показатели, — сказал Игнатий, когда мы отошли.

— Да, — ответил я. — Не нужно им знать все.

— Почему?

— Потому что если они узнают, что я на уровне магистра, начнутся вопросы. Кто учил? Как? Почему так быстро? А ответы мне не нужны.

Игнатий усмехнулся:

— Ты думаешь как старик, Миша. Это правильно.

— Я всегда думаю как старик, — ответил я. — Просто тело молодое.

Вечером того же дня я сидел в кабинете Павла Ивановича. Купец разложил на столе карты, бумаги, какие-то гроссбухи. Перед ним стояла кружка с чаем, давно остывшим.

— Павел Иванович, — начал я. — Я хочу поговорить о промышленности. О том, как она устроена на Урале.

Он поднял бровь:

— Интересуешься? В твоем возрасте я тоже интересовался. Но тогда у меня была мелочная лавка, а у тебя — ранг мастера гильдии.

— У меня есть мысли, — ответил я. — И я хочу понять, почему Пермь, которая могла бы быть промышленным центром, едва дышит. Хотя перспективы радужные, уже сколько? Лет сто пятьдесят?

Павел Иванович помрачнел:

— Ты заметил?

— Трудно не заметить, — я кивнул на карту. — Город стоит на реке, рядом зона, которая дает редкие материалы. Есть рабочие руки, есть капиталы. Но фабрики работают на четверть мощности. Ремесленные мастерские — кустарщина. Я не удивлюсь, что даже дирижабли строят как произведения искусства — каждый уникальный, без взаимозаменяемых деталей.

— Это ты откуда знаешь? — удивился Павел Иванович.

— Смотрел, — ответил я. — И спрашивал. На воздушной гавани, когда летел в Пермь. На фабриках, когда вы показывали мне город. У ремесленников, когда покупал книги.

Он усмехнулся:

— Наблюдательный. Да, ты прав. Пермь могла бы быть центром. Но не стала. И причина — не только в зоне.

— А в чем?

Павел Иванович отодвинул кружку, подошел к карте:

— Смотри. Урал — это ресурсы. Лес, руда, пушнина, а теперь еще и дары зоны. Но технологии — привозные. Станки из Англии, чертежи из Германии, инженеры из Петербурга. Своего ничего. А если и появляется что-то свое, то сразу — кустарщина. Потому что каждый мастер делает по-своему. Нет стандартов. Нет системы.

— Что насчет конвейера? — спросил я, и он удивился.

— Откуда ты знаешь это слово? Конвейер… я читал о таких в английских журналах. Говорят, на их заводах детали взаимозаменяемы, сборка идет поточно. Но у нас так никто не делает. Слишком дорого. Слишком непривычно. Каждый дирижабль строят как произведение искусства — кузнецы куют, плотники вырезают, маги усиливают. А потом, если одна деталь ломается, новый дирижабль проще построить, чем починить.

— А пустота? — спросил я. — Маги на производстве? Они могли бы помочь.

— Могли бы, — Павел Иванович покачал головой. — Но сильные маги не пойдут на фабрику. Им нужна зона, охота, большие деньги, почет и гильдейские звания. А слабые ученики — их вроде много, но они мало что могут. Так и живем.

Я задумался. В моем мире, в моей истории, промышленная революция началась с конвейера. С взаимозаменяемых деталей. С системного подхода. Здесь этого не было. Технологии были, капиталы были, рабочая сила была. Но культуры производства не было. Каждый работал сам по себе, и результат зависел от таланта мастера, а не от организации процесса.

— Павел Иванович, — сказал я. — А вы? Как вы работаете?

— Я? — он усмехнулся. — Я стараюсь. У меня на мануфактурах есть порядок. Рабочие знают, что делать. Мастера следят за качеством. Но это все равно кустарщина. Потому что я один, а мастеров много. И каждый тянет в свою сторону. Если бы я ввел конвейер, они бы взбунтовались. Сказали бы, что я забираю их хлеб.

— А вы вводили?

— Пытался, — он вздохнул. — Лет пять назад. Привез станки из Англии, нанял инженеров. Рабочие сначала испугались, потом сломали станки. Пришлось уволить половину, набрать новых. А через год новые тоже начали ломать. Не хотят они работать по-новому. Не умеют. И учить их некому.

Я представил, что бы сказали в моем мире о таком производстве. «Буржуй, эксплуататор рабочего класса». А здесь Павел Иванович был чуть ли не пионером, единственным, кто пытался что-то изменить. И даже он упирался в стену невежества и страха.

— А если бы я предложил вам систему, — сказал я. — Которая позволит наладить производство без бунтов? Которая научит рабочих и мастеров?

— Какую систему? — он подозрительно посмотрел на меня.

— Конвейер. Взаимозаменяемые детали. Стандарты. И школы. Много школ. Для рабочих, для мастеров, для инженеров. Чтобы они не боялись нового, а умели с ним работать.

— Это стоит денег, Миша. Огромных денег.

— Это принесет деньги, Павел Иванович. Огромные деньги. И не только вам. Всему Уралу. Всей Империи.

Он посмотрел на меня долгим взглядом:

— Ты говоришь как утопист, Миша. Или как провокатор.

— Я говорю как человек, который понимает, как это работает. Если нет рынка, кто будет покупать? — добавил я, заметив его удивление. — Главное – это школьная парта, после нее рабочий, рабочий получит деньги на фабрике за работу, и купит тот самый товар. Если он не покупает, то мы ищем рынок сбыта в других регионах, а его нет! Там тоже нищий рабочий, который не понимает, зачем ему учиться и ломает станки, которые отбирают хоть какой то хлеб. - Я указал пальцем на голову, - вот тут надо ломать этот порочный круг. В голове. И не только рабочим, всем, и купцам и владельцам фабрик. И школьная парта – основа.

— Однако, - горько улыбнулся Павел Иванович, - так глобально я на эту проблему не смотрел. Но интересно. Надо будет обсудить с некоторыми людьми.

Я кивнул. Это было начало.

Ночью я сидел в своей комнате, перебирая записи в блокноте. Мысли о промышленности не давали покоя. Я вспомнил историю своего мира — как в начале двадцатого века Россия догоняла Европу. Как строились заводы, как внедрялись новые технологии. Как не хватало времени, как не хватало людей, как не хватало культуры.

Здесь было то же самое, только хуже. Зона оттягивала на себя лучшие силы. Маги уходили в охотники, а не в инженеры. Рабочие боялись машин, потому что машины отнимали хлеб. А хозяева не хотели вкладываться в обучение, потому что обученный рабочий мог уйти к конкуренту.

— Замкнутый круг, — прошептал я. — Но его можно разорвать.

Я открыл блокнот и начал писать:

«План по развитию промышленности:

1. Школы. Начать с малого — школа для ремесленников, где будут учить стандартам. Взаимозаменяемые детали, чертежи, контроль качества. Павел Иванович может организовать.

2. Конвейер. На одной из фабрик поставить экспериментальную линию. Небольшую, чтобы не пугать рабочих. Показать, что это выгодно.

3. Маги на производстве. Слабые ученики, которые не могут работать в зоне, могут быть полезны здесь. Усиление материалов, контроль качества, защита оборудования. Нужно создать стимулы — зарплата, жилье, обучение.

4. Библиотеки. У купцов и промышленников наверняка есть книги по механике, металлургии, химии. Нужно их собрать, изучить, систематизировать. Может быть, найдутся те, что утеряны в моем мире.

5. Культура производства. Это самое сложное. Люди должны поверить, что новое — это не страшно. Что оно принесет пользу. Нужны примеры. Нужны лидеры. Нужно время.

План — на несколько лет. За это время я должен стать сильным. Достаточно сильным, чтобы защитить тех, кто будет строить новое. И достаточно умным, чтобы не наломать дров».

Я закрыл блокнот и подошел к окну. Пермь спала, но где-то в городе горели огни — в домах купцов, в казармах, в госпитале, где Настя будет учиться лечить людей. И в зоне, где ждали своего часа монстры и падальщики.

— Завтра — совет искателей, — сказал я себе. — А послезавтра — библиотеки.

Я лег, закрыл глаза. Перед сном подумал о Насте — как она завтра пойдет в госпиталь, как впервые коснется больного человека, как зеленый свет потечет из ее рук. И улыбнулся.

Утром я проснулся от стука в дверь. Это был Игнатий.

— Собирайся, — сказал он. — Совет искателей через час. Я договорился, что ты выступишь. Им нужно услышать не только стариков, но и того, кто недавно был в зоне. И кто знает, что там происходит.

Я оделся, спустился вниз. Павел Иванович ждал в прихожей.

— Ты готов? — спросил он.

— Готов, — ответил я.

— Тогда идем. Сегодня решится многое.

Мы вышли на улицу. Пермь просыпалась — извозчики везли первых седоков, лавочники открывали ставни, на фабриках гудели гудки. Но мы шли не к фабрикам. Мы шли к старой бирже, где собирались те, кто знал цену зоне и жизни.

Совет искателей начинался.

Глава 29. Совет искателей.

Здание старой биржи в Перми помнило лучшие времена. Когда-то здесь кипела торговля пушниной, лесом и уральским железом, купцы съезжались со всей губернии, и звон монет стоял такой, что закладывало уши. Теперь в просторном зале с высокими потолками и облупившейся лепниной пахло дешевым табаком, потом и тревогой.

Мы вошли, когда солнце только начало пробиваться сквозь мутные стекла. В зале уже было человек сто — искатели в промасленных куртках, ремесленники в фартуках, купцы в сюртуках, женщины в темных платьях. Все говорили одновременно, перебивая друг друга, и шум стоял такой, что я пожалел, что не взял с собой беруши.

— …в Суксуне третью лавку сожгли! — кричал кто-то.

— …а в Кунгуре наших обложили данью! — вторил другой.

— …падальщики на дорогах, ни пройти ни проехать!

Игнатий шел впереди, рассекая толпу, как ледокол. За ним — Клара, Марфа, Кузьма. Я — в хвосте, стараясь не привлекать внимания. Но это было трудно. В зале, где средний возраст искателей перевалил за сорок, мальчик в чистом сюртуке выглядел белой вороной.

— Эй, парень, ты не ошибся? — окликнул меня бородатый мужик в засаленной куртке. — Детский утренник в другом здании.

Я промолчал. Игнатий обернулся, бросил коротко:

— Он со мной.

Мужик притих, но взгляды провожали нас до самого президиума.

Стол президиума стоял на возвышении, где раньше, наверное, сидел аукционист. Сейчас там разместились трое — пожилой искатель с лицом, изрезанным шрамами, которого называли дядя Гриша; купец из Осы, толстый, с окладистой бородой, по фамилии Кочнев; и женщина лет пятидесяти, в длинном платье и с амулетом на шее — Марья Ильинична, глава ремесленного цеха.

Игнатий подошел к столу, что-то сказал дяде Грише. Тот посмотрел на меня, нахмурился, но кивнул.

— Слово предоставляется магистру Игнатию, — объявил он, и зал затих. — И его ученику, мастеру Михаилу Воронцову-Дашкову.

Шум взорвался снова.

— Мастеру? Мальчишке?

— Я его даже в подмастерьях не видел!

— Игнатий, ты чего? С ума сошел?

Клара шагнула вперед, положила руку на эфес палаша. Тишина наступила мгновенно.

— Кто-то хочет проверить, мастер он или нет? — спросила она, обводя зал тяжелым взглядом. — Я ручаюсь за него. Игнатий ручается. Марфа ручается.

— Я тоже, — сказала Марфа, выходя вперед. — Видела, как он работает в зоне. Этого достаточно.

— Достаточно, — усмехнулся кто-то из задних рядов. — Только вот у нас свои глаза есть. А мы видим мальчишку, который в песочницу не наигрался.

— Чьи глаза? — резко спросил Игнатий. — Глаза трусов, которые сидят в городе, пока другие работают в зоне? Или глаза тех, кто помогает падальщикам, а теперь боится, что их прибыль урежут?

В зале зашумели. Кто-то крикнул: «Правду говорит!», кто-то: «А ты сам-то кто?», кто-то: «Дайте мальчишке сказать!»

Дядя Гриша стукнул кулаком по столу:

— Тишина! Игнатий, выводи своего ученика. Пусть скажет. А потом решим, верить ему или нет.

Я вышел на возвышение, встал рядом с Игнатием. Сто пар глаз смотрели на меня — злые, усталые, испуганные, недоверчивые. Я выдержал паузу, давая им рассмотреть себя.

— Меня зовут Михаил Воронцов-Дашков, — начал я. — Три месяца назад я приехал на Урал, потому что в Петербурге меня хотели убить. За три месяца я прошел долгий путь до мастера. Убил более тридцати монстра в зоне, включая Охранителей и Жнецов, участвовал в уничтожении Альфы. Да и в Перми сократил количество падальщиков, которые напали во время бала у Яковлевых. У меня есть удостоверение гильдии. Игнатий, Клара, Марфа — поручители. Если этого мало — выходите на ринг, проверю каждого.

В зале засмеялись, но смех был нервным.

— А теперь про то, зачем мы здесь, — продолжил я. — Вы все знаете, что творится на Урале. Падальщики, которые раньше были мелкой шушерой, теперь собираются в ватаги, грабят, убивают, берут деньги за «защиту» от них самих. Такие вот новые феодалы теневого бизнеса. В Лысьве осела банда в пятьдесят человек, с двумя мастерами. В Суксуне жгут лавки. В Кунгуре берут дань с ремесленников. На дорогах неспокойно. А вы? Вы сидите в городах, боитесь выйти в зону, боитесь за свои лавки, боитесь за своих людей. И вместо того, чтобы объединиться, вы грызетесь между собой, как собаки за кость.

— А ты кто такой, чтобы нас учить? — выкрикнул кто-то из зала.

— Я тот, кто делает, — ответил я. — И тот, кто знает, что если мы не объединимся сейчас, через месяц будет поздно. И на самом деле все просто. Сейчас вы можете сказать «Моя хата с краю», и я ничего с этим сделать не смогу. Но когда они придут к вам, и ваши соседи также отвернутся в своем малодушии, когда они решат что «Хорошо, что Его, а не Меня» - вот тогда начнется самое страшное. Всеобщее равнодушие, когда будут осуждать власти «Почему они ничего не делают?», а сами, не делать ничего. Сначала у вас заберут лавки, потом потребуют лицензию на охоту в Зоне, потом будет налог на оружие и владение Пустотой, а дальше… Дальше еще интереснее, власти подождут, когда вы взвоете и наведут порядок, только вы свое право защищать себя с оружием в руках и мощью Пустоты – утратите. Зачем оно вам, если власти решают ваши проблемы? Смерды должны пахать, а не баловаться опасными игрушками.

- Смерды? – разнеслось в зале – да как ты смеешь?!

- Именно, - с усмешкой произнес я. – Когда то давно те, кто не хотели сами сражаться платили за защиту боярам и князям. Так появилась аристократия, чьими представителями вы и являетесь, даже если не по рождению, то по праву владения Пустотой. То есть по праву силы. Так будем сражаться с теми по посягнул на ваши права и честь дворянина?!

- Да!! – разнеслась разноголосица по залу.

Игнатий улыбался улыбкой Чеширского кота. Клара с Мартой недоуменно переносили взгляд с меня на толпу и обратно.

Слово попросили представители Чусового. Вышел пожилой искатель, опираясь на палку — нога была изувечена старым ранением.

— Ты говоришь, сражаться, — сказал он, глядя на меня. — А кем мы будем сражаться? У нас, в Чусовом, два десятка искателей. Молодые ушли в зону, старые — в землю. А те, кто остался, еле сводят концы с концами. Что ты нам предложишь, мальчик? Сказку?

— Не сказку, — ответил я. — Организацию. Быструю связь. Оперативную группу, которая сможет прийти на помощь в любой поселок, в любой город. Я уже говорил с Павлом Ивановичем Яковлевым. Он согласен купить маготелеграфы для тех мест, где их нет. И взять в аренду курьерский дирижабль, чтобы возить людей и грузы.

— Деньги, — усмехнулся купец из Кунгура. — Чьи деньги? Яковлева? А он не передумает? А если передумает — мы что, опять останемся одни?

— Яковлев не передумает, — сказал Павел Иванович, поднимаясь из зала. — Я уже заказал маготелеграфы. Пять штук. Для Чусового, Кунгура, Осы, Суксуна и Верхнего Шуртана. Через неделю они будут на месте.

Зал зашумел. Кто-то закричал: «Деньги!», кто-то: «Правильно!», кто-то: «А мы? А нам?»

— А для остальных, — продолжил Павел Иванович, — будет курьерская служба. Дирижабль «Стремительный» уже в Перми. Он может доставить оперативную группу в любую точку в радиусе пятисот верст за четыре часа.

— Оперативную группу? — переспросил представитель Добрянки, молодой мужчина с тяжелым взглядом. — Это кого? Ваших мальчиков, которые в песочницу не наигрались?

— Оперативную группу составят добровольцы, — ответил Игнатий. — Те, кто умеет работать в зоне и не боится падальщиков. Я возьму командование на себя.

— А мальчишка? — спросил кто-то из Ветляны. — Он тоже в группе?

— Если понадобится, — ответил я. — Но, думаю, у вас найдется кому повоевать и без меня.

Зал засмеялся, но смех был уже другим — не таким злым.

В это время представители Добрянки и Ветляны переглянулись. Их было четверо — трое мужчин и женщина, все молодые, с цепкими взглядами и одинаковыми амулетами на шее. Я заметил их еще в начале совета — они не смешивались с толпой, держались вместе, переговаривались шепотом. Нейромодуль сработал, когда я перевел взгляд на их руки — слишком чистые для искателей, без мозолей, без шрамов.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ПОВЕДЕНИЯ]

Объекты: 4 человека.

Признаки: отсутствие профессиональных отметин на руках, синхронные движения, контролируемая мимика.

Вероятность: провокаторы, внедренные в совет.

Я не успел предупредить Игнатия. Представитель Добрянки — тот, с тяжелым взглядом — поднялся и вышел в центр зала.

— Слушайте, люди! — крикнул он. — Вы что, поверили мальчишке? Он вам сказки рассказывает! Маготелеграфы, дирижабли, оперативные группы! А зачем все это? Чтобы Яковлев и его прихвостни взяли Урал под себя! Чтобы мы снова стали холопами! А мальчишка — их холуй! Игнатий — холуй! Все они — холуи!

— Кто ты? — спросил я, сходя с возвышения.

— Я? — он усмехнулся. — Я из Добрянки. И я не позволю каким-то столичным шпионам…

— Ты не из Добрянки, — перебил я. — Ты даже не искатель. У тебя руки чистые. Нет мозолей от палаша, нет ожогов от Пустоты. Ты ни разу не был в зоне. И твои друзья — тоже.

Он побледнел.

— Что ты несешь, щенок?

— Я несу правду, — я шагнул ближе. — Кто вас послал? Корсаков? Поляки? Или кто-то другой? Зачем вы здесь? Сорвать совет? Посеять панику?

— Ах ты! — он потянулся за поясом, где висел револьвер.

Я не дал ему выстрелить. Три выстрела — левой, правой, снова левой. Пули, обернутые Пустотой, легли в плечи троим. Четвертая — женщина — попыталась выставить щит, но я ударил потоком, сбил с ног, и Кузьма уже наступил ей на грудь, прижимая к полу.

Зал замер. Тела троих лежали на полу, револьверы выпали из рук.

— Живы, — сказал я. — Ранены, но живы. Я не убиваю без нужды. Кто – то должен остаться для вдумчивого допроса. Но если кто-то еще попытается сорвать совет, я передумаю.

— Обыщите их, — приказал Игнатий.

У провокаторов нашли амулеты связи, деньги — империалы петербургской чеканки.

— Я не думаю что они пошли на дело со шпионским письмом запазухой. Нужно допрашивать.

— А Добрянка? — спросил кто-то. — Ветляна? Они оттуда?

— Нет, — ответил я. — Они пришли как представители, но я сомневаюсь, что кто - нибудь их узнает. Может быть только те, чьи лавки сгорели? Это провокаторы. Их задача — посеять панику, заставить нас грызться, а самим уйти в тень.

Зал молчал. Я видел, как меняются лица — от гнева к страху, от страха к пониманию.

— Что делать будем? — спросил дядя Гриша.

— Сначала — связь, — сказал я. — Маготелеграфы в каждом крупном селе. Курьерский дирижабль для оперативной группы. Если падальщики нападут, вы сможете вызвать помощь. И мы придем.

— А если они нападут раньше?

— Тогда вы будете держаться, — ответил я. — И мы все равно придем.

Совет продолжался еще три часа. Решили: докупить еще маготелеграфы, все – таки взять в аренду дирижабль, сформировать оперативную группу из добровольцев. В Лысьву отправить лазутчиков — тех, кто сможет затеряться среди падальщиков и выяснить, кто их вожак, откуда деньги, какие планы.

Когда зал опустел, я сидел на ступенях биржи, глядя, как смеркается. Игнатий сел рядом.

— Ты хорошо сегодня говорил, — сказал он.

— Я просто сказал правду, — ответил я.

— Этого часто хватает, — он усмехнулся. — Но не всегда.

— Что будет дальше?

— Дальше — работа, — он посмотрел на закат. — Завтра едем в Лысьву. Посмотрим, что там за птицы. А ты — в Пермь. К своим любимым книгам. Ты же хотел библиотеки посмотреть?

— Хотел, — кивнул я.

— Тогда иди. Завтра будет новый день.

Я поднялся, кивнул ему и пошел в дом Яковлевых. Настя ждала меня у окна. Я видел ее силуэт в свете лампы, и на душе стало теплее.

Глава 30. Библиотеки и забытые технологии

Утро после совета я встретил в доме Яковлевых за чашкой крепкого чая, который Агафья Тихоновна настояла на травах с добавлением каких-то уральских кореньев. Настя сидела напротив, перебирая свои новые книги по анатомии, которые ей привезли из университета. Ее пальцы касались страниц, и я видел, как зеленый свет пульсирует под кожей, откликаясь на рисунки внутренних органов человека.

— Ты сегодня в госпиталь? — спросил я.

— Да, — она подняла глаза, и в них горело то спокойное любопытство, которое я так ценил. — Первый день. Мама договорилась, меня ждут.

— Не бойся, — сказал я. — Ты справишься.

— Я не боюсь, — она улыбнулась. — Я волнуюсь. Это другое.

Я кивнул. Волнение — это нормально. Страх — это плохо. Она училась различать.

После завтрака я отправился в город. План, который я составил ночью в блокноте, был прост: обойти библиотеки Перми, собрать информацию о технологиях, которые здесь существовали, но по какой-то причине не использовались. Павел Иванович дал мне рекомендательные письма к купцам и промышленникам, у которых были частные собрания книг и чертежей.

Первой была библиотека Горного управления — старинное здание с колоннами, где хранились отчеты о разработке уральских рудников за последние сто лет. Библиотекарь, сухой старик с цепкими глазами, долго смотрел на мое удостоверение мастера, прежде чем пустить.

— Что ищете, молодой человек? — спросил он, когда я вошел в читальный зал.

— Технологии, — ответил я. — Те, что были придуманы, но не пошли в дело.

Он усмехнулся:

— Таких много. Очень много. Люди придумывают, чертят, строят. А потом оказывается, что это никому не нужно. Или слишком дорого. Или слишком сложно. Или магов нет, чтобы поддерживать.

— Покажите, — сказал я.

Он провел меня в дальнюю комнату, где на стеллажах пылились папки с чертежами. Я сел за стол, открыл первую.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СКАНИРОВАНИЕ]

Обнаружено: 147 единиц хранения.

Время полного сканирования: 4 часа.

Режим: маскировка под пролистывание.

Я начал «пролистывать». Нейромодуль работал, фиксируя каждую страницу, каждую схему, каждую цифру. Большая часть была тем, что я ожидал: отчеты о выработке руды, таблицы производительности, устаревшие чертежи оборудования. Но были и жемчужины.

Первая — проект шахтной вентиляции, разработанный горным инженером Строгановым в 1879 году. Система валов и шестерен, приводимая в движение паровой машиной, позволяла проветривать самые глубокие штольни. Но проект не реализовали, потому что «дорого, проще нанять больше рабочих, все равно их за забором немеряно».

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ]

Шахтная вентиляция (Строганов, 1879).

Преимущества: снижение смертности среди рабочих на 60%, увеличение глубины разработки на 40%.

Причина отказа: высокая стоимость внедрения, отсутствие квалифицированных механиков.

Я перелистнул дальше. Следующим был проект плавильной печи, которая работала на принципе, напоминающем Мартеновский, но с использованием Пустоты для поддержания температуры. Автор, кузнец из Екатеринбурга, построил опытный образец, который выплавлял сталь в три раза быстрее обычного. Но печь требовала постоянного присутствия мага, а маги не хотели работать на заводах.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ]

Плавильная печь (Екатеринбург, 1882).

КПД: 48% (против 25% у Мартена).

Требования: маг-подмастерье для поддержания Пустоты.

Причина отказа: отсутствие кадров, сопротивление мастеров.

Я закрыл папку и взял следующую. Здесь были чертежи паровых машин с сумасшедшим КПД — почти 60%, что даже для мира откуда я прибыл, было невероятно. Автор, инженер с Ижевского завода, использовал Пустоту для герметизации клапанов и снижения трения. Машины работали, но их производство требовало точности, которой не было на местных заводах.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПАРОВЫЕ МАШИНЫ (ИЖЕВСК, 1885)]

КПД: 58%.

Снижение расхода угля: 40%.

Причина отказа: высокая стоимость изготовления, отсутствие стандартов.

Я провел в библиотеке четыре часа. Нейромодуль сканировал, я делал вид, что читаю. К концу дня у меня была картина, от которой на душе стало тяжело.

Здесь были технологии, которые в моем мире совершили промышленную революцию. Конвертеры, стандартизация, паровые машины высокого давления. Но все они были придуманы, построены в опытных образцах — и забыты. Потому что не было денег. Потому что не было людей. Потому что не было культуры производства.

А еще были те, что использовали Пустоту.

На следующий день я поехал в библиотеку купеческого собрания. Здесь хранились не технические чертежи, а патенты и описания изобретений, которые подавались в Имперскую академию наук. Библиотекарь, молодой человек с бакенбардами и повадками столичного интеллигента, долго объяснял, что доступ к патентам ограничен, но когда я показал удостоверение мастера, он сменил тон.

— Вы ищете что-то конкретное? — спросил он.

— Технологии, которые используют Пустоту, — ответил я. — Те, что были придуманы, но не внедрены.

Он усмехнулся, и в усмешке его было что-то горькое:

— Таких много. Очень много. Идите за мной.

Он привел меня в подвал, где на стеллажах лежали кипы бумаг, покрытые пылью.

— Здесь все, что не прошло экспертизу. Или прошло, но не нашло применения. Можете смотреть, сколько хотите. Все равно никто не приходит.

Я сел за стол, и нейромодуль снова начал работу. Первым было описание артефакта, заменяющего реле — маленькая коробочка с кристаллом, которая могла включать и выключать механизмы по сигналу Пустоты. Автор, мастер из Златоуста, предлагал использовать их для автоматизации заводских линий. Но производство требовало кристаллов, а кристаллы были дороги.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АРТЕФАКТ- ПРЕРЫВАТЕЛЬ (ЗЛАТОУСТ, 1887)]

Применение: автоматизация производственных линий, управление станками.

Стоимость: 50 империалов за штуку.

Причина отказа: высокая стоимость, отсутствие массового производства.

Дальше были турбины, работающие на пару, но с лопатками, усиленными Пустотой. Они давали в два раза больше мощности при том же расходе топлива. Автор, инженер из Перми, построил образец, который работал пять лет, пока не сломался. Починить было некому.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ТУРБИНЫ С УСИЛЕНИЕМ (ПЕРМЬ, 1889)]

Мощность: +100% при том же расходе.

Ресурс: 5 лет до капитального ремонта.

Причина отказа: отсутствие специалистов по ремонту.

Я перелистывал страницу за страницей, и передо мной разворачивалась трагедия забытых технологий. Каждый раз — гениальная идея, рабочий образец, и ничего. Потому что не было денег, не было людей, не было понимания.

А потом я нашел ее.

Папка была старой, бумага пожелтела, чернила выцвели. На обложке было написано: «Проект теплового реактора, Ижевск, 1891 год. Автор: Александр Лодырь, подмастерье Пустоты».

Я открыл. Нейромодуль зашкалило.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНА ТЕХНОЛОГИЯ]

Тепловой реактор (Лодырь, 1891).

Принцип: сжигание древесины в замкнутом цикле, преобразование тепла в электричество через Пустоту.

Мощность: 1.2 МВт.

КПД: 68%.

Топливо: древесина, уголь, любые органические отходы.

Размеры: 5x3x2 метра.

Я перелистнул страницу. Там были чертежи — подробные, с размерами, с расчетами. Дальше — письмо в Академию наук.

«…предлагаю вашему вниманию устройство, которое может обеспечить электроэнергией любой завод, любую фабрику, любой поселок. Устройство просто в изготовлении, не требует постоянного присутствия мага (достаточно разовой настройки), работает на любом топливе. Стоимость производства — 2000 империалов. Окупаемость — 1 год».

Ответа не было. В папке лежала копия ответа Академии, датированная 1892 годом:

«…устройство, безусловно, интересно, но не имеет практической ценности. Электричество в Империи производится в достаточном количестве. Рекомендуем автору заняться другими вопросами».

Достаточное количество. Я вспомнил, как в Перми горели газовые фонари, а электричество было только в самых богатых домах. Достаточное количество.

Дальше шла переписка с заводами. Ижевский завод отказался, потому что «не хватает средств». Воткинский — потому что «нет специалистов». Екатеринбургский — потому что «не видим прибыли». Последнее письмо было от 1895 года, от самого Лодыря:

«…я потратил четыре года, чтобы доказать, что мое устройство работает. Я построил три образца. Все работают. Никто не хочет их внедрять. Я не знаю, что делать дальше. Может быть, вы, в Академии, подскажете?»

Ответа не было. Папка заканчивалась. На последней странице была приписка карандашом, другим почерком:

«Лодырь умер в 1896 году. От чахотки. Говорят, работал в своей мастерской до последнего дня. Устройство так и не внедрили».

Я закрыл папку. Руки дрожали.

— Молодой человек, — библиотекарь заглянул в подвал. — Вы нашли что-то интересное?

— Да, — я поднял голову. — Этот проект. Лодыря. Что с ним стало?

— А, Лодырь, — библиотекарь покачал головой. — Гений, каких мало. Но никому не нужный. Говорят, его устройство до сих пор стоит в Ижевске, в старой мастерской. Никому не нужно.

— Оно нужно мне, — сказал я. — Мне нужны чертежи. Все. И разрешение их копировать.

— Это не ко мне, — библиотекарь развел руками. — Это к наследникам. Если они есть.

— Я найду.

Я взял папку, подошел к столу. Нейромодуль уже отсканировал каждую страницу, но мне нужно было сделать вид, что я копирую. Я достал блокнот, начал перерисовывать схемы. Библиотекарь смотрел, удивлялся, но не мешал.

— Зачем вам это, молодой человек? — спросил он наконец.

— Затем, — ответил я, — что это может изменить Урал. Изменить Империю. Изменить все.

Он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки:

— Вы не первый, кто так говорит. Но может быть, вы первый, кто сделает.

Я вернулся в дом Яковлевых поздно вечером. Настя уже ушла в госпиталь, Мария Константиновна занималась своими делами, Павел Иванович сидел в кабинете, разбирая бумаги.

— Ты что-то нашел? — спросил он, увидев мое лицо.

— Нашел, — я сел в кресло, положил на стол блокнот с набросками. — Павел Иванович, вы знаете, кто такой Александр Лодырь?

— Лодырь? — он нахмурился. — Кажется, слышал. Изобретатель из Ижевска. Умер лет десять назад. Говорят, придумал что-то, но никто не взял.

— Он придумал тепловой реактор, — сказал я. — Устройство, которое превращает дрова в электричество. Мощностью больше мегаватта. КПД — 68 процента.

Павел Иванович побледнел:

— Это невозможно.

— Это возможно, — я открыл блокнот. — Вот чертежи. Вот расчеты. Вот письма в Академию. Он построил три образца. Один стоит в Ижевске, в старой мастерской. Он работает до сих пор.

— И никому не нужен, — тихо сказал Павел Иванович.

— Никому, — я усмехнулся. — Потому что электричества в Империи «достаточно». Потому что нет денег. Потому что нет специалистов. Потому что никто не хочет заморачиваться и что то делать. Итак все хорошо благолепно.

— Ты хочешь это изменить?

— Я хочу это сделать, — ответил я. — Но не один. Мне нужна ваша помощь.

Павел Иванович посмотрел на меня долгим взглядом:

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю найти мастерскую Лодыря. Забрать образец. Разобраться, как он работает. Наладить производство. Поставить реакторы на ваших фабриках. Показать, что это выгодно. А потом — на весь Урал. На всю Империю.

— Это стоит денег. Огромных денег.

— Это принесет деньги. Еще большие.

Он встал, подошел к окну. За стеклом темнела Пермь, горели редкие огни.

— Хорошо, — он повернулся ко мне. — Я помогу. Найду мастерскую, найму людей, дам деньги. Но ты должен понять: это не быстро. Это годы. А у нас сейчас другие задачи.

— Я понимаю, — кивнул я. — Сначала — падальщики. Потом — Лодырь.

— Потом — Игнатий тебя заберет в Долгоруковку, обучение еще не закончено — пояснил он. — А вот потом – Лодырь. Я наведу справки, найду наследников, привезу ту установку, и мы этим займемся, но сейчас — иди спать. Завтра тяжелый день.

Я поднялся, но в дверях остановился:

— Павел Иванович, вы не спросили, зачем мне это.

— А зачем?

— Я хочу жить в мире, где не боятся будущего, — ответил я. — Где технологии работают на людей, а не люди на технологии. Где дети не умирают от болезней, которые можно вылечить. Где есть место и магии, и науке.

Он усмехнулся:

— Ты говоришь как утопист, Миша.

— Возможно, вы и правы, но если не пытаться, то вообще ничего не получиться — ответил я. – ни утопий, ни нормального мира.

Я вышел. В коридоре было темно, только в конце горела лампа. Я поднялся в свою комнату, сел за стол, открыл блокнот.

«План по внедрению технологий:

1. Найти мастерскую Лодыря в Ижевске. Забрать образец теплового реактора. Изучить. Подготовить к производству.

2. Наладить выпуск стандартизированных деталей. Без этого любая технология останется единичным образцом.

3. Организовать школу для механиков и инженеров. Без людей любые технологии мертвы.

4. Внедрить реакторы на фабриках Яковлева. Показать эффективность. Заинтересовать других промышленников.

5. Создать сеть маготелеграфной связи. Это не только для безопасности — это для управления производством, для торговли, для жизни.

6. Начать производство артефактов-реле для автоматизации. Без автоматизации конвейер невозможен.

Срок: 3-5 лет. За это время я должен стать достаточно сильным, чтобы защитить это начинание».

Я закрыл блокнот, подошел к окну. Настя уже вернулась из госпиталя, в ее комнате горел свет. Я видел ее силуэт, и на душе стало легче.

Вообще все довольно странно. Несмотря на мою предыдущую профессию, где я насмотрелся такого дерьма, что вообще перестал верить в человечество, я оставался тем самым парнем «со взором горящим». Всегда искал что то хорошее в последних поддонках. Кто то любил мать, кто то котов или собак. Старый дед Сергеич, от которого попадало мне и моим друзьям в босоногом детстве, как я позже узнал, был ликвидатором СМЕРША, а так добрейшей души человек, с городским кладбищем за душой. Многие правильные парни учившиеся вместе со мной скурвились в край. Может поэтому мне не нашлось места в том мире, когда требовали прессовать тех, кто не может ответить, или залить деньгами всех вокруг, чтобы все «сделать Хорошо».

Здесь же люди честнее, еще не утратили понятие чести, не все конечно, но такое невозможно. Возможно те, кто меня окружает, это те еще зубры контрразведки и меня просто ведут. Только – зачем? Оприходуйте в подвале, и я все расскажу, нет тех, кто под пытками не сдается, есть только недостаток времени у палача. Если я под колпаком, то судя под их действиям, для чего то нужен. А тут и медовая ловушка и денежный вопрос решен, и учителя и тренеры. Конечно, при условии, что это не бред моего воображения. Но пока наши цели совпадают, я буду делать, то, что делаю, а также качать «мышцу», а все остальное – будем посмотреть!