Чужое лицо. Шизофренический этюд

DE MORTUS AUT BENE AUT NIHIL

Ну, вот и все, и нет больше мечты,

Все стало вдруг так ясно и понятно,

Что все вокруг лишь отзвук… пустоты,

В ушах звенящий слабо и невнятно…

Дождь. Дворники лениво смахивают со стекла воду, пытаясь хоть как-то приблизить к реальности размытую действительность, размазывая по стеклу свет от фонарных столбов, встречных фар и иллюминации, сотен тысяч других городских лампочек. Стекают ручейки по тротуарам. Одинокий мокнет на площади в своем древнем наряде бронзовый Пушкин. Одинокая, мокнет под зонтом рядом с ним некогда очень даже хорошо знакомая мне женщина — моя бывшая жена. Настоящая, кривит меня, нас никто не разводил. Меня всего так и перекашивает. Смотрю на нее, она молча, в свою очередь созерцает через опущенное стекло машины меня. Ведь это не сон… Смотрю на часы, полминуты всего прошло с того момента, как из машины выбрался этот тип из не моего мира, не хочу поминать его добрым словом, и вот началось. Может, просто крыша поехала, с кем не бывает? Предположение смелое, но дамочка на тротуаре реальнее реального, совершенно на привидение не похожая, вполне натуральная. Но я-то ведь точно знаю, что она не настоящая, что она давно уже не настоящая, что она сто лет как уже мертва. Причем так мертва, что мертвее не бывает, ведь я сам же ее когда-то и убил. С того света явилась…

DE MORTUS AUT BENE AUT NIHIL

Восточная Европа, утро… Затерявшееся среди лесов и полей где-то на земле место, уже не Россия, но еще и не Европа, так… Польша. Белый снег на головы столпившихся… Холод. Мрачное небо, тяжелые тучи, бледные некрасивые лица, бесцветные усталые глаза. Серость. Католический собор. Площадь. Мерзнущие на морозе люди в ожидании…смерти. Черный крест над площадью с примостившимся на нем вороном, темный мрак средневековья над местностью. Далекое и совсем не наше прошлое. Чужая, но от этого не менее реальная человеческая история. Стынущая в венах кровь…теплая. Необъяснима по смерти тоска человеческая. Жуть вокруг и красота природная. Черный омут и воды реки темные… Дотянуться все хотим…до вечности.

Тихий городок в кругу адовом, люди серые и площадь круглая. Собор беленький, деревянный столб в центре площади, еще целенький…стоит, не качается, не огнем, живым пока еще теплом привязанной к нему грешницы согревается. Дрожит несчастная от холода, от страха вся извивается, молитву шепчет и со всеми ими там внизу…прощается. Человеческое скопище глупцов вокруг… потешается. Чуть в стороне от площади куча мусора: какое-то ветхое тряпье, сваленное в кучу, изношенные башмаки, гнутые остатки каких-то ржавых светильников давно уже свое отслужившие и выброшенные за ненадобностью на свалку, всякая другая рухлядь и…почти целый еще с виду табурет, тут же приспособленный одним предприимчивым, чуть глуховатым и слеповатым дедком в какой-то хламиде под свою худощавую задницу. Кто успел, тот и съел! Старик близоруко и довольно щурится, пытаясь хоть что-то разглядеть и услышать в окружающем его мире, но тщетно: видит все какие-то только темные, опять же на сером фоне пятна вокруг и слышит только непонятные далекие голоса из неоткуда. Иногда из чужого мира доносятся до него и отдельные слова из толпы, и даже целые неразборчивые фразы и предложения, но зря, смысл их до него все равно через его глухоту не доходит, тут же сливаясь в его приплюснутой тяжелой жизнью голове в гулкий и бессмысленный шум, вкупе с размытым изображением, по сути и образовывая в ней ту самую муть, в которой он один только и барахтался. Искаженное пространство… У каждого оно свое.

Тут же рядом с ним валялось еще и старое разломанное колесо от повозки, накрывающее собой старый ножной костыль с оторванными ремнями—еще один печальный фрагмент чьей-то безрадостной жизни, скорее всего уже последний. Остроконечные крыши, темнеющие в домиках окна, некоторые открыты и все те же, все те же в них безрадостные лица, лица, лица… Пятна, пятна, пятна…Да и чему, собственно, было радоваться этому полуслепому и полуглухому убогому, что нынешнее утро снова голодным встретил, вонючим и… Точно так же и остальным, вполне зрячим и адекватным порой даже и не догадывающимся, что давно уже катящимся с тупой упертостью кретинов по нарастающей вниз, назад, навстречу… Валяется сломанное колесо с телеги, криво щурится старик, застыла толпа в ожидании. Кино снимается…

Вот и палач собственной персоной в своем колпаке в кадре появился, один из тех, какими мамки своих детей на ночь пугают. Появился, и толпа тут же ожила, зашевелилась и закачалась, что к своему великому удовольствию гордо восседающий на покосившемся стуле престарелый бродяжка тут же сразу же и почувствовал, нутром почувствовал, а не увидел и не услышал. Улыбнулся коряво, вот наконец-то хоть что-то, но стало происходить и на этой промерзшей до мозга его костей площади, сплюнул. Чутье его не подвело, и вскоре многочасовое прозябание на осеннем, почти зимнем уже холоде должно было по его нехитрым прикидкам точно увенчаться успехом. И он не ошибся, прикрыл свои слезливые, один зрачок черный, как у всех, другой белый, как только у него одного, глазки, обхватил себя сильно руками и…замер. Действительность… Кому она к черту нужна, эта плюющая на тебя когда ей захочется мачеха. Старик тяжело вздохнул, засовывая руки еще глубже в карманы, прикрыл устало глаза. И вот ты уже и здесь и не здесь, да хоть в покоях самой королевы, а что… если и сам король! Старик противно скалится, но глаз по-прежнему не открывает, стараясь еще хоть немного насладиться только что придуманным мгновением. Но хоть так, чем вообще никак, ведь с открытыми-то глазами лица своей королевы-красавицы он никогда точно не увидит даже если и очень близко приблизит к ней свою сморщенную рожу, что уже само по себе сомнительно. Медленно проезжает мимо карета, запряженная четверкой вороных, прохрипели с паром из ноздрей лошади. Цокот копыт сначала, звон падающей в его шапку монетки в конце. Вот и еще один день, слава тебе Господи, уже почти прожит, бормочет он своими мерзкими губами себе под нос, сегодня я уже точно не умру с голоду.

А на площади тем временем представление в самом разгаре. Инквизитор на глазах у сотен столпившихся подносит пылающий вовсю факел к куче сухого хвороста, аккуратно, веточка к веточке, сложенного под ногами у оцепеневшей от ужаса, все еще не верящей в творящееся вокруг нее безумство, привязанной к столбу грешницы и… театрально так, играет на публику, застывает. Неужели помилует, замирают все вокруг в ожидании. И правда, сердце юного создания на куче хвороста тоже замирает в тревожной надежде. А и в самом деле, почему она, как, вообще такое могло случиться, что именно ей досталась в этом дьявольском представлении эта проклятая главная роль? Несчастная непонимающе обводит взглядом присутствующих, но никого не видит, даже своей, почти обезумевшей уже от горя, слегка покачивающейся в первом ряду из стороны в сторону, матери. Все будет хорошо, доченька, шепчут пересохшие губы той, все будет хорошо. Бог тебя любит… Пелена перед глазами, вакуум в сознании, слышала бы ее дочка, послала бы точно куда подальше со своим Богом. Все будет хорошо, куда уж лучше, огню всегда достается все самое лучшее. Старухи и дурнушки тоже горят, но большей частью гниют в земле, некоторые с отрезанными ушами и носами, так что этой юной ведьме и в самом деле еще повезло, что ее девственность и красота досталась, сейчас достанется только костру, а не этому корректировщику действительности внизу с факелом. Рука с огнем, дарующая ей ад на мгновение замирает, и их взгляды встречаются. Не помилует, читает она в его глазах, не помилует… Тогда почему медлит, не понимает она, зачем издевается надо мной, хочет продлить свое удовольствие, свое торжество силы над слабостью? Всего-то еще одно какое-то мгновение, подаренное вечностью обреченной перед смертью. Сейчас бросит тот свой факел к ее ногам, словно букет ненужных уже никому роз, и все закончится.. Валяется недалеко колесо от телеги... Всего-то одно какое-то мгновение, но как и этого до издевательства малого иногда оказывается до безумия много…

Качается под мутными небесами крест, штукатурка сыпется, кирпичи падают. Земля идет трещинами, все рушится…В образовавшуюся пропасть все летит к чертовой матери. Темнота забирает зрение, глухота—собственный голос, невидимая, но всегда присутствующая рядом смерть—все остальное!

Но нет, продавшая душу дьяволу ошибается, заблуждается юная грешница, и ее убийца очень даже хорошо это знает, внимательно всматриваясь в ее чистые, совершенно уже без проблеска всякого сознания, неподвижно уставившиеся на него красивые глазки. Это еще не смерть… Это всего лишь бездна над ней потешается, окунув в черную дыру времени, успокоив иллюзией отсрочки от вечного, неизвестно зачем подкинув в самый последний момент несчастной надежду на будущее. Красный колпак на голове, умные и совершенно бесчувственные глаза в прорезях. Сейчас он просто ждет, когда его очередная миллион первая очаровательная жертва, которую он сейчас безжалостно приносит этой самой Всемогущей Бездне, очнется, и тогда он, не медля больше не секунды, и поднесет к ее голым пяткам этот спасительный для всего человечества язык пламени. Усмехается где-то в небесах дьявол…

Но это все еще впереди, до этого еще дожить надо, а пока… А пока вечность подарила этой несчастной ночь и еще рваное небо над головой. Всего-то минута времени, а как бесконечно много, еще целая чья-то жизнь взаймы. Тихие, нависшие над самой землей тучи и еле шевелящие своими сонными лапами вдоль проселочной дороги ели. Живи, наслаждайся, но хоть так… Осколок луны вместо фонаря освещает своим жутким светом не менее жуткую, совершенно незнакомую местность. Где-то рядом над головой гулко заухал и пролетел филин, сова может быть, ворона… Испугалась, споткнулась и полетела кубарем наземь, уронив поклажу, выругалась. Разревелся громко грудничок, свернутым комочком выкатившийся из корзинки, разбудил своим детским плачем ночку темную, ржавым ножичком полоснув при этом и свою непутевую мать по сердцу.

—Не плач миленькая,—запричитала та, испуганно оглядываясь, чтобы не дай Бог, кто не услышал,—не плачь славненькая. Испугалась я, летают тут всякие, споткнулась, вот и упала…—сверток снова в корзине, а корзина в руках, темный путь продолжается.—Да замолчи ты, не ори, всех зверей разбудишь,—бросает зло она в сердцах свертку, не в силах терпеть дальше его захлебывающийся рев, в ночи особенно громкий и далеко разносящийся меж деревьями, усаживаясь при этом прямо на сырую землю под дерево и расстегивая нервно на груди блузку.—Сейчас накормлю, не ори только… Сколько ты сосать можешь, и двадцати минут не прошло, как целую сиську выдоила.

И еще почти час по узкой лесной дороге вглубь леса после этого, сбивая ноги о кочки и проваливаясь в лужи. Можно было оставить ребенка и здесь где под кустом, но ноги сами почему-то несли все ее дальше и дальше, и никакой страх на них почему-то не действовал. Откуда-то спереди послышался приближающийся шум мотора и вскоре, только-только спрятаться и в придорожных кустах и успела, мимо, переваливаясь с колеса на колесо, протарахтела «Нива», вырывая из темноты своими рыскающими по сторонам и вверх-вниз яркими фарами жизненно необходимое пространство для движения, для своего движения, не для ее… Надо же, вот даже марку автомобиля в темноте определила не задумываясь, а в реальность происходящего так и не поверила. И снова дорога, ухабы и лужи пока лес не закончился, а вместе с ним и все страхи. Поле… Еще сколько-то времени в промокших насквозь кроссовках по раскисшей грязи к черному дереву, корявым силуэтом темнеющем вдали и скоро уже можно будет возвращаться обратно. Все скоро закончится…Можно было, конечно, оставить грудную кроху и на остановке шоссе с записочкой в корзинке, но побоялась ненужных свидетелей. В лесу же бросить уже сама не решилась или не захотела, здесь просто по-матерински уже стало жаль ребенка, хотя какой к черту она была этой крохе матерью, если честно… И вот сейчас, добравшись, наконец, уже до этого дерева, ночным истуканом возвышающегося посреди поля, она ясно давала себе отчет в том, что если немедленно и сейчас же не избавится от этой проклятой, всю ей жизнь исковеркавшей корзинки, то не избавится уже от нее никогда!

—Прости, дорогая, — бормочет она, прерывисто и хрипло дыша, подвешивая корзинку с ребенком на сломанный сук мощного дерева,—молоко кончилось, и кормить мне тебя больше нечем, моя милая, вот так-то…От лесного зверья я тебя уберегла точно. Хотя…что может быть страшнее зверя-человека и, честное слово…—она нервно дернулась.—Так что ты немного, девочка, потеряешь, если до следующего рассвета вдруг и не дотянешь. Совсем немного… Просто уснешь и не проснешься, и совсем это не больно.

Сказала это и ушла, и даже не разу не оглянулась, стараясь вообще ни о чем не думать. Не она первая, не она последняя, жизнь такая… Слезы жалости на глазах к себе, к ребенку, лучше уж и в самом деле в костре плавиться, чем вот так…

И ушла, и оставила в темном поле свое дитя на погибель, но… Но через пол часа снова вернулась и принялась стаскивать с сучка ненавистную корзинку. Рванула на себе блузку, снова грудь наружу, несколько отлетевших белых пуговичек в стороны. Ребенок уже охрип от крика и теперь жадно приник своими пухленькими губками к теплому, живительному соску матери. Неужели одумалась? Руки прижимают теплый комочек к сердцу, нет, конечно… Просто мать на какое-то время пересилила в ней стерву, вот и все. Вот и все…

Уже светало, когда ребенок насытившись, наконец, заснул, так славненько засопел своим крохотным носиком в две дырочки, что… Да, не каждое материнское сердце способно такое выдержать, далеко не каждое. Девица еще немного подумала и, решительно сняв со своей шеи крохотный, но далеко не дешевый крестик, нацепила его на детскую шейку дочери, здраво рассудив, что зверью он ни к чему, а этой несчастной, если конечно, выживет, может и пригодится. Самой не помог, так может хоть ребенку поможет.

—Прости меня,—шепчет она и нежно целует свою дочку в лобик, прощается, —на небесах встретимся…

И все, и ничего больше… Какое-то непонятное далекое будущее, требующее сегодняшней расплаты, сама уже на костре и пламя факела под ногами. Кошмарная ночь сменяется не менее кошмарным утром, бредовый сон продолжается. Приговоренная в отчаянии рыдает, если бы и в самом деле все это было только сном, если бы только… Но нет, это не сон, и она сама—самая настоящая ведьма, а ведьмы, как известно, все должны гореть в огне! Вот она сейчас и сгорит. Палач своего дождался, скрытая от всех ухмылочка под колпаком. Все вокруг нее сегодня то и делают, что ухмыляются, только она одна плачет. Сначала нереальное то, теперь вот более чем реальное это. Ужас в ее глазах и спокойствие в его, молись дитя, все мы смертны, только грехи наши вечны. Молись и…может быть Бог над тобой сжалится, смири гордыню, признай себя виновной, ведь теперь же ты знаешь, за что умираешь.

— Да пошел ты…—и презрительный плевок в его сторону.— Я проклинаю тебя, чудовище, и все твои поколения вместе взятые. Триста лет будите за мою жизнь расплачиваться и все равно до конца не расплатитесь.

—Замолчи, нечистая, —инквизитор пятится, но совсем не испуганно. Чего ему бояться, ведь он очищает грешную землю от скверны. Секунда и вот уже треск первых загорающихся сучьев смешивается в ушах столпившихся с истошным воплем несчастной. Сизым змеем вокруг дергающегося, пытающегося вырваться из веревочных пут тела, обвивается едкий дым, ползет той в глаза, в рот, в ноздри… Первые язычки пламени начинают осторожно лизать пятки мученицы. Средневековье… Вот и еще одна ведьма на костре жарится.

Соборная площадь покрыта снегом, снег же и на черепичных крышах домов, чернеют на фоне серого неба только два соборных шпиля, да католический крест между ними. Хлопья снега падают и падают на головы собравшихся. Холодно, ледяной ветер пронизывает насквозь, рвет волосы, но кто это сейчас чувствует? Избавляется от скверны церковь, веселиться дьявол… Сегодня его день! Вознесся крест с черным вороном над площадью. Ведьму сжигают… Вопит, проклиная всех, на костре обреченная, и вопль ее проклятия кружит над оцепеневшим сборищем уставившихся, тысячами жадных глаз ее пожирающих. Гори проклятое отродье! Дети на плечах родителей, чтобы тоже полюбовались, бабы впереди мужчин. Дамы с господами отдельно. Одна высокопоставленная особа наблюдает за всем происходящем и вовсе из свое шикарной кареты, закутавшись в теплые меха. Брр, какой ужас, нервная судорога передергивает ее изящное личико, но…интересно. Праздник—всегда интересно, пусть даже это и праздник смерти. Лучшая подруга горит, что ж …сама виновата, променяла ее на какого-то там…Красотка устало прикрывает глазки, видит Бог, она этого не хотела. Не знает она, откуда взялся мешок с черной обезглавленной курицей у той в спальне, не ее рук это дело. Жаль, конечно, подружку, но, аристократка томно вздыхает, значит, судьба такая. И чего этот палач медлит, возмущается она, только людей морозит. Столько времени зря потеряла. Но ничего, тут же утешает себя она, скоро все это уже закончится, и она вернется в свой замок, где ее уже ждет теплая, приготовленная специально для нее ванная и чудненькая жизнь с наслаждениями и удовольствиями продолжиться. Все-таки как приятно, улыбается она про себя, когда все так и стелится к твоим ножкам, как все-таки это замечательно…Медленно поворачивает голову в ее сторону палач, смотрит, смотрит… Леди нервно задергивает в своей шикарной карете шторку. Уставился…

Падает в обморок седая, с растрепанными волосами старуха. Просто перестают держать ноги, и она тихо и очень мягко опускается сначала на колени на снег, а затем уже и заваливается навзничь на спину. Старухе лет сорок, даже меньше, ее дочери на костре шестнадцать. Руки раскинуты в стороны, по снегу длинные, спутанные в неопрятные узлы, волосы. Белый снег, бледное серое на нем лицо, слегка приоткрытый в мертвом проклятии рот. Большущие черные зрачки, обращенные в последней мольбе к небу о справедливости, застыли в удивленном непонимании, что так ничего и не получили. Несчастная, свихнувшаяся на горе, и сорока нет отроду, старуха. Умерла, никто и не заметил. Только черный ворон, наверное, который уже к этому времени слетел с креста к покойнице вниз и сейчас, сложив на спине свои черные крылья, уселся ей прямо на лицо, впившись своими острыми когтями той прямо в глазки. Странно, но и это более чем незаурядное событие, тоже так и осталось незамеченным. Все другая смерть затмила…

DE MORTUS AUT BENE AUT NIHIL…Кричит палач, и крик его грозным предупреждением разноситься по площади, попробуй кто не услышать. О мертвых или хорошо или ничего! Корчащейся на костре достается «ничего», ей даже куска земли за оградой кладбища не достанется. Все предельно ясно и понятно, особенно это «ничего», ведьма должна гореть в огне, чтоб и пепла от твари на земле не осталось, все с языками пламени вознеслось бы сначала к небу вверх, а оттуда сразу же низвергнуто в самый низ, в ад, в преисподнюю, где и гореть ей, корчиться вечно в огне с синим пламенем. Поэтому и костер, потому и пламя, что по-другому с этими слугами тьмы просто нельзя, правы были древние, иначе ведь от них никогда и никаким другим способом не избавишься. И палач тоже был прав, посредством факела которого сейчас и вершилось правосудие. Палач всегда прав…Палач снова смотрит внимательно на шикарную карету, пытаясь пока что еще только взглядом добраться до той, что за шторками. Горит костер, полыхает пламя, очищается от скверны земля грешная. Готовиться место для будущего праздника. Кто следующий, уж не та ли, что сейчас в карете в свои теплые меха кутается?

Хрипят кони, кучер с козел легонько стегает их по вздрагивающим крупам хлыстом, подергает чуть на себя поводья, запряженная четверкой рысаков карета очень плавно снимается с места. Костер пылает уже во всю мощь, и криков ужаса больше не слышно, не видно в пламени больше и казненной. Отмучалась бедная, расплатилась со всеми за обезглавленную курицу под кроватью. Одним злодейством на земле больше, одной меньше…Какая разница, если это не касается тебя лично!

Уезжает карета, вскоре начинают расходиться и остальные. На площади остается только нищий старик на своем табурете, дымящееся еще кострище да труп бедной матери, которой повезло умереть раньше дочери. Падает на головы снег, кружить продолжает пепел, тот же снег с виду, пока еще в воздухе, только что не искрящийся…

Выпущенный из когтей ворона падает на землю крохотный на золотой цепочке крестик, что хотела мать перед смертью нацепить дочери на шею, но так и не сумела. Красиво так падает… Нищий встает со своего места, цепляет на культю костыль, он и без ремней неплохо держится, ковыляет корявой походкой к кострищу, костылем начинает разгребать пепел. Долго роется, очень долго, пока и не находит то самое, ради чего, собственно, сюда и притащился. Да, скалится он неизвестно чему внутри себя своей жутковатой, отвратительной ухмылочкой, сегодня и в самом деле его день. Гнилые зубы, вонь изо рта, примерзший плевок к щетине.

Несутся где-то далеко уже отсюда, от этого проклятого во всех отношениях места по дороге к своему замку лошади, улыбается чему-то своему в карете обреченная уже на смерть красавица. Падает на карету серый снег, оседает на землю белый пепел, стоит перед глазами чужое уже лицо сожженной. Свое собственное…

Часть первая. ДРУГАЯ. Глава 1. Спектакль закончился, ведьмочка сгорела

Иллюзия и реальность всегда идут рука об руку.

ТОМАС ГИФФОРДТ

1. Чем черт не шутит

Вы прослушали первую часть рассказа Юлии Снег «О мертвых или хорошо, или ничего», текст читала… Короче, радиопостановка закончилась и пошла всякая рекламная муть после нее, чего мой приемник уже не выдержал и заткнулся, причем в самом прямом смысле этого слова. Но и черт с им, не расстроился я, все равно собирался менять это старье на новое, сломался, так сломался. Спектакль еще этот… Юлия Снег, а звучит красиво, отметил я. Странно, почему раньше мне не приходилось про нее слышать?

Одна красавица умерла, другая уехала в карете отрываться в ванной, начал я незаметно для себя разбирать ее рассказ по полочкам, а приблудный бомж из соседей губернии, скорее всего нашел пару золотых коронок в пепле и загнал их по дешевке на местном рынке какому-нибудь местному антиквару, после чего до полной отключки нажрался и снова, в который уже раз по жизни, потерял свой костыль. Костыль — так вообще, удачная находка, отметил я, и сломанное колесо, конечно тоже. Безликий палач, совершенно безликие две подружки красотки, представляю себе этих высоколобых и бледнолицых рахиток с выпученными глазенками из средневековья, видел похожие портретики в Третьяковке. Такое ощущение, что у них тогда и правда напряженка была со светом, все какие-то бледненькие, черноглазенькие. Сейчас с такой «писанной» красотой разве что прямая дорога только на рынок яблоками торговать, даже в самый дешевый ряд проституток не сунешься. А вот тогда… С другой стороны, тут же возразил я сам себе, с деньгами и красоты не надо, причем ни тогда, ни сегодня. За десять штук долларов такую моську и фигурку тебе умельцы скальпелем выкроят, что никакой Мадонне не снилось. Ноги от ушей, рот, вообще, неизвестно где… Вот и остановка, приехали, включаю правый поворотник, нажимаю на педаль тормоза, останавливаюсь.

—Спалили ведьмочку, — злорадствую я, дожидаясь, пока клиент расплатится, —жалость какая. А как собственное чадо в лесу на съедение волкам оставлять, так это нормально, да?

—В общем-то, да, —кивает тот, весь такой чопорный, видно, что лишний раз рот не откроет, очки на нос напялил, обмотал вокруг шеи белый шарфик и выпендривается. Перед кем выпендриваешься то, злюсь я неизвестно чему, не из-за этой же, в самом деле, радиочуши… Сейчас еще мобильник за тысячу баксов достанет и начнет трепаться, типа, я там у вас номер забронировал в Шарм-эль-Шейхе, не могли бы вы мне ужин подать на Пушкинскую. Где это? В Москве, деточка, в Москве, а вы думали где, в Ленинграде что ли? И счет, уважаемый, пожалуйста. Естественно, что говорит по-английски… Только и я тоже английский знаю, и твой этот Шармельшейх, знаешь, где видел…

—Вот ставят же такую фигню,—продолжаю я наезжать на своего пассажира. Ну не понравился он мне, что из этого, тем более что и он тоже трансляцию слушал, вот и пусть выскажет свое мнение.—Одни дуры пишут, другие ставят, а третьи, такие вот идиоты, как мы с вами, слушают эту чушь и пытаются даже в нее вникнуть.

—Вот возьмите,—протягивает он мне деньги, словно меня и не слыша,—здесь пятьсот, сдачи не надо.

Вот сволочь, а… Сдачи ему не надо! Я беру деньги и тут же прячу их в карман джинсовой безрукавки, не надо так не надо, раньше домой приеду.

—Удачи, —бросаю я ему свое дежурное через плечо, когда тот уже почти одной ногой там…на улице.

—Взаимно, —он открывает дверь пошире и выбирается неуклюже из машины. Дверь с лязгом плохих замков захлопывается. Затем, буквально через секунду, он зачем-то стучит пальцем в мокрое стекло и, когда я его открываю, протягивает мне свою визитку.—Видите ли…—интеллигентно мямлит он, или мне только кажется, что интеллигентно,—видит ли…я и есть тот самый режиссер- кретин, который и поставил эту, как вы только что при мне изволили выразится, чушь. Если у вас будет, что поинтереснее мне предложить, или какие еще толковые замечания, пожалуйста, вот вам мой электронный адрес и телефон, сообщите, поработаем вместе. Знаете, —усмехнулся он, — чем черт не шутит, может… и в самом деле получится лучше.

—А чем история то это ваша закончилась? —прокричал я ему вслед, дотянувшись до окна через сидение, совершенно сбитый столку таким поворотом.

—Не знаю, — обернулся он и простужено закашлялся.—Вторая часть еще не написана…

И все, и никакого больше тебе объяснения по поводу… Вышел и исчез навсегда из моей жизни, как и все они, мои бывшие и будущие клиенты, которых я уже когда-то подвозил и которым еще только предстояло стать моими пассажирами.

Вот так все и началось этой ночью почти в двенадцать часов без двух минут. Нет, не с этого радиоспектакля, про который я уже давно забыл, катись он к черту, этак, если все случайности складывать в одну корзину, то, вообще, неизвестно до чего можно докатиться, а с этой моей проклятой остановки под памятником Пушкину, на которой вышел этот незнакомец. Тоже мне постановщик, злился я на него, да в гробу я видал в белых тапочках таких вот постановщиков. Ездят тут разные, пудрят мозги простым гражданам, а потом вся выручка из бардачка пропадает.

Палач с факелом… А по оригинальнее ничего придумать нельзя было, как только историю перекраивать на свой лад, разве что еще только козочку дрессированную не приплел, а так все, и собор, и… Но что о мертвых лучше вообще никак не вспоминать, здесь он прав, конечно, особенно в такую мерзкую погоду и ночью. В такой отстой и без них тошно. Скрипучая музыка сопровождения действа еще эта на мою голову… А тут еще, как назло и магнитола сломалась, теперь мне ее уже жалко. Успокаиваю себя, что это просто предохранитель перегорел, но как-то от этого не легче.Пытаюсь снова безуспешно ее включить и теперь уже окончательно убеждаюсь, что да, она действительно сломалось. Злюсь и нервничаю, но тут же продолжаю успокаивать себя дальше, что лучше уж дождь пусть лупит по стеклу, чем этот отвратительный скрип по ушам из динамиков. Я вообще поражаюсь, кто эту классику любит. Скрип, скрип, контрабас с трубой вступает после, затем снова скрипки и так до тех пор, пока не заснешь. Ходили на концерт один раз, знаем! Как она на меня смотрела, как смотрела, думал, что в лицо мне плюнет кошелка старая из соседнего ряда за мое хамское, по ее мнению, к этой ее бессмертной музыке отношение. Все равно заснул.

Дырявое небо, размытый по стеклам автомобилей уличный свет, и не только от фонарных столбов, брызги… Электрический свет не греет, он просто противно светит мне в лицо, добивая рекламой с неоновых щитов. Нервируют машины, сажающие мне слух и зрение своим вечным жужжанием на уши и мельканием перед глазами; раздражают никогда не спящие в этом городе гуляки и лунатики, хоть сегодня их немного дождь по щелям разогнал; достал своим величием и трагизмом скучающий в своем гордом одиночестве Пушкин. Ненавижу и его и это место! Памятник покойному гению, сама давно гениальная покойница, это я про свою бывшую жену, на тебе…материализовалась! Вот тебе и продолжение спектакля, продолжаю я сам себя накручивать, и даже раньше, чем я думал. Король умер, да здравствует король! Ведьма сгорела, но кто в это верит! Вторая часть еще не написана, вспоминаю с издевкой последние слова этого… исчезнувшего в ночи очкарика. Другими словами, блин…

Вот же черт, вздыхаю тяжело я, накаркал, блин… Мертвая, она же и живая! Стараюсь убедить себя, что все это от усталости, что в таком состоянии еще и не то может привидеться, когда верст триста, если не больше на колеса уже по пробкам и скользким дорогам этого мерзкого городишки намотано, накручен, но, кажется, что напрасно.

А может, я просто заснул, приходит мне внезапно мысль в голову, и она мне приснилась во сне? Этот…писатель ушел, и я отрубился, с кем не бывает. Пожалуй, это было бы самым лучшим выходом из ситуации. Я протяжно зеваю, тру воспаленные веки, и тупо начинаю рассматривать себя в зеркало заднего вида, бесцеремонно свернув его в свою сторону. Провожу ладонью по колючей, дня четыре уже, как небритой щетине, вспоминаю, что надо купить лезвия и тут же про них забываю; вглядываюсь в свои воспаленные глаза, в темные круги вокруг них и принимаю единственное правильное в такой ситуации решение двигать домой. Щеки впали, глаза провалились, сам давно уже на ходячий скелет похож, бормочу я себе под нос, не удивительно, что и сны теперь такие же потусторонние сняться. На памятник не смотрю, подсознательно, видимо, страшась, что ее там, рядом с этим увижу. И это всего лишь после одного месяца работы, вздыхаю я, возвращая зеркало в прежнее положение, а что будет дальше, через год, например? Ведь сдохну же точно… Бросаю взгляд в запретную сторону и ясно понимаю, что…ласты я склею, кажется, гораздо раньше.

Дождь. Дворники лениво смахивают со стекла воду, пытаясь хоть как-то приблизить к реальности размытую действительность, размазывая по стеклу свет от фонарных столбов, встречных фар и иллюминации, сотен тысяч других городских лампочек. Стекают ручейки по тротуарам. Одинокий мокнет на площади в своем древнем наряде бронзовый Пушкин. Одинокая, мокнет под зонтом рядом с ним некогда очень даже хорошо знакомая мне женщина—моя бывшая жена. Настоящая, кривит меня, нас никто не разводил. Меня всего так и перекашивает… Смотрю на нее, она молча, в свою очередь созерцает через опущенное стекло машины меня. Значит все-таки не приснилась… Смотрю на часы, пол минуты всего прошло после остановки, после того как выбрался из нее этот…писатель или как его там. Вряд ли успел бы заснуть и проснуться за это время, может минута или две, но все равно мало, я не Штирлиц, меня в КГБ на разведчика не готовили. Может, просто крыша поехала, с кем не бывает? Предположение смелое, но дамочка на тротуаре реальнее реального, совершенно на привидение не похожая, вполне натуральная. Но я-то ведь точно знаю, что она ненастоящая, что она давно уже мертвая, вот же черт, но тогда как же она здесь очутилась? Немая сцена «вот и встретились…» Что может быть сквернее? Не приснилась. Ну что ж, здравствуй, что ли…

Вцепился в руль своей колымаги, как подбитый фриц в штурвал своего ревущего в последнем штопоре «Юнкерса», сам точно в таком же штопоре, если не хуже. Еще хуже…У немца хоть парашют был, хоть какая-то мизерная надежда на спасение, открыл фонарь, вывалился из кабины, если успел, так еще и за кольцо дернул. Мне дергать было не за что, некуда, да уже и незачем, спиральный виток, длиною в десять мучительно-долгих лет моей жизни замкнулся, и все снова вернулось на круги своя. Мы снова были вместе и вот-вот скоро должны были продолжить как космонавты свой тернистый и извилистый путь дальше вверх по спирали или как водолазы вниз, не знаю уж, второе, наверное, все же вероятнее. А скорее не вверх и не вниз, а совсем в другую сторону. Наверху, я имею в виду, блаженства, мы уже когда-то были, в пропасти обоюдной ненависти и моего отчаяния вроде бы тоже, значит только на тот свет, иначе на кой черт она сюда, вообще, явилась, такая красивая? Только за мной и не за кем другим… Проклятый Пушкин!

Сколько лет прошло, а ведь совсем не изменилась, прикинул я с сожалением, еще лучше стала не в пример некоторым, словно и не было семи с лишним лет разлуки, все та же девочка-припевочка с виду, Линдсей Лохан собственной персоной, такая же рыжая и смазливая. А ведь уже за тридцать, год уже, как четвертый десяток разменяла. Нет, всего двадцать четыре, не соглашаюсь я с собой. Сколько тогда было, столько и осталось, потому и не изменилась, что не было времени меняться там, где она все это время пропадала. Там, наверное, все красивые и стариков нет, как в Риге на кладбище. Надо же, вздыхаю я обреченно, вернулась, с того света ко мне на свидание пожаловала…

Пытаюсь лихорадочно вспомнить ее лицо, какие-нибудь особенные детали, чтобы убедиться в противном, но ничего такого не вспоминается. Нет, решаю я, эта телка просто очень сильно на нее похожа, может это и в самом деле голливудская звездочка, десятая в списке самых сексуальных, выбравшаяся на ночь, глядя побродить по городу. Хорошо бы, если б так, усмехаюсь я. Линдсей Лохан… взбредет же в голову. Но уж лучше бы это была и в самом деле эта мировая знаменитость, да кто угодно, хоть кикимора болотная, чем моя бывшая, давно уже мертвая по моим понятиям супруга! Вот же повезло утопленнику, я сам не заметил, как в нелепых поисках утраченного вдруг оказался в том своем далеком прошлом, из которого всего лишь месяц назад с таким трудом как выкарабкался, в чем, если честно, уже очень даже сомневался. Нет, это не ты, моя милая, молил я Бога в сомнении, этого просто не может быть! Я еще сильнее, до боли в суставах сдавил руль машины своими костяшками. Тебя нет, скажи, что ты пошутила, явившись сюда всего на секундочку из преисподней, и убирайся снова обратно, я тебя отпускаю. Пошла вон…любимая, исчезни. Спектакль закончился, ведьмочка сгорела!

Что говорить, надеялся, конечно, что она возьмет и исчезнет, но уже сам точно знал, что напрасно, не для того эта стерва сюда явилась, чтобы просто вот так снегурочкой передо мной растаять. Я так разнервничался, что даже про сигарету забыл, которую только что собирался прикурить, так и мял ее в пальцах, затем сломал ее со злости, и выбросил на улицу. Разломанная пополам на тротуаре сигарета, сломанные, валяющиеся на дороге розы… Я снова был там, в том своем проклятом прошлом и с этим, Господи, ничего уже нельзя было поделать. Сон в руку, не зря ведь мне перед этим какая-то ведьма на костре снилась. Ох, не зря… Сам инквизитором заделался. Или это постановка по радио была? Но…какая разница, что там было во сне или по радио в спектакле, если моя собственная ведьма снова рядом! Вот тебе и приехал сегодня домой по раньше, где эти проклятые пятьсот режиссерских рубчиков? Сдачи не надо, Продолжение следует… И скомканная безжалостно в руке бумажка летит в ночь через приспущенное стекло на дорогу. Хоть какая-то, но разрядка… С другой стороны, что это уже меняло, только, дурак, своих же денег лишился. Вот если бы я не подобрал этого гада пол часа назад на дороге, то тогда бы и здесь, точно, никогда не остановился бы и со своей бывшей никогда бы не встретился. Наивный, тут же усмехаюсь я себе, нашел стрелочника. Уж если она ухитрилась с того света смотаться, то тебя, мой хороший, то… что ей стоит откапать тебя на этом.

Когда мы познакомились, уж не тогда ли, когда в первый раз я встретился случайно с ней на студенческой вечеринке, где я даже не обратил в пьяном угаре на нее внимания? Или все же чуть позже, когда разглядывал от нечего делать ее смазливое личико, улыбающееся мне с любительского снимка, случайно выпавшего на колени из фотоальбома ее подруги, пока мы с той, спустя месяц или два после той вечеринки, катили на природу в надежде найти там что-нибудь такое для нас двоих подходящее и укромненькое?

—Ты с ней знакома?—удивился я, обращаясь к своей спутнице, довольно умело, кстати, управляющей в это время отцовским «Мерседесом».

—С кем?—девчонка мельком взглянула на фото и снова внимательно уставилась на дорогу.— Конечно, мы же подруги, с пятого класса дружим, когда она к нам в класс пришла новенькой, а ты откуда ее знаешь?

—Не знаю,— поспешил я тут же откреститься.—На дискотеке, кажется, один раз видел, когда с тобой знакомился. Вы похожи…

Скорость 180 км в час, «полет» нормальный; лечу, не знаю, что вся моя жизнь, как то полотно художника уже на десять лет вперед расписано черными красками, треплюсь в свое удовольствие.

—Только цветом волос и все, мы с ней обе рыжие,—смеется она весело,—а рыжим везет, причем фантастически. Мы везучие…—и тут же со смехом добавляет,—убью, если спутаешься. Кстати, зря ты ее не пригласил тогда хоть на один танец, ты ей тоже приглянулся, это она мне тебя и показала. Но я же не виновата, что ты тогда на меня запал, хоть она и краше. Всегда ведь ее выбирали. Хотя нет, открою секретик, это то я тебя тогда выбрала и специально утащила тебя с ее глаз долой, уж очень ты мне самой приглянулся, чтобы таким счастьем еще с кем делиться, пусть даже и с лучшей подругой. Я ведь молодец, правда?

—Точно,— чмокнул я ее в щечку,—отчаянная моя.

—Да, я отчаянная и собственница,—кивнула она серьезно,—ни тебя, ни ее не пожалею, если что…

Шикарная машина, симпатичная девчонка рядом, что еще надо для счастья, но… Но, как говорится, одни предполагают, а другой располагают. Перед глазами снова тот снимок, застывший кадр из прошлого... Два прелестнейших юных создания кокетливо позируют, обнявшись перед объективом, уютно расположившись на зелененькой лужайке в тени великолепного раскидистого клена, тут же рядом на траве валяются брошенные теннисные ракетки и несколько, лимонного цвета, мячиков. Почему-то вот именно эта ядовито цвета мелочь со второго плана крепче всего в памяти и засела, кроме ее завораживающего лица, конечно. У одной лицо, зато у другой глаза, тоже ангельские голубые, но гораздо выразительнее и теплее, а потому и более красивые, чем у первой, у которой те, вообще, на удивление оставались всегда космически холодными в независимости от обстоятельств и времени года. Рассмотреть бы только мне все это раньше, смотришь, и моя жизнь сложилась бы по-другому, не пролетела бы мимо подстреленной уткой.

Одна из них вскоре умерла, в расцвете своих сил, толи от рака легких, то ли от лейкемии, успев даже по слухам один раз сняться в каком-то американском триллере, то ли, вообще, разбилась насмерть при съемках или сгорела. Жена даже портрет подружки в рамочке с черной ленточкой на трюмо выставила в своей спальне, у нас к этому времени они были уже разные, и целую неделю на него так любовалась. Сядет так напротив, бывало, уставиться на него, подперев руками подбородок и сидит молча пол часа, час… только слезы и вытирает. Я уж молчал, видел, что переживает очень по покойной, и не вмешивался. Ровно на неделю всего ее и пережила. Фотография исчезла со столика ровно за день до ее собственной гибели. Сказала, что сожгла… Странная мелочь, однако, но я вот только сейчас и обратил на нее внимание. Сначала умирает или погибает одна, следом тут же горит в огне другая.

—Сама виновата…—проронила как-то она, день на пятый своего созерцания.

Странная фраза, подумалось мне тогда еще в шутку, уж не она ли ее и грохнула, свою подружку. Но нет, моя в это время с мигренью валялась злая дома и вообще никуда вот уже две недели не выходила. С другой стороны, пожал я плечами, не видя совершенно никакой причины, ведь их дорожки три года уже как разошлись. Зачем ей это? Как только замуж за меня выскочила, так я больше ее симпатичной подружки и не видел, с самого моего того рокового свидания под Пушкиным, если уж быть совсем точным. Разбилась, умерла ли от лейкемии…И в самом деле какая разница. Лично для меня, то… ни-ка-кой. Лично меня эта тема, вообще, интересовала очень мало. Сейчас вот только и вспомнил. И снова я вернулся в самое начало, в то самое мое счастливое время, когда мы только еще познакомились с моей будущей супругой. Когда это случилось, десять лет назад, тысячу или еще раньше, целую вечность назад в прошлое? Провал в памяти, черная дыра в космосе, заброшенное где-то в вечности кладбище и ее прекрасное, перекошенное злостью личико на памятнике, сам, скорее всего где-то рядом же закопанный—парочка «влюбленных голубков» под камушком…Полная идиллия! Сам картинку представил, сам нарисовал и теперь вот сам же ею, никем непризнанный художник и любовался. Чувствую, удалась… Особенно удался ее портрет в камне, другие детали можно откинуть, вышла как живая и даже лучше: глубокие томные глазки, искривленный в ядовитой ухмылочке рот, холодные губки… Вот уж действительно создал Бог творение на мою голову, наслал на меня кару небесную за все совершенные и даже еще только намечающиеся грехи человечества, окунул в муки адовы. Но хороша…черт бы ее побрал и всех ее предков, начиная с первой обезьяны, слезшей с дерева и заканчивая ей самой под деревом же и закончившей. Я склоняюсь над камнем, смахиваю рукой с него пыль, закрываю глаза и нежно, даже можно сказать, с замиранием сердца целую ее в нарисованные губки. Наконец-то они и в самом деле холодные, такие, какими и должны быть по-настоящему… Блаженная волна по телу от одной только мысли, что она уже там, а я все еще здесь и совсем даже не наоборот, тихая радость в сердце. Не видел я ее глаз в ту минуту, сквозь холод камня уставившихся на меня из своей могильной вечности, не видел я их и сейчас, внимательно изучающих меня через открытое окно машины.

Резкий поворот руля влево… Две слепящие глаза, осколки стекла в лицо, фары…

Когда мы познакомились? Да никогда, ответ на засыпку, мы родились уже знакомыми, в чем теперь я даже не на йоту уже и не сомневаюсь. Такими хорошими знакомыми родились по каким-нибудь там, наверное, нашим еще прошлым жизням, черт бы побрал нас обоих, что в этой последней и в очередной раз проклятой нам даже и знакомиться уже не понадобилось, всего лишь только снова «случайно» встретиться и оформить как следует юридически наши брачные отношения. Точнее, даже не так, вернее будет сказать, что это только я ее якобы случайно встретил, свою ненаглядную, в чем все эти последние годы искренне и заблуждался, а она… А она, думаю, что меня даже и не теряла, так, отпустила немного погулять бедолагу в очередной раз по свету после того, как сама же в какой-нибудь из наших очередных жизней угробила, как и тысячу раз, наверное, до этого, а затем снова заарканила через почти тридцать лет после рождения, подстроив все так, что кроме как случайным это наше очередное «новое» в кавычках знакомство и назвать было никак нельзя, о чем я искренне и пожалел очень даже скоро, не успели еще ее ядовитые слюни на моих губах после первого нашего поцелуя обсохнуть. Таким вот тупым идиотом уродился, да… Высмотрел себя на ночном небосклоне крохотной тусклой звездочкой в хвосте Большой Медведицы—единственного, кстати, мне со школьной скамьи еще знакомого созвездия, Полярная Звезда с красным Марсом не в счет, их любая училка с закрытыми глазами днем на небе найдет, а рядом то ее звезду яркую, искрящуюся и манящую не заметил. А когда уже заметил, кретин тупоголовый, то было поздно. Сколько звезд на небе, нет, надо же было именно на эту напороться проклятую. Но нет лекарства от врожденного скудоумия, потому и теперь пенять не на кого. Велика вселенная, да вот только мы даже и там с ней рядом оказались, что уж говорить про землю—микроскопическую каплю в океане космоса, где и кирпичу то негде упасть, обязательно на голову свалится, не то, что уж двум обреченным на вечную «любовь» разминуться. Знал бы сам, где упасть, так точно бы не пялился зря на небо, под ноги бы смотрел лучше, а лучше бы, вообще, брел с закрытыми глазами тростью перед собой постукивая, чтобы случайно и в самом деле не столкнуться с той своей единственной и неповторимой, от которой никогда уже ни в какой космической дыре не спрячешься.

Вот так все и случилось, что наши звезды еще до нашего с ней рождения встретились… Может и так, а может просто неудачно гадалка карты сбросила: ей крестовая дама, мне—крестовый валет, какая уж тут любовь, когда черная масть на обоих. Вот я сам себе и отвечаю, что давно мы познакомились, очень давно, еще в той жизни, когда я был еще не бывшим, как сейчас откинувшимся уркой, только что отмотавшим свой срок за пьяное вождение с трагическими последствиями и не только для себя лично, а вполне преуспевающим дельцом с довольно радужными видами на будущее. Для нее они, вообще, оказались трагическими, эти последствия, смертельными даже… Три года совместной жизни закончились крахом! Хороший, развивающийся бизнес, приличные контракты, почти, что уже гарантирующие миллионные поставки в скором будущем, красавица жена, солидный дом в пригороде, правда, не по Рублевке и далеко не в Жуковке, но все равно в очень хорошем и живописном месте на берегу не очень большой речки—все в одно мгновение стало прахом, превратившись в воспоминание. Что еще до этого меня окружало? Злая зависть менее удачливых конкурентов по бизнесу и тоскливая в глазах более скромных соседей по дому с участком, сменившаяся тут же тихой ненавязчивой, как только меня посадили, радостью. Вот, пожалуй, и все, ну и конечно, моя жена-красавица, куда ж без этого, самая любимая и…самая падшая женщина на свете. Не буду ее здесь описывать, у каждого она своя, которая с ума сводит. Кому достаются только фантазии, хватает для кайфа и картинки на стенке из порнографического журнала, а кому и принцессы в постели мало, сразу двух подавай… Мне досталась шлюха!

Столько лет уже прошло после этого моего мнимого счастья, а снова ловлю себя на самодовольных нотках, только ведь шестисотого «Мерса» для полного счастья мне тогда и не хватало, но с некоторых пор этот ярлык, почти обязательный атрибут любого успешного спекулянта действовал на меня, словно красная тряпка на буйвола, особенно беленькие не нравились. Черный «Ягуар» мне импонировал больше, опять же, в тон моему темно-синему английскому костюму, по цене вовсе не уступающему Скуратовскому набору из шкафчика. Другие цацки…

В шесть подъем с обязательной пробежкой по местному лесочку, в семь завтрак, затем работа и к одиннадцати-двенадцати ночи домой в постель к своей уже спящей суженой, обойдемся без имен, чтобы лишний раз не будить лиха и понапрасну не тревожить прах усопшей. Раз в неделю баня, три раза в неделю секс—понедельник, среда, пятница с обязательным перекуром на выходные. Все расписано на сто лет вперед: зимой горные лыжи, утром крепкий кофе, вечером обязательный бокал красного вина и одна сигарета напоследок перед сном. Затем ночь… Холодное, уютно так посапывающее, бесчувственное бревно рядом. Последняя деталь специально для завистников, чтобы не так уж сильно расстраивались.

Но нет, не бревно, и не медведица с хвостом, скорее волчица, звездный оборотень в прекраснейшем обличье, кровавые клыки в шее… Интересное, конечно, умозаключение, но это все уже пришло потом, постепенно день за днем, начиная почти с самого первого дня, мы и докатились до всего этого кошмара, а в начале все было прекрасно, если пару моментов из нашего свадебного путешествия выкинуть, все почти как у всех, нормально все было. Но уже к концу первого нашего с ней года семейного «счастья» кроме работы, благодаря которой мы могли позволить себе довольно приличное существование, у меня общего фактически ничего с ней и не осталось. Быстро как-то все развалилось и расклеилось, что за следующие два года мы так уже и не склеили, да собственно, никто и не пытался что-то в этом направлении сделать. Роковое свидание под Пушкиным давно закончилось, а обещанная поэтом всем влюбленным счастливая жизнь так и не началась. Вспыхнувшая в секунду страсть в моем сердце, сумасшедшая, сжигающая, убивающая… завершилась тремя самыми черными годами «семейного счастья» и еще семью, затем, тюремного заключения. Три вычеркнутых из жизни года закончились катастрофой, причем в самом прямом, а не в переносном смысле этого слова, страшной аварией на дороге и ее смертью, как восклицательным знаком в конце предложения! Жена погибла, меня посадили. Хотели, вообще, в суде убийство на меня повесить, что якобы я сам все это на дороге и подстроил, чтобы от нее избавиться, все ведь знали, как мы с ней «хорошо» жили, но адвокат, спасибо ему огромное, меня отстоял и я получил срок лишь за неосторожное вождение в пьяном виде. Так вот невесело все и закончились той темной ночью в освещенном огнем кювете дороги, так вот и канули в лету эти три самых незабываемых года моей, извиняюсь, нашей совместной жизни, прожитых нами под одной сумасшедшей крышей, в одно мгновение…

Но я нисколько не жалею о случившемся. Я, вообще, никогда и ни о чем теперь больше не жалею. Ведь даже семь последующих лет, проведенных мною из-за известных трагических обстоятельств в местах не самых курортных, показались мне все равно слаще, чем эти тридцать пять месяцев и еще двенадцать дней с половиной последней ночи нашего с ней вялотекущего, тихого помешательства. И ляд с ним, с моим бизнесом, которого я в конечном итого все равно благодаря ей и лишился бы, попав все равно когда-нибудь в тюрьму, но только теперь и в самом деле уже за убийство, я давно уже все ей простил, сразу же после аварии, когда любовался в зареве полыхающих машин ее красивым, но уже почти мертвым лицом и телом. И снова бы простил, зуб даю, сто раз бы простил, но только если бы она и в самом деле все эти семь долгих лет была уже мертва, как та раздавленная сука на дороге и тихонько покоилась в могилке, но все ведь не так… Прощать-то некого! Какое прощение и кому оно требуется, ей на том свете, а может быть на этом, за то, что развела мужа как последнего лоха, отправив с лобзиком на делянку в Сибирь корячится, а сама к другому в постель перебралась?

Пусть это будет Москва, пусть будет Минск, пусть просто будет какой другой город без названия, без разницы, ведь о мертвых или хорошо, или ничего, снова этот радиоспектакль под руку, о мертвых лучше вообще никак. У меня нет имени, у нее нет имени, и у этой истории тоже нет имени, есть лишь пепел с самого начала, как фон к повествованию, кружащий вокруг нас, падающий на нас, оседающий внутри нас, нас в себя превращающий, сам постепенно в нас превращающийся. Только это и все… И белый пепел вместо нас еще в самом конце, как продукт тления вспыхнувшего всего на какую-то тысячную долю секунды в наших сердцах одного на двоих чувства, но тут же плачевно и угасшего. Наивный… Вот я и снова себе вру, оставляя эту маленькую лазейку, что она хоть и в прошлом, хоть и самую малость, но все-таки меня любила. Но о мертвых, я снова повторяюсь, или уж хорошо или уж и вовсе лучше ничего. Но то о мертвых… Пока не знаю, как она все это устроила и провернула со своей мнимой смертью, но я разберусь и уже теперь обязательно отправлю эту живучую тварь куда требуется. Не было убийства, так будет, два раза за одно и тоже не сажают, ведь… разве можно убить мертвую, но я постараюсь, честное слово. И пусть только Бог мне будет в этом деле свидетелем, судьей, а затем, может быть, и палачом, на все его воля.

Ночь, черное, подсвеченное уличными фонарями небо, дождь, дворники лениво смахивают со стекла воду. Кто-то по радио заказал Маршала. Нет, это не мое радио, это ее плеер, одна затычка в ухе, другая на груди висит, болтается, вот из нее и мелодия и льется. Смотрю на нее воскресшую и уже сидящую в моей машине, слушаю… Прямо так и вижу этот проклятый, кружащий вокруг меня пепел. Спектакль, песня…Не верю я больше в случайности, особенно в такие.

—Мы так и будем стоять, ждать пока дождь закончится,—зло бросает она мне и загадочно так улыбается, неряшливо стряхивая пепел прямо себе под ноги на коврик, себе на туфли.—Поехали, что уставился?

Какой знакомый голос, поражаюсь я. Где-то я его сегодня уже слышал…

Глава 2. С чего ты взял, что это она?!!

Пустая остановка позади, дождь, лениво смахивают воду с лобового стекла дворники, колеса моей желтой волги так же лениво разбрызгивают ее по асфальту. Одинокая женская фигурка под зонтиком в мокрых туфельках осталась стоять на той остановке теперь только в моей памяти. Еду и вижу, как она стоит там и мокнет, бедненькая, дождь ведь все-таки, а я пролетаю мимо и окатываю еще вдобавок ее с ног до головы брызгами из-под колес «шампанского», не специально же… Перестраиваюсь, обхожу удачно несколько тачек, возвращаюсь на прежнюю полосу к тротуару. Позади кто-то сигналит, но я не реагирую, раз сигналит, два… Раз сигналит, так значит, уже не врезались, но это он и не мне вовсе. Маневр удачный, но все равно приходится тормозить—мы в пробке! Тверская улица, первый час ночи, куда их всех кроме меня несет?

Она даже и не голосовала, я сам остановился. Высадил одного в дождь, и тут же посадил ее. Мокрый зонтик сложен и вот она уже в машине, адрес назван и деньги заплачены, едем в какой-то ночной клуб. Выкурила одну сигарету и тут же закурила другую, все так же сбрасывая пепел себе прямо под ноги, совершенно игнорируя при этом водителя, то есть меня и мою выдвинутую специально для нее пепельницу. Крутая телочка, ничего не скажешь, отмечаю я, меня в упор не замечает. Я украдкой рассматриваю ее утонченное личико с таким знакомым мне носиком. Сидит, курит, пепел на мой коврик себе под ноги, змея, стряхивает. Меня как током пробило, когда чужая баба на дороге вдруг оказалась до такой степени своей, что выть захотелось. Нет, стал я успокаивать себя, этого просто не может быть. Есть же очень похожие люди, вот и эта тоже похожа на мою… Мелькают уличные огни, пролетают мимо машины, мы тоже уже пилим куда-то по только известному ей делу. Потихоньку в голову начинают закрадываться всякие потусторонние мыслишки. В двенадцать ночи как раз приведения из своих склепов и выбираются. Посмотрел на часы, точно, эту я тоже снял с тротуара ровно в полночь, минутка в минутку. Чушь, ясно, но ведь ночь и полнолуние, хоть и дождь… Я снова посмотрел на нее, но теперь уже более нагло, весь собрался, жду, когда она в меня своими вампирскими клыками вцепится, так жалко себя стало, несчастного.

—Какие-то проблемы?—взгляд красотки, словно нехотя отрывается от подсвеченной фонарями дороги и останавливается на мне встревоженном. Смотрит, но ясно, что не видит, наверное, линзы забыла, а может просто не хочет видеть, как можно видеть то, чего нет, пустое место за баранкой добитой «Волги», накручивающей дорожную грязь на колеса.

—Так,—отвечаю,—принял за другую, извините…

—Я тоже приняла вас за другого,—роняет она безразлично, и снова таращится на дорогу,—вчера вечером в это же время вы меня не подвозили?

—Вчера нет…

Затем ночная попутчица просит ехать чуть быстрее, и я послушно прибавляю в скорости. Вот уже и бывший Калининский, залитый издевательским светом своей ночной рекламы. Подъезжаем к расцвеченному во все электрические цвета радуги казино «Корона». Машина останавливается, и женщина выходит, на удивление, но даже не хлопает дверью. Я собираюсь уже трогаться с доброй мыслью, что обознался, когда она вдруг быстро возвращается и просит меня подождать минут двадцать или тридцать. Естественно, что я соглашаюсь, мне даже денег не надо, но она сует мне пять сотен с изображение гордого Колумба с головой нашего Петра, венчающего собой пирамиду из утопленных кораблей, хорошо, если чужих, и грациозно так удаляется. Я провожаю ее взглядом, смотрю ей вслед взглядом загнанного в западню зверя, выпущенного на волю лишь за тем, чтобы тут же быть убитым. И кем? Да лучше бы меня охранник на зоне пристрелил при попытки к бегству, чем вот так… Стоп, стоп, стоп, постарался я сам себя успокоить, никто тебя пока еще убивать не собирается. Может это и не она вовсе, мало ли похожих людей на свете, самого с Маршалом путают, хоть стригись на лысо. А если это и она даже, то с чего ты взял, что она собирается тебя грохнуть? А что ей еще остается, усмехнулся мой внутренний оппонент, раз уже засветилась, не в тюрьму же ей на твое место садиться, в самом то деле? Потом деньги… Вспомни, сколько она тебе задолжала, а накинь еще лимонов семь минимум, что ты потерял, парясь на нарах, да какие там семь, все семьдесят… Да пошел ты, еще больше разозлился я, посылая своего внутреннего «оппонента» куда подальше с его деньгами. Господи, как же этот отвратительный тип внутри меня смеялся, я думал, что меня самого всего наизнанку от его смеха вывернет. Ну и катись дальше на своем раздолбанном такси, ржал тот уже во всю глотку, или жди здесь свою ненаглядную, пока она в казино твои денежки с каким-нибудь очередным трахальщиком просаживает.

—Да с чего ты взял, что это она?!!—прохрипел я в слух, сам того не замечая.

—Что?—тут же обернулась она на мой голос, успев сделать всего лишь несколько шагов за все то время, пока я сам с собой «разговаривал».—Вы что-то сказали?

—Нет, это не вам…

—Значит послышалось. Ну…ждите-ждите, деньги уплачены, не вздумайте…

—Не волнуйтесь.

—А я и не волнуюсь, красавчик…

И это я то красавчик, весь седой и обросший белой щетиной, как начинающий дед мороз?Развернулась и двинула дальше. Вьющиеся рыжие волосы ниже плеч, свет другой и волосы другие, стройная фигурка в черных брючках и таком же черном приталенном, заканчивающемся чуть ниже пояса пиджачке и в черных на шпильках остроносых туфлях с металлическими бляшками. Желтая блузка с глубоким вырезом, открывающим соблазнительную грудь с каким-то драгоценным медальоном в ложбинке, загляденье. Последнюю деталь, правда, я рассмотрел еще в машине и сейчас довольствовался только воспоминанием, но и этого было более чем достаточно. Крути, не крути, а моя бывшая или совсем не бывшая, а очень на нее похожая, была чертовски хороша, надо отдать ей должное. Рисованный овал лица, точеный, такой знакомый носик, бровки и…такие совершенно чужие глаза, еще недавно в упор меня изучающие в машине, но лично меня совершенно при этом и не замечающие. Конечно, семь лет тюрьмы красавца из меня не сделали, это она загнула, но и одноглазого урода тоже там из меня к счастью не получилось. Голова поседела, и волосы стали короче, но в остальном… Другие, во всяком случае, узнавали до этого меня без проблем, и семь лет моей отсидки совсем им в этом была не помехой, почему же эта, если это она, конечно, меня не узнала? Может, только делает вид, что не узнает? Нет, эту мысль я сразу же отбросил за беспочвенностью, на фиг ей это надо, да и взгляд… Эта красотка смотрит на меня так, как будто и в самом деле первый раз в жизни видит. Она или не она, теряюсь я в догадках, глушу двигатель и выбираюсь из уютного нутра салона прямо под дождь на улицу. Ничего, мне сейчас освежится тоже полезно, закуриваю, пряча огонек в кулак, и принимаюсь терпеливо ждать. Может и не она…Хотелось бы верить.

Прошло двадцать минут, еще двадцать и десять еще, мадам все не появлялась. Пятьсот рублей задатка давно истекли, но я упорно все торчал на месте, неизвестно чего дожидаясь, своей судьбы, наверное. Отшил уже несколько неплохих клиентов. Одному кирнутому кавказцу необходимо было ехать срочно в Химки к девчонкам, другой молодой паре домой в Выхино, только вот мне некуда сегодня уже ехать было не надо. Бабки сами уплывали из кармана, но что такое деньги, когда уже столько лет потерялось где-то на таежном лесоповале с лобзиком. Мне вдруг стало так смешно и до слез за себя обидно, что вот именно со мной вся эта хрень и приключилась, что блевать захотелось. Грела еще мысль, что обознался, но чудес, как известно на свете не бывает, особенно со мной. Сколько себя помню, так все время мордой в… Ну хоть бы раз за всю жизнь промазал, так нет же, вот и сейчас только ведь вынырнул, только откинулся, ну и жаргончик, самому тошно, только-только отмываться от всего этого тюремного дерьма начал, месяц как пахнуть парашей перестал и снова меня туда мордой, за что?

Смотрит и в упор меня не видит, будто это и не я вовсе. А вот тебе…И я скручиваю дулю в сторону казино, и трясу ей несколько раз, фиг ты угадала! А что она не угадала, я и сам толком не знал, наверное, что снова обведет меня вокруг пальца. Да…точно, вот это я и имел в виду, что второй раз кинуть меня ей уже не удастся. Лет десять назад вычитал я в каком-то журнале одну интересную историю, разве тогда мог подумать, что почти про меня написано, только с хорошим концом. Короче, решила одна стерва с соседом извести своего благоверного в одном провинциальном городишке и извела. Приходит тот как-то раз с работы, а жена исчезла, только окровавленная ночнуха, закопанная в огороде от нее и осталась. Труп не нашли, но восемь лет мужику все равно припаяли, на основании показаний все того же пресловутого соседа, слышавшего якобы какие-то там крики и вопли. В общем, второй раз этого бедолагу судить за одно и тоже преступление не стали,когда он, отсидев свой срок от звонка до звонка, случайно встретил ее в соседнем райцентре цветущей и пахнущей, выходящей из местного универмага под ручку с тем самым соседом, который и дал против него на суде показания, и убил. Два раза за одно и тоже не сажают. Римское право… Это не я, это умные люди еще до рождения Христа придумали, узаконили и записали на бумаге. Я, конечно, до этого еще не докатился, чтобы прямо тут же ее и кончить, как только она появится, но если честно, то тоже был не так уж и далек от этого, все накручивая себя и накручивая. Семь потерянных лет комом встали в горле, позвоночник два раза сломался под тяжестью пережитого. Только стал в себя приходить, таксистом вот устроился, решил пока осмотреться да по городу покататься, прикинуть не спеша, как жить дальше и чем заняться. Из прежнего бизнеса меня хоть и не вышибли, но кому, согласитесь, в компаньонах нужен уголовник, пусть и бывший. Да и не люблю я на поклон ходить, хоть мы и остались с нынешним директором, своим бывшим компаньоном в очень хороших отношениях. Мы вместе начинали дело, потом он продолжил и успешно довел до нынешних высот, за то время, что я сидел, зачем я ему? Нет, здесь я не в претензии, ведь одно из мест в совете директоров мое, как и часть акций. Потом, с его же слов я спокойно мог возглавить один из ведущих ее филиалов. Годик, другой наберешься опыта, басил он в трубку, и ко мне в замы. Место вакантно, держу только для тебя. Я поблагодарил и отказался. Не люблю навязываться. Представляю себя на его месте, мне бы точно такой пайщик и помощник был не нужен, да еще и отсидевший за убийство своей собственной жены. Кто, вообще, с таким захочет иметь дело. Свои деньги ты можешь забрать в любое время, сказал он мне на прощание, но я бы тысячу раз еще подумал на твоем месте. Хороший бизнес, приличные дивиденды, приезжай обсудим. Я не поехал… Была у меня немного другая задумка, купить самолетик и заняться частным извозом на каких-нибудь островах. Солнце, пальмы, крокодилы… Шикарные шоколадные девчонки! Нет, бизнесом я определенно в ближайшее время заниматься не собирался. Он обозвал меня дураком и, наверное, был по-своему прав, ему всегда было чуждо ощущение полета.

Вот и осмотрелся, вот и покатался, плюнул я, вот и начал жизнь по-новому. Судьба снова толкала меня на кривую дорожку. Правду ведь говорят, что кто хоть раз на зоне побывал, тот обязательно еще туда вернется. Лично по мне, как оказалось, колючка соскучилась уже через месяц. Можно было, конечно, сейчас сесть в машину и уехать, и гори оно все…Но сесть то я сел, а вот уехать… Два раза за одно и тоже преступление не сажают, твердил я себе, нервно грызя кончик спички. Привычка, оставшаяся еще с армии, перенятая мной у одного из своих долбанутых командиров, тот всегда спички грыз, когда коленки тряслись, а тряслись они тогда у нашего лейтенанта часто: слишком молод был, и жить очень хотелось. Сам то выжил, а вот ребят не уберег… Да, сплюнул я снова в окно своей «Волги», не так-то просто решиться на убийство, том более женщины, а еще сто раз «тем более», что любимой…пусть и некогда, пусть хоть и почти сто лет назад еще в той своей прошлой, почти уже забытой жизни. А убивать мертвую, я же сам с неделю назад был на кладбище и могилку ее видел, и черный памятник с красивым личиком, и цветочки живые, две свежих кровавых розочки под ним.

В той моей успешной жизни… Сам себе усмехнулся, когда все это было…Пятнадцать минут по ходикам, еще пятнадцать, девять, восемь семь… Ее все не было. А когда я дошел в нетерпении уже до секунд, и стал их считать, то мне уже и в зеркало смотреть было не надо, чтобы по своему глупейшему выражению лица понять, какой же я все-таки осел. Ну, конечно же, она меня узнала, потому и пятихатку мне подсунула, чтобы… Короче, жди меня, и я вернусь, только очень жди… Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду, тот родил мою жену, а я, олух царя небесного, вообще сам родился, потому и вырос таким безнадежным кретином. Вот и еще пол часа незаметно пролетело, но последний из умников и первый из тупиц все еще продолжал топтаться на том же месте, где эта знойная проходимка этого придурка и оставила, то есть меня. И он, то есть я, решил стоять насмерть! Как жаль, что у меня нет брата, может, хоть он тупее меня бы оказался. Но шутки в сторону, а если серьезно…

Если совсем без шуток, то у меня было такое состояние, когда я, наконец, после более чем двухчасового ожидания понял, что меня в очередной раз кинули, словно по мне танк проехал всеми своими лязгающими траками. Но если не знаешь как поступить, не помню откуда я это выкопал, но полностью с этим согласен, то поступай естественно. Я поступил даже более чем естественно, я просто взял и заснул и даже этого не заметил, а когда, наконец, проснулся, то моя благоверная, а то, что это была она, я почти уже и не сомневался, сидела рядом и дымила в окно своей сигаретой, будто никуда вовсе и не выходила часика на три проветрится. Маленькая стрелка подбиралась к трем, самому критическому в жизни любого живого человека времени. Почему-то именно в этот предутренний час люди умирают чаще всего, когда сердечко еле стукает и весь организм еле дышит. Перевалило за три, считай, повезло, еще как минимум сутки, но ты протянешь. Сколько суток отведено было мне, одни, двое, трое? Да, я сонно потянулся в кресле, забыть это сказочное личико, такое единственное и неповторимое, ее походку и фигурку? Все можно было забыть на этом свете, но только не ее, Господи… Вот и она меня тоже не забыла, как только я с зоны откинулся, так сразу же и вспомнила. Что за чудный вечер, какая сказочная ночь, твою мать, выругался я почти про себя еле слышно, меня опять поимели!

—Ну, наконец-то,—улыбнулась она мне ласково,—проснулся, котик? А я уже сижу, как мышка, не дышу и даже не смотрю в твою сторону, боясь потревожить. Солдат спит, служба идет, денежки уплывают…Спи, ласковый мой, леди подождет, ей спешить некуда.

—Извините,—буркнул я,—выжимая сцепление и заводя с третьего раза двигатель,—мы договаривались…

—Полторы тысячи еще сверху вас устроит?

—Вполне.

—Вот и славненько,—кивнула она мне нежно,—а теперь поехали, хватит зевать…Ну, что еще?—задала она вопрос, видя, что я не трогаюсь с места.

—Сначала де-е-ньги,—произнес я, все еще зевая, не в силах сдержаться,—а потом уж стулья. И строго не судите, ведь все-таки в три часа ночи лучше умирать, чем просыпаться, согласитесь?

—Возьмите…—сказала и с таким видом сунула мне мои же уже деньги, словно свои кровные грабителю какому отдавала, с таким омерзением протянула мне свою ручку… Только поцеловать ее и осталось.

О, Боже, взмолился я про себя, и за что мне все это? Я смотрел на это неземное, презирающее меня создание красоты, и не верил себе, что когда-то я все это любил, а потом еще столько лет, все эти проклятые годы в колонии винил себя в ее гибели.

—Ты меня и сейчас любишь,—улыбнулась она, и провела по моей щеке своими пальчиками,—я ведь знаю. Соскучился по мне? Я по тебе очень сильно-сильно соскучилась. Ну что ты дуешься, ты не рад, что я жива?—голосок, нежнее не бывает, прямо мед по сердцу.—Тебя лучше бы устроило, чтобы я была мертва? Не обманывайся, уж я то знаю, что ты рад. И за деньги не волнуйся, они все твои, я все сохранила до копейки, ждала вот тебя, чтобы сюрприз тебе сделать.

—А вытащить оттуда ты меня не могла да,—вскипел я,—терпеливо ждала, пока я весь срок отмотаю?

—Ну не злись,—мяукнула моя милая кошечка, и я почти уже поплыл, от нее поплыл, от ее пьянящих духов, вообще, от всего на свете прямо в объятия дьявола.—Поэтому и ждала столько лет,—продолжала мурлыкать она дальше,—что знала, как ты рассердишься. Согласись, что я была права, ведь так… А сейчас пойдем, ты больше не злишься? Я тебе еще один сюрприз приготовила, —и с этими словами она вытащила меня за руку из-за руля и потащила куда-то в сторону. В себя я пришел только тогда, когда снова оказался за рулем, но не своей двадцатилетней развалюхи, а…вы не поверите, за рулем самого настоящего американского «Хаммера». Вот тебе и подарок! Я сам себе не поверил.—Ты рад?—спрашивает она, усаживаясь почему-то на заднее сидение американского внедорожника, стягивая на ходу с себя брюки, лифчик, чулки, остальное…—Ну…чего же ты медлишь, ласковый мой, иди ко мне. Грузовик этот твой, я тоже вся твоя, возьми меня прямо на этом диване, сделай меня снова счастливой,—руки ее тянуться ко мне, я чувствую, как тону, как погружаюсь в ее взгляде. Эта змея меня снова любит.—Ну же, милый…

Зато я больше ее не люблю!

—Сейчас,—я несильно отталкиваю ее, пытаясь высвободиться из ее объятий,—дай машиной насладиться. Всю жизнь мечтал о таком, сколько же он жрет?

—Какая разница,—смеется она, снова обнимая меня нежно за шею своими голыми ручками и целуя в щеку.—Ты богат как нефтяной шейх, здесь все твое, даже казино, на которое ты смотришь, оно тоже твое. Послушай, хватит злиться… Да если хочешь знать, то если бы не я,—меняет она тон,—то…То тебя, вообще бы, уже давно грохнули из-за твоего же проклятого бизнеса, а так я тебя просто спрятала…

—И теперь я должен быть тебе по гроб гробовой доски быть благодарен, да?

—Убирайся,—сказала и стала медленно одеваться, сначала чулки, потом пиджак, потом…все остальное, наверное. Нет, все остальное так и осталось валяться на сидении и под ее ногами.—Убирайся,—завизжала она в истерике прямо мне на ухо,—пошел вон, козел вонючий… Сидишь…ладно, хорошо, отличненько! Тогда уйду я…

Хлопок дверью и тихая радость в сердце, что она, наконец, слиняла. Удаляющая в сверкающих огнях голая задница на шпильках, только черный, приталенный пиджак сверху. Зрелище еще то, но не захватывает, никаких ниже пояса возбуждающих импульсов, даром не надо и даже с подарком…Голова моя устало опускается на руль, глаза сами закрываются, веки слипаются. Нашла что подарить, дура, злюсь я почти уже во сне. Нужен мне этот твой подарок, как бульдогу отрубленный хвост. Ведь точно же знала, стерва, чего мне не надо. Я вообще джипы или как их там, внедорожники эти, иначе и не воспринимал никогда, как легкую модификацию трактора, вот «Ягуар» совсем другое дело. Лучше бы бутылку водки подарила, психанул я, мне как раз сейчас самое время нажраться, или самолет на худой конец, маленький такой четырехместный.

Просыпаться второй раз было еще сложнее, чем в первый, тем более что сейчас мне пришлось уже приходить в себя, в свою эту непутевую жизнь по-настоящему. И проснулся я не оттого, что она снова сидела рядом со мной и «ласково» так на меня сбоку пялилась, а от того, что… Что кто-то очень прилично хлопнул задней дверцей машины и пьяно провизжал своим писклявым фальцетом на весь салон:

—Эй, шеф, блин, кончай дрыхнуть, твою…—мат для связки, катим в Раменское… Объясняю, сначала по третьему на Рязанку, затем до Жуковского, потом… Послушай,—обращается еще к кому-то за моей спиной,—давай сменим тачку, в этом желтом такси вся Россия теперь тащится, белорусы и молдаване. Москвы никто не знает, наугад катят. Черные на разбитых «шестерках», а эти на добитых «Волгах», держись клиент, атакуем! Вот что я этому хохлу рассказываю, как нам ехать, это он нам должен…

—Замолчи, тсс,—шепчет ему пьяно в ответ женский, такой знакомый голос на ушко и нежно прикладывает к его губкам свой изящный пальчик. Пешком ковылять еще хуже…Ты меня любишь?

Я оглядываюсь…Теперь их уже двое, она и еще кто-то, юнец какой-то дохленький и пьяненький, меня так и перекосило при виде этой знойной парочки. Зачем я только проснулся? Забрались на заднее сидение, хлопнули дверью и приказали катить в Раменское, и даже за задержку не извинились, как будто так и надо, а это 30 километров за МКАД через Жуковский, небрежно кинули на переднее сидение тысячу и я поехал, украдкой все еще продолжая рассматривать ее в зеркало заднего вида. Семь лет и ей не пошли на пользу, но волосы остались те же, все такие же густые, но только уже без выбеленных прядей. Крохотная родинка чуть ниже левого глаза с самого краю. Наконец-то я нашел то, что мне было нужно, то единственное и верное для себя доказательство, что это была именно она, а не какая другая мартышка.

Убери эту точку с лица и оно потеряется, растворится среди тысячи таких же красивых и привлекательных женских лиц, но только далеко не неповторимых. Неповторимым и единственным его как раз и делала именно эта точка. Даже ее изумительные серо-зеленые, как у кошки глаза, спрятанные за стеклами стильных очков в тонкой золотой оправе, играли роль второстепенную. Сразу же за окружной я заехал на заправку, залил в бак сорок литров и притопил газу, стрелка быстро поползла вверх, подбираясь к сотне в час по ночной трассе. Все как тогда, поймал я себя на мысли, и даже дорога та же самая. Все как тогда, все повторяется…

Все как в ту роковую ночь семилетней давности. Я за рулем и уверенно веду новенький фирменный «Ягуар» по ночному шоссе, плавно вписываясь в повороты. Скорость не высокая, стрелка спидометра подрагивает возле сотни; спокойная, убаюкивающая мелодия из динамиков. Жена нервно курит рядом на соседнем сидении, мы возвращаемся из гостей, отмечали второй день рождения третьей собачки четвертой подружки моей первой, тогда я надеялся, что и последней супруги—сногсшибательной, слегка выбеленной рыжей стервы, чуть за двадцать. Самому мне было тогда тоже всего лишь под тридцать, и собирался я на следующее утро в свой собственный офис. Ко мне должны были приехать японцы для подписания очень выгодного контракта, а уже послезавтра меня ждали в Корее и тоже уже с готовым предложением. Удача так сама и перла мне тогда в руки. Если честно, то сегодня с высоты своего уголовного прошлого в это уже как-то и не верилось. Единственное, в чем я теперь был уверен точно на все сто процентов, так это в том, что все это может быть когда-то и было, но только не со мной. Был такой некогда успешный бизнесмен, забыл вот только, как его звали, да весь потом вышел, вместе со своей любимой женой скопытился под обломками раздолбанной тачки. И снова вранье, никто оказывается тогда не умер, и даже погибшая супруга, царство ей небесное, живехонька и здоровенька, даже цвет лица за столько лет, проведенных без воздуха и света в гробу, не изменился, вот же живучая какая оказалась…

Только успокоюсь и снова завожусь, как только в зеркало гляну на потихоньку начавшую уже придаваться разврату на заднем сидении парочку. Его пиджак уже валяется в ногах, ее блузка тоже, пьяному юнцу осталось только с застежками на ее фирменном лифчике справиться. О, Боже, дай мне силы, взмолился я, выдержать все это и не прикончить их прямо здесь же на месте. Я совсем не хочу сейчас их убивать, особенно этого прилизанного…

—Эй, шофер,—пьяный голос дохляка сзади,—чего вылупился, ты зенки то…того,—два растопыренных пальца в моем зеркале заднего вида на стекле,—того их, ик…отводь в сторону, yes? На дорогу смотри, водила, да скорость сбавь, я не хочу, чтобы у твоего корыта колеса по дороге потерялись, понял меня любитель клубнички…

—Понял,—буркнул я, скорость и в самом деле была для этого автомобиля уже запредельная, почти полторы сотни по спидометру, здесь юнец был и в самом деле прав, старое железо действительно могло не выдержать.

—Хотя нет,—похлопал он меня по плечу,—ты молодец, я…мы,—тут же поправился он,—берем свои слова обратно. Дама хочет, ик… А ее слово закон… Я плачу, выжми из своей ласточки все, на что она способна и получишь втрое больше. Даешь двести, и мы взлетаем,—пьяно рассмеялся он.—Ты этого хотела, моя крошка, испытать оргазм на грани смерти?

—Скажи ему,—услышал я ее такой уже знакомый и незнакомый мне голос, некогда такой юный и звонкий, а теперь хриплый и прокуренный, чтобы выключил свет к чертовой матери, я хочу…—и здесь она перешла на шепот, чтобы, наверное, чужие уши не слышали,—заняться любовью с тобой по-настоящему, сначала с тобой, а потом…с ним.

— Эй ты,—юнец почти перегнулся через спинку сидения и дохнул мне в ухо перегаром,—выключи фары, я сказал!

Вот сука, вскипел я, вырубая свет к чертовой матери и до отказа вдавливая в пол педаль газа, сдохнем вместе! Мы и тогда поцапались почти из-за этого же, что она хотела меня и еще кого-то и все это одновременно и в одной спальне, причем в чужой. Это я уже на суде стал выкручиваться, что мне перед сделкой мне надо было обязательно выспаться и быть на следующий день в форме, хотя и это тоже все было правдой. Мне, действительно, пора было уже спать, шел второй час ночи, и я устал как собака, а ей же хотелось все еще веселиться и шампанского. Она всегда была неугомонной в этом отношении, пить никогда не умела, а если этой богатенькой, съехавшей с катушек сучке, еще кто-то и начинал нравиться, причем это могли быть не только двуногие с трубками, но и лица совершенно противоположного прекрасного пола, то тогда уж держись Москва, Америка отдыхает! Я и держался и отдыхал одновременно, как правило, в этом своем состоянии она замечала всех кругом кроме меня. Совсем как сегодня, я был для нее просто пустым местом. И в самом деле, как можно заметить то, чего нет? Компания уже была прилично навеселе, выпито столько и еще сто раз по столько и, естественно, что никто кроме меня расходиться не хотел. Один артист из какого-то погорелого театрика закрылся со своей дешевой актриской в ванной комнате, наверное, роль порнозвезды репетировать, а очкастый депутат в наглую потащил свою длинноногую зазнобу в кустики на улице, в квартире ему места не хватило, а третья парочка просто набралась наглости и заняла хозяйскую спальню, завалившись прямо на персидское покрывало с посапывающим на нем котиком. Напиться бы и мне тогда да проснуться с головной болью на чужой кровати в объятиях чужой же бабы, смотришь, и следующие семь лет по-другому бы пролетели. Но против танка не попрешь, свою яму ни на каком верблюде не объедешь, понесли меня черти среди ночи домой после этой драки с ее ухарем в спальне.. Почти всю дорогу ехали молча: я смотрел перед собой, она сонно уже в темноту бокового окна и курила. Француженка Касс нежно мурлыкала в приемнике свои французские песенки. Каждый думал о своем: я—как три года назад в дерьмо вляпался, она, наверное,—тоже, что и познакомилась со мной зря, и замуж зря за меня выскочила. А не кто и не тащил, злился я, никогда не поздно и развестись. Короче, поцапались мы конкретно, я почти силой затащил пьяную дуру в машину под осуждающие реплики таких же вдатых, как и она сама, друзей в кавычках, хлопнул с силой дверью и рванул за город в наш трехэтажный коттедж с голубым бассейном. Конечно, она хотела остаться и осталась бы наверняка, если бы не я, но тогда не надо было выходить за меня замуж, чтобы целоваться затем в темной комнате с каким-то третьесортным продюсером с явно завышенными амбициями. И плевать мне было на этого выскочку с его свернутым носом, который я же своим кулаком ему и свернул, мне даже разбитое хозяйское зеркало за его спиной в тот момент было не жалко, плевал я на приметы. И ей неверной тоже бы досталось, если бы другие не вмешались и не растащили нас в стороны. Нет, ее я, конечно, не бил, тогда мне этого еще мое университетское воспитание не позволяло, но рубашку она на мне все же разорвала, совершенно новую, на днях ей же самой для меня и купленную. Затем она долго ревела, размазывая тушь по глазкам и закрывшись в ванной комнате, освобожденной другой парочкой уже к тому времени. Ревела и курила, затем еще долго умывалась, а после вышла и со всей определенностью мне заявила, что остается здесь и никуда ни в какой мой этот дурацкий колхозный хлев не поедет. Так и заявила, чтоб я, кретин, убирался с ее глаз к чертям собачьим, и оставил ее, наконец, в покое. И что вообще, что она со мной разводится. Естественно, что такой наглой выходки с ее стороны я и вовсе не ожидал, да еще после того, как только что ее застукал в углу с этим уродом, естественно, мне пришлось немного применить силу, что я, не задумываясь и сделал. Хлопающие двери в квартире, только хороший ремонт с приставкой «евро…», можно подумать, что его евреи и делали, смех в зале, известный юморист возле отливающего блеском рояля со своими куплетами, так вот только качество работ, выполненных обыкновенными хохлами из-за небольшого бугра и не позволил штукатурке обсыпаться на пол, на их пьяные головы. Хлопающие дверцы в машине… Разгоряченная спиртным и танцами компания наблюдала за нами сверху с балкона, совершенно не понимая моего жеста.

— Зря ты так,—отвел меня в сторону мой старый приятель и компаньон по бизнесу, единственный, кто вышел проводить нас на улицу,—он ведь сволочь, да еще и со связями. Завтра протрезвеет и начнет тебе гадить…

— Его право,—огрызнулся я,—я его без всяких связей достану, мало не покажется.

—Успокойся,—улыбнулся тот,—ты его уже и так достал, дальше только не развивай события.

— У нас завтра сделка,—напомнил я ему,—какие уж тут события, а моя нажралась, как последняя шлюха, да шлюха и есть, сплюнул на асфальт. Ведет себя так, словно я только для себя и стараюсь, будто мне только эти японцы и нужны со своими миллионами, а дом, курорты, другая вся дребедень…—это все просто так с неба сыпется, как манна небесная, на ее лучезарную головку. Ладно, все…Завтра трудный день, извини, что так вышло, всю вечеринку испортили вам. Бедная собачка, она тоже расстроилась?

—Нажралась мяса и дрыхнет в прихожей на коврике,—улыбнулся он.

Ладно,—я хлопнул его легонько по плечу,—все равно извини, что так вышло. Гуляй дальше, только завтра смотри, не опаздывай, японцы, как и немцы, народ пунктуальный, опозданий не любят, соберутся и уедут, и больше не пей, перегар изо рта они тоже не очень, наверное, переваривают.

—Договорились,—кивнул он и протянул мне руку на прощание,—буду как стеклышко, не волнуйся, ты же меня знаешь.

—Не знал бы, не предупреждал…

Дверцей автомобиля я уже не хлопал и с места тоже трогался аккуратно. Единственный из провожающих постепенно превратился в зеркале заднего вида сначала в маленькую, освещенную только уличным фонарем, точку, а затем и вовсе исчез из виду. Минут через двадцать мы уже выбрались загород и по ночному шоссе устремились в ночь. Белый пунктир убегала под колеса, лучи фар разрезали темноту, до дома оставалось каких-то семь или восемь миль, когда прямо из-за поворота на нас выскочили и ослепили меня своим дальним светом две эти проклятые фары…

—Выключи свет, ты что меня не слышишь, я сказал,—пьяный приказ вырывает меня из прошлого и тут же одна рука отморозка вцепляется в руль, другой же при этом он попытался прямо через мое плечо дотянуться до рычага переключения света… Тот же самый поворот, все тоже самое, почти та же самая ситуация, что и тогда, и… почти та же самая авария. Фары выключены, свет в глаза, сумасшедшей силы удар почти в лоб…Тишина.

Проклятая моя жизнь, было последним, что я еще успел напоследок подумать, проваливаясь куда-то все глубже и глубже в темноту своего же собственного подсознания, у нее каждый следующий виток всегда почему-то оказывается хуже предыдущего…

ОТОМСТИЛА!

Глава 3. Полный абзац

После каждой ночи сначала наступает утро и только затем уже наступает день. Темнота уступает место предрассветной серости, которая тоже в свою очередь растворяется в солнечном свете, подчиняясь законам природы. Земля вертится, один день сменяет другой, человек засыпает и просыпается, умирает и снова рождается, опять, как и тысячи раз уже до этого, начиная с нуля свою очередную маленькую жизнь. Снова, в который уже раз… Все повторяется. Все повторяется и ничего не меняется, во всяком случае у меня. У кого-то может быть, все происходит и по-другому, что вряд ли — все мы одинаковые, и у всех нас одни и те же проблемы, решаемые по возможности или не решаемые вовсе по каким-то известным и неизвестным нам причинам. Все дело в причине, мое мнение, выясни ее, устрани, и проблема сама исчезнет. Не во всех, конечно, случаях, но во многих. Всего проще, когда причина кроется в деньгах, устрани ее и ты счастливый человек, весь мир у твоих ног. Здесь и с первого взгляда все ясно и понятно, все войны и две трети всех убийств в мире из-за этого! Гораздо хуже, когда за деньгами не спрячешься, как в моем конкретном случае и когда запоздало понимаешь, что счастье, к сожалению, не покупается и не продается ни за какие драгоценные стекляшки в мире, не за какой сверкающий метал его не купишь, как бы он не блестел и не был похож своим цветом на солнце, пусть даже и согретый его теплыми лучами. Иллюзия и самообман упоения… Уберите свет и что останется от вашего символа богатства и власти—уж не черный ли и бесчувственный ко всем людским проблемам, холодный кусок металла, да еще и отлитый почему-то в форме гробика и надежно спрятанный за бронированными дверьми банковского склепа?

Жизнь вообще никчемна, пуста и бессмысленна, а мы все цепляемся за нее, цепляемся и цепляемся… Не утонуть стараемся, за любую соломинку, как за канат, хватаемся, захлебываемся и тонем, но…все равно из последних сил все выплываем и выплываем. Зачем? Не знаю, сама такая же, вцепилась обеими руками в эту свою проклятую жизнь, как в тростинку и держусь из последних сил неизвестно зачем, богатенькая, избалованная сучка, давно уже всем пресытившаяся и кроме скуки и гадости ничего больше от нее не ожидающая. Скажете, хорошо ей выпендриваться, имея кругленький счетик в банке, попробовала бы без этих проклятых денег покрутиться. И пробовала, и крутилась… И честно вам скажу, что не все то, что блестит—прекрасно, поверьте уж мне на слово. Есть в жизни мгновения, которые не за какие в мире стеклышки и фантики не купишь, как бы очень этого вам и не хотелось. Не за какие…

Конечно, шлюхой я в самом прямом смысле этого слова никогда не была и самым древним ремеслом в мире за деньги не промышляла, как многие мои незадачливые подружки-студентки по универу, но всякой другой мерзости и мне тоже хватило. Мелкие гадости, они ведь, по сути, жизнь и отравляют, а если ты еще юная, глупая и красивая, как я, например, то эти гадости подстерегают тебя на каждом углу…. Нет, не так выразилась, извиняюсь, на каждом шагу и за каждым углом, так будет вернее, когда сама не знаешь, где поскользнешься и в какое, извиняюсь, дерьмо вляпаешься. Пусть это будет хоть гадость в виде наглой, обвешивающей и обсчитывающей тебя продавщицы в магазине за прилавком или в виде симпатичного преподавателя английского в университете, через три месяца головокружительной любви вдруг неожиданно признающегося, что он давно и безнадежно женат, имеет двух детей и бросать их вовсе не собирается. Эффект все равно один и тот же, —ты или стоишь оплеванной и обтекаешь, как в первом случае в магазине, или сразу же падаешь в обморок и бьешься со всего маху головой об университетскую стену, как во втором, что еще хуже! Как же так, а цветы, а квартира без всяких детей в центре, признания и такие счастливые ночи? А вот так, дорогая: квартира не его, а друга, где он только пару своих фотографий на столике расставил, и жизнь эта его чудесная с тобой тоже не его, просто с женой немножечко поцапался, а теперь вот померился и к нелюбимой назад под крылышко возвращается. Ох, милая, так и слышу до сих пор в своих ушах его лживые вздохи и ахи, если бы только не дети, как бы мы с тобой счастливо зажили… Если бы да кабы, урод смазливый, во рту выросли грибы! Но это сейчас я уже вся такая умная и конкретная, а тогда…

И это почти сразу же после только что пережитого. Первый мой сексуальный опыт оказался неудачным, впрочем, как и второй. Сначала один бросил, затем другой… Ну, кто бы на моем месте не обозлился?Господи, как я ревела тогда в подушку, дура, сколько ночей бессонных выплакала, жалея этого гада с его несчастной любовью и детишками, себя бы лучше пожалела. Хорошо хоть аборт не пришлось делать, отделалась вакуумом. Но ведь и это тоже стресс, чтобы кто попало у тебя там «пылесосом» ковырялся. Спасибо, что хоть не больно было, зато как противно. А любовник тем временем со своими выродками малолетними и со своей толстой кралей в это время у-тю-тю, мои милые, разводил. Ненавижу! А его эти вечно потные, специфические ноги, а вонючие волосы под мышками… Да и в постели он больше потел, чем любовью занимался, полный абзац, одним словом. Сама теперь удивляюсь, что я в этом самодовольном типе тогда нашла? Первый по счету хоть колечко обручальное подарил, да ладно… Нет, ничего, эта тема уже не интересна и давно закрыта. С этим осколком памяти у меня свои воспоминания и к данной истории они, вообще, никакого отношения не имеют. Дорога, природа, птички… Мимо проносятся другие автомобили, я…на заднем сидении, то есть меня на заднем сидении… Музыка. Скоро свадьба…

Все, сейчас разревусь, сколько раз себе зарекалась вот именно этой темы никогда в жизни больше не касаться. Лучше мы коснемся других моих тем и любовников. Обещаю, будет интересно! Чем кошмарней новости, тем выше рейтинг передачи, так что кошмары, господа, я вам обещаю. Помните «Основной инстинкт», пришила писательница своего Дугласа ножом для колки льда или нет? А если нет, то тогда, вообще, зачем ей этот легавый пьяница сдался? Короче, учиться я больше в тех, отравленных постоянным присутствием этого мерзкого доцента, стенах не смогла и, естественно, университет тот бросила, тут же с первого раза поступив в Муху, девочка-то была талантливая и не глупая. Родители в принципе были не против, а о своей личной «трагедии» и причине такого кардинального решения я им тогда, да и потом тоже никогда не рассказывала. Тоже мне трагедия, смех в зале. Ровно через два года у моего любимого семьянина в «десятке» вдруг тормоза отказали прямо на трассе, когда он с дачи один домой возвращался. Думаете, что я все подстроила? Вот еще… было надо мараться, да и в технике я ноль полный. Тормоза ему собственная жена испортила, когда совершенно «случайно» обнаружила в почтовом ящике видеокассету с записью его сексуальных чудачеств с одной из следующих по очереди за мной своих проституток-подружек. Сначала она думала, что бомба, время то какое, но любопытство пересилило, тем более что и сам конверт тоже был оформлен соответствующим образом, с голым главным героем на обложке, точно такое же «кино» попало и к нему на кафедру… Так что думаю, что тормоза здесь не причем, это уже потом…на его похоронах следователи придумали. Жену посадили, детей в детдом… Смеюсь. Нет, конечно… Только он и скопытился, а его толстая и верная жаба давно и успешно уже в очередной раз замужем. Слышала, что счастлива…

Потом я долго-долго не влюблялась, отделываясь легкими интрижками, что совсем неинтересно, пока и не уехала в Париж, приехала и уже потом только встретила по-настоящему свою самую первую, остальные не считаются, любовь. Кстати он оказался вполне даже приличным почти молодым еще человеком под тридцать, только-только, как и я вернувшимся из Франции, летал туда в командировку по своим каким-то делам служебным. Скажи вот, что не судьба. Могла ведь и в Лондон поехать и остаться там на недельку-другую, и не возвращаться так быстро в Москву, время у меня было, сколько угодно было времени. Но не осталась, словно рок какой-то меня по этой моей неудачной жизни преследовал и до сих пор все преследует. Вернулась и…тут же, не прошло и трех дней, как встретила на свою голову того единственного и неповторимого, который мне всю эту мою аккуратненькую с симпатичненьким личиком головку и перекроил на свой лад, что мне самой себя было уже не узнать. И где встретила, возле Пушкина, ну не проклятое ли место, честное слово! Затем еще два года психотерапии за высокими стенами и вот она я—продукт многовековой эволюции человечества, современная женщина собственной персоной! Авария эта, сложнейшая операция после… Перевернутая вверх колесами, разбитая донельзя машина, по ногам кровь из-под юбки, жара и огонь, огонь… Вот так вот плачевно и завершилось пара-тройка лет нашего семейного счастья, аварией на ночной дороге и вот этим вот моим шикарным, опостылевшем мне уже до чертиков домом на берегу речки, в котором я сейчас и живу, точнее не живу, а обитаю, как привидение, выбираясь на улицу или в город только по ночам, чтобы не дай Бог, кто моего этого нынешнего лица при дневном свете не увидел и не узнал во мне этой ту самую…

Но это совсем не тот дом, в котором мы с ним обитали. Тот я продала через пару лет после аварии за ненадобностью, устав бродить по его многочисленным комнатам в одиночестве и натыкаться на различные свидетельства своей…нашей прошлой жизни. Приобрела вместо него совсем другой коттедж, правда, намного меньше, но зато в более красивом месте, не очень далеко, кстати, от первого, всего лишь на другом конце Раменки, где моя жизнь сейчас тихо и протекала. Тоже мне жизнь…

Бродит по дому тень, все окна в своем новом особняке черными шторами завесила, боясь как чумы дневного света. Много дверей в доме, но все заперты, целая связка ключей от разных комнат на поясе, и все ключи разные! Темнота в доме, туман и серое безмолвие вокруг…С некоторых пор это мой единственный и самый любимый фильм, а Николь—самая лучшая подруга. Она «другая» и я другая, ни мертвая и ни живая. Так и скорешились… на почве одиночества. Конечно, я до этой завершающей стадии своей жизни в буквальном смысле еще не докатилась, но порой мне тоже уже кажется, что и я сама давно уже мертва, как она и это не она, а я сама с ключами брожу по своему мрачному жилищу. У той мертвой из кино хоть дети были с фотографиями, у меня же не было даже и этого. Ничего у меня не было… И фотографии я все сожгла, распрощавшись навсегда с воспоминаниями, избавив стены еще в старом доме от дорогих рамок с изображениями нас счастливых и выпотрошив все альбомы от снимков. Стекло трескалось и билось, рамки ломались об пол, вырванные из альбомов листы корчились, извивались, вспыхивали огнем и чернели в зеве камина. Слезы на глазах, ужас в душе, будто не эти проклятые листочки, а ты сама в пекле крематория сгораешь. Как я теперь ненавижу все эти изящные рамочки, фоточки… Наивная простота, думала, сожгла бумажки и все, кто бы вот только еще и память мне после этого прочистил? Хоть хватило ума иллюзией будущей беременность себе мозги не пудрить после случившегося-то выкидыша. Бесплодная—диагноз врачей был окончательным, но вовсе не таким уж и смертельным.

Пустой, постепенно покрывающийся пылью и зарастающий грязью большой дом с единственной обитающей в нем тенью, скользящей по пустым комнатам. Тень,—это я нынешняя… всего лишь слабое подобие меня той…прошлой. Продала один дом, купила другой, но…не спасло.

Одиночество… Мне порой кажется, что все мы на этой планете сосланные на перевоспитание, но все равно, как не перевоспитывайся, ведь один черт сдохнешь, чтобы затем в следующем адовом круге снова возродиться и с новыми силами приняться за исправление своих старых ляпсусов. И так до бесконечности от вонючего бомжа по спирали в тысячу кругов до короля или королевы, если и мой частный случай тоже рассматривать? А дальше то что, ну и достигла я этих вершин совершенства, сама стала самим совершенством, что умирать уже и не надо? Держи меня соломинка, держи… Да нищим в сто раз быть лучше и мудрее, с точки зрения вечности…Я как представлю себя такой вот умирающей в своем золоте и совершенстве королевой, так уже сейчас тошнит от всей той пошлости, которая развернется после, когда все мои немногочисленные наследнички примутся за дележ моего наследства. Вот смеху-то будет, когда узнают, что ничего по завещанию не получат, не презервативов, не использованных прокладок. Только смеяться-то буду уже тогда я с того света, глядя на их одураченные рожи, а не они, обсасывая мою фигу от несуществующего масла. Ждут, не дождутся, когда свихнувшаяся богачка ласты склеит. Родная тетушка так уже своими визитами замучила, так достала своей любовью и заботой, что честное слово, еще хоть раз сунется, я ей, кстати, прямо так и заявила, вынесут из дома вперед ногами, самой придется тогда наследством делиться… А этот кузен, морда лысая, все ему бабок мало, когда-то просила одолжить пару тысяч на билет в Америку, так зажал ведь, жмот, сказал, что нету и пропал с концами на несколько лет, зато сам же и объявился со своей вонючей добротой, спрятанной за вечно разъезжающейся молнией в ширинке, когда узнал, что мне совсем не долго на этом свете мучаться осталось, сразу же предложил свои услуги по «усыновлению» всего моего капитала. А этот, родной братец отца со своей женушкой и своим сынком-дебилом, этот просто взял и предложил выйти замуж за их мальчика, моего двоюродного братца. Самое удивительное, что и сынок-то их, мент с дороги, готов был ради такой любви даже свою жену-толстуху бросить с тремя детьми. Только вот мой бывший муж никакого еще права на свою долю не высказал, может потому, что сам давно уже представился? Не знаю, я его столько лет уже не видела, вычеркнув из жизни.

Все ждут… Признаюсь, мне давно самой уже ждать надоело, я так устала уже от всего этого, от этой всей своей никчемной жизни, что сил уже почти и не осталось, если месяц еще протяну, то будет славненько, а то и месяца уже не получится… Есть одна вещь еще, которая меня пока еще держит на этом свете, это месть…Вот исполню предначертанное и тогда уж точно все, никто меня не остановит, да и останавливать, самой-то себе можно сказки не рассказывать, никто не будет. Зато никогда уже не превращусь в сморщенную, сгорбленную старуху, страдающую хроническим недержанием мочи, старающуюся своими слезливыми глазками отыскать себя на групповом снимке благородных девиц столетней давности выпускниц Смольного. А эти их старушечьи разговорчики о болезнях на лавочках под окошками…Одна моя школьная подружка залезла на одну из осветительных мачт, что возвышаются над стадионом и…поминай как звали. Семнадцать лет было тогда девчонке, столько же и осталось. Мне теперь тоже только и осталось, что последовать ее смелому примеру, чтобы, наконец, поставить во всей этой никчемной истории, называемой моей жизнью, последнюю и самую жирную красную точку. Тоска зеленая, вокруг все только и ждут этого… А мне точку эту последнюю даже и ставить-то не надо, семь лет назад уже поставлена, теперь ее только в камне увековечить осталось и все. Тишина вокруг, пустота в душе, два года кошмаров и еще пять лет тихой, каждую минуту и секунду убивающей тишины и пустоты, особенно по ночам. Где-то на востоке говорят, что это и есть совершенство, но тогда что такое сводящий с ума ужас? Завывания за окном ветра? Терпеть не могу ветер, слякоть и дождь, ненавижу ночь! Только одной мыслью и жива все эти годы, только она одна все эти семь лет и греет, поддерживает еле тлеющий огонек в моем теле. Только она одна, что вскоре, наконец, все это закончится и мне снова будет хорошо. У всех день-ночь, снова день… Только у меня всегда ночь, как у ночной бабочки не созданной для света. Мне света и от фонаря хватает. В отличие от большинства людей, вкалывающего от зари до зари за свои крохи, я вот уже пять лет живу ночью, стараясь днем вообще на улицу не высовываться. Днем я по обыкновению провожу спящей в темной комнате. Сегодня вот только первый раз и сделала исключение за столько лет, сама не знаю почему, наверное, время пришло. Провидение само меня, наверное, вытащило из постели вытолкнуло сегодня из моего мрачного укрытия на улицу, неизвестно зачем днем, если только семнадцать часов вечера можно было обозвать этим светлым словом, погнав в это хаотичное нагромождение жилых домов, общественных зданий и скопление машин, но, что, пожалуй, самое отвратительное, в это скверное скопище людей…

Легла по обыкновению вчера поздно, проснулась сегодня рано. Последний месяц я вообще просыпаюсь почему-то очень рано и совершенно разбитой с головной болью. Пристрастилась к таблеткам, и это в мои то годы. Раньше мне четырех часов сна вполне хватало для поддержания формы, а сейчас уже и двенадцати не хватает, чувствую себя гораздо хуже, прямо разбитая калоша какая-то. Напьюсь таблеток от головы и лежу еще несколько часов с открытыми глазами, чувствую, что не выспалась, а заснуть не могу и даже вечная темнота в комнате не помогает. Выкинула настенные часы из спальни, достали своим тиканьем, затем телевизор, то есть не телевизор, а шикарный плазменный экран, выделив для него целую комнату, перекрасив розовые стены зала, доставшиеся мне от старых хозяев, в темно-синий и оставив из мебели только большой кожаный диван и передвижной столик на колесиках. Домашний кинотеатр устроила. Зато прямо напротив кровати после некоторых раздумий повесила на стену огромный свой портрет во весь рост кисти одного известного в неизвестных кругах художника. Пусть себе весит, решила, напоминает мне прошлое. Собственно это и не я вовсе на нем, семь лет—очень большой срок в человеческой жизни, а в женской тем более. Была не очень симпатичной девчонкой, превратилась в очень красивую женщину, гадкий утенок и только, только вот каким способом и с какими страданиями мне вся эта ненавистная чужая красота досталась, почему-то никто не спрашивает? Находите, что я не скромная, отнюдь… Я вполне отдаю себе отчет и в своих действиях, и уж тем более—в своих словах и поступках. Одного взгляда на портрет меня той, давно уже пропавшей во времени и на меня сегодняшнюю было бы вполне достаточно, чтобы поверить в мою нескромную искренность. Но плевать мне на этого виртуально-стороннего, совершенно постороннего наблюдателя с его бестолковыми выводами. Мне с некоторых пор, вообще, на всех плевать кроме самой себя, хотя… На себя мне плевать еще больше, чем на всех прочих; на себя, такую хорошую и сногсшибательную мне, если честно, плевать, вообще, в самую первую очередь. Во второе лицо, которое я плюнула бы с не меньшим удовольствием, был мой бывший муженек, семь лет назад и проделавший со мной все эти чудные превращения. Столько лет прошло… А портрет этот я назло ему и повесила, чтобы когда он вдруг сюда заявится, нет, не в мою постель, а просто в спальню, то полюбовался бы на красавицу. Черная комната, шикарная картина… Да, стены в моей спальне черного цвета в противовес той розовой, в которой он висел когда-то, в комнате радости и смеха, девичьей, если хотите наивности, в том нашем еще старом доме, где неизвестно кто теперь бродит. Особенно хорошо мой портрет смотрится ночью в лунном свете. Мне прямо кажется, что он оживает. Мне порой кажется, что эта рисованная стерва со стены прекрасно знает, что я вот уже сколько лет пытаюсь безуспешно забыть. Часто я не выдерживаю, срываюсь с кровати и прямо голая, я всегда сплю голой, несусь сквозь многочисленные двери, прямо как Наташа Ростова, но только не к любимому папеньке, а в свой «кинотеатр». Здесь укутываюсь в плед, включаю «экран» и таращусь в этот самый призрачный мир через него, наблюдая картинку через призму видения всяких там заморских и не очень режиссеров. Вру… Это я раньше все подряд смотрела, а теперь только… Теперь я только потягиваю коктейль, потихоньку спиваюсь и согреваюсь и…смотрю, смотрю, смотрю вот уже сколько лет кряду один и тот же опостылевший мне до мозга костей фильм с этой австралийской стервой Николь в главной роли, фамилию вы и сами знаете. За окном метет снег и завывает ветер, идет дождь, или ничего не метет и не идет, и не завывает. Там всегда плохо и холодно, за этим окном. Там другой мир…в котором мне давно уже нет места.

Раньше, повторюсь, пыталась, правда, я смотреть и другие фильмы, но быстро поняла, что ничего из этого не выходит, ничего из этих моих бестолковых просмотров не получается. Кино само по себе, я—сама по себе… Пялюсь на экран, а сама вижу горящую машину в кювете, себя в ней, вторую полыхающую рядом, и слышу крик, но не свой, а той, которой давно уже нет на этом свете. Милиция, скорая помощь, люди—все это потом, когда я много часов спустя, очнулась далеко от этого места в больнице под капельницей.

Диск с очередной неудачной картиной, которую я пыталась посмотреть и сегодня, как и все предыдущие перед этим, летит в корзину, и эта картина тоже оказывается дрянью. Успокаиваюсь я, только когда на экране снова появляется моя виртуальная подруга из своего жуткого потустороннего мира, причем мне совершенно все равно начало это, середина или уже конец фильма. Старая запиленная кассета, старый японский магнитофон, качество—хуже некуда, но главное здесь не это, здесь главное, что она и ее дети, наконец-то снова со мной. Минуту-другую смотрю, затем выключаю его, погружаюсь в темноту, закрываю глаза и прислушиваюсь. Проходит совсем немного времени, и я начинаю слышать, как мой пустой дом постепенно оживает. Вот кто-то тихо прошуршал по коридору складками платья, звякнули ключи, и кто-то старчески закашлялся. Я свою прислугу давно уже рассчитала и знаю, что кашлять никто в моем доме кроме меня не может, вот я слышу детские голоса, вот… Вот открывается медленно дверь и в комнату проникает, наконец, та, с которой я никогда, как мне кажется, и не расставалась…

Но я отвлеклась, и снова меня понесло в какие-то дебри, так на чем я закончила, на том, что в эту свою темную комнату никогда и никого не пускаю или, что скоро без снотворного и спать больше не смогу? Совсем сбилась с мысли, правду ведь говорят, что склероз самая лучшая болезнь, ничего не болит и каждый день уйма новостей! Здорово, но только если это чудо в кавычках, конечно, происходит не с вами, а уж тем более не со мной. Терпеть ненавижу всякие сюрпризы, а уж тем более всякие неожиданности. Ненавижу и остерегаюсь…Все же я себя, как это и не странно из моих лживых уст и звучит, но все еще по-прежнему люблю, стерву этакую. Теперь совсем немного о другой моей, о ночной, тайной стороне моей жизни, когда я выбираюсь из своего логова в сумерки на охоту за очередной своей жертвой. Встречаются такие, которые мне даже нравятся, но редко. В большинстве своем это проходимцы и проходимки, зарящиеся на мои деньги, попутно всем остальным не брезгуя попользоваться. Их даже не глаза выдают, всегда до чужого добра жадные, а руки, всегда почему-то влажные… Как представлю себе такие потные, противные ладошки на своем нежном тельце, и прикосновение чужих волосатых ног к своим, помните Мопассана с его несчастной героиней из «Жизни», так сразу и жить не хочется, не то, что с кем-то еще и трахаться. Нет, конечно, природа свое берет и время от времени в моей постели кто-нибудь да появляется, но, как правило, все эти юноши и девушки из моего ночного круга общения, пустые и такие же богатые, завернутые, как и я, на своем безделье. Толку от них в постели столько же, сколько и в жизни, но хоть так… Впрочем, случается это не так уж и часто, поэтому и расстраиваться особо нечего. С моими-то деньгами при желании практически любого стриптизера из ночного клуба могу снять. Весь вопрос в желании… Где вот только взять его, желание это? В свои чуть за тридцать я чувствую себя уже полной старухой, разбитой параличом и утренней бессонницей. Часами лежу в своей маленькой черной комнатке с закрытыми наглухо шторами, смотрю в потолок и…ни о чем не думаю. Говорят, это трудно ни о чем не думать, совсем нет. Это совсем не сложно, когда вам и в самом деле больше думать уже не о чем. Попробуйте и сами убедитесь, что в этом процессе не мысли главное, а время, которого, слава Богу, пока еще у меня хватает, дети по лавкам не ползают, кушать не требуют, чужие звонки тоже давно уже не беспокоят. Не потому, что не звонят, хотя и к этому своему бзику я тоже уже многих приучила, а потому, что я их всех отключаю, номеров своих не даю и больше одного раза ни с кем в своей постели не встречаюсь. Чего они мне могут сообщить такого, чего раньше я уже не слышала? Вот поэтому я и предпочитаю в большинстве случаев звонить сама, пусть лучше меня слушают. В отличие от своих отсутствующих подруг, говорю я по телефону мало, всегда конкретно и по делу, так что…Сама болтать не люблю, если только про себя, и других в этом отношении не напрягаю, чего и к себе требую. Но ведь не понимают же, бестолковые, вот и приходится идти на всякие хитрости, отключать телефончики, например. Хотя вру… Себе же и вру в первую очередь, мне давно уже никто не звонит. Друзей нет, подруг тоже…Старые ушли, новые так и не появились. Почему? Сама не знаю, наверное, потому, что не нужны они мне. Секс на час и good-bye из постели, даже представить себе не могу теперь, как это раньше я просыпалась под храп мужа и нюхала вечно его вонючие носки. А вы себе представляете? Ну…представляйте дальше!

Я тогда любила выпить и совсем этого не скрывала, я и сейчас тоже выпиваю, хоть общество анонимных алкоголиков и не посещаю, даже не знаю, есть ли у нас такие общества или это все киношные выдумки западного продвинутого общества. У них там сразу как что, так или к завязавшим алкашам исповедоваться в кружочке бегут, чтоб, значит, те посочувствовали, или в еще худшем случае сразу чешут к психологам на кушетку, где те им: расслабьтесь… примите позу, рассказывайте, какие такие черти вам по ночам мерещатся? А если не мерещатся, если они и на самом деле по ночам к ним приходят? Тогда психушка и пьяный санитар ночью сверху, а то и не один… Пол годика такова вот продвинутого лечения без таблеток только мужской микстурой в ротик и ты снова здорова с их точки зрения. Согласна, черти, может быть, и исчезнут после такого продвинутого лечения, но вот жить…точно после этого расхочется. Вероника мечтает умереть. О, как я ее понимаю, эту тихопомешанную, я сама о том же мечтаю. С тоской смотрю на свои запястья с характерными шрамами от порезов на двух руках и тоже почти во все это уже не верю. Это было не со мной, это было не с нами…

Трещинка на потолке, тонкий лучик света сквозь портьеры… Забинтованное лицо, чистенький потолок больничной палаты, потолок собственной спальни в огромном почти необитаемом особняке загородом. Мне кажется, что все это и в самом деле было не со мной. А как же иначе, если я уже умерла, причем не сегодня, а целых семь лет назад, я даже могилу свою видела на кладбище, 347 участок, не верите, сходите и посмотрите. Может и имя с фамилией назвать? Нет, не буду, сами прочитаете, там и личико мое красивенькое на обелиске увидите, смотрите, только не испугайтесь, если вдруг случайно со мной, где в ночи по дороге встретитесь.

Заброшенный особняк на краю ухоженного поселка, забитые досками окна, выбитые в некоторых комнатах стекла. При свете луны, если, конечно, вам очень повезет подкрасться к дому незаметно, то и в самом деле можно будет увидеть сквозь щели в досках, как я тенью скольжу по продуваемому всеми ветрами и сквозняками своему мрачному жилищу. Скольжу или сижу в черном зале, уставившись неподвижными зрачками в разбитое окно, или даже, может быть, с кем-то из моих ночных гостей тихо веду задушевную беседу, что тоже вполне возможно, хотя и случается очень редко, все же я теперь предпочитаю одиночество любому обществу. Общества, которого мне и в ночных клубах с головой хватает. Спешу вас сразу же успокоить, что нервы свои вы пощекотать, конечно же, немного себе этим ночным зрелищем можете, но и удовольствие наблюдения за покойниками того стоит, в то же время и особой причины для беспокойства у вас нет никакой, уверяю вас в этом с полной определенностью, что вот лично вас я не трону даже пальцем. Тот, кто мне нужен, то есть мой истинный убийца, так вот он еще возле этих окон не появился.

В 17,00 я потащилась в этот день зачем-то в город. Знаю зачем, был звоночек…Спустя семь часов в минуту без времени, когда прошлое уже ушло, а будущее еще так не настало, мы с ним и встретились.

Глава 4. Сознание

Интересная штука — сознание, прокручивает перед смертью твою жизнь, чтобы, наверное, ты еще раз мог «насладиться» перед уходом в мир иной всеми прелестями мира еще этого, вспомнил все тобой совершенное за эти годы и нет, все свои гнилые и не очень делишки, все самое хорошее, ну и, конечно, самое плохое в своей жизни, вспомнил и…наконец, расслабился. Все! Все, что можно было сделать за эти несколько десятков тысяч дней, проведенных тобой под этим небом, ты уже сделал. Стал космонавтом или уголовником, мордатым генералом или гениальным золотарем, просто хорошим или плохим человеком, или вообще никем не стал, бесполезно прокоптив небо под все тем же солнцем, затерявшись никчемной молекулой среди миллионов таких же себе подобных бездельников—все это лично для тебя значения никакого по большому счету уже и не имеет, ты приплыл, грести веслами больше необязательно. Бесполезно посреди океана, пусть даже и спокойного, черпать ладошками воду из дырявой посудины, с ужасом наблюдая за кружащими вокруг тебя акульими плавниками и своим медленным, но, к сожалению, неизбежным погружением в их царство, твоя песенка спета. Смотри, не смотри «кино» про свою жизнь, но ты уже хоть все еще и герой этой захватывающей, единственной в своем роде картины, но опять же, к большому сожалению, уже почти отснятой. Только и остается на прощание, что сыграть только свою смерть и кассету с пленкой можно отправлять на худсовет, все… твоя жизнь закончилась.

Жаль, конечно, а что поделаешь, у всех так! Один только и воскрес за все время из всех представившихся, но тот и сделан был, извините, как-то по-особому. Наши земные технологии пока еще до того древнего совершенства не дотягивают. А может в самой смерти и есть счастье жизни? Я не знаю и никогда не задумывался над этим, да и сейчас меня эти вопросы не особо то волнуют, и кроме этой бестолковой философии всегда есть, о чем пожалеть перед смертью, например о том, чего так и не успел сделать за отведенное тебе отрывным календариком время, например, прикончить свою «любимую». Лично я в свои последние и даже не минуты, а уже похоже, что секунды жалел только о том, что снова с ней встретился, с той самой, которая уже была и кажется, снова стала причиной всех моих несчастий. Ведь поедь я по другому маршруту на своей добитой колымаге, не посади я того режиссера и все, наши бы дорожки точно бы никогда с ней не пересеклись, я даже и на кладбище бы к ней больше никогда не сунулся с двумя розочками—самыми ее нелюбимыми цветочками. Два плюс два…четыре, кто-то еще и кроме меня ее очень «любил», кто же это? А может и схожу еще разок, чтобы еще лишний раз убедится, что моя милая прочно упакована в дорогой ящик и надежно привалена сверху парой кубиков земли, да еще для надежности сверху придавлена тяжелым могильным камнем. Злости не хватает, чего сопли развесил, летишь по своей трубе к Богу, вот и лети, может быть хоть там от этой стервы избавишься. Маши крылышками, тебя уже грохнули!

А как все начиналось, так красиво и романтично, как ни у кого, наверное, на этом свете, если, конечно, вывернуть два этих замечательных слова наизнанку и прочесть затем эту абракадабру задом наперед, переставив буквы. Мне бы дураку сразу тогда и опомниться да дать задний ход, но куда там, разве ж голова варила. Тогда, десять лет назад я еще так не думал, влюбленный до безумия в это ангельское личико с дьявольскими мыслями и бесподобными, изумрудными глазами. Как думала тогда она, я не знаю, но думаю, что, наверное, все же немножко по-другому. Скорее всего, уже тогда при первых наших встречах улыбаясь мне в глаза, за глаза она меня люто ненавидела. Хотя… может быть я и ошибаюсь. Хотелось бы конечно в это верить, что хоть что-то в моих с ней отношениях было как у всех по человечески, но… Верить в это конечно хотелось бы, но даже почти уже перед лицом Всевышнего все равно как-то не получалось. Утешало, что это уже все же конец, а никакое, слава тебе Господи, не начало той нашей счастливой в кавычках семейной жизни. Солнце приближалось, пленка в кассете щедро делилась со мной своими кадрами памяти, жизнь моя, как бы это в моем переходном состоянии сейчас глупо и не звучало, продолжалась…

И вдруг кассету заело, черт бы ее побрал. Я чуть не взвыл от злости и отчаяния, проклиная себя за свою невезучесть. Даже в последние мои мгновения у меня все складывалось не так как всех. У других все нормально, врезались, посмотрели в ускоренном режиме кино и в дамки, у меня же… Господи, взмолился я, ну неужели хоть сейчас ты не мог избавить меня от ее проклятого присутствия. Зачем, почему? Или это и есть твое наказание за все мои прошлые жизни, которые я никогда не жил, но отвечать все равно за них должен, за все мои те грехи и эти, свершенные и несовершенные, расплата за то, что я просто родился и скоро, наконец-то, умру? Боже, чем же это я так перед тобой провинился, что ты наслал на меня эту…я даже не знаю, как ее похуже или поточнее обозвать, дрянь, что ли, чтобы ты, наконец, понял, что не меня, а ее карать надо. Но, конечно, не мне тебе указывать, что делать, ты все и без меня знаешь. Кто я и кто ты, ты же у нас Бог, а я кто, всего лишь один из миллионов уже приговоренных. Я зритель, ты механик, который взял вдруг и остановил по своему усмотрению просмотр самого интересного для меня фильма на самом неинтересном для меня месте. Или может быть я не прав, и как раз с этого самого места все в моей неудачной жизни самое интересное только все и начиналось?

Последний мой крик отчаяния, чего, собственно и следовало ожидать от невидимого и немого киномеханика, остался не услышанным. Сначала на черном фоне появилась светленькая точка, постепенно увеличивающаяся в размере. Какая-то секунда и вот она уже превратилась, сначала в мелкий квадратик, затем в прямоугольник покрупнее, а потом уже и вовсе заняла место всего этого черного экрана, в который я с головой и провалился. Черное сменилось белым, а белое в свою очередь голубым, на фоне которого сначала появилась кучерявая голова на мое удивление, Пушкина, застывшего на своей площади в своем немом созерцании вселенского бардака, творящегося вокруг, затем весь он сам, вылитый в бронзе, по мере того, как мой взгляд опускался все ниже и ниже сначала к его плечам, ногам, постаменту и вот, наконец, полностью не вернулся с такого чистого и безоблачного неба на нашу грешную землю. Падение было ужасным… Осталось только подняться, отряхнуться и улыбнуться. В прочем подниматься было вовсе и не обязательно. С шикарным букетов из пяти сногсшибательных роз и в своем этом беленьком, как я тогда находил, очень даже ничего костюмчике, я стоял как раз под этим памятником и с замиранием сердца ждал свою судьбу. Я снова был там, в том своем самом счастливом и самом ненавистном мне дне жизни. Радоваться или огорчаться было совершенно бесполезно, судьба или жизнь снова сыграли со мной свою очередную злую шутку. Кролик попался…А вообще-то интересно было наблюдать со стороны за собой тем давешним, таким наивным, глупым и влюбленным, с таким душевным подъемом и нетерпением загипнотизированно ожидающим появление своего удава.

Вообще-то в тот солнечный летний день середины июля я ждал совершенно не ее. Она свалилась на меня как снег на голову, рыжая чума в черном, из легкой, почти воздушной ткани, платье. Платье шикарное, но в такую жару… Вот вам и контраст сразу, я в белом, она вся в черном, но смотрелись мы, не буду кривить, отлично. Думал, что крашеная, но ошибся, крашенной она была, когда превращалась в блондинку, но это уже позже, а тогда… Тогда, конечно, она мне показалась самим совершенством. Любовь с первого взгляда, но к сожалению…безответная. Прямо как с обложки глянцевого журнала сошла, красотка, вся так и сияла, подплывая ко мне на своих каблучках. Нужен я был ей, как же…Я же, напротив, никогда красавцем особым не был и поэтому вдвойне был удивлен, когда эта небесная красота вдруг назвала меня по имени. Согласитесь, что было от чего потерять голову. Как стоял, так чуть и не упал, чуть сквозь землю не провалился. Потрясение было потрясающим… Ждал одну, явилась другая, ясно, что не ко мне, просто мое собственное имя по какой-то роковой случайности совпало с именем того счастливчика, истинного обладателя такого счастья. У меня даже ладошки вспотели от неожиданности и прилипли к цветочкам, сам испариной покрылся.

—Вы тот самый друг моей подруги?—спросила незнакомка своим ангельским голосочком и ласково так, нежно мне улыбнулась одной из своих обворожительных улыбочек, коих, как я затем в течение долгих трех лет нашей совместной жизни, выяснил, было у нее на всякий нужный случай жизни по парочке. Парочка убийственных для таких идиотов как я, вторая томная парочка для своих любовников, третья безразличная для мамочки с папочкой, четвертая, уничтожающая для всех тех, кого и за людей никогда не держала, пятая презрительная снова для меня, шестая, добрая и нежная для своей лучшей подруги, знала бы та, что за ее этой «добротой» и «нежностью» скрывается, седьмая парочка улыбок для… Ну и так далее, перечислять здесь все оттенки и нюансы ее изумительной мимики страниц не хватит. Губки растянуты, губки бантиком, ровный ряд природных, белоснежных зубок, отливающих диролом, ямочки наигранной наивности на щечках…Самое безотказное оружие слабой и прекрасной половины человечества, выработанное женщинами веками в борьбе за свое место под солнцем и взятое на вооружение всего лишь одной из них, не самой, кстати, хочу заметить, худшей представительницей своего адского племени. Пока мы там то да се, воевали делили и переделывали мир, набивали себе кулаки и ломали в сражениях клинки, устраивали свои крестовые походы за мифическим гробом, совершенствовались в своем совершенстве, калечились и погибали, неизвестно что и кому, в первую очередь что-то самим себе доказывая, они лишь с ухмылкой наблюдали, дивясь нашим чудачествам, рожали нам детей—будущих воинов, и себе на смену следующих наблюдательниц, те в свою очередь следующих и так до тех пор, пока ни одного воина на земле уже и не останется. Оставят энное количество мужиков для приплода, да и тех будут держать в резервациях, как бедных индейцев, чтобы они им картину всеобщего благоденствия не портили. Мы один раз только за всю историю человечества и опомнились, когда ведьм стали на кострах палить, но и то не надолго. Миллионов пять, что ли поджарили, но осталось то все равно больше! И опять же, какой бесценный опыт собственными руками им и дали, научив выживать даже в таких нечеловеческих условиях, сами так ничему и не научившись. А в результате чего мы добились? Их уже сейчас больше, а пройдет еще сто лет или двести и от нас только памятники и останутся.

Но это сейчас задним умом я такой умненький, а тогда с потными ладошками и ее улыбочкой… Тогда лучше бы эта девочка улыбнулась все таки лучше кому-нибудь другому. Все мое не рожденное потомство ей бы за это только спасибо сказало. Но нет же, пути Господни неисповедимы, как и случайные улыбки красивых, скользящих всегда почему-то мимо меня женщин. Ну и эта бы скользила бы так дальше, так нет же, разве она что или кого пропустит не зацепив. Вот и меня не пропустила… Глаза смотрят на меня в упор, ротик улыбается, зубки сверкают, вопрос задан, изумрудные ждут ответа.

— Н-нет,—запинаюсь я,—да,—тут же поправляюсь и неизвестно зачем извиняюсь,—это я. Но вы меня с кем-то все равно перепутали,—бормочу дальше, чувствуя себя последним кретином в этом своем пижонском, дернул же меня черт его в такую жару напялить, костюмчике.— Я совершенно не тот, кто вам нужен, —что за остолоп, что же это я такое несу,— тот ваш, наверное, еще не пришел, а я просто случайно пока занял его место рядом с этим, —моя левая рука сама тянется с букетом вверх, указывая на великого поэта,—как его?..

—Какой вы смешной,—чудесная головка слегка склонена на бок и чуть в сторону, а изящная кисть с парой серебряных колечек протянута уже мне для знакомства.—Я тоже не та, кого вы ждали, поэтому и без имени.

Я только немо в ответ киваю, что означает, конечно, ты и без имени очень красивая. Слов в ответ нет, все куда-то пропали, но и без них весь мой пришибленный вид, да еще с этим моим вызывающим букетом роз в придачу, говорит сам за себя. Не знаю, что там еще она прочла в моем возбужденном взгляде, но, скорее всего, тоже, что-то для себя лестное, потому как сразу же взяла меня под руку и, приподняв кверху немного свой кругленький подбородочек, принялась невозмутимо созерцать величественный памятник древнему гению.

—Вообще-то,—промычал я,—я жду другую, вы все же, наверное, ошиблись...

—Она не придет,—просто отвечает ее подруга без имени, переводя свой взгляд с бронзового истукана на меня деревянного. Она все делала просто в своей жизни. Вот именно эта ее кажущаяся простота и доступность, не смотря на всю ее неприступную сногсшибательность, меня в конечном итоге и сгубила.—Ваша девушка вместо себя прислала к вам меня,—закончила она свою убийственную для меня новость,—с просьбой передать вам, что больше встречаться с вами не хочет и замуж за вас тоже эта сучка,—так прямо и выразилась,— не пойдет. Видите ли,—и тут же поспешила обосновать свою мысль,—но у нее слишком завышенные мерки вообще ко всему мужскому полу, а к своему избраннику тем более…

Последний аргумент был и в самом деле просто потрясающим—я недомерок! Я же говорил, что у нее все было просто в этой жизни, у этой, свалившейся на меня словно с неба чертовки. Она даже и слов особенно не подбирала, чтобы хоть как-то поддержать меня в моем этом новом состоянии отвергнутого и покинутого, еще пять минут назад такого довольного собой и счастливого. Далее она в нескольких довольно толково сложенных и коротких предложениях разъяснила мне, чего, собственно мне не хватало по понятиям ее крутой подружки, каких качеств мне не присущих, но зато в избытке преобладающих у моих многочисленных соперников. Получалось с ее слов, что, вообще, всего, кроме денег, конечно. Но этого мнимого счастья у моей избранницы и без меня хватало. И действительно, разве мог я вспомнить на память хоть одно стихотворение, возьми хоть того же самого Пушкина, кроме его пресловутого вступления к Онегину? Про Цветаеву с Ахматовой так и вообще никогда не слышал, только что первая повесилась, куда уж мне с ее умненькими ухажерами тягаться, так и плюющимися всякими стишками, сам был свидетелем их триумфа на одной из вечеринок, куда меня моя, теперь уже бывшая невеста затащила. Умненькие детки всяких там от дорогих папочек, куда мне со своим свиным рылом было с ними накрахмаленными и напудренными тягаться. Вот тебе и женился, называется, послала и даже для объяснения не изволила явиться, подружку прислала, ту самую, наконец-то я ее узнал, с той самой любительской фотокарточки, которую я из очень дорогого ее автомобиля на асфальт вышвырнул. Я чувствовал, что закипаю, и почва постепенно куда-то начинает убегать у меня из-под ног, но ничего не мог с собой поделать. Удар был неожиданным и ниже пояса. И мымра еще эта рядом стоит усмехается, принесла же нелегкая. Теперь уже мне она такой красавицей не казалась, как еще пару минут назад. Вот дрянь, сплюнул я в сердцах, не обращая даже внимания на свою новую знакомую и ее более чем удивленные моим этим хамством глазки. И позвонить даже не соизволила, прислала эту… А как же по-другому, чтобы затем та в свою очередь во всех деталях и передала ей мое расстройство и унижение. Вот же бл… И тут же шикарный букет из пяти бардовых отменных роз полетел веером на Тверскую, самую главную улочку не только города Москвы, но и всей матушки России, красиво украсив собою раскаленный асфальт перед памятником. Почему, когда жарко, так сразу же в этом проклятом городе и дышать нечем? Я с силой рванул на своей груди вниз галстук, освобождая зажатую удавкой шею, и тут же, с треском отлетающих в разные стороны пуговиц, ворот. Приятнее всего было наблюдать, как по ним, не по пуговицам, конечно, а по этим нежненьким цветочкам поехали всякие колеса, превращая их в то самое ничто, что у дворников называется мусором. Потом я вспомнил про телефон, мобильного тогда у меня еще не было, и направился прямехонько к таксофону, висящему на стенке здания, что высилось через дорогу. Коричневых жетончиков у меня хватало, использующихся теперь вместо знаменитых двух копеек, так что хоть с этим сегодня у меня проблем не было, говорить мог долго…

—Она просила вас не звонить,—голос моей новой знакомой, раздавшийся уже за моей спиной, был последней точкой в этой моей любовной истории. Я обернулся и тут же встретился с ее взглядом и поджатыми губками.—Это…—пауза,—она тоже просила вам передать.

Почему-то особый упор был сделан на моем имени. Четыре разные буквы, сложенные в одно слово так и резанули мне слух. Вот и эта туда же…

—Да?—удивился я искренне и коротко.

—Да,—сказала она.—Тем более что ее все равно уже нет в городе. Сегодня утром ваша любимая улетела куда-то отдыхать за границу, к сожалению, она даже не сказала мне, куда и с кем, так что даже при очень большом желании вы все равно до нее не дозвонитесь. А посему расслабьтесь,—посоветовала она,—на вас лица нет. Подумаешь, какое горе,—пожала она плечами,—невеста бросила… Не вы первый, не вы последний, мой хороший. Кто-то теряет, кто-то находит, с ума, во всяком случае, я думаю, что сходить из-за этого пустяка не стоит. Может быть, моя подруга совсем даже этого и не стоит, чтобы по ней так убивались,—усмехнулась и добавила уже с улыбкой:—С вашими то деньгами…

—И это тоже она просила вас передать мне по дружбе?

—А это еще имеет значение,—прищурилась она загадочно,— что она меня просила вам передать, а чего нет?

—Не знаю…

—Нет, этого она вам передавать не просила,—сказала она и зачем-то еще пожала своими округлыми, такими соблазнительными плечиками, направилась при этом к единственной чудом уцелевшей, валяющейся на асфальте розочке, чуть присела, дав мне немного полюбоваться своей обтянутой в шелк крутой попкой, подобрала за бордовый бутон цветок, черные ногти, и тут же снова грациозно выпрямилась, отряхнула его от воображаемой пыли и затем с наслаждением, прикрыв томно ресничками свои глазки, принялась вдыхать в себя его сказочный аромат.— Меня сама об этом она не просила, предложила переспать и только.— Сказала и замолчала, наблюдая за моей реакцией из-под своих пушистых ресничек, не знал я тогда, какими коварными и лживыми насквозь глазками, загадочно так улыбаясь…

—То есть?

—Вот вам и «то есть»…—произнесла она спокойно и принялась с безразличным видом лишать по одному пышный бутон своих очаровательных лепесточков, выдергивает их и бросает себе под ноги, приговаривая известную на все века присказку о любви и не любви, наблюдая при этом сквозь свои пышные ресницы за грациозным их парением. На меня она снова взглянула, когда последний лепесточек с розы коснулся асфальта, присоединившись в своем несчастье ко всем остальным, красиво расположившихся вокруг ее белых туфелек.—А хочешь узнать, почему она такая к тебе и ко мне добрая?—были ее первые слова после этого. Я даже не заметил, когда она перешла со мной на «ты», да и имело ли это правило вежливого тона в наших, начавших понемногу уже проявляться отношениях теперь хоть какое-то значение, наверное, уже нет.— Потому, что… Потому… В общем, потому…что она сама спит уже давно с моим парнем. Вот…—и сломанный пополам ее изящными тонкими пальчиками с такими замечательными ноготками толстый стебель цветка с редкими зелененькими листочками и мощными колючками был безжалостно отброшен в сторону.—Ты вот весь такой крутой и в белом костюме, —все-таки не удержалась она и вставила пять копеек по поводу моего наряда,—а девка бросила. Я тоже ничего, вся в черном, и белые туфли и красная капелька крови от укола шиповника на пальчике, и меня тоже бросили. И это не кровь, это мои слезы… И эта сучка еще же приходит ко мне и просит тебе передать, что…

Запомни этот миг и молодой шиповник

И на твоем плече прививку от него

Я—вечный твой поэт и вечный твой любовник

И—больше ничего!

Чужие стихи в исполнении какого-то разноглазого бродяги, неизвестно откуда здесь взявшегося, как нельзя лучше вписались в нашу беседу.

Запомни этот мир, пока ты можешь помнить

А через тыщу лет и более того

Ты вскрикнешь, и в тебе царапнется шиповник

И—больше НИЧЕГО.

Прокаркала ворона на голове поэта. Не иначе где-то на земле только что кто-то умер. И ни кто-то абстрактный, таких каждую минуту тысячи, а вполне конкретный. Это я сам только что…скончался! Но так этого тогда и не понял…

—Пошел вон,—я достал из кармана десятку мятых баксов и со злостью швырнул ему под ноги. С нижайшим поклоном и издевательской ухмылочкой на своей небритой роже тот исчез точно так же непонятно, как непонятно здесь и появился. Скажите, мистика? Как же… Эти бомжи всегда неизвестно откуда берутся и также, неизвестно куда исчезают. Главное ведь знают, где и когда появляться…сволочи.

—Не много ли за дурацкий стишок?—усмехнулась она, одарив меня очередной из своих заготовленных на все случае жизни усмешкой или улыбкой.

—Достаточно,—отмахнулся я.—Пусть выпьет за мое несчастье, во время чумы ведь тоже пиры случаются.

—Когда ты заболеешь чумой, я сама тебе такой пир устрою,—расцвела она в улыбке,—в самом лучшем расположении духа на тот свет отправишься. Костер и вино с продажными девками в придачу я тебе обещаю.

—Врешь ты все,—не выдержал я,— я тебе не верю, дай телефон,—у нее он уже был даже тогда, огромный такой, на всю сумочку,—мне надо самом услышать, куда она там полетела?

—Она заболела…—усмехнулась рыжая в черном,—и просила не беспокоить. Я тебя обманула.

—Дай телефон,—повысил я голос.

—Почти сорок минут прошло, как мы здесь с тобой топчемся,—заметила она, как бы между прочим, совершенно игнорируя мою просьбу,—а твоя невеста все так еще и не появилась. И не появится, уверяю тебя. Ведь машина ее давно уже стоит в ста метрах отсюда, но что-то я смотрю, девочка не спешит из нее показываться, как ты думаешь, почему?

—Почему?—мой взгляд стремительно метнулся по улице. Секунда-другая и он действительно наткнулся на ее белый шестисотый «мерседес» с черными стеклами, припаркованный недалеко от нас прямо возле кинотеатра. Машина была ее без всякого сомнения, хотя номер ее на таком расстояние я, конечно же, и не рассмотрел. Да и дался мне этот номер, когда и так было все ясно.

—А зачем?—смешок из сладеньких губок.— Она уже получила все, что хотела—твое унижение, если хочешь, и поражение. Еще одна большая галочка в ее девичьем дневнике, еще одна своя маленькая победа над чужой жизнью, сегодня над твоей, завтра еще над чьей-то. Я не вру, честно,—произнесла она тихо.—Иначе, зачем тогда она прислала меня к тебе якобы по дружбе и следом приперлась сама.

—Думаешь, что и твой бывший тоже там?

—Уверена,—кивнула она и прижалась ко мне всем телом, и я ее…не оттолкнул, сам даже почему не знаю, наверное, потому, что все, что она мне сейчас здесь наплела, очень даже и в самом деле смахивало на правду. Прижалась и прильнула своими ядовитыми губками к моей выбритой щеке. В белой машине открылась дверь со стороны водителя, краем глаза я увидел, как из нее показалась еще одна рыжая головка на этой площади и наши взгляды встретились.

Не знаю, сколько времени мы так стояли и «убивали» друг друга взглядами, не помню. Остановилось время… Меня кто-то дернул за руку, кто-то что-то сказал. Думал, что она, но оказалось,—другая. И стоял я уже на другом месте, и Пушкин был где-то далеко за спиной, и «Мерседес» давно уже куда-то укатил. Я умер и заново родился, но только уже, кажется, совершенно другим человеком. С площади мы уходили вместе, она держала меня под руку.

Глава 5. Бессонница

Бессонница меня совсем доконала, последнее время даже уже и снотворное почти перестало действовать, все же жменями я его не глотала, боясь окончательно привыкнуть к этой гадости. Недавно в одной умненькой книжице вычитала один оригинальный рецептик от всех напастей и решила его испробовать на себе, тем более что особенно и напрягаться было не надо. Пей воду стаканами и писай. Стаканчиков шесть такого лекарства в день и все болезни, если верить автору, улетучатся сами собой, правда при этом надо было еще отказаться от кофе, чая и спиртного, что в принципе невозможно, поэтому я решила просто совместить эти несколько удовольствия в своем желудке, что вот только из этого вышло, не знаю. Жить, конечно, стало интереснее, но, честное слово, удовольствия от этого не прибавилось, да и бессонница, вымотавшая меня окончательно, тоже никуда не исчезла. Обычно я ночами выбиралась ненадолго в город, но к часам трем ночи, как правило, уже возвращалась домой в компанию моих ужасных привидений, с которыми только я и чувствую себя спокойно, зная наверняка, что уж вот эти чудовища меня так точно никогда не предадут. Мы как нельзя лучше уживались вместе в наших несчастьях. Думаю, что я их тоже устраивала с моей постоянной меланхолией и хандрой, иначе бы давно уже убрались с моих глаз долой. Психопатка эта со своими гремящими ключами и вечно зашторенными наглухо окнами, ее беспокойные детишки, прислуга из стариков в своих допотопных нарядах середины позапрошлого века, по всему ко мне относящиеся вполне лояльно. Им бы еще ко мне относиться плохо за то, что я им предоставила собственный свой дом в полное их распоряжение. Так и жили, эти существа существовали сами по себе, словно меня здесь и не было вовсе, будто это не они, а я в своем собственном доме была привидением, а я сама по себе. Что ж, я не обижалась за это на них, известно ведь, что наглость—второе счастье, вот они и были счастливы, особенно беспокойные ребятки со своим вечным расследованием, битьем моей посуды и постепенным уничтожением моей собственности. Несколько встроенных шкафов были уже повреждены и выброшены на помойку, туда же отправилась и пара искалеченных кресла с журнальным столиком, которому эти змееныши отломали ноги, я здесь еще не упоминаю о всей бытовой технике, которую за исключением электрического чайника они тоже всю уже привели своей непосредственной детской любознательностью в полную негодность. Даже не знаю, как я их выдерживаю, а эта их последняя выходка, когда они поймали в подвале огромную толстую крысу, облили ее бензином, подожгли и выпустили прямо в том же подвале на волю. Как весь дом не сгорел после этого, сама удивляюсь? Сидела бы я сейчас здесь и любовалась собой юной, висящей на стенке, как же? Если бы не их мать Николь, давно бы уже и след этих гаденышей здесь простыл, терплю только ради нее. Николь же прелесть, я даже представить себе не могу, как я раньше столько лет без нее обходилась. Если бы не она, давно бы уже, наверное, себе вены вскрыла, только она и спасает. Появится, усядется напротив меня в мягкое кресло и смотрит, смотрит…куда-то в темноту. Мы почти с ней не разговариваем, без слов понимаем друг друга. Иногда мне кажется, что она—это именно я и есть, только другая.

Еще бы и родственнички перестали доставать со своей «ненавязчивой» заботой в надежде урвать куш пожирнее после моей смерти, так и вообще бы хорошо было. Вот же уроды, они так еще и не поняли, что все это давно уже свершилось, какие деньги можно требовать с покойницы? Наследство ждут, добродетели, что ж, пусть помучаются немного, жаль, что напрасно, но на небесах их забота и без денег зачтется, и ворота в рай точно будут открыты для всех их сердобольных. А там отрастил себе беленькие крылышки и порхай птичкой с веточки на веточку в райском саду то. Жаль, что вот только для меня дорожка в это небесное блаженство заказана, и крылышки у меня никогда не отрастут. Знаю, что место мое в этом пустом доме и только в нем, что до, что после смерти, и коротать мне здесь время со своими проблемами, видениями и привидениями еще долго, пока рак на горе не свистнет. Но и это все тоже ничего, если знаешь ради чего все это. А я знаю, я очень даже хорошо знаю, ради чего все это я переношу. Нет, я совершенно не злопамятна, просто я теперь злая и у меня очень память хорошая. Мысль, конечно, не моя, но я с ней полностью согласна. Хуже нет недоделанных дел, с ними даже и рай не нужен, все равно обратно на землю в наш ад вернешься, это я еще с детства вынесла. Когда сверстники мои и сверстницы резвились во дворе, мячики гоняли и классики играли, я как проклятая корпела над своими уроками, зубря над английским и китайским. Все самое главное закладывается в детстве, вот и мне это мое упорство тоже пригодилось. Потому у меня и есть эти деньги, что если бы, я даже представить себе такого на минуту не могу, их у меня не было, то я бы при всех своих талантах, ответственности и упорстве обязательно бы заработала. Кому свыше дано быть богатой и роскошной, тот обязательно ею будет, а не дано, так хоть в доску расшибись, все равно ровным счетом ничего не получится. Мне это дано, вот только нужна ли мне вся эта роскошь? Не знаю, меня греет другое, что я могу делать все, что мне взбредет в голову, а это, пожалуй, важнее всех прочих дорогостоящих безделушек, включая драгоценности, тачки и возможность без проблем путешествовать по всему миру. Кстати, путешествия меня тоже давно уже не прельщают. Прелесть, конечно, но я уже напутешествовалась за свои более чем тридцать облетов вокруг солнца. Везде все одно и тоже, вокзалы и аэропорты, отели и жадные до чаевых глаза обслуги, чистенькие номера с дешевыми картинками на стенах и кафельные ванные с блестящими смесителями и ручками слива на унитазах. Скука полная и дерьмо, как любят выражаться вседостаточные и вездесущие американцы. Сюда бы к нам их в провинцию в наше дерьмо, посмотрела бы я на них тогда хорошеньких, им тогда свое собственное сразу бы манной кашей с сахаром показалось, но черт с ними, не в них сейчас дело, а во мне. Устала я, кто бы только знал, как я устала и от своего этого одиночества, и от бессонницы, и, вообще, от всего на свете. Поехать или полететь можно куда угодно, вот только от себя, такой замечательной никуда не денешься, да еще с моим этим убийственным диагнозом слегкапомешанной. Кто еще помешанный, я или эти громилы-санитары в психушке со своими безумными потными лицами и глазками? Как я тогда рвалась, кусалась и визжала, извиваясь на полу, когда они меня впятером под молчаливые взгляды других психов насиловали ночью в палате. Двое коленками прижали руки к полу, двое раздвинутые в стороны ноги, один еще зажал мне своей широкой волосатой лапищей рот, а пятый в это время… Я его укусила и тут же наотмашь получила по морде. На всю жизнь его мерзкую рожу запомнила, их мерзкие рожи… А зачем брить было меня на лысо, не иначе ведь, чтобы мои шикарные волосы затем продать кому следует, читайте объявления на стенках. Но ничего, пережила я и это, хоть по ночам и до сих пор мне эти твари во снах мерещатся и не только во снах. Они вот только теперь где, мои славные «любовнички», спросите у них сами, если, конечно, в той больнице у вас получится их еще встретить? Ищите, если собственного времени вам не жалко, может быть, что и найдете. Менты искали, да ни с чем так и убрались. Что с бабы возьмешь, да еще и со сдвинутой? Вот и эти ничего с меня не взяли, ничего не нашли и ничего, как они сами же и выражаются, не накопали. И никогда не накопают, поверьте мне на слово, уж я постараюсь, чего бы мне это не стоило.

Ну и появился в этом пристанище придурков один труп, попробуй пойди и найди среди сумасшедших убийцу, когда почти каждый из жизнью обиженных мог возомнить себя Богом. И оставшимся четырем пока еще в живых из этой отмороженной хоккейной пятерки санитаров тоже особого смысла не было на меня указывать, да и не были они на все сто уверены, что это именно я с их дружком сотворила, немного раньше времени к праотцам отправила, иначе вряд ли бы я из их такого чудесного заведения выбралась целой и почти невредимой на свободу. С другой стороны, за что боролись, на то и напоролись, САНИТАРЫ!

Два самых ужасных года я провела в их чистилище, на всю оставшуюся жизнь от всех грехов очистилась. И следователи меня первое время пытали, но еще больше врачи, которые если наверняка и не знали, что это я, но очень сильно об этом, я думаю, догадывались. Особенно главный из них, интеллигентнейший с виду и внутренне «красотой» тоже не обделенный, милейший коротышка с немного завышенной самооценкой, противным запахом изо рта и вечно «добрыми», видящими тебя насквозь, вечно тебя капающими глазами. Вызовет бывало меня лысую к себе в кабинетик, усадит на против себя в мягкое креслице, напялит себе на нос дурацкое пенсне и начинает свой вежливый допросик с пристрастием, как типа самочувствие, да как идут дела типа на поправку. Хорошо, отвечаю дела, лучше некуда, особенно у вашей больницы доктор, небось, неплохие бабки за мое здесь веселенькое времяпрепровождение получаете. От кого? Да есть еще богатые люди на свете, «заботящиеся» о моем здоровье. Скажите лучше, сколько они вам отстегивают, чтобы вы меня здесь подольше держали, молчите? Молчит гад, но ведь явно догадывается, о чем я сейчас думаю, не может ведь не догадываться, иначе вряд ли в этом своем месте удержался. Давно бы коллеги по цеху сожрали, а так ничего, издевается здесь надо мной и другими такими же, как я, цветет и пахнет. Все последнее, конечно же, только в мыслях, я хоть и дура, но не настолько же, чтобы самой себе лишние неприятности на свою больную голову придумывать. Это первый год я, еще не въехав в их концлагерные порядки, пыталась все чего-то им доказать, что я нормальная, а когда в один прекрасный день вдруг сама для себя решила, что я, как и все вокруг меня, такая же сумасшедшая, да еще и любовница Наполеонов, так сразу и жить стало легче. Жозефиной, естественно, прикидываться я не стала, а вот счастливая девочка из меня вполне получилась. И даже дурочкой прикидываться особо не надо было. Ребятки в халатиках по-прежнему меня по ночам пользовали, но когда я исправилась, расслабилась и перестала визжать, кусаться и сопротивляться, то и особый интерес к строптивой сразу как-то у скотов угас, особенно после того, как я всех их четырех обслужила почти одновременно и…первый раз добровольно, сначала троих, а затем и последнего. Извращенцы остались довольны, но после этого приглашали меня к себе в коморку уже только по одному и все реже и реже, наверное, все же замену нашли из новеньких дурочек. Есть, наверное, что-то все же в этом самом изнасиловании такое притягивающее и необъяснимое, что потом уже просто так по любви и без зверств уже совсем и не хочется? Не тот кайф, наверное… Следователи тоже оставили меня в покое, особенно после того, как спустя два месяца почти случайно нашли скальпель у одного из пациентов клиники под матрасом, тот самый, которым самый первый из пятерых намертво порезался. Несчастного психа я больше у нас в палатах после этого не видела, да и не кто больше его в нашем дурдоме не видел, отпустили, наверное, на все четыре стороны… А хотите узнать, как это все случилось, я имею в виду не того случайного беднягу, ни за что из-за меня пострадавшего, а этого в белом халате охранника, которого тот якобы прирезал этим скальпелем? Сознаюсь, как на духу, что почти никак, я даже удовлетворения никакого, если честно, от своей мести не испытала, не то, что они от моего изнасилования. Собаке собачья смерть, называется, вот и все. Любая бы на моем месте поступила бы так же. Короче, выбрав удачный момент, когда этот знойный боров заступил на свое самое последнее ночное дежурство, я тайком, когда все мои «наполеоны» в палате уже в своих снах в десятый раз брали и сжигали Москву, открыла дверь нашей палаты и по коридору тихо пробралась к нему в дежурную каморку. О ключах, естественно, я побеспокоилась заблаговременно, почти случайно выкрав их у одного из наших цепных церберов, когда тот в очередной раз своего дежурства нажрался спирта и заснул на своем рабочем месте, забыв при этом запереть нашу палату на мое счастье и свое горе. Мне и делать то особенно ничего было не надо, просто взять связку ключей, расцепить ее и разбросать ключики этой же ночью по всем доступным мне местам. Конечно, самым главным в этой моей самой первой и такой удачной операции по моему высвобождению из этого ужаса было не попасться. Господи, как бы вы только знали, как мне было страшно это проделывать, гораздо страшней, чем все последующие мои действия. Но игра стоила свеч и вот, наконец, заветный «золотой» ключик от моей клетки был спрятан мною в надежном месте, так я вам и сказала, в каком…

Глава 6. Режим перемотки

Белоснежный «мерин» с включенными фарами, бесшумно прошуршал мимо меня своими шикарными «копытами», солнечный зайчик отразился от черных стекол, осколком разбитого зеркала застрял в глазе, осколками в глазах. Резь и слезы, черные, взглядонепроницаемые стекла… Кого хотел за ними увидеть? Наверно…уже никого. Во всяком случае, не этого бывшего моей нынешней или настоящего моей бывшей, да и не ее тоже, пусть катятся… Была мысль зашвырнуть им вслед пустой пивной бутылкой из-под ног, в их черное заднее стекло, но пока искал глазами бутылку, машина уже скрылась из виду, затерявшись в потоке на Тверской. Вдогонку скрывшейся из моей жизни на этой машине предательнице полетела лишь полупустая пивная банка, выбитая моей ногой из под самого носа одного волосатого хиппи, рассевшегося с сигаретой перед ней на скамейке.

—Мужик ты чего?—скамейкер стал медленно подниматься со своего насиженного места, расправляя свои худосочные плечи в кожаной с металлическими цепями куртке, —Совсем охренел, что ли? Ты кого…ты куда, мудак…

—Врежь ему,—почти трезво поддержала бойца в своих неожиданных начинаниях почти такая же растрепанная, лет шестнадцати или даже пятнадцати, не больше, малявка в джинсах с дырявыми коленками и длинными засаленными волосами.—Врежь этому козлу, чтобы чужие боялись. Так тебе и надо,—выпятила она свою нижнюю губу в мою сторону,—с твоими розочками. Хотел чуму из шестисотого склеить, да? А вот тебе на,—и комбинация из трех пальчиков изящно впилась, чуть ли не мне в нос. Длинные пальчики, красные ногти, противный запах пива изо рта…

В голове что-то щелкнуло, скрипнуло, расстроенная не по моей вине программа воспроизведения прожитого снова принялась за свою работу. Механизм загудел, шарики завращались и отснятая пленка с кадрами из моей собственной жизни принялась дальше наматываться на катушку в кассете. Но что это, не успели мы с ней подойти к ее машине, не очень сильно подержанной японке, не успел я усесться на ее мягкое сидение слева от водителя, не успела она тронуться с места, как где-то глубоко в моей голове, а может даже и не в голове, а в какой небесной канцелярии или киноархиве, где надежно хранятся все наши, записанные на пленку делишки, включился режим перемотки, причем ускоренный. Легковушка стремительно рванула с места, в считанные доли секунды, развив такую сверхъестественную космическую скорость, что мне осталось только вжаться в сидение, закрыть глаза и дальше уповать только на то, что когда-то все уже со мной происходило и никуда мы тогда кажется, не врезались. Глаза закрыты, глаза открыты… Под черепной коробкой полный вакуум, мелькающие машинки спереди, сзади, сбоку, сошедшие с ума, зачем-то закрутившиеся в спираль дорожные полосы…Уж через секунду езды по этой спирали такие известные понятия в мире ориентации, как верх и низ, лево и право, лично для меня вообще утратили всякое значение. Какой там верх и низ, прямо и сбоку, слева и сзади, сумасшедший дом и только, яблоко мелом на классной доске—рисунок без пояснений. Вся моя жизнь в одном образе…

Резко по тормозам, вот и примчались, мгновенно перекусили и выпили в ресторане, только бедный официант как угорелый с подносом носился туда-сюда, затем снова эта сумасшедшая трасса под колеса и первая наша сумасшедшая ночка, пролетевшая как мгновение в бешенном темпе. Как в жизни пролетела, так и при просмотре не задержалась. Официант в ресторане туда-сюда, я в постели тоже туда-сюда, немного только притормозил на своем утреннем пробуждении и тут же с головой окунулся в свою новую жизнь, теперь уже семейную, бешенную, сумасшедшую… Одна неразделенная любовь ушла, другая разделенная тут же появилась. Разделяй и властвуй! Это не про меня, про нее любимую… Удивительное, нет, не так, удивительной красоты лицо, раскиданные по подушке шикарные волосы. Утром я лежал рядом с ней на ее же шикарной кровати и, подперев ладонью голову, с наслаждением рассматривал спящее рядом с собой создание. Нет, если Бог и мог создать когда совершенство, то это именно оно и было. И сейчас это совершенство, то есть мое, неизвестно за какие такие заслуги свалившееся на меня еще при жизни счастье, принадлежащее полностью мне и только мне, спало и посапывало рядом со мной в две дырочки… Глупый и наивный кретин десятилетней давности, кто еще и чьей собственностью стал? Часы на стене пробили десять, но счастье мое так и не проснулось. На секунду представил на ее месте другую, ту с которой еще вчера хотел связать жизнь и какая-то непонятная тревога закралась в мое сердце. Подумалось, что все еще можно исправить и… Вспомнилось вдруг как мы с ней влюбленные катались еще три дня назад по Москва реке на «ракете» и как я ей сделал предложение и она обещала мне подумать, потом назначила это чертово свидание возле Пушкина и навсегда исчезла из моей жизни, помахав на прощание из своего автомобиля мне ручкой. Все мы бродим под небом, подумал я и провел с замиранием сердца по обнаженной груди своей новой любви, чему быть, того не миновать, а посему и расстраиваться нечего. Поезд ушел, и незачем жалеть о минувшем. Не я ее, она сама меня предала! И распластавшаяся рядом со мной неземная красота ясно мне об этом сейчас напоминала. Убивала жестокость и цинизм, с которыми эта девочка все это со мной продела. Зато с каким наслаждением и блеском в глазах рассматривала крохотный бриллиантик на своем пальчике, который я буквально за день до этого ей подарил. Ну да черт с ним, пусть подавиться, может она их коллекционирует, у каждого ведь свое хобби. Так и есть, наверное… Я так тяжело задумался, что даже не заметил, как моя новая пассия открыла свои кошачьи глазки и вот уже несколько минут в упор меня ими изучала.

—Не переживай,—наконец произнесла она,—не на ней одной свет клином сошелся, люби меня и будь счастлив, если и не всю жизнь,—улыбнулась она мне загадочно ухмылкой Мадонны,—то хотя бы как эту ночь. Твой звериный напор был неотразим,—сказала и провела по моей колючей уже щеке своими ласковыми пальчиками. —Мне понравилось…

—Я старался,—расцвел я и зарылся носом в ее округлые такие упругие и мягкие одновременно груди, вылепленные, словно рукой самого талантливого, когда-либо жившего, а может даже никогда вовсе и не бывавшего на нашей планете скульптора. Затем Бог вдохнул в них жизнь, подождал пока все это и не только груди со своими коричневатыми набухшими пупырышками, но и все остальное нальется соком и заиграет, и уж только после этого отдал все это невиданное блаженство в мои потные руки.

— Я знаю,—прошептала она томно, прикрывая свои, отливающие изумрудом глазки и заключая в свои жгучие объятия. — Знаю, милый мой и ласковый зверь, знаю… И еще я знаю, что когда-нибудь ты меня убьешь. Нет,—улыбнулась она,—не сегодня и не завтра, а очень даже еще не скоро, но…обязательно. Потом напишешь об этом роман и отнесешь его одному очень занятому редактору, и его напечатают. Ты станешь знаменитым и даже купишь себе небольшой самолетик, поселишься на острове с пальмами и будешь кружить там над ними, катая туристов, убеждая себя и их, что вот именно это и есть то самое счастье, ради которого только и стоит жить. А потом твой самолетик сломается и…

—Мы на этот остров улетим вместе, но только на чужом самолете,—мои руки судорожно побрели в поисках других соблазнительных прелестей по ее загорелому телу, рассудок снова затуманился. Какой там самолетик, какое убийство, какой рай в чужом месте, когда здесь такое, такое… И никуда лететь не надо!

Потом мы еще долго лежали так обессиленные и опустошенные в постели, уставившись в потолок и взявшись за руки, пока время и голод, наконец, не погнали нас сначала под совместный душ в ванную, и уж затем только на кухню. Тела снова были слиты воедино, теплая вода нежно струилась по членам, мгновение, надо все же отдать моей бывшей жене должное, было удивительное и неповторимое. В эту ночь и утро, признаюсь, все и в самом деле было неповторимым. Ни разу затем за три года нашей совместной очень долгой жизни ничего подобного со мной больше не происходило. Кофе и положенная первая утренняя сигарета уже потом, все потом уже… вся наша почему-то такая неудавшаяся семейная жизнь.

—Ты на мне женишься?—спросила она уже на кухне, когда мы курили, сидя за столом, друг напротив друга и попивали горячий напиток.

—Да,—кивнул я,—если только ты завтра не передумаешь.

— Я нет,—покрутила она отрицательно своей рыженькой головкой из стороны в сторону,—смотри сам до завтра не передумай. Одно условие только…—она прикрыла свои глазки, и на целую минуту сделала паузу, видимо подбирая слова для дальнейшего штурма своей новой крепости, то есть, меня,—одно только условие,—повторила она, четко разделяя каждое свое слово,—ты никогда…

—Я весь твой и навечно…

—Не перебивай,—грубо оборвала она меня, зло сверкнув взглядом, оттенков коего, как я имел время за три года лично убедиться на своей шкуре, было у нее в запасе предостаточно от убийственно испепеляющего до нежно… —Так вот, милый мой зверь, я еще раз, в третий и последний уже повторяюсь, больше не просить этого и не повторять я никогда не буду, какие бы у нас с тобой славные отношения не сложились, просто соберусь и уйду от тебя, и больше ты меня никогда не увидишь. Я очень прошу тебя…никогда в жизни, какой бы длинной или короткой она у нас с тобой не случилась, никогда в жизни, хоть ночью, хоть во сне не называй больше меня именем своей несостоявшейся невесты.

—Я что…

—Да и причем всю ночь пока не заснул,—прошипела она.— Ты с ней спал?

—Нет,—неизвестно зачем соврал я. Только познакомились, а здесь уже такие ультиматумы.

—Не ври, я все знаю, она мне сама рассказывала…

—Один раз всего,—ушел я в глубокую защиту,—да и то, наверное, случайно,—стал я оправдываться, а точнее предавать свою бывшую любовь дальше. Но ведь кто кого еще предал?—Мы же встречались все же, и она почти была уже моей женой, так что…

—Хорошо,—докуренная почти до фильтра тоненькая сигаретка распаренной мордочкой, совсем почти как я теперь, воткнулась в хрустальное стекло пепельницы,—с этой шлюхой проехали… Второе, никогда не дари мне розы, понял меня, я их не просто не люблю, я их органически ненавижу, впрочем как и все остальные цветочки со своей пыльцой, мошками, пестиками и тычинками, у меня на них аллергия. Договорились?

—И это все,—уставился я на нее,—все твои условия?

—Нет,—поднялась она голая с постели и подошла к окну,—штамп в паспорте ничего не меняет, я по-прежнему буду делать лишь то, что захочу и посчитаю нужным. Мои деньги—это мои деньги, твои—это твои. Жить будем в доме загородом, который я уже присмотрела, с тебя только деньги, а твою трехкомнатную в центре будем сдавать иностранцам за четыре штуки в месяц, деньги пополам. Время тоже все мое, рабочее и свободное…

— Как и любовь?—уточнил я на всякий случай, памятуя ночь прошедшую, не успели познакомиться, а уже оказались в постели. С первой то я почти три месяца болтался по кафе и по улицам, пока только затащил к себе в квартиру, а в постель, я не говорю, так и вообще еще только через месяц после этого, а с этой…

— Посмотрим,—оборвала она мои мысли,—время покажет. Еще неизвестно как ты сам себя будешь вести себя в нашем гнездышке. Детей у нас не будет,—красавица умело перевела стрелки на дороге и пустила поезд по другим рельсам.—Во всяком случае, пока…—уточнила после паузы, года три или четыре, потом посмотрим. Мы молоды, успешны и талантливы, самое время собирать камни, делать карьеру и наслаждаться жизнью. Кто знает, что там прячется за поворотом,—сказала и как в воду глядела, до ее собственного рокового поворота не так уж много и осталось, всего-то три года,—так, что особенно расслабляться, я думаю, что не стоит,—закончила она, наконец.—Вот такие, радость моя, мои несложные условия…Устраивают?

—А что остается мне,—тяжело вздохнул я после оглашения почти всех условий нашего брачного договора,—бутылка пива вечером в субботу после работы и спокойный сон в темную ночь?

—Любить меня,—улыбнулась она, первый и, наверное, последний раз по настоящему за все теперешнее и будущее время нашего такого неудачного знакомства, снова прильнув ко мне всем своим змеиным, но, тем не менее, таким соблазнительным и желанным мне телом.— А что, разве только этого тебе еще мало?—подняла она на меня свои, почти невинные наивные, любящие уже меня глазки. Если бы я только знал, чем мне уже в скором будущем эта ее любовь аукнется, да каким эхом откликнется…

Глава 7. Восклицание в глотке

Если бы я тогда только знала, что мне еще предстояло вынести и пережить в тех проклятых стенах, пропитанных всем чем угодно, ложью, ненавистью, жестокостью и цинизмом одних, болью и страданиями других,—всем чем угодно, но только не любовью и состраданием тех, кому это просто было положено по штату. Ненавижу все эти «если бы…», если бы я их не убила, то они бы сейчас были живы. Если бы мы не поперлись той ночью, если бы не врезались, то сейчас я бы не сидела в этой мрачной темной комнате, не курила бы четвертую уже подряд сигарету и не предавалась бы в тишине этой ночи своим жутким воспоминаниям. Пустое занятие прикидывать более удачные варианты своей несостоявшейся жизни, которой никогда не было и уж точно никогда не будет. Вошла ты в вагон метро, не вошла…Двери перед тобой открылись, не открылись… Какая разница? Все это ерунда полная, скажу я вам, и если бы не все эти «если…», то, возможно, что и вспоминать сейчас было бы нечего. Я улыбаюсь. Видел бы кто меня сейчас со стороны, окрашенную в тусклый свет полнолуния сумасшедшую ведьму с растрепанными волосами в своем загородном обиталище. Через окно мне видно чистое ночное небо и острые верхушки елей вдали, звезды—кем-то рассыпанное по небу искрящееся счастье… Встала, подошла к окну, открыла его почти настежь и вдохнула полной грудью прохладного воздуха. На небо не смотрю и своего счастья там не ищу, там все равно моей звездочки нету, черной дырой давно съедена. Легкий ветерок приятно прошелся по моему лицу, поиграл немного моими волосами и отправился сдувать несуществующую пыль с отсутствующих листьев дерева, единственного, надо заметить, в моем «саду» экспоната. Ветки закачались, сонные жучки посыпались наземь. Про жучков,—это я уже сама домыслила, может быть, этих насекомых на нем и нет вовсе, дерево то сухое. Интересно, а им больно, когда их давят? Гусенице больно, когда ее начинаешь спичкой поджаривать? Извивается она хорошо, но ведь не кричит же? Мухи вот тоже не плачут, когда им крылышки отрываешь и отпускаешь на все четыре стороны, летите милые. Не плачут и не летят, почему? Иногда меня мучают и такие вот странные вопросы без ответов, но очень редко. Задала вопрос и сама себе отвечаю, что наверное, все же нет, никакой боли эти безмозглые насекомые не чувствуют. Комар счастлив, только крови напившись, все остальное его уже не касается… Вот и я тоже почти уже научилась, как и те раздавленные козявки боли не чувствовать. Вся моя жизнь—боль, вся моя боль—жизнь, я как та искалеченная муха без крыльев, ползти еще могу, но и то уже не долго, ножки и ручки отказывают. Доползти бы, переползти бы эту проклятую дорожку, не сдохнуть раньше времени. И только проклятые ботинки топают, топают, впиваются где-то совсем рядом в землю тоненькие шпильки-убийцы. Доползти бы…

Я присаживаюсь на подоконник и закрываю глаза. Хорошо… Тишина почти идеальная, и даже клен уже не шумит. Ветер улетел, и букашки с будущими бабочками спокойно могут возвращаться на свои места. Черный клен, красивые листочки… Корявый силуэт на фоне неба без листьев. Кто его и зачем здесь посадил или оставил из прошлых хозяев дома? Огромное величавое дерево с могучим, прочерченным молнией стволом. Слышала, что разряд электричества случился именно тогда, когда… Ну вот и снова мои думы вернулись к этому мрачному дереву. Сколько раз ведь уже зарекалась себе не забивать голову еще и этим, так нет же… Как представлю себе тот грозовой день, так себя в нем и вижу. Мне даже напрягаться представлять его не надо. Свирепствующий ветер, синие, почти черные тучи и спрятавшееся за них солнце, минуту назад еще так нежно с любовью ласкающее меня своими лучиками, а уже сейчас предательски бросившее и скрывшееся от меня за эти проклятые громовые, напичканные электрической смертью тучи. Не знаю, но мне почему-то все время кажется, что той несчастной погибшей под этим могучим кленом барышней была именно я. Да, все именно так и есть! Я и дом-то этот купила, когда дерево это страшное увидела, проезжая мимо на своей машинке. Не знаю почему, но я знала, что увижу на могучем стволе старого дерева этот глубокий когда-то, а теперь уже почти затянувшийся временем желоб, кривой бороздой тянущийся с верха и почти до самого низа. Я прислонилась спиной к стволу, и устало прикрыла веки. Волна необъяснимого блаженства прокатилась по всему моему телу. Чужая жизнь поплыла медленно перед моими глазами. Тяжелое хмурое небо, кривые росчерки молний, ливень, раскатистый гром и озон в воздухе. Юная барышня с летним зонтиком от солнца в светлом, до самой земли, приталенном платье. Счастливая улыбка на лице девятнадцатилетней смертницы, развивающиеся на ветру дивные локоны. Смертельный разряд молнии через дерево в землю, через метал зонта и ее тело…

Прикоснувшись затылком к стволу и запрокинув голову кверху, я в непонятной задумчивости уставилась на чистое, без единого облачка, небо с впившимися в него корявыми черными ветками. Паучьи, лохматые лапки в голубом глазе красавицы…усмехнулась я, в моих глазах. Может я, это она и есть, только в той жизни, задумалась я? Может быть, все может быть… Интересно, а чего такого я и тогда натворила, за что небо со мной таким вот конкретным способом расправилось? Утопила в местном пруду своего внебрачного ребенка? В следующую секунду я уже точно знала, что это дерево и этот дом будут моими. Так и вышло… Я поглаживаю толстую кору черного клена, представляю как снова зашелестели на нем листья, проснулся где-то сверчок… К черту это мертвое дерево, ко всем чертям этот проклятый старый дом с его придуманными же мною самой обитателями! Сначала эта юная убийца, потом Николь со своим выводком, кто еще вздумает здесь поселиться?

Через окно же возвращаюсь обратно. Плюхаюсь в кресло. Курить больше не хочется, плеснула в стакан немного виски, бросила туда же пару кусочков подтаявшего уже льда из ведерка, с наслаждением немного отглотнула. Приятное тепло разлилось по телу, неся его уставшим клеткам иллюзорную капельку блаженства. Знаю, что все это обман, чистейшей воды одурманивание мозгов, но ничего не могу с собой поделать, мне этот обман нравится, и не только мне. Одни пьют, другие делают на этом деньги, никто не сидит без дела, пьяное горе одних оборачивается денежным счастьем других. Одни только в пьяном угаре и счастливы, другие счастливы только уже потому, что счастливы те другие—источник их вечного блаженства и благополучия. Ненавижу ни тех пропащих, ни этих пахнущих.

«Слышу» детские голоса где-то в комнатах и строгий окрик их матери. Вот и ночные постояльцы вернулись. Сейчас появиться моя Николь, попросит сигарету, прикурит от моей зажигалки и усядется в кресло напротив меня, красиво закинув ногу на ногу. Холодное лицо, серые в лунном свете узкие, всегда плотно сжатые губы, тусклый свет в глазах. Зачем она мне, зачем я ей, зачем вообще мы нужны друг другу, что бы просто так вот проводить ночи напролет, как две дуры, созерцая самих себя в бледном свете? Может быть и для этого, а может быть для чего и другого, так я все вам сейчас и рассказала. Это тайна, а тайнами, как известно, не делятся, хотя, собственно, мне и делиться-то особенно ею не с кем, кому я нужна со своими тайнами, разве что только своим дивным родственничкам, только и мечтающих снов засадить меня в психушку, был бы повод, а то и вообще отправить меня к ангелам. Посмотрим, кто кого еще раньше туда отправит…

Но зачем-то же дорожка привела меня к этому клену? А зачем перед этим выбросила из горящей машины на обочину и потом в клинику для душевнобольных на несколько лет завернула? Может, я нужна ему? Или оно мне? Вот уже пять лет, как существуем по соседству, я и это отмеченное молнией дерево-убийца, прижились, притерлись друг к другу. Кстати, это чудовище тогда совсем даже и не загорелось, одна ветка только и вспыхнула, но бушующий ливень так и не дал ей разгореться. Почему? Потому что я так захотело! Иначе как бы мы тогда встретились, и я здесь поселилась, если бы тогда оно сгорело? Вот дом горел, это я знаю точно, и на пепелище выстроен новый, который я и приобрела почти пол века спустя. Старожилы этих мест говорили, что даже кто-то и сгорел тогда. Может это они теперь и шуршат там по ночам. Николь я знаю, но ведь ее прислугу так ни разу еще и не видела, только слышала.

Черный клен, мрачная жизнь… Проклятое место, заколоченная досками маленькая комнатка на втором этаже в доме… Недопитый стакан брошен на столе, ночная гостья в своем кресле. Я несусь как сумасшедшая в темноте по мелким ступенькам на второй этаж, подлетаю к двери и начинаю отдирать, ломая в кровь ногти и загоняя под кожу занозы, эти гадкие доски. Но толстые гвозди не дают этого мне сделать, еще через, не знаю, сколько времени бесполезных трудов я, обессиленная, опускаюсь, сползаю по стене на пол и начинаю кровоточащими руками размазывать слезы по лицу. Господи, шепчу я, раскачиваясь из стороны в сторону как старый маятник у настенных часов, за что мне все это? Слез я не замечаю, я вообще ничего вокруг себя не замечаю и не вижу, только сверкающую в ночи молнию и ослепляющий свет встречных фар в глаза, удар и огонь. Как я ненавижу огонь и все, что с ним связано. Огонь виноват во всех моих теперешних и прошлых бедах и встречный свет. Встречный свет и тот единственный, который им управлял, тот самый с которым я обязательно скоро встречусь. Почему не я, почему мой муж вел тогда эту проклятую тачку? Ведь тогда бы я сидела с другой стороны, и ничего бы тогда со мной не случилось. Почему, почему все не так, зачем? Неужели мы не могла тогда поступить по-другому, ведь просила же на середине пути поменяться местами и предоставить мне управление. Сказал что я пьяна и… Вот кретин, ну и что, что пьяна, да я пьяная в сто раз лучше вожу, чем он трезвый. И не уступил, представляете, подкаблучник чертов, хотя этого просто не могло случиться по определению, ведь если я чего захотела, то это уже все, бороться со мной уже бесполезно. Но он уперся, чуть вообще меня не побил, заразу такую… От бессилия выть захотелось, от отчаяния и безысходности, от обреченного понимания того, что ничего уже никогда не исправишь. А может все же мы поменялись тогда местами и в случившемся некого винить?

Слезы в глазах, заколоченная дверь за спиной, правда интересно, что там за ней? Какая сволочь, ругаюсь я, только ее заколотила ржавыми гвоздями, да еще этими шершавыми досками? Завтра я повторю попытку и все же ее открою, но только мне надо к этому получше подготовиться, найти в подвале топор или еще что там железное, лом какой, вот тогда и посмотрим, как мне ногти ломать гадина… Господи, я дую на свои искалеченные пальцы со сломанными ногтями и с запоздалым сожалением думаю, что уже утром мне снова придется тащиться к мастеру и выкидывать деньги, чтобы их нарастить, в который уже раз за последние два месяца. С другой стороны, днем мне все равно делать нечего, а спать я не могу, почему бы и в самом деле не сходить в салон, заодно и местные новости узнаю, да что в мире творится, повесили Хусейна или нет еще за несуществующую атомную бомбу? Мне бы его проблемы, уж я бы не стирала в одних трусах свое грязное исподнее в камере перед объективами. Между делом, мастерица, которая вот уже несколько лет старательно занимается моими коготками, все местные сплетни мне и расскажет. Кто из соседей да куда, с кем налево и зачем…На прошлой неделе, например, поведала мне, как один золотой мальчик, вполне даже симпатичный с виду, так быстро разогнался на своем двухколесном велосипеде с моторчиком, на одном из таких, я в марках не разбираюсь, которые ревут сильно, а как мимо пролетают не видно, что и в самом деле стал невидимым, самую малость не разминувшись с самосвалом. Кого удивил? Кстати о местных жителях, я здесь, вообще, почти никого из них не знаю. Они шарахаются от меня, как от чумной, я от них, пошли они…соседи эти. И трехметровый, сплошной забор по периметру моих скромных владений, который я выстроила сразу же по своему возвращению, вполне со мной в этом солидарен, иначе, зачем он мне сдался.

Столько лет уже пролетело после этого, а как вчера все это было, вот и в тот самый последний день моей, той еще более-менее счастливой жизни, утро у меня тоже началось с маникюрного салона. Это был вполне приличный солнечный денек, помню вполне ясно и отчетливо. Проснулась рано, не было еще и десяти, и радостно потянулась, рассматривая себя в потолочном зеркале. Мы специально сделали потолок зеркальным, чтобы можно было собой любоваться. Думали, что это «небесное чудо» будет стимулировать наше возбуждение во время наших сексуальных упражнений, что в общем-то сначала и сбылось, но вот только очень быстро приелось и в дальнейшем я уже пользовалась им только утром, любуясь собой, такой неотразимой, очаровательной и бесподобной, последний раз в то утро. Вообще то приятно рассматривать себя обнаженную, лишь слегка прикрытую цветной простыней, да еще так необычно «весящей» на потолке. Рука на животе, нога, чуть согнута в колене, обнаженная грудь…Остального не видно, все скрывает синяя ткань, но так еще сексуальнее, жаль вот только, что муж сейчас меня не видит. Он вообще никогда по утрам меня не видит, семь часов, а он уже на работе. И ничего с этим не поделаешь, работоголик, мне в этом смысле не повезло сразу, так что в жизни моей мало, что изменилось после аварии, как была одна, так одна и осталась! Или все изменилось, тут же перечу я сама себе, перевернулось с ног на голову. Главное, я сама так неузнаваемо изменилась, что вот уже сколько лет прошло с той дорожной трагедии, а привыкнуть к себе новой так и не смогла, сколько не старалась. Темные солнцезащитные очки в пол лица, но… Я всегда носила очки, только в психушке нет, так что в смысле внешности все меня воспринимали адекватно кроме меня самой. Потом… радоваться должна, что вообще жива осталась, выжила в таком пекле. И муж мой тоже остался жив. Вы заметили, что я никогда не называю его по имени, а знаете почему? Потому что у него нет больше имени, смех в зале, вот так-то, и никогда его не было! У меня другой макияж, у него другой имидж! Остались при своих, называется, мистер, как вас там… И я тоже давно уже без имени существую. Но это все уже после, а в то утро я валялась в постели и любовалась собой неотразимой в зеркале. Прямо снова себя и чувствовала той почти что несовершеннолетней, наивной и счастливой. Почти счастливой, уточняю на всякий случай, потому как, признаюсь, что особенно-то никогда и никого в своей жизни не любила, себя только! Был один, да сплыл быстро…

И муж тоже мне достался нелюбимый, совершенно спокойный во всех отношениях человек, так…не рыба, не мясо. Всех достоинств, что не пил и почти не курил, но разве только этим женщин завоевывают?! Только вначале… Лошадь вот даже мне подарил белую чуть позже, выкупил кусок земли за нашим коттеджем и построил там конюшню с выгулом для скота. Не знаю я, как этот пятак земли называется, но места там вполне для наших двух скакунов хватало побегать по кругу. У него конь черный, у меня кобыла белая. Я вся в черном, словно ведьма. Он, будто сказочный принц—весь в белом! Только вот сказки как-то не получилось и новоявленных аристократов из нас тоже, воспитание, наверное, не позволило. А так, представляете скачущих галопом по полям всадников и мое развивающееся на ветру черное платье, вообще-то красиво. Я сама прямо себя такой и вижу, всем в своей жизни довольной. Шикарный дом, лошади, две машины в цвет лошадей в гараже. Белые стены, черная крыша, все только белое и черное, немножко красного, например кожаные салоны в обеих машинах. Соседи-то наши были поскромнее, на таких тачках не ездили, может они и сглазили? Может быть и так, кто терпеть может выскочек, вот мы за всех одним махом и рассчиталась, как Христос за все человечество. Грех, конечно, нас с ним сравнивать, но если оно так и есть в самом деле, куда ж от этого деваться-то? Точнее, я одна за всех рассчиталась своей так рано загубленной жизнью, моему-то «принцу» что, он только сменил место жительства и все, летите лебеди, и идите вы все к черту! Мне же, дуре такой, досталось все остальное: расколотое небо, треснутое, покалеченное дерево, тысяча вольт электричества в теле и слепящий свет встречных фар до полного букета! Спилил бы раньше кто этот проклятый клен, так может быть, и в этой жизни ничего такого со мной не приключилось бы. Классное было в тот последний день перед аварией утро, чего говорить, а каким выдалась ночь, твою мать…Еще лучше!

Я почти заснула на своем полу, когда легкое прикосновение чьей-то руки к моей щеке вернуло меня в мир реалий. Я вздрогнула и очнулась. Передо мной на корточках сидела Николь, смотрела на меня в упор своими отсутствующими глазами и почти улыбалась. Я говорю «почти», потому, что даже на секунду не могу себе представить ее улыбающейся, как впрочем, и себя. Ну вот, и снова я на себя перевела стрелки. Хотела немного просветить вас на ее счет, но чувствую, что все это напрасно. Весь мир как кружился, так и кружится вокруг меня и ничего в этой ситуации не меняется. Тем более и я знаю, да и вы уже, наверное, догадались, что нет никакой Николь—все это ночной бред сумасшедшей, мой бред. Просто не может человек на свете совсем быть одним, вот я ее себе и выдумала на потеху, чтобы хоть с кем-то общаться и знать, что уж это-то ненастоящее создание меня, точно, никогда не предаст. Поэтому я и поселила ее у себя в доме, и сделала ее своей самой лучшей подругой. С другой стороны…кто вообще с уверенностью на все сто процентов осмелится утверждать, что вокруг нас реально, а что нет? Думаю, что не только я, все мы живем в выдуманном, разукрашенном собственными фантазиями, мире. Большинство из нас… Кто водкой его разукрашивает, кто наркотиками, кто кино, театром и книгами, а кто и вовсе как я, вместо кисточки использует приведение, а что…если другие «кисточки» мне уже не подходят. Не согласны?

Николь берет меня нежно за руку, холод так и пронизывает все мое тело и медленно-медленно так вместе со мной подниматься. Я, делать нечего, тоже стала подниматься с пола вслед за ней. Идем по коридору, затем крутые ступеньки вниз и вот мы снова уже сидим друг напротив друга в моем домашнем кинотеатре. Только она и я, и еще открытое настежь окно, шум ветра со двора, отблеск тусклого света на наших лицах.

—Расскажи мне про лошадей,—просит она.

—Покажи мне своих детей,—прошу в свою очередь я.

Николь молчит, видимо раздумывая в который уже раз за все время нашего, такого странного знакомства, потом снова отвечает, что нет, детей она мне не покажет, достаточно и того, что я их слышу у себя в доме. Я упираюсь, но она непреклонна, мотивируя это тем, что и ее одной пока для меня вполне достаточно. Диалог заходит в тупик. Она встает, вежливо прощается и уходит. Я с ужасом для себя понимаю, что остаток ночи мне придется провести одной или на худой конец в компании моего крутого телевизора. Естественно, меня это никак не устраивает, и я сдаюсь. Я снова проиграла, но попробуйте вы сами с ней бороться.

—Хорошо,—говорю я, останавливая ее почти у самого порога,—я расскажу тебе о своей конюшне, останься. Не хочешь говорить мне про детей, расскажи тогда о себе.

Николь нехотя оборачивается. Явно мой вопрос застал ее почти врасплох. Она явно не знает, что мне ответить.

—А что ты хочешь услышать,—наконец спрашивает она меня,—ты же все наизусть знаешь, с самого начала и до конца, любого, включая и меня, без шпаргалки озвучишь?

— Я не про кино,—отмахиваюсь я, с радостью понимая, что хоть в этот раз, но, кажется, я ее переиграла,—ты мне расскажи о том, что случилось со всеми вами на самом деле и…на самом ли деле все это с вами случилось?

—Ты и на самом деле хочешь все это узнать?

— А зачем тогда я тебя спрашиваю,—удивляюсь я честно,—только не надо, пожалуйста, мне сюжет фильма пересказывать, я его и в самом деле уже очень хорошо изучила..

—Тебе это будет не интересно.

—Посмотрим…

Николь снова возвращается в свое кресло, удобно усаживается и начинает почти в упор меня рассматривать. Что за дурацкая манера, терпеть не могу ее этого сквозного взгляда. Такое ощущение, что это привидение видит меня и в самом деле насквозь, и даже одежда не спасает. Мурашки бегут по коже, оставляя на теле остроголовые пупырышки, но мне это теперь даже нравится. Жуть забирается по ним на трон, то есть в мою голову, мрак в мою душу! Скорее бы уже эта тварь на меня набросилась, что ли, вздыхаю я, и перекусила мне горло.

—Ничем тебя не порадую,—говорит она совершенно спокойно.— Все так и было, как ты тысячу раз уже видела, все вот именно так и случилось.

—Хорошо,—киваю я,—тогда расскажи мне, зачем…ты это сделала?

—А ты?—первая улыбка за столько лет знакомства на ее сером лице.

—Я?!!—восклицаю я, чувствуя, как рушится мой хрупенький мир, и почва снова, как и тогда в ту проклятую огненную ночь медленно-медленно уходит у меня из-под ног… Вот и пообщались, вот и поговорили, вот и договорились.

Восклицание так и застряло у меня в глотке…

Глава 8. Очаровательное безобразие

Огромный бело-красный «Боинг» неподвижно висел в небе прямо у меня над головой, собираясь, похоже, на меня свалиться. Мощные красные турбины под громадными белыми крыльями с убранными шасси, белый фюзеляж, красные хвосты, лазурное, без единого облачка, небо. Зрелище завораживало, притягивало и пугало. Хвост лайнера украшала золотистая эмблема компании, которой принадлежали самолеты, что-то смахивающее на одинокое птичье крыло и в круге две черные знакомые буквы «НР». Я смотрел на небо и не верил своим глазам, лайнер, действительно, не двигался. Он просто висел у меня над головой и все. Вот уж действительно, мир изменился, но, блин, чтобы настолько… Крохотная точка внизу—это я. Крылатая махина прямо надо мной, фюзеляж закрывает солнце, отбрасывая на землю и на меня огромную крылатую тень. Высота— метров сорок-пятьдесят, не больше, куда-то бежать бесполезно. Стою, задрав голову, таращусь. Лайнер на голову… Свадьба и новая жизнь!

Первая брачная ночь позади и свадьба тоже. Наконец-то все нас оставили в покое. Приятно было осознавать, что наконец-то мы больше никому не нужны что, наконец-то все нас оставили в покое.

—Милый ты готов?—промурлыкала моя нежно, целуя меня в щечку, все еще нежась в постели.

—К чему?—забыл я все на свете.

—К путешествию,—обвела она мою шею руками,—к нашему сказочному свадебному путешествию.

—Да…и куда же мы летим?

—Едем, а не летим,—поправила она меня.—Скромный домик в лесу на берегу сказочного, окаймленного вековыми соснами озера и райская неделя отрыва от цивилизации ждут нас,—снова промурлыкала она мне на ушко,—что может быть прекраснее для двух влюбленных, только что сыгравших свадьбу?

—А Канада?

—К черту твою Канаду, у нас и у самих есть места не хуже.

Кто сомневался… Мне приятно было наблюдать за вздымающейся при каждом очередном вздохе обнаженной грудью супруги, еще приятнее было осознавать, что все это теперь принадлежит мне и только мне. Живая Венера в моей постели, восхищался я, ангел воплоти! Дьявол в обличии ангела… Розовые стены, мягкая кровать, розовая жизнь… Был ли я тогда счастлив? Думаю, что да, вот только не долго, как тот сельский тракторист, которому вдруг посчастливилось стать пилотомкукурузника. Приземление было ужасным! Вот идиот же…

Я уже был в душе, когда она, наконец, тоже поднялась с постели и присоединилась ко мне. Сказка продолжилась уже там… Потом мы пили чай и ели глазунью. Я любовался ею, она—своим отражением в зеркале. Утро в окне, новая жизнь в старой квартире. Птичка попалась, дверца золотой клетки захлопнулась.

—Все было просто здорово, но как все же хорошо, что все это уже закончилось,—обняла она сзади меня сидячего за шею и прижалась своей щекой к моей,—правда?

—И даже лучше,—кивнул я в знак согласия.—Я сам еле дождался, когда все эти ужасные лица оставят нас, наконец, в покое. Откуда только набралось столько, ты же говорила, что будут только самые дорогие и необходимые…

—Они все и были…самые нам дорогие и необходимые,—рассмеялась она,—дороже не бывает. День позора и вся дальнейшая жизнь в порядке. Другие только мечтают о таких знакомых, а у тебя все это уже есть. К твоим сотням тысяч да мои связи, вот тебе и прямая дорога в миллионеры, а с тобой и мне туда же. Сколько ты мог позволить себе раньше тратить в месяц, тысячи три или четыре?—улыбка до ушей в зеркале.—Скоро мы будем тратить десять, двадцать, сколько захотим тысяч долларов, причем даже не считая.

Это ее «мы» так нежно прошлось по моему сердцу, что я прямо сейчас готов был истратить все свое состояние за одно только это, всего лишь еще за одно ею обладание. Что там Рогожин со своей любовью к сумасшедшей и горящей пачкой денег в камине, я все готов был бросить к ее ногам, все сжечь и сам утопиться, если бы только она ничего этого вдруг не приняла. Да, она была прекрасна, и она была моей Королевой!!! Знаю, что банально, но если все так и было, куда ж от этого… Все лучше, чем сажать в горах заглохший кукурузник, или стоять в бреду под зависшим над тобой «Боингом», ждать пока он на тебя свалится! Уже свалился…

Моя жена, действительно, была очаровательна и даже во всем своем внутреннем безобразии, иначе разве прожил бы я с нею целых три, самых, пожалуй, сволочных и долгих года в моей жизни, с которыми даже проведенные затем годы в тюрьме теперь мне уже казались раем, нет, конечно. Музыкальный центр включен, нежная мелодия парит по комнате, мы кружимся в медленном вальсе посередине. Музыка вокруг, музыка в самих нас. Она нежно прильнула ко мне, я бережно в свою очередь обнимаю ее за талию. Все именно так и должно было быть и никак не по-другому. Мне принадлежит самая красивая женщина на свете и это ли не счастье! Она что-то шепчет мне на ухо, и ее губы легонько щекочут мне мочку, мурашки бегут по коже. Кайф… Я вспоминаю вчерашний день, нашу свадьбу, завистливые на себе взгляды мужчин, ее и моих, теперь уже общих наших знакомых. Она—само совершенство в небесно-голубом свадебном платье, да еще и украшенное бриллиантовым колье для пущего блеска, взятого под очень приличные деньги в одном шикарном салоне. Я в элегантном светло-сером костюме с черной бабочкой под подбородком. Ресторан на Арбате, гости—от бизнесменов до артистов и политиков разного пошиба, даже несколько сдвинутых на своей неповторимости российских знаменитостей соизволили пожаловать.

—Муж,—представила она меня одной из них, стареющей королеве советского экрана с натянутой на затылок старой кожей, прикрытый черным париком.

—Муж? Что ж…хе, очень мило,—взгляд умных, почти уже невидимых через узкие щелки глаз равнодушно скользнул по мне такому хорошему и отправился путешествовать дальше по залу в поисках нового объекта для насмешек.—У тебя здесь все мило дорогая, вкусное шампанское, такие симпатичные молодые люди. Что ж, счастья вам,—старушка улыбнулась и даже мне подмигнула,—счастья и любви… Смотри ковбой, погубит она тебя…

И как в воду смотрела, ворона чертова…

—Постараюсь,—бормочу я и целую ее в черной длинной перчатке ручку. Актриса отходит, а я про себя восхищаюсь ее стройной фигурой—так и несбывшейся мечтой многих, зациклившихся на похудении, несчастных женщин. Этой же даже и стараться было не надо…

Буквально на минуту заглянул самый известный сын юриста, настоящий полковник, с помпой поздравил, подарил великолепный букет непонятных, но ясно, что очень дорогих цветов с конвертиком, опрокинул стопку и тут же исчез. Бог ты мой, как все же это уже давно было. Вот мимо проплыла «Москва слезам не верит» со своим собственным режиссером, хотя…может быть и не она вовсе…

—Она, она,—кивнула моя,—не сомневайся…

В сорок лет все только начинается, вспомнил я ее знаменитое. В мои теперь неполные сорок все уже почти закончилось… Разве мог я представить когда-то в каком-то Слониме, крохотном городке, затерянном на берегу быстрой, но очень мелкой речушки, черной змейкой протекающей по территории, принадлежащей некогда панской Польше, а теперь какому-то другому независимому государству, выйдя из кино, которое только что посмотрел в «Домике», что вообще, такое возможно? Я тогда, вообще, мало о чем думал, дрался и шайбу гонял по замерзшей Щаре и…И еще несуществующие клады иногда искал в урочное время.

Заброшенный католический костел на площади без крестов с проломленной крышей, который большевики приспособили под хранилище соли, загаженный голубиным пометом, разломанный алтарь, в нишах статуи святых с отбитыми руками. Гуляющий по зданию, завывающий ветер, опасно висящие над головой черепицы. Зима, холодно… Вместо школы мы с Комой и Древычем, моими дружками из старшего класса, в подвале костела долбим ломом кирпичную стену, клад ищем. Естественно, ничего мы там не нашли, только в грязи извозились, как следует. Зато забрались по винтовой, загаженной так, что ступенек не было видно, очень крутой лестнице на самый верх одной из его башен, рискуя свернуть себе шеи, откуда перед нами и открылась во всем своем зимнем великолепии и провинциальном унынии панорама старинного города. Убогие, заснеженные, крытые шифером и железом крыши частных домиков, заборы и деревья. Прямо напротив одноэтажный ресторан «Березка». Прямо под нами площадь и…полуразрушенная арка ворот костела.

—Вот здесь, наверное,—Кома по взрослому с третьего раза прикурил, спрятав огонек спички в ладошках, и со значительным видом затянулся,—их и сжигали.

—Кого?—не понял я.

—Да ведьм, кого же еще,—затянулся он снова с деловым видом,—в средневековье. За это, наверное, Бог и разрушил все эти соборы, что…

—Бога нет,—возразил я.

—Много ты знаешь, салага,—Кома еще раз затянулся и выбросил вниз свой окурок, проследил, как тот попал на голову прямо одного из голубей, тут же в испуге вспорхнувшего вверх,—а откуда тогда ведьмы взялись? Нет бога, значит, и дьявола тоже нет…

—И дьявола тоже нет,—кивнул я,—сказки это.

—А если сказки, то зачем тогда ведьм палили,—уставился он на меня,—чтобы сказку сделать былью, так что ли?

—Дурак ты, Кома,—усмехнулся я ему в лицо,—и мысли у тебя дурацкие… Время тогда было такое, понимаешь, темное… И люди, соответственно, тоже были такими же забитыми и темными, как их время, в бога верили и в черта, а потому столько невинных людей и пострадало, понял? Гюго читай, умник, а не сказки свои…

—Сейчас, можно подумать, что время светлое…

Шел семьдесят девятый год, наши войска еще только вошли в Афганистан, или только еще собирались туда входить. И пятая наша школа еще тоже, конечно же, не была украшена никакой памятной черной доской с его именем. Светлое время… Я тоже еще не встретил ее, не женился, не попал в аварию и, соответственно, не сел в тюрьму. Замечательное, светлое время, скажу я вам, у нас у всех все это, все еще впереди…

Пошел снег и еще сильнее задул ветер, стало быстро темнеть и мы засобирались вниз. На прощание я еще раз оглянулся и…вдруг увидел внизу, в самом центре этой круглой и мрачной площади полыхающее пламя костра с корчившейся в нем еретичкой, ведьмой по-ихнему. Представил только… Так домой захотелось.

Ненадолго застряли в одной из келий башни—неглубоких углублениях в прямо в стенке, где эти средневековые чудища, то есть, монахи замаливали по-видимому свои грехи после очередного своего зверского убийства, самим Папой оправданного. Я светил фонариком, а Кома ножичком ковырял стенку, пока что-то из нее и не выковырял. А скорее, я думаю, что сделал вид, что выковырял, чтобы мы ему внизу морду не начистили с Древычем за несуществующий клад с золотом, прогулянные уроки и свою грязную одежду. Не помню уже, но, кажется, что все-таки мы его немного побили…

—Эй, ты где,—жена дергала меня за руку,—куда улетел? Очнись, смотри, кто к нам еще пожаловал, сам…

—А родители твои будут?—спросил я, не обращая внимания на ее восклицание.

—Только мать,—улыбнулась она.—Отец умер…—и снова за свое:—Смотри, кто еще… узнаешь?