Чужие степи - Оффлайн

Глава 1

Утро пришло как всегда не вовремя, да ещё и с сюрпризами. Самый мерзкий из которых — пустота в кране. Сухой, хриплый звук вместо привычного журчания. «Опять насос…» — обреченно подумал я. Это в городе можно просто ругать коммунальщиков, здесь же, в деревне, где вода — это твоя скважина, твоя забота, означало одно: лезть на мороз, вскрывать заботливо утеплённый колодец, дабы добраться до насосной станции. Представление о слипающемся снеге и замшелых кирпичах колодца заставило меня внутренне содрогнуться, вызывая сильное желание зарыться обратно под одеяло.

Но, проморгавшись, я заметил странность. В ванной было подозрительно темно. Свет лился только через маленькое окошечко, а висящая под потолком лампочка не работала.

Досада тут же сменилась волной облегчения. Значит, дело не в насосе, и можно ругать электриков.

— Ну да… Точно, и связи нет, — констатировал я вслух, поднимая с тумбочки телефон. У нас было правило: отключили электричество — умерла сотовая связь. Вышки работали на аварийке недолго. Похоже, на этот раз «аварийка» уже закончилась.

В доме было непривычно тихо. Ни гула холодильника, ни привычного шипения котла. Автоматика сработала — насос отопления встал. Слава богу, конец марта. На улице не мороз, а так, подмораживает. Быстро не выстудит.

Умыться пришлось из старой фляги, стоявшей наготове в углу ванной, на случай таких вот «приключений».

Одевался быстро, стараясь не шуметь: выходной, пусть домашние спят подольше. Накинув куртку, взял ключи от машины и выскользнул на улицу, отстранено отмечая что погодка что-то совсем не весенняя. Холодно и сыро, промозгло. В голове мелькнуло: «Ладно, скоро растает, и будем ругать жару…» Ведь у нас, в Оренбуржье, климат тот еще: летом жарит, зимой сдувает. На термометре может быть минус пятнадцать, но с ветром ощущается как все сорок. Степи, что тут поделать…

Щелчок брелока сигнализации прозвучал непривычно громко в тишине улицы. Машина — синий «Шевроле Лачетти» 2008 года — стояла во дворе, верный конь, исколесивший со мной полстраны. Надежный, недорогой, относительно комфортный. Плюхнулся в прохладное кресло. Поворот ключа, и двигатель заурчал знакомым, успокаивающим басом. «Выбраться бы только из колхоза…» — подумал я, глядя на раскисшую, покрытую снежной кашей дорогу перед воротами. Если трактор не прошел с утра — будут проблемы. Старый УАЗик стоял рядом. На бездорожье — царь. На трассе — трясущаяся, продуваемая со всех щелей, медленная развалюха с мотором в 80 «лошадей». Хотя справедливости ради — машине двадцать с гаком лет, и многое просто давно выработало свой ресурс, но менять, как всегда, просто не на что, поэтому так, катаюсь как есть, на честном слове.

К моему удивлению, Лачетти не буксанул ни разу. Ночной морозец сковал кашу в ухабах. Медленно, аккуратно прополз по самому гиблому месту — переулку, где обычно «засада», и вывернул на центральную улицу. Здесь было чище, повыше. Можно расслабиться.

Без проблем проехав до магазина, я свернул на ведущую к трассе дорогу и, щёлкнув рычажком, включил ходовые огни. На выезде из деревни по выходным любили дежурить гаишники. «Лучше бы дороги сделали…» — промелькнула заезженная мысль. Асфальт до деревни был — уже счастье. Что там дальше — никого не волновало.

До трассы — полтора километра трястись по "надолбам". А там… там можно расслабиться.

Расслабляться не пришлось. На выезде, возле стелы, мерцали сине-красные огни мигалок. Не одна, а целая группа машин — патрульная и несколько гражданских, выстроившихся в непонятную очередь. Авария?

Притормозил. Дальше проехать было невозможно. Патрульная машина ДПС стояла поперек дороги, перекрывая выезд. Тяжело вздохнув — а вылезать на этот колючий ветер совсем не хотелось, заглушил мотор, натянул шапку на лоб поглубже, вышел.

— Доброе утро, случилось что? — постучал в стекло серебристого «Патриота», за рулем которого сидел знакомый мужик, хотя имя я его вспомнить не мог.

Стекло со скрежетом съехало вниз. Из салона пахнуло теплом и перегаром. Водитель — коренастый, с обветренным лицом — смотрел на меня глазами, в которых читалась глубокая озадаченность.

— Да вон, глянь… — он махнул рукой вперед.

— Что? — я проследил за его взглядом. И замер. Мозг отказывался обрабатывать картинку. Дорога, по которой я ездил тысячи раз, ведшая на трассу… просто обрывалась. Асфальт заканчивался неровным краем, за которым начиналась… пустота. Никакой трассы. Никаких пролетающих мимо машин. Только бескрайняя, затянутая дымкой поземки, серая равнина, уходящая к странно пустому горизонту. Даже лесополоса, всегда окаймлявшая асфальт, исчезла.

— Может, замело? — я автоматически приложил ладонь ко лбу, как козырек, прищурился. Но нет. Не замело. Нечего было заметать. Трассы просто не существовало.

— Ты тоже это видишь? — голос мой показался чужим. Мужик молча протянул мне плоскую металлическую фляжку.

— Глотни и вон туда еще глянь… — он ткнул пальцем куда-то вправо, вдоль несуществующей трассы.

Я машинально взял фляжку, краем сознания отмечая как резкий запах самогона ударил в нос. Глотнул — огненная дорожка прожгла горло. Посмотрел в указанном направлении. Бескрайняя, плоская, неестественно пустая степь под низким серым небом.

— И что там? — спросил я, не понимая.

— В том-то и дело, что ничего… — он забрал фляжку, открутил крышку, задумчиво пригубил. Голос его стал хриплым. — Столбы где?

— Что?.. — я снова замигал, поворачивая голову, вглядываясь в то место, где должны были быть бетонные мачты ЛЭП, и столбы поменьше, тянущие провода к селу. Их не было. Гладкая линия горизонта без единого вертикального штриха. — Как это?..

— Да хер его знает… — мужик снова прильнул к фляжке. — Кабздец какой-то, походу…

Не может быть. Я отвернулся, подошёл к патрульной машине ДПС. Постучал в окно водительской двери. Стекло опустилось. За рулем — капитан, частый гость в нашем колхозе, обычно уверенный, сейчас был неестественно бледен.

— Вы понимаете, что тут происходит? — спросил я, глядя ему в глаза.

— Да капец какой-то… — капитан растерянно улыбнулся, но жест этот был больше похож на гримасу. — Съездили покалымить…

— В смысле? Я не понимаю…

— Да нам-то откуда знать? — обернулся второй гаишник, молодой, розовощекий летеха. — Мы приехали еще затемно, покрутились тут у вас, а обратно поехали…, и тут вот…

— Нет, нормально так, — голос мой начал срываться. — А дорога-то куда подевалась? Где столбы? Где город? — Я махнул рукой в сторону, где в ясную погоду были видны верхушки девятиэтажек райцентра.

— Да ты чё пристал, мужик?! — взвизгнул молодой. — Мы столько же, сколько и ты видим! Чё те надо?!

— Ясно, — я отступил от машины, подошёл к своей Лачетти, прислонился к двери, оглядывая окрестности.

«Может, землетрясение?» Но версия рассыпалась мгновенно. Дома целы, деревья стоят. Исчезло нечто гораздо большее: весь мир за пределами села. Линия горизонта была пугающе чистой. Ни вышек, ни заводских труб на горизонте, ничего.

«Вон, еще кто-то катит…» — сквозь поземку замигали фары приближающейся «Нивы». «Людям сюрприз будет». Но для водителя «Нивы», Сергея Ивановича Кривоухова, главы нашего села, сюрприза не было. Суровый пятидесятилетний мужик вышел из машины с каменным лицом. Он окинул взглядом кучку людей у машин, сгрудившихся возле обрыва в никуда.

— На десять часов я назначил общее собрание, — резко заговорил. — Так что нечего тут торчать.

— А что всё-таки происходит?.. — давя рвущиеся наружу слёзы, спросила молоденькая барышня из тёмно-серого матиза.

— Действительно? Что происходит? — повторил плешивый мужичок с маленькими глазками и натянутой по самые щёки шапке-гондоне.

— Да хрен его знает! — рявкнул глава. — Давайте все в клуб, там разбираться будем! Не дай бог вас ещё тут накроет!

Как ни странно, слова Кривоухова подействовали на всех, и уже через минуту замыкаемая дэпэсниками колонна машин возвращалась обратно в село.

Я, правда, отстал, и сразу в клуб не поехал, а заскочив домой, коротко обрисовал ситуацию жене. Она хоть и не поверила, наверняка решив что это какой-то розыгрыш, но быстро собралась и вскоре уже садилась в машину.

***

Клуб, он же Дом культуры — громоздкий бетонный куб, памятник советскому размаху, построенный в 80-е. Сейчас, с его широченным, но облезлым крыльцом и огромными, пыльными окнами, он казался нелепым и чужеродным. Но именно его актовый зал, рассчитанный на две сотни мест, был единственным местом, способным если не вместить всех желающих, то хотя бы попытаться это сделать.

Как в воду глядел, зал был забит народом. Люди стояли в проходах, сидели на ступеньках сцены, теснились у стен. Воздух гудел от гула голосов, пахло мокрыми валенками, сигаретным дымом и потом. Нам с Аней удалось протиснуться только к самым дверям. Стоять можно было лишь боком.

— Вот, видишь, здесь свет есть, — Аня ткнула пальцем в сторону сцены, где горели несколько тусклых лампочек.

— Это генератор работает, слышишь? — над гулкой какофонией голосов явственно прорезалось ровное урчание дизеля где-то в подвале.

— Минуту внимания! — Голос Кривоухова, усиленный каким-то древним микрофоном, гулко ударил по залу. — Попрошу тишины! ТИШИНЫ!

Гул стих почти мгновенно. Сотни глаз уставились на сцену, где стоял глава.

— Не буду ходить вокруг да около, — начал он, и в его обычно уверенном голосе прозвучала непривычная, растерянная нота. — Сегодня ночью произошло… несчастье. Не знаю, как и почему. Поэтому — только факты.

Он замолчал, тяжело дыша в микрофон. В зале стало совсем тихо, слышно было только урчание генератора.

— Ранним утром, — заговорил он. — Сельчане не смогли выехать из поселка. Дорога… обрывается. Трассы нет. Лесополосы нет. Линий ЛЭП нет. Связи нет. Вообще. Город… — он сделал паузу, — не виден. Рассвело — пустота. Отправил тракториста по проселку к Григорьевке, но дорога обрывается на полпути. Ни Григорьевки, ничего нет.

Тишина в зале стала вакуумной. Казалось, даже генератор притих. Кто-то сзади ахнул. Женщина тихо всхлипнула.

— Что это значит? Кто виноват? — Кривоухов развел руками. — Не знаю. Чертовщина какая-то. Но обстоятельства — чрезвычайные. Предлагаю немедленно создать штаб для решения текущих вопросов и анализа ситуации.

Какое-то время все молчали, возможно ожидая продолжения, но потом началось неминуемое: два местных «лагеря» — условные «администрация» и «неформальные лидеры» — ринулись в бой за места в этом спасительном штабе. Споры, выкрики, попытки перекричать друг друга. Мы с Аней переглянулись. Дом нетопленый, дети одни, да и торчать здесь смысла не было.

Вырвались из душного зала на крыльцо. Не сговариваясь, почти побежали к машине.

Дом встретил нас тишиной и прохладой.

— Печку будем топить, — коротко бросил я, сбрасывая куртку.

Старая голландка давно уже не использовалась по назначению и оставалась на месте просто по привычке, разбирать и выносить её решительно не хотелось. Это же и в потолке дыра, и в полу, и в крыше. Никогда бы не подумал, что она ещё когда-нибудь пригодится, но теперь только порадовался своей ленивости и, зайдя в дом, первым делом приступил к реанимации каменной старушки.

Обдирал наклеенные когда-то по кругу обои, обнажая потрескавшуюся кирпичную кладку. Проверил тягу — хотя и слабая, всё же была. Подёргал за ржавые заслонки — всё работало. Залез на заваленный хламом чердак, проверил пространство вокруг трубы, и убедившись что там нет ничего горючего, пошел на огород, к поленнице.

Дров, слава богу, много. Старые доски, куски забора, щепки — всё, что не пошло в баню, аккуратно складировалось годами.

Развёл огонь. Первые щепки, сухая стружка, затем тонкие лучинки. Огонек робко заколебался, потом уверенно запылал, отражаясь в чёрной пасти топки. Тепло, едва уловимое, но уже настоящее, начало бороться с холодом. Передал эстафету сыну — следить, подбрасывать, а сам двинулся к живущему через забор соседу.

Дошел, обойдя пол улицы, постучал по отделанной профлистом калитке. Подождал.

Через минуту из-за забора появилась знакомая фигура в старом советском ватнике. Высокий, бородатый, с «Сайгой» на плече. Сдвинутая набекрень ушанка делала его похожим на партизана из старого фильма. Только взгляд был не бравурный, а тяжелый, настороженный.

— На собрание ходил? — спросил он, переступая через сугроб.

— Ага, — протянул я руку.

— И что там?

— Звиздец полный. Трассы нет. Города нет. Соседней деревни нет. Как в пустыню провалились.

Андрей молча кивнул. Обычно общительный, сегодня он был краток. У него тоже трое детей, так что не до разговоров.

— Генератор запустим? — спросил он деловито.

— Давай. Надо телефоны зарядить. Компы проверить. Может, интернет кабельный жив?

Размотав кучу проводов и протянув их по домам, мы залили бензина в бак и, запустив генератор, опустили его в смотровую яму — чтобы сильно не шумел. Он был на полтора киловатта и с расходом стакан в час, поэтому пятилитрового бачка должно было хватить почти на сутки, но тратить горючку мы не хотели, поэтому, договорившись, что зарядим телефоны и проверим что с компьютерами, разошлись.

Дома я протянул удлинитель, воткнул в него тройники. Подключил стационарный компьютер, поставил на зарядку все телефоны, ноутбук, зарядник для батареек. Занялся печкой — подбросил дров.

— Как думаешь, что это? — Аня помешивала кастрюлю с супом, стоявшую теперь на печке. Запах еды смешивался с едким дымком, пробивавшимся из щелей голландки.

— Ничего не думаю, — честно ответил я, разминая в ведре ком белой глины, найденной под крыльцом. — Боюсь думать. Но… похоже, выкинуло нас куда-то. Совсем.

— Как в кино, — она попыталась улыбнуться, но получилось печально. — Я ревизию продуктов сделала. Мука, крупы, тушенка, макароны… Если экономить, на месяц хватит. Вот только… с собаками как быть?

Три здоровых пса — не декоративные болонки. Кормить их в такой ситуации тяжко, но мысль остаться без них была страшнее. Люди, загнанные в угол, способны на многое. Собаки — хоть какая-то защита, пусть и обременительная.

— Это хорошо, что на месяц. А собак… — я вздохнул. — Будем рыбой кормить.

Сети — три по полста метров, одна на восемьдесят, ну и удочки, крючки там всякие. Шиковать не получится, но при желании рыбалкой можно прожить. Ведь мало того, что село на реке стоит, так ещё и озёр в округе куча целая.

— Ты бы дров принёс, да сходил на речку, — обратился я к сыну, оторвавшемуся на секунду от экрана телефона. — Бур только у дяди Андрея возьми.

Сын, пятнадцатилетний Ванька, обычно ворчавший на подобные просьбы, молча отложил телефон. Ситуация его, видимо, проняла. Принялся копаться в коробке с рыболовными снастями.

Я же, ощущая потребность в движении и осмыслении нового статуса вещей, ещё раз помял глину — она уже становилась пластичной, — и вышел на улицу, вдыхая буквально пропитанный дымом воздух.

Дымило почти из каждой трубы, дым висел над всем селом плотной пеленой, слегка закрывая тусклое мартовское солнце.

Чтобы хоть как-то отвлечься, решил заняться инвентаризация. «Сколько раз читал про апокалипсис, смотрел фильмы… и дурак дураком, не подготовился», — с горькой иронией подумал я, открывая дверь первого сарая. Построен он был лет десять назад под свиней, сейчас там ютились куры, да пара кроликов. Ну и горы хлама, который вчера был мусором, а сегодня, возможно, стал сокровищем.

Кирпичи, мешки (что в них — уже забыл). Запчасти от машин — старые карбюраторы, ремни, фильтры. Шланги разных диаметров. Лыжи, санки, ржавый велосипед. Дедов мопед «Верховина» — раритет! Сгоревшие насосные станции, старые часы с кукушкой. Списанный газовый котел. Пустые, но целые газовые баллоны. Китайская бензопила, инверторный сварочник. Два мертвых шуруповерта, баулы с одеждой «на дачу». Трубы, швеллеры, уголки, доски… Начав сортировать это богатство, я на время отвлекся от гнетущей реальности.

— Васё-ёк! — донеслось со стороны Андрея.

Я отложил найденную газовую горелку, отвлекаясь от мысли сделать из неё огнемет, и подошел к забору.

— Тут казаки приходили, — встретил меня Андрей. Лицо его было озабоченным. — Сход у нас, пойдёшь? Надо решать, как быть.

Андрей был активистом местного казачьего хора и, по сути, членом возрожденного казачьего общества. Сейчас это были не лихие наездники, а скорее клуб по интересам с песнями и формой. Относились к ним в селе по разному, но в основном несерьезно, считая бездельниками ряженными.

— Не, не пойду, — покачал головой я. — Расскажешь потом. Я лучше УАЗом займусь. Чую, пригодится. У тебя как с горючкой?

— Бочка неполная, да в баке литров тридцать, — прикинул он. — Где-то сто пятьдесят литров.

— У меня в УАЗе газа почти полный баллон, в баке чуток. В Лачетти — не знаю, датчик сдох, но литров двадцать, думаю есть.

— Про легковые, наверное, пока забудем, — Андрей с тоской посмотрел на свой «Опель-универсал». — Дорог нет. Может, весной, когда сойдет… если сойдет… Кто его знает. У вас как с картошкой?

— Сетка одна. Аня говорит, еды на месяц хватит, если экономить.

— У нас мешков десять еще. Не пропадем. Поделимся.

Обменявшись кивками, разошлись. Он — на казачий сход. Я — к УАЗу.

«Зяма» – ласковое прозвище для брутального проходимца. С электро-подогревателем он заводился шутя. Но подключать двухкиловатный тэн к полуторакиловатному генератору — самоубийство. Решил так, без подготовки. — Надо было сразу на бензин переключить… — бормотал я, выжимая сцепление и давая газ. Стартер надсадно выл, мотор фыркал, чихал, но не заводился. Наконец, после десятой попытки, схватился, закашлял черным дымом и с визгом заработал. Обороты прыгали, но мотор не глох. Я убрал газ, убавил подсос, рассчитывая когда прогреется, съездить, глянуть своими глазами на то что творится вокруг села.

Убедившись, что «Зяма» держит обороты, пошел в дом. Ехать с пустыми руками было как-то… не по себе. Под кроватью, в замасленном свертке, лежало наследство деда — старый, добрый ТОЗ-34, дробовик 12 калибра. Ни документов, ни разрешения на него не было, но сейчас оно и неважно. Два залетных гаишника — единственная «власть» — вряд ли стали бы придираться.

Вынес сверток на крыльцо, развернул. Хорошенько потертый деревянный приклад, местами тронутый ржавчиной металл, но в целом — боевая единица. Патронов мало, штук двадцать, зато гильзы латунные — перезаряжать можно. Распихав патроны по карманам куртки, зарядил два в стволы, положил ружье на заднее сиденье УАЗа.

Достал телефон. Время: 12:40. Связи — ноль. Засунул бесполезный кирпичик обратно в карман. Пошел открывать ворота.

— Никого не пускать, никому не открывать, — сказал я Анне, вышедшей проводить. — И собак спусти.

— Хорошо, — кивнула она.

— Ты не представляешь, какой сейчас клёв! — Ванька ворвался во двор, сияя, с переполненным рыбой садком. Крупная, бьющая хвостами плотва, подлещики. Невиданный улов для наших мест.

— Это что, ты сам наловил? За час? — изумился я.

— Конечно! Сейчас вывалю и ещё пойду! Клюет — не оторваться!

М-да… Догадка получала подтверждение. Исчезнувшие дороги, столбы, город… И вот это — рыба, которой здесь так много не водилось никогда. Мы оказались в прошлом?

Вывернув руль до упора, я сдал назад. УАЗ, урча, выполз со двора. Включил полный привод. Теперь — за Андреем.

Глава 2

— Он ещё не пришёл, — дверь открыла Маша, жена соседа. Её лицо было бледным под небрежно накинутым платком, тени под глазами казались глубже обычного. Впрочем, сейчас вся деревня жила в состоянии перманентной тревоги. Её встревоженный вид был просто отражением общего фона. Уточнив, где собираются казаки (в клубе, где ж ещё), я залез обратно в кабину УАЗа. Ехать одному на разведку в эту серую, незнакомую пустоту было как-то… очковато. Решил подождать.

Сидел всматриваясь в затянутое низкой пеленой небо. Мой «УАЗ 3153» — длиннющий девятиместный монстр, формально втиснутый в категорию «Б». Единственное отличие от классической «козла» — лишние полметра длины, отданные под две узкие, неудобные лавочки в «багажнике». Тяжелее, прожорливей, но зато на кочках не скачет, как оригинал. Главное же его достоинство — ремонтопригодность. Здесь, в этом новом-старом мире, она значила всё. Никакой дурацкой электроники: трамблер, катушка, коммутатор. Даже замок зажигания я давно выкинул, поставив тумблер и кнопку стартера. Простота — залог выживания. Да, по асфальту ездить на нем — пытка. Но стоило съехать с дороги, как он превращался в неутомимого зверя. Сейчас, в этом апокалипсисе, он был бесценен. Наша «тачанка Судного дня».

Вот и Андрей. Выскочил из клуба не шагом, а почти бегом, его бородатая физиономия выражала бурю эмоций. Вскочил в кабину, громко хлопнув дверью так, что весь кузов задрожал.

— Здорова! — бодро выдохнул он. — Ты не поверишь, но ты теперь казак. Поздравляю!

— Чего-о? — я приподнял бровь. Андрей не шутил в таких вещах. Без веской причины в «дружину» он бы меня не записывал.

— Распоряжение штаба номер один, — он ткнул пальцем в воздух. — Все внедорожники, трактора и прочий ходячий по бездорожью хлам — реквизируются для нужд поселения. Немедленно и без разговоров.

— Даже так? — я усмехнулся. — Вот тебе и коммунизм в отдельно взятой деревне.

Решение было мягко говоря неожиданным. С какого перепуга я должен отдавать свою технику?

— Меня воткнули главным по снабжению, — Андрей махнул рукой. — Ну, я и выторговал себе транспорт. А тебя — водителем. В дружину. Так что теперь ты не просто Василий, а казак Василий. Шапку тебе выдадут, наверное. Или нагайку.

— Чудненько, — пробормотал я, включая зажигание. — А с остальным что? Определились, куда нас черти занесли? Куда всё подевалось?

— Не определились, но кое что выяснили. — Андрей понизил голос, будто боялся, что его услышат за пределами кабины. — У Глеба из третьего переулка дрон хороший есть, с камерой. Так вот, запустили его на полный заряд… Облетел всё в радиусе километров десяти, наверное.

— И ничего не нашёл, — закончил я за него, предчувствуя ответ.

— Ага. Ни-че-го. И рельеф… Рельеф другой, Вась! Наша река… она теперь не река, а озеро какое-то огромное! И русло пошло не там, где было, а там, где раньше старица пересыхала летом! Как будто ландшафт перерисовали!

— Круто, — без энтузиазма протянул я. Мысль о «прошлом» становилась все неотвратимее. — Людей видели? Хоть следов? Кострищ? Хижин?

— Нет. Ничего. И ещё… — он кивнул на ТОЗ-34, валявшийся на заднем сиденье. — Спрячь свою бердану. Тебе нормальное что-нибудь выдадут. А это пусть дома полежит, на крайняк.

— Это не бердана! — возмутился я, трогая с места. — Это ТОЗ-тридцать четыре! Легенда! Можно сказать раритет!

— Легенда не легенда, — отмахнулся Андрей, — но с ней только уток пугать. Казакам обещали нарезное раздать. Хоть что-то.

— Что, калаши?! — в голосе невольно прозвучала надежда.

— Ох, мечтатель… — Андрей хмыкнул. — Откуда тут столько калашей? Из воздуха что ли? На всю дружину? Думаю, что-то попроще.

— Жаль. Калаш сейчас бы пришелся ко двору. Я, кстати, хотел вокруг села прокатиться, поразведать окрестности. Ты как? — спросил я, уже сворачивая с центральной улицы в сторону выезда.

— Смысла не вижу жечь свою горючку, — Андрей покачал головой. — Тем более, ты забыл, вольница кончилась. Мы теперь люди подневольные. И нам, — он глянул на часы с потрескавшимся циферблатом, — к шести на пост заступать. Первый наряд.

— Какой еще пост? — желания стоять где-то на холоде у меня не возникло. Дел дома — непочатый край: печь топить, воду таскать, рыбачить, сараи разбирать… Да и просто осмыслить происходящее.

— Самый обыкновенный, — Андрей посмотрел на меня серьезно. — Мы же не в раю очутились, Вась. Что вокруг творится — хрен его знает. Могут и разбойники объявиться, почище нас с тобой. Или звери… Волки, например. Ты слышал, ночью выли? Не по-одиночке, а хором. Прям мороз по коже.

— Ну да… — неохотно согласился я. Логика в его словах была. Наверное он прав. — А оружие когда выдадут-то? Твоя «Сайга» — это хорошо, а мне что, палкой махать?

— Не знаю. Но думаю, не сегодня. У тебя же от… от ТОЗа патроны есть? — он еле удержался, чтобы не сказать «берданы».

— Есть. С дробью, мелкой. На уток, в общем.

— Ну вот и славно. Пока хватит. Поехали домой, перекусим, обсудим с бабами, а потом сразу на пост.

Вернувшись, мы собрались на кухне — я, Аня, Андрей, Маша. Генератор в яме у Андрея урчал, давая свет и заряжая телефоны — последние ниточки к прошлому миру. Обсуждали произошедшее без истерик, но и без особого азарта. Скорее, с мрачным принятием. Взрослые люди, мозги на месте, но шок никуда не делся — он просто принял форму отстраненного любопытства, приправленного щепоткой страха.

— Ну а что, не всё так печально, — разливая по кружкам крепкий, бодрящий кофе, Аня пыталась найти плюсы. Голос её звучал нарочито бодро. — Книг у нас полно, люди грамотные, руки из нужного места растут. Многое можно наладить. Главное — защита. А то мало ли, в какое время мы попали. Варяги там, или печенеги…

— Главное, чтобы не к динозаврам, — Андрей пододвинул к себе чашку. — С ними точно не договоришься. Ни патронов, ни дроби не хватит.

— Кстати, о штабе, — спросил я, отламывая кусок вчерашнего хлеба. — Кто там у руля? И что решили насчет… ну, всего?

— Я знаю только казачью часть, — Андрей отхлебнул кофе, морщась от горечи. — У нас теперь всё по-настоящему, как встарь. Атаман, устав, караулы… Шашки, правда, пока только на словах «наголо». А насчёт штаба… Народу набрали, как на парад. Дел — выше крыши. Честно? — он потер виски, — я до сих пор не верю. Вроде всё вижу, руками трогаю, но в голове мысль: щас проснусь. И будильник орет, и на работу опаздываю… А вокруг… — он махнул рукой в сторону окна, за которым лежал непонятный мир.

— Ты не один, — тихо сказала Маша, обнимая себя за плечи. — У меня то же самое. Ощущение… как во сне тяжелом.

— А вы смотрите на это иначе, как на подарок судьбы! — Попытался я влить оптимизма, но, поймав на себе три пары удивленно-непонимающих глаз, замолчал. Не время.

— Хорош подарок… — Андрей поднялся из-за стола, криво усмехнувшись. Он машинально провел ладонью по лысому черепу. — Поехали, Вась. Шесть скоро. Опоздаем — Петрович кожу сдерёт.

Через несколько минут мы подъезжали к тому месту, где раньше гордо уходила вдаль асфальтовая лента трассы. Теперь здесь, у подножия одиноко торчащей стелы с названием села, стояла хорошенько пожившая «Нива». Возле неё курили двое мужиков предпенсионного возраста, лица напряжённые, оружие (дробовик и старый карабин) наготове.

— Ну как, спокойно? — поздоровавшись, спросил Андрей, поправляя ремень «Сайги».

— Пока тихо, — ответил тот, что постарше и пониже. Плотный, крепко сбитый, с седыми вихрами из-под шапки-ушанки. У него были умные, спокойные глаза — как у старого рабочего коня, видавшего виды. Очень подходящий взгляд для этой ситуации. — Пару раз тени мелькали… Собаки, что ли. Бегали стаей, штук десять, не меньше. Волки, может?

— Волки?! — Андрей насторожился, его рука непроизвольно легла на приклад карабина. — У нас столько бродячих не водилось. Близко подходили?

— Нет, не подходили. И не выли. Так, по краю поля шныряли, в сумерках. Потом скрылись.

Больше ничего внятного мы от них не добились. Постояли рядом, поделились сигаретами, мужики сели в свою «Ниву». Стартер скрежетал долго и неохотно, двигатель наконец чихнул, фыркнул сизым дымком и затарахтел. Они укатили в сторону села, оставив нас одних в наступающей темноте и тревожной тишине.

Мы постояли еще немного. Ветер усиливался, пробирая до костей даже через теплую одежду. Я залез в кабину УАЗа, Андрей последовал за мной.

— Вот, смотри, — сказал я, глядя в темнеющее поле. — Если что случится… чем сигнал подавать? Огня нет, рации — тоже.

Старые казачьи редуты, а наше село когда-то было одним из них, использовали простой способ: обмотанный соломой и смолой столб. Запалил — днем дым, ночью пламя видно за версту.

— Надо бы столб такой поставить завтра, — кивнул Андрей. — А пока… кричи громче, — он хрипло рассмеялся, но смех быстро оборвался.

Тишина вокруг была гнетущей. Только ветер выл в щелях кузова, да позёмка шуршала снегом по металлу. Пока не стемнело окончательно, по очереди разглядывали окрестности в Андреев театральный бинокль. Ничего. Пустота, переходящая во мрак. Когда солнце окончательно скрылось, мы решили хоть немного отдохнуть — день выдался адским, а когда удастся поспать в следующий раз — неизвестно. Жребий спать первым пал на меня. Я переполз на заднее сиденье, накрылся дежурной уазовской телогрейкой, больше похожей на короткий тулуп, и… провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Глубоко внутри теплилась надежда проснуться в своей постели, под привычным одеялом, и понять, что всё это — кошмарный бред.

Спал я недолго. В девять меня резко тряхнул за плечо Андрей. Его лицо в темноте было бледным пятном, глаза широко раскрыты.

— Вась! Тихо! — прошептал он, едва шевеля губами. Дыхание его было частым. — Кто-то… вокруг машины. Ходит.

Я мгновенно проснулся, все чувства обострились. Прислушался. Завывание ветра. Шуршание снежной крупы по жести. Скрип замерзшего кузова… И… да! Тихое шарканье. Несколько пар ног кружащих вокруг УАЗа? Неуверенные шаги по снегу.

— Может, те собаки? — прошептал я в ответ. — О которых мужики говорили?

— Может… А может и нет… — Андрей медленно, стараясь не скрипеть, снял с предохранителя «Сайгу». Прижался ухом к холодному стеклу. — Чёрт… Слышу… Но где?

— А может, всё же волки? — голос мой звучал хрипло. — Как думаешь?

— Раньше… давно, их тут тучи были. А если мы в прошлое провалились… то их тут, как грязи…

Мысль о том, что волки не полезут в освещенное село, где гудят генераторы и ревут трактора, казалась такой утешительной… и такой наивной. Вдруг…

— Тихо! — я замер. Мне показалось, что кто-то есть прямо у двери. Дыхание? Шерсть о металл? Я судорожно потянулся к проводу фары-искателя, воткнул штекер в прикуриватель… Но включить не успел.

Тишину разорвало.

Сначала — один протяжный, леденящий душу вой. Прямо за стенкой кабины. Ему тут же ответил другой, чуть левее. Третий, четвертый… Десятки глоток слились в жуткий, пронзительный хор, заполнивший всё пространство. Звук бил по барабанным перепонкам, сжимал горло. И тут же, как вызов, со стороны села поднялся ответный лай. Глухой бас алабаев, яростный гул овчарок, истеричный визг мелких шавок — всё смешалось в оглушительную какофонию страха и ярости.

— Заводи! — выдохнул Андрей, уже вскидывая карабин к окну.

Я вдавил кнопку стартера. Стартер взвыл отчаянно, мотор захлебнулся, чихнул… и замолчал. Холодный! Сердце ушло в пятки. Страх, острый и животный, сковал мышцы. Снова кнопка! Опять чих… и наконец, с надрывным рёвом, двигатель ожил! Я тут же включил фары. Два ярких луча врезались в темноту, выхватывая из мрака десятки пар светящихся зеленым огнём глаз! Ослеплённые волки заметались, зашипели, попятились…, но не разбежались. Сгрудились в плотную, рычащую массу. Глаза — холодные, немигающие точки во тьме. И их было очень много. Пятьдесят? Шестьдесят? Больше?

— Огонь! — заорал Андрей, высунув ствол в приоткрытое окно.

Но стрелять было некуда — стая была слишком близко, волки метались в свете фар. И вдруг, по какому-то неведомому сигналу, они рванули! Не назад, в степь, а вперёд! Мимо нас! Прямиком к селу! К домам! К детям!

— Мочи их! — завопил я, выжимая сцепление и втыкая первую передачу. — Не дай прорваться!

Я вывернул руль до упора и газанул так, что мотор взревел в протесте. УАЗ дернулся, зарылся колёсами в снег, но вылез. Мы понеслись наперерез стае, съехав на поле. Андрей в это время выбил ногами прикрученную вместо люка жестяную заглушку, и высунулся по пояс. Сверху захлопали выстрелы — резкие, оглушительные в замкнутом пространстве. Я видел в свете фар, как падали, кувыркаясь в снегу, первые волки. Но стая не останавливалась. Она обтекала нас, как река камень, несясь к огням села.

Только у первых заборов нам удалось поравняться с основным потоком серых теней. Я давил на газ, виляя по полю, пытаясь отсечь их, направить в сторону. УАЗ ревел, вяз в глубоком снегу, но упорно полз вперед. Андрей стрелял почти без пауз, перезаряжая магазины на ходу. Сверху сыпался снег, ветер задувал в открытый люк ледяными потоками.

— Вот это ж-жесть!.. — услышал я сверху его охрипший от крика и выстрелов голос. — Вот это о-охота!

— Ага! — орал я в ответ, пытаясь разглядеть что-то в мельтешении теней за стеклом. — Только у нас тепе-ерь дыра в потолке!

Волки, не выдержав преследования и огня, начали рассыпаться, уворачиваться в темноту, исчезать в снежной пелене. Через пару минут поле перед нами было пустым. Только ветер да шуршащий снег. И далекий, тревожный лай собак в селе, но уже без прежней ярости. Угроза миновала?

— На пост! — скомандовал Андрей, втискиваясь обратно в кабину, весь запорошенный снегом. — На выстрелы сейчас полсела сбежится!

Я развернул УАЗ, ориентируясь на огни села и силуэт стелы. Мотор, наконец прогретый, работал ровнее. Но в салон через дыру в крыше набило снега, дуло ледяным сквозняком. «Тачанка Апокалипсиса» получила своё первое боевое крещение и первую рану.

У стелы нас уже ждали. Глава Кривоухов — лицо каменное, но глаза бегают. Оба ДПС-ника — капитан с пистолетом в руке, молодой — с автоматом Калашникова, и четверо казаков из «хора» — теперь с серьезными лицами и карабинами в руках. Нас они встретили молча. Мы, перебивая друг друга, рассказали про волчью стаю и нашу попытку перехвата. Глава кивнул, бросил взгляд на зияющую дыру в крыше УАЗа.

— Молодцы, что не струсили. Теперь — по домам. И заделайте эту… вентиляцию. Завтра доложитесь Петровичу. Он скажет, что делать дальше.

— Наверное, надо колхозить что-то посерьезнее, — мрачно констатировал Андрей, когда мы, вернувшись к его гаражу, при свете фонариков начали прилаживать к дыре кусок толстой фанеры. — Не волками едиными… Кто знает, с кем еще столкнемся. Люди… они страшнее волков.

— Ага, — согласился я, закручивая саморезы — «Зяму» в броневик переделаем. Потихоньку. Найдем листовое железо где-нибудь…

Покрыв дыру фанерой, мы еще пару часов проговорили, строя планы по усилению УАЗа. А утром, отметившись в клубе и узнав новый график дежурств, и что наше ночное приключение не осталось незамеченным, взялись за дело.

Люк был приоритетом. Нужно было сделать его открывающимся — для стрельбы сверху — и закрывающимся, чтобы не замерзнуть и не промокнуть. Люка на замену не было. Нашли в заброшенном сарае крышку от кабины древнего «Беларуса». Размер почти подошел. Петли прикрутили грубо, но надежно. Притянули к кузову саморезами внахлест. Красота страшная, но функционал — есть. Теперь можно было приоткрывать ее и вести огонь. О протекании подумаем позже.

Следующая проблема — двери. Стрелять через форточки — мучение. А выбивать стекла — глупо. Мы сняли рамки со стеклами (на УАЗах это два болта), но нужно было сделать так, чтобы они снимались и ставились мгновенно, без ключей, и при этом не выпадали на ходу. Потратили почти весь день, экспериментируя с шпингалетами и самодельными запорами. Наконец добились нужного: рамка снималась одним движением руки и надежно фиксировалась на месте при езде.

И только вытерли пот со лбов, любуясь плодами трудов своих, как к калитке подъехала старенькая «Волга». Из неё вышел мужик в добротной, но не новой дубленке. Увидев нацепившихся на забор собак, за калитку заходить не решился.

— Андрей! — позвал он. — На минутку?

Андрей, со свойственной ему общительностью (он знал в селе, казалось, всех жителей если не по имени, то в лицо точно), вышел. Разговор за воротами был долгим и, судя по позе Андрея и тону его голоса, напряженным. Вернувшись, он швырнул шапку на верстак и тяжело вздохнул, смотря вслед уезжающей «Волге».

— Одного не могу понять, — проговорил он, и в его голосе звучала усталость и раздражение. — Ситуация — хуже некуда. Страшно. Непонятно, выживем ли. А они… они как шакалы, делить шкуру неубитого медведя! Власть поделить не могут! Как последние дети!

— Ты о чем? — я насторожился.

— О нашей «славной оппозиции», — язвительно бросил Андрей. — Колхозные активисты. Собирают коалицию против Кривоухова. Хотят его сместить на «экстренном собрании».

«Оппозиция» в деревне — это был не политический курс, а чистая, беспримесная личная неприязнь. Люди, лезущие к власти не ради блага, не ради влияния, а исключительно ради того, чтобы насолить тем, кого они считали своими недругами. Абсурд в обычное время. Идиотизм — в нашем положении.

— А им-то нахрен? — не понял я. — Какая разница, кто главный? Выжить бы!

— Боятся, что глава «злоупотребляет». Машину, говорят, у кого-то реквизировал для себя. Оружие. Типа в личных целях использует.

— Понятно… — я фыркнул. — А с чего взяли? У него своя «Нива» есть. Оружия — вагон. Зачем ему чужое? И куда ему на двух машинах ездить?

— Да он как раз из своего арсенала половину казаков вооружил! И машину ту самую — в патруль отдал! А этим козлам неймется! — Андрей сжал кулаки.

— Надеюсь, ты их послал куда подальше? — спросил я.

— Куда же ещё? — он кивнул. — Вежливо, но твердо. Тут и без их драк дел выше крыши. Нам, кстати, пора. Петрович ждёт.

Матвей Петрович, бывший военный, а ныне — преподаватель кадетского класса и де-факто начальник охраны села, встретил нас в кабинете бывшего завклуба. Стоял над разложенной топографической картой, уперев массивные, мозолистые кулаки в стол. Его взгляд, исподлобья был таким тяжёлым, что я невольно пожалел его кадетов. Он мог сломать волю одним взглядом.

— Пойдёте на трёх машинах. По двое в каждой, — его голос был резким, командным. — Цель: — он кивнул в сторону окна, за которым стояли наши УАЗы, — проехать до Ударника. — Его палец, толстый и грубый, ткнул в точку на карте. — Оттуда — на эту сопку. Если время позволит — проверить вот эту точку и вот эту. — Ткнул еще два раза. — Всё необычное, всё, что вызовет вопросы — фотографировать. Всё понятно?

Мы промычали что-то утвердительное.

— Вот и славно. — Он окинул нас взглядом. Остановился на мне. — У тебя оружия нет?

— Никак нет, — ответил я. — Не выдавали.

Матвей Петрович молча кивнул, развернулся и вышел в соседнюю комнату. Вернулся с пошарпанной двустволкой в руках. Бросил её на стол рядом с картой. Звук был глухой, деревянный.

— Бери. Потом сдашь, — он швырнул рядом коробку с патронами. Картонные гильзы, дробь на уток.

Я посмотрел на оружие других: у Андрея — его «Сайга», у остальных — старые, но нарезные карабины («Тигры», СКС). Потом на свою «двустволку». Совсем раритет. На стволах клеймо: «1939». Длинное, незнакомое название модели.

— Это что? — не удержался я. — Я ведь не на охоту еду. Дайте что-нибудь… посерьёзнее.

— Извини, — Матвей Петрович нахмурился, его взгляд стал еще тяжелее. — Выбора нет. Оружия — кот наплакал. Бери, что дают. Или иди без ствола.

«Ну и ладно», — подумал я, подавляя раздражение. Спорить бесполезно. Хотя бы ствол есть. И свой ТОЗ дома останется. Взял я «бердану», ощутив в руках холодное, незнакомое дерево приклада и тяжесть металла. Забросил её на заднее сиденье и пристроился за головным УАЗом разведгруппы.

Который, вместо того чтобы ехать к Ударнику, зачем-то попетлял по селу, а потом свернул на дорогу… к кладбищу.

— Чего мы там забыли? — спросил я Андрея, глядя, как впереди идущая «буханка» подпрыгивает на колдобинах. — Искать привидений?

— Мало ли… — Андрей пожал плечами, избегая моего взгляда. — Следы, может. Или ещё что. Начальству виднее.

— Виднее? — я не смог сдержаться. — Два дня снег валит, позёмка метёт! Какие следы? И зачем?! Охотиться и рыбачить можно прямо у села! Птицы — тучи! Рыбы — завались! Сети ставят на два часа, чтоб не порвало! Горючку жечь свою из-за прихоти какого-то дуралея? Это уже не виднее, это… глупо!

— Да ладно тебе… — Андрей попытался успокоить. — Бензин обещали компенсировать. Из общих запасов. И ствол тебе нормальный дадут. Позже. Надо просто потерпеть…

— Как скажешь, — буркнул я, глядя на снежную пелену за окном. — Надо, значит, надо, уговорил…

Глава 3

Холодный воздух салонного отопителя едва справлялся с морозом, забиравшимся через щели старого УАЗа. За окном мелькали заснеженные копны, похожие на замерзших стражей.

— Мне одно интересно, — проговорил я, глядя на ухабистую дорогу, — почему бы сразу не сказать, так мол и так, в таком-то квадрате замечено что-то необычное, и надо проверить? Нафига придумывать чушь всякую? Время тратим, бензин жжем, а толку?

Андрей, потирая раскрасневшиеся щеки, лишь хмыкнул.

— Ну а как ты хотел? — голос его был спокоен, но в нем чувствовалась привычная усталость. — Здесь теперь, брат, как в армии. Приказы не обсуждаются. Приказали — выполняй. Сочтут нужным — введут в курс дела, а не сочтут… — Он развел руками. — Извини.

Мне такой расклад не нравится, но возможно он и прав. Если глава или кто из штаба станет каждому водиле втолковывать: что, зачем и почему — это сколько времени надо? Дело даже не в секретности, а в том, что объяснять некогда.

— Сейчас доедем до первой точки, — Андрей прервал мои мысли, притушив окурок. — С мужиками поговорим. Может, они что-то знают. Это мы с тобой пришлые, а они местные, коренные, здесь родились. К ним и доверия у начальства больше… И информации.

Доверия? Ну да, наверное. Не знаю, как в других деревнях, но в нашей всегда существовала эта невидимая стена. К приезжим относились с пренебрежительным снисхождением, как к неумёхам из города. Как, впрочем, и мы к ним — с легким презрением «лапотников». Они считали нас безрукими пижонами, мы их — темными колхозниками. Две вселенные, сосуществующие бок о бок, но никогда по-настоящему не смешивающиеся.

Когда проехали кладбище, заваленное сугробами как сахарной ватой, и выкатили на открытое поле, скорость упала сразу. Впереди «буханка», высокая и угловатая на своих военных мостах, обутая в «злую» резину, то вгрызалась в сугроб, то резко дергалась вперед, вырываясь из снежного плена. Нам же оставалось лишь послушно ползти в её колее, как привязанным. Несмотря на рывки, она шла уверенно, мощно, не обращая внимания на глубину снега, и вскоре мы добрались до условной «первой точки» — просто до развилки полевых дорог, занесенной почти по самые уши.

— Ну и чего тут? — спросил Андрей, когда все участники нашей «экспедиции» вылезли из машин, похрустывая снегом под сапогами. Он повернулся к водиле «буханки», немолодому, но крепкому мужику с обветренным лицом. — Я что-то ничего необычного не вижу.

Тот неторопливо достал пачку сигарет без фильтра, чиркнул спичкой. Затянувшись, пробасил сквозь дым:

— Так и хорошо… На нет и суда нет…

— А поконкретнее можно? — не унимался Андрей. — Мы всё же не на прогулку вышли. Чего ждать-то, имеем право знать?

Ответил другой, из экипажа третьего УАЗа, «козла» с потертым брезентовым верхом. Он стоял чуть поодаль, опираясь на свой карабин.

— Так если б мы знали, чего ждать, наверное, не пытались бы выяснить и не катались по сугробам, так ведь? — в его голосе слышалась усталая ирония. — Тайна сия велика есть.

— В смысле? — не понял я.

— В прямом. С квадрокоптера заметили что-то странное, не пойми что. Вот и послали нас сюда, проверить. Глазами, так сказать. — Он махнул рукой в сторону белого безмолвия поля.

— Ясно. Разведка боем? — уточнил Андрей, перекидывая свой карабин на спину.

— Вроде того. Только воевать, сам видишь, не с кем. Да и следы позаметало все, если они были. Так что сейчас до второй точки прогуляемся и обратно. А то можем до темна не успеть, — не хотелось бы снова на тварей этих наткнуться… — Мужик невольно оглянулся на темнеющий лес у края поля.

— Ты про волков? — уточнил Андрей.

— Ну, можно и так сказать, — неохотно, сквозь зубы процедил водитель «буханки», резко отшвырнув окурок в снег. Его взгляд скользнул по нам, быстрый и колючий.

Тут вообще с ними какая-то загадка. Вроде вместе идем в разведку, а даже толком не познакомились. Сами мрачные, как тучи перед грозой, карабины держат вроде небрежно, но наготове. Смотрят на нас, пришлых, косо, с недоверием, граничащим с враждебностью. Такое ощущение, что вот-вот за стволы схватятся. Или уже схватились бы, если б не приказ. Неприятно.

— Ладно, давайте по машинам! — громко скомандовал Андрей, видимо, тоже почувствовав напряжение. Он распахнул дверь УАЗа. — А то на самом деле не успеем, темнеет-то быстро… — Он кивнул на низкое, бледное солнце, уже хорошенько подсевшее.

— Чего это с ними такое? Ты их вообще знаешь? — спросил я, поворачивая руль вслед за «буханкой», которая уже разворачивалась в обратный путь. Андрей потер переносицу, устало щурясь.

— Ну так… Пересекались пару раз, по работе — Он помолчал.

— Мрачные они какие-то… Злобные даже. Неприятное ощущение…

— Да ладно тебе, — Андрей махнул рукой, но в его глазах промелькнуло то же беспокойство. — А кто сейчас не мрачный? Ты и сам впечатление двоякое производишь, коли уж на то пошло. Весь какой-то… натянутый. Как струна.

— Ну-ну. Может, ты и прав… — Я намеренно сбросил обороты, давая «буханке» уйти вперед. — Надо, кстати, резину посмотреть на лето, — перевел разговор на что-то более осязаемое. — У меня есть «Кама» старенькая, но надолго её не хватит, тем более если по пересечёнке.

Кто не гонял на уазе по разбитому полю или проселку, тот меня вряд ли поймёт. Но если подобный опыт имеется — сами знаете, «удовольствие» ещё то. Трясет так, что зубы сводит, а внутренности перемешиваются. Оно бы и хрен с ним, обычно такое бывает эпизодически — когда нужно срезать, или подъехать куда-то, куда нормальная дорога не ведет. Дорог-то, в обычном мире, едва ли не больше чем направлений. Но здесь, в этой… аномалии, когда их нет совсем, трястись придётся постоянно. И резина, даже самая злая, естественно, долго не проживет. Ставка на выживание, а мы с убитыми покрышками.

— У Валентин Иваныча есть комплект какой-то, — оживился Андрей. — Вроде на пятнадцать дюймов, от Волги двадцать первой остался. Говорил как-то. Может, и на уазик подойдёт. Диаметр вроде схожий.

Валентин Иванович. Завхоз сельского клуба. Мужик в годах уже, степенный, с лицом мудрого ворона, всегда уверенный в себе. Андрей его хорошо знал — сам был мастером на все руки. То баннер повесить перед выборами, то трубы в клубе починить, то проводку подлатать. Ну и в хоре они вместе пели, басы. А сейчас, стало быть, еще и «служили» — как все мы, кто мог держать в руках оружие.

— Надо ему сказать, чтобы припрятал пока, а то еще реквизируют… — вздохнул я. Оно, может, и не подойдёт, да и старая скорее всего, резина-то древняя, рассохшаяся. Но в нашей ситуации и рак — рыба, а уж тем более целый комплект резины. Любая надежда на колеса — это шанс.

— Хорошо. Скажу. Сейчас, кстати, к нему и заедем, — Андрей посмотрел на часы. — Заодно и новости узнаем, уж он-то точно в курсе.

Валентин Иванович — фамилию его я так и не запомнил — раньше работал на большом заводе снабженцем. Завскладом, по сути. И за все годы на этой должности приобрёл, как болезнь, потребность постоянно что-нибудь «доставать». Даже на пенсии он не мог остановиться. Доставал и тащил к себе всякую ерунду, которая «может пригодиться». Вроде тех самых, еще три дня назад никому не нужных, покрышек от древней Волги ГАЗ-21, что валялись у него в сарае. На боку шины, когда мы их потом разглядывали, красовалась вытертая надпись: «И-212». Артефакт эпохи.

— Инвентаризацию у него провести неплохо было бы, — усмехнулся я, — пока кто-нибудь шустрый не подсуетился и не растащил его сокровищницу… — Проведём, — предвкушающе ухмыльнулся Андрей, явно представляя себя в роли главного экскурсовода по музею Валентина Ивановича. — Мужик он хороший, думаю, не откажет. Особенно если водочки прихватим.

В общем, покатавшись по заснеженному полю ещё немного — безрезультатно, не встретив ничего более «такого», чем зверинные следы, — мы вернулись в село. Сумерки сгущались быстро, окрашивая снег в синеватые тона. — Давай к Иванычу, быстренько глянем, что там у него с резиной, и до дома, — напомнил мне Андрей, когда я едва не проскочил нужный поворот на его улицу.

Дом завхоза стоял особняком, прямо возле речки, неподалеку от старого деревянного моста. Место удобное со всех сторон: и с точки зрения подъезда — низина, ветром заметает меньше, и до пляжа рукой подать. Летом тут хорошо. Вот только комары по весне — тучи, их у воды немерено, да ещё вороны с лягушками: одни постоянно каркают, другие квакают, создавая свой вечный диссонанс. Но зимой — тишина. Глубокая, звенящая. Особенно сейчас, в этот странный вечер. Разве что снег хрустел под ногами громко, слишком громко.

— Чего-то он печку-то не топит? — выйдя из машины, нахмурился Андрей, оглядывая темные окна. — Мороз крепчает, а труба холодная. Дров я ему помог нарубить, вчера ещё, поленницу сложил… Странно… — В его голосе прозвучала первая тревожная нотка.

Действительно странно. Хоть и весна на дворе, но морозец крепчает, а печь у пенсионера холодна. Как и весь дом — темный, безжизненный. Ткнувшись в калитку, оказавшуюся запертой изнутри на щеколду, мы постучали. Сначала по железной ручке — резко, чтобы громче, потом в оконное стекло, стараясь разглядеть что-то внутри. Но изнутри не раздавалось ни звука.

— Может, он в клубе? — предположил я, зная, что тех, у кого нет возможности отапливать свои дома, перевезли в клуб. Тот, как и школа, топился общей котельной, раньше работающей на газу, а сейчас переведенной на уголь и дрова. Центр тепла и жизни в этом замерзающем мире.

— Не должен, — ответил Андрей, протирая рукавом запотевшее стекло и прилипая лицом к холодному стеклу. — Он если уходит, замок на калитку вешает, а на дверь — тяжеленный амбарный. А сейчас изнутри закрыто… Давай через забор, глянем со двора.

Сказано — сделано. Перемахнули через невысокий забор из профлиста. Снег во дворе был утоптан, но свежих следов не видно.

— Стой, — Андрей вдруг резко схватил меня за рукав. Его лицо стало каменным. Он показал пальцем. Дверь в дом была распахнута настежь. Он передернул затвор карабина — привычный, отработанный жест, — он, в отличие от меня, так и ходил с ним наперевес, — и осторожно шагнул к порогу, заглянув внутрь. — Твою ж мать!

Прямо на пороге, в луже темной, почти черной, уже подмерзающей крови, лежал Валентин Иванович. Его очки валялись рядом, одно стекло разбито. Чуть дальше, в дверном проеме в комнату, так же в крови, лежала его жена, Надежда Семеновна. Рука ее была неестественно вывернута.

Мы молча переглянулись. Никаких сомнений. Мертвы. Оба. Пройдя дальше по дому, увидели следы грубого обыска — ящики вывернуты, шкафы открыты, вещи валялись на полу. Решили не разделяться — мало ли что ещё здесь, в этой тишине? — и, стараясь не смотреть на тела, вышли и поехали в клуб, в штаб. Молча. Оцепеневшие.

«Через полчаса»

— Вот… — задумчиво, с какой-то безнадежной усталостью произнес тот самый мужик, что отправлял нас «в разведку». Он стоял у порога дома Валентина Ивановича, снял шапку, нервно потер коротко стриженную лысину, глядя не на нас, а куда-то в пустоту за нашими спинами. — А мы снаружи врагов ищем, думаем, как защищаться будем… А они уже тут. Среди нас.

Сообщив о происшествии главе, мы вернулись обратно уже гораздо большей компанией — с мигалками ДПСовской машины, грузовиком и почти всеми кто находился в этот момент в «штабе». Машин набилось столько, что у дома Иваныча не было свободного места, свет фар резал глаза, бросая резкие тени на снег и стены дома. У нас в селе и раньше случались убийства, в основном по пьяни, бытовуха. Но всё как-то проходило мимо меня, где-то на периферии. Узнавал об этом потом, постольку поскольку, из разговоров. А тут… Только вчера с Иванычем разговаривал, а теперь он — просто тело. Холодный кусок мяса в луже крови.

— Надо усилить патрулирование! — гремел глава, Сергей Алексеевич, обращаясь к своим людям в казачьей форме. Лицо его было багровым от гнева и холода. — И всех стариков проверить! Сейчас же! Не дай бог не только здесь эти твари поработали! Возьми списки у Марины и давайте, дуйте на обход! Немедленно! Те молча покивали, лица напряженные, и, ничего не говоря, быстро разошлись по машинам. — Андрей! — Сергей Алексеевич резко повернулся к нам. — Ты же бывал у него. Знаешь его хозяйство. Посмотри, может, вспомнишь, что пропало. Кроме продуктов.

Как быстро выяснилось, основной целью мародёров были именно продукты. Подчистую выпотрошенный погреб — пустые полки, разбросанные банки с соленьями — и такой же пустой сарай, где завхоз держал кур и кроликов. Но поймать их, ориентируясь на пропажу картошки или кур, было нереально. Вот глава и просил Андрея — как человека, бывавшего здесь — вспомнить, может, взяли что-то ценное, неочевидное. Андрей еще раз прошел по опустошенным комнатам, вглядываясь в хаос. Техника — старенький телевизор, магнитофон — и другие крупногабаритные вещи были на месте. Телефоны, ноутбук (покрытый пылью) и прочие гаджеты валялись на своих местах. Ну а о мелких ценностях, типа украшений или денег, он понятия не имел. Кто знает, что у стариков водилось? В общем, кроме самого факта зверского убийства и ограбления, никакой зацепки не появилось. Может, будь здесь настоящие сыщики с опытом, они бы и вычислили кого-то, но весь штат правоохранителей села состоял из двоих ДПСников, с трудом разбирающихся в ПДД, и участкового-пенсионера, который больше по справкам специализировался.

— Печально, конечно, это всё, — тихо сказал Андрей, глядя, как бесцеремонно грузят в грузовик всякий хлам из сарая Иваныча — старые доски, ржавое железо, пустые бочки. — Но не пропадать же добру. И оставить нельзя — тут же растащат… — В его голосе была горечь и прагматизм выживания.

Так как нас ни к чему больше не привлекали, мы решили, что здесь мы лишние. Под шумок погрузки свалили домой, предварительно договорившись с главой и запихнув в багажник те самые четыре покрышки от Волги.

— Как бортировать будем? — выгружая тяжелые, дубовые колеса, Андрей расставил их под навесом вдоль стены сарая. — Привыкли мы уже к шиномонтажкам, а это всё же не велосипед.

— Да забей пока, — махнул я рукой. — Принцип-то тот же: бортировка есть бортировка. Разберемся как-нибудь. Может, и не велосипед, но и не КамАЗ, а всего лишь уазик. — Я хоть и не бортировал ничего крупнее мотоциклетного колеса, но проблемы здесь не видел. Главное — желание.

— Блин, — я открыл заднюю дверь УАЗа, — надо ж было ружьишко сдать. Неудобно как-то теперь… — Я посмотрел на старую двустволку, валявшуюся под сиденьем.»

— Да ладно тебе, забей, — ухмыльнулся Андрей, отвечая мне моими же словами, но в его глазах не было веселья. — Оно еще пригодится. Пойдем лучше генератор заведём перед сном на часок, гаджеты детям подзарядим, свет хоть на время будет. Да подумаем, как дальше быть. После такого…

А подумать было над чем. Даже не считая основного, главного вопроса — куда мы все провалились и что, черт возьми, с нами будет дальше? — вырисовывалась куча проблем поменьше масштабом, но не менее, а то и более актуальных прямо сейчас. Первое и самое важное — безопасность наших семей. Вопрос и так стоял остро с первых дней этой чертовщины, а после сегодняшнего зверского убийства стариков требовал немедленного, сиюминутного решения. Ведь уезжать или уходить куда бы то ни было, хоть на час, зная, что по селу бродят такие вот голодные и беспринципные твари, мы попросту не можем. Оставлять своих без защиты — смерти подобно. Поэтому, обсудив всё за ужином при скудном свете двенадцативольтовой лампочки, мы с Андреем решили: надо действовать самим. Найти этих уродов. Пока они не пришли к нам.

Логика была проста: Дом завхоза по их Пятой улице был последним, участком выходя прямо к обрывистому берегу реки. Дверь закрыта изнутри — значит, убийцы не вышли через калитку на улицу. Следов, что кто-то ушёл по реке (лед был чист, снег на нем не тронут) — нет. Значит, остаются соседи, с чьей территории можно было попасть на участок Валентина Ивановича, не оставляя следов на заснеженной улице. И сделать это можно было только одним образом — перемещаясь по крышам смежных сараев и гаражей. Поэтому, включив на ноутбуке, пока заряжалась батарея, программу SasPlanet — все просмотренные ранее спутниковые снимки хранились в её памяти, — мы внимательно, сантиметр за сантиметром, изучили вид сверху на интересующее нас место. И вот что получилось: если аккуратно перемещаться по крышам низких построек и изредка по заборам, из двора завхоза можно было относительно легко выйти прямиком на соседнюю улицу. На самый первый дом от реки. Оставалась самая малость: пройтись по этой улице и опросить жильцов первого дома. Украли-то много — мешки картошки, тушки кур, кроликов. Вывезти всё незаметно, таская по крышам, — нереально. Значит, тащили напрямую, через забор или калитку, на соседний участок. Но сперва нужно было узнать, кому принадлежит тот самый дом.

— Позвони Марине, пожалуйста, — закидывая в рот последний кусочек вареной картошки, на автомате попросил я Аню, совершенно забыв, что телефоны уже давно как мертвые кирпичи. Марина, работающая секретарём в сельпо, наша дальняя родственница — седьмая вода на киселе, но всё же. Поэтому какие-то вещи, типа справок для соцслужбы и подобного, мы обычно делали через неё.

— А какой тебе дом нужен? — не обращая внимания на мою оговорку, уточнила Анна, убирая тарелки. — На какой улице?

— По шестой, самый первый, если от реки. Тот, что граничит с участком Валентина Ивановича.» — Так он сейчас пустует, — сразу ответила Аня. — Еще с осени. Дачники там, какие-то городские. Летом приезжают на выходные, шумят, шашлыки жгут, а зимой — хоть бы раз показались. Наглухо закрыто.

Тема дачников. В нашем селе она была вечной и популярной. Рядом река, от города всего пятнадцать минут езды — чем не курорт для уставших от асфальта горожан? Так что вывод напрашивался сам собой, с пугающей очевидностью. На девяносто процентов всё похищенное лежало сейчас в этом брошенном зимой дачном домике. А может, и сами мародёры там же и отсиживаются, как крысы в норе. Переглянувшись с Андреем — в его глазах читалось то же самое — мы вышли на улицу — якобы покурить. И уже там, в ледяной темноте, под бесстрастными звездами, чтобы никого не пугать и не сеять панику, обсудили дальнейшие действия. Если вкратце, ничего особо умного мы не придумали. Лучшего варианта, чем сообщить обо всём главе и его людям, просто не существовало. Ведь пойди мы одни, вдвоем, — вероятность напороться на засаду, пристрелить кого-нибудь по ошибке или, не дай бог, самим получить пулю или нож в спину, — зашкаливала. Потому как те, кто хладнокровно перерезал глотки двум беззащитным старикам ради нескольких кур и пары мешков картошки, явно не были робкими новичками. Это были отморозки, для которых человеческая жизнь ничего не стоила. Чтобы не наломать дров и не стать следующими в списке погибших, следовало перестраховаться и действовать с силой. С законной силой.

— Поднимай дежурную группу, — коротко, без лишних слов, приказал Сергей Алексеевич, как только Андрей закончил говорить. Лицо главы стало жестким, как камень. — Полный состав. С оружием. Его зам, тот самый неприветливый мужик-учитель (вечно щурящийся, будто в даль, оценивая что-то невидимое), молча кивнул — в его узких глазах мелькнуло что-то хищное — и вышел за дверь кабинета в штабе. Ну а дальше всё происходило с пугающей, отработанной быстротой. Как будто ждали повода. Группа собралась минут за десять: семеро человек, включая участкового Петровича (дрожащего от холода и волнения) и обоих гаишников, теперь больше похожих на ополченцев. Вооружение было пестрым: два Макарова (у главы и его зама), пара калашей: один АКС-74У (укороченный, у гаишника), другой — более старый, под винтовочный патрон 7,62×39 (у одного из казаков). Плюс одна охотничья «Сайга» под тот же калибр и короткоствольный, массивный «Люгер» у Петровича — наверное, трофейный, с войны. Это то, что было у них. Мне же, в обмен на мою старинную двустволку (патроны от которой я предусмотрительно «замылил», выдали не менее древний револьвер системы Нагана. В оружии я не большой специалист, но что-то похожее видел в фильмах про гражданскую — с цельной рамкой и странным барабаном. В общем, теперь хоть на войну. На нашу маленькую, деревенскую войну.

Машины брать не стали — чтобы не спугнуть шумом моторов. Пользуясь кромешной темнотой — луна скрылась за тучами — мы пешком, цепочкой, подошли прямо к нужному дому на шестой улице. Собак не было — дачники редко держат. Дружно, помогая друг другу, перемахнули через невысокий забор из профлиста. Снег хрустел под ногами предательски громко. Аккуратно, пригнувшись, подошли к окнам — в доме горел тусклый, дрожащий свет, вероятно, от свечи или керосинки, и слышались приглушенные голоса. Без долгих раздумий, по сигналу главы (резкому взмаху руки), просто вломились внутрь — дверь не была заперта. Картина наглядна: Трое мужиков — оборванных, с диковатыми глазами, явно не местных. Они сидели за столом вокруг сковороды с объедками курятины. В одном углу валялись знакомые мешки с картошкой, в другом всё остальное, что утащили из дома завхоза — банки с огурцами, пачки соли, крупы, и прочее. Короткий, нервный допрос под дулами автоматов показал: живут они здесь уже несколько дней, «отсиживаются». Нашли дом открытым… Кормиться надо было… Приговор короткий: расстрелять.

Они не поверили поначалу, забухтели, заныли: «Права не имеете!», «Полицию подавай!», «Мы не виноваты, нашли так!». Но спорить с ними, доказывать и обосновывать никто не собирался. Как и оставлять жизнь — слишком опасны, слишком озверели. Поэтому их просто, грубо, вытолкали на задний двор, на огород. И буднично, как-то даже привычно уже, пристрелили. Резкие, оглушительные хлопки в темноте. Рывки тел. Тишина после них показалась еще громче, в ушах гудело. Пахло порохом, снежной сыростью и чем-то новым, металлическим. И даже соседи не выглянули, не всполошились. Выстрелы за последние дни стали… нормой. Да и в потемках народ не ходил, предпочитая отсиживаться по своим углам при тусклом свете свечей, как в далекие, всеми забытые, стародавние времена. Наверняка, если б даже знали, возражать бы не стали. Мы все оказались на войне. Пусть и не объявленной, пусть пока тихой, но войне. С ее жестокими, неумолимыми законами. Где суд короток, а расправа — немедленна.

— Револьвер сдавать? — спросил я хмурого зама, когда вышли на улицу. В кармане тяжело лежал наган. — Или по акту приема-передачи?

— Оставь себе, — буркнул он, даже не глядя на меня, перезаряжая свой ПМ. — Раз уж вручили.

— Замечательно. Спасибо, — я едва сдержал сарказм. — А патроны где можно получить у нему? — спросил с наигранной надеждой. Он наконец посмотрел на меня, и в его щурящихся глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство.

— Нигде. Такого калибра больше нет. Только то, что в барабане. Семь штук. Экономь. — Он резко отвернулся.

Вот ведь гады. Еле сдержавшись, чтобы не сказать ему в след всё, что я о нём думаю, я засунул револьвер поглубже за пояс, под телогрейку. Дождавшись, когда мужики группами потянулись обратно к штабу, я одёрнул Андрея за рукав, отойдя в сторону.

— Видел? Сначала ружье какое-то бестолковое выдали — но там хоть патроны были. А теперь что? Семь выстрелов и всё? И ищи свищи!

— Погоди возмущаться, — Андрей оглянулся, убедившись, что нас не слышат, и понизил голос до шепота. Глаза его блеснули в темноте. — Думаю, решим мы эту проблему… Сейчас. Пойдем.

Учитывая маниакальную страсть завхоза к накопительству и его вечную привычку тащить к себе всё подряд, что «может пригодиться», Андрей высказал смелое предположение:

— Должно быть у него еще оружие. Спрятанное. Кроме того, что официально лежало в сейфе (и было уже изъято). Проверить он предложил прямо сейчас, пока дом пуст.

— А давай, — согласился я, чувствуя, как внутри зашевелилась азартная надежда. — Вдруг повезет. Только где мы искать будем? Наши вроде всё перетрясли вдоль и поперек.

— Всё, да не всё, — таинственно ухмыльнулся Андрей, ускоряя шаг. — Я ведь, когда ему отопление переделывал, а он попросил заодно и печку подправить, кое-какую странность заметил. Спросил тогда, но Иваныч лишь отмахнулся, бормоча что-то про «старые перегородки».

Странностью оказалась небольшая, едва заметная ниша в стене коридора, укрытая за старым, тяжелым платяным шкафом. Обливаясь потом (непонятно, как завхоз один управлялся с этим монстром!), мы все же отодвинули шкаф вбок, открыв потайную дверцу, обитую жестью. Воспользовавшись найденным тут же в сенях ломиком, мы вскрыли ее без особого труда. Скрипнули ржавые петли, пахнуло пылью, машинным маслом и затхлостью. Конечно, сундуков с золотом или оружейного арсенала внутри не оказалось. Но то, что мы искали, нашлось: Пара гладкоствольных охотничьих ружей, «вертикалок» ижевского производства, почти новеньких, с длинными воронёными стволами, скромно стояли в углу, прислоненные к стене. Патронов к ним, увы, не было. Зато имелись другие «сокровища»: изъеденная молью шинель времен, похоже, ВОВ; здоровенный, ржавый штатив от теодолита или чего-то подобного; пустой, пахнущий махоркой ящик, и, самое главное, — самодельный, но крепко сработанный самогонный аппарат из нержавейки, с змеевиком и термометром.

— Вот это вещь! — тихо воскликнул Андрей, его лицо озарила редкая улыбка. — Вот это да! Я как раз ругал себя, что не купил такой до всего этого бардака. И так в хозяйстве штука нужная, а сейчас и вовсе — золото!

— Что, будешь огненную воду гнать и туземцев спаивать? — пошутил я, ощущая странный прилив бодрости от находки.

— Почти, — он хитро подмигнул. — Спирт, брат! Это ж реальная замена бензину! На инжекторе не знаю как, а вот карбюратор можно запросто настроить под спирт. Мощность упадет, но ехать будет!

— Что, серьёзно? — я не поверил.

— Абсолютно! Сам правда не пробовал, но вот читал про это много. Вроде бы даже целые страны есть, типа Бразилии, где на спирту из тростника машины гоняют. Не помню точно, но то что можно — это факт. Альтернатива!

Так что, недолго думая, мы забрали наши трофеи. Задвинули на место тяжеленный шкаф, стараясь стереть следы копошения в пыли, и поспешно покинули выстуженный, пропахший смертью дом Валентина Ивановича. Ружья и самогонный аппарат мы тоже, молча договорившись, решили оставить себе. Оно, конечно, хорошо — общинные отношения, коллективное выживание. Но живущий в душе каждого русского человека единоличник, тот самый внутренний крестьянин-кулак, так же требовал внимания и гарантий. На черный день. На крайний случай. Ну а что? Добротные ижевские стволы очень даже пригодятся. Особенно на фоне этого бесполезного револьвера с его жалкими семью патронами, которые теперь надо беречь как зеницу ока. Обидно было до зубного скрежета. Но теперь есть шанс. И вообще, сам бог, казалось, велел их зажучить. Спрятать. Для себя. Для семьи. Для выживания.

Глава 4

Следующие пару недель выдались на удивление… плоскими. Словно жизнь вжали в прокрустово ложе рутины, лишив красок. А виной всему — оттепель. Резкое потепление превратило степь вокруг поселка в гигантское болото. Грунтовки, еще вчера звонкие под колесами, теперь засасывали УАЗы по самые мосты. Передвигаться стало не просто сложно — мучительно. Даже наши вездеходы буксовали, вязли, требовали лопат, тросов и коллективных усилий для каждого выезда за пределы относительно твердых улиц поселка. Вся активность свелась к дежурствам на вышках, редким вылазкам на санкционированную охоту или за дровами поблизости. Да кое-какой работе по дому, вроде починки прохудившейся крыши сарая или бесконечной разборки старых запасов.

Но была и другая, более глубокая причина этой тоскливой апатии. Поначалу всё это — исчезновение мира, стрельба, убийства — воспринималось как некий жуткий, но временный сбой. Как кошмар, от которого вот-вот проснешься. Игра на выживание, пусть и с реальными ставками. Теперь же, в эти сырые, серые дни, осознание непоправимости случившегося накрыло нас, как тяжелое, мокрое одеяло. Мы в полной мере ощутили всю безысходность положения. Мы здесь. Навсегда. Или до тех пор, пока не умрем. Города нет. Будущего, к которому мы привыкли — нет. Только этот клочок земли, окруженный бескрайней, враждебной степью и непонятным прошлым. И бесконечная борьба за то, чтобы просто… остаться живыми еще на один день.

Конечно, нельзя сказать, что все дружно кинулись рвать на себе волосы и голосить. Нет. Люди — существа удивительно адаптивные. Но то, что прежнего энтузиазма поубавилось, что многие ходили с потухшими глазами, а разговоры стали тише и мрачнее — было очевидно. Витало в воздухе. Как запах сырой земли после дождя.

С другой стороны, парадоксально, но именно эта безысходность заставляла людей работать. Работать не покладая рук, едва ли не круглые сутки. Может, чтобы заглушить страх? Или потому, что только в действии оставалась хоть какая-то надежда? Безделье убивало быстрее любой пули.

А дел, черт возьми, было непочатый край. И все — жизненно важные.

Помимо повседневной рутины — патрули, ремонт жилищ, заготовка дров, поддержание хоть какого-то порядка — встал во весь рост вопрос о будущем. Запасы, на которые мы опирались, не вечны. Особенно остро встали две проблемы.

Порох. Патроны — наша еда и защита. Но стреляные гильзы — это лишь полдела. Где взять порох, капсюли, свинец? Пока мы бережно собираем стреляные гильзы в надежде на переснаряжение, но без пороха они — бесполезный металлолом. Насколько его хватит? Год? Два? А потом?

Лекарства. Мы, дети цивилизации, привыкшие, что аспирин или парацетамол можно купить на каждом углу, даже не задумывались, как их делают. Антибиотики? Обезболивающее? Перевязочные материалы? Аптечки таяли на глазах. Любая простуда, любая порезанная в поле рука, любой аппендицит без антибиотиков и скальпеля хирурга — смертный приговор. Не говоря уже о чем-то серьезном, вроде пневмонии или заражения крови.

Поэтому в бывшем кабинете химии школы срочно организовали нечто вроде лаборатории. Собрали всех, кто хоть что-то помнил со времен института или просто был аккуратным и сообразительным. Поставили две задачи: порох и лекарства. Приоритет — лекарствам. Без них мы вымрем быстрее, чем кончатся патроны. Начали с самого простого — перевязочных материалов, поиска природных антисептиков (кора дуба, ромашка, смола хвойных), попыток выделить что-то полезное из местных растений. Порох — задача сложнее, но тоже начали копать справочники, искать рецептуры дымного пороха, доступные компоненты (селитра из навоза? сера? уголь).

Параллельно, в школьной библиотеке кипела другая работа. Выбрали нескольких учителей и просто грамотных людей. Их задача — перелопатить все фонды. Не художественную литературу (хотя и она иногда давала неожиданные подсказки), а справочники, энциклопедии, старые журналы типа «Наука и жизнь», «Техника молодежи», пособия по выживанию, сельскому хозяйству, медицине, ремеслам. Все, что могло содержать крупицы полезных знаний. «Сокровища в бумажных гробницах», — мрачно пошутил кто-то.

То же касалось цифровых данных. Все ноутбуки, флешки, жесткие диски, которые еще работали и на которых могло быть что-то полезное (схемы, инструкции, электронные книги, даже просто статьи из интернета), срочно разбирали. Данные сортировали и, самое главное, переносили на бумагу. Бумага переживет разряженный аккумулятор. Сколотили команду «писцов», которые дни напролет сидели, перепечатывая или перерисовывая схемы генераторов, рецепты самодельных лекарств, чертежи простых станков.

Инженерам и электронщикам поставили свои задачи. Наладить долговременное энергоснабжение важных объектов (школа-госпиталь-штаб) от генераторов, создать систему аварийной связи (простейшие радиостанции), ремонт и поддержание в рабочем состоянии оставшейся техники — от фонариков до сварочных аппаратов. Благо, на первых порах запчастей и инструментов хватало, разбросанных по гаражам и сараям.

Бывший главный агроном давно почившего колхоза, Иван Петрович, седой как лунь, но с горящими глазами, собрал вокруг себя целую артель. Его задача была архиважна: семена. Вокруг — голая степь. Дикоросы — не панацея. Картошка, зерно, овощи — основа выживания. Но где взять семена в нужном количестве и качестве? Не растратить имеющиеся запасы продовольственной картошки и зерна, сохранить их до посадки, отобрать лучшие клубни и зерна для будущих посевов, организовать их хранение в условиях сырости и перепадов температур. Он буквально жил в школьном подвале, превращенном в хранилище, оберегая свое сокровище от сырости и грызунов.

В фельдшерском пункте, теперь уже больше похожем на госпиталь, собирались врачи, фельдшеры, медсестры и просто те, кто когда-то работал санитаром или имел отношение к медицине. Они решали повседневные проблемы — обрабатывали раны, боролись с первыми весенними простудами, — и с ужасом планировали будущее. Все понимали: делать придется всё. От сложных операций (аппендицит, перитонит) до родовспоможения и лечения хронических болезней, которые раньше контролировались таблетками из аптеки. А ресурсов — ноль. Особенно остро стоял вопрос обезболивающего. Один из врачей, молодой парень Саша, вчерашний интерн, как-то в сердцах сказал: «Без морфия мы скоро будем ампутировать ноги на живую, привязывая пациента к столу ремнями». Мысль о создании общего лекарственного фонда витала в воздухе, но была утопией. «Собрать все лекарства у населения? — фыркнул Андрей, услышав разговор. — Да кто отдаст? Я свою аптечку с анальгином и цитрамоном скорее зубами порву, чем отдам. Мало ли, своему ребенку понадобится?»

Вопросы питания висели дамокловым мечом. Около двадцати человек, лучшие охотники и рыбаки, практически не вылезали из степи и с реки. Их добыча — дичь, рыба — шла прямиком в школьную столовую, где теперь кормилось всё население поселка. Повара, две уставшие женщины и их помощницы-подростки, работали на износ. Печи гудели почти круглосуточно, чадя дымом. Охотники привозили тушки зайцев, уток, иногда косулю или лису — и тут же сгружали их на кухне. Часть мяса сразу шла в котел, часть — в переработку. В сарае рядом наладили коптильню — едкий, аппетитный дымок висел постоянно. Делали тушенку в банках, пробуя разные методы стерилизации. Сушили вяленое мясо на растянутых веревках под навесом. Никто не знал, что будет летом: уйдет ли дичь, обмелеет ли река, придут ли местные жители? Мало ли что. Запас карман не тянет.

В общем, вопросов и проблем хватало с лихвой. Задействованы были все. Старики чинили сети, плели корзины, присматривали за малышами. Дети постарше таскали воду, кололи щепки для растопки, помогали на кухне или в «лабораториях». Поселок превратился в муравейник, где каждый что-то тащил, чинил, варил, копал.

Нам с Андреем, помимо общих дежурств, выпала специфическая задача: развозить бетонные столбы. Эти монстры, высотой за три метра и весом в полтонны, остались стоять, как могильные памятники, на руинах животноводческих баз и картофелехранилищ на окраине села. Наша миссия: вытащить их из земли и перевезти к новому месту службы — по периметру поселка.

Работа адская. Использовали здоровенный железнодорожный домкрат на шестьдесят тонн, который вдвоем еле ворочали. Подкопали столб, подвели домкрат, закрепили тросами. Скрип, лязг, грохот — столб медленно, с неохотой, вылезал из объятий мерзлой земли. Потом, уперевшись плечами и используя ломы как рычаги, волокли его на тросах, как мамонта, к УАЗу. Зяма, наш верный помощник, фырчал и кренился, но вывозил груз. Оградить все село сплошным забором сейчас — немыслимо. А вот столбы с натянутой между ними в несколько рядов колючей проволокой — другое дело. От людей — слабая защита, но вот от волков…

Кстати о волках. Изучив трупы тех, кого удалось подстрелить в первые недели, мы увидели шокирующее: при внешнем сходстве, эти звери были крупнее наших, степных. И шерсть… не серая, не черная. Рыже-красная, как ржавчина, с белыми подпалинами на морде и груди. Зловещая окраска. Местный волк оказался гораздо опаснее и страшнее, чем думали. И мы, понимая это, спешно возводили свою колючую преграду.

Сам Зяма за это время преобразился. Появился мощный кенгурятник из толстостенной трубы, приваренный намертво. На крыше красовался багажник-ферма, утыканный дополнительными фарами — две вперед, две назад, две по бокам. Передний бампер украсила ручная лебедка с десятками метров троса. А главное — вместо старой, потрескавшейся резины, он щеголял настоящими «злыми» колесами, с глубоким, агрессивным протектором. И всё это, плюс канистры, инструмент, запчасти — нам выделили в штабе. Логика проста: чтобы мы лучше выполняли свою работу по доставке столбов и прочим тяжелым перевозкам. «Теперь ты совсем боевой конь», — похлопал я по капоту.

А вот с оружием обстояло всё так же. Я катался с семизарядным наганом за поясом и новым ижевским ружьем-«вертикалкой» на заднем сиденье. Андрей предпочитал свою «Сайгу».

— Завтра с утра выдвигаетесь в сторону города. Сбор в пять тридцать, идете в четыре машины. С вами будут ещё трое, так что заднее сиденье должно быть свободно. Троса, лопаты, доски — в багажнике. Запас еды получите в столовой. Задача: разведка до точки. Оценить обстановку, визуальный осмотр. Никаких контактов. Вернуться до темноты.

Такой лаконичный инструктаж мы получили вчера вечером, едва придя с дежурства на вышке. А теперь, в предрассветной сизой дымке, наш маленький караван — злой «Зяма», две «буханки» позади и старый «козлик» с брезентовым верхом замыкающим — полз по раскисшей степи. Снега почти не осталось, земля местами подсохла, образовав корку, под которой скрывалась предательская жижа. В принципе, ехать можно, но осторожно, постоянно выискивая более твердые участки.

— Понятно, конечно, что путешествие по весенней степи занятие не для слабонервных, — проворчал я, ловя очередную колдобину, от которой аж зубы свело. — Встрять можно просто на ровном месте. Лучше бы на тракторе…

Но тракторов в поселке — раз-два и обчелся, да и солярка для них была на вес золота. Наскребли, может, пару тонн. А для прожорливых «Беларусов» это — капля в море. Бензин был доступнее — и в цистернах, и в баках сотен брошенных легковушек. Но трактор на бензине? Сомнительно.

— Хотя, если бы спросили меня, — продолжал я вслух, — я бы хоть один трактор с собой прицепил. Всё равно быстро мы не поедем. Тише едешь — дальше будешь. А иметь такой тягач на случай форс-мажора…

Но моим мнением, как всегда, никто не поинтересовался. Ехали на УАЗах. Состояние всех машин было отличным — на территории бывшего зерносклада теперь кипела жизнь в импровизированной авторемонтной мастерской. Механики, вооруженные советскими инструментами и смекалкой, копались в двигателях и мостах каждую ночь. Я поначалу ревниво оберегал Зяму от их цепких рук, но потом смирился. А когда увидел его на новых, грязевых колесах — и вовсе проникся уважением к этим мастерам-самоучкам.

Задание казалось простым: доехать, осмотреть, вернуться. Но висело над всем этим одно огромное «НО». Там, где был город, во все времена жили или кочевали люди. И если нас занесло в прошлое, то вероятность нарваться на «кого-то» была очень велика. Мои мысли вертелись вокруг курганов. Скифские, сарматские, позднее — монгольские, джунгарские… Следов пребывания человека в этих степях — тьма. Но жили ли они здесь зимой? Сомневаюсь. Лютые ветра, морозы под сорок, отсутствие леса для тепла и строительства — вряд ли. Кочевники откочевывали на зимовья южнее. Значит, сейчас, ранней весной, шанс встретить кого-то минимален? Хотелось верить.

Но кое-что проверить нужно. Курганы. Они, как каменные часы истории, появляются здесь примерно с VIII–VII веков до н. э., со времен скифов. Если они есть — значит мы в прошлом, но не глубже эпохи ранних кочевников. Если их нет… Тогда либо мы провалились в совсем уж дремучее прошлое, либо выпали куда-то в невообразимое. Один из таких ориентиров — курганная группа «Четыре мара» (или «Четыре могилы» — «төрт мара» по-тюркски) — находился почти на нашем пути. Высокие насыпи, метров по семь-восемь, стоящие обычно на возвышенностях, видны за километры. Достаточно приблизиться к месту — и они откроются взгляду. Если существуют в этом времени. Я не раз проезжал мимо по грейдеру. Ориентировался по километражу и памяти рельефа.

Поделившись соображениями с Андреем и тремя «пассажирами» (двое из штабных, один охотник), я начал забирать левее от намеченного азимута. Почти сразу сзади зачастили громкие, раздраженные сигналы. Остановились. Пришлось вылезать и объяснять командиру второй «буханки», почему сворачиваем. Вопросов, по сути, не возникло — все понимали важность разведданных. Но когда мы, преодолев еще пару километров чавкающей грязи, приблизились к месту… На холме, где должны были выситься четыре кургана, четко виднелись два.

Тишина в кабине стала гулкой. Даже гул двигателя не мог ее заполнить.

— Что же это получается? — спокойно, слишком спокойно спросил Андрей, пристально разглядывая темные насыпи на фоне бледного неба. — Мы попали к… скифам? — Ага, — ответил я, ощущая холодок под лопатками. — На две с половиной, а то и три тысячи лет назад. Если это скифы. — Они вообще какие? — уточнил он, не отрывая взгляда от курганов. — Ну, это… Злые? Добрые? Чего от них ждать? — Насколько я знаю из умных книжек, скифы — очень воинственны. И их было… ну, много. Очень. Конные лучники. Жесткие. — И всё? — удивился Андрей, наконец глянул на меня. — В той умной книжке ничего больше не написано? Как живут? Как общаться? — Ну там было много чего, — вздохнул я. — Но я так запутался в их племенных названиях, терминах и постоянным отсылкам на Геродота, что осилил лишь очень скромную часть. Точно могу сказать: воевали они постоянно. Со всеми подряд. И воинами у них были все. И женщины тоже. — А то, что скифские бабы родить не могли, пока голову врага не принесут, — правда? — хрипло спросил один из «пассажиров», коренастый, волосатый мужик с пустыми погонами на казачьей форме. Его лицо, напоминающее не то гориллу, не то троглодита, выражало мрачное любопытство. — Слышал такую байку. — Ученые говорят, да, похоже на правду, — ответил я, вспоминая экскурсию в Аркаим. Мы ходили к реконструированному скифскому кургану. Экскурсовод, энтузиаст своего дела, рассказывал именно так: чтобы выйти замуж, девушка должна была принести доказательство убийства врага. Скифские женщины были не просто храбры — они были свирепы. Наверное, поэтому их империя раскинулась когда-то от Черного моря до Алтая. Осознание, что мы, возможно, попали именно в «их» время, в эпоху расцвета этих жестоких всадников, не радовало. Ни капли. «Хотя, — подумал я, — а в какое время я бы хотел попасть? В чумную Европу? В эпоху монгольского нашествия?» Хороших вариантов не было. Всё плохо.

— Ладно, давайте поближе подъедем, — предложил старший группы, немолодой, лысый и вечно хмурый мужик из последнего УАЗа. — Может, найдем там чего… Узнаем точнее.

Преодолеть эти «поближе» — километров пять — оказалось испытанием. Солончаки, скрытые под тонкой коркой подсохшей грязи, засасывали колеса мгновенно. Застряли трижды. Каждый раз — коллективная возня с лопатами, тросами, лебедкой. УАЗ, как истинный вездеход, умудрялся застрять там, где другая машина и не поехала бы. «Ё-моё… Опять!» — стало нашим припевом. Но в итоге, грязные, запыхавшиеся, мы добрались. Я выбрался и поднялся на вершину самого большого кургана. Высокий, метров двенадцать, он казался… свежим. Земляная насыпь была плотной, камни, обрамлявшие основание, еще не успели врасти в почву. В нескольких местах виднелись провалы — признаки поздних подхоронок. Совсем недавних.

— Ну и что скажешь?» — Хмурый старший подошел ко мне, тяжело дыша. Его лицо было непроницаемо. — А что тут сказать? — развел я руками. — Курган явно не древний. Лет сто, от силы двести. Травой порос, но не сильно. А вот эти провалы… — я ткнул ногой в ближайшее углубление. — Подхоронки. Похоже, прошлого лета или осени. Совсем свежие. — Так давай выроем, да глянем, — предложил он просто, как о копке картошки. — За одно и посмотрим в живую на этих… кто тут лежит. Скифов что ли?

Мысль была кощунственной. Но и… заманчивой. Хуже уже не будет. Один взгляд. И закопаем. Сбегали за лопатами. Взялись за дело у провала. Земля была твердой, спрессованной. Работали по очереди. Вскоре лопата одного из казаков звякнула о что-то твердое. Все замерли. Осторожно разгребая землю руками, мы открыли погребальную камеру. В деревянной колоде, обитой берестой, лежал воин.

Невысокий и крепко сбитый. Лицо европейского типа, но скуластое. Небольшая, аккуратная бородка. На нем были кожаные доспехи, обшитые мелкими железными пластинками, словно чешуя. На голове — круглый шлем с наносником, напоминающий мотоциклетный. В сложенных на груди руках он сжимал рукоять короткого меча — акинака. Он выглядел так, словно умер недавно. Лишь темный, почти черный цвет кожи — единственный признак разложения, выдавал захоронение. Промерзшая земля или особые обряды — кто знает. Запах стоял тяжелый, землистый, но не тленный.

— А что это у него, меч что ли? — присел на корточки Человек-Обезьяна. Он брезгливо стряхнул землю с руки воина и попытался разжать закостеневшие пальцы. — Ого, как вцепился! Пальцы не поддавались. Сухожилия и мышцы словно окаменели. — Да брось ты! — зашипел на него один из казаков. — Святотатство! Заройте его, и поехали! Но Обезьяна лишь злобно ухмыльнулся. Он схватил лопату и, недолго думая, нанес несколько сильных, точных ударов по запястью мумии. Кость хрустнула, сухая кожа и сухожилия рассеклись. Рука с мечом осталась в его лапе.

— Ну вот и славно, а ты отдавать не хотел. — Он потрепал холодную щеку воина. — Теперь это мой трофей.

— На хрена тебе этот ножик дался? — не унимался казак, с отвращением глядя на отрубленную руку. — Осквернил могилу! — На стену повешу. Сувенир. Всегда мечтал о чем-то таком, старинном, — процедил Обезьяна, отдирая пальцы от рукояти меча с каким-то омерзительным хрустом. — А ничего, что мечу этому максимум год? — вступил я, чувствуя тошнотворный ком в горле. — Его ж недавно только закопали.

— А ты представь, что я археолог, и мы курган копаем, — усмехнулся Обезьяна, наконец оторвав кисть и швырнув ее обратно в яму. — Как тебе? Научная экспедиция!» Он потряс акинаком. Клинок блеснул тускло в сером свете. Казак плюнул, развернулся и пошел прочь, бормоча под нос что-то непечатное о проклятии и дураках.

Я видел всю эту мерзость. И не скажу, что был возмущен до глубины души. Будь мы здесь одни с Андреем… Соблазн был велик. Скифский акинак! В идеальной сохранности! Сколько раз, проезжая мимо курганов, я мечтал найти что-то подобное! Не вандальски, с лопатой ночью, а на настоящих раскопках. Теперь же… Теперь этот кусок железа мог стать ключом к пониманию того, с кем нам, возможно, предстоит столкнуться. И он был в руках этого придурка.

Встретиться с теми, кто клал такие мечи в могилы, лично? Не дай бог. Но вопрос стал насущным: если скифы зимовали южнее, то когда они приходят сюда? Степь оживает в конце апреля — начале мая. К июню все выгорает. Значит, ждать их стоит самое раннее — через три-четыре недели. Когда появятся пастбища для их бесчисленных табунов.

— Как думаешь, что дальше будет? — спросил Андрей, когда мы, выбравшись обратно на относительно твердую землю, снова поползли в сторону призрачного города. В кабине пахло грязью и напряжением. — Да откуда ж мне знать, — честно ответил я, всматриваясь в бескрайнюю, мокрую степь за лобовым стеклом. — Вот приедем, пойду в библиотеку, там покопаюсь в исторических книжках. Одно могу сказать точно: ничего хорошего ждать не стоит. — Думаешь, нападут? — в его голосе прозвучала тревога. — Уверен. Судя по тому, что известно об этих временах вообще и о скифах в частности, стоять в сторонке и любоваться на нас они не станут. Мы для них — странные пришельцы на железных колесницах. Или добыча.

— Так всё плохо? — Андрей сжал руль. — Не знаю. Как бы не вышло, что ещё хуже, чем просто плохо. Зависит от того, в каком они сейчас состоянии — расцвет, упадок, война между племенами… Но в целом, как ни крути, соседство с воинственными кочевниками — ситуация хуже некуда. — А чего они нам сделают? — оживился один из «пассажиров» сзади, толстый мужик с одутловатым от былого пьянства лицом. — У нас оружие, техника! Как катком раскатаем этих дикарей! — Он хлопнул ладонью по прикладу своего карабина.

«Мне бы твою безмятежность, браток», — подумал я, пытаясь вспомнить детали. Не школьный курс — он давно выветрился. А отрывочные знания из книг по археологии, из статей, которые я читал, увлекаясь поиском артефактов с металлоискателем. Я поднимал наконечники стрел, обломки котлов, пряжки. Знать бы про быт, тактику, численность… Этого не хватало. Кавалерийская лавина в тысячи всадников, осыпающая противника тучами стрел… Против нашего десятка карабинов и УАЗов? «Катком»? Сомнительно.

— Надеюсь, ты прав, — только и сказал я вслух, прибавляя газ. — Надеюсь. За окном тянулась бескрайняя, мокрая, безмолвная и вдруг ставшая бесконечно опасной степь.

Глава 5

Проехав еще около тринадцати километров по чавкающей под колесами степи, мы наткнулись на нечто впечатляющее. Не просто один-два кургана, а целую цепь их. Они тянулись по гребню невысокой гряды, как гигантские могильные волны, застывшие во времени. От крошечных, едва ли с метр высотой, еле заметных бугорков, до настоящих исполинов, в разы превосходящих тот, на котором мы побывали утром. Они стояли молчаливыми стражами над бескрайней равниной.

— Здесь завод был, — раздался в тишине кабины чей-то голос, озвучивая всем известный факт. — А когда его строили в семидесятых, всё это повырывали бульдозерами…

— Ага, — кивнул я, глядя на эту древнюю долину мертвых. — А вот отсюда, с этой гряды, город и начинался. Где-то тут должна была быть каблуха сороковая…» Сороковое училище при Советах, потом техникум, потом колледж. Последний форпост цивилизации перед бескрайней степью. Крайнее здание. Дальше хотели строить, да не успели — грянула перестройка, а потом и вовсе всё рухнуло. Теперь рухнуло окончательно.

А вообще история простая и по-своему грустная. Перед началом стройки — место под цеха и правда было удобным, ровным, с хорошим подъездом — решили провести «спасательные раскопки». Чтобы хоть что-то сохранить от неминуемого уничтожения. Нагнали археологов из областного центра, студентов-энтузиастов, дали технику. И принялись сносить один за другим эти древние памятники. Копали в спешке, по верхам. Разворотив почти всё, ценного нашли — кот наплакал. Бронзовые наконечники стрел, обломки керамики, каменные скребки — обычный «мусор» тысячелетий. Но золота — неизменного спутника скифских царских курганов, того самого, что манит кладоискателей и ученых — не было. Совсем. От слова вообще. И вот уже в самом конце, когда археологи, разочарованные и уставшие, махнули рукой, а бульдозеры начали с грохотом сносить последние недокопанные насыпи, один местный пацан, зевавший возле отвала, заметил что-то блестящее в грязи. Подумал — змеевик от самогонного аппарата, затерянный кем-то из рабочих. Поднял. А это оказалась… гривна. Тяжелая, массивная, из чистого, темно-желтого золота. Сложный узор, головы зверей по краям. Символ власти скифского царя или вождя. Весом больше килограмма. Естественно, найденный при всех артефакт спереть не удалось. Хотя шептались потом, что самое ценное археологи прикарманили еще раньше, во время основных раскопок. Но доказательств не было. Благодаря этому пацану, хоть что-то отправилось в музей. А его самого, говорят, поощрили путевкой в пионерлагерь на Черное море. Вот такая ирония судьбы.

Но вернемся к нашим баранам, вернее, к нашему каравану УАЗов, замершему посреди древнего некрополя. Следов современной жизнедеятельности мы не заметили. Ни костров, ни следов повозок, ни обглоданных костей. На этом огромном, пропитанном смертью плато точно никто не жил. А спускаться вниз, в пойму реки, где когда-то рос город, было бы чистой воды авантюрой. Вниз-то мы еще как-нибудь скатимся, а вот обратно? Крутой подъем по раскисшей, как кисель, глине? На УАЗах? Даже с лебедками — мучение и огромный риск застрять намертво.

— Ну и какие наши планы? — разбавил я воцарившуюся в кабине тяжелую тишину. Глаза всех были прикованы к гряде курганов. — Надо до реки доехать! — оживился одутловатый мужик с заднего сиденья. — Посмотреть, что там! А потом домой! — Меня терзают сильные сомнения, — как можно спокойнее ответил я. — Земля не подсохла, дорог здесь нет, только целину месить. Плюс этот чертов спуск, а потом подъем… Гарантированно застрянем. Потеряем время, горючку, нервы. Да и… — я запнулся, — чувство какое-то нехорошее. Интуиция, что ли. Или просто нервы сдают… — Зассал, чтоль? — ехидно процедил Человек-Обезьяна. Он скорчил противную гримасу и заржал, как ишак, тыча пальцем в мою сторону.

Я даже опешил от такой наглости, с трудом погасив порыв дать ему в морду. Лезть в драку с этим отребьем — себя не уважать.

— Объясняю еще раз, — холодно сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Это не страх. Это расчет. Риск не оправдан. Пользы — ноль. А потери могут быть серьезными. — Я тоже так считаю, — немедленно поддержал Андрей, его голос был тверд. — По-любому тут никого нет. А застрянем — кучу времени потеряем, да горючки сожжем почём зря. Тем более, кое-что важное мы уже узнали. И чем скорее сообщим в штаб, тем лучше. В общем, спорить никто не стал. Даже Обезьяна, хоть и скалился, как бешеный пёс, промолчал. Желающих месить грязь ради сомнительной пользы не нашлось. Мы постояли еще немного на вершине самого высокого кургана, вглядываясь в бескрайнюю, сырую степь на месте бывшего города. Ничего. Только ветер гулял среди древних могил. Потом развернулись и покатили обратно. Не по своим следам, а напрямик, надеясь сэкономить время. Не вышло. Застряли каждый по нескольку раз. В село въехали уже в кромешной темноте, грязные, усталые и злые как черти.

Но главе, Сергею Алексеевичу, поздний час не помешал. Выслушав наш сбивчивый доклад про курганы, подхоронку и мумию воина, он немедленно объявил общий сбор совета. В актовом зале клуба, при тусклом свете керосиновых ламп и свечей, собрались все, кто имел хоть какое-то отношение к управлению поселком. Собственно, вопрос на повестке дня (точнее, ночи) был один: Скифы. Но этот один вопрос мгновенно вылился в лавину других, страшных и неразрешимых:

Что мы будем делать, когда они вернутся на летние кочевья? Через месяц? Два?

Возможно ли с ними вообще договориться? Или они видят в нас только добычу?

Как противостоять тысячам конных лучников? Нашими карабинами и УАЗами?

На каком языке они говорят?

Что нам вообще известно о времени, в которое мы провалились?

Хватит ли нам пороха? Лекарств? Еды, если придется отсиживаться в осаде?

Как укрепить поселок? Рвы? Частокол? Палисады?

Вопросов, страхов, криков и споров было столько, что атмосфера стала невыносимой. Дышать было нечем. Мы с Андреем переглянулись. Без слов поняли друг друга. Топтание на месте. Тихонько, стараясь не привлекать внимания, мы прикрыли за собой тяжелую дверь актового зала и вышли в прохладный, пахнущий сыростью коридор. Гул голосов остался за спиной. Уходить было легко. Мы валились с ног от усталости. Дел дома — гора, да и выспаться отчаянно хотелось. Хорошо хоть старшие дети — мой шестнадцатилетний сын и такой же сын Андрея — уже настоящие мужики. На них легла львиная доля мужской работы по дому: дрова, вода, поддержание в порядке генератора и прочей техники, охрана дома, пока нас нет.

— Ты знаешь, наши химики наконец-то освоили производство настоящего пороха, — сообщила Анна, пока я, стеная, скидывал промокшие, облепленные грязью штаны в прихожей. От меня пахло болотом, потом и машинным маслом. — Так они ведь уже делали его? — уточнил я, пытаясь отодрать прилипший к штанине ком глины. — Делали. Но это был черный порох. А сегодня отдали на испытания первую партию бездымного.

— Ну да… — я выпрямился, ощущая прилив странной надежды. — Это… это серьезно. Очень пригодится.

Я сразу представил расставленные вдоль колючей проволоки импровизированные пушки, стреляющие картечью. Грохот. Дым. И разбегающихся во все стороны скифских всадников. Ведь теперь, когда порох можно делать самим, отпадала нужда в жесточайшей экономии патронов. Можно было думать масштабнее. Гораздо масштабнее. Ну а что? Сколхозить небольшую пушку-фальконет, по типу тех, что использовали в XVII–XVIII веках, — по силам даже мне с Андреем. Тем более материалов — хоть отбавляй. Толстостенные трубы, стальные болванки… Естественно, на что-то серьезное я не замахивался, но что-нибудь мобильное, на лафете, стреляющее на 200-300 метров картечью или самодельными бомбочками… Почему нет? Взрывпакеты для дикарей (а в этом времени дикие все) — не столько для физического уничтожения, сколько для устрашения. Грохот и огонь могли посеять панику среди суеверных кочевников. — Как прокатились, кстати? — Аня поправляла висящую над столом 12-вольтовую автомобильную лампочку, подключенную к аккумулятору. Ее свет, тусклый, но такой родной после свечей, казался чудом. Я, стараясь не сгущать краски, пересказал события дня: курганы, раскопки, мумию воина, наглого Обезьяну с акинаком, спор и тяжелую дорогу назад.

— Вот как-то так.

— Прикольно, — отозвалась она, помолчав.

— А тот скиф… которого вы раскопали… Он во что одет был? В ее голосе прозвучал профессиональный интерес.

— В доспехах… кожаных, вроде, с железными бляшками. Штаны темные, куртка… Тканевая, наверное. А может, тоже кожа. — я пожал плечами, пытаясь вспомнить детали сквозь усталость и стресс. — Я как-то не разглядывал… Акинак неплохой был, длинный, не такой короткий, как в учебниках рисуют. Почти меч.

— Ясно. Но это всё понятно, — кивнула Аня. — Помнишь там, в Аркаиме, в реконструированном кургане, мы видели вождей. Погребение знатное. Богатое. А здесь — простой воин. Вот тебе и разная одежда, и снаряжение. Акинак не прихватил случаем? На память? — в ее глазах мелькнул огонек.

— Нет, — честно ответил я. — Хотел поначалу… Только это ж не археология получится, а мародерство чистой воды. Один мужик взял — ты его должна знать, такой… на обезьяну похож. Мелкий, злой, противный как крыса.

— Ты уж определись, обезьяна или крыса? — усмехнулась супруга, ставя на стол миску с дымящейся картошкой.

— Да хрен его знает! — махнул я рукой. — Тип очень неприятный. Противный.

Обычно не сужу по внешности, но тут… было в нём что-то глубинное, гадкое. Будь возможность нагадить ему незаметно — сделал бы не задумываясь.

— Я поняла, про кого ты, — кивнула Аня. — Муж продавщицы из магазина на автобусной остановке.

— Не знаю. Может быть. — уж чего-чего, а кто чей муж, я точно не знал, как-то не приходилось интересоваться. — А у тебя как день прошел? Запустили наконец операционную? По профессии Аня — ветеринар. Но и к человеческой анатомии относится с тем же прагматичным интересом. А учитывая ее странную любовь к сложным операциям (чем больше крови, кишок и швов — тем азартнее!), ее определили ассистентом в создающийся на базе ФАПа госпиталь. Хирургом была бабулька лет семидесяти, Ефросинья Семеновна, в прошлом — блестящий хирург районной больницы. Она давно не оперировала, но других специалистов такого уровня в селе не было. Пришлось уговаривать, почти силком тащить. Вообще, докторский состав был удручающе скуден: три фельдшера (одна — пенсионерка), бабушка-хирург, дед-костоправ (бывший травматолог), четыре медсестры без особого опыта, да Аня — ветеринарный врач. Набрав людей, оборудование ФАПа перенесли в здание школы — каменные стены надежнее, да и места больше. Под операционную отвели бывший кабинет физики. Что операционные скоро понадобятся — в этом никто не сомневался.

— Пока нет, — вздохнула Аня. — Осталось по мелочи доделать — герметизацию швов в вытяжке, стерильные полки дособирать… А так, если не придираться, весьма бодрый госпиталь получается. Нам бы еще зубной кабинет организовать… и вообще красота!»

— Это ты так шутишь? — насторожился я.

— Если бы., — она горько усмехнулась. — Сегодня мужичку одному зуб дёргала. Так он мне чуть пальцы не откусил… Какие уж тут шутки… Без нормального обезболивающего — ад.

— А дёргала ты наверное щипцами для вырывания клыков свиньям? — попытался пошутить я, но, увидев её серьезный кивок, только посочувствовал бедолаге-пациенту. — Ох… Бедняга.

— Ну ладно, пойду спать уже, а то вставать скоро, — Аня поднялась из-за стола, потягиваясь. — А ты?

— Тоже засиживаться не стану. — Я закинул в прожорливую голландку пару хороших, сухих поленьев, наблюдая, как вспыхивают языки пламени за слюдяным окошком. Тепло было блаженством.

Кошмары этой ночью мне не снились. Видимо, усталость взяла свое. Но утром, едва я проснулся, позавтракал и сел за руль Зямы, направляясь в клуб за заданиями, они настигли меня. Наяву.

— На седьмую! Быстро!» — скомандовал один из казаков, буквально ворвавшись в кабину, едва я остановился у крыльца управы. Его лицо было напряжено, глаза бегали. За ним втиснулись еще двое, вооруженные до зубов. Едва я подъехал, как сразу же оказался втянут в какой-то мрачный водоворот. По серьезности и нервозности пассажиров стало ясно — случилось что-то очень плохое. От клуба до седьмой улицы — минут десять неспешным шагом. На машине — пара минут. Поэтому уже очень скоро я затормозил у ничем не примечательного домишки с покосившимся забором и корявой, старой крышей. Таких в селе — большинство. Мужики молча высыпали из машины и, не говоря ни слова, направились к калитке, которая висела на одной петле. Я, заглушив мотор и машинально проверив, на месте ли револьвер за поясом, двинулся следом. Лучше бы я этого не делал. Прямо у входа, возле сорванной с петель калитки, в луже запекшейся, почти черной крови, лежал он. Человек-Обезьяна. Точно он. Его отделенная от тела голова лежала чуть в стороне, смотря на меня широко открытыми, остекленевшими глазами. Рот был искривлен в немом крике. Стараясь не смотреть, я прошел во двор. Там, на крыльце, возле разбитого в щепки окна, лежала еще одна жертва — полная женщина (жена?). Ее лицо было изуродовано, залито кровью, руки вывернуты под неестественным углом. Удар такой силы…

— Трое, — услышал я чей-то сдавленный голос из глубины дома. — Все убиты холодным оружием. Мощные удары, рубящие… Возможно, шашкой. Или тем самым мечом.

— Когда? — спросил чей-то знакомый голос. Я узнал — Сергей Алексеевич. Он стоял в дверях дома, лицо серое, как пепел.

— Тела окоченели полностью. Значит, не позже четырех утра. Может, и раньше. Заглянув краем глаза в темный проем двери, я мельком увидел третье тело — подростка? Мальчишки? — и почувствовал, как подкатывает тошнота. Хорошо, не позавтракал плотно. Поскорее вышел на улицу, глотнув холодного, пахнущего свежестью воздуха. Кому? Зачем? Из-за этого проклятого акинака? Постояв, чтобы прийти в себя, я отогнал УАЗ в сторону, к обочине, освобождая место. Скоро приедет «Газель» за телами, ей тут будет тесно. Когда я вернулся к калитке, ко мне подошел один из вчерашних спутников, казак с отёкшим лицом. Он молча закурил, глядя на голову Обезьяны.

— Зря он вчера из кургана меч взял, — тихо проговорил он, выпуская струйку дыма. — Накаркал себе.

— Ты что же, думаешь, кто-то позарился на акинак? — удивился я. — Да кому он нужен сейчас? Железяка! Мужика жалко, конечно, человек…, но согласись, личность была… специфическая. Казак пожал плечами, его глаза были мрачны.

— А ты помнишь, за что Иваныча порешили? За два мешка картошки и десяток кур. Жизнь стариков. Вот тебе и цена. А тут… золото ли, железо ли — повод.

— Но одно дело — еда, — попытался я возразить. — Совсем другое — бесполезный хлам. Да еще и способ… Так хладнокровно… Троих!

— А бывает «правильный» способ убивать? — хрипло спросил казак, бросая окурок и затаптывая его сапогом. — Бывает?

Он не стал ждать ответа и зашагал обратно во двор. Забегая вперед, скажу: дальше всё было… буднично. Жутко, страшно, но буднично. Никто не рвал на себе волосы. К дому потянулись соседи, родственники. Плакали тихо, больше по обязанности. Создавалось ощущение, что эту семью… особо никто не любил. Тела увезли в госпиталь. На экспертизу, как сказали. Хотя, на мой взгляд, и так всё ясно: причина смерти, орудие убийства. А главное — акинак пропал. Значит, им и воспользовались. Или забрали как трофей. Вероятнее всего, убийцу знали. Поэтому и открыли ночью. Хотя… С таким забором? Без собак? Хозяин мог выйти во двор по нужде, покурить… Всё могло быть. Вообще, когда я видел скифские мечи в музеях — ржавые, истлевшие реликты — как-то не верилось, что этой железкой можно так убить. Ну, ткнуть, поранить… Но чтобы отрубить голову? Но вчерашний акинак был не музейным экспонатом. Это было настоящее, смертоносное оружие. Длинное, тяжелое лезвие, закаленное, с сохранившейся остротой. Таким — легко.

— Здорово, — ко мне подошёл Андрей. Он выглядел еще более уставшим, чем я. — Видал, какую жесть устроили? — В его глазах читался неподдельный ужас. Я лишь кивнул. Слово «жесть» подходило идеально. Первозданная, звериная жестокость.

— Сейчас пойдем на обход по улице, — сказал он, поправляя карабин на плече. — Будем убийцу искать. Явно кто-то из соседей постарался. Или из тех, кто знал про меч.

— Интересно. И как ты себе это представляешь? — скептически спросил я. — Думаешь, если это соседи, они вот так сразу и признаются? — Да, это я, Петров, их зарубил?!

— А почему нет? Может, нервы сдадут? Или улики найдутся?

— У типа, который хладнокровно нашинковал троих человек как капусту? — я усмехнулся. — У него нервы? Ты о чем?

— Да хрен его знает! Может, псих какой, или маньяк объявился!

— Нет, я не отказываюсь, — поспешил я уточнить. — Но просто так идти, без подготовки, тупо стучаться в каждую дверь… Как-то не очень. Ты не находишь?»

— А чего нам готовиться? Оружие с собой, голова на плечах. Разберемся как-нибудь, — упёрся Андрей.

— Вы по нечетной стороне идите, — прервал наш спор появившийся бывший участковый, Андрей Петрович. Его недавно «восстановили» в должности, теперь с учетом новых реалий. Он нервно ковырялся в переброшенной через плечо потрепанной сумке. — Начните от реки. Если что — зовите. Вот! — Он достал оттуда здоровенную, армейскую рацию. — Держите. Ничего не переключайте, не крутите. Всё настроено. Частота дежурного.

— Понятно. Если вдруг найдем того, кто это сделал… валить его? Или брать живьем?

Андрей Петрович поморщился.

— Только если будешь полностью уверен. И если он явно опасен… Но… Лучше… В общем, — он махнул рукой, — по обстоятельствам. Вот блестящее напутствие. «Действуй по обстоятельствам». Учитывая, что «обстоятельства» включали в себя человека, способного отрубить троим головы, по-другому и не скажешь.

Так что, оставив Зяму, мы с Андреем отправились к крайнему от реки дому на седьмой. Решили начинать с банального: «Слышали что-то ночью? Видели подозрительных?» Но после первого же опроса — пожилая пара, напуганные до смерти, ничего не видели и не слышали — я остановился.

— Андрей, на этой улице штук шестьдесят домов. На каждый — минут по пятнадцать? Мы тут до завтрашнего вечера провозимся. И всё равно — фиг что узнаем.

— Что ты предлагаешь?» — он тоже выглядел сомневающимся.

— Ничего толкового. Забить и заниматься своими делами. Тем более, вечером нам на вышку, на дежурство. Не вытянем.

— Ну ладно… — он вздохнул. — Скажем, что никто ничего не видел и не знает. — Он оглянулся, и вдруг нахмурился, вглядываясь в конец улицы. — Что это там? Смотри!» Возле ворот дома, где случилась бойня, явно засуетились. Подъехала «буханка», из нее выскочил знакомый казачий «атаман», что-то быстро сказал собравшимся у ворот мужикам. Те кивнули, загрузились в машину, и «буханка» резко рванула прочь, в сторону выезда из села. Естественно, мы поспешили туда. Оказалось, нашлась свидетельница! Какая-то бабка, жившая через дом, ночью выглянула в окно (то ли в туалет собралась, то ли шум услышала) и видела — как от дома убитых бежал человек. Сгорбленный, темный. И в руке он держал что-то длинное, похожее на палку или… меч. Потом его же заметили на окраине, на дороге, ведущей к старой свалке за селом. Вот и отправили только что набранную группу «охотников» на поимку. Только зачем убийце бежать на свалку? Дорога там сейчас просто обрывалась в степи. Тупик. Для нас же с Андреем это означало отсрочку. Хоть до вечера. И мы отправились на задворки моего дома — доделывать начатый на прошлой неделе ветряк.

Принцип был прост: высокая мачта из сваренных труб, снятый с разбитой «девятки» генератор, самодельный редуктор из шестерен от сельхозтехники, пара старых, но еще живых автомобильных аккумуляторов и автомобильный же инвертор на 220V. Не панацея, но хоть какое-то освещение без вони и шума бензинового генератора. А главное — не жрёт топливо! А то даже его малый расход за неделю набегал прилично. Сам генератор я когда-то купил на разборке по случаю — зашел за компрессором кондиционера, а этот валялся за копейки. Ну вот и пригодился… Пробный пуск мы делали вчера, но не угадали с передаточным числом редуктора. Ветряк крутился, ток шел, но слабенький — оборотов не хватало, хотя ветер был приличный. Один косячок — и дело не заладилось. Замена шестерни и удлинение ведущего шкива заняли пару часов. Когда мы закончили, лопасти, сделанные из листового алюминия, зашумели на ветру с новой силой. Генератор загудел ровно. Стрелка вольтметра на самодельном щитке уверенно поползла вверх. Мы подключили нагрузку — несколько светодиодных ламп в доме, зарядку для телефонов и ноута, старую кофемолку и повербанк. И… заработало! Лампы зажглись ровным, немерцающим светом. На инверторе загорелись зеленые огоньки. Ощущение от запуска этого ветряка… Не передать. Казалось бы, ерунда. Но это была наша ерунда. Наше маленькое чудо в этом безумном мире. Что-то похожее, наверное, чувствовали те, кто запускал первые спутники в космос. Крупица контроля над хаосом. Надежда.

Мы только успели помыть руки и сесть за стол к позднему обеду (ужину?), как ожила рация, брошенная на лавку. Трещала, шипела, а потом знакомый голос прорвался сквозь помехи:

— Четвертый, четвертый! Срочно в управу! Немедленно!

Делать нечего, пришлось ехать.

— Вот ваш маршрут, — дежурный, похожий на уставшего бармена в салуне, протянул нам схематичную карту окрестностей. Лицо его было озабоченным. — Ищем «буханку» и троих наших. Группа Холмогорова. На вызовы по рации не отвечают уже больше двух часов.

— Так сейчас совсем стемнеет уже! — возмутился Андрей, тыча пальцем в заоконные сумерки. — Кого мы там найдем в темноте?

— Поэтому не ждите, — дежурный спокойно посмотрел на нас поверх очков. — Езжайте пока не стемнело окончательно. Поищите по маршруту. Остальные группы уже ушли в другие сектора. Спорить было бесполезно. За оставшиеся минут сорок до полной темноты можно было успеть хоть что-то. Хотя маршрут нам достался не самый перспективный — вдоль реки. По нему, по перспективным (к кладбищу, к трассе), уже отправили две группы. Можно было попробовать идти по следам, но земля была изъезжена вдоль и поперек за последние дни. Отличить свежий след от вчерашнего — нереально. Мы знали, что буханка уехала в сторону кладбища. А там дороги расходились веером. Куда свернули? Гадать можно было долго. Наш участок тянулся вдоль реки, петляя по старой грунтовке, которая еще долго шла по пойме, прежде чем окончательно исчезнуть в камышах. Поэтому мы успели отъехать довольно далеко от села. Когда уже поехали по целине, вдоль обрывистого берега, Андрей, всматривающийся в сгущающиеся сумерки, вдруг ткнул пальцем вперед:

— Вон! Смотри!» Метрах в трехстах, возле небольшой рощицы ивняка у воды, наша «буханка» стояла к нам боком. Ни огней, ни движений вокруг. Полная тишина. Только ветер шевелил камыши, да плескалась вода. — Первый, первый, ответьте четвертому… — Андрей схватил рацию. — Первый, прием…

Он повторил вызов несколько раз. Только шипение в ответ.

— Четвертый вызывает дежурного! Обнаружили «буханку». Координаты…

— Проверим? — спросил я, вывернув руль и заезжая на небольшой пригорок, чтобы осмотреться. Сердце колотилось где-то в горле.

— Давай. Все равно туда ехать. Так хоть глянем… — Андрей передернул затвор карабина. Звук был громким в тишине. — Может, действительно, двигатель заглох, а рация сломана…

Но в его голосе не было ни капли веры в это. Только тревога.

Глава 6

Но я ошибался. Нет, не в том что мужики не бухают, оно может и так, — выехали на задание, ничего не нашли, а обратно решили не торопиться. Вот только если где они и расслабляются, то явно не здесь. Ни в самой буханке, ни вокруг — ни души. Только ветер шуршит прошлогодней травой да вороны каркают на верхушках сосен.

— Жаль собак обученных у нас нет, след бы взять… — вздохнул Андрей, разглядывая местами примятую траву. — Хотя… — он наклонился, ткнул пальцем в землю, — глянь. Размер копыта. Не лось?

Собак в селе было полно, разных пород и размеров, но все они служили лишь для звонкого лая у ворот, и если знали какие-то команды, то только на уровне «сидеть-лежать-лапу». И это, кстати, тоже пробел, который надо срочно устранять. Литература по дрессировке наверняка есть в школьной библиотеке, определить ответственных людей — и заняться воспитанием собачек. Но если это и будет, то очень не скоро. А пока придется искать потеряшек так, своими глазами, полагаясь на удачу.

Где-то вдалеке заревел двигатель, и через пару минут из лесочка, поднимая тучи рыжей пыли, выехали две «Нивы».

— Никого? — Из головной машины вывалился участковый, Василич. Лицо у него было серое от усталости, но глаза цепкие, как у коршуна. Он оглядел поляну, будто нюхал воздух.

— Особо не искали, но рядом точно чисто. Я думаю, если они и ушли куда, то к реке, сидят сейчас где-нибудь под кустом, и водку жрут, — поделился предположением Андрей, но в голосе его не было уверенности.

— Твои слова, да богу в уши… — покачал головой участковый. Он достал пачку «Беломора», сухо щелкнул зажигалкой. — Но не верю я. Не их стиль. — Выпустив струйку дыма, он повысил голос до командного: — Ладно. Строимся в цепь! Расстояние — пять метров! Прочесываем все направления по очереди. Оружие наизготовку! Тишина!

Мда… Сейчас только прочёсывать. Солнце почти ушло за лес, небо на западе пылало кроваво-багровым заревом. Ещё минут пятнадцать — и совсем стемнеет. А у нас даже фонарей нет. Да и с фонарями в этом лесу сейчас страшно. Здесь же теперь зверья — тьма! Пока ехали, кого только не встретили: лосей с неестественно раздутыми шеями, зайцев размером с собаку, стаи каких-то тварей, мелькавших в кустах. И кроме волков, которых я уже видел и потому боялся пуще огня, могли быть куда более страшные хищники. Ощущение, будто лес проснулся и наблюдает.

Но участковый так не считал, да и никто из подошедших мужиков, по-видимому, тоже. Мы быстро выстроились — кроме нас с Андреем было ещё шестеро, все с карабинами или дробовиками, лица напряженные, — и молча потопали по сухой, хрустящей прошлогодней траве, вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

Шаг, другой, третий — три тысячи сороковой. Без толку исходили всё в радиусе километра. Исчезнувшие мужики так и не нашлись, будто сквозь землю провалились. Ни следов борьбы, ни клочков одежды, ни пустых гильз, ни вытоптанной травы — ничего, что хоть как-то указывало бы на их присутствие здесь. Через два часа, когда я уже замёрз как цуцик, а ноги гудели от усталости, участковый наконец махнул рукой:

— Хватит. Темно. Возвращаемся.

— Машину оставим здесь, — сказал он резко, когда кто-то предложил перегнать буханку. — Если они потерялись… — Он запнулся, явно не веря в эту версию. — Хотя, чтобы заблудиться и не выйти к селу — иди вдоль реки и всё. Но если… если они потерялись, — повторил он, — буханка будет ориентиром. Маяком.

Спорить никто, конечно, не стал. Но в глазах у всех читалось одно: шансов на то, что пропавшие найдутся живыми, если вообще найдутся, практически никаких. Пока бродили, выяснилось: все трое — не пьяницы, а крепкие, ответственные мужики, местные охотники, лес как свои пять пальцев знающие. Что могло с ними произойти? Летом — утонуть, но сейчас лёд ещё крепкий, хоть и потемневший. И будь это так, следы к воде были бы. Кто-то напал? Но тогда это должно было случиться мгновенно, настолько неожиданно, что никто из троих даже выстрелить не успел. Хотя… даже если и стреляли, в деревне могли не услышать — расстояние приличное, лес стеной. Но всё равно как-то не верилось — выстрелы-то громкие! Кто-нибудь, да услышал бы, народ сейчас на взводе. Тем более с этой стороны пост речной расположен, уж там бы точно отреагировали.

Вывод один: не стреляли они. Тут что-то другое. Что-то, что не дало им даже пальнуть в воздух.

Вернувшись в управу, мы с Андреем, смертельно уставшие и продрогшие, потопали в столовую — после такой прогулки есть хотелось зверски. Но не успели дойти до дверей, как где-то внизу, возле реки, сухо, отрывисто защелкали выстрелы. Один, другой, третий — палили почти без перерыва.

Ледяной комок сжался в груди. Мы переглянулись — и без слов рванули обратно, к нашему УАЗику. Сердце колотилось, как бешеное.

Мы ведь только сегодня сменились с правого речного поста, оставив вместо себя двоих парней — не вовремя приехавших из города дачников. Ребята не паникёры, спокойные, вменяемые. Если они открыли такую пальбу — значит, повод был серьёзный. Очень серьёзный. Треск выстрелов стоял такой плотный, нарастающий, что кровь стыла в жилах. Это могло быть всё, что угодно.

Поворачивая в проулок к реке, я вывернул руль «Зямы» до упора влево. Машина, кренясь на разбитом грейдере, едва не легла на бок. Вырулил на прямую, утопил газ в пол. Кто ездил на карбюраторном, восьмидесятисильном УАЗе — поймет. Он ни черта не едет, но орет мотором и дыбится, будто вот-вот оторвется от земли. И иногда отрывается, к сожалению. Слава богу, сейчас пронесло. Мы неслись вдоль реки, фары выхватывали из темноты черные стволы деревьев, куски ржавого железа у дороги. Стрельба не стихала, хотя выстрелы стали реже.

Я лихорадочно закрутил рулем, пытаясь в свете фар разобрать, что происходит у сторожки.

Стреляли из окон небольшого сруба — бывшей недостроенной бани кого-то из местных, экспроприированной главой под нужды посёлка. Поставленный почти на самый обрыв над рекой, он идеально подходил для сторожевого поста. И сейчас его окна мигали вспышками выстрелов.

— По реке стреляют! Заезжай сзади, глуши мотор! — Андрей уже на ходу распахнул дверь, выкатился на землю и, пригнувшись, побежал к обрыву. Через секунду его карабин рявкнул, добавив свой голос в общую какофонию.

Я надавил на педаль. «Зяма» засвистел тормозами, остановившись в облаке пыли. Перегнувшись на заднее сиденье, я схватил свою двустволку. Руки дрожали. Переломил стволы — щелчок! — сунул в патронники два пулевых патрона. Закрыл. Не глуша тарахтящий мотор, достал из-под сиденья фароискатель — самодельную «фару» питавшуюся от аккумулятора. Воткнул провод в прикуриватель, протащил катушку через форточку и, пригнувшись, побежал туда, где припал к земле Андрей.

— Свети на реку! — заорал он, не отрываясь от прицела.

Я направил мощный луч фары вниз. Свет выхватил из кромешной тьмы белесый, ноздреватый лед. И по нему быстро, стремительно, какими-то длинными прыжками, двигались тени. Низкие, плотные, не собаки и не волки… что-то другое. Когда луч накрыл одну из них, она замерла на мгновение — и я увидел перекошенную морду, горящие зеленым глаза, неестественно длинные клыки. Потом тени заметались еще быстрее, пулей ринулись в темноту к противоположному берегу, и растворились в черноте леса.

Стрельба стихла так же внезапно, как началась. Наступила оглушительная, давящая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием и стуком собственного сердца в висках.

— Что… что это было?! — выдохнул я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Андрей молча, с лихорадочной скоростью, перезаряжал карабин. Возле темного силуэта сторожки кто-то громко, с надрывом, матерился.

— Не знаю, — глухо ответил Андрей. — Но точно нехорошее. Ты видел, как они двигались? Как тени, скользили…

— Смутно… — признался я. — Морду одну разглядел… Клыки…

— Э-эй! Кто здесь бля?! Отзовись, а то пристрелю нахер! — матерившийся голос у сторожки резко переключился на нас, и в знак серьезности намерений пальнул куда-то в небо. Огонь на секунду осветил его лицо.

— Свои! Ты чего, обалдел?! — рявкнул Андрей, поднимаясь.

— Андрюха?! — Голос изменился, в нем мелькнуло что-то вроде надежды. — Иди сюда! Быстро! Тут… тут трындец полный! Капец!

Не сговариваясь, мы рванули к срубу. Я забыл про провод фароискателя. Он натянулся, как струна, и с противным щелчком лопнул где-то у машины. Фара погасла, но нам хватило тусклого света начинающей всходить луны.

— Никита Петрович? — узнал Андрей невысокого мужичка с карабином, который стоял, прислонившись к стене сруба, будто не мог держаться на ногах. — Ты как тут? Что случилось?!

— Сам не пойму… — Мужик опустил ствол, его лицо в полумраке было землистым. — Стрельбу услышал… мы недалеко были с Сергеичем, дрова рубили… Сюда рванули… А тут… эти скачут по льду… и… и… — Он махнул рукой в сторону открытой двери сруба. — Там… загляни…

Я осторожно шагнул к маленькому окошку, больше похожему на бойницу. И заглянул внутрь.

— Уй… Мать… — вырвалось само собой, хотя я и готовился к худшему, реальность превзошла любые ожидания. Даже в полутьме, в слабом свете луны, пробивавшемся через выбитые окна, зрелище было леденящим. Не просто трупы. Куски. Растерзанные, изуродованные тела. Темные лужи крови, блестящие на полу. Что-то алое, бесформенное… Оторванная рука в углу… Запах. Сладковато-приторный, тяжелый, смешанный с чем-то звериным. Меня затрясло мелкой дрожью.

— Вот и я говорю — кабздец, — глухо подтвердил Никита Петрович, отвернувшись и сплюнув. — Ад кромешный…

— Да что там?! — Андрей прильнул к соседнему окошку. — Ох… нифига себе… — Он отшатнулся, бледнея. — Это… это они? Наши?

— Те, что на посту… — кивнул Никита Петрович. — Двое

В этот момент на повороте брызнули лучи фар, и с ревом подкатили сразу три машины: «Нива» и пара «буханок». Через полминуты поляну заполнили люди с оружием наперевес.

— Что тут произошло?! — Первым подскочил участковый, Василич. Он был без шапки, волосы всклокочены. Такое ощущение что этот человек не спит вообще. Казалось, он материализуется везде, где случается беда.

— Да чёрт его знает… — Я махнул рукой в сторону сруба, голос сел. Объяснить я ничего не мог. Слова застревали в горле. — Вон… загляни сам…

Василич молча подошел к двери. Включил мощный ручной фонарь. Луч скользнул по внутренностям сруба. В отличие от нас, он не ахнул, не отпрянул. Замер. И медленно, очень тщательно начал водить лучом по стенам, полу, жутким останкам. Потом отошёл к своей «Ниве», открыл багажник, что-то достал. Вернулся и снова направил свет внутрь. Засверкали вспышки. Он фотографировал на телефон.

Ну да. Телефоны хоть теперь и не звонят, но камера, фонарик, будильник — работают. Бывалый человек. Документирует. Чтобы потом разобраться, понять. Чтобы не упустить детали, которые сейчас, в шоке, не заметишь. А мы… мы даже не подумали. Хотя снимать это… стрёмно. Очень стрёмно.

— Окна выломаны, — обратил внимание Андрей, подойдя к срубу. Он ткнул пальцем в пустые проемы. Там раньше были старые деревянные рамы, обтянутые целлофаном — от ветра. Теперь только торчали клочья пленки. — Значит, они выбивали их, чтобы стрелять… Или… или оно так залезло? — Он посмотрел на Василича.

Участковый ничего не ответил, продолжая методично фотографировать.

— Мужики, — предложил один из подъехавших, крепкий детина с Сайгой, — может, по реке пройдемся? Стреляли же много. Должны были хоть в кого-то попасть. Может, подранки остались… или следы.

Здравая мысль. Андрей, я и этот парень (представился Витьком), подсвечивая себе фонариками, осторожно сползли по крутому, осыпающемуся обрыву вниз. Закончили спуск, как и положено, на пятой точке. Отряхнулись, приготовили оружие.

Далеко идти не пришлось. Почти сразу луч фонаря Витька выхватил из темноты темную тушу, лежащую на краю льда, у самой кромки воды. Чуть поодаль — вторую. А дальше, ближе к противоположному берегу, темнели еще несколько пятен.

— Нихера себе… — присвистнул Андрей, подходя к первой туше. Он осторожно пнул ее носком сапога, направив ствол карабина на голову. — Посвети-ка сюда, дай разглядеть…

Я направил луч. И ахнул.

— Ох и чудовище…

То, что лежало перед нами, лишь отдаленно напоминало волка. Размером — с некрупного теленка. Морда — широкая, как у гиены, но с чудовищными клыками, торчавшими из оскаленной пасти. Шкура — грубая, темно-серого, почти черного цвета, местами слипшаяся от крови.

— На лапы глянь… — прошептал Витька. — Это точно не волк…

Лапы были мощные, мускулистые, но с изломом в суставе, будто вывернутые назад. И заканчивались они не мягкими подушечками, а толстыми, острыми, почти как у медведя, когтями. Такими запросто можно было разодрать даже металл машины.

— Это… — Андрей тыкнул стволом в залитую кровью шкуру, — похоже на помесь пумы с гиеной, только вот… покрупнее. И клыки… — Он покачал головой. — Откуда они здесь, блядь, взялись? Таких тварей я и в зоопарке не видел!

***

— Ты знаешь, о чём я сейчас подумал? — спросил я Андрея часа через два, когда мы отъезжали от места бойни. В салоне «Зямы» пахло порохом, потом и чем-то непонятным, въевшимся в одежду. За спиной оставались огни машин, силуэты людей у сруба, тихие разговоры и тяжелое чувство невосполнимой потери.

— О чём? — Андрей смотрел в темное окно, лицо его было усталым и потухшим.

— О том, что решетки на окна надо ставить. Срочно. Или вообще окна наглухо чем-то закрывать. Досками. Кирпичом. Чем угодно. — Картина из сруба с выбитыми окнами и тем, что там было, стояла перед глазами.

— Ну, не зря в старых избах ставни были, — ответил он без особого энтузиазма. — Дубовые, с железными накладками. Хоть и деревянная, но защита. Только вот… где ты сейчас столько прута найдешь?

— Не знаю… — признался я. — Но что-то делать надо. Прикинь, такая хрень ночью в окно вломится? Пока проснешься… Это ж всё, каюк. — Я сглотнул. Мысль о том, что могло случиться, окажись мы сегодня на том посту, была слишком реальной, слишком страшной.

Судя по обрывкам разговоров и тому, что успели понять, береговой пост изначально был обречён. Проникнув в сруб через окна, хищники не оставили ребятам никакого шанса, а тревогу подняли позже, когда звери уже уходили. Они почему-то сразу не ушли, а остались под обрывом, где и были замечены бдительным Никитой Петровичем.

Несколько тварей остались лежать на льду. Еще больше, судя по кровавым мазкам и следам, ушли подранками в лес за рекой. Сколько их было изначально? Следов на льду — тьма, спутанных, налезающих друг на друга. Десяток? Больше? Гадать было бесполезно.

Высадив Андрея у его дома, я загнал «Зяму» в свой двор, заглушил мотор. Стало тихо. Закрыл глаза, пытаясь осмыслить этот бесконечный, проклятый день. Перед глазами плясали образы: примятая трава на поляне, темный лес, клыкастые морды на льду, выбитые окна сруба… и то, что было внутри.

В последнее время я жил как заводной: дежурства, возня с печкой, починка забора, бесконечные «пожарные» задания по поселку. Засыпал, едва коснувшись головой подушки. Но сегодня наверняка не усну. Всегда считал себя фаталистом, мол, чему быть — того не миновать. А сейчас вдруг с ледяной ясностью понял: окажись на дежурстве мы с Андреем вместо тех парней — и нас сейчас собирали бы по кускам в мешки. Ребят жалко до боли. Но сквозь жалость пробивалось дикое, животное облегчение: пронесло. И тут же — леденящий душу холодок: это лишь отсрочка.

Не зоолог я, но знаю твердо: таких тварей в наших лесах не водилось. Да и нигде не водилось. Откуда они? Почему? Что это меняет? Ничего. Смириться? Или…

Мысли возвращались к началу. К мужику, убитому за меч из кургана. Мне ведь тоже хотелось что-то взять оттуда… Потом те трое, что пропали сегодня днем… Мы могли быть на их месте? Легко. И вот этот пост… Сдвинь график чуть-чуть — и всё. Финита.

Круг замкнулся. Мысли кружились, как осенние листья, не находя выхода, пока не свалился в тяжелый, кошмарный сон уже под утро.

Встал, как побитый, с тяжелой головой и песком в глазах. Но утро, как всегда, не ждало. Новые хлопоты навалились сразу, заставляя действовать.

— По одному окну на комнату оставить, — мрачно предложил Андрей, когда мы встретились у моего сарая. Он выглядел еще хуже меня. — Остальные — наглухо. Досками. Кирпичом, если найдем. — Он задумчиво потер переносицу. — Решетки бы конечно. Но…

— Металла столько не изыщем, да и сварки нет… — закончил я его мысль. — Ставни. Надо ставить ставни. Настоящие, дубовые, из толстых досок. Можно жестью обить снаружи, для прочности. Жесть у меня в сарае есть. Это же не взломщики, пусть и страшные, но звери.

— А ты много знаешь зверей, которые вот так, запросто, окна выбивают и нападают на вооруженных людей? — спросил Андрей, глядя куда-то поверх моего забора. — Это не волки. Это… что-то новое. Злое. И умное. Ставни… — Он скептически хмыкнул. — Может, и вариант. Но доски где взять? Хорошие, толстые?

Сварщик по профессии, он везде видел металл. Будь у нас материал и серьёзный генератор… Но ни того, ни другого не было. Оставалось дерево. Где? Запасов пиломатериала не было ни у меня, ни у него. Только разбирать что-то ненужное. Но что?

Старые клетки в сарае? Но они еще пригодятся под кроликов… Навес? Жалко, он целый… А! Полы! — осенило меня. — Те самые, что сняли в пристройке и напилили на дрова! Лежат же!

Мы рванули к поленнице за домом. И через полчаса двор украшала знатная куча освобожденных от дровяного плена досок. Старые, потемневшие, но крепкие сосновые плахи, половые доски, обрезки шпал, куски столбов — всё, что могло сгодиться, пошло в дело. Задача: сделать ставни на оставшиеся окна и наглухо забить те, что решено убрать.

Вытащив стеклопакеты из проёмов, мы выпилили бензопилой подходящие по размеру куски шпал и толстых досок. Закладывали ими дыры, как кирпичами, забивая клинья и прикручивая длинными саморезами из запасов. Работа казалась простой, но отнимала время и силы. Закончили уже затемно, перед самым дежурством, едва успев проглотить по миске холодного супа.

— Сегодня катаетесь по поселку, линейные, — сообщил дежурный в штабе, разбивая последние надежды на хоть какую-то передышку. Линейный экипаж — это значит гонять без остановки по всему поселку, от одного конца до другого, реагировать на все крики, подозрительные шумы. Ни сна, ни покоя.

Но приказы не обсуждаются. Все, кто не на охране или дежурстве, вкалывали на других участках. Главная стройка сейчас — «охранный периметр». Громкое название для пока что хлипкой преграды: земляной вал, перед ним — ров, а перед рвом — ряд столбов с натянутой в несколько рядов колючей проволокой. Рыли и ставили все, кто мог держать лопату. Забор жизни ставили, если по факту.

Глава 7

Но на удивление, ночь прошла спокойно. Возможно, адреналин и усталость взяли свое, но удалось выспаться почти по-человечески. Утром, сдавая смену, тот же дежурный, что вчера отправлял нас в ночной дозор, огорошил новостью:

— Машину сдадите техникам, и до двенадцати свободны. — Он посмотрел на нас усталыми, но твердыми глазами. — И постарайтесь отдохнуть хорошенько. На два часа запланирован выезд. Дальний.

Хех. Закон сохранения геморроя в действии. Спокойное дежурство — плюс. Дальний выезд с неясными целями и сроками — жирный минус. И то, что «Зяму» велено сдать на ТО, говорило красноречиво: ехать планируют далеко и, скорее всего, не на один день. Мы, конечно, не отлыниваем, но оставлять семьи в этой… даже не знаю, как назвать… в этой неопределенности — мне это категорически не нравилось. Одно дело — быть рядом, в селе, всегда можно рвануть домой за минуты. Совсем другое — мотаться непонятно где, представляя самые страшные картины происходящего дома.

Но, как гвоздем в голову забито: приказы не обсуждаются. Да и, может, зря паникую? Может, все обойдется? А «Зяме», честно говоря, осмотр не помешал бы. Мы-то за ним следили, как могли, но УАЗ есть УАЗ. В нем что-то гремело, скрипело и отваливалось перманентно. Сейчас вот багажник с правой стороны не защелкивался — при движении адски грохотал. Мелочь? Да, пока не превратится в пытку на сотне километров. Плюс тревожное побрякивание спереди, в районе правого колеса, и противный гул из-под днища — то ли мост запел, то ли кардан. Может, так и должно быть? Но что-то подсказывало — не должно.

Вкратце объяснив мастерам суть проблем (они только ухмыльнулись: «Зяма? Да он всегда так!»), мы отправились по домам, договорившись зайти за машиной к обеду.

— Василий! — Едва я свернул на свою улицу, из приоткрытой двери углового дома высунулся сосед. Общительным я не был, обычно кивал на бегу. Имя его — не знал.

— Подь сюды, Василий! Дело есть! — Громким шепотом, с таким заговорщицким видом, что я сразу насторожился. Ничего хорошего не ждал. — Да не ссы! Не съем! Говорю же, дело! — настаивал он, видя мое замешательство.

Поправил револьвер, заткнутый за пояс (я его так и таскал теперь), и все же решился зайти во двор. Ощущение было странное — мужичок невысокий, щуплый, лет пятидесяти на вид, но какой-то весь сморщенный и не от мира сего. Вблизи — не зловещий, но… чужеродный. Как будто из другого измерения.

— Я вас слушаю, — сказал я, неосознанно придерживая рукой рукоять револьвера. Паранойя? Может. Но последние события доверия не внушали. Береженого…

— Не меня слушать надо, Василий! Не меня! Пойдём. — Он закивал и повел меня в дом.

Крыльцо, сенцы, еще дверь… И вот мы в небольшой комнате? Кабинете?.. Нет, скорее лаборатории безумного ученого. Столы, полки — все завалено лампами, катушками, проводами. Приборы со стрелками, ручки настройки, самодельные платы. Пахло паяльником, пылью и озоном.

— Что это? — спросил я, ошеломленный. Вспомнил слухи: мужик действительно слыл радиолюбителем-фанатиком, его так и назвали, радист.

— Ща! — отмахнулся он, схватил здоровенные, видавшие виды квадратные наушники (советские, тяжелые) и приложился к ним одним ухом. Подержал секунду, на лице расплылась довольная, знающая страшную тайну улыбка. Он протянул наушники мне. — На! Слушай!

Я поднес их к уху. Сквозь шипение, треск и вой помех… бормотание. Чей-то голос. Невнятный, далекий.

— Что это?

Он пожал плечами, жестом показав чтобы я надел наушники на оба уха. Я напряг слух.

Да. Там говорили. Неразборчиво, но явно речь. На каком-то незнакомом языке. Мелодичном, ровном, без резких скачков интонации. Не русский, не немецкий, не английский… Что-то древнее или… чужое?

— Как далеко источник? — спросил я, снимая наушники.

Он задумчиво почесал щетинистый подбородок, надул щеки, вздохнул и пожал плечами: — Да пёс его знает…

— Как это? — не поверил я. Человек с такой аппаратурой!

— Сложно всё, — вздохнул он с видом эксперта, столкнувшегося с невежеством. — Сказать точно не смогу. Вот. Мощность мала, помехи… Антенна не та…

— Ну а примерно? Навскидку? — настаивал я. Думал, фанат со стажем должен «на глазок» определять расстояние.

— Ну… от сотни километров, возможно… — он снова пожал плечами, разводя руками. — Говорю же, сложно точнее…

Хоть что-то. Сотня километров — не пропасть. Полдня, день пути на «Зяме».

— Это точно не в селе? Не наши?

— Абсолютно! — кивнул он уверенно. — Чужой сигнал.

— А направление?

— Север. Северо-запад. Можно точнее… — он показал на пару приборов с потухшими экранами, — но для них генератор нужен, хороший. Батареи мои на ладан дышат…

— Будет тебе генератор, — пообещал я, уже выходя. — Сиди тут, никуда не уходи! И… молчи пока.

Шутка ли — радиовещание! Если это правда, то все наши представления о мире рушатся. Если где-то работает радио… Значит, мы не одни?

Ведь что это могло быть? — Переговоры по рации? — Вряд ли. Слишком долгие, — не сказки же они там друг другу рассказывают?

По моему мнению — определить направление и отправить несколько машин на разведку, если это стационарная радиовещательная точка, найти её труда не составит, а там уже и решать что и как.

Можно ещё записать и на компьютере попробовать почистить — может тогда получиться разобрать хоть что-то?..

Быстро сняв со двора бензиновый генератор, я потащил его к соседу. Докладывать раньше времени — значит, потерять контроль. Нас просто отстранят, отправят куда-нибудь кукурузу сторожить.

Подключили генератор. Гул мотора заполнил комнату. Приборы ожили, замигали лампочки. «Профессор» оживился, засуетился. Процесс пеленгации занял минут двадцать. Он крутил ручки, слушал, сверял показания приборов, чертил линии на карте-километровке. В итоге карандаш уперся в точку примерно в ста двадцати километрах на северо-запад.

— Вот. Лучше не смогу, — вытер он пот со лба. — Точка. Плюс-минус десять километров. И сигнал… странный. Не модулированный, как обычно. Сплошной поток. Как… бубнеж.

Я записал фрагмент передачи на телефон — звук был чуть чище из-за работы приборов на полную мощность. Генератор оставил соседу — пусть заряжает батареи. Сам рванул домой — обработать запись.

Дома наткнулся на стену: почти все скачанные когда-то аудио-редакторы оказались с истекшим триалом. Единственная бесплатная мини-прога позволила лишь чуть убрать шипение и усилить средние частоты. Сипение уменьшилось, голоса стали чуть разборчивее, но язык… остался загадкой.

— Знакомый язык? — включил запись Ане, забежавшей на обед.

— Откуда это? — насторожилась она, прислушиваясь.

— Неважно. Узнаешь?

— Похоже на… латынь? Хотя… — она слушала еще раз, вглядываясь в пространство. — Нет, не латынь. И не греческий… Что-то есть похожее… Нет… Не узнаю. — Она покачала головой. — Василий, что это? Объясни!

Я пересказал историю с соседом и сигналом. Видел, как бледнеет ее лицо.

— Боже… Значит… мы не одни? Или… это что-то… — она не договорила, но эмоции в ее глазах были красноречивее слов.

Я вышел на улицу. Нужно было докладывать. Сейчас.

— И что это? — Сергей Алексеевич прослушал отрывок записи с каменным лицом. Его взгляд говорил: «Опять отвлекаешь ерундой?». Если бы не серьезность ситуации, я бы точно стушевался.

— Мы здесь не одни, Сергей Алексеевич. Это запись радиопередачи. Чужой. Сигнал запеленговали. Источник — вот здесь. — Я ткнул пальцем в карту, разложенную на его столе. — Сто, сто двадцать километров на северо-запад.

Чем больше я говорил, тем мрачнее становилось лицо главы. Когда я умолк, он резко поднялся и, не говоря ни слова, вышел. Вернулся через пять минут с двумя своими помощниками и старшим по охране. Развернул на столе здоровенную топографическую карту области.

— Где точно? — спросил он жестко.

Я положил две шариковые ручки (будущий дефицит!) в виде клина, показывая сектор пеленга. — Примерно здесь. Плюс-минус десять километров. Точнее — только на месте, с пеленгатором.

— Это если передатчик стационарный, — мрачно заметил один из помощников. — А если это… мобильный источник? Буй? Или что похуже?

Я развел руками. Гадать было бесполезно. Нужно ехать.

— Тогда, Василий, — глава посмотрел на меня, — готовь машину. Возглавишь группу. Сколько людей надо?

Я начал прикидывать: две машины, минимум по три человека, плюс резерв… Начал говорить про прочесывание местности цепью…

— Хватит! — резко оборвал он. — Не на ноги налегать, а голову включать! Хоть иногда! Десять человек. Максимум. Включая тебя, Андрея и твоего… радиста. Остальных выберу я. Выезжайте через час. Цель: обнаружение, визуальная оценка угрозы, возврат. Без контакта. Ясно?

— Ясно.

Через час выдвинулись: две «Нивы» по четыре человека (крепкие, проверенные мужики) и наш УАЗ: я, Андрей и «Профессор» с его ящиком-пеленгатором. Без него — никак.

— Интересно, — едва отъехали от последних домов и вышли на тряскую степную дорогу, «ожил» сосед. — Вот найдем мы их… и дальше что?

— Не знаю, — честно ответил я, глядя в зеркало заднего вида (оно тряслось так, что толку было ноль). — А вы как думаете? Что нам нужно делать? Указаний, кроме «найти-посмотреть», не дали.

— Я бы… ничего не делал, — пожал плечами «Профессор». — Нашли, посмотрели издалека, сфоткали… и назад. Как-то так.

— Поддерживаю! — Андрей подпер голову рукой, борясь с тряской у окна. — Нашли — засекли — отвалили. Идеально.

— Что за пораженческие настроения? — усмехнулся я, хотя сам не рвался в герои.

— Для начала надо увидеть… — уткнувшись в свой прибор, пробормотал сосед. — О… что-то сигнал пропадает…

— Совсем? — встрепенулся Андрей.

— Нет…, но гаснет. Ослабевает сильно… — Он покрутил ручку. — Странно…

— Горы? — спросил я, зная, что их тут нет.

— Не… не должно быть… — растерянно пробормотал радист. — Может, у них что? Или помехи локальные… Кто ж его знает…

Но сигнал не исчез. Восстановившись буквально через пару минут, больше он не пропадал, и проехав по указке «профессора» — так, с лёгкой руки одного из мужиков стали называть соседа, — мы остановились на берегу очень широкой реки.

— Если верить карте — когда выйдя из машин мы все дружно выстроились на берегу, заговорил водитель длинной нивы, — толстый дядька, обладатель коротких ног и почти лысого черепа, — здесь должен быть пересыхающий ручей…

Вот только карта картой, а водная преграда оказалась куда как значимей, до масштаба Волги может и не дотягивала, но наш современный Урал точно затыкала за пояс. Метров сто, может сто двадцать в ней было как минимум.

— Можно плот соорудить… — предложил кто-то.

Переправиться на плоту вполне реально, воды хоть и много, но течения почти нет, волн тоже, но толку от такой переправы чуть, — не пойдем же мы дальше пешком? Да и деревьев тут нет от слова совсем, только вездесущая чилига по берегам, да привычный всякому степному жителю ковыль.

Так что от плота решили отказаться, как и от любых других способов форсирования водной преграды, — их просто не имелось, разве что вплавь. Да и идти пешком по кишащей зверьём степи было как-то не очень.

— Может разделимся и вдоль проедем? — Взгромоздившись с биноклем на крышу уаза, предложил Андрей, — в обе стороны?

— Не знаю… — протянул короткий дядька, — мне кажется разделяться не самая лучшая идея…

Я тоже так считал, но вот так взять и развернутся — совесть мешала.

Вообщем, посовещавшись, решили всё же последовать предложению Андрея, но далеко не разъезжаться, ограничившись пределом действия наших раций — двадцать километров.

И, собственно, рассевшись по машинам, разъехались: мы направо, а обе нивы в противоположную сторону.

Естественно моста мы не искали, но зная характер степных рек, надеялись что где-нибудь найдется пригодное для переправы место. Ведь если даже брать нашу Кумачку — речку давшую название станице, так у неё есть места где не то что вброд перейти, — перепрыгнуть можно.

И действительно, не проехав и пяти километров, я заметил что река заметно сузилась, а берега стали гораздо ниже.

— Проедем? Или объезд? — притормозил я.

— Ну ты даешь, Вась! — фыркнул Андрей. — Это ж УАЗ! Для него — раз плюнуть!

Я не был таким оптимистом, но спорить не стал. Включил передний мост, понижайку… «Зяма» взревел, закачался… — так что все похватались за поручни, но вдруг напрягся, будто упершись во что-то, а я, вместо того чтобы остановиться и посмотреть в чём дело, ещё и газу прибавил. Ну и как следствие: рывок, удар, и вот уже округу оглашает неестественно громкий рёв трехлитрового мотора.

— Сука! Глушак оторвал! — в сердцах выругался я, и от души приложив кулаком по панели, зажмурился от боли — под кургузым пластиком скрывался добротный советский металл.

Глушитель давно уже на свалку просился: весь варенный-переваренный, в хомутах и в заплатках, кривой и горбатый, теперь он лег на землю, сложившись гармошкой в двух местах.

— Да не кричи! Не смертельно! — Андрей уже выпрыгивал с другой стороны. — Доставай инструмент! Чинить будем!

Через двадцать минут, выпрямив трубу голыми руками, мы впихнули ее обратно, стянули в местах разрыва новым хомутом и крепко подмотали все соединения толстой проволокой. Главное — закрепили так, чтобы «бочка» глушителя торчала как можно меньше и параллельно земле. Завели — ревет, но держится.

— Ну вот, а ты боялся! — Андрей вытер руки. — Поехали! Только теперь объедем эти промоины, береженого…

Отъехали от реки, нашли ровное место, двинулись дальше вдоль берега. Андрей не отрывался от бинокля.

— Как сигнал, Профессор?

— Все так же… Бубнят… — ответил тот, не поднимая головы от приборов. — Но… смещается. Теперь точно левее нашего курса. И… дальше.

В этот момент затарахтела рация. «Нивы» нашли брод и переправились! Отличные новости. Мы развернулись и поехали к месту их переправы — благо, далеко не уехали. Брод оказался отличным: метров семь шириной, пологий спуск, каменистое дно. «Нивы» прошли легко. Проверили дно, зашли в воду — все ок. Я включил полный привод и понижайку. «Зяма», ревя оторванным глушителем, как танк, вполз в воду и так же уверенно выбрался на противоположный берег. Даже не букснул на разбитом выезде.

— Где они? Договорились ждать вон за тем пригорком, — сказал Андрей, доставая рацию. — Прием… Прием… Мужики, прием! Где вы?.. Прием…

В ответ — только треск помех и шипение.

— Молчат… — нахмурился Андрей. — Может, рацию в машине оставили? Пошли смотреть что-то…

Я завел мотор. Поехали к условленному месту. Пусто. Поднялись на ближайший холм — ни машин, ни людей. Еще на один — то же. Километрах в десяти, в бинокль, Андрей заметил что-то интересное:

— Руины какие-то… Или не руины… Глянь-ка.

Я взял бинокль. На горизонте, в мареве теплого воздуха, угадывались смутные очертания строений. Низких, серых.

— Скорее развалины, — предположил я. — Но нам явно туда… — направился к машине.

— Подожди! — «Профессор» вдруг забеспокоился, тыча пальцем в стрелку своего прибора. — Сигнал! Он… он сместился! Остался по левому борту… и пропал! Совсем!

То что мужики, решив отъехать от реки подальше, тоже увидели руины, мы догадались, и, скорее всего, пока мы форсировали брод, они успели доехать до них, ну и оставив рацию в машине, ломанулись разглядывать находку. Конечно же это радовало, — сам факт обнаружения руин — или что там такое было, но все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо, в том и числе зависть. Ведь они сейчас там во всю хозяйничают, а мы тут время теряем. Поэтому когда сосед сказал что сигналило совсем не там, мы даже обрадовались. Во всяком случае я уж точно.

— Серьезно? Может, глюк?

— Я трижды перепроверил! — «Профессор» был искренне возмущен. — Источник был здесь! Слева!

— Там что-то есть! — не отрываясь от бинокля, сказал Андрей. — Вон… блестит… Техника какая-то? Не пойму…

Я вывернул руль и медленно поехал в указанном направлении, объезжая крупные камни. Мысль о том, что «Нивы» уехали к руинам и там что-то нашли, не давала покоя. Но если сигнал тут… Значит, наше направление тоже не пустое.

— Вон! Вон оно! — Андрей вдруг вцепился мне в рукав, почти вырывая руль. — На! Посмотри! Я порулю! — он сунул мне бинокль, его глаза горели.

Я прильнул к окулярам. И обомлел.

Среди выжженной степи, на брюхе, лежал самолет. Невероятный, невозможный артефакт в этом мире. Советский АН-2. «Кукурузник». Помятый нос, одно крыло неестественно вывернуто, хвостовое оперение изломано. Длинная борозда метров в тридцать позади него говорила о жесткой, но мастерской вынужденной посадке.

— Охренеть… — прошептал Андрей. — Охренеть… Это же… настоящий…

Метров за сто я остановил «Зяму». Вылезли. Тишина степи, нарушаемая только ветром, шептала об осторожности. Достали оружие. Пошли пешком.

Подойдя ближе, увидели детали. Разбитые стекла кабины пилотов. Рваные пробоины в крыле и фюзеляже — словно от крупнокалиберных пуль или когтей. Шасси подломлено. Винт погнут.

— Ага… Вон след какой оставил… Повезло…

Длинная, метров наверное за тридцать пропаханная обломанным шасси борозда, резко выделялась на фоне выжженной земли, а раскиданные вокруг камни только добавляли пейзажу нереальности.

— Ущипните меня… Может я сплю? — подойдя вплотную, Андрей подтянулся на руках, и заглянул в разбитое окно кабины.

— Тогда это какой-то неправильный сон, коллективный…

Я подошел к закрытой двери пассажирского отсека. Потрогал холодный, покрытый пылью металл. Потянул ручку. Защелка сработала с сухим щелчком. Дверь открылась.

Внутри — пустота. Голые клепаные стены и пол. И… запах. Тяжелый, сладковато-приторный, знакомый до тошноты запах разложения. Сильный.

— Коллективный кошмар, скорее, — мрачно сказал я, зажимая нос и рот рукавом. Заглянул в проем двери, ведущей в кабину пилотов.

Два черных кресла. Древняя приборная панель. И на полу, упираясь ногами в переборку, лежал труп. Мужчина. В сером летном комбинезоне. Лицо опухшее, землисто-черное. Глаза закрыты. Рот приоткрыт в немом крике, обнажая желтые зубы. Одна рука откинута назад, другая неестественно вывернута. На боку — кобура с пистолетом. Шлема нет. Источник вони.

Я перешагнул порог кабины, стараясь не смотреть вниз. Смахнул осколки стекла с кресла второго пилота. Аккуратно присел. Пыль. Запах смерти, смешанный с машинным маслом и бензином. Труп… неделю, не меньше. Осмотрел панель. Тумблеры, приборы. Ничего явно ценного. Оставалось обыскать тело… Но запах уже выедал глаза. Я запнулся о ножку кресла, едва не упал, и выскочил на свежий воздух, жадно глотая степной ветер.

Глава 8

— Похоронить бы его… — Андрей свесился из дверного проема, жадно глотая воздух. Запах внутри кабины был невыносим — приторный, густой, въедающийся в ноздри. — Человек всё же… Не собака какая.

— Похороним, — кивнул я, стараясь дышать ртом. — Обыскал?

— Так точно. Пекаль только, ТТ-шник. Пустой, кстати. Патронов ни одного.

— Поищи получше, не может быть, чтобы совсем ничего… — Я все еще надеялся на документы, карту, записку — хоть что-то, что прольет свет на этот чертов кукурузник, занесенный в самую глушь бескрайней степи. Но надежды рухнули: лишь потрепанный коробок спичек да обломанный карандаш, выпавшие из кармана комбинезона.

Так что миллион вопросов пополнился еще одним: чей это самолет и как он здесь очутился? Ответа не было. Мы поковырялись еще у покореженного фюзеляжа, аккуратно закопали пилота в неглубокой степной могиле под курганчиком из камней, и молча поплелись к «Зяме». Тишина давила, нарушаемая лишь скрипом наших сапог по сухой траве да отдаленным криком какой-то невидимой птицы.

Щщщ… Кххх… Прием… как слышно… прием… — рация на поясе у Андрея вдруг ожила, зашипела. Он едва не выронил ее, тыча пальцем в клавишу: — Слышу отлично! Прием! Где вы пропали?! Как мы и предполагали, наши «Нивоводы» тоже углядели руины, рванули к ним, а рацию… оставили в машине. По их сбивчивым, прерываемым помехами объяснениям, они нашли «что-то серьезное». И «не очень радостное». Вскоре мы убедились в этом сами.

Останки аула — а это явно был казахский аул — говорили о недавней катастрофе. Не просто набег, а тотальное уничтожение. Белая известь на ошметках стен еще не успела выцвести под солнцем. Осколки стекол в рамах сверкали, как слезы. На вытоптанных огородах чахли подрезанные кусты смородины и крыжовника — чья-то забота, оборванная в один миг. Здесь еще пахло жизнью, пусть и угасшей всего пару дней назад. Следы крови были повсюду: темные, запекшиеся брызги на стенах, бурые лужицы, втоптанные в пыль дорожки… Но тел не было. Ни одного.

— Звери? — спросил я у одного из наших, молодого парня с побледневшим лицом, осматривавшего развороченную печь.

— Должно быть… — он мотнул головой в сторону степи. — Следы когтистые… большие. Знаешь, какие тут твари… — Он не договорил, но мысль была ясна: стариков, детей, женщин — всех, кто не смог убежать или отбиться, просто сожрали. Или утащили про запас.

Но звери не объясняли масштаба разрушений. Это не было просто разграблением. Дома не просто обшарены — они были сломаны. Стены ввалились внутрь, будто по ним проехал танк, крыши осели, печи с кирпичными трубами торчали, как надгробия, среди груд битого самана и обгоревших балок. Казалось, по аулу прошелся не просто хищник, а нечто, движимое слепой яростью или методичностью катка.

— Как думаешь, — Андрей вертел в руках обломок яркой пластмассовой машинки — детская игрушка, — давно это случилось?

— Два, три дня… — ответил я, прикидывая по виду крови и степени разложения запаха под развалинами. — От силы. Точнее трудно. Он хмыкнул, с силой швырнул обломок в груду мусора. — Мужики говорят, те, кто тут повеселился, следы оставили. Может, прокатимся? Проверим?

— Следы? Следы чего? — у меня похолодело внутри.

— Машин, Вась! — Грузовик, судя по колее, и пара легковушек с ним. Не наши следы, это точно.

Идея преследования показалась мне чистейшим безумием. Спасти мы никого не сможем. А вот навлечь на себя и на станицу беду — запросто. Аборигены с луками — одно дело. Но машины? Плюс этот чертов кукурузник? Это пахло чем-то гораздо более опасным и организованным, чем стая мутантов.

— Нет, — сказал я твердо, глядя в глаза сначала Андрею, потом подошедшим мужикам. Их лица были напряжены, в глазах горели гнев и азарт охотников. — Это самоубийство. Не знаем, кто, не знаем, сколько, не знаем, с чем. Поиграем в героев — кончим, как они. — Я посмотрел на руины аула.

Но кроме Андрея и «Профессора», молчаливо кивнувшего, меня не услышали. Мужики уперлись. «Надо догнать!», «Наказать гадов!», «Они же рядом!». Спорить было бесполезно. Они требовали отдать им часть нашего НЗ — бензин из канистр. Мы отдали. Они рванули по следам на своих «Нивах», оставив нас троих посреди руин с ощущением глупой беспомощности и тревоги.

Я еще раз обошел пепелище, будто ища ответа в разбитых кирпичах и вытоптанном огороде. Потом сел за руль «Зямы», нервно поправив крохотное, вечно сползающее от жары круглое зеркальце, прилепленное в угол огромного уазовского «лопуха». Бесполезная в степи мелочь, но какая-то связь с прежней, упорядоченной жизнью, где такие зеркальца спасали от «мертвых зон».

Молча тронулись.

— Как вы считаете, может, стоило поехать с ними? — спросил я, уже отъехав километра три. Тишина в салоне давила. — Да кто его знает… — Андрей держался за поручень, глядя в степь. Дорога была убийственной. — Я уже вообще слабо понимаю, чего нужно, а чего не нужно… Голова кругом.

— В первую очередь, — перебил его «Профессор», — нужно передать информацию в штаб. Это сейчас главное. Второе, — он сделал паузу, — забрать кукурузник. Срочно.

— А нахрена? — обернулся к нему Андрей. Я мысленно поддержал его: разбитый остов, дырявый, без шасси, с погнутым винтом? — Он же разбитый вдребезги! Гнилой алюминий? Мотор? Такой же древний, как и наш «Зяма»! Тащить его за сто верст?

— Вы чего, братья?! — «Профессор» вытаращил глаза. — Это же самолет! На нем же летать можно! И все это бросить? Да вы…

— Летать? — Андрей фыркнул. — Да он весь, как решето! Шасси погнуто! Винт кривой! Это только то, что видно! А внутри? А двигатель?

- И летчика у нас, кстати, тоже нет! — добавил я.

— Да ну вас!.. — «Профессор» отмахнулся, обиженно отвернулся к окну. — Вечно вы всё портите…

Дальше ехали молча. Слова кончились. Только рев мотора «Зямы», скрип торпеды и грохот по ухабам. Мысли путались: руины, следы машин, кукурузник, пилот… и наши упрямцы, рванувшие в неизвестность. Настроение было ниже плинтуса. Лишь на подъезде к станице, увидев знакомые силуэты домов за первым валом периметра, Андрей нарушил тягостное молчание.

— Профессор, — он придал лицу напускную торжественность, — назначаю вас главным по связям с общественностью! Отчитываться перед Сергеичем будешь ты.

— М-м? Чего? — «Профессор» встрепенулся, как суслик.

— Андрей хочет сказать, — перевел я, — что докладывать о результатах нашей увлекательной поездки будешь ты. Как самый… эрудированный и уважаемый радиоспец. — Капля лести не повредит, подумал я. Пусть Сергей Алексеевич его и допрашивает. Сосед открыл было рот для возражений, но потом сжал губы и кивнул. Видимо, мысль о том, что его знания оценят в штабе, перевесила нежелание быть «стрелочником».

Один месяц спустя.

— Погоди! — Петрович, посыльный главного агронома, выскочил прямо под колеса «Зямы» у пыльного перекрестка. Мужик средних лет, среднего роста, вечно запыхавшийся и чем-то озабоченный. Я тормознул, распахнув дверь. В салон хлынул жаркий воздух, набитый пылью и запахом перегноя.

— Ну?

— Вась, не в службу, а в дружбу… Докинь пару мешочков до крайней гряды? — Петрович вытирал пот с покрасневшего лица. — Транспорта ни фига, а тащить на себе… сами понимаете.

«Крайняя гряда» — дальний картофельный участок примерно в километре от бывшей МТМ, неподалеку от превратившейся в озеро реки. Мне как раз туда, на ночной пост. Но мешки… они явно не при нем.

— Тут недалеко! В армянском! — Петрович ткнул пальцем в сторону бывшего магазинчика, теперь превращенного в склад. — Пять минут!

Армянским называли один из местечковых магазинчиков, по национальности хозяев, и находился он буквально в сотне метров от места где мы сейчас находились. Естественно этого магазина там уже не было, как не было и всех остальных — колхозный бизнес умер буквально в день перемещения, и теперь там располагался какой-то склад, или нечто в этом роде.

Я кивнул, махнув ему садиться назад. Переднее кресло занимал мой новый напарник, Леонид. Андрея перевели на укрепление периметра.

— Чего в мешках-то? — спросил Леонид, когда Петрович втиснулся на заднее сиденье рядом с ящиком инструментов и канистрой.

— Химия какая-то… — Петрович пожал плечами. — То ли удобрения, то ли отрава для жуков… Я не вникал. Сказали — вези. Везу.

— Так на тележке? Два мешочка ведь? — прищурился Леонид.

— Ну… там почти два… Чуть больше… — Петрович избегал взгляда. Леонид усмехнулся:

— К нам-то хоть поместятся? Второй рейс делать не придется?

— Не придется, — улыбнулся Петрович. — Наверное…

Он скромничал. Нас загрузили по полной. Двадцать вонючих, пылящих мешков с какой-то едкой сыпучей дрянью. И выгружать пришлось самим, под недовольные взгляды принимающего кладовщика, который явно считал, что мы отнимаем его драгоценное время. Но жаловаться? На что? Вся эта суета — цена нашего выживания. Каждая картофелина, каждый колосок — будущий хлеб. Если, конечно, жуки, засуха или еще какая напасть не погубят урожай. И если те, кто разгромил аул, не придут сюда…

Мысль о магазинах — этих крохотных островках прежнего изобилия — всегда навевала грусть. Девять лавочек, разбросанных по селу. Их товары — зубная паста, мыло, соль, спички, свечи, бритвы, ручки — в одночасье стали бесценным сокровищем. И лишь двое хозяев — армяне с их магазинчиком и владельцы «Удачи» — по-мудрому отдали свои запасы на общак без споров. Остальные… Остальные решили припрятать «богатство». Как будто не понимали, что мир рухнул. Что чистая зубастая улыбка или гладко выбритая щека не накормят и не спасут. Они превратились в изгоев. И одна из них, скандальная хозяйка двух лавчонок, вскоре потеряла всё в «случайном» пожаре. Случайность? Вряд ли. Выживание ожесточало.

Разгрузив последний мешок и получив от кладовщика скупую расписку, мы с облегчением выдохнули и покатили на северный пост. Опаздывали.

— Давай-ка поаккуратней… — Леонид вцепился в поручень, когда «Зяма» грохнулся в очередную яму, скрытую высокой травой. Дверь едва не распахнулась. — Я ж не дрова!

— Ага… — буркнул я, переключаясь с третьей на вторую. Двигатель взревел. — Не дрова. Поэтому не ной… — Я вел машину напрямик, по полю. Объезд по убитой дороге отнял бы лишнее время. Периметр, который мы так старательно строили — ров, вал, два ряда колючки — выглядел жалкой пародией на защиту. «Дендро-фекальное сооружение», как мрачно шутил Леонид. Из говна и палок. Оно могло задержать разве что пьяного соседа или обезумевшую козу. Не армию мутантов и не людей на машинах. Топливо, которое мы жгли тоннами, таяло на глазах. Мой «Зяма» теперь щеголял карбюратором от «восьмерки» — экономил бензин, но и ехал соответственно. Надежды на спирт как топливо пока не оправдывались. Зато пороха… Пороха было запасено столько, что хватило бы на маленькую войну. Пара жестяных банок с моим «секретным запасом» гремела под сиденьем, еще несколько «взрывпакетов» лежали в ящике. Против зверья — вещь. Бросил, бабах — и бежать. Они пока не привыкли. Скифы… Скифы не появлялись. Никак. Эта неизвестность глодала сильнее волков. Ведь мы как думали, — придут они, попробуют на зуб, обожгутся, и будут настраивать торговые отношения, тем более что предложить им уже было чего.

Кузница ковала мечи и ножи, ткачихи старались над холстами, самогонные аппараты дымили без устали — все для будущей, такой необходимой торговли. Но с кем? И будет ли она?

— Чего так долго? — Толик Перчев, наш сменщик, подскочил к машине, едва та улеглась. Его обычно веселое лицо было серым от усталости и раздражения.

— Мы тут упарились вас ждать! На целый час опаздываете! — Сенька Чалый, второй боец, вышел из землянки. Кряжистый, в выцветшем камуфляже и стоптанных берцах, он опирался на карабин. — Случилось чего?

— Да не… — Леонид протянул руку для приветственного пожатия. — Попросили мешки подбросить. Там и проваландались… Как тут? Спокойно?

— Так… — Сенька поморщился, поправил кепку. — Зверье по ночуге шастало. То выли, то гавкали… Вроде, не лезли. Но нервы потрепали изрядно. В общем, терпимо.

— Ну тады всё, — Леонид широко, уставше улыбнулся. — Пост сдал, пост принял. Не смею больше задерживать. И так время недетское…

Они передали нам карабины, патроны, рацию и ушли, понурыми плечами показывая, как им невмоготу.

Мы быстро проверили оружие. Леонид забрался на вышку — пятиметровый столб с корзинно-наблюдательным пунктом. Через минуту оттуда потекло ровное похрапывание. День был жаркий, тихий, степь пустынна до горизонта. Идеальное время для сна. Я открыл капот «Зямы». Стартер опять глючил. Иногда не срабатывал. Приходилось лезть под капот, тыкать отверткой. Надоело. Проводка «Зямы» была кошмаром: разноцветные жгуты, десятки скруток, изолента, почерневшая от времени и грязи. Красный провод становился белым, потом зеленым… Я давно собирался перебрать ее всю, но руки не доходили. Теперь пришлось. Вооружившись контролькой (лампочкой с проводами) и куском провода, я погрузился в лабиринт. Пыль, запах горелой изоляции, масла и бензина. Солнце палило в спину. Времени до темноты — в обрез.

К наступлению сумерек я успел лишь найти обрыв какого-то провода, идущего к реле стартера. Времени чинить не было. С горечью захлопнул капот. Отвезу завтра спецам.

— Пошли перекусим… — Леонид спустился с вышки, зевая во весь рот. На импровизированном столе (дверь, снятая с сарая) стоял термос, лежала зажаренная до хрустящей корочки утка (добыча Леонида), несколько редисок и горка мелко нарезанного зеленого лука. Хлеба не было. Его не было уже месяц. Вся мука ушла в первые недели, а зерно берегли на семена. Осенью, с урожаем, должно стать легче: картошка, овощи… Но до осени — еще долго.

— Вкусно пахнет… — разливая из термоса темный напиток, я втянул носом аромат. — Что на сей раз? Леонид, прежде чем ответить, задумчиво достал из кармана куртки маленький тряпичный мешочек. Развязал. Рассыпал на стол щепотку сушеных трав: цветочные головки гвоздики, листики мяты, соцветия тысячелистника, веточки тимьяна. Потом вытащил короткую, почерневшую от времени курительную трубку и начал не спеша набивать ее смесью трав.

— О как! — не удержался я.

— Ага, — Леонид чиркнул спичкой, прикурил, с наслаждением затянулся. Дымок был ароматным, но совсем не табачным. — Гвоздика, мята, тысячелистник, тимьян. Успокаивает.

— Травишь себя всякой дрянью… — пробурчал я беззлобно, отламывая кусок утки. — И это ты называешь удовольствием?

— А почему нет? — Леонид выпустил струйку дыма. Лицо его в сумерках стало задумчивым. — У меня не так много радостей осталось, Вась. А если еще и курить бросить…

— Так ты что, не пьешь? — удивился я, пытаясь вспомнить.

— В шесть лет бросил, — сказал он просто, глядя куда-то поверх моей головы, в темнеющую степь. Голос его был спокоен, но в нем звучала какая-то глубокая усталость.

— Да ну, трындеть… — я махнул рукой, приняв это за шутку. Шестилетний ребенок и алкоголь? Но Леонид лишь грустно усмехнулся и начал рассказывать. Рассказывал ровно, без жалости к себе, как о чем-то обыденном. Как мать, работавшая посменно, оставляла его на попечение младших братьев — отпетых маргиналов. Как те, чтобы не возиться с малышом, просто поили его самогоном. Как он, шестилетний, засыпал пьяным, а потом и сам стал участвовать в их пьянках, потешая «дружков». Как привык к этому горькому, обжигающему глотку пойлу.

— А бросил как? — не удержался я.

— Да как-то… — Леонид выбил пепел из трубки о каблук. — Увидел, как знакомые тетки везут на санках своих пьяных мужей с какой-то гулянки. Те орали, матерились на весь колхоз, блевали… Жуть. Я посмотрел и подумал: «Ленька, ну его нафиг. Хватит». Мужик сказал — мужик сделал. Вот и всё.

Он замолчал. В степи окончательно стемнело. Где-то далеко, за периметром, завыл ветер. Или зверь. История Леонида повисла в воздухе — тяжелая, простая и страшная, как сама эта степь, как наша новая жизнь. Капля горечи в море общего отчаяния. Я доел холодную утку, запил горьковатым чаем. Пост принят. Ночь только начиналась.

Глава 9

Солнце уже наполовину ушло за горизонт, и я, прихватив бинокль, полез на вышку оглядеться перед окончательным наступлением темноты. По инструкции один из нас должен был постоянно там дежурить, но мы, как и наши сменщики, давно махнули на это рукой. Зачем? Степь плоская, как стол, видимость — километров на десять. Заметишь кого угодно и снизу. Так что вышка чаще служила местом для послеобеденного сна — как у Леонида, который умел спать, сидя, уронив голову на руки.

Поднеся бинокль к глазам, я машинально провел взглядом вдоль линии горизонта, привычно скользя по знакомым изгибам вала, редким перелескам, далеким холмам. И почти проскочил. Вернул бинокль назад. Замер. Сомнений не было: цепь всадников — человек сорок, не меньше — двигалась параллельно нашему периметру на расстоянии примерно пары километров. Уходящее солнце бросало на них длинные тени, выделяя силуэты, и сквозь пыль марева угадывались остроконечные шапки, луки за спинами, копья в руках.

— Похоже, у нас гости! — сдержанно, но громко крикнул я вниз, не отрываясь от бинокля. Сердце застучало чаще.

— Собачки, небось? — донёсся сонный голос Леонида. — Или лоси опять?

— Да какие собачки! Люди! Конные! Иди сам посмотри! Быстро!

Леонид заворчал, сплюнул, поднялся, потянулся так, что кости хрустнули, и нехотя полез на вышку.

— Ох нифига себе… — он прильнул к окулярам. — Целая орда… Надо в штаб! Неужель те самые… скифы? — В его голосе прозвучало нечто среднее между тревогой и азартом.

Заготовленный алгоритм был прост: доложить в штаб и оставаться на посту. Контактировать с гостями — не наше дело. Эта миссия ложилась на «отцов-командиров» и специальную группу. Я даже представить не мог, как можно наладить контакт с этими дикарями. Подъехать на машине? Они таких чудищ никогда не видели! Разбегутся, а то и стрелы пустят от страха. Но план, видимо, существовал. Минут через десять после нашего доклада из поселка выкатилась целая колонна: две «буханки», три «Нивы», китайский пикап и, как тяжелый аргумент, замыкающий караван — зеленый КАМАЗ-самосвал с наращенными бортами из толстых досок. Пройдя километр, колонна разделилась на три группы и скрылась в облаках поднятой пыли, взяв курс на перехват.

— Загонять решили, — констатировал Леонид, наблюдая в бинокль.

— А не проще было выехать вперед и просто подождать их? Перекрыть путь?

— Проще? — Леонид фыркнул. — Подождать кучку дикарей с луками? Да они тебя, как мишень на тренировке, стрелами утыкают со ста метров, просто со страху! А потом — фьють! — и нет их в степи. Растворились в ковыле и сусличьих норах.

— И как тогда?

— А как волков загоняют. Окружить. Шумом, железом напугать. Основную массу… ну, чтобы не разбежались… — он запнулся, подбирая слова, — …нейтрализовать. А кого-то живьем взять. Для допроса.

— Стрелять-то зачем? — во мне вскипело возмущение. Первая встреча с аборигенами виделась иначе: осторожное сближение, попытка обмена… Леонид снова прильнул к биноклю, ответил не сразу, глухо:

— Тут как на войне, Вась. Упусти хоть одного — весть о нас разнесется по степи быстрее степного пожара. И тогда… кто знает, что придет на его место? Целая орда? Надо пресечь. В зародыше.

Мне вспомнились рассказы экскурсовода о жестоких нравах древних кочевников: сдирание кожи, отрубание голов, жертвоприношения. Возмущение схлынуло, оставив во рту горький привкус неизбежности. Жестокой, но необходимой.

— Дай глянуть, — попросил я бинокль.

— Погоди… — Леонид вдруг напрягся. — Черт… Что-то не так…

— Что?! — я пытался вглядеться в пыльную даль, но видел лишь багровый серп заходящего солнца и клубы пыли от наших машин.

— Похоже, у нас сейчас будут гости, — его голос стал ледяным. — Нежданные. Пойдем вниз.

Я прильнул к окулярам. Правее первой группы, скрытая рельефом и пылью, двигалась вторая. Меньшая. Три телеги, одна из них — нечто вроде крытой повозки или кареты. Их прикрывали двое всадников спереди и трое сзади. Наши загонщики, увлеченные погоней за первой группой, их просто не заметили! Они шли прямо на наш пост!

— В штаб! Срочно! — крикнул я, но Леонид уже что-то быстро, сдавленно говорил в рацию.

— Они сейчас свернут! Надо перехватить! — адреналин ударил в голову, пальцы похолодели. До них пятьсот метров, не больше. До темноты — минуты. Если уйдут в ночь — не найдешь.

— Штаб не отвечает! — Леонид выругался сквозь зубы. — Дальность?!

— Четыреста! Может, чуть больше! — прикинул я на глаз до ближайшей телеги.

Отбиться мы могли. Но если они просто свернут… Исчезнут в сгущающихся сумерках навсегда. Леонид, видимо, думал то же самое. Он уже сидел за рулем «Зямы», резко разворачивая машину.

— Садись! Быстро!

Я втиснулся на пассажирское сиденье. Пока мы будем объезжать по валу… Что делать, когда догоним? Стрелять в людей? В этих испуганных, диких, но людей?.. Но «Зяма» уже рванул, ревя дырявым глушителем, подпрыгивая на кочках, как бешеный. Леонид гнал напрямик, через поле, не разбирая дороги. Стрелка спидометра ушла за шестьдесят. Трясло так, что, досылая патрон в карабин, я едва не прострелил себе ногу. Пуля рикошетом ушла в пол.

— Я выверну, подставлю борт! — орал Леонид, перекрывая грохот. — Бей по лошадям! По передним! Чтобы телеги остановились!

Все произошло в считанные секунды, смазано и оглушительно. Леонид виртуозно вывернул руль, подставив «Зямин» бок дикой скачущей группе. Возможность не стрелять в людей развязала мне руки. Высунувшись в люк, я поймал в прицел ближайшего коня — мощную, покрытую пеной шею. Нажал на спуск. Грохот выстрела слился с ревом мотора и дикими криками. Азарт охоты, дикий, первобытный, захлестнул меня. Но ненадолго. Острое, жгучее ударило в левое плечо, отбросив назад. Карабин выпал из рук. Я осел на сиденье, скрючившись от дикой боли. Темнота поплыла перед глазами. Стрела? Сквозь нарастающий звон в ушах я услышал крик Леонида:

— Рулить сможешь?!

Я попытался ответить, но мир накренился, поплыл. Липкая теплота разливалась по груди. В глазах потемнело.

***

— Ну, слава богу! Очнулся наконец! — Голос пробился сквозь ватную пелену в голове. Мужской, незнакомый. — Лежи, не дергайся. Ща доктора позову.

Тишина. Глубокая, давящая. Потом — хлопок двери, и мир обрушился какофонией звуков: шаги, голоса, лязг металла, чей-то стон. Слишком громко. Слишком ярко. Я снова провалился в небытие.

Очнувшись во второй раз, смог открыть глаза. Тусклый свет керосиновой лампы. Запах дезинфекции и сушеных трав. Боль в плече — тупая, ноющая, но терпимая. И Леонид, сидящий на табуретке у койки. Его лицо было осунувшимся, глаза запавшими.

— Вот такие дела… — он тяжело вздохнул, закончив рассказывать. История была дикой, невероятной.

Та группа, первая которую мы заметили, оказалась не легкой добычей. Они не только не побежали — они дали бой. Жестокий, грамотный. Из повозок, из-за спин коней блеснули стволы. Винтовки, автоматы, обрезы. Стреляли метко, не паникуя. Палили из всего, что стреляло. Если бы не КАМАЗ, врезавшийся в самую гущу, как таран, наши бы понесли куда большие потери. Мне еще повезло: пуля (оказалось, это была пуля, а не стрела) прошла навылет ниже ключицы, кость не задела, но крови потерял — ого-го. Врачи говорили — на волоске был.

— Ушёл кто? — спросил я, когда Леонид замолчал, устало потирая переносицу.

— Те, что на нас перли — почти все удрали. Телеги бросили. Да и из первой группы несколько человек прорвались… Так что… не чисто получилось.

— Хреново… Значит, жди ответного визита… И откуда у них оружие? Это точно аборигены? Леонид пожал плечами:

— Хрен их знает. На вид… похожи на того парня из кургана. Только одеты — мешанина: кожа, меха, тряпье какое-то… И с пушками.

— Пленных взяли?

— Одного. Раненого. Пуля в живот, навылет, но… — Леонид мотнул головой. — Бредит. Врачи говорят, шансов мало. Так что считай, никого.

— Наши? Потери?

— Трое убиты. Семеро ранено. Плюс ты…

Мда… Если стычка с группой в полсотни человек обошлась в такие потери, что будет, когда придет тысяча? Или две?

Леонида вызвали, он ушел. Меня осмотрели, перебинтовали, сделали укол. Пытались накормить бульоном, но сил не было. Я провалился в тяжелый, кошмарный сон.

На четвертый день меня отпустили домой — разницы, где долеживаться, не было. К вечеру я лежал на своем диване, слушая привычные звуки двора: кудахтанье кур, голос Ани на кухне, смех дочери. Новостей за эти дни было немного: усилили патрули на высотах, начали экранировать машины от пуль. Мой «Зяма», по словам Леонида, стал похож на бронированного монстра. Раненный скиф очнулся, говорить, правда, ещё не мог, слишком слаб был.

Но для меня картина и так была ясна. Мы не одни «провалились». Аул, самолет… И оружие у скифов — явно трофейное. Значит, где-то есть еще островок нашей цивилизации. Разграбленные, уничтоженные. Город? Поселок? Там — хаос, паника, голод. И люди, спасаясь, бежали прямиком в руки дикарей. Теперь эти дикари вооружены автоматами и знают, что где-то есть мы. И единственная надежда — вытянуть информацию у умирающего пленника: Где этот город? Нам он нужен не для спасения его жителей. Нам нужны его ресурсы: металл, топливо, лекарства, технологии… Все, что не успели разграбить дочиста.

— Пап! Дядя Андрей приехал! — дочь заглянула в дверь.

Я подошел к окну и едва не сел на пол от изумления. У ворот стояло нечто, лишь отдаленно напоминавшее мой УАЗ. Зверь. Громадный кенгурятник из толстенного швеллера, с приваренной бронепластиной по центру. Лобовое стекло заменено стальным листом с узкой смотровой щелью. Боковые окна заварены бронелистами с крошечными бойницами. Колесные арки закрыты на три четверти. Задние окна — глухие. Весь кузов был покрыт слоем сварных заплат и накладок.

— И как на этом… ездить? — выдохнул я, глядя на ухмыляющегося Андрея.

— Непривычно, — он хлопнул ладонью по броне. — Но лучше, чем простреленная башка. Прокатишься?

— Не знаю… — Я обошел машину, ощупывая холодный металл. Тяжелая, громоздкая, лишённая былой простоты. — Леонид говорил…, но я думал, будет… изящнее.

— Типа инкассаторского фургона? — усмехнулся Андрей. — Не, тут ставка на живучесть, а не на красоту. Но едет!

— Серьёзно? - с сомнением прищурился я, добавляя - Машина явно потяжелела на добрых триста килограммов…

— Ну я же приехал, — Андрей пнул колесо. — Гремит, конечно, адски. Зато пули держит. Проверено.

— А если у них гранатомет? — мрачно пошутил я. — Тогда что? Танки строить?

— Шутник, — Андрей открыл водительскую дверь. — Прокатишься? Хотя бы пассажиром?

Я кивнул. Рулить этой махиной с больным плечом не хотелось, но посмотреть, как она ведет себя в деле — да.

Езда на "этом" превратилась в ад. Обзор через щель в лобовом — крошечный сектор. Зеркала почти бесполезны — закрыты броней. Грохот внутри — как в котле. Андрей свернул в переулок и остановил машину у стройплощадки.

— Во, глянь, — он вышел, указывая на возвышающуюся каменную башню. Метров восемь высотой. Грубая, мощная.

— Такие по всему периметру ставим. И тут же, — он махнул рукой в сторону стелы на въезде, — крепость заложили.

— Крепость? — я не поверил ушам. — Серьезно?

Про башни говорили давно, камней в деревне много, почти все сараи и летние кухни из них сделаны, но чтобы крепость…

— Куда уж серьёзнее. — Андрей вышел из машины и прикрыл дверку. — Обзор оттуда хороший, видимость километров десять, да и простреливаться из неё весь передний край периметра будет. Одну поставим там, и ещё две по реке, треугольником таким, оборононосным!

Ну так то он прав, станица, пусть и окруженная забором, защищена была так себе, а вот крепость (ну или что там получится) с высокими стенами да бойницами под пушки, это уже серьёзно.

— Нормально закрыть село мощей не хватит, во всяком случае пока, — продолжал он, — ты представь что аборигенов тогда было не сорок рыл, а четыре тысячи. Представил?

— Да на них патронов не напасешься…

— Ну да, а тут поставил пушки и пали себе на здоровье.

Я тут же представил утыканные стволами орудий высокие стены.

— Пойдем поближе глянем, глава сказал за неделю по всему периметру поставим! — подталкивая меня в сторону оборонительного сооружения, продолжал хвалиться Андрей.

Вблизи башня оказалась куда более внушительной; метра четыре в диаметре, три ряда узеньких бойниц на разных уровнях, и пока ничем не закрытый дверной проём.

Внутри винтовая лестница до самого верха с несколькими площадками, и посередине железная труба на сто пятьдесят, видимо для пущей надёжности.

— Серьёзно… — заглядывая снизу на всё это великолепие, я невольно представил себя с карабином напротив бойницы, и посетившее меня в этот момент чувство уверенности весьма мне понравилось.

Ну а что, видно далеко, попасть в узкую прорезь амбразуры можно лишь случайно — если ты конечно не снайпер, так что знай себе пали пока есть чем…

— Ну как? — отвлёк меня от созерцания Андрей, — впечатляет?

— Внушительно! Цемента много ушло?

— А ты приглядись. — посоветовал Андрей, — Камень на глину положен, как на фундаментах, а цементом только снаружи сбрызнуто, для прочности!

Ну да. Цемент у нас есть, но мало. Зато развалины бывших ферм имеются, оттуда уже выдергивали столбики на периметр. А там, если мне не изменяет память, были и различные бетонные запчасти. Типа плит, блоков, перекрытий и прочих необходимых сейчас вещей. Вот только крана не было.

— Крепость будут из блоков да плит лепить, — словно прочитав мои мысли, подтвердил Андрей. — решили разобрать часть домов с крайних улиц, да с развалин набрать что ещё пригодно…

— А вокруг — минное поле… — мечтательно добавил он.

— Мины? — я нахмурился. — Это тебе не взрывпакеты. Тут инженерный подход нужен.

— А вот и нет! — Андрей ухмыльнулся. — Голь на выдумки хитра. Уже готовые есть. Испытывают. Скоро и минные поля будут. Кроме картофельных.

Я почувствовал внезапную усталость. Боль в плече напомнила о себе.

— Ладно, — повернулся я к машине. — Это всё грандиозно… Но что-то я притомился. Отвези домой, Андрюх.

Отлеживался я ещё неделю. Слабость не отпускала. Когда за мной прислали машину (не «Зяму», а обычную «Ниву»), шестое чувство подсказало: дело важное. Не для передачи через третьи руки.

В штабе меня встретил сам Сергей Алексеевич. Лицо усталое, но сосредоточенное.

— Ну что, как самочувствие? — спросил он, участливо глядя на мою перевязь.

— Терпимо, — я старался держаться прямо. — Готов к работе.

— Это хорошо. Дело есть… Конфиденциальное. — Он прикрыл дверь кабинета и указал на кресло у окна. — Присаживайся.

Глава 10

Я сел. Сергей Алексеевич прошел на свое место за столом, взял набитую трубку, его пальцы, покрытые въевшейся грязью и мелкими шрамами, дрожали. Лицо, обычно твердое и решительное, сейчас казалось изможденным, с глубокими тенями под запавшими глазами. Он выглядел старым и невероятно усталым.

— Ты знаешь… — произнёс он хрипловато, голос сорвался на полуслове. Он защелкал бензиновой зажигалкой, высекая жалкие искры, никак не желающие поджигать фитиль. Наконец, с хриплым шипением, вырвался крохотный, лениво тлеющий огонёк. Он поднес его к трубке, глубоко затянулся. Воздух наполнился едким запахом горелого трубочного табака и чая — смесь приятная и одновременно тошнотворная. — Даже не знаю, с чего начать…

Я сидел напротив, ожидая продолжения. Внутри клубилось нетерпение, смешанное с тревогой. Хотелось выпалить банальность: «С начала!», но удержался. Мысль о неуместности шутки, о собственном раздражении на чужие штампы, заставила стиснуть зубы.

— Пообщались мы с раненым нашим… — Сергей Алексеевич выпустил струйку сизого дыма, глаза его стали прищуренными, изучающими. — Любопытные… вещи он рассказывал… Понять, правда, сложно было, язык корявый, бредил местами… Но кое-что удалось выцепить.

Я не перебивал, весь превратившись в слух.

— Он твердил… оружие, говорит, у них… из больших жилищ. Каменных. В нескольких днях пути отсюда. И если я его правильно понял… — Глава сделал еще одну глубокую затяжку, дым заклубился вокруг его головы, придавая лицу призрачность. — …жилища эти… появились здесь… давненько. Очень.

— Он что, помер? — вырвалось у меня прежде, чем я осознал. Голос прозвучал резко, глухо в тишине кабинета.

— Ну да… — Сергей Алексеевич потупил взгляд, смахнув со стола невидимые крошки. — С такими-то ранами…

Его голос был плоским, без эмоций. Мне рассказывали: кроме пулевого в живот, того еще и КАМАЗом зацепило. Чудо, что он вообще заговорил.

— Он мог бы и больше рассказать, — продолжил глава, подняв на меня взгляд, внезапно острый и пронзительный. — Но! — Он резко отставил трубку, упёрся локтями в стол, наклонился ко мне. Лицо его было близко, я видел красные прожилки на белках глаз, глубокие морщины у рта. Запах пота, табака и усталости ударил в нос. — Я не за этим тебя пригласил. — Его взгляд буравил меня, ища что-то в глубине. Затем он резко откинулся на спинку стула, отвернувшись к покрытому пылью окну. Замолчал.

Он выглядел… разбитым. Не просто усталым, а именно выжатым, как тряпка. Если бы не знал, что он не пьет, решил бы — тяжелый запой. Трясущиеся руки, нездоровая бледность под загаром, этот внезапный уход в себя. Что с ним?

— Я вас слушаю, — выдержав паузу, напомнил я тихо. Тиканье старых настенных часов казалось оглушительным.

— Знаю, ты далёк от наших… дрязг, — начал он снова, не оборачиваясь. — Поэтому скажу прямо… меня хотят сместить с поста главы. И думаю… в ближайшее время это случится. Как бы я ни брыкался.

Я остолбенел. В нашем положении? В мире, где каждый день — борьба за выживание, где одна ошибка может погубить всех? Ладно в прежней жизни, пост главы поселка давал какие-то крохи власти, доступ к ресурсам. Но здесь? Здесь он означал лишь бесконечную головную боль, ответственность, недосып и риск быть первым, на кого возложат вину за любую беду. Горечь подступила к горлу.

— А нафига?.. — вырвалось у меня, просторечно, грубо, но искренне.

Он медленно повернулся. В его взгляде читалась усталая ирония.

— Причин… много. — Он развёл руками, жест был тяжелым, обречённым. — И самая главная… у некоторых наших односельчан мозг… не самый рабочий орган. Личная неприязнь… перевешивает голос разума. И страх. Страх перед тем, что я знаю слишком много про их делишки… и требую слишком многого.

Америку он не открыл. Главу не любили. Кто-то за крутой нрав, за жесткие решения. Кто-то — старые обиды из прошлой жизни. Кто-то просто завидовал иллюзорному «авторитету». А кто-то боялся его требовательности, его попыток заставить всех работать на благо всеобщего выживания.

— А как же казачество? — попытался я найти опору. — Казаки вас всегда поддержат!

— Да уж… — он криво усмехнулся, беззвучно, лишь губы дрогнули. — Поддержать-то поддержат… Вот только как? — Его голос стал ледяным. — Штыками? Начнется междоусобица? На фоне этого? — Он кивнул в сторону степи, за окно. — А есть ли смысл… таким образом… отстаивать власть? Кровью своих?

Я молча пожал плечами. Что тут скажешь? Он был прав. Война внутри поселения сейчас — самоубийство.

— Вот и я мыслю… — он поднялся, словно стул обжёг его. Начал мерить кабинет шагами — тяжёлыми, нервными. — Нету его, нет смысла! Они что думают… очень легко руководить всем этим? — Он широко развел руками, охватывая стены, поселок за окном. Голос его сорвался. — Я уж и забыл… когда спал по-человечески! Всё дела, суета, решения… многие — на вес жизни! Тьфу! — Он демонстративно плюнул на деревянный пол, оставив темное мокрое пятно. Его дыхание было тяжелым.

— Но я тебя… не за этим позвал. Точнее… не только. — Он остановился у стола, резко открыл верхний ящик. Оттуда пахнуло пылью и старым деревом. Он достал карту. Старую, замызганную до дыр, с потрескавшейся ламинацией и жирными пятнами по углам. Развернул её на столе, придавил углы пустыми кружками.

— Если верить пленнику… — его палец, толстый, с обломанным ногтем, ткнул в точку на карте далеко от нашего поселка. — А другой информации… у нас всё равно нет… выходит, что место… где они разжились оружием… примерно вот здесь.

Я встал, перегнулся через стол. Сердце учащенно забилось. На карте в указанном секторе — ничего. Сплошная желтизна условных степей, синие ниточки рек, коричневые штрихи возвышенностей. Ни названий, ни значков населенных пунктов. Пустота. Я глубокомысленно кивнул, надеясь на большее.

— Здесь, как ты видишь… ничего нет. Но говорил он… именно про это место. Упорно.

— Интересно… — я постарался скрыть скепсис. — А он… на карте сам показал?» Само существование аборигена, разбирающегося в картографии, казалось абсурдом.

— Нет, конечно, — глава усмехнулся коротко и сухо. — Какие карты… Ты чего… Рукой показал. Да приметы кое-какие назвал: 'Вдоль реки три дня верхом… там устье… вот где-то возле него'.

— Это получается… по Караганке вверх? — я пригляделся к извилистой синей линии. Караганка. Маленькая речушка, впадающая в Урал. Помнил её по единственной поездке — мелководная, с каменистыми перекатами.

— Получается, что так. Три дня пути верхом… это километров… до двухсот.

— Так там ничего и на триста нет! — не сдержался я. Картина встала перед глазами: бескрайняя выжженная солнцем степь, редкие островки ковыля, да вездесущие сурчиные норы. Ни строений, ни дорог, ни признаков цивилизации. — Какой к черту город?!

— Тем не менее… надо проверить. — Сергей Алексеевич выбил пепел из потухшей трубки о край банки, звонко цокнув. Его взгляд, внезапно острый и требовательный, впился в меня. — Ты возглавишь экспедицию.

Холодок неприятного предчувствия пробежал по спине.

— Понятно. Когда выдвигаться?

— Чем скорее, тем лучше. — Он откинулся. — Но знать об этом… не надо никому. Кроме нас с тобой… и остальных участников экспедиции. Никому. Это тайна.

Вот оно. Тайная операция. Тревога сменилась странным азартом.

— Сколько машин? Где людей брать?

— С этим… напряг. — Он нахмурился, снова принявшись набивать трубку. Лицо его стало каменным. — Машина одна. Твой УАЗ. Людей… минимум. Надёжных.

Один УАЗ? В неизвестность? На двести километров? Риск огромный.

— А со снабжением? Запасные части? Горючее? Аптечка? — Список вертелся в голове. Экипироваться нужно по максимуму. Поломка в степи с таинственными тварями и вооруженными кочевниками — смертный приговор.

— Здесь проблем не будет. — Видя, что я не отказываюсь сразу, он чуть разгладился. Старый лис, он уловил мой интерес, мою готовность. — Собери людей… тех, кому доверяешь. Через три часа… подъезжайте ко мне. Не в штаб. Домой. — Он кивнул, подчеркивая секретность. — Всё необходимое… уже там.

Я вышел из штаба в ещё большем замешательстве, чем вошёл. Воздух ударил в лицо — жаркий, степной, пахнущий полынью и дымом. Первая и главная проблема — люди. Надёжные. Андрей. Леонид. На этом список… исчерпывался. Где взять еще одного? А в идеале — двоих? Вместимость УАЗа — девять мест, но для дальнего рейда с комфортом (относительным) и запасом — пятеро в самый раз. Но где их взять?

— Я Олега позову, — без лишних слов предложил Леонид, когда я заехал к нему. Он чистил карабин на крыльце своего дома. — Он вчера вернулся с дальнего кордона. Свободен.

Олег. Молодой, крепкий парень из Орска. Попал сюда случайно — в гости приехал. Бывший контрактник. Леонид хвалил его боевой путь: Грузия восьмого года, Сирия. Хладнокровный, умелый. Для экспедиции — находка.

— Попробуй. Будет неплохо. Но… всё равно мало. Надо ещё одного. Выдвигаемся на рассвете. Времени в обрез.

Оставив Леонида думать, я, ощущая тяжесть задачи на плечах, поехал домой, планируя заскочить к Андрею.

Мысленно я уже рисовал маршрут. Вроде бы не так страшно. Оружие есть. «Зяма» — бронированный монстр. Расстояние… Не так чтобы и много, вроде как на рыбалку едем. Местность, если верить памяти и карте, ровная. Трава выгорела — кочки и камни видны издалека. Можно и погонять, если надо. Кого встретим? Людей? Зверей? Не мы должны бояться… — успокаивал я себя. Дня за три управимся. Главное — не вхолостую. Брошенный город… с арсеналом на каждом углу… Мысль манила, как мираж.

Раннее утро следующего дня.

УАЗ шел с ровным, убаюкивающим гулом. Солнце, только что выкатившееся из-за горизонта, било в щель «лобовика», слепило. Боковые стекла были сняты, запах бензина, пыли и пота висел в кабине густым туманом. Народ храпел на своих местах. Всего четверо. Не смогли мы найти людей, — те кто нужен был, заняты оказались, а брать на такое дело абы кого, не хотелось, — всё же не на прогулку отправляемся.

Андрей, согнувшись, дремал на заднем сиденье, уткнувшись лбом в спинку переднего кресла. Олег, свернувшись калачиком на скатанных одеялах, громко сопел. Даже бдительный Леонид, сидевший справа, опустил голову на грудь, его кепка съехала на нос. Мне стоило неимоверных усилий бороться с накатывающей дремотой. Веки слипались, мысли путались. Монотонный рев мотора, усталость от раннего подъема — всё работало против меня.

— Хорош спать! — толкнул я Леонида в плечо.

— А я и не сплю… — буркнул он, лениво покосившись сначала на дорогу, залитую розоватым светом, потом на меня. Глаза были мутными от недосыпа.

— Раз не спишь, хоть анекдот какой травани… — попросил я, стараясь говорить громче, чтобы перекрыть шум. — А то скучно… усну и перевернемся…

На самом деле скучно не было. Было напряженно. Одиночество водителя, когда все спят — особая пытка. Сонный ритм пассажиров заразителен. А уснуть за рулем в степи, даже на ровном месте… последнее дело.

— Кончились анекдоты, завтра приходи… — он отвернулся к окну, натянул кепку на глаза. Уазик, несмотря на всю свою тряску, на мелких кочках качался, как колыбель. Спалось в нем слишком хорошо… пока не влетишь в ямину.

— Ну и чёрт с тобой… — переключившись на третью, я прибавил газу. Сейчас найду колдобину… устрою вам массовую побудку.

Я не стал искать кочки специально, но дорога сама вскоре ухудшилась. Ровное плато сменилось затяжным подъемом, усыпанным кротовьими норами и мелкими камнями. Машину начало подбрасывать и раскачивать. От тряски мой экипаж застонал, заворочался и наконец проснулся.

— Это где мы? — Леонид скинул кепку, протер глаза, уставился в узкую прорезь лобовика. — Ты что, с маршрута ушёл?

— Нет. Срезаю… — ответил я, прикидывая путь между камнями. — Здесь река петлю делает. Ехать вдоль неё — лишние километры. Сейчас повыше поднимемся, сам увидишь…

— Смотри не заблудись… — добавил он скептически, посмотрев сначала на меня, и следом на карту, валявшуюся между сиденьями. — Потом вообще дорогу не найдём.

— Как скажешь, командир, — не стал я спорить. Заблудиться, имея такой ориентир как река, да ещё и подсматривая в карту — пусть и не совсем теперь актуальную, казалось мне невозможным, но с другой стороны я прекрасно знал что ничего невозможного не бывает — оказались же мы каким-то образом в этом «чудесном» месте?..

— Сколько проехали? — оживился сзади Олег. Вроде бы только что храпевший, выглядел он бодро, глаза ясные, привыкшие к недосыпу.

— Почти сто пятьдесят, — глянул я на спидометр. — Ещё пару часов… и можно начинать расстраиваться.

— Э.м?.. В смысле? — зашамкал Леонид, зевая во весь рот.

— На тот случай, если всё туфта, и никаких развалин нет… — признался я. Чем дальше ехали по безжизненной степи, под безжалостным солнцем, тем абсурднее казалась наша затея. Мираж.

— Отсутствие результата — тоже результат, — философски заметил Андрей, протирая затекшую шею. — Наше дело — разведка. Что разведаем, о том и доложим…

В принципе, с этим я соглашался. Но внутри грызла червоточина разочарования. Автоматы у кочевников были реальные! Значит, город — не выдумка!

— Тормозни где-нибудь… — попросил Леонид. — Очень надо…

Я уже присматривал место. Кустов нет — сплошная открытая степь. Но хотелось на возвышенность — для обзора. Или к реке — смыть с лица липкую пыль.

— Ага, ещё минутку, повыше заскочим… — пообещал я. — Только в оба смотрите! Мало ли…

Едва я договорил, как Леонид болезненно сморщился — то ли от нетерпения, то ли от моей «паранойи». Сзади уже загремели затворами, снимали с предохранителей. Без оружия за периметром даже «на горшок» не ходили.

Проехав метров триста, я загнал «Зяму» почти на вершину холма, развернул носом от солнца, заглушил двигатель и выключил массу. Мало ли что…

Но тревога оказалась напрасной. Мои спутники, быстренько справив нужду за колесами, единогласно решили: стоянку перенести к реке. Погрузившись обратно, мы еще минут тридцать тряслись в поисках удобного спуска к воде. Зато, найдя берег с невысоким обрывом и галечной отмелью, умылись ледяной водой. Она смыла пыль, немного освежила. Настроение поднялось. Разложив прямо на галечнике кусок брезента — наш походный «дастархан», принялись за завтрак.

Консервы в стеклянных банках: тушенка, ветчина, солонина. Яйца вареные. Пучок зеленого лука. Никогда не думал, что мне надоест мясо, но сейчас… Душу бы отдал за кусок свежего магазинного хлеба. Наши скудные запасы муки берегли как зеницу ока. Урожай этого года — если он будет — целиком пойдёт на семена. Настоящий хлеб вдоволь — не раньше чем через год-два. Тоска сжала горло.

— Сто грамм никто не догадался взять? — нарушил молчание Олег, разминая затекшие плечи.

Распитие не поощрялось, но самогон гнали из всего: прокисшего варенья, сухофруктов, моркови, даже картофельных очистков.

— Эн-Зэ только. Для протираний, — не глядя, ответил Леонид, отламывая кусок солонины. — Но я не буду.

— Я тоже пас, — буркнул Андрей, ковыряя вилкой в банке.

Олег тяжело вздохнул. Зная ответ, всё же спросил, глядя на меня:

— Ну а ты, Вась? Составишь компанию?

Я уже открыл рот, чтобы отказаться — сославшись на руль и ответственность, — когда за спиной Олега, в высокой, почти по пояс, сухой траве у кромки воды, что-то шевельнулось. Метров в пяти-шести. Не резко. Плавно. Как тень.

— Ты чего… Вась? — побледнел Олег, когда я инстинктивно вскинул карабин, целясь за него. Его рука потянулась к своему автомату.

Но понял он мгновенно. Целился я не в него. Зверь был почти на линии между нами. В высокой траве мелькнула огромная, угольно-черная кошачья морда. Глаза — два узких желтых серпа — смотрели прямо на нас. Без страха. С холодной оценкой.

— Не шевелись… — прошипел я одними губами, поднимая приклад к плечу. Кто бы это ни был — он пришел не с миром. Адреналин ударил в виски.

Леонид рядом тоже увидел. Его рука рванулась к дробовику, лежавшему у сумок. Но он не успевал.

Щелчок предохранителя. Палец на спуске. Выдох.

Тра-та-та! Короткая очередь из АКМ разорвала тишину. Одновременно раздался оглушительный, яростный рев — звериный вопль боли и ярости. Что-то крупное и черное дернулось в траве.

— Блядь! — вскочил Олег, автомат уже у плеча. Его лицо перекошено адреналином. — Кто там был?!

— Не знаю! — заорал я, оглушенный стрельбой и ревом. — Зверюга! Здоровенная!

Бах! Бах! Бах! Выстрелы Андрея — он палил вдоль берега, в кусты. Бум! Грохот дробовика Леонида — он стрелял мне за спину, в сторону холма. Хаос. Крики. Едкий запах пороха. Сзади, справа — еще движение в траве. Тени. Много теней.

Не особенно понимая что происходит, я знал одно — отсюда надо валить.

И вообще, зачем я их послушался? Хотел ведь на горе встать, — ни кустов тебе, ни травы. Если кто и захочет подойти, за версту обнаружим. А тут…

С одной мыслью: К машине! Я рванул к УАЗу, стоявшему в тридцати метрах. Не добежал и половины, как из зарослей у воды выскочили двое. Не кошки. Твари. Крупнее волка, но меньше лося. Мощные, приземистые, покрытые короткой лоснящейся черной шерстью. Головы — как у гиен, но с короткими, загнутыми рожками у ушей и торчащими из пасти, как у саблезубых тигров, клыками сантиметров по двадцать. Желтые глаза горели умным, хищным огнем. Они преградили путь, рыча, низко прижимаясь к земле.

Я бухнулся на одно колено, почти не целясь, «от бедра» дал длинную очередь. Одна тварь свалилась с визгом, сраженная пулями в грудь и морду. Вторая — метнулась не назад, а вперед, молнией проскочила мимо и юркнула под УАЗ! Прямо под бензобак! Умно. Слишком умно для зверя.

Переключившись на одиночные, я подбежал ближе, и снова упав на колено, попытался выцелить спрятавшуюся зверюгу, но под машиной уже никого не было.

— В машину! ВСЕ В МАШИНУ! — орал я, вскакивая и бегом к «Зяме». Леонид палил куда-то в сторону реки. Андрей и Олег отстреливались, отступая. Я влетел за руль. Масса. Тумблер. Стартер. Рык мотора. Втыкаю заднюю, резко газую — перед капотом появляются еще три черные тени! Торможу в сантиметре от обрыва. Двери захлопнулись. «Зяма» рванул вперед, подбрасывая нас на кочках. Я втопил педаль в пол, молясь, чтобы рессоры и сварные швы выдержали эту адскую тряску. Звери не отставали, черные тени легко скакали по степи рядом, пытаясь оттеснить, загнать куда-то. Их было много. Слишком много. Зачем мы им?! Мысль билась в такт стуку клапанов. Как пища? — вряд-ли. — Всяких там зайчиков и олешек в этих степях достаточно и без нас. Развлечение? Азарт охоты? Так ведь мы уже убили их целую кучу, к чему им такая охота после которой половина стаи минусуется? Или они не понимают ничего? Вот только уж больно глаза у них умные, да и та особь которую я чуть не подстрелил, она явно знала что по машине палить я не стану, поэтому и спряталась не где-нибудь, а именно под ней. Причём держаться старалась за баком, словно понимая что для неё это самое безопасное место. И сейчас, я сначала то и не заметил, но как только отклонялся от нужного им курса, догоняли, заставляя менять направление движения.

Мы не добыча… Они нас гонят!

Минут десять — судя по часам в кабине, кошаки неслись за уазом, и вдруг как-то резко отстали.

— Бляяяядь! — вырвалось у Леонида хриплым, сдавленным воплем, больше похожим на стон. — Половину боезапаса по этим тварям выпустил! Черт бы их побрал! — Его пальцы, всё ещё дрожащие от адреналина, судорожно рылись в рюкзаке, нащупывая запасные патроны. Лицо было землистым, пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью в грязные потеки. Я вспомнил, как дразнил его при сборах — «Ты что, на войну снаряжаешься?» Теперь его запасливость не казалась смешной.

— Убил хоть кого-нибудь? — спросил я, пытаясь одной рукой защелкнуть бронезаслонку на своей бойнице. Металл был горячим. Выбравшись на относительно ровный участок степи, я втопил педаль в пол. УАЗ, содрогаясь всем корпусом, рванул вперед. За спиной что-то тяжелое грохнуло — то ли канистра, то ли ящик какой-то.

— Не знаю! — отозвался Леонид, встряхивая головой. — Попадал… вроде…

Стрелка спидометра доползла до шестидесяти. Машину трясло и бросало на кочках, рессоры стонали под нагрузкой. Я снова помолился, чтобы они не лопнули.

Хоть бы не догнали…

— Я одну точно уложил! — прокричал со второго ряда Андрей, перекрикивая рев мотора и лязг железа. Он ловко сменил магазин в своей «Сайге», его движения были резкими, отточенными. — Сам видел — голова у неё дёргалась как у куклы… После такого не встают!

— Чуете? — внезапно насторожился Олег, сидевший рядом с Андреем. Он напряженно втянул носом воздух. — Паленым несет… Сильно.

Я принюхался, оторвав на секунду взгляд от дороги. Сквозь запах бензина, раскаленного металла и пороховой гари пробивался новый, едкий и тревожный — запах горелой резины и перегретого металла. Он усиливался с каждой секундой.

— Мясом жареным? — громко фыркнул носом Леонид, но тут же поморщился. — Хотя… нет. Жрать охота чертовски, но это… колодки. — Он похлопал ладонью по приборной панели, как будто это могло помочь.

— Тормозить, что ли? — спросил я, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Остановиться сейчас, посреди степи, с возможными погонщиками сзади…

— Не вздумай! — резко оборвал Леонид. Его рука инстинктивно легла на рукоять дробовика. — Тяни до той горы! Вон видишь, бугор? Заедем наверх, там и посмотрим… Может, само продуется… — Голос его был напряжённым, но пытался звучать уверенно.

Запах горелых тормозов становился невыносимым, едким, въедливым. Он заполнял кабину, щекотал горло. В голове пронеслись возможные причины: заклинивший суппорт, закисший цилиндр… Миллион вариантов.

— Огнетушитель… — я кашлянул, пытаясь прочистить горло. — Приготовьте огнетушитель… На всякий. — Голос звучал хрипло.

Олег и Андрей тут же зашевелились сзади. Огнетушители — два пошарканных стальных баллона, когда-то висели в поселковом клубе, потом списанные за ненадобностью. Я прихватил их тогда, рассудив — «Чего добру пропадать?». И теперь мысленно благодарил свою запасливость, пока Олег снимал один с крепления.

Путь до горы казался вечностью. Каждый метр давался с трудом. УАЗ тяжело взбирался по склону, мотор ревел на пределе, а вонь усиливалась, превращаясь в удушливую завесу. Мы въехали на вершину, и я резко, но без скрежета (тормоза работали хоть как-то), остановил машину, выключил зажигание и массу. Тишина, наступившая после рева двигателя, была оглушительной.

Мы вывалились из машины, закашлявшись. Тонкий дымок поднимался из-под правого заднего колеса. Колесный диск был покрыт слоем серой пыли, но сквозь нее проступали радужные разводы — признак сильнейшего перегрева металла. Заглянули вниз, причина обнаружилась быстро: выхлопная труба, сорвавшаяся с одного крепления, легла сверху на тонкую медную трубку тормозной магистрали и передавила ее в лепешку. Жидкость не могла вернуться, колодки зажало намертво, они и горели от трения.

— Херня делов, — процедил Леонид, уже таща из багажника ящик с инструментами. Звук металлических предметов внутри был резким в тишине. — Вась, давай под машину. Резать будем. Олег, Андрей — на крышу, смотрите в оба. Как что — сразу свистите.

Его команды были краткими, привычными. А движениях не было ни капли прежней бравады — только сосредоточенная усталость.

Олег и Андрей молча забрались на крышу бронированного «Зямы», приготовили оружие и прильнули к биноклям. Их силуэты на фоне неба выглядели напряженными, готовыми к бою.

Я заполз под машину, грунт был жестким, каменистым. Леонид швырнул мне ветошь.

— Подстели, а то уделаешься… — И протянул мощные кусачки: — Отрезай передавленную часть. Потом плоскогубцами — края загни хорошенько, чтоб не текло. — Его спокойный голос доносился сверху, сам он стоял в пол-оборота к машине, дробовик наизготовку, взгляд метался по горизонту. Второй ключ — рожковый на 12 — он сунул мне в руку.

— Потом выкручивай трубку из цилиндра и глуши этот контур.

Лежать под машиной было неудобно. Грязь с днища сыпалась в лицо, передавленная трубка сопротивлялась, не отрезаясь кривыми кусачками. Наконец, поврежденный участок был вырезан. Я загнул края, перекрыв течь, и отключил магистраль от суппорта. Темная тормозная жидкость брызнула мне на руку, оставив едкий, маслянистый след.

Прокачивать систему не стали — некогда, да и течь была локальной.

— Дотянем как-нибудь, — буркнул Леонид, когда я выполз из-под машины, вытирая руки о ветошь. Ладони были черными от грязи и масла. Запах тормозухи смешивался с вонью горелой резины, создавая непередаваемый «аромат» аврального ремонта.

— Никого? — спросил Леонид, всё ещё не опуская ствол. Он оглядел горизонт, потом посмотрел на Андрея и Олега, так и стоящих на крыше.

— Чисто, — ответил Андрей, убирая бинокль в чехол. Его лицо было непроницаемым. — Кошечки слиняли. Слава богу. — В его голосе прозвучало редкое для него облегчение.

Леонид наконец опустил дробовик, повесил его на плечо. Казалось, напряжение спало с его широких плеч. Он тяжело вздохнул и повернулся к багажнику.

— Ну, тогда слезайте. Давайте перекусим, пока тихо. А то жрать хочется так… — Он шлепнул ладонью по животу. — …что кажется, сейчас сам себя переварю. — Он откинул заднюю дверь багажника — наш импровизированный стол. Металл глухо стукнул. Поставил свой потрепанный рюкзак и начал выуживать оставшуюся провизию.

Мы молча сгрудились вокруг. Потери были ощутимы: не только еда, но и посуда, - кружки и ложки, остались там, у реки, вместе с драгоценным куском плотного брезента. Эта потеря грызла сильнее других. Брезент был не просто тряпкой — это была крыша над головой в дождь, подстилка на сырую землю, защита груза. Удобный, надежный кусок армейского имущества.

За завтраком, или скорее уже обедом, преимущественно молчали, есть после такого приключения хотелось жутко. И когда уже разливали по стаканам чай, внезапно, словно всё это время прятался за машиной, появился человек.

— Здравы будьте люди добрые!..

Невысокий, коренастый, широкоплечий — «поперек себя шире». Светлые, спутанные волосы. Лицо обветренное, в морщинах и мелких шрамах. За плечами — потертый рюкзак. На груди — на самодельной перевязи — настоящий, видавший виды MP-40, «шмайсер». Он просто стоял и безмятежно улыбался, будто вышел из соседней комнаты. Ни страха, ни настороженности. Как будто не видел нашего оружия, нацеленного на него.

Леонид, не выказав удивления, протянул стакан:

— И тебе не хворать. Чаю?

Человек слегка поклонился, осторожный взгляд скользнул по стволу автомата в руках Олега.

— Покорнейше благодарю вас. — Голос хрипловатый, спокойный. Он подошел ближе, взял стакан, отпил, и лицо его озарила искренняя, почти детская радость. — Настоящий… С сахаром…

Леонид усмехнулся в усы, пододвинул кулек с рафинадом и жалкими остатками засохших конфет.

— Гуляете? — спросил Андрей, откладывая карабин в сторону.

Человек посмотрел на него, пожал плечами, будто вопрос был странным:

— Какое там… В Город иду.

Олег, не опускавший автомат ни на секунду, прищурился:

— Любопытно… А далеко еще? До Города-то?

— Практически рядом… — человек чуть замешкался, указал пальцем на темнеющие холмы на горизонте. — Вон гора, за ней еще одна… там он и стоит.

— Кто стоит? Город?

— Ну да. Он самый. — Он взял из кулька последнюю конфету, развернул, сунул в рот.

— Че-то не верю я тебе… — голос Олега стал опасным. — А ты не гонишь?

— Олег! — резко встал Леонид, приложив руку к груди в жесте извинения. — Нельзя же так! Убери оружие! Извините его… Человек махнул рукой, улыбка не сходила с его лица:

— Да ничего… Я бы тоже не поверил. В этом мире так и принято… сначала стреляй, а уже потом… всё остальное. Иначе не выжить.

— В этом мире? — голос у меня перехватило. Неужели мы сейчас что-то узнаем?

— Ну да. — Он кивнул, допивая чай. — Один из вариантов… параллельных реальностей. Не самый удачный, я полагаю…, но по-своему… интересный.

— А поподробнее можно? — я аж осип.

— Да чего тут подробнее-то… — он протянул стакан Леониду за добавкой. — Бросает сюда народ отовсюду… Кого только не встретишь. Я так понимаю, вы не очень давно здесь очутились? — Его взгляд указал на пакет с сахаром.

— По весне. Снег еще лежал.

— Понятно. — Он закинул в рот комок сахара, раздавил зубами. — Я не знаю, что там у них сломалось… — он ткнул пальцем в небо, — но за каким-то хреном сюда народ кидает… очень даже периодически. Кого поодиночке, кого группами… Вот я, к примеру… на теплоходе плыл. В кои-то веки отпуск дали… Думал, хоть раз в жизни отдохну по-человечески… Ан нет. — Его лицо на мгновение стало жестким. — Судно наше вдруг накренилось… шум поднялся, команда на ушах стоит, народ орёт — "Тонем!". А потом… глядь…, а мы посередь степи торчим. Как пень на базарной площади.

Он рассказал о первых днях: паника, степняки, отбитые атаки благодаря оружию экипажа, мучительная жажда. О том, как их нашли «освоившиеся» — другие попаданцы, вывели к людям, объяснили правила выживания. О том, как разбрелась его разношерстная группа: кто к «спасителям», кто в Город, кто пропал без вести. Его рассказ лился спокойно, буднично, но за каждым словом стоял ужас и борьба.

Он рассказал о Городе — огромном, чужом, собранном из обломков неизвестно каких миров и времен. О семи крупных бандах держащих в нем подобие порядка. Об опасных тварях, для которых люди — добыча. И о главной опасности — других людях. О степняках, с которыми нельзя договориться, только стрелять. О том, что весь этот мир — «поганый мирок» — кишит такими же островками попавших в беду.

— А звери тут какие? Страшное есть что-нибудь?

— Встречались уже смотрю? — ухмыльнулся гость.

Я кивнул.

— Ну, можно и так сказать.

— Эт да… Фауна здесь жёсткая. Каких только тварей нет. Даже мне, нет-нет да и попадается что-то новенькое… То ли мутируют они тут, то ли лезут откуда-то… Но звери это не самое страшное из здешнего набора, от них можно двери поставить, заборы, решетки всякие… В Город, в освоенную его часть, они вообще не лезут практически, изредка если только, да и то, шелупонь всякая… Самое страшное это люди… Хотя наверное так же как и везде…

— Это ты сейчас про степняков? — спросил, до этого просто внимательно слушавший Леонид.

— И про них тоже. Только сейчас они сюда если и ходят, то мелкими бандами, человек по тридцать-сорок. У некоторых ещё и огнестрел есть. Не только луки со стрелами… Попадаться к ним не советую, если с нашими ещё можно как-то договориться, то с этими чертями вообще никак, обдерут до нитки и под нож. А то ещё для ритуалов своих попользуют…

— Ну так что… до Города-то подкинете? — спросил он наконец, доев последний сахар и вытирая губы рукавом. Его глаза, светлые и очень усталые, смотрели на меня с надеждой.

После его рассказа он уже не казался чужим. Почти свой. В этом аду все свои.

— Да не вопрос, — ответил я. — Довезем. За одно покажешь, что там и как. Здесь, кстати, чем расплачиваются? — Его намеки на торговлю с «адекватными» засели в мозгу.

— Золото ценится. Серебро тоже… Но это с местными… за серебро торговать хорошо. В Городе… только золото да патроны.

— Бартер, в общем?

— Типа того. Вообще, смотря что за товар… Бывает такое, что и за золото не отдадут… А вот поменять на что-нибудь… это запросто.

Глава 11

Как и обещал Николай, Город открылся нашему взору, когда мы поднялись на вторую гору. И впечатление… Слов не хватало.

Мы ожидали увидеть руины привычного уральского городка: знакомые коробки пятиэтажек в центре, частный сектор на окраинах, что-нибудь промышленное на отшибе. То, что предстало перед нами, заставило онеметь. Мы просто стояли, прислонившись к раскаленному бронелисту «Зямы», и тупо смотрели в бинокли и без них. Воздух гудел от тишины, нарушаемой лишь жужжанием мух и нашим тяжелым дыханием.

— Охренеть… — первым выдохнул Олег, опустив бинокль. Глаза его были круглыми от изумления. Лицо побледнело под слоем дорожной пыли.

— Да-а… — протянул кто-то сзади, кажется, Андрей. Его голос звучал приглушенно, будто сквозь вату.

Город не просто впечатлял. Он подавлял. Ошеломлял. Словно скелет какого-то исполинского, инопланетного монстра, вонзившийся в землю. Лес тонких, почерневших от огня и времени «игл» высоток — незнакомых, угловатых, с выщербленными фасадами — простирался до самого горизонта, теряясь в дымке марева. Они не были похожи ни на что виденное нами раньше. Ни на Екатеринбург, ни на Челябинск, ни на картинки из книг. Когда-то одинаковые как близнецы, они и сейчас отличались друг от друга только размерами да степенью сохранности. Я даже потряс головой, моргнул — вдруг галлюцинация от усталости и жары? Но нет. Чудовищный пейзаж не исчезал. Он был реален. Жутко реален.

Денвер, Чикаго, Нью-Йорк. — это мог быть любой из этих городов, вот только откуда он здесь?

Да, другая реальность, но чтобы настолько чуждой? Настолько… не нашей? По спине пробежал холодок, несмотря на сорокаградусный зной. Это была не Земля. Это был иной мир, склеенный из обломков других миров, и вид его был пугающе враждебен.

Насмотревшись до головокружения, я вспомнил о доказательствах. Достал из нагрудного кармана потрепанный смартфон. Экран был в паутинке трещин, батарея еще дышала. Включил запись, дрожащими пальцами навел камеру на фантасмагорический пейзаж.

— Меня только не снимай, — тут же зашипел Николай, отпрыгивая в сторону, как ошпаренный. Его обычно спокойное лицо исказила гримаса неприязни. — Не люблю публичности.

— Да я и не собирался, — соврал я, успокаивая, но пару секунд с его загорелой, покрытой мелкими шрамами физиономии всё же успел поймать. На всякий случай. Вдруг пригодится.

— Это и есть твой Город? — спросил Леонид, не отрываясь от окуляров мощного армейского бинокля. Его голос был хриплым, напряжённым.

— Ну да. Он самый, — кивнул Николай. На его губах мелькнула странная ухмылка. — Нравится?

— Скорее… шокирует, — честно признался Леонид, наконец опустив бинокль. — Думал, он как-то… поменьше будет. Человечнее.

— Отсюда самый хороший вид, — Николай подошёл ближе, запах пота и степной пыли от него стал ощутимей. Он поднял с земли кривую ветку, и замер, превратив ее в указку. — Я вам сейчас покажу, что тут где, а то заплутаете.

Он ткнул веткой в хаос силуэтов на горизонте.

— Вот здесь, — между вон тех двух высоток-уродин, черных, как головешки, — находится самый большой трактир.

— А кроме трактира, других достопримечательностей тут нет? — перебил его Олег, нетерпеливо ёрзая на месте. Его взгляд метался по Городу, оценивающе, как у хищника.

Николай даже не повернул головы, будто не услышал. Его голос стал монотонным, как заученный урок:

— Это территория Орловских. Самая сильная банда в этих местах. В их трактире — сходки, серьезные вопросы, большие сделки. Там безопасно. Оружие сдаешь на входе. За порядком следят их головорезы. Чуть кипиш — сразу дубасят. Или хуже. Я потому и начал с него. Если нужна инфа, или люди внаём — лучшего места нет. Дорого, да. Но кидать не станут. Проверено.

Он перевел «указку» вправо.

— Там — свободные земли. Делайте что хотите. Слева — все разграничено. Позже распишу, чьи территории. Пока не лезьте туда — целее будете.

— А рынок? — спросил я, пытаясь зафиксировать в памяти указанные направления. — Где тут торгуют?

— Рынков куча. Вам что конкретно? — Николай посмотрел на меня так пристально, что его глаза превратились в узкие щелочки на загорелом лице.

— Оружие. Продукты. Топливо, — перечислил Леонид, похлопывая по прикладу своего дробовика.

— Оружием — везде. Жратвой — тоже, но дорого. Если можно — берите за городом. Топливо — дефицит. Бензин, керосин, соляра — только у Орловцев. Ценник кусается, зато качество и без обмана. Есть и вольные рынки… — Николай обвел веткой невнятный сектор Города. — Один вон там, примерно… Второй — отсюда не видать. Пока и одного хватит.

— А как тут к новичкам? К чужакам? — спросил я, чувствуя, как под ложечкой сосет от неопределенности.

Николай пожал плечами:

— Ну как… На территории банд — не тронут, если сам не полезешь на рожон. А вообще… Мир дикий. Закон силы. Помните об этом.

— Слушай, Коль, — Леонид сделал шаг вперед, его голос стал заискивающе-дружелюбным. — Может, сам проводишь? Экскурсию устроишь? Время есть? Заплатим! Согласен?

Николай покачал головой, выражение лица стало закрытым, каменным.

— Я бы с радостью, парни, да дело у меня… оч-чень важное. Вот закончу — тогда пожалуйста. А сейчас — не могу. Извини.

— Жаль, — вздохнул Леонид с неподдельным сожалением. — Мы-то тут ненадолго. Глянем одним глазком — и назад, в родные пенаты. Не дождемся тебя, наверное…

— Ну что ж теперь, — Николай развел руками. — Не последний день живем, чай свидимся еще… — Он замолчал, потом добавил резко, почти шепотом, глядя нам прямо в глаза: — А вот про родные пенаты… лучше помалкивайте. Каждое новое поселение тут — лакомый кусок. Чем дольше о вашей деревне не будут знать — тем лучше. Места у вас глухие, ничего ценного. Народ туда зря соваться не станет. Так что — держите язык за зубами. Пока сами не прознают. Целее будете. А сейчас… добросьте до окраины. Вон до той развилки. Там сойду.

Высадив Николая у обгоревшего указателя, я погнал «Зяму» дальше, и когда его колеса с глухим шуршанием скатились с грунтовки на потрескавшийся, но настоящий асфальт, у меня внутри ёкнуло от счастья. Сотни, а то и тысячи километров, намотанных по кочкам, ухабам и коварным сурчинным норам степного бездорожья (те, кто думает, что степь — это ровный стол, жестоко ошибаются!), отозвались ноющей болью в спине и затекших руках. А тут… Простор! Гладенько! Пусть асфальт был в трещинах, местами проваливался в ямы, засыпанные битым кирпичом, но для меня, после месяцев тряски, он казался шёлком немецкого автобана.

Разогнавшись на четвертой до заветных восьмидесяти, я с глухим стуком сердца затормозил перед ярко-желтым шлагбаумом, перегораживающим дорогу. Пыль от резкой остановки клубами поднялась вокруг.

Из будки, сваренной из ржавого кузова старого автобуса, вышел стражник. Вид у него был… запоминающийся. Пузатый, как беременный гвоздь, в вылинявшем до белизны комбинезоне, заляпанном масляными пятнами. На ногах — стоптанные берцы без шнурков, на босу ногу. Лицо обветренное, покрытое щетиной и какими-то бляшками. Он хмуро, с нескрываемым подозрением оглядел наш бронированный уазик, мыча что-то в рацию и отрицательно качая большой, лысой головой.

Вроде бы просто сторож. Без видимого оружия. Но в этом мире любая незнакомая рожа за преградой казалась смертельной угрозой. В салоне «Зямы» повисло напряженное молчание. Слышно было, как тикает остывающий двигатель.

— Щас подмогу вызовет. Без вариантов, — прошептал Андрей, привычным движением передернув затвор своего карабина. Звук был громким и зловещим в тишине.

Мы замерли. Надеялись на лучшее — Николай вроде бы подготовил. Но пальцы сами сжимали оружие.

— Чой-то он… какой-то не такой, — пробормотал Леонид, прищурившись и вглядываясь в пузатого мужика.

— Не такой — это какой? — спросил я, чувствуя, как потеют ладони на руле.

— Да хрен его знает. Не такой — и всё. Чуйка.

Тем временем стражник закончил переговоры по рации, сунул аппарат в глубокий карман комбеза и, не глядя на нас, тяжело навалился на рычаг. Шлагбаум со скрипом пополз вверх. Ни вопроса, ни проверки.

Удивленный такой беспечностью, я завёл мотор. Рычаг КПП — первая, потом вторая. Стараясь не реветь глушителем, проехал мимо стражника. Тот проводил нас равнодушным, усталым взглядом.

— Ты смотри… — тихо свистнул Леонид, оглядываясь. — А тут не все так просто…

Сразу за шлагбаумом, в тени разбитой бетонной стены, стоял раздолбанный китайский пикап. И в его кузове, на треноге, тупо и неподвижно смотрел в нашу сторону длинный, толстенный ствол крупнокалиберного пулемета. Будто черная змея, готовая к удару. Я не знаток тяжелого вооружения, но дуло размером с добрую трубу говорило само за себя: шансов у «Зямы» против этого монстра не было.

Сердце ушло в пятки. Я дал газу, проехал с километр, и завернув за угол, в тень полуразрушенного здания, заглушил двигатель. Тишина навалилась, давящая.

— Перекур, — выдохнул я, вытирая потный лоб. — Надо понять куда дальше.

То, что не расстреляли сразу — хорошо. Но где мы? По словам Николая — свободная зона. Но этот блокпост с пулеметом… Не похоже. Или свободная зона тут так охраняется? От кого?

— Чего думать-то? — хрипло произнес Леонид, распахивая дверь. В салон хлынул раскаленный, как из печи, воздух. — Дорога пока одна. Поедем — куда-нибудь да упремся. Или вырулим.

— Надо было у чувака спросить! — возмутился Андрей, расплескивая воду из фляги на лицо и шею. — А ты от него как от чёрта ломанулся!

Может, и лучше было. Но в тот момент интуиция кричала: «Уноси ноги!». Возможно, свернули не туда, раньше времени. Попали на чью-то территорию. Или Николай намеренно подсунул свинью? Мысли путались.

— Вот отсюда выехали, — Леонид чертил прутиком по пыльному асфальту, — здесь высадили Кольку… Должны были проехать вдоль города километра три…

— А проехали все десять, — мрачно констатировал я, глядя на показания одометра.

После недолгого, нервного совещания, решили двигаться дальше. Теперь, свыкнувшись с асфальтом, восторг сменился холодной настороженностью. Я смотрел по сторонам.

Разруха. Однообразные бетонные коробки зданий, чуждые, обезличенные. Выбитые окна — черные глазницы. Кое-где болтались на петлях покореженные створки подъездных дверей. Повсюду — завалы битого кирпича, искореженного металла, гниющих тряпок. Знакомый по прежней жизни запах раскаленного асфальта смешивался здесь с пылью, гарью и еще чем-то нехорошим. Город мертв. Или притворяется.

— Похоже, здесь, — не отрываясь от бинокля, произнёс Леонид. Его голос звучал странно: — Чудно, очень чудно…

Действительно, впереди, на огромной, заваленной мусором площади, кипела жизнь. Люди. Много людей. В основном мужчины, почти все в камуфляже разного вида и степени изношенности. Оружия открыто не видно, лишь у некоторых на поясах болтались ножи в ножнах. Толпились кучками у трёх точек: справа — у здания с кривой вывеской «Трактир»; дальше — у огромного ангара с открытыми воротами; и у подножия серого двухэтажного здания с несколькими дверями.

Сбавив скорость до минимума, я въехал на площадь. Выбрал место у полуразрушенного фонтана (сухого, заваленного хламом), развернул «Зяму» так, чтобы видеть подходы, и заглушил мотор. К нашему удивлению, на нас почти не обратили внимания. Пара скользящих, оценивающих взглядов — и всё. Ни страха, ни особого интереса.

— Ну что, вот мы и в цивилизации… — с фальшивой бодростью констатировал Андрей и первым выскочил наружу.

Я сунул револьвер за пояс брюк, прикрыл полой рубахи. Оставлять машину без присмотра было страшно. Леонид и Олег остались сторожить — Олег вызвался сам, сославшись на отсиженную ногу, а Леонид вытянул короткую спичку. Мы с Андреем двинулись в толпу.

— Ну что, куда? — спросил я, озираясь. Шум голосов, смех, ругань — всё сливалось в гулкий гомон. Запахи: пот, жареная еда, пыль.

— Вон, — Андрей кивнул на неприметную дверь в двухэтажке. Над ней прямо на облупившейся штукатурке было нацарапано мелом: «ОРУЖИЕ».

Просто. Без затей. Никаких гламурных вывесок, светящихся букв. Нужен ствол? Вот тебе ствол. Нам же нужно было понять цену золота. Ещё по дороге мы перетрясли карманы. Золото было только у Леонида (цепочка с крестом, грамм на тридцать) и у Андрея (обручальное кольцо, с которым он расставаться наотрез отказался — «жена прибьет»). Так что цепь Леонида стала нашим золотым запасом.

Войдя внутрь, мы попали в крохотное, душное помещение. Пусто. Голые стены, стол, два стула. И дверь вглубь. Постучали.

— Слушаю вас, — появился хозяин. Немолодой, в синей, выцветшей до серого футболке и драных красных шортах. Лицо обычное, но глаза — цепкие, быстрые, как у ястреба. Не качок, но крепко сбитый. Аккуратные усы. Взгляд скользнул по нам — мгновенная оценка. «Новенькие».

— А где… — растерянно огляделся я.

— Витрин нет, — равнодушно пояснил он. — Если об этом. — Протянул потрепанную, самодельную тетрадку, исписанную убористым почерком. — Весь ассортимент тут. Что приглянется — уточню наличие. Чем платить будете?

Покупать я не планировал, но ответил честно:

— Золотом.

— Тогда ваши цены — по первой колонке, — ткнул пальцем в тетрадь. Палец был жирный, с грязным ногтем.

Я пролистал. Помимо оружия и патронов — все подряд: от гвоздей и туалетной бумаги до мотоциклов. Цены… кусались. Достал свой револьвер:

— Патроны на него есть?

— Конечно. Такса стандартная. Грамм чистоты — за двадцать штук.

— А такой же ствол? Сколько?

— Револьверы, пистолеты — от полсотни. Винтовки — от тридцати до сотни. Автоматы — от двухсот. Точнее — при подборе.

Жесть. Вооружить десяток бойцов автоматами — пара килограммов золота минимум. Плюс патроны… Горизонты возможностей резко сузились.

— Ясно. Принимаете такое? — выложил на стол цепь Леонида. Золото тускло блеснуло в пыльном свете из окна.

— Ну да. Пятерка идет один к двум, — мельком глянул на цепь, достал из ящика стола маленькие ювелирные весы. Весы были жирные, липкие от пальцев.

— Пятерка? — переспросил Андрей.

— Ну да. Пятьсот восемьдесят пятая, считай половина от чистоты. — ответил продавец.

Срезав несколько звеньев (Андрей поморщился, как от зубной боли), я выменял пятьдесят патронов. Хозяин лавки вдруг стал общительным. Мы трепались с полчаса. Как оказалось оружием и боеприпасами торгуют практически везде, причём торговля идёт в обе стороны — как в ломбарде. Бывает, говорил хозяин, утром покупают одни, а вечером приносят обратно совершенно другие. «Впечатление, что вы никому не интересны — обманчиво, — сказал он, убирая весы. — Кучка народу уже глаз положила и на ваши стволы, и на вашу тачку. Хороший УАЗ сейчас — редкость. Самый ремонтопригодный, неприхотливый зверь. Иномарок — море, но мы же не в Токио. Стуканул движок, сдохли форсунки — конец. А сколько там датчиков, электроники? Без них — никуда. Да и по проходимости — УАЗам нет равных. Так что, — он хитро прищурился, — даю рубль за сто: уехать вам отсюда будет ой как непросто».

— А здесь, в городе? Нас не тронут? — спросил я, чувствуя, как холодеет внутри.

— На территории рынка? Нет. Нападение здесь строго карается. Но вас выпустят… и перехватят в степи. Неподалеку. Так что…

— И что, выхода нет? — голос Андрея звучал сдавленно.

— Почему же? — продавец улыбнулся, обнажив желтые зубы. — Примкните к кому-нибудь. К Салмышским, например. Тогда — никто не тронет.

— Так просто? — я изобразил удивление.

— Конечно. Только самостоятельность потеряете. И машину… скорее всего, всё равно придется отдать. За «вступление».

— Жёстко, — пробормотал я.

Выйдя из лавки, мы были «оглушены». Теперь болтливость Николая виделась откровенной подставой. Вполне вероятно что он просто хотел заманить нас в город чтобы потом, на выходе, встретить уже с подкреплением. Он ведь точно знал каким путем мы двигались, и как будем возвращаться. Плюс то что мы сами рассказали ему о посёлке и его предупреждение никому больше об этом не говорить — всего лишь попытка избавиться от лишних конкурентов. Так что есть над чем задуматься.

— И чего делать будем? — поделившись новостями, поинтересовался я у товарищей. Мне самому, если быть честным, ничего в голову не приходило. Бежать? — догонят. Торчать тут? — тоже не вариант. Ну а вступать куда бы то ни было не хотелось от слова совсем.

Да и сообщить надо в село, а то они там от скифов отмахиваться собираются, а здесь всё гораздо хуже.

— Утро вечера мудренее, — нарушил тягостное молчание Леонид. Лицо его было мрачным. — Пошли в тот трактир. Пропустим по пиву, глядишь, светлая мысль придет.

Спорить не стали. Пиво! После месяцев самогона — почти роскошь. Олег остался в машине — теперь он вытянул короткую спичку, но, кажется, был даже рад отдохнуть от суеты.

Дошли. С виду — обычная пивнуха. Внутри — почти копия советских: высокие столики без стульев, липкий от пролитых напитков пол, густой запах пива, табака и немытого тела. Шум стоял оглушительный.

— Смотри-ка, — ухмыльнулся Андрей, протискиваясь к стойке. — Почти как дома. В лучшие времена.

— Ну да, — кивнул Леонид. — Толпа небритых мужиков. И пиво одно. Уж не «Жигулевское» ли?

Но пиво называлось просто «Пиво». Без затей. Закуска: вобла, орехи, даже чипсы — без упаковки, серые, подозрительные. Платили патронами. Кружка — один патрон. Любой калибр. Закуска — так же. Свободных столиков не было — сидели на ящиках из-под снарядов.

— Бля, — Леонид опрокинул свою кружку залпом и смачно рыгнул. Лицо его перекосилось. — Такого говна никогда не пил! Да…

Я осторожно отхлебнул. Пиво было тёплым, мутным, с сильным, странным привкусом. То ли ржавчины, то ли дешёвого спирта, то ли еще какой гадости. Настроение упало ниже плинтуса.

— Да вроде ничего… — сделал пару глотков Андрей, привыкший к местным «экспериментальным» настойкам. — Крепче бы…

— Не, дрянь редкостная, — мрачно констатировал Леонид, доливая из фляжки с "НЗ" в недопитую вторую кружку.

— Да ладно вам, мужики! — к нашему ящику подсел паренек. Длинные, грязные волосы, молодое лицо, но глаза старые, усталые. Камуфляж рваный. Похож на Киану Ривза из какого-то фильма про постап. — Нормальное пиво! Лучшее в Городе!

— Ну да, — зыркнул на него Леонид. — Кому и кобыла невеста…

— Да ладно вам! — парень не смутился. — Вижу, новенькие. Может, помощь нужна? Чего сразу кобыла?

— Забей. Леня шутит, — быстро вставил я, видя, как багровеет Леонид. — Помощь нужна. Инфа. Тебе пива закажу?

— А то! — лицо парня просияло. — Я сам сбегаю! Вам чего?

— Нам пока хватит, — я положил на ящик два патрона 5.45. Леонид фыркнул.

Парень «метнулся» и вернулся с двумя кружками, первую выпил залпом. Начал болтать. Выпил ещё — говорил меньше, но пьянел на глазах. Чтобы он не замолчал, я подкинул еще патронов. В итоге он выпил восемь кружек. И рассказал многое.

Ничего сенсационно нового, но догадки подтвердил. Не всё так страшно, как расписал оружейник. Крупные банды — не грабят по мелочи. Опасны шакалы-одиночки или мелкие группировки. Но с ними можно справиться. У нас — крепкая машина, броня, оружие. И мы не лыком шиты.

— Надо еще по лавкам пройтись, цены глянуть, — предложил Андрей, когда парень, пошатываясь, исчез в толпе.

— Ага, и с ночлегом решать. Темнеет, — кивнул я. Сумерки быстро сгущались.

— Да чего решать? — Леонид встал, заметно поддатый. — В машине поспим. А с утра — на выход. А пока — тратить «деньги»!

Он двинулся к выходу, грузно расталкивая людей. Я напрягся — сейчас начнется. Но никто не возмутился. То ли привыкли, то ли вид подвыпившего Леонида с его кулачищами внушал уважение.

Мы прошлись по лавкам в двухэтажке. Первая в которую зашли, внешне очень походила на ту в которой мы уже побывали, та же пустота, отсутствие товара на витринах и продавец с написанным от руки прайсиком: Оружие, патроны, сухпайки, консервы — цены практически под копирку, а ассортимент так себе, чего не попросишь поглядеть — или закончилось, или не привезли. Единственное что было в наличии, консервы, по дикой цене — патроны, да немного оружия.

Вторая — чуть больше, с витринами. Мелочевка: посуда, инструменты, хозтовары, бытовая химия. Цены — грабеж. Бутылка шампуня стоила как револьвер! «Все, что „оттуда“ — дорого!» — оправдывался продавец. Тут же — оружейный уголок: немецкий МП-40, пара «Вальтеров», гранаты, ведра патронов, длинноствольный револьвер с костяной рукоятью, винтовки.

— Почём шмайсер? — заплетающимся языком спросил Леонид, тыча пальцем в МП-40.

— Это МП-40, — поправил продавец, морщась.

— Хрен с ним! Цена?

— Сто пятьдесят. Или на обмен.

— Дорого. Стреляет?

— Как часы.

— Эх… Жаль метала нет столько. Хорошая машинка…

Андрей неожиданно оживился:

— А патроны к гладкостволу у тебя есть? — прервал он стенания Леонида.

— Как не быть. Грамм за двадцатку. Какой калибр? Дробь, пуля? — продавец как-то даже обрадовался услышав про гладкоствол.

— Двенадцатый, давай обоих штук по сорок… И пороху ещё банку насыпь. — Цепочка была у Андрея, и сейчас он достал её, доказывая нашу платежеспособность.

— Как скажете. Что-нибудь ещё?

— Нет, у нас кроме пары ружей и нет ничего. А с такими ценами похоже и не будет. — Обращаясь к продавцу, Андрей незаметно подмигнул мне, а открывшего было рот Леонида тихонько толкнул в бок.

На выходе Андрей объяснил:

— Он трепач. Обязательно сольет инфу, что мы с дробовиками. Пусть ожидают гладкоствола… Сюрпризом будет, если что.

Надежда слабая, но лучше, чем ничего. Хотя лично я, — на месте гипотетических ворюг, глядя на бронированный по самое не хочу уаз, взял бы что-нибудь на вроде пушки, — чтоб наверняка.

Возвращались к машине под сгущающиеся сумерки. Народ редел. Где-то за углом прогрохотал, удаляясь, желтый бензовоз.

— Надо было к заправщику сходить, — с тоской произнес Леонид, глядя ему вслед.

— А смысл? — я убрал револьвер в бардачок. Он мешал за рулем.

— Поговорить. Узнать, откуда бензин берется.

Цену на бензин мы узнали у паренька что подсаживался к нам, литр здесь меняли на два патрона, а двадцатилитровую канистру отдавали за тридцать, типа оптом. Ну и в пересчёте на золото выходило полтора грамма чистоты за канистру. То есть до того чтобы заправить уаз — семьдесят литров в двух баках, требовалось порядка пяти грамм желтого метала. Если сопоставить с ценами из прошлого, выходило где-то по двести рублей литр. Что, в условиях здешней реальности не так чтобы и много. Откуда здесь бензин, мы не знали, но предполагали что гонят из нефти, но тогда возникает вопрос где берут саму нефть?

Хотя я слышал что в древние времена были места где она выступала на поверхность образуя целые озёра, так что возможно где-то поблизости есть что-то подобное. Ну или люди потрошат какие-то старые городские запасы, но тогда они должны быть поистине бесконечными.

— Любопытной Варваре… — отмахнулся Андрей, зевая. — Мы и так везде нос сунули. Пора ужинать и спать. Завтра вставать рано.

Мы поставили между сидений доску-стол. Достали припасы. Тишина площади, редкие крики вдалеке, скрип открываемых консервов. Город погружался в темноту, полную незнакомых звуков и скрытых угроз. Мы были здесь чужими, и очень надеялись вернуться домой.

Глава 12

Первым дежурить выпало мне. Три часа в кромешной тьме, вслушиваясь в каждый шорох за тонкими стенками УАЗа, вытянули все соки. Плечи ныли, веки слипались. Я пнул сапогом валявшуюся на полу пустую гильзу, громко звякнувшую в тишине, и повернулся, чтобы разбудить Леонида.

Тот покряхтел, пробормотав что-то невнятное про весь белый свет, и с трудом поднялся. В этот самый момент к приоткрытой амбразуре двери прилипла расплывчатая тень, а по металлу застучали костяшки пальцев.

— Мужики! Откройте… — донесся приглушенный, хрипловатый голос, сорвавшийся на шепот.

Мы переглянулись. Леонид молча подхватил фонарик, щелкнул кнопкой и распахнул заднюю дверь.

— Здорова, мужики! — В проеме, подсвеченная фонарем изнутри, показалась голова нашего вчерашнего собутыльника. При дневном свете он был просто замызганным — помятая куртка, грязные джинсы. Сейчас же, в резком электрическом освещении, выглядел совсем пугающе: лицо в запекшейся крови и сине-желтых фингалах, один глаз заплыл, губа рассечена. Грязная кепка-бейсболка сползла набок, обнажив спутанные, жирные волосы. Одежда висела лохмотьями, пропитанная запахом дешевого самогона, пота и чего-то затхлого.

— Если ты за добавкой, то извини, допили уже, — сухо бросил я.

— Нет, не за добавкой, — парнишка мотал головой, но по внезапно поникшему выражению лица было ясно: он явно расстроился. — Я тут кое-чего услышал, думаю, вам будет интересно.

«Ну вот, началось», — мелькнуло у меня в голове. — «Сейчас запросит пачку патронов за „ценную“ информацию, а получив, соврет что-нибудь и смоется».

— И сколько ты хочешь? — спросил я, стараясь говорить нейтрально.

— Ничего я не хочу! — энергично отмахнулся он. — Честно! Чисто по-человечески, об опасности предупредить. Вы же нормальные мужики!

— Ну так предупреждай, — нахмурился Леонид, и прежде чем парень успел что-то добавить, схватил его за шкирку и резко втащил в салон.

— Ребята, вас… вас хотят… — он захлебнулся, и тяжелый, кислый запах перегара, смешанный с вонью немытого тела, тут же заполнил тесное пространство. — …ограбить и пустить в расход. Начисто. — выпалил он, глядя куда-то в пол, избегая наших глаз.

— А подробнее? — лицо Леонида стало еще мрачнее. Он зажал гостя между собой и Олегом.

И парень рассказал. После пива с нами он встретил кореша, «догнался» местным самогоном и отрубился в кустах. Очнувшись, подслушал разговор: за нами следят и где-то готовят засаду, причем злодеи точно знают наш обратный маршрут.

— И чего делать будем? — Олег прервал тяжелое молчание, вызванное новостью. Выклянчив у Леонида несколько звеньев цепочки, он махнул их на пачку Ротманса, и теперь то и дело прикладывался к сигарете, делая за раз по нескольку затяжек.

— Я… я могу провести вас. — неуверенно, словно буксуя, предложил пацан. — Только… с условием. — добавил он чуть громче.

— Бочку пива? Или ящик огненной воды? — я язвительно хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Не-а. — он покачал головой. — Я… я хочу с вами уехать. Отсюда. Насовсем.

— Хе-хе… Забавный ты… — Олег усмехнулся сквозь клубы дыма, которые выпустил аккурат в открытую бойницу. — И с какого бодуна мы должны тебе верить, а? Может, ты стукачок? Или просто бухла захотел, вот и сказочку сочинил… — его голос звучал устало и цинично.

— Я же сказал, мне ничего не надо… — парень опустил голову, его голос стал тише. — Хотите верьте, хотите нет, но я не вру. Незачем…

— Ну, допустим, поверили, — вмешался Леонид. — Дальше что? За нами ведь следят?

— Если по-тихому откатить машину за угол, никто не услышит. А там я знаю дорогу в объезд блокпоста. Главное — ни на кого не нарваться.

Лично мне казалось, парень говорит правду. Но уверенности не было, поэтому я предпочел молчать, давая высказаться другим.

— А я тебе верю. — неожиданно тихо, но очень четко произнес Леонид. Помолчал пару секунд, впиваясь взглядом в потупленную голову парня. — Но. Если хоть что-то пойдет не так… первая пуля — твоя. Договорились? — В его голосе не было угрозы, только холодная констатация факта.

Пацан кивнул:

— Годится. Только уходить надо сейчас. Скоро рассвет, и с крыш крайних домов нас легко заметят.

Не задерживаясь, как тени, мы выскользнули из УАЗа. Странное чувство — толкать тяжелую машину по разбитому асфальту в полной тишине. Скрежет камней под колесами, сдержанное дыхание, лязг металла при каждом толчке. Почти километр этого адского напряжения. Наконец, заветный поворот. Завелись на удивление тихо. Фары — выключены. Поползли в ночь, повинуясь указаниям пацана, который вертелся на переднем сиденье, как уж на сковородке, беспрерывно озираясь.

— Тут никто особо не ездит, — пояснял он, вертя головой. — Никому и в голову не придет искать нас здесь. Если и пошлют кого, то так, на всякий случай.

Выяснилось, мы едем не туда, откуда приехали, а в противоположную сторону. Покинув город, придется сделать большой крюк, но это все же лучше, чем нарваться на засаду напрямую. Конечно, оставался шанс, что пацан — засланец, и засада как раз здесь, но других вариантов у нас не было. Выбирать не приходилось. Новенькие всегда были лакомым кусочком в этом мире. Страшно представить, если какая-нибудь из местных банд — а судя по услышанному и увиденному, их численность могла доходить до тысячи стволов — нападет на нашу станицу. Такая сила — серьёзная угроза даже в нормальном мире.

Главный вопрос: сколько мы сможем сохранять инкогнито? Рано или поздно кто-то наткнется на поселок. Хорошо, если с этим «кем-то» удастся договориться. Из сегодняшних разговоров стало ясно: этот город — не единственный на Урале, хотя и самый крупный. В каждом таком поселении — свои банды со своими «понятиями».

Мир внезапно обрел новые, пугающие очертания. Возможность получить блага цивилизации, пусть и за большие деньги, — это одно. Но остальное… Не знаю, что хуже: тысяча диких аборигенов или сотня современных головорезов.

— Слушай, а как часто сюда попадают… ну, такие же, как мы? — спросил я «штурмана».

— Никто не знает, — пожал он плечами. — Если кто натыкается на новый объект, особо не болтает. Зачем делиться?

— Делиться чем?

— Ну… — он обернулся, и в его глазах мелькнул знакомый блеск алчности. — Любое поселенье — это ж клад! Харчи, железо, стволы… Да куча всякого барахла. Трофеи!

— А люди, с ними что?

— По-разному. Но обычно ничего хорошего. Здесь полный беспредел: кто сильнее, тот и прав. Как в древности.

— Что, и рабство есть?

Парень усмехнулся:

— А то! Рынок невольничий тут неподалеку. Рабы — в основном здешние, но попадаются и… наши. Бабы, которые покрасивше — ого-го как ценятся… — он мечтательно прищурился, облизнул потрескавшиеся губы.

«О как. Чем дальше в лес…» — только успел я подумать, как мотор УАЗа захрипел, чихнул несколько раз и заглох.

— Вот сука!.. — вырвалось у меня само собой. Руки вывернули руль, нога вдавила педаль тормоза в пол. УАЗ, послушно вильнув, съехал на разбитую обочину, подняв облако пыли. Под колесами хрустнул битый кирпич.

— Что такое? — встрепенулись сзади.

— Не знаю. Заглох.

Стартер крутил вхолостую — мотор не схватывал. Я вышел, открыл капот.

— Блять… Свети сюда! — крикнул я в кабину. Андрей высунулся, луч его фонаря заплясал по грязному двигателю. Вариантов было немного: трамблер, катушка, предохранители. Привычно проверил все узлы — всё на месте, ничего не оторвано. «Точно контакт, — подумалось. — Какой-нибудь провод, выдержавший бездорожье, отвалился от ровной дороги».

— Тихо! — Андрей резко погасил фонарь. — Кажется, кто-то едет!

Я прислушался. Верно — в ночной тишине явственно слышался шум мотора. Мы дружно прижались к стене. «Может, пронесет? Ночь темная, фары нас не заденут…»

Секунды тянулись мучительно долго. Наконец, по сереющему асфальту заплясали неровные блики желтого света. Одна машина.

Защелкали затворы. Я придвинулся к УАЗу, чтобы в случае чего нырнуть в кабину за револьвером.

Шум нарастал, блики становились ярче. Из-за угла, как призрак апокалипсиса, выкатил высокий пикап. Над кабиной, зловеще чернея на фоне неба, торчал длинный ствол крупнокалиберного пулемета. Он проезжал мимо, его свет скользнул по стене над нами, не задев… И в этот миг наш «пивной» знакомец вдруг сорвался с места… Вернее, не сорвался, а вывалился на дорогу — с ножом между лопаток далеко не убежишь.

— Огонь! — прорезал ночь звериный вопль Леонида.

Выстрелы грохнули почти одновременно. Пикап резко дернулся, свернул и врезался в фонарный столб.

Пока я искал в темноте револьвер, все было кончено. Все в пикапе были мертвы.

— Быстро! Трупы — в кузов! — Леонид, подсвечивая себе фонариком, вытаскивал из кабины еще теплое тело водителя. Лицо его было покрыто мелкими осколками стекла, из пореза на щеке сочилась кровь. — Уаз на буксир! Уносим ноги, пока шум не подняли!

Надеяться, что выстрелы не слышали, было глупо. Звук в ночи разносится далеко. Чем быстрее уедем, тем лучше.

Работали молча, как автоматы. Я метался с тросом, холодный металл больно бил по рукам. Олег и Андрей, кряхтя, волокли тяжелые тела, швыряя их в кузов пикапа с глухими стуками. Леонид уже сидел за рулем трофея, пытаясь завести его. Двигатель чихнул и ожил.

Не прошло и пяти минут, как мы уже двигались вглубь города. Покидать его сейчас, после перестрелки и с трофеями, было бы самоубийством. Другое дело — тихо ускользнуть… Но без знания дорог, да еще и без света… Решили: пока в город, пересидим день-другой в укромном месте, а там видно будет.

Буксировка была нервной: на заглушенном двигателе у УАЗа тормоза почти не работали — без вакуумника продавить педаль нормально не получалось. «Главное, не врезаться пикапу в зад, — мелькнула мысль. — Хотя ему-то что? Разве что Олег пострадает, если выпадет из кузова…»

В кабине УАЗа я был один. Андрей сел к Леониду, а Олег устроился за пулеметом в компании мертвецов.

Долго ехали вслепую. В городе, в предрассветной мгле, тусклого света ущербной луны едва хватало, чтобы различать груды мусора и не врезаться в завалы. Скорость — пешеходная. Ждали рассвета.

Единственное, что напрягало — слухи о городской «нечисти». Но с ней, может, и не встретимся, а вот с такими, как в кузове, — запросто. Говорят, нечисть ближе к центру, здесь её повывели. Но мы и не думали углубляться. Рассветет — найдем ангар или что-то подобное, заляжем на пару дней, пока страсти не улягутся. Потом уедем ночью, чтобы к утру уже быть далеко отсюда.

А «Зяма» всё-таки молодец. Не заглохни он — сейчас наши тела болтались бы в кузове того пикапа. Но он заглох, и мы живы. Плюс — ценный трофей: техника да еще с пулеметом! Невероятно. Что за пикап и пулемет, я пока не разобрался. Темно, да и машина основательно «наколхожена». Но добыча — первоклассная. Главное чтобы бензина хватило. На УАЗ — точно хватит, тут я уверен, а вот что в баках пикапа — неизвестно.

Задумавшись, я не заметил, как посветлело. Точнее, посерело. В этом призрачном свете улица выглядела декорацией к фильму ужасов. Серые стены пустых домов, зияющие провалы окон, обрывки проводов, мусор, мертвые деревья. И это не кино. Это реальность. Жуткое ощущение.

Ещё минут через двадцать пути нашлось подходящее убежище: промзона за полуразрушенным забором. Видны обломки ангаров, кучи плит, кирпичные трубы. Скорость упала еще больше — в головной машине тоже присмотрели это место. Сделав крюк (прямо не проехать), мы вкатились в дыру, когда-то бывшую воротами.

Машина заскакала по кочкам. Проехав немного, мы остановились.

— Ох… — Вылезая из кабины, я едва не упал: ноги затекли, спина ныла. Все-таки УАЗ не самая комфортная машина.

Осмотрелись. Вроде подходяще: и технику спрятать можно, и самим укрыться. Большие ангары выглядели не очень гостеприимно — дыры в стенах, провалившиеся крыши. Зато полуподвальные строения поодаль казались надёжнее.

Обсудив с товарищами (они пришли к тому же выводу), мы сбросили тела в какой-то колодец, завалили его строительным мусором и двинулись дальше. На стене одного из полуподвалов висела табличка: «Овощехранилище номер восемьдесят шесть. Госрезерв.» Длинный пологий спуск вел к массивным воротам, за которыми открывалось огромное, неожиданно просторное помещение.

Неплохо, — оценил я, посетовав лишь на оседающую на губах влагу, да почти абсолютную темноту. Хотя с фонарями — терпимо.

— Фу, черт… Может, найдем что посуше? — Олег сморщился, как от кислого лимона, потирая руки.

Меня тоже коробила сырость, но искать лучшее было некогда. Тем более мы здесь ненадолго — дня на два-три.

— Брось, — отмахнулся Леонид, потягиваясь. — Крыша над головой есть — уже хорошо. Ты лучше займись Зямой. Жопой чую — наш «друг» тут руку приложил. Копни проводку, ты ж у нас электрик.

Олег не был гуру, но с автомобильной электрикой справлялся. Я напрягал память: что делал пацан перед тем, как мотор заглох? Болтал без умолку, жестикулировал…

— Неужели мог из салона что-то кокнуть? Хотя… — под панелью справа висел коммутатор зажигания. Достаточно незаметно подрезать проводок…

Открыв пассажирскую дверь, я посветил фонариком. Все провода на месте, целы. «Значит, всё же случайность».

— А при них никаких документов? — вдруг спросил я, желая узнать имя «штурмана». — Или бумаг?

— Не-а. Пара фоток да золотишка немного, — он достал из кармана грязный конверт. — На, полюбуйся.

Отошёл к слабому свету со стороны ворот. Достал две пожелтевшие фотокарточки. На одной — молодая женщина с малышом на руках. На второй — они же с парнем в гимнастерке и фуражке, улыбающиеся в объектив. В его чертах — несомненное сходство с водителем пикапа, но…

— Странно… — пробормотал я. — Фотографии старые, раритетные, — судя по одежде и фону, года сороковые-пятидесятые. — А парень вроде современный…

— Дай глянуть, — Леонид взял фото. — Похоже, это его дед с бабкой в молодости. Вот тебе и сходство.

Может, и так. Но зачем носить с собой фото давно умерших предков? Обычно носят снимки близких: жены, детей, родителей…

— Не стыкуется как-то…

— Да забей. Нам-то какая разница? Бабка, дедка… Один хрен. Давай лучше трофеем займемся, — вернул он фотки. Под «трофеем» он явно имел в виду пикап.

— А что с ним не так?

— Как-то странно едет, дёргается.

Дерганье заметил и я, но списал на Леонида. Оказалось, нет.

Следующие пару часов копались в «китайце». Мотор — рядная «четверка» — работал ровно, ничего не текло, не стучало. Коробка — «механика» — переключалась нормально, хоть ручка и болталась. Остались под подозрением зажигание и топливная система, но лезть туда без схем и инструмента — себе дороже.

— Может, сеточка на бензонасосе забилась? — предположил Андрей.

— Может. А может, и нет. По-хорошему — давление в рампе померить… Хотя… Ну его. — отмахнулся Леонид.

Он хотел добавить что-то, но рев внезапно ожившего УАЗа заглушил все слова. Знакомый, родной басистый рык!

— Ну наконец-то! — Я искренне обрадовался. УАЗ для меня давно стал живым существом. Сейчас он рычал бодро, готовый к дороге.

— Всё! — Олег подошел, вытирая руки. — Принимай аппарат!

— Что было?

—— Контакт на трамблере. Проводок еле держался. И ещё пару мест подтянул, где болталось… Изоленты полкатушки ушло! — он самодовольно хмыкнул.

Значит, УАЗ снова в строю. Можно планировать отъезд. Главное — убраться отсюда побыстрее.

Покрутив руль, переставил Зяму поудобнее. Погазовал минуту — густой, едкий сизый дым заполнил пространство вокруг. Заглушил.

— Ну ты и вонючка… — Леонид закашлялся, размахивая рукой перед лицом. — Весь воздух отравил!

— Зато сырость перебило, — я слабо улыбнулся. — Ладно, распределим добро по машинам и… надо бы разведать окрестности. — предложил Леонид. Убедившись, что в баках пикапа приличный запас бензина, решили уходить порознь — повышая шансы, что хоть один экипаж доберется до дома с вестями.

— И пожрать бы не мешало. Прежде чем гулять, — добавил Андрей.

Вроде только вечером плотно поужинали, но животы у всех давно урчали от голода, — стресс, повышенное внимание да бессонная ночь давали о себе знать.

— Добычу сначала раскидаем по машинам, так чтобы не в «одну корзину».

При упоминании добычи, я внутренне ухмыльнулся. Главный приз — конечно, пулемет. ДШК. Грозное оружие времен ВОВ, но до сих пор способное превратить легкую технику в решето. Одна беда — патроны. 12.7 мм — наверняка на вес золота. Наш трофей — одна неполная лента на 43 патрона. Мало, но лучше, чем ничего.

Кроме пулемета: ППШ с тремя «блинами», два ПМа с горстью патронов. И винтовка с оптикой — ценный инструмент для дальних «разговоров». По здешним меркам — целое состояние. Теперь бы ещё патроны к пулемёту раздобыть, и мы, можно сказать, в дамках.

Глава 13

Ворота прикрыли на засов — мало ли какие гости пожаловать могут. Между машинами растянули две двенадцативольтовые переноски — одной показалось мало в этом царстве тьмы. И только тогда, вооружившись до зубов, двинулись обследовать наше подземное пристанище.

Оно, конечно, обычное овощехранилище. Но спать в кромешной тьме, не проверив каждый угол? Нет уж. Лично я не сомкну глаз, пока не буду уверен, что никакая тварь не притаилась за грудами хлама.

Следующий час мы прочесывали гигантский подвал. Лучи фонарей выхватывали из мрака горы сгнивших ящиков, проржавевшие бочки с дырами, словно от пуль, и бесконечный ковер пыли на бетонном полу. Ничего живого. Только скрип наших шагов да шелест падающей штукатурки.

— Чисто, — резюмировал Леонид, опустив ствол дробовика и направив луч фонаря себе под ноги, чтобы не слепить. Его голос, низкий и хриплый, гулко отозвался в пустоте.

— Кто б сомневался… — Олег закинул свой калаш на плечо, зевнул так, что челюсть хрустнула, и прикрыл рот ладонью. Тени под его глазами были похожи на синяки. — Давайте уже на боковую, а? Спать хочется до смерти.

— Поспать — святое дело, — кивнул Леонид, поправляя ремень. — Но дежурство никто не отменял. Определимся с очередностью. Если не ты первый — ложись хоть сейчас.

— Эй, пацаны… — Андрей стоял чуть поодаль, его фонарь выхватил что-то в глубине, за грудой рассыпавшихся поддонов и разбитых ящиков. — Мне кажется, или там… дверь?

Все резко развернулись, лучи фонарей метнулись в указанном направлении.

— Где?

— Вон там! — луч Андрея уперся во что-то прямоугольное и металлическое, тускло блеснувшее сквозь паутину и вековую пыль.

— Похоже на дверь, — прищурился Леонид.

— Или на окно, — пробормотал я.

— Окно? Ты рехнулся? — Олег фыркнул, его голос звучал раздраженно и устало. — Откуда тут окно? Да и если дверь — её явно не открывали со времен всемирного потопа. Глянь, поддоны уже в труху превращаются!

— Во-первых, окно могло быть загрузочным люком, — Андрей уже копошился у завала, пытаясь сдвинуть прогнивший поддон. — Помнишь, в старых советских магазинах? Там еще эскалаторы были…

— Не эскалаторы, а транспортеры, — автоматически поправил Леонид, подходя. — Но в любом случае — проверить надо. Мало ли…

Они втроём, а я остался светить, принялись разгребать хлам. Пыль встала столбом, заставляя кашлять. Старые доски ломались с сухим треском, ржавые гвозди скрежетали.

— Так… Точно дверь! — когда проступили очертания угла и часть массивного косяка, сомнений не осталось. Андрей торжествующе стер пот со лба грязным рукавом.

— Да еще и закрытая! — Олег пнул ногой ржавый навесной замок, висевший на могучих петлях. Звонкий лязг железа прокатился по подвалу. — Вот счастье-то привалило… — Пессимизм Олега в последнее время сводил с ума. Обычно веселый, сейчас он был похож на ворчливого старика. — Может, это просто выход на улицу? Бесполезный.

— Не похоже… — Леонид потрогал замок, дернул — тот не поддался. Петли были толщиной в палец. — Скорее, подсобка или кладовка какая. Техничка.

— Давайте не будем спорить, а просто посмотрим что там и спать! — в голосе Андрея звучало нетерпение. Я понимал его: шансов найти что-то стоящее на овощном складе было мало, но любопытство грызло. — Ясно же, что крепко сделано!

— Лом нужен, — констатировал Леонид, еще раз дернув замок. — Монтировка не возьмет. Крепко, на совесть…

— Может, стрельнем? — предложил я. Тащиться к машине за ломом через весь подвал не хотелось. — Снесем его к чертям!

— Кина насмотрелся? — Леонид фыркнул, как раздраженный медведь. — Это только в кино все гладко! В жизни стрельнешь — рикошет по жопе получишь!

— Ну, себе жопу подстрелить — это еще полбеды, — мрачно пошутил Андрей, прикрываясь от воображаемых осколков. — А если кого-то рядом зацепит? Или, не дай бог, по башке? Тогда всё, кирдык…

— Ладно, ладно, уговорили! — сдался я. — Пойду за ломом, хоть и влом…

— Иди, иди, Василий… — засмеялись мне вслед. — Не заблудись!

В фильмах, конечно, круто: трах-тарарах — и замок снесен! На самом же деле пуля, скорее всего, срикошетит от крепкой дужки или заклинит механизм намертво. Разве что петли плохие… Но тут петли были монументальные. Нет, только грубая сила.

Я не стал открывать заднюю дверь УАЗа, вываливая запасы. Протиснулся к переднему сиденью, нащупал в темноте под ним знакомый холодный металл лома. Да, я был за легкие пути.

— Принес? — Леонид скорее констатировал, чем спросил, забирая у меня тяжелую железяку.

— А то, — я отошел подальше, в тень. С Леонидом шутки плохи — мог и махнуть не глядя. — Осторожнее там…

Но опасения были напрасны. Лом уперся, Леонид навалился всем весом. Металл скрипнул, застонал. Еще рывок — и замок с грохотом отлетел, звякнув о бетонный пол.

— Ну что, — Леонид отдышался, опершись на лом. — Кто герой? Кто первый полезет в логово дракона? Принцессу выручать?

Тишина. Никто не шелохнулся.

— Эх вы, трусы… — вздохнул он театрально и вдруг сгорбился, изобразив дряхлого старика. — Видно, самому старому под пули лезть…

— Иди, тебя не жалко, пожил уже! — хохотнул Андрей.

Буркнув что-то матерное, Леонид толкнул дверь. Она скрипнула так, словно действительно сто лет не открывалась. Лучи фонарей впились в черноту за ней.

— Ни хрена себе… — он ахнул, и его шепот прозвучал как гром в гробовой тишине. Он стоял ближе всех и первым увидел. — Вот это да…

Соль. Море соли. Стеллажи от пола до потолка, забитые белыми, серыми, чуть желтоватыми мешками и прямоугольными блоками в полиэтилене. Они стояли, как солдаты на параде, покрытые толстым слоем пыли, но нетронутые. Я осознал это через секунду, и дыхание перехватило.

— Откуда… столько? — прошептал Андрей, его фонарь дрожал в руке.

— Помидоры солили, огурцы, капусту… — Леонид шагнул внутрь, его луч скользнул по штабелям. — Это же овощехранилище. Должна же быть засолочная. Вот она.

Чистая соль здесь очень ценна. На рынке за килограмм давали грамм золота. А здесь её!..

— Тонны две, не меньше… — Леонид поднял с пола просыпавшийся комок, растёр его пальцами. Его голос звучал почти благоговейно. — За раз не увезем…

Я подошёл к ближайшему стеллажу, стер пыль с полиэтиленового блока. Упаковка задубела, краска облезла, но кое-где читалось: «Соль поваренная йодированная. ГОСТ… Произведено в Соль-Илецке». Срок годности — не ограничен. Дата изготовления стерлась или её не было. Перебрав несколько пачек, я убедился — даты нет. Для соли это и неважно. Она могла бы лежать здесь вечно.

— Даже не верится… — Андрей ковырял ногтем угол одного блока, набрал щепотку мелких кристаллов. Он слизнул соль с ладони, причмокнул. — Блаженство… За всю жизнь рубля не нашел, а тут… Это ж сколько золота-то?!

— Ты шкуру не убитого медведя не дели, — резко оборвал его Леонид. — Нам не то что вывезти — нам самим отсюда выбираться надо. Да и повезем — в село. Не себе.

— Злюка, — фальшиво надулся Андрей. — Я тут только разбогатеть собрался… Рабынь себе шеренгу прикупить…

— Рабынь? — Леонид изогнул бровь.

— Ну да! Красивых! — Андрей сделал многозначительную паузу.

— И вечерком вышел, — подхватил Леонид, изображая командира, — построил их…

— На первый-второй рас-счи-тайсь! — гаркнул он вдруг во весь голос, пародируя строевую команду.

— Да ну вас! — Олег злобно махнул рукой. — Я щас прям тут с ног свалюсь! Пойдёмте уже! Никуда ваши шеренги не денутся!

— Так иди спи! — огрызнулся Леонид. — Кто держит?

— Да он просто завидует моей… — Андрей вдруг замолчал, присел на корточки и направил луч фонаря глубоко под нижнюю полку стеллажа. — Нифига себе… — присвистнул он. — Тут… ящики!

— Какие ящики? — Леонид насторожился.

— Деревянные. Зеленые… вроде… — Андрей вползал под стеллаж. — Много!

Пространство под стеллажом, во всю его длину, было забито аккуратными, крепко сколоченными ящиками. Краска на многих действительно была зеленой, армейского оттенка, но сильно выцвела и облупилась. Пыль и паутина скрывали детали.

— Тяжелый… — Андрей попытался вытащить один, но не смог. — Помоги!

Леонид поддел ломиком, я ухватился за край. Ящик, скрипя, выехал на свет.

— Лом сюда! — Леонид уже копошился у крышки, ища слабину. Нетерпение витало в воздухе.

Щелчок, треск дерева — крышка отскочила.

— Ну бля… — разочарование в голосе Леонида было густым, как подвальная пыль. — Чо за херня…

Под крышкой лежали аккуратные, но пожелтевшие от времени полиэтиленовые пакеты. На одном я с трудом разобрал слова: «Азотнокислый…» Дальше надпись была нечитаема. Этикетки соли хоть как-то сохранилась, а здесь почти всё смазано.

— Удобрения, — Леонид пнул ящик ногой. — Обычные нитраты. Бинго не вышло. Взломав еще пару ящиков и убедившись в их одинаковом содержимом, он махнул рукой. — Наверное, и правда пора спать. А то щас еще какую-нибудь дрянь откопаем.

Разочарование висело в воздухе. Конечно, глупо было ожидать оружия или консервов в овощном бункере. Но азарт кладоискателя гнал вперёд, а реальность била по носу.

Поковырявшись ещё минут десять без энтузиазма, мы побрели обратно к машинам. Ноги ватные, глаза слипаются.

— У меня короткая… — Олег мрачно разглядывал огрызок спички в своей дрожащей руке. Даже в тусклом свете переноски он выглядел ужасно: землисто-серое лицо, огромные фиолетовые круги под запавшими, лихорадочно блестящими глазами. Казалось, он держится только на нервах.

— Слушай, а у тебя температуры нет? — я приложил тыльную сторону ладони к его лбу. Кожа была сухой и обжигающе горячей. — Да ты пылаешь!

— Точно, горишь как печка! — Леонид подошёл, его нахмуренное лицо стало серьезным. — Дружище, ты заболел. — Он полез в карман рюкзака. — Чайку ему горячего, быстрее! — бросил он нам, а сам сосредоточенно доставал маленькие блистеры с таблетками. — А тебе, Олег, я сейчас «молоток» сварганю.

— Чего? — Олег смотрел на него мутным взглядом.

— Народное средство. Молотком зовется. Бьет наотмашь. По две штуки: анальгина, аспирина и цитрамона. Мертвого поднимет. Главное — запить кипятком. — Он уже доставал ложку и металлическую кружку.

— Откуда у тебя лекарства-то? — удивился я. В нашей аптечке водились только бинты, йод и уголь.

— Сестра впихнула. На всякий случай. Дай стакан и ложку. — Получив посуду, Леонид методично, с хрустом, стал давить таблетки ложкой. — Так быстрее подействует. Потому и «молоток». Раз — и ты огурчик.

— Кипяток готов! — минут через пять Андрей принес парящий армейский котелок.

— Минуточку… — Леонид растирал последние крошки. — Варенья бы… А то горькотища неимоверная будет…

Но варенья, как и меда, не нашлось. Был только сахар-песок.

— Не, с сахаром не надо, — отказался Леонид. — И так гадость редкостная, а с сахаром — вообще мерзость получится. Варенье — оно вкус перебивает, запах. А сахар — просто сладость. Не то. — Он тщательно размешал получившуюся серую кашицу в кружке, залил ее кипятком наполовину, снова размешал. — Ну, держись, солдат. Залпом. До дна.

Олег поморщился, но послушно выпил густую, вонючую взвесь. Лицо его скривилось от горечи. Леонид проводил его до УАЗа, уложил на заднее сиденье, накрыл всеми имеющимися куртками.

— Значит, первым заступаешь ты, — Леонид отвел меня в сторону, подальше от «больного». Его голос был тихим, но твердым. — Через три часа — Андрей. Я разбужу.

— А ты? — не услышав его имени, переспросил я.

— А я? — Леонид хитро ухмыльнулся. — Я старый. Я спать. Да и вообще, времени у нас вагон, все выспимся. Не волнуйся.

Сырость и темнота подвала действительно выматывали, создавая иллюзию глубокой ночи. Плюс все действительно устали.

— На, возьми, — Леонид протянул свой мощный налобник. — У тебя батарейки уже на ладан дышат. Так, на всякий пожарный… А мы — на боковую. Я — к больному, в УАЗ. Андрюха — в пикап. Разделимся, так спокойнее. — Он зевнул во всю пасть. — Ну, давай. Если что — стреляй в потолок. — Выдал он последнее напутствие.

— Ага, не дрейфь, — добавил Андрей, крепко прижимая к груди один из пакетов соли, словно ребенка. — Держи ухо востро. — И он поплелся к пикапу, пошатываясь от усталости.

Я поправил тяжелый револьвер за поясом, перетащил к самому выходу, под свет переноски, пару крепких, пустых ящиков. Соорудил подобие стула, привалился спиной к холодной бетонной стене. Луч налобника упёрся в противоположную стену. Тишина навалилась, густая и тяжелая.

Не знаю, сколько прошло времени. Вдруг я резко дернулся, едва не свалившись с ящиков. Сознание прояснилось с трудом. С досадой понял: я спал. Глубоко и беспробудно. Время моего дежурства должно было давно закончиться.

«Черт! Как так?» — выругался мысленно. «Только присел — и вырубился. Тоже мне часовой…» Хорошо еще, что всё было тихо. Проверил по часам — время дежурства Андрея.

Подошёл к пикапу, осторожно посветил фонарем в боковое стекло. Андрей спал, свернувшись калачиком на заднем сиденье, его дыхание было ровным. Будить его после своего провала казалось неправильным.

Я решил прогуляться, размять затёкшие ноги и прогнать остатки сна. Начал с обмера склада шагами. Примерно сто на шестьдесят метров. Огромное пространство. Потом пошел вдоль стен, луч фонаря скользил по грудам мусора, завалам досок, ржавому железу.

Вдруг кое-что заметил. Две кучи мусора у стен — слева от входа и в самом дальнем углу — выглядели неестественно плотными, монолитными, будто их не просто свалили, а утрамбовали.

Особенно дальняя. Она привлекла внимание. Разгребать ее полностью было долго и шумно. Но чуть-чуть, по краешку…

Вооружившись длинной, прочной палкой, я начал осторожно ковыряться в дальнем завале. Старался не шуметь, но доски падали, что-то звякало. Наконец, палка упёрлась во что-то твердое. Расчистил небольшое окошко, посветил фонарем вглубь.

— Так… — прошептал я. — Дверь. Еще одна. Но завалена капитально.

На часах было около пяти. Спали уже часов шесть. Пора будить.

— Помочь? — Андрей возник за спиной как призрак, заставив меня вздрогнуть. Шум моих «раскопок» заглушил его шаги.

— Ага, — я выпрямился, потирая затекшую спину. — Чет я выдохся…

— Почему не разбудил? — он направил луч фонаря вниз, чтобы не слепить.

— Жалко. Вы так сладко храпели…

— Иди отдохни, — предложил он. — Мы тут сами.

— Ага, щас! — я фыркнул. — Самое интересное пропустить? Нет уж. Дудки.

— Да какое там интересное! — Андрей махнул рукой на завал. — Соль или удобрения. Или пустые ящики. Всё едино.

Но азарт уже завладел мной. Эта дверь была спрятана куда тщательнее первой. Что-то должно быть за ней!

— Чего копаете? — появился Леонид, его фонарь осветил нашу возню. — О-па!.. Да вы клад ищете? — Он разглядел дверь в просвете.

— Что там Олег? Температура? — я отряхнулся от пыли.

— Спала. Как рукой сняло. Я ж не просто так «молоток» ему впарил. — Леонид подошёл к завалу, оценил масштаб. — Крепко замуровано… Ломом не взять. — Он потрогал дверное полотно, постучал костяшками по косяку. — Врезной замок. Мощный.

— Взрывать? — неуверенно предположил Андрей.

— Неа, просто вырвем. — Леонид ткнул пальцем в дверь. — Машиной. Тросом. Вместе с косяком. Иначе — никак. Медвежатников у нас нет.

Он ушел за пикапом. Мы показывали, куда подъехать. Рев мотора, отраженный от стен казался оглушительным.

— Где трос? — Леонид вылез из кабины. — Продолбить тут надо… — Он показал ломиком место между косяком и стеной, где была трещина в бетоне. — Чтоб трос зацепить.

Расширив отверстие ломом, я просунул в него петлю троса, обмотал вокруг косяка несколько раз. Закрепил.

— Готово! — крикнул я. — Давай потихоньку!

Пикап дернулся, трос натянулся как струна. Машина буксовала, колеса дымили на бетоне.

— Отойди! — крикнул Леонид из кабины.

Я отпрыгнул дальше.

Он дал газ. Мотор взревел. Раздался скрежет рвущегося металла, треск бетона. Косяк прогнулся, но дверь держалась. Петля троса съехала.

Перецепили трос ниже, за самую основу косяка. Еще рывок. Оглушительный грохот! Дверь вывернуло внутрь вместе с куском стены и косяком. Облако пыли взметнулось к потолку.

— Ну что там? — заорал Леонид, глуша двигатель.

— Готово! — крикнул я в пыльное марево. — Почти!

Андрей, не дожидаясь, юркнул в черный пролом.

— Погоди! — закричал я, боясь, что он что-то сломает или споткнется. Придерживая висящую на одной петле дверь, протиснулся следом, и вписался в его спину. Андрей стоял как вкопанный.

Ох нифига себе… — мелькнуло в голове.

Грузовики. Огромные, покрытые толстым слоем пыли и паутиной, но целые. Они стояли в ряд, как застывшие великаны, их высокие кабины и кузова упирались в темноту под потолком. Луч фонаря Андрея скользил по массивным колесам, ребристым бортам, тускло поблескивающим фарам. Казалось, они вот-вот оживут и тронутся с места.

— Ты… ты это видишь? — Андрей толкнул меня локтем, его голос дрожал. — Или мне мерещится?

— Вижу… — я протер глаза, но видение не исчезло. — Наверное.

— Ну, что там у вас… Ох блин! — Леонид протиснулся в проем, отряхиваясь. Его фонарь выхватил первого железного гиганта. Он замер, открыв рот. — Вот это да… Вот это поворот…

Мы стояли молча, вглядываясь в пыльное чудо. Высокие, мощные, с вытянутыми капотами и рельефными крыльями, они напоминали военные Уралы, но были крупнее, современнее.

Я обошел первый грузовик. Рифленый металл кузова, здоровенные скаты, массивные топливные баки. Подошёл к кабине, стер пыль с передка. И замер.

— Гляньте-ка…

— Чего там? — Леонид встал рядом.

— Номер… Посмотрите на номер.

Не сами цифры. А маленький флажок рядом с ними. Он был красным. Ярко-красным. Серп и молот.

— Ну… — Леонид протянул руку, стер пыль с флажка. — Значит, в какой-то из реальностей Союз не развалился. Или перенос был до 91-го…

— Но техника… — я подошёл к двери кабины. Ручка поддалась легко, без скрипа. — Загляни. Не похоже на совок.

Внутри — мягкие кресла с развитой боковой поддержкой, руль, обшитый кожей, огромный цифровой дисплей на приборной панели (навигатор?), аккуратные полочки, просторный спальный отсек сзади. Я сел в кресло. Руки легли на руль.

— Удобно… — вырвалось само собой. — Как в новеньком японском тягаче.

— Надо бардачки проверить! — Андрей уже копошился на пассажирском сиденье. — Может, документы, карты… — Но кроме сломанного перочинного ножика и огрызка карандаша, ничего не нашлось. — Надо в других посмотреть! — он выскочил из кабины.

Леонид подошёл ко мне, его лицо было серьезным.

— Можешь не радоваться раньше времени. — Он кивнул куда-то вглубь ангара. — Эти машины для нас — груда металлолома. Выхода отсюда нет. Завален намертво. — Его слова упали, как камни, в восторженную тишину.

Глава 14

— Это как?! — Голос мой сорвался на визгливый шепот. Я прекрасно слышал Леонида, но мозг наотрез отказывался принимать неудобную правду. Такие машины… и вот так просто оставить их? Сердце сжалось от бессильной злости.

— Ну вот так, — Леонид развел руками, его лицо в тусклом свете фонарей было усталым и невозмутимым. Тяжелая тень легла на его скулы. — Хотя чтобы сказать совсем уж определенно, надо наверх подняться, оценить, так сказать, масштаб бедствия. Но по мне — картина ясна.

— Нет, погоди! — Я схватил его за рукав телогрейки, словно боясь, что он вот-вот развернется и уйдет. — Не бросать же их здесь на самом деле? Можно же что-то придумать?

— А что ты предлагаешь? — Леонид холодно посмотрел на меня, его глаза были узкими щелочками. — Разобрать и через дверь вынести? По винтику? Ты представляешь вес этих махин? Или у тебя пару лишних недель в запасе? А может бульдозер под задницей?

Мда… Точно не вариант. Но обидно-то как! За те полчаса, что я просидел за рулем одного из грузовиков, я успел проникнуться его мощью. Прохладная кожа руля, удобное кресло, обширная панель с непонятными, но многообещающими кнопками — всё это дышало надеждой и силой. Оставить его здесь гнить было физически больно. УАЗ — это хорошо, это родное, но этот монстр… Тут даже и спорить не о чем.

— Надо самому посмотреть, — пробормотал я упрямо, пытаясь вытеснить горечь. — Может, ты что-то упустил? Не заметил обходной путь? Лаз?

Хотя не заметить ворота, через которые может проехать такая махина, сложно даже в полной темноте. А тут света хватало: наши фонари и дыры в крыше создавали призрачное, но вполне рабочее освещение. Пыль висела в воздухе золотистыми столбами в лучах фонарей.

С сожалением оторвав ладонь от прохладного руля грузовика, я двинулся вдоль стены, решив обойти ангар по периметру. Ноги шли сами, ведомые упрямой надеждой. Под ногами хрустела бетонная крошка, вздымались облачка пыли. Куски ржавого железа, обломки кирпичей — вот и всё убранство этого автосклепа. Видимо, машины загнали сюда, чтобы спрятать, а выехать… не смогли или не успели.

Вариантов у нас — кот наплакал: разобрать завал — фантастика без техники. Или пробить дыру в стене — сложно, но хоть какая-то надежда. Вот только инструментов — ноль. Ломик против бетона? Жалкая пародия на попытку.

— В баках пусто! — донёсся гулкий голос Леонида из глубины ангара. — Сухо как в печке! Или слили, или само испарилось за столько лет!

— Ну, логично, — откликнулся я без особого удивления, пытаясь сосредоточиться на поиске выхода. Герметичность нарушилась — топливо и ушло. Да и по-хорошему грузовикам техобслуживание нужно — масла загустели, резина потрескалась, проводка пересохла…

А вообще, картинка вырисовывалась странная: город-мегаполис, шикарные, незнакомые машины — таких в нашей России и близко не делали — и всё это под красным флагом. Значит, был шанс? Без бардака девяностых? Без этого поганого «рынка»? Вопрос риторический, да. К делу не относящийся. Сейчас важно было убраться из города живыми и добраться до поселка. Мысль о том, что село могут найти банды, вызывала ледяную тошноту под ложечкой.

— Эх… — Когда я вернулся к машинам, Леонид залез на бампер одного из грузовиков и, открыв капот, качал головой. — Такой мотор… Красавец… И пропадает здесь… Эх… Грех. — Он шлёпнул ладонью по пыльному блоку цилиндров.

— Вернёмся! — поспешил я, пытаясь влить в голос уверенность.— С бригадой, с инструментом! Пробьем стену и заберём! Обязательно!

— Да не пробьём… — Он махнул рукой, с грохотом захлопнув капот. Пыль осела на его плечи. — Я тоже поначалу так подумал. Ан нет. Не получится…

— В смысле?! — не поверил я. — Почему?!

— Проще один раз увидеть, чем сто раз услышать. Иди глянь сам. Там, где стена упирается в колонну.— Он ткнул пальцем в сторону дальнего угла ангара.

Вот же чёрт! Даже если бы мы пробили дыру в стене, машины не проехали бы — подпирающие перекрытие колонны стояли как раз на пути. Могучие бетонные столбы, уходящие в потолочную тьму. Снести их — значит обрушить на себя пол-ангара. Самоубийство. Поэтому, либо разбирать завал (что невозможно), либо… оставлять.

— Вот и я о чём, — Леонид спрыгнул с бампера. Андрей и Олег подошли, их фонари скользнули вверх, по серым колоннам и перекрытиям. — Бетонный гроб. Крепкий.

— Надо сходить посмотреть, пока совсем не стемнело, — предложил Андрей, направляя луч своего мощного фонаря мне прямо в глаза. — Освежимся, подышим. А то тут воздух — сплошная пыль да тлен.

— Ага, — кивнул Леонид, отмахиваясь от пыли, поднятой нашими шагами. — Заодно оценим завал. Хотя бы для проформы.

Мы бросили взгляд на УАЗ, где в глубоком сне посапывал Олег. Тихий храп доносился из приоткрытой двери. Открыли тяжелые ворота, осторожно высунулись, осматривая засыпанные мусором руины промзоны. Воздух снаружи был холодным, влажным и невероятно свежим после спертой атмосферы бункера. Уже смеркалось. Пятнадцать минут, максимум — и полная тьма.

Обойдя нагромождение обломков — останки какого-то цеха, — мы остановились напротив здоровенной кучи. Она была похожа на застывшую лавину из битого кирпича, бетонных плит с торчащей арматурой и ржавого металлолома. Лишь по уцелевшему углу с обрывками обоев можно было угадать, что здесь когда-то стояла многоэтажка.

— Разобрать… в принципе можно, — Леонид почесал щетину на подбородке. — Но тут или техника нужна — кран, бульдозер, экскаватор… Или по методу Архимеда с рычагами, но тогда народа — толпу. Да и времени — месяцы.

— Забыли, — коротко и мрачно подытожил Андрей, пиная сапогом осколок плиты. Он отлетел с сухим треском. — И похоронили. — Он еще раз тяжело вздохнул, и мы, словно по команде, развернулись и побрели обратно к зияющему черным прямоугольником входу в подземелье.

Да, разочарование висело в воздухе густым, кислым туманом. Но когда первый шок прошел, мозг заработал трезво: даже будь выход свободен, уехать на грузовиках мы не смогли бы. Первая и самая очевидная причина — пустые баки. Вторая — их состояние. Кто знает, что там с двигателями, тормозами, резиной за десятилетия простоя? Гробы на колесах, а не транспорт.

— Вы где были? — Нас встретил Олег, едва мы спустились по наклонному спуску. При свете фонарей он выглядел получше: серый оттенок кожи сменился на нормальный, глаза не горели лихорадочно, голос звучал тверже, хоть и с хрипотцой.— Я проснулся — никого. Неприятно.

— Наверх ходили. Разведка. — Леонид опустил тяжелый фиксатор воротины в паз с глухим лязгом. — Ты сам-то как? Помогло лекарство? Или уже на тот свет собирался? — Он прищурился, изучая Олега.

— Да вроде… норм. — Олег потер грудь, где, видимо, еще ныло. — Слабость немного. Есть хочется страшно. И спать. Но вроде живой.

— Ну а какого ты тогда хрена тут бродишь? — Леонид ткнул пальцем в сторону УАЗа. — Закинь в топку печеньку, и в люлю! Утром ехать, а ты больной! Тебе «молоток» не для гулянки давали!

— Утром?! — Я не смог сдержать удивления. — А как же отсидеться? Денек-другой? Ты же сам говорил!

— Не знаю, — Леонид пожал могучие плечи, его тень гигантски заколебалась на стене. — Мне кажется, смысла сидеть тут — ноль. Окружными путями поедем. Осторожненько. Как-нибудь да прорвемся. А тут…— Он кивнул вглубь ангара, в темноту за машинами. — Место нехорошее. Жопой чую.

Мне тоже приходили такие мысли, смысл ждать если можно уйти из города и сделав круг вернутся в село? Но в то же время было как-то не по себе от знания того что возможно именно сейчас нас усиленно ищут, и покажись мы на глаза хоть кому-то из местных, нам сразу же сядут на хвост.

— А если попадёмся? — Андрей высказал вслух общую тревогу. Он нервно постукивал пальцами по прикладу автомата. — В чистом поле? На дороге?

— Шанс подобного исхода, — Леонид говорил медленно, взвешивая слова, — есть как в первом, так и во втором случае. И неизвестно еще, где он больше. Меня больше другое беспокоит — как мы эту ночь проведем. Здесь. В этом склепе. — Он бросил взгляд на высокий, закопченный потолок.

— Думаешь, здесь есть… твари? — спросил Олег, его голос вдруг снова стал хриплым.

Как нам рассказывали, чем ближе к центру города, тем больше всякой нечисти. Именно поэтому экспансия к центру и шла так туго.

— Надеюсь, что нет, — честно ответил Леонид. — Пока ехали — никого. Но предчувствие… — Он поморщился. — Нехорошее. Вы бы оружие приготовили. На всякий. Не расслабляйтесь. — Сам он не расставался с укороченным АКСУ, висевшим на груди, и трофейным ПМ за поясом. Пальцы его левой руки барабанили по цевью автомата.

— Ворота заперты, больших дыр нет, — Олег попытался бодриться, открыл дверь пикапа и достал помповое ружье. Он лязгнул затвором, вгоняя патрон в патронник, и прицелился в сторону ворот. — Чего бояться? Бетон же!

— Да бляха-муха… — Леонид скривился, как от зубной боли.— Я ж сказал — на всякий случай! И подбери себе что-нибудь посерьёзнее этого дробовика! Автомат возьми!

— Серьезнее помповика — Олег фыркнул. — На ближней дистанции эта штука — ураган! Сплошняк крошит!

Помповое, шестизарядное ружье немецкой фирмы «Ласкерс», было из последних трофеев, и, как сказал Олег, по убойности на ближних дистанциях не имело равных.

— Ага, если тварь к тебе в упор подойдёт и даст выстрелить, — парировал Леонид. — А если их несколько? Или они быстрые? Автомат надёжнее. В пикапе валяется.

Но тут, словно в насмешку над его словами, сверху посыпалась мелкая крошка бетона и земли.

— Тьфу бля… — Я инстинктивно отплевывался, пыль забивала нос, щипала глаза.— Чё за херь?..— Револьвер сам прыгнул в руку, курок взведен с привычным щелчком.

— Тихо! — Леонид резко, как ножом, рубанул воздух ладонью. — Свет — долой! Все! — Он вырвал фонарь из руки ошарашенного Олега и щёлкнул выключателем. Тьма поглотила нас.

Наступила гробовая тишина, звенящая от напряжения. И в ней… отчетливо послышались шаркающие шаги. Прямо над нашими головами. По потолку ангара.

— Наверху… кто-то ходит, — прошептал Андрей, его шепот казался оглушительно громким.

Защелкали затворы автоматов. Лязгнул затвор «Ласкерса» у Олега.

— В угол! — я толкнул Андрея в сторону, к самой дальней стене, где сходились две бетонные плиты. — Там укрытие! — Это была единственная позиция, где спину можно было прикрыть.

Наверху к одной паре ног присоединилась еще одна. Шарканье стало громче, быстрее, целенаправленнее. И тогда… с потолка посыпались не крошки, а мелкие камешки. Заскрежетало. Будто что-то острое и твердое вгрызалось в бетон.

— Вроде… копают? — Андрей еле слышно выдавил из себя. Его дыхание стало частым, поверхностным.

— Не знаю… — ответил я, стараясь не скрипеть зубами.— Похоже…

Шум усиливался. С потолка сыпалась труха, настоящий дождь из бетонной пыли и мелкого щебня. Неведомые гости работали с пугающей скоростью и целеустремленностью. Звук скрежета стал влажным, булькающим.

— Давай шуганём? — прошептал я, глотая пыль. — Крикнем? Постучим? Может, испугаются…

— Не стоит! — резко оборвал Леонид. — Только внимание лишнее привлечем. Молчи!

— Узнать бы, кто там шаркается… — Олег нервно переминался с ноги на ногу. — Может, собаки дикие? Крысы огромные? А мы тут бздим как…

— Ты чего, бля! — Леонид шипящим шепотом рявкнул на него, схватив за плечо.— Сказано же — ТИХО!

Но было поздно. Копошение над потолком замерло. Словно те кто копали, теперь прислушивались. И через несколько томительных секунд возобновилось с утроенной, яростной силой! Теперь это был не скрежет, а настоящий грохот! Бетон дрожал. Пыль сыпалась забивающим глаза и рот снегом.

— Этак они щас дыру проделают! — выдохнул я в ужасе. — Посветить бы… Хотя бы одним лучом…

— Давай, — Леонид кивнул, его лицо в темноте было жестким, как каменная маска.— Терять уже нечего. Андрей, свети! На счёт три! — Он прижал приклад автомата к плечу. — Олег, не стрелять без команды! Три!..

Луч Андрея, мощный, сфокусированный, как копье, рванул вверх, прорезая пыльную мглу. Он метнулся по серым плитам потолка…и нашел! На стыке двух плит зияла свежая, еще узкая, но стремительно расширяющаяся дыра. Из нее сыпались обломки. И в луче света мелькнуло что-то…темное, влажное, покрытое не то чешуей, не то слизью. Мелькнуло и скрылось.

— Вот суки! — Леонид выругался негромко, но с такой ненавистью, что стало жутко. — Пугнуть их надо. Отсюда не получится! Выходим! Наружу! Быстро! Я — первый! Олег, за мной! Андрей, свети, пока не выйдем! Потом свет — долой!

Пока мы открывали ворота, скрежет над головой не стихал ни на секунду. Дыра росла на глазах. Мы выскользнули наружу. Андрей погасил фонарь. Луна, неполная, бледная, вынырнула из-за туч, окутав руины призрачным серебристым светом. Воздух был ледяным. Я пожалел, что не надел куртку — тонкий свитерок не спасал. Мороз пробегал по коже не только от холода.

Олег тронул меня за плечо. Он пригнулся, его лицо в лунном свете было бледным и сосредоточенным.

— Огонь… — прошептал он, дыхание его белело паром.— По команде Леонида. И пригнись. Вали наверняка.

Метрах в сорока, чуть левее того места, где был вход в ангар, на фоне темной стены разрушенного цеха тускло мерцало пятно света — отблеск луны на мокром бетоне. На его фоне метались неясные тени. Они двигались резко, отрывисто, накладываясь друг на друга. То ли три, то ли пять. Безликие, но идеальные мишени. Главное — стрелять всем сразу.

Я прижал приклад трофейного немецкого автомата к плечу. Холодный металл щекотал руки. Едва Леонид рявкнул: «Огонь!» — мы ударили почти одновременно. Грохот выстрелов оглушил! Шквал свинца пронесся над руинами!

Ответом был нечеловеческий, пронзительный визг! Он резал уши, заглушая даже стрельбу! Твари не сдохли сразу! Они задергались, заплясали на месте под градом пуль, издавая эти леденящие душу звуки. Кое-где брызнула темная жидкость. Но они не падали!

— Прицельно! — орал Леонид, поднявшись во весь рост.— Короткими! Экономь патроны! Не дай уйти!

Олег, выпалив всю обойму автомата, с матерной руганью швырнул его на землю и, выхватив «Ласкерс», пошел вперед. Его помпа грохала тяжело и мерно, как кузнечный молот: БУМ! Лязг затвора. БУМ! Каждый выстрел озарял пространство короткой вспышкой. Я стрелял короткими, по три патрона, стараясь целиться в центр мелькающих теней. Автомат дёргался, плечо немело.

— Хватит! — закричал Леонид, когда мой магазин опустел, и я втыкал запасной.— Стоп стрельба! Молчать!

Тишина навалилась внезапно и оглушительно. Только в ушах звенело. И… хриплое, булькающее хлюпанье оттуда, где были твари.

— Уходим! — скомандовал Леонид тихо, но очень четко. — Быстро! Не оглядываясь! Вниз!

Мы рванули к входу в ангар, грохоча подошвами по бетонным плитам. Откуда-то со стороны центра города донеслись ответные визги. Они были другие: не такие пронзительные, ниже, хриплее. Похрюкивающие. И их было много. Словно стадо бешеных свиней подняли по тревоге.

— Закрывай! — зашипел Леонид, втискиваясь в проем.— Быстрее! Засов!

Я изо всех сил толкал тяжелую створку. Андрей подбежал на помощь. С грохотом ворота захлопнулись. Леонид задвинул фиксатор. Мы стояли, прислонившись спинами к холодному металлу, слушая. Снаружи доносились те самые хрюкающие, хриплые крики. Приближающиеся.

— Вроде… не так визжат? — прошептал Олег, приложив ухо к металлу. Он весь дрожал. — Как свиньи…

— Проверять точно не пойдем, если ты об этом, — Леонид отрывисто бросил, отходя от ворот и снимая автомат. — Хватит на сегодня адреналина. — Он тяжело дышал. — Другое дело: стрельбу далеко слыхать было. Как думаете? К утру гостей ждать?

— Безусловно, — я вытер пот со лба грязным рукавом. — Только рассветет — выдвинутся. К бабке не ходи. По горячим следам.

— Значит, решено, — Леонид кивнул, его глаза в свете фонаря Андрея блестели устало, но решительно.— С рассветом — по коням. Главное, дверь к грузовикам хорошенько присыпать хламом. Чтоб и малюсенького следа осталось!

До рассвета мы работали как проклятые. Прятали вход в автосклеп под грудой ящиков, досок и ржавого железа. Перетряхивали боеприпасы, раскидывали по машинам оружие, готовили трофеи к быстрой погрузке. Дел — непочатый край. В четыре утра, когда небо на востоке только начало сереть, мы тронулись в путь. Первым пошел пикап с Олегом и Андрюхой, потом наш УАЗ с глухим урчанием выполз из-под земли.

— Тормозни ка… — попросил Леонид, когда мы выехали на открытую площадку перед ангаром. Он приоткрыл дверь и указал пальцем на крышу низкого строения овощехранилища. — Вон они. Валяются.

Пять темных, бесформенных туш лежали на бетоне крыши. Даже в предрассветных сумерках было видно, что это те же самые твари, что нападали на речной пост в поселке. Только крупнее. Мощнее. Искалеченные нашим огнем, но все равно жуткие.

— Посмотреть? — на всякий случай спросил я, хотя желания приближаться к ним не было ни капли.

— Нет, — Леонид резко захлопнул дверь. — Время дороже. Погнали.

Двигаться решили сначала к центру, а потом резко свернуть на окраину. Город большой, улиц — тьма. Найти нас — как иголку в стоге сена.

— Главное самим не заплутать! — предупредил тогда Леонид.

— Не заплутаем, — я был уверен. Это не бескрайняя степь. Улицы, ориентиры. Всегда можно на высотку залезть, оглядеться.— Я не особо волновался.

— Как машина? — спросил Леонид, когда мы проехали несколько километров по улицам, заваленным обломками и перегороженным местами завалами. Приходилось лавировать, петлять.

— Нормально, — я похлопал ладонью по рулю. — Как швейцарские часы. Тьфу-тьфу-тьфу.

— Ну и славно. Сейчас потихоньку правее бери, на следующем перекрестке. Сколько уже проехали?

Я глянул на одометр. Стрелка прыгала на ухабах.

— Тринадцать километров. Плюс-минус.

— Достаточно. Главное, чтобы бензина хватило, — в который раз озабоченно пробурчал он.

У нас один бак полный — это почти сорок, во втором примерно треть, и ещё две канистры-двадцатки — итого девяносто пять литров, — вполне достаточный запас. В случае чего и пикап дозаправим, хотя в нем тоже с топливом был полный порядок.

Дальше ехали в напряженном молчании, прерываемом лишь матом на особо злобных ухабах. Постепенно сворачивая правее, как советовал Леонид, я заметил, что жилые дома редели, сменяясь корпусами цехов, складов, гаражами. Трубы, эстакады, полуразрушенные ангары. Промзона.

— Промзона, — подтвердил Леонид, показывая рукой на единственную уцелевшую высотку — серую бетонную коробку метрах в пятистах от дороги. Она возвышалась над низкорослыми промышленными постройками как маяк.— Тормозни здесь. Поднимись. Посмотри с высоты куда дальше, это последняя высотка на пути.

Я притормозил, заруливая за груду покрытых ржавчиной бочек, чтобы спрятать УАЗ с дороги. Вылезли. Двадцать два этажа… Без лифта… По темным лестницам… После бессонной ночи… Не айс.

— Возьми бинокль, — Леонид сунул мне свой тяжелый армейский. — И тщательно всё запомни. Направления, дороги, ориентиры. Лучше — зарисуй схему. Понял?

— А сфоткать можно? — я достал свой смартфон. Батарея еще жива. — Зачем рисовать, если можно щелкнуть? Качество не супер, но дороги разглядеть можно.

Леонид хмыкнул, но согласился: — Ладно. Только быстро. И осторожно. На лестнице — тихо. Как мышь.

Я вооружился биноклем, автоматом, сунул за ремень револьвер. Мысленно перекрестился — старый рефлекс — и выбрался из машины. Прохладный ветер тут же продул насквозь.

Подъезд встретил меня зияющей дырой вместо двери и запахом плесени. Панель домофона выдрана, номера квартир на стене едва читались под слоем грязи. Первый этаж. На площадке — грязь, мусор, сорванные двери квартир. Заглядывать внутрь не хотелось категорически. «Пройду мимо», — решил я.

Лестница была тем еще приключением: разбитые ступени, груды непонятного хлама. До пятого этажа я шел бодро, настороженно прислушиваясь. С пятого по девятый — автомат на плече начал тянуть вниз. К тринадцатому — он превратился в неподъемную гирю. Я снял его и положил на широкий подоконник лестничного пролета, прикрыв обрывком вонючей рогожи. «Вернусь — заберу».

Без лишнего веса идти стало ощутимо легче. Я считал этажи по инерции. Двадцать два. Теперь на крышу. Дверь на последнем марше тоже отсутствовала. Холодный ветер свистел в проеме. Последние ступени — и я вышел.

Ветер на крыше был сильнее, резче. Он словно выдул из легких пыль подвала и промзоны, заставил ежиться. Крыша представляла собой плоскую площадку, уставленную вентиляционными коробами, зияющими люками и основаниями давно снесенных антенн. Громоотводы торчали, как ржавые иглы.

Вид открывался и на город, и в сторону степи. Туда, куда нам надо. Туда, откуда мы приехали, дома мешали. Но на юг — да, простор. Серая лента дороги, темные пятна перелесков, холмы. Бескрайняя, пугающая своей пустотой равнина.

Я поднес к глазам бинокль. Обзор был отличный. Плавно поворачиваясь, я осматривал горизонт, ища малейшее движение, дымок, вспышку. Ничего подозрительного. Только мертвая земля. Достал телефон. Включил камеру. Щелчок. Еще. С зумом, без зума. Десяток кадров. Потом включил видео, медленно поворачиваясь. Жаль, оптический зум на таком расстоянии не работал, но общую картину заснять можно было. «Главное — дороги запомнить», — подумал я, мысленно прокладывая кратчайший маршрут по памяти.

Пора. Я бросил последний взгляд на степь. Безлюдная. Пугающая. По пути назад на секунду заглянул в пару квартир на средних этажах — любопытство. Пустота. Развороченная мебель. Горы мусора. Обрывки обоев. «Ничего полезного», — констатировал я про себя, ускоряя шаг. Лазить дольше было опасно. Время уходило.

Глава 15

Маршрут я запомнил чётко. Теперь можно было не отвлекаться на карту, а просто давить на газ, насколько позволяло убитое дорожное покрытие. Номинально это был асфальт, но в этом мире за ним никто не следил. Крупные булыжники, вывороченные куски бетона с торчащей арматурой, полузасыпанные колеи и даже целые брёвна — всё это превращало путь в полосу препятствий. УАЗ подпрыгивал на кочках, раскачивался в рытвинах, его рессоры скрипели под нагрузкой.

— Эй, не дрова везешь! — рявкнул Леонид, в очередной раз ударившись головой о потолок кабины. Он потер затылок, лицо его покраснело от досады.

— Дорога такая, командир, — я буркнул, крепче вцепившись в горячий от солнца руль. Спорить не собирался. Эти перепалки были ритуалом, способом разрядить напряжение после адской ночи.

— Ты ещё скажи — жизнь такая! — проворчал он, глядя через амбразуру в боковое зеркало, где качался на ухабах наш трофейный пикап с Андреем за рулём.

— А она и есть такая, — парировал я, стараясь объехать особенно злобную выбоину. — Солнце палит, пыль в глаза, дорога — дерьмо. Райское наслаждение.

Леонид фыркнул и снова уткнулся в мой смартфон, разглядывая снятые с высотки фото и видео. Его мозг, как штурманский компьютер, прокладывал маршрут. — Вот если пойдём вдоль оврагов… — он начал размышлять вслух, тыча грязным пальцем в воображаемую карту на колене. — Часов через пять выйдем к Уралу… Или нет… Оврагами до озера, потом по степи на запад, километров сорок до устья Караганки… Ты как думаешь?

— Хрен его знает, — честно ответил я, чуть сбрасывая газ перед грудой битого кирпича. — По степи — вроде безопаснее, но заплутать — раз плюнуть. Вдоль реки — надёжнее, ориентир есть. Но и тварей там, и двуногих шакалов — хоть отбавляй. Особенно возле воды.

— Наверное, ты прав… — Леонид задумался. — Тварей больше… И шакалов… Так, стоп! — он вдруг выпрямился, как натянутая струна, и ткнул пальцем вперед и влево. — Сейчас левее бери! Вон за тем перекрестком! Сворачивай!

— С какой стати? — я нахмурился. Память чётко подсказывала: ехать прямо ещё километра три. — Там же по плану прямо, до развилки…

— Да не нравится мне что-то! — его голос стал резким, тревожным. — Тормозни-ка. Посовещаемся. Быстро!

— Давай посовещаемся… — пробормотал я, видя, как его пальцы нервно барабанят по пластику двери. Притормозил, зарулил в тень полуразрушенного здания. Пикап Андрея остановился рядом, подняв облако рыжей пыли.

— В чём дело? — Андрей высунулся из окна, заслоняя глаза от низкого солнца. — Поломка?

— Вот гляди. — оставив дверь открытой, Леонид отошёл к стене и достал мой телефон.

— На видео не видно, мелко, а на фото… Присмотрись — Вот тут.

Я, выключив массу («мало ли»), вышел из машины. Солнце слепило даже в тени. Взял телефон у Леонида, добавил яркость на максимум. На увеличенном фото — размытые пятна на фоне степи у подножия далёких холмов.

— И? Что видишь? — Леонид впился в меня взглядом. — На что похоже?

— Пыль? Тень от облака? — предположил я, всматриваясь. Качество при увеличении было отвратительным.

— Машины! — уверенно заявил Андрей, заглядывая через плечо. — Вон силуэт… Пикапа, что ли?

Я переключился на другие снимки. На одном действительно угадывались угловатые очертания, напоминающие наш трофейный китаец.

— На других чётче? — спросил я, листая.

— Нет, — Леонид мрачно качнул головой. — В том-то и дело. Только на этом кадре. Видимо, проскочили открытый участок, пока ты снимал. Мелькнули и скрылись.

Это меняло дело. Статичный объект можно было принять за помеху. Движущийся — что-то не так. Я подобрал с земли обломок арматуры и нарисовал на земле схему местности, как запомнил с высоты: — Перекрёсток… Тут улица, переулок… Тут — завод, трубы видны… Они мелькнули вот здесь. — Я ткнул арматурой в точку на схеме.

— Значит, ехали они либо отсюда… — Леонид водил пальцем по воображаемым дорогам, — либо отсюда… Или вообще с той стороны холмов…

— Смысл гадать? — Олег, подошедший сзади, флегматично жевал купленный на рынке сухарь. — По одной фотке маршрут не вычислишь. Надо просто весь этот сектор объехать стороной. Вот так… — он провёл черту по периметру моего рисунка. — Большой крюк, зато безопасно.

— Ты не перегрелся, Олег? — Леонид с недоверием посмотрел на него. — Мы неделю будем этот крюк выписывать! Бензина в обрез! И ночевать где? В чистом поле под прицелом тех же тварей?

— Зато наверняка, — парировал Олег, сплёвывая крошки. — Что лучше — три лишних дня или пуля в лоб из засады? Там же явно не туристы пикник устроили!

Его маршрут предполагал возвращение почти к исходной, затем движение вдоль окраины и длинную петлю в степи. Аттракцион невиданной щедрости.

— А ты дашь гарантию, что на новом маршруте нас никто не встретит? — Леонид развёл руками. — Что там нет засад? Или тех же тварей? Ночевать опять в руинах? Нет уж!

— Хреновый твой план, Олежек, — поддержал Андрей. — Совсем хреновый. Надо что-то другое…

— А чего тут думать-то? — Олег раздражённо сломал сухарь пополам. — Наперёд не посмотришь. Надо ехать как ехали, да лишний раз клювом не щёлкать! Авось, пронесёт!

И мы, на этой не слишком обнадёживающей ноте, завели моторы. Напряжение висело в воздухе гуще пыли. Каждый поворот, каждый холм мог скрывать засаду. Но нам везло. Ни машин, ни людей, ни следов. Только бесконечные руины да выжженная солнцем земля. Минуя последние развалины, мы вырвались на простор. Дорога кончилась, уступив место сопкам и жёстким камням. Скорость упала, УАЗ заходил ходуном на кочках. Пыль густым шлейфом висела за нами, как маяк для любого наблюдателя. Через пару часов изнурительной тряски решили передохнуть.

— По карте, — Леонид вытер пот со лба грязным платком, — прямо по курсу должно быть озеро. У нас оно давно пересохло, но здесь… должно быть. — Надежда в его голосе боролась со скепсисом.

В Оренбуржье, после запуска Ириклинской ГРЭС — огромного водохранилища на реке Урал, пересохли не только озёра, но и многие реки, вот только на картах их упрямо продолжали отмечать как водоёмы.

— Далеко? — спросил я, с наслаждением потягивая тепловатую воду из фляги. Горло пересохло от пыли.

— Километров пять-семь. Точнее не скажу. Карты старые.

Пять километров по степи на нашей скорости — минут десять. Надежда на тень у воды гнала вперёд. В таких местах всегда есть деревья — семена заносят звери, птицы, ветер. Хоть какая-то защита от палящего зноя.

— Правее бери, чуть отклонились, — Леонид сверялся с компасом. — Видишь ту возвышенность? Объезжай её по дуге, не в лоб.

Я кивнул, понимая: если у озера кто-то есть, на фоне неба нас заметят за версту. — Светиться не хочется.

— Окей — подтвердил я, корректируя курс.

— Вот так, — Леонид одобрительно хмыкнул, но в глазах читалась усталость. — Жара… Достало всё… И эта броня… Сковородка.

Сорок в тени — обычное дело для наших краев. Но в кабине УАЗа, обитого листами железа, температура зашкаливала за пятьдесят. Воздух плавился, обжигал лёгкие.

— Может, железо хоть снимем на привале? — предложил я, мечтая о глотке прохлады.

Леонид мрачно посмотрел на меня, вытирая рукавом пот с век:

— Не надо. Лучше пропотеть семь раз, чем один раз пулю в башку словить. Или стрелу. Терпи, солдат.

— Ладно, — смирился я, зная, что он прав. Броня уже не раз спасала жизни. — Терпеть так терпеть.

Такая погода для нашего региона это вообще норма, у нас дней солнечных больше чем в Сочи, не тёплых, а именно солнечных. Плюс лето начинается в апреле, а закончиться может в ноябре. Ну а самый жаркий период это май–сентябрь, температура в тени около сорока — плюс-минус, а на солнце вообще за пятьдесят.

— Вот и славно, — он слабо улыбнулся. — Умный ты парень. Но возьми всё же поближе к вершине гряды. Пешочком прогуляемся, озеро в бинокль глянем.

— Как скажешь, — я прибавил газу. Склон был пологим, но машина тяжело взбиралась, мотор надрывался. Доехали почти до вершины, развернули УАЗ мордой под уклон — на случай быстрого отхода. Я заглушил двигатель. Рядом встал пикап и тоже заглох. Навалилась оглушительная тишина.

— Ты пойдешь? — Леонид повесил на шею бинокль, взял автомат, пристегнул флягу.

Идти не хотелось категорически. Воздух над камнями колыхался от жары, как над раскалённым вулканом. Хотелось спать, есть, лежать в тени.

— Я тут подожду, — махнул я рукой, перебравшись на заднее сиденье и распахнув обе двери настежь. Сквознячок, слабый, но живительный, обдувал лицо. Я закрыл глаза…

Сон оборвался грубо. Меня трясли за плечо. — Заводи! Поехали! — в ухо шипел Леонид. Его лицо было серым, глаза бегали.

— Что? Что случилось? — я едва разлепил веки, рот пересох.

— Ничего хорошего. Похоже, рабов в город везут. Спусти уазик ниже, за гребень. Если что, здесь как на ладони. — Леонид махнул рукой в сторону отъезжающего пикапа.

— Уедем просто? — спросил я, пытаясь соображать.

— Машину отгони, сам глянь, потом решишь, — бросил он через плечо и сунул мне бинокль.

Не заводя мотор, я поставил нейтраль и скатился метров на сто вниз, за гребень. Сонливость как рукой сняло.

Докатившись, тормознул возле пикапа, потянул ручник, схватил бинокль и побежал наверх, пригибаясь. Нашёл укрытие меж двух валунов, поросших колючкой. Прилёг, вжался в горячий камень. Бинокль поднес к глазам.

Лагерь у озера. Три машины: ближняя — УАЗ-«буханка», дальше — синий Mitsubishi L200, и что-то похожее на старенький Suzuki Vitara, но с правым рулём. Людей возле машин не видно. Сам лагерь — под скудными деревцами у воды. Две палатки: большая, брезентовая, армейского вида, и маленькая, пятнистая, типа «раскладушка». Дымок костра. Шестеро мужиков. Загорелые, бородатые, в камуфляже и жилетках без рукавов. Жрут что-то с шампуров, гогочут так, что даже отсюда слышны обрывки матерщины. Автоматы — калаши разных модификаций — валяются рядом на брезенте.

Чуть в стороне — две клетки на колёсных прицепах. Из прутьев толщиной в палец. Внутри — смутная движущаяся масса людей. Тесно. Значит, много. Дальше, просто на траве — ещё человек сорок. Сидят, лежат, сбившись в кучу. Видна толстая цепь, идущая по кругу — все прикованы. Трое охранников: один на пне у воды, двое дремлют в тени дерева. У всех — автоматы на коленях.

Набег. На местных. Но почему не едут сразу в город? Ждут чего-то? Пережидают жару?

— Никого знакомого? — шепот прямо у уха. Андрей подполз бесшумно.

— У костра — нет, — пробормотал я, сканируя лица. Все незнакомые, жестокие рожи.

— Возле клетки глянь. Маленькой.

Я перевёл бинокль. У меньшей клетки двое. Мужчина спиной, женщина лицом. Она — местная, скуластая, с характерным разрезом глаз, в грязном платье из грубой ткани. Он что-то кричит ей, тыча пальцем. Она мотает головой, испуганно прижимая руки к груди. Он резко бьёт её ладонью по лицу — щёлк! — звук долетел даже сюда. Она падает. Он что-то орет. Она поднимается, шатаясь. Он снова бьёт — кулаком в живот. Она сгибается, падает на колени. Он плюёт ей в лицо, разворачивается… И смотрит ПРЯМО В МОЮ СТОРОНУ. Я узнал его мгновенно. Николай. Тот самый «попутчик». Лицо хищное, злое. Он всматривался в нашу гряду, будто чувствуя взгляд.

Я вжался в камень, сердце колотилось как молот. Он не мог меня видеть. Но его взгляд, полный ненависти и подозрения, пронзил расстояние.

— Нифига себе… — вырвалось у меня.

— Вот и я говорю, сюрприз, — прошептал Андрей, уже отползая. — Пойдём. Решать надо.

У машины Леонид ходил взад-вперед, как раненый медведь. — Варианты простые, — заговорил он, не глядя на нас. — Ждём, пока эта мразь отсюда свалит. Или пытаемся их объехать по темноте. Езда ночью без фар — та ещё радость. Так что я за — пересидеть. Замаскироваться и ждать.

Облегчение волной прокатилось по мне. Я боялся, что он предложит атаковать.

— Объехать можно, но ночевать опять в чистом поле? — добавил Андрей. — Твари… Нет уж. Лучше подождать. Думаю, к утру двинутся. До города далеко, пленники пешие.

— А если они здесь неделю встанут? — мрачно спросил Олег.

— Не думаю, — Андрей разложил карту на капоте. — Воды больше нет по пути. Остановились здесь не просто так. Сотня пленников, половина — на ногах. Долго не протянут, жратвы не хватит. До темноты отдохнут — и в путь.

— А если их… вырезать? У нас и «плетка» имеется… — Олег произнес это спокойно, потирая ствол своего «Ласкерса».

Леонид резко обернулся, его лицо исказила гримаса:

— Бред, Олег! Я понимаю, ты у нас спец, но мы — не диверсанты! Нашёл лёгкую мишень — раз плюнуть? Но там десяток вооруженных отморозков! И куча народу вокруг! Тихо не получится! Оптика не панацея, нас порвут!

— Наверное, ты прав, — Олег вздохнул, его энтузиазм угас. — Их дохрена. Шума будет много. — Он кивнул в сторону озера. — И эти аборигены… То ли помогут, то ли под ногами путаться будут. Хлопотно.

Мы замаскировали машины сеткой и ветками. Разложили в скудной тени УАЗа походный стол. Плотно поели сушеного мяса с сухарями. Солнце клонилось к закату, окрашивая степь в багрянец. Дежурство первым выпало мне. Я забрался на склон гряды, залёг между камней. Николаев лагерь затихал. Зажгли костры побольше. Слышался хриплый смех, звон бутылок. Моя вахта прошла тихо и меня сменил Олег.

Но под утро, часа в четыре, когда темнота стала густеть перед рассветом, началось. Сначала — одинокий выстрел. Потом — очередь. И сразу — НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ВОЙ. Не крик ужаса, а именно животный, многоголосый рёв, от которого кровь стыла в жилах.

Я вылетел из машины, автомат на взводе, и рванул вверх по склону.

— Тихо! Не лезь! — чья-то железная хватка свалила меня в пыль. Это был Олег. — На лагерь твари напали! Не светись!

Мы лежали, вжавшись в землю. С озера доносился кошмарный оркестр: бешеные очереди автоматов, дикие вопли людей, тот самый жуткий, сливающийся вой тварей и… хруст. Громкий, влажный хруст костей. Стрельба стихла быстро. Крики — чуть дольше. Потом — только рычание, чавканье и тот жуткий хруст. Долго. Я закрыл глаза, стараясь не представлять. Даже если бы мы бросились на помощь… было бы лишь на четыре трупа больше.

Когда на востоке засерело, а в воздухе потянуло предрассветным холодком, рядом зашевелился Олег.

— Думаешь, ушли? Посмотреть?

— Осторожно только! — прошипел я. — Наверняка чуют за версту.

— Хорошо. Я тогда погляжу аккуратненько, а ты Леньку с Андрюхой найди… — сказал он, перекинул «Ласкерс» за спину и пополз вверх по склону, растворяясь в полумраке.

Ветер дул с озера, неся сладковато-тошнотворный запах крови. Хорошо, что дул от них. Твари наверняка обладали чудовищным чутьём. Судя по вою и скорости расправы, стая была огромной — под сотню голов. «Авось, пронесёт…» — слабая надежда теплилась в оцепеневшем мозгу.

Леонида и Андрея я нашёл чуть ниже, у подножия гряды. Они сидели на камнях, молчаливые, лица серые.

— Олег пошёл на разведку, — сообщил я шепотом.

— Наверное, теперь они надолго пропадут… — глухо проговорил Андрей, не глядя на меня. — Столько мяса…

— Если всё так… соберём, что можно, и свалим. Нечего тут торчать. Вставайте. Всё кончено. — Леонид поднялся, потянулся, хрустнув костями. В его глазах читалось облегчение.

То, что открылось нашему взгляду у озера, было хуже любого кошмара. Лагерь превратился в бойню. Абсолютную. Никто не уцелел. Кто-то был сожран почти полностью — лишь клочья одежды да лужи запёкшейся крови. Кто-то — частично: оторваны конечности, вырваны внутренности. Кто-то просто убит — с перебитым позвоночником или размозжённой головой. Клетки были разорваны. Прутья толщиной в палец переломаны или вырваны с корнем, словно прутики. Внутри и вокруг — месиво из окровавленных тряпок, обрывков тел, внутренностей. На днище одной клетки — четко вдавленный в металл след. Что-то среднее между отпечатком огромной птичьей лапы и… динозавра. С длинными, острыми когтями.

— Меня щас… вырвет… — Андрей отвернулся, схватился за живот и побежал к кустам, судорожно сгибаясь.

Я заставил себя смотреть. Холодный аналитический ум взял верх над ужасом. Я достал телефон. Фотографировал всё: разорванные прутья клеток, следы огромных клыков на стволе дерева у воды (жертва увернулась?), оттиск лапы. Особенно следы зубов — глубокие, треугольные, как от огромных кинжалов.

Среди груды голов аборигенов — их черепа остались целы, словно невкусные — выделялась одна. Европейская. Седая шевелюра, мясистый нос. Глаза остекленевшие, полные немого ужаса. Один из работорговцев. Я пнул голову ногой, сфотографировал в профиль. «Пусть будет», — подумал я. Скоро от трупов ничего не останется.

Стало ясно: сначала твари пожирали всё подряд. Потом, насытившись, стали выедать «лакомые» куски. Первыми пали охранники — угроза. Их оружие… Мы собрали четыре автомата (три АКМ и один MP-40), две «мосинки» и ППШ. Патроны, консервы, пару бутылок самогона — вот и все трофеи. Ковыряться в кровавом месиве на телах за поиском документов или ценностей не было ни сил, ни желания. Стояла невыносимая вонь смерти и разложения, смешанная с железным запахом крови.

Машины интереса не представляли. Салон «Мицубиси» залит кровью, кишками и мозгами. Капот смят, радиатор вырван. У «Судзуки» пробиты три колеса — глубокие порезы, как от гигантских когтей. «Буханка» лежала на боку, крыша смята, будто по ней проехал танк. Слили бензин и соляру — несколько канистр. Забрали аккумуляторы, что могли сдернули из электронники, содрали запаску с буханки. Искали следы ушедших тварей. Олег обошёл всё вокруг. Ничего. Ни следов, ни отпечатков, ни клочков шерсти. Словно они испарились или ушли под землю.

— Может, уплыли? — предположил Леонид, глядя на неподвижную гладь озера.

— Или улетели, — мрачно пошутил Андрей, бледный, как полотно.

Фантастика. Но иного объяснения не было. Солнце поднималось выше, пекло нещадно. Запах становился невыносимым. Боязнь возвращения чудовищ гнала прочь.

— Всё. Хватит. По коням! — скомандовал Леонид, брезгливо стряхивая с сапога кусок чего-то тёмного и волокнистого.

Глава 16

— Представить даже стрёмно, что мы могли на этом озере заночевать… — Леонид с сухим щелчком передёрнул затвор своего калаша, убедившись в боеготовности, и небрежно швырнул оружие на заляпанное грязью заднее сиденье. Его взгляд, привычно сканирующий горизонт, был напряжённым.

Гул мотора заполнял кабину, смешиваясь с грохотом железа. Я машинально кивнул, пальцы непроизвольно сжали руль потуже. Картина увиденного у того зловещего озера, где вода казалась слишком тёмной, а тишина — слишком настороженной, всплыла перед глазами с пугающей чёткостью.

— Ну да… — согласился я, голос прозвучал хрипловато. — У меня тоже мурашки по спине ползут.

— Ты ведь был тогда на реке, — Леонид вдруг повернулся ко мне, его обычно спокойные глаза стали острыми, колючими. — Когда твари прорвались в посёлок? Помнишь?

— Быть-то был, Лёнь, — выдохнул я, перекрикивая шум — Но толком… ничего не понял. Суета, паника, стрельба… Как в тумане всё.

— Ну там же подстрелили кого-то? — настойчиво перебил он, не отрывая взгляда. — Трупы видел? Хотя бы мельком?

— Видел… — подтвердил я, глядя на исчезающую под колесами степь. — Похожи… Но как-то… знаешь, помельче. Изящнее что ли… — я искал сравнение, — Как будто тигра с рысью поставить рядом. Оба кошачьи, а разница — сразу видна.

— Может, молодняк? — предположил Леонид, его пальцы нервно барабанили по пластику двери. — Щенки или там… подростки?

Я задумался, мысленно возвращаясь в ту ночь. Воспоминания были обрывочными, смазанными.

— Да чёрт его знает, Лёнь, — честно признался я. — Может, и молодняк. Я тогда вообще думал, волки какие-то мутировавшие.

— Понятно… — Леонид глухо отозвался, и я почувствовал, как его настроение резко пошло вниз. Он отвернулся к окну, его плечи слегка ссутулились. — Ты вроде снимал чего-то? На телефон? — спросил он через паузу. — Дашь посмотреть?

С облегчением переключившись на конкретное действие, я полез в карман куртки. Карман оказался глубоким, неудобным, забитым всяким хламом.

— Сейчас, — пробормотал я, с трудом выковыривая потрёпанный смартфон. — Держи. — Я протянул ему устройство. — Как раз потом на зарядку воткнёшь, а то он уже на ладан дышит.

Леонид молча кивнул, приняв телефон. Его пальцы быстро нашли кнопку разблокировки. Экран вспыхнул, озарив его сосредоточенное, внезапно постаревшее лицо.

Пока он изучал кадры ужаса, мои мысли унеслись вперёд. Если не случится ничего непредвиденного, то к вечеру должны быть в посёлке. Напряжение в спине немного ослабло при этой мысли. С машинами… вроде всё окей. Одновременно сломаться — маловероятно. А если одна загнётся — не страшно. Зацепим на буксир, и потихоньку доползём. Твари днём не шастают… Я крепче сжал руль. В это хочется верить. Остаётся только не нарваться на банду какую-нибудь, сволочную и голодную. Я мысленно прикинул расстояние. До дома… по прямой километров сто пятьдесят с копейками. Но с объездами, все двести наберётся. Сейчас… Я мельком глянул на часы в торпедо. …почти восемь. Значит, приедем ещё засветло. Главное — успеть. Мысль о тёплом свете домашних окон, пусть и тусклом, вызвала слабую улыбку.

— Мда… — раздался хриплый вздох Леонида. Он воткнул провод зарядника в прикуриватель, и телефон, лежавший на его коленях, ожил, показав индикатор батареи. — Вот ты поснимать… — он покачал головой, не отрывая взгляда от экрана. Голос его звучал странно — смесь осуждения и… уважения?

— Никогда не знаешь, что может пригодиться в следующий момент, — пожал я плечами, отводя взгляд от дороги на секунду. — Информация — она как патроны. Лишней не бывает.

— Не… Ты не понял, — Леонид резко поднял голову, его глаза встретились с моими. В них не было упрёка. — Я не осуждаю. Отнюдь. Я… радуюсь, что ты до этого додумался. На меня там… — он махнул рукой в сторону невидимого озера, — …там прям ступор какой-то напал. Оцепенел. Ни фото сделать, ни видео снять — в голову не пришло.

— Да ладно тебе, — я махнул рукой, стараясь сбросить тяжесть, навалившуюся при воспоминании о тех кадрах. — Мне кажется, этих фоток с лихвой хватит. До сих пор перед глазами всё это… говно стоит. Каждый кадр.

— Ну да, неприятно… — Леонид потёр переносицу, словно стирая навязчивый образ. — Чего уж тут… Но я почему-то уверен, — его голос стал твёрже, — что мы не раз ещё столкнёмся с подобным. И это, чёрт возьми, будет не самым страшным в нашем еб… непонятном мире.

Я молча кивнул, всем видом показывая согласие. Но внутри зашевелилась червячком другая мысль: А что может быть страшнее такой смерти? Когда тебя рвут на части, как падаль? Когда кричишь, а тебя просто… едят? В ушах снова зазвучал пронзительный, нечеловеческий вой тварей, перекрываемый короткими, обрывающимися криками людей. И запах… Проклятый запах свежей крови, тепла, уходящего из тел, - запах бойни, где режут скот. Нет, — решительно подумал я. Как приедем — первым делом не на сходку, не с отчётом. Первым делом — в баню. Попариться. Смыть с себя дорожную пыль, вонь смерти и… эту липкую гадость на душе. Вот тогда…

— Я подремлю немного, — внезапно буркнул Леонид, голос его стал вязким, усталым. — Пнёшь, если чо… — Не успел я ответить, как его голова тяжело упала на грудь, и почти сразу раздалось ровное, громкое похрапывание.

Везёт же, — с лёгкой завистью подумал я. Как мотор заглушил — вырубился. Никакого переходного периода. Способность ценная, в нашем-то положении. Или просто выдохся вконец? Я посмотрел на его осунувшееся лицо, на глубокие морщины у глаз. Леонид-то старше меня лет на десять. Организм уже не тот, а нагрузки он тащит наравне со всеми, а то и больше — всегда первый встаёт, последним ложится. Может, зря завидую? Просто кончились силы. Выжался весь. Но от осознания этого не стало легче. Спать хотелось неимоверно. Бессонные ночи, постоянная готовность, стресс… Сейчас бы… да хоть на руль головой положиться, да на полчасика… А тут ещё этот храп, как издевка. Я невольно зевнул, широко, до хруста в челюстях. И вдруг — резкая боль! Челюсть заклинило в самой середине зевка. А-а-а! Мысленно завыл я, пытаясь сглотнуть и вернуть контроль. Слезы выступили на глазах от боли и нелепости ситуации. Но парадокс — сонливость как рукой сняло! Даже настроение, сквозь боль, стало чуть легче. Хотя, скорее, это был просто прилив адреналина от боли и осознания близости дома. Сейчас кажется, что мы не три дня отсутствовали, а целую вечность пропадали.

Вот народ-то удивится… — мелькнула мысль. Наверное, даже про дележку власти забудут… Хотя… — Я усмехнулся про себя. — Это вряд ли. Не те люди. Я не хотел бы злословить о своих, но для понимания картины, наверное, придётся. Не злословить — констатировать. Чтобы было ясно.

Вспомнился яркий пример — Всероссийская сельскохозяйственная перепись. Я бы и не вникал в такие вещи, если бы моя Аня не устроилась тогда переписчицей в Росстат. Задача вроде простая: за двадцать дней обойти триста дворов, записать со слов хозяев, есть ли у них огород, скотина, сад. Минут пять, не больше. Личные данные не нужны — только адрес и факты хозяйствования. Раньше всё брали из бумаг сельсовета, а с приходом «демократии» и «прав человека» в глубинку, потребовалось личное участие. Вот только «хозяйствующие граждане», осознав свои права, наотрез отказались сотрудничать. Кто матом посылал сразу, кто полчаса ныл про «госдуру», кто откровенно врал, а большинство просто тихарилось за заборами, делая вид, что дома никого нет. Адекватных набралось от силы процентов тридцать. Но переписать-то нужно всех, иначе перепись не зачтут. По правилам «добровольной» переписи, при отказе надо просто отметить это и идти дальше. Но по факту оказалось, что так нельзя — все хозяйства должны быть учтены. «Добровольная» превратилась в обязаловку. Был даже алгоритм работы с отказниками — вплоть до вызова участкового. На бумаге. На деле же переписчикам приходилось самим, без всякой поддержки, уговаривать упёртых селян.

Вот, скажем, Тамара Петровна с Пятой улицы. Отказалась наотрез, осыпав переписчицу таким витиеватым матом, что покраснели бы грузчики в портовом кабаке. Но с ней всё ясно — возраст плюс наследственность дали о себе знать. А как быть с Виктором Петровичем? Человек интеллигентнейший, бывший депутат горсовета, уважаемое лицо! Кто из них, спрашивается, выражался громче и матернее — он или выжившая из ума Тамара Петровна? Орали оба так, будто с них кожу живьём сдирали! Только он при этом клял «беззаконие» и тыкал пальцем в Конституцию, а она — просто изливалась потоком первобытной брани.

И таких — в нашем колхозе каждый третий. И вот именно они — депутат, бабка и им подобные — теперь костяк оппозиции, ратующей за смещение главы. Честно? Будь моя воля — оставил бы всех этих горлодёров за периметром. Пусть сами строят свой «справедливый мир». Здесь работать не хотят, там не будут, там не умеют. Только ложками машут да митингуют. Опять же, не все такие, есть нормальные люди. Но общий фон… сильно подпорчен. И я бы не думал о них, но вопрос в другом: как эти люди воспримут новости, которыми мы их одарим? Одному богу известно. Ведь ход их мыслей для мало-мальски нормального человека дик и неприятен. Обычно общая беда людей сплачивает. У нас же — почему-то наоборот. Может, от того, что они и не люди вовсе? А так… обезьяны человекоподобные? Ну да ладно. Что-то я разошёлся. Похоже, это от зависти — Лёня вон дрыхнет, а я баранку кручу… Несправедливость, однако…

Как вообще можно спать при такой тряске? УАЗ подбрасывало на кочках, железо лязгало, как сумасшедшее, а старый мотор ревел, надрываясь. И печка… С ней отдельная песня. Отключить её можно только перекрыв кран подачи тосола. Но тогда движок начнёт кипеть — штатного охлаждения ему не хватает. Может, беда именно «Зямы», а может, всех УАЗов. Факт: печка не выключается. Жара стояла в кабине, как в бане, пот стекал по спине. Ну и чёрт с ней, с печкой… Надо было себя чем-то занять, чтобы чушь из головы выбить. Но чем?

Обычно в долгих поездках я считал: среднюю скорость, площадь пройденного асфальта, деревья или столбы на километр, метраж проводов… Всё что угодно, лишь бы мозг занять. Но что считать здесь? Травинки? Камешки? Не хотелось. Требовалось что-то другое.

— Давай порулю, чего уж там… — неожиданно заговорил Леонид, выдергивая меня из размышлений. Он потянулся, хрустнув костяшками, и сонно протёр глаза. — я вроде выспался…

— Спасибо, но пока держусь, — ответил я, хотя веки отяжелели, как свинцовые. — Глаза пока не слипаются. Дотяну как-нибудь.

— Да ладно тебе… — он зевнул во весь рот и глянул на часы. — Я уже три часа кемарил… Почти. Дай сменить тебя.

Три часа?! Я мельком глянул на одометр и обомлел. Пока я витал в мыслях и завидовал, счётчик накрутил почти сотню километров! Время пролетело незаметно.

— Погоди-ка… — решил принять предложение поспать. Мигнул аварийкой идущему позади пикапу, принял чуть вправо и плавно остановился, подняв облако пыли. Пикап встал рядом.

— Ну наконец-то! — Олег буквально вывалился из кабины и отбежал в сторону, пошатываясь. — Я уж думал, ты до вечера нас тащить будешь!

— Пить надо меньше, Олег, — следом, неспешно и с явным усилием, вылез Андрей. Он потянулся, с наслаждением разводя руки. — Пока ехали, он почти пятилитровую канистру воды уговорил… Сколько ещё до дома-то, Вась? Лицо его выражало усталость и надежду.

Первоначальный план — идти вдоль Урала до устья Кумачки — по ходу пришлось переиграть. Поэтому точного ответа у меня не было.

— Не знаю, Андрюх, — признался я. Держим курс, но конкретно не скажу.

— Вот те раз, — лицо Андрея помрачнело. — Скажи ещё, что с пути сбились.

— Нет, за это будь спокоен, — успокоил я его. — Мимо реки точно не проедем. А там уж сориентируемся. Ориентироваться по бумажной карте в изменившейся степи было адски сложно. Уверенность была только в высотах. Но наши степи — они обманчивы. Подъём такой плавный, что вершину замечаешь, только когда уже на ней стоишь.

— Что-то мне не очень хочется к Уралу… — мрачно пробормотал Андрей, глядя куда-то в сторону горизонта. Я его понимал. После того, что мы видели у озера, любая вода вызывала подсознательный ужас.

— Ну да. Но нам к самой реке и не надо, — попытался я говорить бодрее. — Так… держать её в поле зрения, чтобы с пути не сбиться. Главное — пушки под рукой, и по сторонам смотреть. В оба.

Мои слова «успокоения» прозвучали фальшиво даже для меня самого.

— Ну и чудно, — Леонид уже обходил УАЗ, направляясь к водительской двери. — Я тогда за руль. А ты, Вась, отдохни. Как к реке выйдем — разбужу. Дозор будешь нести.

Спорить не стал. Как тормознул, усталость навалилась такая, что кости ныли. Молча кивнув, залез на заднее сиденье, забитое мешками и трофеями, устроился поудобнее среди этого хаоса и… провалился в сон ещё до того, как машины тронулись.

— Ну всё, хорош дрыхнуть… — чей-то голос прозвучал прямо у уха, резкий и настойчивый. Мне показалось, что прошло всего мгновение. Но открыв слипшиеся глаза, я увидел за окном неяркий, почти спустившийся к горизонту багровый диск солнца. Закат? Значит… мы проспали весь день?

— Что? Уже приехали? — прохрипел я, с трудом отлепляя язык от нёба. Голова была тяжелой, ватной.

— Ага… Как бы не так, — ответил стоящий у открытой задней двери Леонид. Он лихорадочно копался в одной из сумок. — Пикапчик капризничает. Топливная где-то подтекает. Починили как смогли, но в ночь не поедем. Рискованно.

— Ну да… Ночью опасно, — автоматически согласился я, пытаясь сообразить, где мы и что происходит. Звуки доносились как сквозь вату, изображение плыло. — Где… где Андрей с Олегом?

Вот и я говорю, ничего страшного не случится если приедем чуть позже. Да вставай ты уже! — заметив что я снова укладываюсь, — прикрикнул Леонид. — Иди перекуси пока совсем не стемнело, — раз выспался, значит тебе и дежурить!

— Как скажешь. — согласно кивнув, я прислушался к своим ощущениям. Есть не хотелось, хотелось умыться и снова лечь спать, и желательно не в кабине уаза, а дома, на нормальной, удобной кровати. И вообще… Мы вроде едем, а Леонид в багажнике копается… Что за чёрт?

— Сколько проехали? — решив что ещё не проснулся, постепенно приходил я в себя.

— Да рядышком уже, до устья километров тридцать, ну и там двадцаточка ещё, с рассветом тронемся, — к обеду прибудем.

— Ну да, прибудем. Если опять чего-нибудь не сломается. — заговорил кто-то третий, причём прямо в моей голове.

Не понял… Вот раздвоения личности мне сейчас как раз и не хватает… И только я собрался что-нибудь с этим сделать, как кто-то грубо пихнул меня в бок, и я наконец проснулся. Теперь уже по настоящему.

— Подъём! — лихорадочно крутя баранкой орал Леонид, — Просыпайся давай! Тревога!

Я подскочил так резко, что едва не стукнулся головой о потолок. С трудом стабилизировавшись, перебрался на переднее сиденье. Сердце колотилось где-то в горле.

— Что?! Где?! Куда ты гонишь? Дороги же нет!

Мы мчались по целине, кочки били по подвеске, угрожая сорвать мосты. Стрелка спидометра дергалась у отметки 70. Безумие!

— В селе! В стороне села стреляют! Автоматы! — выкрикнул Леонид, не сводя воспалённых глаз с едва видного впереди пригорка. — Дома! Наши дерутся!

Я напряг слух. Сквозь рев мотора и лязг железа — ничего. Но Леониду верить можно. Я рванул затвор трофейного калаша, проверяя патрон в патроннике.

— С какой стороны? Где они? Мы уже знали — главный подъезд с бывшей трассы был единственным уязвимым местом для внезапной атаки. Если нападающие хотели застать врасплох…

— Пересаживаемся! — Леонид резко вдавил тормоз. УАЗ встал как вкопанный, подняв пыльное облако. — Сейчас! Быстро!

Я выскочил, и в наступившей тишине меня ударило в уши: частые, сухие хлопки винтовочных выстрелов и короткие, ядовитые очереди автоматов. Отчётливо. Совсем рядом.

— Стреляют! — Леонид уже вытаскивал из кузова рюкзак с патронами. Его лицо было искажено не страхом, а яростью. — Стреляют — значит, живы! Значит, есть кому стрелять! Гони! Гони давай! Надо зайти им в тыл!

Мы рванули вперёд. Повторить манёвр нападавших… Стать нежданными гостями для них самих. Пикап Андрея и Олега, более юркий, легко ушёл вперёд, взмыл на гребень пригорка и скрылся из виду.

— Гони! Гони, Васёк! — Леонид орал, вцепившись одной рукой в «поручень» на торпедо, другой размахивая автоматом. — Зажмём сволочей! Не дадим опомниться!

УАЗ взревел, взбираясь на последний, самый крутой участок подъёма. Двигатель захлебывался. Я втопил педаль газа, переключился на пониженную — стрелка спидометра снова поползла вверх. Ещё секунда — и мы на вершине.

Дальнейшее замедлилось, превратившись в череду жутких, отрывочных кадров. Грохот мотора и железа заглушило сухим, дробным тра-та-та-та-та! пулемётной очереди. Я успел увидеть, как пикап Андрея, выскочивший первым, вдруг неестественно дернулся, опрокинулся на бок и, коряво кувыркаясь, отлетел в сторону, поднимая фонтаны пыли.

— Тара-аань!.. Вася-яя!.. тара-аань! — Леонид ревел сиреной, прямо над ухом. Он рванул что-то на крыше — железный лист, исполнявший роль лобовой брони, со скрежетом сполз на капот и грохнулся на землю. Теперь лобовое стекло было открыто.

Я не герой. Совсем. В тот миг меня парализовало. Сквозь теперь уже чистый, но побитый камнями триплекс я увидел несущийся прямо на нас, разгоняясь, здоровенный внедорожник — второй «Паджеро». Его водитель, лысый, с кривым носом и щербатым ртом, что-то орал. В люке на крыше копошился пулемётчик, разворачивая свой ствол прямо на нас. Мысль была одна: Только бы не убили… Только бы не убили…

— ТАРА-ААНЬ!.. — крик Леонида растянулся, потерял силу. Пулемётчик в люке вражеской машины прильнул к прицелу. Время сжалось в точку. Я увидел его щербатую усмешку, прищуренные глаза, напряжённые пальцы на спуске… и инстинктивно вдавил педаль газа в пол, зажмурившись. Чтобы поскорее закончилось!

Удар! Чудовищный, сминающий металл грохот! Ещё удар! Крики, мат, скрежет рвущегося железа! Мою голову швырнуло вперёд, ремень врезался в грудь. Что-то взорвалось у меня в висках. Я куда-то летел, потом катился по земле, чувствуя удары камней о бока. Сознание поплыло, потемнело… и тут же вернулось с резкой болью в голове.

Хлопки выстрелов. Короткие, нервные очереди. Знакомый голос Леонида, прерывистый и хриплый:

— Держись… Держись, Вась… Потерпи чуток… Сейчас…

Я не мог пошевельнуться. Пытался открыть глаза — веки не слушались. От этого стало дико страшно. Ослеп? Стрельба усиливалась. Автомат трещал совсем рядом — это был Леонид.

Пальцы дрожали, но слушались. Я поднял руку, дотронулся до лица. Лоб был мокрым, липким. Кровь. Много крови. Она и склеила ресницы. Промыть бы… Но воды нет. Я напряг веки, помогая пальцами. Ощущение было жутким — будто кожа рвётся вместе с ресницами. Но… свет! Серая степь, пыль, дым. Я видел!

Перевернулся на живот — тело ныло, но вроде бы цело. Слава богу…

— Живой? — сипло спросил Леонид. Он лежал рядом, за небольшой кочкой, и, не высовываясь, выпустил короткую очередь куда-то вперёд. — Шевелишься — хорошо.

— Да… вроде… — прохрипел я.

— На вот, — Леонид, не глядя, сунул мне в руку мой револьвер. — Первое, что под руку попалось, когда уползал. Твой.

Оказалось, вражеский «Паджеро» в последний момент рванул в сторону, но не успел. Наш УАЗ врезался ему в бок. УАЗ устоял на колёсах, хоть и помят был жутко. Леонид отделался лёгким испугом. А вот «Паджеро» перевернуло и отшвырнуло метров на двадцать. Он теперь лежал на боку, похожий на мёртвого жука.

— Я думал, им кранты, — шептал Леонид, меняя магазин. — Но нет… Двое точно живы. Оттуда, из-под машинки, палят. Не высунешься…

Мы залегли в неглубокой промоине. Поднять голову выше кочки нельзя. Пули цокали по земле рядом, поднимая фонтанчики пыли.

— Может, попробую обойти? — прошептал я. — Справа, по той ложбинке… Ты отвлечёшь?

— Да брось ты, — Леонид только махнул рукой. — Слышишь? Он прислушался. — Наши подтягиваются. Гудят!

Я напряг слух. Из-за грохота перестрелки едва уловимо пробивался нарастающий гул моторов. Наши? Или…?

Но спорить не стал. Слабость и боль отступали, сменяясь надеждой. Может, пронесёт?

Мы пролежали ещё несколько минут. Вражеский огонь внезапно ослаб, а потом и вовсе стих. Тишина насторожила ещё больше.

— Что-то притихли… — настороженно прошептал Леонид. — Может, кончились патроны? Или… — его глаза сузились, — …обходят? Смотри в оба, Вась!

Я пополз вправо, стараясь заглянуть за кочку. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. А вдруг убьют? Раньше была хоть призрачная надежда на пенсию для семьи… Сейчас — ничего. Только бы…

— Мужики! — раздался вдруг крик слева. Голос… похож на Олегов, но какой-то странный, шепелявый. — Вы там живые?!

Леонид резко прижался к земле, его автомат нацелился в сторону голоса. — Живые! — крикнул он в ответ. — Олег, ты?!

— А кто ещё?! — донёсся ответ. — Не узнаёшь, что ль?!

— Что с голосом? — Леонид нахмурился. — Шепелявишь!

— Зубы выбило, чёрт! — раздалось в ответ, с явным раздражением. — Когда из кабины вылетел! Не тупите! Я тут уже подчистил! Всё чисто!

Мы переглянулись. Действительно похоже… Но...

— Я пойду, — решительно сказал Леонид. — Прикрой, если что…

Он резко рванулся вперёд, перекатываясь за укрытия. Я вскинул револьвер, целясь куда-то в пространство за его спиной. Но выстрелов не последовало. Через мгновение Леонид выпрямился во весь рост.

— Живой! — крикнул он, оборачиваясь ко мне. — Живой, чёрт возьми! — Он махнул рукой, приглашая вылезать.

Из-за перевёрнутого пикапа, опираясь на капот, поднимался Олег. Лицо его было разбито в кровь, одна щека страшно распухла, но в глазах горел знакомый озорной огонёк. Он помахал нам окровавленным охотничьим ножом.

— Всё, пацаны, — он попытался улыбнуться, но только скривился от боли. — Подчистил. Можно домой ехать.

Глава 17

Перелом ребра, трещина в другом, рассечённый лоб и ссадины по всему телу — вот мои «трофеи» после столкновения. Леонид, как всегда, отделался лёгким испугом — даже царапины не нашлось. Олег теперь щеголял без пары передних зубов, с кривым носом и сломанным мизинцем на ноге. Но больше всех досталось Андрею — удар головой о стойку пикапа оставил его в глубоком забытьи. В наших условиях, с нашими жалкими медицинскими возможностями, оставалось только ждать и надеяться, что организм справится сам.

Нападавшие же, а их было около двадцати человек на четырёх машинах, теперь почти все лежали мёртвыми у въезда в село. В живых остались лишь двое — пацан и девчонка, лет по четырнадцать. Они сидели, прижавшись друг к другу в углу зерносклада, глаза округлились от страха, губы дрожали, но молчали. Кто они такие, откуда взялись и как нашли нас — пока оставалось загадкой.

Наши новости пришлись как нельзя кстати. Глава всё это время грешил на оппозицию, ожидая удара именно от них. А вышло совсем иначе. Оказалось, пока мы отсутствовали, местный чудак Гоша Сидельников умудрился организовать нечто вроде секты. Как он провернул это прямо под носом у власти — загадка. Но факт оставался фактом: полтора десятка наших сельчан собрались в «крестовый поход» — нести веру православную «скифам и прочим аборигенам».

У нас уже был подобный прецедент. Пару месяцев назад, едва степь подсохла, несколько семей погрузились в машины, взяли с собой кое какую поклажу, и никому ничего не сказав, покинули село. Ни мотивации, ничего. Куда, зачем - непонятно.

В принципе, ничего зазорного в этом нет, хотят люди бежать, ради бога, пусть. Но пешком, на машинах - уже кража общего имущества.

Хорошо хоть этих тормознули, смогли убедить. Особенно помогли снимки с того злополучного озера. Словам люди часто не верят, а вот фото и видео — другое дело. Особенно когда на кадрах — нечто, явно не вписывающееся в обычный мир.

Реакция на моё выступление в клубе была… неоднозначной. От резкого неприятия — «Да это фотошоп!» — до полного ступора. Но в итоге все согласились: угроза реальна. Тем более что доказательств хватало — от трофеев до нападения банды. Хотя насчёт банды мнения разделились. Лично я склонялся к версии, что это случайность — просто наткнулись на наши следы, и явно переоценили свои силы. Опытные бойцы, хорошо вооружённые — три (!) немецких MG-42, автоматы, даже фаустпатрон имелся. Но наша линия обороны, выстроенная за это время, сработала на удивление хорошо. Машины нападавших, нарываясь на раскиданные шипы, превращались в неподвижные мишени для стрелков, укрывшихся за мешками с песком и в окопах.

Без потерь, конечно, не обошлось. Четверо погибших, семеро раненых, двое — тяжело. Погибших я лично не знал — все с тринадцатой улицы. Говорят, хорошие мужики были… В наше время каждый человек на счету, а тут сразу минус шесть — те двое в лазарете тоже «не бойцы». Даже если выкарабкаются — инвалидами останутся.

Зато трофеи радовали: два десятка автоматов (в основном MP-40 и ППШ), три пулемёта, пистолеты и фаустпатрон. Банда была серьёзно подготовлена. Жаль только машины — уцелела лишь та «Паджеро», что мы протаранили, остальные — в лоскуты: Движки разбиты, стекла вдребезги, вся жесть в дырках. Если удастся восстановить хотя бы одну, это будет тем ещё чудом.

Наш УАЗ пострадал меньше. Пулемётчик сначала лупил по кабине, и лишь в последний момент сообразил переключиться на мотор. Итог: разбитый радиатор, помпа, аккумулятор и крышка клапанов. Сам двигатель не пострадал, хотя в нашем случае найти крышку и помпу тоже целая проблема. С радиатором проще, он медный и достаточно ремонтопригодный, а вот насколько — вскрытие покажет.

От самого столкновения Зяма почти не пострадал, удар пришёлся на сваренный из катанного швеллера кенгурятник, из повреждений на котором лишь краска немного смазалась. А вот у оппонента дела оказались похуже, но тоже поправимые, под обстрелом машина не была, её пассажиры то ли на шухере оставались, то ли вовремя сообразили что лезть вперёд не стоит, поэтому повреждения имелись только от нашего тарана. Обе правые двери, стойка, крыша, порог и немного днище, всё чинительно и поэтому не страшно, — ни ходовая, ни мотор повреждены не были, хоть сейчас в путь.

— Я специально по машине не стрелял, — хвастался потом Леонид в мастерской, осматривая трофеи. — Зачем добро портить?

Взятые в городе стволы мы сдавать не стали — оставили для своих. Теперь у жён появилось что-то посерьёзнее кухонных ножей. Остальное, кроме части боеприпасов, отправили на склад. За что даже благодарность получили.

— Выходит, мы теперь вполне серьёзная сила, — рассуждал Олег, с трудом выговаривая слова через отсутствующие зубы. — Даже против самых крутых банд. Сколько у них стволов-то? Пятьсот?

— Максимум, — поправил я, вспоминая город. — Чистых боевиков — от силы две сотни.

— Ну вот! А у нас, если собрать всё в кучу, столько же наберётся!

— Только у них автоматы, а у нас в основном гладкоствол, — возразил я. — Хотя теперь с пулемётами полегче…

Пулемёты, — в том числе и «наш» ДШК, решили оставить на защите села. Пока мы отсутствовали, на всех господствующих высотах начали строить укреплённые огневые точки — что-то вроде старинных пикетов.

Ещё в XVIII веке, когда Российская империя расширяла границы, неподалёку от нас построили крепость. А вдоль границы через определённые расстояния ставили редуты, окружённые пикетами — небольшими укреплениями для раннего оповещения об опасности. Вот на их местах и решили возвести современные аналоги: бетонные коробки с амбразурами, запасом провизии и радиосвязью. Туда — пулемёт, снайпера… Попробуй возьми такую точку! Разве что гаубицей…

Которая, кстати, имелась и у нас в колхозе. Точнее аж целых две! Стоят у клуба, у монумента павшим. 122-мм, образца 1938 года, выпуска 1943-го. Правда, приведённые в негодность: затворы заварены, в стволах — глубокие пропилы. Раньше и думать не думали о восстановлении — боеприпасов всё равно нет. Но теперь…

Представить только: прямым попаданием такого «гостинца» у немецких танков башни срывало! А уж про здешние механизированные банды и говорить нечего. Пара выстрелов — и конец нашествию. Фенита ля комедия.

Расчёты даже есть: несколько мужиков служили в артиллерии, а один дед и вовсе командовал батареей таких орудий. Теперь дело за специалистами — смогут ли восстановить?

— Ну как Андрюха? — спросил я у жены, заглянув в лазарет после очередного «допроса».

— Без изменений, — вздохнула Аня, отрываясь от записей. — Подождёшь? Почти закончила.

Интересно, откуда в больнице столько бумажной работы? Ни карточек, ни рецептов, а пишут постоянно…

— Конечно подожду, — кивнул я. — За этим и пришёл.

Понятно что и товарища проведать, но ему моё присутствие пока до лампочки, вот как очнётся — а я в этом уверен, голова у Андрюхи крепкая, так все и соберёмся, новости ему будем пересказывать. А пока пусть отдыхает, сил набирается.

— Что пишешь? — поинтересовался я.

— Список лекарств и оборудования, — не отрываясь, ответила жена. — Глава собирает новую экспедицию в город.

— Что?! — я чуть не поперхнулся. — Еле ноги унесли, и снова туда?!

— Вас не трогают, другие поедут…

— Но это же глупо! Они же на те же грабли наступят! Да и ничего не найдут!

Осознавая, что нам в город сейчас соваться смертельно опасно, я в то же время понимал: новички рискуют ещё больше. Странное чувство — и хочется пойти с ними, и не хочется… Надо поговорить с главой.

— Анюта! Там пациенту плохо! — ворвалась санитарка Клавдия Петровна, божий одуванчик в белом халате.

Не успел я моргнуть, как жена уже мчалась к больному, оттеснив меня в угол.

Ладно… Пойду к главе. Как раз он навстречу попался — может, разъяснит ситуацию.

По пути задержался у памятника. Одна гаубица ещё на месте, вторую уже куда-то увезли. Массивная, на сдутых колёсах, она могла бы выглядеть грозно, если бы не пропиленный ствол.

Не удержался, подошёл ближе. Покрутил блестящую рукоять наводки — единственную не заваренную деталь. Прочитал табличку: год выпуска, вес, характеристики… Вздохнул. Вряд ли восстановим… На всякий случай сфотографировал табличку и двинулся к штабу.

— Здорово, Колян, — кивнул я знакомому на входе. — Глава у себя?

— Привет, Вась. Только зашёл, ещё не поднялся, — тот показал большим пальцем за спину.

— Сергей Алексеевич! — окликнул я, заметив широкую спину на лестнице.

Глава обернулся, тяжело вздохнул и жестом велел следовать за ним.

В кабинете он швырнул на стол папки и плюхнулся в кресло.

— Ну, рассказывай, — устало провёл рукой по лицу. — Я слушаю.

— Да нет, это я вас хочу послушать, — сел напротив.

Глава криво усмехнулся:

— Сказку рассказать?

— Вы собираете ещё одну экспедицию в город, а никого из нас в известность не поставили. — не стал я играть в Штирлица, ни времени, ни желания не было.

— Вот оно как… А ты что, обиделся что ли? — как-то даже обрадовался он.

— Ага. До глубины души.

— Ну и зря. В ближайшее время никаких экспедиций не планируется, единственное что я пока сделал в этом направлении — приказал создать перечни наиболее необходимых нам вещей. И всё на этом.

Мда… Говорил мне папа — «не делай поспешных выводов»…Только зря человека отвлёк…

— Понятно. Прошу простить. Так я пойду? — поднявшись, я сделал шаг по направлению к двери, но та внезапно открылась и на пороге возникла секретарь, пожилая уже женщина весьма серьезной наружности.

— Инга Ивановна, сделайте пожалуйста нам с Василием по чашечке чая… — не дав ей и рта раскрыть попросил Сергей Алексеевич, жестом усаживая меня на место.

— Раз уж ты сам пришёл, то вот тебе задание. Смотри…

Из кабинета я вышел через час, обдумывая новую задачу.

Во-первых, найденный нами самолёт уже в селе. Его перевезли, пока мы отсутствовали.

Во-вторых, мотор и электрика оказались в полном порядке. Упал он (точнее, сел) из-за закончившегося топлива. Повреждения устранили, и теперь моя задача — подготовить его к полёту.

Конечно, за штурвал сяду не я, а бывший военный лётчик, а ныне учитель кадетских классов — Александр Карлович Варт, или просто «дядя Саша Кадет». Это он убедил главу в возможности восстановить машину.

Первый, и самый главный вопрос был в типе топлива на котором может летать этот аппарат, ведь мы все, и я в том числе, слышали что в авиации используют керосин, специальный авиационный керосин. А где его взять? А негде. Вот только дело то в том что кукурузнику керосин не нужен, ведь его мотор, как и у всей поршневой авиации, питается бензином, правда тоже не простым, а авиационным, с более высоким октановым числом.

И вроде бы встаёт всё тот же вопрос — где нам взять сие чудо? Тоже негде, авиационные бензины в России давно не производят, поэтому и летают заслуженные старички на обычном девяносто пятом. Оно, конечно, не по правилам, не по госту и нормативам, но куда ж деваться-то? Самолетов подобного типа много, а топливо не производят, конечно можно американского купить, оно в продаже имеется, вот только цена на него заоблачная, в три, а то и четыре раза выше чем на девяносто пятый.

Обо всех этих делах мне поведал Сергей Алексеевич, расчёты показал, бумажки всякие, но вынес я из этого разговора только то, что дел ещё с самолетом — до зимы хватит, а нужен он, если по факту, ещё вчера.

Грузоподъемность полторы тонны, скорость двести пятьдесят километров, садится куда угодно, и взлетает откуда угодно, ест немного — в районе полутора сотен литров в час, что для его потенциальных возможностей очень даже приемлемо. Как ни посмотри, — мега полезный аппарат получается. А от открывающихся перспектив, — в случае если у нас всё получится, просто дух захватывает.

Разведка, переброска припасов, оружия, эвакуация… Перечислять можно ещё долго, ясно одно, самолет нам нужен, и нужен крепко.

— Дядя Саша, здравствуйте! — протянул я руку сухопарому седому старику в заляпанном маслом комбинезоне. Он стоял на крыльце своего дома, вытирая руки ветошью. В глазах читалось усталое раздражение.

— И тебе не хворать, — буркнул он в ответ, едва касаясь моей ладони своими мозолистыми пальцами. — Чего припёрся?

— Глава прислал. По самолёту, — поспешил объяснить я, чувствуя, как напряглись его плечи при этих словах.

Старик замер, его желтоватые глаза сузились:

— Опять отговаривать пришёл? Я ж сказал — подниму!

— Да нет же, — покачал головой я. — Наоборот, организацией помочь.

Дед недоверчиво хмыкнул, но всё же махнул рукой:

— Ладно, заходи. Только сапоги вытри — полы сегодня вымыл.

Внутри дом оказался неожиданно просторным. Старинная дубовая мебель, пахнущая воском и временем, массивный стол с резными ножками, начищенный до блеска медный самовар в углу. На стенах — фотографии: молодой лётчик у крыла какого-то старого истребителя, та же улыбающаяся морда у вертолёта, группа молодцев в лётных куртках.

— Чаю? Или сразу к делу? — спросил дед, доставая из буфета гранёные стаканы.

— Как вам удобнее, — дипломатично ответил я.

— Тогда по-мужски, — хрипло рассмеялся он и вытащил из-под дивана пузатую бутыль с мутноватой жидкостью. — Сам гоню, по отцовскому рецепту. Сорок лет уже, как часы.

Я вежливо кивнул, хотя самогон никогда не любил. Но отказаться сейчас — значит сразу испортить отношения.

Дед ловко налил две стопки, толкнул одну мне:

— Ну, за авиацию!

Жидкость обожгла горло, оставив послевкусие дрожжей и чего-то травяного. Я сглотнул, стараясь не скривиться.

— Так о чём говорил глава? — прищурился дед, наливая вторую.

Я разложил на столе принесённые документы:

— Вот накладные на топливо, график работ, список запчастей…

Его морщинистое лицо вдруг оживилось:

— Значит, правда дают добро? А то эти уроды из ремцеха вчера орали, что самолёт на металлолом пойдёт!

— Кто именно? — насторожился я.

— Да все, как один! Говорят, глава приказал распилить, мотор на склад! Я уж вешаться собрался, ей-богу!

Я глубоко вздохнул. Видимо, кто-то решил пошутить над стариком. Жестоко.

— Сергей Алексеевич лично мне поручил курировать этот проект, — твёрдо сказал я. — Самолёт будет летать.

Дед вдруг смахнул ладонью непослушную слезу:

— Да я б его хоть сейчас поднял! Ты ж не представляешь — машина-то какая! Девять цилиндров, тысяча лошадей! Да на таком…

Он захлебнулся от восторга, словно мальчишка, впервые увидевший истребитель.

— Я понимаю, — улыбнулся я. — Поэтому и пришёл. Когда можем начать?

— Да хоть сейчас! — вскочил он, опрокидывая стул. — Пошли, покажу!

На улице нас встретил непонятно откуда взявшийся дождь. Дед, не обращая внимания на непогоду, бодро зашагал к ангару на окраине села. Его походка, несмотря на возраст, сохранила чёткость и лёгкость — сказывались годы в кабине.

— Смотри! — он с размаху распахнул тяжёлые ворота.

В полумраке ангара вырисовывались знакомые очертания. Ан-2, наш «кукурузник», выглядел неповреждённым. Крылья, хвост, все поправлено, стекла в кабине вымыты до блеска. Вокруг суетились несколько человек в комбинезонах.

— Всё по инструкции готовим, — с гордостью пояснил дед. — Масло залили, топливную систему перебрали…

Он подвёл меня к кабине:

— Залезай, посмотри!

Я нерешительно встал на кажущуюся хрупкой ступеньку, заглянул в салон, потом прошел дальше. Кабина оказалась тесноватой, но удивительно уютной. Приборная доска сверкала латунными деталями, штурвал обтянут потертой кожей. Запах бензина, масла и старого дерева.

— Красота, а? — позади сиял дед. — Это ж не пластиковый боинг! Здесь душа есть!

Я кивнул, проводя рукой по штурвалу. Вдруг заметил выцветшую фотографию, приклеенную над приборной доской: молодой Варт в лётной форме, обнимает улыбающуюся женщину с ребёнком на руках.

— Семья? — спросил я, оборачиваясь.

Его лицо на мгновение дрогнуло:

— Была… Не вернулись из города, когда всё началось.

Наступила неловкая пауза.

— Ну так что, полетаем? — резко сменил тему дед, хлопнув меня по плечу. — Завтра на рассвете первую проверку движка делаем!

Я только кивнул. В его глазах горел тот самый огонь, который, наверное, когда-то сжигал противника в небе. И горел он не просто так — этот старик действительно знал толк в своём деле.

На следующий день мы собрались у ангара затемно. Дед, несмотря на возраст, появился первым — в потрёпанном лётном шлеме и том же заляпанном стареньком комбинезоне.

— Ну что, орлы, — проскрипел он, потирая руки. — Покажем этой железяке, кто тут главный?

Мужики засуетились. Один побежал за тележкой с аккумуляторами, другой начал что-то подкачивать. Я стоял в стороне, чувствуя себя лишним.

— Эй, ты! — окликнул меня дед. — Не зевай, иди сюда! Будешь моим вторым пилотом!

— Но я же не…

— Никаких «но»! — перебил он. — В жизни надо всё попробовать. Держи, — сунул мне потрёпанный бортовой журнал. — Записывай показания.

Я послушно устроился на ящике рядом с кабиной, куда дед уже забирался с проворностью двадцатилетнего.

— Контакт! — раздался его крик.

Механик крутанул лопасть, потом еще и еще.

— От винта! — заорал дядя Саша, механик отскочил. Двигатель кашлянул, чихнул… и замолчал.

Варт вылез из кабины и в несколько движений снял кожух с двигателя. Его руки, покрытые старческими пятнами, ловко орудовали ключами.

— Видишь? — показал он мне чёрную от нагара свечу. — Топливо не то. Девяносто пятый для него — как для тебя самогон. Работает, но как…

Я кивнул, вдруг осознав, что старик прав. Этот самолёт, как и он сам — пережитки другой эпохи. Крепкие, надёжные, но… уходящие.

— Давай ещё раз! — скомандовал дед, уже вкручивая новые свечи.

На этот раз двигатель ожил с первого раза. Громовой рёв девяти цилиндров оглушил всех. Ангар наполнился сизым дымом. Дед в кабине, забыв обо всём, улыбался, как ребёнок.

— Слышишь?! — кричал он мне через грохот. — Слышишь, как он поёт?!

Я кивал, чувствуя, как вместе с вибрацией мотора в груди просыпается что-то давно забытое — восторг, надежда, вера в чудо.

Может, этот старик и его «кукурузник» — именно то, что нужно нам сейчас. Не высокие технологии, а простая, проверенная временем надёжность. Как те гаубицы у клуба. Как наш колхоз. Как мы сами.

Глава 18

Всё еще жаркое вечернее солнце медленно клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени от ангара и фигуры деда, задумчиво разглядывавшего нашу гордость — кукурузник Ан-2. Воздух был густым от запахов бензина, масла и нагретого металла. Мотор, оглушительно ревевший во время пробного запуска, теперь почивал, лишь изредка цокая, остывая. Я подошел ближе, чувствуя под ногами жесткую, вытоптанную траву нашего импровизированного «космодрома».

— Дед, а что со взлётной полосой? — спросил я, пользуясь его задумчивым, но в целом неплохим настроением после удачного запуска. — Её же готовить надо? Расчистить, разровнять… Где будем делать?

Он обернулся, прищурившись на солнце. Морщины на его загорелом лице казались глубокими каньонами.

— Не надо нам полосы-то особой, — махнул он рукой куда-то за спину, в сторону кладбища. — За погостом, знаешь, тот лужок, что к речке спускается? Участок ровненький, как стол. С него и попробуем завтра подняться. Как в старые добрые, с грунтовки.

— Завтра?! — Вырвалось у меня так громко, что я едва не подавился собственным языком. По нашему, вроде бы согласованному плану, первый вылет должен был состояться минимум через неделю! А тут — завтра. Сердце екнуло, смешав предвкушение с внезапной тревогой. Нифига себе ускорение!

— А как иначе-то, Вась? — Дед ткнул пальцем в сторону самолета. — Машину в воздух поднять нужно! Только так поймем, чего не хватает, где клинит, что подпилить-подточить. Бумажка бумажкой, а практика — наше всё. Ты вот что: отправь кого-нибудь проверить тот участок. Если ямы — заровнять лопатами, камни — убрать. А ещё лучше, — он пристально посмотрел на меня, — сам этим займись. Обидно будет, если на взлете шасси подломлю из-за какого-нибудь булыжника. Руки потом отгрызу.

Я кивнул, мысленно представляя указанное место. Лужок действительно был довольно ровным, но после дождей и без должного ухода… Колеса кукурузника, или, по-правильному, шасси, проектировались как раз для таких условий — взлёта и посадки в чистом поле. Крепкий металл, удачная, проверенная временем конструкция, спрятанные внутри амортизаторы, способные выдержать колоссальные нагрузки при жестком приземлении. Но дед был прав на сто процентов: рисковать такой ценностью из-за лени или недосмотра — верх глупости. Любая яма или скрытый под травой камень могли стать фатальными. Лучше перебдеть.

— Ладно, договорились, — успокоил я его. — Сейчас только перекушу чуток, сил наберусь, и сразу двинусь туда. Посмотрю, что там и как.

Покрутившись ещё немного вокруг самолета, впитывая его масляно-бензиновый запах и любуясь пока еще не облезшей до конца краской на крыльях, я направился домой, на обед. В животе уже урчало от голода и волнения.

Ну надо же… — вышагивая по знакомой, но теперь всегда пустынной первой улице, я невольно ускорил шаг. — Даже не верится. Завтра! Самый настоящий первый вылет!

Честно говоря, я не особенно верил в успех этой затеи. Точнее, не верил вообще. Слишком фантастичной казалась идея восстановить старый кукурузник в условиях, когда гвоздь-то дефицит. Но теперь, когда этот «летающий сарай» — ещё одно меткое прозвище прославленного биплана, — оглушительно заревел мотором, загадив всё пространство вокруг клубами сизого, едкого выхлопа, сомнения пошатнулись. Поневоле пришлось поверить, что невозможное — возможно.

И планы, которые раньше казались пустыми фантазиями, теперь обретали плоть. Использование Ан-2 воспринималось уже не гипотетически, а вполне себе реально. Да, он прожорлив, этот «кукурузник», жрет бензин литрами. Но теперь, когда есть теоретическая возможность наладить хоть какие-то поставки топлива из города, это становилось решаемой проблемой. А плюсов от обладания собственным самолетом, пусть и таким тихоходным и допотопным, было несоизмеримо больше.

Конечно, окончательное слово в его использовании будет за Советом. Но если бы спросили лично меня, с чего начать… Первым делом я бы поднялся в небо и облетел наш поселок по самому большому радиусу, на какой хватит топлива. Внимательно рассмотрел, а ещё лучше — запечатлел на камеру окружающую нас местность. Мало ли? Может, где-то в округе еще кто-то выжил, обосновался? Или видны следы чьей-то деятельности? Заброшенные фермы, дымки костров… Информация — сейчас дороже золота.

А если рискнуть и полетать над самим городом? Над теми самыми районами куда местные банды соваться боятся? Это же вообще улёт будет! Сделать снимки, найти по ним наиболее привлекательные, относительно безопасные цели для вылазок, и потом, уже зная куда и за чем, махнуть по-быстрому: прилетели днем, пока твари не так активны, быстро загрузились ценным грузом — и улетели. Минимум риска для людей на земле.

Вспомнилась старая компьютерная стратегия, «Герои меча и магии». Там все мало-мальски стоящие артефакты охраняли мощные монстры, справиться с которыми было ой как непросто. Но было одно волшебное заклинание — «Полёт». Активировал его — и твой герой просто перелетал через головы охраны, забирал артефакт без единой царапины. Вот так и у нас могло получиться с самолетом. Если, конечно, всё пойдет по плану и мы не нарвемся на что-то непредвиденное в воздухе или на земле при посадке.

Надо только окончательно решить вопрос с топливом. Вроде бы девяносто пятый бензин сливали в отдельные бочки, и хотя на наших заправках он мало чем отличался от девяносто второго, чисто маркетинг, но рисковать не хотелось. Разбиться при первом же вылете из-за плохого бензина — идиотизм. Дед, правда, бурчал, что Ан-2 — всеядная машина, заправлять можно чуть ли не керосином из лампы, но я считал — лучше перестраховаться. Нашли девяносто пятый — льем девяносто пятый.

— Что у нас сегодня на обед? — спросил я, входя во двор и унюхивая непривычно аппетитные, мучные ароматы, доносившиеся из летней кухни. Летом вся готовка происходила именно там, чтобы не парить дом.

— Чудо случилось! — улыбнулась, выходя мне навстречу, Аня. На руках она несла большую, слегка дымящуюся глиняную миску. В ней аккуратными стопочками лежали… лепешки! Небольшие, румяные, вроде микроблинов. — Удалось достать немного муки.

Хлеба мы не видели уже несколько месяцев. Как и всего мучного — макарон, печенья, выпечки. Эти простые вещи остались лишь в снах и воспоминаниях. Поэтому вид даже таких скромных, но явно свежеиспеченных микролепешек показался настоящим чудом, праздником желудка и души. Слюнки потекли.

— Круто! — восхищенно протянул я. — Но откуда? Где ты такое сокровище откопала?

Аня поставила миску на грубый деревянный стол под навесом, подошла ко мне поближе. В ее глазах светились озорство и тайна. Она заговорщически улыбнулась, оглянулась, будто боясь, что кто-то подслушает, и, подмигнув, прошептала прямо мне в ухо:

— Секрет.

Естественно, я не мог удовлетвориться таким ответом. Применив проверенную временем «особую тактику» — сочетание щекотки, настойчивых вопросов и обещания молчать как рыба, — я всё же вытянул из нее и происхождение муки, и причину сегодняшнего маленького праздника.

Оказалось, мои домочадцы, разбирая на чердаке завалы старого хлама (а в нашем новом мире ценность имели даже самые никчёмные ранее вещи), нашли несколько десятков плотных белых мешков из-под муки. Сложенные один в другой, они пролежали там в забвении несколько лет, еще с тех времен, когда мы держали свиней и покупали для них отходы с хлебозавода. Если память не изменяет, мешок такого сухого хлеба — а там были и сухари, и целые черствые буханки, и всевозможные бракованные булочки — стоил тогда копейки, рублей сто. И это был не просто засохший хлеб, а специально высушенный, почти как сухари. Один раз, после Пасхи, в мешках даже оказались куличи! Я тогда сокрушался — столько труда, а вот свиньи радостно хрюкали, уплетая священную выпечку. Фасовали всё это добро в мешки из-под муки, естественно, не стираные — кому какое дело? И вот теперь, перебрав найденное сокровище чуть ли не по ниточке, просеяв через мелкое сито, Аня добыла почти целое оцинкованное ведро этого бесценного богатства! Мука, перемешанная с мельчайшими крошками сухарей, за столько лет под раскаленной крышей, чудесным образом не испортилась, не заплесневела, не прогоркла. Чистая удача!

Ну а поводом для «гуляний» послужила еще одна радостная новость: Андрей, наш тяжелораненый товарищ, наконец-то пришел в себя! По словам Ани, которая следила за его состоянием, до выписки оставалось всего пара дней. Двойной праздник!

Так что и без того приподнятое после удачного запуска двигателя настроение стало ещё лучше, светлее. Пообедав похлебкой из мяса (лепешек мне, увы, не досталось — берегли на праздничный ужин вечером), я двинулся обратно на «космодром» — так после появления кукурузника народ окрестил тот самый кусок поля, где стоял наш крылатый красавец.

Ну а что? По значимости для села появление собственного самолета вполне могло потягаться со строительством настоящего космодрома в прежнем мире.

Приближаясь к ангару, я услышал громкие, раздраженные голоса. Знакомый бас дяди Саши перекрывал ворчливое бормотание нескольких человек из ремонтной бригады.

«Да вы совсем охренели!» — донеслось до меня, отбрасывая все непечатные выражения, которыми он щедро пересыпал свою речь. Я ускорил шаг. Подойдя, резюмировал для себя ситуацию одним взглядом на хмурые лица и понял — нехорошо. Ввязавшись в перепалку, кое-как удалось угомонить обе конфликтующие стороны.

И что интересно: после работы, за кружечкой самодельного «горячительного», вся эта компания, во главе с Кадетом, жила душа в душу, байки травили, песни пели. Но стоило только приступить к делу, как начинались дрязги.

— Василий! — Дядя Саша, красный от гнева, схватил меня за рукав и потащил к крылу самолета. — Скажи этим тупым обезьянам, что так не пойдет! Ты посмотри! Эти уроды заклепали элерон! Ты это видишь?! Намертво!

Честно сказать, я тогда еще плохо ориентировался в авиационных терминах. Кое-что, конечно, соображал, но добрую половину слов, сыпавшихся из уст Александра Карловича, просто не понимал. Его приказы бригаде часто приходилось переводить с «авиационного» на человеческий: «Эту хрень (показывая) прикрутить сюда, ту железяку (тыча пальцем) — сюда, а между ними вставить вон ту штуковину, с хлястиком». Причем он и сам мог бы так объяснить — от точного названия «фитюлинки» результат работы не менялся. Но нет, при постановке задачи он упорно сыпал терминами, щедро сдабривая их отборным матом, что только усиливало непонимание и раздражение.

В данном же случае выяснилось, что вместо того, чтобы аккуратно переклепать ослабленные клепки на узле крепления элерона (так называется эта подвижная плоскость на задней кромке крыла, отвечающая за крен), мужики, возможно, назло, приклепали сам элерон к крылу! Зафиксировали его. Намертво.

Зачем? Почему? Дураков среди них не было, все руки золотые. Но причина быстро всплыла: дядя Саша, озабоченный безопасностью финальных работ перед вылетом, категорически запретил выпивать даже по чуть-чуть в обеденный перерыв. А мужики привыкли пропускать по рюмочке «для сугреву» и настроения. Конечно, его можно было понять — перед ответственной работой нужна трезвая голова. Но бригада восприняла запрет как личное оскорбление и высказала свое «фи» таким вот варварским способом.

Страшного, конечно, ничего не случилось. Можно было аккуратно расклепать соединение, не повредив детали. Жаль было только время и нервы.

— Дядь Саш, — отвел я его в сторонку, подальше от злых глаз бригады, — много ещё работы на сегодня? Успеем?

Он вытер маслянистый лоб заляпанной ветошью, тяжело вздохнул:

— Шасси заедает, правое колесо. Надо разобрать, смазать амортизатор — там песок набился, наверное. В моторе масло поменять — отработанное уже черное. На стартере щетки посмотреть, да на холостых погонять хоть с полчаса, прогреть как следует, проверить стабильность оборотов… — Он перечислил все пункты, глядя куда-то поверх моей головы, словно сверяясь с невидимым списком.

— До завтра успеем? — переспросил я, чувствуя, как сжимается желудок.

— Хотелось бы, Вась, ой как хотелось бы… — Он покачал головой. — Но я не загадываю. Спешка, знаешь, где нужна?

Я знал. Пословицу про блох и снох дядя Саша поминал регулярно, особенно когда кто-то торопил. Я просто кивнул, понимая его правоту, и решил перевести разговор на другую, не менее важную тему — защищенность самолета от огня с земли.

— Дядь Саш, а как насчет… ну, защиты? Если в нас стрелять начнут? Хоть как-то прикрыть мотор, кабину?

Он хмыкнул, скептически оглядев фюзеляж:

— Ну что тут сказать… Это же не штурмовик, не «летающий танк». Да и вообще не военный самолёт… Поля опрыскивать — броня не нужна. Так что… — Он развел руками, и в этом жесте была вся безнадежность. — Голая фанера да перкаль.

— А если придумать что-то самим? — не унимался я. — Как-то прикрыть хотя бы самое важное? Мотор, бензобак, кабину пилота? Листами металла?

— Разве что бронеплиту какую под задницу пилоту положить… — съязвил дядя Саша, но увидев мое серьезное лицо, сменил тон. — Теоретически… возможно. Только в нашем случае всё упирается в вес и целесообразность. Чтобы гарантированно закрыть машину от пули, скажем, калибра семь шестьдесят два, ставить нужно как минимум стальные листы сантиметровой толщины. А это, прикинь, какой вес? Пудов десять только на моторный отсек навесишь! Плюс нарушение центровки, баланса. Прикроешь нос с мотором — самолет тут же начнет клевать носом вниз, станет неуправляемым. Лететь с таким грузом — самоубийство.

— Тогда как же? — Я прекрасно представлял, какой прекрасной, тихоходной мишенью будет наш «кукурузник» для любого, у кого есть автомат или даже винтовка. Желающих сбить такую ценность или просто пострелять по «железной птице» найдется предостаточно.

Но дядя Саша только устало потер переносицу:

— Ну как-то так, Васёк… С божьей помощью да на авось… Пока низко не летать, зря не светиться.

Забегая вперед, скажу, мотор мы всё-таки прикрыли позже. Не так, как хотелось, конечно. Нашли несколько листов стали толщиной всего 5 мм, приварили их к усиленному каркасу вокруг мотора. Панацеей это не было — пуля калибра 7.62 могла пробить и такую защиту на близкой дистанции, но хоть какая-то преграда для шальной пули или осколка. Главное — не летать слишком низко и не подставляться под прицельный огонь.

В тот вечер мы возились с самолетом до глубокой ночи. Кое-что, вроде замены масла и долгой прогонки двигателя на разных режимах, сделали. А кое-что (тот самый злополучный элерон и смазку шасси) так и не успели. Домой я побрел уже в полной, беспросветной темноте, едва переставляя ноги от усталости.

Без машины передвигаться было непривычно и как-то… голо. Расстояние до дома — рукой подать, минут десять неспешным шагом, но в кромешной тьме, под аккомпанемент тревожных мыслей и ночных звуков, оно казалось бесконечным. Луна еще не взошла, редкие огоньки в окнах домов лишь подчеркивали непроглядную черноту вокруг. Люди теперь ложились спать рано — развлечений ноль, электричество экономили, так что жизнь затихала с заходом солнца.

Я шел, напряженно вслушиваясь в каждый шорох, вздрагивая от внезапного «ух!» совы или гулкого стука где-то в огородах. Даже револьвер достал. Тяжелая холодная рукоять в ладони немного успокаивала, но не сильно. Ощущение уязвимости не покидало.

Вверх по первой улице до переулка, потом по нему до четвертой, и метров сто вниз по пыльной дороге. Вот, наконец, и наш дом. Дотопал. Тишина стояла абсолютная, гнетущая. Даже собаки молчали, не залаяли при моем приближении. Но это было привычно — они давно научились различать своих по запаху и шагам за версту. Кому как, а нашим псам новая жизнь пошла только на пользу: шерсть лоснилась, бока заметно округлились, взгляд стал спокойным и уверенным. Шутка ли — всю прежнюю жизнь сидели на кашах да объедках, а теперь — свежее мясо (пусть и не всегда первосортное) почти каждый день. Поневоле заматереешь.

Зайдя во двор, я щелкнул фонариком на телефоне. Слабый луч света разрезал темноту. Надо было перед сном проверить живность — коз, кур в импровизированном курятнике. Да и просто оглядеться — днем вечно не хватало времени, жили в бешеном ритме «первых пятилеток»: подъем затемно — работа — работа — снова работа — отбой. Иначе было просто нельзя. Я никогда не предполагал, что для поддержания просто жизни небольшого села в условиях автономии потребуется столько титанических усилий. Взять любую простую вещь — не еду, а именно вещь. Допустим, обычное оцинкованное ведро. И представить, что его нужно изготовить с нуля, из подручных средств. Представляется с трудом. Потому что для ведра нужна жесть. А где её взять фабричного качества? Негде. Можно, конечно, в кузнице выковать… Но трудоемкость зашкаливает! Механизации ноль, ковать вручную — адский труд, а результат, скорее всего, получится кривым, тяжелым и неудобным. А ведь жесть нужно ещё и оцинковать, чтобы не ржавела! Замкнутый круг. Так что оставалось только беречь то, что есть, чинить, латать дыры, и ломать голову, как быть дальше. И это — всего лишь одно ведро. А сколько еще вещей в хозяйстве? Лопаты, топоры, гвозди, нитки, мыло? Каждая мелочь превращалась в большую проблему.

Вообще, за те месяцы, что мы провели в этом «оффлайне» (мне казалось, сравнение очень точное), изменилось всё. И не только быт и мир вокруг. Изменились сами люди. Конечно, по-разному — кто-то стал лучше, кто-то хуже. Но одно я понял точно: мы стали честнее. В первую очередь — перед самими собой и близкими. С нас словно спали маски. Исчезла необходимость «держать лицо» перед соседями, улыбаться тем, кому улыбаться не хочется, притворяться, увиливать, стараться выглядеть лучше, чем есть на самом деле. И вроде бы это хорошо — честность. Но без этих масок мы увидели, что люди вокруг далеко не всегда белые и пушистые. Зачастую — зубастые, клыкастые, с кучей камней за пазухой и старыми обидами в глазах. Старая истина: человек человеку волк, а иногда и похуже. Этот факт нужно было просто принять и учиться жить с ним дальше, с оглядкой.

Обойдя почти весь двор, проверив скот и птицу, я направил луч фонарика в дальний угол, туда, где между летней кухней и стеной дома находился закуток. Когда-то здесь стоял «горбатый» запорожец, потом его утащили на запчасти, а крышу сняли и куда-то девали. Я собирался как-нибудь привести это место в порядок, но руки не доходили. Для нормального гаража не хватало места, а делать очередной склад барахла не хотелось. Так и стоял этот угол, никому не нужный, по уши заросший бурьяном и молодыми кленами.

Не знаю почему — может, интуиция, может, мелькнуло что-то необычное, — но я остановился и решил заглянуть туда с фонариком.

Луч скользнул по ржавым остаткам каркаса, по высокой траве. И вдруг уперся в… новенькие, явно недавно привинченные петли на старой, покосившейся дверце, ведущей в этот сарайчик. И на них висел навесной замок! Один из тех старых амбарных замков, что пылились у нас на антресолях.

Зачем?! Зачем закрывать эту дверь, ведущую в глухую, заваленную хламом и заросшую дыру? Сердце екнуло. Что-то было не так.

Я наклонился, попытался посветить фонариком в щели между прогнившими досками стены. Свет был слабый, но мне показалось, что в глубине, за буреломом сухих веток и травы, что-то… шевельнулось. Медленно, лениво.

Интересно… Может, кошка? Или еж? Но наши коты обычно ночевали в доме или в сарае. А ежи… они не так двигались. Сомнение грызло.

Идти в дом за ключом было лень, поэтому я подтащил стоящее рядом полугнилое бревно, аккуратно взгромоздился на него и, приподнявшись, заглянул через верхний край стены внутрь сарайчика, направив луч фонарика в самый дальний, темный угол.

Сначала ничего не увидел — только сплошную стену бурьяна и молодой поросли клена. Но приглядевшись, в самом дальнем углу, где сходились две стены, я различил какое-то смутное движение. Что-то темное, сливающееся с тенями.

— Ох блядь… — вырвалось у меня, когда мозг наконец-то сложил картинку. В углу, на тряпке, свернувшись калачиком, сидела… она. Самая настоящая тварь! Такая же, каких мы видели у озера и в руинах города — серо-бурая кожа, длинные лапы с когтями, вытянутая морда… Только размером с крупную кошку. Очень маленькая. Возможно, детеныш.

Первой мыслью было мгновенно соскочить, достать револьвер и пристрелить гадину. Инстинкт самосохранения кричал: «Убить! Немедленно!». Но… рядом с тварью стояла жестяная миска с водой. И наличие нового замка на двери говорило красноречивее любых слов: существо здесь не случайно. Его спрятали. Намеренно.

Вот же чёрт… Аня… Как можно быть такой безрассудной?! Безумие!

Но возмутиться вслух я не успел. Из темноты, словно из ниоткуда, появилась сама «виновница». Она стояла в нескольких шагах, затаив дыхание, наблюдая за мной.

— Привет, — тихо сказала она. В ее голосе не было ни страха, ни смущения, только решимость. — Не пугайся. Я сейчас всё объясню.

И вот что она рассказала, пока мы стояли в темноте нашего двора, под мерцающими звездами.

Это случилось в ту самую ночь, когда я уехал с группой в город. Аня, как обычно, поздно вечером пошла проверить животных. Обходя сарай, она буквально наткнулась в темноте на тварь. Не на эту малышку, а на взрослую, крупную особь. Ростом почти с человека.

Испуг был диким. Она одна, дома спят дети. Собаки молчали — почему? Это было самым страшным. И понимание, что сделать что-то против такого монстра в одиночку — невозможно. Она слишком хорошо знала, как твари расправляются с людьми. Видела останки. Ситуация была хуже некуда: ложись и помирай.

Но… тварь эта вела себя странно. Она не бросилась в атаку. Не зарычала. Не показала клыки. Она стояла, смотрела на Анну своими нечеловеческими, светящимися в темноте глазами… и вдруг издала серию тихих, жалобных звуков. Не рычание, не шипение. Что-то похожее на скулеж. И всем своим видом, жестами, она словно… звала. Куда-то за собой.

Естественно, Анна пошла. У нее не было выбора. Она была готова идти куда угодно, лишь бы увести эту опасность подальше от дома, от детей. Она шла, чувствуя, как холодеют руки и ноги, как бешено колотится сердце.

Но всё оказалось не так, как она ожидала. Тварь провела ее к реке, к густым зарослям ивняка у самой воды. Залезла в кусты и через мгновение вынесла оттуда… крохотное, почти бесформенное существо. Голое, покрытое серой кожей, с переломанной лапкой и глубокими царапинами на боку. Оно едва дышало. «С такими ранами не живут», — промелькнуло у Анны. Но вариантов не было. Сняв свою теплую кофту, она завернула в нее маленькую тварюшку и, прижав к груди, побежала обратно домой. Взрослая тварь молча шла за ней следом, как тень, и лишь когда Анна скрылась за калиткой, растворилась в ночи.

Процесс лечения тварюшки она описала скупо. Что-то про промывание ран отваром ромашки и коры дуба (антисептик), про попытки накормить теплым молоком с пипетки, про самодельную шину на сломанную лапку. Я слушал, но половины не понял — это была ее, Анина, магия. Главное было в другом: пациент выжил. Мало того, он шел на поправку, начинал есть, двигаться. Факт был налицо.

— Ну хорошо, — слушая жену, я тяжело опустился на старый пень, только что послуживший мне подставкой. — Допустим, ты вылечишь «это». И что дальше? — Я ткнул пальцем в сторону сарайчика.

— В смысле? — Она смотрела на меня прямо, не отводя глаз.

— В самом прямом. Куда его девать? На волю выпустить? Или всё же пристрелить? — Голос мой звучал резко, но я не мог иначе. — Это же тварь, Аня. Пока она маленькая и слабая. Но она вырастет. И станет такой же, как те, что убивают людей. Она будет жрать людей. Ты об этом подумала? Хоть на секунду?

Аня молчала. Она сжала губы, но во взгляде читалось упрямство.

— Ладно, — не дождавшись ответа, продолжал я, чувствуя, как нарастает гнев и бессилие. — Пусть ты считаешь, что сделала правильно. Пусть у нас появился шанс… изучить этих тварей. Понять их. Но скажи мне, кто этим будет заниматься? Где у нас лаборатории? Где биологи, зоологи? Где оборудование? Да и толк-то какой? — Я говорил все быстрее, пытаясь до нее достучаться. — Ну узнаем мы, что они любят на обед — свежатинку или падаль? Как спят? Как размножаются? И что? Это поможет их убивать? Это же безумие!

Аня упорно молчала. И я по многолетнему опыту знал — это молчание стены. Она не уступит. Никакие логические доводы, никакие аргументы и уж тем более страх не изменят ее решения в эту минуту. Она поверила во что-то. И сдвинуть ее с этой веры невозможно. Поэтому, сжав зубы и чувствуя, как ярость сменяется привычной усталостью, я, капитулируя, просто махнул рукой.

— Хорошо. Пусть остается. Но… — Я встал и посмотрел ей прямо в глаза. — Ее нужно посадить в клетку. Крепкую. Утром я её сделаю. Кто знает, что ей завтра в голову взбредёт? Пока она маленькая — одно. А проснется инстинкт? Или мамаша придет? Нет, клетка. Иначе — никак. Это мое условие.

Не знаю, почему так происходило. Наверное, в генах заложено. Но каждый раз, когда у нас случались серьезные разногласия, и я был на сто процентов уверен в своей правоте, мне в итоге все равно приходилось уступать, признавать ее правоту, извиняться… Гипноз. Любовь. Глупость. Не знаю.

Вот и сейчас. Умом я понимал — затея опасная, глупая, бессмысленная. Но сделать ничего не мог. Это было сильнее меня. Так что завтра — клетка.

— Ты знаешь… — призналась мне Аня уже потом, дома, когда дети спали, а мы сидели при тусклом свете керосиновой лампы. — Мне кажется… я чувствую их. Этих существ.

— В смысле «чувствую»? — насторожился я.

— Не знаю, как объяснить… — Она смотрела на пламя, ее лицо было в тени. — Когда я смотрю им в глаза… особенно той, взрослой, у реки… да и этому малышу… Я… понимаю. Не словами. Ощущениями. Чувствую, чего они хотят. Воды? Еды? Или у них что-то болит… Или им страшно… — Она помолчала. — Я ведь всё понимаю, Вася. Опасность. Безрассудство. Глупость даже… Но мне кажется… нет, я уверена… — Она повернулась ко мне, и в ее глазах горела непоколебимая вера. — Ни этот малыш, ни его мама… они не причинят нам вреда. Не тронут. Я это знаю.

Ну да. Точно. Она уверена. Замечательно… Так замечательно, что слов не находилось. Только ком в горле и тихая, бессильная ярость где-то глубоко внутри. Матерных слов не хватало.

Но спорить я не стал. Спорить с женщиной, которую любишь больше жизни, когда у нее в глазах горит такая убежденность — бессмысленно. Она все равно «переубедит». Женская магия. Или безумие. Время покажет. А пока… пока клетка. Крепкая-крепкая клетка.

Глава 19

Ночь прошла спокойно — в том смысле, что никто не врывался с криками «Тревога!» и не тащил на дежурство. Меня освободили от ночных вахт, и я выспался по-человечески. В семь утра, когда солнце только начинало припекать росу на траве, а воздух был еще прохладным и прозрачным, я подходил к нашему «кукурузнику». Ан-2 стоял на краю поля, огромный и пока еще неподвижный, его крылья отбрасывали длинные тени. Роса блестела на перкалевой обшивке, как мелкие бриллианты.

Дядя Саша уже был на месте. Видно было, что он пришел недавно — на сапогах следы мокрой травы, лицо не выспавшееся, но сосредоточенное. Он что-то ворчал себе под нос, ковыряясь отверткой в панели справа от кабины пилота.

— Ну чего, дядя Саша, как настроение? — бодро окликнул я. — Полетим сегодня? Вон какая погода — сама просится!

Он только фыркнул, не отрываясь от работы, и пробурчал что-то невнятное про «обнаглевших опоздунцов». Потом, видимо, сообразив, кто его окликнул, резко поднял голову. Его глаза, красные от бессонницы и напряжения, метнули на меня колючий взгляд.

— А ты не каркай! Не ворона чать… — отрезал он. — Как бог даст, так и будет. Не наше это дело загадывать.

— Я предпочитаю другую поговорку, — парировал я, опуская ведущую в салон металлическую лесенку. Она была самодельная, с двумя ступеньками вместо стандартной одной — видимо, предыдущие хозяева позаботились об удобстве. — «На бога надейся, а сам не плошай!» Она тут как раз к месту.

— Чем поговорками сыпать, шасси лучше займись! — рявкнул он, ткнув пальцем в сторону колес. — Давление проверь, подкачай, если нужно. И чтобы без халтуры! Видишь, за ночь просело.

— Как скажете, шеф! — попытался я пошутить, но вызвал лишь еще одну недовольную гримасу. По обыкновению сердитый, сегодня, накануне первого полета, Александр Карлович был особенно зол и напряжен. Мандражировал, что ли. Было ясно: терпения нам потребуется море. Он будет придираться ко всему подряд — иначе просто не сможет. Если не выговорится, не выплеснет этот клубок нервов, лопнет от злости. Это был его способ концентрации.

Заглянув в салон, внутрь я не полез. Моя задача была снаружи. Все внутренние работы, особенно связанные с управлением и приборкой, Кадет делал сам, презрительно бросая нам, «бездырям от сохи», лишь самую черновую, механическую работу. И в сущности, он прав. От меня сейчас требовалось всего лишь проверить положение контрольных рисок на пневмоцилиндрах шасси, спрятанных внутри стальных стоек. Если риски не на месте — подкачать. Процедура простая, но жизненно важная.

— Бочки катите, сонное царство! Чего встали, как пни?! — внезапно рявкнул дядя Саша, заметив подтягивающихся к полю мужиков из нашей ремонтной бригады. Он впрягал их в работу с ходу, без раскачки, как и меня. — Топливо доливать! До половины баков! Вчерашнего на пробный галс хватит, а нам лететь далеко!

Мы вчера залили около сотни литров, и для короткого пробного круга над селом этого было бы за глаза. Но для полноценного испытательного полета, как настаивал лётчик, требовалось больше. Мои робкие возражения о лишнем весе и опасности в случае аварии он отмел с ходу: «Всё должно быть максимально приближено к реальности! Для того и испытываем!» Я предложил взять балласт того же веса, но он только отмахнулся: «В баках должно булькать! Развесовка другая!»

Давление за ночь действительно упало. Я открыл небольшой лючок под «брюхом» самолета. Запахло маслом и металлом. Найдя валявшийся неподалеку кислородный шланг, я не забыл про хомут и аккуратно подсоединил его к бортовому компрессору Ан-2. Вот она, еще одна классная фишка «кукурузника» — собственная система подкачки шасси! Не нужны никакие внешние баллоны или компрессоры. Удобно и практично, особенно в полевых условиях.

Несколько минут гудящей работы — и вуаля! Стрелки манометров дрогнули и встали в нужное положение. Шасси к взлёту готово!

— Давление в норме! — отрапортовал я, но дядя Саша, уткнувшись в приборную панель в кабине, лишь бегло махнул рукой, не оборачиваясь. Он что-то сосредоточенно щелкал тумблерами.

— Шасси готово! — повторил я громче, заглядывая в кабину.

— Элероны руля посмотри! Тяги! — на секунду оторвался он, бросив короткий приказ, и снова погрузился в панель.

На мой взгляд, это было уже излишним. Стойки шасси — понятно, воздух может уйти. Но рулевые тяги, проверенные вчера вдоль и поперек? Там либо все работает, либо нет. Главное — смазка. Но спорить с ним сейчас, в его состоянии, было себе дороже. Разворачиваюсь и молча иду к хвосту.

Движения отработаны до автоматизма: подцепляю отверткой защелку небольшого смотрового лючка в нижней части фюзеляжа возле хвостового оперения. Подхватываю его рукой, откидываю и заглядываю внутрь, в узкий, пыльный тоннель, где проходят тяги управления рулями высоты и направления.

И обалдеваю.

Что за чертовщина?! Главная тяга руля направления — толстый стальной прут — была аккуратно подпилена почти насквозь! Она держалась буквально на волоске, на тонкой перемычке металла. На земле, при рулении, она бы, возможно, выдержала. Но в воздухе, под нагрузкой, при маневре — точно лопнула бы. Сердце ушло в пятки, в висках застучало.

Мда… Мало нам тварей и бандитов, так еще и своя гнида завелась…

Мыслей — нет. Точнее, нет правильных. Я не авиаинженер, чтобы точно сказать, упал бы самолет сразу или смог бы кое-как держаться в воздухе без руля направления. Интуиция говорила: повреждение не фатальное, бипланы Ан-2 славятся живучестью. Говорят, садились и без хвоста. Но рисковать?

Лючок прикрываю с прежней осторожностью, стараясь не выдать волнения. Спокойным шагом, хотя ноги ватные, иду обратно к кабине.

— Ты не видишь, я занят?! — рявкнул дядя Саша, не поворачиваясь, и добавил пару крепких выражений из своего богатого арсенала. Он нервно щелкал тумблером какого-то датчика.

— Тяги рулей проверил, — сказал я ровно, игнорируя ругань. Голос, к моему удивлению, не дрогнул.

— Молодец. Пирожок иди возьми, раз такой шустрый, — он раздраженно косится на меня, но от панели не отрывается.

— Одна из тяг… подпилена, — выпалил я тем же ровным тоном.

— Ну и славно. Проверь еще раз… — машинально начал он и вдруг замолк. Голова резко повернулась. Глаза, секунду назад мутные от сосредоточенности, стали острыми, как шило. — Чего?! Как подпилена?! Ты шутишь, щенок?! — Он отпихнул меня в сторону так, что я едва устоял, и буквально выпрыгнул из кабины, срываясь с трапа.

Я не пошел за ним. Лучше места для разговора, чем кабина, всё равно не найти. Он убедится сам.

Минуты через две он вернулся. Лицо было землистым, губы плотно сжаты. Он сел на своё кресло, ухватившись за штурвал так, будто хотел его сломать.

— Говорил кому? — спросил он хрипло, глядя прямо перед собой.

— Нет, — ответил я. — Никому. Только что обнаружил.

— Это… хорошо, — он кивнул, проглотив ком в горле. — Хорошо… что никому. Ты посиди тут пока. Не трогай НИЧЕГО! Я до штаба добегу, доложу. Сиди и стереги!

Он снова выскочил из кабины и зашагал быстрым, нервным шагом в сторону села.

Отсутствовал он долго. За это время мужики подкатили бочки с топливом, переглянулись, и с мрачным видом ушли в свою «курилку» — небольшой сарайчик неподалеку, так как новых команд не поступало.

Вообще, если отбросить постоянные стычки с дядей Сашей, люди в бригаде были отличные. Большинство — бывшие работники рудника (так у нас называли глиняный карьер напротив села, за железной дорогой). Там техники хватало — бульдозеры, экскаваторы, тягачи. И чинить ее часто приходилось в полевых условиях, «на коленке». Работали они слаженно, руки золотые, голова светлая. Если бы кто-то из них хотел по-настоящему вывести самолет из строя, сделал бы это не так топорно. и каким-то другим способом. Да и вообще, любой мало-мальски грамотный человек поймёт что ломать то что в любом случае проверят, да ещё так что при любом раскладе не приведет к гибели самолёта, — не имеет никакого смысла. А риск огромный — поймают, наказание за вредительство — одно. Расстрел. Без суда и следствия. Зарывают возле кладбища. Думаю, десяток-другой таких «умников» уже удобряют там землю. И рисковать жизнью ради такой сомнительной диверсии? Без очень веской причины? Не верилось.

Может, это отвлекающий маневр? Чтоб мы нашли это, устранили, успокоились и не искали чего-то более серьезного? Возможно… Но надеяться на это было глупо. После такого дядя Саша перетряхнет машину по винтику. Пропустить что-то — не в его характере.

Не знаю, к каким выводам придут в Совете, но для меня было очевидно: такую дилетантскую диверсию мог устроить либо полный идиот (что маловероятно), либо тот, кто рассчитывал, что ее быстро обнаружат.

Оставался вопрос: ЗАЧЕМ? Вариантов немного:

Привлечь внимание к чему-то более серьезному и пока скрытому на самолете.Или наоборот, отвлечь от чего-то ВНЕ самолета. Например, чтобы мы задержались с вылетом и не заметили чего-то важного с воздуха — Может быть именно сейчас к селу подходит вооружённая колонна бандитов, которую, поднимись самолет в небо, наверняка бы заметили и успели подготовиться. Или рядом с нами что-то есть такое, о чём мы не должны знать? — В общем, та ещё головоломка.

Я бы еще поколдовал над версиями, но со стороны штаба подкатила знакомая «буханка», резко затормозив у крыла кукурузника. Вышли дядя Саша, Сергей Алексеевич и еще четверо вооруженных мужиков.

— Всё нормально? — дядя Саша заглянул в кабину. Глаза его бегали.

— Как видишь. Сижу. Жду, — развел я руками.

— Это хорошо. Охрану я привёз. Никого близко не подпустят. Сейчас начнём всё заново перепроверять. Каждый болт, каждый провод! — объявил он с мрачной решимостью. Ожидаемо, но все равно как обухом по голове.

Следующие несколько часов превратились в адскую чехарду. Самолет разобрали, по сути, до винтика и собрали заново. Срезали куски перкаля на крыльях и фюзеляже — искали бомбу или еще какую дрянь. Заглянули в мотор, сняв кожухи. Проверили каждый узел управления, каждую тягу, трос. Продули и проверили на герметичность топливную систему. Перетрясли всю бортовую проводку, прозванивая мультиметром. Залезли во все мыслимые и немыслимые люки и отсеки. Работали под пристальными взглядами вооруженных охранников, что добавляло нервозности. К вечеру я чувствовал себя выжатым лимоном, весь в мазуте и пыли.

Домой меня привезли на той же «буханке» уже глубокой ночью. Пешком идти сил не было. Обходить владения, проверять тваренка в сарайчике — даже в голову не пришло. Я просто дополз до кровати, скинул сапоги и, не раздеваясь, рухнул лицом в подушку. Вырубился мгновенно.

Снилось что-то корявое, темное, полное скрытой угрозы. Проснулся на рассвете с тяжелой головой и ощущением похмелья, хотя не пил. Кофе бы… Но наш крошечный НЗ был под строжайшим запретом. Травяной чай не прельщал.

Промыв глаза ледяной колодезной водой и с трудом прогнав остатки сна, я глянул на часы и прислушался. В доме стояла тишина. Аня, видимо, уже ушла в госпиталь, дети спали. Я тихонько умылся, наскоро переоделся в менее грязную робу и двинулся обратно на «космодром».

— Стоять! Кто идет?! — едва я приблизился к самолету метров на пятьдесят, зычный окрик раздался из-за внезапно появившейся полевой «колючки», натянутой между вкопанными столбами. Вчера ее не было.

— Стою, — покрутив головой, я не сразу увидел источник. Из новой, свежепритащенной железной будки у края ограждения вышел Федя Картошкин с одиннадцатой улицы. Мы с ним не раз стояли в карауле. Парень норовистый, но надежный. Сейчас он держал автомат наизготовку, лицо было напряженным.

— Куда? К кому? — оглядев меня с ног до головы, строго спросил он, не опуская ствол.

— Куда-куда… Работаю тут, Федя. Не узнал? — удивился я.

— Стой где стоишь! — скомандовал он, секунду подумав, и юркнул обратно в будку, выудив из кармана пошарканную рацию. За дверцей послышалось сдавленное бормотание.

Странно… Но служба есть служба. Охрана усилена — понятно. Сегодня проверим самолет еще раз, и к вечеру, наконец, полетаем, — разглядывая намалеванные на будке граффити — корявого ржавого дракона и с трудом читаемую похабную надпись, терпеливо ждал я. Нетерпение грызло. Очень хотелось увидеть все сверху. И почему-то упрямо лезла мысль: от того, как быстро мы поднимемся, зависит что-то очень важное. Что-то, что мы можем упустить.

— Проходи, — появился Федя, разводя руками. На лице — смесь извинения и усталости. — Извини, что так… Сам понимаешь, ситуация… После вчерашнего…

— Да нормально, Федь. Я не в обиде. С чего бы? — махнул я рукой и, перекинувшись с ним еще парой ничего не значащих фраз о погоде, направился к самолету.

— Здоров, дядь Саш, — поздоровался я. Лётчик сидел на пеньке возле правой стойки шасси, ссутулившись, и сосредоточенно смотрел в землю перед собой, будто пытался разгадать тайну мироздания в узоре травинок. Его лицо было серым, осунувшимся.

— Здоров, коль не шутишь, — покосился он на меня тусклым взглядом и снова уставился в землю. Казалось, вся его решимость вчерашнего дня испарилась.

Ну и ладно. Пусть сидит, копит силы. Я пока к мужикам схожу, вроде кто-то уже на месте.

Небольшое строение, служившее бригаде и укрытием, и курилкой, находилось в тридцати метрах. Я быстро дошагал и вошел в задымленную до предела комнатушку. Воздух был густой, сладковато-едкий. Освещение — одно маленькое закопченное окно. Убогая мебель: стол, пара лавок да колченогий табурет.

На лавке у окна восседал Степан Петрович. Фамилию его мало кто знал, но погоняло «Кулибин» было известно всем. Нудный, вечно всех поучающий мужик неопределенного возраста (где-то за пятьдесят), с огромным пивным животом, короткими ногами и лысой, как коленка, головой. Грубый, беспардонный, держался он как последний хам, вечно всем недовольный. Со всеми ругался, морщился, норовил сказать гадость. Но… руки у него были поистине золотые, а голова соображала с пугающей скоростью. Эти его таланты заставляли закрывать глаза на все «чудачества».

За столом напротив сидел Коля Сыромицкий. Молодой парень, лет двадцати трех, тоже мастер на все руки, и тоже немного… своеобразный. Не такой, как Степан, но порой его закидоны напрягали, особенно под хмельком.

При моем появлении они синхронно, как в плохом кино, захлюпали носами и с преувеличенным усердием принялись расставлять фишки на доске для нард.

— Здорово, — кивнул я. — Чет вы рано сегодня…

— Кто рано встаёт, тому бог подаёт, — не поднимая глаз, буркнул Степан, затягиваясь самокруткой из странно пахнущей травы.

— Кто первый встал, того и тапки, — подхватил Коля, выпуская струйку дыма в мою сторону.

— Дядя Саша заходил? — спросил я, зная их склонность к конфликтам. Для ссоры с летчиком им не нужны были причины.

— Не… Васёк… — Коля сделал глубокую затяжку, пытаясь пустить дымное кольцо. Получилось криво. — Деда не видали… Видать, спит еще, старый.

— А самим выйти? Слабо? — возмутился я их пассивностью. — И хватит уже дымить! Что вы тут, кизяк маринованный курите? Аж глаза ест! — вонь в комнате была жуткая, терпкая и приторная.

— Сам ты кизяк, — отмахнулся Степан Петрович, разглядывая свою позицию на нардах. — Травка это. Хорошая. Не знай как звать, но не хуже чая бодрит… Хочешь? — он протянул мне толстую, неаккуратную самокрутку.

— Да ну вас к черту! — Я и курить-то бросил давно, а уж эту дрянь — тем более. — Пять минут — и к самолёту! Кончай дурью маяться!

Я демонстративно хлопнул дверью и направился обратно к дяде Саше. Он сидел в той же позе, словно прирос к пеньку. Но едва я подошел, он поднял голову. В его глазах читалась какая-то внутренняя борьба.

— Сегодня не полетим, — тихо сказал он.

— В смысле?! — я не поверил своим ушам. — Времени ведь — вагон! Все основные работы вчера сделали! Осталось движок прогнать, предполетку провести… И в путь! Неужто не успеем?

— Не знаю… — он сделал страдальческую гримасу. — Вроде понимаю, что всё в порядке. Все проверили. Но… предчувствие какое-то, Вась. Нехорошее. Давит. Будто забыл я чего-то… Упустил. Не заметил. Как червяк под кожей…

— Нет, ну давай еще раз пройдемся! — настаивал я. — Хоть по основным узлам! Мужики щас подтянутся, и начнём! Не время отступать!

— Не знаю… — он вздохнул, потер переносицу. — Может, ты и прав… Наверное… — Он вдруг резко встал, лицо его застыло в выражении мрачной решимости. — Ладно! Начнём помолясь, а там видно будет! И да помилует нас господь!

Он зашагал не к самолету, а к будке охраны. Я стоял и думал: классика. Обжегшись на молоке, на воду дуешь. Его профессиональная паранойя, обостренная вчерашним саботажем, играла против нас. Но как бы то ни было, работа началась.

На удивление, день прошел без скандалов. Работали сосредоточенно, молча, понимая важность момента. Даже Степан Петрович почти не ворчал. К обеду — который мы, естественно, пропустили — самолет был готов. Быстро провели последние проверки. Дядя Саша лихо прорулил по площадке, проверяя управление и тормоза. Машина слушалась.

— Тащите ящики! Взлетать будем! — подрулив к началу импровизированной ВПП за кладбищем, дядя Саша вылез из кабины. Он был возбужден, глаза горели, руки слегка дрожали. Он то и дело одергивал кожаную куртку, поправлял шлемофон, озирался по сторонам, словно не мог поверить, что это происходит наяву. Последний раз он поднимался в небо, по его словам, еще в лихие девяностые. Для него это был возврат в молодость, в родную стихию.

Изначально лететь планировали вдвоем — он пилотирует, я снимаю на камеру. Но после вчерашнего ЧП план изменился. К нам присоединились еще трое крепких мужиков с автоматами — на случай, если придется садиться где-то в чистом поле и отбиваться от незваных гостей. Лишний вес, но безопасность важнее.

— Куда его ставить-то? — поставив тяжелый деревянный ящик на траву, спросил один из «десанта», невзрачный мужичок лет сорока пяти. Лицо — обычное, ни запомнить, ни описать.

— Ну куда ж еще? В самолет! — я удивился. Вроде все обсудили.

— Это-то я понимаю, — обиделся он. — Там, внутри, куда конкретно? Подальше от двери? Поближе? Сами же про развесовку твердили?!

— А что в нем? — поинтересовался я.

— Неприкосновенный запас, — мужичок хитро ухмыльнулся. — Спиртяга. На всякий пожарный.

— Тогда подальше, к хвосту, — махнул я рукой. Спирт — дело десятое. Главное — грамотно разместить: ящики с провизией, канистры с маслом и водой, запчасти. Важно не нарушить центровку. Планировался не просто пробный круг. Дядя Саша настоял: чтобы проверить машину по-настоящему, нужно летать не меньше часа. Решили убить двух зайцев: провести испытания и с воздуха разведать окрестности в радиусе 80-100 километров. Полчаса — туда, полчаса — обратно. Не использовать такую возможность было бы глупо. Но и предусмотреть нужно было все: от вынужденной посадки до боестолкновения на земле. Собирались тщательно.

— Ну что, вроде справились? — когда все грузы были уложены и закреплены, а «экипаж» собрался у трапа, я спросил у дяди Саши. Он кивнул, молча, но твердо, и, махнув нам рукой — мол, по местам, — первым скрылся в кабине.

— Что ж, господа аэронавты, — обернулся я к остальным. — Раз командир дал добро, занимаем места согласно купленным билетам! Прошу вас! — посторонился я, пропуская вооруженных мужиков в салон. Кресел не было, устраивались кто как мог: на ящиках, на полу, прислонившись к бортам. Я прошел на своё место — справа, место второго пилота. Тесновато, но терпимо.

Дядя Саша покосился на меня, что-то неразборчиво буркнул — я не расслышал, но по интонации было ясно, что не о полете. Он взялся за штурвал обеими руками, несколько раз энергично потянул его на себя и от себя, проверяя ход рулей. Потом включил зажигание и запустил стартер. Пропеллер дернулся, замер… Секунда напряженной тишины… И вот мотор чихнул, захлебнулся сизым выхлопом, зарычал, подхватил обороты. Гул нарастал, заполняя пространство. Самолет затрясся, как живой. Дядя Саша плавно добавил газ. Рев усилился, стал оглушительным. Самолет медленно, но уверенно тронулся с места, покачиваясь на неровностях грунта.

Разбег был коротким и на удивление легким — метров двести, не больше. Я ожидал долгой тряски, нервного ожидания, когда же кончится полоса. Но нет! Кукурузник даже толком не успел разогнаться, как его нос приподнялся, колеса мягко оторвались от земли, и мы поплыли вверх! Это было настолько плавно и естественно, что я даже не сразу осознал — мы летим! Земля уплывала из-под крыльев.

— Готовь камеру, Васёк! Ложимся на курс! — весело, громко, перекрывая гул мотора, прокричал дядя Саша. Было видно, что колоссальное напряжение последних дней спало с него. Он приободрился, ожил. Он был в своей стихии. Ветер свободы бил в лицо через приоткрытое боковое окно. Его руки уверенно лежали на штурвале.

Самолет плавно развернулся над родным селом, которое теперь казалось игрушечным, с аккуратными домиками и крошечными фигурками людей. Потом нос задрался круче, двигатель завыл на полную мощность, и мы пошли в набор высоты. Лететь решили на двух тысячах метров — оптимально: отличная видимость, и относительно безопасно от наземного огня. Мало ли, найдутся охотники пострелять по железной птице.

Глава 20

Маленькие, будто игрушечные, домики родного поселка. Крошечные, едва различимые фигурки людей, замершие и смотрящие вверх. Автомобили, похожие на брошенные детские машинки. Я прильнул к запыленному стеклу и никак не мог поверить, что мы это сделали. Что я действительно лечу. За последние дни, тысячу раз представляя, как наш неуклюжий кукурузник, наш «летающий сарай», оторвется от земли, я думал об этом моменте как-то отстранено. Словно о чем-то далеком, несбыточном, почти мифическом. Наверное, поэтому сейчас, когда это случилось, мне казалось, что я сплю. Ощущение было настолько нереальным, что я боялся пошевелиться — вдруг сон прервется, и я очнусь на твердой, пыльной земле возле ангара.

Но время текло. Я не просыпался. Гул мотора, вибрация сиденья, запах горячего масла и бензина, смешанный с прохладным воздухом, врывающимся через приоткрытое боковое окно — всё было слишком осязаемым. Самолет плавно, почти лениво, набирал высоту. Минута, может, чуть больше — и знакомый лес у реки превратился в темно-зеленое бархатное одеяло, изрезанное серебристыми нитями проток. Поселок остался позади, уменьшившись до размера детской железной дороги.

Высота была приличной. Точную цифру на приборах я не разобрал, хотя до облаков — а их было немного, растянуто-рваных, как клочья ваты, — мы явно не дотягивали. Земля под нами раскинулась огромной, выгорающей к середине лета шахматной доской: бурые и желтые квадраты степи, белесые пятна солончаков, темно-зеленые островки кустарников вдоль пересыхающих балок. Речка, наша кормилица, вилась тонкой извилистой змейкой, отражая солнце.

— Не спать, штурман! — Резкий, чуть надтреснутый от напряжения голос дяди Саши ворвался в мои созерцательные мысли, заставив вздрогнуть. Он повернулся ко мне, и в его глазах, несмотря на усталость, горел знакомый задор. — Работать надо! Вон твоя аппаратура! Доставай, снимай! Пока всё спокойно — фиксируй!

«Аппаратура» — конечно, громко сказано. Обычная цифровая камера, правда, удачная модель — с приличным зумом, возможностью записи видео и приличным размером памяти. Не бог весть что, но всяко лучше чем телефон.

Вот только снимать пока было решительно нечего. Мы отлетели всего ничего. Под нами проплывала знакомая, почти родная местность: бескрайняя, выгоревшая на солнце степь, белеющие, как пролитое молоко, солончаки, и та же зеленая лента речушки, вьющаяся параллельным курсом. Никаких следов цивилизации, кроме наших собственных следов на земле да редких тропинок, пробитых животными.

Сделав несколько формальных снимков — чисто для проформы, запечатлев панораму степи и изгиб реки — я защелкнул камеру в самодельное крепление из ремешков и проволоки, привинченное к приборной панели. Убедился, что красная лампочка записи мигает исправно (были прецеденты, когда она гасла в самый неподходящий момент), и с глубочайшим наслаждением откинулся в жестком, но ставшем вдруг невероятно удобном кресле.

Ну а что еще делать? Самолет уверенно летит, камера снимает, фиксируя однообразный пейзаж… Лежи себе, отдыхай. Нет, конечно, понимание долга шевелилось где-то на задворках сознания: надо бы за землей наблюдать, вдруг что-то выскочит интересное — дымок, необычное движение, следы лагеря… Но тело требовало отдыха. Хоть пять минут. Прошедшие бессонные ночи, нервотрепка с саботажем, адская возня по перепроверке всего и вся — всё это навалилось тяжелой усталостью. На борту были еще люди, вот пусть они и смотрят в свои окна.

Но… увы и ах. Нет слова «не хочу», есть слово «надо». С трудом оторвав голову от подголовника, я потянулся к старенькому, потертому алюминиевому термосу. Внутри — литр крепкого травяного чая. Но не простого. С «добавочкой» — добрых двадцать грамм спиртовой настойки шиповника, «для бодрости». Горьковато-кислый, обжигающий глоток разлился теплом. Вкусно. И бодрит неплохо — травы плюс градус работают почище утреннего кофе. Шиповник… Целая кладовая здоровья. Витамина С в нем, говорят, чуть ли не в сто раз больше, чем в лимонах. Вот так-то. Раньше я никогда не задумывался о таких вещах. А сейчас пришлось. Благо, информации по травам — хоть отбавляй: от школьных учебников по биологии до здоровенных, пахнущих пылью и тайной справочников фитотерапевтов. Теоретически, можно выйти в степь, особенно весной, когда все цветет, сорвать первую попавшуюся травинку — и найти ее в книге. Если не от конкретной хвори, то как общеукрепляющее или просто ароматическую добавку. Вспомнилось, еще до всего этого бардака, читал где-то, что питерские парфюмеры создали аромат «Оренбургские степи». Тюльпаны, пыль, зной и полынь… Тюльпаны — понятно, пахнут нежно. Полынь — ее горьковатый, терпкий запах знаком каждому, кто бывал в степи, ее даже жевали иногда (говорят, глистов гоняет). Запах пыли после дождя — «петрикор» — тоже можно уловить. Но… зной? Чем он пахнет? Разве что раскаленным железом да выжженной травой? Или все-таки потом и пылью? Помню, даже искал в сети этот аромат — супруге хотел привезти сувенир, но ничего, кроме самого факта его существования, не нашел. Эх, были времена… Теперь аромат степи был вокруг меня — настоящий, без флакончиков, смешанный с выхлопными газами и машинным маслом.

— Может, спустимся пониже? — Дядя Саша повернул голову, его голос перекрывал гул винта. — Как там, на камере? Видимость нормальная?

— Пойдет… вроде… — Я наклонился к крошечному экранчику камеры, пытаясь разглядеть детали. Изображение было мелким, но четким. — Всё видно. Разрешение максимальное, потом на большом экране разберем. Высоты хватает.

— Ну, смотри… Ты штурман, тебе виднее… — Он чуть покачал штурвалом, и самолет легко, как лодка на волне, качнулся. Я машинально вцепился в поручень. — Возвращаться как будем? Прямо или… — он сделал паузу, — …может, по хребту пройдемся? Вдоль Урала?

Изначальный план был прост и безопасен: лететь над открытой степью, над ее ровной частью. Чтобы в случае чего — забарахлит мотор, закапризничает что-то — можно было сесть практически где угодно. Но логика дяди Саши была железной: если где и искать признаки жизни, следы людей — так это у воды. У больших озер, у рек, в лесу. Чистое поле сулило мало интересного.

— Можно и пройтись, — согласился я, чувствуя, как в груди защемило от смеси азарта и тревоги. — Только ты уверен, что с машиной всё… ну, ты понял? Там же рельеф другой, садиться будет некуда, если что.

Дядя Саша помолчал, прислушиваясь к работе двигателя. Потом еще раз, почти игриво, качнул штурвалом, заставив меня снова ухватиться за поручень.

— Полной уверенности, браток, в нашем деле не бывает, — сказал он наконец, глядя вперед. — Но… эту ласточку я хоть на гору посажу, хоть на воду. Не первый раз. Доверяй профессионалу!

«Ласточку?» — Едва сдержал я ухмылку. Назвать допотопный, неуклюжий кукурузник, этот «летающий сарай», ласточкой… Это было до смешного трогательно и по-своему точно. В его устах это звучало как ласковое прозвище боевого коня.

Вслух озвучивать свои мысли я, конечно, не стал. Просто кивнул:

— Ну раз посадишь… Значит, полетели.

Определившись с маршрутом, мы еще минут десять шли прежним курсом. Под крылом мелькали редкие перелески, небольшие озерца — остатки былых разливов, стада сайгаков, разбегающихся при нашем приближении, словно серые камни, скатившиеся с невидимой горы. Пейзаж был пустынным и величественным. Затем дядя Саша плавно развернул штурвал. Самолет, послушный его рукам, описал широкую дугу и лег на новый курс — вдоль невысоких, поросших редким лесом холмов, предваряющих настоящие горы.

— Васёк! Там блеснуло что-то! — В кабину, распахнув дверцу, протиснулся один из наших «пассажиров», Толян. Его лицо было возбужденным. — Вон, возле тех озер, правее! Стекло или железо! Блестит!

— Где, там? — Я автоматически уставился вниз, в указанном направлении, но увидел лишь блики солнца на воде и марево над нагретой землей.

— Развернуться? — Почти одновременно спросил дядя Саша, уже начиная закладывать вираж. Вопрос был риторическим.

Спустившись ниже, почти до бреющего полета, мы сделали круг над группой озер, спрятавшихся в ложбине между холмами. И почти сразу же нашли источник блеска. Им оказалась знакомая форма УАЗика-«буханки» с небольшим прицепом. А неподалеку, в тени раскидистых, почти плакучих ив — еще две «Нивы». Машины стояли полукругом, образуя импровизированный лагерь.

— А не те ли это машинки, на которых дурачки наши сбежали? — спросил дядя Саша после нескольких осторожных кругов, во время которых мы внимательно разглядывали место. Он имел в виду группу людей, покинувших село пару месяцев назад с громкими словами о поиске лучшей доли. Я тогда особо не вникал в подробности — ушли и ушли, хрен с ними. Поэтому уверенно ответить не мог. Нивы и УАЗы — не редкость.

— Не уверен, — пожал я плечами. — Похоже. Но… слишком тихо там.

Ни движения, ни дымка костра, ни следов свежей деятельности. Лагерь выглядел застывшим, заброшенным.

— Садиться? — Дядя Саша бросил на меня вопросительный взгляд. Место было идеальным для посадки: ровная, твердая сухая площадка у воды, достаточно большая, без кочек и ям. — Бензина еще вагон, время есть.

Решение созрело быстро. Любопытство и чувство долга — проверить судьбу земляков — перевесили осторожность.

— Садись.

Посадка была мягкой, почти незаметной после плавного снижения. Самолет пробежал несколько десятков метров по твердой земле и замер.

— Пойдем втроем, — громко прокричал я, обращаясь к мужикам, когда дядя Саша открыл дверцу кабины. Теплый, пахнущий полынью и водой воздух ворвался внутрь. — Дядя Саша, ты с Петром остаешься здесь. Двигатель не глушить. Если что не так — крик, выстрел, непонятное движение — сразу взлетайте. Не ждите нас. Не геройствуй. Машина дороже. — Я посмотрел ему прямо в глаза, подчеркивая серьезность. Он не спорил, лишь кивнул, его лицо стало сосредоточенным и жестким.

Вооружившись автоматами, мы трое — я, Толян и Витёк — вылезли наружу. Жара ударила в лицо. Разошлись веером, метров на десять друг от друга, чтобы не мешать секторам обстрела. И медленно, очень медленно, пригибаясь инстинктивно, несмотря на открытость местности, двинулись к лагерю. Понятно, что внезапности быть не могло — рев кукурузника слышен за километры. Зверье попряталось, люди — если они тут были — тем более знали о нашем прибытии. Где они?

Никаких движений. Вообще. Ни всплеска за кустами у воды, ни шевеления в кабинах машин. Местность была открытой. Спрятаться можно было разве что в высокой траве у самой воды или… за машинами. Но зачем? Мы все равно подойдем. Сбежать? Куда? За лагерем начиналась ровная, как стол, выжженная степь — не скроешься.

Подойдя ближе к «буханке» с прицепом, я снял автомат с предохранителя. Стараясь не шуметь — больше по привычке, чем из необходимости, — подошел к ней. Пыль густым слоем лежала на крыше, капоте, стеклах. В прицепе — обычный скарб: тюки с одеждой, разобранная деревянная кровать, пара пустых фляг, несколько канистр (одна с бензином — судя по пятнам), картонные ящики, из которых торчали ручки сковородок и кастрюль. Ничего не было разграблено, не перевернуто, не сломано. Значит, не нападение.

Я подошел к боковой двери УАЗа. Пыль на стекле была нетронутой. Дверь открылась со скрипом. Запах ударил в нос — затхлость, пыль, бензин и что-то сладковато-химическое, вероятно, от пластмассы салона. Провел пальцем по рулю — толстый слой пыли. Сиденья пустые. На полу — смятая карта, пустая пластиковая бутылка.

— У меня чисто! Никого! — донесся сдержанный оклик Толяна от одной «Нивы».

— И здесь пусто! — отозвался Витёк от второй.

Я крикнул в ответ, что у «буханки» тоже никого. Наклонился, заглянул под днище — пусто.

Осмотревшись, двинулся к ивам у самой воды. Там, в тени, виднелась старая, обугленная кострищем яма. На самой толстой иве — вбитый повыше гвоздь, явно для подвешивания дичи. Больше ничего. Ни палаток, ни навесов, ни следов копки землянки. Ни мусора. Словно люди приехали, развели один костер… и исчезли.

— Какие мысли? — спросил я у подходящих мужиков.

— Словно… отошли ненадолго… да так и не вернулись, — тихо сказал Толян, оглядываясь.

Обе «Нивы» были в таком же состоянии, как и «буханка»: запыленные, с ключами в замках зажигания. В одной, под задним стеклом, лежала плюшевая черепашка — детская игрушка.

— А кто вообще уехал? Дети были? — спросил я, указывая на игрушку. Холодок пробежал по спине.

— Да чёрт его знает, — переглянулись мужики. В их глазах читалось то же нехорошее предчувствие. — Вроде несколько семей…

— Проверим? — Я открыл дверь, сел за руль. Повернул ключ. Тишина. Ни щелчка, ни попытки стартера крутануть. Лампочки на приборке не загорелись. — Мертвая. Аккумулятор сел в ноль.

— Может, секретка какая? Или провод отошел? — предположил Толян. — Капот открой.

Мы приподняли капот. Пыль, паутина. Аккумулятор стоял на месте. Я сдернул клемму, чиркнул ею о «плюс» — искра брызнула. Значит, заряд есть! Но при попытке замкнуть проводом напрямую к стартеру — ничего. Только слабый щелчок реле. Стартер молчал. Машина была мертва. Как и ее соседка, как и «буханка».

— Глянь, Вась! — Толян открыл багажник второй «Нивы». Внутри, аккуратно завернутые в промасленную ветошь, лежали три гладкоствольных ружья — два «ТОЗа», один «ИЖ». Рядом — две фабричные банки бездымного пороха, явно еще из допереселенских запасов, и коробка с капсюлями «Жевело».

— Мда… — протянул Толян, поднимая одно из ружей. Оно было старым, «ТОЗ-34», но ухоженным — приклад потерт до гладкости, стволы начищены. — Что же они, ушли, а пушки бросили? И детишек игрушки? Так что ли?

— Выходит, что так… — Я перекинул свой автомат за спину и взял из багажника второе ружье. Ощущение нереальности происходящего усиливалось. Бензин в баках и канистрах был. Ценности — машины, оружие, скарб — на месте. Люди исчезли. Без следов борьбы, без следов спешки. Как сквозь землю провалились.

— Тут еще патронташ, почти полный, — добавил Витёк, достав из салона «Нивы» кожаный подсумок, туго набитый патронами 12 калибра. — И гильзы рассыпаны на полу… Стреляли что ли?

Объяснить это я не мог. Ни одна из версий — нападение, уход пешком, болезнь — не выдерживала критики. Мародеры забрали бы технику и оружие. Уйти пешком, бросив исправные машины и припасы, в этой глуши — самоубийство. Болезнь? Но куда делись тела? Да и оружие брошено не было бы. Загадка.

— Оружие заберем? — спросил Витек, держа в руке «тозик».

— Нет, мало ли, хозяева вернутся… — помотал головой я, хотя и понимал что надежд на это почти никаких. Вернёмся, отправим сюда людей. Приедут, посмотрят внимательнее, может и найдут чего.

Мы шли обратно к самолету быстрым шагом, не оглядываясь. Ощущение, что за спиной что-то наблюдает из-под ив, не покидало. На борту нас встретили напряженные взгляды. Дядя Саша лишь поднял бровь в немом вопросе. Я отрицательно мотнул головой.

— Пройдемся вокруг немного? На всякий случай? — предложил дядя Саша, запуская двигатель, когда мы закрыли дверь. Самолет вздрогнул, оживая.

Я кивнул, хотя внутренне уже рвался домой. Загадка лагеря тяготила, а время шло. Пока мы тут возились, прошло минут двадцать. Пока взлетим, пока долетим… В станице точно начнут паниковать. Но отмахнуться от предложения было нельзя. Включил камеру, проверил, что место на флешке еще есть, хотя в глубине души я почти не верил, что нам удастся обнаружить что-то новое с воздуха.

Похоже, дядя Саша думал так же. Поднявшись чуть выше верхушек деревьев, он сделал лишь один широкий, неспешный круг над озером и лагерем, внимательно глядя вниз. Ничего нового не обнаружилось. Машины стояли немыми памятниками исчезновению. Тогда он развернул свою «ласточку» на обратный курс — домой.

Я достал из кармана потрепанную карту области. Карандашом обвел кружком группу озер — место странной находки. Потом убрал карту и снова уставился вниз, на медленно проплывающую под крылом землю. Усталость накатывала волной, смешиваясь с апатией.

Вот ведь как бывает. Никогда не летал — а тут всего час в воздухе, и уже воспринимаю это как нечто обыденное. Как будто не на самолете лечу, а на стареньком автобусе по знакомому маршруту еду. Такой вот контраст между чудом полета и привыканием к нему. Или это защитная реакция?

Мысли путались, цеплялись за обрывки. Пропавшие люди в лагере… Кто? Зачем? Как? Непонятная диверсия с подпиленной тягой… Кто в селе мог решиться на такое под страхом расстрела? И зачем? И самое безумное — этот лысый твареныш в сарае у Ани… Как это вообще возможно? Что она в нем нашла? И что он найдет в нас, когда подрастет? Сплошная чертовщина. Не знаю, может, у меня с головой уже неладно? Может, этот мир, его бесконечный стресс и страх, делают свое дело? Или просто накопившаяся усталость от вечного «выживания»?

За эти месяцы в «оффлайне» люди в селе изменились до неузнаваемости. Многие из тех, кто поначалу держался стойко, работал, верил, — сейчас сникли. Глаза потухшие, движения вялые. А те, кто с самого начала срывался в истерику, — те и вовсе с катушек послетали. Таких, слава богу, единицы, и держат их под замком в бывшем детсаду, который теперь выполняет роль психушки. Но напряжение в воздухе висит постоянное. Как натянутая струна.

Бытовуха добивала. Отсутствие самого простого — света, чтобы почитать вечером; газа, чтобы быстро вскипятить чайник; воды из крана, чтобы просто умыться, — выматывало ежедневно. Но хуже всего — когда заканчивались мелочи. Мыло. Шампунь. Зубная паста. Бритвенные станки. Крем для рук. Казалось бы, ерунда. Но именно их отсутствие каждый день напоминало о глубине пропасти, в которую мы рухнули. Утром встаешь — и первое, о чем думаешь: чем сегодня зубы чистить? Толченым мелом? Жевать сосновую веточку, пока она не распушится, как щетка? Или просто тряпочкой с содой протереть? Каждый решал как мог. Но ощущение дикаря, отброшенного в каменный век, не покидало. А если зуб заболит? Серьезно? Антибиотики — на вес золота, опыты по их созданию из плесени и трав пока к успеху не привели. Обезболивающее — остатки из аптечек, берегут для операций. Резать будут, конечно. Но как? Под самогон? А если ребенок? Страх перед болезнью, перед простой царапиной, которая может загноиться и убить, витал над всеми.

И главное — все уже поняли. Поняли окончательно и бесповоротно. Возврата не будет. Не будет привычного электричества, залипания в соцсетях, походов в магазин за новой рубашкой, поездок на море, звонков родным. Не будет этого мира. Навсегда. Остались только страх, гнетущая неуверенность в завтрашнем дне и это вечное, изматывающее ожидание. Ожидание новой беды. Голода. Холода. Болезни. Нападения. Или просто — конца.

— Васёк! Справа по курсу! Глянь! — Дверца в пассажирский отсек снова распахнулась. В проеме — лицо Толяна, снова возбужденное. Он протягивал тяжелый, в кожаном чехле, морской бинокль. — Вон, возле той горы-сопки! Правее! Движение!

— Что там? — Я прильнул к своему окну, щурясь. Вдали, у подножия невысокого холма, виднелась лишь рябь марева.

— Видно не очень, далековато…, но что-то движется!

Взяв нагретый чужими руками бинокль, привычно подстроил окуляры под зрение. Сфокусировался на линии горизонта у подножия указанной сопки. Повел медленно вправо… И замер.

— Машины? — спросил я, не отрываясь от линз. В глазах рябило от напряжения.

— Ага. Возможно. И не только, — подтвердил Толян. — Телеги вроде есть… Видно плохо, далеко…

Я продолжал вглядываться. Расстояние было приличным, даже для такой мощной оптики. Но… да. Длинная, растянувшаяся вереница точек. Не просто точек — различимы были прямоугольники кузовов, более мелкие точки между ними. Колонна. Движущаяся. По направлению… параллельно реке. И, судя по всему, в сторону нашей станицы.

— Поближе подлетим? — Голос мой звучал чужим. — Только осторожно. Чтобы не спугнуть и самим не светиться.

— Насколько ближе? — Дядя Саша прищурился, пытаясь разглядеть то, что видел я в бинокль. — Где они вообще?

— Еще километров десять впереди, правее… — Я не отрывал глаз от бинокля. Очертания становились чуть четче. — Колонна… Машины… Повозки… В хвосте что-то крупное, типа грузовика… или большая телега с тентом.

— Торговый караван? — предположил Витёк, протиснувшийся в дверцу.

— Возможно, — ответил я автоматически. — Хотя и не факт.

— Ложимся на курс? — Дядя Саша бросил на меня взгляд. В его глазах читалась та же настороженность. Без моего приказа он уже начал плавный разворот и прибавил обороты.

— Да. Осторожно. Снижаемся? Чтобы разглядеть?

— Как скажете, командир, — кивнул он. Его руки уверенно лежали на штурвале, но напряжение в них чувствовалось. — Приготовься.

Самолет накренился, начал снижаться, описывая широкую дугу, чтобы подойти к колонне сбоку, возможно, используя солнце как прикрытие. Я вновь прижал бинокль к глазам. Изображение прыгало, плыло, но становилось все четче.

Да. Однозначно. Длинная вереница. Грузовик ГАЗ-66 с брезентовым верхом — в хвосте. Впереди — пара «Уазиков», может, «Нив». И между ними — телеги. Не простые крестьянские, а здоровенные, на грузовых колесах, с высокими бортами. В них что-то нагружено, прикрыто брезентом. Запряжены лошадьми, по две-три в каждую. Рядом с телегами и машинами шли люди. Много людей. Пешком. Не рассыпным строем, а кучно, рядом с повозками. Охрана? Но почему они идут так близко? Почему не в голове колонны? И почему их так много?

В голове загудело. Нехорошее предчувствие, холодное и липкое, сжало желудок. Это не торговый караван. Слишком медленно. Слишком много пеших. Слишком… целенаправленно. И курс… Прямо на станицу.

Глава 21

— Всё, дядь Саш, хватит кружить! Разворачивай аппарат! — я чуть не прилип к холодным линзам бинокля, но резко оторвался, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Не хватало ещё, чтобы нас засекли!

Главное — без паники. Логика подсказывала: в станицу мы все равно попадем раньше. Сейчас уже перевалило за полдень, солнце пекло немилосердно, бросая резкие тени. Скорость каравана, судя по вяло плетущимся лошадям и телегам, была черепашьей. Были бы машины, тогда да, стоило бы поволноваться. А этим дойти — еще добрых несколько часов, а то и больше, если река преградит путь.

— Ускоряемся! — Дядя Саша втянул голову в плечи, словно готовясь к удару, злобно усмехнулся уголком губ. Его пальцы, покрытые старческими пятнами и масляной копотью, заскользили по ряду тумблеров над головой, щелкая ими с привычной точностью. Затем он уверенно сдвинул вперед рычаг управления оборотами двигателя. Ответ был немедленным: корпус «кукурузника» затрясся с новой силой, как будто его била лихорадка. Вибрация передалась на сиденья, загудели переборки, задрожали стрелки приборов. Воздух наполнился усилившимся гулом — низким, мощным, пронизывающим все тело. Ощущение скорости? Субъективное. На высоте, без видимых ориентиров, кроме медленно плывущей внизу земли, прибавка тяги чувствовалась скорее по возросшему напряжению в ушах и усилившейся дрожи в костях, чем по реальному ускорению. Для новичка в кабине самолета это было дезориентирующе.

— Через двадцать минут будем дома! — Дядя Саша кричал, перекрывая теперь уже совсем оглушительный рев мотора. Он постучал костяшками пальцев по круглому стеклу высотомера, где стрелка медленно, но верно ползла вниз, затем ткнул в пару кнопок на потолочной панели, видимо, проверяя какие-то цепи. Удовлетворенно хрюкнув, он подмигнул мне, и в этом жесте вдруг мелькнула тень былого лихого летчика, а не вечно брюзжащего деда. — Держись, штурман!

Я же пытался собрать роящиеся в голове мысли в хоть сколько-нибудь стройный план. Стоит ли ждать прямого нападения? Или этот странный караван пройдет мимо? Но надеяться на лучшее, готовясь к худшему — закон выживания. Значит, исходим из первого варианта. Наихудшего.

Станица наша была уязвима. Серьезно укреплены только южная и западная окраины — каменные башни, насыпные валы, мешки с песком, колючка в несколько рядов, даже «передвижные» импровизированные огневые точки из ржавых контейнеров. С севера надежно прикрывала река — широкая, с высокими берегами, естественная преграда. А вот с востока… Там пока только неглубокие рвы да кое-где натянутая колючая проволока. Слабое звено. Именно оттуда, вдоль Урала, и двигалась угроза.

Мысли скакали, как блохи на раскаленной сковороде. Попытка собрать их в кучу и вычленить четкий алгоритм действий проваливалась. Каждая идея тут же натыкалась на «но» и «если». А времени катастрофически не хватало. Оно всегда убегало сквозь пальцы, когда нужно было успеть. Вот и сейчас: казалось, только развернулись, как впереди, далеко в мареве, но уже отчетливо, засиял знакомый купол на окраине. Удобный ориентир.

Круг над станицей на снижении, плавный, почти невесомый, несмотря на тряску. Земля стремительно приближалась, детали проступали: крыши домов, огороды, люди, машущие руками на импровизированном «космодроме». Легкий толчок колес о твердую землю, пробег — и вот мы стоим. Гул мотора стих, сменившись звенящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием остывающего металла и кряхтением выбирающихся из салона мужиков.

На летном поле нас встретила не просто делегация — целая толпа. Сердце екнуло: опять беда? Но тревожных сигналов не было. Просто народ волновался. Плохие новости привезли мы сами.

— С востока к нам идет большой караван, — выпалил я, едва в кабину протиснулся Сергей Алексеевич, наш глава. Его лицо, обычно невозмутимое, сразу напряглось. Я видел, как скулы выступили резче. — Вдоль Урала.

— Далеко? — Голос был спокоен, но в глазах — сталь.

— Километров семьдесят по прямой. Двигаются медленно, с обозом.

— Понял. Срочное есть еще что-то? — Взгляд его скользнул по моему лицу, выискивая что-то помимо слов.

Найденный лагерь с пропавшими людьми, машинами и оружием был важен, но не критичен прямо сейчас. Он мог подождать.

— Нет, срочного нет, — покачал я головой.

— Хорошо. Через пятнадцать минут жду в штабе. — Глава развернулся и буквально выпрыгнул из кабины, быстро зашагав к ожидавшему «уазику».

— А мне-то что делать? — Дядя Саша растерянно смотрел на захлопнувшуюся дверь, потом на меня. Усталость и раздражение боролись на его лице.

— Проверить машину, долить масла если надо, заправить под завязку бензином. — сказал я уверенно. То, что вскоре мы опять поднимемся в воздух, не вызывало у меня сомнений. Иметь такой козырь, как самолет, и не использовать его для разведки было бы преступной глупостью. — И ждать команды на взлёт.

— Лететь куда? — Он тяжело вздохнул, потирая поясницу. — Мы ж только сели? Отдохнуть надо, я не железный…

— Куда скажут. Скорее всего, обратно, к каравану. Следить за ними. — Моя мимолетная мысль о «бомбардировке» колонны умерла, не успев оформиться. Сбить тихоходный биплан из крупнокалиберного пулемета или даже удачной автоматной очереди — проще простого. Да и сбрасывать что-либо с точностью — целая наука, требующая навыков и расчетов. Не наша история. — Сейчас сбегаю в штаб, разузнаю детали.

Дошёл, точнее добежал, быстро. И едва заглянул в дверь кабинета главы, меня буквально втянули внутрь. Помещение было битком набито людьми. Пахло потом, махоркой и напряжением. Каким-то чудом меня пропихнули сквозь толпу прямо к столу, где лежала развернутая топографическая карта района.

— Где ты их заметил? — Сергей Алексеевич сунул мне в руку указку и подтолкнул к карте. Его лицо было сосредоточенным, веки чуть приспущены — знак крайней усталости и концентрации. — Точнее.

Я пригляделся к изгибам реки, знакомым холмам, балкам. Прикинул расстояние, ориентиры, которые запомнил. Указал приблизительный квадрат размером километр на километр. — Вот здесь, минут сорок назад. Двигались вдоль реки, вот по этой линии.

Мужики в комнате тут же загалдели, как потревоженный улей. Голоса перебивали друг друга, предлагая свои версии.

— Тишина! — Резкий оклик главы отрезвил всех. — Если есть умные мысли — высказывайтесь! Четко, быстро, по очереди! Один говорит — остальные слушают!

Умных мыслей оказалось много, но все они, как ручьи, стекались в одно русло: встречать врага (а враг ли?) надо не у стен станицы, а на подступах. Заставить их идти по неудобному пути, изматывать, минировать дороги, устраивать засады. Поначалу даже заговорили о ловушке — заманить в узкое место, в балку, и там накрыть. Но как это провернуть — не придумали. Поэтому остановились на «партизанщине».

— Надо проследить за ними! — горячо вступил коренастый мужик в засаленной телогрейке. — Узнать, где они будут переправляться через Урал! Вот там и подготовить им теплый прием! Устроить засаду!

— Еще и подходы к броду заминировать! — тут же подхватил другой. — Чтобы не прорвались!

— Заняться нечем? — Раздался спокойный, скрипучий голос Леонида. Он стоял у окна, прислонившись к косяку, и курил самокрутку. Дым стелился сизой пеленой. Все замолчали, повернувшись к нему. Леонида знали, уважали и, пожалуй, побаивались. Его мнение всегда было весомым. — Ну, взорвете вы одну телегу, ну, пару человек. И что? Думаете, остальные в панике разбегутся? Их там — обоз! Двадцать единиц техники и куча телег! Они просто развернутся и пойдут в обход, или, что хуже, рассыпятся и начнут прочесывать местность. Нам это надо?

— А ты что предлагаешь? — Глава поднялся со стула, пробуравив оратора тяжелым взглядом. — Говори.

Леонид почесал в затылке — его привычный жест, когда он обдумывал что-то серьезное. Потом медленно подошел к столу, раздвинул плечами стоявших рядом и ткнул пальцем в карту, примерно в район нашей станицы. — Если я всё правильно понимаю, — начал он, выдыхая струйку дыма, — главный вопрос пока один: по наши ли души идут эти ребята? Или они просто мирно тащат свой груз из пункта А в пункт Б? Может, они про нас и слыхом не слыхивали? Встанут лагерем километрах в десяти-пятнадцати, у воды, передохнут ночку, лошадей попасут, машинки проверят, в речке помоются — и утром двинут дальше. Как вам такой расклад?

— Хороший расклад, — покачал головой Сергей Алексеевич. — Мимо пройдут — и слава богу. Но, как говаривал один умный человек: хочешь мира — готовься к войне. Расслабляться нельзя.

— Это я понимаю, — кивнул Леонид. — Только представь: они мирно идут мимо, не трогая никого…, а мы им мины под колеса? Или из засады по ним палить? Тогда кто агрессор? Мы сами спровоцируем войну. И тогда уж точно придут по наши души. Все их силы обрушатся на станицу.

— Чего уж тут сложного? — возмутился голос за моей спиной. — К чему огород городить? Если есть угроза…

— Для особо тупых, — Леонид медленно обернулся, его глаза, холодные и острые, нашли в толпе возмущавшегося. — Повторю: ждать и готовиться! Не лезть на рожон первыми! Укрепить то, что есть, подтянуть резервы к восточному периметру, привести в боеготовность все посты! Но не устраивать вылазки и не минировать дороги, по которым они, возможно, и не пойдут!

Напряжение в комнате нарастало. Неизвестность и страх делали людей нервными, а предложение Леонида казалось пассивным. Еще мгновение — и началась бы перепалка.

— Вы еще подеритесь здесь! — резко, как хлыст, прозвучал голос главы. Он ударил кулаком по столу, заставив смолкнуть всех. — Пока они далеко, но к вечеру будут под боком! Это не шутки! Всем понятно? Задачи ясны? Вопросы есть?

Вопросов не было. После короткого, но жаркого обсуждения решение ограничиться усилением обороны и воздушной разведкой было принято. Меня, и ещё нескольких человек попросили задержаться, и следующие десять минут мы «доводили» план до финального состояния.

— Ну, ты понял задачу? — Сергей Алексеевич устало улыбнулся, когда последние люди вышли из кабинета. Он выглядел измотанным.

Я кивнул. Чего тут было не понять? Вернуться к каравану, выяснить численность, вооружение, намерения, маршрут. Всё понятно.

— Тогда иди, выполняй. Удачи. — Он протянул руку. Его ладонь была твердой, шершавой, с сильным хваткой. Я ответил на рукопожатие и направился к выходу.

«Космодром».

Дядя Саша, сняв кожаную куртку, возился у открытого мотора. Рядом стояли пустые бочки из-под бензина. Самолет был заправлен, готов.

— Ну что, дядь Саш, как настроение? — спросил я, подходя.

— Да нормальное… — Он повернулся, вытер руки ветошью и полез в карман куртки. Вынул завернутый в промасленную бумагу темно-коричневый брусок, отломил солидный кусок и протянул мне. — Будешь?

— Шоколад? — Я удивленно поднял брови, принимая тяжелую, шершавую плитку. Аромат какао, горьковатый и насыщенный, ударил в нос. — Вот это роскошь… Откуда? — Шоколад был явно самодельным, но выглядел внушительно.

— Оттуда… — неопределенно махнул рукой лётчик, избегая прямого взгляда. — Угостили… за работу.

— Ладно, шоколад — это святое, — я сунул драгоценность в карман куртки — гостинец дочкам. — Но сейчас не до сладкого. Как думаешь, сколько мотоциклов влезет?

Идея, утвержденная в штабе: загрузить в Ан-2 несколько мотоциклов, обнаружить караван, сесть поодаль и выдвинуться на «железных конях» для наземной слежки — казалась дерзкой, но выполнимой, и я уже отдал нужные распоряжения.

— Ты чего, чумной? — Дядя Саша нахмурился, его брови сдвинулись.

— Иногда, но сейчас не об этом. Сколько поместится? — Я стоял на своем.

— Грузоподъемность известна. Ширина двери — тоже. Вот и считай. — Он махнул рукой, явно недовольный. Но видя мое упорство, скрипя душой, добавил: — Парочка точно войдет… Если аккуратно.

Мотоциклы, о которых шла речь, тяжеловесами не были: два стареньких, видавших виды «Ижа» и один «Восход». Были в станице и более мощные машины, но тяжелые «Уралы» или шумные китайские эндурики не подходили — нужны были относительно легкие и неприхотливые «рабочие лошадки».

Итого: техника — килограмм пятьсот. Восемь человек (экипаж самолета + группа наземной разведки) — еще килограмм семьсот минимум. Плюс оружие, боеприпасы, вода, НЗ. Впритык, но в норму грузоподъемности Ан-2 укладывались.

— Надо три штуки уместить, дядь Саш. Сейчас привезут.

— Надо, значит уместим, — он вздохнул, смирившись с неизбежным. — Чего уж там… Лишь бы не разбили ничего.

Мотоциклы пригнали быстро. Каждую машину тут же осмотрели, проверили, накачали шины. Потом по сколоченным на скорую руку деревянным сходням, скрипя и цепляясь глушителями, их вкатили в салон. Два «Ижа» поставили по бортам ближе к кабине пилотов, уперев передние колеса в переборку. Более компактный «Восход» закатили в хвост.

— Только намертво закрепите! — Дядя Саша, высунувшись из кабины, как полководец с башни, командовал процессом. — Чтоб ни гугу! Чтоб не болтались мне!

— Быстрее! Что вы там копаетесь?! — Раздался голос Леонида. Он уже был в полной экипировке — крепкие ботинки, потертая камуфляжная куртка, автомат через плечо. Его лицо было сосредоточенным. — Солнце клонится!

Пятеро человек, включая меня — сборная солянка из тех, кто умел ездить «верхом» и стрелять. Леонид, я, Олег, Толян (тот самый зоркий, что первым заметил колонну) и Аркадий — молодой парень, лет девятнадцати, хозяин одного из «Ижей». Кроме нас, на борту были дядя Саша и еще двое — курносый паренек Виктор, и коренастый, с каменным лицом и тяжелым взглядом Афанасий Андреевич Фет, так он представился. Из нас всех он один имел отношение к разведке, хотя мне думалось лишь формальное — вроде срочную в разведроте проходил.

Разместились кто где — в салоне кресел не было, только ящики и привязанные мотоциклы. Я занял свое место второго пилота. Вооружившись биноклем и картой, дал отмашку на старт.

Взлет на этот раз он прошел не так гладко. Мотор после недавней посадки капризничал. Стартер крутил вяло, двигатель чихал, выбрасывая клубы сизого дыма, но не схватывал. Когда он наконец ожил с хриплым ревом, замигали и задергались стрелки нескольких приборов. Обнаружилась неисправность в системе контроля давления масла. Дядя Саша, чертыхаясь, полез в приборку, Виктор суетился рядом с инструментом. Прошло еще минут двадцать нервного ожидания, пока неисправность локализовали и кое-как устранили — оказался отошедший контакт датчика. Наконец, с опозданием, мы оторвались от земли.

Земля снова поплыла внизу, уменьшаясь. Бескрайний голубой простор неба, про который в иной ситуации можно было бы писать стихи, сейчас казался лишь оперативным пространством. Гул мотора заполнял кабину.

— Лети не прямо на них, — инструктировал я дядю Сашу, пристраивая бинокль к глазам. — Зайди сбоку. А лучше сзади, со стороны солнца.

— Поучи ученого… — буркнул он. — Думаешь, я вчера родился?

Я смолчал. Знает — не знает, а лишнее напоминание не помешает.

Через полчаса блужданий в воздушных потоках мы вышли точно на расчетную точку — под прямым углом к предполагаемому маршруту каравана, используя низкое солнце как прикрытие. Оставалось только найти цель, сесть подальше и незаметно.

Самолет, сделав последний круг, коснулся колесами степи далеко от реки, в ложбине между холмами, и замер. Гул мотора стих, сменившись настораживающей тишиной. Дверца распахнулась, хлынул запах полыни и горячей земли.

Выгрузились быстро, ещё раз всё проверили и вручную развернув кукурузник, смотрели как он разбегается по «полосе».

— Ну что, по коням? — когда самолет оторвался от земли и скрылся в дали, предложил я.

— Давай. — кивнул Олег, толкая ногой кикстартер.

Я сел за руль «Восхода-3М». Небольшой, маломощный аппарат синего цвета, потрепанный жизнью. Когда-то в далеком детстве я гонял на таком же и был безумно счастлив. Но сейчас, опускаясь на жесткое, обтянутое потрескавшимся кожзамом сиденье, искренне удивлялся: как это могло нравиться?

Трясло нещадно. Каждая кочка, каждый камушек отдавался ударом в позвоночник. Приходилось привставать на подножках, ехать «на полусогнутых», как жокей. Руки быстро затекали от постоянного напряжения в руле. Может, дело в том, что тогда я катался по асфальту, а сейчас — по целине, по жестким сухим кочкам выжженной степи? Или все-таки возраст давал о себе знать? Суставы скрипели, мышцы ныли.

Но это состояние длилось недолго. Ехавшие впереди освоились, почувствовали технику. Их скорость заметно возросла. Пыльный след за ними стал длиннее. И я, чтобы не отстать, тоже добавил газу. Спидометр на моем «Восходе» молчал, но по натяжению ветра в лицо, по свисту в ушах и по тому, как стлалась под колесами степь, я чувствовал — скорость под семьдесят.

И тут случилось неожиданное. Ветер, рвущий волосы, рев мотора подо мной, слезы, вышибаемые встречным потоком из глаз — знакомые, давно забытые ощущения из детства вдруг нахлынули волной. Они разбудили дремавший где-то глубоко азарт. Адреналин заиграл в крови. Я до упора выкрутил ручку газа, ощущая, как маленький мотор визжит на пределе, а «Восход», преодолевая тряску, рвется вперед. Всё насущное — страх, тревога, усталость — куда-то испарились. Осталась только скорость, ветер и дикое, первобытное чувство свободы и полета над землей на двух колесах. Я едва сдерживался, чтобы не закричать от восторга.

— Фух… — Леонид, ставя свой «Иж» на подножку на вершине выбранного холма, вытер потный лоб рукавом. На его обычно суровом лице играла довольная улыбка. — Давно так не вставляло… Аж молодежью себя почувствовал.

Мы преодолели расстояние до нужной точки гораздо быстрее плана. Сейчас время позволяло спокойно спрятать мотоциклы в кустах у подножия холма и самим укрыться наверху. Воздух был горячим, неподвижным. Без умолку трещали цикады.

— Почти как в детстве, — я заглушил «Восход», почувствовав, как покачивает от напряжения и адреналинового отката. — Только ноги как ватные, и спать охота дико.

— Остаточное явление, — хмыкнул Олег, слезая с «Ижа». — Адреналина хапнул — теперь отпускает. Организм требует отдыха. — Он устало опустился на сухую траву, задумчиво разглядывая небо и жуя соломинку.

— Да… Хорошие были времена… — присоединился Толян, снимая шлем. Его лицо было красным от ветра. — У моего бати «Днепр» с коляской был. Я лет в восемь первый раз за руль сел. До сих пор помню этот рев и запах бензина…

— «Днепр» — это тяжелый, с коляской? — спросил Аркадий, единственный, кто не выглядел вымотанным, наверное ввиду возраста. Достав из бардачка сумку с ключами он неторопливо подтягивал цепь.

— Ага, — оживился Толян. — Без коляски тоже можно было, но уж больно он тогда дурным становился — газу чуть пережмешь, считай, улетел.

— Куда улетел? — удивился Аркадий, откручивая гайку.

— Куда-куда? В кювет, конечно! Это ж не самолет! — засмеялся Толян.

— А я в армии на таком гонял, — вставил Леонид, усаживаясь рядом с Олегом. Он закурил. — Только на полноприводном. С приводом на колесо коляски.

— Это как? — Аркадий отвлекся от цепи.

— Да просто… Есть гражданская версия, с приводом только на заднее колесо. А военные «Днепры» — они с полным приводом: зад + колесо коляски. В самых первых моделях там еще и дифференциал был, но потом убрали — ломкий оказался.

— Я слыхал, «Днепры» — это копии немецких мотоциклов? Довоенных? — спросил Аркадий, явно заинтригованный. Он неплохо разбирался в современных японских «эндуро», а советские динозавры были для него экзотикой.

— Не совсем, — авторитетно ответил Леонид, выпуская дым кольцами. — Немецкие «БМВ» копировали в Москве, на ИМЗ. А «Днепр» — это уже хохлы делали, в Киеве, после войны. На базе того же М-72, но со своими изменениями.

— Ха, скажешь тоже! — запротестовал Толян. — Мне батя говорил, что «Днепр» изначально и был М-72, который скопировали — деталь в деталь — с немецкого военного мотоцикла! Вот так!

— Ну, может и так. — не стал спорить Леонид.

— Ладно, хорош трендеть! — Олег поднялся с травы, отряхиваясь. — Давайте уже делом займемся, или так и будем тут сидеть? Время-то идет.

В принципе, можно было остаться здесь. Склон холма скрывал нас, а с его вершины открывался приличный обзор. Но была опасность: если караван пойдет по самой низине, вдоль реки, мы могли его просто не увидеть за складками местности или кустами.

— Можно и поискать позицию получше, — Леонид уверено развернул на коленях помятую карту с нанесенными недавно метками.

— Вот эти две точки… — он провел пальцем по карте. — Здесь и здесь — самые выгодные для обзора. Но… близко к их вероятному маршруту. Рискованно. Могут засечь.

— Думаешь, собаки у них есть? — спросил я.

— Уверен на сто процентов, — твердо ответил Леонид. — В таких походах без собак — никуда. Ищи позицию с подветренной стороны. Чтобы ветер от нас к ним не шел.

Олег облизал палец и поднял его вверх.

— Дует… оттуда. — Он указал направление.

— Юго-западный… — Леонид уточнил, сверяясь с картой и компасом. — Главное, чтобы не переменился до вечера… Ладно, поехали. Вариантов немного.

Мы двинулись к выбранной позиции, сильно не разгоняясь, экономя силы и топливо. Азарт от скоростного броска прошел, уступив место сосредоточенности. Останавливались часто, сверяясь с картой и выбирая путь помягче. Но до новой точки добрались вовремя. Едва Аркадий, взобравшись на вершину очередного холма, прильнул к биноклю, как громко, но сдержанно прошипел:

— Есть! Идут! Прямо по курсу!

Я поднялся к нему по крутому склону, цепляясь за жесткие стебли полыни и выступы камней.

— Нормально ты тут выстроил... — с легкой иронией заметил я, видя что Аркадий лежит за невысоким, но довольно длинным каменным бруствером почти на самой вершине.

— А я не выстраивал, — парировал Аркадий, не отрываясь от бинокля. — Так всё и было. Естественная гряда.

Я присмотрелся. Действительно, камни лежали вековым нагромождением, поросшим травой. Не новодел.

— Понятно. — Я присел рядом, приняв из его рук тяжелый бинокль. Подкрутил окуляры. Поле зрения запрыгало, потом стабилизировалось. Голова колонны. Повозки, запряженные лошадьми — это ожидаемо. Но… машины тоже тащили кони! УАЗик, «Нива» — все были впряжены в упряжки по две-три лошади. Люди в кабинах управляли животными.

— Бензин экономят? — предположил Аркадий, прикрыв ладонью глаза от солнца.

— Возможно… — пробормотал я. На первой передаче, в такую жару, двигатели бы просто перегрелись и встали. Да и горючки сожрали бы прорву. Это был вполне приемлемый способ двигаться совместно с гужевым обозом.

Я стал водить биноклем вдоль колонны. Впереди верховые. Трое… нет, четверо. Следом — «буханка», запряжённая парой лошадей. За ней — что-то похожее на «Ниву». Потом несколько крытых брезентом фургонов на высоких колесах. Потом три легковушки подряд. И… цельнометаллическая «Газель», которую тянула целая шестерка лошадей — явно груженая под завязку. Дальше не разглядеть — колонна уходила за поворот холма.

— Аркаш… Или я чего-то не понимаю… — начал я, чувствуя, как в груди холодеет. — Или это… никакой не конвой и не охрана… Машины — часть обоза? Как телеги?

— А я о чем? — усмехнулся он без веселья. — Ты еще к верховым получше приглядись… К первому.

Я перевёлся на голову колонны. Навел на ближнего всадника. Смуглое, как бывает у южан или метисов, лицо. Черты не разглядеть, но точно не европеоидные. Длинные, черные, собранные в хвост волосы. Одежда — темная, свободная рубаха и штаны, заправленные в высокие, грубые сапоги. За спиной — древко с каким-то навершием. Копье? У седла сбоку болтается что-то вроде лука или арбалета в чехле. Второй всадник — почти копия первого. Третий, чуть поодаль, — тоже. Четвертый, развернувшийся на мгновение, попал в поле зрения: такой же смуглый, но одет броско — бордовая, расшитая грубым узором накидка поверх темной рубахи, синие штаны, лакированные сапоги чуть не до колен. На поясе — кривой нож в ножнах.

— Насмотрелся? — хмыкнул Аркадий. — И что думаешь?

— А что тут думать? — выдохнул я. — Хрень какая-то… Не наши ребята. Совсем.

— Вот-вот, — кивнул он. — Я тоже решил, что караван какой-то… неправильный. Дикари, блин.

Рассчитывая увидеть бандитов на «технике апокалипсиса» и с пулеметами, я пребывал в полном недоумении. Вооруженные копьями и луками всадники не вписывались ни в один из наших сценариев.

— Интересно было бы поглядеть, что у них в тех фургонах… — Аркадий снова прильнул к биноклю, всматриваясь в крытые брезентом телеги. — И в машинах… Небось, добро везут.

— Потерпи, — сказал я. — Они сейчас повернут к реке, вот тогда и посмотришь. А пока сбегай к остальным, расскажи, что видели. Детально.

На вершину холма поднялись только мы вдвоем, остальные затаились внизу у мотоциклов — мало ли что.

Аркадий спорить не стал, только недовольно буркнул: «Опять гоняют…» Но передал мне бинокль и, пригнувшись, пополз обратно по склону, ловко маскируясь среди камней и кустов.

Я вновь прильнул к окулярам. Первая четверка всадников уверенно вела колонну к широкому разливу реки. Теперь они были отлично видны. Легковушки… Да, в них сидели такие же темнокожие люди, управляя прямо из салонов — лобовых стекол не было ни у одной машины! Необычная, но явно продуманная упряжь — система вожжей и тяг, связывающая дышло с лошадьми — выглядела добротно, не кустарно. Исполнение говорило: так ездят давно.

И тут я увидел… то, чего не замечал раньше. Позади последних повозок, растянувшись длинной, медленно движущейся лентой, шли люди. Женщины. Дети. По двое, по трое в ряд. Связанные длинной веревкой, идущей от шеи к шее. Их окружали, подгоняя, всадники с копьями. Одежда на пленниках была рваной, грязной. Лица — уставшие, опущенные вниз. Шли, спотыкаясь, под палящим солнцем.

Мда… Теперь всё встало на свои места. Пленники. Скарб в повозках и машинах — трофеи. Это был не мирный караван. Это был обоз победителей, ведущих рабов и добычу. Отсюда и способ передвижения, и внешность «конвоя», и отсутствие огнестрела — им он, видимо, был не нужен или недоступен. А в телегах — награбленное.

— Что тут у тебя? — Голос Леонида прозвучал прямо у уха. Я вздрогнул — он подкрался совершенно бесшумно, несмотря на свои габариты. — Нашел что?

Ничего не объясняя — картина говорила сама за себя — я молча передал ему бинокль и уступил место у каменного бруствера. Леонид припал к окулярам. Его спина замерла. Дыхание стало ровным, почти неслышным. Он смотрел долго, очень долго. Потом медленно опустил бинокль. Его лицо, обычно непроницаемое, стало каменным. Глаза сузились до щелочек. Губы плотно сжались. Он не произнес ни слова. Но оно и не требовалось. По его взгляду, по резкой складке между бровями, по тому, как сжались его кулаки, я точно знал, о чем он сейчас думает.

Глава 22

Первым порывом было разделиться — кто-то продолжает слежку, остальные возвращаются за подмогой. Но мысль о возможной встрече с тварями в одиночку, на открытой местности, в сумерках, заставила передумать. Риск был слишком велик. Слишком многое могло пойти не так. Одна поломка, одна случайная встреча с ночным хищником — и пиши пропало. Поэтому решили держаться вместе. Возвращались тем же составом и в том же порядке: мужики на «Ижах» впереди, прокладывая путь в сгущающихся сумерках, я — замыкающий на «Восходе», крутил башкой, вглядываясь в темнеющую степь за спиной.

Адреналиновый кайф от бешеной гонки давно схлынул, оставив после себя только ломоту в костях и глухую усталость. Да, облегчение было. Узнав, что движутся не увешанные пулеметами мародеры с бронетехникой, а какие-то кочевники с копьями, дышать стало чуть легче. Но картина, врезавшаяся в память — женщины, связанные одной веревкой, словно скот на убой, дети, цепляющиеся за их юбки, бредущие под палящим солнцем с опущенными головами — нависала тяжким камнем. Эта картина вытеснила все остальные мысли.

Одно дело — читать в учебниках истории про набеги кочевников, про сожженные села и угнанных в рабство. Это было абстрактно, где-то «давно и не с нами». Совсем другое — видеть это здесь и сейчас, в реальности, ощущая запах пыли и отчаяния даже на расстоянии. Видеть живых людей, превращенных в говорящий скот.

Первое, животное желание — ворваться туда сейчас же, с ходу, с автоматами наперевес, и перестрелять всех этих ублюдков — быстро угасло, сменившись холодным расчетом. Огнестрельного оружия у них мы не видели. Возможно, его действительно не было. Но поймать стрелу из мощного лука или арбалета на таком расстоянии — ничего хорошего. Рисковать жизнями ради порыва было глупо. Коротко посовещавшись на ходу, на привале у одинокого кургана, пока мотоциклы остывали, а мы пили теплую воду из фляг, решили: действовать наверняка.

«Если у этих дикарей в повозках не запрятан танк, — хрипло резюмировал Леонид, закуривая, — то пары пулеметов и человек двадцать наших парней хватит с лихвой. Главное — отбить пленных с ходу. Без шума, если получится. Без предупреждения. Резко и жестко. А там…» Он сделал выразительную паузу, выпуская струйку дыма. «А там уже проще будет разбираться.»

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Аркадий резко поднял голову, что-то хотел сказать, но сжал губы и отвернулся. Все всё понимали. Это был не выбор между добром и злом. Это был выбор между нашим выживанием и их. Цивилизованность умерла вместе с прежним миром. Оставался закон силы.

Как только появилась связь — рации уверенно брали километров на десять — из станицы немедленно выдвинулся отряд. И уже через полчаса, когда солнце приблизилось к горизонту, окрасив степь в багрянец, мы погрузили мотоциклы в кузов подъехавшего пикапа с пулеметом ДШК на турели и в две «буханки». Мой «уазик» стал четвертым в колонне. Всего — двадцать человек, включая нас пятерых. Оружие — автоматы, пара дробовиков, карабины. Лица — усталые, но сосредоточенные.

План был прост, как топор: найти подходящее место, устроить засаду, дождаться подхода каравана, внезапно атаковать, отбить пленных и нейтрализовать угрозу. Детали зависели от рельефа. Главная сложность — спрятать машины. «Уазик» или «буханку» в высокой траве не замаскируешь. На каждой машине — рация с торчащей, как антенна таракана, «прутиной», так что слаженность действий была гарантирована.

Дорог, как и везде за пределами села, не было. Пыльная, убитая кротовинами степная твердь. Мой «уазик» шел ровно, лишь изредка подпрыгивая на особенно крупных кочках, его старые рессоры поскрипывали в такт движению. Скорость — около сорока километров. Медленнее — трясло так, что зубы сводило. Быстрее — за нами вставал столб пыли, видимый за версту. Оптимально.

Соотношение сил позволяло атаковать и в лоб. Но был нюанс: если кочевники заподозрят неладное, они первым делом перебьют беззащитных пленников. Поэтому километров за пять до предполагаемой точки засады колонна остановилась в сухом русле ручья. Вперед, на разведку и уточнение позиции, ушли двое на мотоциклах — самые быстрые и матерые. Мы остались ждать, заглушив моторы. Тишина навалилась мгновенно, нарушаемая только стрекотом кузнечиков и далеким криком птицы.

Делать в ожидании было нечего. Напряжение висело в воздухе, густое и липкое. Чтобы как-то его разрядить, решили перекусить. В мой «уазик» напихали провизии по самое «не балуй»: вяленое мясо, соления, разнообразная зелень. Жевали молча, запивая тепловатой водой из армейских фляг.

— Как-то стрёмно… — тихо проговорил Аркадий, долго ковырявший вилкой в банке с огурцами. Голос его дрожал. — Безоружных-то бить… По сути… — Он не закончил, уставившись в пол.

— Стрёмно, не бей! — Леонид резко обернулся к нему, его лицо, освещенное косыми лучами заката, стало жестким. — Ишь, чистоплюй нашелся!

— Ты думаешь, мне не стрёмно?! — внезапно взорвался Толян, его багровое от гнева лицо нависло над Аркадием. — А?! Ты думаешь, кому-то тут нравится убивать?! Нет! Не нравится! Но выбора нет, Аркаша… Как у солдата на войне! Есть приказ! А в нашем случае — необходимость!

— С волками жить — по-волчьи выть, — глухо добавил Олег, разминая затекшую шею. — Либо они нас, либо мы их. Третьего не дано. Усвой.

Аркадий, казалось, понимал это умом. Но юношеский максимализм, неприятие жестокости нового мира рвались наружу. Это читалось в каждом его вздрагивающем мускуле, в сжатых кулаках. Он вскинул голову, губы его дрогнули, готовые выплеснуть протест…, но он стиснул зубы, и резко отвернулся.

Леонида, однако, завела эта вспышка.

— У тебя мать есть? — спросил он неожиданно тихо, завинчивая крышку термоса с металлическим скрежетом.

— Нету, — буркнул Аркадий в стекло.

— А кто есть?

— Бабка. Сестра младшая.

— Ну вот, — Леонид повернулся к нему, его глаза горели холодным огнем. — Представь их. Вот так. На веревке. Босых. Избитых. Голодных. Тянущихся хрен знает куда. День? Неделю? Месяц? Представил? Аркадий не шевельнулся, но его уши стали мертвенно-белыми.

— И скажи честно: смог бы ты просто… пропустить этот караван мимо? Просто так? Ну? — голос Леонида нарастал, становясь жестче.

— Не… не смогу, — выдавил Аркадий, почти шепотом.

— Вот видишь! Сам все понимаешь! Выход один. Единственный.

— Но можно же… — Аркадий обернулся, в его глазах стояли слезы гнева и беспомощности. — Цивилизованно! Ультиматум! Пусть сдаются! Мы же не звери!

— Сторожить ты их будешь? — Леонид вскинулся, пытаясь встать, но уперся в потолок. — Кормить? Лечить? Здесь нет Женевы, мальчик! Здесь нет конвенций! Здесь — закон джунглей! Сильный ест слабого! И точка!

— Да нет такого закона! Нигде! — Аркадий вскипел, его голос сорвался. — Мы же все люди! И мы, и они! А вы… пулеметами! Вам их не жалко?! Мы можем договориться!

— Смешной ты, Аркаша… — Леонид вдруг устало отвернулся, и покопавшись в кармане двери, вытащил грязный, но когда-то белый обрезок ветоши. — На. Бери. Аркадий уставился на тряпку, не понимая.

— Зачем?

— Договариваться же собрался? — Леонид протянул ветошь. — Флаг парламентерский. Белый. Чтобы сразу тебя стрелами не нашпиговали. Иди. Спасай их. Время еще есть. Аркадий не двинулся. Его бунтарский пыл мгновенно угас, сменившись жгучим стыдом и осознанием собственного бессилия. Он опустил глаза, сгорбившись.

— Может, ну его, не надо так жестко… — неуверенно пробормотал Толян, видимо, пожалев парня.

— Ты тоже с ним? — Леонид резко повернулся к нему. — Флага второго нет, но барабан дать могу! Подойдет? Воцарилась тягостная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Аркадия.

— Вот-вот… — Леонид прервал паузу, его голос звучал устало и презрительно. — Умные все… Каштаны из огня чужими руками таскать — это да. А как до дела… так сразу: «Ой, фу, как некрасиво!» И к мамке под юбку…

Тягостное молчание прервал резкий, трескучий шум рации. Голос разведчика пробился сквозь помехи:

— «Омега», прием! «Омега», прием! Как слышишь? Прием! Сняв микрофон с крепления, Леонид открыл дверь и усевшись в кресло, высунулся наружу.

— «Омега» на связи. Слышу. Прием.

— Выдвигайтесь вдоль реки. Километров семь. Там овраг — не промахнешься. У его устья встретим. Как понял? Прием.

— Понял. Цель на месте? Прием.

— На месте. Если шустро — успеем схорониться до темноты. Прием. Обменявшись парой уточняющих фраз, Леонид отдал команду по колонне. Моторы ожили, машины тронулись, оставляя за собой облака пыли.

Лично я не испытывал ни капли сомнения или жалости к кочевникам. Еще Робин Гуд грабил награбленное, а тут — самые настоящие работорговцы. Вариантов не было: или мы их уничтожим сейчас, пока они не окопались и не расползлись, или они позже, обнаружив станицу, придут к нам — только не этой жалкой кучкой, а всей своей ордой. Жалость была роскошью, которую мы не могли себе позволить. Они выбрали свой путь. Мы выбирали свой.

— Вон они! — Олег первым заметил в сумерках темные фигуры разведчиков, машущих руками у начала глубокого оврага, змеившегося от самой реки до темного массива рощицы у подножия утеса. Овраг был идеален — узкий, глубокий, с крутыми стенками, поросшими кустарником. Он мог скрыть не только наши машины, но и целую роту с техникой. Если удастся замаскироваться и не шуметь, эффект неожиданности гарантирован.

Я сбросил скорость почти до нуля, втоптал сцепление, с хрустом включил первую передачу. «Уазик» зарычал, дёрнулся. Руль вырывался из рук, резина скрежетала по камням. С трудом, буквально ползя по осыпающемуся склону, я съехал на дно оврага. Крутизна спуска со стороны реки была терпимой, но обратный подъем выглядел убийственным — разбитый, ухабистый, почти вертикальный.

— Быстро отсюда не выскочим, — предупредил я, глуша мотор. В овраге запахло сырой землей, гниющими листьями и тиной. — Вылезти-то можно, но только с ревом и дымом. Если не увидят — услышат за версту.

— Пофиг, — отмахнулся Олег, вылезая и осматривая высокие стенки оврага. — Пока сообразят, что к чему, будет поздно.

— Не факт, — возразил я, тоже вылезая и разминая затекшие ноги. — Они же все на конях. Шустрые. Чуть что — рассыпятся по степи, как тараканы. И ищи их потом в темноте…

— Рано панику разводить, — перебил Леонид, уже шедший навстречу подошедшим разведчикам. — Сначала разведданные получим. Может, они ниже оврага пойдут? Тогда вообще засада мимо. Погодите тут.

Он скрылся в сгущающихся сумерках. Я остался у машины, чувствуя, как влажная прохлада оврага пробирает под куртку.

— Не пойдут они ниже… — пробормотал я, глядя ему вслед. — К чему тащить телеги по сырому берегу и оврагам, когда сверху — ровная степь? И у воды… твари. — Я повернулся к Олегу. — Вот что не пойму: как они вообще отбиваются от них? С копьями-то? Нам с автоматами сложно, а они… Или знают секрет? Какой-нибудь чеснок, амулеты, серебряные наконечники?

— Скорее всего, знают, — ответил Олег, проверяя затвор своего карабина с характерным металлическим щелчком. Аркадий молча сидел на корточках у колеса, Толян, прислонившись к борту, дремал, положив автомат на колени. — Вспомни, что на озере было? А эти… как будто бессмертные по степи бродят.

И зачем он заговорил про озеро? Меня вдруг бросило в дрожь. Там, в тот кошмарный день, я странным образом не боялся. Действовал на автомате, даже снимал на телефон — отгораживаясь экраном от ужаса. Но сейчас, при воспоминании… холодный пот проступил на спине. Особенно после того, как показал запись Совету. Взгляды, которыми меня потом проводили — смесь ужаса, отвращения и какого-то животного уважения — до сих пор резали по живому.

— А может, у них сейчас… сезон такой? — Олег, не отрываясь, протирал ветошью окуляр оптического прицела на своём карабине.

— Брачный? — съязвил я, пытаясь отогнать мрачные мысли.

— Сам ты брачный! — фыркнул он. — Может, кочевники точно знают, что твари сейчас тут не ходят? Мигрировали куда-то? Тишина же последние дни…

Что ж, возможно. Обычно ни дня без происшествий: то тварь к периметру проберется, то завывания по ночам, то нападение на дозор. А тут — тишь да гладь.

— Не знаю, — честно признался я. — Звери мигрируют из-за климата или корма. А сейчас что? Погода стабильная. С чего бы им уходить?

— Хрен их знает, — Олег вскинул карабин, прицеливаясь в невидимую цель на гребне оврага. — Ты лучше скажи, с патронами у тебя как? — Да нормально, — покосившись на висящий позади меня калаш. — Штук пятнадцать осталось. Плюс револьвер. Разберусь. Я ж за рулем.

— Все равно, держи, — Олег полез в свой безразмерный, выцветший до серости армейский рюкзак. Достал плоскую картонную коробку, потертую, но целую. — На всякий пожарный. Безвозмездно. Я взял коробку, удивленно поднял бровь.

— Откуда богатство? Где раздобыл?

— Где взял — там уже нет, — хитро прищурился Олег. — Патроны по карманам распихай, коробку верни.

Семь шестьдесят два. Двадцать пять штук. С моими — почти полсотни. Если в молоко не лупить, хватит. Правда я вообще сомневаюсь что мне придётся стрелять, ведь бой — если конечно предстоящее избиение можно назвать боем, закончится очень быстро, и маловероятно что мне хоть что-то достанется. Стационарной засады не получится, придется догонять, а рулить и стрелять одновременно, я не обучен. Разве что с револьвера. Но отказываться конечно не стал, а пересыпав тяжелые, пахнущие смазкой патроны в глубокий карман куртки, вернул пустую коробку.

— Спасибо.

— Не за что, — Олег сунул коробку обратно в рюкзак, забросил его в ноги. — Чет Леня долго… Стемнеет скоро. Че делать будем? Время поджимало. Часы показывали почти девять. В июле темнело поздно, и через час-полтора ночь наступит по-настоящему. Тревога Олега была понятна, но поддаваться ей не хотелось.

— Забей. Всё успеем. Если что, на утро перенесем. Олег тяжело вздохнул, глядя в сгущающуюся синеву над оврагом.

— Мы-то может и успеем… А бабам там как? Ты подумай, что они с ними за ночь сделают?

Я промолчал. Возможно, я очерствел. Судьба незнакомых пленниц не вызывала у меня острой жалости — только абстрактное сочувствие. Они были для меня маленькими фигурками в окуляре бинокля, частью враждебного каравана. Главное сейчас — не дать уйти кочевникам. Конных там — человек двадцать, не меньше. Четыре машины против двух десятков всадников в открытом поле — сомнительная затея. Если они рванут врассыпную по степи… Вспомнился термин: «скифская тактика». Отступать, заманивая врага вглубь территории, изматывая. Как Кутузов с Москвой. Сам Наполеон, глядя из окон Кремля на пылающую столицу Империи, сравнивал русскую армию со скифами.

— Все, что могли, уже сделали, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Одной ночью больше — одной меньше. Разницы нет. Нам о другом думать надо. О том, как их в кучу собрать. А бабы… потерпят. Выбора нет.

Но Олег задел важное. Внезапно, как удар током, меня осенило. Как мы могли упустить это? Мы знали о пленниках! О том, что они из нашего времени, измучены, возможно, ранены или больны! А у нас? Одна аптечка на всю колонну! Еды — на один перекус! Ноль свободных мест в машинах! Ладно с транспортом — возьмем их же повозки или машины. Но медикаменты? Вода? Питание? Почему никто не подумал об этом? Неужели все ослепли от жажды предстоящей расправы?

— Слушай, Олег, — обернулся я к нему. — А пленников-то сколько? Точнее?

— Пленников? — он нахмурился. — Хрен его знает… Сотни полторы, наверное. А то и больше. Видел же — длинная вереница.

— Вот именно. И вопрос: вот отобьем мы их… и что? Куда? Чем кормить? Чем лечить? В каком они состоянии? Ты же видел — еле ноги волочат!

Олег замер, его лицо отразило ту же внезапно нахлынувшую тревогу. Мы действовали на эмоциях, в страхе за свой дом, забыв о логистике спасения.

— Может… я рвану обратно? — предложил он, схватившись за эту мысль. — В станицу? Предупредить? Чтобы медиков, еды, воды готовили? Туда-обратно… на мотоцикле… Давай?

— И куда это ты собрался, стрелок? — Массивная фигура Леонида выросла из темноты. Он втиснулся в свое кресло, его лицо в полумраке было нечитаемым. — Без приказа? Олег быстро изложил наши соображения.

— Впереди паровоза бежите, орлы, — Леонид усмехнулся, но без злобы. — Не спеши. Планы поменялись. Новые вводные.

— Какие? — насторожился Олег.

— Караван встал на ночевку. В двух километрах отсюда, у большого разлива реки. Дальше сегодня не пойдут. Значит, засада отменяется. Брать будем по-быстрому. В лоб. Пока раскладываются на отдых. Готовься.

Дальше все происходило с четкостью и тихой сосредоточенностью. Пока мой «уазик» прогревался (старый двигатель не любил холодных стартов даже летом), на стекла опустили защиту. Весь лишний хлам — рюкзаки, пустые банки, термосы — сгребли в багажник, чтобы не болталось под ногами в бою. Проверили оружие: щелчки затворов, лязг магазинов, шелест патронных лент. В салоне запахло смазкой, порохом и холодным потом. Леонид коротко кивнул. Я включил фары и вырулил из оврага на твердую землю. Колонна тронулась в сторону последней в их жизни стоянки кочевников.