Чужие степи - часть вторая

Глава 1

— Ну и чего ты расселся, как сыч в дупле? — Дверь сторожки с громким скрипом распахнулась, впустив не просто морозный воздух, а целую струю ледяного дыхания зимы. В проём, заслонив тусклый свет, ввалился дядя Саша. В своём широком, потёртом до блеска на сгибах тулупе, мохнатой шапке-ушанке, нахлобученной до бровей, и огромных, не по размеру, валенках он походил на потрёпанную жизнью матрёшку, вышедшую на промысел в лютую стужу. Только без ярких красок — всё в оттенках бурого, серого и выгоревшего чёрного. На плече болталась «Сайга», неизменный спутник в это неспокойное время.

— Вот ведь не терпится кому-то… — с лёгким раздражением отодвинул я от себя пузатый, только закипевший эмалированный чайник. Показал рукой на стоящий напротив самодельный табурет. — Сядь лучше, чайку горяченького выпей, а? Куда спешить в такой колотун?

Планировали вылететь еще вчера, но деда здоровье подвело — давление скакануло. Я уж думал: всё, проваляется неделю как минимум. Поэтому сегодня особо и не напрягался: печку затопил, чайник вскипятил, планировал потом загнать Зяму в ангар — на морозе старина заводиться стал капризно, с перебоями, явно требовал внимания. Трофейный «крузак», несмотря на хвалёную надёжность, приказал долго жить, а безлошадным оставаться я не хотел, поэтому как мог ускорил возвращение из степи и реанимацию своего старого друга.

Дядя Саша неопределённо хмыкнул — издав звук, похожий на скрип снега под валенком. Но от чая, пахнущего дымком буржуйки и травами, отказываться не стал. Скинул шапку, пригладил ладонью реденькую, поседевшую шевелюру, расстегнул тулуп, под которым мелькнул толстый свитер ручной вязки, и тяжело опустился на скрипящий деревянный табурет.

— Наливай, коль такое дело… — шумно втянув носом воздух, принюхался он. Глаза, острые и усталые, блеснули под нависшими бровями. — Травой Лёнька угостил, что ль?

— Ну а кто ещё? — травы собирали мы все, но только у Леонида получалось это магическое снадобье. Вроде ингредиенты те же, горсть на целый чайник кинешь, но у него букет раскрывался по-особому — терпко, с медовыми нотками и едва уловимым оттенком степной жары. Аромат стоял такой, что, казалось, перебивал даже запах дыма от печки, наполняя сторожку призрачным теплом лета.

Сполоснув дедову кружку кипятком, я налил почти до краёв крепкого, тёмно-янтарного настоя. Пар валил густыми клубами.

— Машина готова? — Отхлебнув осторожно, он по-стариковски причмокнул и вытер усы широким рукавом тулупа.

— Отложили вылет, — сказал я, доливая себе. — Завтра полетим. Расслабься.

Целью полёта был обнаруженный ещё в начале сентября затерянный посёлок. Нашли его почти случайно, выискивая по старым картам солёное озеро, а наткнулись на него: посёлок городского типа «Орловский». По сравнению со станицей — гигант; я прикидывал, тысяч на двадцать жителей минимум. Почти городок. Вот только никого там уже не было. Совсем. Хотя по всему выходило, что появился посёлок в этих краях недавно — три, от силы пять лет назад. Не знаю уж, что произошло, куда делись жители, но был он методично, почти дочиста, разграблен. Не нами. Грабили аборигены. Попадавшиеся местами трупы, точнее уже скелеты да мумии, красноречиво об этом свидетельствовали: следов пуль на костях не было. Зато у одного — топор торчал из расколотого черепа. Другому явно отрубили руки, и, судя по положению тела, пытали. Третий — без головы, четвёртый — с копьём в лопатке.

Именно поэтому нам, видимо, повезло. Одно из подземных хранилищ топлива на территории разгромленной автобазы оказалось нетронутым. Зарытая на глубину нескольких метров в бетонном коконе цистерна. Тонн тридцать солярки! И не той современной, «экологичной» дряни, напичканной присадками и обречённой быстро скиснуть, а доброй, старой солярки. Той, что пахнет соляркой, а не химией. Проще говоря, в погоне за уменьшением выбросов в топливо стали меньше серы добавлять. А она, оказывается, как консервант работала. Без неё — раздолье для бактерий и микробов. Они эту «евро»-солярку жрут, и она быстро распадается, превращаясь в вонючую жижу. Наша же, хоть и не высшего сорта, но если дать отстояться от воды и осадка — золото.

За раз грузили по восемь двухсотлитровых бочек. Уже шесть рейсов сделали, перетащили почти десять тонн. Много и мало одновременно. Соляра была кровью нашего выживания. Помимо редких дизельных легковушек, на ней работали трактора, КамАЗы, весь скудный парк тяжёлой техники, включая трофейный МТ-ЛБ.

Зима? Не повод прекращать полёты. Арифметика простая, почти выгодная: тратим триста литров бензина, получаем полторы тонны солярки.

Пытались проехать наземным путём — напрямую через леса, холмы и реки. Летом, может, и пробились бы. Осенью с распутицей, а теперь и со снегом — немыслимо. Самолёт снова был нашим спасением. Как и тогда, в ту роковую июльскую ночь. Без него… даже думать страшно. Потери и так были чудовищными: почти сто человек убитыми. Плюс раненые. Многие — тяжело, некоторые навсегда остались калеками. Аня, моя жена, до сих пор с содроганием вспоминает ту ночь — реки крови, крики, кишки на руках… Страшно представить, что было бы, не заглуши мы бандитскую связь и не накрой миномётным огнём их колонну. Так что старый АН-2, «кукурузник», выручавший наших дедов в колхозных полях и на целине, теперь и нам служил верой и правдой. Как сказал Леонид: «Крылатая рабочая лошадка в мире, где кончился асфальт».

Караванщики потом ещё долго вокруг кружились; третья группа — та, которую мы искали за речкой, ушла почти в полном составе. Естественно, находились охотники попробовать «новеньких» на зуб, да ещё и соблазн заполучить в качестве трофея самолёт манил, как магнит. Поэтому отвечали мы жёстко. Благо оружия и патронов после разгрома банды захватили в избытке. По возможности таких «охотников» отлавливали. И, оставляя одного в живых для «наглядной агитации», на примере остальных ясно давали понять, что ждёт каждого, кто придёт к нам с мечом. Жалости не было. На роль «палача» — как бы цинично это ни выглядело — даже очередь занимали.

— Ну и ладно… — опрокинув остатки чая, дядя Саша шумно выдохнул, поставил кружку на стол с глухим стуком. Натянул шапку почти до глаз и, тяжело поднявшись на ноги, прокряхтел. — Пойду машину проверю…

После вынужденной посадки с разбитым двигателем и пожаром в кабине он относился к «кукурузнику» как к раненому бойцу. Трясся над ним. Штатной замены раздолбанным деталям мотора у нас не было. Чинили «по-колхозному»: вытачивали, подгоняли, приспосабливали запчасти от другой техники. Естественно, он переживал за эти переделки, особенно сейчас с наступлением лютых морозов. На календаре — конец октября. Термометр же показывал минус двадцать днём, а ночью столбик опускался хорошо за тридцать. На высоте, естественно, было ещё холоднее.

— Чего ты там проверять собрался? — попытался я его образумить. Масло из двигателя слито, аккумуляторы сняты. Что он может проверить? Само наличие самолёта?

Проигнорировав мой вопрос, дед решительно толкнул дверь. Снова ворвалась струя ледяного воздуха, закрутила снежную пыль по полу сторожки. Он скрылся в белой мгле.

— Ну и хрен с тобой… старый маразматик, — недовольно выругался я себе под нос, с досадой глядя на захлопнувшуюся дверь. Нет чтобы сидеть в тепле, у буржуйки, косточки греть — полез на мороз! Собаку не выгонишь, а ему проверить надо…

Но делать нечего. Отпустить больного старика одного в такую стужу, да ещё и с его-то давлением, я не мог. С тяжёлым вздохом натянул поглубже свою ушанку — теперь самый популярный головной убор в станице, застегнул наглухо пуговицы на стёганой ватной телогрейке, натянул грубые шерстяные рукавицы и решительно шагнул следом.

Изо рта — пар, под ногами — скрип снега и быстро замерзающий нос. Так я когда-то в далёкой, почти забытой жизни описывал зиму в школьных сочинениях. Ирония судьбы: спустя двадцать с лишним лет в этом новом, жестоком мире для меня ничего не изменилось. Физика осталась прежней. Только восприятие иное. Из окна тёплой избы смотреть на белые крыши, на деревья, одетые в искристый иней, — одно дело. Красиво. Сказочно. Но когда ты вынужден выйти в эту белую сказку и что-то делать — вся романтика испаряется. Остаётся только дурацкий скрип под ногами, пар изо рта, моментально замерзающий на усах и бороде, и пронизывающий до костей, свинцовый холод.

В городе прошлой жизни зима была комфортным фоном: короткие пробежки от подъезда до машины с автозапуском, от машины до офиса или торгового центра. Здесь, в деревне, зима — это ежедневная, изматывающая битва за существование. Снег чистить, топить печь, дрова колоть и таскать, скотину кормить, поить, навоз убирать, прорубь во льду пробивать, воду носить… Поэзии — ноль. Одна тяжёлая, монотонная проза выживания. Пушкин хорошо сказал: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» и под конец: «Выпьем, добрая подружка бедной юности моей, выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей!» Вот она, квинтэссенция русской зимы. За окном — мороз, вьюга, безысходность. На столе — бутылка. Грелка для души и тела. Неудивительно, что в деревнях спивались. Я зиму не любил раньше. Теперь — ненавижу. Но молчу. Потому что жаловаться некому.

Единственное утешение: с неба сегодня ничего не сыплется. Налитые свинцом тучи поутру уже разрядились, а нового снега пока не завезли. Вообще, погода сбилась с ритма. Зима у нас обычно наступала к концу ноября, а тут как в Сибири ударила: и морозы под тридцать, и сугробов намело. Но, с другой стороны, снегу навалило столько, что степь замело основательно. Поэтому никто к нам сейчас не сунется — просто не пробьётся через сугробы в степи.

Обогнув длинный, покосившийся ангар — бывшее колхозное зернохранилище, я подошёл к самолёту. Старичок АН-2 был на месте, и дед уже устроился в пилотском кресле, его силуэт виднелся в полумраке кабины.

— Ну вот, чего ты собрался проверять? — усаживаясь на своё место, я не удержался от занудного вопроса. Зажигание не включишь — аккумуляторы сняты. Кабина выстыла, как склеп. Стёкла изнутри покрыты инеем. Ни черта не видно, да и делать нечего.

Но у дяди Саши на этот счёт были свои тараканы, свои ритуалы. Каждый день, невзирая на погоду, он приходил, садился в кресло, щёлкал тумблерами на потухшей приборной панели, дёргал рукоятки, ворочал штурвал. Как будто общался с железной птицей, успокаивал её и себя.

— Не гунди, — отмахнулся он привычно, даже не поворачиваясь. — Чего вообще припёрся? Думаешь, без тебя не справлюсь? — Фраза заезженная, как грампластинка. Он её повторял каждый раз, когда я шёл следом.

— Да кто ж тебя знает, — так же привычно парировал я, потирая окоченевшие щёки. — Вдруг помереть надумаешь? А я толком взлетать-то и не научился… — Это была полуправда. Взлетал я уже более-менее сносно. А вот с посадкой… Тут были нюансы. Не то чтобы совсем не мог посадить — сажал. Но самолёт плюхался, клевал носом, вилял. Дед морщился, как от зубной боли, да и мне самому было не по себе. Возможно, потому что взлетал я чаще — днём, налегке. А садился обычно он, мне рисковать не позволял — вечером, в сумерках, да ещё и с тяжёлым грузом соляры.

— Надо ещё с печкой что-то придумать… — сменил тему дядя Саша, постукивая пальцем по корпусу дефлектора обдува. В кабине было относительно тепло, салон же не отапливался вовсе. Внешне вся система выглядела целой, но тёплый воздух в салон почему-то не шёл. — Оно бы и ладно, когда бочки возим, но бывает что и людей приходится. Полтора часа при температуре минус тридцать уже не особо хорошо, а если холоднее станет?

— Сейчас только разворотим половину самолёта, — возразил я, — а завтра лететь. Не факт, что причину найдём за вечер. Надо сказать, чтобы оделись потеплее…

— Согласен, — поёжился дед, представляя себе этот полёт. — Но потом — обязательно надо починить. Зима только начинается.

В Орловском постоянно дежурила группа из шести человек. Раз в неделю — смена. Их задача — охранять найденную сокровищницу-цистерну и, по возможности, методично обследовать ещё нетронутые уголки посёлка. Солярка — это хорошо, но кроме неё в таком большом поселении могло заваляться ещё много чего полезного. Аборигены, конечно, порезвились на славу: что могли унести — унесли, что не могли — сломали, испоганили или сожгли. Магазины, аптеки, жилые дома — там искать было почти бессмысленно, но кое-что до сих пор оставалось нетронутым.

Как с той самой цистерной. Заправки на поверхности разграбили и сожгли. А это подземное хранилище с торчащими трубами для закачки топлива либо не заметили, либо просто не поняли, что это такое.

Правда, пока особых находок не было, но мы не расстраивались; на сегодняшний день даже треть посёлка не обследовали, так что надежда найти что-то путное ещё сохранялась. Поначалу очень рассчитывали на какие-нибудь котельные или что-то промышленное, но кроме сгоревших руин ничего не нашли. Так, по мелочи только: где баллон с кислородом снежком присыпанный, где канистра с бензином, или мешок с зерном в сарае разваленном.

— Чего у тебя с Зямой? — Мимо припаркованного УАЗа дед пройти не мог. А зная мою экономность, понимал, что просто так я его по морозу гонять бы не стал. Значит, проблемы.

— Да заводится через раз, — поглубже втянув шею в плечи, ответил я. — Вернее, заводится-то нормально, даже в этот мороз. Но потом, как поработает минуту-две, глохнет. Будто воздуха не хватает. Вот, хотел покопаться…

Дед задумался, почесал варежкой подбородок, потом решительно крякнул, что-то невнятное буркнул себе под нос и вылез из кабины самолёта.

— Загоняй машину в ангар и печь там растопи, — распорядился он, глядя на Зяму. — Чую, надолго мы с тобой тут застрянем…

Будь под капотом Зямы его родной карбюраторный движок — я бы, может, и не парился. Завёл бы раз в неделю для профилактики, и ладно. Но под его капотом теперь прописался мощный 2.7-литровый бензиновый мотор от Toyota Surf. Со всей начинкой: коробкой-автоматом, раздаткой, электроникой. Причём поначалу я хотел просто снять движок с тойоты и впихнуть его в УАЗ. Но потом понял, что это геморрой с подгонкой креплений, валов, тросов… Решил пойти другим путём: переставил родной кузов УАЗа на целую и невредимую раму от «Сурфа». Повозился, конечно, не без этого. Но результат оправдал ожидания: Зяма превратился в монстра. Проходимость — бешеная. Динамика — не для слабонервных. Единственный минус — прожорливость. Движок бензиновый, немаленький, жрал от 16 литров и выше. Зато теперь никакое бездорожье не страшно. Машина получилась настолько резвая, что просто не успевает застрять. Ну а если это всё же случилось, врубаю понижайку, и уаз превращается в тепловоз — едет медленно, но верно.

А вообще автомобилей после боя прибавилось не сильно. Целых, на ходу — единицы. Немного восстановили из того, что подлежало восстановлению. Но большая часть бандитского автопарка представляла собой жалкие, подгорелые остовы. «Бутылки-зажигалки» сработали на ура. Так что вместо богатых трофеев мы получили кучу металлолома. Мотолыгу, слава богу, восстановили — повреждения от пуль и осколков были не критичными для бронированной машины, и через пару дней тягач уже вовсю бегал по степи. А вот оружия… Клондайк. Банда была вооружена до зубов, и теперь практически каждый мужик в станице имел при себе как минимум один ствол. Пулемёты ПК, ПКМ, ДШК — штук пятнадцать. Автоматов — Калаши, АКСы, какие-то импортные образцы — больше сотни. Карабины, охотничьи ружья, пистолеты… Но, конечно, самым значимым приобретением был миномёт: установленный в кузове Урала автоматический восьмидесятидвухмиллиметровый «Василёк» с почти сотней мин стал первой и пока единственной нашей артиллерией.

Когда отряд Олега захватил его, они сразу же разрядили часть боекомплекта по бандитским машинам у кладбища. Только вот связь у караванщиков уже заработала, и та самая, скрывавшаяся в лесу группа, ринулась отбивать грузовики. Завязался бой. Один Урал с цистерной топлива пришлось бросить, но «Василька» на втором Урале отстояли. Правда, из восьми человек в живых тогда осталось всего двое; сам Олег (его к тому моменту серьёзно ранило) и один из его бойцов, Андрюха Скрыпнин — именно он и привёл Урал в село.

Олег до сих пор ходил с палочкой. Аня качала головой: восстановится ли полностью — большой вопрос.

Пройдясь коротким, уже протоптанным путём до стоянки, я без особых проблем завёл Зяму и, не дожидаясь, пока он прогреется, перегнал его к ангару. Это бетонное корыто когда-то было зернохранилищем. Потом, когда колхоз развалился, местные растащили верхние плиты и часть стен на стройматериалы. Но когда возникла нужда в ремонтной базе и «гараже» для кукурузника, крышу быстренько перекрыли — высоты стен хватало с избытком, — и, разделив на две части, в одной из них поставили огромные ворота, а в другой, с воротами поменьше, соорудили кирпичную печь.

Загнав УАЗ, я вышел наружу, захватил из поленницы охапку сухих, звонких дров и, зайдя обратно, скинул их у печи. Растопка заняла минуту: береста, щепки, тонкие лучинки — огонь охотно охватил их, весело загудев в топке. Дождавшись, когда пламя уверенно залижет более толстые поленья, я приоткрыл поддувало и закрыл чугунную дверцу. Тепло начало осторожно расходиться по промёрзшему помещению.

— Ну чего? — заглянул дядя Саша, привлечённый дымком из трубы. — Перегнал?

Я кивнул, придвигаясь ближе к печи. Отходить от тепла не хотелось категорически. Ласковое потрескивание дров, жар, лениво лизавший дверцу, лёгкий запах дыма — всё это создавало иллюзию уюта и безопасности. Нос начал оттаивать, пощипывая на кончике.

— Ключи где? — видя мою нерешительность, спросил он, снимая варежку и протягивая руку.

— Так в зажигании, я не забирал.

— Гляну, пока разгорается, — дядя Саша развернулся и подошёл к уазику.

Хлопнула дверь, мотор завёлся и, проработав минуту, заглох. Дядя Саша вышел из-за руля, махнув мне: — Пошли.

Делать нечего, тем более это в моих интересах. И я с тяжёлым вздохом оторвался от спасительного жара печи.

— Подержи-ка… — дядя Саша, заглядывая под приоткрытый капот, одной рукой придерживал тяжёлую крышку. Чтобы откинуть её полностью на стекло, требовалось либо быть повыше ростом, либо толкнуть с силой. Но тогда либо фаройскатель сломается, либо стекло лопнет, а и то и другое нежелательно.

Мне роста хватало, поэтому я плавно откинул капот, зафиксировав его на упоре.

— Свечи давно смотрел? — строго спросил дед, выдёргивая колпачок со свечи первого цилиндра.

— Обижаешь, — хмыкнул я, наблюдая за его действиями. — И чистил, и зазор проверил, всё в норме. Искра хорошая.

Дед надел колпачок обратно. — Ещё что делал?

— Да пока особо ничего, — признался я. — Так, за провода подёргал — вроде целы, контакты почистил. Компрессию померил — по цилиндрам ровная, в допуске.

— И? — Достав из глубокого кармана тулупа небольшой, но мощный фонарик, он включил его и направил луч куда-то в глубину подкапотного пространства, к узлу дроссельной заслонки. Его лицо стало сосредоточенным, глаза щурились, высматривая неладное.

Копались в итоге долго, но причину всё-таки нашли: замерзающий конденсат в самом узле дроссельной заслонки, приводящий к её подклиниванию после прогрева. Когда двигатель остывал — всё работало. Прогревался — клинило. Устранили промывкой и продувкой.

И когда, собрав всё обратно, я потянулся закрыть капот, снаружи раздался чёткий звук подъезжающей к ангару машины. Шины хрустнули по снегу, мотор заглох.

Глава 2

Оказалось, привезли груз на завтрашний вылет: несколько крепко сколоченных деревянных ящиков, пару картонных коробок, аккуратно перевязанных бечевкой, и — главное сокровище — шесть пар охотничьих лыж. Широкие, из светлого, тщательно выструганного клена, с невысоко, изящно загнутыми носами. Лыжи были добротные, сделанные явно с любовью и знанием дела. Наши старики, оказывается, хранили не только память, но и навыки. Кто-то из них, видимо, помнил старые технологии, передал знания. И вот — производство поставлено на поток. Уже не просто для своих нужд, а даже на продажу или обмен. Знак возвращения к какой-то норме, пусть пока и хрупкой.

Выгрузив всё это добро прямо в ангаре, водитель — Илья, паренек лет двадцати с третьей улицы, румяный от мороза, — сообщил, что меня ждут в штабе. «И вроде что-то срочное», — добавил он неопределенно, потирая замерзшие руки в грубых вязаных перчатках. Предложил подбросить, но я отказался. Лень потом пешком топать обратно в такой колотун, да и машину проверить не помешало — повод был.

Добросив деда до сторожки, я наказал ему греть чайник, а сам поехал в штаб. Уаз шел ровно, внедорожная резина с глубоким рисунком протектора уверенно вгрызлась в еще не укатанный снег. Со льдом, конечно, было так себе — шипов-то нет, но пока серьезного гололеда у нас не случилось. Терпимо.

Притормозил прямо напротив крыльца штаба. Других машин на парковке не было, места — море. Заглушил мотор, поправил шапку, вышел, закрыл за собой дверь и, на ходу отряхивая валенки, поднялся по лестнице.

— Алексеич у себя? — уточнил у мирно дремлящего охранника.

Анатолий — так его звали, — поднял на меня глаза из-под мохнатых бровей. Донельзя противный тип. Вредный, пакостный, вечно всем недовольный, с каким-то хронически кислым выражением лица. Как будто мир ему лично что-то должен. Молча кивнул, отвернулся к печурке-буржуйке, у которой грел спину. Не здоровался. Никогда. Может, чувствовал моё к нему отношение — смесь брезгливости и осторожности. А может, я его чем-то когда-то задел — не помню и знать не хочу. В этом перевернутом с ног на голову мире и без него хватало поводов для мрачных мыслей.

Поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. В коридоре пахло пылью, старым деревом и слабым теплом от редких печек. Легонько постучал в дверь кабинета главы.

— Открыто! — донеслось изнутри.

Снимая шапку и стряхивая с неё иней, я зашёл. Кабинет не изменился: стол, заваленный бумагами, пара стульев, шкаф, печка. И коляска, в которой сидел Сергей Алексеевич, наш глава.

— Вызывал?

— Ну да. Было дело. — Он прищурился, оценивая меня, затем ловко, привычным движением крутанул колеса коляски, объехал стол, приближаясь. Руки у него были сильные, жилистые. — Здорово, Вась. Чаю будешь? Сам только заварил. — Он кивнул на дымящийся эмалированный чайник на буржуйке.

Еще одно живое напоминание о той страшной ночи. Близкий разрыв гранаты — и здоровенный, сильный мужик в одночасье оказался прикован к коляске. Руки двигаются, позвоночник цел, но ходить не может. Осколками спину посекло, и как итог — обезножил. Естественно, в наших условиях сказать что-то большее нельзя, поэтому пока только так, хорошо хоть коляска нашлась.

Пожав его крепкую, шершавую руку, я отказался от чая. Уселся на стул напротив, обитый когда-то заячьей шкурой, теперь потёртой до лоска.

— Ну тогда надолго не задержу, — сказал глава, его взгляд скользнул по бумагам на столе. Судя по всему, он и сам был завален делами, а чай предложил чисто из вежливости. — На дальнем восточном посту вроде как тварей видели. Не близко. Когда завтра полетите в Орловский, пройдитесь там, сверху гляньте. Если что — радируй сразу. Ну и… по ситуации…

— «Вроде» или «видели»? — переспросил я, насторожившись. Сообщения такого рода обычно проверялись немедленно наземной группой. Но пост тот — дальний, километров десять вглубь степи. Сейчас добраться туда — проблема. Снега намело по пояс местами, да и следы уже замело, даже если проедешь — толком ничего не разглядишь.

— Говорят, видели силуэты. Но прямого контакта не было, никто не стрелял. В любом случае лучше проверить с воздуха. С высоты виднее, — ответил глава, постукивая пальцем по столу.

— Не думаю, что они там нас будут дожидаться, — пожал я плечами. — Скорее всего, или уже ушли, или где-то ближе к селу шныряют.

Вообще тварей мы не видели уже давно. Бывало, кому-нибудь на посту или в поле померещится тень в кустах — палят вхолостую. А потом оказывается — то волк крупный, то просто ветер камышом шевелит. Волков, кстати, расплодилось видимо-невидимо. Поголовье их здесь крупнее, чем в нашем прошлом мире. Стаями подходят к самой станице, особенно по ночам, воют за околицей, норовят прорваться через заграждения к скотине. Охотники постоянно с ними воюют.

— Думаешь, не думаешь… — проворчал Сергей Алексеевич. — А проверить никогда не помешает. Тем более, что особо напрягаться не придется. Дадите пару лишних кругов над той стороной — не убудет с вас.

— Ладно, сделаем, — согласился я. Сопротивляться было бессмысленно. — Только насчет пулемета распорядись. Кто сегодня на складе? Михалыч?

Если твари и правда там, стрелять из винтовки или автомата — только патроны переводить. С пулеметом шансов куда больше, но просто так взять его я не мог. Контроль за общинным имуществом, особенно за оружием и боеприпасами, после разгрома банды ужесточили до предела. Каждый патрон, каждая гильза — на счету. Топливо — тем более. Отчитывались за каждый литр.

— Михалыч с утра был, сейчас я ему наберу, сразу возьми, чтобы потом не бегать. — Потянувшись к одному из стоящих в рядок телефонов, глава снял трубку и, «потренькав» клавишей сброса, приказал выдать мне пулемет из наличия и патронов к нему.

Телефонная сеть станицы была примитивной, но работала. Просто провода, напрямую соединявшие аппараты в ключевых точках: штаб, склад оружия, больница, столовая, гараж, КПП, пара постов. Питание — от девятивольтовых батарей. Звонок — механический, при поднятии трубки на любом конце. Гудков не было, просто слышимость. В самолетный ангар связь пока не дотянули, но обещали в ближайшее время.

Распрощавшись, я вышел в холодный коридор и спустился вниз. Оружейный склад располагался в правом крыле первого этажа — бывший кабинет биологии. Теперь — железная дверь с мощным замком и решетчатым окошком, как в старых киношных отделениях милиции. В окошке, за заваленным старыми газетами и грязными тарелками столом, сидел Михалыч. Серьёзный мужик моих лет, с густой, уже седеющей шевелюрой и окладистой, мохнатой бородой (бритвы были дефицитом, полстаницы ходило бородатыми). Он что-то усердно выводил в старой газете.

— Фашист остался и дектярь, — поздоровался он, не отрываясь от кроссворда. «Фашистом» звали трофейный немецкий MG-42 — грозный, но прожорливый. «Дектярь» — это наш, родной ДП-27, Дегтярева пехотный, образца 1927 года. Надежный, как лом.

— И всё? — на всякий случай уточнил я, хотя знал, что кроме этих двух ветеранов на складе пулеметов не было. Крупнокалиберные хранились отдельно.

— Есть ДШК, — Михалыч наконец оторвался от газеты, его глаза хитро блеснули. — Но патронов к нему не дам. Не положено.

Боеприпасов к ДШК и другим крупнокалиберам было мало. На каждый ствол — от силы две-три сотни патронов. Использовать их разрешалось только в крайнем случае, против серьезной угрозы — людей или техники. Против тварей — перебор. Да и спрос потом был строгий: за каждый выстрел калибра 12.7 мм приходилось отчитываться лично перед главой. Табу.

— Да не нужен мне крупнокалиберный! — отмахнулся я. — Что мне им, без патронов, как дубиной махать? Дай уж Дегтярева…

— Ну тут уж ты сам решай, — Михалыч расплылся в довольной ухмылке. Видно, скучно ему смертельно. Со времен разгрома банды и наведения порядка оружие со склада выдавали редко. Основные стволы были на постах и у бойцов охраны, передавались по сменам мимо склада. Развлечений — ноль. Вот и коротал время за старыми газетами со сканвордами, которых на его столе лежала целая стопка. Прочтет, разгадает — и снова тоска.

— Хорош прикалываться, Михалыч, — не поддержал я его веселья. — Давай дегтяря, да я пойду. Это ты тут штаны просиживаешь в тепле, а у меня дел — по горло!

— Эх, Василий… Скучный ты человек стал, — с преувеличенной грустью вздохнул он, поднимаясь. Отряхнул брюки, усыпанные крошками, и тяжело зашаркал в глубь склада за перегородку.

Пока он копался, я огляделся. Напротив окошка висел пожелтевший плакат — «Кубанский казачий хор». Несколько групповых фото разных лет с подписями: «1987 г.», «1992 г.». Внизу, под стеклом, один карман для фотографии был пуст. То ли снимка не было, то ли кто-то вытащил на память. Сверху часть плаката была скрыта намерзшим инеем. Иней был повсюду в этом плохо отапливаемом здании — на окнах, в углах, особенно у дверей кабинетов. Топить весь объем накладно, поэтому грели только те помещения, где кто-то находился, скромными буржуйками.

— На, получай, — вернувшийся Михалыч просунул в окошко толстую, засаленную тетрадь учета. — Автограф оставь для потомков.

Сняв правую рукавицу и ежась от холода, я взял шариковую ручку. Расписался в двух графах, отмеченных его жирными галочками: «ДП-27, №…», «7.62 мм патроны — 200 шт.». Натянул рукавицу обратно, похлопав ладонями, чтобы вернуть хоть каплю тепла.

Михалыч сначала просунул тяжелую брезентовую сумку с патронами. Я заглянул: два круглых диска по 47 патронов каждый, и россыпью еще с сотню в холщовом мешочке. Потом подал сам пулемет.

ДП-27. Вес — чуть меньше десяти килограммов без диска. Знакомый запах оружейной смазки и старого дерева приклада. Значительно легче «фашиста» и, главное, куда экономнее в стрельбе. Кто-то скажет, что низкий темп стрельбы — это плохо. Но только не у нас, когда каждый патрон на вес золота. На «дегтяре» я приноровился: чуть тронешь спуск — очередь в 2-3 патрона. Задержал чуть дольше — 4-5. А на том же MG-42 три раза ткнул — и ленты как не бывало. Скорострельность за тысячу выстрелов в минуту! Хорошо, если боеприпасов — завались. У нас — не завались. Так что выбор был очевиден: только «дегтярь».

Стрелять из него с борта кукурузника можно было прямо через открытую дверь. Главное — не вывалиться самому. Мысли о том, чтобы прорезать в бортах дополнительные бойницы для стрельбы из автоматов, пока отложили. Угол получался слишком острым. Чтобы стрелять по наземным целям, нужно было приклад чуть ли не к потолку задирать — прицелиться нормально невозможно.

Закинув пулемет на плечо, взял сумку с патронами. Повез домой. В ангаре народа ходит много — то механики, то грузчики. Упрут ненароком — потом не докажешь. Да и таскаться с ним по морозу до завтра незачем. Автомат с собой тоже не брал — лишний груз, револьвера за поясом достаточно. Для полета, конечно, вооружался серьезнее.

Доехав до дома, встал прямо перед воротами, дал мотору поработать пару минут, — чтобы хоть немного прогрелся. Забрал с заднего сиденья пулемет и сумку, поднялся на крыльцо, на ходу обстукивая унты от налипшего снега.

— Никак на войну собрался? — встретила меня у порога Аня. Она сегодня не дежурила, выходной. Нахмурилась, увидев оружие. В больнице работы всё ещё хватало, но не так, как в кошмаре июля-августа. Тогда, сразу после нападения, она жила там сутками: вынимала пули и осколки, штопала раны, ампутировала — делала всё, что могла. Много было безнадёжных — ранения в голову, живот. Спасло только то, что почти в каждой бандитской машине оказалась отличная аптечка первой помощи. Эти не жалели ничего для себя. Если бы не их «щедрость», потерь было бы в разы больше. Сейчас, глядя на тех, кто яростно отрицал «химию» в нашем прошлом мире, я думал: «Сытый голодного не разумеет». Пока не прижмёт по-настоящему — будешь кричать о «натуральности». Но когда зуб заболит так, что свет не мил, или рана загноится — тут уже не до принципов. Бежишь к тому, кто поможет, к тому, что работает. Антибиотики — наше все. И тогда и сейчас.

— Да нет, — ответил я, протискиваясь в сени. — Забрал, чтоб в ангаре не стырили. Завтра лететь, надо восточную окраину проверить. Говорят, там тварей видели. На посту дальнем.

Тема тварей была для нас болезненной. Особенно для Ани. Тот самый детеныш, спасенный тогда, так и жил в закутке возле бани. И никакие разумные доводы на жену не действовали. Он подрос, теперь размером с некрупную овчарку, покрылся короткой, жесткой, темно-серой шерстью. Появилась мускулатура, делающая его облик менее хрупким, более угрожающим. Я бы, наверное, давно пристрелил его, если бы не видел, как он ведет себя с Аней. С другими — со мной, например — он был абсолютно нейтрален. Будто я мебель. Не проявлял ни интереса, ни страха. Но стоило появиться Ане — и твареныш преображался. Превращался в самого обычного, преданного щенка. Радостно вилял коротким, страшноватым обрубком хвоста. Тыкался мордой в её руки, тёрся о ноги. Поскуливал от нетерпения. Жрал всё подряд, но особенно любил прожаренную до хруста рыбу. И был поразительно умён. Я периодически наблюдаю, как Аня его кормит: положив в миску еды, она отходит, и только через какое-то время — всегда по-разному, — он принимается за еду. «Он ждет, пока я не подумаю, что эта пища для него». — так Аня объясняет этот феномен. Я, скептик, как-то решил проверить. Когда Аня была на дежурстве, я зашёл в закуток и сунул в клетку двух жареных карасей. Твареныш даже не пошевелился, лишь посмотрел на меня пустыми желтыми глазами. А вечером, когда Аня вернулась и, как обычно, «мысленно разрешила» — он мигом сожрал рыбу.

— А что сами не могут проверить? — удивилась Аня, помогая мне снять куртку. — Нешто сил нет?

— Да как тут проверишь-то? — поставил пулемет в угол сеней, повесил сумку с дисками на гвоздь. — Сугробов насыпало выше крыши, да ветер метёт не хило. Не пройти, не проехать. Только с воздуха.

Дальние посты — северный (за рекой, километрах в трех), южный, западный и самый удаленный восточный — поставили сразу после разгрома банды. Не чета прежним слабоукрепленным точкам. Каждый пост — это маленький сруб, как банька, и рядом — деревянная вышка с антенной, привязанной к шесту. Дежурили по двое. В срубе — буржуйка, топчан, стол. Если что-то заметят — по рации в штаб. На крайний случай был мотоцикл, сейчас, понятно, бесполезный. Мне доводилось дежурить на южном посту — скука смертная. Сидишь, слушаешь вой ветра, смотришь в белесую мглу…

— А самолет гонять разве нормально? — не унималась Аня.

— Да нам всё равно лететь в Орловский, — успокоил я её, с наслаждением плюхаясь на старый диван. Яркий свет двенадцативольтовой лампочки, свисавшей с потолка, и ровное потрескивание дров в печи действовали гипнотически. Глаза слипались. — Просто сделаем крюк, пару кругов дадим над той стороной — и уйдем по маршруту. Минутное дело.

Электростанцию на речке так и не достроили — то детали не подходили, то люди болели, то бандиты отвлекли. Так что кроме ветряка на крыше сарая да бензинового генератора для самых важных нужд, других источников энергии у нас не прибавилось.

— Кушать будешь? — спросила Аня, видя, как я «отъезжаю».

— Буду, — с трудом заставил себя ответить. — А что у нас на обед?

— Картошка вареная и суп с мясом.

С некоторых пор — а именно с середины сентября — наш стол стал гораздо разнообразнее. Во-первых, появился хлеб. Пока еще не каждый день, по праздникам и выходным, но сам факт! Во-вторых, картошка уродилась на славу. Часть — на семена, часть — в общинный запас, а наши личные двадцать ведер растягивали до нового урожая. Выходило почти по два ведра в месяц — не густо, но по сравнению с нулем — пир! И в-третьих — остальные овощи: свекла, капуста для борща, засоленные в бочке помидоры, тыква, морковь. Конечно, всего этого не в изобилии, но, учитывая, что не так давно у нас не было совсем ничего, радость наша не знала границ.

Поел я быстро, почти не чувствуя вкуса. Усталость навалилась тяжелой волной. Но надо было ехать обратно в ангар — проведать деда, подбросить дров в печку, аккумуляторы перенести в тепло. Вроде бы всё готово к завтрашнему вылету. Взлетали обычно часов в десять-одиннадцать, смотря по погоде. Масло из мотора слито и стоит у печки в сторожке. Утром подогреть горелкой — и заливать. Потом погрузка — и в путь. Думаю, часам к двум будем в Орловском. Если, конечно, погода не подведёт. Вот чего не хватало — нормального прогноза. Раньше глянул в интернет или телек — и знаешь. А теперь хоть шамана вызывай. Как планировать? Вдруг вылетим, а там пурга слепая? Что тогда?

Сказано — сделано. Оделся, вышел на улицу, сел в машину. Зяма завелся бодрее, видно, прогрев пошел на пользу. Доехал до ангара. Мороз чуть ослабел, но ветер всё ещё выл в щелях ворот.

Дед так и не ушёл. Комната при сторожке прогрелась, дрова в печке ещё тлели, давая ровное тепло. Видимо, войдя с холода в эту благодать, он сомлел. Сидел, откинувшись на спинку топчана, и похрапывал, рот приоткрыт, лицо расслаблено. Стараясь не шуметь, я подбросил в печь охапку дров, почти прикрыл поддувало, чтобы быстро не прогорело, и поставил на плитку чайник. Пока закипал, занёс из ангара в комнату тяжеленные аккумуляторы. В ангаре было терпимо, но в комнатушке — теплее. Батареи — от какого-то грузовика, на 24 вольта. Дед ворчал, что для самолета нужны специальные, на 27 или 30 вольт, но где такие взять? Поставил их подальше от жара печки, но в тепле.

Снял закипевший чайник и легонько толкнул деда за плечо.

— Ух… — он вздрогнул, открыл глаза, поморгал. Ванькой-встанькой поднялся, потянулся. — Чет сморило… Как там? Что глава-то хотел?

Вкратце пересказал суть разговора и планы на завтра.

— Тогда я пожалуй здесь останусь, — задумчиво почесал щетину дядя Саша, отхлебнул из стакана горячего чая, который я ему налил. — Пока домой, пока обратно… Тут проснулся — и на работе. Ближе.

— Как знаешь, — не стал спорить. Жил он один, в пустой избе. Какой смысл тащиться через весь поселок туда-сюда? — Пожрать-то есть чего? — спросил, зная его привычку забывать о себе.

Он мотнул головой, отводя глаза.

— Переживу как-нибудь.

Как похолодало, я закинул в машину кусок жареной оленины — про запас. Сходил, достал его из бардачка и положил на стол рядом с дедом.

— На вот, разогреешь.

Благодарить он не стал — не в его правилах. Просто кивнул. Когда я уже открывал дверь, чтобы уйти, он спросил, не забывчиво, а с практической житейской хитрецой: — Солил?

— Солил, — подтвердил я. — Не волнуйся.

Прикрыл за собой дверь. Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Октябрь месяц, а ощущение — глубокая зима. Январь. Лютый мороз, ветер, выворачивающий наизнанку. Жуть.

Уазик отозвался на поворот ключа ровным, уверенным рокотом. Конечно, называть агрегат, на котором я ездил, УАЗом было не совсем правильно. Но внешне — все тот же старый добрый Зяма. Дырки в полу заделаны, двери пригнаны плотнее, не дует. Крышу наконец починили — не течет. А так — всё тот же верный труженик. Только теперь пошустрее, на ходу помягче, меньше трясет на ухабах. И греет салон лучше — печка от «японца» куда эффективнее. В такую стужу — бесценно.»

Глава 3

Легли рано. Отсутствие электричества, интернета и прочих благ цивилизации не располагало к ночным бдениям, особенно зимой, когда так рано темнеет. Генератор берегли, свечей не напасешься, керосин в дефиците, так что единственным светильником после заката часто служили только угольки в печи, мерцающие в темноте.

Поэтому, когда я проснулся — а циферблат старых механических часов на тумбочке показывал без четверти шесть, — чувствовал себя отдохнувшим и полным сил.

Перво-наперво — печь. Поднявшись с поскрипывающей кровати, на цыпочках прошел в холодную кухню. Угли в топке почти прогорели, оставив после себя лишь кучку серого пепла, но где-то в глубине, под золой, еще тлел крохотный рубиновый глазок. Осторожно, чтобы не потушить, подбросил горсть мелких щепочек, потом пару сухих поленьев березы. Подул немного, дождался, когда огонёк схватится, и пошел умываться.

Пасты уже не осталось, зубы чистили «чудо-порошком» — состав не скажу, но на вкус — дрянь редкостная, терпкая и землянистая одновременно. Но с функцией своей — содрать налет и придать ощущение свежести — справлялся порошочек исправно. Делали его почти в промышленных объемах: народа много, каждому утром как-то надо привести себя в порядок, так что спросом эта «мешанка» пользовалась бешеным.

Умывшись ледяной водой, от которой кожа на лице горела и немела, я налил воды в закопченный жестяной чайник и поставил его на печку, прямо над теперь уже весело гудевшим пламенем. Дрова трещали вовсю, щедро излучая волны тепла, наполняя кухню тем самым непередаваемым ощущением домашнего уюта и защищенности. Наверное, печь, а точнее — вынужденное возвращение к ней, было одним из немногих несомненных благ, что появились после Переноса. Не зря про нее говорят — домашний очаг. Огонь здесь, в этой новой реальности, снова стал центром жизни: грел, защищал от темноты и холода, кормил. В прежнем, современном мире его ценность в прямом смысле сошла на нет. Электричество, газ, центральное отопление — всё это вытеснило печь из обихода, превратив в атрибут дачного колорита или музейный экспонат. Конечно, понятно: сейчас бы щелкнул кнопкой электрочайника или чиркнул пьезозажигалкой газовой плиты — и через пару минут кипяток готов. А тут — возись с дровами, разжигай, следи, подбрасывай, выгребай золу. Жуть, в общем-то. Но… чертовски хорошо. В этом ритуале, в этом живом тепле была какая-то первобытная, но твердая опора.

Выглянул в заиндевевшее окошко. За стеклом — кромешная темень, густая и непроглядная. Ни малейшего намека на рассвет. Даже спать захотелось снова. Я всегда любил засыпать под убаюкивающий, потрескивающий треск дров в печи, когда за стенами трещит мороз, а ты укутан в одеяло, наблюдаешь за игрой пламени и слушаешь, как ветер завывает в печной трубе.

Но спать уже некогда. Пока чайник греется, надо собраться: приготовить что-нибудь с собой в дорогу и заняться оружием. Револьвер в кобуре на поясе — всегда наготове, его можно не трогать. А вот калаш с пулеметом — другое дело. Их проверить стоит.

Автомат Калашникова — продолжение меня. Я мог разобрать и собрать его с закрытыми глазами, на ощупь, в полной темноте. В школе еще застал — уроки НВП, потом армия, теперь вот вся эта круговерть… С ним, кажется, сросся намертво. Поэтому на него ушло буквально пару минут. Причем делал всё не спеша, стараясь не греметь лишний раз, чтобы не разбудить домашних, всё еще спящих в соседней комнате. Привычный вес холодного металла в руках, щелчки затвора, запах смазки — ритуал, придающий уверенности. С пулеметом, конечно, не так просто — разбирается он посложнее, механизм хитрее. Но сейчас и не требовалось полной разборки: магазины (диски) были заряжены, механизм обильно смазан маслом, взвел затвор, плавно нажал на спуск — сухой щелчок в тишине подтвердил: исправен.

Пока занимался оружием, чайник запел — сначала тихим шипением, потом настойчивым, тонким свистом пара. Кофе… Кофе больше не было. Можно сказать, я его толком и не попил в новой жизни. Тот небольшой запас, что удалось добыть в Городе, отдал в больницу. Тогда люди там работали сутками без сна и отдыха. Им он был нужнее — как стимулятор для измотанных нервов.

В комнате послышалось шарканье босых ног по половикам, и в приоткрытую дверь, протирая глаза, выглянула Аня. Сонная, с растрепанными волосами.

— Привет, — хрипловато пробормотала она. — Почему не разбудил?

— Да рано ещё, думал, дам поспать тебе подольше, — ответил я, отставляя в сторону пулемет. Мы договорились, что она меня отвезёт к самолету, а потом поедет в больницу — чтобы машину не бросать. Ну а вечером так же встретит. Засветло вернуться вряд ли успеем — рейс обычно затягивался, — но заходящий на посадку «кукурузник» слышно было очень хорошо, особенно сейчас, в привычной уже тишине. Я давно замечал эту странность: вот вроде ничего не работает; телевизор выключен, компьютер молчит, даже свет не горит, но полной, абсолютной тишины все равно нет. А если вдруг выключали электричество — допустим, авария где-то — вот тогда становилось по-настоящему тихо. У нас сейчас так всегда. Тишина такая, что кажется — комар в начале улицы пролетит, а в конце его услышат.

— Ладно, пойду умоюсь… — недовольно буркнула супруга и, зябко кутаясь в халат, проскользнула в темный коридор в сторону ванной.

Я же, собрав проверенное оружие и аккуратно прислонив его к стене в коридоре, выглянул на улицу.

С неба ничего не падало. Температура приемлемая, на градуснике, висевшем на веранде, пятнадцать минут назад было минус двадцать три. Когда солнце выйдет — совсем растеплеет, до минус десяти, может. Ветерок неприятный, колючий, северо-восточный, но у нас он практически не прекращался, дул постоянно, так что к нему привыкли, не страшно.

Вокруг темнота, лишь у Андрюхи тускло светилось окошко в его сарае-мастерской, и оттуда же доносилось глухое, ровное урчание бензинового генератора. Не спит, значит.

Ему сегодня лететь с нами, — напросился на передовую, к «ребятам». Долго его не пускали: не долечился как следует, хромал сильно после ранения. Но он парень настырный, упёртый, как баран, своего добился. А в тот раз… в тот раз ему действительно не повезло. Так тщательно подготовленный к обороне коттедж на выселках пришлось в спешке бросить, отходить к основной линии обороны на Первой улице. Вот только он даже дойти до нее не успел — почти сразу схватил шальную пулю — навылет в бедро. Стал одним из первых серьезных пациентов Ани в нашей импровизированной больнице. Но зато, как он сам шутил, голова его больше не беспокоила. Правильно в народе говорят: «В двух местах болеть не может». Главное — ногу сохранили.

Вообще всё больше серьёзно пострадавших возвращались в строй. Люди подлечивались и шли к Алексеичу проситься обратно. Пусть хромые и косые, но обстрелянные, все они горели желанием приносить пользу, — вынужденное безделье не нравилось никому.

Проводя параллель, мне кажется, что нападение стало для станицы своеобразной прививкой, — как собак от чумки прививают, сами того не подозревая, бандиты привили нас от чрезмерной самоуверенности и глупости. Многие, наверное, и я в том числе, считали, что достаточно иметь автомат с патронами, и всё будет хорошо. И только отойдя от шока первых дней, перевязав раны и похоронив погибших, мы поняли простую и страшную истину: количество стволов и даже храбрость не всегда переходят в качество обороны. Из сотни убитых сельчан больше половины пришлось как раз на восточную окраину — там, где действовала совсем небольшая группа нападавших, чьей единственной целью было лишь отвлечь на себя внимание основных сил защитников.

И эта прививка, хоть и дорогой ценой, подействовала. Вызвала иммунный ответ.

Собрав всех, кто имел хоть какое-то отношение к ратному делу — от отслуживших срочную до охотников и просто крепких мужиков, да и некоторых женщин, — создали некое подобие учебного центра. Назвали просто — «Учебка».

«Учеников» разделили на группы по пятнадцать человек, приравняв каждую ко взводу из трех отделений. Назначили командиров — кого по опыту, кого по авторитету, кого просто за громкий голос — и посадили за парты в школе.

Изучали теорию и практику военного дела; общее для всех давал Василич и ещё один бывший офицер в звании капитана; Олег же занялся подготовкой «спецназа». На теоретических занятиях изучали различные методы ведения боя, такие как позиционная оборона — это когда ты окопался на рубеже и изо всех сил огрызаешься, сковывая противника; маневренная оборона — не держаться за пядь земли любой ценой, а организованно отходить на заранее подготовленные тыловые позиции, изматывая врага; ну и, конечно же, наступление — как его правильно подготовить и провести. Рисовались плакаты, чертились таблицы, штудировались книжки по тактике и стратегии. Понятно, что информация давалась не как в военных училищах, с огромной поправкой на нашу ситуацию и вооружение. Но в итоге «студенты» уже к третьему занятию начинали цитировать Сунь-Цзы и Клаузевица, что поначалу вызывало у меня улыбку. Я как-то спросил у Василича, зачем, ведь мы не армия? И был тактично, но твёрдо послан куда подальше с просьбой не лезть не в свое дело.

Практика мне казалась более нужной — как и куда стрелять, куда бежать и что делать в той или иной ситуации. Изучали оружие, как имеющееся, так и то, которого не было, — его исключительно по картинкам.

Минное дело в той или иной степени осваивали все. Порох мы могли готовить самостоятельно и, естественно, делали множество различных бомб и бомбочек, но после первых же занятий и пары мелких происшествий выделили отдельную, тщательно отобранную группу саперов-подрывников. В нее в основном вошли бывшие «кладоискатели»; и группу артиллеристов: они, кроме бросания самопальных гранат, учились управляться с «Васильком» и восстановленной пушкой без снарядов.

Так же упорно тренировались брать штурмом и защищать свои же укрепления — заброшенные дома, сараи, построенные баррикады. Отрабатывали групповое взаимодействие, сигналы, связь по рациям, преодоление открытых пространств. И ещё кучу всего того, что могло пригодиться в реальном бою.

На полном серьезе, уже после занятий, в курилке или за столом, обсуждалось введение званий. Потому что никакая военная организация, пусть даже такая кустарная, как наша, не может существовать без чёткого порядка подчиненности. Пока у нас с этим было всё очень просто и по-свойски: отдавший приказ мог быть прилюдно и крепко послан, и воспринималось это всеми совершенно нормально. Все друг друга знали с детства или много лет, куча родственных связей; основная часть — люди сугубо мирные, фермеры, механизаторы, учителя, к армейской дисциплине и жестким командам не приученные. Панибратство было нормой.

В принципе, все всё понимали и в теории соглашались: если пытаемся создать боеспособное подразделение, — без элементарной иерархии и субординации никак. Особенно в бою. Но вот как раздавать эти самые «звезды»? Кого и кем назначить? Тут к консенсусу прийти не могли. Слишком много амбиций, слишком много людей, считавших себя незаслуженно обойденными. Все, как на смех, хотели стать сразу генералами или, на худой конец, полковниками. Предлагали даже возродить старые казачьи звания — станица-то у нас исторически казачья. Но уж больно непривычны и архаичны они были для уха советского и постсоветского человека: урядник, хорунжий, сотник, есаул. То ли дело знакомые: сержант, лейтенант, капитан, майор. Я как-то в разговоре предположил, что самым простым и справедливым будет просто посмотреть в сохранившихся военных билетах и определяться на их основе. Но новоявленных «начальников» было много, и далеко не все могли похвастаться даже лычками ефрейтора, уж тем более звездами на погонах в прошлом. Так что пока остановились на компромиссном варианте: ввели временные «учебные» звания только внутри групп на время занятий и учений, чтобы не было неразберихи при отработке задач. Командиры отделений становились «ефрейторами», командиры взводов (учебных групп) — «сержантами».

Я хоть и не попал ни в одну из постоянных групп, самостоятельно причислив себя к «авиации», но на занятия, особенно на практические, по возможности ходил. И многие вещи, которые раньше казались ненужной теорией или излишней сложностью, становились для меня самым настоящим откровением. Как правильно использовать складки местности при подходе, как ставить дымовую завесу из подручных средств, как организовать круговую оборону крошечного опорного пункта.

— Тебе в термос чего налить? — Тихо, как всегда почти бесшумно, появилась в дверях кухни супруга, уже одетая, с влажными от умывания волосами.

Я задумался. На миг забрезжила слабая надежда. Кофе? А вдруг чудо? Может, где-то завалялась щепотка? Но радоваться раньше времени не стал, подавив вздох, уточнил:

— А какие варианты-то?

— Самые разнообразные, — с легкой усмешкой ответила Аня. — Могу чаю крепкого заварить — с душицей и шиповником. А могу бульона горячего налить — куриного, наваристого. Как скажешь.

Ну вот, с кофе — полный облом. Значит, выбираю бульон. Чай, конечно, тоже хорошо, согревает, но на морозе, в промозглом ангаре или на ветру у самолета, он ни в какое сравнение не идет с густым, жирным, обжигающе горячим бульоном. Энергии от него — на порядок больше.

— Выберу бульон, пожалуй. Спасибо, дорогая.

— Хорошо, — кивнула Аня, и уже разворачиваясь, чтобы уходить, остановилась в дверном проёме. — Слушай, ты Леонида сегодня увидишь? — неожиданно спросила она, и в голосе её послышалась лёгкая озабоченность.

— Не знаю, возможно, — ответил я честно. В последнее время мы с ним редко пересекались — он был больше в «пехоте», я — при самолете. Но вроде он должен привезти на взлетку ту группу ребят, что летят с нами. — А что случилось?

— Да его барышня должна была прийти ко мне в больницу ещё позавчера на осмотр, — пояснила Аня. — Он забыл, наверное, совсем закрутился. Ты бы ему напомнил, если встретишь.

«Барышней» Леонида Аня называла его «жену» — одну из женщин, отбитых в караване работорговцев. Он приметил её еще там, в степи, во время перехода, и когда закончился обязательный карантин для всех освобождённых, забрал к себе, в свой небольшой, но крепкий дом. Девушка, привыкшая за месяцы плена только подчиняться, не сопротивлялась и покорно ждала своей участи. И хотя сам Леонид горячо утверждал, что между ним и его избранницей — самая настоящая любовь, — «пробежала искра», — так он поэтично выражался, — все вокруг понимали суровую правду: рабыня, лишившаяся одних хозяев, просто нашла нового. Пусть и более доброго.

Вообще ситуация возникла тогда крайне странная и двусмысленная. Вроде бы мы их спасли, вырвали из рук подонков-работорговцев. Но как сложится судьба этих женщин в дальнейшем, почему-то всерьёз не задумывались. Понятно, что просто прогнать — не по-человечески, жестоко. Но что делать с кучей чужих, забитых, не понимающих языка женщин? Само понятие рабства для современного человека было диким, варварским пережитком. А тут — такое. Но решение, как часто бывает, пришло само собой, стихийно. Сначала Леонид забрал свою «красавицу» (она и правда была очень хороша собой — высокая, статная, с большими черными глазами). Потом другой участник того «степного похода», вдовец лет пятидесяти, изъявил желание «связать жизнь» с одной из дочерей степи. За ним потянулись еще мужики, которым одиноко было в своих холодных домах. И вскоре в школьной рекреации, где временно содержались освобожденные, никого не осталось — разобрали всех, даже тех, у кого были дети.

Естественно, внешне этот процесс старались обставить максимально пристойно. Кавалеры приходили знакомиться с «претендентками», приносили гостинцы — что-то из еды, украшения, одежду. Потом следовал короткий период «ухаживания» — помощь по хозяйству, разговоры (часто через переводчика — кого-то из стариков, знавших тюркские наречия). Ну и, наконец, силами сельского «загса» между «влюбленными» заключался самый настоящий брачный союз, с записью в толстой амбарной книге. Так что, как ни посмотри, формально, а везде одни только плюсы; лишняя сотня рабочих рук на земле, помощь по хозяйству, а в перспективе — прирост населения станицы. Сами женщины, конечно, никогда не станут полностью своими, тут без вариантов — слишком велика пропасть культур, менталитета, языка. Но их дети — как те, что пришли с ними, так и те, которые родятся уже здесь, — получат реальный шанс стать частью общины.

Ну а «барышню» свою Леонид водил к Ане в больницу на осмотр. Девушка находилась, по нашим подсчётам, примерно на третьем месяце беременности, и что-то там шло не так — Аня не особо распространялась.

— Как скажешь, дорогая. — шутя поклонился я, и, накинув куртку, вышел на улицу.

Машину вчера загнал во двор, поэтому сейчас просто спустился с крыльца и, заведя мотор, взялся за расчистку стёкол от снега. Оно, в общем-то, не особо нужно, льда почти не намёрзло, снежок только рыхлый нападал, но стоять просто так в ожидании, когда стрелка датчика температуры начнёт подниматься, не хотелось. А так хоть какое-то дело. Обычно не грею практически, — бензин экономлю, с минуту жду чтобы масло разошлось, и сразу еду.

Но сегодня за рулем будет Аня. Хотелось сделать нашу короткую поездку хоть немного комфортнее. Чтобы не мёрзла в ледяном салоне.

Махал веником по лобовому стеклу, сметая снежные хлопья, а сам мысленно уже там, у самолета. Первым делом — аккумуляторы. Их нужно перетащить из ангара, для их транспортировки к самолету была приспособлена старая ручная тележка с проржавевшими колесами — незаменимая штука. Потом подкатить бочку с моторным маслом и с помощью ручного насоса закачать его обратно в двигатель через специальный штуцер.

Система гениальна в своей простоте и очень удобна. Отпала необходимость скакать с паяльной лампой вокруг замёрзшего мотора, рискуя спалить его или устроить пожар. Прилетел, слил ещё теплое масло обратно в бочку. Перед взлетом — залил подогретое. Даже если требовался предпусковой прогрев — греть масло в бочке было куда проще и безопаснее. Кстати, надо не забыть погрузить пустые бочки — в этот раз их возьму всего пять. Когда летим одни, без пассажиров, забиваем салон под завязку. А с группой бойцов на борту приходится жертвовать полезной нагрузкой.

Счистив последние снежинки со стекол и зеркал (кое-где вместе со снегом соскреблась и старая краска, обнажив ржавчину), я дождался, когда стрелка температуры подползла к отметке 40 градусов. Заглушил мотор и вернулся в дом. Время на стенных часах — почти семь. Еще минут пятнадцать на последние сборы, и пора выдвигаться.

На кухонном столе дымилась сковорода — привычный завтрак. Яичница-глазунья с крупно нарезанным репчатым луком и щедрой россыпью кусочков вяленой говядины. Не бекон, конечно, но тоже вкусно и сытно.

— Куда так много?! — невольно вырвалось у меня, когда я увидел рядом со своим стулом здоровенный, туго набитый походный рюкзак. — В прошлый раз почти всё обратно привёз!

— Не гунди, — отмахнулась Аня, ставя передо мной тарелку со скворчащей яичницей. — Лучше пусть останется, чем не хватит. Или ты не согласен с этой простой истиной, а? — Она пристально посмотрела на меня, уперев руки в боки, и в её глазах читалось знакомое «спорить бесполезно».

Согласен то я согласен, в принципе. Но тащить с собой в кабину самолета лишние десять килограммов «жратвы», когда летим максимум на полдня — туда и обратно — не видел никакого смысла. Скорее всего, даже обедать не будем — сделаем дело и назад. Максимум — перехватим что-нибудь на обратном пути прямо в кабине. Ну а если вдруг задержимся по какой-то форс-мажорной причине… Так мы с оружием! Я не знал, кем надо быть, чтобы имея в руках автомат остаться голодным в этих краях. Но спорить с Аней по таким поводам давно перестал — по горькому опыту знал, что бесполезно, только нервы трепать. Поэтому просто молча покачал головой и с аппетитом взялся за еду.

— Ты про Леонида главное не забудь, — не дождавшись возражений, напомнила она, пока я заедал яичницу ломтем темного, плотного хлеба. — У меня времени сегодня не будет его по всему колхозу искать, а девочке этой показаться надо обязательно. Как ее звать, кстати?

— Не знаю, — честно признался я, глотая горячее. — Он как-то не упоминал, а я не спрашивал. — Мне действительно было всё равно, как он назвал свою девчонку. — Маша, Глаша, Наташа… Какая, в сущности, разница? Счастлив человек, и слава Богу.

Я помолчал, отпивая крепкого чая.

— Единственное, что я от него слышал, — он жаловался, что она почти не понимает по-русски. Хотя каждый день он с ней чего-нибудь учит — показывает предметы, пытается объяснять простые вещи, — успехи пока, по его словам, так себе. Я тогда ещё пытался его успокоить: мол, со временем научится, пожив в нашей среде. Но сам, честно говоря, не особо в это верил. — Я отставил кружку, глядя куда-то мимо Ани, в заиндевевшее окно. — Да, они… аборигенки… часто красивы, дико, по-степному. Может быть, даже по-своему умны и наблюдательны. Но как ни крути, а разница в две тысячи лет развития — это пропасть. Пусть даже они выучат язык, оденутся в нашу одежду, начнут есть вилками. Они — другие. Они думают, чувствуют, воспринимают мир совершенно иначе. И своими, настоящими своими, для нас, эти женщины не станут никогда. Разве что их дети… внуки, может быть.

— Собирайся уже, философ… и рюкзак не забудь, — усмехнулась Аня, забирая у меня пустую тарелку. — Термос с бульоном я еще тряпками обернула, чтоб дольше горячим был. И запасные рукавицы положила сверху.

Подтвердив, что рюкзак не забуду (куда ж я от него денусь?), и что понял про термос, тряпки и рукавицы, я окончательно оделся: натянул шапку на уши, обмотался шарфом. Обвешался оружием, через плечо — сумку с запасными дисками. Взял ненавистный тяжеленный рюкзак — и понёс весь этот арсенал к машине.

Открыл заднюю дверь, с усилием закинул рюкзак и сумки внутрь, на холодное сиденье. Снова завел двигатель — на этот раз он схватил бодрее — и включил печку на полную мощность. Дефлекторы зашумели, выдувая уже теплый воздух.

Внутри потихоньку теплело. Наверное, машины сейчас были единственным местом, где люди могли на короткое время почувствовать себя в той, утраченной цивилизации. Может, я неправильно выражался, но только в салоне автомобиля ничего не изменилось: всё по-прежнему мигало контрольными лампочками (масло, зарядка) и тускло светились приборы в полумраке. Из колонок тихо, сквозь шум мотора, лилась знакомая мелодия — не с радио, конечно, с флешки. Всё так же шуршали и поскрипывали шины по снегу, послушно вращался руль, щёлкали переключатели. Даже запах — смесь бензина и пластика — и тот остался прежним, родным. А вот в домах теперь пахло иначе — дымом печным, вяленым мясом, порохом, травами. Там не текли по трубам знакомые струи воды, не горел ровный свет лампочек, не гудел холодильник. Не было интернета, телефонов, бесконечного потока новостей. Прикроешь глаза на секунду, отвлечешься, прислушаешься к размеренному урчанию мотора и тихому бубнежу динамиков, и покажется тебе на миг, что ничего этого не было. Что весь этот кошмар — просто сон, тяжелый и нелепый, и ты вот-вот проснешься в своей теплой кровати, потянешься к смартфону на тумбочке, проверишь время и новости…

Вот только не просыпаешься. Никогда. Реальность врывалась обратно ледяным ветерком из неплотно закрытой двери.

— Выезжай, я ворота открыла! — Голос Ани и её стук костяшками пальцев в боковое стекло выдернули меня из грёз. Она стояла снаружи, уже в своей куртке, шапке и вязаных варежках, энергично махая рукой. — Живо!

Огляделся по зеркалам — они остались прежними, знаменито «слепыми» уазовскими, дающими лишь смутное представление о том, что творится сзади и сбоку. Осторожно, чтобы не зацепить притвор ворот, выкатился на улицу, остановился. Вылез, освобождая место супруге за рулем. Холод снова обдал лицо. Пошёл закрывать тяжёлые, промерзшие насквозь ворота. Щеколда со звонким лязгом легла на место.

Вышел через калитку, захлопнул, посмотрел наверх.

Небо на востоке едва-едва начало светлеть, размывая черноту до густого сизо-серого цвета. Полоска света на горизонте была холодной, без тепла. Ветер, что гулял ночью, затих. Но опять повалил снег — уже не редкий, а частый, густой, крупными хлопьями.

Погода, чтоб её…

Облака висели сегодня очень низко, серой, тяжелой пеленой. Значит, идти придется по-низу, почти над самой землей, петляя между холмами и оврагами, как учил дед. Дед любит говаривать, что настоящему боевому летчику облака — не помеха, а погодные ограничения придумали трусы. Он сам, мол, взлетал по боевой тревоге в кромешном тумане, при нулевой видимости, выполнял задание, и если сесть на аэродроме из-за погоды было невозможно, просто катапультировался где-нибудь поблизости.

Я, конечно, не спорил с ветераном, уважал его седины. Может быть, так оно и было в его молодости, на стремительных реактивных «сушках». Но наверное, не на «кукурузнике»-то? Тихоходной этажерке, дребезжащей, как консервная банка? Только на мои осторожные замечания о том, что АН-2 — самолет ни разу не боевой, и что для катапультирования, не то что катапульты — у нас и парашютов-то нет, дед отвечал всегда одинаково — долгим, презрительным взглядом. И обычно плевал в сторону, в снег.

Глава 4

Аня ловко подрулила к широким воротам ангара.

— Приехали, — зачем-то констатировала она, будто я сам не видел.

Вылез, открыл заднюю дверь, привычно повесил калаш на плечо, туда же закинул «дегтярева», зацепил ремень рюкзака и другой рукой попытался ухватить еще и увесистую сумку с дисками.

— Да оставь, — Аня улыбнулась мне в зеркало, её лицо показалось бледным и усталым в отражении. — Отнеси то, что взял, и вернись за остальным. Не бойся, я не сбегу, подожду.

— Ну да, спасибо, без тебя бы не догадался, — ответил я с натянутой улыбкой, стараясь скрыть раздражение от собственной неуклюжести. Аня, конечно, права — так проще. Но упрямство брало верх: хотелось взять всё и сразу, одним махом, доказать самому себе, что справлюсь. Или просто сэкономить лишние шаги по колючему морозу.

Всё же, смирившись, оставил сумку на сиденье. Подошёл к низкой, обитой жестью двери сторожки. Изловчившись, просунул варежку в дверную ручку, упёрся плечом в холодное железо и рванул на себя. Дверь тяжело поддалась, скрипнув петлями, и, впуская меня в помещение, выпустила облако пара.

— Открывай, медведь, сова пришел! — громко поздоровавшись, я сложил на грубо сколоченный стол свою поклажу.

Дядя Саша спал, укрытый тулупом до подбородка. Дрова в печи прогорели, и в помещении было прохладно.

— Я уж думал чайком побалуюсь, а ты дрыхнешь, оказывается… — пробормотал я, подходя к печке. Открыл чугунную дверцу с почерневшей ручкой и заглянул внутрь. Правдивость предположения подтвердилась: на колосниках лежала лишь кучка серого пепла да пара крошечных, совершенно мертвых угольков. Ни намека на тлеющие головешки. Обычно, если прикрыть поддувало с вечера, угли сохранялись до утра — подбросил дров, раздул — и готово. Но тут дед явно похозяйничал на ночь глядя: поддувало было распахнуто настежь, он не подбросил, а дал печи проспаться вместе с собой. Или просто забыл, когда свалила усталость.

Ну да ладно, мысленно вздохнул я, разожгу сам. Дело привычное. Вспомнились первые недели после Переноса, когда печь для меня была загадочным и капризным существом. Вроде разгорится — пламя весело лижет поленья, а стоило прикрыть дверцу — тут же начинала чадить, наполняя комнату едким дымом. Чего я только не пробовал: и дрова сушил до хруста, и бумаги пихал по полмешка, и бересты надрал целую охапку. Но стоило мне подойти — огонь капризничал, тух или дымил назло. Другой человек делал то же самое — и печь горела ровно и жарко. Плюнул бы, но выбора не было. А потом, как-то незаметно, само начало получаться. Научился чувствовать тягу, слышать, как «поют» дрова.

— Да вставай ты уже, старый хрыч! Зима придет — замёрзнешь ведь на фиг… — начал я привычно будить, но голос сам собой оборвался. Что-то было не так. Дед лежал слишком неподвижно, лицо странно ввалившееся. Я обошёл стол, навис над ним. В тусклом свете из окна видно: он дышал, но прерывисто, поверхностно. Лоб покрыт мелкими каплями пота, хотя в сторожке было холодно. А лицо… лицо было цвета нездоровой, бледной свеклы, с сероватым оттенком.

— Что за херь… — вырвалось шепотом. Холодный укол страха пронзил грудь. Ладно хоть Аню не отпустил сразу. «Скорая» уже здесь.

— Похоже, ваш вылет откладывается. Надолго, — Аня оторвала стетоскоп от дедовой груди. Её лицо было сосредоточенным и очень серьёзным. Она быстро, профессионально осмотрела больного, проверила пульс, заглянула под веки. — У него высоченная температура, за сорок, и хрипы в нижних отделах справа. Думаю, это что-то серьезное. Пневмония, скорее всего. — Она повернулась ко мне, её глаза были безжалостно ясны. — Помоги. Подгони машину вплотную к двери. Сейчас.

Я выскочил на мороз, сел в «Уаз», рванул с места, резко развернулся и подъехал задом так близко к порогу сторожки, как только позволяли сугробы.

Выскочил, не глуша мотор, открыл нараспашку дверь сторожки и с Анниной помощью вынес деда вместе с тулупом, на котором он лежал. Тело было обмякшим, горячим. Я нёс основную тяжесть, чувствуя, как кости старика проступают сквозь одежду. На выходе, неловко ткнул его головой о косяк двери, а потом, уже на улице, о стойку машины. «Прости, дед…»

Доехали до больницы быстро, и я вынес его так же, как и грузил — как мешок с костями. Протащил по знакомым, выщербленным ступеням, через тамбур, пахнущий йодом и сыростью, до приемной — небольшой комнаты, где обычно сидела дежурная медсестра. Уложил на жесткую кушетку, покрытую клеенкой.

Дальше всё пошло без моего участия. Вокруг деда забегали: появилась Тамара Ивановна, фельдшер с вечными синяками под глазами, примчалась медсестра Зоя с подносом. Запахло спиртом и лекарствами. Меня мягко, но настойчиво попросили отойти, освободить пространство. Слова: «давление», «антипиретики», «инфузия» — висели в воздухе, непонятные и пугающие.

Помочь я ничем не мог, кроме как не мешать. Но и просто уйти тоже не получалось — нужно было понять, что случилось, и решить, как быть дальше. Поэтому я ждал. Топтался в узком коридоре, вглядываясь в закрытую дверь приемной, прислушиваясь к приглушенным голосам. Запах больницы — хлорка, лекарства, — давил на виски. Когда нервы стали сдавать, вышел на крыльцо, глотнуть ледяного воздуха.

И тут вспомнил. Оружие! Пулемет, калаш, диски — всё осталось на столе в сторожке! Воровства у нас, слава богу, не было. Может, по мелочи кто-то чего и утянет — гвозди, веревку, но чтобы унести пулемет… Это вряд ли, да и некому. Но оставлять так нельзя. И время… время уже девятый час. Нас на взлетке точно уже потеряли, группа ждет.

Предупреждать Аню не стал — она была там, за дверью, с дедом. Сел в машину, завел и через пару минут уже парковался у сторожки, рядом с зеленой «буханкой» группы, которую мы должны были забрать.

Водитель, почему-то это был не Леонид, сидел в кабине, курил, увидев меня, махнул рукой. Двое — Рустам, коренастый армянин, хозяин одного из наших КАМАЗов, и Саша (казах, но все его звали по-русски) — курили у дверей, поджавшись от ветра. Остальные, видимо, зашли внутрь греться.

— Здорово, мужики, — подошёл я к курящим.

— Ну ты даешь, Василий! — Рустам бросил окурок, растоптал его валенком и крепко, с укором, пожал мне руку. Его лицо, обветренное, с густой черной щетиной, выражало явное недовольство. — Мы тут уже битый час ждем! Где тебя носило? Дед где?

— Мы сегодня полетим вообще? — тут же поддакнул Саша, его узкие глаза щурились от мороза и непонимания. — Холодина собачья, а мы тут торчим…

— Да пёс его знает, — огорчил я их, и, не вдаваясь в объяснения, зашагал к двери сторожки.

Внутри было теплее, чем утром, но не намного. Оружие лежало там, где я его оставил, на столе. В печке потрескивали недавно подброшенные дрова, на плитке начинал закипать потемневший эмалированный чайник. За столом сидели двое из группы, Андрей возился у печи, поправляя поленья кочергой.

— Вот ты поспать! — обернулся он ко мне, лицо его было озабоченным. — Уж думали за тобой ехать, искать. Вроде рано уехал? Что случилось?

Поприветствовав мужиков кивком, я в двух словах, сжато, объяснил ситуацию: дед в больнице, состояние тяжелое, пневмония. Забрал со стола пулемет и поставил его в угол между стеной и печью, чтобы не мешался.

— И что думаешь? — орудуя кочергой, Андрей вопросительно посмотрел на меня. Его взгляд был полон недоумения. — Надолго дед в больничку загремел?

Я бы и сам у кого-нибудь спросил, вот только боюсь, ни от моего вопроса, ни от ответа, ничего не изменится. Поэтому просто пожал плечами и неопределенно хмыкнул, глядя на потрескивающие языки пламени за решеткой печной дверцы.

— Нам-то что делать? — по-своему истолковал мое молчание старший группы, Григорий Иваныч. Он сидел за столом, смуглый, с черной, как смоль, аккуратной бородой и пронзительными, темными глазами, очень похожий на закалённого моджахеда из старых фильмов. Голос его был спокоен, но в нём чувствовалась стальная нотка. — Сидеть тут и ждать? Или как?

— Ну а какие варианты? — развел я руками, снова издав тот же унылый хмык. — Ждать. Пока не прояснится.

Понимая, что с дедом что-то серьёзное, я изо всех сил оттягивал момент «признания» — момент, когда придется взять ответственность на себя. От мысли о самостоятельном полете ладони холодели даже в варежках. Одно дело — немного порулить под пристальным взглядом и четкими командами опытного летчика, чувствуя его уверенность за спиной. И совсем другое — выполнить весь полет от взлёта до посадки самостоятельно, отвечая за машину, за груз, за жизни людей в салоне. Нет, теоретически я допускал такой вариант. Дед говорил, что летаю я неплохо. Но как это будет в реальности? Когда не к кому повернуться за советом? Когда каждая вибрация, каждый звук мотора будут отдаваться ледяным страхом в животе? Дед хотел, чтобы я полетал под его присмотром хотя бы до лета, ибо тренировочные полеты были непозволительной роскошью, приходилось совмещать учебу с реальными задачами. Но одно дело — самостоятельно взлететь (вспотев при этом как лошадь), продержаться пару минут на прямой и передать управление обратно. И совсем другое — проделать всю работу самому: навигацию, расчеты, посадку на незнакомом заснеженном поле. Тут даже когда за руль автомобиля садишься в первый раз без инструктора — страшно. А здесь — целый самолет! Тонны металла, бензина, зависимость от капризов погоды и механики. Да еще и с пассажирами, которые смотрят тебе в спину и ждут, что ты довезешь их живыми.

Но в любом случае нужно было на что-то решаться.

— Ладно, мужики, — сказал я, собирая волю в кулак. Голос прозвучал тверже, чем я ожидал. — Пока подождите, не разбегайтесь. Доеду до больнички, узнаю точно, что к чему с дедом. Может, пронесет. Вернусь быстро. — Я снова оттянул момент, надеясь на чудо. Но чуда не произошло.

Аня встретила меня в тамбуре. Ее лицо было усталым и печальным.

— Воспаление легких. Двустороннее, — вынесла она приговор. Я не знал всех медицинских деталей, но понимал одно: для меня это означало конец отсрочке. Мужики в поселке и так уже пересидели свою смену. Помереть, конечно, не помрут, но если решат возвращаться пешком — шанс, что они благополучно доберутся домой, невелик. Триста верст по заснеженной, гористой Башкирии зимой — это не шутки. Рупь за сто, что и не найдем мы их потом никогда. Это как с теми пропавшими ребятами в городе: как ни «спрашивали» мы пленных, как ни «уговаривали», все в один голос твердили, что знать ничего не знают, и ведать не ведают. Мы не поверили, потому как вероятность того, что из десятка бандитов ни один не был в курсе их судьбы — казалось минимальной. Конечно, поначалу они бодрились, карами всякими угрожали даже. Но когда их вывезли в степь и по одному стали «машинами рвать», дружно разговорились. Сдали всё, что знали, и чего не знали. Точно не скажу, меня не привлекали к допросам — там работали «специалисты», бывшие забойщики с мясокомбината и пара ребят с крепкими нервами. Но по слухам, наговорили они столько всего, что в штабе до сих пор разбираются, где правда, а где приврали для солидности или чтобы прекратить боль. По словам пленников выходило, что пасли нас ещё с самого первого посещения города, и к так называемым «кланам» — тем, что заправляют там всем, «караванщики» прямого отношения не имеют. У них был свой лидер, свой костяк «профессионалов», плюс «мелкие формирования», которые в этот раз даже не знали, куда конкретно идут и зачем. Знали только, что объявился новый «поселок», богатый, и его надо «пощупать». Так же знали, что обещанные им золотые горы вполне могли стать реальностью, тем более что только вернулись с подобного набега на «свежую» точку.

— Долго болеть будет? — спросил я у супруги, но она только развела руками.

— Сейчас главное — чтобы не помер, — голос её дрогнул. — Состояние тяжёлое, температуру только чуть сбили, но она опять вверх лезет… Дышит тяжело.

— А как же так получилось? — не унимался я, пытаясь найти логику в этой нелепице. — Дед вчера нормальный был! Не кашлял даже, не хрипел. Ты уверена в диагнозе? — Нет, он, конечно, выглядел слегка уставшим, но не больным!

— Конечно уверена, — отрезала Аня, сосредоточенно потирая переносицу. — Пневмония всякая бывает, Василий. Есть и бессимптомная, или малосимптомная. Вроде человек устал чуть больше обычного, поспал плохо…, а потом — резкое ухудшение, и всё, приехали. Особенно в его возрасте и после всего пережитого… Иммунитет на нуле.

— Но вы же делаете что-то? — в голосе прозвучала почти мольба.

— Естественно. Только ты знаешь наши возможности, — в её глазах читалась беспомощность. — Лекарств почти нет. Я ему колю «Ветбицин» из наших аварийных запасов… Всё, что есть.

— Это тот, что для свиней? Просроченный? — С лекарствами была настоящая катастрофа. Экономили каждую таблетку, но даже не считая постоянного потока раненых, болеть стали гораздо чаще и тяжелее, чем раньше. Особенно дети. Отсутствие привычных удобств — тот же туалет на морозе, необходимость постоянно топить печи дровами (и дышать этим дымом), таскать воду ведрами из колодца или реки, скудное питание — всё это сильно подтачивало здоровье людей. Плюс постоянный стресс, холод. Раньше при первых признаках недомогания врач выписывал антибиотики или другие препараты. Сейчас такой возможности не было. Даже банальная простуда могла обернуться пневмонией или чем похуже.

— Он самый, — кивнула Аня, без тени иронии. — Другого нет. Хоть что-то.

— Ну ты же понимаешь, — я схватил её за рукав халата, — что жизнь деда… она крайне важна? Не только для меня. Для всех нас.

Супруга глубоко вздохнула, её плечи опустились.

— Понимаю, Вася. Понимаю. И делаю всё, что в моих силах. Больше, чем могу. Не переживай… — Она не закончила фразу, выдернула рукав и, быстро повернувшись, скрывая, наверное, навернувшиеся слезы, пошла обратно в приемную.

Я же, убедившись, что чуда не случилось и лететь придется мне, направился к штабу. Машину оставил у больницы — пешком быстрее.

Глава был у себя. А может, даже и не уезжал с ночи — передвигаться на инвалидной коляске по снегу было крайне проблематично. Смежная с кабинетом комната служила ему и спальней, и кабинетом, и тут же топилась печка.

— Вот такие дела, Алексеич… — прояснив ситуацию без прикрас, я подошёл к большой, уже больше самодельной, карте района, висевшей на стене. Сложил за спиной руки, замер, глядя на знакомые контуры рек, дорог, поселков, и ждал.

Глава долго молчал. Сидел в коляске, неподвижно, уставившись в ту же карту. Лицо его было непроницаемой маской, но по нервному подрагиванию руки на подлокотнике я видел, как он обдумывает, взвешивает риски. Наконец, зашелестев колесами по деревянному полу, он подъехал поближе.

— И что ты предлагаешь? — спросил он по-еврейски, перекладывая груз решения обратно на мои плечи. Его хитрый, уставший взгляд буравил меня.

— Не знаю, — честно ответил я. — Лететь надо. Это факт. Людей менять, везти припасы. Но летчик из меня пока… не очень. Риск есть. И за машину страшно, и за людей. — Признаться в страхе было трудно, но необходимо.

Сергей Алексеевич молчал. Было видно, что он не хочет рисковать самолетом — нашей единственной воздушной связью, разведкой и транспортом. Но и бросить людей на произвол судьбы — тоже не мог. Это подорвало бы доверие к нему, к самой идее защиты станицы.

— Ну так что? — поторопил я его, понимая, что если лететь, то нужно прямо сейчас, пока небо хоть немного просветлело и снег не усилился.

— Я не так давно разговаривал с дядей Сашей… — Глава наконец ожил, его голос прозвучал тише, задумчивее. — Так он мне сказал, что в случае чего ты вполне можешь его заменить. Что ты готов. Или он ошибался? — Взгляд его стал пристальным, испытующим.

Сердце екнуло. Дед верил в меня. Неожиданно.

— Думаю, смогу, — сказал я, понимая, что вариантов других всё равно нет.

— Тогда в чём проблема? — в его голосе прозвучало уже лёгкое раздражение. — Иди готовь машину. Сейчас же. — Он махнул рукой по направлению к двери.

— Хорошо. — Я сделал шаг к выходу, но остановился. — Только… можно без группы в этот раз? Без пассажиров? Всё же первый самостоятельный полет… Не хотелось бы лишний раз людьми рисковать. Я один с Андреем слетаю, припасы доставлю. — предложение вылетело само собой, неожиданно даже для меня.

— А как же смена? — Алексеич откатился обратно к окну, ему явно не нравилось задирать голову при разговоре. — Их же везти обратно? Или они там дальше сидеть будут?

— Объясню, что к чему. Думаю, поймут. Припасы пополним, недельку еще потерпят.

— Нет. — Он решительно мотнул головой. — Люди там и так вторую неделю торчат. Не дело это. Разве что соляру можешь не грузить, если так переживаешь за вес. — Он категорично отверг моё предложение. И уже когда я снова повернулся к двери, чтобы уйти, добавил, словно спохватившись: — Ты про восточный пост не забыл?

Нет, про пост я не забыл. Сделать небольшой крюк, пройтись пониже — несложно. И, уверив его, что всё помню и сделаю, я наконец вышел на морозный воздух, чувствуя, как тяжесть решения смешалась с адреналиновой дрожью.

Дойду до больнички, узнаю, как дед, заберу машину и вернусь к самолёту. Сейчас почти десять, пока соберёмся, часов в двенадцать стартуем. До цели часа два — плюс-минус, значит, в два на месте, обратно вылетим только в районе пяти, — и засветло вернуться уже не успеем. От солярки отказываться я не буду, поэтому садиться желательно посветлу. Значит, придётся переночевать в посёлке, и уже утром нормально лететь.

— Ну что, как он? — Дойдя до больницы, я зашёл в холодный тамбур и едва не столкнулся в дверях с выходящей Аней. На ней был уже уличный ватник поверх халата.

— Всё так же, Вася, — нахмурилась она, устало проводя рукой по лицу. — Тяжело. Температура не падает. Думаешь, за полчаса что-нибудь изменится? — В её голосе звучало раздражение и усталость.

Уверив супругу, что не думаю, я предупредил, что забираю машину, и, пока она, уловив что-то в моем тоне или взгляде, не начала расспросы, быстренько ретировался. Как взлетим — сама услышит гул мотора над станицей. Или не услышит… Нет, услышит.

Дальше всё происходило по накатанной схеме, только теперь главную скрипку играл я. Вместо дедовых лаконичных команд звучали мои, чуть менее уверенные, но четкие указания. И люди — Андрей, мужики из группы, выполняли их без лишних слов, понимая серьезность момента. Масло, гревшееся у печи, так хорошо прогрелось, что его густой, специфический запах провонял весь ангар. Его утащили на тележке к самолету. Подключили аккумуляторы — они дали бодрый, уверенный ток. С помощью ручного насоса закачали горячее масло обратно в двигатель — шланги, штуцеры, привычные движения. Загрузили пустые бочки из-под ГСМ (я всё же решил взять три, а не пять), мешки с провиантом (мой рюкзак отправился туда же), ящики с патронами, оружие. Не забыли про лыжи — на случай аварийной посадки, и картонные коробки с какими-то шмотками.

Вспомивая, как дед каждый день делал одно и то же, методично, без суеты, я мысленно поблагодарил его. Эти, казалось бы, ненужные манипуляции, его требовательность к мелочам, помогли мне запомнить порядок действий до автоматизма. Ан-2 — самолет не сложный, это сначала кажется, что в кабине слишком много всяких рычагов, тумблеров, циферблатов., но когда узнаешь что и для чего — уже не путаешься.

Ну вот и он. Момент истины. Я сижу в левом кресле. Руки в перчатках лежат на штурвале и РУДе. Передо мной — чистая полоса. Сегодня я попросил ребят прочистить ее чуть больше обычного — на всякий случай, для подстраховки. Вдруг не уложусь в привычные метры?

Андрей, тоже волнуется, занял место справа. За нашей спиной, в салоне, притихли пассажиры. Гулко хлопнула дверь.

Так, поехали.

Проверить свободный ход штурвала, педалей, положения рычагов, тумблеров и указателей. Установить триммер руля высоты и направления в нейтральное положение. Закрылки во взлетное положение.

— От винта!

Топливный кран — открыт, насос подкачки — включен. Магнето — выключено, прокрутка винта стартером. Смесь до упора, РУД на четверть, магнето включить.

— Контакт! — Моя команда в шлемофоне звучит громче, чем нужно.

— Контакт есть! — отвечает Андрей.

Мотор чихнул, плюнул густым сизым дымом в морозный воздух, кашлянул раз, другой… и ровно, мощно подхватился. Знакомый, басовитый гул заполнил кабину, заставив вибрировать все вокруг.

Высотомер — выставлен. Давление в гидросистеме — в норме. Дождавшись, когда стрелка температуры масла начнет медленно ползти вверх от нижней отметки, бегло пробегаюсь взглядом по остальным датчикам: наддув — есть, бензин — баки полны, давление масла — растет. Температура головок цилиндров — в зеленой зоне. Всё в норме. Готов.

— Поехали.

Довожу обороты двигателя до двух тысяч. Гул нарастает, самолет напрягается, как скакун перед прыжком. Снижаю обороты до тысячи. Отпускаю тормоза колес. Машина трогается с места, сначала медленно, тяжело, преодолевая инерцию.

Будь сейчас лето, можно было бы стартовать сразу с двух тысяч. Но зимой, на укатанном снегу или насте, самолет может пойти юзом, потерять управление. Поэтому сначала начинаем разбег на малых оборотах, давая колесам уверенно схватиться за поверхность, и только потом, когда скорость начнет расти, довожу ручку газа до взлетного положения. Закрылки стоят на тридцать градусов. Ветра почти нет — легкая дымка снежинок висит в неподвижном воздухе, поэтому штурвал держу ровно.

Слежу за стрелкой указателя скорости. Она ползет: 50… 70… 80 км/ч. Земля начинает мелькать за боковым стеклом все быстрее. Вибрация усиливается. 85… 90! Как только стрелка пересекает заветную отметку, плавно, но уверенно тяну штурвал на себя. Нос самолета приподнимается. Еще мгновение — и земля резко «толкается» вниз, уходит из-под колес. Мы — в воздухе! Легкий крен, выравниваю. Считаю про себя: раз… два… три! Резко даю штурвал от себя, чувствуя, как машина «клюет» носом, и тут же плавно тяну его обратно на себя. Это обязательный маневр — «отрыв с последующей посадкой на хвост», как называл его дед. Если его не сделать, можно запросто сломать стойки шасси или даже хвостовую балку, резко уходя вверх с большой нагрузкой.

Боковым зрением отмечаю: зря просил чистить больше полосу. Взлетел я даже «короче», чем иногда получалось у деда. Первое маленькое личное достижение.

Скорость растет вместе с высотой. Набираю триста метров — примерно за две минуты. Впереди — бескрайнее снежное поле, уходящее к горизонту. Начинаю плавный разворот на восток, к солнцу, которое едва пробивается сквозь низкую облачность.

Андрей сидит ни жив ни мертв. Он сегодня за штурмана. Я наказал ему следить за приборами — за высотой, скоростью, курсом, оборотами. Даже написал памятку на картонке, где что находится и какие цифры должны быть в норме. Сам же чувствую себя мастером пилотажа. Адреналин бьет ключом, смешиваясь с остатками страха в странный, бодрящий коктейль.

Ложимся на курс. На высоте триста пятьдесят метров проходим над восточным постом — крошечной точкой на белом полотне. Все предупреждены по рации, смотрят вверх, машут. Вижу фигурки, поднятые лица. Высота растет, пост остается далеко позади. Ничего подозрительного — ни следов, ни «тварей», не заметил. Снова плавно разворачиваю самолет на основной курс, к Орловскому.

В кабине не холодно, но и не жарко. Термометра нет, но по ощущениям — градусов десять, не больше. Дверь в салон закрыта — без печки там сейчас настоящий дубняк. Скорость стабильно под 180 км/ч. Высота — тысяча метров. Больше подниматься не буду — чем выше, тем холоднее в неотапливаемой кабине. Дед иногда забирался до трех тысяч, но это было без пассажиров и на коротких разведывательных вылазках.

— Ну что? — спрашиваю Андрея через гарнитуру. Наше ноу-хау — трофейные армейские шлемофоны, приспособленные под связь в кабине. Не идеально, но работает.

— Нор-рмально! — зачем-то кричит он в микрофон, хотя связь четкая. Видимо, сказывается напряжение. В одной руке он держит мою картонку-памятку, как святыню.

— Если нормально, свяжись с землей, — говорю спокойнее, стараясь задать тон. — Доложи, что возле поста чисто. Ни тварей, ни следов. Все спокойно.

— Хорошо! — кивает он с видимым облегчением, что можно отвлечься от приборов, и берется за рацию. Она тоже трофейная, одна из многих, что нам достались. С ними мы шагнули на новый уровень связи.

Мотор работает ровно, монотонно гудит. Все стрелки на своих местах. В небе мы уже почти десять минут. Еще час с небольшим — и будем на месте. Сбиться с пути не боюсь — видимость отличная, несмотря на облака, основные ориентиры — извилистая река, гряда холмов — хорошо видны. Знакомый маршрут.

— Доложил! — голос Андрея в шлемофоне снова громковат, но уже без дрожи.

Он отвлекает меня от робко начинающегося восторга — я всё ещё не до конца верю, что мы летим, и что это я управляю машиной. Наверное, полностью порадуюсь и расслаблюсь только когда колеса снова коснутся родной полосы. Ведь впереди ещё посадка на незнакомом (для меня как командира) поле, взлёт с грузом и пассажирами, и снова посадка дома. Помню, как после получения водительских прав первый раз поехал один в город: боялся жутко, переживал. И когда приехал на место, бурная радость тут же потухла от одной мысли, что предстоит еще и обратный путь. Сейчас, конечно, не так. Основной страх взлёта и первого этапа полёта позади. А когда впереди, на фоне бескрайних снегов, обозначились знакомые очертания Орловского — несколько домов, труба котельной, заснеженное поле аэродрома — я даже как-то расстроился, что полёт подходит к концу. Слишком быстро.

Выровняв самолет по курсу на посадочную прямую, я начал плавное снижение. Всё делаю так, как учил дед, как делал десятки раз под его наблюдением. Снизиться до трехсот метров. Дать круг над поселком, чтобы убедиться, что посадочная полоса чиста, нет препятствий, а люди на земле готовы к приёму. Прицелиться. И, убедившись, что всё в порядке, вести машину на посадку.

— Скажи мужикам в салоне — пусть приготовятся! — прошу я Андрея. — Посадка! — Прежде чем начать разворот для захода, я щелкнул тумблером над головой. В салоне замигал тусклый красный свет аварийной сигнализации, и раздался прерывистый, тревожный звуковой сигнал.

Глава 5

Посадочную полосу здесь держали в относительном порядке — кончился снег, пошли чистить. А в те дни, когда по графику должен был прилететь самолет с «большой земли» (так у нас в шутку называли станицу), чистили в любую погоду, хоть в метель, хоть под дождем. Снега на ней сейчас было немного, рыхлого, надутого ветром, сантиметров двадцать, не больше. Попасть в глубокий сугроб я не боялся, гораздо больше напрягала пустота на полосе.

Заходя на посадку, я не заметил ни одной живой души. Обычно, услышав гул мотора, из укрытий высыпала вся группа. А тут — никого. Ни фигур, ни следов на снегу. Мозг лихорадочно искал объяснение: может, спят? Или ушли куда-то? Сердце сжалось от дурного предчувствия, но уводить машину на второй заход не стал. Полоса видна отчетливо, препятствий никаких. Сбросив скорость до положенной, аккуратно, почти ласково, посадил самолет. Машина пробежала несколько десятков метров и замерла в облаке осевшей снежной пыли.

Огороженная бетонным забором территория бывшей автобазы предстала во всей своей унылой красе. Несколько полуразвалившихся строений с выбитыми окнами; козловой кран, от которого остался лишь покосившийся, проржавевший каркас, уныло торчащий в небо; сваленные в хаотичную груду огромные асбестовые трубы, битый кирпич, искореженный металлолом; обгорелые, почерневшие стены столовой. Вид, прямо скажем, не просто удручающий — мёртвый. Именно здесь, среди ржавых остовов машин и развороченных бетонных плит, мы нашли ту самую зарытую в землю бочку с соляркой. Здесь же, в относительно уцелевшей столовой, и оборудовали лагерь.

— Ну вот, — снимая гарнитуру, довольно ухмыльнулся Андрюха. Его лицо, покрасневшее от волнения, сияло. — А говорил, не сможешь! Как пёрышко машину посадил! Чисто!

Я и сам не ожидал, что будет так… гладко. Внутри теплилась робкая гордость, но записывать это на счет своего внезапно открывшегося мастерства я не спешил. Удача? Автоматизм после тренировок с дедом? Сейчас это не важно. Меня съедал один вопрос: где все? Неужели уже ушли? Но это же абсурд! Мы всего на день опоздали…

Сняв с крепления рацию, я проверил канал — индикатор связи мигал исправно. Нажал тангенту, попытавшись вызвать ребят. Но никто не отзывался, и это очень настораживало. Может, в конец поселка ушли, там, под горой, могло и не брать. Надо было связаться с ними ещё на подлёте, как обычно делал дед. Но сегодня голова была забита одним — не разбиться при посадке.

Автобаза ютилась на самых задворках поселка, вплотную к угрюмому, заиндевевшему лесу. Три дороги расходились лучами от перекрестка у ворот: одна — кольцевая, опоясывающая поселок; вторая — узкая, уходящая в горы, теряясь среди заснеженных склонов; третья — спускалась к небольшой замёрзшей речушке и… обрывалась. Мост, который там явно должен был быть, просто не перенесся вместе с посёлком.

— Выходить-то можно уже? — неловко толкнулись в дверь из салона.

— Нужно, — ответил я, отстегивая ремни, и, обесточив бортовые системы, повернулся. — Вы там не застыли?

— Да нет вроде, — заглянув в кабину, Григорий Иваныч потер покрасневший нос. Шапка его была припорошена снегом, усы — белые от инея. — Думал, хуже будет. Холодновато, конечно, но ничего…

Судя по его виду — он явно лукавил, просто жаловаться не привык. Если за бортом минус пятнадцать, а на высоте тысяча метров температура падает градусов на пять, то в негерметичном салоне запросто могло быть за минус двадцать. Хотя, если не дуло, люди сидели скученно, может, и не так уж критично. Да и солнце к концу полета выглянуло, немного согрело железную обшивку.

— Ну и славно, — кивнул я. — Давайте на выход. Только… оружие приготовьте. На всякий случай. — Добавил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— А что случилось? — Иваныч насторожился. — Заметил кого-то?

— Нет, как раз наоборот. Никого не видно. Вот и предупреждаю. Странно это.

Реакция последовала мгновенно. Видимо, в маленькие заиндевевшие иллюминаторы мужики толком ничего не видели, и моё сообщение стало для них неожиданным. Лицо Иваныча вытянулось.

— Оружие к бою! — рявкнул он, резко разворачиваясь к салону. Голос, привыкший командовать, сорвался на крик. — Быстро! Зачищаем периметр! Рассредоточиться!

В салоне загремели затворы, слышалось резкое дыхание, бряцание снаряжения. Дверь распахнулась, и бойцы, один за другим, быстро спрыгнули в снег, глухо шлепая валенками. Они не бежали наугад — мгновенно заняли позиции, используя колеса самолета, груду кирпичей неподалеку, угол стены столовой. Стволы автоматов замерли, направленные в разные стороны — в лес, к развалинам, на дорогу. Круговая оборона. Четкая, выверенная, как на учениях.

— Ни хрена себе… — я округлил глаза, наблюдая через лобовое стекло. — Прям лютые боевики…

— Ну а как ты хотел? — Андрей уже натягивал шапку почти на нос, готовясь выйти. Лицо его стало серьезным. — Жить захочешь — не такому научишься. Особенно после того, что было. — Дверь открылась, и струя ледяного воздуха ворвалась в кабину. Он спрыгнул вниз, заняв позицию у хвостового оперения. Андрей был в группе изначально, но на этот полёт его взяли как штурмана вместо меня, добрав в группу другого человека.

Ещё раз окинув взглядом приборную панель — все стрелки на нуле, тумблеры выключены — я глубоко вздохнул и вышел следом. Дверь кабины захлопнул, проверяя, плотно ли притворена. Резкий холод обжёг лицо, захрустел снег под ногами. Обычно здесь витал едкий запах дыма — в палатке постоянно топилась буржуйка. Сейчас, как я ни втягивал носом воздух, — ничего. Холодная, стерильная пустота. Хотя легкий ветерок дул как раз с той стороны.

Сама палатка — армейская, брезентовая, стояла внутри каркаса бывшей столовой, и с полосы её не было видно. Только сейчас, на земле, я обратил внимание: дорожка от самолёта к столовой, которую обычно утаптывали, не расчищена. Сверху, в белизне, это было незаметно. Снег лежал ровным, нетронутым покровом.

— И следов никаких нет, — прошептал Андрей, стоя рядом и щурясь от солнца. Он тоже оглядывался, напряженный, автомат наготове. — Совсем. Как будто… неделю тут никто не был.

Перекинув свой калаш за спину, я натянул перчатки, поправил вылезшую из унта штанину, ощущая колючий холод даже через шерстяные носки. Осмотрелся, вернул автомат на место, привычным движением снял предохранитель.

От самолета до входа в развалины столовой — метров пятьдесят по прямой. Видимость частично перекрывали груды мусора и остатки стен, но обычно хоть следы были видны — к палатке, к месту, где жгли костер, к туалету. А тут — девственно чистый снег. И судя по его виду — мелкозернистому, слегка смерзшемуся сверху, слегка прибитому ветром — выпал он давно, минимум пару дней назад. А значит, с тех пор здесь никто не ходил.

Мужики, не дожидаясь команды, уже рассредоточились и начали движение к зияющему проёму в стене столовой. Шли не в кучке, а цепью, пригибаясь, используя укрытия — груду труб, развалины гаража. Двигались четко, по двое: одни прикрывали, другие перебегали, менялись. Отработанные движения. Со стороны это выглядело и впечатляюще, и жутковато — словно кадры из какого-то фантастического боевика.

Мы с Андреем тоже поднажали. Не так красиво, больше по-граждански — просто быстро пошли следом, держа оружие наизготовку. В пролом стены вошли почти одновременно с последними бойцами.

Внутри царил полумрак. Высокие потолки почернели от копоти, с них кое-где свисали клочья обгорелой изоляции. Стены были покрыты толстым слоем сажи. В дальнем углу, притулившись к относительно целой стене, стояла наша палатка. Ее труба не дымила, входной полог был не просто опущен — он был наглухо запахнут и туго завязан снаружи.

Григорий Иваныч жестом остановил группу. Его команды были тихими и резкими: — Петров, Семенов — окна! Кравец — вход! Борисов, Волков — кран, верхний уровень! Быстро!

Бойцы мгновенно рассыпались: двое заняли позиции у огромных оконных проемов, прикрывая подступы к зданию; третий встал спиной к нам, контролируя пролом, через который мы вошли; еще двое, пригнувшись, побежали к основанию того самого покосившегося козлового крана. Забравшись по его ржавым перекладинам наверх, на небольшую площадку, они получали отличный обзор на всю территорию базы и подступы к лесу.

Мы с Андреем, не сговариваясь, направились к палатке. Снег перед ней был таким же нетронутым, как и везде. Ни следов, ни окурков, ни щепок от колки дров. Ничего. Андрей на ходу достал нож, но я опередил его. Узел на веревке был крепким, затянутым намертво, покрытым инеем. Я возился с ним секунд десять, пальцы плохо слушались от холода и напряжения. Наконец, веревка ослабла. Я раздернул полог.

Внутри пахло затхлостью и холодом. Никого. Ни живых, ни мертвых. Печь-буржуйка, покрытая инеем. Простая деревянная тумбочка. Несколько аккуратно свернутых спальников, уложенных штабелем у стены. Стопка аккуратно нарубленных дров в углу. Две канистры с застывшей водой — одна пустая, вторая наполовину полная. Вот и всё нехитрое убранство. Первое, что бросалось в глаза — идеальный порядок. Ничего не валялось, ничего не брошено. Значит, уходили не впопыхах. Спокойно. И явно рассчитывали вернуться — иначе зачем оставлять спальники? Ночевать в лесу, в мороз, без них — верная смерть.

— Ну, что там? — Григорий Иваныч, закончив расстановку постов, подошёл к нам.

Я открыл тумбочку. — Харчи.

Внутри стояла пол-литровая банка с крупной солью, пара замызганных пакетов с сухим горохом, небольшой мешок сухарей, замёрзшая, почерневшая картошка, несколько банок с огурцами. И… самое главное, то, что ни один мужик в здравом уме просто так не бросит — пятилитровая пластиковая баклажка с мутноватой жидкостью. Самогон. Причем почти полная.

— Может, они нашли что-то… ну, очень интересное? — предположил Иваныч, крутя в руках банку с солеными огурцами. Его голос звучал неубедительно. — И сидят там сейчас, охраняют находку? Забыв про всё?

— Что они могли найти такого, чтобы забыть о смене? — резонно, с ноткой скепсиса, возразил Андрей. — Золотой слиток? Ракетную установку? Да тут уже сто раз всё перекопано вдоль и поперёк.

— В любом случае, — добавил я, — хотя бы записку оставили бы. Или знак условный — стрелу на снегу, крест мелом на стене. Связь молчит. Скорее всего, вышли куда-то — на разведку, за дровами, на охоту… и что-то случилось. Вернуться не смогли.

— Например? — Иваныч отставил банку, его взгляд стал колючим.

— Да мало ли! — Андрей нетерпеливо махнул рукой. Он достал ту самую баклажку с самогоном из тумбочки и поставил её рядом. — Вот, к примеру, по Оренбуржью, в одной деревне, целая семья в выгребной яме полегла, да ещё двое соседских мужиков до кучи. Сначала ребенок туда свалился, его спасать кинулись — отец, мать… А там газ скопился, метан, он без запаха. На крики прибежали соседи, отец с сыном, ну и тоже полезли… Все насмерть.

— Ну и причем тут выгребная яма? — Иваныч фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то — то ли сомнение, то ли тревога.

— Как причем? — удивился Андрей. — Один провалился под лед… Ну и за ним все по очереди, не раздумывая. Мало ли как могло случиться?

— Да брось ты нести чушь! — вдруг резко, почти зло отрезал Иваныч. Он выпрямился, его смуглое лицо стало жестким. — Я уверен, что они живы. Все шестеро.

Уверенность в его голосе была такой несокрушимой, что у меня возникло странное ощущение — будто он что-то знает, но не договаривает.

— И с чего такая уверенность? — не удержался я от вопроса, пристально глядя на него.

— Не знаю, — он отвёл взгляд, разглядывая двенадцативольтовую лампочку над головой. — Уверен, и всё. Чувствую я так. Сердце подсказывает. — Он хотел что-то добавить, но в этот момент в проём палатки заглянул один из бойцов, оставленных на окнах. Лицо его было озабоченным.

— Вокруг чисто, Григорий Иваныч. Ни души. Ни свежих следов. Ничего подозрительного. Как… вымерло всё.

— Это плохо, — констатировал Иваныч. Он закрыл дверцу тумбочки с характерным щелчком и поправил усы. — Продолжайте наблюдение. За самолетом особенно смотрите. Сейчас печку растопим, согреемся… А там, может, и придумаем, куда они податься могли. Где искать.

— За самолетом следить не надо, — перебил я его, почувствовав внезапный прилив решимости. — Пока мотор горячий, над поселком покружусь, может сверху что увижу — приободрившись после самостоятельного полета, я почувствовал, что небо хоть и не манит, но уже и не пугает, так что вполне был готов снова туда подняться.

Иваныч не стал спорить. Наоборот, в его глазах мелькнуло облегчение и даже одобрение. Наверное, сам хотел предложить, но, зная, что пилот из меня пока не ахти, боялся рисковать единственным самолетом.

Оставив его организовывать растопку печи, мы с Андреем, не теряя времени, поспешили обратно к «кукурузнику». Ведь прежде чем лететь, предстояло выгрузить весь груз, немного конечно, но чтобы достать бочки, надо открывать дверь по-грузовому, а это хлопотно, она нормально так заедает. Дед давно порывался её снять и отрихтовать, но всё как-то откладывал, находились более насущные дела.

Но на удивление в этот раз она поддалась почти сразу, открывшись после энергичного рывка и удара плечом. Бочки и всё остальное, включая лыжи, к столовой таскать не стали, а просто вынесли за пределы полосы.

Закончив с грузом, я обошёл самолет, тщательно осматривая: шасси, плоскости, хвостовое оперение, обшивку на предмет вмятин или разрывов. Всё в порядке. Убедившись, что машина готова, вскарабкался обратно в кабину.

— Бррр… Замёрз я, чёрт возьми, — Андрей, закрывая за собой дверь, зябко поёжился всем телом. Он потер руки, пытаясь согреть замерзшие пальцы. — Сейчас бы горяченького чего-нибудь… Хоть глоток чая…

И тут я вспомнил утренний спор с Аней. Тяжеленный рюкзак! Термос с мясным бульоном, который она так старательно укутала тряпками!

Рюкзак стоял тут же, позади моего кресла. Я расстегнул его, нащупал твердый бочонок термоса, обмотанный толстой тканью. Размотал. Открутив крышку, почувствовал волну обжигающего, наваристого, невероятно вкусного запаха — мясного бульона с луком и перцем. Налил в стакан Андрею, потом себе в крышку. Пока мотор прогревался, мы сидели и пили этот божественный, живительный эликсир. Горячая жидкость обжигала губы, растекалась теплом по всему телу.

Закончив с «чаепитием», я передал кружку-крышку обратно Андрею. Чуть добавил оборотов, почувствовав, как вибрации усиливаются, и плавно развернул «кукурузник» на 180 градусов, выровняв его на взлетный курс по укатанному снегу.

Затем начал привычную, ставшую уже почти автоматической, но всё ещё тщательную проверку: положение триммеров — нейтраль. Закрылки — взлетное положение. Проверил давление в гидросистеме. Высотомер — выставлен. Курс на ГПК — грубо по солнцу. У дяди Саши на это уходили секунды, у меня — минуты. Я делал всё по порядку, мысленно проговаривая все пункты, постоянно перепроверяя себя.

Вроде всё. Двигатель прогрелся, стрелка температуры масла уверенно держалась в зелёной зоне.

— Поехали, — сказал я больше для себя.

Поднимаю обороты до тысячи. Отпускаю тормоза колес. Самолет срывается с места. Довожу РУД до взлетных оборотов — около 1700. Машина ускоряется, колеса катятся по снегу. Полоса не чищена, но снег рыхлый, неглубокий — сантиметров до тридцати Ан-2 берет легко. По-хорошему, конечно, надо было бы переобуться на лыжи — зимний вариант. Но это только с дедом. Пока он не вернется, буду летать на колесах. Объясняя мне их устройство, он не вдавался в детали, но из его скупых фраз и ворчания было ясно: простая лыжа и авиационная лыжа — это небо и земля. Сложная штука с подъемниками, амортизацией, системой оттяжки.

Скорость растет: 70… 80… 85 км/ч. Пора. На отметке 90 км/ч плавно, но уверенно тяну штурвал на себя. Нос приподнимается. Чувствую, как прижимается хвост. Ещё немного… И вот — мягкий толчок, земля уходит вниз. Мы в воздухе! На взлёте я действую почти автоматически, не раздумывая. Любое промедление — катастрофа. Опоздаешь с подъёмом — врежешься в сугроб или забор в конце полосы. Поторопишься — самолет, едва оторвавшись, клюнет носом и пойдёт в «козла», подпрыгивая на несущей поверхности крыла, рискуя разбить шасси или вообще перевернуться.

Но сегодня — всё гладко. Это только кажется страшным со стороны. На самом деле последовательность действий — разбег, отрыв, набор высоты — доведена до рефлекса. Настоящее же мастерство пилота проверяется в нештатных ситуациях. Почему у бывших военных летчиков, перешедших в гражданку, аварийность в разы ниже? Да потому что на службе они только тем и занимаются, что выкручиваются из этих самых нештатных ситуаций. А те, кто сразу учился на «гражданку», такого опыта не имеют. Гражданский лайнер — он как автобус, плавный и предсказуемый.

Высоко не лезу, держусь на ста метрах. Под нами уже мелькает темная щетина леса. Легко доворачиваю штурвал, ввожу машину в пологий разворот. Андрей тем временем достал свой смартфон, включил камеру и закрепил его на самодельном держателе, прикреплённом к лобовому стеклу. Если что-то ищем — так всегда делаем. На скорости легко что-то упустить, глаз замыливается. Запись — наша перестраховка, потом можно пересмотреть детально.

— Может, с окраин начнем? — предлагает Андрей, прильнув к стеклу. — Центр-то сто раз облазили. Туда им точно незачем. А на окраинах, в тех развалинах за лесом, или у речки… Может, там что.

На «центральной улице» поселка когда-то кипела жизнь: магазины, кафе, может, клуб. Мы сами прошерстили её вдоль и поперек. Наверное, из сотни домов не сгорело дотла от силы десяток. И те были вычищены до нитки. Аборигены выносили всё, что хоть как-то могло пригодиться: снимали панели со стен, если на них был узор, драли линолеум с полов, выламывали трубы и вырывали провода. Оставляли только голые, обугленные коробки.

Соглашаясь с Андреем, я прицелился на самый дальний, восточный край поселка. Он размыт, плавно переходит в заснеженные поля, а потом — в тот самый угрюмый лес. Ориентируюсь на него — темную, инеем укутанную стену хвойных деревьев.

Скорость — 120 км/ч. Слишком быстро для детального осмотра. Сбрасываю до 100. Но на такой малой высоте пилотирование требует постоянного внимания. Чем выше — тем больше у пилота времени на раздумья. Чем ниже — тем больше времени уходит на управление, на контроль за землей. Мне, новичку, времени нужно много. Снизив скорость, я чувствую себя укротителем, сунувшим голову в пасть льва.

Если смотришь на самолет, летящий высоко в небе, всегда кажется, что он еле плетётся. Летчик же в кабине скорости вообще не чувствует, особенно над монотонным ландшафтом. Но стоит любому летательному аппарату, даже вертолету, пролететь на высоте 100-200 метров, понимаешь, как он стремителен. А для пилота земля внизу превращается в мелькающий калейдоскоп — дома, деревья, дороги сливаются в пеструю ленту.

Но мы не на истребителе. У нас скорости не сверхзвуковые. Поэтому кое-что разглядеть успеваем. Заборы, покосившиеся сараи, остовы сгоревших машин, занесенные снегом дороги. Снег скрадывает очертания, прячет горелые крыши, завалившиеся стены. Сверху, под белым покрывалом, всё кажется менее трагичным, почти мирным. Но это обманчивое спокойствие.

Во второй, а может, в третий раз (сейчас уже не вспомнить) я от нечего делать напросился в поселок с небольшой группой из четырех человек. С дедом мы занимались только соляркой — привезти, залить в бочки, улететь. На брожение по мертвому поселку времени не было. Но в тот раз что-то забарахлил мотор, и пока дед ковырялся в нем, я решил прогуляться.

Шли от лагеря в сторону южной окраины, километров пять. Пересекли промзону — вернее, ее печальные останки. Перешли асфальтированную дорогу по уцелевшему пешеходному переходу — белая краска зебры еще проглядывала из-под снега. Вышли на короткую улочку, упиравшуюся прямо в лес. С одной стороны — ряд из десяти покосившихся домиков. С другой — всего три, но с большими участками. Один из них — краснокирпичный, высокий, с цокольным этажом и сгоревшей мансардой — и был нашей целью. Верх выгорел дотла, но цоколь, из толстого, качественного кирпича, устоял.

Окна цоколя были заварены толстыми стальными листами. Дверь напоминала дверь банковского хранилища — массивная, с мощными засовами, закрытыми, видимо, изнутри. И окна, и дверь были испещрены глубокими вмятинами — явно их пытались взломать чем-то тяжелым и безуспешно. Мы планировали то же самое, но с помощью современной техники — генератора и болгарки.

Дошли, осмотрели. Раскатали удлинитель, завели бензиновый генератор, выбрали окно, где сварка выглядела наименее надёжной. Прорезали болгаркой — искры летели во все стороны, скрежет стоял невыносимый, — прямоугольное отверстие, достаточное для пролаза. Запустили внутрь самого мелкого и юркого бойца.

Оказалось, что за окном — небольшая комната, запираемая изнутри ещё одной, уже обычной железной дверью. В каморке — несколько пустых клеток с толстыми прутьями и цепи, прикованные к стене болтами. Зловеще.

Передав туда болгарку, мы снова завели генератор. На сей раз дверь поддалась быстро — она была из простого листового железа. Оставив одного бойца на стрёме у пролома, мы с другим полезли внутрь этого странного подземелья.

Там было темно, сырой и холодный воздух отдавал плесенью и ещё какой-то гадостью, но любопытство гнало нас вперёд, — нам всем и мне лично казалось, что в этом наглухо запертом месте находится что-то очень важное. — Света налобных фонарей хватало, чтобы разогнать темноту, а пистолет за поясом придавал уверенности.

Проползли через дыру в двери. Оказались в узком, длинном коридоре. Несколько дверей по бокам. Первую, ближайшую, толкнули. Попали в просторную комнату с низкими сводчатыми потолками: огромный, облезлый кожаный диван; пустой, массивный платяной шкаф; тумба, на которой стоял старенький телевизор, накрытый пыльной простыней; на тумбе же — пустая хрустальная ваза. В углу — железная печурка, а рядом — аккуратная стопка дров. И… большая чугунная кастрюля, стоящая прямо на холодной печи.

Пробежавшись лучом фонаря, не найдя ничего ценного, я машинально приподнял тяжелую крышку кастрюли. И отпрянул, едва не выронив фонарь. Показалось? Нет. Гулко стукнуло сердце. Позвал ребят, голос сорвался. Взял кастрюлю — ледяная, тяжелая. Поставил на пол. И пинком ноги, с каким-то остервенением, опрокинул. На пол выкатились три человеческих черепа. Выбеленные варкой, пустые глазницы смотрели в потолок. Что? Зачем? Почему? Обойдя остальные комнаты, мы нашли еще несколько клеток. В них — высохшие, почти мумифицированные останки людей, прикованных толстыми цепями к стенам. Кто они? Откуда здесь? И главное — если все были на привязи… кто закрыл изнутри последнюю дверь?

— Справа по курсу! Люди! У опушки! — Неожиданно закричал Андрей, тыча пальцем в стекло. Его голос срывался от напряжения. Он схватил рацию, почти выронив её.

— Вижу людей! Координаты…

Глава 6

Машинально повернув голову в сторону промелькнувшего серого пятна, я увидел на плоской крыше полуразрушенного бетонного корпуса две фигуры. Они отчаянно подпрыгивали и махали руками словно пытаясь взлететь. Рассмотреть подробнее помешала высокая скорость и неудобный ракурс, но Андрей среагировал мгновенно, тут же прильнув к окулярам бинокля.

— Это наши! — закричал он, буквально подскакивая на своем кресле. — Василий, глянь! Двое! На крыше!

Мы уже пролетели над целью, и чтобы не потерять ее из виду, Андрею приходилось выворачиваться всем телом, уперевшись коленом в приборную панель, а спиной — в холодную металлическую стойку кабины.

— Свяжись с Иванычем! Немедленно доложи! — бросил я. Ясно как день — мужики сидят на открытой крыше в такую стужу не ради красивых видов. Значит, загнали их туда. Что-то серьезное случилось. И если они там вдвоем, а не всей группой… Первое, что пришло в голову — твари. Но тогда почему они не залезли за добычей? Высота, конечно, приличная, но тварюги эти чертовски прыгучие, цепкие. Забраться им — раз плюнуть. Нет, тут что-то другое. Что-то, что не лезет наверх, но и не даёт спуститься.

Резко потянув штурвал на себя, я «подбавил газку», планируя развернуться по большому, плавному радиусу, чтобы не терять цель и на снижении максимально сбросить скорость для лучшего обзора. Мотор взревел с новой силой, сотрясая машину.

Андрей, балансируя в немыслимой позе, уже орал в рацию, связываясь со старшим группы. Тот на другом конце сразу взвился, голос сквозь треск помех резал ухо требованием немедленных координат. Хотел тут же выдвигаться на помощь, бросать всё.

Помощь — дело святое, никто не спорит. Только вот забывал Иваныч одну маленькую деталь. Эти двое на крыше — такие же, как мы. Остатки точно такой же группы, с точно таким же оружием, опытом и подготовкой. И никто не поручится, что с Иванычем и его парнями не случится ровно того же самого, только высокой крыши поблизости может и не оказаться. Идея мчаться наобум казалась мне откровенно самоубийственной. Я не преминул поделиться этим соображением с Андреем.

— Погоди пока с координатами! — перебил я его. — Из-за чего-то же они там торчат? Не просто же так! Как бы нам одним улетать не пришлось потом, понимаешь?

Абсолютно не догадываясь, что конкретно произошло внизу, в этом проклятом поселке, своей интуиции я верил безоговорочно. А она сейчас орала во всю глотку, леденя душу предчувствием беды. Вот ещё разок пролетим, ниже, медленнее. Может, разглядим получше. Кто-то же загнал их наверх. И если они до сих пор не спускаются, значит, этот «кто-то» должен быть где-то рядом.

Развернувшись, чуть набрал высоту, чтобы иметь запас для маневра. Плавно сбросил обороты до минимума и снова потянул штурвал на себя. Скорость начала падать, стрелка на приборе неумолимо ползла влево, в то время как высота пока держалась. До цели оставалось около километра. Отпустив штурвал, начал плавное снижение. Нос самолета опустился, открывая вид на серо-белую пустыню руин, прочерченную тенями от низкого солнца.

Время будто остановилось. И я не знал, чего больше боюсь в этот момент: разбиться, или показаться неумехой. Но эмоции — побоку. Переживать будем потом. Сейчас главное — не дергаться. Дышать ровно. Руки помнят. Всё идет… почти штатно. Без критических отклонений. Хотя чувство полного контроля, как в машине на асфальте, отсутствовало напрочь.

Не знаю, как другие пилоты, но мне в воздухе не хватало «сцепления с дорогой». Я ощущал себя словно в машине на гладком, как зеркало, льду замёрзшего озера. Руль вроде крутишь, педали жмешь, а отдачи — почти никакой. Словно плывешь. С тормозами вообще беда — их тут просто нет. Ты можешь взять выше, уйти в небо, можешь опуститься ниже, рискуя зацепиться, можешь отвернуть в сторону. Но сделать главное — резко остановиться, нажать на тормоз — ты не можешь.

Скорость тем временем падала, но не так как мне хотелось бы для идеального обзора. И над бешено подпрыгивающими человечками в потрепанном, грязно-зеленом камуфляже мы пронеслись всё равно слишком быстро. Единственное, что успел рассмотреть за долю секунды сквозь чистое, но холодное стекло кабины — большое, темно-бурое пятно, растекшееся на сером снегу недалеко от угла здания. Пятно, похожее на замерзшую кровь.

— Всё, возвращаемся! — громко скомандовал я сам себе, больше для успокоения. И, добавляя обороты до крейсерских, уверенно развернул самолет носом к нашему временному лагерю.

***

— Нечего тут штаны просиживать, надо выдвигаться! Иначе засветло не успеем! — Иваныч топал ногами по утоптанному снегу перед палаткой, его лицо было багровым от гнева. Вернувшись, мы передали ему запись с телефона — кадры мелькающих фигур на крыше, сделанные Андреем, и теперь старались образумить разъяренного командира, но пока безуспешно. Он метался, как раненый зверь.

— Да пойми ты наконец, Иваныч! — Андрей толкнул его в плечо, пытаясь привлечь внимание. — Они не ради забавы забрались на эту проклятую крышу! Там, внизу что-то не так! Что-то есть! Что-то опасное!

— Не хочешь идти — так и скажи! — не сдавался тот, отмахиваясь. Глаза его горели фанатичным огнем. — А я пойду! Мужиков спасать буду!

Как оказалось, просмотрев злополучную запись на маленьком экране телефона, Иваныч узнал в одном из парней… своего сына. Живого. Сначала он просто обомлел, потом лицо его озарилось радостью, а следом — перекосилось яростью и решимостью. Он начал носиться по палатке, и топая валенками по полу, «свистал всех наверх». Оно и понятно. Сын есть сын. Как отец, я его прекрасно понимал. На его месте и сам бы места не находил. Но бросаться в неизвестность, вслепую, без разведки — чистейшей воды безумие. Сначала надо хоть краем глаза глянуть, что там творится. Сверху мы, конечно, видели мало — только это здание да море других руин вокруг. В таких завалах можно хоть танковый взвод спрятать.

— Бляха муха, Иваныч! — вклинился я в их перепалку, перекрывая голос. — Ты вроде взрослый, трезвомыслящий мужик! Если с твоим сыном до сих пор ничего не случилось, раз он там прыгает, значит, он жив! Еще пару часов — продержится! Главное — не наломать дров сейчас!

Он перевёл на меня свой взгляд — тяжёлый, прищуренный, полный немого вопроса и злобы. Долго смотрел, словно взвешивая мои слова, раздумывая. Но потом снова рванулся к Андрею, как к более доступной мишени.

— Ладно! Оставайся тут с Василием! — рявкнул он, срывая с разгрузки рацию. — На нем самолет! А мы выдвигаемся! Если что пойдёт не так — сообщу! — Он демонстративно тряс рацией перед нашими носами, как последним аргументом.

— Так стоп! — в голову ударила мысль, простая и, как мне показалось, гениальная. Я резко поднял руку, прерывая эту бессмысленную дискуссию. — Надо им рацию сбросить! Прямо сейчас! И не только рацию! — идея обрела плоть мгновенно.

Иваныч замер, недоуменно уставившись на рацию в своей руке, потом на меня.

— Это… как? — выдавил он.

— Да элементарно! — загорелся я. — Полетим и сбросим им прямо на крышу! Они сами всё расскажут, что там к чему! Ещё пожрать скинем! Теплые вещи! Оружие, если надо! Дрова сухие! Спирт! Всё, что может пригодиться! Собирай по списку, быстро!

Я, честно говоря, не очень хорошо представлял, как это осуществить технически. Попасть «грузом» в относительно небольшую крышу… Но надежда была: как-то же в войну наши «кукурузники», те самые У-2 ночами бомбили фашистов? Насколько я помнил, прозвище «кукурузник» закрепилось за ними задолго до АН-2. Точных деталей без гугла не вспомнить, но вроде бы У-2 был первым ночным бомбардировщиком, и пилотировали его часто женщины. Значит, возможно!

Мужики переглянулись. На их лицах мелькнуло понимание и даже слабая надежда. Но дикое желание рвануть пешком на выручку кровиночки пока не отпускало Иваныча. Его кулаки всё ещё были сжаты.

— Да ты туда пешком только к вечеру допрешь! — добил я последним, решающим аргументом. Хотя расстояние было километров семь, не больше, идти час-полтора по снегу. Но в его состоянии и это казалось вечностью.

И это сработало. Иваныч вздрогнул, словно очнувшись, и подскочил. — Верно! — выдохнул он. — Быстро! Всё по списку! — И бросился метаться по палатке, скидывая в растущую на полу кучу теплые куртки, спальники, еду, сухари.

Решили так. Снайперов бомбометания среди нас не наблюдалось, поэтому готовили сразу три «заряда» — на три попытки. В каждый рюкзак: спальник (пусть хоть обмотаются), консервы, сухари, сало, котелок алюминиевый, мелко нарубленное сухое полено для быстрого розжига, фляжка с водой, фляжка с самогоном (и согреться, и раны обработать), коробок спичек, зажигалка. И, конечно, рация с полным аккумулятором. Рации засунем в самый центр, обложив вещами.

Иваныч торопился, его бойцы — казах Сашка и молчаливый Петька — тоже заметно нервничали, суетливо помогая упаковывать. Спокойны, или делали вид, что спокойны, были только мы с Андрюхой.

— Оружие как? Патроны? — возник резонный вопрос, когда рюкзаки раздулись до неприличных размеров и стали тяжёлыми.

— Думаешь, у них нету? — сомневался Андрей, затягивая стропы.

Если рассуждать логически, парни на крыше должны были слышать заходящий на посадку кукурузник. И сообщить о себе самым надёжным, громким способом — стрельбой в воздух. Звук выстрела, даже одиночного, в такой тишине разнёсся бы далеко. Мы бы услышали. Но выстрелов не было. А значит… либо стрелять не из чего (оружие потеряно, сломано), либо нечем (патроны кончились). Или… они боялись привлечь то, что загнало их наверх.

Поделился соображениями с товарищами. Посовещавшись минуту, решили запихнуть в каждый рюкзак еще и по рожку на калаш — на всякий пожарный. Патроны сейчас не главное, в первую очередь людей надо отогреть и накормить. Судя по синему цвету их лиц и отчаянным прыжкам, на крыше они сидели уже давно. Им там даже погреться нечем — снег да холодный бетон кругом.

Зато в нашей палатке стало почти жарко. Печку-буржуйку раскочегарили так, что она раскалилась докрасна, издавая ровный, утробный гул. Воздух густо пах дымом, жареным салом и мокрым брезентом — намёрзший за ночь иней растаял и проступил на палаточной ткани темными, влажными пятнами. Буржуйка будет греть еще долго — «Ташкент» к нашему возвращению был обеспечен.

Лететь решили всем скопом. Делить группу в такой ситуации — чистой воды глупость, а палатку с оставленными вещами можно и не охранять.

— С топливом как, Василий? — уже подходя к заиндевевшему самолету, спросил Иваныч. Он всё время хмурился, поглядывая в сторону поселка, явно переживая за сына. Но я уловил в его вопросе что-то ещё — не просто заботу о технике. Его что-то глодало изнутри, мучило, и вопрос про топливо был лишь поводом заговорить.

— Нормально всё с топливом, ты же сам заправлял, — ответил я спокойно. Ему прекрасно было известно, что бензина у нас хватит на два таких рейса, с маслом тоже порядок, даже керосина для мини-печки припасено ведро. — Запас есть.

Иваныч лишь кивнул, что-то невнятно пробормотал себе под нос, явно собираясь с духом для разговора. Но тут его отвлёк Сашка, показывая на неплотно затянутую стропу рюкзака. Иваныч облегченно выдохнул и переключился на бойца. Слушать, о чем они там шепчутся, мне было некогда. Мотор подостыл, густело масло — надо было прогревать. Да и самому бы собраться с мыслями, продумать траекторию сброса. Будь здесь дядя Саша, он бы пушинкой посылочку уложил, можно сказать, прямо в руки. Мне, конечно, сложнее. Но ведь не боги горшки обжигают?

Еще не привычно, но уже методично обхожу биплан по кругу, стряхивая с крыльев легкий свежий снежок, внимательно всё осматриваю. Ничего подозрительного не заметил и поднимаюсь в кабину. Андрей уже на месте, что-то сосредоточенно чертит карандашом на обрывке картона.

— Письмо прощальное пишешь? — пытаюсь пошутить, сбрасывая напряжение. Но он лишь раздраженно отмахнулся, не отрываясь от расчетов.

— Нет, помирать рановато. Я тут… формулу вспоминаю. Траекторию падения. Хочу прикинуть, куда снесет…

Ну да, бог в помощь. Сам я похвастать познаниями в физике не мог — кроме «пи эр квадрат есть площадь круга» в голове мало что задержалось со школы. Учился спустя рукава, а уж за прожитые годы и вовсе позабыл.

Привычный чих — из выхлопной трубы вырвалось пламя и клуб дыма, перешедший в уверенный, гулкий рокот, заполнивший все вокруг. Взглянул на часы: шестнадцать десять. До темноты — часа три, не больше.

В проём открытой двери кабины протиснулся Иваныч. Пока движок набирал рабочую температуру, я ещё раз коротко и четко объяснил ему порядок действий. За шумом мотора пришлось орать.

Теоретически план был прост, как палка: с летящего на малой высоте и скорости самолета сбросить рюкзак так, чтобы он упал на крышу, а не мимо. Причем попасть желательно в центр крыши — рюкзак мог отскочить или покатиться, и тогда не факт, что его успеют поймать.

— Первый заход — пристрелочный! — орал я ему прямо в ухо. — Ты просто смотришь, прикидываешь силу броска, учитываешь снос ветром! Второй заход — «боевой»! Главное — сам только не вывались за борт! И помни: если с первого «боевого» не выйдет, у нас есть еще два рюкзака! Три попытки! Понял?!

Иваныч кивнул, лицо его было сосредоточенным, почти каменным. Страх за сына заглушал все остальные эмоции.

— Ну тогда, всё, погнали! — скомандовал я.

Температура масла вошла в зеленую зону. Стрелки приборов заняли свои штатные положения. Я привычно развернул «кукурузник». Зажал тормоза, дал полный газ. На этот раз отрыв произошел резвее, чем обычно — словно сама машина спешила на выручку.

Высоту набрал минимальную — лишь бы над лесом. Нацелился на серый квадрат цели вдали и, стараясь не набирать лишнего, добавил обороты. Печка в кабине работала, но толку от неё мало — дверь в салон открыта, а там вообще всё распахнуто настежь для сброса.

До цели — меньше минуты. Сбавил обороты и плавно потянул штурвал на себя. Самолет послушно задрал нос, начал терять скорость. Стрелка указателя скорости поползла вниз: 100… 95… 90 км/ч. Еще плавнее потянул штурвал — высота — 70 метров. Скорость — 85. Крикнул Андрею, чтобы дал команду приготовиться к сбросу.

Высота — 50. Сам удивляюсь своей наглости. Скорость — 80, граница сваливания где-то рядом. Проходим над самой крышей. На долю секунды вижу во всех деталях посиневшие, обветренные лица парней, их широко открытые от крика рты, полные немой надежды. Один из них — молодой, похожий на Иваныча, — отчаянно машет рукой. И тут же, добавляя обороты до упора, я резко тяну штурвал вверх, чувствуя, как машина тяжело, с натугой, но послушно идет в набор.

Поднимаю машину до ста метров и разворачиваюсь на новый круг. Сейчас главное — повторить маневр в точности, да еще учесть скорость и направление ветра, который сейчас ощущался по едва заметному сносу.

Автоматически сканирую местность внизу, ища хоть какой-то подходящий пятачок для вынужденной посадки на случай отказа мотора или другой беды. Ближайшая более-менее ровная площадка — поле за поселком — была неблизко, и «ровная» ли она — большой вопрос под снегом. Дед Саша, опытный пилот, может, и рискнул бы сесть ближе, но мне такое не под силу. Я умел делать только то, что было заучено до автоматизма. Импровизация — не мой конек.

Высота 70, скорость 100 км/ч — снова работаю штурвалом и газом, выдерживая глиссаду. Закрылки не трогаю — на такой высоте их выпуск мог быть опасен. Снова мелькают синие лица, крыша под нами — и снова набор высоты.

— Как там? — не отвлекаясь от приборов и горизонта, спрашиваю Андрея. Ответ не обрадовал.

— Мимо! — коротко бросил он. — Левее и метров на двадцать дальше! В сугроб!

Снова захожу на разворот. В голове крутится: «Сильнее сбросить газ? Чуть раньше потянуть? Ветер дует слева, значит, бросать нужно правее цели…» Повторяю маневр. В этот раз чуть перестарался со сбросом газа — над точкой сброса скорость упала до 75 км/ч. Машина на мгновение зависла, почувствовалась опасная просадка, дрожь в управлении. Не дожидаясь отчета, я до упора толкнул рычаг газа. Мотор взревел.

— Есть! Попал! Попал, блин! Прямиком на крышу! — завопил Андрей, а следом за ним и весь экипаж в задней кабине взорвался ликующим, хриплым ревом. Голос Иваныча перекрывал всех.

На душе стало невероятно легко, как будто на самом деле сбросил неподъемный груз. С той же легкостью я поднял машину на триста метров, плавно разворачиваясь обратно к лагерю. Настроение — отличное, почти эйфория. Наверное, оттого, что где-то в глубине души я сам не верил в успех этой авантюры. Шутка ли — со второго раза попасть в такую цель! Понятно, что бросал не я, а Иваныч, и если кого благодарить — так только его меткую руку и отчаянное желание спасти сына. Но я, столь «зеленый» еще пилот, невольно большую часть этой маленькой победы приписывал себе. Своему умению выдержать курс, скорость, высоту.

Пока летели обратно, в голове крутилась мысль: если заморочиться, можно придумать простейший прицел — хотя бы перекрестие на лобовом стекле. И тогда с более серьезных высот, не рискуя влететь во что-нибудь, можно было бы сбрасывать и более актуальные вещи. Например… бомбы. Надо будет у Андрея узнать, какая прицельная дальность у крупнокалиберного пулемета, того же КПВТ. Если не очень большая, то использовать кукурузник как легкий бомбардировщик или штурмовик — идея! Не знаю, как с креплением под крыло, но выкинуть что-то мощное по команде прямо из двери — вполне реально. Или сделать связку мелких «подарочков»… Пока витал в этих мечтах, на автомате успел зайти на посадку и посадить самолет. Приземление получилось мягким, почти идеальным.

Фух… Когда глушишь тысячесильный мотор, в первые мгновения мозг отказывается верить в наступившую тишину. В ушах еще стоит гул, звон, и кажется, что грохот все еще продолжается где-то внутри черепа.

— Ну как там? — снимая тяжелую гарнитуру вместе с меховой шапкой, поворачиваюсь к Андрею. Но тот только разводит руками — Иваныч со своими бойцами высыпал из кабины еще до полной остановки винта и бегом направился к палатке.

Мне, конечно, дико любопытно, что расскажут «синие» ребята, что там за напасть их загнала на крышу. Но ноги будто ватные, и тело требует отдыха после концентрации и стресса. Поэтому предлагаю Андрею подкрепиться пока. Да и поведение Иваныча настораживало. Я уже был уверен, что он что-то скрывает. Вот и сейчас убежал, еще винт не остановился. Догонять не видел смысла — по большому счету, мне должно быть до фонаря, не мой же сын там жопу морозил.

Так что — сказано-сделано. Картошка с мясом — где мяса куда больше, и уже не горячий, но ещё теплый бульон, — что может быть лучше для двух оголодавших организмов? Андрюха хоть и не рулил, зато переживал за двоих, и вымотался не меньше моего. Он упахал свою порцию молча, с сосредоточенным видом.

— Иваныч-то мутный какой-то, — произнес он вдруг, опуская ложку в пустую тарелку, будто прочитав мои мысли. Потом помолчал, глядя на запотевшее стекло кабины. — И не только сегодня. — добавил он неожиданно тихо, но очень серьезно. — Ты это… пушку свою, на всякий случай, далеко не убирай… Ближе держи.

— Да ну тебя, Андрюх, — меня аж передёрнуло от его тона. — Не гони, скажешь тоже… Чушь.

В настолько плохое я не верил. Будь всё так серьёзно, Иваныч вряд ли бы подходил ко мне с тем разговором; темнит чего-то — это да, но чтобы до оружия между своими… Навряд ли.

— Ну почему гоню? — не сдавался Андрей, понижая голос, хотя кроме нас в кабине никого не было. — Я в их группе хоть и недавно, но кое-что подметил. Они… не просто так тут.

— И что? — прищурился я.

— Точно не знаю, но они явно что-то мутят втихаря. Я среди них — как белая ворона. Чужак. — уточнил он.

— Это заметно, — кивнул я. — Но дальше-то что?

— Они постоянно о чем-то шепчутся, переглядываются. Стоит мне подойти — тут же начинают про погоду, про тварей, про что угодно, только не про дело. Я поначалу внимания не обращал — мало ли, странные люди, замкнутые. Но как-то… подслушал обрывок их разговора. Когда они думали, что я далеко.

Это уже было интереснее. Предвкушая разгадку его тревоги, я слегка напрягся.

— И о чём же они так секретничали? — поторопил я своего штурмана.

— О золоте, — громко прошептал он, наклоняясь ко мне через стол. — Не о кладах, не о мечтах. Говорили так… будто оно у них уже есть. Будто дело решённое, и золото вот-вот окажется в карманах.

— Так банально? — не смог скрыть разочарования. — Ты сам-то не мечтал о том, что купишь, если клад найдешь? — напомнил я. Одно время, особенно после нашей поездки в Город за припасами, в станице только и разговоров было, что о золоте. В мечтах его меняли на новое оружие, машины, теплые дома, а один чудак даже грезил о корабле, чтобы Америку открыть.

— Я-то может и мечтал, как все! — парировал Андрей. — Но они говорили совсем по-другому! Конкретно! Цифры называли! Где-то «закопано», «надо вывезти», «поделим». Будто они его уже нашли или точно знают, где лежит! И голоса у них были… жадные. Опасные.

— Не знаю, всё равно не убедительно как-то, — пожал плечами я, хотя зерно сомнения уже упало. — Где связь между золотом и торчащими на крыше мужиками?

— Да чёрт его знает, Вась… — Андрей беспомощно развел руками. — Может, это то самое золото их и подвело? Может, не твари там, а люди? Конкуренты? Или те, у кого они его… того… позаимствовали?

— В конце концов, золото здесь не такой уж дефицит, — попытался я рассуждать здраво. - Если с умом взяться, наковырять можно и безо всяких эпических кладов. — добавил про себя: «Естественно, имея карты, металлоискатель, и немножечко мозгов.

— Но ты же сам видишь, что здесь что-то не так? — понимая, что ни разу меня не убедил, Андрей обиженно всплеснул руками.

— Вижу, — согласился я наконец, сдаваясь. — Глупо отрицать очевидное. Странности есть.

— Ну и что делать будем? — в его глазах читалась тревога.

— А тут, Андрюха, всё просто до безобразия, — встал я, отодвигая тарелку. — Я сейчас доем, и мы пойдем к нашему дорогому Иванычу, и спросим его… напрямую. Без дураков. Что за золото, где оно, и какое отношение оно имеет к его сыну на крыше.

Но идти никуда не пришлось, из-за больничной стены появился он сам, осмотрелся, и быстрыми шагами направился в нашу сторону. Иваныч. Осмотрелся быстрым, жестким взглядом, остановившись на нас. Лицо его было хмурым, но теперь это была не тревога за сына, а какая-то… сдержанная, холодная злоба. Он перекинул висевший за спиной калаш на грудь, поправил ремень разгрузки, и его взгляд, прищуренный, колючий, упёрся прямо в меня.

Я же, встретив этот взгляд, от души пожалел, что свой автомат оставил в салоне. Широко, натянуто улыбнулся. — Иваныч! Ну как? Связались? Что сын? — спросил я как можно естественнее, и тихонько переложив револьвер из-за пазухи в карман куртки, осторожно взвёл курок. Андрей замер.