Чужие степи - часть восьмая

Глава 1

Над нами неспешно ползли рваные тучи, окрашивая всё вокруг в мрачные тона. Атмосферное давление падало так стремительно, что от этого слегка закладывало уши, а в висках начинала пульсировать тупая боль. — Сколько ещё? — нахмурившись, спросил Нестеров, своим корпусом преграждая путь грузчику, который, согнувшись в три погибели под тяжестью, с трудом поднимался по зыбкому трапу «Юнкерса». Тот, запыхавшийся, с проступившими на гимнастерке темными пятнами пота, перехватил поудобнее черный, просмоленный деревянный ящик, на котором жирно белели немецкие маркировки и готические литеры. — Да коробок десять, не более… — ответил он, переводя дух. — Ваше высокоблагородие, многовато будет… — хмыкнув, Нестеров повернулся ко мне. Его лицо, обветренное и покрытое щетиной, выражало откровенное сомнение. — Много не мало, — резко отмахнулся я, не отрывая взгляда от набегающих, как лавина, туч. Они клубились на горизонте, и в их сизых, угрожающих глубинах уже поблескивали первые, еще робкие, но оттого не менее зловещие молнии. — Скажи лучше, успеем до грозы? Капитан Нестеров Семён Алексеевич, тот самый летчик из моего пророческого сна, что был отправлен на задание в один конец. Когда его машину сбили, он оказался в воде, долго плыл, вцепившись в случайно встреченное бревно, и, чудом пробившись к вражескому берегу, смог продержаться до начала бомбардировки. Потом — плен, унижения, голод, и наконец, побег. Кто и как применил тогда ядерное оружие, он не знал, как, впрочем, не подозревал и о переносе в чужую реальность. И даже сейчас, спустя две недели после бегства из немецкого лагеря, когда ему и остальным летчикам Русской Императорской Армии терпеливо, по крупицам, объяснили, что к чему, он порой смотрел на происходящее с таким видом, словно только что проснулся и не мог понять, где заканчивается кошмар и начинается явь. В его глазах, привыкших к дисциплине и ясности приказов, читалась глубокая, непроговоренная растерянность, смешанная с солдатским стоицизмом. — Должны успеть, — после недолгой, напряженной паузы кивнул Нестеров, опытным взглядом оценивая небо. — Да и не успеем — невелика потеря. Тучки эти «короткие», полчаса погремит, пыль прибьет, да и разойдется. Это был уже наш третий рейс на подземную немецкую базу, и предыдущие два проходили в ясную, спокойную погоду, под ласковым солнцем. Но сейчас я опасался, что дождевой фронт может накрыть нас надолго, превратив полет в нечтно очень неприятное. Да, «Юнкерс» — машина выносливая, может летать почти в любую погоду, но я чувствовал себя гораздо увереннее, когда между мной и землей не было плотной, слепящей завесы. И, конечно, неизменная спутница таких операций — спешка, этот вечный двигатель войны. Первой парой рейсов мы перевезли три десятка бойцов для создания здесь постоянного гарнизона, а взамен забрали почти три тонны бесценного груза. Боеприпасы: патроны — несколько десятков цинков, минометные мины разных калибров, гранаты и, что самое ценное ввиду последних событий, снаряды для пары зенитных установок Flak 38. Одну из этих пушек, изуродованную осколками, сняли с разбитого лафета на остовах немецкого крейсера, вторую, в абсолютно идеальном, смазанном состоянии, нашли в арсенале самой базы, аккуратно упакованную в ящики с заводской смазкой. Сам я не большой специалист в зенитном деле, но наши новые лётчики очень «тепло» отзывались об этой немецкой «вундервафле». Этим же рейсом мы забросили одну группу из шести человек под руководством дяди Саши к месту стоянки Ан-2, а вторую, чуть более многочисленную, высадили возле авианосца. До зубов вооруженные, с запасом провианта и воды минимум на месяц, они должны были заняться ремонтом бипланов, и тщательным, методичным обследованием огромного, мертвого корабля. От группы дяди Саши требовалось починить «кукурузник». Перед нами же, экипажем «Юнкерса» и моего «Фоккера», — кроме чисто транспортных функций, стояла куда более неблагодарная и почти безнадежная задача — поиск пропавшего плота и, что главное, людей на нем. Если в первые два вылета мы летели напрямик, от точки к точке, то сейчас возвращаться предстояло длинным и неудобным маршрутом — вдоль извилистого русла реки, петляющей по безлюдной степи. «Надежды мало, понимаю, — говорил мне на прощание Твердохлебов, глава станицы, — но если есть хоть какой-то шанс, мы обязаны его использовать. Мы не можем их просто бросить на произвол судьбы». В самой станице же, после получения новых, пугающих данных, царил напряженный, но организованный переполох. Узнав о реальных масштабах новой угрозы, мы, было слегка расслабившиеся, снова, с удвоенной энергией, активно готовились к обороне. И эти зенитки — лишь часть подготовки, начало. Пешком, через сотни километров выжженной степи, немцы к нам вряд ли пойдут, а вот с воздуха, при их-то подавляющих возможностях, удар был более чем вероятен. Судя по тому, что удалось выжать из пленного «языка», к нам в мир провалились три полнокровные, укомплектованные по штату авиагруппы — бомбардировочная и две истребительных, а также, как минимум, пара пехотных бригад. Цифры ошеломляли: около сотни самолётов (пятьдесят с лишним истребителей и больше трех десятков бомбардировщиков) и пехоты — от четырех до восьми тысяч штыков. Сила, для нашего скромного, едва оперившегося сообщества, была невообразимой. Тем более, с оружием и боекомплектом у них всё более чем в порядке, в лучших традициях немецкой педантичности. Не теряя ни дня, ни часа, задачи распределили по важности. На первое место поставили подземную базу — наш стратегический козырь и оплот. Вторым пунктом выделили авианосец — когда-то плавучий, а теперь вросший в землю Клондайк. Базу решено было максимально заселить и укрепить, авианосец — удерживать как минимум до полной «эвакуации» истребителей. Розыск пропавших также был в приоритете, но не в первую, и даже не во вторую очередь. «Если они продержались до этого дня, то продержатся и ещё сколько-то, — добавлял Глава, и в его голосе слышались явные нотки вины, словно он оправдывался за свое суровое, но необходимое решение. — Ваше высокоблагородие, всё готово, можно лететь! — Незаметно подкрался Жора-повар, отдавая честь с такой выправкой, будто стоял на плацу перед императором. Его лицо, обычно улыбчивое и бесхитростное, сейчас было серьезно и сосредоточено, лоб наморщен от усилия. Дав ему перед вылетом задание добавить десяток пулеметных лент к имеющемуся скудному боекомплекту, я был уверен, что это займет приличное время, но парень снова удивил своей невероятной расторопностью. Он вообще сильно отличался от всей остальной компании спасенных летчиков, в первую очередь — поразительной пластичностью ума и психики. Осознав, что обратной дороги в его родной мир нет, он не стал впадать в уныние или метаться, а с удивительным для его возраста спокойствием принял новую реальность такой, какая она есть. Единственное, чем он "грешил", как, впрочем, и остальные его товарищи, — это упорное, почти ритуальное желание звать меня "благородием". Мне даже начало казаться, что им, людям из далекого и строгого прошлого, само мое присутствие в образе высокопоставленного имперского офицера (пусть и мнимого) служило неким психологическим якорем, "переходником" между мирами, с которым в этом безумном хаосе было не так страшно и одиноко. — Отлично, Георгий. Молодец, — кивнул я, и по его лицу пробежала волна детской радости. — Дождемся окончания погрузки, и по коням! — Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — рявкнул Жора, мгновенно просветлев от простой похвалы, будто получил орден. Он, после сумасшедшего полета на "Фоккере", считал своим личным долгом прикрывать мне спину. Это были его прямые слова. Не знаю, что именно им двигало: может, юношеская горячность и потребность в герое, может, детская, затаенная мечта о небе, наконец сбывшаяся в таком странном, жестоком виде, а может, просто так захотелось. Но, по большому счету, других столь же азартных охотников лезть в самое пекло в качестве моего стрелка как-то не наблюдалось. Среди наших, „местных“ желающих полетать и до того не было, а новоприбывшие лётчики, насмотревшись на мой лихой, но с их точки зрения абсолютно безумный "пилотаж", в напарники не напрашивались, предпочитая твердую палубу "Юнкерса". Жора тоже тогда, в том бою, от чудовищных перегрузок вырубился, но очнулся быстро и, главное, в конце даже пострелять успел — во всяком случае, пара пулеметных лент по возвращении оказались пустыми. — Вы слышите?! — вдруг напрягся Нестеров, резко, как пружина, подняв руку вверх, призывая к абсолютной тишине. Его тело замерло в позе напряженного, звериного внимания. Я прислушался, затаив дыхание, отфильтровывая навязчивый шум ветра и приглушенные голоса грузчиков. И да, вдалеке, едва различимый на фоне нарастающего, гулкого раската грома, прорезался другой, техногенный звук — низкий, неровный, работающий на пределе гул. Спустя минуту он стал отчетливее, набирая силу и объем, прорезая атмосферу. — Самолёт? — озвучил очевидное Жора, невольно, рефлекторно взявшись за висящий на груди тяжелый подсумок с патронами. Звук действительно принадлежал самолёту, и я почти сразу, по характерному, немного дребезжащему басу, узнал его. — Свои, расслабьтесь, — сказал я, и почувствовал, как невольное напряжение спадает с плеч. — Это дядя Саша с заданием, видимо, управился куда быстрее, чем мы думали. „Пробуравив“ глазами темную пелену нависших туч, я вскоре поймал в поле зрения медленно приближающийся, колеблющийся в потоках воздуха силуэт. Он плыл, скорее, чем летел, едва не цепляясь за нижнюю, рваную кромку облаков, будто не решаясь окончательно нырнуть в эту грозовую муть. Сколько прошло с момента, как мы высадили дядю Сашу с его бригадой? Часов шесть? Может, семь. И вот он уже здесь, и что главное — на исправной, уверенно и ровно идущей на посадку машине. По всем расчетам, на починку "кукурузника" должны были уйти минимум сутки, если не больше. Дождавшись, когда "Ан", сделав аккуратный, неторопливый круг над мрачным, проржавевшим кладбищем кораблей, легко, почти невесомо коснется колесами ухабистого грунта и, подпрыгивая на кочках, как резвая лошадка, покатится к нашей стоянке, я решительно направился к нему. Рядом с небольшим, почти игрушечным "Аном" "Юнкерс" казался громадным, неуклюжим великаном. — Что было? — запрыгнув в салон, а оттуда кабину, спросил я, перекрывая гаснущий, захлебывающийся вой мотора. Дядя Саша, не отрывая рук от штурвала, будто все еще мысленно ведя машину по посадочной глиссаде, бросил через плечо, не глядя: — Прокладка между штурвалом и креслом. Поменял — и полетел. Делов-то. Он даже не повернулся в мою сторону. Его лицо было сосредоточено и абсолютно спокойно. — Дядь Саш, мы же договорились, что ты будешь ждать! Разумеется, я доверял бывалому летчику, прошедшему огонь, воду и медные трубы, но выглядел он откровенно плохо, хуже, чем обычно. Годы, куда от них денешься, брали свое. Лицо землистого, нездорового оттенка, руки, я помню, слегка дрожали, когда он перед вылетом пытался закурить самокрутку. Пока сюда летели, я изводился, думая, как он, с его-то здоровьем, перенесет этот перелет, а тут он сам, в одиночку, за штурвалом, да еще в такую мерзкую, сложную погоду, и хоть бы хны — будто на лавочке у подъезда в родном дворе сидел, а не вел машину сквозь грозовой фронт. — Ты сказал, с машиной работы — вагон и маленькая тележка, — беззлобно буркнул дед, наконец-то повернувшись ко мне. В его глазах, выцветших от времени, но все еще невероятно острых и живых, я увидел знакомый, задорный огонек. — А там делов-то было, тьфу! Подумаешь, клеммы окислились, проводка в одном месте перетерлась. Ребята мои справились на раз-два!

Оказавшись в родной стихии, среди привычного ему лаконичного авиационного хаоса, он с самого начала был в приподнятом, почти мальчишеском настроении, а сейчас, казалось, даже помолодел на несколько лет, расправил согбенные плечи, в осанке появилась былая выправка. Насколько, конечно, это было возможно в его преклонные годы. — До дома-то дотянет? — кивнул я на заляпанную маслом и пылью приборную панель. — Должен, — невозмутимо, с какой-то старческой мудростью ответил старый летчик, проводя ладонью по потрескавшемуся кожуху. — Мотор работает ровно, вибраций посторонних нет. Если что — сядем, починим, и дальше полетим. В первый раз, что ли? Появление еще одного «грузовика» — пусть и тихоходного, — делало поставленную задачу по подготовке станицы к обороне гораздо проще. Плюс полторы тонны груза за рейс — это уже не просто хорошо, это отлично. Единственный, но жирный и очень серьезный минус — полное, абсолютное отсутствие какого-либо вооружения. Если «Юнкерс», хоть и грузовик, но зубастый, с неплохим для своего класса бронированием и тремя пулеметными точками, то Ан-2, с его единственным, крошечным люком в крыше для ведения огня, для любого из возможных воздушных противников был бы легкой, почти беззащитной добычей. Я хорошо помнил, как такой же «бомбардировщик» вспыхнул, как спичка, от одной короткой очереди. Мне же, в случае внезапной встречи с «мессерами», придется потеть и выкладываться в два раза больше, разрываясь между прикрытием неповоротливого «Юнкерса» и уязвимого, как новорожденный младенец, «Ана». Но это все были пока лишь тревожные мысли, преждевременные страхи, которые только мешали работе. Энергично отмахнувшись от них, как от назойливой, пищащей мошкары, я дал команду ребятам начинать срочную погрузку и на второй борт, а сам, спустившись по лестнице, направился вглубь базы, в ее бетонное нутро. Спуск на первый, основной ярус сопровождался резкой, почти физически ощутимой сменой атмосферы: со свежего, пахнущего грозой и свободой воздуха — в спертый, прохладный, насыщенный запахами машинного масла, металла, оружейной смазки и бетонной пыли. Под ногами глухо, металлически отдавались шаги по рифленому железному настилу, эхом разносившемуся по гигантскому залу. Огромное, уходящее в полумрак подземное пространство, освещённое скудным, желтоватым светом редких, запыленных ламп, гудело, как растревоженный улей. Здесь, в этом организованном хаосе, под неумолкающий гул вентиляции, складывали и сортировали груз перед срочной отправкой. Передо мной высились аккуратные, подписанные мелом штабеля: матовые от пыли ящики с патронами, бочки с горючим, коробки с амуницией, гробами стояли длинные, тяжелые ящики с минами. Каждый предмет здесь был квинтэссенцией насущной необходимости, каждый килограмм мог в ближайшем будущем решить исход боя, сохранить чью-то жизнь. Если бы не эти многочасовые проверки техники после каждого вылета — тщательный осмотр, мелкий ремонт, дозаправка, — я бы, не раздумывая, развернулся и полетел обратно еще сегодня. Четыре часа пути до станицы, час на разгрузку и обратно. Как раз, если повезет, можно успеть до наступления темноты. А так, увы, в лучшем случае вернемся сюда мы только завтра к вечеру. План был прост: закинем подкрепление и припасы на авианосец и базу, а обратно заберём исключительно топливо. Убедившись, что погрузка идет полным ходом, я спустился на один уровень ниже, туда, где располагались жилые помещения базы. Лестница, узкая и крутая, вела в длинный, уходящий в темноту, слабо освещенный коридор, по обе стороны которого, как в бесконечном вагоне поезда, тянулись ряды одинаковых, безликих металлических дверей с номерками. Заглянув в одну из приоткрытых, я увидел маленькую, аскетичную, почти монашескую комнатку, похожую на купе: две двухъярусные, железные койки с тощими матрасами, маленький откидной столик, встроенный в стену крошечный шкафчик для личных вещей. Рассчитано на четверых. И таких комнат — почти три сотни. Целый подземный городок, способный принять и обогреть больше тысячи человек. Нам, разумеется, столько не нужно. Гарнизон подземной базы мы планировали держать в пределах сотни бойцов — ровно столько, чтобы поддерживать порядок, нести вахту и обслуживать критически важные системы жизнеобеспечения. Во всяком случае, пока ситуация не изменится кардинальным образом.

Глава 2

Пройдясь по бесконечному, уходящему в полумрак коридору, похожему на тоннель метро, я дошел примерно до его середины и заглянул в еще несколько таких же безликих купе-комнат. Везде одна и та же унылая картина, лишенная малейших следов индивидуальности: двухъярусные железные койки с серыми матрасами, привинченный к стене крошечный откидной столик, встроенные в ниши одинаковые металлические шкафчики с тусклыми табличками для номеров — словно все это штамповали на конвейере под копирку, не допуская и намека на разнообразие. Из любопытства прилег на нижнюю койку в одной из комнат, примерился. Пружины противно заскрипели под весом. На втором ярусе мне, с моим ростом, было бы совсем некомфортно, приходилось бы все время горбиться, а вот первый, нижний — вполне сносный, хотя и аскетичный вариант для короткого отдыха.

Закончив с осмотром, поднялся наверх, на свежий воздух, как раз когда погрузка была уже завершена, и все три машины, выстроившись в аккуратный ряд, были заправлены. Теперь, когда под ногами, в недрах базы, плескалось целое подземное озеро нефти, про всякую экономию горючего можно было забыть напрочь, что мы с огромным облегчением и сделали. Не меньше ста тысяч тонн — такую астрономическую, почти невообразимую цифру выдал предварительный математический подсчет. Сколько это в бочках? Лично у меня, несмотря на всю мою техническую подкованность, сознание отказывалось вмещать эти масштабы. Это всё равно что пытаться осознать размеры океана. Но много. Очень много. И судя по всему, что удалось выяснить нашим «умникам», нефть здесь не статичный запас — она поступала из недр, поддерживая постоянный уровень в гигантских резервуарах. То есть, сколько ни забирай, из глубины приходило пополнение, словно из неиссякаемого рога изобилия, дарящего нам энергетическую независимость. Бензин мы гнали здесь же, на одной из имевшихся установок, самой маломощной, но она вполне справлялась. Октанового числа для прожорливых моторов немецкой техники хватало с избытком, да и не только для немецкой. Наш «Ан-2» был куда капризнее, но при условии добавки в виде спирта, и он не жаловался.

— Кто из ваших сможет на таком летать? — спросил я у Нестерова, поднявшись из бетонного улья на поверхность и щурясь от резкого, хоть и рассеянного света, пробивавшегося сквозь рваные, набухшие влагой тучи.

— Кто угодно, ваше высокоблагородие, — горделиво, с легким вызовом ответил капитан, и в его голосе слышалась непоколебимая уверенность в себе и своих товарищах. Он стоял, подбоченясь, и его помятая гимнастерка отчаянно контрастировала с гордой осанкой. — Все мы начинали с этажерок похлеще.

— Тогда выберите кандидатуру, пойдет вторым пилотом к дяде Саше, — распорядился я, с удовлетворением отмечая его уверенность. — Только пусть под руку ему не лезет. Слушаться беспрекословно. Старик знает, что делает.

— Он хороший летчик? — спросил Нестеров, скептически, исподлобья покосившись на сухонькую, сгорбленную фигурку дяди Саши, что стояла в стороне, с наслаждением затягиваясь самокруткой у своего «кукурузника», и ласково похлопывая ладонью по обшивке фюзеляжа.

— Лучший, — почему-то с внезапной, почти личной гордостью ответил я, глядя, как седые волосы старика шевелятся на ветру. — Летал там, в другом мире, на таких самолётах, что здешние им и в подмётки не годятся.

— Серьезно? — капитан поднял густые, соболиные брови. В его глазах мелькнуло недоверие, смешанное с любопытством. — Он истребитель?

— Да, настоящий боевой летчик.

— А машины?.. — Нестеров сделал шаг ближе, и его голос понизился, став доверительным. — Вы говорите, наши им в подмётки не годятся? — В его тоне послышалось не только сомнение, но и жгучий, чисто профессиональный интерес авиатора. — Какие они?

— Реактивные, — коротко бросил я, чувствуя, как снова попадаю в ловушку собственных необдуманных откровений. — Летают очень высоко и очень быстро. Скорость, если мне не изменяет память, до трех тысяч километров в час. Высота — что-то около двадцати километров. Истребитель-перехватчик.

— Наш? — не унимался капитан, и в его выцветших, уставших глазах загорелся настоящий, живой огонек одержимости. — Имперский?

— В каком-то роде, — ушел от прямого ответа я, понимая, что на подробные лекции по авиастроению будущего нет ни времени, ни настроения. Потом, если не забуду, дам ему книжку по этой теме почитать, пусть просвещается.

— Ваше высокоблагородие, всё готово, можем выдвигаться! — К нам, чеканя шаг, подошёл один из летчиков, поручик со сложной, не запоминающейся фамилией. Его угрюмое, обветренное, как старый башмак, лицо было серьезно и сосредоточено. Он держал руки по швам, вытянувшись в струнку.

Небо к этому времени почти совсем заволокло тучами, хотя до самой земли они ещё не опустились, оставляя нам узкую, но пока достаточную для полета прослойку воздуха. Подниматься выше, в клубящуюся муть, я не хотел — там нас ждала слепота и болтанка. Но и цеплять землю брюхом, желания тоже не было. С одной стороны, нам все равно предстояло «идти» вниз по извилистой ленте реки, высматривая пропавший плот, но с другой, заниматься воздушной разведкой в такую погоду далеко не лучшая идея. Солнца нет, свет серый и плоский, поэтому видимость будет так себе.

Не дожидаясь, пока неповоротливый «Юнкерс», похожий на жирного железного карпа, медленно выкатится на импровизированный старт, я добежал до своего «Фоккера» и ловко, по-юношески, втиснулся в тесную кабину. Хорошо, что стартер починили — невероятное, почти роскошное удобство. Одна кнопка — и не нужно изворачиваться. А вообще, вот он, тоже биплан, но в сравнении с «кукурузником» — в разы проще, даже примитивнее, словно детский конструктор. И приборов меньше, и вся панель выглядела лаконичнее, аскетичнее, без лишних наворотов. Это как сравнивать мотоцикл и велосипед — оба на двух колесах, но разница — пропасть.

Запуск прошел штатно, без сюрпризов, мотор чихнул раз-другой, выплюнув сизый дымок, и с нарастающим, уверенным ревом мы покатились по твердому грунту. Следов от колес шасси здесь особо не оставалось, но даже так место взлета и посадки трех машин будет хорошо заметно с воздуха, и после нашего убытия здесь поработают парни с метлами и граблями, маскируя следы, заметая улики. Если, конечно, небеса не разверзнутся раньше и не зальют всё водой.

Поднявшись, набрал двести метров и закружил над базой, как коршун, выписывая неторопливые, широкие круги, дожидаясь, когда от земли, тяжело и неохотно оторвутся «Юнкерс» и «Ан-2». Когда они, наконец, взлетели и, покачиваясь, встали на курс, я пристроился чуть выше и сбоку, заняв позицию, которая давала мне максимальный обзор на всю нашу маленькую эскадрилью и окружающее пространство.

Первые полчаса полета прошли в напряжённом, выматывающем нервы ожидании. Мешала низкая, рваная облачность, в которую мы то и дело ныряли, как в вату, выныривая обратно в серый, но все же более светлый мир, и каждый раз сердце замирало, не поджидает ли опасность в этой белесой пелене. Но как только, наконец, вырвались из дождевого фронта и увидели бледное, еле живое солнышко, робко пробивавшееся сквозь дымку, на душе сразу стало легче, словно с плеч свалилась тяжкая ноша.

Полет в нормальных условиях — занятие по большей части нудное, монотонное и медитативное. Но сегодня, когда мы летели, прижавшись к извилистой, сверкающей на солнце ленте реки и вглядываясь в каждый ее поворот, в каждую заводь в надежде увидеть потерянный плот, время текло незаметно, наполненное напряжённым вниманием. «Грузовики» шли не спеша, высоко не забираясь, я тоже держался на той же скорости и высоте, имея все возможности хорошенько, метр за метром, прочесать взглядом берега, прощупать каждый квадрат. Вообще, можно было бы надеяться, что если наши «потеряшки» живы, они услышат нарастающий гул моторов и подадут сигнал — дымом, зеркалом, разведённым на берегу костром, чем угодно. Но они не знали о самом наличии у нас авиации, поэтому, скорее всего, попрячутся, затаятся. И этот простой, обескураживающий факт сводил все наши усилия почти к нулю, превращая поиски в чистую лотерею.

Не рассчитывая на удачу, я искал хоть какие-то следы. Кострища, мусор, блеск стекла или жести, тропинку, протоптанную в камышах — всё, что могло указать на недавнее присутствие человека. И так увлекся этим разглядыванием, впиваясь глазами в мелькающую внизу, как на кинопленке, картинку, что едва не «проспал» появление непрошеных визитеров.

Нормальной радиосвязи между кабинами пока не было, все наши попытки наладить ее наскоком, на коленке, провалились, поэтому пользовались мы примитивной, но безотказной световой сигнализацией. И когда у меня на панели замигал тревожный, прерывистый сигнал от Жоры, я на секунду подумал, что Георгий что-то заметил внизу, у реки, какую-то зацепку. Присмотрелся, чуть ли не свесился из кабины, высматривая хоть что-то на земле, и только не увидев ничего подозрительного, до меня наконец дошло — опасность пришла не снизу. Сзади-сверху, уже на достаточно опасной дистанции, словно два темных призрака, вынырнули из слепящей дымки два стремительных, угрожающих силуэта. «Мессеры». Длинные, стреловидные, несущие смерть.

Атаковать они пока не пытались, видимо, примеривались, изучали нас, как хищники оценивают добычу. Это по первому разу немцы были смелые и бесцеремонные, а потеряв сразу несколько машин, явно зауважали «русфанер» и теперь действовали осмотрительнее. Мой биплан, хоть и проигрывал им в скорости, мощности и вооружении, в плане маневренности на малых высотах мог дать сто очков вперед, превращаясь из добычи в опасного противника.

Резко, до упора, прибавив газу, я прошёлся над «грузовиками», отчаянно покачивая крыльями, пытаясь привлечь внимание. Рация, которую второпях притулили в панель, и толком не проверили, отказала ещё на пути сюда. «Юнкерс» в ответ качнул крылом — сигнал поняли. А на «кукурузнике» в этот момент открылся верхний люк. Я обратил на это внимание лишь потому, что знал, что это значит, а вот для «мессеров», если они всё же решатся атаковать, этот зияющий черный квадрат станет очень неприятным сюрпризом.

Добавив оборотов, я снова рванул вверх, наглядно демонстрируя свою готовность к встрече. Но немцы не спешили, с холодной, немецкой расчётливостью выдерживали дистанцию. Их черные, изящные, отточенные силуэты зловеще висели на почтительном расстоянии, хотя я прекрасно понимал, как мало им нужно чтобы сблизиться для смертоносной атаки. Мы летели чуть больше двухсот, и даже если б и захотели, оторваться от них не смогли бы, как не может улитка убежать от гепарда. В то, что они пойдут за нами до самой станицы, я не верил — им банально не хватит топлива. Но проследить направление, засечь курс — вполне вероятно. Потом — тщательная разведка, а дальше уже по обстоятельствам. Если решат не связываться — хорошо, у нас появится передышка. Ну а если все же надумают напасть — придется отбиваться,. Пешком не пойдут, попытаются разбомбить, и это, учитывая суровые реалии, могло у них получиться. У нас ведь что? Пока пара зениток, плюс подвезем еще сколько-то, но это все равно капля в море против целой армады имеющихся у немцев бомбардировщиков. Пулеметы и прочая стрелковка против бронированных «Юнкерсов» и «Хейнкелей» практически бесполезны. Так что все висело на волоске, и эта угроза возникла более чем некстати, в самый неподходящий момент. Нам бы сейчас заняться городом, ведь, получив боеприпасы в таком количестве, можно раз и навсегда вычистить оттуда всю скопившуюся шваль, навести свой порядок. Да и с англичанами, с которыми у нас был шаткий, нервный паритет, теперь можно разговаривать с позиции силы. Что они могли противопоставить нашим пушкам и пулеметам? Свои допотопные гладкостволы? Смех, да и только.

Пока я предавался этим невеселым, отвлекающим размышлениям, разглядывая неспешные, выверенные маневры «мессеров», отвлекся и чуть не пропустил главное. «Ан-2» внезапно и резко, без всякого предупреждения, пошел на снижение, закладывая крутой вираж в сторону от реки, к темному пятну леса.

Заметил плот? Или поломка? Снова? Черт возьми, черт, черт! И что теперь? Садиться тут, в чистом поле, бросив «Юнкерс» без прикрытия, на растерзание? Черт! Как же вовремя, просто в насмешку, отказала эта проклятая, самодельная связь! Нестеров, похоже, все своё внимание уделял «мессерам», и не видел, что «кукурузник» уходит на посадку!

И что делать? А немцы, почуяв неладное, мгновенно зашевелились, словно акулы, учуявшие кровь. Сложить дважды два несложно — они поняли, что «грузовичок» садится не просто так, наверняка сообразили, в чем дело, и теперь с хищным интересом выжидали, что же предприму я в этой патовой ситуации. Остаться здесь — «мессеры», не долго думая, догонят «Юнкерс», и как пить дать, собьют его. Продолжить полет — «Ан-2» останется один на один с истребителями, и его расстреляют за пару заходов, не оставив и щепок. Ни первый, ни второй варианты меня не устраивали категорически, оба вели к катастрофе.

Поэтому, не раздумывая больше ни секунды, подавив панику, я решился на третий, отчаянный вариант, тем более что в данных условиях он виделся мне единственно верным. Резко потянув штурвал на себя, я до упора, с силой двинул рычаг газа, заставляя свой «Фоккер» с пронзительным воем рвануть вверх. Двести, двести пятьдесят, триста, четыреста метров! Самолет трещал, трясся, как в лихорадке. Вместе с высотой росла и скорость, стрелка на запотевшем приборе поползла вправо. Вскоре я уже обогнал «Юнкерс», а «мессеры» превратились в две едва различимые, мерцающие в синеве точки. Пятьсот, шестьсот, тысяча метров! Облаков нет, от солнца зайти не удастся, поэтому разворот я положил открыто, даже вызывающе, напоказ, не надеясь на внезапность, как рыцарь, бросающий перчатку.

На что я рассчитывал? Честно? Сам до конца не знал, не понимал. Сработало шестое чувство, интуиция, что не раз меня выручала в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Корректируя курс, я довел обороты двигателя до максимума, до звенящего визга, и снова, круто свесив нос, ринулся вниз, в отвесное пике, набирая скорость. Триста, триста двадцать, триста пятьдесят, триста восемьдесят! Ветер выл в расчалках, лицо растягивало от перегрузки. Краем глаза я заметил, как «Юнкерс» начал медленный, неуверенный разворот, и далеко внизу, у самого темного массива леса, увидел поднимающуюся пыльную полосу — там где сел дядя Саша. Черные точки «мессеров» вновь быстро, неумолимо превращались в уверенные, растущие с каждой секундой силуэты, и я уже мысленно прикидывал, с кого начать, в кого всадить первую очередь, как они, к моему глубочайшему изумлению, вдруг резко, почти синхронно, будто по невидимой команде, легли на обратный курс и, резко прибавив скорость, стали стремительно, без оглядки удаляться, растворяясь в синей дымке.

Догонять? А какой в этом смысл? Только горючку жечь попусту, устраивать бессмысленную гонку — «мессер» быстрее моей этажерки раза в два, если не больше. Это был бы проигрышный поединок. Но и просто так, молча, отпускать их с миром не хотелось — пусть хотя бы почувствуют, поймут серьезность наших намерений, запомнят, что даже такая, с их высокомерной точки зрения, «этажерка» может быть опасной. Я проводил их взглядом, пока они не растворились окончательно, не превратились в пылинки, и только тогда позволил себе выдохнуть, скинуть с себя давящее напряжение и разжать влажные от пота пальцы на штурвале.

Глава 3

Обозначив преследователям свою решимость, я плавно развернулся назад. Тем более, «Юнкерс» уже заходил на посадку, его неуклюжий, угловатый силуэт медленно и важно прицеливался на относительно ровное поле неподалеку от притихшего «Ан-2». Расчет был понятен: нам вообще нельзя делиться, а уж оставлять практически беззащитный «кукурузник» с ценнейшим грузом и людьми — нельзя категорически. Да, теоретически, истребители могли вернуться. Но на мой взгляд — маловероятно. Наткнулись на нас они случайно, это факт. И достаточного запаса топлива для длительного полета над чужой территорией у них наверняка не имелось. Дальность у «Мессершмиттов» — до тысячи километров, как мне разъяснил Нестеров. То есть, примерно пять сотен туда, и столько же обратно. А отсюда до их ближайшего аэродрома, из нам известных, — около трехсот. Значит, если бы они всерьез вознамерились с нами повоевать, им пришлось бы организовывать аэродром подскока. С топливной базой, укрытиями, охраной… «Повисев» в воздухе ещё минут десять, пока горизонт не очистился окончательно, я наконец позволил себе аккуратно, почти нежно, посадить свой фанерный «Фоккер» между двумя грузовиками, чьи темные корпуса отбрасывали массивные тени. Вылез из кабины и крикнул Георгию, чтобы не вылезал и сидел на месте. Сам же поспешил к «Ану», где у открытого капота ковырялся дядя Саша. — Что случилось? — с ходу выпалил я, подбежав. — Подай отвертку крестовую, и найди в ящике пару пластиковых хомутиков… — проигнорировав мой вопрос, буркнул дядя Саша, не вылезая из недр мотора. Не мешкая, я сунулся в ящик с инструментами, нашел требуемое и протянул мозолистой, испачканной в мазуте руке. Ещё какое-то время я стоял и слушал, как он сопит, ворчит и что-то откручивает, чувствуя себя бесполезным статистом. На трапе «Юнкерса» показалась фигура Нестерова, но я резким взмахом руки дал ему понять, чтобы не отлучался от штурвала. — Руки бы оторвать тем умельцам, что здесь похозяйничали… — наконец, глухо прорычал дядя Саша и, с трудом выпрямившись, сполз со своей стремянки. Он тяжело дышал. — Получилось? — не удержался я снова, глядя на его усталое, осунувшееся лицо. — Не попробуешь, не узнаешь, — отрезал дед и, шаркая стоптанными сапогами, побрел к кабине. Ещё недавно, после удачного «ремонта», он заметно оживился, а сейчас снова походил на древнюю, изношенную временем развалину. Сутулые плечи, потухший взгляд, старческая, обреченная неторопливость каждого движения. Но как бы там ни было, дело свое он знал виртуозно. Едва дядя Саша уселся в кресло пилота, двигатель «Ана» кашлянул, выплюнув клуб сизого дыма, недовольно ухнул, и, после пары неуверенных всплесков, подхватился ровным, хоть и слегка хриплым рокотом. Махнув рукой экипажу «Юнкерса», я бегом бросился к своему самолету, на ходу натягивая шлем. Взлетел первым, поднялся повыше, набрал высоту, и «завис», наматывая неторопливые круги, пока оба грузовика, тяжело и неспешно, не поднялись и не легли на курс к дому. До станицы ещё часа три лёта. Хотя из самой опасной зоны мы, казалось, вышли, какая-то глухая, необъяснимая тревога нарастала внутри меня с каждым пройденным километром. Перестраховаться лишний раз не помешает. Потянув на себя штурвал, я добавил оборотов, заставляя биплан с рычанием набирать высоту. С трех тысяч метров открывалась безрадостная панорама: бескрайняя, уходящая в багровеющую дымку заката степь, редкие перелески, темная лента реки. И — пустота. Именно поэтому я не удивился, а скорее с облегчением поймал себя на мысли, что моя тревога была не беспочвенной. С запада, едва заметная, как мушка на стекле, возникла крошечная точка. Она не приближалась, но и не отставала, двигаясь почти параллельно нашему курсу, но на большом удалении. Чужой. Разглядеть детали невозможно, лишь по манере — ровная, уверенная линия — и по примерному местоположению, я понимал: это не наш. «Мессер»? Разведчик? Я инстинктивно потянул штурвал, разворачиваясь на перехват, но тут же остановил себя. Бросить «Юнкерс» и «Ан-2» без прикрытия? Ни в коем случае. Этот незнакомец мог быть приманкой, отвлекающим маневром. Так мы и летели дальше, в тягостном, нервном ожидании. Я — на своей высоте, расторопная блоха рядом с двумя китами, а тот, незваный страж, — на пределе видимости, холодный и безразличный наблюдатель. Он висел там, за стеклом, все эти часы, не приближаясь и не отставая, словно хищная рыбина, сопровождающая корабли в надежде на поживу. Я мысленно примерял на него тактику, представлял, как зайду ему в хвост, как он будет уворачиваться… Но это были лишь игры разума, чтобы не сойти с ума от напряжения. И лишь километров за двести до станицы, тень отступила. Точка растворилась в небесах, исчезла так же внезапно, как и появилась. Но я не почувствовал облегчения, теперь они наверняка знали, куда мы летим. И эта мысль заставила меня снова и снова прокручивать в голове кошмарные сценарии. Станица… Наш дом. За последние годы она так разрослась, обжилась. Появились новые здания, мастерские, даже небольшая новая школа. Мы построили надежные подвалы-укрытия, вкопали в землю еще два ряда периметра. Но всё это — ничто против настоящей воздушной армады. Достаточно десятка современных бомбардировщиков, несущих фугасные и зажигательные бомбы, чтобы от наших домов остались лишь черные, дымящиеся пятна на земле. И пока, в том состоянии в котором пребывало наше «пво», сбить тяжелый бомбардировщик практически невозможно. Они идут на высотах, недоступных для прицельного огня из винтовок и пулеметов. Крупнокалиберный мог бы достать, но и это — как иголкой тыкать в слона. Нужна своя авиация, и, желательно что-то посерьезнее бипланов. И тут мое воображение нарисовало «Мессершмитт». Изящный, стремительный, словно выточенный из единого куска металла. Длинный нос с грозным «рылом» двигателя, гаргрот, плавно перетекающий в киль, закрытая кабина… Кабина, в которой не дует ветер, где все приборы под рукой… Как бы я летал на нем? О, я бы забрался в самую высь, под самые облака, откуда земля кажется картой. Я бы пикировал на врага со скоростью сокола, чувствуя, как перегруз вжимает в кресло, и короткими, точными очередями из мощных пушек и пулеметов разрывал бы в клочья самолеты противника. На такой машине можно было бы диктовать свои правила в небе, быть не добычей, а охотником. Гроза небес… Но это были лишь грезы. Реальность же представляла собой фанерный «Фоккер», да два тихоходных грузовика.

Вообще, — хотя мы это пока не обсуждали, но с появлением такой армады воздушных судов, требовалось создание системы раннего обнаружения. Стационарные наблюдательные посты хотя бы километров за двадцать от станицы, и мобильные (благо с топливом проблем теперь не было), ещё километров на десять от стационарных. Крейсерская скорость того же Хейнкеля около трехсот, и чем раньше мы получим предупреждение, тем успешнее отобьемся. Опять же, в том что нам придётся отбивать атаки с воздуха, я был на сто процентов уверен. Задумавшись, и сам того не замечая, я в сотый раз покрутил головой осматривая горизонт, и в этот момент луч солнца, пробиваясь сквозь редкие облака, золотым шипом упёрся во что-то впереди. Сердце ёкнуло. Это был купол. Маленький, со спичечную головку, но абсолютно узнаваемый. Еще десять минут, и вот уже станица проплывает подо мной, как огромная, сложная модель, вырезанная из живого мира. С высоты открывалась вся наша оборона, которой мы так гордились. Она казалась и грозной, и, одновременно хрупкой. Первый периметр — это были просто глубокие, в рост человека, окопы полного профиля, оплетенные колючей проволокой. Они огибали станицу на почтительном расстоянии, словно гигантские тенета, растянутые по земле. Второй периметр — здесь уже виднелись низкие, приземистые бетонные коробки — долговременные огневые точки, доты. Их амбразуры, обращенные на все четыре стороны света, смотрели сейчас слепыми черными глазами. Между ними — блиндажи, присыпанные землей и дерном, почти сливающиеся с рельефом. Третий и четвертый ряды были еще ближе к жилью. Здесь окопы превращались в целые подземные улицы с ответвлениями и убежищами. Я разглядел капониры — укрытия для техники, задачей которой было выскочить из укрытия в решающий момент и ударить во фланг прорвавшемуся противнику. Пятый, последний рубеж, проходил уже по самым окраинам, среди огородов и сараев. Здесь каждый дом был крепостью, с прорубленными в стенах бойницами, заложенными кирпичом окнами. А за этими кольцами обороны, жила другая жизнь — яркая, зеленая, полная труда. Поля. Июнь вступил в свои права, и это был самый расцвет. Широкая лента пшеницы, уже набравшая колос, колыхалась от легкого ветерка. Рядом — темно-зеленые квадраты картофельных гряд. Полосы моркови, лука, свеклы. И аккуратные, ухоженные ряды молодой кукурузы, ее широкие листья уже поднимались выше колена. С высоты это выглядело как сложный, живой гобелен. Первым на посадку пошел «Ан-2». Дядя Саша, словно забыв о своей старческой усталости, посадил свой «кукурузник» на ровную площадку у околицы с ювелирной точностью. Самолет мягко коснулся земли, подпрыгнул, и подкатился к заранее подготовленным для разгрузки запряжённым лошадьми телегам. Вслед за ним, тяжело и важно, словно уставший левиафан, на снижение пошел «Юнкерс». Нестеров справился блестяще: он выровнял многотонную махину, поймал ее перед самым приземлением, и она, выпустив шасси, с силой ударилась о грунт, подняв тучу пыли, и покатилась, замедляя бег. Моя очередь. Сбросив газ, я прошел по кругу, дав им время расчистить полосу. Чувствовал себя пастухом, вернувшим своё стадо в загон. С последним разворотом, поймав в прицел знакомые шесты с тряпками, обозначавшие границы ВПП, я плавно потянул штурвал на себя. «Фоккер» послушно задрал нос, на мгновение замер, а затем мягко ткнулся колесами в твердую, утоптанную землю. Пробег был коротким — я знал каждую кочку на этом поле. Едва я заглушил мотор и откинул фонарь кабины, к нам уже подкатывали подводы и грузовик. Со стороны домов бежали люди. Не суетясь, без лишних криков, — всё было отработано. Они окружали «Юнкерс» и «Ан», образуя живые цепочки. Из темного чрева самолетов им на руки передавали ящики. Я слез с крыла, чувствуя в ногах дрожь от долгого напряжения и промокшую от пота спину.

Задерживаться не хотелось ни минуты. Убедившись, что подручные уже откатывают «Фоккер» — в сторону ангара для осмотра, я вздохнул с облегчением. Дело сделано. Выдохся. Прямо с ног валюсь. Забрав из кабины свой нехитрый скарб, — рюкзак средних размеров, — я закинул на плечо МП-40, и неспешно, почти вразвалку, побрел домой, чувствуя, как скрипят суставы. Без меня тут справятся. А мне бы сейчас поесть плотненько, да на боковую завалиться. Утром вылет, а время уже к вечеру, выспаться надо. Пока шел, кивал всем встречным, уже не удивляясь, что лица вокруг в основном чужие. Почти не встречаю людей из того, первого состава. Если прикинуть, «старичков» наберется один из пятнадцати, а может, и того меньше. Цифры в голове вертелись безо всякой радости. Когда мы, оглушенные и перепуганные, оказались здесь, в безжалостной Степи, нас было порядка полутора тысяч. Но постоянные нападки со всех сторон — то мародеров, то тварей, то непонятных, полумифических «степняков», плюс отсутствие лекарств, а потом и эпидемия… Всё сделало свое дело. Степь, как безжалостный жернов, перемолола кости и души. Выжили самые крепкие, самые упрямые. Или самые везучие. — Здравствуй, дядь Вась! — словно в ответ на мои мрачные мысли, внезапно окликнул кто-то молодой и звонкий. Я обернулся. Это был Дима, сын Олега. Вроде ещё пацан совсем, четырнадцать лет, но уже высокий, догоняющий меня ростом, плечистый, с проступающей скуластостью на загорелом лице. В отца, коренастого и круглолицего, он не пошел, уродившись в мать, в Ольгу. — Привет, Дим, — устало ответил я, намереваясь пройти мимо, но у пацана было иное мнение на этот счет. — А я к вам, дядь Вась! — перегораживая мне дорогу, громко, с вызовом заявил он. — Что-то срочное? — сразу напрягся я, внутренне собравшись. В нашем мире «срочное» редко бывало хорошим. — Очень, — огорошил Дмитрий, смотря прямо и серьезно. — Ну, говори, раз срочное… Только давай по пути, если не возражаешь… Годится? — инстинктивно понимая что ничего серьезного не случилось, предложил я, снова делая шаг. — Годится! — просиял подросток, разворачиваясь на каблуках своих грубых ботинок, и тут же, почти без паузы, затараторил, едва поспевая за моим шагом. — Я вот что хотел, дядь Вась, вы же набираете людей в эскадрилью? Я слышал, мужики говорили. Возьмите меня, я на симуляторе давно тренируюсь, у меня и штурвал есть! — Штурвал? — удивился я, пытаясь сообразить, откуда у пацана мог взяться авиационный штурвал. — Ну да, приставка такая, на симулятор, компьютерная! — пояснил он, как нечто само собой разумеющееся. Компьютером меня, конечно, не удивить, техники такой в станице ещё в достатке, берегут. Но о том что у Олега есть рабочий симулятор, да ещё и с полноценным штурвалом, я слышал впервые. — И на чем летаешь? — спросил я, больше из вежливости. — Да много на чем… Истребители, бомбардировщики… Вертолеты! — с гордостью отчеканил он. — Понятно. То что тренируешься, это ты, конечно, молодец, но кто тебе про эскадрилью напел? — прищурился я. — Так это… все говорят… — закатив глаза к заходящему солнцу, уклончиво ответил Дмитрий. — Брешут, Дим. Вся эскадрилья — перед тобой. Есть ещё несколько таких же допотопных бипланов, как этот «Фоккер», но будут ли они когда-нибудь летать — большой вопрос. Да и отец-то в курсе? Что говорит? При упоминании родителя энтузиазм парня тут же скис, вышел словно воздух из проколотой шины. Он даже не пытался скрыть это, его скуластое лицо вытянулось. — Значит, не в курсе? — уточнил я. — Неа… — помотал головой Дмитрий, смотря под ноги. — Ладно, допустим, что у нас появятся самолёты, но как я возьму тебя к себе, что отцу твоему скажу? Разумеется, я не собирался сажать мальчишку за штурвал, но и просто отмахнуться, послав куда подальше, не мог. И не только потому, что он сын друга — с этим-то проблем нет, Олег поймет и одобрит. Просто мечту ломать не хотелось. А вдруг? Вдруг и правда потом, через годик-другой, из него получится толковый летчик? — Давай так договоримся, — остановился я, глядя парню прямо в глаза. — С отцом твоим поговорю, чтобы тебя к самолётам приставил. Посмотришь, руками всё потрогаешь, в моторах разбираться научишься, принцип поймёшь. А там, глядишь, и за штурвал пустят. Пойдет такой вариант? — Конечно пойдет, дядь Вась! Ещё как пойдёт! Спасибо!» — он просиял так, будто ему уже предложили вести «Фоккер» на боевое задание. — Вы к отцу сейчас зайдёте? Он как раз неподалеку здесь, на фабрике! То, что Дмитрий с гордостью назвал «фабрикой», на самом деле было кирпичным заводом. Мы свернули за угол, и он открылся взгляду. Завод был, без преувеличения, одним из столпов нашего выживания. Построили его лет семь назад, на совесть, думая на десятилетия вперед. Комплекс низких, приземистых цехов из того же кирпича, что здесь производили, с толстыми стенами и солидными, на мощных балках, порталами. Высокая труба из красного кирпича, сейчас не дымившая, уверенно упиралась в небо. Все здесь дышало основательностью — и массивные, на болтах, ворота главного цеха, и широкие колеи для вагонеток, вдавленные в утрамбованную землю. Из открытых дверей доносился ровный, мощный гул, и слышался мерный, ритмичный стук пресса.

— Ну давай зайдём, раз приглашаешь… — согласился я, вспоминая что как раз хотел поговорить с Олегом.

Глава 4

Олега мы нашли в самом сердце завода — в цеху обжига, возле главной печи. Здесь было жарко, потому что даже в простое, когда огонь в чреве печи затухал, это место хранило жар, словно древний вулкан, лишь притворившийся спящим. Огромная, в два этажа ростом, печь, сложенная из потемневшего шамотного кирпича, напоминала сказочного зверя, прикорнувшего в своем логове. Ее массивная конструкция, размером с добрый грузовик, уходила вглубь цеха, а толстенные, в полтора метра, стены, на ощупь всегда хранили внутреннее тепло, как живое тело. За одну закладку она вмещала в себя почти две тысячи кирпичей-сырцов, и когда топка была в разгаре, от нее исходило почти физическое излучение, заставлявшее кожу покрываться мурашками. В промышленных масштабах прошлого мира это, конечно, была капля в море, но для наших скромных нужд хватало вполне, а порой даже оставалось на мену с кочевыми торговцами — звонкий, качественный кирпич ценился в степи не меньше оружия или соли. Заводик работал без остановки, день и ночь, в три смены, подчиняясь своему собственному, неспешному и пламенному ритму. В месяц на выходе получалось до ста тысяч штук добротного кирпича. Америку мы, понятное дело, не открывали, технология была старше всех нас, вместе взятых, и восходила к временам, когда главным двигателем прогресса была мускульная сила. Но чтобы добиться даже таких, казалось бы, скромных результатов здесь и сейчас, пришлось изрядно попотеть. Само производство не то чтобы сложное, но нудное до чертиков, и до безобразия кропотливое. Любая оплошность — трещина при сушке, нарушение температурного режима при обжиге — и вся партия шла в брак, превращаясь в груду бесполезного щебня. Глину, жирную и пластичную, цвета спелой охры, копали неподалеку, километров пятнадцать на север, за мелководной, но капризной речушкой Синюхой, чьи берега весной разливались, превращая подступы в болото. Для удобства там, прямо у кромки карьера, поставили несколько дощатых бараков, больше похожих на сараи, в которых ютилась артель «копальщиков» — угрюмых, вечно перемазанных в липкой, рыжей глине мужиков, чей труд был, пожалуй, самым изматывающим. Добытое сырье грузили на подводы, запряженные выносливыми, низкорослыми степными лошадками, и тащили сюда, на завод. Уже здесь, в глинобельном цеху, глину перемешивали с песком и водой. Поначалу всё делали вручную, месили ногами в огромных корытах, как виноград в древности. Но потом приспособили электромотор, сняли с какой-то убитой сельхозтехники редуктор, сварили из обрезков железа мешалку. Перемешав до однородной, податливой массы, глину вручную набивали в деревянные формы, сбитые из струганых досок. Сырец, бледно-коричневый, влажный и холодный, потом на тележках отправляли под длинные, низкие навесы на просушку, где он стоял ровными, бесконечными рядами, как застывшее войско перед решающей битвой, напитываясь степным ветром и жарким солнцем. И только потом, спустя дни, окрепнув и побледнев, он отправлялся в нутро этой самой печи — на обжиг, после которого мягкая глина должна была родиться заново, превратившись в камень. Главная проблема, терзавшая нас все эти годы, — топливо. Дров в степи, особенно вокруг станицы, оставалось не так много, а кушает наша ненасытная каменная утроба прилично. За одну полную топку — несколько кубометров добротных поленьев уходило в жаркое небытие. Поэтому на этом направлении работала целая артель дровосеков и сплавщиков. Выше по течению, километрах в семидесяти, там, где плоская равнина начинала холмиться и переходить в редкие, но уже настоящие леса, валили деревья. Связки бревен потом сплавляли по воде. Способ старый, надёжный, хоть и не быстрый. Думали, конечно, и про уголь — по картам знали, что пласты есть неподалеку. Но без нормальной техники — экскаваторов, бульдозеров, вагонеток — затея выглядела адски сложной. Копаться в шахте голыми руками, да еще и с оглядкой на возможный обвал или ядовитый газ? Нет, проще и безопаснее было пока обходиться дровами, тем более их и транспортировать по реке куда удобнее. Производительность завода, конечно, не ахти какая, но нам хватало. Все дома в станице, вот уже лет семь как, строили только из своего кирпича. Помимо жилых помещений — которых за это время выросло прилично, целый новый поселок, — кирпич шел на укрепления. Те же главные сторожевые башни, их по периметру стояло четыре штуки, строили хоть и долго — на каждую ушло примерно по году, — но зато сделали на совесть. Башни получились квадратные, пятнадцать на пятнадцать метров в основании, приземистые и громадные, высотой с пятиэтажный дом. Стены — метровые, а в основании и того больше, полутораметровые, из многослойной кладки с забутовкой щебнем. Под каждой — глубокий подвал-бомбоубежище, он же склад провизии и боеприпасов. Там же, в недрах, копали колодцы с водой, проводили потайную вентиляцию, маскируя выходы среди камней и кустарника. Двери, кованые из рельсовой стали, — из пушки не пробьешь. А из подвалов, как кровеносные сосуды, расходилась сеть подземных ходов-улиток: один — в саму станицу, другой — к первой линии окопов, и еще один, самый секретный, уходил далеко в степь, за линию периметра, на случай самого худшего. Кроме башен, успели построить несколько капитальных подземных укрытий, засыпанных сверху многометровым слоем грунта и щебня. Все население, конечно, там не спрячешь, но детей, женщин и самых ценных специалистов — запросто. От той же бомбежки, например. Олег стоял спиной к нам, склонившись над столиком и что-то сверяя по засаленной, в глиняных потеках тетради, но каким-то шестым чувством, уловил наше присутствие. Он обернулся, его лицо, покрытое тонкой сероватой пылью, озарила усталая, но искренняя улыбка. Он вытер ладонь о брезентовый фартук и шагнул навстречу.

Пожав протянутую руку, он с ходу поинтересовался результатами полета, — Ну что, Василий, как слетал? — спросил он. — Волнительно, — подобрал я самый точный эпитет. — Очень волнительно. — Пап, дядя Вася предлагает меня к самолётам приставить, ты как, не против? — затараторил Дмитрий, выскакивая из-за моей спины. Его глаза горели нетерпением, и вся его поза выражала готовность сию же секунду рвануть на летное поле. — Дядя Вася? — недоверчиво, с легкой отеческой усмешкой повторил Олег. — Предлагает? Ты ничего не путаешь, сынок? С самолетами возиться — это тебе не кирпичи таскать. — Ну а что такого? — вступился я, похлопывая парня по плечу. — Пусть пацан посмотрит, железки пощупает, а то не всё ж ему тут, с тобой, у печи век коротать. Дело нужное, а руки молодые, лишними не будут. У каждого из нас, кроме основной службы, была ещё «гражданская» работа, без которой жизнь в станице просто бы остановилась. Олег не был исключением. Он, как и многие из умеющих держать оружие, по полгода пропадал на вахтах в Городе, в оставшееся же время находил пристанище здесь, на кирпичном заводе, достаточно ловко и, как казалось, почти интуитивно управляясь с этой огромной, капризной печкой. Я поначалу удивился такому странному, на первый взгляд, выбору — ведь где Олег, а где кирпичи? Но оказалось, что когда несколько лет назад, он принял «лекарство», (не без моей помощи разумеется) в его организме произошли не самые приятные, но уникальные изменения. Летом это было почти незаметно, но вот в зимние месяца, новоприобретенная особенность давала о себе знать в полной мере. Олег замерзал. Буквально. Стоило столбику термометра опуститься ниже нуля, он, как хладнокровная ящерица, впадал в некое подобие анабиоза — глубокого, беспробудного сна, вывести из которого его было почти невозможно. Поначалу, когда он только осознал свою новую природу, отсиживался у раскаленной печи дома, но потом нашел куда более разумный и полезный для всех выход из ситуации. «Я как батарейка, от огня заряжаюсь, — как-то объяснил он мне, стоя у жаркого жерла. — Чем сильнее полыхает, тем мне комфортнее, тем больше во мне сил.» Кроме очевидных минусов, был у этой его особенности и неожиданный плюс, относительный, конечно, но всё же. Он совершенно перестал бояться огня. Точнее, даже не так — огонь перестал причинять ему какой-либо физический вред. Олег мог свободно, без малейшей дрожи, сунуть обнаженную руку в жерло растопленной печи, чтобы поправить прогоревшее полено, и кроме обуглившейся ткани рукава, не чувствовал ничего — ни боли, ни даже пощипывания. Пламя, облизывая его кожу, словно обтекало ее, не оставляя следов ожога. Это было пугающее и завораживающее зрелище. Так что летом Олег был как все — нормальным, а как только первый снег укрывал степь, так он становился нашим «огнезависимым» стражем у кирпичной печи, живым талисманом завода, чей странный недуг обеспечивал станицу кирпичом долгими, суровыми зимами. — Я ж не предлагаю его за штурвал сажать, мал ещё… — тихо сказал я, следуя за взглядом отца. Олег молчал. Его обветренное лицо было непроницаемым, но я видел — по легкому подрагиванию мышцы на скуле, по тому, как он чуть глубже вздохнул, — он сомневается. Последние события наложили на него свой отпечаток. Он боялся за сына, за его будущее. Но Дмитрий так рвался на аэродром, так смотрел на отца — широко раскрытыми, сияющими глазами, в которых смешались мольба и безграничная вера, — что железная воля Олега дала трещину. Он тяжело вздохнул, достал папиросу, затянулся, и выпустив дым из легких седым облаком, махнул рукой. — Ладно, пусть попробует. Может, действительно… что-то получится… — Так я пойду? — Дмитрий едва не подпрыгнул от радости, его лицо вспыхнуло такой ослепительной улыбкой, что, казалось, даже солнце померкло. Он уже сделал стремительный рывок в сторону взлетной полосы. — Куда? — окликнул его Олег, и в его голосе вновь зазвучали привычные командирские нотки. — На аэродром! — Ишь ты, какой быстрый… — усмехнулся отец, смотря на нетерпеливую фигурку сына. — Сначала смену доработаем, потом вместе сходим! — «Огорчил» он пацана, но в его глазах мелькнула теплинка. Дмитрий остановился как вкопанный. Его плечи опустились, а на лице читалось неподдельное огорчение. — Пап, но ты же сам говорил, что сегодня не будет больше топок? — прозвучало это почти как обвинение. — Не будет, — спокойно подтвердил Олег. — Только, кроме этого, тут работы навалом. Так что давай, бери совок и золу начинай выносить. Дмитрий тяжело вздохнул, словно на его мальчишечьи плечи свалилась не подъемная ноша. Спорить он не стал — с отцом это было бесполезно. И, шаркая ногами, медленно поплелся на выход. Мы с Олегом молча смотрели ему вслед, пока его фигура не скрылась за ржавыми створками ворот. Лишь тогда Олег перевел на меня свой тяжелый, изучающий взгляд и кивком в сторону аэродрома спросил, имея в виду Ан-2: — Вижу, старичка притащили? — Ага, — кивнул я. — Теперь пошустрее будет, полегче. Олег помолчал, вглядываясь в стену. Он словно обдумывал что-то важное, взвешивал каждое слово. — Зенитных орудий много нашли? — наконец продолжил он свой неспешный «допрос». О том, что в этом мире появились самые настоящие фашисты, пусть и с поправкой на странности нового времени, знали уже все. И о том, что у них много самолетов, очень похожих на те, с которыми воевали наши деды и прадеды, тоже было известно. Разумеется, такое знание не прошло бесследно. Люди ломали головы: как, чем мы будем от них отбиваться? И когда по аэродрому пополз слух о найденных на заброшенной подземной базе зенитных орудиях, народ заметно приободрился. — Пока только пару штук откопали, — ответил я, снова чувствуя тяжесть этой проблемы. — Одна — почти новая, с консервации. Вторая — конструктор, повозиться придется. — Мало, — покачал головой Олег. — Капец как мало. Надо минимум с десяток, а лучше двадцать. Чтобы гарантированно прикрыться. Парой небо не удержать. — Знаю, — я развел руками. — Но пока что есть, то есть. Хуже, если бы не было ничего. — А с нашими что? — сменил тему Олег. — Над рекой прошлись? — Да, прошлись. Но сам понимаешь, толку от такого поиска — чуть. Они ж не дураки, если живы и слышат самолеты, всяко по кустам попрячутся. — Да уж… не дураки, — мрачно согласился Олег. — Только вот почему не вернулись, черт побери? Хоть пешком даже? Уже бы давно должны были быть. — Мало ли что… Может, мешает кто-то. Или еще чего. Да и расстояние большое — это по воде, по течению, хорошо, а пешком-то, сам понимаешь, через какие дебри идти… А если раненые? Или больные? Там и здоровому нелегко. — Да, кстати, о больных, — словно вспомнил что-то второстепенное, сказал Олег, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучали живые нотки. — Андрюху вчера видел. Привет тебе передавал. — Он что, уже встаёт? — искренне удивился я, вспоминая его бледное, восковое лицо и горячечный бред в нашу последнюю встречу. Мне даже тогда показалось, что его не спасти. — Не то слово, — Олег вдруг усмехнулся, коротко и хрипло. — Он не просто встаёт. Он уже барышень к себе водит, представляешь? — Так его что, из больнички отпустили? — не верил я своим ушам. — Сбежал, — многозначительно подмигнул Олег. — Ночью, говорят, через окно. Кинулись к нему с утра, а он уже дрова колет, как ни в чем не бывало. Говорит, надоело киснуть. Ну, парень — кремень. Я только покачал головой, не зная как комментировать.

Последний раз я видел Андрея сразу после возвращения, потом как-то не сложилось навестить — будни закрутили. Интересовался его состоянием у Ани, урывками, между вылетами и разгрузкой-погрузкой. Она отмахивалась: «Жив», — и бежала по своим делам. И вроде бы вот, словно вчера это было, но по факту уже почти месяц прошел. Он вполне мог окрепнуть и встать на ноги. Тем более, когда есть такой мощный стимул. До женского пола он всегда был охоч, что в его первом воплощении, что теперь, во втором. — Ясно, — протянул я, мысленно представляя эту картинку: Андрей, еще немного болезненный, но уже с хитрой ухмылкой, флиртующий с санитарками. — А вообще как дела? — перевел я разговор, отбрасывая лишние мысли. — Что нового на рабочем фронте? Олег тяжело вздохнул, вытер ладонь о спецовку. — Да обычно. Буднично даже, — он мотнул головой в сторону склада ГСМ. — Вот, на днях из города самосвальный прицеп притащили, подубитый местами, но в целом живой. Очень помогает. А то ведь всё лопатами, лопатами… В его словах была простая, бытовая правда. Такие мелочи — найденный прицеп, бочка солярки, ящик гвоздей — значили здесь порой больше, чем громкие победы. — Леньку не видел? — спросил я, вспомнив про старого товарища. — Нет, он сейчас на Западной башне обосновался, командует там. Заказ приходил от него вчера на кирпич. Пять тысяч штук просит, причем срочно. После воскрешения Леонид долго, мучительно приходил в себя. Делал он это единственным известным ему и, как он считал, проверенным способом — алкогольными возлияниями. Год, если я ничего не путаю, буквально не просыхал. Казалось, он пытался выжечь из себя память о произошедшем, растворить в спирте сам факт своего временного не-существования. Забыл и про жену, и про маленького сынишку. Только и делал, что «квасил», уходя в беспамятство каждый вечер и с трудом приходя в себя каждое утро. Но потом как бабка отшептала. Он завязал. Ни капли. Словно заново родился. Я сначала даже подумал, не вспомнил ли он что-то из того, что происходило, когда он летал за мной призраком. Но нет, не вспомнил. Или просто не хотел говорить, запечатал эти воспоминания наглухо. Он вообще сильно изменился — стал молчаливее, суровее. А сейчас ещё и возрастное добавилось, ворчать больше стал, появилась какая-то закрытость, уединенность. Старость не радость, как говорится, а у него эта «старость» была с оттенком перенесенной травмы. Я вот тоже поначалу наивно полагал, что моя бешеная регенерация станет эликсиром молодости. Мол, стареть не буду, буду вечно в расцвете сил. Но нет, план не сработал. Время брало свое, появлялись морщины, неотвратимо подкрадывалась седина. С одной стороны, жалко — кто же не хочет оставаться молодым? А с другой… с другой, возможно, это и к лучшему. Смотреть, как стареют и уходят близкие, самому оставаясь неизменным, — это неправильно. Не по-людски. Это участь одиноких богов или монстров, но не нас, простых людей, пусть и застрявших в этой аномальной реальности. — Пять тысяч кирпичей… — я вернулся к заказу Леонида. — Что строить-то собрался? Дот? Бункер? Олег пожал плечами, разводя руками в недоумении. — Хрен его знает. Обычно в заказе назначение пишут, а тут — нет ничего. Только количество да пометка «срочно». Может, лаз очередной копают? Мы обменялись понимающими взглядами. Вырытые в земле тоннели были нашей головной болью. Их укрепляли на совесть, и кроме привычных бревен и досок, для критических участков и подпорок использовали кирпич. Через каждые десять метров, если память не изменяла, кроме бревен ставили кирпичные колонны, для надежности. — Пять тысяч… — я прикинул в уме. — Тогда длинное что-то выходит. Очень длинное. Хотя, может, не один лаз, а несколько сразу? Или просто решили старые коммуникации капитально укрепить? Мало ли.

Глава 5

Олег закурил, прислонившись затылком к стене печи. В его позе была какая-то затянувшаяся, тлеющая пауза, но вдруг он резко, словно рубильник щёлкнул у него внутри, развернулся, отряхнув пепел с рукава. — Может, в баньку? — предложил он, и в его низком, хрипловатом голосе прозвучала та самая, чисто мужская, нетерпеливая радость, что сметает все грустные думы одним махом. Идея построить баню при заводе лежала на поверхности, как само собой разумеющееся, но реализовали её не сразу. То одно мешало, то другое, то какие-то более насущные заботы отодвигали это простое человеческое удовольствие на второй план. Но уж когда взялись — отнеслись к делу со всей серьёзностью, душу вложили. И банька получилась — на загляденье, царская. Просторная моечная, выложенная дубовыми полоками, отполированными до золотистого блеска телами и временем, вмещала разом полсотни человек. Рядом — отдельная парилка, которую можно было подтапливать до нужного жара. Но главным местом была, конечно, раздевалка — просторная, с крепкими лавками из тёмного дерева где можно не только бросить одежду, но и посидеть неторопливо, за кружечкой пивка, или чего покрепче, ведя неспешные, основательные разговоры, в которых рождалась правда жизни. Народу в нашем разросшемся селе было много, свои бани имелись далеко не у всех, поэтому спрос на это место был постоянным и неослабевающим, превратив его в неформальный клуб. — А сегодня у нас что? — уточнил я, мысленно листая в памяти расписание помывочного комплекса, пытаясь сопоставить его с числом в календаре. Олег хитро улыбнулся. — Санитарный день. Санитарный день — святое дело. Каждый понедельник баня закрывалась, и команда мойщиц наводила в ней лоск, словно на военном корабле, готовящемся к параду. Помещение отдраивали до блеска, так что дерево начинало скрипеть, ошпаривали кипятком, дезинфицировали уксусной эссенцией, от которой слезились глаза и свежо щипало в носу. Заодно устраняли все накопившиеся за неделю мелочи: тут плитка отвалилась, тут доска подгнила, тут кран подтекает. Делов, как водится, всегда хватало, но женщины справлялись с армейской четкостью. — А что, всё уже помыли? — не унимался я, чувствуя, как предвкушение начинает приятно согревать изнутри, разливаясь по жилам тёплой волной. — Ага, — кивнул Олег, и его улыбка стала ещё шире, почти блаженной. — Как новая. Парься — не хочу. Дома баню мы обычно топили по субботам, это был наш незыблемый семейный ритуал, маленький праздник посреди бытовой рутины. Но мне позавчера было решительно не до того — дела закрутили. Поэтому предложение Олега выглядело особенно заманчиво: тишина, покой, горячий пар, смывающий всю накипь прошедших дней, усталость и раздражение. — У меня и пиво уже приготовлено… — добил меня Олег, видя моё колебание. — Тёмное, какой-то новый сорт, на пробу дали… — Он мотнул головой в сторону угла, где у входа стояла трёхлитровая стеклянная банка, наполненная густой, почти чёрной жидкостью, в которой медленно плавали крупинки солода, похожие на взвесь речного ила. Пиво, вино, водка, коньяк, виски — теперь у нас делали всё, до чего могли додуматься. Поначалу этим баловались энтузиасты, ведь самогонные аппараты, наследство прежней жизни, имелись почти в каждом втором доме. Но постепенно, с ростом потребностей, кустарное производство алкоголя поставили на поток, централизованно, с соблюдением хоть каких-то стандартизированных технологий. Получалось криво, но душевно и крепко. — Ладно, — сдался я, чувствуя, как слюнки потекли от одного представления о холодной, горьковатой пене. — Если уж и пиво, считай, уговорил. Когда подходить? — Да хоть сейчас, — махнул рукой Олег. — Знаешь ведь, наша баня всегда на «пару». Горстку поленьев в топку кинуть — и через полчаса готово… В этот момент снаружи послышался натужный рёв изношенного мотора, и сразу за ним — визгливый скрип тормозов, больше похожий на крик раненого зверя. — Здорова, мужики, — в проёме ворот возникла рослая, чуть сутулая фигура Лехи Мельникова. Он смахнул с плеча невидимую соринку, оставив на запылённой куртке светлый след, и осклабился, показывая ровные, удивительно белые зубы. — Греетесь? — пошутил он, оглядывая темнеющую позади печь. — Типа того, — буркнул Олег, и я заметил, как его плечи непроизвольно напряглись, а пальцы сжали потухшую сигарету. Мельникова он почему-то с первого дня невзлюбил, хотя на мой взгляд, парень был хоть и резковатый, но в целом нормальный. — Ты по делу? — спросил Олег, и в его голосе прозвучала непрошеная, колючая сухость. — Разумеется, — кивнул Леха, сунул руку в карман куртки и вытащил оттуда смятый листок. — Вот, — сделав пару шагов вглубь помещения, он протянул бумажку Олегу. Тот развернул её, пробежал глазами, и лицо его тут же омрачилось. — Ещё пять тысяч? — процедил он, поднимая на Леху взгляд, полный нарастающего раздражения. — В прошлый раз пять забрал, теперь ещё? У него там дворец что ли? — Ага. Начальник велел передать, что кирпич нужен не позднее послезавтра, а лучше — сегодня, — невозмутимо парировал Леха, привыкший к подобным реакциям. — А у него ничего не треснет там? — скривился Олег, с силой сминая бумажку в кулаке. — Он не один такой, стройка по всей станице идёт, все как сумасшедшие, кирпич сгребают! А тут вынь да положь, особый случай! — Это не ко мне, — пожал плечами Мельников. — Меня просили передать — я передал. Я как почтальон Печкин, только без велосипеда. — Это от Леонида заказ, что ли? — встрял я в разговор, пытаясь сбить накаляющееся напряжение. — Угу, — хмуро кивнул Олег, не отрывая взгляда от Лехи. Потом резко повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула деловая, цепкая искорка. — Может, прокатишься до него? Узнаешь, что он там такое грандиозное строить собрался, что ему целый кирпичный завод в одни руки подавай? — предложил он мне и тут же переключился на Леху. — Ты же сейчас обратно, к нему? — Ну да, — кивнул тот. — Только в столовую заскочу, за харчами. Кормить народ надо. Не одними гвоздями сыты. Отказываться я не стал. Западная башня была не так далеко, да и самому захотелось взглянуть, что же там такое затеяли, что требовало таких жертв. Десять тысяч кирпичей — не шутка, тем более с такой кавалерийской скоростью. Машина, на которой приехал Леха, оказалась старой, раздолбанной «четвёркой» цвета дырявой ржавчины. Когда-то она была вишневой, но теперь краска облезла, обнажив бурое тело металла. Двери сняты начисто, ветровое стекло прорезала густая паутина трещин, а в крыше зияло прямоугольное отверстие, вроде как от самодельного люка. — Трофей, — коротко пояснил он, заметив мой изучающий взгляд. — Из последнего рейда. Чего-чего, а таких вот железных коней-развалюх у нас было в избытке. Что могли, то и тащили, «консервировали». В основном из Города, но бывало, выменивали и у местных. Они использовали такие машины как простые повозки, вынимали всё лишнее, впрягали в них лошадей или быков и таскали по полям. В виду тотального дефицита топлива нам эти авто были не особо-то и нужны, но сработала старая, добрая привычка к запасливости — «авось пригодится». Теперь же, когда бензин понемногу переставал быть запредельной роскошью, народ дружно принялся за реанимацию старой техники, и по улицам то и дело сновали подобные «трофеи», пыхтя и лязгая разболтанными подвесками. — А это что такое? — спросил я, когда нам навстречу, громыхая и «охая», выполз старенький, вылинявший трактор «Беларус», таща за собой здоровенный, покрытый ржой железный лист, явно от обшивки чего-то монументального. — В порту баржу заложили, — не отрываясь от дороги, объяснил Леха, ловко объезжая трактор и поворачивая к длинному, низкому зданию столовой, откуда тянуло сладковатым духом вареной крупы и мяса. — Нагнали мужиков, и в спешном порядке трудятся. Хотят к следующему понедельнику успеть. Про баржу я уже слышал краем уха, но думал, что дело это отложат до лучших времён, сосредоточившись пока на доставке по воздуху. Конечно, водой — удобнее, и грузить можно в разы больше, и расходов меньше. Видимо, и просьба нашего главы поискать «потеряшек» в окрестностях была связана не с одной лишь сердобольностью, как я решил поначалу, а с дальним прицелом на безопасность будущих водных караванов. — И много уже успели? — Не знаю точно, но вроде как корпус уже на воде, — ответил Леха, заруливая к столовой и глуша двигатель. — Я недолго! Он выскочил и скрылся в дверях, а через пару минут вернулся, нагруженный двумя алюминиевыми термосами-бидонами, от которых одуряюще пахло густым мясным супом. — Щас ещё притащу, поставь пока эти… — бросил он, сгружая свою ношу возле машины. Термосы были тяжёлыми, десятилитровыми. — Это что, всё на западную? — не удержался я от вопроса, поднимая один из бидонов и чувствуя, как напрягается мышца на предплечье. — Ага, — ответил Леха, уже уходя обратно. — Там стройка же, народу — тьма. Вот, приходится по нескольку раз на дню возить. Голодный когда, сам знаешь, работы не будет. Он вернулся с ещё тремя такими же термосами и водрузил на пол между кресел сзади рядом с первыми. Судя по всему, стройка на западной башне и впрямь была не шуточной, раз на прокорм уходили такие объёмы. Дальнейший путь до башни мы проделали почти молча, слушая, как ветер свистит в дверных проёмах и завывает в рваной дыре на крыше. Я сидел и смотрел по сторонам. Сколько раз я видел эту башню сверху, но вблизи всё видится совершенно иначе, грандиознее. Она росла перед лобовым стеклом, как неприступная скала, сложенная из отливающего багрянцем кирпича, отбрасывая длинную, холодную тень, в которую мы въехали, будто в ущелье. Она была настолько огромной, что, глядя на неё снизу вверх, начинаешь чувствовать себя букашкой, затерявшейся у подножия исполина, и сознание отказывается верить, что это циклопическое сооружение — дело рук таких же, как я, людей. В строительстве конкретно этой башни я участия не принимал, мне хватило работы на южной, но даже глядя на эту чужую работу, я испытывал смутную, щемящую гордость. И что самое интересное, внешне здесь царило спокойствие, не видно ни людей, ни каких-то свежих следов от проводимых работ, только вбитые в землю колья да растоптанная у основания трава. — Народ-то где? — повернулся я к Лехе, принимая из его рук тяжеленные бидоны. — Так внутри. Там перестраивают, наверху, — ответил тот, хватаясь за свои три термоса. Поднимаясь по протоптанной в глине тропинке ко входу в башню, я заметил, что сверху, через одну из бойниц с торчащим наружу стволом пулемета, за нами пристально наблюдают. Оно, конечно, не страшно, стрелять никто не станет, но всё равно неприятно, когда на тебя смотрят как на мишень. — Свои, открывай! — пнув тяжёлую дверь ногой, прокричал Леха. Внутри зашевелились, послышались приглушённые голоса, но массивный замок с громким щелчком сдвинулся с места только спустя минуту, и дверь со скрипом отъехала в сторону. — Ты жрать что ли не хочешь? Чё так долго? — возмутился мой провожатый, передавая бидоны встретившим нас парням. Оба из местных, лет по двадцати, смотрели настороженно, но без боязни, привычными глазами людей, несущих вахту. Одного звали Вадим, я его помнил ещё ребенком, он постарше, а второго, того что младше, Ильёй. Сын нашей библиотекарши, теперь уже покойницы. — Леонид далеко? — спросил я, ставя термосы на пол. — Наверху, — коротко ответил младший, Илья, кивая в сторону массивной железной лестницы, уходившей вверх в полумрак. Оставив Леху с парнями, я стал подниматься. Высота в пятнадцать с лишним метров делала башню похожей на гигантский каменный колодец, уходящий в небо. Основание, внутренним диаметром в двенадцать метров, казалось необъятным пространством, загромождённым ящиками, свёртками, и бочками с водой. Стены, сложенные из грубого, обожжённого кирпича, были прорезаны частыми бойницами — узкими, как щели, забранными изнутри стальными заслонками на массивных петлях. Свет, пробивавшийся сквозь них, падал на пол косыми, пыльными столбами, в которых кружились мошки. Лестница, по которой я поднимался, была капитальным сооружением — её сварили из тяжёлого, толстого металла, и она широкими, уверенными зигзагами крепилась прямо к стене, словно стальной хребет этого каменного исполина. Она совсем не чувствовала моего веса, не дрожала и не вибрировала. Да и, наверное, не прогнулась бы и под целым взводом, с полной выкладкой. Ступеньки была рифлёными, чтобы не скользить. Подъем показался долгим и монотонным. С каждым новым пролётом, с каждым витком вокруг центральной оси, пространство сужалось. Диаметр башни плавно уменьшался от двенадцати метров у основания до пяти на самой макушке. Дышалось чуть тяжелее — нагретый за день воздух поднимался вверх, неся с собой все запахи нижних ярусов. Где-то на середине пути я остановился, чтобы перевести дух, и прислонился к прохладной кирпичной кладке. Отсюда, из этой точки, башня выглядела ещё более грандиозной. Внизу, далеко подо мной, копошились фигурки Лехи и парней, а смотровые щели бойниц казались отсюда тонкими, едва заметными чёрточками. Возникало странное, немного головокружительное ощущение — будто ты внутри гигантской, пустотелой свечи, а сверху тебя поджигает ослепительное солнце, льющееся сквозь верхние амбразуры. Чем выше я забирался, тем явственнее слышался сверху гул голосов, лязг металла и ритмичные, сочные удары молотка. Света становилось больше, воздух — свежее. Я поднял голову и увидел над собой деревянный настил следующего уровня, из-под которого свисали провода и свежие, ещё пахнущие смолой балки перекрытия. Моя цель была где-то там, на самом верху, в этом эпицентре стройки, под самой крышей-куполом, откуда был виден весь наш мир, как на ладони. И этот подъем, шаг за шагом, от тяжёлого, основательного низа к легкому, наполненному светом и звуками верху, чувствовался не просто как преодоление высоты, а как переход из одного состояния в другое — от привычной, земной тверди к чему-то новому, недостроенному, но уже обещающему небывалую мощь и безопасность.

Наконец лестница кончилась, и оказавшись на последней, самой высокой площадке, я, глядя на нагромождение выставленных очень странно лесов, не мог понять что же замыслил архитектор всего этого безобразия.

— Какими судьбами? — неожиданно появился Леонид, протягивая руку.

— Да вот, мимо проходил, дай, думаю, заскочу, поинтересуюсь чем вы тут занимаетесь… — ответил я на рукопожатие.

— Строим, сам видишь…

— Вижу, только не пойму что это такое… Просветишь?

— Легко. Вон тот приступок справа? — показав рукой куда-то вверх, Леонид сместился левее. — Это не приступок, это основание для фермы. А все эти «леса» — они не для строителей, они для маскировки. Сейчас гляди. Леонид подошёл к неприметному щиту, с виду — обычный распределительный электрощиток на временной опоре. Он повернул ключ, и внутри что-то щелкнуло. Послышался ровный, нарастающий гул моторов. И тогда «леса» пришли в движение. То, что я принимал за хаотичное нагромождение балок, оказалось сложнейшим механизмом. Стальные фермы, скрипя и шипя, начали расходиться в стороны, как лепестки гигантского металлического цветка. Они не падали вниз, а плавно отъезжали по скрытым направляющим, убираясь в пазы в стенах башни. Сверху, с шипением пневматики, ушла в сторону часть кровли. — А теперь, смотри шоу до конца, — сказал Леонид, и в его голосе прозвучала профессиональная гордость. Из пола, прямо по центру площадки, с глухим лязгом поднялся стальной пьедестал. На нем, прикрытая брезентовым чехлом, зловеще угадывалась угловатая форма. Леонид потянулся, и сдёрнул чехол на пол. Перед нами, готовая к бою, стояла зенитная установка. Длинный, стройный ствол, сложная система наведения, щиты прикрытия. Она была похожа на хищного жука, замершего в ожидании добычи. — Красиво, да? — Леонид облокотился о барьер. — Внешне это — безобидная стройка, а в случае чего… — он хлопнул ладонью по холодному бетону парапета, — …в течение сорока пяти секунд эта малютка превращает верхушку нашей башни в неприступный узел ПВО. Никто и не узнает, пока не станет поздно.

— Круто. — оценил я, и вспомнив за чем пришел, поинтересовался зачем ему столько кирпичей.

— Кирпичей? — переспросил Леонид, и тут же, словно переключаясь, махнул вниз рукой, — да тоннель новый роем, почва песчаная, осыпается, подпорки нужны. А что?

Глава 6

— Я ведь как мыслю? — снова развернулся в сторону своего детища, зенитного орудия, Леонид. Его лицо, загорелое и иссечённое морщинами, было серьёзно, а глаза, прищуренные от концентрации, не отрывались от стальных частей «ПВО». — Фрицы они хоть и уроды, но стратеги. Тратить бомбы на дома обычных граждан? Зачем? Разрушат дома — в землянках жить будем. Нет. Тактика у них другая. — Думаешь, башни бомбить будут? — переспросил я, прислонившись спиной к прохладной стене. — В первую очередь! — оживился Леонид, энергично вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, оставляя грязную полосу. — Сам подумай, на них вся оборона наша держится! Высота, обзор, огневая мощь! Насчёт «всей» Леонид, конечно, загнул. Я молча окинул взглядом пространство за нами. Периметр строился основательно, не один год, и был он не просто линией на карте, а настоящим подземно-наземным организмом. Кроме четырех доминирующих башен, припасено здесь было много «всякого». Одних только капитальных дотов, слепленных из оставшихся от старого мира бетонных плит и блоков, — больше сотни. Они прятались в складках местности, их амбразуры, как слепые глаза, смотрели в поля. А ещё были деревянные, по типу усиленных блиндажей, — я их и не считал даже. Окопы — не просто канавы, а полностью укреплённые галереи с укрытиями, нишами для боеприпасов, точками ведения огня и сетью потерн, подземных ходов, позволяющих незаметно перемещаться по всему фронту. Так что башни, при всей их важности, были скорее вершиной айсберга, видимым символом нашей обороны, но далеко не её единственным стержнем. — А с чего ты взял, что они нацелятся именно на периметр? — уточнил я, желая дойти до сути его теории. — В смысле? — Леонид напрягся, оторвав взгляд от зенитки.

— Ну, в прямом. Зачем им периметр? В штыковую атаку они явно не пойдут, далековато. А просто так кидать бомбы, чтобы пробить брешь, без последующего штурма — какой смысл? Бомбы потратят, а мы за несколько дней всё залатаем. Леонид скривился, его упрямый подбородок выдался вперёд. — Тебя послушать, так получается, что и бомбить нас никто не станет, ибо незачем! — фыркнул он с недовольством и снова обернулся к орудию. — Нет, уж извини. Высоту всегда бомбят в первую очередь. Высоко сидишь — далеко глядишь. Так, кажется, говорится. А тут ты сидишь не просто высоко, а ещё и плюёшься свинцом. Логично? Я, разумеется, не сомневался, что в самое ближайшее время нам придётся схлестнуться с фрицами. Но был уверен, что крупную наземную операцию они пока проводить не станут. Вопрос «когда это случится?» для меня оставался открытым. Воздушные налёты, да, ожидать надо со дня на день. А по земле они если и придут, то никак не раньше конца лета, а то и вовсе осенью, подтянув силы и технику. Но, хорошо зная Леонида, его упёртость, граничащую с фанатизмом, спорить я не стал. Тем более спор вышел бы беспредметный, голословный. Он, правда, ещё какое-то время пытался объяснить мне все тактические преимущества своей установки на башне, сыпал терминами вроде «угол обстрела» и «зона поражения». Я только кивал, поддакивал, глядя, как последние лучи заходящего солнца играют на отполированной до блеска стали ствола. В итоге разговор сам собой сошёл на нет, иссяк, переключившись на какие-то более приземлённые и насущные вещи. — Олегу передай, что кирпич очень нужен, — напутствовал Леонид, когда я уже садился в машину. — Там вроде и нет особого размаха, но земля рыхлая, сыплется! Без кирпича никак! Заверив неугомонного товарища, что передам всё дословно, я махнул рукой, и мы тронулись, оставляя за спиной башню и озабоченную фигуру её командира. — Не возражаешь, если я по Нижней поеду? — спросил Леха, едва мы вырулили на основную, накатанную грунтовку. И тут же, не дожидаясь ответа, объяснил: — Заскочить на минутку в одно место надо, по делу… Я не возражал. Домой спешить смысла нет. Аня на суточном дежурстве в лазарете, младшая дочь, Кира, в своей лаборатории обычно задерживалась допоздна, сын на службе, в Даша жила уже отдельно, в прошлом году замуж вышла. Время идёт, никуда не денешься. Переживал, что найдёт себе какого-нибудь балбеса, но, как выяснилось, зря. Влад, её избранник, — парень нормальный. Умный, рукастый, и хоть и не из «наших», из переселенцев, но абсолютно адекватный. Работает, дом достраивает. Точнее, не достраивает, а перестраивает один из старых. Работы там — непочатый край, но ничего, дело потихоньку идёт. Было бы времени побольше, да без этих вечных тревог, — всё получалось бы куда живее. Летом он на лесосплаве, работа каторжная, возвращается выжатый как лимон, на своё строительство сил не остаётся. А зимой — дежурства на периметре, тоже не сахар. Сутки через двое график, но выматываешься там будь здоров. — Тормозни-ка здесь, — попросил я Леху, когда мы уже въезжали в жилую зону. Рассчитывал прогуляться пешком мимо дома дочери. Заходить не стану, если никого нет, но хоть так, снаружи, гляну, через забор. С заборами у нас сейчас, кстати, стало посвободнее. Тварей не видели уже пару лет, слухи ходили, что они сместились куда-то южнее, к морю. Поэтому на новостройках уже не загораживались по самое «не хочу», как раньше. Так, обозначить территорию — иногда просто низким штакетником — и ладно. Пройдясь не спеша вдоль Седьмой улицы, я свернул в переулок и вскоре уже подходил к дому дочери. Он стоял посреди ухоженного участка, и сейчас, в предвечерних сумерках, было видно, сколько сил в него вложено. Одноэтажный, квадратов на семьдесят, он был собран буквально из пепла и щебня. Когда-то на этом месте стоял такой же, от которого после артобстрела осталась лишь обугленные, полуразрушенные стены, да обгоревшие стропила. Влад и Даша расчистили площадку, максимально сохранив уцелевшее. Стены восстановили кирпичом и шлакоблоками, подмазали местами, так чтобы посимпатичней. Крышу перекрыли старым, но ещё добротным профлистом, снятым с руин ангара. Получилось очень даже ничего, и вид был, и лежала уверенно. Окна новые, рамы деревянные, с добротными, обитыми жестью ставнями. Сейчас ставни были закрыты, калитка — на цепочке. Значит, как я и предполагал, никого нет. Ни Даши, ни Влада. Взгляд мой автоматически скользнул к крыльцу. И тут я увидел, что ничего не изменилось. Работу с навесом-козырьком, которую мы с Владом начали ещё прошлой осенью, рассчитывая успеть до зимы, так и не доделали. Два опорных столба стояли голые, без обшивки, а сами стропила для козырька лежали прислонёнными к стене дома, уже потемнев от дождей. Значит, опять не дошли руки. Всё те же вечные причины: то работа, то тревога, то нужных материалов под рукой нет. Вздохнув, я развернулся и пошёл дальше по переулку, откуда свернул на Четвёртую улицу. Воздух был наполнен запахом сырой земли и дымком от печей — чувствовалось, что день клонится к закату. Вскоре я уже заходил к себе во двор, отщёлкнув скрипучую железную калитку. Дом встретил меня глухой тишиной и привычным, чуть пыльным уютом. «Время до бани ещё есть, — прикинул я, — перекушу чем-нибудь, до новости посмотрю». Поднялся на невысокое, сколоченное из толстых досок крыльцо, поскрипывая половицами, открыл массивную, утеплённую войлоком дверь и шагнул в полумрак прихожей. Скинув куртку и шапку, я в одном свитере подошёл к столу, на котором стоял главный проводник в наше местное «информационное поле» — компьютер. «Кнопку припаять надо», — буднично мелькнула мысль, когда я соединял два торчащих из системного блока тонких проводка, чьи оголённые концы были наполовину обмотаны изолентой. Год прошел уже после этой «починки», а всё руки не доходят. Компьютер загудел, вентиляторы взвизгнули и, спустя пару секунд, динамик коротко пискнул, «оживляя» экран старого монитора. Он медленно разгорался, и на заставке появился вид зелёного луга с мирно пасущимися коровами. Уютная, спокойная картинка, поэтому её и поставил. В игры я не играл, фильмов не смотрел — не до того было, новости только иногда просматривал. Ну, как новости — скорее, местные сплетни и объявления. Всё это стало возможным, когда несколько лет назад у нас более-менее стабилизировалось электричество. Нашлись энтузиасты из молодежи, вот они и расстарались, «цивилизацию» в каждый дом провели. Ударили компьютеризацией по всеобщей послекатастрофной апатии. А что? Старой техники хватало. Оптоволоконный кабель на столбах местами уцелел. Ребята не стали городить что-то сложное, а сделали нечто вроде местечковой сети, свою собственную «паутину». Можно представить что всё наше поселение — это один большой дом. Раньше, чтобы передать соседу весточку, нужно было либо самому сходить, либо крикнуть через забор. Теперь же по всему дому — то есть по посёлку — проложили свои, внутренние «телефонные провода». В самом центре, в подвале старого здания, стоит «главный коммутатор» — несколько системных блоков, жужжащих жёсткими дисками. Это наша местная «центральная телефонная станция». Когда заходишь в наш местный сайт, твой компьютер не «уходит» в какой-то далёкий интернет, а просто «звонит» по нашим же проводам этому центральному коммутатору и говорит: «Дай мне, пожалуйста, ту страничку с объявлениями, что у тебя хранится». Всё происходит в пределах нашего посёлка. Это как если бы в подъезде многоэтажки завели общую доску объявлений, но только в электронном виде. Быстро, удобно. По мне так не самая нужная вещь сейчас, но, как говорится, жрать не просит, поэтому пусть будет. Да и интересно бывает, чего греха таить.

Вот и сейчас, дождавшись, когда курсор мыши на экране перестанет «крутиться» песочными часами, я дважды ткнул по нужной иконке с надписью «Сводка.Посёлок» и поднялся со стула. Пока страница откроется и прогрузится, успею чайку налить и чего-нибудь перекусить поищу. Сама «сводка» работает потом быстро, а вот пока всё это хозяйство запускается и соединяется, можно и уснуть. Налил крутого кипятка из стоящего на столе термоса, достал из буфета пару ломтей плотного, домашнего хлеба, поставил на стол тарелку с нарезанным тонкими, почти прозрачными пластинами вяленым мясом и вернулся к монитору. «Так… что тут у нас пишут…» — поставив еду на свободный угол стола, пробормотал я себе под нос, усаживаясь поудобнее. Первый пост на странице был обрамлён рамочкой: «Театральная постановка „Аленький цветочек“ завтра в три часа в новом здании клуба. Приглашаются все желающие. Вход — свободный». Такого рода мероприятия, странно это осознавать, давно уже стали обыденностью. Мир медленно, но верно возвращался к какой-никакой культурной жизни. Даже я, на что уж далёк от подобных тем, иной раз с удовольствием посещал представления. Иногда детские, иногда для взрослых — просто чтобы отвлечься, почувствовать себя обычным, необременным судьбами мира человеком. Скажи мне лет так пять назад, что я снова буду сидеть за компьютером и листать ленту новостей, как в старые времена, я бы только усмехнулся и не поверил. А сейчас смотрю в экран, ворчу на медлительность, и… ничему не удивляюсь. Жизнь берет своё. Прокрутив колесо мыши, я увидел следующее объявление: «Уважаемые жители! Завтра, в связи с плановым ремонтом линии, с трёх до шести дня будет отключение электричества по улице Набережной». Вот это уже было серьёзным новшеством. Раньше свет отключали безо всяких предупреждений — чинили что-то, или авария, и народ не роптал, привычные. Теперь же, с появлением сети, администрация всё чаще старалась предупредить, сделать быт людей чуть более предсказуемым и плановым. Маленький шажок, а чувствовалось — к нормальной жизни. «В магазине новое поступление товара: женская и детская одежда, обувь, игрушки». Магазин — это у нас отдельная песня, и слово-то это, «магазин», звучало сейчас почти что архаично, как отголосок другого мира. По сути, он и не магазин даже в старом понимании, потому что работает без денег. Никаких купюр, звонких монет или, упаси боже, банковских карт. Всё это кануло в лету, оставшись в том, «прежнем» мире. Снабжение здесь было построено на карточной системе, вроде талонов, но куда более примитивной. Помню, когда только думали, как наладить циркуляцию товаров не первой необходимости — а выжить-то мы уже выжили, теперь хотелось жить — долго ломали голову. Золото и драгоценности отпали сразу: нет их столько у людей, да и ценность их теперь весьма условна. Всё, что добывалось общими усилиями на полях, в мастерских или на заготовках, шло в общую копилку, в «общинный котёл», и по рукам не расходилось. Вводить свои, местные деньги — затея казалась глупой и бестолковой. Мы же не государство, а просто большое поселение, пытающееся удержаться на плаву. Трудодни? Система, знакомая по старым книгам и фильмам. Но как тогда быть с теми, кто не может трудиться в полную силу? Со стариками, детьми, инвалидами? Оставить их за бортом? Это было бы не правильно. Вот и родилась так называемая бальная система. Простая и, как показала практика, довольно справедливая. Каждый человек, от младенца до седобородого старожила, раз в месяц получал один условный балл. Не за труд, а просто по праву рождения и проживания здесь. Хочешь — трать сразу на какую-нибудь мелочь: заколку для дочки, блокнотик для себя. Хочешь — копи несколько месяцев, чтобы выменять что-то существенное. Это был наш социальный договор, написанный не на бумаге, а в сознании каждого. Товаров «бальной» категории было не так много, и появлялись они нечасто. В основном это было то, что привозили с собой или добывали в Городе «сталкеры», а позже — что удавалось выменять у заезжих торговцев. Всё это не использовалось для общих нужд, а шло именно сюда, на эти условные «прилавки». Не новая, но чистая одежда, старая, но исправная техника, какие-то безделушки-украшения, игрушки, кухонная утварь и, конечно, книги — сейчас очень желанный товар. Цены, устанавливаемые советом, не особо кусачие, но и не разгуляешься. Накопить на что-то серьёзное в одиночку сложно, поэтому часто объединялись семьями или договаривались с соседями. Мы вот с Аней на шесть накопленных за три месяца баллов «купили» миксер. Наш старенький окончательно развалился, а этот, хоть и не новый, с потертостями на корпусе, выглядел вполне годным. Прокрутив ленту дальше, я наткнулся на следующее объявление: «В субботу и воскресенье с 14-00 до 16-00 проводятся занятия по стретчингу для женщин». И это было, пожалуй, даже более ярким свидетельством возвращения к нормальной жизни, чем магазин. Само это слово — «стретчинг» — звучало сначала дико и чуждо на фоне наших будней, пахнущих потом, землёй и порохом. Тётеньки всех возрастов, от юных до убелённых сединами, исправно собирались в нашем спортзале (да, у нас и такое чудо теперь имелось, в подвале отремонтированного клуба) и под тихую, спокойную музыку со старого mp3-плеера усердно «тянулись». В смысле, занимались растяжкой. Я, признаться, когда первый раз услышал от Ани, что она собирается на «стретчинг», фыркнул и подумал: «Не пойдёт такое у нас, не до того сейчас людям». Но я жестоко ошибался. Это пошло, да ещё как бодро! Видимо, женщинам, которые днями напролёт работали в лазаретах, на кухнях и в огородах, отчаянно нужна была не просто физическая, а именно такая, нежная, восстанавливающая нагрузка. И, что важнее, — своё, женское пространство, где можно на пару часов забыть о заботах, пообщаться и почувствовать лёгкость не только в мышцах, но и в душе. Это был тихий, но такой важный ритуал возвращения к себе.

Неожиданно в компьютере что-то пиликнуло.

«Василий?» — всплыло на экране прямо поверх станичной ленты.

Глава 7

Так работал местный чат, но, насколько я помнил, он еще на прошлой неделе заглючил, и его пришлось отключить. Или дочь починила?

«Василий?» — еще раз мигнуло на экране, и все на какое-то время зависло, изображение поплыло, превратившись в калейдоскоп из цветных полос.

Но я знал, что это не страшно. Просто системник, собранный, как казалось, из запчастей эпохи первых космических полетов, отчаянно не любил многозадачность. Любой чих заставлял его «задуматься» на несколько секунд, перемалывая биты с усилием парового трактора. Я аккуратно, чтобы не спровоцировать новый приступ, постучал по пожелтевшей от времени клавише пробела и несколько раз ткнул курсором в появившееся окошко.

[СИСТЕМА]: Вы подключились к каналу #станичники. Пользователей онлайн: 47.

Еще чуть покряхтев, выдал комп, и на экране проступил знакомый аскетичный интерфейс.

Саму программу умельцы назвали — «LocalTalk», а в народе, с присущим молодежи юмором, ее тут же окрестили «Зовом Предков». Её интерфейс напоминал программы с монохромных мониторов далёкого прошлого — зелёный текст на чёрном фоне. Никаких плавных анимаций или загружаемых скинов. Но самое главное — это работало, и если не считать регулярных подвисаний, достаточно стабильно.

Выбрав в списке слева нужный ник — «Олег_кирпичи» — я неторопливо отстучал на массивной клавиатуре:

[Василий_Самолет | 20:51]: Что-то случилось?

Комп натужно завыл кулером, словно вручную передавая послание по проводам, и, успокоившись, выдал ответ, появившийся на экране с задержкой в секунду:

[Олег_кирпичи | 20:51]: Пиво…

[Олег_кирпичи | 20:51]: …греется.

Внутренне улыбнувшись его лаконичности, я набрал ответ.

[Василий_Самолет| 20:52]: Понял. Выхожу.

Я отодвинул от стола скрипящий стул, слыша, как его ножки царапают потертый линолеум, и потянулся, чувствуя, как позвонки с хрустом встают на место. От экрана компьютера в глазах стояла легкая рябь. Пора. Баня ждёт.

В сенях, в углу, стоял мой верный рюкзак, вещь надежная и вместительная. Расстегнув молнию, я мысленно пробежался по списку. Чистая смена белья — свернутый рулоном свитер и штаны. Простое полотенце.

И тут мой взгляд упал на верёвку, натянутую над раковиной. Там, покачиваясь от сквозняка, висела пара окуней, просоленных и провяленных до состояния деревянных дощечек, отливая на потрескавшейся чешуе перламутром. Их я, не раздумывая, снял и положил поверх одежды в рюкзак. В бане, под пивко, эта рыба будет деликатесом похлеще любой царской закуски. Хрустеть солеными плавниками, ощущая на языке терпкую солоноватость, и обсуждать прошедший день — что может быть лучше?

Закрывая рюкзак, я задумался. Зайти по пути к жене в больничку?

Мысленно я уже видел ее уставшее, но светящееся лицо, как она оторвется от своих бинтов и пузырьков, чтобы улыбнуться мне. Но следом за этой картинкой пришла и другая: я, нарушающий ее рабочий ритм. Аня никогда не покажет, что я ей мешаю, но я-то знаю, как она погружается в свое дело, становясь сосредоточенной и немного отстраненной. Моё нежданное появление вырвет ее из этого состояния.

«Нет, — решил я, взваливая рюкзак на плечо. — Не сейчас».

После, когда отпарюсь, отмоюсь, когда тело будет легким, а мысли — ясными и отфильтрованными банным жаром, вот тогда и зайду. К концу ее смены. Сяду на скамейку напротив крыльца, подожду, послушаю, как стрекочут в траве кузнечики. И мы пойдем домой вместе, и я смогу рассказать ей все новости, уже переваренные и обдуманные, а не вываленные комом, как сейчас.

Эта мысль успокоила меня. Я вышел на крыльцо, прошел до калитки, щёлкнул щеколдой замка и, поправив лямку рюкзака, зашагал по дороге.

Дошел быстро, даже не ожидал. И на удивление, никого не встретил. На Четвертой улице безлюдье — дело привычное, но вот чтобы на центральной, ни души… Это было уже непривычно.

— Так сегодня в клубе концерт какой-то… — объяснил Олег, когда я поделился наблюдением. Он стоял на крылечке предбанника, оранжевый свет из открытой двери очерчивал его коренастую, сбитую фигуру. — В последнее время со всяким развлекаловом вообще зачастили…

— Упущенное наверстывают, — согласился я, поднимаясь по скрипучим, протертым до впадин ступенькам и вспоминая мигающие электронные афиши в местной сети. — Народ отвлечь хотят.

В предбаннике, несмотря на размеры, было по-домашнему уютно. Грубый деревянный стол, иссеченный ножом и покрытый пятнами, лавки вдоль стен, плетеные половики на полу. На столе стояла жестяная миска с семечками да мисочка с крупной солью. Я выгрузил из рюкзака свою добычу — двух вяленных окуней, положив их рядом с семечками. Рыба, тускло поблескивая чешуей в тусклом свете лампочки, казалась последним, идеальным штрихом в этой картине вечера.

Пока Олег возился с посудой, я заглянул в парную. Волна сухого, обжигающего жара ударила в лицо, заставив меня на мгновение отшатнуться. На стене висел термометр в деревянной оправе — красный столбик замер у отметки в семьдесят градусов. Нормально. Пар здесь влажный, тяжелый. Это не сауна, где можно топить за сотню и сидеть, как в духовке. У нас поддашь на раскаленные камни ковшик воды — и воздух на мгновение становится таким густым, что, кажется, ножом можно резать.

— Сразу попробуем, или попаримся сначала? — спросил Олег, выставляя на стол большую стеклянную банку с темным, почти черным пивом, а следом — два простых гранёных стакана, звонко стукнувших о столешницу.

— Давай сразу, пить охота, — выдохнул я, чувствуя, как пересохло горло.

Олег с хриплым, удовлетворенным шипением открыл банку. Три литра местного, «живого» пива на двоих — это хорошая, не стыдная порция. Можно не экономить, пить в полную силу. Оно было особенным — не пьяное, с низким содержанием алкоголя, но какое-то терпкое, густое, хлебное, с долгим, горьковатым послевкусием. Даже не знаю, как объяснить, но заливать его, как раньше магазинную «обмывку» после работы, не получалось. Его нужно пить медленно, смакуя каждый глоток, как хороший коньяк, ощущая, как оно снимает усталость, слой за слоем.

Мы чокнулись стаканами. Прохладная, горьковатая влага омыла горло, и я почувствовал, как первое, самое тяжелое напряжение дня начинает отпускать, разжимается комок в солнечном сплетении.

— Знаешь, о чем я подумал? — сказал он, глядя на плотную, кремовую пену, оседающую в его стакане. — О светомаскировке.

Я помедлил с ответом, потягивая свой напиток. Он был горьковатым и отдавал дрожжами и солодом. Отставив стакан, я уставился на огоньки за запотевшим окошком предбанника. Они вдруг показались мне невероятно уязвимыми, наивными, словно маячки, расставленные для кого-то чужого и незваного.

— Думаешь, ночью полетят? — переспросил я, скептически хмыкнув. — Сомневаюсь, что рискнут… Далеко, с курса сбиться — раз плюнуть. А у них не кукурузники, не везде сядешь. Тем более по ночуге… — я покачал головой, представляя себе черный, как смоль, бархат неба, и холодную пустоту, в которой так легко заблудиться.

Сам я, будь на их месте, никогда бы не смог отыскать в этой темноте хоть какую-то цель, и уж тем более — поразить ее. Поэтому и не верил в возможность ночного налета. Да, по словам Нестерова, в этом не было ничего технически невозможного — у них есть рации, аэронавигация, но в нашей-то ситуации, в этой глухомани, он тоже склонялся к дневному налету. «Ночью им нужен маяк, — говорил он, — а здесь его нет».

— Более чем вероятно, — парировал Олег, наконец оторвав взгляд от стакана и уставившись на меня своими пронзительными, холодными глазами, в которых читалась не тревога, а скорее усталая уверенность. — А у нас что? Окна светятся, фонари горят, будто на именинах. Надо все это гасить. Полностью. С наступлением темноты — чтобы на всю станицу опускалась черная завеса. Ни огонька.

— Не знаю… — протянул я, пожимая плечами и чувствуя, как грубая ткань рубахи трётся о кожу. — Слишком много мороки.

— Всё равно подготовиться надо, — он отхлебнул пива и с силой поставил стакан на стол, так что тот громко стукнул о столешницу. — А еще лучше… — он помолчал, обводя взглядом закопченный потолок, будто выверяя план прямо на нем, — а еще лучше обманку сделать. По селу полностью электричество на ночь рубить, а где-нибудь за рекой, подальше, на пустыре, наоборот, световое шоу устроить.

— Это как? — я невольно улыбнулся. Идея звучала по-мальчишески, как в приключенческом романе про Тома Сойера.

— Да просто, — Олег оживился, его короткие, сильные пальцы принялись вычерчивать невидимые схемы на столешнице. — Растянуть провода с лампочками по степи, имитировать уличное освещение. И как стемнеет — включать. Главное — синхронно. В станице гасим — всё до одного огня, обманку зажигаем. Если прилетят, пусть бомбы тратят на пустое поле.

— Если. — хмыкнул я, ощущая легкое головокружение от пива, — ключевое тут «если».

— Ладно, пойду погреюсь, пока ты тут сомневаешься. — Олег допил свое пиво до дна, поднялся из-за стола, отодвинув лавку с оглушительным скрипом. Его коренастая, чуть сутулая фигура отбросила на стену длинную, искаженную тень.

Я посидел ещё немного, прислушиваясь к потрескиванию дров в печи и монотонному хору сверчков за стеной. И тоже допив свою порцию, встал, отодвинув табурет. У двери, в углу, висело целое богатство — пара десятков свежих берёзовых веников, от которых тянуло лесным духом и летним лугом. Взяв один, пушистый и упругий, я двинулся в предбанник.

Пар костей не ломит, так говорят. И это чистая правда. Стоило толкнуть тяжелую, обитую снаружи войлоком деревянную дверь, как меня окутало густое, обволакивающее, почти осязаемое тепло. Воздух был насыщен ароматом разогретой липы, которой были обиты стены, и душистого, густого пара от плескания воды на раскаленные камни печи-каменки. Он не жег, а ласкал, проникая глубоко в легкие, растворяя в себе всю дневную усталость, нервное напряжение и тягостные мысли, как омут. Я сел на полок, ощущая шершавую, почти живую фактуру древесины, вобравшую в себя жар бесчисленных парений. Окунув веник в деревянный ушат с кипятком, дождался, когда листья смягчатся, и взметнув его, обрушил на плечи и спину хлесткими, но благостными ударами, поднимая облако целебного, обжигающего пара. В таком простом, почти языческом ритуале была какая-то первобытная, почти мистическая ясность. Здесь, в этом маленьком горячем мире, не было ни войны, ни тревог, а только тихое противостояние тела и огненной стихии, заканчивающееся очищающей капитуляцией и блаженной, полной расслабленностью.

Напарившись до онемения в кончиках пальцев и трижды окатив себя ледяной водой из таза — с резким, перехватывающим дух контрастом, от которого сердце на мгновение замирало, а по коже бежали мурашки, — я решил процедуру оконченной. Тем более время подходило к одиннадцати, и пора было встречать жену со смены. Из парилки я вышел обновленным, с розовой, распаренной кожей и легкой, пружинистой усталостью в мышцах.

Олег уже ждал, вытирая коротко стриженную голову грубым махровым полотенцем.

— Давай допьем, и по домам, — предложил он, его голос звучал приглушенно и умиротворенно после бани.

— Давай, — легко согласился я, разливая остатки уже теплого пива по стаканам. Оно казалось теперь относительно безвкусным, но ритуал требовал завершения.

— Вроде и не пили толком, а ничего, баночку уговорили… — с сожалением глядя на пустую банку, посетовал Олег, постукивая по ней потрескавшимся ногтем.

— Оно всегда так, — ухмыльнулся я, ощущая приятную тяжесть в конечностях, — в охоточку…

Закончив, мы не спеша, с ленцой разморенных банным жаром людей, оделись и вышли на улицу. Ночь была безлунная и темная, по-настоящему глубокая, какую можно увидеть только вдали от больших городов. Небо, черное-черное, словно бархатный полог, усыпано мириадами звезд, таких ярких и близких, что, казалось, протяни руку — и зацепишь их бархатистую, холодную пыль. Млечный Путь раскинулся через весь небосвод широкой, размытой серебристой рекой, теряющейся в бездне. В густой темноте смутно угадывались силуэты сараев и изб, сливаясь в единые, монолитные, угрожающие тени. Воздух, еще не успевший остыть после летнего дня, был теплым и влажным. Где-то в огородах трещали цикады, да изредка доносился встревоженный лай собак — звуки, подчеркивающие, а не нарушающие, всеобъемлющую, звенящую тишину.

И вот, в эту самую тишину, внезапно вкралось еле слышное, чуждое звучание. Еле-еле, на грани возможного, скорее ощущение вибрации в воздухе, чем настоящий звук, низкочастотное давление на барабанные перепонки.

— Слышишь? — резко обернулся я к Олегу, застыв на месте, всем телом превращаясь в один большой слуховой аппарат.

Он замер, запрокинув голову и затаив дыхание, впиваясь в ночную мглу.

— Да нет, вроде… — пробормотал он не сразу, недоверчиво. — Хотя… стой. Гудит что-то?

Гудеть ночью у нас было нечему. Если только машина какая припозднилась, но этот шум был другого рода — низкий, ровный, настойчивый, монотонный рокот, идущий не с дороги, а словно с самого неба, из глубины звездной черноты.

— Это то, о чём я думаю? — тихо, почти беззвучно выдохнул я, и у меня похолодело внутри.

— Надо повыше забраться, слышно будет лучше, — резко, отрывисто сказал Олег, и его банная умиротворенность будто испарилась, сменившись боевой собранностью.

Мы рванули по направлению к окраине станицы, где на пригорке, упираясь в звездное небо, стояла ржавая, давно заброшенная вышка сотовой связи — когда-то служившая нам дозорной башней. Бежали, спотыкаясь о невидимые в темноте кочки и колеи, инстинктивно пригнувшись, словно это могло помочь нам остаться незамеченными для того, что было в небе. Лестница, холодная под ладонями, липкая от влаги и ржавчины, уходила наверх под отрицательным, казалось, углом. Мы полезли цепляясь за скользкие от ночной сырости перекладины, чувствуя, как дрожит вся ажурная конструкция. А звук быстро нарастал, превращаясь из смутного гула в отчетливый, низкочастотный, всезаполняющий гул, в котором уже без труда угадывался мерный, многоцилиндровый рокот авиационных моторов. Наконец, мы вскарабкались на маленькую, тесную площадку. Отсюда, с высоты, открывалась вся станица, распластанная в темноте, как черная карта с редкими, всё ещё горящими, предательскими точками окон. Дул слабый, но пронизывающий ветер, раскачивая нашу неустойчивую позицию, заставляя цепляться за холодные поручни. Мы впились взглядами в ту сторону, откуда, судя по звуку, должно было появиться нечто. Гул нарастал, рассекая ночную тишину, становясь всё объемнее, грознее, плотнее. Он шел с севера, и теперь уже не оставалось сомнений — это не одна машина. Это была армада.

— Вниз! — крикнул Олег, и его слово, обрывая наблюдение, прозвучало как приказ не терпящий возражений.

Спуск казался вдесятеро страшнее и опаснее подъема. Ржавые, мокрые перекладины отскакивали и скользили под ладонями, ноги проваливались в пустоту, ища опору в почти полной темноте, а низкий, все нарастающий, гнетущий гул, казалось, уже вибрировал в самих костях, в зубах, наполнял собой всё тело. Мы не лезли, а почти падали вниз, срываясь на последних пролетах, больно приземляясь на сырую, утоптанную землю, едва не теряя равновесие и хватая ртом прохладный ночной воздух.

И в этот момент, разрезая ночную тишину и перекрывая собой отдаленный, но уже ясный рокот, завыл рупор системы оповещения. Пронзительный, прерывистый звук воздушной тревоги, от которого кровь стынет в жилах и сжимается желудок. Он плыл над спящей станицей, заставляя вздрагивать самые темные углы, впиваясь в мозг. И словно в ответ ему, внезапно, мощно и тревожно, зловеще, ударил колокол на церкви. Один, другой, третий — нестройный, хаотичный, исступленный набат, создавая оглушительную, хаотичную симфонию чистого ужаса. Этот древний звук, веками предупреждавший о беде, теперь сливался с современным воем сирены, и от этого чудовищного союза становилось еще страшнее.

Станица, еще минуту назад засыпавшая, проснулась в одно мгновение. В домах замигали, забегали огни, послышались приглушенные крики, отчаянные оклики, хлопали двери, из темноты доносился испуганный плач детей и взволнованный лай собак.

«Попытаться взлететь? Моя машина должна быть готова, до аэродрома — рукой подать!» — пронеслось в голове обрывком мысли.

— Куда? — прокричал Олег, его лицо в отсветах внезапно вспыхнувших окон было бледным и собранным.

— На аэродром! — выдохнул я, уже разворачиваясь в беге. — Попробуем подняться в воздух!

Мысль о жене, об Анне, гвоздем сидела в мозгу. «Успеет, обязательно успеет, — стучало в висках в такт бешено колотящемуся сердцу. — Школа рядом, она не растеряется, она практичная». Центральное бомбоубежище, под капитальными, добротными сводами школы, было самым безопасным местом. Она укроется там, я был почти уверен. Почти.

А мой путь лежал к самолету. Бессмысленная, отчаянная, почти самоубийственная идея — попытаться хоть как-то, чем угодно, помешать железной армаде, плывущей в ночном небе. Но стоять и ждать, сложа руки, когда над твоим домом, над твоей женой, над твоими детьми нависла смерть, невозможно. Даже если шансов нет. Даже если это полный, абсолютный абсурд.

И я бежал, под оглушительный, сводящий с ума хор сирены и набата, навстречу нарастающему, уже почти осязаемому гулу, который вот-вот должен был обрушиться на землю огненным, всесметающим ливнем.