Чужие степи - часть третья

Глава 1

Только усевшись в привычное, местами протертое кресло пилота, ощутив под ладонями холодноватый штурвал и знакомый запах кабины, я почувствовал, как с плеч спадает невидимая тяжесть. Не то чтобы я особенно напрягался, но за прошедшую неделю — а «в гостях» у охотников мы находились уже семь долгих дней, — пришло гнетущее осознание того, что не всегда очевидное на самом деле очевидно.

Признаюсь, когда я увидел Николая, оказавшегося тем самым Клаусом, пальцы сами собой сжали рукоять пистолета за поясом. Еще секунда — и лежать бы ему с дыркой в пузе, но ситуацию спас Леонид. Точнее, не столько он, сколько закипевший и заливший плиту кофе. Попытавшись спасти драгоценный напиток, Леонид опрокинул кипяток на себя и истошно заорал — не столько от боли, сколько от испуга. Этот душераздирающий вопль отвлёк меня, дав драгоценные мгновения на осмысление ситуации. В голове, как набат, довлела единственно правильная в тот момент мысль: «Главное — не делать резких движений».

Понятно, что не случись этого кофейного катаклизма, всё закончилось бы быстро и печально. Причём как для Клауса, так и для всех нас.

В дальнейшем же, в виду полного отсутствия какой-то определенности, я предпочитал молчать, растворяясь в фоне. Возможно, мы все ошибаемся, и Клаус — добрейшей души человек, просто странный и скрытный. А может, и нет. Может, за маской радушия скрывается что-то куда более опасное. Именно поэтому весь следующий час я просто сидел, впитывая каждое слово, каждый жест, каждую интонацию, как губка, стараясь не только слушать, но и читать между строк.

Говоря, как он бесконечно рад, что наши дороги снова пересеклись в этом хаосе, Клаус с искренним, казалось бы, волнением рассказывал, как переживал, узнав о нашествии на станицу, и как ликовал, получив весть, что мы отбились. Его маленькие, быстрые глаза блестели.

«Это и наши враги тоже, понимаешь?» — в его голосе звучали ноты подлинного страха, — «Ты даже представить себе не можешь, что это за люди! Они — как саранча! Всесокрушающая, ненасытная! После них не остается ничего живого! Только пепел и тишина!»

Понимающе кивая, я продолжал слушать, ловя себя на опасной мысли, что начинаю ему верить. Настолько убедительными, логичными и подкрепленными реальными фактами казались доводы этого невзрачного человечка. Сейчас, оглядываясь, мне кажется, что дар убеждения у него развит до уровня магии. Если ему нужно, он может убедить кого угодно даже в том, что дважды два равняется пяти, а снег в июле — обычное дело. Это был гипноз словом.

Поэтому, задержись Клаус подольше в тот день, я бы окончательно уверился в его дружелюбности и полном отсутствии злого умысла. Но тот вдруг резко засобирался, суетливо поправил очки и неожиданно ушёл, бормоча что-то о внезапно возникших неотложных делах. Исчез так же стремительно, как и появился, оставив за собой шлейф неразрешенных вопросов.

Дёргаться и нагнетать обстановку мы не стали. Продолжали вести себя так, будто ничего особенного и не случилось. Играли в гостей. Тем более, по большому счёту, внешне так оно и было. Даже самые подозрительные из нас — например, вечно настороженный Олег с его цепким взглядом или молчаливый, все анализирующий Андрей, — и те расслабились. Будучи в полной власти охотников, мы, парадоксально, совершенно не чувствовали угрозы. Относились к нам более чем лояльно. Даже Камилла как-то пообмякла, перестала смотреть волком, изредка позволяя себе что-то вроде человеческой улыбки.

Более того, за прошедшую с того времени неделю, они реально помогли нам с самолётом, переставив его с колес на широкие, крепкие лыжи, специально выточенные в их мастерской. Теперь посадка на снег больше не представлялась лотереей. Причём сделали всё практически самостоятельно, я лишь передал чертежи и консультировал на различных этапах. Имеющаяся у охотников мастерская — туда нас, кстати, так и не водили, видимо, по соображениям безопасности, — справилась с задачей на отлично. Вчера я уже осторожно испытал «обнову» в действии — не взлетая, покатался по ровному, заснеженному полю. Лыжи скользили ровно, без рывков, держали прекрасно.

Кроме этого, их «технари» проапгрейдили рацию, поставив более мощный передатчик и чувствительный приемник, и помогли починить салонную печку, которая почти не грела. Теперь не только в кабине, но и в салоне можно было летать без тулупа.

Будь у нас ещё какие-нибудь проблемы с машиной, думаю, и их бы решили без лишних слов. Но в остальном вмешательство не требовалось — на данный момент «кукурузник» был полностью боеготов, от кончиков лопастей до хвостового оперения.

Правда, через какое-то время выяснилось, что чистым альтруизмом тут и не пахло. Закончив с ремонтом, охотники, через того же Викентия, деликатно предложили выкупить у нас часть трофейного оружия — мол, очередная помощь, разгрузим вас от лишнего груза.

И хотя категорично не настаивали, не угрожали, но ввиду обстоятельств — их гостеприимства, помощи и нашего фактического положения гостей-заложников — мы прекрасно понимали, что это не просьба, а вежливое руководство к действию.

Спорить не стали. Да и резона не было: оружия, отобранного после стычек, имелось в достатке, и, проведя тщательную инвентаризацию, мы передали им пять калашей в разном состоянии и пару охотничьих карабинов. Взамен получили десять бочек бензина — о чем ранее и мечтать не могли. Плюс пришлось «безвозмездно», то есть даром, вернуть так полюбившийся Олегу «Винторез». Причислить его к трофеям не позволила совесть — уж очень специфическая и редкая вещь, и то обстоятельство, что патронов на него у нас почти не оставалось. Олег хмуро молчал, провожая оружие полным тоски взглядом.

Такой внезапный интерес к автоматическому оружию Викентий позже объяснил серьёзным уменьшением новых «поставок». О причинах, приведших к этому коллапсу, он говорил туманно, избегая деталей, но даже на местном черном рынке, по его словам, купить нормальную ствол «с рук» стало архисложно. Калаши теперь вообще на прилавки не выкладывали, работая исключительно по предзаказу для своих или за огромный куш. Более того, сметали даже старые добрые гладкостволы, самопальный порох и латунные гильзы для перезарядки. Это можно было бы списать на временные трудности — сезонный дефицит, или местные особенности, но беда была шире. Кроме проблем с оружием, из свободной продажи напрочь пропали патроны. Разобрали даже ведра с некондицией и переснаряженным хламом, которые раньше пылились в каждой оружейной лавке.

Всё это вызвало небывалый коллапс в примитивной, но работавшей экономике. Ведь патроны здесь, в этом жестоком мире, были не только боеприпасом, но и самой ходовой, универсальной валютой. Никто не знал, как долго продлится этот дефицит и не усугубится ли он, поэтому все, включая самих торговцев, замерли в тревожном ожидании, зажимая последние запасы.

По словам охотников, раньше такого тотального опустошения не было. Помимо рыночного коллапса, резко сократилось количество «трофеев» — ведь значительная часть оружия и боеприпасов традиционно поступала из заброшенных арсеналов мертвого города. В любое время года, будь то лютый мороз или летний зной, всегда что-то да находилось в развалинах, и выходящие на поиск группы практически никогда не возвращались с пустыми руками. Но сейчас, вот уже пару месяцев, ситуация изменилась кардинально. Город словно вымер окончательно или… был кем-то очищен. Из последнего десятка отправленных на поиски групп, по словам Викентия, вернулась лишь половина, хотя все возможные и невозможные сроки давно истекли. Остальные канули в безвестность.

С чем это связано — никто не знал. Терялись опытные люди, терялось драгоценное оружие. Вооружать новых бойцов становилось нечем, в ход пошли даже допотопные гладкоствольные ружья и самодельные арбалеты.

«Конкуренция все больше усиливается, за каждый найденный „слот“ приходится воевать», — мрачно констатировал Викентий, добавляя: — «Оно, конечно, и раньше стычки бывали, но скорее так: столкнулись лбами, обменялись парой очередей для острастки, и разбежались, понимая, что выгоднее найти новый слот, чем положить половину группы в драке. Теперь же…» Он тяжело вздохнул. «Теперь практически любая случайная встреча заканчивается полноценным, жестоким боем до последнего патрона. Победить в котором удается далеко не всегда. Наши группы малочисленны, они заточены конкретно под поиск и разведку, в отличие от натренированных, хорошо вооруженных и безжалостных мародёрских банд, которые теперь рыщут повсюду.»

Кроме этих откровений, «официально» нам больше ничего не говорили — ни мне, ни кому-то ещё из наших. В свои истинные дела, планы и опасения охотники посторонних не посвящали. Но кое-что всё же удавалось выяснить по кусочкам, просто наблюдая за их напряжёнными лицами, ловя обрывки тревожных разговоров, видя, как они тщательнее обычного проверяют оружие и укрепляют периметр на ночь.

На сегодня же была назначена полноценная обкатка шасси уже с подъёмом в воздух. Чтобы не летать вхолостую, Викентий предложил совместить приятное с полезным — поискать пропавших охотников, пройдясь по их предполагаемому маршруту разведки.

Ничего против я не имел. Проверить лыжи в воздухе, на взлете и посадке, было необходимо в любом случае. А в какую сторону лететь, и где садиться (если придется), мне было, в общем-то, безразлично. Главное — в небо.

— Ну что, все готовы? — обернулся я к Викентию. Он сидел на правом пассажирском кресле у иллюминатора, непривычно пристегнутый ремнями. Это мы к полётам привычные, а человек живёт в мире, где кроме птиц никто в небо не поднимался. Как он сам признался накануне: «До вас, в живую, ни разу самолёта не видел.

— Готовы! — Викентий помахал рукой, стараясь изобразить бодрость, и облокотился на поручень кресла, как будто ища опору. В салоне, с одной стороны, охотники поставили три пары снятых с разбитых иномарок автомобильных кресел. Немного переделали крепления, и вот, летать мы теперь могли с невиданным доселе комфортом. Можно было бы и больше установить, но полностью оборудовать салон под пассажиров не стали — мало ли, придется загружать что-то габаритное.

— Полетели уже, чего тянуть-то. — поправляя душку переговорника у рта, невозмутимо буркнул Леонид. Он сегодня был за штурмана, как обычно, своим каменным лицом и уверенными движениями вселяя в меня спокойствие. Его фигура в кожаной куртке, с планшетом на коленях, была воплощением надежности.

Заранее прогретый мотор завелся с пол-оборота, его знакомый, чуть хрипловатый рокот наполнил кабину, заставив вибрировать стекла и приборы. Аккуратно вырулив на прямую, я выжал тормоза, дождался, когда самолёт окончательно замер, и плавно, но уверенно добавил газу. Мотор взревел, лыжи дрогнули, преодолевая инерцию, и Ан-2 побежал по накатанной снежной дорожке, набирая скорость. Ровное поле мелькало за окнами всё быстрее. Рывок, толчок — и земля ушла из-под колес… вернее, лыж. Мы были в воздухе.

Взлетели штатно. Мне всегда нравилось это слово — «штатно». Не по звучанию, а по смыслу. Потому что все другие варианты — «с замечаниями», «с трудом», «аварийно» — обозначают проблемы. Кто-то, наверное, скажет, что проблемы для того и существуют, чтобы их решать. Отчасти, конечно, да. Но только не в авиации, где любая, самая мелкая проблема должна решаться ещё до своего появления, иначе она рискует стать фатальной в считанные секунды. Штатность — синоним жизни.

Поднявшись над крышами, по традиции я развернулся над импровизированным «аэродромом» — заснеженным полем, и, снизившись, помахал крыльями высыпавшему на улицу народу. Фигурки внизу замахали в ответ. Затем я лёг на заданный курс — северо-восток.

Тридцать километров над основным маршрутом, по которому ходили пропавшие группы. Там разворот, и забравшись повыше, покружить в конечной точке. Рацию держать включенной на нужной частоте — вдруг кто живой и услышит. Такие инструкции мы получили от Клауса накануне.

Поисковые группы охотников многочисленными не были, обычно по четыре-пять человек. Крайний срок возвращения последней из них истек три дня назад. Конечно, и раньше случались задержки на день-два, но чтобы сразу несколько групп пропали в одном районе и в таком количестве — такого не припоминали даже старейшины. Учитывая их феноменальную подготовку, выносливость и отличное ориентирование на местности, возможность просто застрять, сбиться с пути или заблудиться, практически исключалась. Единственное, что могло помешать им — серьёзное внешнее воздействие: засада, встреча с превосходящим противником или что-то вроде того, что случилось когда-то с группой Седого. В общем, особых надежд на эту воздушную поисковую операцию я не питал. Поглядывал, конечно, вниз, в белоснежную пустыню развалин, но примерно представляя, что сделает человек, услышав рев приближающегося самолета — а он инстинктивно спрячется в ближайшее укрытие, — оптимизма не было.

Охотники это тоже понимали. Поэтому весь их расчёт строился не на нашей глазастости, а на двух подвешенных под крыльями компактных видеокамерах. Пусть людей они не заснимут, но свежие следы, место боя, обгоревшую машину или сигнальный костер — вполне могут запечатлеть. Потом, по возвращении, отснятые ролики будут просмотрены на большом экране, буквально разложены на кадры, и если найдут что-то подозрительное, организуют уже наземную спасательную операцию.

Тридцать километров при нашей скорости в сто сорок — это чуть больше десяти минут в одну сторону. Плюс взлёт-посадка — в сумме максимум полчаса чистого полета. То есть даже соскучиться не успеют на земле, как мы вернёмся.

Поднявшись еще чуть-чуть, до трехсот метров, я выровнял штурвал. Не так много чтобы не заметить человека, но достаточно для более широкого обзора. Бескрайнее море заснеженных крыш, развалин и замерзших улиц расстилалось под нами.

— Старайся идти по основным артериям, над крупными дорогами, — посоветовал Леонид, не отрывая бинокля от глаз, методично сканируя местность внизу.

Я и сам понимал что на машине по дворам гонять никто не станет, но дорог в этом районе было множество, все они петляли, пересекались. Выбрать какую-то одну не получалось. Так что «рулил» я чисто по компасу. Туда — на северо-восток, обратно — на юго-запад.

Дойдя до условной конечной точки, отмеченной на карте Леонида, я приступил к выполнению второй части задания. Плавно взял штурвал на себя, набирая высоту. Требовалось подняться повыше, до полутора тысяч метров, и сделав пару широких кругов над этим сектором, так же не снижаясь, возвращаться обратно.

Делалось это для того, чтобы получить более масштабный, панорамный вид местности. Снимки с камер, сделанные с этой высоты, потом можно будет увеличить, и «под микроскопом» рассмотреть каждую улицу, каждый двор, каждую тень. Сейчас не лето: а снег он тот ещё предатель. Как ни прячься, — следы, воронки, пятна гари — всё остается на белом листе. Главное — разглядеть.

— Кажись, я что-то вижу! — неожиданно выкрикнул Леонид, резко наклонившись вперед и тыча пальцем в стекло вниз и чуть левее. — Вон там, у развилки! Вроде машина! Темная!

Посмотрев в указанном направлении, я тоже заметил темное пятно на белоснежном фоне. Не просто брошенную машину — обгорелые, почерневшие остатки какого-то внедорожника или микроавтобуса.

— Свежий поджог! — закричал Леонид, перекрывая шум мотора. — Вон, снег вокруг почернел от сажи! Совсем недавно!

— Сейчас пониже пройдём! — крикнул я в ответ, резко положив самолёт в крен и разворачиваясь. Садиться здесь и сейчас не планировал — слишком рискованно. Хотелось просто снизиться для более детального осмотра. Машина, тем более свежесожженная, это уже след, улика. Значит, кто-то приехал, что-то произошло, и кто-то уехал. Или остался…

Высота стремительно падала, скорость росла. Земля неслась навстречу. Удержавшись на ста метрах, я потянул штурвал на себя, выравниваясь. Ниже опускаться не рисковал — дома в этом районе хоть и невысокие, но в случае форс-мажора пространства для маневра не останется от слова совсем.

Это хорошо у нас, в степи, — мелькнула мысль. — Дядя Саша, бывало, на посадку заходил чуть ли не через всю деревню, можно сказать, практически по крышам сараев. Здесь же — сплошной каменный мешок.

Интересно, как он там, дядя Саша? — пронеслось в голове. Вообще, если составить список людей, о судьбе которых я беспокоился больше всего, дед был бы на первом месте. Мужик он, конечно, своеобразный, с колючим характером, но за последнее время мы с ним настолько сроднились в небе и на земле, что я уже и не обращал на его закидоны внимания. Главное — человек хороший, отличный пилот, и надежный товарищ. А о судьбе станицы думали все. За проведённую в «гостях» неделю мы не раз обсуждали с охотниками тему тех злополучных видеозаписей, что попали к нам перед самым отлетом. И Клаус, и даже Камилла, уверяли, что до весны бояться нечего. Съемки, мол, делал скорее всего кто-то из местных: обиженный или подкупленный кем-то извне. Сами же диверсанты, договорившись о способе связи, ушли обратно в город, пока степь не замело основательно. Отталкиваясь от наличия в селе «пятой колонны», можно было предположить, что связи были налажены заранее; пересечь сплошной, хорошо охраняемый периметр станицы без помощи изнутри — задача почти невыполнимая.

— От неё, кажись, даже дымок ещё идет! — всматривался Леонид, прильнув к стеклу. А я подал штурвал вниз с небольшим креном, чтобы получше рассмотреть.

В этот момент по корпусу самолета, чуть ниже и правее кабины, раздалось несколько глухих, но отчетливых ударов — тук-тук-тук! — словно кто-то стучал увесистым молотком по обшивке. Вибрация передалась на штурвал.

— Стреляют, чтоб их?! — вскрикнул Леонид, инстинктивно вжавшись в кресло.

— Похоже! — с набором скорости я повёл самолёт еще ниже, стараясь как можно быстрее выйти из зоны обстрела. Сейчас главное не дёргаться, чем ниже, тем меньше шанс что атака продолжится — дома помешают.

И только отдалившись на приличное расстояние, попросил Леонида проверить Викентия в салоне. Как-то подозрительно он молчит.

Но с ним всё было в порядке. Похоже, он не заметил ни обстрела, ни маневров ухода. А если и заметил, то воспринял как часть полётной программы. Его лицо, когда Леонид заглянул, выражало скорее сосредоточенное любопытство, чем страх.

— Ты место запомнил? Точку, где машина? — вернувшись в кресло и снова хватаясь за бинокль, спросил Леонид. Его голос был напряжен.

— Ну так… Примерно. — на самом деле, запоминать в этом месиве крыш и перекрестков было нечего. Внизу всё настолько однообразно-серое, что глазу просто не за что зацепиться. Бесконечные кварталы развалин, и никаких ярких ориентиров. Я поначалу пытался акцентироваться на редких высотках или заводских трубах, но и они страдали однотипностью. Оставалось надеяться только на камеры и на то, что охотники сами опознают район по общему виду.

— Ладно… Будем надеяться, что камеры там что-то записали путное… — буркнул Леонид, хмуро прикладываясь к биноклю.

Дальнейший полет прошел без приключений. Заметив вдалеке знакомую башню — ориентир близ базы охотников, — я скорректировал курс, и через несколько минут уже заходил на посадку. Знакомое поле под крылом казалось удивительно родным и безопасным.

Внизу, на краю полосы, нас уже ждали целой делегацией. Когда, прокатившись по ровнёхонькому насту с легким скрипом лыж, самолет окончательно остановился, под крылом тут же столпился народ. Все глаза были прикованы к двери салона. Ждали Викентия.

— Они его словно космонавта встречают, — ухмыльнулся Леонид. — Первого человека в космосе.

— В каком-то смысле оно так и есть, — согласился я, снимая шлемофон. Для людей, никогда не поднимавшихся в небо — а таких тут было подавляющее большинство, если не все, — Викентий, вернувшийся из полета, должен был стать кем-то вроде национального героя, первопроходцем.

Поэтому, глядя, как собравшиеся плотным кольцом обступили своего «космонавта», наперебой задавая вопросы, хлопая по плечу, мы с Леонидом не спешили выходить, давая ему насладиться моментом славы.

Но тут сам Викентий, оторвавшись от земляков, подошёл к кабине и заглянул в дверцу.

— Аппаратуру можно снимать? — спросил он, в его глазах читалось нетерпение.

— Нужно, и побыстрее, — ответил Леонид, уже копаясь в своем штурманском мешке. Я добавил:

— Минут семь-десять назад от конца записи сразу отмотайте. Там, в районе развилки, машина сгоревшая свежая. Возможно, след ваших.

— И толпу убери от самолёта, — попросил Леонид, указывая на теснящихся у крыла людей. — Нам работать надо, осматривать аппарат.

Викентий кивнул, быстро вышел к своим, что-то сказал, и уже через пару минут на полосе никого не было. Люди отошли к краю поля, продолжая смотреть на нас издали.

Мы же, покинув кабину, первым делом обошли самолёт по кругу, внимательно осматривая обшивку. Холодный ветерок щипал лицо.

— Вот, смотри… — присев на корточки у правой лыжи, Леонид показал пальцем. — Пробито.

Я присмотрелся. В передней части широкой алюминиевой лыжи зияли три аккуратных, чуть рваных по краям отверстия. Следы входа пуль. Примерно прикинув траекторию, я поднял взгляд и заметил следы на нижней части фюзеляжа, прямо под кокпитом — три вмятины, как от сильных ударов тупым предметом. Пройдя лыжу насквозь, пули ударились в усиленный металлом лист обшивки. Пробить его не смогли — угол встречи был острым, да и лыжи, хоть и алюминиевые, погасили часть энергии. Но вмятины были глубокими.

— Калибр не маленький… — констатировал Леонид, засунув мизинец в одно из отверстий в лыже.

— Ага, — кивнул я. — Повезло…

В прошлый раз, когда нас обстреляли, всё закончилось очень печально, и сейчас, казалось бы обычный пролёт над городом едва не обернулся катастрофой. Чуть левее, и очередь упёрлась бы точно в двигатель, а если правее, то прямо по кабине, как раз по креслу второго пилота.

— Выше подниматься надо, — вздохнул Леонид, постукивая по вмятине на фюзеляже. — Над городом.

— Палка о двух концах, — ответил я, окидывая взглядом наш верный, слегка подраненный «кукурузник». — Если под самый потолок, чтобы не достали, — хрен чего разглядишь внизу, толку ноль. А пониже — будешь как на ладони. Видно и слышно за километры.

— Раз так, в город лучше вообще не соваться… без крайней нужды, — заключил Леонид.

Тут я был полностью согласен — с одной стороны. Но с другой стороны понимал: если всего бояться, лучше вообще не летать. Сиди в бункере. Ведь враг, или просто дурак с оружием, может оказаться где угодно: в чистом поле, у реки, на опушке леса. Увидел незнакомую железную птицу — задрал ствол кверху, да дал пару очередей «на удачу». Азарт… Глупость… Злоба… Причин может быть миллион.

Пока мы разглядывали последствия обстрела, к нам подбежал Олег.

— Чего расселись? — подскочил он, и заметив дыры от пуль, присвистнул, — фига себе… Это где вы так?

— Там, — Леонид устало ткнул пальцем в небо.

Олег перевел острый взгляд на меня, ожидая подробностей.

— Заметили внизу машинку обгоревшую, решили пониже пройтись, рассмотреть. Ну вот и словили очередь… — пожал я плечами, стараясь говорить спокойно. — С земли, из развалин. Повезло, что попали только по лыже.

— Вот нельзя вас одних отпускать! — Олег покачал головой, снова приглядываясь к повреждениям. — Не успели лыжи поставить, как вы их умудрились прострелить! Ну как так-то? — Он попробовал засунуть палец в дырку. — Серьезный калибр… Местным сказали? Они в курсе?

— Конечно. Сейчас наверное как раз записи с камер смотрят.

— Запомни, — Олег вдруг стал серьёзен, положив руку мне на плечо. — Если они вздумают ещё попросить слетать — не вздумай соглашаться! Ну их на хрен, такую разведку! Пусть сами ползают!

Глава 2

Но просить нас о повторном вылете никто не стал. Минут через тридцать, со стороны гаража — отдельно стоящего полуподвального здания с массивными, свежеокрашенными воротами, — раздался рев дизелей. Из-под арки выехали два гусеничных вездехода, похожих на приземистых стальных жуков. Их корпуса, покрытые слоем грязного снега и наледи, тускло блестели под зимним солнцем. Машины резко развернулись, гусеницы злобно взрыхлили утоптанный снег, и скрылись за крайними домами.

Спустя ещё какое-то время, когда мы еще возились у самолета, проверяя крепления лыж, вернулся Викентий. Его лицо было сосредоточенным, усталым. Он долго и с пристальным интересом разглядывал аккуратные дыры в алюминиевой лыже, словно пытаясь по характеру пробоин определить калибр и дистанцию выстрела. Постучал костяшками пальцев по металлу вокруг вмятин на фюзеляже, прислушиваясь к звуку. Но нового ничего не сказал, лишь подтвердил ранее услышанное:

— Машину на записях заметили. Хорошо видно — дымок еще шел. Но кто стрелял… — он развел руками, — не попали они в кадр.

— Так ничего удивительного, — тут же отозвался Олег. Его голос звучал глухо из-под крыла. — Судя по траектории, били вслед, когда ты уже проскочил. Вероятно, с верхних этажей. Скорее всего, самолёт заметили, когда вы вперед летели. Поднялись наверх посмотреть, кто летит, ну а тут вы вернулись. Вот и саданули в хвост с пулемёта.

— Думаешь, заранее не готовились? Не засада? — покосился на него Леонид, затягиваясь сигаретой. Дым струйкой уходил в морозную синеву.

— Да нет, конечно, — Олег фыркнул. — Если бы засада готовилась, целенаправленно на самолет, ты бы здесь сейчас не стоял. Поставили бы пару ДШК на выгодной позиции. Одна точная очередь в двигатель или кабину — и считай всё, отлетался. Тут — спонтанно.

Слушая рассуждения Олега, я внутренне не соглашался. Спасла нас не неготовность пулемётчика, а скорее мой собственный, непредсказуемый маневр. Я шёл с набором высоты на высоких оборотах, а когда заметили машину, слишком круто подал штурвал вниз, спровоцировав резкое пикирование и ускорение. Поэтому над предполагаемым местом засады мы пронеслись гораздо быстрее, чем мог рассчитывать даже опытный стрелок. А уж практики стрельбы по низколетящим самолетам в этом мире и вовсе не было — мишени не те.

— Я вот ещё чего спросить хотел, — дождавшись паузы в нашем обсуждении, обратился Викентий. Он замялся, покусывая губу, видимо подбирая слова. — Не по поводу стрельбы…

— Так спрашивай, — поторопил я его, откладывая отвертку. Его колебания настораживали.

— На какую максимальную высоту поднимается ваш самолёт? — спросил он, стараясь сделать вид, что вопрос чисто технический, отвлеченный.

Я насторожился сильнее. Викентий прекрасно осведомлён о базовых характеристиках. Зачем ему это сейчас? Но отказаться отвечать было глупо.

— Практический потолок — чуть меньше пяти километров. Четыре с половиной, плюс-минус. Но с грузом, конечно, меньше.

— Насколько я знаю, — продолжил он, глядя куда-то поверх моей головы, — на такой высоте полет безопасен от стрелкового оружия? Просто недострелит?

— Теоретически — да, — кивнул я, чувствуя, как назревает что-то серьезное. — Пуля, даже крупнокалиберная, потеряет убойную силу и скорость задолго до этого. Но зачем тебе это? Планируете что-то, что требует такой высоты? — Прямой вопрос был рискованным, но и ходить вокруг да около надоело.

Викентий замялся сильнее, потоптался на месте, снег под его берцами жалобно скрипел. Наконец, он выдохнул, словно решившись, и озвучил то, ради чего, видимо, и вернулся:

— Меня… попросили узнать. Можно ли… облететь город? Весь сектор? И провести подробную фотосъемку? С высоты. — Он выпалил это быстро, будто боялся передумать.

«Облететь город» из его уст прозвучало особенно странно. Он сам же недавно говорил, что у города — «конца и края нет», а теперь вдруг — «облететь». Но напоминать об этом я не стал, решив отмазаться практическими соображениями.

— Полетать-то можно, — ответил я, разводя руками, — только погода сейчас, сам видишь, не ахти: солнца практически нет, сплошная облачность, дымка. Боюсь, с такой высоты фотографии выйдут мутные, серые, без деталей. Толку — ноль. Разве что общую панораму.

Викентий расстроенно вздохнул, его плечи слегка опустились. Но сдаваться он не собирался.

— Так не обязательно сейчас! — поспешил он заверить. — Дождёмся нормальных условий. Ясного дня. Топливом мы вас обеспечим, — он сделал широкий жест рукой, — ещё и сверху останется! — Попытка улыбнуться получилась натянутой.

Я прекрасно осознавал безумную ценность подробной аэрофотосъемки этого мертвого мегаполиса. Тем более — по словам тех же охотников, большая его часть была ещё не обследована. Такая информация — валюта дороже золота. И естественно, не горел я желанием делать такую стратегическую карту для кого-то, кроме себя. Но отказать прямо сейчас, под их крышей, не мог. По вполне понятным причинам.

— Ну что ж, — сделал я вид, что соглашаюсь. — Тогда дождемся погоды. Солнечного денька. И обязательно слетаем. А пока… — я перевел разговор, — есть что-нибудь новое по нашему вопросу? По станице?

Викентий нахмурился, потер переносицу.

— Не могу сказать, что прям по вам инфа, но… слух ходит. Что один из главарей окраинных банд — тот, что с юга, — народ собирает. Вроде как на дело какое-то серьёзное замышляет. Масштабное.

— Прямо сейчас? Зимой? — удивился я. Нападать по снегу, в мороз — верх безумия.

— Не знаю, о сроках не скажу, — пожал плечами Викентий. — Но лично я так не думаю. Скорее, на весну планируют. Когда сойдет снег, подсохнет.

Вот типичный пример «информации». Она вроде и важна — враг не дремлет. Но в таком виде — «кто-то», «куда-то», «когда-то» — абсолютно бесполезна для конкретных действий. Кто именно? Какие силы? Куда именно собирается идти? Когда точно? Без ответов на эти вопросы слух оставался лишь поводом для лишней тревоги.

Но несмотря на всё это, ответил я очень вежливо, сохраняя лицо:

— Спасибо за инфу, Викентий. Ценно. Но думаю, мы всё же проведаем своих пораньше. Тем более теперь, — я похлопал по крылу, — никакие сугробы нам не страшны. Сядем хоть посреди поля. Заодно и посмотрим сверху, что там, да как в станице. Чтобы уж наверняка убедиться, что всё спокойно.

— И когда хотите лететь? — тут же заинтересовался Викентий, будто только этого и ждал.

— Да хоть сейчас! — вклинился в разговор Олег, вылезая из-под капота. — Голому собраться, только подпоясаться! Чего тянуть-то? Погода летная!

— Нет, Олеж, сейчас мы точно никуда не полетим, — осадил я его решительным тоном. — Во-первых, надо эту лыжу снять, проверить как следует. Мало ли, внутренние повреждения какие-нибудь, трещины. А во-вторых, самолёт подготовить к дальнему перелету. Проверить всё от винта до хвоста.

— Этим можно сегодня заняться! — не сдавался Олег. — Лыжу разберём, не снимая целиком. Если кроме дырок есть ещё что-то — не вопрос, залатаем, заклепаем. А если всё нормально — тогда кучу времени сэкономим. Завтра с утра — в путь! — Его глаза горели нетерпением.

Леонид пока молчал, прислонившись к стойке шасси и затягиваясь сигаретой. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за заснеженное поле. Способ безопасного посещения станицы мы обсуждали не раз, но кроме переговоров по рации, ничего дельного в голову не приходило. Посадка в самом селе отпадала — не было полосы, да и не факт, что пустят. А проникнуть внутрь, минуя периметр, да ещё и зимой по сугробам — об этом нечего было и думать. Оставался только один вариант: сесть где-нибудь в степи неподалёку, на безопасном расстоянии, и вызвать на переговоры кого-то из тех кому доверяем — дядю Сашу или Василича. Мужики надежные, своих не предадут. Передать им записи, узнать новости, и решать, как жить дальше. А мы пока здесь… перекантуемся. Охотники хоть и чужие, но ведут себя куда лучше «своих». И если бы не Клаус, не это постоянное, гложущее ощущение какой-то фальши, театральности в его поведении, вполне можно было бы расслабиться, и плыть по течению. Работы тут хватает — ремонт, охрана, мелкие поручения. Условия отличные: в квартире светло, тепло, у каждой семьи своя комната. Леонид, правда, на кухне поселился, но он, вроде, и не страдает, даже считает это привилегией — ближе к чайнику.

— Если вы окончательно определились с завтрашним вылетом, — посмотрел на меня Викентий, прервав ход моих мыслей, — тогда у меня личная просьба.

— Проси, — встретил его взгляд я, стараясь улыбнуться ободряюще.

— Возьмите меня с собой. Это ведь возможно? — в его голосе звучала почти мольба.

Неожиданно, но вполне логично. Человеку, впервые побывавшему в небе, захотелось еще.

— Конечно, — кивнул я. — Места хватает. Да и лишний ствол, зоркий глаз и знание местности никогда не помешают. — Я сделал паузу. — Можно даже не одного. Узнай, если есть еще желающие из ваших, покатаем… В разумных пределах.

Лицо Викентия заметно просветлело, глаза загорелись.

— Спасибо! Большое спасибо! — Он крепко, по-мужски пожал мне руку и, поблагодарив еще раз, развернулся и почти побежал к девятиэтажке, видимо, докладывать.

Вообще, набивать самолёт под завязку охотниками не было смысла — войну мы не выиграем одним рейсом. Но человека три-четыре для подстраховки — это было бы к месту. Я, Олег, Леонид — свой экипаж. Плюс Викентий и пара-тройка его проверенных ребят. В случае форс-мажора в степи, такой команды должно хватить.

Так что, определившись с планами на завтра, мы взялись за дело всерьез. Работа закипела: Разбирали узлы, осматривали, проверяли. Полный цикл проверки самолёта всегда занимал много времени, тем более последняя серьёзная ревизия проводилась ещё в станице.

Шасси — сняли, проверили на трещины, заклепали дыры заплатками из того же дюраля, тросы управления рулями и элеронами (люфты, натяжение), мотор (масло, фильтры, свечи), электрика (жгуты, контакты), все болтовые соединения. Работы было невпроворот. В конечном итоге мы скрупулезно прошли по длинному списку проверяемых агрегатов и устранили все выявленные недочёты. Нашлись кое-где люфты в тягах, местами ослабленные гайки, пара сорванных резьб и немногочисленные отклонения от стандартов, не критичные для полета.

Пару раз прибегал запыхавшийся Викентий, уточнял кое-какие организационные моменты.

Закончили уже затемно, масло сливать не стали — морозов не предвещалось, и отключив аккумуляторы, вернулись наконец к себе.

Там, в тепле и свете квартиры, умылись, отогрелись. Плотно поели, посидели немного за чаем, обсуждая детали завтрашнего полета. Разговор был вялым — усталость брала своё. И только собрались расходиться по углам, как в дверь раздался резкий, настойчивый стук. Три чётких удара. Как по команде.

Когда приходил Клаус, я обычно предчувствовал его появление — словно атмосферное давление падало. Так было и в этот раз. Только что расслабленное состояние сменилось внезапным дискомфортом, и я бы даже сказал, легкой тошнотой.

— Извините за поздний визит, — его голос звучал сухо, без обычной напускной сердечности. — Попрошу тебя на минуту. — Он кивнул в мою сторону.

Я вышел, накинув телогрейку. За нами прикрыли дверь. Мы молча поднялись на площадку между вторым и третьим этажами. Клаус похлопал себя по карманам плаща, достал пачку сигарет. Приоткрыв фрамугу замерзшего окна, впуская струю ледяного воздуха, он закурил. Первую затяжку сделал глубоко, с наслаждением, выпуская дым в чёрный проем окна.

— Понимаю твоё состояние, — начал он негромко, стряхнув пепел на пол. Голос его был хрипловатым, усталым. — Вопросов — больше чем ответов. Но пока… — он сделал ударение на слове, — пока всего я тебе рассказать не могу. Не время.

— Ясно, — ответил я, стараясь говорить нейтрально. Хотя от ясности я был далек, как земля от неба. Его слова лишь подливали масла в огонь подозрений.

— Тем лучше, — почему-то сказал Клаус. Он повернулся ко мне лицом, подставив щеку под тусклый свет лампочки. Глаза его, глубоко запавшие, казались совсем черными, бездонными. — Про дефицит патронов слыхал?

— Конечно, — кивнул я, поймав себя на том, что стою в напряжённой позе, руки сжаты в кулаки в карманах. — Только глухой не услышит ваши стенания. — Это была правда. Жалобы на отсутствие боеприпасов стали здесь уже досаждать.

— Это… хорошо, — произнёс Клаус странно. — Тогда, может, слышал, почему такая ситуация сложилась? В чем корень зла?

— Нет, — покачал головой я. — О причинах не говорят. Только ругаются.

Клаус криво, беззвучно ухмыльнулся, будто услышал пошлый анекдот.

— Патроны… Очень большая часть всего рынка, — он сделал паузу, подбирая слова, — поставлялась одним из… из… ну, назовем их, торговых сообществ. Довольно могущественным. Которое, это самое сообщество, в какой-то момент… — он щелкнул пальцами, — приказало долго жить. Что, естественно, привело не просто к перебоям, а к полному исчезновению поставок. Причём не только на рынки этого города. Торговля прекратилась по всем направлениям.

— Так они что, монополисты были? — удивился я. — Кто-нибудь непременно займёт их нишу, нет? Спрос-то огромный!

— В том-то всё и дело, что не займёт! — Клаус тряхнул головой, его голос зазвенел металлом. — Всю верхушку — мозг и костяк сообщества — вырезали под корень. А те, кто остались… как оказалось, и понятия не имеют о реальном происхождении этих боеприпасов. О каналах. О складах. Ничего!

— Это как так? — не поверил я. — Утаить такое… Невозможно. Ладно, те, кто наверху, умерли, их не спросишь. Но кто-то же перевозил? Разгружал? Складировал? Производил, в конце концов! Люди же должны знать!

— Ну вот так! — Клаус развел руками, его тень на стене сделала огромный, угрожающий жест. — В своё время они ловко пустили слух о каком-то найденном подземном производстве. Мол, откопали целый цех, а то и завод, восстановили оборудование, и клепают патроны сами. Красивая легенда. Все поверили. А оказалось… — Он горько усмехнулся. — Мираж.

— Выходит, сами себе сук подрубили? — спросил я, вспоминая наши давние разговоры в станице о загадочном происхождении оружия и патронов в городе.

— Выходит так, — кивнул Клаус. Он стряхнул пепел, докуривая сигарету. — Но я не об этом хотел поговорить. — Он посмотрел на меня снизу вверх. С его невысоким ростом задирать голову на мои почти два метра было неудобно. Он отошел на шаг назад, к перилам.

— А о чём? — спросил я, чувствуя, дискоморт.

— Не найдя искомого — источника патронов, — после разгрома оружейников, те… силы, что это сделали, — скажем так, — почему-то решили, что к поставкам причастна наша община. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Не знаю, кто и чего им напел, чем обосновали, но они решили нас найти. Во что бы то ни стало. И… нашли.

Клаус надолго замолчал. Затянулся последний раз, и резко, с каким-то ожесточением, потушил окурок о шершавую бетонную стену, оставив черный след. Тишина в подъезде стала гнетущей, давящей. Слышно было, как скрипят балки дома на морозе.

— Ну и? — тихо спросил я, не в силах больше терпеть.

— Ну и нашли, — прошептал он, понурив голову. — Сегодняшняя ваша разведка… эти выстрелы… это чёткий сигнал. Знак. Они здесь. Отсюда и исчезновение наших ребят. Их не трогали, когда они выходили, дожидались, когда пойдут обратно и перехватывали.

Слабо представляя расстановку сил в городском анклаве, я не мог проверить, правду говорит Клаус или врет. Но по сути, это ничего не меняло. Даже знай я наверняка, что он обманывает, предъявить ему что-либо, потребовать доказательств — я не мог. Не в том положении находился. Мы были гостями, почти пленниками.

— Мы проверили. Нас почти окружили, — продолжил он, его голос стал глухим, как из могилы. — Пока не атакуют. Силы копят. Или… измором хотят взять. В лучшем случае — замкнут кольцо окончательно, и будут мариновать до весны. Ждать, когда мы съедим последние запасы.

— Печально, — выдохнул я. — Но мы-то… чем можем помочь? Мы же не армия.

— Можете, — Клаус посмотрел на меня прямо. В его глазах горел холодный, стальной огонь решимости. — Нет, воевать за нас я не прошу. Не ваша война. С этим… мы сами как-нибудь разберёмся. Ценой крови, но разберёмся.

— Тогда что? — спросил я, обреченно понимая, что отступать некуда.

Клаус опять задумался, сжал губы в тонкую белую полоску. Когда я уже решил, что он не ответит, он выдохнул:

— Нужно эвакуировать детей.

— Детей? — Готовый к любой просьбе — разведать позиции, сбросить груз, перебросить диверсантов, — я никак не предполагал, что он заговорит о детях. Сердце ёкнуло.

— Да. Всех, кому меньше четырнадцати. — Он говорил четко, отчеканивая слова. — Если получится… то ещё и стариков. Немощных.

— А женщин? — спросил я автоматически.

— Не надо, — отрезал он резко. — Наше общество не делится на сильный и слабый пол, если ты об этом. Женщины охотников воюют наравне с мужчинами. Часто — лучше. Их место здесь. Главная проблема — это дети. Наше будущее. И старики — наш опыт, наша память. Без них… мы никто. Пыль. — Клаус посмотрел на меня, ожидая ответа. Его взгляд был тяжелым, неумолимым.

— У нас есть вторая база, — продолжил он, не дождавшись моей реакции. — Отсюда почти в пятидесяти километрах на северо-запад. Мы давно готовились к такому сценарию, но… — он махнул рукой, — думали, что времени для планового переезда ещё достаточно. Просчитались.

— И туда… нужно перевезти детей? — уточнил я.

— И стариков, — подтвердил Клаус. — Да.

— Сколько? — спросил я, боясь услышать ответ.

— Почти две сотни детей. Плюс старики… человек восемьдесят. Может, чуть меньше.

От такой цифры у меня перехватило дыхание. Я чуть не закашлялся. Ладно пару рейсов сделать. А тут… даже если набивать их в самолет как селедку в бочку, нарушая все нормы, придется сделать пятнадцать-двадцать вылетов. Туда и обратно. И всё это, возможно, под огнём.

— Боюсь, ты переоцениваешь возможности «кукурузника». Это же не Боинг! Это старый фанерный биплан! Его в первом же рейсе собьют, как утку! Ты это понимаешь? Хватит одной удачной очереди по двигателю или в бензобак!

Будь возможность, я бы прямо сейчас вскочил в самолет, загрузил всех своих, и свалил куда глаза глядят. Пусть на заснеженную полянку, но подальше отсюда, от этой ловушки.

— Не собьют, — отмахнулся он с ледяной уверенностью. — На время эвакуации мы обеспечим коридор. И сделаем всё, чтобы по самолету не стреляли. В зоне вылета и посадки.

— Мне нужно подумать, — сказал я, пытаясь выиграть время. — Обсудить с ребятами. Мы вообще-то хотели завтра до станицы слетать… проведать своих…

— На это нет времени! — отрезал Клаус. Его голос резко изменился, стал низким, металлическим, лишенным всякой прежней благожелательности. Вся маска радушного хозяина слетела в одно мгновение, обнажив сущность того, кем он на самом деле и являлся — жестокого, безжалостного командира, привыкшего приказывать. — К шести утра мы зачистим коридор. Так что будь готов к первому вылету. Дети будут ждать.

Понимая, что спорить бесполезно, я кивнул, надеясь, что до утра успею что-то придумать, найти лазейку. Ведь его план был чистым безумием! Достаточно одного снайпера или пулеметчика на любой крыше в радиусе километра от «коридора» — и всё, финиш. Никто никуда не улетит.

— И как долго… как долго вы сможете этот коридор удерживать? — Старательно отводя взгляд, уточнил я.

— Постараемся… как можно дольше, — ответил Клаус, и в его голосе впервые прозвучала тень неуверенности. — Но тут уже сам понимаешь… Человек предполагает…

— А господь располагает, — машинально закончил я начатую фразу. — И всё же? Хотя бы примерно?

— Пока не стемнеет, — сказал он после паузы. — До темноты точно удержим. Не переживай. — Он чему-то усмехнулся, коротко и беззвучно, закуривая новую сигарету. Пламя зажигалки на мгновение осветило его лицо — изрезанное морщинами, с впалыми щеками.

— Мои люди… их я смогу вывезти? — спросил я, хватаясь за соломинку.

— Сможешь, — кивнул он, прикуривая. — Но только в самую последнюю очередь. — Он зыркнул на меня глазами, отражавшими тлеющий огонек сигареты. — После стариков.

— Нет! — вырвалось у меня резко, почти криком. Я сделал шаг вперед. — Так не пойдет, Клаус. Я не подпишусь на это. Можешь меня прямо сейчас пристрелить здесь, в подъезде. Шансов, что мы успеем за световой день, — ноль!

Какое-то время он молчал. Играл желваками на скулах. Его глаза, неотрывно глядящие на меня в полутьме, казались абсолютно черными, лишенными белка. Они буравили, пытаясь сломить. Воздух наэлектризовало. Я не отводил взгляда, чувствуя, как холодеют пальцы, а сердце колотится как бешеное.

— Хорошо, — наконец разродился он, выдохнув струю дыма. — По одному твоему человеку… с каждым рейсом.

— По двое, — автоматически, даже не успев обдумать, выставил я встречное условие. — Двое на рейс. Начиная с первого. — Сердце бешено колотилось. Это был торг на жизни.

И Клаус… согласился. Но с ледяной, убийственной оговоркой.

— Как скажешь, — произнес он с какой-то странной, почти злобной уступчивостью. — Но твоя жена… — он сделал паузу, — полетит последней. После всех. Вместе с тобой. Если успеете.

Понимая, что это — максимум возможного, что я могу вырвать, что дальше он не уступит ни на йоту, я отступил. Отступил от стены, и спустившись на пару ступеней ниже, к двери в нашу квартиру, ответил глухим, сдавленным голосом:

— Хорошо. Будь по-твоему. Могу идти?

Клаус кивнул, не глядя. Я повернулся, рука сама потянулась к дверной ручке. И в этот момент он окликнул меня снова. Голос его звучал иначе — приглушенно, почти задумчиво.

— Постой.

Я замер, не оборачиваясь. Спина напряглась.

— Ещё до нашей первой встречи… — начал он медленно, — я знал. Знал, что ты будешь управлять железной птицей. И что именно ты… поможешь нам в самую трудную минуту. Когда другого выхода не будет.

Я обернулся. И… не узнал его. Стоящий на площадке человек казался другим. Почерневшим, осунувшимся до неузнаваемости, сгорбленным. Его будто подменили. Вместо крепкого, пусть и невысокого мужчины передо мной стоял худой, древний старик, костлявый, обтянутый сморщенной кожей. И… он казался выше. На голову выше! Я с силой сжал веки, проморгался, протер глаза рукавом. Прищурился, вглядываясь в полутьму. Нет… похоже, просто тени, игра света, усталость. Лампочка вон, еле тлеет, пляшет. Да и нервы…

— Так и произошло, — дождавшись, когда я приду в себя, продолжил Клаус своим обычным, но теперь каким-то безжизненным голосом. — А теперь… если тебя это хоть немного успокоит… — он сделал паузу, — я знаю, что ты выполнишь то… что должно быть выполнено. Предначертанное. И мы… продолжим наше плодотворное сотрудничество. В новом качестве.

— Чего? — переспросил я, не поняв последних слов. В глазах опять поплыло, зрение заволокла серая пелена. Я качнулся, опёрся рукой о косяк двери. Когда пелена рассеялась, площадка была пуста. Клаус исчез. Словно растворился в холодном полумраке подъезда. Не слышно было ни шагов на лестнице, ни скрипа дверей. Только сквозняк гулял по пролетам.

Я стоял, прислонившись к двери, пытаясь перевести дух, осмыслить услышанное. Предначертаное? Плодотворное сотрудничество? Что за бред? Холодный пот стекал по вискам.

Позади резко скрипнула дверь нашей квартиры. На пороге, залитая светом из прихожей, стояла Аня, она всё слышала.

Глава 3

— Я всё слышала. — Аня, бледная, но собранная, буквально втащила меня в квартиру, силой захлопнув дверь. Звук щелчка замка прозвучал как выстрел в тишине прихожей. Ее пальцы впились в мою руку с неожиданной силой.

Едва удержав равновесие от ее рывка, я оперся лбом о прохладные, шероховатые обои стены. Запах пыли, старого дерева и чего-то кисловатого — ударил в нос. Спина гудела от усталости после долгого дня возни с самолетом.

— И что думаешь? — спросил я глухо, не отрываясь от стены.

— Думаю, тебе надо идти спать, — ее голос был тихим, но уверенным. — Прямо сейчас. А завтра… точнее, уже сегодня, — она кивнула на часы, показывающие без двадцати час, — сесть за штурвал и вывезти детей.

Я понимал что никаких других вариантов у меня действительно не было. Выспаться — вот единственное рациональное, что можно было сделать в эти жалкие часы перед рассветом. Вот только как уснуть, когда в голове — свалка из обрывков планов, тревожных прогнозов, и детских лиц?

— На, — Аня протянула мне стакан воды и две маленькие белые таблетки на ладони. Ее взгляд не допускал возражений. — Выпей и ложись. Сейчас же.

— Это что? Снотворное? — спросил я, машинально забирая таблетки.

— Успокоительное. Сильное. — Она ткнула пальцем в стакан. — Пей. И иди спать. Пока я тебя сама не уложила.

Я окинул взглядом кухню. Пусто. Судя по притворенным дверям в комнаты, все разошлись, наконец поддавшись усталости. Будить, заранее зная, что от них в этой затее ничего не зависит, было бессмысленно. Спорить с Аней в ее нынешнем состоянии — себе дороже. Я молча кивнул, бросил таблетки в рот, запил большим глотком прохладной воды и поплелся в нашу комнатку.

«В баках сейчас примерно пятьсот литров… — мысли начинали путаться уже на ходу. — Удельный расход… Значит, полезная нагрузка… порядка двух тонн. В данном случае — людей. Наверное, даже немногим больше, если сильно не забираться…» — Я плюхнулся лицом в мягкий ватный матрас, накрыв голову подушкой, пытаясь заглушить назойливый рой мыслей. Пыльный запах наволочки смешивался с ароматом машинного масла, въевшегося в кожу. — «Если средний вес ребенка… ну, пусть сорок килограмм… тогда можно взять пятьдесят. Но физически столько не впихнешь в этот фанерный короб… Разве что стоя, как в переполненном автобусе? В автобусе хоть поручни есть… Ладно, придется так. Лететь недолго, полчаса максимум… Не устанут. Главное — перед посадкой взвешивать. Обязательно взвешивать…»

О том, как охотники будут обеспечивать этот мифический «безопасный коридор», я сознательно не думал. Просто принял как данность, как аксиому: будут, и всё. Мое дело — людей вывозить. Технически выполнимо. Спать, вроде бы, не хотелось — адреналин еще колотился в жилах, — но то ли таблетки оказались с подвохом и подействовали как снотворное, то ли организм просто сдался под грузом усталости, но мысленно прикидывая оптимальный маршрут, я незаметно провалился в тяжелый, беспокойный сон.

Снилось небо. Непривычно чистое, бездонное, пронзительно-синее, без единого облачка. Я за штурвалом «кукурузника», чувствуя знакомую вибрацию штурвала. Рядом — кто-то из своих, тень в кресле второго пилота. В салоне — гул детских голосов. Их много; мальчики, девочки, светловолосые головки мелькают в проеме двери. И тут вдруг откуда-то сверху, из самой выси, пикирует огромная, угольно-черная птица с крючковатым клювом и горящими красным угольями глазами. Она несется прямо на кабину! Я изо всех сил тяну штурвал на себя и вбок, пытаясь увернуться, но рычаги будто намертво вросли в пол! Не поддаются! Ни на миллиметр! Холодный ужас сковал тело…

Я проснулся весь в липком, холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, от чьего-то настойчивого прикосновения к плечу. Аня. Судя по глубоким синякам под глазами и восковому цвету лица, она не ложилась ни на минуту. В руке у нее — наши часы-будильник с люминесцирующими стрелками. Пять часов. До начала операции — час.

— Вставай, — ее голос был хриплым от усталости, но твердым. — Пора.

Я поднялся, как побитый, каждое движение отдавалось ломотой в мышцах. Вышел в коридор, потом — в ванную. Включил свет — лампочка мигнула и зажглась тусклым желтым светом. В зеркале отразилось изможденное, небритое лицо с запавшими глазами. Давя зевок, который едва не свел челюсти судорогой, я сунул голову под ледяную струю воды из крана. Холод обжег кожу головы, проник под череп, выжигая остатки сна и кошмара. Легчает.

Насухо вытерся жестким вафельным полотенцем, смахнув капли с коротко остриженных висков, и вышел. Запах крепкого кофе витал в воздухе.

— Иди хлебни. Горячий. — Аня позвала с кухни.

Двигаю туда, волоча ноги. На кухне, в сизой дымке табачного дыма и пара от кружек, уже ждали мужики. Они были полностью одеты, экипированы, лица — напряженные, сосредоточенные. Особенно круто и грозно смотрелся Леонид. Он сидел на табурете, как монумент: грудь перекрещена пулеметными лентами, тяжелый Дегтярев стоял рядом, прислоненный к углу так, чтобы быть под рукой. Его лицо было непроницаемо.

— Ты прям как матрос Железняк, — озвучил я первое, что пришло в голову, садясь за стол. — Только без гармошки.

Крепкий, черный кофе обжег губы, но приятное тепло разлилось по пищеводу, прогоняя внутренний холод. Каждый глоток возвращал к жизни.

— Аня рассказала, что к чему, — Леонид поднялся, его тень перекрыла тусклый свет лампы. Он навалился кулаками на стол, стол слегка качнулся. Его глаза, темные и глубокие, пристально впились в меня. — Я с тобой.

— Хорошо, — кивнул я, отставляя кружку. — Но только со второго рейса. Первым — только я и Викентий.

— Почему? — спросил он глухо, бровь дернулась.

— Лёня, ты лучший штурман. Но лишний человек — это лишний вес, а у нас каждый килограмм на счету. И за штурмана полетит тот, кто наизусть знает туда дорогу. Потом, когда я маршрут выучу — без вопросов. Но первым — никак.

Он нехотя кивнул, отхлебнул из своей кружки.

Допив кофе до гущи, я почувствовал, как адреналин окончательно вытесняет остатки вялости. Окруженный молчаливой свитой, вышел из квартиры в холодный подъезд.

На площадке, в полумраке, нас уже ждали. Викентий, в темной куртке и шапке, и еще один тип — незнакомый, коренастый, с бесстрастным лицом и цепким взглядом, зорко осматривающим нас. В руках у него — рация.

— Детей будем подвозить по готовности прямо к самолету, — без предисловий начал Викентий. Его голос звучал ровно, но в глазах читалось напряжение. — Как скажете — начнем погрузку.

— Желательно перед посадкой всех взвешивать, — сказал я, вспоминая ночные расчеты. Я сомневался, что возникнет критический перегруз при таком количестве малышей, но правило было железным: лучше перестраховаться, когда есть возможность. Особенно с таким грузом. — У вас весы найдутся? Точные?

— Найдем, — кивнул незнакомый тип, его голос был неожиданно высоким.

— Сколько времени нужно, чтобы подготовить самолет? — спросил Викентий, глядя на часы.

На улице, как я помнил, было не особо холодно, градусов семь ниже нуля. Значит, долго греть мотор не придется. Проверить давление в стойках шасси, осмотреть внешне, подключить аккумуляторы.

— Минут двадцать, если без сюрпризов, — ответил я, спускаясь по лестнице. Холодный воздух ударил в лицо.

— Что-то может пойти не так? — тут же напрягся Викентий. Незнакомец тоже замер.

— Вик, это железо, — я остановился, повернувшись к ним. Морозный пар вырывался изо рта. — Оно имеет свойство ломаться в самый неподходящий момент. Особенно старое. Особенно после вчерашних приключений. Так что, всякое может быть. — Я старался говорить спокойно, без вызова, но и без ложного оптимизма.

— Понятно, — он кивнул, его лицо осталось непроницаемым. — Загрузимся заранее. Взлетать будем по сигналу.

Мы подошли к самолету. Ан-2 стоял на заснеженном поле, как большой, неповоротливый жук, его крылья покрыты инеем. Я не стал уточнять, что за сигнал — свисток, ракета, крик? Доверился. Просто поднялся в кабину. Запах бензина, машинного масла и холодного металла встретил меня как старый знакомый.

— Подключить аккумуляторы! Проверить давление в стойках шасси! — раздал я тихие, но четкие указания Олегу и Андрею, которые последовали за мной. Сам уселся в кресло пилота. Я снял перчатки, ткнул дрогнувшим пальцем в кнопку зажигания. Щелчок. Тускло засветились лампочки на панели.

На часах, встроенных в приборную доску, было половина шестого. Шесть ноль ноль — время «Ч».

Интересно, как они будут обеспечивать этот коридор? Начнут в шесть, или к шести уже все должно быть чисто? Если мы в кольце, то для безопасного пролета нужно очистить от врагов не точку, а целый сектор — от самой земли до высоты, где пули бессильны. И площадь эта огромна. А после первого рейса… после первого рейса нас уже будут ждать. Целиться заранее. Значит, лететь придется бреющим, буквально по крышам, используя город как щит. Напрягала гробовая тишина за бортом. Ни выстрелов, ни криков, ни гула моторов. Если работают спецы, то зачистка должна пройти «без шума и пыли». Но сколько их, этих спецов? Бойцов у охотников, как я понял, не легион, а уж профессионалов уровня спецназа — единицы. Отогнав навязчивые сомнения по принципу «не могу повлиять — нечего и думать», я взялся за рукоятку запуска.

Завел мотор. Завывание стартера, затем глухое пыхтение, и наконец — ровный, уверенный рокот заполнил кабину. Я добавил немного оборотов, прогревая цилиндры. Вибрация ожившего металла передавалась через штурвал.

Без пятнадцати шесть.

Давление масла чуть повышенное — нормально, оно еще холодное. Стрелка амперметра дрожала, показывая недозаряд — вечный глюк древней электроники, проверяли вчера, генератор работает. Пробежался по рулям высоты, направления, элеронам. Все двигалось без заеданий. Добавил газу — мотор отозвался мощным ревом. Проверил тормоза — на лыжном шасси это специальный рычаг, который опускает в снег «якорь». Работало.

Без пяти шесть.

Вернулись мужики. Давление в правой стойке упало за ночь почти вдвое. Пришлось подкачать. Тревожный звоночек, но не катастрофа. Теперь это — еще один пункт в чек-листе между рейсами.

Без одной минуты шесть.

Я смотрел на секундную стрелку кабинных часов. Она неумолимо ползла к двенадцати. Сердце замерло. И ровно в шесть ноль ноль… мир взорвался.

Не просто грохот. Это был апокалипсис. Земля под самолетом вздыбилась, как живая! Кресло закачалось вместе с кабиной. Висящие на крючке наушники сорвались и шлепнулись мне на голову. Оглушительный, всесокрушающий ГУЛ, в котором тонул даже рев мотора, заполнил вселенную. Казалось, лопнут барабанные перепонки. За иллюминатором, в кромешной тьме предрассветья, вспыхнули гигантские огненные цветы — один, другой, третий! Ослепительные вспышки на миг выхватили из тьмы клубящиеся грибы дыма и летящие в небо обломки. Здания! Они взрывали целые здания! Многоэтажки рушились как карточные домики, их очертания на фоне зарева казались жуткими силуэтами гигантских умирающих существ. Самолет яростно трясло на волнах ударных волн.

Инстинктивно вцепившись в штурвал мертвой хваткой, я сидел, оглушенный, ослепленный, чувствуя, как по спине бегут мурашки ужаса. Солнце еще не взошло, в темноте хаос был еще страшнее. Но сквозь грохот уже пробивался лязг гусениц и рев моторов. Через поле, из-за дымящихся руин, неслись несколько машин — уже знакомая пара бронированных вездеходов, и шестьдесят шестой газон — шишига. Они резко затормозили у правого крыла. Из кузова шишиги, через руки взрослых, высыпались дети. Маленькие фигурки в темных куртках и шапках, они жались друг к другу, испуганно озираясь на адскую симфонию разрушения вокруг. Среди них — моя младшая дочь, в синем пуховике, и сын Олега в огромной ушанке. Их глаза, широко раскрытые от ужаса, на миг встретились с моими.

Все мысли о взвешивании испарились. Я выскочил из кабины, спрыгнул на снег, подбежал к толпе.

— Сюда! Быстро! — кричал я, едва перекрывая грохот, помогая малышам забираться в салон. Они лезли молча, цепляясь за поручни маленькими ручками в варежках. Я буквально запихивал их внутрь, считая мелькающие спины. Двадцать. Все маленькие, испуганные комочки. Салон заполнился тихим плачем и прерывистыми всхлипами. — Это все? — перекрикивая рев мотора и затихающий, но все еще чудовищный грохот рушащихся зданий, я схватил за рукав Викентия, появившегося рядом.

— Да! — он кивнул, его лицо в отблесках пожаров было похоже на маску. Он что-то кричал мне, но слова тонули в какофонии звуков.

Двадцать малышей — для салона Ан-2 это немного, места хватало, можно было взять Леонида. Я жестом показал ему на дверь. Он кивнул, тяжело втащил свой Дегтярев в салон и устроился у входа. Я уселся в кресло, натянул шлемофон, подключил гарнитуру. Викентий уже сидел справа, на месте второго пилота. Я ткнул пальцем на его шлем — мол, подключайся. Он торопливо натянул свою гарнитуру.

Грохот стихал, переходя в глухой гул и треск руин. Земля перестала дрожать. Я добавил газу до максимума, отпустил тормозной рычаг. Лыжи легко скользнули по насту. Разбег был коротким. Мы оторвались почти сразу, как будто сама земля выталкивала нас из этого ада.

По ощущениям в штурвале и показаниям приборов, вес пассажиров был чуть больше тонны — мелочь для «Аннушки». Вокруг темно, но на востоке уже серело. В точке назначения, надеялся я, мы сядем на расчищенную, освещенную полосу.

Поднявшись на безопасную высоту, я рискнул оглядеться. И тихо охренел. Картина, открывшаяся в сером полумраке, была сюрреалистичной. Вокруг островка охотников — их девятиэтажки и нескольких уцелевших домов — простиралось море руин. Целые кварталы были превращены в груды дымящегося щебня. Дороги исчезли под завалами. Это был не коридор. Это был выжженный, уничтоженный периметр. Если там и остались живые враги, сейчас им было точно не до летящего над степью «кукурузника».

— Нам туда! — Викентий показал направление рукой. В голове сразу всплыл бородатый анекдот про «рукой покажи». Но сейчас было не до смеха. Я серьезно кивнул, но разворачиваться сразу не стал. Хоть впотьмах нас вряд ли кто-то разглядел в этом хаосе, звук мотора мог выдать направление. Лучше сделать крюк. Я повел самолет вдоль окраины, держась на удалении километров восьми-десяти. Высота — 150 метров. Ни высоко, ни низко. Скорость — ровно двести. В кабине постепенно становилось тепло. Надеюсь, в салоне тоже. Детей немного, самые маленькие сидели на креслах, кто постарше — на полу, прижавшись друг к другу. Леонид у двери, его Дегтярев лежал на коленях. По его неподвижной позе и сосредоточенному взгляду, было видно — он готов к любому развитию событий.

Через пятнадцать минут, следуя четким, чуть монотонным указаниям Викентия (он углубился в какие-то свои схемы на потрепанных листах — язык не поворачивался назвать это картами), я плавно изменил курс. Мы развернулись на северо-запад, возвращаясь к городу по большому радиусу. По идее, еще минут десять — и цель. Главное — не промахнуться в предрассветных сумерках.

Мысленно вернулся к тваренышу. После той ночи его не видели. Аня тоже не чувствовала его «присутствия». Главное, чтобы его не прихватило в этом рукотворном апокалипсисе… Хотя эти существа живучи, как тараканы. Удивительно было отношение охотников к тварям. Они говорили о них без тени того ужаса, который испытывали мы, скорее как о досадной помехе, вроде комаров. Будто это не бич здешнего мира, а просто часть пейзажа.

— Правее. Чуть правее, — скомандовал Викентий, не отрываясь от схем. — Видишь огонек?

Мы пролетали над окраиной города. Предрассветная мгла отступала, видимость улучшалась. Внизу мелькали дома, какие-то цеха, заснеженный пустырь, похожий на парк. И далеко впереди, на крыше одной из «свечек» — высотки на краю леса — замигал яркий, мощный огонек. Не просто свет. Он мигал четко, ритмично. Семафор?

— Вон, семафорят, — подтвердил Викентий. — Это наш маяк. Правь прямо на него. Там посадочная полоса.

Я скорректировал курс. Слева от высотки открывалось большое, относительно ровное заснеженное поле. И по его краю — длинная, аккуратно расчищенная и обозначенная по бокам какими-то светящимися вешками полоса. Она казалась невероятно длинной для Ан-2. Наверное, будь за штурвалом дядя Саша, он бы сел на нее и поперек, не то что вдоль. Но я не он. Я зашел на снижение плавно, с расчетом. Скорость падала. Высота — тоже. Лыжи мягко коснулись утрамбованного снега. Точнее, того, что от него осталось после расчистки — местами проглядывала мерзлая земля. «Ладно хоть не до асфальта вычистили», — мелькнула мысль. Тормозил плавно, накатом, подкатывая почти к месту стоянки нескольких машин — пара «буханок», «Нива» и какой-то праворукий «иностранец» непонятного происхождения.

Едва я остановился и сбросил газ, дверь салона распахнулась, впуская морозный воздух. К самолету бежали люди — в основном женщины, в теплых куртках, без оружия. И тут из двери выскочил Леонид, с дегтяревым наперевес. Женщины замерли. Леонид, мгновенно осознав ситуацию, резко перекинул пулемет за спину и широко замахал руками: «Сюда! Быстрее!». Кричать было бессмысленно — мотор еще работал. Женщины бросились к самолету. Через минуту они уже уводили детей в сторону машин, обнимая, успокаивая. Моя дочь крепко держала за руку невысокую женщину в ватнике и тащила за собой какого-то совсем крошечного карапуза в огромной шапке.

Обратно летели тем же длинным обходным путем. Светлело быстро. На часах было половина восьмого, и теперь в полной мере можно было оценить чудовищный масштаб работы, проделанной охотниками за ту ночь.

Вокруг их базы уцелело лишь небольшое ядро — девятиэтажка и несколько примыкающих домов, стоящих плотной группой. А вокруг… на многие километры во все стороны простиралось море руин. Горящие или дымящиеся развалины, груды бетона и искореженной арматуры, перепаханные взрывами пустыри. Как будто гигантский кулак ударил по городу, стирая с лица земли целые кварталы. Застройка здесь была не самой плотной, но масштаб разрушений ошеломлял. Десятки зданий? Сотни? Руины окружали базу кольцом шириной несколько километров.

— Это… это сколько же взрывчатки нужно?.. — вырвалось у меня, я невольно сбавил обороты, вглядываясь в апокалиптический пейзаж за бортом.

— Много, — после короткой паузы ответил Викентий. Его голос был пустым. — Очень много.

Я хмыкнул, не в силах найти слов. Сама возможность тайно заминировать десятки, если не сотни домов казалась абсолютно невероятной. Фантастикой. Сколько людей? Сколько времени? Как незаметно подвезти столько взрывчатки?

— Мы… готовились долго, — Викентий словно прочитал мои мысли. Его пальцы сжали схему, которую он все еще держал. — Годами. Знали, что однажды… что конец будет именно таким. Как бы мы ни прятались. — В его голосе звучала странная смесь горечи и… обреченного удовлетворения?

«Ну да, — подумал я. — Времени у них было предостаточно. Да и взрывчатки, если знать точечно где минировать несущие конструкции, не так уж и много нужно на один дом. Достаточно грамотного подрыва — и здание сложится само». Странно другое: почему детей не вывезли заранее? Если знали о таком сценарии годами, почему не обеспечили их безопасность заблаговременно? Почему оставили в самом эпицентре? Как обычно, вопросов было больше, чем ответов.

Я убрал обороты, начал плавное снижение. Дома больше не мешали — их просто не было. Поэтому самый опасный участок — открытое поле перед своей полосой — я прошел на высоте двадцати метров, почти на бреющем, чтобы не дать шанса возможному снайперу где-нибудь на руинах.

Приземлились мягко. Прокатился по утрамбованному снегу, заглушил двигатель. Тишина после рева показалась оглушительной.

— Вон они, едут уже! — сообщил Леонид, выглянув в иллюминатор.

Я поднялся, надел шапку, открыл дверь. Пока будут грузиться, надо проверить давление в стойках. Одна из них, правая, после посадки явно просела сильнее левой — это чувствовалось при пробеге.

Откинув защитный кожух, я снова увидел то, что боялся увидеть: риска показывала давление на треть ниже, чем должно быть. За ночь — понятно. Но почему так быстро падает сейчас? Рассохшаяся манжета? Трещина в самом цилиндре? В полевых условиях понять невозможно. А разбирать — дело не на пять минут. Значит, пока — только подкачка перед каждым рейсом и молитва, чтобы выдержало.

Детей в этот раз было гораздо больше, и в основном — ребята постарше, лет десяти-тринадцати. Они шумно, с опаской оглядываясь, поднимались по лесенке, заполняя салон. Когда я закончил с подкачкой и подошел ближе, места внутри уже не было видно — сплошные куртки, шапки, испуганные лица.

— Сколько человек? — спросил я Леонида. Он стоял у двери, пытаясь хоть как-то организовать толчею внутри. Его лицо было озабоченным.

— Тридцать шесть! — он криво усмехнулся и кивнул на открытый люк. — Впихнулись, как селедки в бочку. Поднимемся? Или выкидывать кого?

Учитывая, что перегруз ведет к увеличению длины разбега и снижению потолка, решение было рискованным. Но ограничений по длине полосы не было. Потолок на таком коротком перелете тоже не критичен. Главное — оторваться. А там… там уже как-нибудь.

— Поехали, — успокоил я его жестом. — Впихнули — повезем. Махнул рукой сопровождающим охотникам — готово. Леонид зашел последним, с трудом протиснувшись, и захлопнул дверь. Я услышал, как он запирает ее изнутри.

Восемь ноль пять. Второй рейс.

Взлет был тяжелым. Мотор ревел на пределе, винт вырывал вихри снега из-под лыж. Самолет разбегался, как увязший в грязи грузовик — нехотя, медленно набирая скорость. Земля упорно не хотела отпускать. На мгновение я даже почувствовал себя снова в уазике, когда от души жмешь на газ, а он ни черта не едет. Но законы аэродинамики неумолимы. Набрав, наконец, достаточную скорость, Ан-2 нехотя, с ощутимым усилием оторвал лыжи от наста. Мы пошли вверх, тяжело, словно таща за собой невидимый груз.

Летели тем же маршрутом: длинный крюк в обход, посадка на освещенной полосе у высотки, быстрая выгрузка пассажиров — на этот раз подростки выскакивали сами, без помощи. И вот мы снова в небе, уже в четвертый раз за это утро.

На часах — восемь тридцать две. Я пытался подсчитать, сколько времени уходит на один рейс, но мозг отказывался складывать цифры. Мысли путались, веки наливались свинцом. Зато самолет, без такой адской загрузки, вел себя по-другому — легко, послушно, остро реагируя на малейшее движение штурвала. Я даже усомнился в своих расчетах среднего веса. Будто в прошлый рейс везли не детей, а мешки с цементом.

На подлете к базе отчетливо, сквозь шум мотора, донеслись редкие, но четкие выстрелы. Где-то близко. Автоматные очереди? Одиночные? Откуда и куда — не понять. На всякий случай, снижаясь к полосе, я добавил газу, заложил вираж и зашел на посадку почти по-боевому, едва не цепляя верхушки голых, заиндевевших кустов на опушке.

Возле машин толпилось еще больше детей. Пока я проверял предательски упавшее давление и снова возился с подкачкой, заставляя Леонида организовать хоть какое-то подобие взвешивания с помощью принесенных охотниками весов. На отметке примерно в две тонны он остановил поток и начал что-то горячо объяснять сопровождающим, отмахиваясь руками — мол, хватит!

Тем временем к началу полосы подкатила груженая бочками «буханка». Бензин! Но в наших баках пока еще хватало на этот рейс. Я отчаянно замахал руками, показывая, чтобы они отъехали подальше — здесь же дети, и если прилетит шальная пуля или осколок…

Завел мотор. Его знакомый рокот теперь казался утешительным. Развернулся против ветра, выжал тормоз.

На часах — всего девять сорок три утра. А я чувствовал себя, будто отпахал две смены в забое. Каждая кость ныла, глаза слипались. Но где-то в глубине, сквозь усталость, клокотала тупая злость на эту бесконечную карусель и на тех, кто ее устроил. Собрав волю в кулак, понимая, что основная работа, адская работа, еще впереди, я отпустил тормоз. Взлетел.

Глава 4

К вечеру, когда красное солнце уже висело над горизонтом, мы сделали еще шесть рейсов. Успели перевезти всех детей, а сейчас грузили первых из тех, кого Клаус назвал «стариками». Я, стоя у открытой двери салона и щурясь от ветра, с недоумением разглядывал пассажиров. Ни одного сгорбленного силуэта. Основной контингент — мужчины и женщины от сорока до шестидесяти, с сосредоточенными, усталыми, но отнюдь не дряхлыми лицами. Некоторые даже несли вещмешки или небольшие ящики.

Вывод напрашивался сам собой: состав эвакуированных определялся явно не по годам, а по степени полезности для общины в ее новом, походном состоянии.

Хотя бы те же видящие… Как они выглядят? Кто они? Я не знал. Ни Викентий (хоть и туманно обещал рассказать), ни кто-либо другой не заговаривали эту тему. Только общие фразы, оговорки, намеки. Кроме видящих, это могли быть просто ключевые специалисты: энергетики, оружейники, врачи, учителя, хранители знаний и технологий. Я, конечно, хотел верить Клаусу насчет «стариков», но своим глазам и холодной логике доверял всё же больше. Война — плохое время для сантиментов.

Топлива в баке оставалось впритык на этот рейс. Это давало небольшое преимущество — можно было взять чуть больше груза. Не в прямой пропорции «минус литр бензина — плюс килограмм человека», но человек пять-шесть лишних — реально.

— Сколько грузим, Вась? — Леонид, обмотанный пулеметными лентами, выставил перед дверью весы. Его Дегтярев, как неотъемлемая часть тела, висел через плечо, продолжая наводить страх на пассажиров. Эти люди — а боевиков среди них явно не было — испуганно косились на него и его оружие, инстинктивно сбиваясь в тесную кучку, будто ища защиты друг у друга от собственного спасителя.

— Можно две двести попробовать, — подсчитал я в уме, намеренно занижая цифру для подстраховки.

Леонид кивнул, развернулся к «старикам» и зычным, командным голосом, привыкшим перекрывать гул мотора, прокричал: — По одному! На весы, потом в салон! Быстро, но без давки!

Солнце тем временем почти полностью скрылось за силуэтами руин разрушенных высоток. Последние лучи окрашивали снег в кроваво-багровые тона. Еще два рейса — и мы останемся без света. Летать впотьмах… За себя я не боялся. Маршрут, этот длинный обходной крюк вдоль окраин, я выучил как «отче наш». Днем, ночью — не потеряюсь. Дело было не в этом. Сейчас на всех уцелевших крышах и верхних этажах наших «островков» сидели снайперы и пулеметчики охотников, сдерживая волну осаждающих. Но с наступлением темноты их эффективность упадет. А чужих вокруг базы… Леонид, во время предыдущих взлетов и посадок не выпускавший бинокля, насчитал скопление примерно в пять тысяч стволов. Сам я в бинокль не смотрел, занятый пилотированием, но его оценке доверял безоговорочно. И все эти пять тысяч озлобленных мародеров только и ждали полной темноты, чтобы ринуться на штурм ослабевшего гарнизона. В этом случае ни о каком «безопасном коридоре» не могло быть и речи. Даже если каждый сотый даст вслепую очередь в сторону звука мотора — шансов благополучно завершить полет просто не будет.

— Всё! Хорош! — Голос Леонида, резкий и властный, разрезал предсумеречную тишину. Он перегородил дверь своим корпусом. — Остальные следующим рейсом! Быстро отходим!

У входа оставались трое мужчин в очках и потертых куртках и одна женщина средних лет. Ее лицо, усталое и бледное, выделялось странной для возраста прической — двумя тонкими косичками, собранными в хвостики на затылке. Она смотрела на закрывающуюся дверь с немым вопросом и разочарованием.

— Лёнь! Какой вес? — окликнул я товарища, отрываясь от проверки приборов.

— Две двести двадцать! — Он достал из кармана потрескавшийся смартфон, ткнул в экран. — По калькулятору. Но там, внутри… дышать нечем, Вась! Битком!

— Дамочку забирай, и поехали! — Я видел через иллюминатор, что салон действительно набит под завязку. Но запас по весу еще был, пусть и небольшой. Да и женщина эта выглядела хрупкой, килограмм пятьдесят, не больше.

Леонид хмыкнул, но спорить не стал. Шагнул в сторону, пропустил женщину вперёд («Проходите!» — буркнул он неожиданно вежливо), и сам протиснулся за ней, с трудом захлопывая дверь. Я услышал, как щёлкнул внутренний замок.

Напоминать о правилах поведения в воздухе не имело смысла. Люди стояли плечом к плечу, как в час пик в метро. Бегать или прыгать они не могли физически, но мне казалось что что-то не так.

Вообще, чутьё меня никогда не подводило, просто не всегда я понимал что говорит со мной именно чуйка, вот и в этот раз, не обратив внимания на зудение «предсказывающего нерва», я покатил машину по полосе.

Осознание ошибки пришло в тот момент, когда самолёт, вместо того чтобы легко оторваться от утрамбованного снега после привычной дистанции разбега, упрямо продолжал набирать скорость, тяжело плюща лыжами наст. Земля не отпускала. В какой-то миг я едва не вдавил тормоза в пол, мысленно кроя Леонида последними словами. Руки сжали штурвал до хруста в костяшках. Только усилием воли заставил себя не паниковать, добавил обороты, буквально вытягивая машину в воздух. Она оторвалась с явным нежеланием, тяжело, с протестующим гулом мотора, переходящим в визг.

— Ты… сколько человек взял?! — как только мы миновали самый опасный участок над городской чертой и выровнялись, я шипящим от злости и адреналина голосом спросил Леонида через переговорник.

Он задумался на секунду, потом начал загибать пальцы, бормоча себе под нос. — Тридцать четыре… И баба. Тридцать пять душ.

— Что же они у тебя, дистрофики шестидесятикилограммовые? Или как?! — заявленный вес никак не соответствовал поведению машины, ее вялости на взлете и той тяжести, которую я чувствовал в штурвале. Визуально салон тоже казался переполненным сверх меры.

Леонид почесал затылок, потом нос, снова затылок. Его обычно невозмутимое лицо выражало смущение. — Ну взлетели же… — пробормотал он несмело, пытаясь оправдаться. — Может, я на калькуляторе не то нажал? Цифру не ту… Или безмен врёт… Мороз же…

Судя по тому, как вёл себя самолет в воздухе — вяло реагировал на рули, с трудом набирал высоту, — и особенно по тому отчаянному взлёту, он набрал гораздо больше, чем две двести двадцать. А учитывая постоянно спускающую стойку шасси, посадка грозила стать настоящей русской рулеткой.

— Ну хочешь, я сейчас выпрыгну, — порывисто двинулся Леонид, его лицо было серьезным.

— Да сиди уж, десантник хренов! — рявкнул я, хотя понимал, что сейчас это пустая бравада. Но не сомневался: в критический момент он действительно мог бы шагнуть в бездну, чтобы облегчить машину. За ним не заржавеет.

Пять тридцать три. А ведь нам еще и заправиться нужно! Причем не на один рейс, а с запасом. На всякий пожарный. А это означало минимум полчаса возни — если конечно дадут заправиться по максимуму.

Из наших на базе оставались только Аня и Славик, который почему-то решил остаться с обороняющимися. Забрать жену — и можно будет выдохнуть. Если успеем.

— Как думаешь, — Леонид поправил гарнитуру, его голос в наушниках звучал приглушенно, задумчиво, — что они там задумали?

— Кто именно? — переспросил я, отвлекаясь от подсчета расхода топлива.

— Ну, эти… Клаус с компанией. Они же не собираются просто так сдыхать в этих развалинах? Детей вывезли, «стариков» вывозят… Значит, план есть?

Вопрос был сложный. Я тоже ломал над этим голову, но, не зная реальных возможностей и резервов охотников, мог только гадать. Одно было ясно: умирать героической смертью они не планировали. Вывоз самого ценного — детей и «мозгов» — говорил о желании избавиться от обузы, обрести мобильность. Так что варианты были: прорыв из окружения, отход по неизвестным нам путям или туннелям, может, даже эвакуация остальных как-то иначе. В условиях полного окружения прорыв и бегство — почти синонимы. Но меня напрягало другое. Там, куда мы перевозили народ, я не видел ничего, даже отдаленно напоминающего подготовленную базу, убежище или лагерь. Леонид на взлёте и посадке буквально прочесывал биноклем окрестности — ни укреплений, ни большого количества людей, ни даже следов. Тишина и безлюдье.

Исходя из этого, напрашивался вывод: в выбранном для посадки месте базы нет. Но тогда зачем такая секретность? Если охотники нам доверяют, почему не показали убежище? Если не доверяют… Тогда встаёт жуткий вопрос: что они задумали для нас после последнего рейса? Вариантов, особенно после сегодняшней демонстрации их методов, было много. И ни один не сулил ничего хорошего.

Понимал это не только я. Наши мужики заняли круговую оборону в одном из подъездов ближайшего к полосе дома. Никто к ним не подходил, не предлагал помощи, не координировал действия. Что тоже не добавляло оптимизма. По-хорошему, нужно было поговорить с Клаусом или хотя бы с Викентием. Но Клауса я сегодня не видел вовсе, Викентий исчез после второго рейса. Камилла мелькала у ангара, но спрашивать у нее что-то о планах — всё равно что пытаться разговорить статую.

В любом случае, скоро всё прояснится. Пан или пропал. Третьего, как говорится, не дано.

Садились криво. С каждым разом стойка всё больше косила, и я едва удержался в полосе. Не будь она такой широкой, словно специально под ситуацию, наверняка случилась бы авария. А так, только напугались чуток.

— Сразу подкачай, Лёнь, — снимая шлемофон, я вытер рукавом пот со лба. — Иначе следующий заход — последний. Рисковать нельзя.

Тот кивнул, так же избавляясь от шлема. — Понял. Щас. — Его ответ я скорее угадал по движению губ, чем расслышал — в ушах стоял гул мотора.

Люди молча, с каменными лицами, покидали салон. Ни слова благодарности, ни взгляда. Они шли к ожидавшим машинам быстро, не оглядываясь, не общаясь между собой, как автоматы, выполняющие программу. Резкий контраст с детьми, которые хотя бы плакали. Единственным исключением стала женщина с косичками. Покидая салон, она задержалась, обернулась и встретила мой взгляд. В её глазах, усталых и глубоких, мелькнуло что-то — понимание? Сожаление? Она негромко сказала «Спасибо» и кивнула, прежде чем исчезнуть в темноте за дверью «буханки». Дело было даже не в благодарности, а в этом контрасте. Ее человечность на фоне ледяной отстраненности остальных выглядела пугающе подозрительно. Или это паранойя? Усталость? Не знаю.

— Что там с давлением? — закончив с подкачкой, Леонид уселся в кресло, и надел гарнитуру. Двигатель я не глушил, и кабину не покидал, поэтому не участвовал в процессе.

— Почти пустая, как будто качает не в стойку, а сразу в атмосферу. Такое ощущение, что лопина там — слишком уж быстро сдувается… Каюк ей приходит, Вась.

Для дяди Саши, с его опытом посадок на одно колесо и в чистом поле, это, возможно, не было бы катастрофой. Но для меня, с моим уровнем пилотирования, поломка шасси становилась фатальной угрозой. Мысли лихорадочно перебирали варианты аварийной посадки с убранной или поврежденной стойкой. Ни один не выглядел привлекательно.

Шесть ноль пять. Сумерки сгущались стремительно.

Еще на подлёте я заметил, что обстановка у базы резко изменилась. Осаждающие, не дожидаясь полной темноты, начали активные действия. Со стороны самой широкой бреши в кольце руин полыхали вспышки выстрелов, слышались крики. Мародеры пошли на штурм, пытаясь вновь сомкнуть кольцо до наступления ночи.

Не знаю, видимо заглядевшись на разгорающийся бой, я немного поторопился с заходом на посадку — не до конца погасил скорость. Лыжи коснулись наста слишком резко. Самолет дёрнуло, он клюнул носом и тут же сорвался в жестокий, неуправляемый боковой юз. Всё внутри затряслось и загудело, не закреплённые предметы полетели на пол.

Крутить штурвал или давить на тормоза было смертельно опасно — можно было перевернуться. Вспомнились четкие инструкции дяди Саши на такой случай: «Глуши мотор, крепче держись и молись». Что я и сделал, вцепившись в штурвал мертвой хваткой, чувствуя, как трясется всё тело. Самолет, развернувшись почти на девяносто градусов, страшно накренился, правое крыло чуть не чиркнуло по снегу, и только чудом выровнялся, продолжая скользить боком, содрогаясь и скрипя всем корпусом. Казалось, вот-вот развалится. Снежная пыль забила стекла кабины. Наконец, с оглушительным треском, пробив снежный бруствер на краю полосы, он остановился, встав на обе лыжи, но под странным, неестественным углом.

— Зашибись прокатились… — через несколько секунд тяжелого молчания выдохнул Леонид. Его лицо было белым как мел.

— Нормально так. — подтвердил я, глядя на подёргивающиеся стрелки приборов. Колбасило не только нас, но всю панель управления. В срочном порядке нужно отключать аккумуляторы, что я сразу же и сделал. Замкнуло что-то, или ещё какая беда — непонятно, но обесточить систему — первое правило.

— Выдёргивать надо, Вась! Срочно! — Леонид, не выходя, крутил головой, его глаза метались. — Пока не…

Он не договорил. Со стороны нашей обычной стоянки, где сейчас должна была ждать машина с бензином и последняя группа «стариков», раздался тонкий, леденящий душу свист. Знакомый. Очень знакомый.

Взрыв. Грохот, вспышка, взметнувшийся столб снега, земли и обломков. Потом еще один свист. И еще взрыв. Били минометом. Точно по тому месту, где мы обычно парковались после прилета. Сейчас там стоял пикап с несколькими бочками бензина и кучка людей — те трое «стариков», что не влезли в прошлый рейс, и, видимо, группа встречающих или охраны.

Первый разрыв лег точно в центр группы. Фигуры людей исчезли в огненной вспышке и клубах дыма. Второй снаряд угодил прямо в кузов пикапа. Последовал чудовищной силы взрыв — бочки с бензином сдетонировали как одна. Огромный столб пламени, смешанного с черным дымом, взметнулся в небо, осветив на миг всю окрестность багровым, адским светом. В кабине стало светло, как днем, можно было разглядеть каждую пылинку на стеклах.

— Охереть… — выдохнул Леонид, завороженно глядя на этот кошмар, а я мысленно перекрестился, поблагодарив создателя за неисправную стойку. Она спасла нам жизнь. Мы оказались не там, где нас ждали.

Не знаю, как, но осаждающие смогли вычислить расположение нашего обычного места стоянки. И дождавшись возвращения, накрыли его минометным огнем с убийственной точностью.

— Валить надо, Вася! В темпе вальса валить! — Леонид рванулся к двери, его лицо исказила смесь ужаса и ярости. — Пока не перенесли огонь сюда!

Естественно, я тоже осознавал что тут теперь не безопасно, но, во-первых, мы застряли, во-вторых у нас не было топлива, и в третьих что-то произошло с электрикой. Даже по отдельности эти три обстоятельства труднорешаемы, а все вместе вообще фатальны. Вот вытащим мы самолёт из сугроба, и что дальше? Бензина кот наплакал, с проводкой непонятное что-то. Конечно есть шанс что она оживет, но бензин-то — сам не появится… Оно, конечно, может и не страшно, при наличии времени, но его то, как раз и нет: со всех сторон наседают, и вообще не факт что сейчас не повторится минометная атака, только уже по уточнённым координатам.

— Вон они! Едут! — Леонид, высунувшись в дверь, указал рукой. Со стороны базы, петляя между куст снега и завалов, к нам пробиралась серая «буханка» — одна из тех, что возила людей. Одновременно к пылающим останкам пикапа рванули две «Нивы».

— Зря они туда… — Леонид приложил ладонь ко лбу, словно козырьком, его голос был полон мрачного предчувствия.

— Может, живые есть? Почему зря? — пробурчал я, пытаясь оценить состояние шасси через иллюминатор.

— Да потому что классика… — начал Леонид, но его слова потонули в новом леденящем свисте. Сразу несколько минометных мин с воем обрушились точно на место, где горел пикап и куда направлялись «спасатели». Разрывы слились в сплошной грохот, осветив местность новыми вспышками. Обе «Нивы», не доехав до цели метров пятьдесят, резко развернулись, виляя на снегу, и рванули обратно, уходя из зоны поражения. Они успели.

«Буханка» тем временем, ловко лавируя, подрулила прямо к нашему застрявшему самолету. Еще не остановившись, она распахнула задние двери. Первой из нее выпрыгнула… Аня! За ней — несколько вооруженных охотников.

— Ты почему здесь?! — гнев пересилил облегчение от ее вида. Я шагнул к ней. Мы же договорились: сидеть в квартире, не высовываться!

— С той стороны уже прорываются! Надо улетать! Сейчас же! — перебил меня один из прибывших, высокий бородатый мужик, удивительно похожий на Леонида угловатостью лица и взглядом. Он был в разорванной камуфляжной куртке, с калашом за спиной.

— Ты не видишь? — я ткнул пальцем в увязший в снегу самолет. — Надо сначала раскопать! Потом с топливом решить! У нас бензина — взлететь не хватит!

— Да щас дёрнем! Делов-то! — бородач осклабился, разом теряя сходство с Леонидом.

— Ты смеёшься? — я смотрел на его «буханку», потом на тяжёлый Ан-2, глубоко увязший правой лыжей в снегу за бруствером. — Кого ты тут дернешь? На асфальте — может. Здесь? Забуксуешь на первом же метре!

В этом плане я больше верил в ручной труд: откопать лыжи, расчистить путь, попробовать вырулить своим ходом. Но даже при успехе — где взять бензин? И запустится ли мотор после отключения аккумуляторов и такой тряски? Проблема с проводкой никуда не делась.

— Бензин сольём! — бородач махнул рукой к «буханке». — Литров сорок могу дать! А дернуть… попробуем! Ща цепи наденем, потащим! Не ссы!

Спорить времени не было. Трое парней с лопатами уже яростно разбивали мешающие снежные глыбы вокруг лыж. Еще двое разматывали толстый стальной трос с мощного лебедочного барабана на «буханке».

— Людей на эвакуацию много еще? — спросил я бородача, глядя на пылающие руины пикапа и воронки вокруг.

Он помрачнел, поджал губы. — Уже нет. Человек семь осталось… — помолчал, добавил с каменной решимостью: — Но их обязательно нужно вывезти.

— Ладно, — кивнул я, принимая решение. — Попробуй бензин слить. Я пойду посмотрю, что там с проводами. Запустится ли вообще…

Обменявшись короткими взглядами с Леонидом, мы разошлись: он — к «буханке» помогать с топливом, я — в темную кабину, на ощупь разбираться с предательской электрикой. Мне казалось, неисправность где-то в контактах — при ударе что-то разомкнулось или замкнуло. Искать конкретную неисправность в лабиринте проводов без схемы и приборов — дело безнадежное. Единственный шанс — «пошевелить» всё подряд в надежде, что контакт восстановится. Как это иногда срабатывало на старом УАЗике. О том, что будем делать, если не сработает… - Я гнал эти мысли прочь. Пока есть хоть малейший шанс, надо бороться.

В кабине Ан-2 пахло сыростью, пылью и холодным металлом. Включив налобный фонарик, я полез под панель. Проводов было много. Сначала пошурудил со стороны второго пилота. Один толстый, аккуратно уложенный жгут шел вдоль всей панели, от него ответвлялись более тонкие связки. Всё выглядело монолитно, надежно, без следов ремонта — заводское качество, несмотря на возраст. Ни скруток, ни изоленты, ни оплавлений.

Потом переполз на своё место. И тут картина была иной. Сразу бросались в глаза следы ремонтов: несколько мест, туго перемотанных черной изолентой; перепаянные разъемы с неаккуратными наплывами припоя; обрезанные и заново соединенные провода. Здесь явно уже ковырялись, и не раз. Дёргать можно было за всё подряд — коротыш или обрыв могли быть где угодно. Я методично, с отчаянием обреченного, тряс каждый жгут, дёргал каждую скрутку, проверял каждый разъем, до которого мог дотянуться в тесном пространстве. Пальцы немели от холода и неудобной позы. Снаружи доносились крики, какой-то скрежет, лязг лопат.

Куча снега перед кабиной, судя по звукам, в баки заливают бензин. Сорок литров… Мало, но на взлёт и короткий перелёт хватит. Главное теперь — не спалить самолет. При коротком замыкании дело плевое.

Убедившись, что все потребители выключены, я выбрался из-под панели, дошёл до отсека с аккумуляторами в хвосте. Задержав дыхание, накинул клеммы на холодные свинцовые «кирпичи» и щёлкнул переключателем массы. Ни искр, ни дыма. Хороший знак.

Вернувшись в кабину, первым делом заглянул под панель, принюхался. Запах гари? Нет, пока нет. Скрестив пальцы мысленно, я включил зажигание. Щелчок. Тускло засветились лампочки приборов. Стрелки дрогнули и встали на нули. Ни миганий, ни задымления! Работало!

— Ну чего тут? — в салон, запыхавшись, ввалился Леонид, освещая путь своим фонарем.

— Нормально, — я вытер пот со лба, ощущая слабый прилив надежды. — Вроде заработало.

— Бензин залили, — доложил он. — Правда, там не сорок, а тридцать с хвостиком. Сейчас дёргать будем. В какую сторону разворачивать? На взлёт?

Взлетать налегке можно было в любом направлении — разбег короткий. Но вот через какой сектор прорываться в небо? По-хорошему, лучше бы дождаться полной темноты. Но тогда коридор безопасности гарантированно исчезнет. Надеяться на то что самолёт считается уничтоженным, тоже не стоило, уши есть у всех, услышат и выводы сделают. — Так что тут лотерея.

— Давай как обычно, Лёнь, — я вздохнул, глядя на темнеющее небо и отблески пожаров на горизонте. — Лучшее — враг хорошего. Все равно не угадаем.

Леонид кивнул, его лицо в свете фонаря было серьезным и сосредоточенным. Он развернулся и выскочил наружу, крича что-то бородачу про трос и направление.

Глава 5

Полноценно выдернуть кукурузник не получилось. Удалось лишь развернуть его носом к полосе, но и этого оказалось достаточно.

Погрузились быстро, почти бегом. Народу было немного — кроме нас троих, только Аня и еще несколько человек из общины. Груза тоже — рюкзаки, оружие, пару ящиков с самым необходимым. Попрощавшись с помогавшими нам мужиками короткими кивками, я втиснулся в кресло, ощущая новый прилив волнения.

Почти стемнело. Бой перешел в самую горячую, яростную фазу — грохот стал сплошным, нарастающим гулом, в котором тонули отдельные выстрелы. От близких разрывов даже сквозь наушники закладывало уши, а в висках начинала ныть тупая, навязчивая боль.

Убедившись мельком, что все на борту, дверь захлопнута, а рычаги управления свободны, я начал процедуру запуска. Знакомый лязг стартера, пара холостых оборотов, и девятицилиндровый мотор с хриплым ревом ожил, выплевывая сизую струю выхлопа. Дав двигателю прогреться пару минут, — они показались вечностью, я, надеясь что за звуками боя нас не услышат, вырулил на взлётную полосу.

Сейчас, главное — не лезть в небо. Метров тридцать — было бы идеально. но сомневаясь что смогу удержать машину на такой высоте, я искал какие-то другие варианты.

— Не тяни, Васёк! — торопил Леонид, перекрикивая грохот мотора. Он занял импровизированную огневую точку у открытой настежь и зафиксированной двери, прильнув к пулемету, ствол которого грозно смотрел в сгущающуюся темноту. Аня сидела на месте второго пилота, бледная, вцепившись пальцами в подлокотники.

Отвечать я не стал, а вдавив педаль тормоза в пол, резко двинул рычаг газа вперед, до упора. Рев мотора перешёл в оглушительный, яростный вой. Как бы смешно это не звучало, но я надеялся выжать из моего древнего «кукурузника» всё, что только возможно, ещё на земле. Разогнаться по максимуму, чтобы в воздух подняться уже на высокой скорости, почти без набора высоты. Обычно отрыв происходит на 90-110 км/ч. Но если не поднимать закрылки, создающие подъемную силу, скорость отрыва можно увеличить до 130-140 км/ч. Лишние двадцать-тридцать километров в час — это драгоценные секунды, за которые один не успеет прицелиться, другой не среагирует, третий промахнётся. Так, глядишь, и проскочим зону поражения.

Добавив оборотов до максимума, я бросил тормоз. Самолет дернулся вперед, как скаковая лошадь со старта. Вцепившись в штурвал обеими руками, чувствуя, как вибрация передается по рукам, я отчаянно надеялся что не упустил ничего важного в предвзлетной суматохе. Температура масла, давление — стрелки на приборах прыгали, но держались в зеленой зоне.

Разгонялся «кукурузник» бодро, будто чувствовал опасность. Сорок, шестьдесят… Лыжи подпрыгивали на неровностях. Восемьдесят, сто… Полоса под кабиной мелькала, уходя вниз. Прошел чуть больше половины — длинный участок был еще впереди. Главное сейчас не переусердствовать с разгоном, не врезаться в груду обломков в конце… Сто десять, сто двадцать… Разгон ощутимо замедлился, тяжесть груза и сопротивление воздуха давили. Сто тридцать, сто тридцать пять… Еще чуть… Медленно, плавно, но с нарастающим усилием я потянул штурвал на себя. На отметке чуть за сто сорок, планер напрягся, дрогнул — и машина перышком оторвалась от земли.

Сейчас бы газку прибавить — но некуда, и так всё на пределе. Оставалось лишь следить за спидометром и не давать машине слишком быстро подниматься в небо. Я пригнулся в кресле, будто это могло помочь.

Где-то читал что когда готовят военных летчиков, им специально показывают, как выглядит на экране РЛС низколетящая цель — почти сливающаяся с землей, трудноуловимая. И объясняют, что сбить ее — чертовски сложная задача. Делается это не просто так, а для преодоления инстинктивного, животного страха перед землей. Ведь чем ниже и быстрее летит самолет, тем выше шанс проскочить опасную зону.

Конечно, я не сравнивал свою тихоходную этажерку с реактивным истребителем. Но в тот момент я отдал бы многое, чтобы услышать рядом спокойный голос инструктора.

Тем более, что всё пошло не так, как планировалось. Не успели подняться, как над нами с шипением и треском расцвели огненные цветы трассирующих пуль. Характерные, леденящие душу звуки — тук-тук-тук! — как камешки по жести, но громче, злее. Попадания по фюзеляжу и плоскостям. Самолет вздрагивал от ударов. Какие-то секунды, даже не секунды — жалкие доли мгновений, но для меня они растянулись едва ли не в часы. Маневрировать? Некуда! Высота — копейки, газ — на всю, любое движение штурвалом — риск свалиться. Единственное, что оставалось — сжать штурвал и молиться. Молиться, чтобы пронесло.

Не знаю, что помогло — удача, низкая высота, или стрелки просто не ожидали такой прыти. Но в какой-то момент, так же внезапно, как начался, шквал огня прекратился. Тишину после грохота оглушала лишь яростная песня мотора и свист ветра в растяжках.

Я перевел дух, впервые за долгие минуты, и глотнул липкой от сухости слюны. Взгляд скользнул по приборам. Давление масла — в норме. Обороты — максимум. Скорость — около ста пятидесяти. Высота — сорок метров. Под нами все еще проплывали освещенные пожарами руины окраин, но мы уже вырывались на темный простор за городской чертой.

— Все живы? — прокричал я в микрофон шлемофона, не отрывая взгляда от темнеющего впереди горизонта и приборов.

Аня обернулась, ее лицо в тусклом свете приборной панели было мертвенно-бледным. Она долго, с каким-то странным замешательством, разглядывала салон позади.

— Непонятно… Леонид точно живой, машет. — Она помедлила. — Сзади… вроде копошатся… но…

Ладно. Главное — самолет цел, не развалился в воздухе, не загорелся. Значит прмо сейчас не разобьемся. Еще чуть-чуть — и на месте. А там уж разберемся, что к чему.

Честно говоря, я не особенно верил с самого начала, что всё закончится благополучно. И сейчас, когда самый адский этап вроде бы позади, и можно было расслабиться, внутри словно кошка скреблась. Тревога. Неясная, давящая. Конечно, впереди еще посадка по темноте. Но беспокойство было глубже. Оно таилось не в переживаниях за технику пилотирования, а в чем-то другом. В недоговоренностях, в странном поведении охотников, в ощущении ловушки, которая вот-вот захлопнется.

Едва отлетев на достаточное расстояние, я сбавил обороты до крейсерских, почувствовав, как вибрация смягчилась, и начал осторожно набирать высоту до безопасных пятисот метров. Мотор работал ровно, с привычным басовитым урчанием. Самолет послушно слушался руля. И только два фактора нагнетали тревогу: почти пустые баки (стрелка топливомера лежала на нуле, а сигнальные лампочки резервов мигали назойливыми красными точками) и это гнетущее чувство неправильности происходящего. Умом я понимал — бензина в баках хватит, но тревожило не это. Я чувствовал подвох, но никак не мог понять в чем же он состоит.

Сделав широкий, неторопливый круг, мы подлетели к «аэродрому». Внизу уже зажглись маяки по краям «полосы», обозначая ее границы. Можно было прицелиться, выровняться, постараться не повторить прошлый раз, когда чуть не скапотировали.

И всё обошлось. Машину слегка повело вправо на неровности, но я парировал педалями, чувствуя, как лыжи цепляются за утоптанный снег. Сбросив газ до минимума, я позволил кукурузнику пробежаться по инерции и аккуратно «припарковался» в конце поляны, глуша мотор. Глубокий рев сменился тишиной, звонкой от мороза и напряжения.

Дверь распахнулась, и народ начал высыпать на хрустящий снег, отряхиваясь, потягиваясь, смешиваясь с теми, кто встречал.

— Двоих наглушняк, Василий. — Сзади подошёл Леонид. Его лицо было усталым, закопченным. Он сдвинул мне кожаный шлем на затылок и негромко, так, чтобы не слышали другие, шепнул на ухо: — В хвосте.

— Херово… — пробормотал я, машинально пожимая плечами. — Что тут ещё скажешь… Веселого мало, конечно. Но и убиваться из-за незнакомых мне людей я не мог. Суровая правда: главное — машину спасли, и сами живы остались. А чужие смерти… Это их война. Их выбор.

Леонид хмыкнул — коротко, беззвучно, — но промолчал. Не согласился, не осудил. Просто принял к сведению.

— Заправиться нужно, — сменил я тему, глядя на Аню, которая так и сидела в кресле. — И позови кого-нибудь из местных, пусть трупы уберут. — Добавил я громче, обращаясь к Леониду.

Он кивнул и вышел.

- Ты как, Ань? Спишь что ли? - спросил я жену, видя её состояние.

Она вздрогнула, как от толчка, и удивленно закрутила головой, осматриваясь вокруг с выражением человека, только что проснувшегося в незнакомом месте.

— А? Что? — Голос был сонный, растерянный.

— Уснула? Вот у тебя нервы… — попытался я пошутить, хотя смешного было мало. Даже я, несмотря на сон ночью, чувствовал, как веки наливаются свинцом. Но ее состояние было другим — не усталость, а отрешенность.

— Нет. Я не спала, — покачала она головой.

— Сон плохой приснился? — Леонид, уже собиравшийся уходить, задержался, прислушиваясь.

— Нет. Говорю же, не спала я, — отмахнулась она с раздражением, но без убедительности.

— Как знаешь, — не стал он настаивать. — Пойду я тогда, поорганизую чего-нибудь.

И он ушел в сторону костров, а Аня резко повернулась ко мне. В ее глазах горел настоящий, неконтролируемый страх.

— Нам надо срочно бежать отсюда! — едва не срываясь на крик, она поднялась на ноги, сделала шаг ко мне и едва не свалилась, запутавшись в свисающих ремнях. Схватившись за дверной проем, она подскочила к краю, указывая пальцем внутрь салона. — Что это?! Что это там?!

В салоне горел тусклый плафон. На полу, в неестественных, скрюченных позах, застыли в лужах темной, почти черной в этом свете крови два тела — мужчины и женщины, что летели с нами.

— Трупы, Аня, — устало ответил я. — Ты что, ничего не помнишь? — Занятый управлением, я лишь мельком видел ее в начале полета — сидела, вроде, нормально. Потом не до того было.

— Не знаю… — Она сжала виски пальцами. — Думала, показалось… Нас обстреляли?

— Ну да. Сразу на взлёте. Хорошо что в хвост попали, если б в мотор, то все бы сейчас так лежали. — сказал я, кивая на убитых.

— Понятно, — прошептала она, и её лицо исказила гримаса почти физической боли. — Как только села в это кресло… у меня словно раздвоение пошло. С одной стороны, я была здесь, с тобой, видела приборы, слышала мотор… Но в то же время… я была где-то в другом месте. Темном. Холодном. И там… — Она замолчала, содрогнувшись.

— Надеюсь, одна? — попытался я пошутить, чтобы сбить этот накативший ужас, эту леденящую жуть в её голосе.

— Ну тебя! — Она отмахнулась, но без злости, машинально. — Я серьёзно! Нам надо улетать отсюда как можно скорее! Прямо сейчас! Иначе случится что-то непоправимое! — Она схватила меня за рукав куртки, и ее пальцы впились с болезненной силой.

— Аня, если ты знаешь что-то конкретное, так и скажи! — ответил я резко, высвобождая руку. — У нас ни топлива, ни еды! Ничего! Совсем!

Все наши, кого я перевозил, брали с собой только самое необходимое, поэтому многое просто пришлось бросить. Те же колеса шасси, забрать их не было никакой возможности, оставленные на потом, они благополучно сгорели вместе с тем пикапом, в кузове которого находился наш бензин. Который, в свою очередь, мы выменяли у охотников на оружие.

Так что кроме автоматов (по одному на брата), винтовки и примерно половины от имевшихся в нашем распоряжении патронов, у нас не осталось абсолютно ничего. Всё пошло прахом.

— Сам посуди, — Аня говорила быстро, задыхаясь, ее глаза метались. — Если мы попадем в их новое логово — а они нас туда повезут, — оттуда нас уже не выпустят! Вспомни, как тщательно они следили за тем, чтобы Славик не увидел ничего лишнего? Привезли с мешком на голове, увезли так же… А с самолетом так не получится! Значит, они не отпустят!

— Тогда почему нам показали всё? — возразил я. — Почему седой дал карту? Зачем?

— Возможно, он знал, что месторасположение базы уже слито, и жить ей оставалось считанные дни! — выпалила Аня. — Или… Или просто надеялся что нас отсюда никто уже не выпустит! Что мы уже в ловушке!

Я задумался. Если включить паранойю на полную катушку, то всё, что наговорила Аня, звучало пугающе логично. Как ни крути, отпускать нас — смертельно опасно для них. Мы видели слишком много. Но в то же время… за нами никто явно не следил последние часы. Возможностей тихо убраться пешком или на самолете (если бы был бензин) было предостаточно. Эти два противоречащих друг другу факта не складывались в цельную картину. Требовалась еще одна деталь, последний штрих, который перевесит чашу весов.

— Ладно, — махнул я рукой, чувствуя накатывающую усталость. — Чего напрягаться? Один хрен бензина нет. Пешком пойдем? С детьми?

— Не знаю! — почти закричала она. — Но надо что-то решать! Причем решать до того, как вернется Клаус!

— А он вернётся? — спросил я, глядя ей в глаза. В её взгляде была жуткая уверенность.

— Конечно! — она кивнула с силой. — Такие как он, не пропадают просто так! Ты ведь не думал, что они там, на старом месте, остались, чтобы геройски погибнуть?

— Не думал, — честно признался я. — Но не понимаю, на что они надеются.

Пока мы спорили, Леонид успел куда-то сбегать, и вернуться обратно.

— Говорят, нет у них бензина. Вообще. — Он стоял, тяжело дыша, пар валил изо рта.

— Вообще? — Весь день неподалеку стояла «буханка» с бочками в кузове. Я был уверен, что это для нас.

— Ну, так мне сказали, — хмыкнул Леонид. — Но бензин есть. Просто зажали.

А вот это уже было не просто подозрение. Это был первый, явный подтверждающий симптом болезни под названием «предательство».

— Так, Ленька, — резко подошел я к нему, понизив голос. — Оставайся здесь. Сторожи машину как зеницу ока. Но… — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — если полезут отбирать силой — не сопротивляйся. Понял? Никаких геройств.

Он ехидно ухмыльнулся, обнажив желтые зубы: — Понял. Сторожить, но не сопротивляться. — И добавил с издевкой: — А это как, Василий? Сдаться красиво?

— Забей! — отмахнулся я, уже хватая Аню за руку. — Просто сиди и смотри по сторонам. Если что — свисти. Идем, Ань.

— Трупы… вынеси, — тихо, но настойчиво попросила она Леонида, уже оказавшись на снегу. Тот скривился, как от зубной боли, но кивнул.

— Ты что-то решил? — когда мы отошли на приличное расстояние от самолета и ушей Леонида, остановила меня Аня. В ее глазах горел вопрос.

— Я-то, может, и решил. — Но в любом случае нужно посоветоваться с остальными. Чтобы лететь, как минимум, вопрос с горючкой решать придется. А это, сама понимаешь, уже не разговорчики, а… серьезные меры. Возможно, точка невозврата.

Аня лишь кивнула, ее лицо было напряженным, и она снова потянула меня вперед, к темнеющему силуэту брошенного пятиэтажного дома на краю поляны, где разместились наши люди.

Шли быстро, по хрустящему насту. Наши устроились в одном из уцелевших подъездов, на первом этаже, в квартире с выбитыми окнами, завешенными одеялами и брезентом. Отопления, понятно, не было, поэтому прямо посреди комнаты, на расчищенном от мусора полу, пылал, чадя смолистым дымом, костер из разобранной мебели. Вокруг него, кутаясь в одеяла и спальники, сидели «беженцы». Лица у всех были усталыми, осунувшимися.

Тянуть я не стал. Убедившись, что за дверью никого нет, встал в круг света костра и вывалил всё что скопилось в голове.

— Я против. — Неожиданно резко, даже не дослушав до конца, высказался Андрей. Он сидел, обхватив колени, его лицо в прыгающих тенях костра казалось замкнутым, упрямым. — Надоело. Мы только жить начали, отогрелись…

— Я тоже. — Тут же присоединилась Маша. Ну, это было предсказуемо — она редко шла против мужа, да и сама, видимо, устала от скитаний.

Спорить я не собирался. Их позиция была понятна и раньше. Да чего греха таить — нам всем нравилось здесь, в тепле и безопасности, не думая каждую минуту о засадах, добыче еды и ночных дежурствах на морозе. Искушение остаться было огромным.

— Олег? — спросил я, — Ты как?

— С тобой, Вась, — ожидаемо ответил тот. Он сидел на ящике, чистя затвор своего АК. — Не нравятся мне эти ребята последнее время. Слишком уж сладко поют. — Он посмотрел на потупившего взгляд Андрея. — Андрюх, может, передумаешь? Есть шанс уйти сейчас. Потом может не быть.

Но тот лишь мотнул головой, не глядя в глаза, и тяжело вздохнул: — Нет. Надоело бегать. Куда идти? Снова по мерзлым развалинам шляться? Ни поесть нормально, ни помыться… Дежурства эти… Здесь хоть крыша. Люди… — Он махнул рукой в сторону костров общины.

— Ладно, не оправдывайся, — поднялся Олег. — Калаш только отдай. Тебе он здесь ни к чему. Дежурить же не надо будет…

Андрей напрягся, его рука инстинктивно потянулась к оружию, но спорить не стал. Угрюмо снял автомат и протянул Олегу. Тем более что кроме калаша, у него был ещё один ствол, трофейный немецкий шмайсер.

Закончив с этим тягостным «совещанием», действовали быстро и молча. Луна еще не взошла, и кромешная тьма была нашим союзником. Мы быстро перетащили свои невеликие пожитки — рюкзаки, оставшиеся ящики с патронами, спальники — обратно в холодный салон самолета. Я занялся подкачкой колес шасси — давление снова упало, а Олег с Леонидом, взяв по паре пустых канистр, растворились в темноте в направлении стоянки техники общины — добывать драгоценный бензин. Без него все наши планы превращались в пыль.

Нет, в баках Ан-2 что-то еще плескалось — сбежать, так что нас не нашли сразу, хватило бы. Но что потом? Когда горючее кончится посреди ничьей земли? Стать мишенью?

Вариантов, куда бежать, у меня не было. Юг, север, запад, восток — совершенно не имело значения. Прятаться надо было там, где нас не найдут, и где будет хоть какое-то укрытие — подвал, бункер, прочный подъезд. На отопление, свет и прочие блага цивилизации никто не рассчитывал. Только крыша и стены.

Пока мы возились с вещами, Леонид убрал страшную ношу из салона — тела погибших. Снегом затерли темные пятна на полу, сверху постелили кусок брезента. Осмотрели самолет при фонариках — кроме нескольких пулевых отверстий в хвосте и фюзеляже, видимых серьезных повреждений не нашли. Всё, что должно было работать — работало. Трещин на лонжеронах, утечек гидравлики мы, во всяком случае, не увидели.

В кабине и салоне стоял пронизывающий холод, чуть слабее, чем на улице, может, градуса на два, за счет того, что металл не так быстро остывал. Детей, уже сонных, усадили в кресла, укутали во все, что было — спальники, одеяла, куртки. Им, несмотря на страх и усталость, всё ещё было весело — новое приключение. Они тихо перешептывались, то и дело сбрасывая с плеч накинутые покрывала, их глаза блестели в темноте.

Внезапно со стороны основного лагеря, от костров, в нашу сторону тронулась машина — старая «буханка». Она приближалась быстро, фары не включала.

— Готово! — выскочил из кабины Олег, едва машина остановилась в десятке метров. Его голос был сдавленным от напряжения. — Но у нас минут пятнадцать, не больше! Пока суета, пока спохватятся!

Расспрашивать, что и как, я не стал. Времени не было. В кузове «буханки» стояли три бочки. Для заправки всё было готово: Олег уже раскатал шланг, оставалось сунуть его в бочку, подключить к бортовому насосу Ан-2 и перекачать драгоценное топливо в баки.

Три бочки — это почти шестьсот литров. На добрых три с половиной — четыре часа полета. Очень неплохо. А если успеем, можно было бы попробовать и саму «буханку» облегчить… Они не обеднеют, а нам каждый литр — шанс.

— Надеюсь, никого не убили? — запуская жужжащий электрический насос, на всякий случай поинтересовался я.

— Обижаешь, — ухмыльнулся в темноте Леонид, присоединившийся к нам. — Вон они, оба-два, за бочками отдыхают.

Перегнувшись через борт «буханки», я увидел в свете фонарика связанных по рукам и ногам мужиков — тех самых, что помогали нам целый день. Живые. Заметив свет, они замычали что-то в тряпичных кляпах.

— Без обид, парни, — пробормотал я, отворачиваясь. — Но не верю я вашим командирам. Так что извиняйте.

Бензин из бочек закачали быстро, шум насоса заглушал все другие звуки. Баки «буханки» трогать не стали — из-за тревожного движения и криков, донесшихся со стороны основного лагеря. Огни костров зашевелились, забегали люди.

Оставив связанных мужиков и «буханку", все мгновенно погрузились на борт Ан-2 и захлопнули дверь. Времени, с момента как я заведу двигатель, и до появления вооруженных людей, пытающихся нас остановить, у нас было не больше пары минут. Я очень надеялся, что стрелять по самолету они не станут, но вот перекрыть полосу грузовиком или просто выйти цепью — могли запросто.

Олег занял место штурмана, а Леонид снова установил пулемет у открытой двери, щелкнув затвором.

— Пугну, если что, — пояснил он.

Убивать, как я уже говорил, мы никого не хотели. Какими бы ни были замыслы Клауса, рядовые члены этой общины относились к нам по-человечески. Винить их было не в чем.

Пробежался по приборам в свете фонарика. Щелкнул тумблерами магнето, топливных насосов. Провел привычную, доведенную до автоматизма процедуру запуска. Холодный мотор схватил не сразу, стартер надрывался, но потом цилиндры ожили, и знакомый рев заполнил ночь, заглушая нарастающий шум снаружи.

Давление масла поползло вверх. Обороты стабилизировались. Глюченный амперметр, как всегда, показывал ерунду. Всё в норме.

— К нам едут! Джип! — предупредил Олег, вглядываясь в темноту в сторону лагеря. Леонид тут же громко передернул затвор пулемета — звонкий, предупреждающий лязг металла.

Дожидаться, когда они перекроют полосу или подъедут вплотную, не стал. Вдавив педаль тормоза до упора, я плавно, но быстро двинул ручку газа вперед. Рев мотора перешел в оглушительный вой. Отпустив тормоза, почувствовал, как самолет дёрнулся вперед. Подсветка выхватывала из тьмы неровности, но полосу я знал. Стрелка спидометра поползла: сорок, шестьдесят… В стороне мелькнули огни приближающегося джипа. Леонид дал короткую очередь трассирующими поверху — яркие пунктиры прочертили небо над ним. Джип резко затормозил.