Чужие степи - часть шестая

Глава 1

— Быстрее не могу, — сиплый голос водителя вырвал меня из тягостного раздумья. Казалось, он кожей чувствовал моё напряжение, эту давящую спешку, граничащую с отчаянием. — Сам знаешь, груз у нас особенный. Тряхнёт посильней на кочке, и поминай как звали…

Я всё понимал. Слишком хорошо понимал. Каждый ящик в кузове нашего «Урала» был начинён такой силой, что от одной мысли о возможной детонации становилось нехорошо. Поэтому лишь коротко, почти машинально, кивнул, не отрывая глаз от чёрного, жирного столба дыма, упёршегося в низкое свинцовое небо. Он клубился над станицей, и я не видел церковного купола, который всегда был главным ориентиром. То, что горит именно она, было лишь догадкой, но вывод напрашивался сам собой — привычный силуэт родного места был искажён, будто вырван важный зуб.

— Хорошо дымит, чёрт… — шофёр хмуро покосился в сторону дыма. — Что у вас там?

— Не знаю. Церковь, вроде бы, — пробормотал я, всматриваясь в дымную завесу.

— Не… — он качнул головой, щурясь. — Купол правее был. Сейчас уж не видать его из-за деревьев.

— Купол? — не понял я.

— Ага. Во-он там, — он на несколько секунд отпустил руль, чтобы ткнуть корявым пальцем в сторону, — надысь мелькал, когда мы с холма спускались.

С географией у меня по жизни была беда, но сейчас пришлось собраться. Я мысленно перевернул карту станицы в голове, представил её с той стороны, откуда мы подъезжали, и вынужден был согласиться.

По всему выходило, что горит где-то в районе западных блокпостов, может, даже на самом периметре. Но что может так полыхать? Сообразить я пока не мог. Там, на окраине, кроме поросших бурьяном рвов, окопов и дотов, ничего и не было. Единственное предположение — подожгли чью-то технику. Но уж больно мощно и густо дымило для такого случая. Дым был чёрным, маслянистым, таким, что бывает при горении резины и чего-то ещё, химического.

Потихоньку спустившись вниз, в лощину, где дорога стала чуть ровнее, шофёр всё же прижал педаль газа к полу. Двигатель взревел, и старый «Урал», скрипя всеми своими рессорами, прибавил ходу. Оставалось доехать до перелеска, там — вверх через насыпь, и прямиком до брода. Если дождей не было, то проедем легко. Эта мысль согревала.

— Стреляют вроде… — водила, прислушиваясь, с перегазовкой переключил передачу. Грохот мотора на секунду стих.

Я напряг слух, отфильтровывая привычный гул от посторонних звуков. И услышал. Где-то вдалеке, приглушённо, словно дробный стук дятла по пустому стволу, отчётливо доносились звуки выстрелов. Стреляли часто, но вразнобой, без определённого ритма. Понять, сидя в трясущейся, грохочущей кабине, откуда именно доносятся звуки, не получалось. Звук отражался от холмов, обманывал. Поэтому оставалось одно — ждать и быть наготове.

Водила ещё поднажал, и вскоре мы уже выскочили на прямую, ведущую к броду. Впереди, за редкими деревьями, серела лента реки.

— Слушай, подъезжать будем, сразу не выскакивай! Тормозни перед перелеском! — крикнул я, перекрывая грохот.

Логика была проста, как выстрел. Если в станице заварушка, а судя по стрельбе и дыму, так оно и есть, то прикрывающие брод ребята разбираться не станут. Увидят незнакомый грузовик — и просто расстреляют, пока он будет неуклюже переползать через мелководье. Поэтому, как бы мне ни хотелось поскорее, к периметру придётся идти пешком, с пустыми руками и надеждой, что меня узнают и не пристрелят в горячке.

Доехав до первой поросли чахлого ивняка, мы обогнули небольшой, размытый дождями овражек и замерли напротив реки, укрывшись за деревьями. Второй «Урал» встал рядом, а машины сопровождения — чуть в стороне, заняв круговую оборону.

Стрельба на время стихла, но дымить так и не переставало. Чёрная туча над станицей лишь густела.

— На, вот, полотенце хоть на палку привяжи… — шофёр порылся в кабине и протянул мне когда-то белый, а ныне грязно-серый, обтрепанный по краям лоскут. Не бог весть что, но на безрыбье и рак — рыба.

Продираясь через подлесок, я подобрал подходящую длинную и относительно прямую ветку, соорудив подобие «знамени». На берег я вышел уже подготовленным, с этой жалкой, но такой важной попыткой мирных намерений.

Речка в этом месте была неглубокая, но широкая, с пологими, заросшими камышом берегами. Прямо на нашем берегу стоял деревянный, обсыпавшийся дот, больше похожий на старый сарайчик. Слева и справа уходили вглубь берега траншеи, всё было сделано так, чтобы простреливать брод насквозь.

Мысленно перекрестившись — старый импульс, от которого никак не мог избавиться, — я задрал своё «знамя» повыше и, не разуваясь, как есть в ботинках, зашёл в ледяную воду.

Расстояние до дота было небольшим, метров пятьдесят. Если сейчас на меня смотрят, должны узнать. Но внутри всё равно всё сжалось в холодный комок страха, как бы я себя ни уговаривал. Спину под лопатками ныло от ожидания удара.

Пройдя до середины реки, я заметил торчащий из узкой бойницы тёмный ствол пулемёта и ещё активнее замахал своим флагом. Шёл не спеша, не прижимаясь к берегу, держался на открытом месте, чтобы у наблюдателей не было ни малейшего соблазна или причины стрелять.

— Василий?! — наконец, окликнули меня, когда до берега оставалось метров десять.

Не опуская флага, я проорал что-то невнятное в ответ и, ускорив шаг, почти выбежал на мелководье. Дверь дота, скрипя, отворилась. Внутри, в полумраке, были двое: ещё бойкий дедок Кузьмич с Шестой улицы и парнишка лет пятнадцати, Сашка, сын местного механика.

— А я гляжу, ты это, или не ты… Глаза-то, уже, эх, не те… — пожаловался дед, с трудом поднимаясь с ящика из-под патронов и протягивая мне узловатую, трясущуюся руку.

Ответив на крепкое, сухое рукопожатие, я попытался прояснить обстановку, но оказалось, что дед с внуком знают не больше моего.

— Второй день долбят. То с одной стороны, то с другой… А дымит недавно, нязнай чаго… — пожал плечами дедуля, и в его глазах читалась та же усталая растерянность, что была и у меня.

— Рация есть?

— Нету. У нас только кнопка, — ответил пацан вместо деда и, видя моё недоумение, объяснил: — Если что-то случается, нам кнопку велено нажать. Здесь рядом ещё один пост, вот у них рация.

В этот момент снаружи что-то зашуршало, дверь резко распахнулась, и в дот, запыхавшись, ввалился ещё один престарелый вояка, бывший школьный сторож, Иван Антонович.

— Ты чего это, Кузьмич, кнопкой балуеся? — недовольно, прямо с порога рявкнул он, но, увидев меня, вытаращил глаза. — О-о! Васёк пожаловал! Здорова, хлопец!

Этот дедок оказался куда более компетентным. Я быстро, без лишних слов, довёл до него суть — какой груз и где стоит, что нужно срочно передать в штаб.

— Понял. Щас сделаем! — по-молодецки, бойко ответил он и трусцой — с поправкой на возраст и одышку — тут же удалился.

Я тоже время тянуть не стал. Вернувшись обратно за реку, отдал команду на разгрузку. Мужики, видимо, думали, что я привезу с собой грузчиков, но возмущаться не стали. Лишь молча, с пониманием, принялись за работу, изредка перебрасываясь короткими, деловыми репликами: «Бери за торец», «Осторожней!».

Работали споро, молча, понимая каждое движение с полуслова. К моменту, когда на опушке показался допотопный трактор «Беларус» с самодельным прицепом — ничего лучше наши умельцы придумать не смогли, — весь груз был уже сложен на земле. Бойцы Клауса сидели в машинах, безмолвные и напряжённые, ожидая, когда развернутся грузовики для обратного пути.

Никаких прощаний, естественно, не было. Все были сосредоточенны и хмуры. Единственное, что я заметил, — короткий, едва заметный кивок от их командира, «вождя народов», прежде чем колонна, рыча моторами, медленно тронулась в обратный путь.

Загружали в прицеп тоже быстро. Стоило только шепнуть, что в ящиках, как все работали с какой-то лихорадочной, почти священной яростью, предельно активно и аккуратно.

Пока грузили, удалось перекинуться парой слов с подошедшими мужиками с поста. Но услышанное оптимизма не прибавляло.

— Второй день долбят, сволочи, — зло сплюнув, сказал один, поправляя автомат на плече.

— Бабы с детьми по подвалам да погребам… — тяжело вздохнул другой, глядя в сторону станицы.

— С утра только трое наглушняк… — добавил третий, избегая смотреть в глаза.

— Вчера семеро, да ещё раненых человек пятнадцать… — угрюмо произнёс четвертый, с силой зашвыривая ящик в кузов.

— Ну щас по-другому будет! — снова сплюнул первый, и в его голосе зазвучали стальные нотки.

Я тоже отчаянно надеялся, что теперь всё будет по-другому. Все те мысли, что крутились в голове пока ехал, — о доме, о своих, о простом человеческом желании просто выжить, — разом ушли на задний план, уступив место старому, как мир, солдатскому принципу: чтобы выжить, нужно убить.

Загрузив ящики в безразмерный прицеп трактора, остатки запихнули в подъехавший раздолбанный УАЗик.

— Ты куда сейчас? — спросил водитель уаза, седой, крепкого сложения мужик лет сорока пяти. Имени его я не помнил, но частенько сталкивался. Нормальный, надёжный дядька.

— Домой забегу, и в штаб, оружие может, какое посерьёзнее выдадут.

— Домой не торопись, — покачал головой водитель, — твои в подвале школьном сидят, со вчера ещё, сам видел. Да и с оружием погоди, у меня есть кое-что. Патронов не было, вот в салоне и катается… — С этими словами он обошел машину, распахнул боковую дверь и приглашающе кивнул: — Гляди, пойдёт?

Я заглянул внутрь и чуть не подавился от неожиданности. В углу, зажатый со всех сторон ящиками, стоял пулемёт. Не ручной, а настоящий, станковый «Максим». Полуприкрытый грязным брезентом, так что торчал лишь массивный ствол с кожухом и часть колёсного станка, он выглядел, при всей своей архаичности, по-настоящему внушительно и грозно.

— Наш? Или трофейный? — у нас в станице был один такой, но точно без колёс, он стоял наглухо вмонтированным в один из дотов. Мне даже пару раз стрелять из него доводилось.

— Трофейный, — подтвердил мои догадки водитель. — С тачки супостатов стащили, когда те отступили.

Протиснувшись внутрь, я перевесился через ящики и сдёрнул брезент полностью. Осмотр обнадёжил. Никаких видимых повреждений, лишь глубокая потёртость на кожухе и сколы на краске. Лет ему, наверное, немало, но в настоящий момент его возраст волновал меня меньше всего. Главное — он был рабочим, а калибр — ходовой, 7.62×54.

Тем временем стрельба на периметре снова усилилась, нарастая, как гроза. А где-то далеко, за пеленой дыма и туч, загудел, набирая высоту, самолёт.

— Вот гады, сейчас опять долбить начнут… — безразлично, с какой-то обречённой усталостью констатировал мой новый друг и повторил: — Так берёшь агрегат-то?

— Беру. Только куда его?

— Я сейчас на периметр, могу довезти, а там разберёшься, — не дожидаясь моего ответа, водила захлопнул дверь.

Выбора у меня не было. В любом случае, вариантов немного, точнее, всего один — окопы. Поэтому, заняв место в кабине УАЗа, через минуту я уже трясся по разбитой, ухабистой дороге, ведущей на передовую.

— А что говорят, много этих? — спросил я, не столько из любопытства, сколько чтобы разбавить гнетущее молчание.

— Да хер его знает, — отозвался водитель, не сводя глаз с дороги. — Крутятся вокруг постоянно, как шакалы. Но так чтобы больше трёх машин сразу — не видал…

Добравшись до периметра, мы сразу приступили к разгрузке, освобождая доступ к моему новому оружию.

— Тебе лучше вон там засесть, — один из встречающих, коренастый мужик в порванной в нескольких местах форме, показал на полуобгорелый двухэтажный коттедж, стоявший на самом стыке двух улиц. — У нас тут плотно всё, а вот на стыке никого. Закроешь прореху. Тем более, если и попрут, то без техники — она там не пройдёт. Как раз для твоей машинки. Только вторым номером пока некого тебе дать, подыщу кого-нибудь — отправлю. Сам пользоваться-то умеешь?

Уверив, что разберусь, я попросил помочь с доставкой пулемёта на позицию, и вскоре уже обживался на новом месте.

Угловая комната на втором этаже когда-то была очень уютной гостиной. Но это было в другой жизни. Сейчас от того уюта не осталось и следа. Частично выгоревшая, стены покрыты сажей и грязью, штукатурка осыпалась, обнажая кирпич. Пол усыпан битым стеклом, осколками кирпичей и хрустящим под ногами пеплом. Для жилья она не годилась, а вот как позиция для пулемёта — в самый раз. Тёмная, с выбитыми окнами, массивными стенами и бетонными перекрытиями, она была идеальным укрытием.

Теперь нужно как-то пристроить «Максима» к окну, да так, чтобы он стоял уверенно и по возможности не бросался в глаза. Когда стрелять начну, маскировка, понятное дело, рухнет, но до этого момента хотелось бы оставаться незамеченным.

По пути сюда я заметил в соседней комнате небольшой деревянный столик-тумбу. Недолго думая, притащил его к окну. Пока поставил подальше от проёма — меньше сектор обстрела, но и заметность ниже. Всё просто: ближе к окну — больше угол обстрела, дальше — меньше. Решил пока так.

Взгромоздил на тумбу пулемёт — чёрт, а он тяжёлый! — и наскоро проверил механизм. Щёлкнул затвором, покрутил регуляторы — вроде, всё работало, не заедало. Затем взялся за боекомплект.

Один ящик с двумя цинками — в каждом по шестьсот патронов. В теории — стрелять не перестрелять. Но вот беда — лент всего три: две на пятьдесят патронов и одна, металлическая, — на двести. И даже на их зарядку уйдёт уйма времени.

Каждый патрон нужно вставить в звено ленты и, уперев во что-то твёрдое, вдавить до характерного щелчка. И так — двести раз. Если на каждую операцию тратить по пять секунд, получится почти полчаса. Приноровившись, ленту на полсотни можно зарядить минут за пять, но всё равно при интенсивной стрельбе не успеешь. Стреляешь короткими очередями, скажем, по пять патронов. Десять нажатий на спуск — и лента пуста. По-хорошему, это работа для второго номера: сиди себе, ковыряйся. Но его нет. А у него, ко всему прочему, есть другая важная задача — держать эту самую ленту, когда стреляешь. Иначе её подбросит, перекосит, и пулемёт заклинит. Вроде бы, должны быть специальные приспособления, чтобы такого не случалось, но у нашего трофея их не было. Всё — вручную.

Не знаю насчёт плюсов, но минусов я для себя насчитал уже целую кучу. Поневоле вспомнишь немецкую MG-42. Лёгкий, точный, скорострельный, с быстросменным стволом. Мечта, а не пулемёт. С этим же увальнем попробуй быстро сменить позицию — пупок развяжется, особенно под огнём. А с «эмгэ» дал пару очередей — и к другому окну. Жаль только, патронов к ней у нас не было.

Поставив ящик к стене, я выломал пару досок и вытащил цинк. Нож был всегда при мне. Аккуратно вскрыл жесть, полюбовался на ровные ряды сереньких, маслянистых на ощупь патронов в бумажных пачках и вернулся к пулемёту.

«1943» — дата на клейме почти стёрлась, но тройка и четвёрка угадывались. Значит, повоевал пулемётик, успел и фашистов порадовать, и нашим послужить. История в железе.

Ему бы водички в кожух залить — там что-то есть, но когда стреляешь интенсивно, она выкипает мгновенно. Поэтому хорошо бы иметь канистру про запас. Но это потом. Сейчас главное — снарядить ленты. Шестое чувство, наметанное за месяцы боёв, подсказывало, что дело движется к развязке.

Ленты все были разные. Длинная, на двести патронов, — металлическая, а две короткие, на пятьдесят, — брезентовые, одна потолще и попрочнее, другая — потоньше, уже порядком истрёпанная.

Начал с железной. Патроны входили туго, с усилием, но без чрезмерных проблем. А когда руку набил, процесс пошёл быстрее. Чем рутиннее работа, тем меньше остаётся времени на лишние мысли. Не знаю как кто, а я ещё с детства научился абстрагироваться от всего, выполняя что-нибудь механическое. Чистить картошку, перебирать крупу. Настраиваешься на выполнение задачи, и, оставив активной только ту часть мозга, что за неё отвечает, остальное просто отключаешь. Как свет в комнате. Щёлк — и всё.

Вот и сейчас. Столько всего за сегодня произошло, что задумайся я обо всём этом всерьёз, голова пошла бы кругом. А мне ещё стрелять. Вот я и не думал. Была задача — оборудовать пулемётную точку. Причём нужно было не только здесь обустроиться, но и присмотреть запасные позиции — как в самом доме, так и вокруг него.

Пока щёлкал патронами, не заметил, как зарядил все три ленты. Оставалось заправить одну в пулемёт, а остальные аккуратно уложить рядом, под рукой. Успеют найти второго номера — отлично. Не успеют — буду сам выкручиваться. Силы у меня хватало, чтобы стрелять и одной рукой, но это жутко неудобно. Спуск у «Максима» сделан в виде клавиши под предохранителем. Большим пальцем поднимаешь его, а указательным — нажимаешь на спуск, одновременно удерживая пулемёт за рукоятки. И всё это — одной рукой, если второй нужно держать ленту… В общем, я очень надеялся, что про меня не забудут.

Закончив с лентами, я прошёлся по дому, наметив две запасные позиции. Одну — в соседней комнате, окно которой выходило на другую сторону, но зато в стене зияла аккуратная пробоина, почти у самого пола. Можно было просто поставить пулемёт на пол и стрелять. Вторую — на чердаке, точнее, на том, что от него осталось. Часть крыши сгорела, но один угол уцелел. Проблема была одна — тащить туда сорокакилограммового увальня. Возможно, но очень неудобно.

Определившись с позициями, я вышел на улицу, чтобы осмотреть местность. Каких-то капитальных укрытий не было, но пару бугров и воронок, за которыми можно укрыться в случае чего, я приметил. Пока ходил, не заметил прихода второго номера. С палочкой, худой, как тень, бледный, с отекшим, землистым лицом, но с твёрдым, решительным взглядом — передо мной стоял Олег.

Глава 2

— Олег?! Вот это встреча! — не скрывая удивления и доли нелепой радости, вырвалось у меня. Сердце на мгновение ёкнуло от призрачной надежды, что не всё так плохо, раз тут такие люди появляются. — Ты же, по идее, в больнице должен валяться?

Внешний вид друга тут же возвращал на землю. Он был страшен. Лицо землистого, болезненного оттенка, под глазами — густые, синюшные тени. Дышал тяжело, с присвистом, будто каждое движение давалось ему невероятной ценой.

— Да вот… Отпросился, — сипло ответил Олег, делая неуверенный шаг вперёд. Его тело дёрнулось от внезапной судороги, он неловко оступился и, болезненно сморщившись, замер, стараясь перевести дух.

«Сбежал. Наверняка сбежал», — промелькнуло у меня в голове. В таком состоянии его могли выписать только в лучший из миров. Выглядел он так, будто его не лечили, а просто выпустили умирать, чтобы не занимал койку.

— Меня к тебе вторым номером подрядили, если не выгонишь… — Олег, с трудом выбирая устойчивое положение, переложил самодельную трость из ивового сука в другую руку. Пальцы его дрожали.

— А были другие варианты? — горько усмехнулся я, крепко придерживая его за локоть, чувствуя под рукой костлявость и неестественную лёгкость тела.

— Нет, наверное. Людей вообще мало. Ладно хоть стрелять теперь есть чем… — он кивнул в сторону «Максима», и в его глазах мелькнула искра чего-то, кроме боли — решимости, а может, просто отчаяния.

— Мда… Неприятненько, — пробормотал я, глядя на его трясущиеся руки.

Кадровый голод, как сказали бы где-нибудь на уютном заводе в мирное время. У нас, по сути, сейчас то же самое. Протяжённость периметра — почти семь километров. Чтобы по-настоящему насытить его живой силой, народа надо, как минимум, вдвое больше. Одних капитальных, бетонных дотов — двадцать штук. Рассади в каждый по пять человек — вот уже сотня бойцов. Плюс окопы полного профиля — нужно расставить людей хотя бы через каждые тридцать метров, это ещё двести человек. Итого три сотни, и это только первая линия обороны, «передний край». Хорошо ещё, что с оружием более-менее, а теперь вот с патронами повезло. Но без людей всё это — просто куски железа и ямы в земле.

Пока мы стояли, где-то в вышине, за пеленой дыма, снова настойчиво загудел самолёт. Звук нарастал, превращаясь в противный, назойливый гул.

— Сейчас долбить начнут, надо в дом идти, — объяснил Олег, инстинктивно пригнувшись и пытаясь определить направление.

— Корректировщик?

— Типа того. Близко не подлетает, оптика, видать, хорошая. Вчера по окопам долбили, сегодня с утра, вон, склад с горючкой накрыли… — он мотнул головой в сторону чёрного дыма.

— Это он так дымит? Но почему там? Там же пустошь.

— Перепрятали… чтоб её… — зло выругался Олег. — Сначала они пытались разбить старый ангар, но сразу не попали. Ночью мы всё горючее перевезли в балку, под маскировочные сети. Не помогло. Всё равно вычислили как-то…

Новость оптимизма не добавляла. Почти вся наша техника — дизельная: и трактора, и основной парк машин. Остаться без солярки сейчас — всё равно что подписать себе приговор. Но в контексте происходящего адреналин заглушал страх. Я воспринял это известие с странным спокойствием: вот отобьёмся, если отобьёмся, тогда и буду печалиться. Пока — просто констатация очередного факта.

Подниматься на второй этаж Олегу пришлось с невероятным трудом. Он хватал ртом воздух, цеплялся за облупленные косяки, и было мучительно больно смотреть, как даже это простое передвижение даётся ему ценой нечеловеческих усилий. Забравшись наверх, он долго стоял, прислонившись к стене, и просто дышал, с силой опираясь на трость.

— Здесь нехорошо, даже как запасная не годится, — наконец выдохнул он свой вердикт, скользя взглядом по комнате с пулемётом.

— Почему? — мне-то позиция казалась почти идеальной: отличный обзор, много места, бетонные перекрытия над головой.

— Первое, что бросается в глаза — это большое, парадное окно. И в первую очередь бить будут именно сюда, на всякий случай, — объяснил он и вдруг замер, подняв указательный палец. — Слышишь?

Я напряг слух. К навязчивому гуду самолёта прибавилось ещё одно, низкое гудение, на этот раз с земли.

— Машины? — предположил я. — Может, наши?

— Нет, оттуда звук, с той стороны, — Олег безошибочно ткнул пальцем в сторону холма. — На вот, посмотри.

Он достал из-за пазухи побитыйй, в царапинах оптический прицел от «мосинки» и протянул его мне. Гудение нарастало, и прямо на глазах из-за гребня бугра, как тараканы из-под плинтуса, выползли тёмные, юркие пятна машин.

Поймав в «окуляр» одну из них, я прищурился. Обычный «пикап», грязный, местами проржавевший. В кузове — свареная из стального листа станина, а в ней — пулемёт. Стрелка почти не видно.

— Далеко крутятся, метров триста не доезжают, и обратно. Наши не выдерживают, палить начинают, суетятся. С самолёта засекают движ, и тут же прилетает. Миномёты у них за тем холмом где-то стоят.

— Это сколько же мин надо тратить? Да и толку? Для прорыва одни пикапы не пойдут. Или у них посерьёзнее есть что-то?

— Скорее всего, — сухо кивнул Олег, с трудом опускаясь на подоконник. — Ну не танки же у них, в конце концов? Как они периметр пробить думают?

— Не знаю. Но что-то тяжёлое точно есть. Тут ведь главное — проход для пехоты обеспечить. А там уж они зацепятся, и пиши пропало. Скорее всего, тяжёлой техники немного, но какой-то ударный кулак должен быть. Сейчас повыбивают всё, до чего дотянутся, потом штурмовать начнут. Я бы сразу с трёх сторон попробовал. Теми же пикапами, если с миномётной поддержкой, вполне можно десант в окопы забросить. Человек тридцать — более чем достаточно, чтобы до темноты продержаться, а ночью ещё подбросят.

— То есть им нужно просто занять наши окопы?

— Ну да. Желательно там, где проходы есть. Вот как здесь, например.

Я мысленно представил схему. Проход в периметре был сделан хитро: чтобы проехать внутрь, технике приходилось сначала двигаться вдоль вала, а потом и рва, подставляя борт и тыл под пулемёты из бетонных дотов. В самом конце пути атакующих могли ещё и закидать «коктейлями Молотова». Плюс сам проход был узким — любая подбитая машина наглухо закупоривала его.

Тем временем «пикапчики» немного приблизились и стали лупить короткими, беспокоящими очередями куда-то в сторону наших позиций. Наши молчали, затаившись. Видимо, урок усвоили.

Выпустив по тридцать-сорок патронов, пулемётчики умолкли, и, лихо развернувшись, гости понеслись обратно.

— Что-то они сегодня быстро закруглились… — забрав у меня прицел, пробормотал Олег.

— Обычно не так? — только успел я спросить, как в воздухе послышался короткий, воющий свист, и тут же, совсем рядом, земля содрогнулась от оглушительного взрыва.

Стекла в уцелевших окнах вылетели со звоном. Поднялась удушающая пыль, запахло гарью и тротилом. Я едва успел схватить Олега за плечо и оттащить его вглубь комнаты, за капитальную стену, как рвануло ещё дважды, один раз почти в упор.

Взрывы были чудовищной силы. Казалось, что сам воздух превратился в упругую, бьющую по ушам и внутренностям волну. Стены содрогались, с потолка сыпалась штукатурка. На секунду мне показалось, что дом не выдержит и сложится, как карточный домик. Даже жалко стало, что пострелять из «Максима» так и не довелось.

— Про это я и говорил! — отмахиваясь от едкой пыли, прокричал Олег, его голос звучал приглушённо, как из-под воды. — Слишком очевидная позиция!

Не дожидаясь, пока по нам жахнут ещё раз, мы, почти не помня себя, кубарем скатились с лестницы на первый этаж. Бросили всё: и пулемёт, и патроны. Инстинкт самосохранения начисто отключил все остальные соображения.

— Чем это они так лупят?! — закричал я, отряхиваясь.

— Мины сто двадцатые! Обычное дело! Надо уходить отсюда! Не дадут работать! — Олег продолжал кричать, его лицо было белым от известковой пыли.

Уходить из каменного дома не хотелось категорически. Здесь, если не подходить к окнам, всё же было относительно безопасно. Чего не скажешь про открытое поле вокруг. Правда, обстрел продолжался, но теперь рвало правее, в районе самих окопов.

— Только за пулемётом надо подняться! Я не смогу! — крикнул Олег, и в его голосе сквозил стыд и отчаяние.

— А куда идти-то? Здесь даже спрятаться некуда!

Он был прав. Вокруг дома, кроме редких бугров да остатков покорёженного забора, не было никаких укрытий. Одна мина в радиусе двадцати метров — и считай, что приехали.

— Недалеко плита лежит, от фундамента, под неё можно залезть! — Громко, и как-то неестественно прокричал Олег, затем похлопал себя по ушам. — Не слышу ничего!

Я не был настроен уходить, но решил подняться за пулемётом. Раз уж нам его доверили, бросать — преступление.

Сначала я собрал приготовленные ленты, вскрытый цинк и засунул всё обратно в ящик. Пока копался, почти не обращал внимания на то, что творится снаружи. Но когда уже хотел снимать с тумбы «Максим», невольно опешил. Со стороны холма, прямо на окопы, на полной скорости, поднимая столбы пыли, неслись те самые машины. Только если в прошлый раз они лишь демонстрировали себя, то сейчас сворачивать они явно не собирались, с пугающей быстротой приближаясь к окопам, на которых вовсю рвались мины.

Никто по ним не стрелял — люди попрятались от обстрела. Если ничего не предпринять, пара минут — и вся эта орда окажется непосредственно на периметре.

— Олег! Поднимайся! — что есть силы закричал я, заправляя длинную металлическую ленту в пулемёт.

Позиция у меня хоть и очевидная, зато удобная. Из боковой комнаты угол не тот, снизу такого обзора нет, а тут — всё как на ладони. Ещё полминуты — и машины окажутся в эффективной досягаемости для моего раритета.

Пока прицеливался, не прекращал звать Олега, но всё было бестолку. Слух к нему ещё не вернулся. Оставалось надеяться, что пулемёт не заклинит в самый неподходящий момент.

Особенность «Максима» — его ненадёжность при неправильной подаче ленты. Если её не держать в натяге, её забрасывает наверх, и механизм заклинивает. Вся обязанность второго номера, по сути, и заключается в том, чтобы не допустить этого, держа тяжёлую ленту в постоянно натянутом состоянии.

Взвёл затвор, продернул ленту. Теперь главное — попасть. Пулемёт точный, но на предельной дистанции — а это около километра, разброс будет серьёзный.

Стрельбы из окопов по-прежнему не было слышно. Мины рвались каждые пять-семь секунд, поэтому там сейчас не то что отстреливаться — головы не поднять.

Прицелившись, взял чуть повыше, на вынос, и уже приготовился нажать на гашетку, как в дверях появился Олег, прокричав что-то матерное.

— Ленту держи! — обернулся я. — И прицел достань, корректировать будешь!

С корректировкой я, пожалуй, загнул — по движущейся мишени толку от неё мало, но от осознания того, что пулемёт теперь точно не заклинит, на душе сразу похорошело.

Семь машин, все битком набиты людьми в камуфляже. Если такой десант ворвётся в окопы — а на этом участке наших всего человек десять, — ничего хорошего не жди.

Первая очередь ушла в молоко. Взял выше, но недолёт. Поводив стволом, снова прицелился и дал сначала короткую, а потом две подлиннее. Результатов на таком расстоянии не видно, но одна из машин вдруг резко сбросила скорость и потащила влево, оставляя за собой чёрный шлейф.

Мельком удивившись такой удаче, я вновь прицелился, но в этот раз безуспешно — обе очереди легки мимо.

— Ниже бери! — закричал Олег. — Целься по первой!

Я поймал в прицел головную машину, уже почти долетевшую до насыпи, и вжал гашетку. Длинная очередь, двадцать патронов.

— Есть! — радостно закричал Олег, когда машина вдруг клюнула «носом», пошла юзом, подпрыгнула на кочке и перевернулась, вышвырнув из кузова тёмные фигурки.

Не дожидаясь развязки, я выбрал новую цель, но только начал прицеливаться, как пулемёт захлебнулся — лента закончилась.

Менять её — дело недолгое, но когда счёт идёт на секунды, каждая из них на вес золота. А машины уже подобрались настолько близко, что я стал различать лица людей в кузовах.

Новая лента на месте. Но не успел я пальцем нащупать спуск, как в лицо мне полетели осколки кирпича и штукатурки. По нам стреляли с машин, на ходу, поэтому неточно. Пока я промаргивался, отряхиваясь, снова подключились миномёты. Свист, и оглушительный удар где-то совсем рядом, прямо перед домом. Затем ещё один, и ещё. Олег что-то кричал, но в оглушающем грохоте я ничего не понимал. Единственное, на что хватило мозгов, — сдернуть тяжёлый пулемёт с тумбы и, едва не обняв его, кубарем вывалиться в коридор.

За первым взрывом последовал второй, за ним третий. Когда мы скатились по лестнице на первый этаж, с ужасающим, всепоглощающим грохотом обрушилась часть перекрытия. Потолок в прихожей вздыбился, и на нас обрушился град обломков, пыли и щебня.

Как я умудрился не бросить пулемёт — не понятно. Мы лежали в густой, непроглядной пыли, сквозь которую пробивался странный визжащий звук. Потом — новый взрыв, на этот раз где-то на улице. В ушах стоял оглушительный звон, глаза слезились и ничего не видели. Олег опять что-то кричал, мы куда-то падали, спотыкаясь о груды мусора, и внезапно наступила тишина. Не абсолютная, конечно — где-то гудело, стреляло, — но после того ада она показалась оглушающей. Я даже обмяк от неожиданности.

— Патроны?! — я скорее понял Олега по губам, чем услышал. — Где патроны?

— Там! — показал я на заваленную обломками лестницу.

Олег развернулся и, неуклюже переступая через груды кирпича и штукатурки, двинулся наверх. Перекрытие обвалилось, но не до конца, и если бы не это, мы бы уже были похоронены заживо.

Я за ним не пошёл, а, поставив пулемёт на колёса, потащил его к выходу, на ходу соображая, куда податься.

В спокойной обстановке можно не спеша выбрать позицию. Но сейчас, под миномётным огнём, бродить по открытой местности казалось чистым самоубийством. Те два бугра, что я приметил ранее, уже не выглядели надёжной защитой. А плиту, про которую говорил Олег, я так и не увидел. Тащить тяжёлый пулемёт без патронов не имело смысла, но и бросать его я не мог.

Отступать или бежать тоже не получалось. Дом стоял на отшибе, и всё пространство вокруг насквозь простреливалось.

В общем, куда ни кинь — всюду клин.

Бежать некуда, прятаться негде. Поэтому, оттащив пулемёт метров на десять от дома, я пролез в густой, колючий кустарник дикой малины и, втащив за собой «Максима», принялся приводить себя в порядок.

Разбитые колени, содранные в кровь локти, посечённое осколками лицо, рваная одежда, ноющий бок и здоровенная шишка на лбу — считай, легко отделался.

Уши по-прежнему были заложены, словно ватой, в висках стучало, глаза слезились. Но для такой контузии это было нормой — со мной такое бывало, должно пройти.

Пока отсиживался, миномётный обстрел возобновился, но теперь рвало не так часто и чуть в стороне. Скорее всего, наш участок не был единичным случаем. Как и предполагалось, враг попробует отбить окопы в нескольких местах, там, где оборона послабее.

У нас же, судя по тому, что вдали усилилась беспорядочная стрельба, оставшиеся машины доехали до насыпи, и их пехота пыталась зацепиться за наши окопы.

Я прислушивался к звукам боя, пытаясь угадать, кто кого, как вдруг в проломе двери нашего разбомбленного дома появился Олег. Увидев меня, он с трудом, но быстро засеменил в мою сторону и жестами стал показывать, что надо возвращаться обратно.

— Они там как на картинке! — его голос прорвался сквозь звон в ушах. — Сидят, ждут! Грех упускать такой шанс! — кричал он, пока я, снова надрывая пупок, вытаскивал пулемёт из кустов.

Вот всем хорош «Максимка», но уж больно он тяжёлый. Я не особый знаток истории оружия, но слышал, что этот аппарат был одним из первых пулемётов. Не знаю, когда его изобрели, но этот самый мистер Максим, несомненно, был гением. Сто лет верой и правдой. Наверное, ни один другой образец оружия не может похвастать таким долголетием. Но как чёрт тяжел…

Причём ладно я — для меня такой вес был терпим, — но будь на моём месте кто-то другой? Хоть тот же Олег в его нынешнем состоянии?

— Ставь на тумбу! Ещё раз отстреляемся, и валим отсюда!

Если не считать того, что рухнувшая плита перекрытия висела на честном слове, а от передней стены остались одни рёбра, вид из окна второго этажа и впрямь был идеальным для стрельбы.

Все пять оставшихся машин приткнулись к самой насыпи, а повыпрыгивавшие из них солдаты залёгли в складках местности, явно ожидая команды на решающий бросок.

Дистанция — самая что ни на есть рабочая. Сто пятьдесят — двести метров. При виде такой картины у меня даже дух захватило от азарта. Пока лежат — стрелять не будем, зря патроны жечь. А вот как поднимутся, чтобы в окопы перебежать, — вот тогда и начнём.

Быстро установив пулемёт на уцелевшую тумбу, я проверил затвор, подправил прицел и, убедившись, что всё в порядке, повернулся к Олегу.

— Короткую набивай, — уже не так громко, но всё ещё глухо, бросил он, заталкивая очередной патрон в брезентовую ленту.

Я, не отрывая взгляда от копошащихся у насыпи врагов, на ощупь принялся пихать патроны в гнёзда. Судя по оживлению в их рядах, штурм начнётся вот-вот. И чем больше мы успеем зарядить, тем выше будут шансы у наших парней в окопах.

Вот просто интересно, когда проектировали эти доты, почему не поставили ещё один, как раз на этом месте, напротив промоины? Ведь тут даже измерять ничего не надо — явно же видно, что ни с левого дота, ни с правого эту низинку не простреляешь. Рассчитывали на позицию в этом доме? Скорее всего. Вот только противники тоже не дураки, судя по состоянию здания, они работали по нему с самого начала. А сейчас лишь завершили начатое. Теперь, если пехота зайдёт в окопы, доты можно будет забросать гранатами с тыла. И всё, считай, проход наполовину готов. Наполовину — потому что есть ещё вторая линия обороны, но с поддержкой миномётов и её взломать не составит труда.

Людей бы нам. Ещё хотя бы человек триста. А то выходит, что рвов да насыпей нарыли, блиндажей и дотов настроили, а держать их некому. Грустная, горькая ирония.

Пока я рассуждал сам с собой, я на секунду отвлёкся, и мне вдруг показалось, что в спину мне смотрит кто-то. Чувство было тяжёлое, липкое, животное. Причём настолько реальное, что я невольно обернулся.

И тут же, буквально в ту же секунду, что-то маленькое и тёмное шлёпнулось прямо мне под ноги, ударившись о носок ботинка.

Реакция у меня всегда была хорошей. Бывало, и подумать ничего не успеваешь, а тело уже среагировало. Вот как сейчас. Сначала я инстинктивно дёрнул ногой, отшвырнув предмет, и только потом мозг осознал, что это была граната.

Громкий, оглушительный взрыв в замкнутом пространстве, глухой крик. Я бросил ленту и в два прыжка оказался внизу, в комнате.

Прямо передо мной, в пыли, лежали двое. Один — ничком, не двигаясь. Второй — катался по полу, схватившись руками за лицо, из которого хлестала кровь.

Оружия у меня при себе не было. Поэтому, не думая, как в футболе, я добавил тому, что шевелился, с ноги. Сильно, каблуком в висок.

Он дёрнулся и обмяк.

Перевернул первого. Морда вся в крови, но вроде незнакомый. Второй, с разбитым лицом, тоже был чужим. Хотя одеты оба были в обычную, гражданскую одежду, явно им не по размеру и вся в дырах — то ли украли, то ли сняли с убитых.

Из оружия — один на двоих автомат Калашникова, пара ножей в самодельных ножнах, три гранаты и небольшой воронёный пистолет. А возле того, что с разбитой мордой, валялась синяя тряпка, намотанная на палку. Типа флага. И явно не просто так.

Глава 3

— Васе-еек! — тем временем сверху, сквозь приглушённый звон в ушах, прорвался напряжённый голос Олега.

Я рванул обратно, ноги сами несли меня по заваленной шлаком лестнице. Сердце бешено колотилось, выстукивая сумасшедший ритм.

Подопечные наши, те, что перебрались через насыпь, всё ещё не шли на штурм, но в их движениях читалась собранная, как пружина, готовность. Они залёгли в складках местности, в неглубоких воронках, их тёмные фигуры изредка шевелились, поправляя оружие.

— Ждут чего-то, — скрипучим шёпотом констатировал Олег, не отрывая от прицела воспалённых глаз.

И в этот момент меня осенило. Так же, в два прыжка, преодолев расстояние до убитых диверсантов, я поднял синюю тряпку на палке. В том, что оба мертвы, сомнений не было. Один был бездыханен с самого начала — небольшой, острый осколок гранаты вошёл ему прямо в висок. Второй не пережил моего удара каблуком.

Сразу не дошло, зачем эта тряпка. Хорошо, хоть сейчас сообразил. Те, что готовятся к штурму, ждут сигнала, сообщающего, что единственное место, откуда можно было помешать их броску, зачищено. Этой цветной тряпкой диверсанты должны были подтвердить успех.

Возвращаюсь обратно, и, в двух словах объяснив напарнику ситуацию, отдаю ему трофей.

— Как только махну, будь готов! — скомандовал Олег, и на его исхудавшем, испачканном сажей лице расползлась мрачная, волчья ухмылка.

Мысленно я прикидывал шансы. Выкатить пулемёт на открытое пространство, прицелиться и отстрелять все три ленты мы, наверное, успеем. А вот перезарядить и продолжить — уже нет. Всё будет зависеть от того, насколько быстро вражеские наблюдатели или корректировщик сообразят, что их надули, и накроют нас миномётным огнём. Это была гонка на скорость, где ставкой была наша жизнь.

Пока я готовился, Олег, довольно цокая языком, проверял трофейный автомат. Американская М-16 впервые попадала мне в руки, но я знал, что оружие это капризное, но в чём-то превосходящее привычный «Калаш». Прицельная дальность, меньший разброс, отдача, не задирающая так сильно ствол при стрельбе очередями. Это плюсы. К минусам можно было отнести чувствительность к загрязнению, меньшую пробивную мощь пули и эти дурацкие, непривычные габариты.

— Я буду от машин отсекать, — чётко, по-командирски, сказал Олег, — твоя задача — вырезать тех, что через насыпь перейдут. Как патроны закончатся, сразу валим. Понятно?

Я лишь кивнул, с силой сжимая рукоятки «Максима». Ладони были влажными от пота.

Олег повесил винтовку на плечо, и, высунув из дыры в стене руку, несколько раз энергично помахал синей тряпкой.

Внизу, у насыпи, сразу зашевелилось. Мне даже показалось, что я слышу их приглушённые крики, хотя при моей постконтузионной глуховатости это было скорее самовнушение. На таком расстоянии и с нормальным слухом вряд ли что-то можно было разобрать.

Сначала осторожно, озираясь, потом смелее, вражеские солдаты стали перебираться на нашу сторону насыпи. Никто не вставал во весь рост — перемещались низким, быстрым порывом, а затем — ползком. Выглядело это муторно и медленно. Мне самому частенько приходилось так передвигаться, и я знал — ничего хорошего в этом нет. Главное — задницу не поднимать и не отклячивать, чтобы не привлекть внимание снайпера.

Вот перелезли первые пятеро, за ними ещё трое, потом сразу десяток. И когда последняя пятёрка, оттолкнувшись от бруствера, оказалась по эту сторону вала, я с силой вытолкал «Максима» на позицию, прямо к краю зияющей дыры, где раньше было окно.

Стараясь дышать ровно и делать всё плавно, довернул станок на несколько градусов и, легко покачав массивным стволом из стороны в сторону, мысленно убедился, что охватываю весь «фронт работ» — от левого края их построения до правого.

— Бей короткими очередями, по три-пять патронов, — посоветовал Олег, уже натягивая тяжёлую ленту, чтобы та не перекосилась. — А когда побегут, коси длинными. Экономь патроны.

Начать я решил с хвоста их цепочки, с тех, кто только что перебрался. Сделав глубокий, успокаивающий вдох и задержав дыхание, я плавно вдавил клавишу спуска.

Первой очередью, как это часто бывает, промазал. Пули легли чуть позади цели, подняв фонтанчики пыли. Поправил прицел, чуть опустив ствол, и нажал снова. На этот раз — точнее. Один из ползущих солдат дёрнулся, неестественно выгнулся, засучил ногами и беспомощно пополз в сторону, оставляя за собой тёмную, влажную полосу на земле. Третий, в камуфляже цвета хаки, просто резко вытянулся и обмяк, будто сломанная кукла. А дальше я уже не присматривался, не давая себе на это права, сразу переводя огонь на новые, шевелящиеся цели. Работал, как на конвейере: прицелился — короткая очередь — перенос огня.

Характерный щелчок — и лента закончилась. Олег тут же вставил новую, короткую, на пятьдесят патронов. Её я отстрелял ещё быстрее, входя в ритм, почти не целясь, ведя стволом по живым мишеням. Но третью ленту зарядить уже не успели. Реакция миномётчиков последовала гораздо быстрее, чем мы надеялись. И если бы первая мина, с воющим свистом врезавшаяся в торец нашего дома, попала прямо в нашу комнату, мы бы там и остались навсегда.

— Валим! — крикнул Олег, и мы, скрючившись в три погибели, бросились прочь.

Бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о кирпичи и проваливаясь ногами в груды мусора. Я, наверное, мог бы бежать быстрее, но тогда пришлось бы бросить Олега. Он же, под действием адреналина, казалось, забыл и о своей хромоте, и о боли. Его лицо было искажено не страданием, а холодной яростью.

С ходу перемахнув через покорёженный, ржавый заборчик, мы едва не врезались в поросшую бурьяном и репейником бетонную плиту — вероятно, уцелевший фрагмент фундамента соседней постройки. Только закатившись в узкое, тесное пространство под ней, мы смогли, наконец, перевести дух. Воздух вырывался из лёгких хриплыми, свистящими рыданиями.

А миномётчики на другом конце, казалось, совсем озверели. Они били и по самому дому, и по территории вокруг него, методично, с каким-то бессильным гневом. Задержись мы там хоть на десять-пятнадцать секунд, нас бы неминуемо накрыло.

Сто двадцатимиллиметровая мина — штука страшная. При прямом попадании она выводит из строя даже лёгкую бронетехнику, а уж осколочное поражение для пехоты в радиусе десятков метров — ужасающее. Выкашивает всё подчистую.

— Хорошо сработали! — нервно, с истерической ноткой, хихикнул Олег, вытирая грязный рукавом пот с лица. — Ещё бы по машинкам пострелять дали, вообще бы красота была!

Из переползших насыпь я, кажется, не попал только в троих или четверых. Остальных зацепил почти всех, сделав попытку дальнейшего прорыва невозможной. Единственное, что им оставалось, — так же, ползком, под огнём, отползать обратно, к своим машинам.

Огорчало лишь то, что они, скорее всего, смогут уехать, и никто не сможет им помешать. О том, чтобы вернуться на нашу старую позицию, теперь не могло быть и речи — как, в принципе, не было уже и самой позиции.

До конца дом разрушен не был, но второго этажа, в его прежнем виде, больше не существовало. Покорёженные, искореженные остатки крыши, обвалившаяся внутрь главная стена и уже вовсю разгорающееся в нескольких местах пожарище отметали даже саму мысль о подобном варианте. От нашего укрытия осталась лишь груда дымящихся развалин.

— Долбить закончат, надо поближе подобраться, — повернувшись ко мне, Олег похлопал по цевью трофейной винтовки. Его дыхание немного выровнялось.

— Так опять накроют? — возразил я, испытывая совершенно искреннее и животное нежелание повторять только что пережитый кошмар.

— Не… Какой им смысл? — он достал из кармана замызганный, когда-то бывший белым платок, вытер им вспотевший лоб и, бережно свернув, спрятал обратно. — Прорыв не удался, зачем зря мины тратить? Будут беречь для следующей атаки.

— Может, у них этих мин, как у дурака махорки? — пробормотал я, всё ещё прислушиваясь к разрывам.

— Нет. Будь много — раскатали бы нас в блин давно. А они выборочно бьют, прицельно. Можно сказать, вынужденно, экономят.

— И куда ты хочешь идти? — в чём-то он, конечно, был прав, я понимал это разумом, но всё нутро, каждая клеточка тела, протестовала против новой вылазки. В ушах всё ещё стоял оглушительный грохот, провоцируя стойкое, первобытное желание забиться в самую глубокую нору и не высовываться.

— Можно к забору, туда, где ворота разбитые, или обратно в дом, на то, что от него осталось, забраться. Сверху обзор лучше будет.

Идти по открытому, простреливаемому со всех сторон полю мне не хотелось категорически. Но ещё больше не хотелось лезть в эти дымящиеся развалины. Мало того, что огонь там вовсю разгорался, так ещё и всё это могло в любой момент рухнуть окончательно, похоронив нас под тоннами кирпича и бетона.

— А может, никуда не пойдём? — слабо попробовал я возразить.

— Нет. Надо их шугануть, хоть немного. Они же сейчас думают, что накрыли нас, и могут решить, что путь свободен. Попробуют заехать ещё разок. А если будут знать, что низина всё ещё простреливается, десять раз подумают, прежде чем решатся на повторение.

— По полю я точно не хочу бегать. Сколько патронов осталось? — спросил я, кивая на его винтовку.

— Почти полный магазин. Тридцать штук. Как у «Калаша», — ответил Олег.

Мой родной АК остался где-то там, под завалами, вместе с «Максимом». Я поставил его прислонив к стеночке, когда готовил пулемёт, и потом всё это присыпало. Если даст Бог, и всё обойдётся, может, позже откопаю.

А вообще, в данной ситуации, американская винтовка была предпочтительнее по многим параметрам. Первый — это, конечно, точность и, соответственно, эффективная дальность стрельбы. Второй — относительная малошумность выстрела по сравнению с нашим АК. Ну и эргономика, что ли… Впрочем, между этими двумя видами оружия всегда был примерный паритет, если учитывать, что сравниваются, по сути, разные классы — автомат и штурмовая винтовка. «Калаш» — это мощь и надёжность в ближнем бою, М-16 — точность на средних и дальних дистанциях.

— Плётку бы… — вздохнул Олег с нескрываемым сожалением и, вытянув затекшую больную ногу, повторил: — Ну так что? Рискнём?

Риск — дело благородное, но вылезать из-под спасительной плиты, этого импровизированного каменного кокона, который хоть как-то защищал от осколков, всё равно не хотелось. Его серая, шершавая поверхность, холодная на ощупь, придавала странную уверенность и, как бы глупо это ни звучало в данной ситуации, — некое подобие домашнего уюта, безопасности. Это была одна сторона медали. Но была и вторая, тёмная и безрассудная, та, что заставляла делать самые отчаянные вещи, та, что жила в каждом из нас с самого рождения.

— Ну, давай, попробуем, — моим голосом сказала именно та, вторая сторона.

— На счёт три. Готов? — закидывая винтовку за спину, азартно, по-волчьи ощерился Олег, и в его глазах загорелся тот самый, знакомый блеск. Он вообще, когда дело касалось боя, словно преображался, становясь другим человеком — холодным, расчётливым и безжалостным.

— Готов, — для верности я достал трофейный пистолет и, не дожидаясь, пока он сосчитает, первым покинул укрытие, выкатившись из-под плиты кубарем.

Быстро осмотрелся — вроде никого, — и, убедившись, что Олег выполз следом, пригнувшись почти к самой земле, короткими перебежками рванул к зданию.

Не скажу, что прям боялся — очередной выброс адреналина в кровь эффективно гасил панику, — но ощущения были не из приятных. Правильно говорят: пуля — дура. Сидит сейчас где-нибудь в укрытии вражеский снайпер, высматривает добычу, выцеливает, куда бы поудачнее свою свинцовую дуру вогнать.

Но добежал я без приключений и, едва не с размаху плюхнувшись под уцелевший участок стены, смог, наконец, перевести дух. Сердце колотилось, как отбойный молоток.

А вот Олег добирался не так гладко. Не дойдя всего метров семь-восемь до укрытия, он вдруг оступился, наступив на что-то скользкое, и с размаху, как подкошенный, впечатался в землю.

— Живой? — приподнялся я из-за своего укрытия, сжимая пистолет. В какой-то момент мне показалось, что его подстрелили, и человека нужно срочно вытаскивать.

Но он только буркнул что-то матерное и, уже не вставая, продолжил путь на четвереньках, по-пластунски.

— Бля… Наверное, ребро сломал… Не успело зажить, сволочи… — добравшись до стены, Олег скинул с плеча винтовку и бессильно облокотился о шершавый кирпич, его лицо побелело от боли.

— Может, помочь чем? — предложил я, чувствуя себя беспомощным.

— Пристрелить разве что… — буркнул он сквозь стиснутые зубы и, чуть помолчав, добавил чуть тише: — Или не сломал…, но болит, сука…

Естественно, в таком состоянии снайпер из него вряд ли получится. Поэтому, если кому и лезть на развалины для обзора и стрельбы, то только мне.

— Может, они уже и свалили, пока мы тут барахтаемся? — сделал я последнюю, отчаянную попытку отказаться от этой затеи.

— Если свалили, ты сверху увидишь. Только сильно не отсвечивай там, мало ли, пасут… И это… Старайся стрелять под разрывы, в момент взрыва. Выстрел не так заметно будет.

Я прислушался. Ни наш участок, ни соседний уже не обстреливали. Скорее всего, у соседей штурм тоже захлебнулся. До сих пор миномёты долбили только где-то в районе старого кладбища, на северном фасе. Причём там всё было нестабильно: сначала редкие, одиночные взрывы и такая же нечастая стрельба, потом — резкое усиление канонады, снова спад и опять усиление. Там шла своя, отдельная драма.

— Целишься, и ждёшь, когда бахнет, — продолжал своё тактическое напутствие Олег, с трудом поворачивая голову. — Сразу после взрыва — стреляешь. Звук маскируется.

— И пистолет мне оставь, — добавил он, — прикрою, в случае чего…

Пистолет я ему оставил, молча сунув рукояткой вперёд. Затем закинул винтовку на плечо, по старой привычке трижды перекрестился и, оттолкнувшись от стены, приступил к восхождению на груду развалин.

Сперва, по-обезьяньи цепляясь руками и ногами, прополз через завал, образовавшийся от обрушившейся стены. Потом, едва развернувшись на узком, неустойчивом пятачке, начал подниматься выше уже ползком, стараясь не задеть ни одну из торчащих балок, не столкнуть вниз ни один кирпич. Если смотреть снизу на то, что осталось от второго этажа, кажется, что места для прохода на другую сторону — туда, где мы оставили пулемёт, — более чем достаточно. Но когда забираешься наверх, это ощущение сразу пропадает. Крыша рухнула всей своей массой, попросту раздавив межкомнатные перегородки, и если перебираться на другую сторону, то только прямо по верху, по этому хаосу из железных балок, бетонных плит и шифера.

Конечно же, лезть туда, на самый верх, не хотелось. Но и возвращаться с полпути, несолоно хлебавши, тоже было не в моих правилах. Поэтому, отогнав прочь чёрные мысли, я всё же решил довести дело до конца. Подпрыгнул, ухватился за торчащий ржавый швеллер, и, подтянувшись на руках, оказался на самом верху обвалившейся кровли. По высоте это было чуть выше уровня бывшего второго этажа.

Осмотрелся — вроде, терпимо. И, закрывая лицо рукавом от едкого, щекочущего горло дыма, что поднимался из глубин развалин, пополз на противоположную сторону, туда, что выходила к вражеским позициям. Радовало лишь то, что среди всего этого безобразия можно было сколь угодно долго оставаться незамеченным. Когда стреляешь из окна — тебя сразу видно. А тут, в груде мусора, застыв неподвижно, можно слиться с пейзажем. Дымок, стелющийся по развалинам, тоже служил неплохой маскировкой. Не дымовая завеса, конечно, но всё лучше, чем ничего.

Прополз до самого края, аккуратно отложил винтовку в сторону и, подтянув к себе полуразбитый кирпич, положил его на сплющенный кровельный профлист, чтобы сделать хоть какое-то подобие упора для ствола.

Машины так и стояли за насыпью, и, судя по отсутствию суеты, уезжать пока не собирались. Что удивило — на открытом пространстве, прямо перед окопами, лежали всего три тёмных, неподвижных тела, хотя я отчётливо помнил, как попадал как минимум в десятерых. Причём нормально так попадал, наверняка. Я ведь видел, как их дёргало от ударов пуль. По остальным, правда, бил уже второпях, не целясь тщательно. «Выходит, своих раненых забрали? Или отползли сами?» — пронеслось в голове.

«Может, они подкрепления ждать надумали?» — пришла в голову следующая, уже более тревожная мысль. Но тогда смысла мне тут вылёживать с одной-единственной винтовкой не было совершенно никакого.

Чуть сменив положение, я как мог пристально вглядывался в происходящее за насыпью. Все пять машин так и стояли, как вкопанные. Людей особо не было видно, лишь пару раз мелькнула чья-то макушка в окне одного из пикапов, но и только.

Стрелять по крышам машин? Бессмысленно, пуля М-16 их вряд ли пробьёт насквозь. Ждать, когда они поедут? Не знаю… Если они решат штурмовать снова, то наверняка обработают миномётами не только дом, но и все подозрительные места вокруг. Причём бить в этот раз будут на поражение, стремясь смести с лица земли всё, что хоть немного шевельнётся.

В наших окопах тоже не было видно никакого движения. Но тут всё понятно — на то они и окопы, чтобы в них прятаться. Где-нибудь в секторе должен сидеть наблюдатель, мониторящий обстановку, а остальные бойцы забились в свои норы-блиндажи, спасаясь от возможного нового обстрела.

Нам же с Олегом, по сути, деваться было некуда. К своим окопам или блиндажам не подойдёшь — примут за врага и порешат на месте. Назад, в глубь станицы, не отступишь — там свои порядки, и самовольный отход с позиции в лучшем случае сочтут за дезертирство. Во всяком случае, пока за насыпью кто-то есть, мы были прикованы к этому месту. Но и ждать, когда артиллерийский удар накроет нас здесь, совсем не хотелось.

А вообще, идея Олега была здравая. Машины, начиная отъезжать от насыпи, будут как на ладони. Тридцать патронов в магазине вполне хватит, чтобы превратить их организованное отступление в паническое бегство.

И вот, кажется, что-то задвигалось. Я впился глазами в группу машин, затаив дыхание. Один из автомобилей, светло-синий «Ленд Крузер» с потёртыми боками, медленно отъехал чуть дальше от насыпи и развернулся поперёк, будто готовясь прикрыть собой остальных. В салоне сидел только водитель. Лица не разобрать, но сквозь грязное лобовое стекло угадывались смутные черты — то ли негр, то ли просто очень загорелый и немытый парень.

Стрелять в него я не стал, решив дождаться, когда появятся остальные, когда они начнут грузиться или строиться в колонну. Тогда уже, скопом, можно будет выпустить по ним все патроны, надеясь на максимальный эффект.

Прошла минута, за ней вторая, потом третья. Ничего не происходило. «Крузак» так и стоял поперёк дороги, а его водитель всё так же сидел за рулём, не двигаясь.

Глядя на него, я почему-то вспомнил старую, ещё довоенную статью в газете. Не знаю, правда ли это было, но там писали, что когда американцы запускали в космос своих первых обезьянок, какие-то почтенные английские дамы из общества защиты животных предлагали не мучить несчастных зверушек, а вместо них использовать для экспериментов маленьких негритосов-сирот из африканских стран. Мол, их не жалко, можем вам прислать на опыты сколько угодно. Вроде бы, они даже содержались в каких-то приютах при зоопарках.

Хотя, статья была старая, ещё из какой-то советской газеты. Так что, возможно, это была всего лишь утка, чёрная пропаганда. Но сейчас, глядя на одинокого водителя в машине, которого, похоже, послали первого, на верную гибель, эта история почему-то показалась очень правдоподобной.

Пока я разглядывал, я раз десять пожалел, что не взял у Олега оптический прицел. К винтовке его, конечно, не приделать, но как бинокль он бы сейчас очень пригодился.

«Может, вниз сползать?» — спросил я сам себя. Но как только представил, что придётся опять карабкаться по этим шатающимся, ненадёжным балкам, тут же передумал. «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», — процитировал я сам себе старую поговорку.

А за насыпью так ничего существенного и не происходило. Ждать или не ждать? — вот в чём вопрос. Уезжать они явно не торопились, а значит, не всё у них так плохо, как бы мне хотелось.

«Хорошо бы, конечно, своими минами их накрыть, пока кучно стоят», — подумал я. — Но, думаю, Василич — или кто там сейчас командует, миномёты попридержит. Сто двадцать выстрелов это существенно, но учитывая ситуацию, не так уж и много.

Меж тем в стане врагов наконец-то началось какое-то движение. «Крузак» с негром вдруг дал задний ход, затем резко развернулся и, пыхнув чёрным дымом из выхлопной трубы, бодро покатил прочь от насыпи, в сторону холмов. Я прильнул к прикладу винтовки, ожидая, что следом, как по команде, рванут и остальные. Но ни сразу, ни спустя пару минут, никто больше не тронулся с места.

«Проверяют? Или так и будут по одной машине убегать?» — недоумевал я.

Мне, естественно, хотелось, чтобы они двинулись кучно, всем скопом. Тогда и стрелять сподручнее, и эффект будет совсем другой — паника, давка. А так… Постреляю по этому «Крузаку», не факт, что с такого расстояния попаду, а в ответ опять мины полетят. Вот интересно, его первым послали именно потому, что не жалко? По тому же принципу, что и тех гипотетических негритят?

Вопрос повис в воздухе без ответа. Я вообще мало что понимал в текущей тактике противника. По идее, и у нас должен был быть какой-то план на случай локального прорыва. Какая-нибудь мобильная группа быстрого реагирования для затыкания дыр, или хотя бы заранее пристрелянные миномётные позиции. Только по факту я не видел ничего подобного. Не будь у нас того злополучного «Максима», противник сейчас бы уже сидел в наших окопах, но никакой реакции сверху, из штаба, не последовало.

Можно было, конечно, сослаться на то, что пулемёт всё-таки был, и именно поэтому не отреагировали. Но, с другой стороны, реакция должна была последовать в тот самый момент, как только машины появились на горизонте. Ладно, пусть проворонили, не доложили, или ещё какой-то форс-мажор случился. Но потом-то, когда стало понятно, что доты бесполезны и враг беспрепятственно добрался до самой насыпи? Почему не было никаких ответных действий, никакой поддержки?

Вопрос, наверное, риторический. Наверняка, не было нормальной связи, не было централизованного управления, и основное, на что делалась ставка, — это обыкновенный русский «авось», смешанный с солдатской смекалкой и отчаянной храбростью отдельных бойцов. Хотя, конечно, я мог и ошибаться.

Отлежав половину туловища, я попытался сменить положение, но так оказалось ещё хуже — в бок упирался острый угол какой-то железки, а ноги пришлось подтянуть едва ли не к самому подбородку. Поэтому, выдержав так минуту-другую, я с облегчением вернулся к исходной, более-менее удобной позе, краем уха отмечая какое-то подозрительное шуршание позади себя.

Адреналин снова ударил в голову. Я перекинул винтовку, вскинул её и прицелился на звук, палец лёг на спусковой крючок, готовый в любой момент нажать. Но стрелять не пришлось. В проёме между двумя рухнувшими балками, осторожно, как сурок, появилась знакомая, испачканная сажей и пылью голова Олега.

— Ну что, стрелок, всех перебил? — прошептал он, с трудом переползая через груду битого кирпича.

Глава 4

— Как тут? — прошипела голова, вернее, просипел Олег, его голос был хриплым от напряжения и боли. Он с трудом подтянулся ко мне, цепляясь за неровности разрушенного перекрытия.

— Не знаю. Стоят на месте, одна машина уехала, остальные ждут чего-то, — коротко обрисовал я ситуацию, не отрывая глаз от затихших вражеских позиций. В воздухе висело тягучее, зловещее ожидание, прерываемое лишь отдалённым гулом где-то за холмами.

Олег, охая и кряхтя от каждого движения, пополз в мою сторону, его лицо в полумраке было бледным и осунувшимся.

— Что, вообще ничего не происходит? — пристраиваясь рядом в неудобной, скрюченной позе, уточнил он, с трудом доставая из-за пазухи спасительный оптический прицел.

— Говорю же, одна машина уехала, остальные стоят… — повторил я, чувствуя нарастающее беспокойство. Эта тишина и бездействие были тревожнее открытого боя.

Озадаченно хмыкнув, Олег поднёс окуляр к глазам и долго, внимательно что-то разглядывал, задерживая дыхание. Потом спросил, не отрываясь от наблюдения:

— А чего тел так мало? Много же настреляли?

— Не знаю, — в который раз повторил я, чувствуя себя немного тупым. — Оттащили, наверное.

— Понятно… — протянул он, возвращаясь к наблюдению, и в его голосе послышалась тревожная нота.

Мне же понятно ничего не было. В голове крутился один и тот же вопрос: что они задумали? Если они всё же хотят захватить окопы, почему ничего не делают? Если рассчитывают отступить, почему уехала только одна машина, а остальные замерли, будто вросли в землю?

Наши тоже никак не шевелятся. Хотя с ними, наверное, более-менее ясно. Наверняка командиры сейчас лихорадочно раскидывают по точкам скудные запасы патронов, перетасовывают людей, учитывая изменения обстановки, готовят жалкие резервы, которых, по сути, и нет.

— Вроде зашевелились… — неожиданно, чуть громче шепота, пробормотал Олег, и его тело напряглось.

— Вон… Погляди, — передал он мне прицел, его пальцы были холодными. — Левее последней машины, у серого джипа. Двое.

Я прильнул к окуляру. Круг зрения сузился, мир превратился в жёлто-зелёное пятно, но чёткость была отменной. Возле грязного, помятого джипа на самом деле стояли два человека. Тень от машины и высокая, побуревшая от пыли и гари трава на насыпи скрывали их от невооруженного глаза, но с оптическим приближением всякая маскировка теряла смысл.

Худощавый, жилистый мужчина с неопрятным хвостиком на затылке и молодая, но с неприятной, огрубевшей наружностью женщина с неестественно большой, туго стянутой тканью грудью. Лица мужика я не видел, он стоял почти спиной, а вот женская физиономия просматривалась прекрасно. Некрасивое, угловатое лицо с тяжёлым подбородком и тонкими губами — из серии «то ли мужик, то ли баба». Она что-то яростно и быстро выговаривала своему собеседнику, её жесты были резкими, властными. Если бы не эта гипертрофированная грудь, я бы ни за что не догадался, что данная особь принадлежит к слабому полу.

— Дай-ка винтовку… — тихо, но твёрдо попросил Олег, и я молча, почти автоматически, передвинул ему оружие.

— Что ты хочешь делать? — встревоженно прошептал я. — Может, дождёмся, пока поедут? Смысл светиться?

— Не… — коротко пробормотал Олег, передёргивая затвор с сухим, металлическим щелчком. — Сдаётся мне, она у них главная. Вон как руками машет, командует…

Я вновь приложился к прицелу. Оба стояли на том же месте, и так же о чём-то горячо спорили. Женщина тыкала пальцем в сторону наших позиций, её лицо было искажено злой, нетерпеливой гримасой.

Грохнул выстрел. Резкий, сухой хлопок, неестественно громкий в наступившей тишине. В окуляре я увидел, как женщина дёрнулась, странно и нелепо взмахнув руками, её большая грудь колыхнулась под курткой, и она, как подкошенная, грузно упала на землю, исчезнув в траве.

Олег, не целясь, почти инстинктивно выстрелил ещё раз, пытаясь поймать мужчину, но тот не стал дожидаться своей участи. Буквально за мгновение до выстрела он метнулся, как ящерица, и скрылся за капотом машины. Пуля с противным визгом рикошетила от металла.

— Вот теперь валим! — прошипел Олег, проявляя неожиданную для его состояния шустрость. Он развернулся и, уже не таясь, на карачках, кубарем рванул к краю обрушения, к тому месту, откуда мы забрались.

Я последовал за ним, сердце заколотилось в унисон с выстрелами. Где-то споткнулся о торчащую арматуру, с треском порвал штанину о острый край плиты, больно ударился коленом, но в целом спустился вниз, в полумрак первого этажа, удачно.

— Давай сюда! Быстро! — уже снизу потянул меня за рукав Олег, первым оказавшийся на земле.

Я сначала не понял, куда он тянет, но потом, всмотревшись, увидел то, что не заметил раньше — небольшое, почти квадратное вентиляционное окошко в цоколе, наполовину заваленное битым кирпичом и щебнем. Пропихиваясь в него, царапая спину и локти, мы оказались в полной, почти осязаемой темноте сырого, холодного подвала.

И тут же, словно дождавшись нашего исчезновения, снаружи послышался знакомый, леденящий душу свист. Он нарастал, превращаясь в оглушительный вой, и тут же, прямо над нами, всё содрогнулось от чудовищного взрыва. Дрожь прошла по стенам, с потолка посыпалась штукатурка и песок. Они били по пристрелянному, методично и безжалостно. Мины падали одна за другой, с оглушительным грохотом, разрывая воздух и землю. Не скажу, сколько их было — десять, двадцать, — но достаточно, чтобы смешать с грунтом всё, что ещё оставалось живого и целого в радиусе сотни метров.

Бежать некуда, делать — нечего. Мы, как перепуганные дети, забились в самый дальний, сырой угол, прижавшись спинами к холодному, шершавому бетону, и молча, не дыша, тряслись от страха, чувствуя, как от каждого взрыва содрогается всё наше существо.

Бывает, время летит стрелой или тянется, как раскалённая смола. Но сейчас оно просто застыло, остановилось. Оно состояло из сплошного, нескончаемого гула, прерывавшегося оглушительными разрывами. Стоял такой грохот, что когда всё наконец стихло, я не сразу понял, что не оглох, а наступила та самая, вымоленная тишина. Она была густой, давящей, звенящей.

— Живой? — с трудом пошевелил я Олега, голос мой прозвучал хрипло и непривычно громко в этой тишине.

— Вроде… — не сразу отозвался он, и, покряхтев, с усилием отполз от меня на несколько сантиметров.

Вокруг была кромешная тьма и промозглая сырость. Слабого серого света, пробивавшегося через заваленное окошко, не хватало даже, чтобы разглядеть собственную руку перед лицом, но само его наличие говорило о том, что нас не завалило наглухо.

— Есть чем посветить? — спустя какое-то время, когда отзвенело в ушах, спросил Олег, и его голос прозвучал уже более собранно.

— Нету, — мрачно отозвался я. Обычно я таскал с собой маленький фонарик-брелок, но в последней суматохе он куда-то подевался.

— Выбираться надо. Подсади… — позвал он. Я поднялся, нащупывая руками стены, и пошёл на смутный отсвет окна. Дошёл, наклонился и, обхватив Олега за пояс, приподнял его, чтобы он мог дотянуться до заваленного проёма. Какое-то время я держал, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.

— Опускай, — с разочарованием выдохнул Олег, сделав несколько бесплодных попыток разгрести мусор голыми руками. — Бесполезно ковырять. Надо инструмент поискать. Лопату, или хотя бы просто палку.

Искать в почти полной темноте — занятие не для слабонервных. Я, шаркая ногами, медленно двинулся вдоль стены, натыкаясь на невидимые предметы. Сначала я наткнулся на какой-то стеллаж, заставленный банками и инструментами. Порылся на ощупь — ничего крупнее молотка и отвёрток не нашёл. Руку вдруг обожгла острая боль — я порезался об край разорванной жестяной банки из-под шурупов. Проклиная всё на свете, я присосался к порезу, чувствуя во рту вкус крови и ржавчины. Потом чуть не полетел вперёд, споткнувшись о какую-то здоровенную, тяжёлую железку — похоже, мост от грузовика.

И лишь отойдя в самый дальний, противоположный угол подвала, я наткнулся ногой на что-то деревянное и плоское. Нагнувшись, я ощупал находку — снеговую лопату с широким алюминиевым совком и длинным деревянным черенком.

— Отлично! — обрадовался Олег, постукивая по лопате. — Черенок только вытащим, а то неудобно в подвале с такой дубиной орудовать.

Потянув в разные стороны, мы с хрустом разделили лопату на две части. Теперь, вооружившись крепким черенком, как рычагом, мы снова приступили к раскопкам.

— Повыше поднять можешь? — попросил Олег.

Я снова напрягся, упёрся ногами в скользкий пол и толкнул его вверх. Он заковырял черенком в завале, что-то с грохотом рухнуло вниз, он ругнулся, но в подвал тут же ворвался широкий луч вечернего света, ослепительный после полной тьмы.

Я развернулся, впервые имея возможность осмотреться. Серые, голые бетонные стены, кое-как утеплённый пенопластом потолок, с которого свисали клочья пароизоляции, несколько ржавых стеллажей, заваленных хламом, раскиданные повсюду железяки, запчасти и, в самом конце, крутая, узкая лестница, ведущая наверх, в дом.

— Надо стеллаж подставить, по нему выберемся, — предложил Олег, оглядывая высоко расположенное окошко.

— Может, через дверь попробуем? — кивнул я на лестницу.

— Вряд ли. Наверняка завалено…

Но я всё же решил проверить. Подошёл ближе, осторожно поднялся по бетонным ступеням, упёрся плечом в массивную деревянную дверь и с силой толкнул её.

На удивление, дверь, чуть слышно скрипнув петлями, подалась и открылась, пропустив меня в полумрак прихожей.

— Ни хрена себе… — присвистнул снизу Олег.

Я заглянул внутрь. Было темно, но не так, как в подвале. Свет пробивался сквозь заваленные проёмы. Ход на второй этаж был наглухо перекрыт грудой бетонных плит, кирпича и обломков мебели. Потолок просел огромной вмятиной, но до конца не рухнул — его спасла массивная несущая колонна посреди комнаты. Окна были выбиты и почти доверху засыпаны снаружи строительным мусором и землёй.

— Как бы не ёкнулось тут всё окончательно… — озабоченно высказался Олег, появившись за моей спиной и оглядывая аварийное состояние помещения.

Я, хоть и был на сто процентов уверен, что если сразу не рухнуло, то сейчас бояться нечего, инстинктивно согласился с ним. Задерживаться в этой каменной ловушке не хотелось, и, ещё раз быстро осмотревшись, я уже собрался было топать обратно в подвал, к нашему оконцу.

— Постой, — резко остановил меня Олег. Он обернулся, и его взгляд скользнул по тёмному пролёту лестницы, ведущей вверх, а в руке «материализовался» пистолет.

Я не знаю, как я почуял неладное — может, сработала интуиция, может, в его глазах что-то мелькнуло. Но только поймав его взгляд, я инстинктивно, как щука, нырнул вперёд и в сторону, за спасительную колонну.

Последовали два резких, оглушительных выстрела. Грохот падающего тела. Глухой, сдавленный мат. И снова — оглушительная тишина, наступившая сразу после. Всё это произошло за какие-то мгновения, я даже сообразить толком ничего не успел.

Когда я вынырнул из-за укрытия, на полу, головой вперёд, лежал человек. Он не двигался.

— Чё за хрень?.. — едва смог выдавить я, ошарашенно глядя на тело. Это был один из тех, кто пытался взорвать нас гранатой. Тот самый, второго я добил тогда. Значит, этот был только ранен и сумел доползти сюда.

— Надо было сразу добивать… — мрачно констатировал Олег, уже переворачивая тело. Оно было бездыханным. Он быстрым, профессиональным движением прошёлся по карманам убитого, но ничего не нашёл.

— Валить надо отсюда… Немедленно, — озвучил я наше общее, непреодолимое желание.

И только уже позже, когда мы, наконец, вылезли на свободу через то самое окошко, отряхиваясь от пыли и паутины, Олег с запозданием ответил, глядя на дымящиеся развалины:

— Да… Надо…

Поначалу мы осторожничали, крались, прижимаясь к стенам, думая, как будем отходить, чтобы не подставиться под огонь. Но потом, поняв, что шума обстрела больше нет, а сумерки сгущаются, попросту припустили что есть души вдоль заборов, потом — коротким броском по открытому полю, и тормознули, только забежав за угол какого-то сарая.

— Слишком быстрый темп взял… — отдышавшись, посмотрел на меня Олег, опираясь на стену. Его лицо покрылось мелкими каплями пота. — Щас передохну минуту…

Но задерживаться надолго мы не стали. Переведя дух и убедившись, что за нами нет погони, мы двинулись к штабу, надеясь найти там Василича или кого-нибудь из его окружения.

Шли быстро, почти бегом, нигде не останавливаясь. По пути никого не встречали. Станица казалась вымершей — ни людей, ни собак. Только где-то впереди, на северном фасе, глухо, как отдалённый гром, ухало и изредка пощёлкивали выстрелы. Пройдя через узкий, заваленный мусором переулок, мы спустились ниже, к реке, и дальше пошли вдоль её обрывистого берега, рассчитывая в случае опасности спрятаться под ним. Однако прятаться не пришлось, и вскоре мы уже были на месте.

Штаб встречал нас видом полного разгрома. Выбитые окна, зияющие чёрными дырами, свежие воронки вокруг, одна из которых пришлась аккуратно на крыльцо, и огромная, рваная пробоина в крыше. Таким был наш командный пункт.

Безо всякой надежды найти здесь кого-то живого, мы всё же заглянули внутрь. Холл был пуст. В кабинетах царил хаос — перевёрнутые столы, разбросанные бумаги, осколки стекла. Даже вездесущий рыжий кот, наш штабной талисман, едва завидев нас, метнулся в темноту коридора и скрылся.

— Вот ведь уроды… — с бессильной злобой ругнулся Олег, разглядывая последствия прилётов. — Крышу как теперь латать? Совсем охренели…

— Да уж, залатаем как-нибудь, — отмахнулся я, хотя и сам невольно задумался о том же. Починить-то мы, конечно, починим, но так, как было, уже не выйдет. Часть крыши отсутствует напрочь, в нескольких местах пробиты перекрытия. Стекла, считай, все выбиты. Сейчас любой, даже самый мелкий урон имел критическое значение. Всё, что ремонтировалось, делалось из остатков — обрезков шифера, профлиста, рубероида. Чтобы производить тот же кирпич — не говоря уже о цементе или стекле, — нужно было выстраивать целую отрасль, да ещё и дедовскими методами. Но всё это были мысли на потом. Сейчас нужно просто выжить, отбиться.

Бросив раздолбанный клуб, мы двинулись дальше, и уже совсем скоро, миновав несколько кварталов, добрались до северной части периметра. Стрельба, пока шли, почти полностью стихла, что, в сочетании с наступающими сумерками, удивления у нас не вызвало. Видимости нет — корректировать миномёты нельзя, а чтобы долбить просто так, наобум, никаких снарядов не хватит. Единственное, чего стоило опасаться, — что противник, воспользовавшись темнотой, попробует просочиться малыми группами или пойти на штурм. Но тут уж ничего не поделаешь — оставалось только надеяться на зоркость и бдительность наших наблюдателей.

Первый же блиндаж на нашем пути оказался пустым и полуразрушенным. Мина угодила прямо перед входом, буквально вывернув наизнанку все три массивных бревенчатых наката, присыпав всё вокруг комьями земли и щепками.

На всякий случай я заглянул внутрь, в непроглядную черноту, но, к счастью, не увидел там ни раненых, ни погибших. Скорее всего, в момент удара в блиндаже просто никого не было, что, учитывая наш хронический недокомплект, совсем не удивляло.

Оставив развороченное укрытие, мы прошли дальше, спустились в знакомые, зигзагообразные окопы — построенные так для препятствования разлёту осколков, — и наконец-то наткнулись на своих.

— Василича? — переспросил боец, устроившийся с пулемётом в самом начале траншеи. — Так вон он, в большом блиндаже, только что к доту прошел. Там, говорят, разведка языка добыла…

Язык. Это всегда хорошо. Как в прямом, так и в переносном смысле. А уж в нашем-то положении, в информационном вакууме, — тем более.

Поэтому не задерживаясь, мы почти бегом — даже Олег, превозмогая боль, собрался с силами, — рванули к указанному доту.

— На ловца и зверь бежит! — встретил нас уже у входа неуловимый Василич. Его лицо было усталым, но глаза горели лихорадочным огнём. — Вот, послушайте, что птичка на хвосте принесла.

В углу блиндажа, упёршись лицом в бревенчатую стену, на коленях стоял человек — судя по грязной, чужой форме, он и был тем самым долгожданным «языком», или «птичкой», как его обозвал Василич.

— Повтори-ка ещё разок, милок! — приказал пленнику Василич, но тот лишь бессильно качнулся и, как подкошенный, грузно упал лицом вперёд, на земляной пол.

— Ну вот… Перестарались, видать… — огорчённо вздохнул кто-то из стоявших в блиндаже мужиков.

— Отнесите его на воздух, отходите, только глаз с него не спускайте! — резко распорядился Василич, и мне пришлось отойти от двери, пропуская двоих, которые подхватили бездыханное тело и вынесли его наружу.

— Так что тебе птичка-то нашептала? — не теряя времени, проявил любопытство Олег. — Можно самую суть.

Василич повернулся к нам, спрятал руки за спину, сцепив их в замок, и небольшими, нервными шагами принялся мерить блиндаж от стены к стене.

— Сегодня, если вкратце, вкратце… — начал он и тут же поправился, взглянув на часы с потёршимся циферблатом. — Точнее, ещё не сегодня, а завтра. Завтра рано утром, с рассветом, нас придут убивать. Окончательно. И на этот раз уже по-серьёзному.

— Продолжай, — когда Василич умолк, не прекращая при этом своей бессмысленной ходьбы, поторопил его Олег. Я же просто стоял, прислонившись к косяку, и слушал, чувствуя, как по спине ползет холодок.

— Атаковать будут большими силами. По словам этого, — Василич кивнул на дверь, — порядка тысячи человек. Около полсотни машин, часть — пикапы с пулемётами, и даже пара каких-то броневиков. Плюс сюда все их миномёты, плюс, возможно, с воздуха поддержка будет. Бить будут сразу в двух, а то и в трёх местах, чтобы растянуть наши силы.

— Ты сейчас серьёзно? — прервал наступившее тягостное молчание Олег. В его голосе прозвучало недоверие, граничащее с ужасом.

— Нет, блядь, шучу, умора просто, — резко остановился Василич, и его лицо исказила горькая, невесёлая усмешка. — Конечно, серьёзно.

Я продолжал молчать, но в голове будто что-то взорвалось. Перед глазами встали недавние картины — пикапы, толпы вражеской пехоты. Наваждение, которое я видел сегодня днём, грозило превратиться в суровую, неотвратимую реальность.

— Но у тебя же есть план? — снова заговорил Олег. Внешне он сохранял спокойствие, но мелкая дрожь в руке, сжимавшей приклад винтовки, выдавала охватившее его напряжение.

Василич повернулся к двери, подошёл к ней широкими шагами, выглянул наружу, окинул взглядом траншею и, убедившись, что никто не подслушивает, вернулся обратно, понизив голос до конспиративного шёпота.

— Превентивный удар, — коротко и жёстко выдал он. И, помолчав, видимо, для того чтобы мы вникли в значение этих двух слов, уже совсем не сдерживая эмоций, продолжил, и его шёпот стал злым, почти яростным: — Надо найти, где они кучкуются на ночь, и разъебать к чёртовой матери, пока спят!

— Серьёзный план, — криво усмехнулся Олег. — Особенно вторая его часть.

— Какой есть, — не обращая внимания на сарказм, отмахнулся Василич. — Тут главное — найти и ударить вовремя. Дождаться, когда соберутся на ночёвку, и жахнуть. Собрать три мобильные группы на пулемётных тачанках, машин по пять в каждой, и одновременно с миномётной атакой зажать их с трёх сторон. Патронов теперь прорва, подсветку мины обеспечат. Вот такой план, ребятки.

Высказавшись, он опять замолчал и снова принялся ходить из угла в угол, словно загнанный зверь.

— Искать кто будет? — не выдержал Олег.

— Уже отправил за людьми. Сейчас подойти должны. Примерные направления мы знаем, остаётся дойти незамеченными и залечь до поры. Сейчас они вдвойне на стрёме, после сегодняшнего, поэтому людей отправлять надо самых грамотных и незаметных. Это уже по твоей части, — посмотрел он на Олега.

— Сам пойду, — тут же вызвался тот и резко шагнул вперёд, но тут же скривился, схватившись за бок.

— Ага, щас прям, — покачал головой Василич. — Твоё дело — людей подобрать и проинструктировать, не зря же ты учил их всё это время выживать и воевать. — Он умолк, развернулся к грубому самодельному столу и отодвинул лежавшую на нём потрёпанную карту. — А пока вот, давайте прикинем, что к чему.

Но прикидывали мы недолго. Не зная точного места, где противник сосредотачивает силы, что-либо, хотя бы отдалённо похожее на внятный план, вырисовываться не хотело. Мы тыкали пальцами в возможные лощины и балки на карте, но это была игра в угадайку. Поэтому за время до прихода бойцов ничего другого, кроме уже озвученного дерзкого замысла, придумать не удалось.

В итоге собрали сразу четыре разведдвойки. Олег коротко, чётко, без лишних слов проинструктировал их, вручил рации, и они, растворившись в сгущающихся сумерках, бесшумно ушли. Теперь оставалось дело за малым — найти хорошо замаскированный полевой лагерь противника. Дело — малое, но невероятно сложное и смертельно опасное. Станица наша располагалась в широкой низине, а вокруг простиралась волнистая степь, и вариантов, где можно укрыть такую массу людей и техники — даже невзирая на кажущуюся открытость местности, — предоставлялось немало. Густой ковыль, глубокие балки, редкие перелески…

— Ты лучше миномётчиками займись, — сказал Олегу Василич, когда тот в очередной раз дёрнулся, словно собираясь пойти с одной из групп. — Их тоже к удару готовить надо. Координаты быстро принимать, целиться без промаха.

— Ну да, толку от тебя там будет больше, — поддержал я его.

— А ты, — это Василич уже обратился ко мне, — бери машину, забирай людей из резерва, и готовься потихоньку. Жди сигнала.

Задерживаться я не стал. Сверил часы, забрал у Василича одну из раций, и вслед за Олегом вышел из душного блиндажа в прохладный вечерний воздух.

— Как считаешь, отобьёмся? — уже на улице, глядя на первые, яркие звёзды на темнеющем небе, тихо спросил я его.

— Пятьдесят на пятьдесят, — чуть призадумавшись, так же тихо ответил Олег. — Если всё выйдет так, как запланировано, если никто не лажанёт в самый ответственный момент и все отработают по максимуму… то шансы даже больше.

Пройдя вместе до крайней улицы, дальше наши пути разошлись. Миномётчики свои позиции укрывали возле самой реки, под раскидистыми ветлами, а за машиной мне надо было топать аж на одиннадцатую улицу, на самые задворки станицы. Там, по словам Василича, на приколе стоял один из переоборудованных под пулемёт УАЗов.

Идти было прилично. Пока шёл, в голове прокручивал возможные варианты действий. УАЗ с пулемётом — это не дот и не окоп. Это мобильная, но уязвимая цель. В ответ на его огонь прилетит всё, что есть, чихнуть не успеешь. Как-то спрятаться на открытой местности вряд ли получится, рельеф использовать — тоже сложно. Скорость? Наш «козёл» быстро не разгонится. По идее, тут главное — угадать момент. Если всё пройдёт по плану, в лагере врага в первые минуты должна подняться паника, обстрела-то они никак не ожидают. Ну и плюс гореть там всё будет, светить, слепить. Если и начнут отстреливаться, то явно не сразу, неорганизованно. Какое-то время, пусть минута-две, у нас точно будет.

Пока гадал, как лучше действовать, незаметно дошёл до одиннадцатой улицы. Здесь, напротив поворота на периметр, под стеной полуразвалившегося дома, в густой тени, стоял тот самый УАЗ. Обычный, короткий «козёл» со снятой брезентовой крышей и приваренной в кузове станиной под пулемет. В темноте он казался безжизненным, брошенным.

— Есть кто живой? — не найдя никого поблизости, я негромко окликнул, всматриваясь в сгущающиеся сумерки.

В ответ дверь со стороны водителя натужно скрипнула, и кто-то негромко, сонно прокашлялся.

— Почти, — донеслось из темноты салона.

Голос был явно знаком, но я не сразу опознал говорившего. Пока тот не вылез из машины, кряхтя и бормоча что-то недовольное под нос. И тогда, в последних лучах угасающей зари, я разглядел его. Передо мной, потирая поясницу и держась за спину, стоял дядя Саша собственной персоной.