Чужие степи - часть седьмая

Глава 1

Луч света, жидкий и дрожащий, скользнул по облупленной штукатурке стены, словно живое, любопытное существо. Он на мгновение задержался на трещине, похожей на молнию, уперся в шероховатую поверхность закрытой двери, заметался в поисках щели и, не найдя ее, пополз вверх. Снаружи кто-то негромко, с досадой выругался, и свет погас, оставив после себя пляшущие в глазах фиолетовые пятна.

— Тс-ссс!.. — зашипел я, оборачиваясь к заворочавшемуся в углу напарнику. От его движения поднялась мелкая, едкая пыль, заставившая меня сжать ноздри.

Как бы там ни было, а наше главное преимущество сейчас заключалось в том, что мы были скрыты в этой каменной утробе. Неожиданно нагрянувшие гости не знали нашего точного местонахождения, и мне отчаянно не хотелось, чтобы это менялось.

Какое-то время в полумраке царила звенящая тишина, нарушаемая лишь нашим собственным сдавленным дыханием. Луч не возвращался. Потом, словно передумав, он снова прорезал темноту подъезда, теперь уже выискивая что-то на полу. Раздались осторожные, крадущиеся шаги по битому стеклу, и чье-то сдержанное, придушенное покашливание — кто-то пытался прочистить горло, не выдав себя.

Я и сам почувствовал предательский щекочущий позыв в гортани, но с силой, до боли, сдавил кадык и сглотнул. Спасибо, висящая в разбитом окне половинка луны, сквозь грязь и паутину, давала лишь призрачное, размытое свечение. Заметить нас, две замерших тени в глубине комнатушки, не поймав прямо в «прицел» фонарика, было бы практически невозможно.

Показав пальцем на свой нож, висевший на поясе, я жестами, отточенными на множестве подобных вылазок, дал понять напарнику суть плана: если придется, действуем быстро, тихо и одновременно. Один — на того, что войдет первым, второй — прикрывает и готовится ко второму.

Тот, не проронив ни звука, лишь коротко кивнул, и в его глазах, едва видных в полумраке, мелькнуло холодное, деловое понимание. Страх был, куда без него, но его затмевала простая, понятная решимость — выжить.

Тем временем шаги приближались, становясь все отчетливее. Двое. Может, трое. Двигались не спеша, методично, наверняка тщательно осматривая каждый темный угол, каждую нишу в этом бетонном лабиринте.

Вжавшись в шершавую, холодную стену, мы замерли, превратившись в часть интерьера. Ввязываться в драку не хотелось категорически. Вылазка и так получилась на редкость удачной, и рисковать добытыми с таким трудом трофеями было верхом идиотизма. Ладно добыли бы что-то обыденное, вроде консервов или тряпья — не жалко. Но в этот раз, кроме запланированных запчастей, нам удалось разжиться почти двумя сотнями токарных резцов в фабричной смазке, в совершенно приличном состоянии. Это была находка века.

Этот заброшенный, засыпанный хламом цех мы нашли еще в один из первых визитов в Город, и будь он под нашей «юрисдикцией», давно бы вывезли всё ценное. Но находился он далеко за условной «линией фронта», на спорной, ничьей территории, поэтому ограничивались лишь редкими, дерзкими «набегами».

Изначально нам нужны были только специфические шестерни и валы от старых станков. Пробравшись на чужую территорию под покровом ночи, мы быстро отыскали нужное в знакомом цеху. Но когда в дальнем углу, под горой ржавого металлолома, я наткнулся на целый, нетронутый ящик с резцами, мы не смогли устоять. Решили — чего два раза ходить? Переждали бы темноту в укрытии и потихоньку поползли бы к себе. Опыт имелся, дорогу знали. Вот только, видимо, удача сегодня была не на нашей стороне. Всё пошло наперекосяк.

Не знаю, каким образом мы прошляпили приближение конной погони, только преследователи появились так внезапно из-за поворота улицы, что мы едва успели юркнуть в зияющий провал подъезда ближайшей девятиэтажки. Но нас всё же заметили.

— Да нет тут никого, наверное, почудилось Иванычу. Ослеп старик, пошли уже… — неожиданно совсем рядом, за тонкой стеной, раздался чужой, сиплый голос. Усиленный гулкой акустикой бетонной коробки, он звучал так звонко и отчетливо, будто незнакомец стоял прямо по ту сторону нашей двери.

— Думаешь? А если нет? — так же громко и ясно возразил ему второй, более молодой голос.

— Если кто и был, то давным-давно сбежал. Нас же за милю слыхать! Топаем, как слоны в посудной лавке.

Тут говоривший был неправ. Мы шли, прислушиваясь к каждому шороху, как и положено на вражеской земле, но цокот подкованных копыт о старый асфальт услышали, лишь когда всадники были уже в паре сотен метров.

— И что ты предлагаешь?

— Да ничего. Если уж Иваныч так хочет, пусть сам тут впотьмах и бродит… А я пас!

Видимо, второй собеседник тоже не горел желанием шарить по темным подъездам, поэтому спорить не стал и, некрасиво, смачно помянув всё того же Иваныча, согласился.

Я же, прежде чем расслабиться, дождался, когда шаги окончательно стихнут вдали, выждал еще томительную паузу, отсчитывая секунды, и, сунув нож обратно в ножны, осторожно, на сантиметр, приоткрыл дверь и выглянул в темный коридор.

— Никого, — выдохнул я, поворачиваясь к напарнику.

— Ну слава богу… — тот с облегчением потер затекшую шею. — Я уж думал, они до утра тут топтаться станут…

До своего рубежа нам предстояло идти еще прилично, и мы вполне могли не успеть до рассвета.

— Стой!

Я замер на месте, рука снова инстинктивно потянулась к рукояти ножа.

Протиснувшись вперед, напарник присел на корточки, щелкнул крошечным, встроенным в зажигалку фонариком. Света тот давал чуть больше, чем ничего, но судя по довольному, тихому бормотанию, его вполне хватало.

— Что там? — прошептал я.

— Растяжку поставили, сволочи! — он показал пальцем в пространство на уровне щиколотки.

Я присмотрелся. Замеченная им конструкция была примитивна, но эффективна: почти невидимая в полумраке леска, натянутая поперек коридора. С одной стороны она была привязана к торчащему из стены ржавому гвоздю, с другой — к горлышку пустой стеклянной бутылки из-под чего-то алкогольного, аккуратно поставленной на осколок кирпича. Зацепишь леску — бутылка с грохотом летит на бетонный пол. И прощай тогда всякая надежда на скрытность.

И это меняло всё. Это означало, что наши преследователи вовсе не ушли, а весь тот разговор, который мы слышали, был хорошо отрепетированным спектаклем, приманкой. Они знали, что мы здесь, и теперь терпеливо ждали, как кошки у мышиной норы.

Вариантов у нас было немного. Либо сидеть и ждать, пока они действительно свалят, что маловероятно, либо искать способ уйти другим путем. Через чердак? Но не факт, что там уже не дежурит стрелок. Через подвал? Более реально. Можно попробовать выпрыгнуть из окна, но это было уже совсем отчаянным шагом. Если света луны хватило, чтобы заметить наше бегство, то его хватит и сейчас, чтобы подстрелить на выходе, тем более они явно готовы к такому повороту.

Скорее всего, они будут ждать до рассвета, а потом, посветлу, прочешут весь дом вдоль и поперек.

Дом был длинным, но всего на два подъезда. Когда-то, в прошлой жизни, здесь было что-то вроде общаги для рабочих завода, и выходов не так чтобы много — два основных да столько же запасных.

Посовещавшись шепотом, долго рассусоливать не стали. Вход в подвал, заваленный мусором, нашли быстро, и уже через десять минут, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, мы ползли по узкому, пропахшему сыростью и тленом тоннелю, где в бетонном коробе тянулись вековые трубы, покрытые толстым слоем ржавчины.

Нам повезло. Найденный лаз не оказался тупиковым и вскоре вывел нас в подвал почти такого же здания, метрах в трехстах от точки старта.

Оставив драгоценные, но невыносимо тяжелые рюкзаки в сыром, темном углу, мы поднялись по груде обломков на третий этаж и, укрывшись за подоконником выбитого окна, наконец смогли осмотреться. Благо, луна к этому времени полностью вышла из-за рваных туч, и света было достаточно, чтобы оценить обстановку.

Лошадей заметили сразу — их отогнали подальше от общаги, в тень соседнего гаража. Людей рядом видно не было. Скорее всего, они попрятались в самом здании или в ближайших кустах, терпеливо дожидаясь, когда мы, как крысы, поползем из своей норы. Ну и пусть ждут.

— Придётся крюк делать, черт бы их побрал… — с тяжелым вздохом прошептал напарник, обводя взглядом панораму ночного города.

Мне тоже было не до радости. От этой конкретной группы мы, возможно, и ушли, но теперь путь до безопасной территории лежал через неразведанные, а значит, потенциально опасные кварталы. Не то чтобы это было так страшно, как несколько лет назад, когда руины кишели нечистью, но и особо хорошего в этом не было. Что я, что мой напарник, мы оба были, мягко говоря, невезучими. А значит, приключения наши на этом вряд ли закончились.

И ладно бы шли налегке, так ведь на каждого приходилось килограмм по тридцать усталой тяжести. И бросить добычу нельзя — слишком уж она ценная.

Делать нечего. Спустились обратно в подвал, снова навьючили на спины наши ноши, словно каторжные мулы, и, выбрав самое темное окно на первом этаже, бесшумно вылезли наружу. Замерли, вглядываясь в голубовато-серые тени. Ни души. Перебежали, согнувшись в три погибели, на другую сторону улицы, снова замерли, прислушиваясь. Потом, выбрав тактику, двинулись вдоль стен, стараясь держаться в самой гуще теней. Не слишком близко к стенам — мало ли что прыгнет из окон? Но и не слишком далеко, на открытом месте — чтобы в случае чего успеть юркнуть в очередной подъезд.

Шли долго, продираясь сквозь заросли бурьяна, перелезая через груды кирпича и искореженного металла. Несколько раз останавливались, чтобы перевести дух и дать отдых онемевшим плечам. По пути наметили взглядом несколько потенциально интересных зданий, сулящих богатую добычу, но заходить не стали — от греха подальше.

В итоге покинуть опасную территорию до рассвета мы не успели. Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые, перламутровые тона. Пришлось срочно искать убежище, где можно было бы переждать опасный световой день.

Обидно было до слез. До своей земли оставалось всего ничего, пару кварталов пройти. Вот только передвигаться здесь средь бела дня было чистым самоубийством. Подстрелить могли из любого окна, с любого чердака, стоило лишь на секунду показаться на открытом пространстве.

Вариантов, где спрятаться, в руинах множество, но хотелось найти такое место, чтобы и костерок развести без риска быть обнаруженным по дыму, и поспать пару часов нормально, не дергаясь от каждого шороха.

Справа высился гигантский шестнадцатиэтажный каркас, похожий на скелет доисторического животного. Слева темнело приземистое, длинное здание какого-то цеха с вывороченными воротами. Чуть подальше виднелась обычная панельная пятиэтажка, к боку которой намертво прилипла разрушенная взрывом трансформаторная будка.

Думали недолго. Выбор был очевиден. Через минуту мы уже поднимались по растрескавшимся, усыпанным мусором лестничным пролетам, стараясь ступать как можно тише.

— Вроде ничего… — заглянув в одну из распахнутых квартир на четвертом этаже, напарник остановился. — Заходи.

Большой коридор, три комнаты, кухня и совмещенный санузел. Стандартная «трешка» в таких домах. Войти можно было как из подъезда, так и с двух сторон через балкон, что давало неплохие варианты для отступления.

Для отдыха мы выбрали кухню. Дверь, хоть и покосившаяся, висела на месте, в единственном уцелевшем окне торчало заросшее грязью и пылью стекло. Искать чего-то лучшего смысла не имело. Здесь можно и костерок в старой банке из-под краски соорудить прямо под вытяжкой — дым, пока дойдет до крыши, рассеется, и обзор неплохой: видно и улицу внизу, и прилегающий к ней пустырь, усеянный скелетами машин.

Покидав свои тяжеленные рюкзаки в самый темный угол, мы на цыпочках обошли соседние квартиры, убедившись, что кроме нас и пары голубей, гнездящихся на балконе, здесь никого нет, и вернулись обратно.

Усталость накатывала волной, вымывая из тела последние силы. Глаза слипались сами собой.

— Может, пожрем хоть? — предложил напарник, уже роясь в своем вещмешке.

— Ты ешь, я не буду. Посплю чуток лучше… — пробормотал я, чувствуя, как валюсь с ног.

Спали мы всегда по очереди: один спит, второй бдит. До наступления ночи времени еще вагон, а значит, при любом раскладе выспаться успеем.

Пока он вытаскивал завернутые в тряпье краюху хлеба и кусок вяленого мяса, я притащил из соседней комнаты большой лист картона от какой-то коробки, постелил его на относительно чистый участок пола и тут же рухнул на него, не снимая обуви.

Но уснуть не удалось. Сначала показалось, что это звон в ушах от усталости. Но когда напарник тихонько, но ощутимо пнул меня ботинком по ноге, я понял — слух меня не обманывал. Где-то совсем неподалеку, может, в соседнем квартале, тревожно и злобно лаяли собаки. Не одна, а несколько.

Сна как не бывало. Через секунду я уже стоял на коленях у окна, стараясь не высовываться.

— Приплыли… — выглянув в соседнюю створку, мрачно пробормотал напарник. Лицо его стало серым, землистым.

— Откуда? — задал я единственно возможный в такой ситуации вопрос, но он повис в воздухе без ответа.

А внизу, по улице, уже двигалась цепь вооруженных людей. Их было человек десять. Возглавлял шествие мужик с большой, лохматой собакой на длинном поводке. Все были вооружены в основном обрезами и дробовиками, но у одного за спиной угадывались знакомые очертания армейского карабина.

Пес, уверенно таща своего хозяина прямо к нашему подъезду, через каждые несколько метров опускал морду к земле, громко и азартно лаял, снова поднимал голову, принюхивался и вновь тянул вперед.

Раздумывать было некогда. Мы похватали свои проклятые, невыносимо тяжелые рюкзаки и, не помня себя, ломанулись вниз по лестнице, мысленно молясь, чтобы успеть покинуть эту мышеловку до того, как ее запечатают.

Добежали до второго этажа, и, не раздумывая, выбили ногами оставшуюся раму в окне, выходящем на противоположную от улицы сторону. Прыгать высоковато, метров пять, но выбора не было. Приземлились, ахнув, кто на ноги, кто на бок. Рюкзаки швырнули в ближайший провал подвального окна, а сами — через пустырь, заросший бурьяном в человеческий рост. Тут уж было не до скрытности. Лишь бы убежать, оторваться, раствориться в этом каменном хаосе.

Преодолев таким макаром примерно полквартала, с разбегу нырнули в зияющий пролом в стене полуразрушенной котельной и рухнули за груду кирпичей, тяжело, по-собачьи дыша.

— Ни-ко-гда… такого не было… — напарник, задыхаясь, смачно сплюнул в сторону, его грудь ходила ходуном.

— И вот опять… — хрипло поддержал я его. Будучи примерно одного возраста и выросшие в одном и том же, исчезнувшем мире, мы понимали друг друга с полуслова, а иногда и вовсе без них.

Примерно три месяца назад нас уже травили собаками, и тогда нам чудом удалось уйти, ввязавшись в перестрелку. Но тогда нас было семеро против десяти. Теперь же — двое против, как минимум, десятка. Уйти, пока у них есть собака-ищейка, практически нереально. Подстрелить ее из нашего гладкоствольного дерьма можно только с очень близкого расстояния, почти в упор, а это верный приговор. В общем, перспектива вырисовывалась крайне нерадостная.

— Думаешь, отстанут?

— Если очень повезет.

— Тогда вряд ли.

На самом деле, чисто теоретически, был шанс, что собака потеряет наш след на каменных завалах. Но для этого ее хозяин должен был быть полным идиотом, чтобы не сообразить, каким путем мы ушли. Осмотреть квартиру, убедиться, что мы выпрыгнули с другой стороны, обойти дом — дело пяти минут.

Поэтому надеяться на авось глупо. Как говаривал наш старый командир, всегда лучше переоценить противника, чем недооценить.

И мы снова побежали, меняя направление, стараясь держаться в самых густых тенях, в самых глубоких развалинах.

Черт бы побрал эту обувь! Знал бы, что придется устраивать спринтерский забег, надел бы что-нибудь полегче. Мои берцы были хороши для неспешной ходьбы по всяким пост-апокалиптическим говнам, для драки — чтобы с размаху бить по ребрам, или, если на мину пехотную наступишь, толстая подошва могла спасти ногу. Но бежать в них по развалинам сущая пытка.

— Километра через три начнется территория Охотников! — обернувшись вполоборота на бегу, выдавил из себя напарник.

— Может, сменим направление? — предложил я. Охотники, даже без Клауса, под руководством его бывшего заместителя Кирилла, очень «трепетно» относились к непрошеным гостям. Их границы патрулировались жестко и беспощадно.

— Не получится! Справа сплошные пустыри идут, нас там сразу, как на ладони, снимут. А слева, в двух кварталах, лагерь кирьяновских! Там вообще без вариантов, сразу пристрелят!

Город всегда был наполнен людьми, вернее, их жалким подобием. Но в основном они ютились по окраинам. Центр же и все территории к западу от реки еще недавно кишели тварями и прочей нечистью, и желавших освоить эти гиблые места находилось немного. Но когда наш мир окончательно «отвердел», отсекшись от других реальностей, и поток чудовищ иссяк, вчера еще недоступные локации стали лакомым куском.

Разумеется, несмотря на то, что город был огромен, и конкурирующим группировкам было где разгуляться, конфликты начались практически мгновенно.

Местные банды, уцелевшие после нашествия, перебулькали, переругались, объединились в более крупные кланы и, застолбив за собой границы новых земель, пытались удержать захваченное зубами и когтями. В этом районе главными игроками были Охотники и другая, не менее мощная сборная солянка под руководством серьезного, жестокого мужика по прозвищу Кирьян.

Мы же, наша станица, среагировали с опозданием. И наш «надел» в итоге оказался и самым маленьким, и самым неудобным. Во-первых, чтобы добраться до него, нужно было либо делать огромный крюк по северным пустошам, либо, как сейчас, пробираться через чужие, враждебные территории. Во-вторых, кроме жилых домов, на нашей земле не было ничего ценного — ни заводов, ни складов. Поэтому в плане «ништяков» мы оказались беднее церковных мышей.

Но даже несмотря на это, наши соседи сразу же принялись проверять нас на прочность. Сначала аккуратненько, потом все наглее, и в конце концов «проверки» переросли в регулярные наскоки. Мы пока лишь оборонялись, изредка отвечая такими же вылазками, как сегодняшняя.

— И куда тогда? — переспросил я, уже чувствуя во рту знакомый привкус свинца и безнадеги.

Свернуть налево — пойти на пустырь и стать отличной мишенью. Остаться на месте — быть затравленными. Двинуться на территорию кирьяновских — верная и быстрая смерть. Как ни крути, а идеального варианта не существовало. Да что там идеального — я бы и десяти процентов на выживание не дал.

«Кирьяновские» — смерть без разговоров. Ребята они серьезные, сначала убьют, потом могут и спросить, кто такие. «Охотники» поймают — тут не знаю. Может, попытаются продать работорговцам, а может, тоже пристрелят, чтобы не возиться. Отношения с ними были хуже некуда, а уж тот факт, что мы пробрались на их землю с корыстными целями, и вовсе не оставлял шансов на мирный исход. Оставался пустырь — там шансы были «фифти-фифти», либо прорываться через кирьяновских, надеясь, что охотники за ними не сунутся. В последнем варианте виделся лишь один плюс — погоня должна отстать. Но тогда мы сами попадались в лапы к другим хищникам. В общем, дилемма хуже не придумаешь.

— Тогда что ты предлагаешь?

Но озвучивать очевидное напарник не стал. Он лишь горько пожал плечами, зло сплюнул сквозь стиснутые зубы и отвернулся.

А план был до безобразия прост и до ужаса опасен.

Спрятавшись за огромный, перевернутый плитой бетонный блок, я дождался, когда собака с ее хозяином окажутся в двадцати метрах от нас, на открытом пространстве. Поднявшись во весь рост, я почти не целясь, всадил в нее весь заряд своего дробовика.

Грохот выстрела оглушил на секунду всё вокруг. Пес взвизгнул, по-человечески пронзительно, рванулся вперед, но, натянув поводок, грузно рухнул на землю, дергаясь в предсмертных судорогах.

Вообще, поймать хорошо подготовленную группу в этих краях было делом почти невозможным. Мало того что опыта выживания и убийства у всех было хоть отбавляй, так у многих еще и способности имелись, приобретенные за годы жизни в этом аду.

Кто-то запахи за версту чуял, кто-то слышал, как летучая мышь, у кого-то чуйка на опасность была развита до шестого чувства. И это еще цветочки. Встречались и такие индивиды, от которых кровь стыла в жилах.

Какие таланты были у этой группы, я не знал, но реакция у них была отменная. Едва я пристрелил собаку, как мир вокруг взорвался огненной болью. Что-то тяжелое и раскаленное ударило мне в грудь, сбило с ног и отшвырнуло на острые камни. Воздух с хрипом вырвался из легких.

Умирать всегда невыносимо страшно. Даже если ты знаешь, что это ненадолго. Можно привыкнуть к боли, к виду собственной крови, но только не к этому всепоглощающему ужасу небытия.

Последнее, что я увидел, — ослепительное, безразличное солнце в зените и клубы пыли, поднятые ногами преследователей.

А очнулся я уже в полной, непроглядной темноте. Первое, что почувствовал, — это дикий, звериный голод и сладковатый, дразнящий запах жаренного на огне мяса.

— Живой? — стоило мне просто пошевелить пальцем, как из мрака до меня донесся усталый, но знакомый голос.

Правда, узнал я его не сразу. Потребовалось несколько секунд, чтобы собрать в кучу расплывающиеся мысли и восстановить в памяти последние события. Выстрел. Боль. Падение.

— Да, вроде… — просипел я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Ушли?

— Угу. Пошарились тут часик, покричали, потом свалили… Есть хочешь?

— Естественно, — ответил я, хотя мог бы и промолчать. Вопрос был чисто риторическим. Он прекрасно знал, что после каждого… «возвращения» я мог съесть все запасы отряда, не подавившись.

— Без соли, правда, но уж… — он протянул мне горячий, обжигающий пальцы кусок мяса. Это была та самая собака.

Все наши припасы, включая соль и сухари, мы бросили, убегая, но сейчас для меня это не имело никакого значения. В такие моменты я мог проглотить что угодно, хоть сырое, хоть печеное, лишь бы утолить чудовищную, выворачивающую нутро пустоту.

— Ружье забрали? — спросил я, с жадностью впиваясь в жестковатое мясо.

— А то… И ружье, и патронташ… Надо было тебе его сразу скинуть, прежде чем геройствовать…

Вот тут я не подумал. Оружие — ерунда, палка, его можно найти или сделать. А вот два десятка патронов… это была серьезная потеря. Порох-то у нас свой был, с его изготовлением проблем не возникало. Но латунные гильзы для перезарядки были дефицитом стратегического значения. У меня, конечно, имелся небольшой личный запас, припрятанный на черный день, но все равно… обидно.

— В следующий раз плётку с собой возьму, — хмуро, без особой веры в голосе, пообещал напарник, имея в виду СВД.

— А смысл? Патронов всё равно нет…

С нарезным оружием, а точнее, с боеприпасами к нему, в последние пару лет стало совсем туго. Основную массу расстреляли в бесконечных войнах и стычках, а то, что осталось, заперли в самых надежных сейфах и берегли как зеницу ока. Лично у меня в тайнике лежал один рожок на АК, десяток патронов к СВД, револьвер с полным барабаном и одна обойма к «Макарову». Да что там говорить, если еще лет пять назад главной валютой были патроны всех калибров, то сейчас все расчеты велись в гильзах для гладкоствольных ружей. «Голыми», конечно, не ходили, порох и картечь делали кустарно, но о какой-либо прицельной стрельбе дальше пятнадцати метров можно было забыть.

— Слышишь? — напарник вдруг резко поднял голову, замер на секунду, а потом, подхватив свой обрез, бесшумно прижался к холодной, шершавой стене.

Я затаил дыхание, отбросив в сторону обглоданную кость. Из темноты, откуда-то сверху, с чердака, донесся тихий, но явственный звук.

Глава 2

Я замер, напрягая каждый нерв, каждый волосок на своем теле. Слух и зрение были моими главными козырями. Но кроме негромкого, тоскливого завывания ветра в разбитых оконных проемах и скрипа где-то прогнившей балки, ничего подозрительного не уловил.

— Вроде разговаривал кто-то… — осторожно, лишь на сантиметр высунувшись за бетонный откос оконного проема, пробормотал напарник. Его лицо в синеватом свете луны виделось бледным и напряженным.

— Показалось… — попытался я успокоить его, а заодно и самого себя. — От ветра скрипит что-то.

Тот постоял еще немного, неотрывно вглядываясь в груды теней во дворе, буркнул что-то неразборчивое себе под нос и, поставив свой обрез в углу так, чтобы он был под рукой, тяжело, с глухим стуком уселся на запыленный бетонный пол.

Когда изо дня в день живешь в ожидании неприятностей, постоянно мерещится всякая чертовщина. То в темноте мелькнут два горящих уголька — кажется, чьи-то глаза, то в окне соседнего дома на миг возникнет и растает неясный силуэт. А бывает, и голоса чудятся, доносящиеся будто из-под земли. Мозг так устроен, он, подлец, сам подкидывает гадость всякую, чтобы не скучно было, чтобы адреналин не застаивался. Но усталость и постоянное напряжение — плохие советчики. Вот только в любом случае, перестраховка в наших условиях была не просто правилом, а законом выживания. Мы сменили место дислокации, перебравшись в другой конец подвала, а дождавшись, пока ночные сумерки сгустятся до состояния чернильной тьмы, двинулись в обратный путь. Первое и самое важное, что нужно сделать — забрать из первого подвала наши сброшенные впопыхах рюкзаки с трофеями. Мысль о том, что кто-то может их найти раньше нас, сводила с ума.

Шли мы крайне осторожно, буквально крадучись, поэтому быстро не получалось. Каждый шаг был выверен, каждый поворот головы — осознан. Где-то двигались, прижимаясь спинами к шершавым, холодным стенам зданий, где-то проходили прямо через них — через проломы, через выбитые двери, задерживая дыхание в гнетущей тишине заброшенных квартир. Часто поднимались по грудам обломков на верхние этажи и даже на крыши, чтобы с высоты, затаившись, осмотреться, вглядеться в голубовато-серую мглу ночи.

В итоге то расстояние, которое вчера, под давлением погони, преодолели за десять минут, сейчас осилили почти за два часа. Перед знакомой общагой снова выждали, затаившись в руинах гаража. Минут двадцать просто лежали неподвижно, вглядываясь в очертания здания, пытаясь уловить малейшее движение, любой подозрительный звук. Ничего. Лишь ветер гулял по пустым глазницам окон. Не включая фонариков, короткими перебежками, от укрытия к укрытию, мы дошли до того самого места.

— Здесь? — едва слышно, одними губами, прошептал напарник, показывая на темный провал одного из многочисленных подвальных окон.

— Вроде… — не совсем уверенно ответил я. Вокруг стояла кромешная тьма, подвальных окон, похожих друг на друга как близнецы, было много. С точностью определить, в какое именно мы швырнули наш драгоценный груз, было почти невозможно. Память, сбитая адреналином и страхом, отказывалась работать четко.

— Вместе полезем?

— А смысл? Светим сверху, находим, потом крюк какой-нибудь из проволоки соорудим, да и зацепим.

Но сколько мы ни водили своими жалкими, маломощными фонариками по сырому, заваленному хламом полу подвала, найти ничего не удалось. Даже спустившись внутрь через другое окно и обыскав ближайшие углы, результата не достигли. Только разворошили кучу какого-то тряпья и старых газет.

Вывод напрашивался сам собой, горький и очевидный — рюкзаки забрали наши вчерашние преследователи. Разумеется, ничего удивительного в этом не было. Скорее всего, когда они прочесывали местность в поисках нас, просто наткнулись на нашу добычу. Но всё равно неприятно. Такой шикарный бонус, такая находка… и вот такой «кидок» судьбы.

Дальше шли почти молча, погруженные каждый в свои мрачные мысли, лишь изредка обмениваясь короткими, отрывистыми фразами, необходимыми для координации.

Прошли до знакомого перекрестка, свернули в узкий, как щель, проулок между двумя кирпичными громадами и, за час до рассвета, когда небо на востоке только-только начало светлеть, вышли на точку — наш передовой пост.

— Слава Аллаху! Живы! — встретил нас один из дежурных, бородатый дядька совсем пожилого возраста с непривычным для слуха именем Совет. Будучи казахом по национальности, он, поседев и обветрившись, выглядел почти по-славянски, но говорил с мягким, певучим, ощутимым акцентом, выдававшим его происхождение.

— Мы уж думали, всё, не вернетесь. Вчера стрельба была слышна… — обрадованный встречей, Совет, нарушая все правила несения службы, сразу полез обниматься, и его сильные, жилистые руки обхватили мои плечи. Родом он был из приграничного Актюбинска и попал сюда из такого мира, где не было предательского развала Союза, и для него все люди, независимо от нации, оставались братьями.

— Не дождетесь! — похлопывая казаха по костистому плечу, ухмыльнулся напарник, скидывая с плеча свой вещмешок.

— Аллах велик! — почти ритуально взмахнул руками тот. — Я вчера весь вечер просил его, молился, чтобы с вами не случилось ничего плохого, и вот, он внял моей просьбе! Привел вас живыми и почти невредимыми!

— Спасибо тебе, дорогой! Если бы не твои молитвы, растащили бы наши кости вонючие гиены по этим развалинам! — с самым серьезным, почти благоговейным выражением лица согласился напарник и, отстраняясь, прошел внутрь помещения.

Наш передовой пост представлял собой стоящее в отдалении от других строений небольшое, приземистое здание, которое когда-то было трансформаторной будкой. Сейчас же его толстенные бетонные стены служили нам надежным укрытием.

На полноценный оборонительный рубеж будка, конечно, не тянула, но со своей главной ролью — быть глазами и ушами — справлялась уже не раз. Основная задача дежурных здесь проста: вовремя заметить противника, связаться по рации с базой, доложить обстановку и запереться внутри до подхода подкрепления. Благо, архитекторы прошлого постарались на славу: окон здесь не было вовсе, стены из литого, в арматуре, бетона полуметровой толщины, а монументальную, обитую железом дверь если и можно было вышибить, то разве что прямой наводкой из орудия.

Внутри же вполне по-спартански комфортно: шесть скрипучих армейских коек, грубый деревянный стол, несколько таких же грубых табуреток и массивный старинный шифоньер, притащенный неизвестно откуда и отчего-то прозванный «комодом». Единственная отдушина под самым потолком почти не давала света, поэтому и днем, и ночью здесь горела тусклая, питаемая от автомобильного аккумулятора двенадцативольтовая лампочка. Не особо ярко, но чтобы сориентироваться в пространстве, хватало. В углу располагалась буржуйка, сейчас холодная и бездействующая, но зимой она становилась настоящим центром этого маленького мира.

Лестница на крышу вела снаружи. Там, за мешками с песком, выложенными по периметру, был устроен наблюдательный пункт.

В дежурной смене было шесть человек, менялись они раз в неделю. Связь с базой поддерживали по рации, сеансы каждые три часа. Предосторожность не лишняя, ибо прецеденты внезапных нападений уже бывали.

Кроме казаха Совета бодрствовали еще двое: Женёк — совсем молодой, почти мальчишка, со шрамом через всю щеку, оставшимся после встречи с когтистой тварью, и Иван, неопределенного возраста суровый и молчаливый деревенский мужик с руками, размером с лопату.

— Ну наконец-то! — спустившись по скрипучей наружной лестнице, синхронно, словно сговорившись, воскликнули оба, и так же синхронно полезли обниматься, хлопая нас по спинам.

— Где вы так долго пропадали? Нашли хоть чего-нибудь путного? Как сами, целы? — молодой Женёк сыпал вопросами, не давая нам и рта раскрыть.

— Тебя, кстати, Василий, на базе очень ждут. Уже два дня интересуются, не появлялись ли вы, — перебил его Иван, его голос был хриплым и спокойным.

А вот это было уже странно. Я быстро перебрал в уме всевозможные причины подобного внезапного интереса, но не смог найти ничего достаточно веского, чтобы срывать нас с задания.

— Зачем, не говорили?

— Нет, от нас секретили. Но сказали сообщить по рации немедленно, как только появишься. Как раз через полчаса очередной сеанс связи будет, сам всё и спросишь.

Пока ждали связь, успели наскоро, но плотно перекусить. Группа на посту только недавно сменилась, так что с припасами проблем не было, и мы наелись от пуза, заедая тушенку хлебом и запивая крепким, горьким чаем.

Вообще, с едой — в отличие от всего остального — здесь совсем неплохо. Степи вокруг кишат сайгаками, реки полны рыбы, немногочисленные леса и рощи радовали грибами и ягодами. А то, чего не было в дикой природе, — выращивали сами. Хлеб, картошка, помидоры, капуста — наши земли, хоть и с трудом, но родили всё необходимое.

Оставшись без топлива — последние запасы горючки были пущены на ветер года три назад в одной отчаянной операции, — нам пришлось перейти на конную тягу. Благо, к этому моменту с разведением и содержанием лошадей более-менее разобрались. Разумеется, это было не так, как в восемнадцатом веке, технологически мы были все же чуть продвинутее, но в общем и целом принцип тот же: впереди лошадь, позади плуг или телега.

Наверное, если бы не электричество, жизнь наша была бы совсем уж печальной. Но наличие света в домах по вечерам и еще живые, бережно хранимые электроприборы давали нам ту самую капельку оптимизма.

Те же токарные станки, для которых мы пытались добыть резцы, работали на электричестве и с лихвой перекрывали потребности станицы во всякого рода деталях и приспособлениях. Не будь их, большая часть нашей сохранившейся техники давно бы пришла в полную негодность. А так, хоть и не всё, но многое мы могли починить или изготовить сами.

Когда допивали чай, на столе ожила рация, затрещав помехами. Но кроме сухой, лаконичной информации, что мне нужно срочно, в приоритетном порядке, появиться на базе, ничего путного выяснить не удалось. Дежурный на том конце говорил уставными, ничего не значащими фразами.

От поста до базы по прямой недалеко, но по факту, с учетом необходимости обходить потенциально опасные участки, топать предстояло прилично. Поэтому, чуток отдохнув и согревшись, мы, уже втроем — к нам присоединился Иван для подстраховки, — выдвинулись в путь. Шли уже не так медленно и осторожно, всё же находясь на своей, относительно контролируемой территории, но и сломя голову не неслись.

Дойдя до еще одного поста — на этот раз в непосредственной близости от главных ворот базы, — поздоровались со здешними мужиками, перекинулись парой слов, и еще через полчаса, усталые и пропыленные, поднимались по обшарпанным, заляпанным грязью лестничным пролетам нашего главного укрытия.

Трехэтажное административное здание советской постройки с узкими, как бойницы, длинными окнами — «постмодернизм», как мне когда-то объяснил один из наших «интеллигентов», — было набито людьми под завязку. Бывшие кабинеты теперь служили жилыми комнатами общажного типа.

Столовая располагалась на первом этаже, уборных было по две на этаж, а душ — один на всех, в подвале. Тесновато, конечно, но благодаря жесткому, выверенному графику, помыться удавалось всем желающим.

Нам же нужно было на третий, в самый его конец, в бывший кабинет какого-то начальства. Угловая комната с двумя окнами сразу приглянулась отцам-командирам, и именно здесь разместился штаб — мозг и нервный узел нашей маленькой колонии.

— Здорово, Василич! — не стучась, по-свойски отворив тяжелую дверь, я ввалился внутрь, но в кабинете, залитом тусклым светом энергосберегающей лампы, никого не было.

Обстановка здесь, прямо сказать, более чем спартанская: простой деревянный стол, заваленный бумагами и картами, несколько стульев, в углу сейф, позеленевший от времени, и на стене — самая ценная вещь здесь: большая, подробная карта округи, испещренная пометками, стрелками и условными знаками. Мебель с собой мы, понятное дело, не тащили, обставлялись тем, что нашли на месте, и были этому рады.

— Ну наконец-то! — не успели мы толком осмотреться, как в кабинет, слегка прихрамывая, вошел его хозяин. Василич. Бывший кадровый военный, а ныне — наш главный стратег и начальник.

Несмотря на возраст — не так давно мы отмечали его шестидесятипятилетие, — он держался молодцом. Дай бог каждому в его годы такое здоровье и выправку. Прихрамывал он из-за старого ранения, но в случае чего бегал не хуже молодых.

Вот и сейчас он явно примчался откуда-то, был взволнован. Подошел к столу, налил из пузатого стеклянного графина воды в граненый стакан и жадно, большими глотками приложился к нему.

— Ну, рассказывайте, что там у вас! — вытер губы тыльной стороной ладони, он уставился на нас испытующим взглядом.

Будь наше вчерашнее путешествие хоть сколь-нибудь результативным, рассказ получился бы долгим и обстоятельным. А так всё уместилось буквально в несколько ёмких, горьких фраз: «Нашли резцы. Попали в засаду. Потеряли всё. Чудом унесли ноги».

— Жаль, конечно, — Василич почесал в затылке, — резцы. Но главное — вы живы. Так что и хрен с ним! — он махнул рукой, а затем резко сменил тему, и его голос стал деловым и твердым. — Ты, Василий, срочно в станице понадобился. Бросай всё, поднимай аппарат и ходу!

«Аппаратами» Василич по старой военной привычке называл всё, что двигалось, но в данном случае речь шла явно об автожире, нашем единственном регулярно используемом воздушном судне. Наделав их в свое время с десяток, мы сейчас, ввиду тотального, абсолютного дефицита бензина, пользовались ими только в случае крайней необходимости. Каждый полет был на счету. Поэтому я не мог не удивиться такому повороту.

— И зачем я там понадобился так срочно? — насторожился я.

— В подробности не посвящен, — отрезал Василич. — Но если такая спешка, значит, наверняка что-то очень важное и срочное. Так что не мешкай, собирайся, и по готовности — в путь!

До конца моей городской «командировки» оставался еще целый месяц, и сама по себе возможность пораньше очутиться дома выглядела заманчиво. Но с другой стороны, такая спешка и такой приоритет явно не сулили ничего хорошего. Как бы за этой внезапной командировкой не последовала другая, куда более долгая и опасная.

— Отдохнуть-то хоть можно? Помыться хотя бы? — попытался я выторговать хотя бы немного времени. В многодневном походе с гигиеной было совсем туго, поэтому что я, что мой напарник, изрядно засалились и поприобрели довольно стойкий амбре.

Василич усмехнулся, демонстративно потянул носом воздух, сморщился и сказал, что понимает мои стремления, но лететь придется немедленно, аппарат уже выкатывают на взлетную полосу.

— А я? — спросил напарник, и на его обычно хмуром лице я увидел неподдельную, детскую радость. Еще бы, без меня, его старшего и более опытного товарища, его никто даже пальцем тронуть не посмеет до моего возвращения, а через месяц он и сам с караваном уйдет в станицу. Месяц законного, ничем не омраченного отдыха!

— Разве непонятно? — недоумевающе, даже с некоторым раздражением посмотрел на него Василич.

— Если честно, не очень, — на глазах теряя возникшую было веселость, ответил тот. Он явно чувствовал подвох.

— Летите вместе, чего здесь непонятного? — в голосе бывшего полковника прорезались стальные, командные нотки, не терпящие возражений. И мы оба хорошо знали, что может последовать дальше. Если раньше он мог накричать, а к особо непонятливым и руку приложить, то с годами, постарев и поумнев, перешел к занудному, многочасовому чтению моралей на тему «что такое хорошо, и что такое плохо» в условиях апокалипсиса.

Доводить дело до лекции мы не стали, но я в достаточно категоричной форме заявил, что посветлу, да еще и в таком, прости господи, виде, мы не полетим. Дескать, ждали четыре дня, подождут и еще несколько часов. Рисковать жизнью и автожиром из-за какой-то непонятной спешки — верх легкомыслия.

На удивление, Василич спорить не стал. Он лишь раздраженно махнул рукой, буркнув: «Ладно, ладно, не маленькие, сами там разбирайтесь. Но чтобы к полуночи были в воздухе!»

Ну мы и пошли разбираться. Первым делом — заскочили в нашу каморку на втором этаже за сменной одеждой, а потом, не медля, направились в долгожданный душ.

Опять же, «душ» — громко сказано. Энтузиасты из нашего же коллектива переоборудовали под эти нужды бывшее техническое помещение в подвале, главным достоинством которого была исправно работающая канализация. Туда поставили небольшую, вечно дымящую печку-буржуйку для подогрева воды, натаскали жестяных тазиков и баков, установили деревянные лавки, сколотили шкафчики для одежды и, повесив на дверь табличку с криво выведенной надписью «Душевая», со спокойной душой успокоились.

То есть для того чтобы помыться, нужно было сначала растопить печь, натаскать из колонки во дворе несколько ведер воды, дождаться, пока она хоть немного нагреется, и только потом, отстояв возможно очередь, приступить к собственно омовению.

Но в этот раз нам сказочно повезло: печка оказалась уже растоплена, вода в баках — почти горячая, и всё, что нужно, — это договориться с теми, кто все это великолепие подготовил и имел на него законные права.

— Да не вопрос, Василий! — ответил мне один из дежурных по хозяйству, когда я объяснил ситуацию. — Для таких героев, как вы, всегда найдется горячая водичка. Только уж сильно не задерживайтесь, а то народ собирается.

С неописуемым наслаждением скинув с себя пропахшую потом, пылью и засохшей кровью одежду, я с жадностью натерся куском нашего вонючего мыла. Не знаю, почему так выходило, но как бы ни пытались наши рукодельницы-мыловары заглушить его природный аромат, он никуда не девался. Добавляли они в него экстракт ромашки — пахло ромашкой и каким-то стойким, кисловатым говном. Пихали туда мяту, хвою — та же самая история, только с мятными или хвойными нотами.

Причём, что интересно, само мыло хоть и воняло незнамо чем, на кожу этот запах практически не переносился, смываясь вместе с грязью.

А ведь раньше, до того как очутиться здесь, в этом сумасшедшем мире, я в глубине души был уверен, что обычное хозяйственное мыло варят из бродячих собак, поэтому оно такое некрасивое и вонючее. Но оказалось, что даже оно, родное, советское, пахло куда приятнее и нейтральнее, чем производимый нами сейчас продукт. В тонкости мыловарения я не вдавался, но поговаривали, что главными ингредиентами были древесная зола и животный жир, который и давал тот самый неповторимый, въедливый запах. Хотя, надо отдать должное, мыло своё дело делало на отлично — отмывало любую грязь, жир и, что немаловажно, отбивало посторонние запахи. С этим сложно было поспорить.

Ополоснувшись ледяной водой, я насухо вытерся грубым, словно наждак, полотенцем и с глубочайшим удовольствием натянул на себя чистое белье и камуфляж.

Напарник же еще торчал за деревянной перегородкой, слышалось его довольное сопение и даже какое-то похрюкивание. Он вообще был большим любителем водных процедур, а уж после недельного похода по пыльным развалинам отмывался с особым, почти религиозным тщанием.

— Тебя ждать? — поинтересовался я, уже одеваясь.

— Не-а, иди пока, я тут ещё минут пятнадцать буду, нужно с себя всю эту городскую грязь смыть! — весело отозвался тот, продолжая с энтузиазмом натирать себя тем самым вонючим мылом.

Оставив его наслаждаться процессом, я забрал свою грязную одежду, закинул ее в угол нашей комнаты — разбираться с ней будем потом, — и, чувствуя себя почти новым человеком, спустился вниз, в столовую.

— А, Василий! — стоило мне зайти внутрь, как меня тут же оглушил громкий, радостный голос Клавдии, нашей главной и, по сути, единственной поварихи. — Сегодня, специально для таких героев, как ты, суп с клёцками, отбивные и чай на травах, с мятой!

Знал я её достаточно давно, еще с «той стороны», из прежней жизни, и за все это время ни разу не видел её хмурой или унывающей. Нет, наверное, в каких-то совсем уж трагических обстоятельствах она не улыбалась, но общее, стойкое впечатление от неё было именно такое — улыбчивое, добродушное и очень, очень громкое.

— Здравствуй, Клава! — поздоровался я, подходя к длинной стойке раздачи. Время сейчас не обеденное, поэтому в столовой царила непривычная пустота и тишина, но обычно, чтобы оказаться здесь, напротив этого прилавка, приходилось отстоять приличную, шумную и нетерпеливую очередь. Почти сотню голодных ртов накормить — шутка ли?

— Когда улетаешь? — кивнув в ответ, поинтересовалась повариха, накладывая в мою протянутую миску густой, дымящийся суп. Будучи женщиной от природы весьма любопытной и общительной, она всегда всё и про всех знала, а если чего не знала, то прилагала все усилия, чтобы немедленно это выяснить.

— Вот поем, в койку на часок рухну, и выдвинемся, — ответил я. Ничего секретного в этой информации не было, поэтому я решил не томить её и пооткровенничать.

— Может, тогда супчика с собой возьмешь? И отбивную заверну? У меня и тара подходящая есть! — с готовностью предложила она.

Лететь предстояло недолго, меньше часа, и если всё пройдет штатно, еда нам в пути не понадобится. Ну а если что-то пойдет не так, то у нас с собой всегда был НЗ — неприкосновенный запас в виде галет и вяленого мяса. Поэтому я лишь покачал головой, вежливо отказываясь от её предложения.

— Ну тогда я тебе сейчас побольше положу! Поешь как следует, в дороге не известно, когда еще поешь нормально! — ничуть не огорчившись, повариха с новым энтузиазмом принялась накладывать в мою миску так, что та грозила вот-вот лопнуть.

Дождавшись, когда она закончит с супом, я отнес тарелку за угловой столик, потом сходил за отбивными — их было целых две, огромные и пахнущие дымком, — забрал кружку с душистым чаем и, добрав еще несколько ломтей черного, слегка подгорелого хлеба, принялся за еду.

Первое — суп с клецками — я втянул в себя почти не дыша, даже толком не почувствовав вкуса, настолько был голоден. За второе — сочную, с хрустящей корочкой отбивную — принялся уже более осознанно, смакуя каждый кусок. А когда уже взялся за чай, к моему столику подошел напарник, сияющий, розовый от горячей воды и пахнущий тем самым мылом.

— Здравствуй, Клава! — он лихо помахал рукой поварихе. — А ты сегодня, я смотрю, просто конфетка! Прямо светишься от красоты!

Комплиментов, как известно, много не бывает, но на конфетку Клавдия, честно говоря, никак не тянула. Максимум — на пышное, румяное, с пылу с жару заварное пирожное.

— Да ну тебя, бесстыжий! — смущенно отмахнулась она, но было видно, что ей приятно.

— Слушай, Клава, — усаживаясь напротив меня и подтягивая к себе свою тарелку с супом, продолжил напарник, понизив голос, — а ты случайно не в курсе, за каким таким хреном нас вот так, срочно, снимают с задания и заставляют лететь в станицу? Неспроста это всё.

— Случайно в курсе… — еще пуще засмущалась «конфетка», понизив голос до конспиративного шепота и оглянувшись по сторонам.

— Поделишься? — продолжил «атаку» напарник. Он вообще виртуозно умел находить общий язык с женским полом и выуживать нужную информацию.

— А что мне за это будет? — повариха тоже вошла в роль, игриво подбоченившись.

— Да уж чего-нибудь да будет, обещаю!.. В следующий раз из города какую-нибудь диковинку тебе приволоку! Духи, например! — разулыбался напарник.

— Ой, да ладно вам… Ничего мне не надо!.. — спохватилась та, но информацией, видимо, горела желанием поделиться. — Только чур, никому ни слова, я по секрету услышала!

Как я и предполагал, нас готовили в качестве главных кандидатов для очередного, долгого и опасного путешествия. И связано оно было, если верить слухам, с топливом. Больше повариха ничего внятного сказать не могла, но и этой скупой информации оказалось более чем достаточно, чтобы у меня в животе похолодело и напрочь испортился аппетит.

К топливу — что к бензину, что к солярке — никаких личных претензий я, конечно, не имел. И будь его в достатке, я бы радовался вместе со всеми. Но после того как наш новый, отделившийся мир окончательно «запечатался», отрезанный от других реальностей, его количество стало катастрофически уменьшаться, пока не сошло на нет.

Не знаю уж, каким чудом сохранились две заветные, бережно хранимые бочки бензина — на котором мы еще изредка и летали, — но вся остальная наша техника, все автомобили и генераторы, уже несколько лет как стояли на приколе, медленно превращаясь в памятники ушедшей эпохе.

Наверняка, где-нибудь в глухих, неисследованных уголках мертвого города или в его подземных хранилищах, имелись какие-то забытые заначки, тайники. Но найти их при той немыслимой конкуренции, что царила сейчас в руинах, было очень сложно. Можно сказать, практически нереально.

Да и найти — это еще только полдела. Как это топливо потом забрать, вывезти и доставить к себе, охраняя от многочисленных жадных глаз? Вот что было главной проблемой.

Та часть города, что была более-менее обследована и поделена между группировками, кишела мародерами и бандитами. А до тех районов, что пока оставались нетронутыми и, возможно, таили в себе богатства, нужно было еще добраться, что само по себе было смертельным квестом.

Поначалу мы пытались исследовать дальние кварталы, добираясь туда на бесшумных планерах. Но после того как двоих наших бесследно сбили откуда-то с земли, это рискованное дело забросили.

Еще один огромный минус таких походов — наличие в неисследованных землях всякой, самой непредсказуемой гадости. Новые чудовища хоть и перестали появляться после «запечатывания» мира, но старые, уже обосновавшиеся, никуда не делись. И речь шла не только о знакомых тварях. Наткнуться там можно было вообще на что угодно: от мутировавших животных до выходцев из других реальностей, застрявших здесь навсегда.

И если раньше, когда не было такого дикого дефицита боеприпасов, от них хоть как-то можно было отбиться, то сейчас, имея в большинстве своем лишь гладкоствольные обрезы и самодельные патроны, сложность такой задачи возросла на порядок. Да и с техникой защиты та же история. Сравните: передвигаться на зашитой бронелистами, быстрой машине, или же тащиться в телеге, запряженной лошадью, или вовсе верхом. Небо и земля.

Но всё-таки надежда, эта последняя и самая живучая из всех человеческих чувств, не угасала. Имея в руках кипу старых, выцветших карт с обозначенными месторождениями нефти и газа, мы смогли теоретически подобрать несколько самых подходящих и перспективных. Разумеется, нас интересовали не глубинные залежи на километровой глубине, а нечто более доступное. Только на карте это одно, а добраться до места — совсем другое. Ближайшими потенциальными источниками были старые месторождения на западе, но сухопутный путь туда получался не просто долгим, а практически невозможным. Даже будь у нас возможность задействовать хоть какую-то технику, преодолеть без дорог, по дикой, неизвестной местности такое расстояние виделось чем-то из области фантастики.

Оставался единственный, столь же опасный, но более реалистичный вариант — по воде.

Ближайшая судоходная артерия — река Урал. Если по прямой до выбранной нами точки около полутора тысяч километров, то по извилистому руслу реки, со всеми её поворотами, старицами и мелями, выходило немногим больше двух тысяч.

Планы этой грандиозной, почти безумной экспедиции вынашивались нашим штабом долго, в глубокой тайне. То одно мешало, то другое. То нехватка людей, то угрозы со стороны соседей. Да и как ни крути, поход в такую немыслимую даль, в совершенно незнакомые земли, выглядел, мягко говоря, занятием крайне авантюрным. А если называть вещи своими именами, то и вовсе — самоубийственным. И теперь, судя по всему, эти планы начали обретать реальные очертания. И именно нам, похоже, предстояло их воплощать.

Глава 3

— Вот скажи, почему такая несправедливость? — негромко, почти в такт нашим шагам, заворчал напарник. Его лицо, обветренное и усталое, исказила гримаса досады. — Ещё месяц помаяться, всего месяц — и на полгода домой. К жене, к детям, к нормальной печке и тишине. А сейчас что?

Это была моя вторая вахта, и я его понимал лучше, чем кто-либо. Жить в этом мертвом каменном городе, в спартанских условиях — удовольствие — так себе. Но одно дело — знать, что впереди тебя ждет долгая, почти мирная передышка, и совсем другое — смутное, холодное предчувствие того, что ждало нас на самом деле. Оно, конечно, может, и вовсе не то, что мы себе нафантазировали, наслушавшись тревожных намеков Клавдии. Но чуйка, этот внутренний компас, что не раз спасал мне жизнь, настойчиво твердил — как раз в этом. Отправят, как пить дать, за тридевять земель, на поиски того самого «чёрного золота», о котором все только и говорят в последнее время.

А автожир уже стоял, что называется, «под парами». Смазан, помыт, проверен. Последний раз его поднимали в воздух пару месяцев назад, и тот полет закончился трагедией. До сих пор не понимаю, за какой надобностью его вообще подняли средь бела дня, но итог был закономерен и жесток — машину обстреляли, и пилот, пацан лет девятнадцати, хоть и сумел посадить аппарат, сам от полученных ран не выжил.

Наверное, будь я тогда на базе, ни за что бы не разрешил тому мальчишке лететь при свете дня. А не стал спорить — повёлся на уговоры. С лётным составом у нас вообще беда какая-то творилась. Из почти двух десятков планеристов, осталось в строю всего трое. Остальные — кто разбился, кого подбили, а кто и на земле нашел, как помереть. Словно проклятье какое-то висит над всеми, кто поднимается выше макушек деревьев.

Сам я, хоть и числился в пилотах, давненько уже не летал. Как начался этот тотальный дефицит топлива, так с тех пор и сидел на земле. Но поднять в воздух это винтокрылое чудо я мог хоть сейчас — как говорится, опыт не пропьешь. Сяду в кресло, возьму в руки ручку управления, и тело само вспомнит все — натяжение тросов, отклик педалей, дрожь мотора. Главное — убедиться, что ничего не отвалилось и всё на своих местах. Конструкция автожира до безобразия проста, и в этом его гениальность. Тем более, время еще было, маршрут — знакомый. Если не насиловать мотор, двести километров — это чуть меньше двух часов полета. Лишь бы с курса не сбиться, ведь навигаторы остались в далеком, как сон, прошлом.

Ну а на месте будет уже проще. В станице нас ждали и должны были заранее включить навигационные огни. Они там такой мощности, что в ясную погоду их видно километров за сорок, так что там уже и компас не особо нужен — лети на самый яркий огонек.

Как я и предполагал, с машиной всё было в полном порядке. Бензина в баке — ровно столько, чтобы слетать до станицы и вернуться обратно, с небольшим запасом. Стандартный набор инструментов на случай непредвиденного ремонта был аккуратно пристегнут к раме. Ящик с провиантом, рассчитанный на неделю, болтался на своем месте. Оружие — карабин и пистолет — лежало в быстродоступных креплениях. Всё было так, как и должно быть в мире, где любая мелочь могла стоить жизни.

Наскоро попрощавшись с немногочисленными провожающими — на полосу, к моему удивлению, вышел даже Василич, — я опустил на глаза летные очки, и запустил стартер. Двигатель, после нескольких неуверенных прокруток, кашлянул, чихнул и, наконец, завелся, заполняя мир грохочущим, неровным тарахтением.

Первые мгновения меня даже мандраж прошиб — вдруг не получится? Но стоило «самолетику», как мы его любовно называли, тронуться с места и побежать по щербатому асфальту, как сразу отпустило. Память тела оказалась надежнее сознательной. Плавно потянул ручку, почувствовал, как колеса отрываются от земли, и вот уже под нами поплыли крыши домов, черные глазницы выбитых окон, знакомые улочки, похожие на шрамы.

Взлетели штатно. Поднявшись до необходимой высоты, я сверился с ориентирами на земле — изгибом улицы, старым полуразрушенным мостом — и развернулся в нужном направлении. Сразу высоко подниматься не стал. Хоть и стемнело основательно, и небо затянуло низкой облачностью, рисковать не хотелось. И только когда города превратился в темное пятно позади, добавил оборотов, заставляя дрожащую машину с рычанием забираться повыше, в холодную, разреженную высь.

Два часа в воздухе прошли незаметно и почти медитативно. Ночные полеты в наших краях — занятие на редкость скучное. В прежней, цивилизованной жизни на огоньки городов хоть посмотреть можно было, а тут — сплошная черная бездна, изредка прорезаемая одинокими огоньками костров в степи. Но с другой стороны, разнообразие ни к чему. Сидишь себе, слушаешь ровный гул мотора, посматриваешь на стрелки немногочисленных приборов, да сверяешься с компасом, подсвеченным тусклым фонариком. Чем не красота? Когда летал постоянно, как-то не понимал всей этой странной, умиротворяющей прелести полета. А сейчас небо стало наваждением. Скажи мне кто-нибудь раньше, что я буду так болеть небом — рассмеялся бы в лицо. Честно говоря, я и высоты-то всю жизнь побаивался. Не то чтобы фобия, но недолюбливал я ее, эту бездонную пустоту под ногами.

В общем, когда на самом горизонте, словно зарница, показалась тусклая точка навигационного огня, я даже расстроился немного. Только привыкать начал, вошел в ритм, а уже пора на посадку, снова в эту суету и тяготы земли.

Сели, слава богу, тоже штатно. Хотя на подходе мне показалось, что я ошибся с углом захода — ветер вдруг резко дернул машину вбок. Но нет, все обошлось. Пробежавшись с легким подпрыгиванием по подсвеченному фарами неровному полю, автожир медленно, с облегченным вздохом, «опустил крылья», и замер на месте.

Народу на полосе оказалось неожиданно много, и люди радовались так искренне и бурно, что мне даже стало неловко. Я лишь позже понял, что радость эта была предназначена не конкретно нам, а самому факту полета. Потихоньку отвыкая от остатков цивилизации — а без топлива процесс этот шел куда быстрее, чем хотелось бы, — люди начинали трепетно относиться к ее артефактам. Прибытие летающей машины, ночью, с иллюминацией и грохотом, было мощнейшим цивилизационным маркером. Мол, не всё еще потеряно, не всё так плохо, есть еще порох в пороховницах.

— Ну давайте, мужики, сейчас по домам, а с утра жду вас у себя! — дождавшись, когда первые эмоции немного улягутся, пробасил, разгребая толпу, глава поселения — Юрий Михайлович Твердохлебов.

Он был заметен всегда и везде. Хоть и не местный, с самых первых дней своего появления здесь он сумел завоевать немалый авторитет. Где-то — словом, ибо имел докторскую степень по какой-то заумной философии и говорить умел так, что люди слушали, раскрыв рты. А где-то — и делом, ибо богатырская комплекция вкупе с черным поясом по дзюдо заставляла прислушиваться даже самых отпетых смутьянов. Огромного роста, бородатый, с многократно поломанным носом-картошкой и такими характерными «борцовскими» ушами, он походил одновременно и на сурового сельского батюшку, и на бандита с большой дороги.

Но главный его секрет знали единицы. Год назад, после тяжелого ранения в одной из бесконечных стычек с бандой кочевников, ему пришлось вколоть экспериментальный эликсир, созданный на основе так называемой «Володенькиной» крови. Рана сама по себе смертельной не была, но началось заражение, сепсис, и других вариантов спасти его просто не оставалось. Конечно, будь на его месте кто-то другой, вряд ли мы стали бы тратить драгоценное, почти мифическое лекарство. Но Твердохлебов был слишком ценным «игроком» на нашей шахматной доске, поэтому, посовещавшись в узком кругу, решили — дадим шанс.

Разговор тогда вышел трудным. Ему без обиняков объяснили, что хотят сделать, но Юрий Михайлович, хоть и понимал, что умирает, поначалу наотрез отказался. Я как мог уговаривал упрямца, ссылаясь на необходимость, на долг, но тот ни в какую. И только поговорив с Аней — а она, глядя ему прямо в глаза, четко сказала, что проводит сугубо медицинский эксперимент, — он сдавленно хрипнул: «Ладно. Давайте».

Да по сути, это и был эксперимент. Крови Володеньки, оставалось совсем немного, и мы, как алхимики, пытались похимичить, пытаясь получить если не эликсир бессмертия, то хотя бы вакцину от самых страшных болезней. Люди в станице умирали часто — кто от лихорадки, кто от застарелых ран, — поэтому недостатка в «материале» для испытаний не было. Работая в больнице, Аня втихомолку вкалывала обреченным на смерть полученную в результате опытов субстанцию и смотрела, каким будет эффект. Помогало далеко не всем, скорее наоборот. Но Юрий Михайлович оказался в списке счастливчиков. Сепсис отступил, жар спал, и вскоре он, хоть и слабый, но уже неудержимый, поднялся на ноги.

А для моих домашних мое появление стало полной и ошеломительной неожиданностью. Но еще более оглушительной оказалась новость о том, что задерживаюсь я ненадолго — уже через пару дней предстоит очередная, срочная командировка. Радости, конечно, никто не испытал, но и в истерику не ударились. Прожив бок о бок со смертью больше десяти лет в мире, где каждый новый день мог запросто стать последним, мы научились смотреть на многие вещи иначе. Поэтому, просидев до самого утра за пузатым самоваром, обсуждая пустяки и глядя друг на друга, мы с Аней, едва забрезжил рассвет, пошли в клуб, чтобы выяснить, в чем, собственно, спешка и почему потребовался именно я.

— Он сейчас подойдет, присаживайтесь, — вежливо, но без задора сообщила секретарша, немолодая, с восточными чертами лица женщина с невыговариваемым, но мелодичным именем, которое я вечно забывал.

Пройдя в приемную, мы присели на оставшиеся свободными стулья. Михалыча ждали не только мы. За последние годы станица прилично разрослась, и прежняя, почти семейная простота осталась в прошлом. На прием к главе поселения, в котором проживало теперь без малого десять тысяч человек, записывались заранее — проблем и просителей хватало.

Лезть без очереди не было ни желания, ни моральных сил, поэтому, облокотившись на спинку жесткого стула, я приготовился к долгому ожиданию. Усталость от бессонной ночи и пережитого напряжения накатила сразу, и я успел даже задремать, убаюканный тихим гулом голосов.

Но выспаться не удалось. Дверь в кабинет вскоре открылась, являя на пороге его хозяина.

— Доброе утро! — громко, с неподдельной бодростью, поздоровался он, окинул взглядом всех собравшихся, а потом, уловив мое присутствие, протянул руку и приглашающе мотнул головой: — Заходи.

— Присаживайтесь. Чайку? — предложил он, когда мы переступили порог его просторного, но аскетично обставленного кабинета.

От чая мы отказываться не стали, и пока Юрий Михайлович с возней доставал из сейфа стаканы, алюминиевый термос и блюдце с кусками колотого сахара-рафинада, мы молчали, пытаясь прочитать ответ в его широком, невозмутимом лице. Я просто разглядывал знакомую обстановку: карта района на стене, испещренная пометками, стопки бумаг на столе, простая железная кровать в углу. Аня же стояла у окна, глядя на просыпающуюся станицу.

— На травках, сам собирал! — закончив приготовления, с некоторой гордостью объявил глава, разливая темно-янтарную жидкость по стаканам.

Отхлебнув по обжигающему глотку, мы дружно, из вежливости, похвалили напиток. Но, как по мне, он ничуть не отличался от любого другого травяного сбора, которым нас пичкали все последние годы. Сейчас бы обычного, нормального чая, черного, крепкого… А эта трава уже у всей станицы, что называется, в печенках сидит. Наверное, единственное исключение — дядя Саша. Вот у него сборы — с настоящим вкусом, ароматом и, что немаловажно, с реальным лечебным эффектом.

Словно подслушав мои мысли, Юрий Михайлович воодушевленно продолжил нахваливать свое творение: — Сбор-то лечебный, такого нигде не найдете! Я вообще в этом деле спец, такой букет составлю — на раз настроение поднимет, бодрости придаст!

Вот чего-чего, а поднимающей настроение травы в станице и ее окрестностях росло в избытке. Если раньше с ней пытались бороться, то сейчас стало просто некому, и росла она теперь едва ли не на каждом пустыре, напоминая о былых временах.

— Михалыч, давай уже ближе к теме, — совсем не разделяя его гастрономического оптимизма, попросил я, ставя стакан на стол.

— К теме, так к теме, — пожал тот плечами и, шумно отхлебнув из своего стакана, поморщился — чай был все еще обжигающе горячим. — Как ты знаешь, мы уже давно, с прошлой осени, планируем поход к нефтяному месторождению…

— Да уж знаем, весь колхоз только про это и говорит! — едко заметила Аня, наконец отходя от окна.

— Ну так вот, — продолжил Юрий Михайлович, стараясь не смотреть на нее, — если не считать мелочей, у нас всё готово, и выступать можно хоть завтра.

— Замечательно, — кивнул я. — Но я-то здесь при чем?

— Понимаешь, наш геолог, Семеныч, божится, что без предварительной разведки с воздуха там делать нечего. Карты старые, ориентиры могли измениться, да и смотреть надо, где подходы безопаснее. Я бы тебя не дергал, честно, думал братьев Буреевых послать, Ивана с Алексеем, но, как на грех, Ванька неделю назад ногу сломал, а брат его сейчас с температурой валяется!

— А кроме этих двоих никого нет, что ли? — удивился я.

— Были бы, я б тебя не дергал! — нервно, почти раздраженно повторил глава, но, встретившись со взглядом Ани, поспешно отвернулся, делая вид, что ищет что-то на подоконнике. — Витёк Пермяков в прошлом месяце пропал без вести, Оглоблин еще по зиме помер от тифа, старик Григорич пьет по-черному, а Сашка Сыч без своей проклятой травы жить не может. Кого прикажешь посылать? На кого надеяться?

Вопрос, разумеется, был риторическим. Некого. Обучить человека азам пилотирования планера или автожира — дело нехитрое, за пару недель можно десяток новичков в строй поставить. Но для этого нужен бензин, нужны исправные машины, а главное — постоянная практика. Это у меня за плечами сотни часов налета. А та молодежь, что осталась, — даже те, кого перечислил Юрий Михайлович, — в лучшем случае часов по пять налетали вокруг станицы по безопасным маршрутам.

— Без воздушной разведки — никак, — жестко заключил он. — А экспедиция уже собрана, можно сказать, почти сто человек на низком старте стоят!

— Сколько-сколько? — мне показалось, что я ослышался.

— Восемьдесят шесть человек, плюс еще несколько собираются присоединиться! Дело рискованное, как ни крути, поэтому никаких принуждений — всё только на добровольных началах.

Десять, ну пятнадцать человек — это я еще мог понять. Но куда больше? С таким количеством народа это была уже не разведка, а полноценная войсковая операция — разумеется, в масштабах нашего скромного мира.

— Ты не думай, тут всё просчитано и обдумано, — видя мое недоумение, поспешил добавить Твердохлебов. — Вот, сам посмотри.

Он подвинул ко мне стопку пронумерованных листов, испещренных планами, схемами и списками. Просмотрев первые два, я понял, что вникать в это — надолго, и попросил просто пересказать суть.

— Пойдете по воде, на баржах. Всё необходимое там есть. Если в двух словах, то ваша задача — добраться до места, найти нефть, и прямо там, на месте, заняться её первичной перегонкой. Аппарат собран, опробован на суррогатах, вроде работает. Если верить книжкам и словам Семеныча, нефть там близко, чуть ли не на поверхности, так что шансы хорошие. На каждой барже установлены встроенные емкости под горючку, плюс с собой берем три десятка пустых бочек. Получится загрузить хотя бы половину — уже считай, успех.

— А баржи-то откуда? — не удержался я от вопроса.

Вниз по течению Урала мы сплавлялись трижды за последние годы — искали легендарный город, слухи о котором ходили, но все разы заканчивались неудачей. И те немногочисленные лодки, что удалось построить, были утеряны. Одна утонула сама из-за ошибки лоцмана на порогах, вторую утопили прямым попаданием из миномета, ну а третья пропала вместе со всем экипажем где-то в плавнях, и судьба ее до сих пор неизвестна.

— Так за зиму новые построили, пока ты в городе прохлаждался, — усмехнулся Юрий Михайлович. — Сейчас мужики как раз там, на верфи, последние приготовления делают. Можешь с ними прокатиться, на месте всё сам увидишь и поглядишь, — неожиданно предложил он.

Отказываться я не стал. Что-то в его рассказе вызывало сомнения. Проводив Аню до дома и наскоро перекусив, я вскоре уже трясся по весенним ухабам, развалившись на дне телеги, набитой душистым сеном. Можно было, конечно, добраться и верхом, но сегодня хотелось вот так, «по-барски», без лишних усилий. Да и надоели мне уже эти лошади — век бы их не видеть.

Верховая езда как хобби или спорт — может, и прикольно. Но когда седло становится единственным способом более-менее приемлемого передвижения на большие расстояния — вся романтика куда-то мгновенно испаряется. В детстве, засматриваясь вестернами или фильмами про гражданскую войну, я думал, что нет ничего круче, чем нестись во весь опор на лихом скакуне. На практике же оказалось, что это — постоянно болящая спина, стертые в кровь внутренние стороны бедер и вечный спутник дальних поездок — геморрой.

Так что, устроившись на сене поудобнее, я просто лежал на спине и смотрел в высокое, бледно-голубое весеннее небо. Оно было чистым, бездонным и бесконечно красивым. Жаль только, что ехать недалеко — больно уж приятно лежать и ничего не делать, отрешенно наблюдая за проплывающими облаками.

Зато когда мы добрались до места и я увидел, насколько здесь всё изменилось, у меня чуть сердце не остановилось.

Там, где раньше стоял жалкий, слепленный из гнилых досок и ржавого железа шалаш сторожа, теперь красовалось солидное бревенчатое здание с четырехскатной крышей, покрытой свежим тесом. Рядом с ним вытянулась целая вереница каких-то низеньких, приземистых построек, похожих на сарайки или скотные дворы. Склады? Или для скотины? И только когда мы подъехали еще ближе, до меня наконец дошло, что никакие это не сарайки, а и есть те самые «баржи», которые Михалыч так гордо упоминал. Они были причалены к берегу, и с суши казались сараями.

Баржа в моем понимании — это огромное, мощное судно. Здесь же передо мной предстала дикая, причудливая смесь плота, понтона и катамарана. Основание собрано из связанных бревен и бочек, сверху на это нагромождение наварены листы железа, а из всего этого вырастали квадратные, угловатые надстройки в носу и на корме. На каждой «барже» красовались по две короткие, неуклюжие мачты со спущенными и убранными парусами, в бортах были проделаны ниши для длинных весел, а по всему периметру шли простые деревянные скамейки для гребцов. Водоизмещение, впрочем, казалось внушительным — метров по двадцать-двадцать пять в длину каждая.

Вдоволь «налюбовавшись» на этих речных монстров, я поднялся по шаткому трапу на борт крайнего судна.

— О! Василий! Здорова! — откуда-то из-под ног раздался знакомый хрипловатый голос.

Повернувшись на звук, я увидел торчащую из открытого люка чумазую голову. Это был Андрей.

— Мы уж думали, ты не появишься! — покинув свое подпалубное убежище, он вытер ладони о промасленные штаны и, крикнув кому-то в люк о «перекуре», протянул мне руку с хваткой, способной согнуть арматуру.

— Ну, дак! — улыбнулся я, оглядывая палубу. — Места в трюме много?

Люк, откуда он вылез, располагался в кормовой части, там, где, по моим представлениям о судостроении, не должно было быть ничего, кроме сплошного настила.

— Да какой там трюм, Василий, ты чего? — фыркнул Андрей. — Там в три погибели ползать приходится, только с фонарем… Посмотреть хочешь?

Несмотря на скептический отзыв, я все-таки заглянул внутрь. Глазам открылась тесная, темная полость, пропахшая сыростью и машинным маслом. В полумраке угадывались очертания какого-то механизма, опутанного проводами и трубопроводами.

— Машинное отделение? — уточнил я.

— Типа того. На «катерах» дизели поставили, на случай если топливом разживемся, можно будет и на моторе пройти. Вот, довожу до ума, — пояснил он, почесывая затылок.

— На «катерах»? — я огляделся по сторонам, но не увидел ничего, кроме таких же громоздких, неповоротливых посудин.

— Ага, — усмехнулся Андрей. — Это мы их так, меж собой, называем. Если с мотором — значит, катер. Без мотора — ну, баржа. Так проще.

Такая трактовка звучала, в общем-то, логично. Закончив с осмотром «трюма», я выбрался на свежий воздух и направился к носовой надстройке.

Она была собрана из труб, сваренных в единый каркас и обшитых снаружи волнистой, ржавой жестью. Внутри же стены были аккуратно обиты не струганой доской. Главным «украшением» этой рубки был огромный, тонкий штурвал, явно снятый с какого-то старинного грузовика. Он выглядел чужеродно и непрактично. Рядом, врезанная в фанерную панель, красовалась приборная доска от «Буханки» с парой стрелочных датчиков — давления масла и температуры. Тут же торчал непонятный рычаг-рубильник, к полу было привинчено иномарочное кресло с оторванным подголовником, а под самым потолком были наспех сколочены узкие полки, забитые какими-то коробочками и жгутами проводов. Автомобильный люк в крыше и несколько застекленных окошек по периметру завершали картину. Вся эта конструкция смотрелась хоть и основательно, но дико коряво, словно тот, кто ее собирал, пользовался исключительно топором и кувалдой. И глядя на это, я понимал, что предстоящий поход легкой прогулкой точно не будет.

Глава 4

Закончив осмотр тесной рубки, я протиснулся к более массивной кормовой надстройке. Дверь, сработанная из грубых досок и подвешенная на самодельных петлях, поддалась не сразу — пришлось навалиться на нее плечом. С глухим скрипом она отворилась, впуская меня внутрь.

Пространство оказалось не таким уж и маленьким, но каждый сантиметр был использован с максимальной эффективностью. Вдоль стен, в два яруса, тянулись деревянные, грубо сколоченные, но на вид прочные откидные койки. В углу, под самым низким участком потолка, притулился такой же аскетичный шкафчик, сбитый из неструганых досок. Центр помещения занимала внушительная печка-буржуйка, сваренная из толстостенной трубы и снабженная длинным коленом, уходящим в потолок. Ничего лишнего, никаких излишеств — всё дышало суровой функциональностью и готовностью к долгому, трудному пути. Пахло деревом, смолой, легкой сыростью и металлом.

— Ну, как тебе наша красавица? — следом за мной, переступив порог, зашел Андрей, с удовлетворением оглядывая свое детище.

— Впечатляет, — признался я, и это была чистая правда.

Наверное, покажи эту лодку кому-нибудь из моего прошлого, из того «нормального» мира — меня бы подняли на смех. Узлы вязки, грубые сварные швы, смесь технологий и материалов, больше похожая на творение сумасшедшего. Но здесь, в наших условиях, с учетом того, что всё это строилось практически с нуля, с помощью подручных средств, она была если не совершенна, то очень близка к этому. Это был не яхтенный шедевр, а плавучий форпост выживания.

Ну а как еще? Путь предстоял неблизкий даже для моторных судов, а нам идти на веслах и под парусами, полагаясь на милость реки и ветра. Плюс, мы не знали, кого встретим по дороге — дружелюбных торговцев или голодных мародеров. Поэтому готовым нужно было быть ко всему. И если еще несколько дней назад я не горел желанием участвовать в этой авантюре, то сейчас, увидев воочию размах подготовки и вложенный в нее титанический труд, мое мнение изменилось.

Дома побыть, конечно, хотелось до слез. Пять месяцев разлуки — это серьезный срок, особенно когда каждый день может стать последним. Но сейчас, стоя на палубе этого неуклюжего, но надежного судна, я почувствовал странную уверенность: мое место было здесь, среди этих неказистых барж и таких же, как я, уставших от войны, но не сломленных людей.

Правда, если верить руководству, путешествие не должно занять много времени. План прост, как молоток: быстро добраться, найти пресловутое «нефтяное озеро» где-нибудь неподалеку от берега, залить баки и бочки драгоценным горючим и так же быстро вернуться домой. Но, как гласит поговорка — «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Мы все были мастерами составлять планы на берегу, но как оно пойдет на деле, одному богу известно. Жизнь давно отучила меня от излишнего оптимизма.

Закончив осмотр этой баржи, я перешел на соседнюю. Общая схема та же, но если первая казалась полупустой, то эта была загружена, что называется, «под завязку». Палубу загромождали два ровных ряда синих, двухсотлитровых бочек. Рядом лежал частично разобранный агрегат, напоминавший дистиллятор — наверное, тот самый аппарат для перегонки нефти. Чуть поодаль валялись несколько раскладных ручных буров, их шнеки блестели на солнце недавней заточкой. Здесь же, в строгом порядке, были уложены приводные ремни, пара редукторов, несколько ящиков с инструментом, пара велосипедов «Урал» с потрескавшейся краской, запаска от УАЗа и еще множество всякой необходимой мелочи, без которой в дальнем походе никак.

— А это что за хоромы? — разглядывая странное, похожее на большой клетчатый сарай сооружение на следующей барже, спросил я Андрея.

— Загон для лошадей, — пояснил он. — Со стойлами и кормушками.

Что ж, разумно. И колеса от УАЗа, наверное, для того, чтобы на месте собрать телегу. Всяко удобнее, чем таскать грузы на собственном горбу по непредсказуемой местности.

Дальше осматривать не стал. Решение было принято, и теперь нужно просто включаться в работу. Первое, что следовало сделать — тщательно замерить автожир. На земле он казался компактным, но здесь, в столь стесненных условиях, разместить его было настоящей головоломкой. Метра четыре с половиной в длину, почти два в ширину — даже не знал, хватит ли места. Скорее всего, придется частично разбирать — снимать лопасти несущего винта и, возможно, хвостовую балку.

— Как там мои? — неожиданно, с какой-то наигранной небрежностью спросил Андрей, и я бы удивился такому вопросу, если бы не знал подоплеки.

Тогда, десять лет назад, когда он, рискуя жизнью, вытащил Машу из горящего города, казалось, что всё наладится. Не сразу, но спустя какое-то время они даже стали жить вместе, создав подобие семьи. Вот только идиллия длилась недолго, года два, не больше. Не знаю уж, что именно послужило причиной — могу лишь строить догадки, — но вскоре они расстались, и если изредка пересекались, то делали вид, что не замечают друг друга, проходя молча.

Ну а что, внешнее сходство это еще не всё, ведь если разобраться, то они совершенно чужие друг другу люди. Да и Андрей, чего уж греха таить, стал погуливать. Одиноких женщин вокруг в избытке, на каждого мужика — по десятку, вот он и не удержался, поддавшись сиюминутным слабостям.

— Ты у меня спрашиваешь? — уклонился я. — Я дома-то толком не был, с порога к Михалычу потащили. Откуда мне знать?

— Понятно… — тяжело вздохнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

Распрощавшись с Андреем, я забрал одну из лошадей и уже верхом, медленным шагом, вернулся в станицу. Добравшись до аэродрома, я принялся с профессиональным прищуром разглядывать свой автожир, мысленно прикидывая, что и как можно с него демонтировать. Все машины в нашем парке были построены по-разному, но рама у моего была цельносварной, и, скорее всего, максимум, что можно было сделать без серьезного вмешательства — это снять хвостовую балку. Вот только это почти не уменьшало габариты по ширине, а по длине выигрыш был минимальным. Четыре сорок на метр семьдесят — не так уж и мало, особенно если учесть, что помимо самого аппарата нужно было погрузить кучу запчастей, инструмент и топливо.

Вариантов было немного: либо освобождать драгоценное место на палубе, жертвуя другими грузами, либо попытаться его создать, нарастив палубу. Нечто вроде спонсона или выносного посадочного стола, как на авианосцах.

Пока я ломал голову, размышляя над этой инженерной задачей, со стороны сторожки появился дядя Саша. Еще прошлым летом он бегал бодрой, пружинистой походкой, но сейчас, опираясь на сучковатую палку, передвигался совсем по-стариковски, медленно и с заметной хромотой. Он остановился в отдалении, с минуту смотрел на меня с неприязненным прищуром, но подходить не стал, развернулся и так же медленно, волоча ногу, ухромал обратно.

Догонять его я не стал. Особого желания общаться у меня не было. Еще перед моим отбытием в город мы крепко повздорили, и судя по всему, за эти пять месяцев его обида ничуть не утихла. По жизни он всегда был человеком тяжелым, а с возрастом стал и вовсе невыносимым, ворчливым и категоричным. Что ни скажи — всё не так, всё не по нему. Хоть беги. Что я, собственно, в итоге и сделал, предпочтя держаться от него подальше.

В конечном итоге, совсем уж непреодолимых сложностей с размещением автожира не возникло. Место нашли, кое-что подвинули, и в назначенное раннее утро наш речной «паровоз», состоящий из трех неуклюжих барж, медленно тронулся в путь.

Сначала, с глухим скрежетом и плеском, от берега отошла головная баржа, за ней, подбадриваемая криками и матом, вторая, и наконец, наша, замыкающая. Вскоре я уже стоял на корме и смотрел на грустно осиротевший причал, на фигурки машущих нам вслед людей, пока они не превратились в маленькие точки, а затем и вовсе не растворились в утренней дымке.

Урал в этих местах, в отличие от его «собрата» из моего прошлого, был гораздо шире и полноводнее. Прежде чем мы добрались до середины фарватера, гребцам пришлось изрядно попотеть, синхронно опуская в воду длинные, неуклюжие весла. Точно не скажу, но навскидку ширина реки в самом узком месте не меньше двухсот метров, а там, где позволял рельеф, разливалась и вовсе на все четыреста-пятьсот. Вода была спокойной, почти зеркальной; у самого берега она еще чуть волновалась, омывая корни прибрежного тростника, а на середине воцарялась полная, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском весел и криками чаек.

Стартовать планировали в четыре утра, но, как это часто бывает, по факту двинулись только к шести. Солнце уже поднялось над горизонтом и потихоньку начинало разогревать воздух, испаряя растянутый над водой молочно-белый туман.

А плыли мы медленно. Течение реки здесь и так не было быстрым, но после того, как мы вышли на стремнину, грести и вовсе перестали, решив попытать счастья с парусами. Но не имея практически никакого опыта в управлении подобными судами, получалось у нас, мягко говоря, не очень. Казалось бы, чего сложного? Только на практике всё оказалось куда запутаннее. Сам по себе парус, сшитый по лекалам, взятым из уцелевших книг по парусному делу, был сделан, наверное, правильно. Но вот управляться с ним нормально нам не удавалось. Стоило только поймать ветер, как баржу сразу начинало кренить и тянуть в сторону. За один край потянут — несет к одному берегу, начнут выравнивать — так и норовит пристать к другому. В общем, пока мы методом тыка и крепкого слова не поймали более-менее «правильный» ветер, наша баржа прилично отстала от основного каравана.

Я же в чисто морские (или речные) дела предпочитал не лезть, понимая, что мое участие сейчас только помешает. Поэтому всё время, пока народ возился с канатами и парусами, я просидел на корме, свесив ноги за борт, и просто глазел по сторонам, вслушиваясь в звуки просыпающейся реки.

Наверное, будь паруса сшиты из современной, легкой и прочной синтетической ткани, всё прошло бы куда проще. Но наши закрома, увы, потихоньку пустели, и материал для парусов был уже местным, купленным за большие деньги у аборигенов. Грубый, тяжелый, он плохо ловил слабый ветер и громко хлопал при каждом его порыве.

Торговля во все времена сближала народы, и мы не стали исключением. Туговато, конечно, шло налаживание контактов, но несмотря на все сложности, иногда торговые караваны с юга заруливали и в наши дикие, негостеприимные степи.

Поначалу, сразу после последних масштабных столкновений, пару лет вообще никого не было — даже зверье, и то попряталось. Но потом, потихоньку, жизнь стала налаживаться. То один караван зайдет, то другой. Правда, заходили они не всегда по своей воле. Через раз их приходилось отлавливать и почти силком тащить в станицу, чтобы хоть как-то наладить диалог. Разумеется, мы никого не убивали и вообще старались обходиться с чужаками максимально бережно, используя в качестве главного аргумента не оружие, а блестящее золото.

Имея доступ к старым картам с четко обозначенными районами залегания этого металла, его добыча не составляла для нас особого труда. Поначалу — с помощью уцелевших металлоискателей, а потом и почти промышленным способом, мы добывали его в изрядных количествах, поэтому платить могли более чем щедро.

А скупали мы практически всё, что могло пригодиться в хозяйстве: глиняные кувшины с терпким виноградным вином, грубые, но прочные ткани, качественное холодное оружие и инструменты, ароматные специи, стекло, драгоценные и полудрагоценные камни, различную ювелирку. Несмотря на кажущуюся отсталость этого мира, ассортимент предлагаемых товаров был достаточно разнообразен.

Но не всё коту масленица. Вскоре начались и проблемы, главной из которых стали вновь появившиеся шайки мародеров. На нас, хорошо вооруженных и организованных, им соваться было уже не с руки, а вот пограбить мирных, плохо охраняемых торговцев — самое то. Мы как могли противодействовали этим набегам, но не всегда успевали, и торговля наша с аборигенами шла с переменным успехом.

Естественно, мы изо всех сил старались наладить собственное производство необходимых вещей, и в чем-то даже добились значительных успехов. Но полностью перекрыть растущие потребности большого поселения так и не удавалось. Запасы, еще недавно казавшиеся неисчерпаемыми, таяли на глазах. Пополнений в виде «бонусов» из других миров практически не было, да и скудный ручеек трофеев, поступавший из города, с каждым днем становился всё меньше и тоньше.

— О чем задумался, командир? — выдернув меня из грустных раздумий, неслышно подошел Андрей.

Настроение у меня было, честно говоря, не очень, о чем я ему прямо и сообщил.

— А чего так? — удивился он. — Вроде нормально идем, ветер в спину, солнышко светит.

Шли мы в этот момент действительно хорошо. С парусами, хоть и помучались, но сейчас, надутые ровным попутным ветром, они разогнали нашу баржу до вполне приличной скорости. Точно определить я не мог, опыта «хождения» по воде не было, но по ощущениям, набегало никак не меньше пятнадцати, а то и всех двадцати километров в час. Боялся сглазить, но если ничего не изменится, до места могли добраться дней за семь-восемь.

— С такой-то скоростью — через неделю, максимум, на месте будем!.. — словно прочитав мои мысли, рядышком со мной на ящик уселся Степан, один из мужиков, помогавших мне с погрузкой автожира.

— Твои слова, да богу в уши… — скептически покачал головой я.

— Да точно тебе говорю! — озорно блеснул он глазами, и тянущийся от него солидный перегар красноречиво свидетельствовал, что он уже успел отметить удачное начало похода.

— Доберемся до точки, найдем нефтяное озеро, быстренько нагоним бензина, и на моторах за два дня домой докатим!

Естественно, такая радужная перспектива мне нравилась; как говорится, дай то бог. Но честно сказать, я не очень-то верил в существование этих сказочных нефтяных озер, а в том, что экспедиция не будет столь простой и быстрой, был уверен на все сто процентов.

И, как выяснилось, не зря.

Стоило солнцу подняться повыше, как ветер, словно насмехаясь над нами, переменил направление на строго противоположное, и наша скорость упала до черепашьей. Паруса, понятное дело, пришлось срочно убирать. Мы выждали еще какое-то время — вдруг ветер снова переменится? — но чуда не произошло, и дальше пришлось идти на одних веслах.

Скорость, конечно, возросла, но когда подошла моя очередь встать к уключине и махать этим неуклюжим и невероятно тяжелым деревянным рычагом, я быстро и в полной мере осознал, насколько был прав в своих мрачных прогнозах. Несбалансированное, мокрое весло так и норовило вырваться из рук, из-за чего я постоянно сбивался с общего ритма. Поначалу, конечно, многие гребли кто во что горазд, но у меня «лажать» получалось лучше и зрелищнее всех. Отсчитывая про себя очередную сотню взмахов, я мысленно молился, чтобы поскорее подул попутный ветер. Но боги, как на зло, услышали мои молитвы лишь к самому вечеру, когда от дикой боли в спине, руках и плечах хотелось только одного — рухнуть на палубу и провалиться в сон. Скорость, оно, конечно, хорошо. Но как по мне, так лучше плыть медленнее, но без таких запредельных нагрузок. Получалась какая-то пародия на тот анекдот про «войну и усталость».

И ведь шутки шутками, а гребля выматывала так, как не выматывал ни один бой, ни один многокилометровый марш-бросок. Наверное, поэтому ночью, когда ветер снова стих, капитан нашего судна, дядька по прозвищу Мотыга, попытался было поднять народ на вахту, но был послан в такой грубой и недвусмысленной форме, что мгновенно заткнулся и до самого утра не подавал признаков жизни.

«Да ты чего, Василий? Прокатишься, рыбки половишь, отдохнешь по-человечески! Когда еще такая возможность представится?» — так говорил мне Михалыч, уговаривая присоединиться к экспедиции. Эх, сказать бы ему сейчас пару ласковых… Но деваться некуда. Время шло, мы медленно, но верно продвигались вперед, и судя по береговым ориентирам и картам, уже на четвертые сутки достигли середины пути. В этом месте река делала резкий, почти под прямым углом разворот, образуя на карте четкий зигзаг, так что ошибиться было трудно.

Сказать, что я устал — значит не сказать ничего. Вся моя сущность жаждала только одного — поскорее добраться до места и забыть как страшный сон эти бесконечные, изматывающие взмахи и однообразные шлепки весел по воде.

— Вот скажи мне, Вась… — как-то раз после обеда, явно перебрав из походной фляжки, ко мне на корму подсел наш капитан, Мотыга. Нестарый еще, но уже совершенно седой дядька с обветренным, как скала, лицом.

— Зачем всё это? — сузив свои и без того заплывшие глаза, он широко обвел вокруг себя рукой, едва не потеряв равновесие.

— Что, «всё»? — уточнил я, с плохо скрываемым раздражением предвкушая предстоящий «философский» диалог с нетрезвым собеседником.

— Ну вот это… Всё! — снова, еще более размашисто, повел он рукой, чуть не задев меня по лицу.

Уточнение было так себе, но суть его вопроса я уловил. Приняв на грудь, человек задумался о вечном, о смысле бытия, а в качестве исповедника почему-то выбрал меня.

— Да вообще похрен… — уклончиво бросил я, в надежде, что приставучий капитан обидится и отстанет.

Но тот, наоборот, оживился и понес какую-то совсем уж бестолковую околесицу. Что-то про скорое пришествие мессии, про врата ада, разверзшиеся прямо на земле, и падших ангелов, ходящих среди нас во плоти.

Я не был с ним близко знаком. Он то ли из городских беженцев попал к нам, то ли прибился из другого поселения. Но по слухам, человеком был неплохим, душевным и работящим. Вот только пить совсем не умел — несло его не по-детски.

Мотыга, а звали его Виктором, отдал морю полжизни. В молодости служил на каком-то военном корабле, потом ушел в гражданский флот, ходил на танкерах, а на пенсию вышел уже здесь, в этом суровом мире, где его навыки оказались как нельзя кстати.

— Думаешь, кто это, все эти твари страшные? — распалившись до хрипоты, внезапно закричал он, вскакивая на ноги.

Я молчал, глядя на него. Любой мой ответ был бы воспринят как вызов и повод для продолжения многочасовой проповеди.

— Они повсюду! Там! — он тыкал дрожащим пальцем в небо. — Там! — махнул в сторону темнеющего берега. — И даже там! — резко развернувшись к самому борту, «капитан» с нелепым воплем перегнулся через низкое ограждение и, вытянувшись в струнку, с громким плеском исчез под водой.

Не знаю, как мне хватило реакции, но в последний миг я инстинктивно рванулся вперед и успел ухватиться за его широкий ремень. Упираясь ногами в борт, я изо всех сил выдернул его обратно на палубу. Он рухнул на мокрые доски, давясь водой и кашляя. Я не успел разглядеть, что именно стащило его вниз, но мельком заметил в воде какое-то движение — что-то длинное, толстое и темное, стремительно скрывшееся в глубине. Большая рыба? Огромная змея? Непонятно.

Кроме меня, происшествие наблюдали еще несколько человек, привлеченных громким криком. Но к подобным неожиданностям здесь все относились с философским спокойствием. Через полчаса о случившемся уже почти не вспоминали, но урок был усвоен твердо: от бортов теперь все держались подальше, поглядывая на воду с явным подозрением.

Естественно, мы сразу же связались по рации с остальными баржами — они ушли вперед примерно на километр — и предупредили их о возможной опасности.

— И кто это мог быть? Какая-нибудь тварь? — уже после отбоя, когда большинство людей разошлись по койкам, ко мне подошел Андрей, озабоченно хмурясь.

— Ну, что-то точно не местное, — ответил я, вглядываясь в темнеющую воду. — В этом я уверен.

— Думаешь?

— Уверен. В наших реках самое крупное и опасное существо — это сом. Но они, хоть и достигают порой нескольких метров в длину, обычно не нападают на людей так нагло и открыто. Сом — хищник засадный.

— Может, крокодил? — предположил Андрей.

— Откуда? Здесь не тропики. Даже если предположить, что его сюда кем-то завезли, первую же зиму он бы не пережил. И потом, посмотри — у Мотыги даже царапины нет. Будь это крокодил, он бы отхватил ему половину туловища. Тут что-то другое, и я не уверен, что хочу с этим «другим» знакомиться поближе.

В итоге, так ни к чему и не придя, мы решили подстраховаться и выставить на ночь пару человек с карабинами по оба борта, чтобы в случае повторного появления твари встретить ее должным образом.

Но время шло, а таинственный хищник больше не показывался. Мы медленно плыли вниз по течению, гребли, учились управляться с парусом, боялись подходить к воде и изредка переговаривались с «соседями» по рации, обмениваясь новостями и наблюдениями.

И вот, наконец, на девятые сутки нашего плавания, мы достигли заветной цели. Поздним вечером наш караван дружно, с большей осторожностью, «припарковался» у низкого, поросшего чахлым кустарником и клочками бурого тростника берега.

Пейзаж вокруг давно уже был унылым и однообразным, но здесь, в низовьях реки, перед самым впадением в Каспий, глазу было зацепиться буквально не за что. Даже мне, человеку, выросшему в степи и привыкшему к ее скупой красоте, становилось по-настоящему грустно. Степь в это время года обычно начинает цвести, покрываясь ярким ковром тюльпанов и ирисов. Но здесь не было ничего. Только серебристая от пыли полынь да жесткий, колючий тростник у самой воды. Ни чилиги, ни карагача, ни одиноких тополей — ничего, кроме этих двух растений, борющихся за выживание на скудной, засоленной почве.

И всё же, несмотря на кажущуюся бедность и безжизненность этого края, именно сюда, на протяжении многих веков, тянуло людей. Сначала — из-за богатейшей рыбалки, ведь здесь водились осетровые, ради которых стоило терпеть все лишения. А в двадцатом веке — из-за нефти. Того самого «черного золота», что стало кровью и двигателем нашей цивилизации и, как оказалось, было нужно даже здесь, в этом забытом богом мире.

Пробежавшись по песчаному, хрустящему под ногами берегу, мы выбрали относительно ровное и сухое место для временного лагеря. Полностью перебираться на сушу не стали — мало ли какие сюрпризы нас ждали. Но несколько шатров и походную кухню решили разместить на твердой земле.

Это было странное чувство. Вроде бы на реке и качки особой не было, но когда встаешь на неподвижную землю после долгих дней на воде, ощущения совершенно особенные. Словно долгое время находишься в состоянии легкого опьянения и уже привыкаешь к этому, а потом раз — и трезвеешь в один миг. Ноги сами ищут привычную качку, земля кажется неестественно твердой и устойчивой, и какое-то время требуется, чтобы заново адаптироваться.

Шатры, а точнее — юрты, мы, по старой памяти, «позаимствовали» у местных кочевников. Сшитые из плотных, пропитанных жиром шкур, они были одинаково хороши как в летний зной, спасая от палящего солнца, так и в зимнюю стужу, надежно удерживая тепло очага. Сейчас в станице уже хватало нормальных, капитальных домов, но еще пару лет назад почти вся ее западная окраина была усеяна такими вот традиционными жилищами. Ну а здесь, в голой степи, они были самым практичным и быстрым решением. Тут даже захочешь построить дом — не получится, не из чего. Даже для самана, глиняных кирпичей, нет подходящей глины и дерева для каркаса. Да и костер развести нечем — только тот хворост, что с большим трудом удалось насобирать вдоль берега. Степь встретила нас сурово и без радушия.

Глава 5

Мою скромную персону к установке юрт, к счастью, не привлекали. Сочли, что пилот должен беречь силы и нервы для задач поважнее — тех, ради которых, собственно, весь этот поход и затевался. Но мне и без того дел хватало. После долгого и выматывающего плавания нужно было привести в порядок технику, осмотреть каждый узел, каждую растяжку автожира.

Первое и самое важное на новом месте — разведка. Для того и тащили сюда этот драгоценный, аппарат, и выделили под него лимитированный, на вес золота бензин, чтобы я не сидел сложа руки, а парил над этой унылой степью, как голодный коршун, высматривая добычу.

Разбег у моего винтокрылого аппарата был небольшой, даже с полной загрузкой хватало сотни метров. Главной проблемой был рельеф: прибрежная полоса представляла собой хаотичное нагромождение кочек, промоин, зарослей колючего, цепкого тамариска и сухого, ломкого камыша. Пригодную полосу нашли на приличном удалении от лагеря — ровный, как стол, сухой участок степи, поросший лишь низкой, выгоревшей на солнце полынью, хрустевшей под ногами, как стекло.

— Может, поближе как-нибудь разровняем? — разглядывая уплывавшие в зыбкой дымке огни нашего лагеря, предложил Андрей, заботливо пнув сапогом очередной бугорок, с которого посыпалась сухая, раскаленная земля.

— А смысл? — усмехнулся я, снимая кепку и вытирая пот со лба. Было довольно жарко. — Думаешь, украдут? В этой-то богом забытой глухомани?

— Ну, мало ли… — неопределенно пожал он плечами, окидывая взглядом безлюдные, безжизненные просторы, уходящие в марево горизонта.

— Оставлять аппарат здесь на постоянку не станем, — успокоил я его, водружая кепку обратно. — Будем возить на телеге непосредственно перед вылетом. Так что не дрейфь! Справимся.

Я искренне сомневался, что в этих местах вообще кто-то обитает, кроме юрких ящериц да изредка пролетающих в вышине степных орлов. Но Андрей был по-своему прав — береженого бог бережет. Тем более, если перестраховка практически ничего не стоила. Погрузить автожир на телегу — дело получаса, везти недалеко. Так почему бы и нет?

Определившись со взлетной полосой и отметив ее воткнутым в землю древком с тряпкой, мы вернулись в лагерь как раз к ужину. Получив свою долю — густую, дымную баланду с плавающим внутри куском вяленой, соленой баранины, — с удовольствием расположились у костра. Огонь, пусть и слабый, был настоящей душой этого временного пристанища, единственным островком тепла и уюта в бескрайнем, холодном и безразличном море степи.

— А ничего, почти просохло… — принюхался Андрей, подбрасывая в огонь увесистый, похожий на бурый кирпичик, кусок кизяка.

Основным топливом служил именно он — прессованный конский навоз. Горел он не так жарко и ровно, как коровьи «лепешки», но выбирать не приходилось. Чуть сыроватый, попадая в огонь, он сначала шипел, выпуская струйки едкого пара, а затем медленно и неохотно тлел, выделяя густой, сладковато-едковатый дым, который намертво въедался в одежду, волосы и, казалось, даже в кожу. Альтернативой был лишь камыш, но он сгорал моментально, ярким, но пустым и бесполезным всполохом, не давая настоящего, долгого жара. Его просто не напасешься в нужных количествах. Так что горели тем, что было. Кизяк в степи — универсальная валюта, основа быта. Его не просто собирали. Его «готовили» по старинным рецептам: тщательно перемешивали с соломой, утаптывали ногами, потом закладывали в специальные деревянные формы, получая аккуратные, ровные кирпичики. Их сушили на палящем солнце, и они превращались в компактное, долго горящее топливо. Недостатки, конечно, были — много золы и тот самый, ни с чем не сравнимый запах, но в условиях тотального дефицита древесины он являлся настоящим спасением. Из него же, смешанного с глиной и водой, строили дома и заборы. Наших десяти лошадей, конечно, на отопление не хватило бы, но сейчас не зима, и на этот счет можно не переживать.

После ужина, основательно согревшись, мы выпили по паре жестяных кружек чая и, пожелав друг другу спокойной ночи, отправились спать. Нас, как «специалистов», к ночным дежурствам и прочей хозяйственной повинности не привлекали, поэтому выспаться удалось на славу.

Поднялись еще затемно, когда небо на востоке только-только начинало светлеть, очерчивая призрачные, неясные силуэты юрт и темные, угрюмые очертания барж на фоне свинцовой реки. Плотно позавтракали, загрузили разобранный автожир на телегу и, запрягши пару неторопливых, флегматичных лошадей, неспешно, покачиваясь, выдвинулись на стартовую позицию.

Лететь мне предстояло с геологом, Семенычем, поэтому я сосредоточенно вникал в маршрут, который он нарисовал прямо на коленке корявыми, но уверенными и точными линиями. Честно сказать, совершенно непонятно, как в этом однообразном, плоском как блин пейзаже можно было выделить хоть какие-то признаки залегания нефти. В горах — другое дело, там и складки, и выходы пород, и растительность меняется, подсказывает. А тут? Сплошная, серая от пыли полынь, сливающаяся на горизонте с блеклым, выцветшим небом. Разве что нефть будет фонтанировать прямо из-под ног, да и то не факт.

— Мы что, эти самые нефтяные озера искать будем? — перекрикивая нарастающий вихрь, создаваемый винтом, спросил я своего пассажира, когда мы уже сидели в креслах.

— Здесь, вряд ли… — с сомнением покосившись на примитивные крепления сиденья, пробурчал Семеныч, прижимая к груди свой бесценный планшет с картами и схемами. — Теоретически, такое бывает, но лично я не сталкивался. Видел выходы нефти на старых, заброшенных месторождениях — вот там да, бывают и лужи, и целые, пусть и небольшие, озера.

Не скажу, что это «открытие» стало для меня полным откровением, но где-то в глубине души я все же лелеял слабую, наивную надежду на чудо, на легкую, почти дармовую добычу.

— Но в этих местах нефть неглубоко, — продолжил геолог, перекрывая нарастающий гул мотора. — Первые нефтяники, еще до революции, вручную шурфы копали, метров на десять-пятнадцать, не больше. Думаю, и нам сильно глубоко не придется.

Я когда-то по телевизору видел репортажи с крупных месторождений, как там бурят, и иногда случаются аварии — мощный, неконтролируемый фонтан, справиться с которым почти невозможно. Поэтому очень смутно представлял, как будет выглядеть наш скромный, почти кустарный «колодец».

— Да ты что! — ухмыльнулся Семеныч, словно прочитав мои мысли. — Это ж почти как колодец водяной, только вместо воды — нефть. Черпаешь ведром, она потихоньку, со дна, прибывает. Много, конечно, так не наберешь, но нам для пробы, для заправки установки, думаю, и одного удачного шурфа за глаза хватит.

— То есть, ты уверен, что все получится? — переспросил я, уже выводя машину на старт и проверяя рычаги.

— Как бог даст, — пожал тот плечами. — Но в том, что покопать хорошенько придется, в этом я уверен на все сто процентов!

В итоге мы облетели участок примерно сто квадратных километров. С высоты в полтораста метров степь казалась бесконечной, монотонной, испещренной лишь змеящимися сухими руслами да редкими, белесыми пятнами солончаков, сверкавшими на солнце, как рассыпанная соль. По прилету оказалось, что точек, на которых Семеныч рекомендовал провести «изыскания», нарисовалось аж тридцать штук.

— Это что, на каждом месте колодец рыть? — ужаснулся я, тут же с тоской представив, на долгие месяцы затянется наша экспедиция в этом гиблом месте.

— Нет, конечно, — усмехнулся геолог, пряча драгоценный планшет. — Сначала ножками обойдем, выберем самые перспективные, шурфовку проведем, породу посмотрим, пощупаем, понюхаем. Потом уже видно будет.

— А может быть так, что вообще ничего не найдем? — спросил я, уже предчувствуя ответ.

— Разумеется, может! — Семеныч посмотрел на меня как на несмышленыша, впервые взявшего в руки геологический молоток. — Я за свою жизнь в геологоразведку ходил раз двадцать, не меньше. И только трижды — удачно.

— В разведку?

— Ну да. Нефть искал, золото, выходы медной руды изучал… — он вздохнул, и в его глазах мелькнула тень многолетней усталости. — Геология — наука неблагодарная и жестокая. Ты либо герой, нашедший клад, либо лузер, потративший силы впустую. Чаще — второе.

Пессимистом я не был, но его слова повисли в воздухе тяжелым, унылым грузом. Получалось, что поиск нефти — та еще, сомнительная лотерея, и надеяться на скорое возвращение домой, к семье, не стоило и думать. «Дай бог, к зиме управимся», — с тоской подумал я, глядя на бескрайнюю, равнодушную степь.

Следующая неделя, проведенная в каторжном, изнурительном труде, лишь подтвердила мои самые мрачные опасения. Прокатившись по ближайшим из намеченных точек, Семеныч, после долгих раздумий и изучения образцов, выбрал три самые «перспективные» с его точки зрения, и мы, вздохнув, приступили к бурению.

Шло оно из рук вон плохо, с самого начала. Первые метры — еще как-то, песок и мягкая, податливая глина. Но стоило углубиться метров на пять, как начинался настоящий, кромешный ад. Грунт становился каменистым, а глина — до того твердой, слежавшейся и вязкой, что бур входил в нее буквально на сантиметры в час, со скрежетом и воем металла о камень. Мы работали вчетвером, сменяя друг друга на излете сил, но от этого легче не становилось. Руки гудели, как провода под напряжением, и отказывались слушаться, спина ныла так, что прошлые мучения на веслах казались теперь легкой, почти приятной разминкой. И всё это — без какого-либо видимого результата, без единого проблеска надежды. Из скважины мы извлекали всё ту же, до боли знакомую, серо-коричневую глину с редкими, бесполезными вкраплениями щебня.

— Ничего, нормально… Не всё сразу… Терпение, братцы, терпение… — безуспешно, но с упрямым оптимизмом пытался подбодрить нас Семеныч, когда мы, обессиленные, потные и злые, выдергивали очередную порцию пустой, бесплодной породы.

Время шло, солнце жгло немилосердно, люди теряли последнее терпение, злились, ругались сквозь зубы, сплевывая глинистую пыль, но, как те упрямые, ежи из анекдота, продолжали лезть на кактус, точнее — в неподатливую, высохшую глину пустыни.

И, видимо, кто-то наверху все же сжалился над нашим упорством. Спустя три дня и дюжину десятиметровых, безрезультатных скважин нам наконец-то улыбнулась удача. Честно говоря, я бы и внимания не обратил — грунт почти не изменился, разве что стал чуть темнее, с более частыми и насыщенными черными вкраплениями, похожими на крошечные капельки смолы. Но этого оказалось достаточно, чтобы наш вечно спокойный геолог воспрял духом, засверкал глазами и едва не заплясал на месте, сжимая в руках образец, как чашу грааля.

— Здесь! — воскликнул он, с силой тыча пальцем в землю, словно желая проткнуть ее до самого нефтеносного пласта. — Здесь, вот на этом самом месте, будем копать! Здесь она, родимая, я чую!

И мы закопали. Почва оказалась кошмарной, настоящим испытанием на прочность. Углубившись на жалкие полметра, работали в основном ломами, с силой и матом выворачивая спрессованные за тысячелетия комья глины с острым щебнем. Пришлось возить воду с реки и поливать, потому что всухую копать было совершенно невозможно — лопата отскакивала, как от бетона. Мы копали вшестером, сменяясь, когда силы уже были на исходе, и почти через двое суток изнурительного, каторжного труда колодец необходимой глубины был, наконец, готов. Мы стояли над ним, как над могилой, заглядывая в темную, сырую глубину.

— Что-то я там нефти не вижу… — мрачно, разочарованно констатировал я, когда нашу уставшую, засыпанную землей артель навестил Семеныч.

— Правильно, — кивнул геолог, заглядывая в шурф с профессиональным интересом. — Чтобы нефть начала поступать в колодец, нужно пройти еще метра четыре, заложить в скважину небольшой пороховой заряд и подорвать его. Создадим искусственные трещины в пласте, вскроем его.

— И что, тогда нефть пойдет? — с нескрываемым, уставшим скепсисом спросил кто-то из землекопов, с надеждой смотря на геолога.

— Не факт, но шанс есть, — обтекаемо ответил Семеныч, вызвав новую, уже привычную волну крепкого, отчаянного, но беззлобного мата.

Описывать дальнейшую, монотонную рутину нет смысла. Стоит упомянуть разве что сам взрыв. Бахнуло сильно, но глухо, приглушенно, как и положено под землей. Столб грязи, камней, пыли и едкого дыма вырвался на поверхность и взметнулся в небо метров на сорок, а затем, по неумолимым законам физики, обрушился обратно, щедро осыпав нас, стоявших поодаль, мелким, острым щебнем и липкой пылью. Хорошо еще, что крупные, увесистые камни не долетели.

Но самое главное — нефть, пусть и не фонтаном, всё же пошла. Она сочилась сквозь стенки взорванной породы, покрывая дно колодца маслянистой, переливающейся на солнце радужными, ядовитыми разводами жидкостью. Ведром черпать ее было неудобно — она была густой и смешанной с водой, поэтому соорудили специальный, наскоро сколоченный ковшик на длинной, прочной веревке. Спустя несколько часов упорного, грязного труда мы могли, наконец, похвастать первым, символическим десятком литров этой вонючей, черной, но такой желанной жижи.

— Такими темпами мы за месяц и полбочки не соберем… — задумчиво, с сомнением разглядывая нашу скромную добычу, почесал за ухом Андрей. — А ведь ее еще и перегонять надо, очищать… Морока, да и только.

— Так подождать нужно, уровень поднимется! — с надеждой предложил кто-то из молодых парней. Но ни через два часа, ни к вечеру, когда солнце уже садилось, окрашивая степь в кровавые тона, уровень в колодце не изменился. Источник был крошечным, капризным.

Мы не отчаивались, вернее, старались не отчаиваться. Как говорится, на безрыбье и рак — рыба. Работу по поиску новых, более щедрых выходов не прекращали — бурили, копали, взрывали. Однообразная, серая рутина поглотила нас целиком, выматывая силы и притупляя надежду.

— Остались только самые дальние точки, — сообщил мне Семеныч, вернувшись из очередной безуспешной вылазки, смахнув пыль с потрескавшихся губ. — Надо бы еще вдоль моря пройтись, глянуть. Не факт, что там найдется что-то лучше, но проверить, для очистки совести, не помешает.

На его месте я бы сначала проверил все, что наметили изначально, но специалисту, как ни крути, виднее. Спорить не стал, определились со временем вылета на завтра, и, убитый усталостью, поплелся спать.

Спали мы, что называется, в тесноте, да не в обиде. Мое «уютное» местечко было в углу душной, пропахшей потом и дымом юрты — тонкий, продавленный матрасик, брошенный прямо на жесткий, колючий войлок. Равномерный, гудящий храп двадцати усталых мужчин создавал непередаваемый, оглушающий звуковой фон, под который, казалось, должны сниться только кошмары. Но усталость была сильнее всяких звуков, и я провалился в сон как в бездну, без сновидений, почти без мыслей.

Проснулся на удивление бодрым, отдохнувшим. И первое, что почувствовал, выбравшись из душной, спертой атмосферы юрты, — едкий, удушливый, химический запах. Так пахнет, когда где-то рядом жгут горы старых автомобильных покрышек. Но в нашем случае «благоухала» уже собранная и, наконец, запущенная установка нефтеперегонки.

Само сооружение, надо отдать должное умельцам, впечатляло. Его смонтировали прямо на берегу, в сотне метров от лагеря, под открытым небом. То, что я видел разобранным на барже, в сборе представляло собой внушительную, почти индустриальную конструкцию: высокая печь с толстой железной трубой, из которой валил густой, черный, маслянистый дым; сверху — плоская, похожая на гигантскую сковороду, металлическая емкость-испаритель; чуть поодаль — ряд засмоленных бочек, три соединенных между собой горизонтальных ржавых баллона-конденсатора, куча резиновых и медных шлангов, закрученных спиралями, и старая, скрипучая ручная помпа. Принцип работы я знал в общих чертах, но вживую, в работе, видел впервые и с нескрываемым интересом разглядывал это дымящееся, гудящее детище инженерной мысли.

— И как успехи? — спросил я, когда один из занятых возле установки людей — пожилой, с умными, уставшими глазами мужичок по имени Степан, отвлекся.

— Да только начинаем, пока никак… — виновато поморщился он, показывая на темную, мутную жидкость в одной из бочек. — Сырье-то у нас, Василий, низкого качества, с водой и песком. Вот пробную партию отстояли, сейчас будем потихоньку гнать. Посмотрим, что получится на выходе.

— А чем топите? — до меня вдруг дошло. Для работы этой махины нужен постоянный, мощный, долгий жар. Где его взять в голой, безлесой степи?

— Так покрышками и топим, — Степан махнул рукой в сторону сложенных у печи грязных мешков, из которых торчали куски нарезанной автомобильной резины. — Компактно, и жар от них знатный, долгий. Ничего лучше для наших целей тут и придумать нельзя. Дрова бы кончились вмиг.

— Ясно. А когда готовый продукт пойдет? — спросил я, глядя на сложную систему трубок и баллонов.

— Кто его знает… — Степан развел руками. — Загадывать нечего. Процесс тонкий, как у алхимика. Это тебе не самогон гнать, тут и температура, и давление… Ошибешься — получишь брак вместо горючки.

То, что производство бензина сложнее получения «огненной воды», я, конечно, догадывался. Но чтобы настолько… Мои сомнения в успехе всего этого предприятия снова, как черви, начали шевелиться где-то внутри.

— Мы тут, кстати, вон чего утром нашли, — вдруг вспомнил Степан, понизив голос. — Глянь, на берегу, возле той ржавой бочки.

Я посмотрел в указанном направлении и увидел старый, облезлый, потрескавшийся на солнце спасательный круг. На его грязно-оранжевой поверхности угадывались полустертые, но четкие латинские буквы: «Zoi…». Остальное съела вода и время.

— Откуда? — насторожился я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Говорю же, выловили с утра, по течению плыл, как раз мимо установки.

В принципе, круг мог прибить откуда угодно — река длинная, течение капризное. Но надпись на английском… Она заставила меня насторожиться по-настоящему. «Англичане» — так мы обобщенно, по старой памяти, называли наших главных противников, с которыми когда-то вели жестокие, кровопролитные бои. После их неудачной попытки экспансии они не ушли восвояси, а закрепились в одном из захваченных поселков выше по течению. Мы их не трогали, они нас не беспокоили, установилось хрупкое, зыбкое перемирие, больше похожее на передышку. Но в последнее время в небе все чаще появлялись их тихоходные самолеты. И вот этот круг… Он теоретически мог приплыть оттуда. Мысль была неприятной, тревожной.

Я бы, наверное, забыл об этой находке, списав на случайность, если бы во время очередного облета береговой линии мой взгляд, выхватывающий малейшую аномалию, не заметил бы свежие, явные следы пребывания людей. Аккуратно сложенное, еще не разметанное ветром кострище, примятую, не успевшую подняться траву и, самое главное, четкий, глубокий след на влажном песке, оставленный килем лодки при вытаскивании на берег. Судя по всему, лодка была не очень большой, моторной или весельной. Костер был свежим, возможно, вчерашним. Но вокруг — ни души, ни звука, лишь ветер гуляет по пустынному берегу. Значит, ушли дальше, вниз по течению.

Сложив в голове эти две находки — спасательный круг и следы стоянки, — я почувствовал, как тревога сжимает сердце холодной рукой. Конкуренты? На первый взгляд — да, все сходилось. Но если копнуть глубже, возникали нестыковки, нелогичности. Зачем им тащиться сюда, за тридевять земель, если есть более доступные, известные месторождения ближе к их базе? Почему они не начали поиски там, в самом, по словам Семеныча, перспективном районе? Может, они пришли сюда не за нефтью? Тогда зачем? Что их могло занести в эту гиблую, безжизненную глушь?

Я тщательно, метр за метром, обыскал место стоянки, ползая по песку и вглядываясь в каждую щепку, каждый камушек. Но нашел лишь пару холщовых заготовок для пыжей да сломанный, истерзанный карандаш. Ничего, что могло бы однозначно пролить свет на личность и намерения незваных гостей.

— Может, следы старые? — предположил Андрей поздно вечером, когда я, вернувшись, поделился с ним своими находками и опасениями. Мы сидели у нашего кизячного костра, и отблески пламени прыгали на его серьезном, озабоченном лице.

— Нет, вчерашние, максимум — позавчерашние, — уверенно парировал я. — Песок еще влажный внутри следа, трава не успела выправиться.

— Но откуда? И на лодке…

Я видел это недоверие на его лице. Да мне и самому, наверное, было бы трудно поверить в такую историю, не видя все своими глазами.

— Ну, хорошо, а почему ты решил, что это именно англичане? — не унимался Андрей. — Могли быть и просто местные какие-нибудь бродяги, охотники.

— Не думаю, — упрямо покачал я головой. — Лодка, судя по следу, с современным, прямым килем, не долбленка. Пыжи с машинной осалкой, карандаш химический… Да и что тут местным делать, Андрей? Голые солончаки, ни зверья путного, ни рыбы в таких количествах, ни травы… Одно раздолье для комаров и мошки.

— Мало ли что… — вздохнул он, но в его глазах читалась уже не столько неуверенность, сколько растущая, зеркальная моей, озабоченность. — Могли искать что-то свое. Руду какую-нибудь. Или просто мимо проплывали.

Сомневаться было естественно, здоровый скепсис в нашем мире часто спасал жизнь. Но единственный способ узнать правду — было найти этих людей, увидеть их воочию. И уже на следующее утро, на рассвете, мы с Андреем, заправив автожир до полного бака и вооружившись мощными биноклями и карабином на всякий пожарный, уселись в свои кресла.

Короткий, пыльный разбег по утоптанной полыни, резкий, почти вертикальный подскок, и вот мы уже в воздухе, в прохладной, чистой утренней выси. Привычный, контрольный круг над спящим лагерем, плавный набор высоты, и я разворачиваю машину на юг, вдоль безжизненной, серой линии побережья. Одной рукой крепко держу ручку управления, а в другой сжимаю тяжелый, добротный морской бинокль. Стекла давали отличное, почти кристальное приближение, но впереди, насколько хватало глаз, — лишь волнующиеся под ветром холмы, серо-зеленые пятна полыни и блестящая на восходящем солнце, слепящая гладь бескрайнего моря. Береговая линия была пустынна и безмолвна, если не считать белых стай чаек, кружащих над водой в поисках завтрака.

— Давай левее возьмем, за первую гряду, — раздался в шлемофоне спокойный, деловой голос Андрея.

— Зачем? Там же одни холмы, — переспросил я, но руль уже послушно доворачивал, меняя курс. Логика и опыт подсказывали, что искать нужно у самой воды, в бухтах и зарослях камыша. Но внутреннее чутье настойчиво шептало, что стоит проверить и первые гряды невысоких холмов, скрывавших от нас внутренние, невидимые с моря районы побережья.

Минут через пять, преодолев пологий склон, мы оказались над первой такой грядой. И тут мой взгляд, привыкший к монотонии пейзажа, уловил что-то вдалеке, в одной из глубоких, затененных лощин. Что-то угловатое, неестественное, явно рукотворное, не вписывающееся в плавные линии природы. Я инстинктивно поднес бинокль к глазам, левой рукой настраивая резкость. Секунда — и мир за стеклами превратился из размытого пятна в четкую, пугающе ясную картинку. Я не поверил тому, что увидел. Этого просто не могло быть здесь, в этой глуши, в этом забытом богом и людьми месте. Кровь ударила в виски, а сердце заколотилось где-то в самом горле, учащенно и гулко.

— Не может быть… — прошептал я сам себе, и мои пальцы судорожно сжали ручку управления. — Да это же…