Чужие степи - часть пятая

Глава 1

Не знаю, как высоко меня швырнуло взрывной волной — в глазах потемнело, а в ушах стоял оглушительный звон, перекрывающий все остальные звуки. Но приземление ощутил всем телом, каждой клеткой. Жестокий, дробящий удар о какую-то поверхность, которая с громким хрустом прогнулась подо мной. Повезло, черт возьми, невероятно повезло, что приземлился я не на булыжник площади, а на крышу припаркованной рядом машины. Сквозь адреналиновый туман я успел отметить, что крыша седана превратилась просто в воронку из гофрированного металла.

Лежал я, не двигаясь, несколько секунд, пытаясь перевести дух и оценить ущерб. Вроде бы все цело: руки-ноги на месте, позвоночник не переломан, хотя все тело ныло так, будто меня прокатили через каток. Определить что-то точно, когда вокруг безостановочно рвутся мины, а собственный адреналин бьет в виски тяжелым молотком, — задача невыполнимая. В таком состоянии можно и пулю не заметить, пока кровь не хлынет ручьем.

И хотя у меня, слава всем забытым богам, голова в итоге оказалась на плечах, — от этого не стало легче. Веревки, туго стянувшие запястья и лодыжки, впивались в кожу. Развязать себя я не мог, а значит, и нормально передвигаться — тоже. А учитывая, что с неба в любой момент могла прилетить новая «гостья», торчать посреди площади, словно подстреленная утка, не казалось мне ни умным, ни перспективным.

Собрав волю в кулак, я перекатился на асфальт. Больно ушиб плечо, но застонал скорее от злости, чем от боли. Подняться на связанных ногах оказалось непросто — тело отказывалось слушаться, земля уходила из-под ног. Наконец, встав и балансируя, как пьяный, я подпрыгнул раз, другой, выбирая направление в сторону от эпицентра этого ада, в спасительную темноту ближайшего переулка.

Вот только не успел я пропрыгать и десяти метров, как чья-то сильная рука грубо толкнула меня в спину. Я снова полетел, на этот раз растянувшись во весь рост на холодном, пыльном асфальте.

— Не вставай! Лежи! — прямо над ухом прорычал хриплый голос Леонида. И в ту же секунду, кажется, в паре десятков метров, с оглушительным треском разорвалась очередная мина. Осколки со свистом пронеслись над головой, зазвенев о стены ближайших домов.

— Да не дергайся ты, черт возьми! — проворчал он, когда я попытался развернуться. По спине пробежал холодок лезвия, и через мгновение веревки на запястьях ослабли, а потом и вовсе разошлись. Руки, затекшие и онемевшие, пронзила мучительная, колющая боль притока крови.

Перепачканный сажей и кровью, с разбитой в кровоподтеки физиономией, в зловещих отблесках пожарищ Леонид выглядел как оживший покойник или самый отчаянный бомж с городской свалки. Но в тот момент я не видел никого прекраснее.

Едва освободив руки, я схватил у него из рук нож и несколькими резкими движениями перерезал путы на ногах. Неподалеку, с воющим звуком, врезалась в землю еще одна мина. Мы оба снова вжались в асфальт, прикрывая головы руками. Грохот оглушил, земля содрогнулась.

— Бежим! — крикнул Леонид, едва стих гул, и мы, поднявшись, пустились наутек к темнеющему напротив зданию старой почты.

Обстрел, вместо того чтобы стихнуть, лишь нарастал. Временные промежутки между разрывами сливались в один сплошной грохот. Свист падающих мин не умолкал ни на секунду, создавая леденящий душу звуковой фон. Мы бежали, прижимаясь к стенам, спотыкаясь о развалины.

Пробежав еще сотню метров, мы оказались возле полуразрушенного жилого дома. Его торец обрушился, обнажив комнаты, как кукольный домик. Леонид, не раздумывая, нырнул в черный провал разбитого оконного проема. Я — следом.

В темноте угадывались очертания развороченной мебели.

— Куда дальше? — мой голос сорвался на хрип. Руки предательски тряслись, в глазах скакали зайчики от вспышек, и адреналин начинал отпускать, сменяясь усталостью. Нас пока вряд ли целенаправленно искали, но все могло измениться в любой момент.

— По подвалу, насквозь, — шумно отдышиваясь и постоянно сплевывая скопившуюся во рту грязь, Леонид выглянул в дыру, заменявшую окно, и тут же отпрянул назад. — Щас пройдут… Тихо! — приложил палец к губам.

Сверху, по улице, кто-то громко топал, слышалась отрывистая, злая ругань. Очевидно, не только нам пришла в голову идея отступать в эту сторону. Мы затаились, вжавшись в стену. Сердце колотилось так громко, что мне казалось, его слышно на улице. Шаги стихли в отдалении.

Дождавшись, когда охотники уйдут, мы двинулись вглубь здания. Леонид вел себя как дома. Через завалы, по обломкам лестницы мы спустились в сырой, затхлый подвал. Пробраться через него оказалось делом не из легких — приходилось ползти, но в итоге мы выбрались с другой стороны улицы, удалившись от площади еще на добрую сотню метров.

Ночь была темной-темной, безлунной. Ни черта не видно дальше пары метров. Идти, по сути, некуда. Поэтому, кое-как сориентировавшись по силуэту сгоревшей водонапорной башни, мы приняли единственное возможное решение — добираться до самолета. Хоть какая-то цель. Надежда если не улететь, то хотя бы разжиться оружием из нашего НЗ.

Идти недалеко, но каждый шаг давался с трудом. Через полчаса — по ощущениям, часов у нас не было, — мы вышли на ту самую грунтовую дорогу, на которую я когда-то, словно в другой жизни, посадил заглохший «кукурузник».

С виду все было тихо и пустынно. Если кто-то и сторожил его, то с началом этой канонады охрана, скорее всего, бросила пост. Что и неудивительно.

На всякий случай мы выждали еще несколько томительных минут, прислушиваясь к тишине. Потом, вооружились тем, что нашлось — увесистыми обломками оконной рамы, — и потихоньку, с двух сторон, начали приближаться к темному силуэту самолета.

— Никого, — первым добравшись до фюзеляжа, негромко сообщил Леонид, постукивая дубиной по обшивке.

Но тут же, опровергая его слова, из-под хвоста самолета раздался негромкий шорох, а потом и четкие, осторожные шаги. Мы замерли. Я присел на корточки прямо на дороге, стараясь слиться с темнотой. Леонид затих у колеса.

Вот что делать в такой ситуации? Бежать? Так услышат, дадут очередь на звук — и привет, ромашки. Сидеть? Тоже не высидишь — заметят рано или поздно. Сердце снова забилось в паническом ритме.

Но не успел я толком испугаться, как в затылке возникло знакомое, колюще-зудящее ощущение. Словно кто-то водил по коже черепа холодной иглой. Это был питомец Ани. И, судя по интенсивности воздействия, находился он где-то совсем рядом, буквально в нескольких метрах.

— Э-эй… Ты где?.. — негромко, почти шепотом, позвал я, вглядываясь в темноту. Прислушался и повторил еще раз: — Ты где?.. Э-эй…

В темноте что-то зашевелилось. Из-под тени крыла, пошатываясь, появился твареныш. Он подошел почти вплотную, неуверенно рыкнул, больше похоже на хриплый кашель, и, шумно втягивая носом воздух, уселся напротив, уставившись на меня своими нечеловеческими глазами.

— Ну и видок у тебя… — не смог я сдержаться, глядя на его потрепанную «личность». Шерсть была в клочьях, одна передняя лапа поджата, и он мелко вздрагивал всем телом. Из рваной раны на боку сочилась темная кровь. Даже в этой тьме было видно, что он едва держится, чтобы не рухнуть.

— А вот теперь точно нужно бежать, — «вынырнул» из своего укрытия Леонид, так же растерянно разглядывая нашего инопланетного друга. — На нас с тобою им, может, еще и наплевать, а вот его наверняка будут искать по всему городу.

Была у меня, конечно, слабая надежда, что Клауса накрыло той миной, но это был бы слишком идеальный вариант. А предполагать в таких случаях нужно всегда худшее. Да и такие люди, как правило, умирают самыми последними. Поэтому я мысленно полностью согласился с Леонидом.

Единственное, что останавливало, — самолёт. Искать причину поломки впотьмах было абсолютно бессмысленно. Единственное, что можно было сделать, — это подёргать за все, что дёргается, и пошевелить то, что шевелится, в надежде на чудо.

Пока Леонид с тваренышем грузились на борт, я отвинтил пару болтов на капоте, откинул крышку. Засунув руки внутрь, на ощупь, по памяти, стал методично «прощупывать» провода, клеммы, шланги. Руки дрожали от усталости и напряжения. Действовал я на автопилоте, но очень старательно. Выстрелы и взрывы позади почти стихли, а это значило, что скоро начнется зачистка. Второй попытки не будет. Либо мы улетаем сейчас, либо остаемся здесь. И в этот раз, скорее всего, уже навсегда.

Закончив с беглым осмотром, я захлопнул капот и поднялся на борт.

— Оружия никакого нет, — встретил меня мрачный Леонид, обыскавший салон. — Да и вообще ничего нет, всё подмели…

Я только отмахнулся. Если улетим, то и без оружия обойдемся. А если нет… то даже будь у нас сейчас по пулемету, это вряд ли бы спасло.

Устроившись в пилотском кресле, я привычным движением провел рукой по штурвалу. Проверил заряд аккумуляторов, пощелкал тумблерами приборной панели. Сердце замерло в груди. Дождавшись, когда Леонид занял место справа, я перевел дух и нажал на кнопку стартера.

Мотор чихнул раз, другой, третий, плюнул в ночь густым выхлопом, и, наконец, с надрывным, басовитым ревом, в который вплетался тревожный стук, — подхватился.

По-хорошему, его нужно прогревать, но времени не было. Если нас услышали — а нас несомненно услышали, — то через пару минут сюда нагрянет вся оставшаяся в живых охрана. Поэтому, мысленно запустив обратный отсчет, я досчитал до пятидесяти, щелкнул тумблерами фар, выхвативших из тьмы полосу дороги, и отпустил педаль тормоза.

Взлёт в городе, да еще ночью, — это всегда рулетка. Высокие строения, ограниченная видимость, непредсказуемые потоки воздуха. В обычных условиях широкая улица и ровный асфальт были бы не проблемой. Стандартный разбег — плавный отрыв — набор высоты.

Но сейчас условия были далеки от обычных. Поэтому, разогнав самолет до сотни и потянув штурвал на себя, я, глядя, как из-под колес уходит земля, замер в ожидании подвоха. И не ошибся. Едва мы оторвались, мотор снова захлебнулся. Он отчаянно чихнул, на мгновение схватился, но тяга пропала, и он заглох с тихим, похожим на стон, выдохом.

Высота — метров пятьдесят, и мы не летим, а падаем. Скорость — сто двадцать, и она тает на глазах. А прямо по курсу, поднимаясь из ночи, темнеет громада девятиэтажки. За те несколько секунд, что оставались до столкновения, я успел прикинуть все варианты. Шансов не было. Ни сесть, ни свернуть, ни подняться выше. Оттягивая штурвал на себя и судорожно пытаясь снова завести двигатель, я, понимая полную бессмысленность этих действий, все же не опускал рук. Какая-то часть мозга отчаянно надеялась на чудо.

Но «кукурузник» на чудо настроен не был. Со скрипом и стоном натягивающихся расчалок он неуклонно снижался. Темная стена многоэтажки вырастала перед кабиной с пугающей скоростью, заполняя собой все стекло. Секунда, вторая… Я видел балконы, разбитые окна. Вот-вот должен был раздаться сокрушительный удар, превращающий нас в кучу обломков.

Инстинктивно я зажмурился, вжимаясь в кресло, ожидая неминуемого конца.

Секунда, вторая, третья… по идее, бабах должен был случиться еще вчера. Но ничего не происходило. Только нарастающий, пронзительный свист в ушах.

Я открыл глаза.

И обмер.

Вокруг было невероятно, ослепительно светло. И облака. Белые, пушистые облака плыли за стеклом кабины. А внизу, под крылом, лежала безмятежная, солнечная земля, покрытая зелеными лесами и извилистыми лентами рек. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь ровным, убаюкивающим гулом исправного мотора.

Глава 2

— Что происходит, чёрт возьми? — вскричал Леонид, едва его сознание догнало тело, чудесным образом переместившееся в знакомую, тесную кабину «кукурузника». Он тяжело дышал, глаза его были круглыми от потрясения и бешено вращались. — Где мы? Как мы здесь оказались?

За иллюминатором клубилась непроглядная молочно-белая пелена. Сплошная облачность. Мы падали, и это было единственным, что не вызывало сомнений.

— Думаю, это рай, — брякнул я первое, что пришло в голову.

— Рай? — Леонид зыркнул на меня так, будто я объявил о своем решении стать балетным танцором. Деловито, почти автоматически, он поправил чехол на кресле, уселся в него, нацепил на голову гарнитуру и крепко, по-хозяйски, взялся за штурвал. — В раю, насколько я помню, самолёты не попадают.

— Ну да. Рай, — подтвердил я, уже начинавший догадываться о причинах нашего спасения. Видимо твареныш, используя последние силы, совершил этот прыжок между мирами, спасая нас от верной гибели. Только вот куда именно он нас закинул?

Леонид снова бросил на меня взгляд, полный сомнений в моей адекватности, но спорить было некогда. Самолёт терял высоту.

— Мы не разобьёмся? — спросил он, уже сосредоточенно изучая показания приборов. Стрелка высотомера неумолимо ползла вниз. Тахометр молчал. Мотор, который не работал ещё в нашем мире, здесь тоже не подавал признаков жизни.

— Надеюсь, — честно ответил я. Мы летели вслепую. Что там, внизу, под этой белой пеленой? Скалы? Лес? Море? Гладкое поле? В случае вынужденной посадки без двигателя наши шансы были немногим выше, чем при падении на городские крыши.

Неведение, слава богу, длилось недолго. «Кукурузник» продолжал снижаться, облака начали редеть, становясь тоньше и прозрачнее. И сквозь эту дымку внизу наконец промелькнула земля. Серая, бескрайняя, однообразная степь.

Я никогда не летал вслепую самостоятельно, только в роли второго пилота. Но сейчас, к своему удивлению, я не чувствовал паники. Либо сказывался накопленный опыт, либо это было простое облегчение от того, что мы живы и у нас есть шанс.

— Бинокль спёрли… Вот уроды!.. — выругался Леонид, пошарив в ящике сбоку от своего кресла. Его лицо исказила гримаса досады.

Наверняка пропало не только это. Но в данный момент меня волновало лишь одно — посадить самолёт.

Это только сверху, с высоты, кажется, что степь — идеально ровный ковёр. Но стоит присмотреться, как взгляд начинает выхватывать коварные детали: тёмные пятна валунов, неприметные бугорки сурчиных нор, огромные муравейники, и узкие, но глубокие промоины, оставленные весенними ручьями. Из-за любой из этих мелочей можно было легко подломить шасси, со всеми вытекающими катастрофическими последствиями.

Чуть правее, в паре километров, темнела какая-то полоса — возможно, заросшая кустарником речная долина или илистое озеро. Сверху, сквозь облака, разглядеть толком не удалось, а сейчас угол был не тот.

Мы снижались, скорость падала вместе с высотой. Слышался нарастающий свист ветра в расчалках. Вот уже стали видны отдельные травинки, качающиеся под набегающей воздушной волной. И настал момент истины. Коснувшись колесами упругой, сухой земли, кукурузник, поднимая тучу пыли и мелких камешков, весело и нервно запрыгал по длинному, пологому склону, натужно скрипя и потряхиваясь. Пробег показался вечностью, но вот он, наконец, замер, будто выдохся.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в щелях.

— Покурить бы… — мечтательно, растягивая слова, протянул Леонид, нарушая наступившее затишье. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

— А я есть хочу… — осознал я. Мои глаза безуспешно искали рюкзак. Его нигде не было. Значит, наш сухпай ушёл вместе с биноклем и остальными ништяками. И это была уже серьёзная проблема. Судя по тому, что, пока садились, я не заметил никаких признаков крупного зверья, здесь не было привычного уже «изобилия» дичи. Прокормиться будет не так-то просто. Разве что, как вьетнамцы, кузнечиков пожарить…

— Как думаешь, он нас обратно сможет вернуть? — Леонид кивнул в сторону салона, имея в виду твареныша.

— Так спроси, — обернувшись, я посмотрел на нашего спасителя. Тот беззаботно дрых, свернувшись массивным клубком. Не знаю, что с ним сделал Клаус, но видок у него был ужасный. Мало того что весь в затянувшихся, но ещё видных шрамах, так за это время он ещё и страшно исхудал. Как минимум килограмм на тридцать с него слетело, и даже спящим он выглядел слегка костлявым, не так монолитно, как раньше.

Но спрашивать Леонид не стал, а вместо этого задумчиво потер щетинистый подбородок, и кряхтя, перебравшись в салон, принялся чем-то громко шуршать и греметь.

Я же пока оставался в кресле, пытаясь собраться с мыслями и сообразить, что делать дальше. Прямой, сиюминутной опасности больше не было, но будущее виделось мутным и тревожным. Вопросов, как впрочем и всегда, накопилось более чем достаточно. Перечислять можно было часами, но один из них, самый главный, жёг мозг: сможем ли мы вообще когда-нибудь вернуться обратно? Мысли о семье, о том, что могу их больше никогда не увидеть, я давил в зародыше, не давая себе ни малейшего повода для отчаяния. Как бы ни повернулась судьба, всегда нужно надеяться на лучшее. Иначе можно сойти с ума.

— Смотри-ка! Здесь тушёнка! — внезапно крикнул Леонид, выдергивая меня из тягостных раздумий. Чтобы было совсем наглядно, он с грохотом затащил в кабину открытый деревянный ящик и с торжеством сунул его мне под нос. — Орский мясокомбинат! Гостовская! Сорок банок, представляешь?! — Довольно ухмылялся он, его лицо сияло как у ребёнка, нашедшего клад.

Ну вот, нет худа без добра. Теперь нам не надо было срочно бегать за ящерицами и ловить кузнечиков. Если найдём воду, сорок дней точно протянем.

Воодушевленные находкой, мы устроили тотальный обыск всем нашим тайникам. Но, кроме ящика тушёнки — которую, скорее всего, оставили тем, кто должен был сторожить нашего «ястреба», — и одной пятилитровой бутыли с водой, в самолёте не оказалось совершенно ничего ценного. Не то что оружия — это само собой, наипервейший трофей, — у нас не было даже базового набора инструментов, пропало всё, что так долго и тщательно копил дядя Саша. Нашли лишь одну-единственную отвёртку, которая, вместо сломанного замка, кое-как держала дверцу встроенного шкафчика.

Но больше всего мне было жаль револьвер. Каждый раз, запихивая его, как мне казалось, в укромное место, я думал, что придёт день, когда моя предусмотрительность сыграет решающую роль. Но этот день всё не приходил, а теперь, похоже, не придёт никогда.

А ведь без оружия в этом мире чувствуешь себя совсем неуютно. Я настолько привык к тому, что под рукой всегда есть хотя бы пистолет, что теперь ощущал себя абсолютно голым, уязвимым. Причём в самом прямом смысле. Это как с ремнём безопасности в машине: с годами настолько свыкаешься с его ненавязчивым давлением, что пристёгиваешься уже на автомате. Сел — защёлкнул. Как собачка Павлова. Вот и сейчас, кроме тревоги за будущее, не было той привычной уверенности, что даёт спокойная тяжесть висящего на плече автомата. Случись что, а у нас даже пугнуть по-серьёзному нечем. Нехорошо это, совсем нехорошо.

А Леонид тем временем уже вовсю разжигал костёр — если, конечно, так можно было назвать жалкий пучок наспех собранной травы и горсть прошлогодних сухих будылок.

— Не люблю холодную! — объяснил он, с характерным щелчком вскрывая ножом сразу две банки.

Я же решил заняться мотором. Пока есть время и светило хоть какое-то подобие солнца сквозь пелену облаков, надо попытаться найти причину поломки. Конечно, обойтись без инструментов сложно, если не сказать невозможно, но я упрямо надеялся, что проблема банальна — скажем, в окислившемся контакте. Тем более, один раз починить его уже получалось.

Пока я ковырялся с проводкой, Леонид кое-как разогрел тушёнку на жалком огоньке и, раздобыв бог весть откуда одну ложку на двоих, позвал меня завтракать.

— Что-то погода, браток, не очень… — ополовинив свою порцию, он задрал голову в небо.

Облака и впрямь вызывали тревогу. Низкие, свинцово-серые, они нависали почти у самой земли, грозя в любой момент пролиться дождём, а то и мокрым снегом. Цвет у них был неприятный, какой-то гнилой.

— Какая есть. Не переделаешь… — глубокомысленно ответил я, старательно выскребая остатки тушёнки из банки. Вроде только начал есть, а уже всё. Она и правда была очень вкусной, даром что прогрелась лишь слегка. В лесу с дровами проблем нет, а здесь, в степи, только чахлая трава, которая горит ярко, но мгновенно, не успевая как следует ничего согреть.

— Это точно… Не переделаешь, — Леонид дождался, когда я закончу, и взял ложку.

Закончив скудную трапезу, мы с новыми силами продолжили поиск неисправности. Но, потратив на это несколько часов, ничего не добились. Мотор чихал, фыркал, даже подавал признаки жизни, но упорно не желал заводиться.

Не сказать, чтобы мы особо устали физически, но морально подзадолбались знатно. Одна-единственная отвёртка — это не инструмент, а насмешка. Те же свечи выкрутить нечем, хотя, скорее всего, дело было не в них. Искра проскакивала, топливо по магистралям шло, масло в норме. Огонь, воздух, бензин и смазка — вот четыре столпа, на которых держится любой двигатель внутреннего сгорания. И в нашем случае всё это вроде бы присутствовало, а кукурузник всё равно капризничал.

Так незаметно прошли три дня. Три однообразных, серых дня.

Мы упорно ковырялись в моторе, экономно ели тушёнку, берегли каждый глоток воды и с надеждой поглядывали на небо, ожидая дождя, чтобы пополнить наши скудные запасы. Идти к тому самому тёмному пятну, что мы приняли за водоём, не решались. Неясно что это за мир и какие твари его населяют, а у нас из оружия — только та самая отвёртка, которой можно было отбиться разве что от особо наглого суслика.

Конечно, мы надеялись на твареныша. Он уже снабжал нас как-то дичью, да и за водой сходить в его компании было бы не так страшно. Вот только наш питомец не подавал признаков жизни. Он спал беспробудным сном, хотя рана на боку почти полностью затянулась, шишка на глазу сошла, и выглядел он теперь гораздо лучше, почти как раньше, если не считать худобы.

И только вечером, в конце третьего проведённого здесь дня, когда уже почти стемнело и мы собрались спать, затылок вдруг ощутимо закололо знакомым, почти забытым холодком. Я очень чётко, почти физически, почувствовал исходящий от него голод — не просто желание поесть, а настоящую, звериную потребность.

Прислушавшись к своим ощущениям, я заглянул в приоткрытую дверь в салон, рассчитывая увидеть проснувшегося твареныша. Но тот лежал в той же позе, что и последние три дня, неподвижный, как изваяние.

— Ты чего взбудоражился? — лениво, сквозь дрёму, спросил Леонид. Он, поужинав, в виду отсутствия каких-либо дел, уже устроился на своём импровизированном ложе из кресел и сейчас смотрел на меня сквозь полуприкрытые веки.

— Показалось, наверное… — не отрывая от твареныша взгляда, ответил я.

— Что показалось? — не отставал он, хотя, судя по сонному выражению лица, ему было не особо интересно. Вытянувшись во весь рост, он расслабленно пожёвывал какую-то травинку — «десерт», как он сам это называл.

— Да показалось, что соня наш проснулся и жрать просит…

Едва я произнёс слово «жрать», как твареныш, не открывая глаз, разомкнул мощные челюсти и несколько раз громко, с сухим стуком, клацнул зубами. Звук был пугающим в тишине салона.

— Может, и правда, покормить его? — тяжело вздохнув, Леонид сел и, долго ковыряясь, засунул ноги в растоптанные берцы.

— И как ты себе это представляешь? — возразил я. — Это тебе не собачка… Руку по локоть оттяпает спросонок, прежде чем «здравствуйте» скажет. Да и нечем у нас его кормить-то…

— Как же нечем? А тушёнка?

— Ха! Ему нашей тушёнки на один понюх, и то навряд ли хватит! — мы хоть и экономили, но за эти три дня всё равно съели почти двадцать банок — по банке на брата утром, в обед и вечером, больше от скуки, чем от голода.

— Не знаю… Я бы попробовал. Мало ли, парень поиздержался, энергию потратил, — шутка ли, такое дело сотворить… целый самолет через миры перетащить!

Тут я был с ним полностью согласен. Но, зная аппетиты твареныша, сильно сомневался, что ему хватит даже всех наших запасов. Двадцать банок по четыреста грамм — это всего восемь килограмм мяса, примерно две курицы. А он, бывало, и лошадь за один присест уминал.

— Давай баночку откроем, да поставим под нос. Съест — значит, съест. Ну а нет — спать ляжем, — продолжал настаивать Леонид. Он уже зашнуровался, встал и, не дожидаясь моего ответа, вытащил из-под кресла почти опустевший ящик.

Спорить я не стал. Может, и правда поможет. Пусть не наестся, что было естественно, так хоть проснётся.

Ловко орудуя ножом, Леонид вскрыл банку и, благоразумно не приближаясь, толкнул её носком ботинка по полу в сторону морды твареныша.

Я даже моргнуть не успел. Мелькнуло что-то быстрое, как язык хамелеона, раздался короткий металлический хруст, и банка бесследно исчезла.

— Охренеть… — испуганно выдохнул Леонид, застыв с ножом в руке. Он тут же достал следующую банку и так же отправил её вслед за первой.

— Может, ему вытряхнуть куда-то? — слабо предложил я, глотая слюну. Твареныш поглощал тушёнку целиком, вместе с жестью, и полезность такой пищи, на мой взгляд, была крайне сомнительна.

— Некуда вытряхивать. Да и пофиг ему, раз ест — значит, желудок справится, — отмахнулся «повар» и, даже не открывая, покатил по полу третью порцию.

Тот же молниеносный бросок, хруст — и банки как не бывало.

Следом пошла ещё одна, потом две сразу. Остановился Леонид только тогда, когда в ящике осталось всего четыре одиноких баночки.

Тушёнку, наш стратегический запас, было дико жаль. Но в тот момент, когда твареныш вдруг открыл глаза — не сонные и мутные, а ясные, с знакомым умным огоньком, — и в моей голове, безо всяких звуков, чётко и недвусмысленно прозвучало: «Спасибо», — я от неожиданности чуть не рухнул на пол.

— Охренеть… — снова, уже как заклинание, повторил Леонид, уставившись на сонно мигающего питомца.

— Пожалуйста… — спустя несколько секунд ошеломлённого молчания, выдавил я.

В ответ в голове тут же «спроецировалась» чёткая картинка, почти стоп-кадр: ящик и оставшиеся в нём четыре банки тушёнки.

— Ещё хочешь? — Леонид поднял ящик и кивком указал на содержимое.

«Хочу», — снова прозвучало беззвучно, и на этот раз я понял, что твареныш транслировал не конкретно мне, а сразу на двоих, «в толпу». И это было настоящим прорывом! Если раньше общение ограничивалось смутными образами и ощущениями, то теперь появился шанс на полноценный диалог.

Когда последние четыре банки одна за другой исчезли в страшной пасти, твареныш сделал первую неуверенную попытку подняться. Мышцы на его боках напряглись, но сил явно не хватило. Он тяжело рухнул обратно на пол.

«Помогите», — послышалось в наших головах, и в этом «слове» была такая усталость и беспомощность, что стало не по себе.

Леонид посмотрел на меня, я на него. Самостоятельно поднять тушу весом под полтонны мы были явно не в состоянии. Но мы могли поддержать, создать опору. В следующие несколько минут, кряхтя и напрягаясь, мы встали по бокам от него, упираясь плечами, помогая ему оттолкнуться и встать на дрожащие лапы.

«Спасибо», — снова прозвучало в сознании, теперь уже с облегчением. Всё ещё неуверенно, шатаясь, но полностью самостоятельно, Анин питомец медленно, как танк, развернулся и, волоча хвост, двинулся прочь от самолёта, растворяясь в сгущающихся сумерках.

Проводив взглядами удаляющуюся тёмную громадину, мы ещё немного постояли в тишине, переполненные странной смесью облегчения, тревоги и зародившейся надежды, и молча вернулись в самолёт.

— Надо бы на завтрак кузнечиков наловить… Пока не стемнело совсем, — то ли в шутку, то ли всерьёз, предложил Леонид, смотря на пустой ящик.

Идея, конечно, не вызвала энтузиазма. Мы были и морально, и физически вымотаны — «эвакуация» твареныша отняла последние силы. Поэтому, не говоря ни слова, мы кое-как закрыли дверь изнутри и завалились спать.

А утром, выскочив по холодку под скрипучую дверцу, я едва не свалился, споткнувшись о лежащую прямо под порогом ещё тёплую заячью тушку. Аккуратно подраненную, будто в насмешку над нашими вчерашними опасениями. «Подгон» от благодарного питомца.

Разбудил Леонида, похвастался нежданным завтраком, и уже вместе мы стали думать, как же его приготовить с нашими-то «дровяными» возможностями.

Тушку надо было разделать, и хоть как-то поджарить. Без этого есть сырое мясо не хотелось — слишком уж сильны были воспоминания о болезнях и паразитах из прошлой жизни.

— Ладно, слушай сюда, — Леонид, наконец, продрал глаза, смахнул налипшую травинку со щеки и решил за нас обоих, привычно «включая» командирский тон. — Я сейчас займусь этим ушастым чудом, распотрошу, сниму шкурку. А на тебе — трава. Собирай. И давай без этого кислого выражения лица, — он прикрикнул, увидев мою реакцию, — бери только самые толстые и сухие палки, бурелом прошлогодний! Хлипкое говно не предлагать!

Растительности в степи, на первый взгляд, много. Но это был обманчивый пейзаж. Основу составлял ковыль, чахлый и невысокий, уже позеленевший и оттого насквозь мокрый от утренней росы и вечной сырости, витавшей в воздухе. Он горел, чадя черным, едким дымом, который разъедал глаза и горло, но почти не давал жара. Настоящим сокровищем были прошлогодние будылки — сухие, ломкие стебли каких-то жестких кустарников, которые ветер или зверьё поломало и пригнуло к земле. Найти их было непросто: они прятались у корней живых растений, в промоинах, под рыжими островками прошлогодней травы.

И занятие это, бродя согнувшись по степи, было откровенно скучным и муторным. С одной стороны, хоть какое-то дело, отвлекающее от тягостных мыслей. С другой — идеальное воплощение сизифова труда. В одну сторону я отходил метров на двести — дальше от самолёта, нашего единственного укрытия и ориентира, уходить было боязно. И обратно столько же. Итогом двадцатиминутного блуждания становился жалкий пучок ломких, серых палочек. Их хватало от силы на тридцать секунд жалкого, прожорливого горения. Чтобы поддерживать огонь хоть десять минут, требовалось двадцать таких прогулок. Мысли о горящих каминах, газовых плитах и даже о простом костре из толстых берёзовых поленьев вызывали почти физическую боль.

И всё это усугублялось странностью самой степи. Трава здесь была какая-то недоразвитая, ущербная. С виду вроде бы зелёная, даже густая местами, но на ощупь — вялая, безжизненная. Она не упруго пружинила под ногой, а приминалась с тихим шелестом, будто её долго не поливали, а потом постоянно поджаривали под тусклой лампой. Лампой, которой, судя по всему, здесь не было.

Солнца мы не видели ни разу за все три дня. Небеса затянула сплошная, однообразная стена облаков. Не просто пасмурная пелена, а унылая, серая масса, похожая на грязную вату. В ней не было просветов, оттенков, игры света. Она была бесконечной и давящей, как крышка гроба.

Леонид, закончив с зайцем, всё сетовал, глядя в этот серый потолок.

— Эх, звёзд бы увидеть… Хоть одну ночь ясную. Уж очень мне спутники разглядеть хочется, есть они тут или нет.

— Мало ли куда он нас закинул! — бурчал он, бессильно ругаясь на погоду. — Может, мы уже на другой планете висим! Я уже ничему не удивлюсь!

На мысль о другом мире наводило прежде всего гнетущее отсутствие жизни. Ни птиц в небе, ни сусликов на земле, ни даже надоедливых мошек. И тишина. Ни гула самолётов, ни отдалённого рёва моторов, ни шума машин — ничего, что напоминало бы о человеческой цивилизации. Хотя, конечно, это можно было списать на непогоду или на то, что мы сели в глухом, богом забытом месте.

— Готово! — когда я в очередной раз вернулся с тощей охапкой «дров», Леонид уже закончил свою работу. В его руках болталась аккуратно освежёванная тушка, больше всего напоминавшая крупную, упитанную крысу. Мясо было тёмно-красным, жилистым.

Потратив почти час на сбор, я набрал скромную охапку сушняка. Но, как гласит народная мудрость, «голь на выдумки хитра». Проблему с дровами мы решили радикально и немного варварски. Разобрав зайца на запчасти, мы отделили мясо от мелких косточек и порвали его на тонкие, длинные волокна. Пока сгорал один пучок травы, мы успевали подержать над жалкими угольками несколько таких полосок. Мясо, конечно, не прожаривалось, а лишь хорошенько прогревалось, покрываясь тонкой поджаристой корочкой. Без соли оно было пресным, отдавало слегка травой и чем-то диким, но есть его можно было. А большего в наших условиях и не требовалось.

— Как думаешь, что в станице сейчас творится? — Леонид, зажарив свой кусок до состояния почти уголька, подул на него и ловко перебросил с ладони на ладонь, чтобы не обжечься.

Я вздохнул. Эта тема была для меня болезненной и вызывала целую бурю противоречивых чувств. Про то видео, что мне показывал Клаус — жуткую запись с заложниками, — я Леониду так и не сказал. Зачем? Чтобы сделать мы всё равно ничего не могли, и незачем было сеять в нём лишнюю панику. Мне и своих переживаний хватало.

Да и теперь я уже и сам начинал сомневаться в подлинности того послания. Классический вопрос — «А был ли мальчик?» — после недавних фантасмагорических событий возникал сам собой. И, в который раз перебирая в памяти детали, я склонялся к выводу, что запись была фальшивкой. Очень качественной, со всеми нюансами — но всё же подделкой.

А ведь можно было догадаться сразу! Первое, что должно было меня насторожить, — несоответствие по времени. Когда я встретил Леонида перед нашим экспромтным вылетом, он сказал, что только что пообедал, хвастался, как жена накормила его каким-то новым блюдом. С того момента прошло всего ничего, пара часов! Вряд ли Клаус успел бы и организовать захват заложников в таком количестве, и отснять видео, и выйти на нас. Да и собрать столько женщин с детьми в условиях, когда люди, наученные горьким опытом, сидят по домам и боятся лишний раз нос на улицу высунуть, — задача почти невыполнимая. Чтобы такое провернуть, нужны были бы невероятные усилия и подготовка.

Разделавшись с зайцем и аккуратно разделив остатки мяса на скромный обед и такой же ужин, мы немного посидели у тлеющих угольков, а потом, будто по сигналу, уже привычно полезли «чинить» самолёт.

И хотя за три дня мы проверили, кажется, каждый миллиметр проводки, каждую клемму, каждый предохранитель, надежду мы не теряли. Отчаянное упрямство заставляло нас выдумывать и проверять всё более безумные теории. Мы даже пытались изготовить свечной ключ — отодрали кусок алюминиевой обшивки и, используя отвертку в качестве зубила, а плоский камень в качестве молотка, вырубили грубую заготовку.

В принципе, задача была несложной: свернуть кусок мягкого алюминия в трубочку и аккуратно отстучать с одного конца пятиугольник нужного размера. Но как мы ни бились, как ни «колхозили», проклятый металл не желал держать форму. Он бестолково прокручивался, сминая с таким трудом набитые грани, и в итоге у нас в руках оставалась бесформенная, помятая жестянка.

А так, мы перебрали всё, что хоть как-то разбиралось, пошевелили каждую деталь, до которой могли дотянуться, и даже, в порыве отчаяния, пробовали некоторые узлы «на зуб» — вдруг люфт почувствуется? Но толку не было никакого.

Самое обидное было то, что от этих бесплодных попыток безжалостно садились аккумуляторы. Мы щадили их, включая бортовое питание лишь на короткие проверки, но заряд неумолимо таял. Становилось ясно: если в ближайшее время мы не найдём причину, можно смело бросать этот кусок бесполезного металла и топать пешком. Вот только куда? Бескрайняя, серая степь во всех направлениях не сулила ничего хорошего.

Да и вообще, несмотря на то, что здесь мы провели всего трое суток, ощущение было будто прошло полгода. Время текло странно, тягуче и однообразно. Если бы не свежие, еще желто-синие синяки на руках и медленно заживающие ссадины, я бы уже в этом уверился. Мы что-то делали, о чём-то говорили, куда-то ходили, но всё это было каким-то неестественным, бестолковым, лишённым цели и смысла. Дни сливались в одно серое пятно.

Вот и в этот раз, сидя на корточках у колеса и безучастно глядя на пучок жалкой травы, я настолько провалился в это безвременье, что не сразу осознал: равномерно нарастающий, низкий гул, сначала похожий на шум в ушах, — это не плод усталого воображения. Это был вполне реальный, физически ощутимый звук, идущий откуда-то сверху, из-за той самой серой, бесконечной пелены. И он неумолимо приближался.

Глава 3

— Ты слышишь? — сорвавшись с места, я спрыгнул с капота на упругую, колючую подошву степи и в два скачка добежал до встроенной в фюзеляж алюминиевой лесенки. Цепляясь за поручни, я взобрался на самый верх, на наш импровизированный наблюдательный пост.

— Мотор вроде? — так же мгновенно напрягся Леонид. Он выплюнул пожёванный пучок серо-зелёной травы — после еды он теперь каждый раз жевал какую-то гадость, с упорством фанатика утверждая, что она «прочищает печень и помогает пищеварению». И поднялся следом, его тяжелые берцы гулко топнули по обшивке.

Звук было сложно идентифицировать. Низкий, нарастающий гул, идущий не с какой-то одной стороны, а будто со всех сразу, отражаясь от свинцового небосвода. Он напоминал отдалённый шум турбины, но с примесью какого-то механического, дребезжащего призвука. Мы стояли, втянув головы в плечи, как суслики, и крутили головами, пытаясь поймать направление. Наконец, мы сошлись во мнении, уставившись в одну точку на горизонте, за невысокий, поросший чахлым ковылём холм. И замерли в ожидании, забыв о всём на свете.

— Грузовик? — первым нарушил тишину Леонид, когда через пару минут из-за гребня холма медленно выползла сначала мачта-антенна, а потом и плоская, зелёная верхушка кабины. Почти сразу он скорректировался, выдохнув с облегчением и каким-то странным торжеством: — Ну точно! Урал! Наш!

Машина, издали похожая на длинную, зелёную гусеницу, с высоким прямоугольным кунгом и торчащей из него выхлопной трубой, была явно военной — камуфляжная окраска, угловатые формы, даже виднеющиеся чёрные номерные знаки на месте. Сама её основательность, её утилитарная, некрасивая прочность внушала определённый, осторожный оптимизм. Это был не пикак мародёров, а настоящая армейская рабочая лошадка.

— И что делать будем? — не унимался Леонид, его пальцы нервно барабанили по металлической кромке крыла.

— Что делать… — на автомате повторил я, прекрасно понимая, что бежать нам некуда, да и не на чем. Оставалось только ждать, вжавшись в самолёт, и надеяться, что это на самом деле наши, а не очередные «псы войны», для которых мы станем просто лёгкой добычей.

А тем временем нас заметили. Урал, полностью выкатившись из-за холма, замер на несколько секунд, словно принюхиваясь, постоял, и затем, развернувшись на месте, тяжко и неспешно пополз в нашу сторону. Сквозь гул мотора доносился хруст гравия и сухой травы под колёсами.

— Боятся… — глубокомысленно изрёк Леонид, следя за их манёвром. — Медленно едут, осматриваются… Может, хоть камней наберём? Для вида?

Но камней набирать мы не стали, как не стали и вообще хоть как-то дёргаться. Мы сидели себе на верхотуре, два заросших, пропахших дымом и потом «робинзона», и поплёвывали сверху вниз, поджидая медленно приближающийся транспорт, стараясь выглядеть как можно более безобидными.

Вот уже стали видны смутные силуэты сидящих в кабине. Трое. Лиц не разобрать, но в позах угадывалось напряжение. И чем ближе грузовик подползал, тем явственнее проступали не характерные для мирного времени детали. Аккуратная, с паутинкой трещин, дырка от пули на лобовом стекле, справа от водителя. Ровная строчка таких же пробоин, словно от строчного шва, шла по верхней части кунга. Борта и капот были исчерчены мелкими царапинами и покрыты многочисленными подпалинами — машина явно прошла через бой, и это совсем не укладывалось в картину «нормального» мира, в который мы так надеялись вернуться.

Не доехав метров тридцать, Урал с шипением тормозной системы остановился. Двери кабины распахнулись, пассажиры выпрыгнули на землю, окончательно рассеивая наши последние иллюзии.

Это были не ухоженные солдаты срочной службы. Перед нами стояли три измождённых вояки — другого эпитета и не подберёшь. Их лица были серыми от усталости и грязи, впалые щёки обросли неопрятной щетиной. Потрёпанный армейский камуфляж висел на них мешками, берцы были покрыты толстым слоем пыли и потрескались, такие же пошарпанные разгрузочные жилеты болтались на плечах. К оружию — укороченным автоматам «АКС-74У», висевшим на ремнях, — они не тянулись, просто встали треугольником и молча, оценивающе нас разглядывали. В их глазах читалась не столько враждебность, сколько усталая настороженность и привычка ко всякой гадости.

— Не пойму… — сощурился Леонид, вглядываясь, — это что, наши погранцы, что ли?

Я поначалу не понял, о чём он, но, приглядевшись, заметил, что у всех троих на форме, чуть ниже плеча, были нашиты потёртые, выцветшие шевроны с надписью «Пограничные войска» и группой крови. Всё как полагается. Какая-то нелепая, уцелевшая деталь из прошлой жизни.

— Здравия желаю! — наконец, после тягостной минуты молчания, вперёд шагнул один из них, немолодой уже вояка с тремя маленькими звёздочками на помятых погонах. Он сходу, почти машинально, «выкатил» военное приветствие, резко поднеся руку к козырьку старой полевой фуражки.

— И вам не хворать! — бодро, почти по-свойски, отозвался Леонид, словно они встретились у гаража.

— Не помешали? — двинулись вперёд теперь уже все трое, их движения были отточены и синхронны.

— Всегда рады гостям! — радушно, чуть ли не с хлебосольным видом, развёл руками Леонид и шустро, по-молодецки, спустился вниз. Не так быстро, но я тоже последовал за ним, чувствуя, как подошвы ботинок скользят по аллюминию.

Видя наше «гостеприимство», солдаты — а в том, что это были настоящие, кадровые военные, я уже не сомневался: выправка, взгляд, сама манера держаться, — пошли навстречу. Шли хоть и настороженно, но без особой опаски, привыкшие к тому, что их «Урал» и автоматы — достаточный аргумент.

Не доходя нескольких метров, двое младших по званию, как по команде, тормознули. К нам подошёл только старлей.

— Отдыхаете? Или случилось чего? — не дойдя пары метров, он многозначительно покосился на кукурузник, его глаза, узкие и пронзительные, быстрыми движениями оценили обстановку: потухший костёр, разбросанные банки, открытый капот.

— Да вот, поломались слегка, починить пытаемся, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А сами откуда? — вопрос прозвучал как выстрел. Чётко, без лишних слов.

— Оттуда, — не задумываясь, ответил Леонид, махнув рукой в туманном направлении, откуда, как он думал, мы прилетели.

Я видел, как на лице собеседника, в уголках его упрямого рта и в легком движении бровей, промелькнуло удивление, но он тут же его подавил, натянув маску безразличия.

«Может, напрямую спросить?» — мелькнула у меня мысль. Но как это будет выглядеть? «Здрасьте, мы из параллельного мира, подскажите, как до библиотеки пройти?» — примерно так это и прозвучало бы. Полный маразм в последней стадии. Я не то чтобы растерялся, но чувствовал, что вся эта встреча была какой-то неправильной, не такой, какой я её представлял в своих мечтах о возвращении.

— Не фонит? — замешкавшись на мгновение, старлей кивнул на кукурузник. Его голос был хриплым, как наждак.

— В смысле? — переспросил Леонид, искренне не понимая.

— Техника, говорю, не фонит? — старший раздражённо буркнул, словно объяснял что-то очевидное.

— Нет, всё в порядке, — опередил я товарища, явно собиравшегося переспросить ещё раз. До меня наконец-то дошло.

— Хорошо, — кивнул старший. Его лицо ничего не выражало. — Не возражаете?

Не имея ни малейшего понятия о том, что он конкретно хочет сделать, я просто пожал плечами, делая вид, что мне всё равно. Но когда один из солдат, тот, что помоложе, с нашивками ефрейтора, снял с плеча сумку и извлёк оттуда небольшой, похожий на толстый фонарик, цилиндр на проводе, до меня окончательно дошло. Радиация. Он проверяет кукурузник на радиационный фон. Вот только прибор этот был уж больно древний, насколько я помнил, такие «счетчики» не применяли уже лет сорок, если не больше. Архаика.

Тем временем ефрейтор пощёлкал какими-то тумблерами на корпусе прибора, раздался слабый, трескучий звук. Он выставил цилиндр перед собой, как священник — кадило, и медленно двинулся к самолёту. Его товарищ прикрывал его сбоку, положив палец на спусковую скобу автомата.

Он прошёлся вдоль борта, проверил крылья, зашёл с хвоста, поднося датчик к самым стыкам обшивки. Закончив обход, он коротко, по-уставному, бросил:

— Почти нулевой!

На что лейтенант явно удивился. Он хмыкнул, коротко и сухо, и бросил сквозь зубы:

— Странно. — И попросил проверить ещё раз.

— Что же тут странного? — как можно беспечнее спросил я, на ходу пытаясь сообразить, при чём тут вообще радиация.

— Странно, что фона нет, — лейтенант явно напрягся, его пальцы сжали цевьё автомата, хотя внешне он пытался сохранять спокойствие, и получалось это у него плохо. — Обычно вся техника, даже новая, хоть немного, да фонит. А уж старая…

— Радиация что ль? — всё-таки не выдержал и влез Леонид, его глаза округлились от понимания.

Солдат, стоявший чуть поодаль, отступил на шаг назад, и ничего не ответив, демонстративно положил руку на пистолетную рукоятку своего «Ксюхи».

— Говорю же, чисто всё, — обойдя кукурузник ещё раз, повторил ефрейтор, пожимая плечами.

— Так откуда, говоришь, вы прилетели? — уже не церемонясь, старший сделал ещё несколько шагов назад и угрожающе, с характерным металлическим щелчком, поднял автомат, направляя ствол в нашу сторону. Его лицо стало каменным.

— Оттуда, — снова, с упрямством идиота, показал рукой Леонид, делая вид, что не понимает вопроса, хотя, может, и на самом деле не понимал. С него станется.

— Ты по-человечески объяснить можешь, в чём дело? — вмешался я, пытаясь спасти ситуацию, но чувствуя, как нарастает паника.

— Врёшь, — сухо, без эмоций, бросил лейтенант и щёлкнул затвором, досылая патрон в патронник. Этот звук прозвучал громче любого крика. Он давал понять, что ни объяснять, ни разбираться он не намерен.

— Ну хорошо! Хорошо! Не оттуда мы! Это что-то меняет? — почти крикнул я, поднимая руки.

— Тогда откуда?

С трудом представляя в голове карту, я лихорадочно пытался сориентироваться, чтобы выдать что-нибудь более-менее правдоподобное. По-хорошему, послать бы этих вояк вместе с их тупыми вопросами, но у них есть то, чего нет у нас — три автомата Калашникова, и это вполне себе аргумент, чтобы безнаказанно глумиться над незнакомыми людьми. Крупные города я отбросил сразу. Их названия могли быть на слуху, и любая ошибка была бы фатальна. Странное поведение этой троицы, включая замер радиационного фона, заставляло предположить, что здесь творится что-то серьёзное. Оставалось тыкать пальцем в небо. Юг или север? Как монетку подкинуть.

— Николаевка, — выдавил я, едва не «сварив» мозг в напряжении. — Посёлок небольшой, на границе области.

— Николаевка? — переспросил лейтенант, и в его глазах мелькнул знакомый уже огонёк охотника, почуявшего дичь. — Это, которая, на устье стоит?

Чёрт! Попал в ловушку. Надо было просто молчать.

— Нет, — мотнул я головой, выразительно косясь на Леонида. Главное, чтобы он не влез. — На дамбе.

Старший постоял ещё несколько секунд, держа нас на мушке, его взгляд буравил меня, пытаясь найти хоть каплю неуверенности. Потом он, с неохотой, опустил автомат, и уже более миролюбиво, хотя и с неисчезнувшей подозрительностью, спросил:

— А техника откуда?

— Так с колхоза осталась, — быстро ответил я, чувствуя, как с плеч спадает камень. — Поля обрабатывали, пока не началось… — Про «не началось» я добавил специально, бросая пробный шар. Хотел посмотреть на реакцию. Но старший даже бровью не повёл, лишь кивнул, как о чём-то само собой разумеющемся, подтверждая мою тайную теорию о произошедшей здесь крупной катастрофе. Не зная наверняка, что это было — авария на АЭС, техногенная катастрофа или, не дай бог, война, — мне, чтобы сойти за своего, приходилось отвечать очень обтекаемо, дабы не выдать своего невежества.

Он подошёл к самолёту, потрогал рукой, осмотрел наш жалкий очаг, заглянул в салон, и, пройдясь вокруг, словно бы невзначай, поинтересовался:

— И что вы тут, долго куковать думаете?

— Если поможете с ремонтом, то недолго, — ответил я, радуясь, что удалось уйти со скользкой темы и перевести разговор в практическое русло. — А так, придётся помучаться.

Но насчёт ремонта он промолчал, лишь бросил короткий взгляд на открытый моторный отсек. Он ещё раз заглянул в салон, поднялся в кабину, где постоял, окидывая взглядом примитивную «приборку» кукурузника, а выйдя наружу, остановился возле капота, внимательно разглядывая торчащие провода и карбюратор.

— Как, говоришь, село твоё называется? — неожиданно, когда я уже начал расслабляться, думая, что худшее позади, старший резко развернулся, и вновь «нацепив» непробиваемую маску, поднял автомат. Ствол смотрел мне прямо в грудь.

— Николаевка… — повторил я, хотя уже и так понимал, что всё-таки не угадал с названием, и что эта игра в кошки-мышки подошла к концу.

— В той стороне, — он мотнул головой в направлении моего жеста, — вообще ничего нет. Ни на границе, ни за границей области. Там зона. — он отчеканил последнее слово, и в его голосе прозвучала ледяная уверенность.

— Как так нет? — зашевелился, наконец, Леонид, до которого начал доходить весь ужас нашего положения.

Лейтенант усмехнулся, коротко и беззвучно, и махнув автоматом, приказал:

— Руки вверх и к машине. Быстро!

Я покосился на остальных солдат. Они так же взяли оружие наизготовку, их лица стали напряжёнными и злыми.

— Давай-давай! Шевелись! — прикрикнул на меня ефрейтор, молодой парень с неравномерно поросшим рыжей щетиной лицом и картофельным носом. Его пальцы нервно теребили цевьё.

Леонид поднял руки сразу, с покорным видом. А я на секунду замешкался, не в силах поверить, что всё так обернулось. Чем прогневил теперь уже третьего, тоже не старого бойца, лет двадцати пяти, но всего лишь с сержантскими лычками.

— Кому сказано! Руки вверх и развернуться! — низким, хриплым голосом, «грозно» приказал он, подходя ко мне вплотную.

Я медленно поднял руки, и встретившись взглядом со старшим, торопливо, почти срываясь, выдал новую, теперь уже правдивую версию. Отчаяние придавило меня.

— Слушайте, мы на самом деле не здешние! Мы не знаем, что здесь происходит! Мы… мы из другого мира!

Вот только ответ я получил именно такой, какой и должен был быть в текущей ситуации.

— Хорош трендеть, шагай давай, — отмахнулся лейтенант, его терпение лопнуло.

— Да я правду говорю! — закричал я, игнорируя упирающийся в спину, между лопаток, холодный ствол автомата сержанта. — Мы провалились куда-то, а теперь вернулись! Вы не понимаете!

— Разберёмся! — рявкнул мой конвоир и так сильно толкнул меня прикладом в спину, что я едва удержался на ногах, споткнувшись о кочку.

И тут в затылке ощутимо закололо.

«Только не убивай!» — мысленно представив морду твареныша, несколько раз повторил я про себя.

Сначала ничего не произошло. Лишь ветер зашумел в ушах. Но, не дойдя и десяти метров до Урала, сержант, шедший за мной, странно захрипел, схватился за голову, словно от внезапной, чудовищной боли, и, как подкошенный, рухнул на землю, забившись в немом припадке.

Я обернулся. Та же картина была и с ефрейтором, и со старлеем. Они оба стояли, согнувшись, держась за виски, их лица исказились гримасой невыносимого страдания. Автоматы бессильно болтались на ремнях.

— Пушки снимай с них! — прикрикнул я на остолбеневшего Леонида, который уже и сам, опомнившись, выхватил автомат из ослабевших пальцев упавшего сержанта. Я, наскоро прохлопав одежду старлея, достал из-за пояса пошарканный ПМ, почувствовав знакомую, утешительную тяжесть в руке.

Разоружение много времени не заняло. Пока солдат корчило от невидимой атаки, всё найденное оружие — три «Ксюхи» и два пистолета — уже перекочевало к нам. Я успел заглянуть ещё и в кабину Урала, убедившись, что там никого нет.

— Кто вы такие?.. — с трудом, продолжая держаться за голову, посмотрел на меня старлей. Его голос был слабым, прерывистым. И вдруг, в ужасе, заставившем похолодеть мою кровь, он округлил глаза, уставившись на что-то позади меня. Его рот беззвучно открылся.

— Не-а… Не прокатит… — усмехнулся я, приняв его гримасу за отчаянную уловку, чтобы отвлечь внимание. — Ищи дураков в другом месте…

Но глаза его становились всё шире, в них читался неподдельный, животный ужас, который невозможно сымитировать. И я, не выдержав, всё же обернулся.

Ну да. Тут не то что глаза на лоб полезут, тут и Кондратий хватишь запросто.

Буквально в нескольких метрах, нарушая все законы биологии, стоял твареныш. Он был неподвижен, как изваяние древнего божества, и его массивная, покрытая бледной, бугристой кожей голова была склонена в нашу сторону. В огромной, зубастой пасти он безразлично держал тушку жирного, ещё не ободранного сурка. Капли крови медленно капали на вытоптанную траву.

Для нас, проживших год в чужом мире, встреча с тварью была почти будничным делом. Но для человека обычного, не «избалованного» подобными зрелищами, появление Аниного питомца было как минимум шоком, гарантирующим бессонницу на всю оставшуюся жизнь.

— Не бойся, — развернувшись обратно к лейтенанту, я попытался успокоить его. — Он не причинит тебе вреда. Он… с нами.

Леонид тоже не сразу заметил твареныша, но, понятное дело, не испугался. Увидев добычу, он довольно хмыкнул.

— Вот и ужин подоспел. И завтрак, и обед, — констатировал он с практической точки зрения.

— Кто вы такие? — с трудом отводя взгляд от твареныша, повторил старший. Его голос сорвался на шёпот.

Не знаю, от испуга ли, или от последствий «мозговой атаки», но выглядел он теперь совсем разбитым. Он и с самого начала казался самым болезненным из всей троицы, а сейчас и вовсе был жалок. Белки его глаз были пронизаны красными прожилками, вены на висках и лбу вздулись и пульсировали, уши посинели, а левая щека мелко и беспрерывно дёргалась.

— Ты лучше расскажи, кто вы такие? — Леонид, усадив обоих солдат спина к спине и связав им руки ремнями, подошёл к Уралу и вытащил из кабины какой-то баул. Он деловито шмонал его, вытряхивая содержимое на землю.

— Да пошёл ты… — слабо отмахнулся старший и, чуть подумав, с надрывом презрительно сплюнул, но, попав себе на и без того грязный ботинок, страдальчески сморщился.

— Чего расплевался-то? — усмехнулся Леонид. — Пытать не будем, не хочешь — не говори. Или ты в партизаны тут решил поиграть?

Но пленник отвечать не стал. Он был занят куда более важным, и в то же время жутко странным делом — он пытался вытереть плевок с ботинка, но его руки дрожали, движения были нескоординированными, мне даже показалось, что он путает, где право, а где лево.

«Может, это последствия воздействия твареныша?» — возникла у меня мысль, и я посмотрел на застывшего изваянием вероятного виновника.

За время отсутствия он слегка поправился. Исчезли появившиеся на шее складки, разгладилась осунувшаяся морда. Не до своего нормального, «упитанного» состояния, но в сравнении с тем, что было, — небо и земля. Даже если тут и нет крупного зверья, вроде косуль, зато есть сурки, которые хоть и небольшой улов для такой махины, зато, судя по всему, их много, и они достаточно легкодобываемы.

Похоже, твареныш как раз ими и наелся. И даже сейчас, когда он вот уже полчаса сидит не двигаясь, от него продолжает исходить почти физическое ощущение сытости и спокойствия, что подтверждается его полным равнодушием к зажатой в массивной челюсти тушке.

— Вот, Вась, нашёл инструмент, — Леонид перекинул мне перевязанный бечёвкой свёрток из плотной, промасленной ткани.

Я развязал его. Внутри лежали отвёртки нескольких видов, несколько рожковых ключей, пассатижи, ножницы по металлу и пара напильников. Негусто, конечно, но всяко лучше, чем одна-единственная ржавая отвёртка.

— Отлично, — быстро оглядев трофей, похвалил я его и попросил посмотреть, нет ли в машине чего из тёплой одежды, да спичек или зажигалки.

Костёр мы последние дни разжигали с помощью бортового аккумулятора и пучка обмотки — метод ненадёжный и хлопотный. А без тёплой одежды в этой промозглой степи было совсем тоскливо. Спать-то ещё ладно, есть пара одеял, а вот на высоте, если удастся взлететь, будет некомфортно. Я всё ещё надеялся, что мы туда заберёмся.

Глядя на наши действия — по сути, мелкое мародёрство, — хозяева Урала не возмущались, а только недовольно, исподлобья зыркали на нас, и с нескрываемым страхом — на твареныша. Говорить они не хотели, как я ни пытался их расшевелить. Хотя раскрывать ничего секретного от них не требовалось. Да и что может быть секретного в этой богом забытой глухомани?

Старший вообще молчал, я всё время напарывался на его злой, полный ненависти и какого-то отчаяния взгляд. А эти двое, ефрейтор и сержант, отвечали урывками, односложно: «да», «нет», «не знаем». Последнее — чаще всего.

И только когда тваренышу, видимо, надоело держать в зубах дичь, и он, бросив сурка здесь же на землю, отошёл к самолёту и улёгся в тени крыла, старший вдруг разразился длинной, витиеватой матерной тирадой. Он матерился с такой изощрённостью и таким немым отчаянием, что стало даже не по себе.

— А ты не охренел случаем? — сложности выстроенной конструкции удивился даже Леонид. Сам он матерился редко, но любил хвастаться, что знает семьдесят пять видов матерного фольклора. Что за фольклор, правда, не уточнял, но я склонен был ему верить. «Я, — говорил он, — и в морду дать могу, но если есть вариант, предпочитаю карать словесно, без рукоприкладства. А как тут без мата обойдешься? Мат, он тоже, своего рода оружие, а иногда и похлеще будет».

Но, выговорившись, немолодой лейтенант снова впал в ступор, и как мы ни «пытали» его теперь уже вдвоём, отвечать на вопросы отказывался наотрез.

— Может, тебе ноги сломать? А? — напуская на себя «зверя», Леонид бросил «своих» бойцов и, подойдя поближе, присел перед старшим на корточки, глядя ему прямо в глаза. — Я ж не военную тайну пытаю! Что ж ты как воды в рот набрал? Расскажи, что тут происходит, и валите на все четыре стороны!

Но тот только устало, с нескрываемым презрением, поднял голову и снова отвернулся, уставившись в серое небо.

И в этот момент меня словно обухом по голове ударило.

В глазах помутнело, в ушах зазвенело, и передо мной с огромной, неимоверной скоростью замелькали чужие воспоминания, образы, звуки, ощущения. Это было не чтение мыслей, а скорее насильственное «заливание» в мой мозг готовых, уже обдуманных кем-то знаний. Я видел разрывы ракет на горизонте, слышал рёв сирен и гул низко летящих самолётов, чувствовал запах гари и горящего пластика, ощущал на языке привкус металла и страха. Всё это пронеслось вихрем, оставив после себя тяжёлую, как свинец, уверенность.

Не знаю, как долго это продолжалось, но когда я «очнулся», придя в себя и сглотнув ком в горле, Леонид всё так же пытался разговорить летёху, уже почти отчаявшись.

Ещё пару минут я молча сидел, обдумывая и систематизируя поступившую информацию, пытаясь отделить свои мысли от чужих. Когда всё немного улеглось в голове, сложившись в чудовищную, но ясную картину, я решил поделиться знанием с товарищем.

— Оставь его, Лёнь, — тихо остановил я его. — Бесполезно. Пойдём лучше сурка разделаем, да пожарим по-человечески… — в кунге Урала плитки не было, зато нашлись аккуратно нарубленные дрова и чугунная сковородка, а есть, после «просветления», хотелось зверски, словно я пытался заглушить этой физиологической потребностью жуткую правду.

Отойдя в сторонку, но так, чтобы контролировать наших пленников, мы занялись костром, и я тихо, чтобы не слышали солдаты, рассказал Леониду о том, что «загрузил» в меня твареныш.

— Это… точно наш мир? — внимательно выслушав, хмуро спросил он. Его лицо стало серым и осунувшимся.

— Сто процентов, — ответил я, и мой голос прозвучал глухо и отчуждённо, будто чужой. — Как я понял из его обрывочных воспоминаний, в нашей области первый удар пришёлся по космодрому. Потом жахнули по радару…, а станица, сам понимаешь, оказалась почти в эпицентре.

Космодром от нас был в двухстах километрах, а «Воронеж-М», или радар, как называли его местные, — всего в десяти. Наверняка вокруг радара, а тем более космодрома, располагались кучи систем ПВО, но обе цели были настолько приоритетными, что ракет натовцы не пожалели, и, как минимум, парочка дошла-таки до цели.

И пока мы, спасаясь от гибели, переместились непонятно куда, в нашем мире разразился тот самый, последний, ядерный шторм. Короткий, яростный, за очень короткое время выплеснувший почти всё накопленное за десятилетия «оружие возмездия». Ещё там, в нормальном, живом мире, я читал про систему «Периметр», ту самую «Мёртвую руку», которая, в случае обрыва связи с командованием, автоматически запускает ракеты по заранее определённым целям. Точных данных у лейтенанта не было — его застава, маленький пограничный пост на самом краю географии, под удар не попала, но осталась без связи, без приказов, без всего. Поэтому о многом приходилось только догадываться по отрывочным радиоперехватам и тому, что видели своими глазами.

Его застава, да ещё, возможно, крохотный посёлок где-то неподалёку — вот и всё, что осталось от нашей некогда цветущей области. Города — в руинах и радиоактивной пыли. Военные объекты — стёрты с лица земли. А люди… те, кто каким-то чудом не погибли сразу, влачили теперь жалкое, полуголодное существование в мире, который медленно, но верно умирал. Солнце, может, и светило где-то там, наверху, но его не было видно из-за непроглядных, «ядерных» туч, которые с каждым днём становились всё гуще. Еды не было, ничего не росло, вода в реках и колодцах была отравлена, дичь почти вся вымерла или ушла.

Вот таким — выжженным, мёртвым и безнадёжным — оказался наш дом, в который мы так отчаянно стремились вернуться. Мы прорвались сквозь миры, чтобы найти лишь пепелище.