Чужие степи - часть одиннадцатая

Глава 1

Три дня прошло с того момента, как всё закончилось. Три дня, как я стоял на коленях перед Тваренышем, глядя, как войско ротмистра врезается в немецкие порядки и перемалывает их в пыль. Три дня, как я смотрел как горит вражеская техника.

Теперь я стоял на кладбище.

Оно разрослось. Не узнать. Раньше здесь тоже было много могил, могил станичников, ушедших в разные годы. Теперь же… теперь это было поле.

Ряды свежих холмов уходили к самому лесу. Длинные, ровные, как по линейке. Пятьдесят простых дощатых ящиков, сколоченных наспех из того, что нашлось, — стояли в ряд перед выкопанными ямами. Их приготовили к погребению. Священник в чёрной рясе, с крестом в руках, читал молитву, и ветер разносил его слова по степи.

Я смотрел и не мог отвести взгляд.

Штиль. — Прямое попадание в штабной блиндаж. Тело по кусочкам в гроб складывали.

Андрей. — Погиб при взрыве склада боеприпасов. Пытался вывезти ящики, не успел.

Василич. — Застрелился чтобы не попасть в плен, тело смогли забрать только когда все кончилось.

Саня… — Он подбил три танка. Три! А потом в его орудие попал снаряд.

Семёныч. — Накрыло осколками, когда он из подвала выскочил к раненому. Подхватил мужика на плечо, тащил уже, и тут мина прилетела. Вместе и нашли.

Жорка. Мой несостоявшийся штурман. В рукопашную пошёл, когда немцы в окопы ворвались. Ножом заколол двоих, а третий его из автомата срезал.

Из пятидесяти лежащих в гробах, я знал шестерых, остальные были мне не знакомы. И ведь это только те которых мы хороним сейчас. Многих уже закопали, многих не нашли, многих еще просто не опознали.

Нестеров. Где он, что с ним — никто не знал. Он вылетел на своём мессере на второй день боёв — и не вернулся. Может, сбили. Может сел где-нибудь.

Дядя Саша так и не появился. Как пропал тогда, так и всё. Тишина.

А ещё я думал о тех, кто пришёл к нам на помощь. Целая дивизия, которая вывалилась из портала прямо в пекло. Командовал ими генерал Тарасов. Я говорил с ним после боя — сухой, подтянутый, с прозрачными от болезни глазами. Он умер через несколько часов. Радиация. Она уже сидела в каждом из них, въелась в кости, в лёгкие, в кровь. Те таблетки, что у меня были — капля в море на такую ораву.

Я искал ротмистра, хотел расспросить, как ему удалось их привести. Но его нигде не было. Офицеры знали его, помнили. Рассказали, что он появился у них несколько дней назад — измождённый, с дикой историей про другие миры, про бессмертие, про битву, которую нужно выиграть любой ценой. Они не поверили. Конечно, не поверили. Кто бы поверил? А потом он просто исчез. Был — и пропал. Растворился в воздухе, как и не было.

А через день они шли маршем к фронту в своём, почти мёртвом, радиоактивном мире. Шли колонной, едва живые, ни во что уже не веря. И вдруг — раз! — и они здесь. Посреди нашей битвы. Никто из них не понял, как это произошло. Но они не стали разбираться. Они просто вступили в бой и спасли нас.

Я смотрел на могилы — целые ряды, ровные, как по линейке. Они тоже были здесь, в чужой земле, за которую не должны были сражаться и в которую не должны были лечь. Но мысли мои уже уходили дальше, туда, где ещё теплилась надежда.

Прибор. Он остался в болотном мире, у деда. И я почему-то ни на секунду не сомневался, что смогу туда вернуться. Даже не мыслил иначе. Слишком многое было завязано на этой коробке с проводами, на этих частотах которые он хранил в своей памяти. Мой ключ. Наш ключ.

Я посмотрел на поле напротив кладбища, усеянное остовами немецкой техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики, самоходки — всего этого добра теперь было в избытке. Сгоревшего, подбитого, но и целого тоже хватало. Техники — море. Оружия — ещё больше. Топливо? Немцы подвезли, не пожалели. Цистерны, склады, колонны с горючим — всё это теперь наше. Плюс нефть на подземной базе.

Я вспомнил свой сон. Поезд, рельсы, уходящие к горизонту, восстановленный город с целыми домами и цветущими палисадниками. Сон, который казался таким реальным. А ведь если подумать… если наладить канал с другими мирами, если найти в местах, где не сильно фонит, рельсы, шпалы, технику — можно ведь и правда так сделать. Разобрать, притащить сюда. Построить.

Пленные. Их много. Сотни, может тысячи, наверное. А ведь с ними можно делать действительно серьёзные вещи. Рабочие руки, инженерные мозги — всё это теперь было в нашем распоряжении. Железная дорога до Города? Почему бы и нет. Если проложить путь, можно возить не только людей, но и ресурсы. Торговать, обмениваться, строить.

Нефть и топливо на катерах и баржах. Доставка всего этого добра — теперь не проблема. С такими ресурсами, с такой техникой, с таким количеством людей… как говорил фон Штауффенберг, мы могли пройтись по всему континенту. Добить разбежавшихся фрицев, зачистить остатки их баз — и делай что хочешь.

Теоретически, конечно. Пока всё это были лишь мечты. Но после того, что мы пережили, после всего, что мы видели и сделали, эти мечты уже не казались такими уж несбыточными.

Гробы опускали в землю медленно, на верёвках, скрипящих от натяжения. Пятьдесят раз один и тот же звук, пятьдесят раз одна и та же картина. Люди стояли вокруг, молчали, только ветер шумел да священник бормотал молитву, уже почти не слышную за этим скрипом.

Женщины ревели. Не стесняясь, не пряча лиц, в голос, навзрыд. Они стояли чуть поодаль, сбившись в кучу, поддерживая друг друга. Некоторые уже упали бы, если б не подруги держащие их под руки. Мужики молчали, хмурились, смотрели в землю или в небо, только бы не на гробы. Курили, хотя батюшка косился неодобрительно, но молчал — понимал.

Детей не было. Ни одного. Все эти дни, с самого начала штурма, их не выпускали на поверхность. Подвалы, бомбоубежища, глубокие погреба — там они и сидели, слушая, как над головой гудит земля. Когда генерал бил по школе, он не знал, что там давно уже никого нет. Школа стояла пустая, и снаряды рвали только стены.

Земля глухо стучала по крышкам гробов. Лопаты работали быстро — могильщики знали своё дело. Опыт был, и немалый. Запах сырой глины мешался с запахом гари, который всё ещё висел над станицей.

Когда закопали последний гроб, наступила тишина. Короткая, звенящая, как струна.

А потом грянул салют.

Не как в кино — строем, по команде, красиво. Просто все, у кого было оружие, подняли его к небу и выстрелили. Три раза. Автоматы, винтовки, пистолеты, даже пара охотничьих ружей — всё смешалось в один долгий, гулкий залп.

Выстрелы стихли, и эхо покатилось по степи, затихая где-то у леса.

Я стоял, опустив пистолет. Три патрона ушло в небо.

В воздухе ещё пахло порохом, когда люди начали расходиться. Молча, не глядя друг на друга. Женщины подхватывали тех, кто уже не мог идти. Мужики тащили лопаты, вёдра, оставляя за спиной свежие холмы.

Я постоял ещё минуту. Посмотрел на могилы Сани, Штиля, Андрея, Василича. Жорки, Семеныча. На бесконечные ряды тех, кто пришёл из другого мира и остался здесь навсегда.

***

С кладбища я уходил последним. Точнее, не совсем последним — могильщики ещё оставались, поправляли холмики, втыкали временные таблички.

Я шёл по дороге к станице, когда увидел Олега. Он шагал с периметра, хмурый, злой, с лицом серым от усталости и пыли. Руки в чём-то тёмном, то ли в грязи, то ли в крови. Поравнялись, остановились.

— Ты с похорон? — спросил он глухо.

— Ага. А ты?

— Блиндаж разбирали, — он махнул рукой куда-то в сторону периметра. — Пятерых достали.

Я кивнул. Слова были лишними.

— Сколько всего? — спросил я.

Олег покачал головой, дёрнул шеей, будто воротник жал.

— Не знаю. Много. Считают ещё. Наших станичных, может, тысяча, может, больше. А тех, что пришли… там вообще без счёта. Как они воевали, непонятно.

Олег говорил про лучевую болезнь, от которой многие умерли в первый же день после боя. На следующий ещё. И до сих пор умирают. Мы их хороним вместе с нашими, вперемешку.

Дорога через станицу была тяжелой. Я смотрел по сторонам и узнавал родные места с трудом. Нет ни одного дома, который не получил бы повреждения. У одних крыши снесло, у других стены в пробоинах, у третьих вообще ничего не осталось — только фундаменты, обугленные, чёрные. Больше половины станицы лежала в руинах.

Женщина сидела на груде битого кирпича, качалась и выла. Рядом мужики в пыли разбирали завал — искали.

— С ума сойти, — сказал Олег, глядя по сторонам. — Мы победили, а выглядит всё так, будто проиграли.

— Потому что победа так и выглядит, — ответил я. — Грязно, больно и дорого.

Не сговариваясь, мы дошли до госпиталя. Я к Ваньке, Олег к жене и сыну. Жена его отделалась легко — осколком перебило руку. А сын попал под пулемётную очередь. Две пули в грудь навылет. Чудом выжил, но положение очень серьёзное.

Внутри было не протолкнуться. Раненые лежали везде — на койках, на матрасах, прямо на полу, на носилках, поставленных на табуретки. Медсёстры сновали между ними, белые халаты давно превратились в серые от крови и грязи.

Олег рванул вперёд, расталкивая людей. Я еле поспевал за ним. Он подлетел к какой-то медсестре, схватил за плечо.

— Где мои?

Девушка устало посмотрела на него, махнула рукой в конец коридора.

— Там.

Олег побежал, а я пошёл дальше, туда, где лежал Ванька.

Аня сидела рядом с ним. Увидела меня, попыталась улыбнуться, но вышло криво.

Я опустился на табурет рядом.

— Как он?

Она покачала головой.

— Без изменений.

Я смотрел на Ваньку, и в который раз думал о том, как он вообще здесь оказался. Когда я ушёл искать его в болотный мир, Твердохлебов отправил людей за мной. Там где был портал, и я оставил мотоцикл, они нашли Ваньку. Он был без сознания, и с тех пор не приходит в себя.

Бледный, спокойный, дышит ровно. Спящий принц, блин. Только вот целуй не целуй, не разбудить.

— Что думаешь? — спросил я.

— Надо ждать, — тихо ответила Аня.

Я взял сына за руку. Теплая, живая. Пульс медленный, но уверенный.

— Ты как? — спросил я Аню.

— Нормально, — ответила она тихо. — А ты?

— Тоже ничего.

Мы сидели молча, глядя на Ваньку. Где-то в коридоре кто-то орал — то ли от боли, то ли от горя. Потом стих.

— Что с облучёнными?

Аня покачала головой.

— Плохо. Очень плохо. Почти у всех лучевая болезнь в тяжёлой форме. Я не знаю, как их лечить. Таблетки, что ты принёс, раздали нескольким, тем, у кого было больше шансов. Им хоть немного, но лучше. Остальные… — она замолчала, подбирая слова. — Остальные просто ждут.

Она говорила о тех, кто пришёл с дивизией. Их разместили за рекой, на лугу, который когда-то был выпасом для скота. В станице для них просто не было места — свои еле ютились по подвалам да уцелевшим хатам. Так и стояли они там, в палаточном лагере, который разбили на скорую руку. Тысячи три, наверное, а может, и все четыре. Те кто остался в живых. Технику поставили отдельно, подальше от людей. От неё фонило так что дозиметры зашкаливали.

Я смотрел на свои руки. Может попробовать? Кровь, которая сделала бессмертным фон Штауфенберга. Кровь, которая, возможно, могла бы помочь. Но как? Вколоть и убить? Чтобы они воскресли? А если не сработает?

Я вспомнил полковника. Как ему влили мою кровь, как генерал выстрелил ему в голову. Там сработало. Но здесь… Получится ли? Если рискнуть… если найти добровольцев среди обречённых… или использовать пленных? Немцев полно, и никто не хватится. Забрать парочку, грохнуть, и подождать. Если получится, то что? Всех так? Новый вид человечества? Раса бессмертных? Новые боги?

Мысль была неприятна в своей циничности. Но она была. И от неё не получалось отмахнуться.

Я посмотрел на Аню. Усталая, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Она держалась из последних сил. Говорить ей сейчас про это? Или нет?

— Ты иди, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Если что — позову.

Я кивнул, поднялся. На прощание ещё раз коснулся руки Ваньки. Теплая. Живая.

В коридоре госпиталя было так же людно, как и час назад. Раненые, сёстры, врачи, просто люди, ищущие своих. Я пробирался между носилок и матрасов, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с надеждой, кто-то с болью, кто-то просто в пустоту.

У выхода я остановился. Глотнул свежего воздуха, который всё ещё пах смрадом. Мысли крутились вокруг одного: может всё-таки попытаться?

Ответа не было. Только тишина, разрушенная станица и где-то вдалеке — одинокий вой собаки.

Ноги сами понесли меня домой.

Я снова шёл по знакомым улицам, и снова узнавал их с трудом. Вот здесь был красивый дом с мансардой и петухом на крыше — теперь груда битого кирпича и торчащая из-под неё печная труба.

Напротив сгорели сразу два дома, только сарай на участке остался. Дальше тоже побито, хоть и не так сильно, при желании за неделю можно восстановить.

Мне же повезло. Мой дом стоял почти невредимый среди этого хаоса разрушений. Снаряд угодил в соседний двор — от хаты, где жили Ковалёвы, осталась всего одна стена. Хотя им, правда, уже все равно.

Николай, глава семьи, лет пятидесяти, работящий, молчаливый. Жена его, Мария, всегда улыбчивая, приветливая. Два сына — старший, Павел, двадцати двух лет, и младший, Серёжа, всего пятнадцать стукнуло. Мужики все были на периметре, Мария с другими женщинами пряталась в бомбоубежище. Когда пришла весть, что все трое погибли в первый день штурма, она умерла. Сердце, сказали.

Зайдя во двор, я сел на крыльцо. Думал о Ковалёвых. О том, как быстро всё кончается. О том, что нам повезло.

Завтра надо будет ехать на то место, где дед должен открыть портал. Снова. И снова надеяться. А сегодня… сегодня надо было заниматься делами. Живым — живое.

Посидев немного и скурив одну за другой три сигареты, я поднялся и пошёл туда, куда меня давно уже звали дела — за околицу, где последние три дня кипела работа.

Шёл по крайней улице. Дома здесь пострадали особенно сильно, некоторые завалились, другие зияли пустыми окнами. В просвете между двумя разбитыми хатами, далеко у леса, темнели ряды техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики — всё это стояло на отшибе, отдельно от жилья.

Вся техника дивизии генерала Тарасова.

Я остановился и просто смотрел. Тяжёлые танки, такие же как «Ударник», только с другими именами, стояли в первой линии. Немцы их даже не потрепали, как были их 23 машины, так и осталось. За ними танки поменьше, похожие на легендарные тридцатьчетверки. Рядом бронетранспортёры с пулемётными турелями. Дальше — грузовики, пушки, полевые кухни, цистерны, машины связи. Целая армия, застывшая в ровном строю.

Только никто не выходил из люков. Никто не курил у бортов. Никто не переговаривался.

Потому что те, кто привёл сюда эти машины, либо умирали, либо уже лежали в земле. Рядами, ровными, как эти танки. В могилах на кладбище, вперемешку со станичниками.

Я пошёл дальше, оставив радиоактивных монстров позади.

Дорога вывела меня к окраине станицы, где раньше был пустырь, а теперь темнело огороженное пространство. Лагерь для пленных.

Я остановился на некотором расстоянии, прислонившись к остаткам стены. Ограда из колючей проволоки, натянутой на деревянные столбы, тянулась на сотни метров. По углам — деревянные вышки с пулемётными гнёздами. На вышках дежурили наши бойцы, смотрели в сторону лагеря.

Внутри было серое, плотное месиво из людей. Я не мог точно сказать, сколько их — тысяча, может, полторы. Они сидели прямо на земле, в грязи, кто-то лежал, кто-то стоял, прислонившись друг к другу. Ни палаток, ни навесов — только открытое небо. Лишь в одном месте, в дальнем конце, я увидел брезент, натянутый на жердях. Под ним шевелились тени. Раненые.

Я знал, что там творится. Аня рассказывала. Лечат их свои же пленные врачи, лекарств не дают — нету. Только спирт, которым обрабатывают раны, да старые тряпки на перевязку. Кто выживет — тот выживет.

Я смотрел на них и чувствовал… ничего. Ни жалости. Ни ненависти. Они были для меня пустым местом. Люди, которые пришли убивать нас, жечь наши дома, насиловать наших женщин. А теперь они сидели здесь, в грязи, под открытым небом, и ждали своей участи.

Охраняли лагерь три десятка наших бойцов. Я видел их — молодые, с автоматами на плечах, ходили вдоль проволоки, поглядывали внутрь. Лица не злые, спокойные, уверенные. На вышках застыли пулемётчики. Никто не торопился, никто не нервничал. Всё было под контролем.

Я постоял ещё минуту, глядя на эту картину. Потом развернулся и пошёл дальше, к ремонтной площадке.

Её организовали за бывшим машинно-тракторным двором, на месте старых складов. Клубы пыли, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков и лязг металла — видно издалека. Работа здесь не прекращалась с самого утра и до глубокой ночи.

Все что требовало ремонта, и могло быть отремонтировано, стащили сюда. Основная часть битой техники пока просто стояла, но с десяток машин уже находились в процессе починки.

Я смотрел на эту картину и прикидывал в уме, что нам удалось собрать. Танков — штук двадцать целых, ещё десяток на запчасти. Самоходок —десяток. Грузовиков — десятка три, не меньше. Серьезная сила, если вдуматься.

Часть танков, те, что подбиты, но не сильно, чинили ускоренными темпами. Я видел, как мужики копошились вокруг T-IV и «Т-III», меняли траки, правили катки, проверяли пушки. Семь машин, говорили, будет готово через пару дней. Семь танков — это уже сильно. Особенно против того, что могло остаться у немцев.

Там же, но чуть в стороне, стояли те, что восстановлению не подлежали — горелые, с сорванными гусеницами, дырявыми бортами. Но и они пойдут в дело. Их закопают по башню на периметре, превратят в доты. Танк, вкопанный в землю, становится неприступной крепостью. Стрелять он может, а попасть в него сложно. Четыре штуки уже сажали в землю там, где был основной прорыв, на правом фланге.

Дальше стояли грузовики. Узкие, обтекаемые кабины, деревянные кузова, двойные скаты задних колёс, широкие решётки радиаторов. С десяток уже на ходу, готовые к выезду. Остальные разбирали, сваривали рамы, чинили мосты. Немецкая техника славилась надёжностью, но война своё взяла — многие машины прошли не одну сотню километров по бездорожью.

Пушки. Я перевёл взгляд туда, где под навесом стояли орудия. Противотанковые — длинноствольные «сорокапятки» и более серьёзные семидесятипятимиллиметровые, способные пробить почти любой танк, который мог появиться на горизонте. Полевые гаубицы с короткими стволами и массивными станинами. Несколько зенитных установок — в том числе знакомая двадцатимиллиметровая FlaK 38, с характерным треугольным лафетом и поднятыми для стрельбы упорами. Десятка три, не меньше. Есть рабочие, есть побитые, но все с хорошими шансами на восстановление.

На краю площадки работа шла особенно интенсивно. Там организовали что-то вроде конвейера — одни снимали детали с разбитых машин, другие тут же ставили на те, что ещё могли ездить.

Я смотрел и чувствовал какой-то странный, щемящий диссонанс. Мы хоронили мёртвых, а живые уже ковали новое оружие. Так было всегда. Так будет всегда. Война не ждёт, пока мы оплачем всех, кого потеряли. Она требует нового металла, новых стволов, новых колёс. И мы даём ей это. Потому что, если не мы — то кто?

Усталость навалилась внезапно. Я отошёл от площадки, присел на какой-то ящик, прислонившись спиной к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали, в голове гудело. Я достал сигарету, закурил, глядя на солнце. Дым смешивался с пылью и гарью, поднимался в синее небо.

А потом мир качнулся.

Даже не так — он просто исчез. Стена, ящик, запах сварки — всё смыло невидимой волной, и я оказался не на пустыре, а в театре. Старом, пыльном, с облупившейся позолотой на балконах и потрёпанным бархатным занавесом. Я попытался встать — не получилось. Тело было чужим, тяжёлым, прибитым к креслу.

— Ну что, дождались, — раздался голос откуда-то сверху.

На балконе, свесив ноги, сидел карлик в пёстром колпаке с бубенцом. Рядом с ним, паря в воздухе, замерло полупрозрачное существо в балахоне. От него исходил слабый, фосфоресцирующий свет.

— Спектакль начинается, — сказало существо, и занавес медленно пополз в стороны.

На сцене ничего не было. Только темнота и тишина.

— Смотри, — приказал карлик.

Темнота начала светлеть. Я увидел карту. Живую, дышащую. Двенадцать огоньков, связанных тонкими, едва заметными нитями, пульсировали в пустоте. Еще один, тринадцатый, — слепил, как маленькое солнце.

— Тринадцать, — голос существа звучал торжественно и печально. — Все разные, все уникальные. Все живые. Когда-то были.

— А теперь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Теперь остался один, — карлик спрыгнул с балкона, приземлился рядом со мной. — Один живой мир.

— А остальные? — я показал на тусклые огоньки.

— Умирают, — сказало существо. — Медленно, но верно. Как деревья в засуху. Как цветы без воды. Как…

— Как розы без садовника, — перебил карлик и вдруг заговорил быстрее, горячее: — Представь, что ты садовник. У тебя есть тринадцать кустов роз. Самых редких, самых красивых. Ты ухаживаешь за ними, поливаешь, обрезаешь. А потом появляется зараза. Какая-то гадость, которая жрёт корни. И ты пытаешься спасти, лечишь, ищешь средство. А они всё равно гибнут. Один за другим. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, хотя не понимал ничего.

— Не понимает, — вздохнуло существо. — Я же говорил, с ним надо иначе.

— А что иначе? — карлик дёрнулся, бубенец на колпаке жалобно звякнул. — Я ему про розы, про садовника. Красиво же, понятно!

— Ему нужен не садовник, — существо опустилось ниже, его балахон колыхнулся, и я почувствовал, как по спине пробежал холод. — Ему нужно знать, что он — садовник. Что эти розы — его розы. И если они умрут, ему негде будет больше сажать.

— А он не знает, что он садовник, — карлик скривился. — Он вообще ничего не знает. Он думает, он обычный человек. Который просто не умирает.

— Но это же неправда, — существо повернулось ко мне, и хотя лица под капюшоном не было видно, я чувствовал тяжёлый, пронизывающий взгляд. — Ты не просто не умираешь. Ты меняешься. Ты становишься тем, кем должен быть. Тем, кто может пройти там, где другие сгорят. Тем, кто может увидеть то, что другие не заметят.

— Я ничего не вижу, — сказал я. — И не понимаю.

— Потому что с тобой надо проще, — карлик сплюнул и вдруг начал меняться.

Расти, выпрямляться. Колпак съехал набок, превратился в вязаную шапку, пёстрый наряд расплылся, стал старым спортивным трико с вытянутыми коленями. Бубенцы на шапке трансформировались в кисточки, а кривые ноги выпрямились, обулись в шлёпанцы на босу ногу.

Передо мной стоял Серёга. Местный хулиган из моего детства, которого все знали, но никто не боялся, потому что всё, что он придумывал, обязательно выходило ему боком. Например однажды он пытался взорвать петардой общественный туалет и едва не утонул в дерьме.

— Слышь, — голос у него был сиплый, скрипучий. — В натуре, ты чё, не врубаешься? Огни эти, короче, горят. Один за одним — типа заражение такое, понимаешь? Зараза, которая жрёт всё подряд.

— И что?

— А то, этот яркий — последний, который не сгорел, — Серёга почесал пузо сквозь растянутую майку. — Но его тоже начнут жрать, если дыру не закрыть.

— Дыру?

— Ну типа, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Щель, через которые всякая хрень лезет. Все они оттуда, погорельцы типа. Сваливают, короче, пока не сгорели. Как крысы, понимаешь? А яркий который — последний корабль, который ещё не тонет. И если его не защитить…

— Он утонет, — сказал я.

— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу, довольный. — Дошло наконец.

— Не совсем, — существо снова заговорило, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ты должен не просто защитить. Ты должен закрыть. Навсегда. Чтобы никто больше не мог прийти. Ни оттуда, ни отсюда.

— А как? — спросил я.

— Найди то, что их связывает, — существо замолчало, будто подбирало слова. — Источник. Его след. Найди его — поймёшь, как закрыть дыру.

— Короче, найдёшь эту хрень, которая всё соединяет, и вырубишь её, — перевёл Серёга.

— И где искать?

— Везде, — ответило существо. — Где ты уже был, и где еще не был.

— Не был? — переспросил я.

— Ищи те места где ткань ещё не порвалась, — существо подплыло ближе. — Найди их. Пройди через них. Пойми, что их связывает. И закрой.

— А если не найду?

— Тогда всё сгорит, — просто сказало существо. — И тебе некуда будет бежать.

— Потому что ты, в натуре, теперь тут главный, — добавил Серёга, почесывая затылок. — Твоё тело мутировало, ты почти неубиваемый. Ты быстр, силён, живуч. Ты, считай, почти такой же крутой как я во дворе, типа бог этого мира.

— Какой бог? — я усмехнулся. — Я обычный человек.

— Обычные люди, блин, с пулей в голове не встают, — Серёга наставительно поднял палец. — И вообще, ты видел, что с тобой происходит? Ты ж монстр. Ну, типа, в хорошем смысле. Это, в натуре, дар такой. Или проклятие, хрен разберёшь. Но ты, короче, теперь тут главный. И если ты не справишься…

— То всем хана, — закончил я.

— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу. — Дошло наконец.

— Не до конца, — сказал я. — Я не понимаю, что я должен найти. Как это выглядит. Где искать.

— Увидишь, — ответило существо. — Когда придёт время. Ты узнаешь.

— А если не узнаю?

— Узнаешь, — карлик снова начал меняться, съёживаться, обрастать пёстрыми лохмотьями. — Ты уже узнал.

— Узнал? — повторил я.

— Ищи дыру которую надо закрыть, — Серёга уже почти превратился обратно, только голос ещё был его. — И вали уже. У нас тут дела.

— Какие дела? — спросило существо.

— А я откуда знаю? — карлик подпрыгнул, снова надел колпак, бубенец звякнул. — Ты же главный, вот и придумывай.

Они начали спорить. Громко, зло, переходя на непонятный язык, полный щелчков и шипения. Слова мешались, теряли смысл, превращались в шум. Потом карлик толкнул существо, то ответило, и они покатились по сцене, сцепившись, как уличные драчуны. Бубенец звенел, балахон рвался, а они всё дрались и дрались, и их крики становились всё громче, пока не превратились в сплошной гул.

А потом меня вышвырнуло.

Я по прежнему сидел на ящике, прислонившись к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали. Сигарета догорела до фильтра, обжигала пальцы. Я бросил её, закурил новую. Вокруг всё было по-прежнему: пыль, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков, лязг металла. Люди работали, не обращая на меня внимания.

Голова гудела. Воспоминания о видении путались, распадались на куски. Существа говорили красиво, но непонятно. Садовник, розы, зараза, которая жрёт корни. Что-то про источник, про след, про то, что надо найти и закрыть. Серёга объяснял проще, но тоже непонятно. В натуре, короче, хана. В итоге я уловил только одно: этот мир может умереть. И я должен его спасти.

Докурив, я затушил окурок о подошву, встал. Голова кружилась, но ноги держали. Я побрёл прочь от ремонтной площадки, сам не зная куда. Ноги несли по разбитой дороге, мимо обгоревших остовов домов, мимо груды битого кирпича, где когда-то был чей-то двор. Мысли путались, скакали с одного на другое. Тринадцать миров. Двенадцать мертвы. Один живой. Мой. И я — его бог.

Смешно. Какой из меня бог? Я обычный мужик, который умеет стрелять из всего, что стреляет, и умирать. Много раз умирать. И каждый раз вставать. Может, в этом и есть божественность? В том, чтобы не сдохнуть окончательно?

Я свернул за угол, обходя груду битого шифера, и нос к носу столкнулся с женщиной. Она вынырнула из-за стены, тащила ведро с водой. Увидела меня — и шарахнулась в сторону, едва не пролив воду. Лицо её было белым, глаза расширены. Она смотрела на меня, как на привидение.

— Ох! — вырвалось у неё. — Мой бог!

Она попятилась, споткнулась о кирпич, чуть не упала. Я машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась ещё дальше, прижала ведро к груди, будто это могло её защитить.

— Извините, — сказал я хрипло. — Не хотел напугать.

Она не ответила. Только смотрела, и в её глазах я читал не страх — благоговение. Смесь ужаса и надежды. Так смотрят на икону в тёмной церкви, когда молят о чуде.

— Вам помочь? — прервал я молчание

Женщина кивнула, потом мотнула головой тут же перекрестилась, быстро, мелко, и вдруг поклонилась. Так низко, будто я не мужик в драной куртке, а сам патриарх.

И убежала, шлёпая по лужам рваными тапками.

Я остался стоять, глядя ей вслед. Мой бог. Слова застряли в голове, крутились, не отпускали. Она не имела в виду то, что сказала. Это просто так, вырвалось от испуга. Обычное дело. Но в ушах всё ещё звучало: мой бог. Мой бог.

Бог? Я остановился напротив какой-то разбитой хаты, смотрел на кучу обломков, и думал. Бог. Какой из меня бог? Я не могу воскрешать мёртвых. Не могу остановить войну. Не могу вылечить тех, кто умирает от радиации за рекой. Я могу только убивать. И умирать.

Но и всё же?..

Глава 2

Да, я не Бог. Но кое-что попробовать могу.

Мысль была страшной и циничной. И от неё не получалось отмахнуться. Трогать своих, тех кто умирает за рекой, я не мог, но пленных немцев, тех что в лагере, вполне. До них нет никому никакого дела, их никто не хватится, не спросит куда подевался условный Фриц или Отто. А если получится — потом можно попробовать и на своих. На тех, кто уже обречён.

Нужен помощник. Аню я беспокоить не хотел — ей и так досталось, да и Ванька требует её внимания. Олег? Пожалуй.

Не раздумывая, я свернул к госпиталю, зная что если где и искать его, то только там.

Так и произошло. Он стоял, прислонившись к стене, хмурый, злой, с лицом серым от бессонницы. Я подошёл, встал рядом.

— Как сын? — спросил я.

— Плохо, — он выдохнул, будто слова давались с трудом. — Говорят, хуже стало. Температура, лёгкие… не знаю.

Олег уже спрашивал у меня про «лекарство» из Володенькиной крови, то что кололи его жене, Твердохлебову, и еще некоторым «избранным». Вот только ничем порадовать я его не мог, «лекарства» больше не было. Даже то что Аня берегла на всякий случай, оказалось потрачено, а новых «поставок» не предвиделось. Не знаю, наверное Олег не верил, думал что мы что-то припрятали, но виду не показывал.

— Мы поговорить можем?

Он посмотрел на меня, кивнул. Отошли в сторону, сели на камни. Я закурил, собрался с мыслями и рассказал ему про фон Штауффенберга.

Олег слушал, не перебивая. Лицо его стало серьёзным, напряжённым.

— Ты хочешь попробовать?

— Хочу. На умирающих немцах. Если получится — потом можно будет и на наших. На тех, кого не спасти и…

Я не договорил. Он понял.

Долго молчал. Смотрел в землю, потом куда-то в небо, потом снова в землю. Я не торопил.

— А если не получится? — спросил он наконец.

— Они и так умирают. Разницы никакой.

— Я с тобой, — сказал он.

Мы не стали откладывать. Олег пригнал пикап — раздолбанный, с проржавевшими бортами. Я сел рядом, мы молча покатили к лагерю пленных.

Охрана пропустила без вопросов. Старший, молодой парень с автоматом, посмотрел на нас с недоумением, но спорить не стал. Я сказал, что нужно забрать пленных для допроса. Он пожал плечами, махнул рукой: забирайте.

Лазарет был под навесом из брезента, натянутого на жерди. Раненые лежали на земле, на рваных одеялах, на голых досках. Запах стоял такой, что к горлу подкатывала тошнота. Я пошёл между рядами, вглядываясь в лица.

Дымка. Та, которую я видел много раз. Над одними она была густой, почти чёрной — они умрут через часы. Над другими — серой, едва заметной — у них ещё было время.

Я выбрал троих. Первый — молодой парень, лет двадцати, с перевязанной головой. Он уже не приходил в себя. Второй — пожилой, с простреленной грудью, дышал с хрипом, на губах розовая пена. Третий — лет сорока, живот разорван осколком, бинты насквозь пропитались кровью. Он смотрел на меня осмысленно, но сил говорить уже не было.

Они не понимали, что происходит. Не понимали, кто их забирает и зачем. Мы с Олегом погрузили их в кузов, накрыли брезентом. Никто не спросил, куда мы их везём. Никто не остановил.

Мы выехали за станицу, за реку, в степь. Остановились в низине, где нас не было видно ни с дороги, ни с лагеря. Олег заглушил мотор.

— Надо быстро, — сказал он. — Пока не умерли сами.

Я кивнул. Взял шприц, набрал из вены свою кровь.

Первый — парень с головой. Он уже был почти мёртв, еле дышал. Я вколол кровь в едва тёплое тело. Олег выстрелил. Тело дёрнулось и затихло. Мы оттащили его в сторону.

Второй — с простреленной грудью. Он тяжело дышал, с каждым вздохом из лёгких вырывался влажный хрип. Я вколол кровь. Олег выстрелил. Ещё одно тело в стороне.

Третий — смотрел на нас, когда я подошёл. Глаза его были ясными, светлыми. Он что-то говорил, быстро, испуганно, но я не понимал. Я вколол ему кровь. Олег приставил пистолет к его голове.

— Не надо, — сказал я. — Подождём.

Немец дышал тяжело, с хрипом. Потом дыхание стало ровнее. Он закрыл глаза, открыл снова. Потом закашлялся. Кровь хлынула изо рта, он захрипел, забился. Я попытался его удержать, но он выгнулся, судорога прошла по телу — и затих. Я проверил пульс. Ничего.

— Всё, — сказал я.

Олег выстрелил в мёртвое тело. Я не стал его останавливать.

Мы сидели в степи, глядя на три трупа. Ветер шумел в сухой траве.

Закурили.

И тут меня накрыло. Не то чтобы совесть, нет. Так, странное чувство. Неприятное. Липкое. Как будто в грязи вывалялся.

Ведь это не бой был. Не перестрелка. Не драка, где кто-то кого-то сильнее, быстрее, хитрее. Обычно я убивал потому что убивали меня. Или моих близких. Потому что могли выстрелить в ответ. Могли зарезать. Потому что враги. И они могли защищаться. А эти… Эти лежали с дырами в головах и животах. Они не могли даже руку поднять, не то что стрелять.

Как там у классика? Тварь я дрожащая, или право имею? Раскольников над этим голову ломал, пока старуху топором не угостил. А потом понял — нет, не имел права. Обычный человек не имеет права убивать. Даже если старуха вредная и бесполезная. Даже если деньги её потом на доброе дело пойдут. Всё равно не имеет. Потому что убийство — это грех. Или преступление. Или и то и другое. Так у людей принято.

А у богов по-другому. Боги не убивают. Они карают. Наказывают. Вершат суд. Им можно. Потому что они выше. Потому что они знают, за что. Или думают, что знают. Или просто имеют право, потому что они боги.

Вот Зевс например. Он швырял молнии, и никто не называл его убийцей. Он карал. Наказывал за гордыню, за непослушание, за то, что люди забывали приносить жертвы. А если случайно попадал не в того — такова воля богов. Люди не судят богов. Они им молятся. Или боятся.

Скольких я убил в своей жизни? Не знаю. Не считал, но одно знаю точно, убивать никогда не хотел. Просто так выходило. На меня нападали — я защищался. Меня хотели убить — я убивал первым. Вынужденно. Потому что если бы не я, то меня.

А тут? Кто нападал? Кто хотел убить? Лежащие в грязи люди, которые не могли даже голову повернуть. Которых я сам выбрал, потому что над ними висела дымка, потому что они всё равно умрут. Мы не защищались. Мы не спасали своих. Мы просто… ставили опыты. Как на крысах в лаборатории.

Я посмотрел на свои руки. Они были в крови.

Но если я бог… Если меня сделали таким, то, может, я и не убиваю. Может, я караю? Тех, кто пришёл на мою землю. Кто жёг мои дома. Кто стрелял в моих людей. Кто хотел убить моего сына. Может, я не убийца. Может, я судья. Или палач. Который делает грязную работу, потому что больше некому?

Олег убивает тоже. Убивает и не вздрагивает. Сын его умирает, и он готов на всё. Даже на то, что мы сейчас сделали. Он не убийца. Он отец.

А я? Я люблю Ваньку. И девочек своих, и Аню. И станицу. И тех, кто ещё дышит. И тех, кто уже нет. Я делаю это ради них. Значит, я не убиваю. Я защищаю. Я — тот, кто должен это сделать, потому что никто другой не сможет.

Вот такая логика. Извращённая, конечно. Но удобная. Потому что если ты человек — ты убийца. А если бог — ты просто делаешь свою работу. И тебе за это ничего не будет. Потому что богов не судят. Их боятся. Им молятся.

Я затянулся, посмотрел на Олега. Он смотрел куда-то в небо, на луну, которая уже начала проступать. Лицо у него было спокойное. Изможденное. Но спокойное.

— Ты как? — спросил я.

— Никак, — ответил он.

Я кивнул, соглашаясь с его «никак», и думал: а если они всё-таки воскреснут — что тогда? И если не воскреснут — что тогда? И каково это — быть богом, который не знает, что делает? Или просто человеком, который делает то, что должен, и надеется, что когда-нибудь это назовут не убийством, а правосудием. Или хотя бы просто войной.

Мы докурили, поднялись. Олег пнул носком сапога пустую гильзу, она звякнула о камень и укатилась в сухую траву. Тела погрузили обратно в кузов, накрыли брезентом. Край брезента откинулся, и я увидел выпавшую оттуда руку — пальцы уже начали синеть.

Поехали к мастерским. Дорога разбитая, ямы, пикап подпрыгивал на каждой кочке, кузов гремел. Олег ругался сквозь зубы, но не сильно — привык уже.

Мастерские уцелели. Стены в оспинах от осколков, крыша кое-где пробита, но это мелочи. Рядом с воротами стояла ржавая бочка, из которой торчали какие-то железки. Олег заглушил мотор, вышел. Я остался сидеть, смотрел, как он возится. Слышал, как звякнула цепь, как он матерился, наматывая её на руку. Через пять минут вернулся, бросил моток цепи в кузов, кинул три замка — тяжёлые, с большими дужками.

Коровник стоял на отшибе, за оврагом. Дорогу к нему перепахали бомбами, поэтому поехали в объезд. Пикап продирался с трудом, ветки хлестали по бортам, по лобовому стеклу. В одном месте пришлось остановиться — передний бампер упёрся в старую покрышку, наполовину вросшую в землю. Олег сдал назад, объехал.

Поставив пикап у ворот, вышли.

Внутри было темно. Я постоял на пороге, давая глазам привыкнуть. Стены из серого кирпича кое-где облупились, в углах — паутина. Постройка старая, пол бетонный, но в дальнем конце — там куда попал снаряд или бомба, он провалился, и оттуда торчали ржавые трубы.

Определившись с местом, вернулись к пикап.

Я стянул брезент, Олег подхватил первое тело под мышки, я за ноги. Мёртвый парень с перевязанной головой был лёгким, почти невесомым. Уложив его на трубы, я обмотал тело цепью, пропуская звенья под руками, вокруг груди. Олег держал, пока я приматывал парня к трубе. Потом замок. Второй — пожилой с простреленной грудью показался тяжелее. Так же цепь вокруг, замок. Третий — тот, что смотрел на меня перед смертью, — лежал последним. Я обмотал его, стараясь не смотреть на лицо. Когда закончили, я дёрнул каждую цепь. Держалось крепко.

Мы вышли, закрыли дверь сунув в проушины кусок проволоки. Я проверил — дверь не поддалась. Олег уже курил, прислонившись к кузову.

— Завтра приеду, — сказал я. — Посмотрю.

Он кивнул, бросил окурок в траву, сел за руль. Я — рядом.

Доехали до госпиталя. Олег вылез, кивнул на прощание и ушёл, не оглядываясь. Говорить не хотелось, да и не о чем было. Перебравшись на водительское сиденье, я развернулся и поехал к тому месту, где дед должен был открыть портал.

Дорога шла через периметр. Воронки — одна за другой, такие глубокие и так много, что в сумерках казалось, будто земля болеет оспой. В одной из них застрял мотоцикл, перевёрнутый, с погнутым рулём. Рядом валялась каска, и я подумал, что её владелец, наверное, уже в земле. Окопы, раздавленные гусеницами, превратились просто в канавы, засыпанные наполовину, кое-где из них торчали доски.

Слева, в кювете, чернел остов бронетранспортёра. Люки открыты, из моторного отсека висели какие-то провода, как кишки. Рядом валялся ящик из-под снарядов, разбитый, наполовину сгоревший.

Я проехал мимо. За холмами, в низине, виднелись огни — там, за рекой, стоял лагерь облучённых. Палатки, навесы. Костры горели в нескольких местах, вокруг них сидели фигуры в тёмном. Рядом с палатками стояли две машины, грузовики, в кузовах которых, наверное, привозили еду и воду. Один из костров почти погас, кто-то подбросил веток, и пламя взметнулось, осветив на миг лица.

Я смотрел на них и думал: если бы я был богом, я бы мог их спасти. Просто щёлкнул пальцами — и нет радиации. Или воскресил всех, кто лежит в земле. Или открыл портал туда, где есть лекарства.

Но я не могу.

Я заглушил мотор, вышел.

Пустота.

Ни марева, ни дрожащего воздуха. Только степь, редкие кусты чилиги, да вдали — чёрные остовы немецкой техники. Той, которую мы сожгли из пушки «Ударника». Трофейные команды до них ещё не добрались — не успели. Так и стоят, застывшие, как памятники самим себе.

Я постоял, глядя на пустое место. Потом закурил. Сигарета была последняя — я смял пачку и сунул в карман. Скоро, наверное, придётся переходить на самосад, как раньше.

Если бы я был богом, я бы просто пожелал чтобы пачка снова стала полной. Чтобы портал открылся. Или хотя бы прибор появился. Взял бы и перенёсся сюда из болотного мира. Или дед бы пришёл. Или что-то ещё. Просто взял и сделал.

Я посмотрел на небо. Звёзды уже проступали, но небо ещё было светлым. Наверное где-то там, за этими звёздами, были другие миры. И в одном из них — дед. Или нет. И прибор. Или нет.

— Желаю чтобы!.. — выкрикнул я, сбившись на конкретике потому что хотелось всего и сразу.

Подождал пару секунд.

Ничего. Только ветер. Я усмехнулся. Ну и дурак. Стою тут, кричу в степь, как сумасшедший. Пожелал, блин. Если бы желания сбывались…

Я докурил, растоптал окурок, выбросил в траву. Потом сел в пикап, завёл мотор. Фары выхватили кусок степи, дорогу, колею танка, в которой стояла вода. Выкрутив руль, я развернулся, чтобы ехать обратно.

И тут в свете фар что-то блеснуло.

Метрах в десяти. Стекло, что ли? Затормозив, я заглушил мотор, вышел, подошёл ближе.

Кейс. Серая, искорёженная крышка, синий круг с белой окантовкой.

Я присел, открыл.

Внутри, в амортизирующих ложементах, лежал прибор.

Вот и ни хрена себе… Неужели сработало?

— Кхе-кхе… — раздалось откуда-то сбоку.

Я поднял голову. Напротив стоял карлик. В пёстром колпаке, в таком же пёстром наряде, с бубенцом, который тихо позвякивал. Он ухмылялся, глядя на меня. Потом молча поднял руку и показал большой палец. Вверх. Как в кино. И растворился в воздухе. Без звука, без вспышки — просто перестал быть.

Я остался сидеть на корточках, глядя на пустое место. Ветер шумел в сухой траве. Кейс был у меня в руках, тяжёлый, настоящий. Я открыл его ещё раз — прибор лежал на месте.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Ладно.

Встал, отряхнул колени. Положил кейс на пассажирское сиденье, накрыл какой-то тряпкой. Сел за руль, повернул ключ. Пикап чихнул, завёлся. В голове уже крутилось: проверить. Надо проверить, работает ли. А для этого нужно электричество. В станице его нет — разбомбили. Но есть генераторы. На ремонтной площадке стоят — там сейчас мужики возятся с техникой, будет много любопытных. И в госпитале тоже есть. Для аппаратов, для света, для всего, что требует напряжения. Туда я и поехал.

Дорога до госпиталя заняла минут десять — темно, всё изрыто воронками. Я припарковался у крыльца, взял кейс, пошёл внутрь. В коридоре было людно, как всегда. Раненые лежали везде где только можно. Я прошёл к посту, где обычно дежурили сёстры.

Аня была там. Сидела за столом, что-то писала в тетради. Увидела меня, отложила ручку.

— Ты чего? — спросила она. — Случилось что?

— Нет, — сказал я. — Генераторы где?

Она посмотрела на меня, потом на кейс, который я держал под мышкой. Спрашивать ничего не стала. Кивнула.

— Идём. У нас в подсобке.

Мы прошли по коридору, свернули в боковой проход. Аня открыла тяжёлую дверь, за которой оказалось небольшое помещение. Здесь работала вытяжка и стояли три генератора — два побольше, один поменьше, все чадили, гудели. Пахло бензином и маслом. На стене висели какие-то провода, лампочка под потолком горела тусклым жёлтым светом.

— Вот, — сказала Аня. — Если что — я рядом.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Я остался один.

Поставил кейс на пол, открыл. Достал прибор, нашёл кабель. Подключил. Включил питание. Прибор загудел. Негромко, ровно. На экране побежали строки, загорелись индикаторы. Работает. Я выдохнул, глядя на экран, на знакомые цифры, на спектрограмму. Восемь пиков. Восемь миров. Я пересчитал ещё раз. Восемь. Как и было. Потом экран мигнул, перестроился — и я увидел девятый. Новый пик, небольшой, но ровный, уверенный. Он пульсировал на краю шкалы, чуть ниже остальных, но явный, настоящий.

Девять.

Я нахмурился. Откуда?

Может, это болотный мир?

Я смотрел на девятый пик и чувствовал, как внутри закипает желание открыть, увидеть.

Рука сама потянулась к кнопке.

Нет. Нельзя. Не сейчас. Не здесь. Мало что там, на другой стороне?

Аня рядом. Больные. Нельзя.

Я выключил прибор. Разобрал кабель, убрал в кейс. Застегнул.

Вышел из подсобки. Аня стояла у поста, разговаривала с какой-то женщиной. Увидела меня, подошла.

— Ну что? — спросила она.

— Всё в порядке, — сказал я.

Она кивнула, ждала, что я скажу ещё. Но я молчал.

— Ванька как? — спросил я чтобы заполнить паузу.

— Без изменений, — ответила Аня. — Дышит ровно. Не просыпается.

Я хотел сказать что-то ещё, но тут из коридора позвали:

— Аня! Иди сюда, нужна твоя помощь!

Она вздохнула, кивнула мне, улыбнулась устало и пошла. Я остался стоять у поста, глядя ей вслед.

Потом вышел на крыльцо. Ночь уже наступила, в небе отчетливо проступили звёзды. Пикап стоял на том же месте. Я сел за руль, положил кейс на соседнее сиденье.

Прибор работал. Девять миров. Один из них — новый.

Завёл мотор, включил фары. В голове уже крутилось: завтра надо найти место. Тихое, без людей, где можно открыть портал и не бояться, что что-то пойдёт не так. Поле за рекой, может, или разбитый коровник, где мы оставили немцев.

Развернувшись, я покатил к дому. Прибор работал. Это было главное. А остальное — потом. Завтра.

Глава 3

Проснулся от тишины.

За окном было ещё темно, точнее уже серо. Я лежал, глядя в потолок, и пытался представить, что всё это сон. Вот вообще всё. Что сейчас встану, умоюсь, сварю кофе на газовой плите и поеду на работу.

Зажмурившись, я по какому-то наитию — одновременно испугавшись что схожу с ума, громко выкрикнул:

— Желаю вернуть всё обратно!

Ничего не произошло. Я там же, за окном так же серо. Вокруг привычный интерьер — облупившаяся краска на стенах, трещина в углу.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Не сработало.

Свесившись с кровати, заглянул вниз. Кейс стоял на том же месте, где я его оставил вечером. Я проверял его, наверное, раз десять, прежде чем уснуть. Всё на месте. Я выдохнул, сел.

Сон мне снился тяжёлый, но я не помнил какой. Осталось только чувство — будто падал куда-то долго-долго, а внизу ничего не было. Проснулся с этим чувством, и оно не отпускало. Сел, свесил ноги с кровати. Пол был холодный, нащупал тапки, надел.

Потом нашарил рубаху, накинул на плечи, вышел в сени.

В углу стояло ведро с водой. Налил в кружку, выпил. Вода была прохладная, умываться не хотелось, но зачерпнул пригоршню, плеснул в лицо, прогоняя остатки сна.

Есть тоже не хотелось. Утром всегда так, но надо, а то когда потом?

Достал сухарь, сунул в воду, размочил слегка, пожевал стоя, глядя в окно. За окном темнела станица. Не та, что была раньше, с петухами и дымом из печных труб. Другая. С обгоревшими стенами, с провалами вместо крыш, с чёрными окнами, в которых никто не зажигал свет. И только в одном месте, далеко, за рекой, горели костры.

Говорят, крысы — самые живучие твари. Я не согласен. Самые живучие — люди. Причём живучие вопреки. Крысы выживают, потому что подчиняются инстинкту. Они чуют опасность, уходят, прячутся, плодятся. Они убивают, когда надо есть, когда надо защищать нору. В них нет злобы, нет отчаяния, нет надежды. Есть только жизнь.

А люди? Люди выживают, когда всё против них. Когда логика говорит: сдохни. Когда шансов нет. Когда смерть уже пришла и сидит на пороге. Они всё равно встают. Не потому, что сильнее. Не потому, что умнее. Потому что не могут иначе.

А еще крысы никогда не ставят цель убить. А люди ставят. Убивают обоснованно, по объективной причине. Мы убили раненых немцев не ради еды, не ради защиты. Ради знания. Чтобы понять, как это работает, чтобы потом, может быть, спасти многих других. Мы стали как крысы? Нет. Крысы не мучаются после. А я мучаюсь. Не от того, что убил. От того, что не знаю, правильно ли. И от того, что, если правильно — почему так стрёмно?

Вот она, разница. Крыса не спросит себя: а правильно ли я сгрызла этот корень? Она просто грызёт. А человек спрашивает.

Отмахнувших от порядком уже надоевших мыслей, я дожевал сухарь, оделся, взял кейс, вышел.

Небо на востоке чуть светлело, но звёзды ещё не погасли. Пикап стоял во дворе, где я его оставил. Сел, завёл, покатил к ремонтной площадке.

Там работа не прекращалась. Мужики не спали. Те что были ближе, трое, все чумазые, возились у гусеницы, которую никак не могли поставить на место. Я подошёл, спросил, есть ли свободный генератор. Старший, Иван Матвеевич, из пришлых, кивнул, отвёл меня к навесу.

— Вон, два стоят. Вчера проверяли, работают. Любой забирай.

Вдвоем загрузили в пикап. Он спросил, зачем, я сказал — надо проверить один агрегат. Подробности его не интересовали. Он молча помог закрепить и ушел.

Я сел за руль, развернулся и поехал обратно домой. Не хотелось тащиться далеко, если можно открыть портал прямо во дворе.

Загнал пикап во двор, заглушил мотор. Вытащил генератор из кузова, поставил на землю. Подключил прибор, завёл генератор. Прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я выбрал девятый — тот, новый. Нажал «Set». Прибор загудел громче, экран мигнул. Марево не открылось. Я подождал. Ничего. Попробовал ещё раз. Тот же результат.

— Чёрт, — сказал я вслух.

Я смотрел на экран, пытаясь понять, в чём дело. И тут заметил. В углу дисплея, едва заметная, мигала стрелка. Маленькая, едва различимая, но она была. Она указывала направление.

Подняв глаза, я посмотрел, куда она показывает. В сторону где когда-то был портал. Где я впервые попал в болотный мир.

— Вот оно что, — сказал я.

Свернул прибор, заглушил генератор. Закинул всё обратно в кузов. Сел за руль, выехал со двора.

Дорога была разбитая, в ямах, притормаживая, я объезжал воронки. Слева, в кювете, чернел остов того же бронетранспортёра, справа — сгоревший мотоцикл. Я сбавил скорость, впереди темнели кусты чилиги — низкие, корявые.

Ехал так же долго, потому что медленно.

Добравшись до места, заглушил мотор. Вылез. Генератор не стал выгружать из кузова — так и оставил. Протянул провода, подключил прибор. Генератор затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я выбрал нужный. Нажал «Set». Марево открылось не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, потом — проход.

Накинув на одно плечо рюкзак, на другое автомат, я перекрестился, и шагнул в портал.

Болотный мир встретил тишиной. Даже жижа под ногами не чавкала — подсохла, покрылась коркой. Смена года? Оглядевшись, пошёл к стойбищу. Дорога была знакомая, но всё изменилось. Деревья, и так голые, совсем высохли, почернели. Вместо привычной сырости, сухой, колючий воздух, пахнет гарью.

Я ускорил шаг. Дымом запахло отчётливо, когда я вышел на опушку. Свалка открылась сразу — горы хлама, покрышек, железа. Мой автобус стоял на месте, но всё было раскидано. Дверь сорвана, внутри перевёрнуто, вещи разбросаны, спальник вытащен и порван. Кто-то искал что-то. Или просто крушил.

Я прошёл дальше. Хижины дикарей сгорели. От них остались только обугленные жерди да кучи пепла. Костёр в центре погас, котел валялся поодаль. Я пошёл туда, где стояла хижина деда.

Она тоже сгорела. Всё, что осталось — пепел да несколько обгоревших палок. Я переступил через них, посмотрел. В пепле что-то блеснуло. Я присел, разгрёб руками — медаль «За отвагу».

Вопросов было много, но времени, я так чувствовал, почти не оставалось. Что здесь произошло? Где дед? Где дикари?

Никого. Только тёмные пятна на земле, очень похожие на кровь. Много пятен. Я насчитал десять, потом сбился.

Пройдя в центр стойбища, туда где дикари жгли костер, я остановился. На месте костра лежал огромный плоский камень. А на нём тело без головы.

Подойдя ближе, я присмотрелся. Тело было одето в лоскутную одежду — дикарь. Голову отрубили недавно, кровь ещё не засохла, только загустела, почернела. Руки сложены на груди, ноги вытянуты. Кто-то положил его так, специально. После того, как убил.

Ритуал?

Резко появилось предчувствие чего-то нехорошего. С трудом отведя взгляд от трупа, я сжал в руке дедову медаль, повернулся и пошёл прочь. Интуиция кричала об опасности, я не мог понять откуда она исходила, но внутренний голос буквально кричал — беги! Я оглянулся в последний раз — сгоревшее стойбище, разорённая свалка, тело на камне. И побежал.

Добрался быстро, сам не заметил как. Не задерживаясь, шагнул в портал. Генератор всё так же тарахтел, прибор гудел. Вокруг никого не было. Выключив питание, свернул провода, погрузил всё в кузов. Сел за руль, завёл мотор.

Я выехал на свою же колею в траве. В голове гудело.

Что там случилось? Кто напал на стойбище? Те, кто охотился за дикарями? За дедом? За прибором?

А дед? Почему он бросил медаль? Добровольно бы он с ней никогда не расстался. Я помнил, как он гладил её пальцами, когда рассказывал про своего деда, про войну. Он говорил, что это единственное, что осталось от той жизни. Значит, не добровольно. Значит, заставили. Или он сам оставил, чтобы я что-то понял. Но что?

И почему он принёс прибор, а сам не вышел? Мог же. Шагнуть в портал, и всё. Что-то держало его там?

А ротмистр? Молодой? Где они?

Тело на камне — это знак? Предупреждение? Или просто жертва? Ритуал?

На фоне обезглавливания подобных мне, выглядело такое предупреждение зловеще. Может, это те, кто разорил стойбище, оставили тело как послание: «Не лезь».

Или как приглашение?

Я сжал руль. Медаль лежала в кармане. Я достал её, подкинул в руке. Тяжёлая.

Дед жив. Я знал это. Чувствовал. Медаль — не прощание.

Впереди показалась станица. Дым, руины, костры за рекой. Жизнь.

Прибавив газу, я поехал в госпиталь.

У входа, на большом камне, который когда-то был частью какой-то ограды, сидел Олег. Курил, смотрел в землю. Лицо у него было серое, глаза красные, зарос весь. Я подошёл, встал рядом. Молчал. Потом сказал:

— Дай сигарету.

Он достал пачку, протянул. Я прикурил, затянулся. Горький дым обжёг горло, разлился теплом в груди. Хорошо.

— Как сын? — спросил я.

Олег поежился. Посмотрел куда-то в сторону.

— Очнулся сегодня ночью. Поговорил даже.

Я кивнул. Хорошая новость. Первая за долгое время.

— А жена?

— Жена почти поправилась, — он усмехнулся. — Ей повезло больше, раны заживают быстро, организм справляется. Думаю через пару дней даже следов не останется.

Я затянулся. Дым уходил в серое небо. Хоть что-то хорошо. Хоть что-то.

Мы докурили.

— Поехали, — сказал я.

Он посмотрел на меня, кивнул. Спросить, куда, не спросил. Знает.

Я сел за руль, Олег рядом. Завёл мотор, развернулся.

Ехали молча. Я объезжал воронки, где-то приходилось сбавлять скорость до первой передачи. Олег смотрел в окно.

Коровник показался из-за пригорка. Тёмный, серый, с провалившейся крышей. Мы подъехали, я заглушил мотор.

Проволока торчала на месте, дверь не тронута. Олег раскрутил, открыл.

Я надеялся на это, но все равно, то что предстало перед глазами было весьма неожиданно.

Мертвые немцы ожили.

Первый сидел, прислонившись к трубе. Тот, что с перевязанной головой. Цепь была натянута, звенья скрипели при каждом его движении. Он смотрел на нас. Нет, не смотрел — скалился. Глаза красные, бешеные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Слюна капала на грудь, на цепь, на бетон. Он зарычал, когда увидел свет. Цепь заскрежетала, труба зашаталась. Я думал, не выдержит.

— Воскрес, — сказал Олег. Голос спокойный, но я чувствовал, как он напряжён.

Второй — пожилой, с простреленной грудью — сидел на корточках, уткнувшись взглядом в стену. Рот открыт, из него текла слюна. Он мычал что-то нечленораздельное, тихо, монотонно. Как магнитофон зажевавший кассету. Третий лежал, как мы его оставили. Мёртвый.

— Двое, — сказал я.

— Двое, — повторил Олег.

Первый рванулся снова, зарычал, но цепь дёрнула его назад, он упал, забился, заскрёб ногтями по бетону.

— Этого оставлять нельзя, — сказал Олег.

— Знаю.

Мы подошли ближе. Он поднялся, снова бросился, снова упал. Я достал пистолет. Взвёл курок. Выстрелил. Пуля вошла ему в лоб, он упал, затих. Я ждал. Секунд двадцать, наверное. Потом он зашевелился. Медленно, тяжело, будто тело не слушалось. Начал подниматься. Я выстрелил ещё раз. В висок. Он упал, замер. Я ждал. Минуту. Две. И он снова зашевелился.

Олег сходил в машину, принес топор. Тяжёлый, с длинным топорищем. Размахнулся, ударил. Потом еще и еще. Голова долго не хотела покидать тело, но в итоге всё же отвалилась, гулко шмякнувшись о бетон.

— Помоги, — попросил Олег.

Мы взяли тело за ноги, оттащили к стене. Олег поднял отрубленную голову, осмотрелся, и размахнувшись, выкинул ее через дыру в крыше. Не знаю, зачем. Просто так.

Потом вытер руки о штаны.

— А этот? — кивнул он на второго.

Пожилой сидел, не двигаясь. Мычал. Смотрел в стену. Пускал слюни. Он даже не повернул головы, когда мы стреляли. Просто сидел и мычал. Монотонно, бессмысленно.

— Оставим?

Я смотрел на него. Овощ. Ничего не понимает, не чувствует. Но жив. Дышит.

— Давай, — сказал я. — Может еще очухается…

Олег кивнул. Ничего не сказал.

Мы вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой, проверил — держит. Олег уже курил, прислонившись к кузову пикапа. Протянул мне пачку.

Я взял, закурил тоже. Смотрел на коровник. Внутри было тихо. Только ветер шумел в дырявой крыше.

— Почему так? — спросил я. Не у Олега — у себя.

— Что?

— Штауффенберг. Ему вкололи мою кровь, выстрелили в голову. И он воскрес нормальным. Не зверем, не овощем. Говорил, соображал. А эти… — я кивнул на коровник. — Один бешеный, второй — пустышка. Почему?

Олег молчал. Я и сам не ждал ответа.

Может, дело в состоянии перед смертью? Может нельзя полудохлых?

Или дело в крови? Мало? Много?

А может, дело в них самих. В том, кем они были. Штауффенберг — аристократ, офицер, человек с волей. Может, его разум оказался сильнее? Смог удержать себя по ту сторону, пока тело воскресало? А эти… простые солдаты. Может, у них не хватило сил. Не хватило того, что делает человека человеком.

Или всё проще. Может, это лотерея. Полковнику — повезло, а этим — нет.

Я затянулся, выпустил дым. Мысль была неприятная. Если это лотерея, то я никогда не смогу предсказать результат. Никогда не смогу гарантировать, что тот кого надо спасти, не станет бешеным. Или овощем.

— Надо ещё пробовать, — сказал Олег. Голос у него был глухой, спокойный. Он не спрашивал — утверждал.

— Надо, — согласился я.

Олег кивнул, развернулся и пошёл к машине. Сел за руль, я — рядом. Пикап чихнул, завёлся. Мы выехали на дорогу, едва не столкнувшись с запряженными лошадьми телегами. Лошади шли медленно, лениво переставляли ноги. Рядом — конвой. Пятеро наших с автоматами, человек десять немцев с лопатами.

— Похоронная команда, — сказал Олег, не глядя на меня.

Я кивнул. Тела лежали вповалку, накрытые брезентом. Из-под него торчали ноги, руки, чей-то затылок. Человек двадцать, наверное. Может, больше. Те кто за ночь умер. Хоронили их далеко, за периметром, в общих могилах. Одну могилу — на один день. Ни имён, ни крестов.

Олег сбавил скорость. Я смотрел на телеги, на конвойных, на немцев с лопатами. Один из них, молодой, с перевязанной головой, споткнулся, упал. Наш подождал пока тот встанет, толкнул в спину, заставил идти.

Мы пропустили телеги, дали им отъехать подальше, и только тогда Олег тронул пикап с места.

Лагерь пленных был близко. Мы подъехали к воротам, я вышел. Старший, молодой парень с автоматом, узнал меня, вытянулся.

— Нам нужны люди, — сказал я. — Для допроса.

Он кивнул даже не спросив зачем, и не вспомнив про вчерашнюю «партию». Авторитет — штука такая.

Я пошёл к навесу, выбрал четверых, тех, кому оставалось недолго. Двое с простреленными ногами, у одного уже начиналась гангрена. Третий — без глаза, рана почернела, дышал тяжело. Четвёртый — с перевязанной головой, весь в бинтах, лежал неподвижно.

Здоровые сидели кучками, смотрели в землю. Я подошёл к ближайшим, показал пальцем на раненых, потом на пикап. Они сначала не поняли. Переглянулись. Я повторил жест — более резко, более понятно. Один, постарше, кивнул, поднялся. Второй — следом.

Я повёл их к навесу. Они подхватили первого — с простреленной ногой, тот застонал, но не сопротивлялся. Понесли к машине. Олег открыл борт, помог уложить. Потом второго — с гангреной, третьего — с выбитым глазом, четвёртого — с перевязанной головой. В кузове стало тесно. Я посмотрел на здоровых. Они стояли, ждали, смотрели на меня. Я показал на кузов. Они не двинулись. Я показал ещё раз. Тот, что постарше, понял первым. Не испугался, наверное подумал что для разгрузки, запрыгнул, сел на борт. Второй за ним, так же беспечно.

Поехали сразу в коровник, катать туда-сюда не было времени.

Тормознув напротив ворот, Олег вышел, откинул борт, здоровые пленные вылезли первыми. Я показал на раненых, они поняли. Молча принялись выгружать. Когда закончили, встали рядом, смотрели на нас. В глазах — вопрос. Ещё не страх. Просто непонимание: зачем их привезли, что дальше.

Олег достал пистолет. Навёл на них.

Здоровые замерли. Я достал шприц, набрал из вены кровь. Подошёл к старшему. Он смотрел на шприц, на мою руку, на пистолет Олега. Понял. Дёрнулся, попытался отскочить, закричал. Я ударил его в лицо. Он отключился, упал на землю. Второй побежал. Олег выстрелил, немец упал.

Я сделал укол первому. Олег подошёл, выстрелил в голову. Тело дёрнулось и затихло.

— Записывать надо, — сказал я. — Кому, сколько, в каком состоянии.

Олег кивнул, ничего не сказал.

Я достал блокнот — предусмотрительно взятый из дома. Написал: первый — здоровый, укол пять кубиков. Второй — здоровый, сначала убит, потом укол 5 кубиков. Отложил блокнот.

Остальные, — те, кто умирали, не сопротивлялись. Я делал уколы, Олег стрелял. Я записывал: второй — гангрена, третий — глаз, четвёртый — голова. Время, доза, состояние. Потом приковали всех к трубам. Цепи едва хватило.

Вышли, закрыли дверь. Я замотал проволокой. Олег уже курил. Протянул мне пачку. Я взял, отвернулся, прикурил. Когда поднял глаза, напротив снова стоял карлик, так же выставив перед собой руку с поднятым большим пальцем. Я мигнул, он исчез.

Глава 4

Мы вернулись в госпиталь. Олег заглушил мотор у крыльца, я взял кейс, и мы пошли внутрь. В коридоре было тише, чем обычно. Раненые спали или просто лежали с закрытыми глазами, сёстры передвигались бесшумно, стараясь никого не тревожить.

Аня сидела в сестринской, что-то писала в толстом блокноте. Увидела нас, отложила ручку.

— Есть будете? — спросила она.

Я кивнул. Она вышла, через минуту вернулась с двумя мисками. Картошка, тушёная с мясом, кусок хлеба, кружка травяного чая. Мы сели за стол, принялись есть молча.

За тонкой перегородкой разговаривали сёстры. Я не вслушивался, но слова сами летели в уши.

— Перевязочного почти не осталось. Сегодня последнее стерильное достали, а завтра чем перевязывать будем?

— Тем же. Стирать, кипятить, и снова. Другого выхода нет.

— Спирт тоже на исходе, самогон, и тот почти кончился…

Я отодвинул миску, есть перестал. Олег тоже отложил ложку.

За перегородкой продолжали:

— А раненых меньше не становится. Вчера пятерых привезли с разбора завалов. Двое более-менее, одному ногу оторвало, второй без руки, третий — головой ударился, не приходит в себя.

— Чем лечить будем?

— Молитвой, — голос прозвучал устало. — Или чудом.

Я сидел, смотрел на недоеденную картошку. Мысли крутились вокруг одного: мир «Пятёрочки». Тот, где я нашёл консервы, сигареты, батарейки. Там были магазины. Аптеки. Лекарства. Много. Всё, что нужно. Не разграблено, не тронуто. Только радиация.

Я вспомнил, как зашкаливал дозиметр. Как меня, при всем моем иммунитете штормило, и как я пил таблетки чтобы снять последствия. А обычные люди? Если привезти лекарства оттуда, они будут радиоактивными. Можно ли их использовать? Или они убьют быстрее, чем вылечат?

Я поднял голову. За перегородкой стихли. Аня сидела напротив, смотрела на меня.

— Что? — спросила она.

— Думаю, — ответил я.

В этот момент дверь открылась. Вошёл доктор. Пожилой, лет под шестьдесят, в замызганном халате, с усталым лицом. Я знал его — Иван Петрович, хирург из последних «переселенцев».

— Аня, у вас есть… — начал он, увидел нас, остановился. — Простите, не помешал?

— Садитесь, Иван Петрович, — сказала Аня, пододвигая стул. — Конечно не помешаете.

Он сел, выдохнул тяжело. Видно было, что человек устал до предела, но держится.

— У меня вопрос, — сказал я. — Вы как врач, может, подскажете.

— Слушаю, — он повернулся ко мне.

— Если принести из зараженного радиацией мира лекарства, можно ли их использовать?

Иван Петрович помолчал. Потом спросил:

— Насколько сильная радиация?

— Раз в сто выше нормы.

Он кивнул, почесал подбородок.

— Абсолютно точно что лекарства, которые хранились в такой среде, сами становятся источником излучения. Флаконы, ампулы, упаковка — всё впитывает. Если ввести такой препарат человеку, он получит не только лекарство, но и дозу радиации. Вопрос в том, насколько это критично.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Если человек уже облучён, если он умирает от лучевой болезни — дополнительная доза может его добить. Если он здоров, но нуждается в лечении, — тут сложнее. Некоторые препараты, например, антибиотики, в жидкой форме могли испортиться, стать токсичными. Но если это таблетки в герметичной упаковке, если упаковка не повреждена, шанс, что они сохранили свои свойства, есть. Но риск остаётся. Всегда.

— А как проверить? — спросил я.

— Лабораторно. Но у нас нет такой лаборатории. Нет реактивов, нет оборудования. Мы можем только пробовать.

— На ком?

Он посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, серьезный.

— На ком-то, кому терять нечего. Или на себе.

Я кивнул. Понял.

— Но если препараты не в жидкой форме, — продолжил он, — если это таблетки, мази, порошки в герметичной упаковке, если упаковка не нарушена, можно попробовать их обработать. Протирка спиртом, выдержка на воздухе. Часть радиации уйдёт, хоть и не вся. Идеального решения нет.

Он встал, потянулся.

— Я бы сказал, что риск оправдан, если альтернатива — смерть. А у нас альтернатива именно такая. Если мы не найдём лекарства, люди будут умирать от ран, от инфекций, от того, что нечем перевязать. Спирт на исходе, бинты кончаются. Антибиотиков нет. Я сегодня ампутировал парню ногу. Чем? Ножовкой по металлу. Анестезии не было. Он орал так, что стёкла дрожали. Если бы у нас были обезболивающие… — он махнул рукой. — Я не знаю, насколько это реально, но если есть шанс привезти хотя бы зараженные лекарства — надо пробовать.

Он вышел. Мы остались сидеть молча. Аня смотрела на меня, Олег — в стену.

— Поехали. — сказал я Олегу, поднялся, взял кейс, и вышел на крыльцо. Он за мной.

— Будешь? — Олег протянул помятую пачку.

— Давай. — взял я сигарету, и не закуривая, сел за руль.

Олег занял место рядом, доставая из кармана зажигалку.

— Хочешь попробовать? — прикурив, спросил он, протягивая огонек мне.

— Ну а что еще делать? — затянулся я и завел двигатель.

— Вместе пойдем? — спросил он.

— Пока нет, — сказал я, выкручивая руль, — пока твоя задача за генератором следить, за бензином.

Олег кивнул.

— Долго?

— Не думаю. Гляну сначала одним глазком и вернусь.

Мы выехали за периметр. Я свернул с дороги, спустился в ложбину. Здесь нас не было видно ни со станицы, ни с дороги. Только степь, кусты чилиги да серое небо.

Я заглушил мотор, вылез. Олег — следом.

— Смотри, — сказал я, доставая прибор. — Запомни, как подключать.

Он подошёл ближе, смотрел внимательно. Я показал, куда вставлять кабель, какой тумблер включать, как выбирать частоту.

— Если я не вернусь, — сказал я, — ты должен уметь открыть портал сам. Генератор заправь, вот канистры.

Он кивнул, ничего не сказал.

Генератор затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Девять пиков. Я переключил на режим частот. Нашёл тот, что соответствовал миру «Пятёрочки». Нажал «Set». Прибор загудел громче, экран мигнул. Марево не открылось. Я подождал. Ничего. Попробовал ещё раз. Тот же результат.

— Не работает, — констатировал Олег.

— Вижу.

Я смотрел на экран, пытаясь понять, в чём дело. В углу дисплея стрелки не было. Вообще никакой. Я выбрал другой мир. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Ничего.

Оставался один. Мир ротмистра. Тот, откуда пришли танки генерала Тарасова. Я выбрал его, нажал «Set».

Прибор загудел. И в углу дисплея загорелась стрелка. Маленькая, едва заметная, но она была. Она указывала направление. Туда, откуда пришли танки.

Я посмотрел на Олега.

— Поехали.

Мы сели в пикап, я на пассажирское с прибором, он завёл мотор. Стрелка на экране прибора дрожала, но не гасла. Мы ехали, сверяясь с ней. Дорога становилась хуже, кусты чилиги цеплялись за борта.

Через несколько километров стрелка дёрнулась, замерла и начала мигать. Олег остановил пикап.

— Здесь, — сказал я.

Мы вылезли. Место было необычное. Ложбина, поросшая сухой травой, но вокруг — следы. Глубокие колеи от гусениц, раздавленная земля, воронки от взрывов. Здесь прошла тяжёлая техника. Много техники. Я узнал это место. Здесь выходили танки генерала Тарасова. Здесь они появились из портала, чтобы ударить в тыл немцам.

Я нажал «Set».

Марево открылось сразу. Не как в прошлый раз, когда оно формировалось медленно, неохотно. Видимо здесь, где прошли танки, где ткань реальности была порвана, дыра открывалась легко. Плотное, серое, с пепельным оттенком. За ним угадывался мёртвый, холодный свет. Снег.

— Жди здесь, — сказал я Олегу, взял автомат, рюкзак, в котором лежал НЗ, и всякое необходимое. Шагнул в марево.

Переход был долгим, тягучим. Секунду я ещё видел степь, Олега, пикап. Потом всё исчезло, и я оказался в другом мире.

Тишина. Воздух холодный, сухой. Я огляделся.

Пусто. Ровная, серая равнина, уходящая к горизонту. Ни деревьев, ни кустов, ни домов. Ничего. Только земля, покрытая мелкой, серой пылью, и небо, тяжёлое, свинцовое. Я достал дозиметр — стрелка зашкалила. 4.2. Здесь было ещё хуже, чем в «Пятёрочке».

Ротмистр говорил, что вокруг нет ни городов, ни цивилизации. Только степь, сотни километров пустоты.

Я прошёл немного вперёд. Под ногами хрустел пепел. Ветер поднимал серую пыль, она оседала на одежду, на лицо, на оружие. Ни следа жизни. Ни крыс, ни птиц, ни даже насекомых. Мёртвый мир. Смотреть не на что. Искать — нечего. Лекарств здесь точно нет.

Я повернулся и пошёл обратно.

Портал, всё такой же дрожащий, висел там же. Марево стало почти прозрачным, сквозь него уже проступали очертания степи: серое небо, сухая трава, тёплый воздух, которым тянуло в лицо. Края портала подрагивали, будто готовясь схлопнуться, но держались.

Я шагнул в марево.

Переход был долгим, тягучим. Ощущение падения, давление. А потом — тишина.

Я стоял в степи. Генератор тарахтел, прибор на капоте пикапа мигал зелёным. Олег стоял у рядом, прислонившись к кабине, курил. Увидел меня, кинул окурок в траву, затушил ногой.

— Ну? — спросил он.

— Пусто, — ответил я.

— Что теперь? — спросил он.

Мир «Пятёрочки» не открывается. Мир ротмистра — пуст, там нет лекарств. Остаётся болотный мир, из которого можно попасть в другие. Если там открыть портал, может, получится выйти туда, куда нужно. В «Пятёрочку». Или в другой мир, где есть лекарства.

Я прибавил газу. В голове крутилось: болотный мир разгромлен. Дикари исчезли, дед пропал, на камне лежит тело без головы. Там опасно. Но другого выхода нет. Если мы не найдём лекарства, люди будут умирать. От ран, от инфекций, от отсутствия элементарного.

Идти в болотный мир нужно с прибором. Дикарей больше нет, дед исчез, открыть портал дальше некому. Только прибор. Но можно ли перенести его в работающем состоянии? Да, дед как-то доставил прибор в степь. Но скорее всего ему помогали дикари — они открыли портал, а он, наверное, перенёс прибор потом, когда проход уже был открыт.

Мы заехали в ложбину, заглушили мотор. Я вылез, достал прибор, подключил. Экран засветился. Девять пиков. Я выбрал девятый — болотный мир. Нажал «Set». Марево открылось не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, потом — проход.

Я смотрел на портал, на машину, на прибор. Мысль пришла неожиданно: а что, если попробовать въехать прямо на пикапе? Вместе с прибором?

— Давай попробуем въехать, — сказал я Олегу. — Может, получится.

Олег посмотрел на меня, на портал, кивнул.

Я залез в кабину, прибор оставил подключённым.

Завёл мотор. Медленно тронулся. Передний бампер почти коснулся марева.

И в этот момент портал схлопнулся. Без звука, без вспышки — просто исчез. Я нажал на тормоз. Тишина.

— Не вышло, — сказал Олег.

Я выключил прибор, заглушил генератор. Вылез. Смотрел на пустое место, где только что был проход. Перенести работающий прибор через портал нельзя. Значит дед точно открывал портал дикарями, без прибора. А прибор перенёс потом, когда проход уже был открыт.

Олег вышел, закурил. Протянул мне пачку.

— Может, к умникам нашим сходить? — спросил он. — Пусть посмотрят, может, смогут ещё один такой сделать. Или понять, как он работает. Тогда и таскать его не надо будет.

Я затянулся, выпустил дым.

В этот момент над головой загудело. Низко, тяжело. Я поднял голову. Биплан. Наш. Он прошёл низко, метров на ста пятидесяти, и ушёл в сторону станицы.

— Один остался? — спросил я.

— Один, — ответил Олег. — И тот на честном слове.

Мы смотрели, как биплан тает в сером небе.

— Ладно, — сказал я. — Поехали. Надо к умникам. Может, что придумают.

***

Артем сидел за столом, подперев голову руками. Перед ним были разложены какие-то детали, платы, провода. Увидел нас, не удивился.

— Здорово, — сказал я.

— Здорово, — ответил он. — Что принёс?

Я поставил кейс на стол, открыл. Артем посмотрел, поднялся, подошёл ближе. Взял прибор в руки, повертел, осмотрел со всех сторон.

— Что это?

— Прибор.

— Я вижу что не топор. Делает он что?

— Порталы в другие реальности открывает.

Артем присвистнул, и бережно положил прибор на стол.

Ощупал, хмыкнул, достал отвёртку, начал откручивать крышку. Я смотрел, как его пальцы, тонкие, с грязными ногтями, работают быстро, уверенно.

Крышка отошла. Артем поднёс фонарь, заглянул внутрь.

Я тоже посмотрел. Плата была плотная, тёмно-зелёная, с дорожками, которые уходили в несколько слоёв. Микросхемы — маленькие, плоские, некоторые размером с ноготь, некоторые с пару миллиметров. Буквы и цифры маркировки были стёрты, залиты чем-то, зацарапаны. Ни одной читаемой надписи.

— Чисто, — сказал Артем. — Ничего не прочитать. Специально стёрли. Или лазером прошлись, или кислотой. Не восстановить.

Он повертел плату в руках, поднёс ближе к лампе.

— Смотри, — он показал пальцем на один из чипов. — Это не пайка, это литьё. Микросхема впаяна в плату, а сверху залита компаундом. Не вытащить, не заменить. Всё монолитное. Если что-то сгорит — весь прибор на выброс.

Он замолчал, рассматривая плату. Я ждал.

— Заводское производство, — сказал он наконец. — Не кустарное. Тут чипы, которые здесь не найти, даже если повезёт. А литьё… — он покачал головой. — В этом мире никто такого сделать не сможет. Не через сто лет, не через тысячу. Для этого нужны заводы, технологии, которых у нас нет и не будет. Мы даже понять не можем, как это работает, не то что повторить.

Он отложил прибор, посмотрел на меня.

— Если он сломается — всё. Починить не сможет никто.

Я молчал. Артем смотрел на плату, потом на меня.

— Вполне вероятно что это вообще не наше, — сказал он. — Не наша технология. Может, вообще не нашего мира.

Мы вышли на улицу. Я придержал дверь, пропуская Олега, и закрыл её за собой. Артем остался внизу, в своей тесной каморке, среди разобранных плат и радиодеталей. Мне было жаль его, хотя он не жаловался. Он делал то, что умел, и не просил другого.

Олег закурил, прислонившись к стене. Я встал рядом, сжимая в руке тяжёлый кейс. В голове крутилось одно: прибор нельзя перенести работающим и второго такого не будет. Значит, надо действовать по-другому.

— Что теперь? — спросил Олег, выпуская дым.

Я посмотрел на кейс.

— Поехали домой ко мне, — сказал я. — Там попробуем.

Мы доехали до дома. Я заглушил мотор, вылез. Олег за мной. Во дворе было тихо. Я открыл калитку, прошёл к тому месту, где когда-то Клаус пытался открыть портал. Достал прибор. Олег помог выгрузить генератор, подключить, завести.

Прибор загудел, экран засветился. Девять пиков. Я переключил на режим частот. Начал перебирать.

Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой.

На седьмом, в самом низу экрана, едва заметная, мерцала точка. Я навёл курсор, нажал «Set». Прибор загудел громче. И в углу дисплея загорелась стрелка. Она указывала прямо перед собой.

— Открывается, — сказал Олег.

Марево формировалось медленно. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, потом — проход. За ним был холодный, серый свет. Снег. Я узнал этот свет.

— Наш мир, — сказал я.

Олег молчал, никак не отреагировав на «откровение».

Я забежал в дом, взял тулуп, который висел в сенях. Унты, шапку, перчатки. Быстро покидал в рюкзак продуктов какие нашел, закинул на плечо. Олег ждал у портала.

— Сколько? — спросил он.

— Не знаю. Скорее всего гляну и назад. Жди.

Я закинул рюкзак за спину, мысленно проверил все ли взял, поправил автомат, застегнул все пуговицы на тулупе, натянул шапку по самые уши. Всё.

— Не задерживайся, — сказал Олег.

Я кивнул. Шагнул в портал.

Холод ударил сразу. Настоящий, зимний, сухой, с морозцем, который щиплет щёки, нос, лезет под шапку, за воротник, пробирает до костей. Я вдохнул — и закашлялся. Воздух был колючим, сухим, невкусным.

Это был город. Большой, настоящий. Дома стояли высокие, панельные, с чёрными провалами окон. Улицы широкие, заваленные обломками, битым стеклом, обгоревшими остовами машин. Снег лежал ровно, припорошив разруху, делая её почти нестрашной. Я огляделся. Ничего знакомого. Может это другой район?

Не откладывая, двинулся вперёд. Ноги вязли в сугробах, но я не обращал внимания. Мне нужно было подняться выше. Увидеть. Понять, где я и есть ли здесь то, за чем пришёл.

Неподалеку я нашёл высотку. Верхушка обрушена, но этажей двадцать осталось. Лестница была цела, я долго поднимался наверх, перешагивая через обломки, мимо сорванных дверей, мимо пустых квартир.

На самом верху ветер был сильнее, но не обращая на него внимания, я достал бинокль, прильнул к окулярам.

Город лежал как на ладони. Разрушенный, мёртвый, засыпанный снегом. И точно не знакомый. Слишком огромный даже для нашего областного центра.

Покрутив головой, в одном месте, километрах в двух отсюда, я заметил движение.

Там, среди руин, стояло здание. Бывшая больница, или что-то вроде того. Выглядела она странно — в отличие от всего города, здесь были целые окна. Не просто рамы, а стёкла. Грязные, мутные, но целые. На первом этаже в нескольких окнах даже горел свет. Вход был расчищен, перед ним ровный асфальт, без снега.

У входа стояли машины. Грузовики с брезентовыми тентами, джипы с открытыми дверцами, два бронетранспортёра с пулемётными турелями. Рядом с больницей, чуть поодаль, темнели ангары — старые, железные, но с новыми воротами. Из одного ангара как раз выезжал грузовик с открытым кузовом, гружёный ящиками. Ящики были деревянные, новые, с маркировкой. Я не разобрал, что написано, но видел красные кресты на некоторых. Лекарства. Точно лекарства.

Люди в форме сновали туда-сюда. Много людей. Одни таскали ящики из ангаров, другие грузили в машины, третьи стояли у входа в больницу, курили, переговаривались. На крыше, я заметил, стоял часовой. Двое бродили по периметру, с автоматами на груди, не спеша поглядывая по сторонам.

Я присмотрелся внимательнее. Форма была знакомая. Такая же, как у тех, кто охотился за мной в Орске. Такая же, как у тех, кто стрелял по дикарям. Серый камуфляж, автоматы, шлемы. Они были здесь, в этом мёртвом городе, и вели себя так, будто это их дом.

База была большой. Я насчитал не меньше десятка машин, несколько бронетранспортёров, пару тягачей с прицепами. Рядом с ангарами стояли цистерны — с горючим, наверное. И вышки — две, с прожекторами. Днем они не горели, но были на месте. Всё выглядело обжитым, устроенным надолго.

Но больше всего меня заинтересовало само здание больницы. Оно казалось капитально отремонтированным. Стены заштукатурены, крыша, кажется, перекрыта заново. И туда постоянно заходили и выходили люди. Что-то тащили, выносили. Может, там склад. Может, госпиталь. А может, штаб. Я видел, как из больницы вышли двое, они направились к ангарам, что-то показывали, жестикулировали. Потом один из них достал планшет, сверился с бумагами, кивнул, и грузчики потащили очередную партию ящиков.

Я опустил бинокль. Мысли закрутились. Если это база снабжения, там должны быть лекарства. Много. В том числе и от радиации. И бинты, и антибиотики, и всё, что нужно. Но взять их будет непросто. Охрана, бронетранспортёры, вышки.

Ещё раз посмотрев на базу, запоминая расположение зданий, дорог, подъездов, я спустился вниз. В голове уже складывался план. Нужно будет вернуться, собрать группу. Ударить быстро, наверняка, забрать ящики и уйти. Пока они не очухаются.

Обратный путь занял меньше времени — я почти бежал, проваливаясь в сугробы, цепляясь за обломки. Портал висел там же, где я его оставил — в ложбине между двумя полуразрушенными домами, у обгоревшего дерева и остова грузовика, вмёрзшего в лёд. Воздух чуть дрожал, пропуская сквозь себя серый, мутный свет степи. За ним было тепло.

Я шагнул в марево.

Глава 5

Твердохлебова искали долго. Сначала зашли в госпиталь, сейчас это место было главным источников новостей — там сказали, что он заходил, но ушёл ещё утром, и куда, не знают. Потом на ремонтную площадку — не видели. Новый штаб, в котором кроме дедка сторожа никого не было. Потом прошлись по периметру, заскочили даже в лагерь пленных. Везде пусто. Уже начало темнеть, когда мы подъехали к северной башне, на которой командовал Леонид.

Дверь внизу была железная, ржавая. Я постучал. За дверью зашаркали, лязгнул засов, и на пороге появился мужик с окладистой бородой, в телогрейке, перетянутой ремнями. В руках он держал немецкий автомат — МП-40, с откинутым прикладом. Глаза у него были сонные, но ствол смотрел нам в грудь.

— Свои, — сказал я. — Глава здесь?

Мужик узнал меня, кивнул, посторонился. Мы вошли внутрь.

Лестница металлическая, крутая, перила — ржавая труба. Поднимались медленно, гулко ухая сапогами по ступеням. На каждом этаже — пролёты с окнами-бойницами, у стен лежаки и ящики. Где-то на середине пути бородатый остался, мы пошли дальше.

Наверху было ветрено. Степь расстилалась внизу, серая, бесконечная, с редкими огнями станицы и кострами за рекой. Леонид сидел на ящике из-под снарядов, прислонившись к зенитной установке. Весь перемотанный бинтами, даже лицо наполовину закрыто. Он смотрел в темноту, на периметр, и курил самокрутку. Рядом, опершись на парапет, стоял Твердохлебов. Рука, которая ещё недавно висела на лямке, свободно держала бинокль.

Он повернулся на шум, увидел меня, кивнул.

— А, Василий…

— И что видно? — спросил я, подходя ближе.

— Ничего, — ответил Леонид, не оборачиваясь.

Я посмотрел на Твердохлебова. Он перехватил мой взгляд, усмехнулся, пошевелил пальцами — легко, свободно.

— Доктора говорят, регенерация у меня бешеная. Раны затягиваются как на собаке.

Леонид докурил, затушил окурок о кирпич, бросил вниз. Окурок упал в темноту, исчез.

— А вы чего? — спросил он. — По делу?

— По делу, — сказал я и коротко обрисовал ситуацию.

Твердохлебов слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Сколько человек нужно?

— Много, и желательно с техникой, — сказал я.

Твердохлебов опустил бинокль, повернулся ко мне. Леонид тоже поднял голову, насколько позволяли бинты.

— Танки у нас есть, — продолжил я, имея ввиду машины типа «Ударника», — тех, что на ходу, больше двадцати штук. Но нам хватит и пяти. Экипажи на них наберутся — из облучённых, кто пока на ногах. Они знают, что терять нечего, и вояки из них выйдут злые.

Леонид усмехнулся, поправил сползающий бинт.

Твердохлебов молчал, смотрел в степь.

— А план? — спросил он.

— Танки пойдут в лоб. Грохот, дым, стрельба. Вся охрана сбежится к ним. А с тыла — две машины с добровольцами. Подъедут к складам, загрузятся и уйдут. Быстро. Пока немцы не очухались.

— Немцы? — удивился Леонид.

— Не знаю, может, американцы или ещё кто. Нам какая разница?

Мужики молчали. Разницы действительно не было.

— Когда выдвигаемся? — спросил Твердохлебов.

— Чем раньше, тем лучше, — ответил я. — Соберём людей, подготовим танки, грузовики — и пойдём.

Леонид, услышав, оторвался от бинокля.

— А если у них РПГ есть, или еще чего? — спросил он. — Пожгут ваших монстров как картонных.

— Это база снабжения, — возразил я. — Они не ждут нападения. Скорее всего, они вообще расслаблены. А эффект внезапности никто не отменял.

— Внезапность — это хорошо, — Леонид почесал затылок под бинтами. — Но для верности я бы добавил к танкам миномёты. Пусть постреляют для острастки, пока танки в лоб идут. Шуму больше, паники — тоже.

Я посмотрел на Твердохлебова. Тот кивнул.

— Миномёты есть. И расчёты найдём.

— Добро, — сказал я. — Пусть будут.

Твердохлебов почесал шевелюру, спросил:

— Сам к воякам поедешь?

— Да, — кивнул я.

Леонид, услышав, что мы уходим, завозился на ящике.

— Может, и меня возьмёте? — спросил он. — Я в наводчики сгожусь.

Твердохлебов хлопнул его по здоровому плечу.

— Сиди уж. Твоё дело — башню сторожить. Да и танк тебя не дождётся — пока ты в него залезешь, бой кончится.

Леонид хотел возразить, но промолчал. Только рукой махнул.

Мы с Олегом спустились. Сели в пикап, я завёл мотор.

— За реку? — спросил Олег.

— За реку.

Дорога туда была совсем разбитая, ехали поэтому очень медленно, но в итоге всё же добрались.

Я заглушил мотор. Тут же где-то рядом закашлял человек. Кашель был глухой, надрывный — как будто он выкашливал лёгкие.

Мы вышли. Люди сидели у костров, и хоть было тепло, кутались в телогрейки, одеяла. Кто-то лежал, укрывшись с головой. Кто-то стоял, опираясь на палки, и смотрел на нас. Даже в полумраке было видно, что лица у всех бледные, серые, с чёрными провалами глаз. На руках — синяки, кровоподтёки. У некоторых — следы крови из носа, из ушей.

Я пошёл к самому большому костру. У огня сидел человек в гимнастёрке с погонами штабс-капитана. Лицо осунувшееся, под глазами круги, губы потрескались. Но смотрел он ясно, спокойно. Увидел меня, кивнул.

— Штабс-капитан Борисов, — представился он. — Слушаю вас.

Я сел рядом, Олег — напротив.

— Есть дело, — сказал я. — Можно достать лекарства от вашей болячки. Нужны добровольцы. Те, кто ещё может держать оружие и водить машины.

Борисов слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Сколько человек?

— Для экипажей хотя бы пяти танков. Плюс на грузовики — ещё двадцать. И тех, кто поведёт машины. Всего — человек сорок.

— Сорок, — повторил он. Посмотрел на своих. На тех, кто сидел у костра, кто лежал в палатках. — Сорок наберём. Может, больше. Кто ещё на ногах, тот пойдёт. Терять нам нечего.

Он поднялся, крикнул в темноту:

— Эй, братцы! Слушай сюда!

Люди начали подниматься. Кто-то сразу, кто-то медленно, опираясь на плечи товарищей. Собрались у костра. Сорок человек? Пятьдесят? Я не считал. Они стояли, смотрели на меня. Молчали.

— Есть возможность достать лекарства которые вам помогут, — сказал я. — Нужны добровольцы. Водители, механики, наводчики. Кто может стоять у орудия, кто может вести машину.

Тишина. Потом один из них, молодой совсем, с чёрными провалами глаз, спросил:

— А вернёмся?

— Не знаю, — честно ответил я. — Но если не пойдём, здесь точно умрёте.

Они молчали. Потом Борисов сказал:

— Я пойду. Кто со мной?

Люди начали шевелиться, присоединяясь к его намерению нестройным хором голосов.

— Экипажи на танки найдутся, — сказал Борисов. — Не беспокойтесь.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Сейчас езжайте на стоянку, готовьте машины и ждите нас.

Борисов кивнул, повернулся к своим.

— Слышали?

Люди начали расходиться. Кто-то пошёл к палаткам собирать вещи, кто-то сразу направился к грузовикам. Я поднялся, кивнул Борисову, и мы с Олегом пошли к пикапу.

До станицы доехали быстро. Я думал Олег попросит подкинуть до госпиталя, к сыну, но вместо этого он предложил:

— В коровник заедем?

Я глянул на часы. Времени до рассвета оставалось ещё достаточно.

— Заедем, — ответил я и свернул в переулок.

Колея была глубокая, машину кидало из стороны в сторону. Я сбавил скорость, включил дальний свет. Впереди показался коровник — тёмный, серый, с пробитой крышей. Я заглушил мотор, вылез. Олег — следом.

Проволока была на месте, не тронута. Я раскрутил, толкнул плечом. Дверь поддалась с протяжным скрипом. Олег включил фонарь.

Луч скользнул по стенам, по трубам, по полу. Я замер.

Тел возле труб лежало всего два.

Первый — тот, что с простреленной ногой и гангреной. Он был мёртв. Лежал лицом к стене, цепь обмотана вокруг трубы, замок застёгнут. Я приложил пальцы к шее — пульса нет. Кожа холодная, задубевшая.

Второй — который без глаза. Тоже мёртв. Сидел, прислонившись к трубе, голова запрокинута, рот открыт. Глазница, залитая запёкшейся кровью, смотрела в потолок. Я даже не стал проверять пульс — и так понятно.

Остальных не было. Цепи валялись на бетоне.

— Их здесь нет, — тоном, будто Америку открыл, сказал Олег.

Я подошёл ближе, присел. Цепи были целы, замки не сломаны, открыты.

Олег молчал. Вместе мы обошли коровник.

У дальней стены, в тени, я заметил ещё одно тело. Подошёл. Тот, что пускал слюни. Он лежал на боку, поджав колени к груди. Глаза открыты, смотрят в стену. Я присел, осмотрел. На шее — странный изгиб, неестественный. Свёрнута.

— Этот сам выбраться точно не мог, — сказал Олег, подходя. — Он же овощ был.

— Значит, кто-то помог.

Я выпрямился. Стоял, смотрел на пустые цепи, на замки, на трубы. В голове складывалась картина. Четверо исчезли. Воскресли, сняли с себя цепи, открыли замки и ушли. Овоща, который пускал слюни и не мог идти, убили, чтобы не мешал.

— Они ожили, — сказал я.

Олег молчал.

— И они разумны.

Я вспомнил первого. Того, с перевязанной головой. Как он рвался с цепи, как рычал, как кидался на нас. Бешеный.

Олег закурил сам, потом протянул мне пачку. Я взял, прикурил.

— Теперь они такие же, как мы? — спросил он, ёжась.

Ответа у меня не было. Одно ясно. Эксперимент удался. Слишком удался. Четверо бессмертных вышли в мир. И что они будут делать? Прятаться? Или то же, что делали при жизни? Убивать?

Я подошёл к овощу. Он всё так же лежал на боку, поджав колени к груди. Наступив ногой на плечо, потянул за волосы. Олег подал топор. Я ударил несколько раз, перерубая шею.

Закончив, бросил голову в угол, поставил топор к стене.

— Замки хорошие, — сказал Олег, рассматривая один из них. — С английскими ключами. Их шпилькой не откроешь.

— Ключей у них точно не было, — сказал я.

— Но как-то же они их открыли? — сказал Олег, положив замок обратно на бетон.

— Могли не сами.

Мы помолчали.

— Что делать будем? — спросил он.

— Ничего, — ответил я.

— А если они в станицу пойдут?

— Не пойдут. Они умные. Поймут, что им здесь не место.

— А если пойдут?

Я затянулся, выпустил дым в темноту, пожал плечами.

Олег постоял, глядя на трупы, потом сказал тихо:

— Ты подумай. Если они видели как ты кровь набирал, как колол. Если поняли, что к чему…

Я не ответил.

— Немцев вокруг полно, — продолжал Олег. — Тысячи по степи разбежались, прячутся. Если эти… если они до них доберутся…

— Ты о чём?

— О том, — Олег повернулся ко мне, лицо его в темноте было серым, глаза блестели. — Они ж теперь бессмертные. И вполне могут знать как делать таких же. Если они начнут… сколько у нас через месяц таких будет? Десяток? Сотня? Тысяча?

Я молчал. Мысль была страшная. О таком развитии я даже думать не хотел, но теперь, когда Олег сказал это вслух, отмахнуться не получалось.

— Они ж не дураки, — продолжал Олег. — Они поймут, сообразят. И начнут сами.

— Хватит, — сказал я.

Олег замолчал. Я докурил, затушил окурок.

— Поехали, — сказал я. — Надо Твердохлебова предупредить. Поиски организовать не просто так, а с прицелом. Найти их надо раньше, чем они до своих доберутся.

Олег кивнул, пошёл к выходу. Я задержался на секунду, оглядел коровник. Два трупа, пустые цепи, голова в углу. Ничего нового. Но теперь это место казалось мне другим. Не просто коровником, где мы держали пленных. А лабораторией. Колыбелью.

Отмахиваясь от пришедших в голову сравнений, выйдя, я закрыл дверь, замотал проволокой. Олег уже сидел в пикапе, рассматривая что-то в бардачке. Я сел за руль, завёл мотор.

— Думаешь, успеем? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — Но попробовать надо.

Мы выехали на дорогу, и пикап, подпрыгивая на ухабах, потащился к станице. В голове крутилось одно: если бессмертные немцы начнут плодиться, нам придётся воевать не с людьми, а с такими же как мы с Олегом. И что тогда делать — я не знал.

***

Твердохлебова нашли в башне, рассказали про эксперимент и его последствия. Он слушал молча, хмурился, потом сказал:

— Организуем поиски. По периметру, по станице. Далеко они не ушли — голодные, раздетые. Найдутся.

Он тут же отдал распоряжения, выделил людей. Пока мы спускались с башни, группы уже собирались, проверяли оружие, фонари.

Остаток ночи ушёл на подготовку. Мы с Олегом ещё раз съездили за реку, поговорили с Борисовым, посмотрели на добровольцев. Они не роптали, обходясь без лишних слов. К утру экипажи были готовы.

Из станичников собрали водителей на грузовики, снайперов, миномётчиков. Олег сам проверял расчёты, сам следил, чтобы всё было нормально.

Твердохлебов возился с техникой до самого рассвета. Танки заправляли, проверяли ходовую, орудия. Грузовики осматривали, подтягивали ремни, меняли пробитые камеры. Всё делали быстро, без суеты, как и положено перед большим делом.

К четырем утра всё было готово.

Пять танков стояли ровной линией прямо перед моим домом. Забор вместе с воротами пришлось сломать ещё затемно — иначе тяжёлые машины не прошли бы. Теперь на месте ограды зиял широкий проём, через который виднелось висящее перед сараем марево портала.

Экипажи — с серыми лицами и чёрными кругами глаз — сидели на броне, курили, тихо переговаривались.

За танками — два грузовика с брезентовыми тентами. В первом — пехота, человек двадцать, все при оружии. Во втором — десяток снайперов. Их задача — зачистить подходы к складам, чтобы «трофейщики» прошли без помех.

Я обошёл колонну. Олег возился у миномётов. Их так же разместили на двух грузовиках: пара стодвадцаток и три восьмидесятки.

— Готов? — спросил я.

Олег кивнул, полез в карман, вытащил пустую пачку, смял её, выбросил в траву.

— Сигареты кончились, — сказал он. — Совсем.

— Вернёшься — дам.

— Лады.

Он посмотрел на портал, потом на меня.

— Ты смотри, — сказал он. — Не геройствуй. Лекарства взял — и назад.

— Сам смотри, — ответил я.

Он усмехнулся, пожал плечами. Подошёл Борисов, доложил:

— Люди готовы. Машины исправны. Ждём приказа.

Я посмотрел на часы. До рассвета оставалось полчаса.

— Заводите, — сказал я, разворачиваясь к порталу.

Переход был коротким. Холод ударил сразу, сухой, колючий, пробирающий до костей. Я огляделся. Вокруг — руины, заснеженные улицы. Ни шума моторов, ни голосов. До базы отсюда было пара километров через плотную застройку. Сразу нас не засекут, а там уже и не успеют ничего сделать.

Вернулся обратно. Колонна уже гудела моторами.

— Всё тихо, — сказал я. — Идём.

Двигатели взревели. Танки дёрнулись, выстроились колонной. Я сел в кабину головного грузовика, рядом — молодой парень, местный, Коля, за руль. Олег махнул рукой, забрался в грузовик с миномётами.

— Пошли, — сказал я.

Коля включил передачу, и колонна поползла к порталу.

Переход теперь был долгим, тягучим. Секунду я ещё видел свой дом, сереющее небо, фигуры провожающих. Потом всё исчезло, и мы вывалились в зиму.

Дорог тут не было. Всё замело. Коля вёл грузовик осторожно, объезжая сугробы, но колёса всё равно буксовали, машину заносило, приходилось сбавлять ход до первой передачи. Сзади, перемалывая снег гусеницами, ползли танки. За ними, раскачиваясь на ухабах, тянулись грузовики с миномётами и снайперами.

Вокруг был обычный спальный район. Девятиэтажки с чёрными провалами окон, шестнадцатиэтажные башни с обрушенными верхними этажами, редкие пятиэтажки старой застройки. Всё застыло, замерло, покрыто инеем и снегом. Ни огонька, ни дыма, ни звука. Мёртвый город.

Неподалёку высилась двадцатиэтажка — та, с которой я в прошлый раз разглядывал базу. Я показал на неё Коле:

— Давай туда.

Коля кивнул, свернул в проулок. Грузовик провалился в сугроб, зарылся, но вылез, перемалывая снег и лёд. За ним, урча моторами, разворачивались танки. Они заполнили всё свободное пространство между домами, и замерли, готовые к броску.

Я вылез из кабины, огляделся. Колонна встала плотно, техника заняла весь проезд. Хорошо, что в этом районе никого нет — со стороны это выглядело как высадка десанта.

— Идём, — сказал я Олегу и Борисову. — Снайпера захватите, пусть посмотрит.

Олег кивнул, махнул кому-то из второго грузовика. Из-под тента вылез невысокий крепкий мужик с винтовкой, лицо скуластое, глаза узкие, спокойные. Командир снайперов, Зимин. Станичник. Я его знал — молчун, но надёжный.

Вчетвером двинулись к высотке. Снег скрипел под ногами, мороз кусал щёки, дыхание вылетало белым паром.

Лестница была цела, хотя местами завалена обломками. Поднимались молча, каждый думал о своём. Добравшись до верха, мы вышли прямо под открытое небо.

Ветер здесь был злой, хлестал в лицо колючей снежной крупой. Я достал бинокль, прильнул к окулярам.

База жила своей обычной жизнью. Ворота открыты, у въезда — два бронетранспортёра с заглушенными моторами. На вышках — часовые, но один курил, отвернувшись, второй что-то жевал, глядя в землю. Люди в серой форме сновали между ангарами, переговаривались. Картина не изменилась с прошлого раза.

— Расслаблены, — тихо сказал Борисов.

— Или делают вид, — отозвался Олег.

Я опустил бинокль.

— В любом случае, плана не меняем. Миномёты бьют куда попало, главное — шум. Танки выходят на прямую наводку, бьют в лоб. Задача — не захватить базу, а нашуметь. Снайперы, — я повернулся к Зимину, — рассредоточиваетесь по зданиям вокруг, отсекаете тех, кто попытается прорваться к складам. Как только путь чист, докладываешь, и мы идём.

Зимин кивнул, глянул на базу, прикидывая дистанции и позиции.

— Добро, — сказал он коротко.

Мы спустились.

Я вернулся в грузовик. Коля сидел, сжимая руль.

— Не бойся, — сказал я. — Всё нормально будет.

Он кивнул.

Ждали пятнадцать минут. Снайперы разошлись по окружным домам, миномёты развернули, танки выстроились в ударную группу. Потом рация в кабине ожила — голос Олега:

— К стрельбе готовы. Ждём команды.

И тут же Зимин:

— На позиции.

Я посмотрел на часы.

— Огонь.

Первые мины ушли с противным воем, разорвались где-то на территории.

Почти сразу в дело вступили танки. Они выкатывались вперёд, стреляя на ходу. Били по больнице, по технике, по заборам.

Выстрелов снайперов я не слышал, но видел, как падают фигуры, пытавшиеся укрыться.

— Пошли! — крикнул я.

Коля вдавил газ. Грузовик рванул к пролому в ограде. Вокруг всё дымило, видимости почти никакой.

Мы влетели на территорию. Слева — ангары, справа — больница.

— Туда! — крикнул я, показывая на складские ворота.

Коля крутанул руль, грузовик развернулся и, не сбавляя скорости, врезался в ворота. Те с грохотом распахнулись, слетели с петель, и мы влетели внутрь.

Пространство склада было огромным — ангар метров пятьдесят в длину, заставленный штабелями ящиков. Охрана склада — человек десять в серой форме — успела попрятаться за ящиками, и теперь из-за них строчили автоматы. Пули зацокали по борту, пробили брезент.

— Выходим! — заорал я, распахивая дверцу.

Пехота из второго грузовика уже влетела следом, рассыпалась по складу, залегала за ящиками. Началась перестрелка — короткая, жесткая, в упор. Я выскочил из кабины, пригнулся за колесом, дал очередь в сторону вспышек. Рядом Коля стрелял из-за мотора.

Охрана дралась отчаянно — им некуда было отступать. Но наших было больше, и они наседали, зажимая противника в углу. Короткая автоматная очередь, крик, ещё один — и стрельба стихла.

— Чисто! — крикнул кто-то.

Я поднялся, побежал к ближайшему штабелю. Поддел крышку монтировкой, откинул. Тушёнка. Армейская, в жестяных банках. Не то.

Следующий ящик — сухпайки. Третий — какие-то запчасти, масла. Четвёртый — опять тушёнка.

— Чёрт! — выругался я, перебегая к другому штабелю.

Вскрыл — гранаты, ящики с патронами. Не то. Ещё ящик — форма, сапоги. Всё не то.

Я метался между штабелями, вскрывал, отбрасывал. Время уходило, каждая секунда была на счету.

Наконец в дальнем конце склада, у самой стены, я наткнулся на ряды ящиков с красными крестами. Сердце ёкнуло. Монтировка в щель, крышка с треском отлетела.

Внутри — армейские аптечки. Такие же, как я снимал с трупов в прошлый раз. Я открыл одну — шприцы с обезболивающим, антибиотики в ампулах, бинты, жгуты. И в самом низу — упаковка блистеров с надписью «Радиопротектор».

— Сюда! — заорал я. — Всё с красными крестами! Быстро!

Мужики бросились к штабелям, хватали ящики, передавали цепочкой к нашему грузовику. Я вскрыл ещё один — те же аптечки. Ещё — перевязочные пакеты, коробки с ампулами. Ящиков с красными крестами было много, очень много. Мы загрузили ими один грузовик под завязку, начали заполнять второй.

— Что ещё берём? — крикнул Витёк, когда ящики с крестами кончились.

— Всё бери! — махнул я. — Всё что есть!

Они хватали ящики с патронами, гранатами, сухпайками, закидывали в оставшееся место во втором грузовике. Я не смотрел, что именно — пусть грузят, потом разберёмся.

— Готово! — крикнул кто-то.

— Уходим! — скомандовал я.

Коля уже разворачивался. Я запрыгнул в кабину, хлопнул дверью. Грузовик рванул к выбитым воротам, вылетел из склада.

Сквозь дым, густой, едкий, я увидел танки. Они стояли ровной линией, как на параде, и методично расстреливали больницу. Орудия били с короткими паузами — выстрел, перезарядка, выстрел. Стены здания оседали, сыпались кирпичом. Окна вылетали одно за другим, из провалов вырывались клубы пыли и дыма. Танкисты делали своё дело хладнокровно, будто на полигоне.

И тут всё изменилось.

Свист. Короткий, резкий. Я не успел понять, что это, как головной танк — тот, что шёл первым — взорвался. Башня отлетела в сторону, корпус осел, объятый пламенем.

— Что за… — начал Коля.

Второй танк. Такой же удар, такой же взрыв. Башня кувыркнулась, упала на землю.

— Противотанковые комплексы! — заорал кто-то. — Уходи!

Коля вдавил газ, мы вылетели за пролом. Я высунулся, глядя назад.

Третий танк замер, пытаясь развернуться. Из-за угла больницы вылетела ракета, ударила в башню. Вспышка, дым, осколки. Четвёртый взорвался, не успев выстрелить.

Пятый успел. Я видел, как его орудие дёрнулось, как снаряд ушёл в сторону больницы, разнёс угол здания. Но тут же новая ракета — и танк замолк навсегда.

— Олег! — крикнул я в рацию. — Олег, отвечай!

Тишина. Только шипение.

Мы вылетели на разбитую дорогу, грузовик подпрыгивал, ящики в кузове гремели. Я сжимал рацию, слушал мёртвый эфир.

— Олег, ты меня слышишь? Отвечай!

Ничего.

Коля гнал, не сбавляя скорости. За нами — второй грузовик, тоже полный. Я выглянул в окно, оглядывая позиции миномётов. Один из грузовиков был разбит — прямым попаданием, наверное. Вокруг него коптила воронка, валялись ящики с минами, тела.

А над всем этим, в сером небе, темнела маленькая точка. Дрон. Я успел заметить его, когда он скрылся за высоткой.

— Суки, — выдохнул я. — У них дрон. Нас засекли.

— Они… — начал Коля.

— Гони! — крикнул я. — Гони!

Мы влетели в ложбину, где висел портал. Грузовик зарылся в сугроб, застрял. Колёса заскрежетали по льду, зарылись глубже.

— Выходим, толкаем! — заорал я.

Мужики повыскакивали, уперлись в борт, навалились все вместе. Колёса заскрежетали, грузовик качнулся, но не поехал.

— Ещё! — крикнул я. — Разом!

Навалились снова. Грузовик дёрнулся, вылез из сугроба и покатился к порталу.

Следом — второй. Я видел, как он застрял в том же сугробе, как бойцы выскочили, толкали, матерились. Потом он вырвался, рванул к порталу — и исчез.

Я остался один.

Портал висел, дрожал, пропуская сквозь себя серый свет степи. Я сжимал рацию, слушал шипение. Тишина.

Со стороны базы доносилась стрельба, редкая, короткая. Добивали. Я смотрел туда, откуда должны были прийти наши. Минута. Другая. Третья.

Из-за угла высотки выбежали двое. Я узнал их — снайперы. Они бежали, пригибаясь, оглядываясь.

И тут из-за того же здания вынырнул бронетранспортёр. Серый, с открытым люком, пулемёт на турели дал очередь. Короткую, сухую. Оба упали, не добежав до портала шагов тридцать.

Всё. Больше никто не придёт.

Я шагнул в портал.