Чужие степи - часть девятая

Глава 1

Прошло ёще тридцать минут. Мы замерли в полной неподвижности, вцепившись взглядами в тот узкий проход между обрывистыми берегами, что виднелся в просвете между ветвями. Лунный свет колыхался на воде, превращая её в подвижную чешую из серебра и чернильной тени.

И вот в этом просвете, в «воротах», появилось что-то более тёмное, чем ночь. Пятно. Оно медленно росло, обретая форму. Сперва показался силуэт катера — низкий, приземистый, с угловатой рубкой. За ним, на буксире, выплывала более массивная, расплывчатая громада баржи. И почти сразу донёсся звук — натужное, тяжёлое урчание дизеля, которому приходилось тянуть груз против течения.

План был прост. Дождемся пока они начнут входить в самое узкое место «ворот», где течение поджимало их к нашему берегу. Тогда наш катер, с зажжёнными ходовыми огнями и «немцами» на палубе, выйдет им навстречу. Ночь была светлой, луны и отсвета от рубки хватило бы, чтобы с тридцати метров опознать форму и силуэт «своего» судна. Главное — подойти как можно ближе. Желательно вплотную. И тогда — резкий манёвр, гранаты, абордаж. Катер нужно было взять живьём. Баржу можно и потопить, пустив ко дну и танк с пушками. Хотя очень хотелось заполучить и это железо целым.

Расчёт строился на внезапности и наглости. Но риск зашкаливал, это понимали все. Особенно рисковали те двое на палубе — Валера и его напарник, щеголявшие в выстиранной немецкой форме. Олег, проверяя их перед выдвижением, говорил им сухо и без прикрас: «Как почуете, что провал, — сразу на палубу. Не геройствуйте. Ваша задача — чтобы они сходу не открыли огонь. Остальное — наше дело».

Я видел, как Валера, стоя у борта, нервно трогает затвор своего МП-40. Его напарник, угрюмый детина по кличке Борщ, просто сидел на ящике, глядя куда-то в воду.

— Пора, — беззвучно выдохнул Олег, стоявший рядом со мной.

Я кивнул. Он жестом приказал Коряге в рубке заводить мотор. Потом дал короткую команду в рацию миномётчикам и снайперам на берегах: «Ждать сигнала. Первыми не стрелять».

Катер, содрогнувшись, ожил. Глухое урчание наших дизелей, к счастью, терялось в общем рокоте, доносившемся со стороны реки. Мы медленно, словно нехотя, выползли из бухточки и вышли на чистую воду, держась всё ещё в тени высокого берега. Олег сделал знак. На корме и на носу щёлкнули, зажглись тусклые ходовые огни — два зелёных, как положено.

Я, спрятавшись за рубкой, перевёл дыхание, чувствуя, как холодный металл приклада МП-40 прилипает к ладони. ВАЛ я оставил в рюкзаке, тишина здесь ни к чему, а патронов на него мало.

Сближение было обманчиво мирным. Немецкий катер, увидев зелёные огни, действительно сбавил ход, и даже на мгновение из его рубки мелькнул луч сигнального фонаря — короткая вспышка, запрос «свой-чужой». Наши «немцы» на палубе замерли, Валера неуверенно махнул рукой в ответ. И в этот миг всё рухнуло. С немецкого катера раздалась не команда, а резкая, отрывистая очередь. Пули с визгом ударили в воду перед нашим носом, а следующая длинная очередь прошила борт, звонко задев металл. Они раскусили обман или просто перестраховались — неважно. План на тихий абордаж рухнул.

— Всем вниз! — закричал Олег, но его голос потонул в грохоте начавшейся стрельбы. Нас спасли снайперы на берегах. Почти сразу, как только блеснули вспышки из немецкой пушки, ее расчет умер. Следом взорвалось стекло рубки. Катер дрогнул, потеряв управление, и его начало разворачивать течением. С нашего судна открыли шквальный огонь. Семеныч, припав к пулемёту, стрелял длинными очередями. Пушка на носу нашего катера молчала, дабы случайно не потопить объект. Но основная охрана была на барже. Оттуда уже во всю строчили из атвоматов, а с носа баржи ударил крупнокалиберный пулемёт, пуская над нашими головами свинцовый ливень. Мы прижались к бортам, укрываясь за щитами. Миномётчики с берега открыли огонь. Первые мины легли с недолётом, подняв фонтаны воды перед баржей. Второй залп — и одна мина разорвалась прямо на палубе, осветив на мгновение жуткой вспышкой танк и мечущиеся фигуры. Немецкий катер, потерявший ход, дрейфовал прямо на нас. Расстояние стремительно сокращалось. Видно было, как на его палубе, среди трупов и раненых, копошатся ещё живые, пытаясь дотянуться до оружия.

— На абордаж! — проревел Олег, и его крик подхватили другие. В тот момент, когда борта с глухим, скрежещущим ударом сошлись, наша абордажная группа — восемь человек во главе с Олегом — с рёвом перекинулась на вражескую палубу. Я оставался на нашем катере, прикрывая их огнём и пытаясь хоть как-то контролировать хаос. Катера, сцепившись бортами, крутились на течении, баржа позади всё ещё стреляла, а мины с берега теперь рвались уже опасно близко и к нам.

Закончилось все внезапно, как будто кто-то выключил звук. Один миг — грохот, визг пуль, крики, взрывы. Следующий — тишина, нарушаемая только треском огня где-то на барже и плеском воды о борт катера. Я поднял голову из-за укрытия, и осмотрелся. Наш катер визуально был почти цел. Стекла в рубке побило, да палуба в гильзах вся. Семеныч у своего пулемёта перезаряжал ленту, Валера прятался за пушечной турелью, а вот напарник его лежал ничком, и что-то мне подсказывало что он мертв. Обстановка на немецкой посудине была гораздо кровавее. Немцы лежали у рубки, у бортов. Но среди серо-зелёных форм выделялись и наши. Один возле дверей в рубку, чуть дальше, у пушки, скорчились ещё двое наших абордажников.

Мой взгляд переметнулся с захваченного катера на баржу. Она была похожа на раненого зверя — огромная, тёмная, беспомощная. Медленно, под действием течения и ветра, баржа разворачивалась дрейфуя вниз по реке. Лунный свет, пробиваясь сквозь клубы дыма, выхватывал жуткие детали. Борта баржи, прежде почти вертикальные, теперь имели неестественный наклон. Она сильно осела на правый борт, так, что палуба почти уходила в черную воду под углом. У ватерлинии, зияли две, нет, три пробоины от миномётных мин — рваные, с загнутыми внутрь лепестками металла. Из них, шипя, вырывались пузыри воздуха — баржа пила воду, и пила жадно. На самой палубе царил хаос. Одна из пушек, та, что стояла ближе к правому борту, свалилась с лафета и теперь упиралась стволом в борт. Вторая ещё держалась, но вокруг неё валялись разбросанные взрывом ящики и тёмные, неподвижные фигуры. Танк казался невредимым, но стоял криво, уткнувшись гусеницей в груду обломков. Рядом с его башней тлело что-то — тряпки, брезент, — отбрасывая неровные, прыгающие тени на рваную сталь. «Тонет, — холодно констатировал я про себя. — Танк и пушки мы уже не получим».

Но Коряга, высунувшись из разбитой рубки и зажимая окровавленное плечо свободной рукой, закричал хрипло:

— Сейчас подтолкнём к мели! Не долго думая, он схватился за штурвал, зачем-то дал резкий, короткий гудок, и рванул наш катер вперёд, прямо на кренящуюся громадину. Это не была буксировка в классическом понимании. Это был отчаянный, грубый таранный толчок. Коряга разогнал катер на коротком расстоянии, уперев его крепкий нос в правый борт баржи. Катер вздрогнул всем корпусом, я едва удержался на ногах. Дизели взревели на пределе, из трубы повалил чёрный, едкий дым. Мы уперлись в баржу и, скрежеща бортами, начали медленно разворачивать её, толкая носом в сторону ближайшей отмели — песчаной косы, видневшейся метрах в пятидесяти. Казалось, что баржа сопротивляется, как живая. Её огромная, наливающаяся водой масса не хотела поддаваться. Наш катер кренился под нагрузкой, его корма глубоко зарывалась в воду, винты с воем взбивали пену. И баржа поддалась. Медленно, неохотно, её нос начал поворачиваться. Ещё один рывок — и киль с глухим, долгим скрежетом чиркнул по дну. Ещё один — и нос баржи с силой врезался в отмель, зарывшись в песок. Катер, освободившись, отпрыгнул назад, его двигатели сбавили обороты с облегчённым вздохом. Баржа застыла, накренившись ещё сильнее, но её нос и треть корпуса лежали на мели. Она больше не дрейфовала, и тонуть теперь будет медленно, оставляя ценную добычу на виду и в относительной доступности. Мы не теряли времени. Пока раненые перевязывали раны, остальные уже спрыгивали на мокрый песок косы и бежали к накренившейся барже. Первыми пошли пушки. Тяжёлые, неудобные. К той, что ещё стояла на лафете, подогнали мотоцикл, перебросили тросы. С грохотом и скрежетом её стащили на берег, где она и замерла, уткнувшись сошками в песок. Вторую, упавшую, пришлось вытаскивать частями — сначала лафет, потом ствол. Работали молча, сгорбившись, лишь изредка перебрасываясь короткими, хриплыми командами. Руки скользили по мокрому металлу, ноги вязли в песке. Потом взялись за танк. Это была авантюра, но она удалась. Люк башни был открыт. Немцы держали машину в боеготовности, с полными баками. Кто-то забрался внутрь, после нескольких попыток стартер взвыл, и двигатель, с громким, недовольным рычанием, ожил. Дым повалил из выхлопной трубы. Осторожно, на самой малой скорости, танк вывели с накрененной палубы на прочные дощатые щиты, и дальше — на твердый берег. Пока я смотрел за танком, другие обшаривали баржу. Из полузатопленного трюма они вытащили несколько ящиков. Снаряды к пушкам. Патроны в цинках. Гранаты. Всё это складывали в кучу на берегу, под присмотром Семеныча, который, присев на ящик, курил, не сводя глаз с реки. С мертвыми разделались быстро и без сантиментов. Тела немцев — своих мы уже бережно перенесли на наш катер — сталкивали в камыши. С них предварительно сняли всё, что могло пригодиться, а главное — форму. Пленных оказалось четверо. Все раненые, один — тяжело, без сознания. Их перетащили на наш катер, уложили в углу палубы, перевязали кое-как немецкими бинтами из аптечки. На них смотрели без ненависти, но и без жалости — просто как на возможный источник информации и лишнюю обузу.

После того как баржу обчистили до нитки, за неё снова зацепились. На этот раз тросами к корме нашего катера, и мы медленно потянули громадину прочь от мели, назад на глубину. Металл её днища с противным скрежетом оторвался от песка. Она послушно поплыла, ещё сильнее накренясь, черпая воду пробоинами. Отвели на середину плёса, где вода была темной и бездонной. Дали команду, тросы лениво шлёпнулись в воду. Наш катер отошёл на несколько десятков метров. Олег, стоя у носовой турели, нажал на спуск. Пушка взвыла, и отдачей встряхнув всю палубу, послала очередь двадцатимиллиметровых снарядов рядом с пробоиной, чуть ниже ватерлинии. Вода с шипением хлынула в развороченные отверстия. И так осаженная, баржа быстро погружалась, скрываясь под водой с тяжёлым, почти торжественным креном. Через несколько минут над водой торчала только корма, потом и она, с бульканьем и большими пузырями, ушла в черноту. На поверхности осталось только масляное пятно да плавающий мусор. Я стоял на палубе, кутаясь в куртку, и смотрел не на воду, а на берег. Там, в сером свете наступающего рассвета, разворачивалась другая картина. Наш новый трофей — танк — с рёвом и лязгом гусениц медленно пятился, буксируя за собой на тросе первую пушку. Из выхлопной трубы валил сизый дым, смешиваясь с утренним туманом. Вторую пушку уже закатывали в кусты наверху. И тут пошёл дождь. Сначала редкие, тяжёлые капли, застучавшие по моей куртке и палубе. Потом гуще, ровнее, превращаясь в сплошную, холодную пелену. Он смывал кровь с палубы, размывал следы на песке, делая мир вокруг мокрым, серым и усталым.

Последней проблемой был трофейный немецкий катер. Завести его двигатели не удалось — пуля или осколок угодили во что-то важное в рубке. Решили брать на буксир. Перебросили прочные канаты, закрепили. Наш катер снова взревел дизелями, натужно, с протестом. Трос натянулся, зазвенел, и мы медленно, преодолевая течение, поползли вверх по реке, таща за собой железную добычу.

Обратный путь занял больше времени, чем хотелось бы. Не знаю почему, но трофейный катер на буксире постоянно норовил развернуться поперёк течения. Дождь лил не переставая, делая палубу скользкой, а все вещи — непоправимо мокрыми. В ушах стоял монотонный рёв двигателей, смешанный с шумом воды и скрипом натянутого троса. Когда, наконец, показался знакомый поворот и чёрная щель нашей затоки, я напрягся. Заводить в узкий проход два сцепленных судна было задачей для ювелира. Коряга, бледный, но собранный, работал рулём, а мы с борта отталкивались шестами от берегов, чтобы не зацепить и не посадить катера на мель у самого входа. Было несколько скрежещущих, напряжённых моментов, когда трос гудел, а ветви хлестали по рубке, но в итоге мы втянули оба судна в спокойную, скрытую воду. Здесь, под сенью сомкнувшихся крон, сразу стало тише. Дождь теперь стучал только по листьям. Причалили. Молча, на автопилоте, принялись разгружать трофеи: ящики с патронами и снарядами, оружие снятое с охраны, несколько вещмешков. Всё это переносили на сушу. Наших погибших — троих — бережно вынесли и уложили в стороне, накрыв плащ-палатками. К этому времени уже появилась группа с берега на мотоциклах. Танк и пушки они спрятали неподалеку от места засады, поэтому вернулись позже нас. Когда основные трофеи были выгружены, Олег кивнул мне и Валере, который нервно курил, стараясь не смотреть в сторону погибшего товарища.

— Пора. Приведите пленного, того что поживее. В штабную палатку, где уже горела керосиновая лампа, Семеныч завел первого пленного. Его посадили на пустой ящик из-под патронов. Немец был молод, лет двадцати, с бледным, осунувшимся лицом. Рана в плечо, наспех перевязанная, проступала тёмным пятном. Он сидел, сгорбившись. Его глаза, голубые и выцветшие от усталости, бегали по нашим лицам, полные ненависти и страха. Он что-то непрерывно бормотал себе под нос по-немецки — скорее, ругался, чем жаловался. Олег стоял напротив, скрестив руки. Семеныч прислонился к стойке палатки, его перевязанная рука была прижата к груди. Я встал чуть в стороне. Валера, откашлявшись, перевёл первую тираду пленного примерно как: «…грязные бандиты… вас всех перевешают…».

— Спокойно, — безразличным тоном сказал Олег. — Спроси у него: имя, звание, часть. Валера перевёл, запинаясь на военных терминах. Немец сначала буркнул что-то невнятное, но после тяжёлой паузы, под взглядом Олега, выдохнул: «Гефрайтер. Йозеф Мюллер. 3-я рота 157-го пехотного полка». Олег кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал.

— Теперь главное. Спроси: куда они тащили баржу? Валера перевёл. Лицо немца стало ещё белее. Он резко затряс головой, забормотал снова, теперь уже явно испуганно. Валера слушал, хмурясь, потом сказал:

— Говорит, не знает. Просто солдат. Приказывали — выполнял. На катере первый раз, до этого служил на суше. Олег медленно, словно разминаясь, сделал шаг вперёд. В палатке стало тихо, слышен был только стук дождя по брезенту и тяжёлое дыхание пленного.

— Переведи ему, — тихо сказал Олег, — что у нас мало времени на игры. И что умирать в болоте, как пёс, — плохая участь. Он может её избежать. Спроси ещё раз.

Валера перевёл вопрос ещё раз, медленно и чётко, глядя немцу прямо в глаза. Тот заёрзал на ящике, его пальцы судорожно сжали край гимнастёрки.

— Ich weiss nicht… Ich schwöre… Nur Befehle… (Я не знаю… Клянусь… Только приказы…) — затараторил он, но его взгляд, эти выцветшие голубые глаза, метались по сторонам, избегая встречи с нашими. Он не смотрел на Валеру, не смотрел на Олега. Он смотрел куда-то в угол, на тень от лампы, и в этом взгляде была не растерянность, а расчётливый страх. Он не хотел говорить, но боялся, что его поймают на лжи. Этот парень знал больше. И врал.

— Хватит, — сказал я тихо, но так, чтобы все услышали. Все взгляды, включая испуганный взгляд немца, устремились на меня. — Он врёт. Олег лишь слегка приподнял бровь, давая мне продолжать.

— Семеныч, приведи следующего. Семеныч, прислонившийся к стойке, выпрямился, потирая здоровой рукой перевязанную.

— А с этим что? — кивнул он в сторону пленного. — Пусть пока останется. Послушает, как другие разговаривают, — ответил я, не отводя взгляда от гефрайтера. Тот, услышав тон моего голоса и поняв, вероятно, суть, сглотнул и побледнел ещё больше.

Глава 2

Семеныч вышел, и через пару минут вернулся, подталкивая перед собой второго пленного. Этот был другого склада — лет пятидесяти, не меньше. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, с коротко подстриженной седеющей щетиной. Он шёл, слегка прихрамывая, но держался прямо, плечи не сутулились. Его форма, та же серая гимнастёрка, сидела на нём, как на вешалке, будто он за последние месяцы сильно сбросил вес. Рану, перевязанную на бедре, он берег, лицо его было не испуганным, а усталым до полного безразличия. Взгляд, тусклый и отрешённый, скользнул по нам, по лампе, по дрожащему первому пленному, и в нём не было ни ненависти, ни страха — лишь глубокая, апатичная покорность судьбе.

Семеныч усадил его на другой ящик, в полутора метрах от молодого гефрайтера. Тот даже не обернулся, сидя, сгорбившись, и упрямо уставившись в свои колени. Но я видел, как напряглись его плечи.

— Спроси у него то же самое, — тихо сказал я Валере, не сводя глаз со старшего немца. — Имя, звание, часть.

Валера перевёл. Старый солдат медленно поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был низким, хрипловатым, без тряски.

— Обер-ефрейтор Ганс Фольмер. 2-я рота, 157-й пехотный.

Он говорил чётко, без запинки, как докладывал, наверное, тысячу раз за свою службу. И сразу видно было — он не собирался врать по мелочам. А вот что будет, когда дойдёт до главного…

Я внимательно посмотрел на обоих пленных, потом медленно повернулся к Валере.

— Спроси их, куда тащили баржу? Валера перевел. Молодой гефрайтер лишь глубже втянул голову в плечи. Старый обер-ефрейтор медленно выдохнул и снова пожал плечами, односложно бросив что-то по-немецки.

— Говорит, он артиллерист. Его задача — пушку обслуживать. Маршруты знают офицеры, а те убиты.

— Переведи дословно, — тихо, но очень чётко сказал я Валере, не отрывая взгляда от старшего немца. — Скажи им вот что. Тот, кто ответит на вопрос первым, будет жить. Тот, кто не ответит, умрёт. Сейчас. Пытать не будем, времени нет. Один живёт, второй — нет. Выбирайте. Валера перевёл, его голос дрогнул на последних словах. Эффект был мгновенным. Молодой гефрайтер резко поднял голову. Его глаза, широкие от ужаса, забегали между нами, старшим товарищем и темной стенкой палатки. Его губы задрожали. Старый Фольмер тоже изменился в лице. Апатичная усталость будто осыпалась, обнажив решимость и презрение. Он что-то резко и отрывисто бросил молодому, даже не глядя на него. Судя по тону — приказ молчать.

— Он ему сказал не сметь говорить, — перевёл Валера. Я медленно достал из кобуры на поясе только что затрофеенный «Вальтер» P38. Не спеша передёрнул затвор, досылая патрон в патронник.

— Выбирайте, — повторил я, направив ствол не на кого-то конкретно, а в пространство между ними. — У вас есть минута. Потом я решу за вас. И умрут оба.

Валера перевел. Старый напрягся, молодой начал всхлипывать.

Демонстративно глянув на часы, я дождался круга секундной стрелки и резким движением схватил старого обер-ефрейтора за воротник гимнастёрки. Тот попытался сопротивляться, но рана в бедре дала о себе знать — он ахнул от боли и едва не упал. Я протащил его к выходу из палатки, не глядя на молодого. На пороге, в сереющей рассветной мгле и под холодным дождём, его принял один из наших бойцов, молча и крепко взяв под локоть.

— Обратно его уведи. — сказал я, отошёл на пару шагов в сторону, поднял пистолет и выстрелил в воздух. Грохот выстрела, приглушённый дождём, всё равно прозвучал оглушительно резко. Я тут же развернулся и шагнул обратно в палатку, на ходу вновь передёргивая затвор — для верности, чтобы все видели действие. Молодой гефрайтер, услышав выстрел, вскрикнул. Когда я вошёл, он уже не сидел, а стоял на коленях, его лицо было залито слезами и соплями, глаза — безумные от ужаса. Он забормотал, захлёбываясь, глядя не на меня, а на Валеру, как на единственное спасение.

— Er redet! — выдохнул Валера. — Он говорит! Он готов говорить! Я остановился в полушаге от него, всё ещё держа пистолет наготове.

— Хорошо, — сказал я ровно.

Немец заговорил быстро, захлёбываюсь, выплёскивая слова, будто боялся, что его остановят. Валера едва успевал переводить, его голос звучал сбивчиво, но ключевые фразы выхватывались чётко.

— Он… он действительно не должен был знать. Но он видел, как командир роты смотрел карту вчера утром… Он стоял на посту у рубки. На карте была отмечена точка… — Какое-то название, он не помнит… Но может показать на карте, если мы дадим… Он запомнил изгибы реки… Немец продолжал тараторить, его глаза бегали от Валеры ко мне и обратно.

— Следом за нами… должен идти большой конвой. Буксир, две баржи под охраной, два катера, как наш… График… если ничего не случилось, они будут здесь следующей ночью. Везут… он точно не знает, но думает, то же самое… танки, пушки, может, машины… Он сделал паузу, сглотнув, и выдохнул последнее, самое главное, словно сбрасывая с себя смертный груз:

— И атака… на… Если всё идёт по плану… через неделю. Ровно через неделю. Все силы должны быть стянуты к тому времени. Он замолчал переводя дух. Я встретился взглядом с Олегом. В его глазах не было удивления, — только холодная, мгновенная переоценка всей ситуации. Семеныч, стоявший у входа, тихо свистнул.

— Через неделю… — пробормотал он. — Мало времени. Очень мало. Немец, видя, что его не убили сразу, немного успокоился, но теперь дрожал уже от истерической надежды.

— Он говорит… он всё сказал. Просит… чтобы его не убивали, — перевёл Валера. Олег наконец пошевелился. Он подошёл к столу, взял карандаш.

— Пусть показывает на карте. Точку разгрузки и загрузки, откуда они тащат технику. Я подошёл к столу, оттеснив Валеру. Пленный, дрожащими руками, потянулся к карандашу. Его информация могла быть ложью, попыткой выиграть время. Но слишком многое сходилось — и график перебросок, и скопление техники. И эта дата… Через неделю. В голове немедленно начался отсчёт. Семь дней, чтобы подготовиться, чтобы… найти сына. Если он ещё жив, то его группа могла наткнуться именно на этот нарастающий кулак противника.

Всё ещё дрожа, немец провёл карандашом по карте. Линия остановилась на участке реки, который я знал — он был немногим ближе к тому месту, где у нас находилась заброшенная подземная база. До аэродромов, откуда мы с Нестеровым когда-то угнали «Юнкерса», оттуда было далеко. Вывод напрашивался сам собой.

— Значит, где-то здесь, рядом с точкой загрузки, и стоят их основные пехотные части, — сказал я тихо, больше самому себе. — Там, где река делает эту широкую петлю и выходит на равнину. Олег молча кивнул.

— Нужно выяснить, откуда у них катера и баржи берутся. Наверняка где-то здесь же, неподалёку, что-то еще. Узнаем, тогда можно будет уже плюс-минус оценить реальный масштаб. «Масштаб бедствия», — мрачно подумал я, глядя на зигзаг карандаша.

— Нам ещё повезло, — проговорил я вслух. — Повезло, что вся эта фашистская братия не появилась прямо у нас под носом. Тогда о каком-либо сопротивлении можно было бы забыть. Вообще.

Остальных пленных допрашивали уже без меня. Как только карандаш выпал из дрожащих пальцев немца, а Олег начал задавать уточняющие вопросы Валере, я почувствовал, как всё внутри вдруг обрывается. Словно натянутая до предела струна, которая внезапно лопнула. Слабость накатила волной — не просто усталость, а тяжеленная, тошнотворная пустота в мышцах и костях. В висках застучало, в ушах зазвенело. Я отстранился от стола, пошатнувшись. Олег что-то спросил, кивнув в мою сторону, но я даже не разобрал слов. Просто махнул рукой — мол, справляйтесь сами. Выбравшись из душной палатки, глотнул влажного, рассветного воздуха. Дождь почти прекратился, небо светлело. В лагере ещё кипела работа — переносили трофеи, что-то чинили на катерах. Но для меня всё это превратилось в отдалённый, не имеющий значения шум. Я дошёл до своего планера, стоявшего под маскировочной сетью. Ноги были ватными. Не думая ни о чём, сунул рюкзак под голову вместо подушки и просто повалился на мягкую, влажную траву прямо под крылом. Веки сомкнулись сами, будто их придавили. Последнее, что я смутно ощутил, — это далёкие, приглушённые голоса.

Сон навалился мгновенно и бесповоротно. Он был настолько ярок, осязаем, что не оставлял и тени сомнения — это реальность. Я был не собой. Я был другим. Высоким, костистым, в чёрной, пропылённой форме. На плечах — странные, угловатые погоны. В ушах — гул голосов, говорящих на русском, но с непривычными, старомодными оборотами. Я стоял в низком, наскоро сколоченном блиндаже. Стены укреплены жердями, вокруг тусклый свет керосиновой лампы. Передо мной — командиры. Форма — тёмно-зелёная, похожая на ту что была во сне с Нестеровым, но не совсем. Погоны, фуражки с кокардами, у одного даже монокль. Их лица сосредоточены и непроницаемы.

— …Прорвать оборону на этом участке, — говорил старший, тыкая указкой в раскинутую на столе карту. — Противник закрепился на высотах 73.5 и 74.2, огнём мешают переправе. Ваша задача проломить их позиции, подавить огневые точки и обеспечить прикрытие правого фланга переправы до полного завершения операции. Вопросы? Голос, который исходил из моей груди, ответил хрипловатым басом, без тени колебаний:

— Вопросов нет, ваше превосходительство. Проломить и прикрыть. Мне — нет, ему — кивнули, показывая что не задерживают. Я-он вышел из блиндажа в предрассветную мглу. Вышел, осмотрелся. Полевой лагерь раскинулся на многие сотни метров. Не палатки — брезентовые навесы, землянки. И техника. Незнакомые, угловатые, здоровенные машины. Мотоциклы с колясками, похожие на грубые железные ящики. Бронеавтомобили с высокими колёсами и пулемётными башенками. И танки. Их было несколько, выстроенных в ряд, как спящие чудовища. Они не были похожи ни на немецкие «Тигры», ни на наши Т-34. Это были махины с огромными, высокими башнями, в которых торчали короткие, толстые дула орудий. Броня — массивная, литая, с резкими гранями. Гусеницы — широкие, метр, нет, даже шире. Они стояли, слегка осев на грунт. Я подошёл к одному из них, головному, и потянулся к скобке на броне, чтобы залезть. И в этот миг мир сна задрожал, поплыл. Гул моторов стал нарастать не извне, а откуда-то изнутри, сливаясь с реальным, далёким, но упрямым рокотом дизеля. Ледяная сырость травы под щекой проступила сквозь грёзу. Сон трещал по швам, унося с собой образы стальных чудовищ, чужую форму и приказ, обречённый на выполнение в какой-то иной реальности.

Проснулся я резко, без промежуточных состояний, словно из глубины выбросило на берег. Сперва увидел небо — голубое, холодное, с высоким, уже почти полуденным солнцем, просвечивающим сквозь редкие облака. Потом, медленно, как сквозь вату, добрался до часов. Половина двенадцатого. Не вскакивал сразу. Лежал на спине, чувствуя, как в голове крутятся обрывки сна. Не просто картинки — тактильные ощущения: холодный металл скобки под пальцами, запах бензина и масла в носу, низкий гул голосов в блиндаже. «Так уже было» — напомнил внутренний голос. Не просто фантазия усталого мозга. Я закрыл глаза, пытаясь запомнить каждую мелочь: изгиб линий на карте, угловатые тени от керосиновой лампы, ощущение массивности танковой брони под ладонью. Пока образы не расплылись, не растворились в дневном свете. Наконец, решив это занятие достаточным, поднялся, сел, потер лицо ладонями. Осмотрелся. Лагерь дремал. Где-то у воды тлел костёр, над ним вился слабый дымок. Возле одного из катеров двое мужиков что-то неспешно чинили, тихо переговариваясь. Из палаток доносился храп. Большинство людей, вымотанных ночным боем и работой, спали, пользуясь редкой передышкой. Даже птицы щебетали как-то лениво. Поднявшись на ноги, я потянулся, хрустнув костяшками, и направился к штабной палатке. Хотел сразу, пока свежи образы из сна, посмотреть карту. Зашёл внутрь. Пусто. Лампа потушена, карт на столе нет. Развернулся и вышел. Взгляд сам нашёл знакомую фигуру у воды — Семеныч. Он сидел на корточках у самой кромки, спиной к лагерю, и что-то ковырял длинным ножом в каком-то механизме, разложенном на брезенте. Подошёл к нему, он не обернулся, только слегка склонил голову, давая понять, что слышит.

— Выспался? — хрипло спросил он, не отрываясь от дела.

— Есть такое дело, — ответил я присматриваясь к разложенным на брезенте железкам. Что-то похожее на распределитель зажигания или реле.

— А это что за прибор раздолбанный? Семеныч хмыкнул, ткнув ножом в покорёженную медную крышку.

— От катера, немецкого. Осколком, видать, зацепило. Да так, что контакты посшибало, изоляцию порвало. Без него мотор не заведёшь — искры нет.

— Не поплывём, значит?

— Нет, — коротко качнул головой Семеныч, отвинчивая очередной винт. — Не поплывём. Пытаюсь придумать что-то, но хреновина капризная. Надо бы заводской, но где его тут взять… Он замолчал, сосредоточившись на хитросплетении проводов. Я уселся поудобнее, глядя на воду, потом спросил:

— А Олег где?

— Уехал. С мотоциклистами. Сказал, хотят пошурудить возле «нашего» лагеря.

— Днём? Не опасно? Они же теперь наверняка на взводе. Семеныч пожал здоровым плечом, не отрываясь от работы.

— А ночью — не опасно? Олег не дурак, наверняка продумал. Надо же понять, что там сейчас творится…

Я оставил Семеныча ковыряться в железе и поднялся на второй катер — наш свежий трофей. Его уже привели в относительный порядок. Палубу отдраили, смыв подтёки крови, так что теперь они были лишь чуть темнее выгоревшего дерева и ржавой стали. Запах остался — едкая смесь пороха, дыма и какого-то немецкого дезинфицирующего средства, которым, видимо, пытались залить более стойкие ароматы. Корпус был щедро украшен свежими вмятинами и царапинами от осколков и пуль, кое-где зияли аккуратные пробоины. Надстройка рубки, особенно со стороны "нашего" борта, напоминала решето. Я медленно прошёлся по палубе, оценивая размеры кораблика. Да, явно больше, раза в полтора. Подошёл к главному козырю этого судна — носовой артиллерийской установке. Это была автоматическая пушка, почти такая же как на первом трофее, но крупнее, 30-миллиметровая. И если там чистая механика, можно сказать просто орудие на тумбе, то тут целый комплекс: компактная, угловатая турель с броневым щитом, электрогидравлический привод наводки, прицельные марки в окуляре. Я присел на корточки, осматривая её сбоку. Затворная группа, ствол с дульным тормозом-«лепестком», ленточное питание. Пальцы сами потянулись к знакомым узлам. Я нашёл рычаг ручного взвода — на случай отказа автоматики. Дёрнул. Механизм поддался туго, с сухим, чётким щелчком внутренних шестерён. Ход был плавным, без заеданий. Значит, основное не пострадало. Ствол выглядел чистым, без вздутий — стреляли мало. Самое уязвимое — это система подачи энергии и наведения. Я поднял голову, осмотрел основание турели. Там, где должны шли толстенные жгуты проводов к электромоторам, один кабель был перебит осколком, медные жилы торчали наружу. Второй был цел. Повреждение ремонтнопригодное, если найти изоленту и паяльник. Но без электричества эта стальная саранча превращалась в бесполезную, очень тяжёлую железяку, которую можно было наводить только мускульной силой через аварийную рукоятку. Я откинул крышку короба с патронной лентой. Лента, заряженная чередующимися бронебойными и осколочно-фугасными снарядами, уходила вглубь, в артпогреб. Её было много. Очень много. Этот катер мог выплеснуть за минуту шквал огня, способный разнести в щепки лёгкое укрепление или прошить насквозь несколько грузовиков. Повезло нам что из этого орудия толком не успели пострелять. Я отпустил крышку, и она захлопнулась с металлическим лязгом. Поднялся, потирая затёкшую спину. Трофей был серьёзный. Но, как и всё у нас сейчас, — повреждённый, полурабочий и требующий времени и умных рук. А времени, если верить показаниям пленного, у нас в обрез.

Глава 3

Закончив с пушкой, я решил полюбопытствовать содержимым трюма. Люк был открыт, вниз вела узкая, почти вертикальная металлическая лестница с холодными, скользкими от влаги и масла ступенями. Спускаться пришлось боком, упираясь плечами в стенки узкого колодца.

Трюм оказался именно машинным отделением, и не больше. Расстояние от пайола — стального пола — до потолка из балок и труб оказалось небольшим, так что я стоял, слегка ссутулившись. А пространство вокруг было забито до отказа. Почти всю его центральную часть занимал массивный, покрытый толстым слоем серой краски дизель. Цилиндры, коллекторы, турбокомпрессор — всё сливалось в единый, сложный механизм, опутанный жгутами проводов в черной оплетке и стальными трубками топливной и масляной систем. Над ним, по стенкам, громоздились агрегаты: фильтры, насосы, блоки управления. Со всех сторон смотрели круглые стеклянные глаза манометров, термометров, тахометров, сейчас их стрелки замерли на нуле.

Я провёл рукой по холодному корпусу дизеля. Металл был шершавым, в наплывах краски. Местами виднелись потёки масла — чёрные, липкие. Места мало, — констатировал я про себя, медленно поворачиваясь на пятках. Но при желании, пятерых, даже шестерых, можно утрамбовать тут, сидя на корточках среди этих железок.

Мои мысли, однако, крутились не вокруг десанта. Я снова поднял голову, будто пытаясь нащупать взглядом палубу над нами. Дерево. Тонкая сталь, почти жесть. От пуль, может, и спасёт. От осколков миномётных или артиллерийских — уже вряд ли. А от чего-то посерьёзнее… Я представил на секунду, как 30-миллиметровая болванка легко вспарывает этот корпус, как консервный нож, разнося вдребезги и машину, и людей в этом железном гробу.

Оба катера нужно дорабатывать. Хотя бы с точки зрения защиты. Но как? Обвешать бронелистами? Технически — возможно. Приварить, приклепать к бортам и палубе. Но корабль — не танк. У него есть предел плавучести. Каждый лишний центнер — это осадка, это потеря скорости, это риск перегруза. Не факт, что после такой импровизированной модернизации наш катер просто не пойдёт ко дну от первой же волны или не перевернётся при резком манёвре. Тут расчет нужен…

Внезапно в просвет люка сверху упала тень, я вздрогнул, инстинктивно потянувшись к оружию, но тут же узнал очертания головы, заглянувшей вниз.

— Интересуешься? — раздался голос Андрея, глуховатый от металлического резонанса колодца.

Я выпрямился, ударившись макушкой о какую-то трубу, и сдержанно выругался.

— Осматриваю трофеи, — буркнул я, поднимаясь по лестнице навстречу свежему воздуху. Выбравшись на палубу, я моргнул, привыкая к свету. Андрей стоял, прислонившись к поручню, на рукаве его куртки виднелись тёмные пятна — то ли кровь, то ли мазут.

— Ну и как? — спросил он, кивнув на люк.

— Тесно…

Я хотел добавить что-то еще, но внезапно до моих ушей донесся приглушённый, нарастающий рокот. Мотоциклы.

— Олег, — сказал Андрей, и мы оба развернулись к шуму. Из-за деревьев, обходя корни и кочки, вынырнул сначала один, затем ещё два мотоцикла. Головной вёл Олег, за ним двигались двое других разведчиков. Аккуратно, почти бережно, они загнали машины под навес из маскировочной сети. Олег слез первым, стряхнул пыль с рукавов, поправил автомат за спиной и, не оглядываясь, прямым шагом направился к штабной палатке. По пути он кивнул Семенычу, который уже поднялся от своего разобранного распределителя, и что-то коротко бросил. Семеныч лишь мрачно хмыкнул в ответ. Мы с Андреем переглянулись.

— Пойдём, — тихо сказал я, окончательно выползая на палубу. Олег уже исчез внутри палатки, и когда мы с Андреем зашли, он жадно пил из пластиковой полторашки.

— Ну? — спросил я. Олег, поставив полторашку на стол так, что она гулко стукнула о дерево, ответил,

— Твоего лагеря, куда ты наведывался, больше нет. Немцы ушли. Он вытер рот рукавом, подтянув ногой складной стульчик, с размаху плюхнулся на него.

— Зато нашлась другая точка. Там, где гефрайтер показал. Олег засунул руку в карман куртки и протянул мне смартфон в чехле с отколотым углом.

— В галерее несколько видео. Качество не очень, снимали издалека, с зумом. Но суть понятна.

Я взял телефон. Разблокировал — папка с видеофайлами была уже открыта, ткнул в первый. Изображение прыгало, дрожало, временами теряя фокус. Снято было сквозь ветки, с высокой точки. Внизу, в широкой пойме реки, кипела жизнь. Не тайный лагерь, а целая временная база. Пару десятков палаток, несколько брезентовых навесов для техники. И под ними… Я прищурился, вглядываясь в мелкие детали. Грузовики. А рядом, укрытые брезентом, по характерным угловатым силуэтам угадывались орудия. Я переключил на следующее видео. Камера медленно вела вдоль реки. У самого берега, серые, приземистые коробки с плоскими башнями. Танки. Не такие как наш трофей, посерьезнее, но тоже что-то из легких. Их было немного, три или четыре. Живая сила мелькала повсюду — солдаты слонялись по лагерю, таскали ящики, возились у машин. Третье видео было самым коротким и самым важным. Крупным планом, хоть и с дрожью, был заснят участок берега чуть в стороне от основного лагеря. Там, в небольшой, скрытой мысом бухточке, стояли на приколе две баржи. Такие же, как та, что мы утопили. И возле них — ещё один катер, брат-близнец нашего трофея. Я выключил видео и поднял взгляд на Олега. — Концентрация, — тихо сказал я. — Они стягивают всё к одной точке. Готовят плацдарм. Олег мрачно кивнул.

— Именно. И уже, судя по всему, не скрываются особо.

— Гефрайтер не врал, — повторил Олег, глядя на меня. — Всё правда. Теперь вопрос один: что делать будем?

— Для начала — доложим в станицу, — ответил я, отдавая телефон обратно. — А потом… — я посмотрел на Олега, — ты забыл. У нас ещё один «подарок» в пути. Его и встретим. А там уже решим.

Олег медленно кивнул, обдумывая. Его пальцы барабанили по пластиковой бутылке.

— А что тут решать? Прямую атаку на этот лагерь мы не потянем, — констатировал он. — Артиллерия у них есть, танки, живой силы — рота, не меньше.

— Значит, партизаним и ищем основной кулак, — сказал я. — куда-то же они стаскивают технику…

— Это если они не захотят нас найти первыми, — мрачно вставил Андрей, всё это время молча слушавший. — Сообразят что к чему, и пошлют по берегу усиленную группу. С теми самыми танками. Тогда нам тут будет очень плохо.

Олег усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Вряд ли они сейчас будут распыляться. У них сейчас одна забота — собрать всё в кулак. — Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Вот после пропажи ещё одного конвоя… тогда да. Тогда начнут шевелиться по-настоящему. Потому что одно дело — сбежавшие пленники, другое — систематические потери на своих же коммуникациях. Он выпрямился, уперся локтями в колени и посмотрел на нас по очереди.

— А пока надо думать, как этот самый конвой встречать. Если верить нашему гефрайтеру — а верить, похоже, можно, — то катеров там два. И охрана на баржах, наверняка, погуще, чем в прошлый раз.

— Тут вариант один, — сказал я. — Работать с берегов. Олег медленно покачал головой, не отрывая взгляда от стола.

— А как же захват техники? С берега мы всё потопим…

— Не до жиру, быть бы живу, — глухо вставил Андрей. — Устроить засаду там же, где и прошлый раз. Использовать и танк, и пушки. А катерами поддержать издалека, с воды. Один ударит с фланга, другой…

— Не катеров, — перебил я его. — А катера. Второй не на ходу. Семеныч ковыряется, но гарантий нет.

Андрей тяжело качнул головой.

— Тем более.

— Спорить можно до ночи, а конвой сам себя не потопит. Но в любом случае… Надо бы на него сначала глазами поглядеть. А потом уже о конкретике говорить.

Олег молча встал, подошёл к своему вещмешку, валявшемуся в углу палатки. Расстегнул клапан, порылся внутри и достал оттуда сложенную вчетверо, потрёпанную на сгибах немецкую карту. Вернулся, смахнул на пол пустую бутылку и развернул на столе.

— Вот, — сказал он, прижав ладонью края, чтобы они не сворачивались. — Мы уже покумекали немного. Если верить нашему немчику, то стартуют они отсюда, — его палец, с обломанным ногтем, ткнул в точку на реке, — как только стемнеет. А значит, в нужном для нас месте… Его палец пополз вниз по синей ленте, замедлился на узком перешейке между двумя излучинами.

— Здесь будут часам к трём ночи…

— Хорошо бы посчитать их по головам ещё до этого прекрасного момента, — сказал я, вставая и подходя к столу, чтобы лучше разглядеть карту. — И подготовиться. ПНВ есть у нас? Олег мотнул головой.

— Нету. Часть в городе, а те что в станице были, с разведкой ушли, с теми, кто не вернулся.

— Вывод напрашивается сам собой, — сказал я, уже мысленно прокручивая маршрут. — Лететь на планере. Как можно дальше вниз по течению. Засесть где-нибудь, дождаться конвоя, пересчитать и доложить по рации.

Олег и Андрей переглянулись. Молчание длилось несколько секунд, но в нём не было несогласия — лишь холодное признание неизбежного.

— Разумно, — наконец сказал Олег, снова ткнув пальцем в карту. — Хоть и рискованно. Лететь нужно сначала до места нашей вчерашней засады, туда где ребята с трофеями окопались. А как свечереет — дальше, вниз по течению. Там, где река шире и прямее, будет проще засечь их издалека, даже в потёмках.

Я кивнул, соглашаясь, Андрей хмыкнул, но возражать не стал.

— Ладно, — Олег отодвинулся от стола. — Тогда план такой. Летишь, смотришь и как только дашь отмашку, мы начинаем движение к месту засады. Всё ясно? Разумеется всё было ясно. Оставалось только сделать.

Я решил не ждать. Пока организовывали связь, вернулся к своему планеру, стоявшему под сеткой. Рюкзак уже был почти собран. Я проверил ВАЛ — магазин полный, затвор чистый, прицел не сбит. Сунул в боковые карманы две гранаты. Рация с полной батареей, уложенная в непромокаемый чехол, сухпаек на крайний случай. Взлетел штатно. Планер, сначала нехотя, а затем всё увереннее, побежал по траве, оторвался от земли и понёсся в сторону степи, набирая высоту. Летел я низко, задачи наблюдать за местностью не было. Знакомые изгибы реки, тёмные пятна лесов, густые заросли чилиги проплывали под крылом. Место вчерашней засады узнал издалека. Заходя на посадку, я внимательно вглядывался в землю. Ни танка, ни пушек, ни людей, ни следов. Только густой, смешанный с молодым кустарником лес по краям поляны, казавшийся абсолютно безжизненным. Планер коснулся земли, мягко подпрыгнул на кочках и замер, покатившись к самому краю поляны. Я отстегнулся, и выбравшись из сиденья, осмотрелся. Кустарник, подступавший к поляне, был идеальным укрытием. Настолько идеальным, что я не видел ровным счётом ничего подозрительного. Они спрятались так, что с воздуха их было не разглядеть. И даже сейчас, когда я уже сел, лес молчал. И только тогда, буквально в двух шагах от меня, кусты тихо качнулись, и оттуда, бесшумно ступая по мягкой хвое, вышли двое. Они возникли так внезапно, словно материализовались из воздуха. Оба в разномастном камуфляже, у одного в руках немецкий трофей, у второго — карабин с прицелом.

Поздоровались. Я прошёл за ними вглубь кустов. Маскировка была продумана до мелочей. Сначала в глаза бросались лишь деревья да бурелом, но через пару десятков шагов открылась расчищенная площадка. На ней, под грамотно натянутой маскировочной сетью, с вплетёнными ветками и сухой травой, стояли наши трофеи. Пушка, вернее, два противотанковых орудия, были аккуратно укрыты ветками. Рядом, угрожающе выставив вперёд короткий ствол, притаился танк. В лесу, в полумраке под сеткой, он казался хищным, приземистым жуком. Броня его была не цельной, а клёпаной, отчего силуэт выглядел угловатым и несколько архаичным. Рядом, возле небольшой палатки, укрытой под кроной разросшейся ивы, виднелись фигуры ещё троих бойцов.

— Освоились с железом? — спросил я, кивая в сторону танка. Один из парней, тот что с карабином, презрительно сплюнул.

— Освоились, куда деваться. Только разве это танк? — он ткнул пальцем в сторону стального корпуса. — Дупло с пукалкой. Броня — от пуль, может, и спасёт. А его пушчонка… — он многозначительно щёлкнул пальцами, — против чего посерьёзнее — как об стенку горох.

— Зато тихий и юркий, — вставил второй, более молодой. — По пехоте, да по «тачанкам» — самое то. Я не стал комментировать. Тачанками называли обвешанные железом разнообразные внедорожники. Против таких машин танк действительно был бы незаменим. Хмыкнув, я подошёл ближе, обошел его кругом. Гусеницы узкие, все в засохшей грязи. Бронелисты, особенно на рубке механика-водителя и на башне, в мелких вмятинах и царапинах. Сама башня, маленькая, тесная, с командирским куполом, казалась игрушечной.

— Люк мехвода открывается? — спросил я.

— Открывается, — отозвался один из парней, вылезая из палатки. — Только тесно там, как в консервной банке. Я поднялся на подножку на корпусе, нашёл массивную, откидную рукоять люка механика-водителя. Рычаг поддался с сухим скрежетом, и люк, тяжелый и плоский, откинулся на петлях. Опершись руками, я опустил ноги внутрь, нащупал сиденье и, согнувшись почти вдвое, протиснулся внутрь. Пространство было крошечным. Спина упиралась в холодную броню, колени — в рычаги управления и педали. Перед лицом, в узкой амбразуре, тускло поблёскивали узкие смотровые щели, закрытые бронестёклами. Справа от сиденья рычаги, слева — какие-то приборы. Я пошарил рукой по приборам, пытаясь понять их предназначение. Выключатель массы. Замок зажигания. Ещё что-то.

С трудом развернувшись в теснине отделения механика-водителя, я протиснулся в боевое отделение через узкий проход. При моем телосложении, если у мехвода было хоть какое-то подобие простора, то здесь пространство было забито до отказа. Справа, вдоль борта, тянулись стеллажи для 20-миллиметровых снарядов. Металлические гнёзда, многие из которых были пусты, а в оставшихся тускло поблёскивали желтые латунные гильзы. В центре этого металлического улья, под низким потолком из балок и пучков проводов, торчало основание башни. Сама башня была повёрнута немного влево, и в её погоне зияла темная щель. Я приподнялся, ухватившись за край командирского купола, и заглянул внутрь башни. Теснота там была ещё более запредельной. Сиденье командира представляло собой тонкую металлическую полку, обитую кожей. Перед ним — прицельные приспособления, два массивных маховика горизонтальной и вертикальной наводки, рукоять спускового механизма пушки. Слева от сиденья — рычаг поворота башни, справа — стопор. Я попытался мысленно представить себе немца-танкиста, зажатого в этой стальной коробке. Сидеть приходилось, поджав ноги, постоянно упираясь плечом или головой в холодный металл. Заряжать пушку в одиночку, будучи и командиром, и наводчиком, и заряжающим, в этой давке было бы адским трудом. А ведь ещё нужно командовать, наблюдать за полем боя через узкие щели триплексов, поддерживать связь по рации, которой я, кстати, не увидел. Сравнивать мне особо не с чем, но тут действительно, «дупло с пукалкой» — подумал я, выбираясь обратно, ушибаясь коленями о рычаги и стеллажи.

Закончив осмотр танк, я выпрямился, хрустнув позвоночником, и от души выругался, глядя на стальную коробку. Теснота там была такая, что казалось, будто тебя заживо похоронили в железном гробу.

— Ладно, с ним всё ясно, — пробормотал я, отряхивая с рукавов пыль. — А с этими малютками разобрались? — я кивнул в сторону двух пушек, укрытых ветками.

Глава 4

— С ними — да, — оживился один из парней, Саня, с умными, раскосыми глазами. Он подошёл к ближайшему орудию и сбросил ветку с казённой части. — Это, между прочим, не просто пушки. Это Pak 41. Редкая зверюга. Конусные, понимаешь?

Я присмотрелся. Орудие действительно выглядело необычно. Ствол был не гладким цилиндром, а сужался к дулу, как воронка. Затвор — клиновой, массивный. Лафет лёгкий, колёса с резиновыми шинами.

— Конусные? — переспросил я.

— Ага, — Саня с удовольствием принялся объяснять, проводя рукой вдоль ствола. — Канал ствола не постоянного калибра. У казённика — 42 миллиметра, а на выходе — всего 28. Снаряд — с мягкой ведущей частью, она обжимается при выстреле, входит в нарезы… Суть в том, что давление пороховых газов дикое, начальная скорость — под километр в секунду. Бронебойность… — он свистнул, — с 500 метров нашу «тридцатьчетвёрку» в борт, если повезёт, продырявит. Немцы их мало выпустили, дорогие и стволы быстро съедаются. Но пока ствол жив — орудие отличное. Лёгкое, манёвренное, на конной тяге или даже силами расчёта перекатить можно. И главное — точное.

Он отщёлкнул стопор и легко, почти играючи, повернул маховик горизонтальной наводки. Ствол плавно качнулся в сторону.

— Углы обстрела хорошие. Подъёмный механизм — тут, — он ткнул в другой маховик. — Заряжание унитарное, клиновой затвор надёжен. Прицел — обычный артиллерийский панорамный, но можно и прямо через ствол, в крайнем случае.

Я присел на корточки рядом, осматривая станины и сошники. Конструкция была продуманной, даже изящной в своей функциональности.

— Боезапас есть?

— Есть, — кивнул «артиллерист». — Ящиков по пять на каждую. В основном бронебойные, но и осколочные попадаются. Для нашей задачи — самое то. По катерам, по скоплению пехоты на палубах… — Он хлопнул ладонью по щиту орудия. — В отличие от этой жестяной коробки, — он мотнул головой в сторону танка, — тут есть за что уважать.

Я снова посмотрел на парня, прикидывая его возраст. Лет двадцать пять, не больше. Откуда столько специфических знаний?

— Слушай, а тебе-то откуда всё это известно? — спросил я. Саня усмехнулся, и в его раскосых глазах мелькнул озорной огонёк, странно сочетавшийся с вымазанным сажей лицом.

— Да я «Артелку», артиллерийское училище заканчивал. А ну и… — он пожал плечами, — с детства увлекался всякой военной техникой. У меня даже канал на YouTube был, — он произнёс это слово без тени иронии, как нечто само собой разумеющееся, — про историческое оружие. Почти миллион подписчиков. Пока… всё это не началось… Точнее не кончилось. Я удивлённо поднял бровь. Парень почти из того же мира, что и я. Из мира с интернетом и блогерами. И он разбирался в железе лучше многих кадровых военных здесь.

— Погоди, — сказал я. — Но ведь это же не «наши» немцы. Другая реальность. Отличия же должны быть? Саня серьёзно кивнул, потирая подбородок.

— Конечно, есть. Вот эта «двойка», — он мотнул головой в сторону танка, — в моём мире, в сорок втором году, уже была музейным экспонатом или учебным пособием. А тут… — он развёл руками, — технологии в целом отстают, лет на двадцать, а то и больше. Механика грубее, материалы слабее. Но пушки… — Он снова похлопал по щиту Pak 41. — С пушками интересно. Принципы-то одни и те же. Физику не обманешь. Конусный ствол, высокая начальная скорость — это гениально и… почти вне времени. Скорее всего, в этой реальности какого-то фрицика, — он имел в виду, видимо, конструктора, — тоже посетила та же идея. Поэтому они почти один в один. Отличия в мелочах: марке стали, качестве обработки, прицельных шкалах. А суть — та же. Он замолчал, и в его глазах на секунду мелькнула тоска по чему-то знакомому и безвозвратно утраченному — по миру, где знание о конусных стволах было уделом энтузиастов, а не вопросом выживания.

Я покачал головой, снова удивляясь причудливым поворотам судьбы, которые сводили в этой реальности людей из разных эпох и профессий.

— А Олег знает, что ты такой… подкованный? — спросил я.

— Разумеется, — пожал плечами Саня. — Поэтому меня и оставил. Сказал: «Разбираешься — так и командуй». Тут, кроме меня, никто с панорамным прицелом нормально работать не умеет.

— Что ж, тогда неплохо было бы определиться с позициями, — сказал я, оглядываясь в сторону реки, скрытой за стеной леса. — Пока светло.

— Давайте пройдем, — кивнул Саня, и мы двинулись сквозь кусты по едва заметной тропинке. До берега было метров сто. Мы вышли на невысокий, поросший мхом и мелким кустарником обрыв. Река в этом месте была широкая, вода мутная, серая. Мы пошли вниз по течению, держась в тени деревьев. Прошли с полкилометра, обходя промоины и бурелом. Лес постепенно редел, берег становился ниже и положе. И вот, наконец, я увидел то, что искал.

— Вот отсюда уже можно стрелять, — сказал я, останавливаясь перед тем же местом где мы захватили катер.

— Ну да. Сектор обстрела хороший. Но… — Он помолчал, щурясь на воду. — С любого места можно стрелять. Только вот беда: орудие после первых же выстрелов себя демаскирует. Вспышка, дым, звук. Даже ночью. Особенно ночью. Немцы не дураки, с ходу начнут поливать берег из автоматических пушек. А для их 30-миллиметровых снарядов, щиты наших пушечек — как бумага. Он говорил спокойно, просто констатируя факт.

— Сколько скорострельность у пушек?

Парень нахмурился, мысленно пересчитывая.

— Теоретически — до десяти-двенадцати выстрелов в минуту. Унитарный патрон, клиновой затвор работает быстро. Но это в идеале, на полигоне, с натренированным расчётом. У нас… — он кивнул в сторону лагеря, — ребята старательные, но не профи. Допустим, шесть-семь. Он выдохнул, и его голос стал ещё более безжалостно-чётким:

— Реально мы успеем сделать два, от силы три прицельных выстрела с каждой пушки. Потом позицию накроют. И если снаряд не попадёт в мотор, в рубку или в артпогреб катера — считай, мы просто шум навели. А они останутся живы и злы.

— Вести огонь будут не только пушки, — заметил я, глядя на сужение реки. — И не факт, что немцы сразу на них обратят внимание. Наша основная группа с катерами, если успеют подойти, ударит с воды. Пулемёты с берега. Минометы. Шум, неразбериха. Им будет не до пары орудий на берегу, пока их собственные катера горят. Саня задумчиво кивнул, но в его глазах читался скепсис.

— Возможно. Но рассчитывать на неразбериху в бою — себе дороже. Серьёзным аргументом, по-моему, будет танк. Подъехал, дал пару выстрелов — и сразу назад, сменил позицию. У него хоть какая-то броня. От пулемётов спасёт, да и от лёгких снарядов — может, повезёт. Плюс — манёвр. Он может ударить с неожиданной точки, когда основное внимание будет приковано к месту первой атаки. Он замолчал, взгляд его скользнул по темнеющему небу на западе.

— А вообще… ночь обещает быть тёмной. Если сразу, с первого залпа, поджечь что-нибудь на катерах или на баржах, тогда палить можно будет как в тире, а немцы окажутся слепыми.

Мы ещё походили вдоль берега, намечая подъезды для танка и площадки для орудий. Саня оказался толковым — он сразу оценивал углы обстрела, дальности, сектора поражения. Его замечания были дельными: «Здесь грунт мягкий, станины могут зарыться», «Отсюда видно только до середины реки, дальше мешает мыс». Когда вернулись в лагерь, солнце уже клонилось к лесу, отбрасывая длинные тени. В воздухе витал густой, дразнящий запах еды. На расстеленном прямо на земле брезенте были разложены нехитрые припасы: несколько банок тушёнки, чёрные сухари, луковица, нарезанное толстыми ломтями сало. Один из бойцов, худой и веснушчатый паренёк, возился у почти бездымного костерка, на котором грелись сразу два котелка с водой.

- Присоединитесь? - спросил он.

Остальные сидели вокруг, кто чистил оружие, кто просто отдыхал, прислонившись к деревьям.

— Не откажусь, — согласился я, присаживаясь на корточки рядом с брезентом.

Ели молча, спеша набить желудки. Разговоры были не к месту — каждый думал о своем, о предстоящей ночи. После еды навалилась тяжелая, почти одуряющая истома. Сознание требовало отдыха, хотя бы короткого, чтобы перезагрузиться перед долгими часами напряжения. — Я прилягу, — сказал я, поднимаясь. — Разбудите, часика через два. Саня лишь кивнул, продолжая методично чистить затвор своей винтовки. Я прошел к палатке, и скинув с себя разгрузку и куртку, улёгся на спину, положив руки под голову. Глаза закрылись сами собой.

Разбудили меня вовремя. В палатку заглянул Саня, тронул за плечо.

— Пора. Я встал, размял затёкшие мышцы. Выпил кружку горячего чая, закусил сухарем. Солнце уже заходило, самое время трогаться. Планер стоял там же, где я его оставил. Мы выкатили его на открытую часть поляны, развернули носом против слабого ветерка. Я забрался в кресло, застегнул привязные ремни.

— Удачи там! — крикнул кто-то из парней. Я махнул рукой, дал газ. Планер рванул вперед, оторвался от земли и пошел на набор высоты, забирая в сторону реки. Забираться высоко смысла не было. Метров двадцать, двадцать пять, достаточно.

По моим расчетам, пролетел уже километров десять-двенадцать. Впереди река делала широкую петлю, за которой должны были открыться более прямые участки. И вдруг — резкое жжение в левом плече, будто кто-то ткнул раскаленным прутом. Инстинкт сработал раньше мысли. Я рванул ручку на себя и вправо, заваливая планер в почти отвесный вираж со снижением. Именно в этот момент, когда мир за окном поплыл, боковым зрением я уловил движение на земле. Вдоль самой кромки берега двигалась группа. Пара мотоциклов с колясками, за ними — угловатый, колесно-гусеничный броневик с пулеметной башенкой, еще один мотоцикл с установленным в коляске пулеметом, и замыкающим двигался танк, точная копия нашего «дупла с пукалкой».

Мозг лихорадочно прокручивал варианты. Садиться здесь, нельзя, догонят. Значит — лететь дальше. Но высоко подниматься сейчас — стать идеальной мишенью для того же пулемета с броневика. Я вжал ручку управления вправо, закладывая еще один вираж, на этот раз почти у самой земли. Планер, содрогаясь, пронесся над кустами, едва не цепляя колесами верхушки. Сделав широкий крюк, я ушел от реки, и через несколько минут нервного полета увидел впереди еще одну небольшую поляну, окружённую невысоким деревьями и кустарником. Место было не идеальное, но выбора не оставалось. Сбросил газ, задрал нос, планер тяжело коснулся земли, подпрыгнул на кочках и замер, уткнувшись носом в кусты у дальнего края. Первым делом — плечо. Боль была тупой, горячей. Расстегнул куртку, оттянул воротник. На ткани темное пятно расползалось, но не пульсировало — значит, крупные сосуды целы. Пуля прошла навылет, не задев кость. Повезло. Я порвал подкладку куртки, скомкал ткань и зажал ее под одеждой, чтобы придавить. Перевязывать нет смысла, кровь остановить, а дальше само затянется, уже чувствовались знакомые покалывания. Осмотрел планер. В левом крыле — три аккуратных дырочки. Мотор работал ровно, без перебоев, масло не текло. Лететь дальше можно. Но сначала связь.

Сунувшись за рацией в рюкзак, я сразу почуял неладное. Вытащил рацию. Корпус был разбит — пуля угодила прямиком в аккумуляторный отсек, превратив батарею в комок мусора. Делать нечего. Связи нет. Остается только одно — двигаться. Осмотревшись, я покатил планер к относительно ровному участку у кромки поляны. Завел мотор. Звук был громче, чем хотелось бы, и казалось, разносился на километры. Взлетал почти без разбега, планер, будто чувствуя мою спешку, тяжело оторвался от кочек и понёсся над самой землей. Высоко не поднимался, в голове сами собой складывались расчеты: скорость их колонны — километров двадцать, не больше. До парней — от силы пятнадцать. Значит, через сорок-пятьдесят минут они будут там. Может, раньше, если ускорятся. Я делал крюк, уводя планер на север, подальше от реки. В ушах стоял гул мотора, в плече пульсировало уже совсем отчётливое, навязчивое покалывание — тело во всю зализывало рану.

Наконец под крылом мелькнула знакомая поляна. Сел плохо. Видимо поторопившись, чуть не угробил планер, он подпрыгнул на скрытой кочке и замер, едва не перевернувшись. Но времени на размышления не было. Только выбрался, из-под веток вынырнули фигуры.

— Живой! — первым подбежал Саня, его широкое лицо было напряжено. Взгляд скользнул по моей залитой кровью куртке. — Ранило?

— Пустяк, — отмахнулся я. — Слушай сюда. С юга, вдоль реки, движется колонна. Мотоциклы, броневик, танк — точная копия нашего «дупла». Через полчаса — час будут здесь. Встречать будем. Слов не потребовалось. В глазах у парней промелькнуло оживление. Все разом зашевелилось, и вскоре воздух вздрогнул от сдавленного, кашляющего рыка заводившегося двигателя. Одну пушку потащили к самой реке. Место нашли быстро — небольшая, промытая весенними паводками ямка на берегу, прикрытая с воды и поля густым, раскидистым кустарником. Длинный, конический ствол, больше похожий на карандаш, лег почти на землю, придавленный к самому краю ямки. Щит прикрыли срезанными ветками лозы и тальника, а на станины набросали пучки поблекшей травы и прошлогодних листьев. Издалека, даже зная где искать, разглядеть ее было почти невозможно — лишь смутная тень среди теней. С воды вообще не видно, берег мешает. Сектор обстрела получался идеальный — прямая наводка по пространству вдоль берега. Второе орудие тащили дальше, в молодой перелесок на небольшой возвышенности. Здесь позицию выбирали тщательнее. Орудие вкатили в неглубокую лощину между двумя тополями. Ствол выглядывал меж двух стволов, маскировавшись упавшей веткой. Саму пушку, ее странный, будто составной из двух половинок щит, укрыли плащ-палатками, на которые набросали хвороста и травы. Эта позиция была для игры наверняка — фланговый огонь по тому, кто прорвется мимо речной засады.

Танк закатили в густой перелесок метрах в ста позади возвышенности, если все пойдет по плану, он будет решающим аргументом. Я же остался у той пушки, что у реки. Со мной был только Саня, у второй пушки, в перелеске, засел расчет из троих, в танке двое. Торопясь, мы подтащили к орудию два ящика. Внутри, уложенные в гнезда, лежали длинные, с узкими наконечниками снаряды. Саня вытаскивал их по одному, снимал защитные колпачки. Аккуратно, чтобы не погнуть ведущие пояски. Часть сложил прямо в грунт у основания щита, в выкопанную за пару минут лунку. Еще несколько штук, — вперемешку бронебойные с осколочными, расставил, как дрова, вдоль станины орудия, с правой стороны, где мне было бы удобно их хватать.

— Твое дело — говорил Саня, — заряжать. Затвор клиновой, вертикальный. Вот рычаг. После выстрела дёргаешь на себя, гильза вылетает сама. Сразу — новый снаряд в патронник. Толкаешь от себя до щелчка. Всё. Не мни ведущие пояски, не роняй в грязь. И главное — не суй руки в патронник, пока я не дам команду. Я кивнул, держа в руках снаряд. Он был тяжелее, чем казался, с узким, острым наконечником.

— Вес около четырех кило, — как будто угадав мои мысли, сказал Саня, не отрывая глаз от панорамы, прижатой к щеке. — Подавать будешь справа. Я скажу «заряд» — ты уже вкладывай. Без суеты. У нас три выстрела, от силы четыре, пока не накроют. Значит, каждый должен быть в цель. Он снова замолчал, весь превратившись в зрение и слух. Я тоже замер, прислушиваясь. Сначала ничего, лишь ветер в кустах да отдаленный крик птицы. Потом, сквозь шум крови в ушах, я уловил его — далекий, прерывистый гул моторов, лязг гусениц по камням. Они приближались.

— Идут, — беззвучно выдохнул Саня, и его пальцы легли на маховики наводки.

Глава 5

Звук нарастал, превращаясь из отдаленного гула в конкретные, различимые шумы: прерывистый треск мотоциклетных моторов, более низкое урчание броневика и сухой, металлический скрежет гусениц танка, перемалывающих грунт. Они ехали не спеша, уверенно, не подозревая о засаде.

Саня, не отрываясь от панорамы, тихо, почти беззвучно, шевельнул губами, будто разговаривая с самим орудием. Его пальцы едва заметно подрагивали на маховиках. Я замер, сжимая в потных ладонях холодный корпус снаряда. Боль в плече притупилась, отодвинулась куда-то на задворки сознания, уступив место леденящему, кристально-четкому фокусу. Мир сузился до щели между ветками, желтоватого глаза панорамного прицела и лязгающей вдали техники.

Первым из-за поворота, медленно, как на параде, выполз мотоцикл с коляской. За ним второй. Фигуры в серо-зеленом, каски, ствол пулемета в коляске, смотрящий в нашу сторону. Они были так близко, что я различал пятна грязи на брезенте.

— Не торопись… — прошептал Саня. — Ждём главного…

Мотоциклы проехали мимо нашей позиции, не замедляя хода. За ними, покачиваясь на рессорах, выкатился угловатый броневик. Его пулеметная башенка медленно вращалась, ствол ползал вдоль берега, задерживаясь на кустах. На мгновение черный глазок ствола замер, глядя прямо в нашу сторону. Я затаил дыхание. Он видел? Нет. Башенка провела стволом дальше.

И тогда показался танк. Низкий, приземистый, с той же маленькой, нелепой башенкой — «двойка». Он пыхтел, выпуская клубы сизого дыма, его гусеницы с глухим шуршанием вдавливались в грунт. Расстояние — не больше ста пятидесяти метров. Идеальная мишень.

— По танку… — тихо скомандовал Саня, и его голос вдруг обрёл «объем». Маховики поворачивались с лёгким шелестящим звуком. Ствол орудия, едва заметно, пополз влево и вниз. — Готовься…

Я приподнял снаряд, поднёс его к казённику. Пальцы скользнули по гладкому, холодному металлу гильзы.

Всё произошло в следующее мгновение, но растянулось в сознании на долгие секунды.

Саня рванул спусковой шнур.

Грохот был оглушительным, физически ощутимым ударом в грудь и уши. Язык пламени метнулся из дульного среза, осветив на миг берег неверным, багровым светом. Орудие, несмотря на упоры, дёрнулось назад, станины на дюйм врезались в мягкий грунт. Горячая, вонючая волна пороховых газов обожгла лицо. Пустая гильза с лязгом вылетела справа, ударилась о щит и упала в траву.

Я не видел попадания. Я уже тыкал снаряд в открытый, дымящийся патронник, с силой досылал его вперёд, пока затвор с тяжёлым, окончательным щелчком не захлопнулся сам.

— Заряжено! — выкрикнул я, слыша себя как-то со стороны.

Саня, не отвечая, уже крутил маховики. Его глаза были прищурены, всё внимание — в окуляре.

На берегу воцарился хаос. Мотоциклы рванули вперёд и в стороны, один из них занесло, он грохнулся на бок, фигура из коляски кубарем вылетела в кусты. Броневик резко затормозил, его башенка завращалась быстрее, ища источник выстрела.

А танк… Танк стоял. В левом борту его башни, чуть ниже командирского купола, зияла не аккуратная пробоина, а рваная, страшная дыра с вывернутыми лепестками брони. Из неё валил густой, чёрный дым, смешивающийся с паром. Люк на башне был закрыт. Никто не вылезал.

— Броневик! — крикнул Саня, и орудие снова дёрнулось, выплюнув вторую ослепительную вспышку.

Этот выстрел был менее удачным. Снаряд ударил в лобовой лист броневика, срикошетил вверх с пронзительным визгом и разорвался где-то в кронах деревьев за ним. Броневик отполз назад, за танк, его пулемёт наконец нашёл нас.

Очередь ударила по щиту орудия. Резкие, звонкие хлопки, будто по листу железа били огромным молотком. Щит задрожал, в нём мгновенно появились выпуклости, а потом и дыры. Осколки с визгом пронеслись над головами.

— Заряжай! — Саня был уже не похож на себя. Его лицо покрылось сажей и копотью, в глазах горел холодный азарт. Он снова поворачивал орудие, целясь в один из мотоциклов, который, развернувшись, пытался давить пулемётным огнём из коляски.

Я сгрёб третий снаряд. Руки дрожали. Гильза дважды соскользнула с края патронника, прежде чем я с силой вдавил её внутрь.

И тут всё изменилось.

Сначала я услышал другой звук — не треск пулемёта и не сухой выстрел нашей пушки. Это был тяжёлый, бархатистый «бух!», донёсшийся с другого берега реки. Он прозвучал почти одновременно с нашим третьим выстрелом.

Наш снаряд угодил по мотоциклу, перевернув его. Но я уже не смотрел на это.

Я взглянул через реку.

На противоположном берегу, в трехстах метрах, там, где раньше была лишь пустая пойма, заросшая кустарником, теперь отчётливо виднелись два угловатых, низких силуэта. Они стояли в тени раскидистых ив, почти сливаясь с местностью, но их выдали длинные, тонкие стволы, теперь направленные в нашу сторону. Настоящие средние танки. Их броня была толще, а пушки — длиннее и смертоноснее всего, что было у нас или у немецкой колонны здесь.

— Танки! На том берегу! — успел прохрипеть я.

Вслед за первым выстрелом, который разорвался с недолётом, грянул второй. И он был точен.

Снаряд крупного калибра пришёл с воющим звуком и ударил не по нам, а туда, где пряталась наша вторая пушка — в перелеске на возвышенности. Огненный шар на мгновение поглотил маскировку из плащ-палаток и веток. Послышался глухой, металлический удар — ствол орудия, сорванный с лафета, взлетел в воздух и тяжело рухнул на землю. Больше оттуда не последовало ни звука.

— Отходим! — закричал Саня, наконец отрываясь от прицела. В его глазах был уже не азарт, а ужас.

Мы поползли прочь от позиции, бросая орудие. Пулемётные трассы с броневика прошили кусты позади. С того берега грянул ещё один выстрел. Снаряд разорвался метрах в двадцати позади нас, осыпав спины комьями земли и осколками.

Выползли в ложбинку. Где-то рядом, с рёвом и треском ломаемого кустарника, появился наш танк. Он выкатился из леса и, не медля, плюнул снарядом в немецкий броневик, добивая его. Затем развернул башню и дал очередь из пулемёта по уцелевшим мотоциклистам, прижавшимся к земле.

Но главная угроза была там, за рекой. Ещё один снаряд со свистом пролетел над нашими головами и разорвался в лесу, вывернув с корнем молодой тополь. Немецкие танкисты на том берегу, поняв, что основная угроза с нашей стороны подавлена, не спешили. Они методично, выстрел за выстрелом, обрабатывали наш берег и кромку леса, не давая поднять головы.

Мы с Саней переглянулись. До нас доносились короткие автоматные очереди и ответные хриплые выкрики — это наш танк методично добивал укрывшихся в складках местности мотоциклистов. Немецкие танки за рекой стреляли наугад, не видя танк и не зная точного расположения нашей уцелевшей пушки.

— К орудию, — скривился Саня. — Пока они палят по лесу... Может, успеем. Это было безумием. Но и оставлять исправное орудие, когда оно могло решить исход дела, было ещё большим безумием. Мы выползли обратно к позиции. Щит был изрешечён, земля вокруг изрыта осколками, но сама пушка казалась невредимой. Саня, не тратя времени на слова, с силой толкнул станину. Орудие, не закреплённое на грунте, дрогнуло и с трудом повернулось на колёсах. Мы общими усилиями развернули его, нацелив длинный конический ствол через реку. Саня вцепился в панораму. С другого берега, из-под прикрытия ив, выполз один из серых силуэтов. Оо медленно двигался вдоль берега, меняя позицию после очереди выстрелов. Танк шёл бортом к нам, на мгновение представая идеальной мишенью на фоне светлеющей от дыма и пыли воды. Расстояние было большим, на пределе эффективной дальности нашей пушки, но шанс был. Саня, весь превратившись в сосредоточенное напряжение, крутил маховики. Его пальцы двигались точно, без дрожи. — Он дёрнул шнур. Выстрел. Отдача. Вспышка. Я впился глазами в цель. Снаряд ударил немецкий танк не в лоб и не в корму, а в самый центр борта, чуть ниже башни. Даже с такого расстояния мы увидели вспышку удара и облачко дыма и пыли, поднявшееся от брони. Он дёрнулся и остановился. Из пробоины, которую мы разглядеть не могли, но чьё наличие не вызывало сомнений, повалил густой чёрный дым, сначала стелющийся по борту, а затем поднимающийся столбом. Люк на башне открылся, из него вывалилась одна фигура, потом вторая, они скатились на землю и замерли. — Второй! Ищи второго! — закричал я, уже заряжая орудие, но Саня уже крутил маховик, переводя ствол чуть левее, туда, где должен был стоять второй танк. Мы успели сделать ещё два выстрела практически вслепую, по площади, где он мог скрываться. Снаряды с воем ушли за реку, один поднял фонтан земли на берегу, другой рикошетом ушёл в небо, завывая. Ответа не последовало. Мы замерли, ожидая возмездия. Секунда, другая. Но вместо нового выстрела с того берега донёсся нарастающий, неистовый рёв мотора и скрежет гусениц по камням. Второй танк не стал вступать в дуэль с невидимой противотанковой пушкой. Он дал задний ход, резко развернулся, и его корма, а затем и весь силуэт, скрылся в густом перелеске на том берегу, оставив только клубы выхлопа, медленно таявшие в воздухе.

Мы выбрались из-под прикрытия кустов и короткими перебежками, пригнувшись, двинулись к нашему танку. Он стоял в неглубокой лощине, почти скрытый кустарником, его двигатель работал на холостых, издавая негромкое, нетерпеливое постукивание.

— Прикроете? — коротко бросил я, подходя к открытому люку механика-водителя.

— Конечно, — ответил изнутри знакомый голос. — Но долго тут торчать не стоит, мне кажется скоро шевеление пойдет.

— Мы быстро, — согласился я и махнул рукой Сане. — Собирай оружие, сгружай на броню. Саня, не отвечая, уже двигался к первому убитому мотоциклисту, валявшемуся у неподалеку. Я же направился к броневику. Полугусеничный, со спущенными передними колесами, он представлял собой жалкое зрелище. Наш снаряд, хоть и срикошетил, но, видимо, осколками или силой удара ранил водителя и повредил систему управления. А последующий выстрел из нашего танка угодил точно в основание башенки, сорвав её и вызвав пожар внутри. Теперь броневик стоял, осев на левое колесо, с черной, обгоревшей дырой вместо башни. Из открытых люков валил едкий дым. Я подошёл к кормовому двустворчатому люку. Одна створка была сорвана с петель и висела, скрипя на ветру. Запах ударил в нос — едкая смесь гари, горелой плоти, крови и испражнений. Внутри было темно, свет пробивался лишь через пробоины и открытый верх. Я пересилил рвотный позыв и шагнул на подножку, заглядывая внутрь. В скудном свете угадывались три сгорбленные фигуры в черной танкистской форме. Командир, он же наводчик, — точнее, то, что от него осталось, сидел у самой башни. Верхняя часть тела была почти уничтожена прямым попаданием или взрывом боеукладки. Темное, обугленное месиво, присыпанное белой известкой от огнетушителя, которым кто-то пытался, судя по всему, безуспешно воспользоваться. Рука, застывшая в неестественном положении, всё ещё сжимала переговорную ларингофонную трубку. Механик-водитель был прижат к своему штурвалу. Пуля или осколок вошли ему в бок шеи, вырвав клок мяса и ткани комбинезона. Голова была запрокинута, рот открыт, глаза остекленело смотрели в потолок корпуса. Кровь запеклась темной коркой на воротнике и плече. Третий, радист или заряжающий, лежал на полу между сиденьями, скрючившись. На его спине зияла рваная дыра, из которой торчали осколки металла и клочья ватной подкладки куртки. Вокруг валялись разбросанные взрывом предметы: пустые гильзы от пулемета, разбитая рация, оплавленный термос. Мне нужны были бумаги. Я, стараясь не смотреть на мертвецов, начал обыск. Карманы командира были недоступны — обгорели и спеклись. У механика-водителя в нагрудном кармане куртки я нашел сложенный вчетверо листок — схему заправки и техосмотра, ничего ценного. Потом, нащупав ногой под ногами радиста какой-то твердый прямоугольник, наклонился. Это был планшет из толстой кожи, чуть обгоревший по краям, но целый. Расстегнул молнию. Внутри лежала топографическая карта местности в масштабе 1:50000, аккуратно сложенная. И несколько листов кальки, наложенных поверх. На кальке были нанесены синим карандашом отметки: стрелы предполагаемого движения, кружки с цифрами. Одна из стрел упиралась прямо в излучину реки, где мы только что дрались. Рядом стояла дата и время, завтрашнее, и пометка: «Vorausabteilung «Falke». И ниже, уже другим, более жирным карандашом, была нарисована еще одна, более короткая стрела, идущая параллельно реке, но с другого берега. Я быстро сложил карту и кальку, сунул планшет под куртку. Затем обыскал отсек радиостанции. В нише нашел блокнот с шифрограммами, несколько стандартных армейских бланков и, самое интересное, пачку сигарет «Juno» и зажигалку. Сигареты были сухими. Я забрал и их. Вылез наружу, глотнув свежего воздуха. Саня уже набросал на броню нашего танка два пулемета MG, четыре автомата MP-40, два пистолета P-38, несколько гранат и пару сумок с патронами.

— Есть что? — спросил он, вытирая пот со лба грязным рукавом.

— Карта с диспозицией, — коротко ответил я, похлопав по планшету под курткой.

— Тогда валим отсюда, — сказал танкист, высунувшись из люка.

— Согласен, — я взглянул на дымящийся танк на том берегу и на черное пятно в перелеске, где была наша вторая пушка. — Трофеи собрали, документы есть. Пора.

Мы забрались на броню. Двигатель нашего танка взревел, но я поднял руку, останавливая.

— Погодите. Ту пушку, что в кустах, — кивнул я в сторону нашей позиции, — надо забрать. Утащите её в лагерь. Мы с Саней тут еще поковыряемся. Танкист, недовольно хмыкнув, всё же кивнул.

— Ладно. Танк, лязгнув гусеницами, развернулся и пополз к кустам, где стояло наше уцелевшее орудие. Мы с Саней переглянулись и короткими перебежками направились к подбитой «двойке». Танк стоял, слегка накренившись. Пробоина в башне была ужасающей — рваный кратер с вывернутыми стальными лепестками. Дым уже почти рассеялся, оставался лишь едкий запах гари. Люк механика-водителя был закрыт. Командирский люк на башне — приоткрыт, из щели струился серый дымок. Я подтянулся на подножке и, навалившись плечом, откинул тяжелый люк. Внутри царил полумрак, свет скупо пробивался через смотровые щели и открытый люк. Поначалу я ничего не мог разглядеть. Потом глаза привыкли. В тесном, низком отсеке находились двое. Механик-водитель сидел, пригнув голову к прицельным щелям. Наш снаряд, пробивший башню, не задел его напрямую, но, судя по всему, убил осколками брони, превратившимися внутри в смертельную шрапнель. Его спина и затылок были изрешечены, темная, запекшаяся кровь покрыла спинку сиденья и приборную панель. Одна рука бессильно свисала между рычагами. Командир, он же наводчик и заряжающий, находился в башне, вернее, только часть. Снаряд вошел как раз с его стороны. От человека в черном комбинезоне осталась лишь нижняя часть туловища, пристегнутая ремнями к сиденью башни. Все, что было выше пояса, представляло собой кровавое месиво, размазанное по внутренностям башни, прицельным приспособлениям и стенкам. Клочья формы, обрывки кожи, осколки костей — все это застыло в ужасающем абстрактном рисунке. Головы не было. Только клочок светлых, запекшихся кровью волос, прилипший к броне у основания пушки. Дышать было нечем. Я отвернулся, глотая рвотный ком. Бумаги. Нужны бумаги. Рука, чуть дрожа, полезла в нагрудный карман комбинезона механика-водителя. Картонная книжечка — солдатская книжка (Soldbuch). Сунул за пазуху. Потом, преодолевая отвращение, полез в башню. Там, на полу, среди ужасающей жижи, валялся планшет командира, кожаный, забрызганный и почерневший. Я схватил его, стараясь не смотреть вокруг. Выбравшись из танка, я несколько секунд стоял, опершись на броню, дыша полной грудью, пытаясь выгнать из легких тот кошмарный запах. Потом развернул карту. Это была тактическая схема, более детальная, чем в броневике. На ней были нанесены маршруты движения, сразу несколько и все до одной точки находившейся километров за двадцать отсюда по течению реки, и помеченной как «Sammelpunkt Bärenhöhle» В блокноте — краткие, карандашные записи, видимо походные заметки командира танка. Ничего сверхважного, но мозаика складывалась.

— Готово? — донесся приглушенный голос Сани. Он подошел ближе, бросая настороженные взгляды на тот берег.

— Готово, — я сунул документы внутрь куртки, к уже лежавшему там планшету. — Валим. Быстрее. Мы побежали обратно к кустам, где наш танк, громко пыхтя, уже цеплял тросом станину противотанковой пушки. Еще минута — и наша маленькая группа скрылась в зеленой чаще.

Глава 6

Оттащив орудие вглубь перелеска, парни отцепили ее, и принялись укрывать ветками.

И тут до меня дошло. Вторая рация оставалась у расчета второй пушки.

— Рация была у них, — хрипло сказал я Сане.

Он понял без слов.

— Думаешь есть шанс?

— Один из миллиона.

Подобравшись к берегу, я присел, приложившись к биноклю. Подбитый Pz.IV уже не дымил, застыв черным памятником, но второй танк мог отойти недалеко, затаившись в кустах. Рисковать, подставляясь под выстрел его длинной пушки, было верхом глупости.

— Что там? — спросил Саня, подкрадывась сзади.

— Пусто. Спрятался наверное. — ответил я, не отвлекаясь от наблюдения.

— А если пальнет?

— Тогда плохо. Но и не проверить нельзя, рация нужна, да и вдруг живой кто-нибудь остался?

Саня не ответил, хмыкнул только. Он, так же как и я, понимал, после такого не выживают. Опознать бы.

Ничего больше не говоря, я передал бинокль Сане, а сам, отойдя от берега, пополз к еще дымящейся воронке.

Полз не спеша, подолгу замирая перед открытыми участками, поэтому позиция второй пушки открылась мне не сразу. Точнее не позиция, а то что от нее осталось. Дым, сломанные деревья. Молодой тополь, что стоял здесь еще совсем недавно, теперь лежал, вывернутый с корнем, обнажив бледную, мокрую древесину. Ветви вокруг были опалены, листья свернуты в черные трубочки. Кусты чилиги обгорели и торчали почерневшими ежиками.

Я подполз ближе и замер.

Снаряд крупного калибра угодил почти в центр, где стояло орудие. От лафета остался бесформенный, скрюченный комок металла. Станины вырваны, одно колесо отлетело в сторону и теперь, разбитое, лежало у корня дерева. Ствол сорван и отброшен метров на пять. Он лежал на земле, кривой и облезлый, его «нос» был загнут в сторону, как палец уродливой руки. От щита не осталось ничего, кроме нескольких клочков покореженной стали, впившихся в стволы деревьев.

Но это была лишь техника. Страшнее было другое.

Земля вокруг эпицентра взрыва была не просто черной. Она была… разноцветной. Пятна темно-бурого, почти черного, сливались с алыми брызгами и серовато-розоватыми разводами. Обугленные клочки ткани, обрывки ремней, кусок резиновой подошвы от сапога.

Я увидел одного из парней. Вернее, то, что от него осталось. Он лежал на спине, у самого края воронки, и сначала казалось, что он просто спит, отвернувшись. Но когда взгляд скользнул ниже, стало ясно. Ниже пояса его просто не существовало. Всё было разворочено и размётано взрывной волной, смешано с землей и обломками. Его лицо, удивительно чистое, было лишь слегка забрызгано грязью, глаза закрыты, как у спящего ребенка.

Второго я нашел в пяти метрах, в кустах. Его тело выглядело почти целым, если не считать того, что оно было неестественно вывернуто, будто сложено пополам невидимым великаном. Шея сломана, голова запрокинута так, что он смотрел на собственные пятки пустыми, широко раскрытыми глазами.

Третьего… третьего я сначала не нашел. Потом мой взгляд упал на ствол тополя метрах в семи от воронки. На высоте около двух метров, на суку, висела окровавленная, порванная разгрузка. И кусок чего-то бело-розового, обмотанный вокруг ветки. Больше — ничего.

Рации не было ни в воронке, ни вокруг нее. Я осмотрел каждый сантиметр обгоревшей земли, но безуспешно.

Без связи мы оказались слепы и глухи. Ни предупредить, ни вызвать подмогу. Хотя какая тут подмога? — мысленно усмехнулся я, отползая от этого ада обратно. — После такого шума конвой с баржами точно не пойдет. Немцы не дураки. Они или отправят усиленный дозор, или отложат переброску до выяснения обстановки. У нас есть время. Но на что? Я добрался до танка, замаскированного в густом перелеске. Мотор был заглушен, из открытого люка механика курился едва заметный пар. Парни сидели на корточках, и молча курили. Их лица были серыми от грязи и копоти.

— Рации нет, — хрипло сообщил я, подходя ближе. — От пушки — груда металлолома. И парни… наглухо всех троих. Один из «танкистов» — Лёха, просто тяжело кивнул, затягиваясь трофейной немецкой сигаретой до самого фильтра.

— Что дальше, командир? — спросил наконец второй «танкист», Петр, молодой, с трясущимися руками. В его голосе слышалась сдавленная паника. «Командир». Слово обожгло. Я не просил этого звания, но здесь и сейчас решения ждали именно от меня.

— Карты, — сказал я, доставая из-под куртки два планшета. — Там кое-что есть. Мы развернули карты на броне, прижав края камушками. Синие стрелы, условные знаки, пометки. Одна точка притягивала взгляд — «Sammelpunkt Bärenhöhle». Медвежья берлога. Туда, судя по всему, стягивались силы.

— Конвой после этой перестрелки не пойдет, — констатировал Саня, тыча пальцем в излучину реки. — Как минимум, пока не прочешут берег.

— Может, нам снова засаду организовать? — без особой надежды предложил Лёха.

— С одним танком и пушечкой? — Саня фыркнул. — Самоубийство. Он выбросил окурок, раздавил его каблуком и посмотрел прямо на меня.

— Уходить. По темноте, пока есть возможность. Пешком. Топлива в этой консервной банке — на час хода, не больше. А ждать, пока они соберутся с силами и начнут прочесывать лес с двух берегов — самоубийство.

— Бросить технику? — пробурчал Петр, с нежностью поглаживая броню танка, будто боевого коня.

— Взорвать, — холодно парировал Саня. — Чтобы не досталось. Пушку тоже. Документы, оружие, патроны — что сможем, унесем. А это железо… — Он махнул рукой, очерчивая весь наш трофейный «арсенал». — Оно теперь не преимущество, а гиря на ногах. Он был прав. Каждая минута промедления давала противнику время опомниться, организоваться. Танк, даже исправный, выдавал себя шумом мотора и следами. А пушка… её просто не утащить без тягача. Я посмотрел на карту. Ждать помощи неоткуда. Оставаться — означало сгинуть здесь, как те трое у развороченной пушки. Но и на своих двоих идти — не выход.

— Пешком — это верная смерть, перехватят, — мрачно сказал я. — Но есть вариант быстрее. Все взгляды уставились на меня.

— Мотоциклы. Один разбит, но второй, кажется, мог уцелеть.

Затягивать не стали, идти пешком и тащить на себе кучу трофейного оружия не хотелось никому. Мотоциклы лежали там же, где и остались. Первый, перевернутый взрывом, выглядел безнадежным. Второй, «Цундапп» KS 750 с коляской — как определил его Саня, лишь съехал в неглубокую промоину и накренился. Пули разбили фару, и пробили переднее колесо. Мы осторожно, прислушиваясь к тому берегу, выкатили тяжелую машину на ровное место. Переднее колесо было безнадежно — пуля разорвала покрышку и погнула обод. Но у первого, разбитого мотоцикла, колесо оказалось целым. Работали молча, с лихорадочной поспешностью. Через десять минут исковерканное колесо валялось на земле, а на его место было установлено снятое с «донора». Залили бензин из канистры в почти пустой бак. Саня сел за руль, дернул кик-стартер. Мотор, после нескольких хриплых попыток, взревел густым, неровным басом. Все замерли, впившись взглядами в ту сторону реки. Ничего. Только эхо, раскатившееся по лесу. Пригнав «Цундапп» к танку, мы снова собрались на совет. Мотор заглушили.

— Теперь о железе, — сказал Лёха, кивая на танк и пушку. — Взрыв привлечет внимание за версту. Я смотрел на низкий силуэт танка. Парень был прав — взрыв был бы слишком громким прощальным салютом. И в глубине души теплилась слабая, упрямая надежда: если выйдем, если предупредим своих, то сюда можно будет вернуться с группой. Танк и редкая противотанковая пушка — это серьезная сила в партизанских руках. Нечестно было так просто от нее отказываться.

— Оставляем и дополнительно маскируем, — решил я. — Основательно. Сеть, ветки. Пушку закатываем в кусты, заваливаем буреломом. Танк — глубже в перелесок.

— А следы? — спросил кто-то.

— Ночью не заметят, а там может что-нибудь и изменится, — ответил я.

Работали быстро, и когда закончили, место стоянки выглядело как нетронутая глушь. Ждать больше не стали, парни погрузились в трофей, и объезжая кустарник, скрылись из вида. Я остался один, подошёл к планеру, стоявшему на краю поляны. Солнце уже почти спустилось к горизонту, поэтому не затягивая, прицепил рюкзак, сел в кресло, пристегнулся, и запустил двигатель. Его тарахтение после недавнего рева мотоцикла казалось негромким, почти домашним. Планер побежал по кочкам, оторвался от земли. И поднявшись повыше, на другом берегу я почти сразу увидел их. Четыре мотоцикла с колясками, как черные жуки, ползущие по степи, и за ними — три серых силуэта бронетранспортеров, у всех троих пушки на буксире. Они двигались вдоль реки, но так чтобы с берега прямой видимости не было, прячась за кустами и деревьями. Меня, судя по закопошившимся фигуркам у пулеметов, заметили, и всё что мне оставалось — резко снизиться и практически «на брюхе», уходить в сторону.

Голова в такой обстановке работает плохо, но складывалось ощущение что это не просто патруль, а тот самый, перевозимый по воде груз. Видимо немцы, не желая рисковать катерами и баржами с техникой, решили пройти остаток пути по суше.

Отдалившись от реки на пару километров, я позволил планеру набрать сотню метров высоты. Двигатель работал ровно, но натужно — наверное «устал» после всех сегодняшних маневров. Достав бинокль, я прижал его к глазам. В сумерках видимость не очень, но просветленная оптика давала сносное изображение. На нашем берегу, петляя между куртинами бурьяна и промоинами, нёсся «Цундапп». Саня вел его мастерски, но даже с такого расстояния было видно, как машина подпрыгивает на кочках, коляска почти отрывается от земли. Я перевел бинокль на противоположный берег. Четыре мотоцикла, а за ними, растянувшись на добрых пятьсот метров, ползли те же три бронетранспортера «запряженные» орудиями. Две знакомые мне конусные пушки и одна полевая гаубица калибром, судя по стволу, не менее 105 мм. Расчеты сидели прямо на броне, ноги свесили в отсеки десанта.

Мысли, крутившиеся в голове, нужно было упорядочить. Катера… Наш главный козырь и одновременно главная головная боль. Увести их в станицу? Вверх по течению, мимо немецких постов? Самоубийство. Засада? Идея, ради которой мы всё и затеяли, теперь рассыпалась в прах. Немцы явно ждали гостей. И конвой, даже если он и пойдет теперь, будет не добычей, а скорее ловушкой. Оставаться в укрытии? Нет. Немцы методичны. Они уже прочесывают берег. Рано или поздно найдут, и просто задавят массой.

Я довернул ручку, корректируя курс. Планер, послушный и легкий, мягко качался на теплых потоках, поднимавшихся от прогретой степи. Выровнявшись, я снова поднял бинокль, вдавив окуляры в надбровные дуги. Сначала ничего не было, но вскоре мелькнул силуэт. Потом второй. Два серых, угловатых тягача с пушками, похожие на бронированных жуков, медленно ползли вверх по отлогому склону, вглубь степи. За ними, тяжело переваливаясь на неровностях, двигался танк. Короткий ствол, характерная высокая башня, растянутые опорные катки. «Тройка». Panzer III. Его бортовой номер блеснул на солнце, но разглядеть не удалось. Они углублялись в степь, оставляя за собой колею из примятой полыни.

Я медленно опустил бинокль чуть ниже, ведя по только что проложенной колее. Пыль, поднятая гусеницами и колесами, еще не совсем осела, висела легкой дымкой. И в этой дымке копошились фигурки. Их было человек пять-шесть. Серо-полевые мундиры сливались с выгоревшей степной травой. Они не просто шли, а приседали, двигались короткими перебежками. В руках у двоих я разглядел грабли, еще двое работали чем-то похожим на мётлы. Один солдат тащил за собой связанный пучок сухой травы. И тогда я понял. Все их движения, странные и суетливые, обрели смысл. Они не просто отступали вслед за техникой. Они работали. Один, пятясь задом, проводил граблями по свежему следу гусеницы, ровняя темную взрыхленную землю, перемешивая ее с песком. Другой, приседая, втыкал в нарушенную почву выдернутую тут же колючку, стараясь придать ей естественный, нетронутый вид. Третий, отбежав в сторону, притаптывал сапогами четкий след гусеницы, ведущий от реки. Они действовали быстро, с автоматической точностью. То что я их заметил, это если не удача, то как минимум шанс, шанс узнать где они копят технику, и откуда планируют ударить по станице. Я взглянул на приборный щиток. Стрелка указателя топлива застыла где-то в районе трети бака. Не много, но учитывая скромный расход, хватало. Главное до темноты успеть. Потянув на себя ручку, взял чуть восточнее, чтобы обойти возможные посты наблюдения. Главное не потерять их в складках местности, держась на почтительной дистанции. По собственному опыту знаю что разглядеть мелкую точку планера с такого расстояния почти не реально, услышать тоже.

Оставив позади мутную ленту воды, я стал осматриваться. Ничего нового — серо-зелёная, бескрайняя степь, прошитая рыжими балками. Взгляд метнулся к едва заметному ложку, куда уползла броня. Они не могли далеко прятать технику. Десять, максимум пятнадцать километров — дальше терялся смысл быстрого броска к станице. И не могли они остаться просто посреди голой равнины, как на ладони. Мысленно я рассматривал карту, одновременно вглядываясь в местность. Здесь, в этой части степи, укрытий от силы наберётся с десяток. В основном — сухие лиманы, поросшие чахлым карагачом и колючей чилигой, да старые русла, которые наполняются водой только в половодье, а потом превращаются в глубокие, извилистые овраги, скрытые от глаз. Только такие места и подходят для скрытых стоянок. Держа в голове линию движения техники, я вёл планер параллельно, сместившись на добрый километр к югу. Рука то и дело тянулась к биноклю. Степь под крылом плыла однообразной, утомительной картиной. Пятна выгоревшего бурьяна, редкие кусты. И вдруг — на самом пределе видимости, там, где земля сливалась с закатным маревом, появилось пятно. Тёмное, почти чёрное, неправильной формы. Оно не двигалось, не менялось, будто приклеенное к бурому полотну степи. Я плавно довернул в его сторону, одновременно сбрасывая газ и теряя высоту. Расстояние таяло. Чёрное пятно обретало структуру. Это было озеро, точнее — огромная, заросшая камышом и кустарником лиманная впадина. По краям виднелись пятна ещё не высохшей воды, отливавшие свинцом. А в самой гуще, в тени разлапистых деревьев, проглядывало то, что я искал. Серые, угловатые силуэты. Не два и не три. Их было много. Они стояли тесной группой, искусно используя естественный рельеф и заросли. С этой высоты и под этим углом разглядеть детали почти невозможно — мешала листва и тени. Но я видел характерные приземистые корпуса бронетранспортеров, более высокие очертания чего-то, похожего на грузовики. И среди них — несколько низких, длинных силуэтов с выступающими стволами. Танки. Как минимум, десяток. Я сделал широкий, неторопливый круг, стараясь не приближаться. Лагерь выглядел обустроенным основательно. Ни палаток, ни костров — всё спрятано под деревьями и, вероятно, под маскировочными сетями. Техника стояла колесом к колесу, используя каждый клочок тени. Это была не временная стоянка, а заранее подготовленная позиция. Ударный кулак, спрятанный в степи. Отсюда до станицы — не больше трех часов ходу для гусеничной техники. Я взглянул на стрелку топлива. Она дрогнула, показывая чуть меньше четверти.

И что теперь делать? — Пока темнеющая однообразная степь проплывала под крылом, я прокручивал варианты.

Превентивный удар? Но чем? Наши тачанки против брони? Глупо и бесполезно. Да и как подойти, степь кругом, обнаружат за несколько километров и просто расстреляют на подходе.

Устроить засаду? Тоже не выйдет, какая в степи засада? Да и когда они двинутся, явно обходить будут всё подозрительное.

Но тогда что? Неужели нет вариантов?

Глава 7

Приземлился я на краю знакомой поляны, там, откуда не так давно поднимался в воздух. Двигатель планера захлебнулся и затих, но ни голосов, ни привычного запаха дыма от костра не было. Только ветер шелестел в камышах у воды да где-то кричала одинокая птица.

Выбравшись из кресла, с затекшими ногами, я пошел к берегу. Место стоянки катеров было пусто. Совершенно пусто. Только воткнутые в илистый берег крепкие жерди-сваи, к которым они были пришвартованы, да несколько четких прямоугольников примятой травы, где лежали ящики с боеприпасами. Я обошел всё по периметру. Ни следов паники, ни выброшенного впопыхах имущества.

Значит форс-мажора не было. Ничего не разгромлено и не оставлено. Они просто ушли. Самостоятельно.

«Почему?» — вопрос крутился в голове. Мы же договорились ждать моей отмашки. Ждать до темноты, а там решать. Что могло заставить их нарушить договоренность и сняться с места? Получили какой-то приказ по рации? Или увидели что-то? Услышали?

Я поднялся на небольшой холмик, откуда был виден противоположный берег. Немцы? Маловероятно. В случае налета здесь остались бы следы боя, а катера, скорее всего, были бы сожжены.

Может, услышали канонаду нашей перестрелки, решили, что ждать больше нечего и пошли на помощь? Или, наоборот, сочли шум приманкой, ловушкой, и решили сменить позицию, уйти в еще более глухое место?

Лететь искать по реке? Они могли уйти на километры вверх или вниз по течению, могли запрятаться в любой протоке, в зарослях ивняка. С воздуха, особенно ночью, заметить замаскированный катер почти невозможно. Да и бензина у меня кот наплакал.

Плюс Саня с парнями на мотоцикле… Ждать их?

Я сел на ствол поваленного дерева, упирая лоб в ладони. Голова отказывалась соображать, предлагая лишь пустоту.

Встал, почти машинально, и снова пошел вдоль берега, вглядываясь в землю, как будто в ней можно было найти ответ. Вот след сапога, вот обрывок бумаги. И тут мой взгляд упал на едва заметную метку на стволе старой ивы у самой воды — три коротких зарубки, расположенных треугольником. А под ними стрелка, указывающая вверх по течению.

Знак. Оставленный специально. Значит, они все-таки решили идти в станицу, скорее всего рассчитывая на темноту.

Я посмотрел в сторону, откуда должны были появиться Саня с ребятами. Тишина.

Найденная метка немного встряхнула. Если Олег догадался оставить знак, то мог подумать и о другом. Например, о том, что мне понадобится горючее. Ведь он знал, что я вернусь с полупустым баком. Мысль показалась такой очевидной, что я даже выругался себе под нос — почему не сообразил сразу? Я снова начал обходить поляну, но теперь не просто вглядываясь в землю, а целенаправленно проверяя каждое возможное укрытие: густые кусты у кромки леса, ниши под вывороченными корнями, груду старых, полусгнивших бревен, прибитых течением. Искал долго, но руки шарили в пустоте, натыкаясь лишь на влажный мох и холодные камни. Сумерки сгущались стремительно, превращая знакомые очертания в неясные, зловещие силуэты. Что-то найти теперь было делом почти безнадежным. Можно пройти в двух шагах от канистры и не заметить ее. «Глупо. Надо было сразу поискать», — с досадой подумал я, выпрямляясь и потирая затёкшую спину. Теперь оставалось уповать только на одно. Дождусь парней. У «Цундаппа» бак был полон, когда они уезжали. И канистра про запас в коляске. Сольем, тогда и можно будет подняться. Эта простая, утилитарная мысль хоть как-то структурировала хаос. Я вернулся к планеру, достал из кобуры «Вальтер» — больше для самоуспокоения, чем из реальной необходимости — и уселся рядом, так чтобы был виден и берег, и край поляны, куда должен был вырулить мотоцикл. С наступлением темноты и ветер стих. Только изредка доносился всплеск рыбы да шелест листьев над головой. Время тянулось нестерпимо медленно, я прокручивал в голове маршрут Сани, пытался прикинуть, где они могут задержаться. О том что собьются с пути я не думал, река хороший ориентир. А вот сломаться, это вполне себе вариант. Но нет. Сначала появилось едва уловимое, далекое жужжание. Потом явственнее.

«Едут, слава богу». — только подумал я, как вдруг где-то вдалеке, вверх по течению, загрохотало.

Я замер, вслушиваясь. Звук был густой, раскатистый. Очереди из крупнокалиберных пулеметов или автоматических пушек, отрывистые, словно рвущаяся плотная ткань. Потом — глухой, тяжелый удар, не похожий на выстрел пушки. Миномет. Или гранатомет. Еще один взрыв. Автоматы. Расстояние — километров восемь, не меньше. Там, куда указывала стрелка на иве. Первым порывом было рвануть к планеру. Подняться, посмотреть, понять. Но разум тут же наложил вето. Ночь. Густая, почти слепая темнота под низкой облачностью. Даже если поднимусь — что я увижу? Вспышки выстрелов в черноте? И что потом? Спускаться в кромешной тьме на неизвестную местность, рискуя разбиться? Даже если катера попали в засаду, помочь им с воздуха ночью — невозможно. Одной бесполезной целью больше.

Пока мысли метались в голове, я неотрывно смотрел на край поляны, где лес расступался в узкую проплешину. И увидел движение. Неясное, плывущее в темноте. Не огни, а смутное колебание теней. Потом послышался приглушенный, едва различимый скрежет и сопение мотора, работающего на самых малых оборотах. «Цундапп» выползал из черного провала леса, как призрак. Без единого огонька. Он двигался медленно, будто всадник, прислушивающийся к темноте. В скупом свете звезд, проглядывавших сквозь разрывы в облаках, угадывалась лишь форма: темный прямоугольник коляски, силуэт водителя, склонившийся над рулем, и еще одна фигура позади него. Они были уже почти на поляне.

Я не стал ждать, пока они подъедут вплотную. Негромко окликнув, чтобы не напугать, выступил из тени.

— Ты чего здесь? Где все? — хрипло спросил Саня, заглушая мотор. Леха молча вылез из коляски сжимая в руках автомат. В двух словах, перебивая далекие раскаты боя, я объяснил ситуацию: пустая стоянка, метка на дереве, стрельба вверх по течению.

— Значит, влипли они там. Или сами на кого налетели. — На планере лететь — самоубийство.

— На этом доедем, — кивнул я на «Цундапп». — Тесно, но доползем. Саня лишь хмыкнул, но спорить не стал. Время было дороже удобств. Мы втроем, толкая и поднимая, закатили легкий планер под густые, низкие ветви у края поляны. На большее не хватало ни сил, ни времени. Уместиться было задачей. Я сел в коляску, прижав к себе планшет с картами. Леха устроился на сиденье за Саней, вцепившись в его плечи. Третий, самый крепкий, умостился на широком крыле коляски.

— Трогай, — сказал я, и Саня, не включая фары, рванул с места. «Цундапп» застонал от непосильной нагрузки. Рессоры коляски присели почти до упора. Мы двигались вдоль берега, со скоростью не больше двадцати километров. Стрельба оборвалась резко, как будто кто-то выключил рубильник. Дальше мы ехали практически вслепую, потеряв единственный ориентир. Минут через двадцать, тормознули, решив пройтись пешком, на разведку. В темноте съехали сильно в сторону от реки, поэтому шли долго, припадая к земле от каждого шороха. Наконец, я осторожно раздвинул перед собой заросли чахлой ивы. Оба катера стояли у противоположного берега. На палубах виднелись тёмные фигуры. Ни суеты, ни криков. Я долго вглядывался, пытаясь разобрать хоть что-то в кромешной тьме. Отчетливо виднелись лишь черные, расплывчатые силуэты катеров на чуть более светлой полосе воды. Иногда, когда ветер на секунду стихал, мне казалось, что я слышу обрывки голосов, но тотчас налетал новый порыв, река шумела в берегах, и уверенности не оставалось никакой.

— Давай крикнем, — прошептал Саня, припав к земле рядом. — А то так до утра простоим.

— Нет, — резко ответил я. — Шум — это последнее, чего нам сейчас не хватает. Лучше переплыву. Узнаю что к чему. Саня хотел возразить, но лишь сдавленно выдохнул. Времени на споры не было. Я достал из рюкзака свой «Вал», проверил, снят ли предохранитель, и сунул его в непромокаемый мешок. Потом, не задерживаясь, в сопровождении Сани прошёл метров на сто вверх по течению, где река делала плавный изгиб. Быстро разделся, и оставив одежду на берегу, забрал только мешок с оружием. Вода, когда я вошёл в неё, показалась до того холодной, что с непривычки перехватило дыхание. Чуть попривыкнув, поплыл, держа мешок перед собой. Течение было сильным, но не таким, чтобы с ним нельзя было справиться. Я плыл медленно, почти не вспенивая воду, с трудом различая в темноте приближающийся противоположный берег. Выбрался я метрах в пятидесяти ниже катеров, как и рассчитывал. Полоса песка была узкой, сразу за ней начинались густые кусты и камыши. Дрожа от холода, я вскрыл мешок, достал «Вал». Только потом, уже с оружием наготове, стал пробираться вдоль берега к темным силуэтам, от которых теперь доносился неясный, приглушенный говор.

Постоянно замирая и прислушиваясь, я крался вдоль кромки воды, цепляясь взглядом за каждое движение в темноте. Голоса звучали уже ясно, без помех: хриплый бас Семеныча, отрывистые реплики Олега, даже смех Андрея — нервный и короткий. Но даже убедившись что передо мной свои, я не спешил показываться, считая что даже когда все очевидно, лучше перестраховаться. Выждав ещё пару минут, подкрался поближе. Из темноты на берегу выступили угловатые очертания, не похожие на наши катера. Что-то низкое, приземистое. Рядом валялись обломки и тёмные, бесформенные комья на песке.

— Андрей! — тихо, но чётко позвал я, выходя из тени кустов. Фигура у борта резко обернулась, вскинула автомат, но тут же опустила его.

— Ты?! Откуда? — голос Андрея дрогнул от удивления.

— Стреляли — пошутил я, стряхивая ледяную воду с волос. Почти сразу подошел Олег. В руках он нес аккуратно сложенный комок темно-серой ткани.

— На, переоденься, — без предисловий сказал он, сунув сверток мне в руки. — Можешь не благодарить. Это была немецкая форма с офицерскими погонами. Майор. Я молча взглянул на Олега. Тот лишь развел руками, изображая виноватую улыбку:

— Единственное что на тебя налезет. Не взыщи. Зато сухо. Дрожа от холода и напряжения, я стал натягивать чужие брюки, застегивать непривычные пуговицы на гимнастерке. Ткань была хоть и грубоватой, зато качественной. В плечах сидело впритык, но сойдет. Главное — она была сухой.

Пока я одевался, мой взгляд скользил по берегу, пытаясь осмыслить масштаб происшедшего. В свете нескольких затемненных фонарей, которые наши ребята рискнули включить под прикрытием кустов, проступали очертания, куда более серьезные, чем можно было предполагать. Прокомментировал Олег.

— Лагерь, — коротко бросил он. — Немцы тут то ли на ночь встали, то ли кого ждали. Он кивнул в сторону, и я наконец разглядел, что темные массы дальше по берегу — это не кусты. Это были грузовики, судя по силуэтам. Четыре штуки. И между ними — приземистый, угловатый бронетранспортер, точно такой же как нам попадались. Но самое интересное находилось ближе к воде, где копошились люди: Противотанковые пушки, знакомые, с конусовидными стволами.

— Пушки заберем, — уверенно сказал Олег. — Сделали из досок и бревен трап. А вот остальное железо… Он с сожалением посмотрел на грузовики и бронетранспортер. — Поломаем. Чтобы не досталось.

— Может лучше сжечь?

— Нет, зачем нам лишнее внимание.

— Как знаешь. А дальше что? — спросил я, застегивая последнюю пуговицу на неудобном вороте. — В станицу попытаемся прорваться? Олег отрицательно мотнул головой, его лицо в полусвете было серьезным.

— Нет. Туда теперь не пройти — подняли тревогу, наверняка ждут. Возвращаемся на старую стоянку. Кивнув, я двинулся к месту самой горячей работы — к пушкам. Приземистые, длинноствольные, с коническими стволами, сужающимися к дулу, они стояли в ряд, словно черные хищные птицы, готовые к полету. Наши ребята, обливаясь потом, закатывали уже вторую на самодельный трап из толстых бревен, уложенных на грунт и укрепленных вбитыми кольями. Пушка была тяжелой, станины цеплялись за каждый выступ. Раздавались сдавленные команды, тяжелое сопение, скрежет металла по дереву. Постепенно, сантиметр за сантиметром, грозное орудие ползло вверх по покатому настилу к палубе катера. Там его уже ждали, чтобы закрепить тросами. Помогая подтолкнуть лафет в самый ответственный момент, когда колесо соскользнуло с бревна, я почувствовал резкую боль в спине. Работа адская. Но каждый ствол на борту был шансом. Когда четвертая пушка была почти на месте, я отдышался, отошёл в сторону, чтобы не мешать, и тут увидел их. В тени одного из грузовиков, спиной к спине, сидели двое. Немецкая форма, такая же, как на мне. Головы опущены. Один, постарше, с сединой на висках, неподвижно смотрел в землю. Второй, молодой, почти мальчишка, время от времени вздрагивал. Рядом, прислонившись к колесу, стоял Андрей, небрежно держа автомат на груди.

— Кто это? — тихо спросил я, подходя.

— Пленные, — так же тихо ответил Андрей, не меняя позы. — оглушило их взрывом, контузило. Очнулись, когда всё было кончено. Решили взять. Вдруг знают чего. Я внимательнее посмотрел на пленных. Старший, почувствовав взгляд, медленно поднял голову. Его глаза, тусклые и безразличные, встретились с моими. На секунду в них мелькнуло недоумение — моя немецкая форма, вероятно, сбивала с толку. Потом он так же медленно опустил голову, словно потеряв к происходящему всякий интерес. Мальчишка же, наоборот, при виде меня съежился, будто ожидая удара.

Глядя на этих двоих, я вдруг вспомнил других пленных. Пожилого гефрайтера и его юного спутника, они показались такими же потерянными и бесполезными.

— А те двое? — спросил я Андрея, не отрывая глаз от седых висков старшего немца. — Что с ними? Андрей пожал плечами.

— Закопали. Ответ прозвучал простой констатацией факта. Ни злобы, ни сожаления. Пустота. Я поймал себя на этой мысли и удивился собственной холодности. Совсем оброс бронёй, подумал я. Или просто устал настолько, что лень чувствовать что-то кроме усталости. Потом, неизбежно, мысль метнулась к сыну. Где он сейчас? Так же сидит где-то связанный? Или уже в земле, как те двое? Сердце, казалось, должно было сжаться от боли, но вместо этого внутри лишь похолодело и затихло, будто покрылось льдом. Толку-то? Думать об этом сейчас — только силы отнимать. Я ничего не могу для него сделать. Пока. В том что шанс скоро представится, я был уверен. Не знаю какой и где, но он будет. Надо просто дожить. Я отвернулся от пленных и кивнул Андрею.

— Ясно. И, разминая затекшие от холода мышцы, пошел обратно к трапу, где уже подтягивали последнюю, пятую пушку.

Уже через десять минут, катера, тяжело осевшие от груза, медленно и осторожно развернулись и пройдя возле другого берега — чтобы сообщить Сане с парнями о планах, потянулись вниз по течению. Я остался на корме нашего «первенца», прислонившись к холодному кожуху одной из пушек. Подошёл Олег, вытирая лицо рукавом.

— Потери есть? — спросил я. Олег трижды сплюнул за борт.

— У нас — нет, — сказал он наконец, сверля меня взглядом. — Все живые. Поцарапаны только. А у вас? Я посмотрел на него, потом перевел взгляд на темную, неподвижную массу пушек, принайтовленных к палубе и коротко пересказал всё что произошло за день, сделав упор на обнаруженном лагере в который стаскивают тяжелую технику.

Олег выслушал, вздохнул тяжело. Потом ежась, потер лицо ладонями.

— И за что хвататься? — тихо, словно сам себе, сказал он. — Пушки, танки… Конца края нет. Как гидра в самом деле… Подошел Андрей. Молча достал из кармана помятую пачку, вытащил три сигареты, сунул по одной мне и Олегу. Мы закурили, прикрывая огоньки ладонями.

— И что дальше? — спросил Андрей после долгой затяжки. Его голос звучал глухо, без ожидания внятного ответа. Никто не ответил. Мы стояли втроем у борта, курили и смотрели на воду. У меня не было ответа. У Олега, судя по всему, тоже. Дальше? Вернуться на стоянку. Спрятать трофеи. Переждать. А потом? Снова выходить на охоту? Ждать? Молчание затянулось. В нем не было паники. Только ясность: выбора нет. Надо выживать. Но говорить об этом вслух сейчас не хотелось. Слова казались пустыми и ненужными.

Глава 8

Возвращение на старую стоянку было больше похоже на отступление, чем на триумфальное завершение вылазки. Сумрачный рассвет застал нас за привычной, почти автоматической работой: ставили палатки, маскировали катера, выставляли посты на подступах. В центре поляны, подальше от берега, развели два небольших костра — греться и варить еду.

Я наскоро заглотил свою порцию — горячее, обжигающее варево, — и даже не почувствовал вкуса. Усталость накатила внезапно, тяжелой, неподъемной волной, смывая все мысли, кроме одной: спать.

— Разбудите, если что, — буркнул я Олегу, который не спеша доедал свой пай. Он лишь кивнул, не отрываясь от приема пищи.

Хотел в палатку завалиться, но там уже кто-то во всю храпел, поэтому побрел к планеру. Забрался под низко опущенное крыло, привычно кинул рюкзак под голову, завернулся в куртку потуже, и отключился, не обращая ни на что внимания.

Единственное что запомнилось перед падением в бездну сна, — бубнящий ритм разговора: короткий вопрос, пауза, сбивчивый, обрывающийся ответ. Потом снова вопрос. Интонация не менялась — ни на крик, ни на уговоры. Изредка к голосам добавлялся звук, похожий на шлепок сырого мешка о землю, и приглушенный стон.

Что это, про что, о чем, меня не интересовало, едва задумавшись где-то в глубине сознания, я провалился в глубокий, беспробудный сон, где не было ни голосов, ни войны, ни этого ноющего холода в костях.

Проснулся от того, что солнечный луч, пробравшись сквозь листья, щекотал ноздри. Девять утра. Поспал не много, но голова стала чуть яснее. Сел, потер лицо ладонями, осмотрелся. В лагере было тихо. Никто не ходил, не слышно было привычного утреннего гомона, звякания котелков. Только дымок от одного из костров, давно прогоревшего, тонкой струйкой тянулся к небу. Словно все вымерли или затаились. Потом я заметил Андрея. Он сидел на корточках у самой воды, метрах в двадцати от катеров, и монотонно, с задумчивым видом, швырял в реку плоские камешки.

Я подошёл к нему, и сел рядом на корягу. Он не обернулся, лишь бросил очередной камень.

— Связывались с нашими, — сказал он, не глядя на меня. — Сообщили, что да как. Они говорят, немцы подтягиваются потихоньку. То там, то тут мелкие группы. Мотоциклисты и бронетранспортеры раскатывают, готовят плацдарм.

— Да… — пробормотал я, глядя на воду. — Прямо Великая Отечественная в миниатюре. К нам подошёл Семеныч, тяжело опускаясь на песок.

— Полностью согласен с вами, господа, — сказал он, смотря в ту же точку на воде. — Вроде бы, казалось, новый мир, новые возможности. Объединяйся, города строй, детей расти. Развивайся…

— Такова природа человеческая, — выдыхая дым через нос, философски заметил Андрей, наконец обернувшись. — Хищники мы. Самка, территория, ресурсы. Всё просто.

— Да ну тебя, какая природа? — возразил Семеныч, резко повернувшись к нему. — Человек — не зверь. У него разум есть. Совесть.

— А гораздо хуже, — закончил за него Андрей, и в его голосе прозвучала усмешка. — Зверь убивает, чтобы есть или защищаться. А человек… он убивает за идею. За кусок бумаги с орлом или звездой. За клочок земли, на котором сам, может, никогда жить не будет. Он придумывает причины, чтобы оправдать самое подлое. И верит в них.

— Слушайте, а что если парламентеров к ним отправить? — услышали мы голос Сани. Он подходил, вытирая руки о штаны. — Может, договоримся, пока не поздно? Узнаем, что им нужно. Может, мы просто не поняли друг друга?

— О чем? — спросил я, глядя на него. — О чем договариваться?

— Ну, как… Границы, может. Или просто чтобы они ушли, — Саня говорил всё тише, видя наши лица.

— А по-моему, всё предельно ясно, — сказал Андрей, раздавливая окурок о камень. — То же самое, что и всегда. Грабеж. Насилие. Власть. Это как… вечный двигатель человечества. Сжечь, отнять, подчинить. А потом, когда всё отнято, начинать делить между собой. И так по кругу.

— Это от безысходности можно так думать! — горячо возразил Саня. — От усталости! Есть в людях и доброта, и взаимовыручка! Мы вот здесь сидим — разве не поэтому? Чтобы друг друга прикрыть?

— Чтобы выжить, — поправил его Андрей. — Это инстинкт стаи. Тот же самый. Просто упаковка другая. Наступило тягостное молчание. Только река шумела, совершенно равнодушная к нашим спорам.

— Может, им просто страшно? — тихо сказал Саня. — Вот и лезут, чтобы других сначала съесть, пока их не съели.

— Всё может быть, — кивнул Андрей. — Страх. Самый главный двигатель. Страх голода, страх смерти, страх быть слабее. А потом этот страх одевают в мундиры, дают в руки оружие и называют долгом. И всё. Колесо завертелось. Я слушал, но словно со стороны. Все их слова были верны, и все — нет. Они были как симптомы одной болезни, имя которой я не мог назвать. Может, Саня прав, и в этом есть какая-то чудовищная ошибка. Может, Андрей прав, и это и есть суть. Но какая разница сейчас, у этой воды, под этим небом? Немцы в лимане уже заводили моторы своих танков. Кто-то из них тоже, наверное, сидел сейчас у костра и говорил о долге, или о страхе, или о том, как несправедливо устроен мир. А потом они поедут убивать.

— Болтовня, — хрипло сказал я, поднимаясь. — Всё это болтовня. Они там уже заливают в баки солярку. Я посмотрел на каждого: на уставшего Семеныча, на циничного Андрея, на растерянного Саню.

— Природа не природа, страх не страх… Дело не в том, почему. Дело в том, что они идут. Или мы их, или они нас. Вот и вся философия. Я развернулся и пошел к палатке. Спорить о причинах можно было бы в мире, где нет войны. А здесь и сейчас оставался только один, страшный и простой, закон: убей, или убьют тебя. И против него не существовало никаких аргументов.

В палатке никого не было, только на столе лежала развернутая карта, прижатая по углам патронами. Я уже хотел уйти, как неожиданно появился Олег, словно из земли вырос.

— Обнаружили ещё один лагерь, — без предисловий сказал он, подходя к столу и ткнув пальцем в точку на карте километрах в пятнадцати к северо-востоку. — Тоже небольшой. Тяжёлая техника ушла почти вся, остались несколько мотоциклов, бронетранспортер и десятка полтора фрицев. Окапываются. Я посмотрел на отметку, мысленно прикидывая расстояния и маршруты.

— Хочешь так же провернуть?

— Да, — Олег провёл рукой по щетине. — Мы тут по карте прикинули, всё сходится. Они сейчас подтянут остатки по мелким точкам, и как раз к концу недели сформируют кулак для удара. Поэтому чем больше мы сейчас хвостов им отрежем, тем будет лучше.

— Ну да, тут ты прав, конечно, — согласился я. — То место, про которое говорил, отметили? — Я имел в виду лиман с танками.

— Конечно, — Олег перевел палец чуть южнее, к небольшому темному пятну, обведенному кружком. — Только это явно не всё. По нашим прикидкам и данным разведки из станицы, таких «отстойников» у них минимум пять. Один нашел ты. Два Нестеров на хвосте нашего «мессера» принес. И ещё пару по следам и перехватам радиопереговоров предположили. Вон, тут и тут. — Он указал еще на две отметки, образуя полукруг вокруг наших позиций.

Я молча подсчитывал в уме, и картина вырисовывалась мрачная.

— То есть, это одних танков у них полста штук наберётся?»

— Получается, что так, — кивнул Олег, его лицо было серьёзным. — Плюс бронетранспортеры, пушки, мотоциклы, минометы и прочая живность. Собирают серьёзную группировку. Я задумался, глядя на карту, усеянную отметками.

— А учитывая, что сначала они хорошенько пройдутся по нам с воздуха… — не договорил я, но мысль была очевидна. Прежде чем эти полсотни танков тронутся с места, прилетят «Юнкерсы" или "Хейнкели" и перепашут позиции бомбами. И вот только потом пойдёт броня. Старая, отработанная тактика.

Время до вечера прошло незаметно, распавшись на череду привычных, почти ритуальных действий. В штабной палатке шло тихое, деловое обсуждение. Олег, опираясь на данные разведчиков, чертил на карте стрелы: подход по реке до узкой протоки, высадка, пеший бросок по заболоченной низине — единственному месту, где не выставили часовых. Голоса были приглушенными, жесты — скупыми. Никакого азарта, только холодный расчет. После — разбор и чистка оружия. Сидя на брёвнах у потухшего костра, мы молча разбирали и собирали затворы, протирали стволы промасленной ветошью. Звук оттягиваемой пружины, легкий щелчок затвора — медитативный, успокаивающий ритуал перед боем. Потом еда, проглоченная за пять минут, чтобы не думать о пустоте в желудке.

Я пытался поспать еще пару часов, но сон не шел. Лежал, слушая, как у воды, кто-то негромко переговаривается. Обрывки фраз: «…патронов на каждый ствол…», «…гранаты положил в коляску…», «…к рассвету вернуться…». Не страх, а какое-то пустое, выжженное состояние, когда все чувства уже истрачены, и остается только ждать начала действия.

Перед самым закатом мы собрались на последний совет. Олег коротко повторил задачу: тихо снять часовых, забросать гранатами палатки с основным составом. Пленных специально не брать, если не сдадутся сразу. На всё — не больше десяти минут. Затем — отход тем же маршрутом. Вопросов не было. Все всё понимали. Но человек предполагает, а бог располагает. Мы уже были готовы отчалить, когда пришел сигнал от разведчиков. Обстановка изменилась в мгновение ока. Семь километров вниз по течению двигался конвой: три катера, три баржи, а по берегам — группы прикрытия. С нашей стороны — мотоциклы, бронетранспортеры и два танка Pz IV. До их подхода оставалось не больше двадцати минут.

План был немедленно пересмотрен. Вылазку отменили. Все внимание обратилось на сокрытие. Трофейные пушки уже стояли на берегу. Искать позиции для стрельбы было уже поздно, поэтому их быстро завалили ветками и грудами срезанного камыша, превратив в невзрачные холмы. Катера отвели еще глубже под густой полог ив, свисавших до самой воды, и набросили поверх все имеющиеся маскировочные сети, уже облепленные местным тростником. Люди бесшумно растворились в чаще, заняв позиции в заранее подготовленных укрытиях.

Я замер у самого края леса, за стволом старого карагача, откуда было видно узкое мелководье. Расчет был прост: береговая группа противника почти наверняка пойдет по этому открытому, мелкому руслу, обходя нашу позицию стороной. Это была наша главная надежда. Через несколько минут воздух наполнился гулом. Сперва с реки — тяжелое бормотание моторов и всплески. Почти сразу с суши — отрывистый рев мотоциклов и глухой, методичный лязг гусениц. Из темноты на противоположном берегу речушки выползли первые тени. Мотоциклисты, замедлив ход, осторожно въехали в воду. За ними, урча, поползли угловатые силуэты бронетранспортеров, следом — танки. Они двигались именно там, где мы и предполагали — по мелководью, даже не взглянув в сторону нашего берега, заросшего непролазной стеной ивняка и кустарника. Они проходили мимо. Сейчас — мимо.

Убедившись, что последний танк скрылся за поворотом речушки, растворив лязг гусениц в общем гуле, я осторожно стал отползать от своего укрытия. Хотелось увидеть главное — что идёт по реке. Через пару минут я уже лежал на сыром грунте под разлапистым кустом чилиги на самом краю высокого берега. Отсюда открывался вид на широкий плёс.

По темной, отливающей свинцом воде, шли катера. Помимо дополнительных крупнокалиберных пулеметов по бортам, на корме каждого катера, четко выделяясь на фоне неба, была установлена автоматическая зенитная пушка. Её ствол, направленный в темноту, выглядел как холодное предупреждение — конвой был готов отразить любую угрозу с воздуха.

За ними, тяжело и медленно, тащились три широких баржи. Первые две были похожи как близнецы: на каждой, прочно закрепленные тросами, высились по два танка Pz IV, а в просветах между их гусеницами жались армейские грузовики. На углах палуб, как сторожевые псы, сидели по две малокалиберные зенитные пушки, их расчеты замерли в готовности. Но третья баржа отличалась. Танков на ней не было. Всё свободное пространство палубы занимали зенитные установки — целых пять штук. А в кормовой части, отгороженная от этого арсенала, темнела крупная, бесформенная масса, укрытая брезентовыми чехлами. Контуры под плотной тканью угадывались с трудом — что-то угловатое, массивное, непохожее ни на пушку, ни на грузовик.

Они проплывали прямо напротив нашей стоянки, в сотне с небольшим метров от берега, где мы затаились. Шум моторов, плеск воды, редкие, сдержанные окрики с катеров — всё это накрывало поляну, подчеркивая мертвую тишину в нашем лагере. Я видел, как на палубе ближайшего катера стоит офицер, поднесший к глазам бинокль. Его лицо было повернуто прямо к нашему берегу. Сердце на мгновение замерло. Но бинокль медленно повел вдоль линии деревьев, скользнул по темным пятнам кустов, по недвижимому камышу… и опустился. Они прошли мимо. Нагруженные смертью баржи и усиленный конвой уплывали к месту своей выгрузки и будущего удара.

Я лежал в траве, следя, как последняя баржа скрывается за поворотом, и мысль эта билась в голове, настойчивая и ядовитая, как шмель в стеклянной банке. Зенитки. Эти самые стволы, что смотрели в небо с барж и катеров. Они сейчас уплывали от нас вместе с конвоем, а нужны были позарез. Не абстрактно, а кровно, до мозга костей. В станице почти ничего не было, а ведь потом, когда придет время, немецкие бомбардировщики сравняют с землей и окопы, и саму станицу, расчищая путь танкам. Захватить зенитные орудия конвоя — значит, дать людям шанс поднять голову, отогнать стервятников, сорвать прицельное бомбометание. Это был не просто трофей. Это была возможность дышать. Но как? Силы наши смехотворны. Горстка измученных людей, пять трофейных противотанковых пушек (которые еще нужно доставить), катера, которые сами себя демаскируют. А против — усиленный конвой с профессиональными расчетами, танковое прикрытие на берегах и, самое главное, — полная готовность к бою. Попытка атаковать на воде превратилась бы в самоубийственную мясорубку. Попытка перехватить на выгрузке — в лобовой удар превосходящими силами. Мы могли, в лучшем случае, укусить, отхватить кусок, но захватить и удержать зенитки? Увезти их под огнем? Это была даже не авантюра, а чистая фантастика. И тогда, в этой гнетущей тишине после прохода конвоя, меня накрыла горькая, кривая усмешка. Вспомнилось самое начало. О чем мне тогда мечталось? Раздобыть «Сайгу», да пару десятков патронов. Выжить, прокормить своих. Потом мечты выросли до винтовки с оптикой, до рации, до надёжного транспорта. Каждый новый шаг, каждая новая угроза раздвигали горизонт «необходимого». А теперь? Теперь мало было танка, спрятанного в лесу. Мало было трофейных пушек. Теперь обстоятельства требовали зенитных орудий, как когда-то требовали просто тёплых носков. Абсурд. Мы карабкались вверх по склону, который становился всё круче, а вершина всё дальше.

Но отступать некуда. Значит, нужно искать не силу, а ум. Не лобовой удар, а хитрость. Не отбирать у готового к бою врага, а перехватывать, подкрадываться, использовать их же расписание и их уверенность. Может, дождаться, когда они разгрузят технику и зенитки временно останутся без прикрытия? Может, устроить диверсию в другом месте, чтобы оттянуть силы? Мысли закрутились, отбрасывая отчаяние, цепляясь за любую, даже самую призрачную возможность. Зенитки нужны как воздух. Значит, способ их добыть должен найтись. Даже если для этого пришлось бы перевернуть с ног на голову все свои прежние представления о возможном.