Чужие степи - часть десятая

Глава 1

Передохнув, я поднялся и двинулся в сторону поселка. Путь был знакомым — я проделывал его уже дважды, сначала как пленник, потом как наблюдатель. Лес встречал меня всё той же мёртвой тишиной, чёрными стволами, жижей под ногами. Где-то далеко булькала вода — этот звук здесь был вместо пения птиц.

Я вышел к окраине поселка дикарей и встал за стволом, вглядываясь.

Всё было по-прежнему. Костёр в центре, женщины у котла, мужчины, сидящие у шалашей, дети, бегающие между хижин. Те же яркие, нелепые лоскуты одежды, те же пустые лица, та же механическая плавность движений.

Я смотрел на них и впервые почувствовал странное, почти нелепое спокойствие. Они не враги. Они даже не противники. Им нет до меня дела.

Обогнув поселок по широкой дуге, держась кромки леса, я вышел к свалке.

Зрелище открывалось то же, что и в прошлый раз, но сейчас, когда я смотрел на него не как случайный наблюдатель, а как человек, ищущий убежище, оно воспринималось иначе. Огромное пространство, уходящее в серую дымку, было завалено хламом. Покрышки — тысячи покрышек, грузовых, легковых, тракторных, горами, штабелями, просто кучами. Ржавые железяки — части станков, кузовов, какие-то балки, трубы, рельсы. Останки машин — остовы, двигатели, мосты, колёсные диски.

И посреди этого кладбища цивилизации я увидел кузов микроавтобуса.

Он стоял чуть на отшибе, приподнятый на груде покрышек, так что не утопал в жиже. Помятый, облезлый, когда-то белый, а теперь покрытый ржавчиной и грязью. «РАФ» — узнал я. Старый, советский, у него не было колёс — только голые ступицы, не было фар, бамперов. Но стёкла — удивительное дело — остались на месте. И двери, кажется, тоже.

Я подошёл ближе, оглядываясь. Дикари не проявляли ко мне интереса — отсюда их поселок едва просматривался, и ни одна пёстрая фигура не двигалась в мою сторону.

Дёрнул дверь. Она поддалась не сразу — петли заскрипели, но открылись. Я залез внутрь, прикрыл за собой дверь. Свет проникал сквозь стёкла — мутные, в потеках грязи, но целые. Внутри было пусто: сиденья выдраны, остались только голые борта и пол, покрытый слоем пыли и мелкого мусора. Но для меня это было лучше, чем любой пятизвёздочный отель.

Я опустил рюкзак на пол, прислонил кейс к стене, сбросил сумку с пайками. Потом просто сел, прислонившись спиной к холодному металлу, и позволил себе выдохнуть.

Наконец-то.

***

Обустройство заняло несколько часов.

Сначала я вычистил весь мусор — ветки, листья, какие-то тряпки, неизвестно как попавшие внутрь. Со стекол стер пыль, света стало больше. Потом разложил вещи.

Рюкзак повесил на крючок, сумку с пайками поставил в угол, прикрыв куском брезента, который нашёл здесь же. Спальник расстелил вдоль борта — получалось почти удобно. Кейс сунул под спальник — пусть будет под рукой.

Один автомат положил у входа — чтобы сразу схватить, если что. Второй убрал подальше к корме. Разгрузку положил рядом, на пол, магазинами вверх.

Потом выбрался наружу и обследовал ближайшие завалы. Нашёл ржавое ведро — можно собирать дождевую воду. Нашёл даже кусок брезента побольше — накрыл им крышу, чтобы не капало, местами в ней были проржавевшие дыры.

Когда стемнело — а стемнело мгновенно, как всегда в этом мире, — я закрыл двери, уселся в своём новом жилище, на ощупь достал паёк, вскрыл тушёнку, съел половину, закусывая галетами и запивая водой.

На сытый желудок мысли текли медленно, лениво, иногда и вовсе замирая на какой-нибудь отстраненной "ноте". Спать не хотелось, но делать было нечего, поэтому растянувшись на спальнике, я поворочался сколько-то, и всё же уснул.

Проснулся от серого света, сочившегося сквозь грязные стёкла. Сколько проспал — неизвестно, но чувствовал себя почти отдохнувшим. Тело ныло после вчерашнего марафона, но голова работала ясно, и это было главным.

Первым делом — завтрак.

Я достал из сумки паёк, вскрыл банку с кашей и мясом. Холодная, конечно, но после недель на голодном пайке это казалось пищей богов. Ел медленно, смакуя каждый кусок, запивая водой из фляги. Позволил себе даже лишнюю галету, не задумываясь об экономии.

Потом вышел наружу, прикрыв дверь, и осмотрелся.

Свалка жила своей жизнью. Где-то вдали, со стороны стойбища, доносились редкие звуки — щёлкающие голоса дикарей, стук деревянных мисок, шорох шагов по жиже. Но здесь, среди гор хлама, было тихо. Только ветер шелестел в покрышках, да где-то капала вода.

Я вернулся в автобус и уставился на кейс.

Он лежал под спальником, холодный, тяжёлый, с непонятной маркировкой на боку — синий круг с белой окантовкой. Замок — кодовый, четыре цифры. Я уже пробовал подбирать комбинации, но всё мимо. Оставалась только грубая сила.

Я выбрался наружу и побрёл между кучами хлама. Нужно было найти что-то подходящее — прочное, но не слишком громоздкое. Монтировка, лом, большая отвёртка.

Свалка не подвела.

Через полчаса блужданий среди покрышек и ржавых железяк я наткнулся на груду автомобильных запчастей. Тормозные диски, ступицы, какие-то тяги. И среди этого барахла — монтировка. Обычная, длиной сантиметров шестьдесят, с загнутым концом и заострённым хвостовиком. Ржавая, но крепкая.

Я вернулся в автобус, закрыл дверь, уселся поудобнее и принялся за работу.

Кейс был сделан добротно. Тонкий металл — похоже на титан или какой-то сплав — не поддавался даже царапинам. Замок сидел плотно, без люфта. Я попробовал поддеть крышку монтировкой в месте стыка — бесполезно. Пришлось действовать грубее.

Вставил заострённый конец в щель между крышкой и корпусом, прямо возле замка. Надавил. Металл скрипнул, но не поддался. Я нажал сильнее, используя монтировку как рычаг, уперев её в пол автобуса.

Что-то хрустнуло. Не металл — внутри, в замке. Я надавил ещё — и крышка поддалась, с мерзким скрежетом отогнулась на сантиметр.

Ещё усилие. Ещё. Крышка отошла окончательно, открывая взгляду внутренности.

Я замер, разглядывая содержимое.

Внутри, в амортизирующих ложементах из чёрного пластика, лежал прибор. Сложный, навороченный, с множеством разъёмов, тумблеров и индикаторов. Корпус — матовый, тёмно-серый, с резиновыми накладками по углам. Спереди — что-то вроде объектива, только не стеклянного, а из тёмного, почти чёрного материала. Сверху — жидкокристаллический экран, сейчас погасший.

Я осторожно взял его в руки, вынул из ложемента. Тяжёлый — килограмма два, не меньше. Перевернул, осмотрел разъёмы. Их было много — под питание, под какие-то внешние блоки. Один разъём — массивный, многоконтактный — явно предназначался для подключения к чему-то большему.

И тут меня кольнуло узнавание. Я уже видел такой прибор. Один раз, давно, можно сказать в другой жизни.

Клаус.

У него была похожая штука, разве что поменьше, попроще, но принцип — явно тот же.

Это — открывашка порталов.

Я осмотрел его тщательнее. Батарейного отсека не было — только разъёмы. Значит, питание идёт от внешнего источника. Возможно блок питания — аккумулятор, батарея, что-то ещё.

На всякий случай попробовал включить. Нажал кнопку питания — ноль реакции. Потыкал тумблеры — тишина. Экран оставался тёмным, индикаторы не загорались. Всё правильно. Нет питания — нет работы. Я положил прибор обратно в кейс, закрыл искореженную крышку.

Где взять источник питания? Попытаться собрать что-то из батарей от раций?

Идея так себе, но она зацепила и не отпускала. Я достал из сумки рации. Вытащил аккумуляторы - 3,7 вольт. Если соединить последовательно — можно получить семь с небольшим вольт. А если параллельно — увеличить ёмкость.

Прекрасно понимая что шанс — один из ста, если не меньше, сидеть сложа руки я не мог.

Не откладывая, нашёл на свалке жгут обмотанных изолентой проводов, размотал, вытащил пару. Оголил концы ножом, примотал так чтобы они касались контактов на аккумуляторах. Получилась нелепая конструкция, но она работала, проверил языком — щиплет.

Напрямую воткнул в разъем похожий на питательный, нажал кнопку.

Ничего.

Ни писка, ни подсветки, ни даже намёка на то, что прибор получил энергию. Экран оставался мёртвым, тумблеры молчали. Попробовал другой разъём. Третий. Четвёртый.

Бесполезно. Да и глупо было надеяться. Этот прибор создавали для других мощностей, для других токов. Мои потуги — всё равно что пытаться завести танк от пальчиковой батарейки.

Огорченный, я разобрал конструкцию, вернул аккумуляторы в рации. Прибор убрал в кейс, кейс положил в угол, прикрыв пайками. Пусть пока полежит. До лучших времён.

***

Дальнейшее мое времяпрепровождение представляло собой один повторяющийся цикл. Я спал, ел, бродил по свалке в поисках чего-нибудь эдакого, но ничего путного не находил. Между делом наблюдал за дикарями, в итоге изучив их распорядок до мелочей, до каждого движения, до каждого щелчка, которым они перебрасывались, расходясь по своим маршрутам.

Едва наступало утро, как сразу же из стойбища начинали выходить группы.

Я засекал время по часам, и цифры складывались в систему.

Первая группа уходила на север ровно в семь утра. Возвращалась к одиннадцати. Вторая — на юг, в полвосьмого, назад к полудню. Третья — на запад, в восемь, назад к часу дня. Четвёртая — на восток, в полдевятого. Разумеется время было «моё», на глазок выставленное, но сути это не меняло.

Цикл повторялся день за днём. Ни сбоев, ни опозданий, ни изменений в маршрутах. Дикари работали как часы — механически, бездумно, точно, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания.

Прошло четыре дня прежде чем я решился действовать.

Группа, уходящая на юго-восток, (стороны света я «назначил» так же как время) всегда состояла из трёх дикарей. Они уходили в ту сторону где лес казался особенно густым, почти непроходимым. Возвращались стандартно, груженые разным хламом — покрышки, ржавые трубы, однажды притащили целый кузов от «Запорожца».

Значит, там есть портал. И мир, откуда они это таскают.

Я дождался, когда они скроются за деревьями, отсчитал до ста и выскользнул из автобуса.

Дистанцию держал максимальную — метров семьдесят, не меньше. С одной стороны, я уже убедился, что они меня не замечают или не хотят замечать. С другой — рисковать не стоило. Если они вдруг решат, что я нарушаю их порядки, копья против автомата — это, конечно, не бой, но шум поднимать не хотелось.

Лес становился гуще с каждым шагом. Деревья здесь были не такими, как у стойбища — не чёрными и мёртвыми, а тёмно-бурыми, с корой, покрытой странными наростами, похожими на трутовики, только размером с тарелку. Они свисали гроздьями, колыхались при каждом движении воздуха, и от этого казалось, что лес дышит.

Жижа под ногами сменилась твёрдой, каменистой почвой. Редкость для болотного мира. Я ступал осторожно, но подошвы унтов почти не оставляли следов — только лёгкие вмятины, которые тут же затягивались серой слизью.

Через час хода дикари вышли на поляну, а я спрятался за стволом.

Поляна была меньше той, с которой я начинал свой путь в этом мире. Метров двадцать в диаметре, не больше. Каменный круг здесь тоже был иным — из плит, поставленных торчком, как надгробья на старом кладбище. Тёмный камень, отполированный временем и слизью, с разводами, похожими на запёкшуюся кровь.

Дикари вошли в круг и замерли.

Стояли долго, неподвижно, лицами к центру. Я видел их разноцветные спины, и не мог отделаться от ощущения, что они знают, что я здесь. Что они ждут.

Потом они начали петь.

Не «гудеть» как в прошлые разы, а именно петь. Тягуче, заунывно, похоже на вой ветра в трубах домов. Звук нарастал медленно, тяжело, будто каждый дикарь вкладывал в него последние силы. Он растекался по поляне, заполнял пространство между деревьями, давил на уши, на грудную клетку, на череп.

Я смотрел на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Дикари не останавливались. Их тела начали мелко вибрировать — я видел это даже на расстоянии, по тому, как колыхались лоскуты их одежды. Воздух вокруг них дрожал, искажался, будто над костром в жаркий день.

Двадцать минут. Двадцать пять.

Марево начало формироваться только на тридцатой минуте. Сначала лёгкая рябь, почти незаметная, потом — прозрачная, колеблющаяся стена, за которой угадывался иной свет — жёлтый, дымный, с проблесками оранжевого.

Дикари, не оборачиваясь, шагнули в него. Один за другим, медленно, как сомнамбулы

Я ждал. Считал про себя до ста. До двухсот. До трёхсот.

Потом поднялся, поправил автомат, проверил магазин, и, стараясь ступать бесшумно, подошёл к кругу.

Марево висело, чуть подрагивая. Из него тянуло теплом — сухим, жарким, непохожим на сырость болотного мира. И запахом, точнее гарью.

Я шагнул.

Переход был долгим, тягучим. Секунду я ещё видел серый свет болотного мира, чёрные стволы, каменные плиты. Потом всё потемнело, сдавило, выкрутило — и вытолкнуло.

Запах ударил первым.

Я закашлялся, зажимая рот рукавом, и едва не выронил автомат. Вонь была такой плотной, такой осязаемой, что, меня тут же вырвало. Гарь, палёное мясо, горелая резина, химия, и поверх всего — сладковато-тошнотворный запах разложения, от которого желудок подпрыгнул к горлу.

Я стоял на обочине разбитой дороги. Вокруг — город.

Не такой, как в моём мире. Там всё было заморожено, законсервировано, присыпано пеплом времени. Здесь всё казалось гораздо свежее.

Дома стояли — панельные пятиэтажки, девятиэтажки, какие-то офисные здания. Но стёкла были выбиты, стены во многих местах почернели от копоти, местами обрушились, обнажая квартиры с обоями, мебелью, остатками жизни.

Машины на дорогах. Сотни машин — легковушки, грузовики, автобусы. Сгоревшие, смятые, перевёрнутые. Некоторые — просто груды оплавленного металла, в котором угадывались очертания. Из кабин торчали обгоревшие руки, головы, ноги. Ветер шевелил лохмотья одежды, прилипшие к обугленной коже.

Асфальт под ногами превратился в спекшуюся корку. Местами он вздулся пузырями, лопнул, и из трещин сочилась какая-то чёрная, маслянистая жидкость. Местами — просто чёрная лужа, в которой плавали ошмётки чего-то, что когда-то было людьми.

И трупы. Они были везде.

На тротуарах, скрюченные, неестественные, в позах, которые бывают только у мёртвых. В машинах — за рулём, на задних сиденьях, в багажниках, вывалившиеся наружу. Просто на проезжей части, где их застало, накрыло, сожгло.

Многие мумифицировались. Чёрная, обугленная кожа, прилипшая к костям, оскаленные черепа, пустые глазницы. Некоторые — раздутые, неестественно толстые, с лопнувшей кожей, из которой торчали рёбра. Некоторые — объеденные.

И крысы.

Я увидел их сразу, как только глаза привыкли к желтоватому, дымному свету. Десятки. Сотни. Тысячи тварей, шныряющих между трупами, копошащихся в развалинах, обгладывающих кости. Они были огромными — размером с кошку, а то и больше, с жёлтыми, вечно растущими зубами и красными, налитыми кровью глазами. Шерсть на них росла клоками, обнажая гнилую, струпьями покрытую кожу.

Они не боялись. Они смотрели на меня, шипели, скалились, но не нападали. Пока не нападали. Слишком много еды вокруг, чтобы рисковать из-за одного живого.

И тут организм напомнил о себе.

Вкус рвоты перебил металл. Резкий, как укус батарейки. Язык онемел, слюна стала вязкой, горькой. Внутри разлилось странное тепло, быстро перешедшее в жар. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги — жёлтые, оранжевые, красные. Кожа на лице и руках начала гореть, будто я сунул их в печь.

Я прислонился к стене небольшого полуразрушенного строения, единственной, которая ещё стояла прямо. Штукатурка осыпалась под пальцами, обнажая кирпич.

Радиация. Дикая, смертельная, льющаяся из каждой трещины в асфальте, из каждого обломка, из каждого обглоданного крысами трупа.

Не надеясь на свой организм, я рванул карман разгрузки, вытащил аптечку. Пальцы не слушались, дрожали, скользили по застёжкам. Я вывалил содержимое на асфальт, нашарил блистер с белыми таблетками, выковырял две, сунул в рот.

Горькие, как хина. Я проглотил, даже не запивая, давясь слюной, чувствуя, как они царапают горло.

Минуты через две жар немного спал. Металлический привкус остался, но голова прояснилась, круги перед глазами исчезли. Кожа перестала гореть.

Чудо-таблетки работали.

Я отдышался, подобрал рассыпанную аптечку, сунул обратно в карман. Огляделся в поисках дикарей.

Они были метрах в ста, возле разбитого грузового контейнера, сгружали в кучу какие-то железяки. Трупы валялись рядом — водитель, высунувшийся из кабины, и ещё двое, распластанные на асфальте. Дикари не смотрели на них. Игнорировали, как игнорировали всё, что не было покрышками и ржавым железом. Крысы шныряли у них под ногами, но дикари словно не замечали их.

Им было всё равно.

Я двинулся в другую сторону, туда, где за рядами сгоревших машин виднелась вывеска уцелевшего супермаркета. Красные буквы на белом фоне, обгоревшие по краям, но читаемые: «Пятёрочка».

Если где и искать полезное, то там.

Двигаясь, я перебегал от укрытия к укрытию, стараясь держаться подальше от крыс. Они следили за мной красными глазами, но не приближались. Вход в магазин зиял чёрным провалом — стеклянные двери выбило взрывной волной, и они валялись осколками на полу, вперемешку с телами тех, кто пытался выбраться. Я перешагнул через руку, торчащую из-под груды штукатурки, и вошёл внутрь.

Внутри было темно, но это не мешало рассмотреть картину тотального хаоса. Полки повалены, товары рассыпаны, затоптаны, залиты чем-то тёмным. Но многое уцелело — то, что лежало в закрытых коробках, в глубине полок.

Я нашёл большую проволочную корзину для покупок, и начал набивать её, как в старые времена, когда ходил в магазин за продуктами и даже не думал, что когда-нибудь буду собирать консервы среди трупов.

Сигареты. Несколько блоков, сухих, целых, в заводской упаковке. «Winston», «Marlboro», «L& M». В корзину.

Газировка. Банки с «Coca-Cola» и «Fanta» — на ощупь тёплые. Столовые приборы. Пластиковые ложки, вилки, ножи — целые упаковки, видимо, для пикников. Один комплект в корзину.

Чайник, обычный, не электрический, на полтора литра. В корзину.

Плитка газовая. Туристическая, в картонной упаковке. К ней пара баллонов газа. Вот это — сокровище. Можно греть воду, готовить горячее, не разводя костра, не привлекая внимания.

Фонари. Налобный и карманный — они валялись на полу, рядышком. Оба — с батарейками. Я проверил — работают.

Сунув один в корзину, а второй нацепив на лоб, я двинулся дальше, в глубь магазина, туда, где в полумраке угадывались очертания стеклянных витрин. Фонарь выхватывал из темноты куски реальности: перевёрнутый стеллаж с консервами, рассыпанные макароны, хрустящие под подошвами, чью-то руку, торчащую из-под груды коробок — сухую, чёрную, с обгрызенными пальцами.

Алкогольный отдел.

Витрина с дорогим алкоголем чудом уцелела. Стекло треснуло, разбежалось паутиной тонких линий, но не рассыпалось. Внутри, на полках, покрытых тонким слоем пыли и копоти, стояли бутылки.

Я разбил стекло прикладом. Звук получился громким, резким — звон осколков разнёсся по пустому залу, заметался между стен. Я замер, прислушиваясь. Где-то в глубине зашуршали крысы, но не приблизились. Дикари снаружи — ноль реакции. Им плевать.

Я запустил руку в витрину, осторожно, чтобы не порезаться об острые края.

Французский коньяк. «Hennessy X.O». Бутылка в тёмной, матовой упаковке, тяжёлая, добротная. Ценник сообщал, что это великолепие стоило двадцать тысяч рублей. Жаль что на витрине всего одна.

Хмыкнув, я сунул коньяк в корзину, поверх газовой плитки. Подумал секунду и взял ещё две бутылки водки с другой витрины — обычной, «Русский стандарт». На случай, если придётся что-то обеззараживать.

В корзину.

Дальше — кофе. Я нашёл стеллаж, где банки ещё стояли рядами, несмотря на то, что сам стеллаж завалился набок, подперев соседнюю витрину. Растворимый, зерновой, молотый — всего было в избытке. Я выбрал молотый, самый дорогой, какой нашёлся. «Lavazza» в тёмно-синей упаковке, с золотыми буквами. Итальянский, наверное.

Три банки. В корзину. Тяжело, но ничего.

Я уже собрался уходить, когда взгляд упал на кассовую зону. В тусклом свете фонаря угадывались силуэты — пустые тележки, стойки с жвачками, давно рассыпавшимися по полу, и…

Она сидела на стуле, запрокинув голову, уставившись пустыми глазницами в потолок. Женщина. Толстая, в форменном жилете, когда-то синем, а теперь выцветшем до грязно-серого. Кожа на лице высохла, обтянула череп, губы ссохлись, обнажая жёлтые зубы в оскале, который не имел ничего общего с улыбкой.

На груди, приколотый к жилету ржавой булавкой, болтался бейджик. Я подошёл ближе, поднёс фонарь.

«Варвара».

И ниже, мелкими буквами: «кассир».

Правая нога Варвары была объедена до кости — крысы постарались, обглодали икру, оставив только берцовую кость, торчащую из стоптанной туфли. Левая, в такой же стоптанной туфле, ещё держалась, обтянутая почерневшей, мумифицированной кожей.

Я смотрел на неё секунду, другую. Потом перевёл взгляд ниже, на прилавок, и увидел то, что искал.

За кассой, на полке, в открытой картонной коробке, лежали батарейки. Много батареек. Разных форм и размеров — «АА», «ААА», «крона», плоские «таблетки» для часов. Коробка была почти полной — видимо, свежий товар, завезённый незадолго до того, как всё кончилось.

Я перегнулся через стойку, стараясь не касаться Варвары — хотя ей было уже всё равно, — и зачерпнул обеими руками.

Батарейки полетели в корзину. «Duracell» — те, что с кроликом, надолго хватит. «GP» — попроще, но тоже рабочие. Какие-то дешёвые, без названия, в зелёной упаковке — и их тоже. Батареек много не бывает. Фонари, рации, часы — всё это жрёт энергию, а где я буду её брать в следующий раз, в каком мире, в какой реальности — неизвестно.

Я выгреб всю коробку до дна. Набралось, наверное, штук пятьдесят, не меньше. Корзина стала совсем неподъёмной — пластик жалобно скрипел, ручка натянулась до предела. Я оглянулся в последний раз. Тёмный зал, перевёрнутые полки, трупы, мусор, тишина. И застывшая в вечном сне за своей кассой Варвара

Следов мародёров здесь не было. Да и откуда им взяться? В этом мире нет мародёров. Есть только мёртвые, крысы и дикари, которым плевать на коньяк, кофе и батарейки. Дикарям нужно железо. Резина. Хлам.

А мне — жизнь. И всё, что помогает её сохранить.

Я двинулся к выходу, перешагивая через мусор, огибая трупы. Корзина оттягивала руку, ныло плечо, но я не чувствовал тяжести.

Дикари уже заканчивали. Они работали молча, слаженно, как части одного механизма. Гора хлама была готова к транспортировке. Дикари взвалили её на плечи — невероятно, как они вообще могли тащить такой вес — и медленно, но неотвратимо двинулись в сторону портала.

Перехватив корзину поудобнее, прижав к груди, чтобы не растерять драгоценный груз, я рванул к порталу, промчавшись мимо пёстрых фигур в двадцати метрах. Они не повернули голов. Даже не замедлились. Им было всё равно.

Марево дрожало впереди — прозрачная, колеблющаяся стена, отделяющая этот ад от серого, сырого, но почти родного болотного мира.

Я нырнул в него, не сбавляя шага.

Глава 2

Следующие две недели я жил по расписанию дикарей.

Каждый день я выбирал новое направление, новую группу, новый мир. Север, юг, запад, восток — я обошёл все маршруты, изучил все порталы, к которым они вели. Миры были разными, но одинаково мёртвыми. Где-то прошли годы, где-то десятилетия. Где-то пепел остыл и превратился в пыль, где-то ещё тлели редкие очаги, но жизнь ушла отовсюду.

Первый мир, куда я попал, был похож на мой, но ещё «старше». Деревья проросли сквозь асфальт, корни опутали остовы машин, превратив их в часть ландшафта. Здания стояли, но стены обвалились, обнажая пустые квартиры. Трупов я не видел — только кости, рассыпанные по улицам, побелевшие, источенные временем. Черепа смотрели пустыми глазницами, ценного не было ничего. Металл проржавел насквозь, рассыпался в руках, пластик стал хрупким, как стекло. Я побродил пару часов, нашёл несколько ржавых инструментов, но толку от них — ноль. Дикари собрали кучу покрышек и ушли. Я вернулся с пустыми руками.

Второй мир встретил меня пустыней. Когда-то здесь был город, но ветер и время сделали своё дело — дома стояли по окна в песке, улицы превратились в барханы, из которых торчали верхушки машин. Кости попадались редко — песок всё засыпал. Местами я проваливался по колено, с трудом вытаскивал ноги, и через час понял: здесь ловить нечего. Только дикари умудрялись выкапывать из-под песка какие-то железяки — видимо, чутьё у них было особенное.

Третий мир — зима. Не такая, как в моём мире, а настоящая, сибирская. Снег, лёд, температура минус тридцать. Дома стояли без окон, внутри всё завалено снегом и льдом. Трупы замёрзли, превратились в мумии, обледенели, и крысы — даже здесь были крысы — грызли их, не боясь холода. Я пробыл там недолго — холод пробирал даже сквозь фуфайку, а радиация, хоть и слабая, добавляла ощущений. Дикари собирали покрышки, которые торчали из сугробов, и, кажется, даже не мёрзли. Я вернулся ни с чем.

Четвёртый, пятый, шестой — я сбился со счёта. Миры были похожи: руины, кости, крысы, радиация. Где-то больше, где-то меньше. Где-то трава выросла выше человеческого роста, скрыв под собой остатки цивилизации. Где-то, наоборот, всё было выжжено дотла, и только чёрные остовы торчали из земли.

Я возвращался в автобус уставший, злой, с пустыми руками. В одном мире нашёл только нерабочий радиоприемник, в другом — несколько банок вздутых консервов, в третьем — ничего. Дикари таскали покрышки и железо, а я шарил по развалинам в поисках хоть чего-то полезного и находил только прах.

К концу второй недели я понял то, что понял бы раньше, если б не надежда на чудо.

Из всех миров, куда вели порталы, только один стоил внимания. Тот, где я нашёл «Пятёрочку». Где ещё трупы не успели сгнить, где в магазинах оставались товары на полках, а в машинах — аккумуляторы, которые, может быть, ещё живы.

Я вспомнил запах гари, жёлтый свет, крыс, шныряющих между трупами. Вспомнил, как набивал корзину, там было что брать. Там был шанс.

Дикари ходили в тот мир через день, ровно в одно и то же время. Когда они пошли туда снова, я последовал за ними, ведомый вполне определённой целью — источник питания для прибора.

Всё было как обычно. Каменный круг, долгое пение и открытие портала.

Пока дикари собирали покрышки у разбитого грузовика, я нырнул в магазин и начал методичный обыск от входа до подсобок.

Кассовые аппараты с маленькими, на шесть вольт, аккумуляторами. Мёртвые, разряженные в ноль.

Складская техника — электронные весы, терминалы сбора данных. Батареи севшие, экраны тёмные, никакой жизни. Даже игрушки в детском отделе — те, что должны пищать и мигать, — молчали, как рыбы. Я перерыл всё, что мог. Бесполезно, кроме батареек на кассе, ничего.

Дикари уже заканчивали, увязывая покрышки попарно. Я стоял посреди магазина, сжимая в руках дохлую батарею от кассового аппарата, и понимал: здесь больше ничего нет. Всё, что посерьезнее, на полупроводниках, умерло в первые секунды после удара. Кассовые аппараты, терминалы — всё мертво.

Но вокруг — целый город. Тысячи машин, гаражи, мастерские, склады. Где-то там должен быть не совсем разряженный аккумулятор. Где-то там может быть техника, старая, механическая, которой плевать на электромагнитные импульсы.

Я посмотрел на дикарей. Они уже взвалили на плечи свою добычу и медленно двинулись в сторону портала. Три пёстрые спины, удаляющиеся между руин.

Решение было одно. Рисковое, но другого не было.

Остаться здесь.

Дикари вернутся сюда почти через сутки. График я знал твёрдо — этот мир они посещали регулярно, ровно в одно и то же время. Значит, у меня есть двадцать с лишним часов, чтобы найти то, зачем я пришёл.

Проводив взглядом пёстрые фигуры, исчезающие в мареве, я поправил лямку рюкзака и двинулся вглубь города.

Он был огромен. Я шёл по разбитым улицам, обходя воронки, перелезая через завалы, кидаясь камнями когда видел или слышал крыс.

Первые часы я потратил на автомобили.

Машины. Сотни машин — вдоль дорог, во дворах, на парковках. Я обходил их одну за другой, открывал капоты, смотрел на аккумуляторы.

Совсем мёртвые, или в состоянии «полудохлый». Надеясь подзарядить генератором, я пытался заводить. Многие автомобили были с ключами в замках, но даже там где стартер еще хоть как-то крутил, всё было бесполезно. Ни одна машина не подавала признаков жизни.

К вечеру я выдохся.

Сел на обочину, достал прихваченную в «Пятёрочке» бутылку колы, вскрыл, отхлебнул, поморщился. Не из-за вкуса — вкус был обычным, сладким, с пузырьками, почти как в прошлой жизни. Морщиться заставляли крысы.

Они шныряли рядом — десятки тварей, рыжих, крупных, с жёлтыми зубами и красными глазами. Днём они ещё держали дистанцию, но с каждой минутой становились смелее. Подбирались ближе, шипели, скалились, будто ждали момента. Я отмахивался ногой, они отбегали, но тут же возвращались.

А уже смеркалось.

Свет уходил медленно, неохотно, но небо на западе наливалось густой, свинцовой чернотой. В темноте крысы станут ещё наглее, а я — ещё уязвимее.

Надо искать ночлег.

Я поднялся, оглядываясь. Впереди, за рядами сгоревших многоэтажек, угадывался частный сектор — низкие дома, сараи, и главное — гаражи. Там можно запереться, там есть стены и крыша, там, может, даже найдётся что-то полезное.

Двинувшись в ту сторону, я старался держаться поближе к стенам, подальше от крысиных стай. Город кончался, дома редели, уступая место одноэтажным постройкам. Деревянные, кирпичные, многие сгорели, но некоторые выглядели почти целыми.

Разнокалиберные легковушки стояли вдоль дороги — «Хонды», «Тойоты», пара «Хёндаев» — внешне почти не повреждённые, но наверняка мёртвые, со сгоревшей электроникой.

И вдруг — среди этого кладбища автомобилей — я увидел УАЗ. Простой, обыкновенный «Козел». Он стоял чуть на отшибе, возле полуразрушенного гаража, и выглядел так, будто ему плевать на конец света. Старый, советский, ещё с брезентовым верхом. Кузов — характерный, угловатый, с выступающими арками колёс. Краска облупилась, крылья покрыты рыжими потёками, но в целом машина смотрелась живой.

Колёса — вот что привлекло внимание сразу. Огромные, «зубастые», с глубоким протектором. Такие ставят, когда собираются лезть в самую глубокую грязь. На переднем бампере лебёдка — с тросом, аккуратно намотанным на барабан.

Я подошёл ближе, обошел вокруг. Сзади, на специальном креплении, торчал реечный домкрат — длинный, мощный, для серьёзных работ. Такими машины поднимают, когда нужно колесо поменять или из ямы вытащить.

Капот открывался снаружи, зафиксированный защелками на крыльях. Заглянул, — о счастье! Движок был старым, карбюраторным, без намёка на электронику. Такому ядерный удар — как мёртвому припарка. Никакой сложной проводки, никаких мозгов, которые мог бы поджарить электромагнитный импульс. Только механика, только железо. Заглянул в салон. Внутри — чисто. Не стерильно, конечно, но для машины, пережившей ядерную войну, — почти идеально. Трупов нет — уже хорошо.

Я сел за руль. Ключа не было, пришлось ковырять провода. Если знаешь, что делать — ничего сложного. Я знал.

Вот только лампочки на приборной панели даже не моргнули. Никакой реакции. Аккумулятор сел в ноль.

Вышел, снова открыл капот. Аккумулятор — обычный, на семьдесят ампер-часов, с чёрным корпусом и пробками для заливки электролита. На вид целый, но мёртвый.

Снова заглянул в салон, по опыту сразу под водительское сиденье. Точно, «кривой» на месте. Тяжёлая стальная рукоять с рифлёной ручкой, вся в маслянистом налёте.

Достал. Вставил в отверстие под бампером. Уперся поудобнее. Поймал момент.

Крутанул. Раз.

Тишина. Только где-то в развалинах скребётся крыса. Звук как по стеклу ногтями.

Другой.

В суставах хрустнуло. Спина напомнила, что я уже не мальчик.

Третий.

— Ну же, ну...

Заглянул под капот, подкачал бензонасосом вручную — раз, два, три... Топливо пошло, запахло бензином. Проверил бронепровода: сидят плотно, не отошли.

Вернулся к рукоятке. Крутанул еще раз.

Двигатель чихнул. Коротко, будто поперхнулся.

— Давай, родной, давай!

Чихнул еще раз — и вдруг закашлялся, зафырчал, начал набирать обороты. Из выхлопной трубы — черное облако, как выдох после долгой задержки дыхания.

Я выдохнул тоже. Улыбнулся, как дурак.

Потом сел за руль, дал газу. Двигатель выровнялся, затарахтел ровно, успокаивающе, как трактор в поле. Старый, добрый, ульяновский мотор. Консервная банка на колесах, но какая родная. Ему плевать на радиацию, на электромагнитные импульсы, на конец света. Он будет работать, пока есть бензин.

Чуть потянул рычажок подсоса, убрал ногу с газа. Обороты слегка упали. Из выхлопной трубы пошел прозрачный, почти невидимый выхлоп. Стрелка амперметра на приборной панели чуть дёрнулась в плюс — зарядка пошла.

— Хорошо... — прошептал я. — Хорошо.

Тем временем почти стемнело. Небо на западе догорало багровыми сполохами, и ночь надвигалась быстро, как это бывает в южных широтах. Крысы зашевелились активнее, их красные глаза загорались в темноте, как маленькие фонарики.

Заночевать в машине?

Я огляделся. Стекла целы, двери закрываются, крыша брезентовая, но плотная. Внутри сухо. Есть чем укрыться.

— А где ночевать-то еще, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, непривычно. Давно я ни с кем не разговаривал.

Не откладывая, запер двери. Проверил все замки — раз, другой. Щелчок, еще щелчок. УАЗ урчал на холостых, ровно, успокаивающе. Как большой и добрый зверь. Стрелка амперметра стояла в плюсе — аккумулятор потихоньку набирал заряд.

Забрался на заднее сиденье, расстелил спальник. Автомат положил рядом, под правую руку. Гранаты — в изголовье, под свёрнутую куртку. На всякий случай.

Выглянул в окно. Крысы — их красные глаза мелькали в темноте — близко не подходили. Может, боялись запаха выхлопа. Может — работающего двигателя. Может, просто чувствовали, что сегодня не их день.

Какая разница. Главное, что не лезут.

Откинулся на спальник, закрыл глаза.

Мысли поплыли, путаясь, цепляясь одна за другую. Аккумулятор... Прибор... Дикари... Ванька... Станица...

Где они сейчас? Что с ними? Отбились ли?

Двигатель урчал, убаюкивал. Сквозь окна пробивался слабый свет — луна проглядывала сквозь тучи.

Я провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как всегда в последнее время.

Проснулся от тишины.

Двигатель заглох. Я сел рывком, хватаясь за автомат, но тут же понял — наверняка просто кончился бензин. Сердце ещё колотилось, но я уже взял себя в руки.

Свет сочился сквозь стекла окон — серый, утренний. Часы показывали половину седьмого. До возвращения дикарей оставалось чуть больше пяти часов.

Я вышел, потянулся, разминая затёкшие мышцы. Крысы, услышав меня, разбежались — только хвосты мелькнули между развалинами. Достал канистру, залил бензин, подкачал лапкой бензонасоса. Сел за руль, закоротил провода. Стартер крутанул бодро, двигатель схватился с пол-оборота.

До появления дикарей пять часов. Надо успеть.

Я выехал со двора и двинулся в сторону центра.

Город, мёртвый, разбитый, в утреннем свете казался почти мирным. Почти.

Улицы были завалены обломками — куски бетона, арматура, битое стекло. Машины стояли в хаотичном беспорядке — врезавшиеся друг в друга, вылетевшие на тротуары, перевёрнутые. Не знаю сколько прошло с момента катастрофы, но ржавчина уже начала делать своё дело — на кузовах проступили рыжие разводы, стёкла покрылись грязной плёнкой.

Трупы. Они были везде. Кожа на многих высохла, обтянула черепа, превратив лица в страшные маски. Глазницы пустовали — крысы и насекомые поработали основательно. Некоторые тела вздулись, потом лопнули и теперь лежали распластанные, с торчащими рёбрами. От многих остались только кости — аккуратные, чистые, будто над ними поработали мясники. Крысы не теряли времени даром.

И запах… запах въелся во всё. Тяжёлый, сладковато-тошнотворный, от которого першило в горле. Периодически я прикрывал нос рукавом, но помогало это слабо.

Объезжая завалы, я пробирался дворами, петлял между остовами машин. УАЗ шёл легко — его «зубастые» колёса не боялись ни битого кирпича, ни стёкол, разбросанных на асфальте.

Минут через десять я выехал к какой-то площади посреди которой стоял торговый центр — огромное здание из стекла и бетона, которое не выдержало удара. Стекла выбило, крыша частично обрушилась, но каркас держался. Над входом ещё висела вывеска — «Европа», или что-то вроде того, буквы обгорели, почти не читаясь.

Я припарковался у входа, заглушил двигатель. Взял налобный фонарь, рюкзак, автомат.

Внутри было темно и тихо. Эскалаторы замерли, превратившись в лестницы. Пол устилал слой мусора — штукатурка, стекло, обгоревшие обрывки одежды. В углах темнели кучи чего-то, что когда-то было людьми — теперь только кости и лохмотья.

Запах внутри был хуже, чем снаружи. Сладкая, приторная вонь разложения смешивалась с гарью и химией. Я зажал нос и двинулся вперёд.

Первый этаж — магазины одежды. Манекены в витринах стояли в странных, неестественных позах, некоторые упали, разбились. Настоящих трупов здесь почти не было — видимо, люди успели убежать или их убрали крысы. Только в углу, у примерочных, лежало тело женщины — мумифицированное, скрюченное, с длинными волосами, рассыпавшимися по грязному полу. Я прошёл мимо, даже не останавливаясь.

Мне нужно другое.

Второй этаж — электроника. Телевизоры, компьютеры, телефоны — всё мёртвое, бесполезное. На полу валялись трупы продавцов и покупателей — те, кого застала волна. Они лежали грудами, переплетясь руками и ногами, превратившись в единую массу из костей, высохшей кожи и полинявшей одежды. Я перешагивал через них, стараясь не наступать.

Заметив витрину с внешними аккумуляторами — «power bank», проверил, нажимая на кнопки — ни один не загорелся. Разряжены, или убиты импульсом. Сунул на всякий случай парочку тех, что побольше, в рюкзак.

Третий этаж — спорттовары.

Вот это уже интересно.

Я зашёл в отдел, где когда-то продавали палатки, спальники, туристическое снаряжение. Здесь тоже были трупы — видимо, люди пытались спрятаться, набрать снаряжение, чтобы бежать. Они лежали у стеллажей, сжимая в руках то, что уже никогда не пригодится.

Я обошёл их и начал собирать.

Термос. Крепкий, металлический, литра на два. Целый. Взял.

Компасы. Три штуки, разных. В болотном мире они бесполезны, но вдруг.

Очки. Солнцезащитные, но не простые — поляризационные, для охотников. Взял.

Ножи. Несколько охотничьих, в чехлах. У меня уже есть, но лишний — не лишний.

Мачете. Длинное, тяжёлое, с широким лезвием. Крыс резать — самое то.

Я набил рюкзак до отказа, повесил на плечо. Рюкзак тянул, но я не чувствовал тяжести — только азарт.

Четвёртый этаж — детский мир. Я заглянул мельком, но ничего полезного не увидел. Только разбросанные игрушки, обгоревшие книжки. В углу, возле разрушенной карусели, лежало тело ребёнка — маленькое, скрюченное, в жёлтой курточке. Я отвернулся и пошёл дальше.

Пятый этаж — рестораны. Там так пахло тухляком, что меня едва не вывернуло. Запах гнилого мяса, жира, разложения стоял стеной. Я заглянул в зал — столы, опрокинутые стулья, и тела. Много тел. Официанты, посетители, повара — все смешались в кучу, превратившись в единую гниющую массу. Я не стал задерживаться.

На обратном пути, уже на первом этаже, я уже почти вышел, когда взгляд зацепился за неприметную дверь в углу. Обычная, металлическая, покрытая слоем копоти и пыли. Над ней — табличка, едва читаемая: «Электроинструменты».

Я остановился.

Электроинструменты в подвале. Если там было хоть что-то ценное, оно могло уцелеть — бетонные перекрытия и отсутствие окон могли защитить от электромагнитного импульса. По крайней мере, я на это надеялся.

Дёрнул ручку. Дверь поддалась не сразу, но открылась. За ней — лестница вниз, крутая, бетонная, уходящая в темноту. Включив налобный фонарь, я начал спускаться.

В подвале было сухо и прохладно. И главное, запаха разложения здесь почти не было. Видимо, люди отсюда убежали.

Я огляделся. Это был полноценный магазин — стеллажи, витрины, прилавки. На полках — коробки, инструменты, оборудование. И главное — ни одного разбитого стекла, ни одного перевёрнутого стеллажа.

Проходя вдоль рядов, я смотрел на дрели, перфораторы, болгарки — всё новое, многое в упаковках. Бесполезное без розетки, но всё равно внушало уважение.

И вдруг — в самом конце зала, на отдельной витрине, взгляд наткнулся на генераторы. Два. Стояли рядом, как близнецы. Инверторные, компактные, с бензиновыми двигателями. На ценниках — «2.2 кВт», «Honda», «бесшумный». В заводских коробках, даже не вскрытых. У меня перехватило дыхание.

Я подошёл, потрогал упаковку. Целая, плотная, с ручкой для переноски. Вес — килограммов двадцать пять, не больше. Выбрал тот, что стоял ближе, снял с витрины, поставил на пол. Рядом — стеллаж с маслом и канистрами. Бензин? Нет, бензина здесь не было. Ладно, бензин есть в УАЗе, проверю.

Довольный, я взвалил генератор на плечо и пошёл наверх. У выхода остановился, выглянул наружу. Никого. Только ветер шелестит мусором и где-то далеко шуршат крысы. Дотащил генератор до УАЗа, поставил рядом. Достал канистру с бензином, залил в бачок. Проверил масло — на щупе чистое, почти новое.

Завёл.

Двигатель чихнул, пару раз кашлянул и затарахтел ровно, устойчиво. Стрелка вольтметра на корпусе дёрнулась и замерла на отметке 220. Я стоял, слушая этот звук, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, похожее на счастье.

Есть ток. Есть энергия. Есть шанс оживить прибор.

Окрыленный, я заглушил генератор, убрал в багажник. Посмотрел на часы — до возвращения дикарей оставалось сорок минут.

Пора.

Глава 3

Я завёл УАЗ, развернулся и погнал обратно, туда, где среди руин должно было появится марево портала. Двигатель урчал ровно и уверенно, будто старый рабочий конь, знающий, что от него требуется, а широкие зубастые колёса с хрустом перемалывали битый кирпич, стекло и то, что ещё недавно было частью чьей-то жизни. Город мелькал за мутными стёклами — мёртвый, серый, навсегда застывший в агонии, с высохшими телами и остовами машин, но я уже давно перестал обращать на это внимание, сосредоточившись только на дороге и собственных мыслях.

На перекрёстке, где трасса уходила в сторону центра, я притормозил. Слева стояло здание, которое даже в этом аду сохранило узнаваемые черты. Типовой отдел полиции районного масштаба — трёхэтажная коробка из серого кирпича, с облупившейся краской на фасаде и покосившейся вывеской «Отдел МВД России по...». Над крышей — флагшток без флага, на площади перед зданием — целая стоянка машин. Штук десять, не меньше. Патриоты, патрульные «Приоры» и «Тойоты», пара микроавтобусов — всё с полицейской раскраской, всё брошенное, частично сгоревшее.

Я заглушил двигатель, вышел, подошёл ближе.

Машины были расстреляны. Пулевые отверстия в дверях, разбитые стёкла, на асфальте — тёмные пятна, которые снег не смог скрыть полностью. У одного УАЗа дверь была распахнута, из кабины свисала рука в синем рукаве. Я не стал подходить — и так всё ясно.

Вход в отдел был распахнут настежь. Тяжёлая металлическая дверь сорвана с петель и валялась в вестибюле, придавленная обломками мебели. Я перешагнул порог, включил фонарик.

Дежурная часть. Стойка опрокинута, на полу горы гильз. Пулевые отверстия в стенах, в потолке, в разбитых мониторах. И тела. Трое в форме — лежат у стойки, у стены, в углу. Состояние у них было разным. Один — почти скелет, обтянутый высохшей кожей, форма висит лохмотьями. Второй — мумифицированный, но лучше сохранившийся, даже черты лица угадываются. А третий — тот, что в углу, — выглядел почти свежим. Кожа сероватая, но не высохшая, глаза провалились, но не истлел. И главное — на лице и руках следы укусов, отгрызенные пальцы. Крысы.

Я перешагнул через них и пошёл дальше.

Кабинеты. Везде одно и то же — следы боя, гильзы, трупы. И везде одна и та же картина: одни тела превратились в мумии, другие — в скелеты, третьи — будто умерли месяц назад, не больше. В одном помещении, похожем на оружейку, дверь была взорвана. Внутри — пусто. Только на полу валялся истлевший труп в камуфляже, сжимающий в руке трубу. Этот точно был из мародёров — одет по-граждански, только разгрузка военная.

На втором этаже повторилось то же самое. В кабинете начальника — тело в полковничьих погонах. Пистолет в руке, висок разворочен. Не дался. И мумифицирован почти идеально — кожа тёмная, плотная, черты лица заострились, но форма цела.

В актовом зале я насчитал семерых. В форме и без. Среди тел — два почти свежих, остальные — в разной стадии разложения.

Я вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха. Мысли крутились вокруг увиденного.

Разное состояние трупов объяснялось просто, если знать, как работает радиация и время. Основной удар здесь был давно — может, полгода назад. Те, кто погиб в первые дни, мумифицировались. Холод, сухость, отсутствие насекомых зимой — всё это способствует естественной консервации. А радиация, хоть и замедляет разложение, убивая бактерии, но не останавливает его полностью. Потом, когда потеплело, когда начали разлагаться те, кто лежал в более влажных местах, — появились крысы. Они жрут всё, и радиация им не помеха.

Но свежие трупы... Те, что умерли месяц-два назад, — это другая история. Кто-то выжил после первой волны. Кто-то вернулся. Может, мародёры, которые унесли оружие, потом пришли за добавкой. Может, просто люди искали убежище, нарвались на засаду. Крысы, кстати, до свежих добрались быстрее, чем до мумий — те сухие, невкусные.

Я сел в УАЗ, завёл двигатель. Картина сложилась чётко. В этом городе война шла в несколько этапов. Сначала — удар, хаос, мародёры, полиция. Потом — затишье. Потом — новые люди, новые смерти. И так до тех пор, пока не остались только крысы.

Погруженный в свои мрачные размышления, через двадцать минут езды по разбитым улицам я выбрался к знакомым развалинам, за которыми открывалась поляна. Она встретила меня тишиной — дикарей не было, и я не мог с уверенностью сказать, прошли ли они уже туда или ещё не вернулись из своего похода, но гадать было некогда.

Подогнав УАЗ вплотную к границе марева, я оставил двигатель работать на холостых, и несколько секунд просто смотрел, как передний бампер почти касается дрожащего, искажённого воздуха, за которым угадывался иной мир. Глубоко выдохнув, включил первую передачу и медленно, очень медленно, буквально по сантиметру, въехал в эту колеблющуюся стену.

Переход оказался странным — не похожим ни на один из тех, что я испытывал раньше. На какую-то бесконечную секунду всё вокруг потеряло цвет, превратившись в чёрно-белый снимок, выцветший и плоский. Двигатель взревел, но звук ушёл куда-то в сторону, приглушился, будто его накрыли ватным одеялом. Колёса потеряли опору, и я на миг испугался, что проваливаюсь, тону в этой серой бездне без дна и края.

Но уже через мгновение УАЗ чихнул выхлопной трубой, дёрнулся и выкатился на относительно твёрдую землю по ту сторону.

Болотный мир встретил меня привычным серым светом, чёрными силуэтами мёртвых деревьев и чавкающей жижей под колёсами. Знакомый до рези в глазах запах гнили и сырости ударил в ноздри, мгновенно перебивая даже ту въевшуюся в одежду трупную вонь, которую я притащил из мира «Пятёрочки».

Я огляделся. По эту сторону поляна тоже оказалась пуста — ни пёстрых фигур дикарей, ни свежих следов, а значит, они всё ещё там, в том городе, методично собирают свой бесконечный хлам. Встречаться с ними прямо сейчас я не боялся — убедившись за прошедшие недели что им на меня глубоко плевать, — но и ждать их здесь не видел смысла. Рано или поздно они выйдут из марева, увидят машину и, скорее всего, просто не обратят на неё внимания, приняв за очередную железяку, которую можно будет когда-нибудь «затрофеить».

Дорогу к посёлку и к «моей» свалке я знал уже наизусть, УАЗ шёл по жиже на удивление уверенно — широкие зубастые колёса почти не проваливались даже в самых гиблых местах. Я петлял между чёрными стволами, ориентируясь по памяти и стараясь подобраться к свалке с той стороны, которая не просматривалась из посёлка, чтобы лишний раз не мозолить глаза дикарям.

Минут через двадцать лес начал редеть, и впереди показались знакомые очертания — горы покрышек, ржавые кузова, груды искорёженного металла, среди которых стоял мой автобус.

Добравшись до места, я припарковал УАЗ рядом с облезлым «РАФиком», заглушил двигатель и выбрался наружу, с наслаждением потягиваясь и разминая затёкшие от долгого сидения мышцы. Возвращение из очередной пространственной дыры каждый раз воспринималось мной как что-то удивительно радостное — словно я возвращался домой после долгого и опасного путешествия, хотя домом эту промозглую свалку не мог назвать даже с натяжкой.

Привычно достав из автобуса туристическую плитку, я пристроил её на приспособленную вместо стола железку и поставил сверху банку с тушёнкой. Рядом примостил бутылку колы и пачку галет, после чего чиркнул зажигалкой. Плитка загорелась ровным синим пламенем, внося этим маленьким живым огоньком хоть какие-то краски в безнадёжно серый мир.

Глядя на огонь и прихлёбывая колу, я поймал себя на мысли, что в последнее время всё чаще задумываюсь о дикарях. Иной раз, глядя на их разноцветные лохмотья — розовые, жёлтые, ядовито-зелёные, — я начинал подозревать, что не всё в них механическое и пустое. Ведь зачем существам, лишённым эмоций и индивидуальности, так старательно разукрашивать себя, если не из стремления к красоте?

Решив, что повод сегодня более чем достаточный, я полез в «автодом» и извлёк оттуда бутылку «Hennessy». Осталось в ней, правда, совсем немного — на донышке, грамм сто, не больше, — но для того чтобы насладиться вкусом, мне хватит и этого.

Вылив остатки коньяка в алюминиевую кружку, я сделал осторожный глоток.

Тёплый, тягучий, с дубовыми нотками и долгим, обволакивающим послевкусием. Хороший коньяк, ничего не скажешь. Жаль, что в «Пятерочке» второй такой не было, да и потом, сколько я не бродил по торговому, винно-водочный мне не попадался. Водка, конечно, имелась в запасе, две полные бутылки так и лежали припрятанные, но водку я никогда не любил. Пил, когда надо было, когда не оставалось выбора или когда хотелось побыстрее отрубиться, но при возможности всегда предпочитал коньяк.

Покончив с тушёнкой и галетами, я ещё немного посидел, наслаждаясь разливающимся по телу «коньячным» теплом. Мысли мои текли медленно и спокойно, серый свет болотного мира перестал казаться таким уж давящим, а привычное копошение дикарей в посёлке — доносившееся оттуда щёлканье и шорохи — воспринималось почти как успокаивающий фон.

Взглянув на будильник и прикинув, что до наступления ночи у меня есть ещё пара часов, я решил не откладывать дело в долгий ящик. Достал из автобуса кейс, поставил его на капот УАЗа и откинул искорёженную крышку.

Прибор по прежнему лежал в амортизирующих ложементах — холодный, матовый, похожий на какой-то сложный тепловизор. Я осторожно извлёк его и принявшись разглядывать, заметил то, чему раньше не придавал значения. На задней панели, среди штекеров и разъёмов, обнаружилась пара отверстий с подпружиненными зажимными контактами — куда можно подключать голые провода.

Присвистнув от неожиданной догадки, я подумал что если есть такой вход, наверняка он для обычной сети в 220 вольт. Конечно сто процентной уверенности у меня не было, но интуиция молчала, и никаких дурных предчувствий не появлялось.

Вытащив генератор из багажника УАЗа, я поставил его на землю и уже собрался дёргать шнур стартера, как вдруг краем глаза заметил какое-то движение.

К свалке, со стороны посёлка, неторопливо приближались дикари.

Я замер, вглядываясь в серый сумрак между грудами хлама. Трое — те с которыми я ходил в мир «Пятёрочки», медленно брели через завалы, волоча за собой очередную порцию добычи. Они даже не взглянули в мою сторону — ни на УАЗ, ни на меня, замершего с генератором в руках, ни на открытый кейс с прибором.

Хоть и привычный к отсутствию внимания, я облегчённо выдохнул. Ну конечно, им на всё наплевать — я уже давно стал для них частью пейзажа, такой же незаметной и неважной, как эти горы ржавого металлолома.

Как только дикари исчезли из виду, я вернулся к генератору и решительно дёрнул шнур стартера. Раз. Другой. Двигатель чихнул, закашлялся и через секунду затарахтел ровно, устойчиво, наполняя окрестности привычным для слуха, но таким непривычным для этого мира звуком. Стрелка вольтметра на корпусе дёрнулась и уверенно замерла на отметке 220 вольт.

Ток был.

Взяв заранее приготовленный кабель с обычной европейской вилкой на одном конце и зачищенными жилами на другом, я аккуратно вставил оголённые провода в подпружиненные контакты на задней панели прибора, вилку же воткнул в гнездо генератора.

Руки на мгновение замерли, зависнув над прибором. Вдруг не заработает? Вдруг я ошибся, и блок питания внутри всё-таки не рассчитан на такое напряжение, и прибор сейчас просто взорвётся?

Но ничего не произошло — или, наоборот, произошло именно то на что я надеялся. Прибор заработал.

Сначала внутри раздался тихий, едва различимый на фоне работающего генератора высокочастотный писк. Потом на передней панели загорелся зелёный светодиод. И наконец экран, до этого мёртвый и тёмный, мигнул и ожил.

Я смотрел на это маленькое техническое воскрешение и чувствовал, как внутри разгорается что-то давно забытое, похожее на детский восторг, когда в новогоднюю ночь вдруг загорается ёлка.

Работает. Работает, чёрт возьми!

Осторожно, словно боясь спугнуть, я взял прибор в руки. Экран отображал какие-то цифры, графики, символы, значения которых я не понимал, но общий смысл частично улавливал. Английский, конечно, не мой родной язык, но некоторые слова я знал.

«Поиск сигнала».

«Сканирование частот».

И наконец — «Обнаружено 7 активных источников».

Семь. Семь чего? Семь миров, до которых этот прибор мог дотянуться? Или что?

Дрожащими от волнения пальцами я ткнул одну из кнопок на панели, и экран переключился. Появилась шкала, похожая на спектрограмму, с пиками разной высоты — одни едва заметно пульсировали у нижней границы, другие взлетали почти под потолок. Самый высокий пик, уверенно доминирующий над остальными, был помечен короткой надписью: «Primary Anchor — 87% match».

«Primary Anchor» — это, видимо, то что прибор считает основным. Восемьдесят семь процентов совпадения — с чем? С моими параметрами? С параметрами этого места?

Я осторожно повернул прибор, разглядывая его со всех сторон. На верхней панели обнаружилось несколько тумблеров и четыре кнопки — две с надписями «Mode» и «Set», ещё две — просто стрелки, вверх и вниз. Над ними — маленький жидкокристаллический дисплей, на котором сейчас отображалась та же самая спектрограмма с семью пиками.

Палец сам потянулся к кнопкам, но в последний момент я отдёрнул руку. А вдруг сейчас что-нибудь нажму и прибор либо сломается, либо, наоборот, активирует портал прямо здесь, прямо сейчас, засосав меня неизвестно куда?

От этой мысли стало не по себе.

Я поставил прибор на капот УАЗа и просто смотрел на него, пытаясь успокоиться и мыслить логически. Техника — это не магия. У неё есть логика, есть интерфейс, и есть одно правило: если не знаешь, что делает кнопка, не нажимай. Сначала разберись в логике, потом действуй.

Я решил начать с самого простого — с надписей. «Mode» — режим. «Set» — установить. Стрелки — для навигации по меню. Значит, внутри прибора есть какое-то меню, какие-то настройки.

Я осторожно, одним пальцем, нажал «Mode».

Экран мигнул и переключился. Вместо спектрограммы появился список:

1. Frequency scan

2. Anchor calibration

3. Manual tuning

4. Power settings

5. System info

Пять пунктов. Курсор мигал на первом. Я выдохнул — кажется, ничего страшного не случилось. Прибор просто переключил режим отображения.

Стрелками я попробовал перемещаться по списку. Работало. Вниз, вверх, всё чётко. На третьем пункте замер, раздумывая. «Ручная настройка» — это звучало заманчиво, но и опасно. Я мог случайно выставить какую-то частоту, и портал открылся бы там, где не надо.

Лучше начать с последнего. «System info» — информация о системе. Там должно быть что-то базовое, от чего точно не случится катастрофы.

Я нажал «Set».

Экран переключился на страницу с данными. Пошли строки, цифры, какие-то технические параметры. Версия прошивки — 2.1.7. Серийный номер — длинный, с буквами и цифрами. Напряжение питания — 218 вольт, частота — 50 герц, ток — 0.4 ампера. Значит, прибор жрал всего около ста ватт — генератор тянул играючи.

Дальше шли параметры, в которых я не понимал ни черта. Коэффициенты, калибровки, какие-то «phase offset» и «harmonic distortion». Я пролистал несколько страниц, но ничего полезного для себя не нашёл.

Вернулся в главное меню. Теперь пункт второй — «Anchor calibration». Калибровка чего-то. Звучало важно. Может, это настройка на конкретный мир?

Я нажал «Set».

Экран показал текущие параметры. «Primary anchor: unknown. Confidence: 87%». Неизвестно. Восемьдесят семь процентов.

Мысли путались, прыгали с одного на другое. Хотелось нажать все кнопки сразу, чтобы прибор выдал готовое решение — вот кнопка «дом», нажми и окажешься в станице. Но я понимал, что так не бывает. Техника требует понимания. А у меня его не было.

Продолжая знакомство с прибором, я вернулся в главное меню и всё-таки выбрал третий пункт — «Manual tuning».

Экран изменился. Появилась шкала, похожая на эквалайзер, с бегунками и цифровыми значениями. Частота, амплитуда, фаза — и в самом низу, отдельно, опция «Force open». Открыть что-то.

Новое меню?

Палец завис над кнопкой. А вдруг что-то пойдет не так? Вдруг откроется портал прямо здесь, прямо сейчас? И что тогда?

Но любопытство пересилило.

Я нажал «Set», потом ещё раз «Set» в режиме ручной настройки, и экран мигнул, показывая: «Forcing anchor connection… Stand by».

Прибор загудел громче. Генератор натужно затарахтел, стрелка вольтметра дёрнулась. Я смотрел на экран, затаив дыхание.

Секунда. Две. Три.

Воздух передо мной дрогнул.

Сначала появилась рябь, как над раскалённым асфальтом. Потом рябь сгустилась, стала плотнее, и вдруг — портал открылся. Метрах в пяти от автобуса, прямо между грудами покрышек, висело марево.

Я вскочил, забыв про прибор. Неужели получилось? Неужели это — Степь?

Портал висел в воздухе метрах в пяти от автобуса, чуть подрагивая. Я шагнул ближе, заглядывая внутрь, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь колеблющуюся пелену.

Серый снег, холод, тяжелые тучи над головой. Мой родной мир?

Я шагнул в портал, не раздумывая больше ни секунды. Переход был резким — хлопок в ушах, перепад давления, от которого заложило нос, и вот я уже стою возле подъезда панельной девятиэтажки по колено в снегу, а за спиной, всего в каком-то метре, висит марево портала. Я огляделся. Двор был пуст, только серый снег который ветер сдул в небольшие сугробики вдоль стен. Девятиэтажка стояла целая, если не считать выбитых стёкол и чёрных провалов окон.

Подъездная дверь была распахнута настежь, и я, повинуясь какому-то внутреннему порыву, подошёл ближе, заглядывая в этот тёмный проём. Лестница, мусор на ступенях, снег.

И вдруг меня осенило: надо на крышу. Только с высоты можно увидеть достаточно, чтобы понять, где я нахожусь на самом деле, достаточно, чтобы сориентироваться. Я зашёл в подъезд и начал подниматься.

Ступени были покрыты слоем снега и мелкого мусора, который хрустел под унтами, нарушая тишину этого места. На каждой площадке — следы давнего пребывания людей: пустые бутылки, почерневшие окурки, картон, драные тряпки. На седьмом этаже мне пришлось перешагивать через скелет — человеческий, давно обглоданный крысами до идеальной белизны, с россыпью мелких костей вокруг и черепом, который смотрел на меня пустыми глазницами с каким-то немым укором. Кости валялись вперемешку с истлевшими тряпками, и я не стал задерживаться, только перешагнул и пошёл дальше.

Дверь на крышу была открыта — ее кто-то выломал очень давно, и она так и валялась на полу площадки, рассохшаяся, покрытая слоем пыли и птичьего помёта. Я вышел наружу, щурясь от ветра и колючей снежной крупы, которая тут же залепила глаза, заставила зажмуриться.

Город лежал передо мной как на ладони — серый, безжизненный, распластанный в своей предсмертной агонии.

Я всмотрелся внимательнее, напрягая зрение, пытаясь уловить знакомые ориентиры. Там, где должен был находиться центр, угадывались очертания заводских труб. А там, где в Орске начинался частный сектор, простирались многоэтажные кварталы, уходящие к самому горизонту.

И главное — с одной стороны всё было снесено буквально до основания. Дома там лежали грудами битого бетона, из которых торчали лишь отдельные стены. Ударная волна прошла именно оттуда. Я понял. Это был не Орск. Это соседний городок, который находился километрах в двухстах к востоку.

Определившись с местоположением, спускался я быстро, почти бежал, перепрыгивая через ступени. Выскочил из подъезда, и замер, будто налетел на невидимую стену.

Пустота.

Только снег, только серый двор, только мёртвые окна девятиэтажки, смотрящие на меня с немым укором. Ни марева, ни дрожания воздуха, ни малейшего намёка на то, что здесь только что был переход в другой мир.

Я подбежал к тому месту, где совсем недавно висел портал. Пробежал сквозь снег, разбрасывая его ногами, взбивая белую пыль, — ничего. Только мои следы, уходящие в никуда и обрывающиеся в пустоте.

Что случилось? Почему портал закрылся?

И вдруг меня осенило — бензин.

Я залил в генератор совсем немного — меньше литра, только чтобы проверить работу, чтобы убедиться, что эта штука вообще заводится и даёт ток. Этого запаса должно было хватить часа на полтора, может, чуть больше. Прибор я включил, изучал настройки, тыкал кнопки, разбирался в меню, а потом активировал портал. Сколько времени прошло с того момента?

Генератор просто сожрал остатки бензина, портал закрылся, а я остался здесь.

— Вот же дурак, — сказал я вслух, и голос прозвучал глухо, потерялся в холодном воздухе, развеялся ветром над мёртвым двором. — Какой же я дурак…

Глава 4

Стоять и корить себя бесполезно. Да, я совершил идиотскую ошибку, но теперь оставалось только одно — исправлять её.

Двести километров. Примерно столько отделяло меня от того места, где дикари регулярно открывали портал в болотный мир. Если выйти на рассвете и идти без остановок, сколько времени займёт дорога? Неделю? Две?

Зима. Даже такая, — а судя по ощущениям, градусов пять-семь, — пройти двести километров пешком без подготовки, без запаса еды, без нормальной экипировки — это почти самоубийство.

Но выбора не было.

Первым делом нужно пережить ночь. Уже смеркалось, серый свет медленно угасал, уступая место темноте. В этом мире, в отличие от болотного, темнело постепенно, и у меня было, может, полчаса, чтобы найти укрытие. Я оглядел двор. Девятиэтажка, в подъезд которой я заходил, выглядела более-менее целой. Наверняка там есть квартиры, где можно переночевать. Я снова нырнул в подъезд и начал подниматься, но теперь не на крышу, а просто по этажам, приглядываясь к дверям.

Первая же квартира на втором этаже оказалась открыта. Дверь была взломана и висела на одной петле. Я толкнул её плечом и вошёл внутрь. Тихо, темно. Я включил фонарик и осветил прихожую.

Обычная двушка, с ободранными обоями и старой мебелью. В прихожей валялись какие-то вещи, обувь, пустые коробки. Я прошёл дальше, в комнату. Здесь кто-то жил. Не в смысле до катастрофы — после. На полу лежал матрас, прикрытый грязным одеялом. Рядом — пустые консервные банки, окурки, несколько свечных огарков. На подоконнике стояла керосиновая лампа, пустая, без керосина.

Вторая комната была пуста, только старый диван, продавленный до основания, и шкаф с рассохшимися дверцами. Кухня — бардак, но окна забиты фанерой, а в углу печка-буржуйка, с трубой выведенной в вентиляцию.

Присев на корточки, я осмотрел печку. Вполне приличная. Рядом небольшая кучка золы, еще не спрессованная — значит, топили не так давно, может, месяц-два назад.

Закрыть дверь, найти дрова, и почти пять звезд.

Я вернулся в комнату с матрасом, подошёл к окну. Рама держалась на честном слове. Дёрнул, она поддалась с треском, вылетев вместе с кусками штукатурки.

Таким же образом я снял раму во второй комнате и выломал несколько досок из дверного косяка. Набралась целая охапка — щепа, обломки, куски дерева разного размера.

Вернулся на кухню, сложил дрова рядом с печкой. Оторвал кусок обоев, скомкал, сунул в топку, сверху — щепу, потом досочки помельче.

Чиркнул зажигалкой.

Бумага вспыхнула сразу, занялась с весёлым треском. Щепа зашипела, задымила, но через минуту уже горела ровно. Я подкладывал досочки постепенно, чтобы не затушить огонь, и вскоре печка загудела, набирая жар.

Тепло поползло по кухне. Сначала робко, неуверенно, потом всё сильнее. Я протянул руки к открытой дверце, чувствуя, как огонь лижет металл, как жар разливается по затёкшим пальцам. Жизнь возвращалась в тело.

Теперь вода.

Я осмотрел кухню. На плите — старая эмалированная кастрюля, грязная снаружи, но внутри относительно чистая. Рядом — чайник, тоже не первой свежести. Я взял кастрюлю, вышел на лестничную клетку, набрал снега прямо с подоконника. Снег здесь был серый, с пеплом, но вода — нужна любая.

На обратном пути запер дверь, с ней провозился недолго, вставил на место, закрыл на цепочку, и притащил из комнаты доску от разбитого шкафа. Облокотил на дверь — если кто откроет, будет шумно.

Вернулся, поставил кастрюлю на буржуйку. Снег начал оседать, шипеть, превращаться в воду.

Печка гудела, огонь плясал за чугунной дверцей, отбрасывая на стены живые, тёплые тени. В кухне становилось почти уютно, а за окном уже совсем стемнело. Ветер завывал снаружи, но здесь, на кухне, у печки, было относительно тепло и почти не дуло.

Я подложил ещё дров, прикрыл заслонку, чтобы не так быстро прогорали. Придвинул табурет — единственный целый, стоящий в углу, — сел поближе к огню. Фонарик, в целях экономии, я погасил. Света от печки было достаточно, чтобы видеть кухню, дверной проём, свои руки.

В кармане фуфайки лежала пачка галет, таскал на всякий случай. Теперь это был мой ужин. Я достал одну, сунул в рот, разжевал. Сухая, пресная, но хоть что-то.

Таблетки от радиации — тоже в кармане, полблистера. Если прижмёт, начну принимать. Здесь радиация должна быть слабее, чем в свежем мире, но всё же.

Граната. Одна, Ф-1, лежала в другом кармане. Я проверил чеку — на месте. На всякий случай положил рядом, под руку.

Будильник - мой единственный временной ориентир, тоже со мной. Он небольшой, умещается в карман хорошо, почти не выпирает. Но лучше конечно разжиться где-нибудь наручными часами, будет куда удобнее.

Начатая пачка сигарет, батарейки. Пара штук, запасные, тоже в кармане.

Вот и всё моё богатство. Курево, фонарик, галеты, таблетки, будильник, граната, батарейки. И цель — двести километров по заснеженной степи.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Страха не было. Была злость — на себя, на свою дурость.

Дикари ходят туда регулярно, надо только дойти.

Если нет… Об этом я старался не думать, и чтобы отвлечься, притащил матрас, добыл в одном из шкафов грязное одеяло, закутался с головой, и улёгся прямо возле печки. Заснул не сразу. Долго слушал как ветер гуляет между домами, как что-то скребётся в стенах. Мысли возвращались к прибору, к автобусу, к дикарям. Интересно, они заметили, что меня нет?

Под утро я всё-таки провалился в тяжёлый, тревожный сон. Мне снился снег, бескрайнее белое поле, и я шёл по нему, проваливаясь по колено, а впереди маячил портал, но как только я подходил ближе, он исчезал, и всё начиналось сначала.

Проснулся я от холода. Одеяло сползло, зубы выбивали дробь. Печка почти прогорела, только угли тлели на дне, отдавая последнее тепло. За окном серело — наступало утро. Я пошевелился, разминая затёкшие мышцы, и первым делом подкинул в печку остатки дров — щепки, обломок рамы, всё, что нашёл под рукой. Огонь лизнул дерево, загудел, возвращая жизнь в остывшую кухню.

Дождавшись когда закипит вода, я выпил её, наполняя внутренности теплом. Галету съел, размочив в остатках. Завтрак скудный, но лучше, чем ничего.

Теперь главное — дорога.

Я знал, что между городами есть трасса. Федеральная трасса, соединяющая областные центры и проходящая через мой родной городок. Я не раз ездил по ней в прошлой жизни, когда мотался по делам. Но где я сейчас относительно этой трассы — понятия не имел.

Нужна высота.

Дверь на крышу была всё так же распахнута, и ветер уже успел намести небольшой сугроб прямо на пороге. Я шагнул наружу, проваливаясь в снег по щиколотку, подошёл к самому краю, вцепившись в ржавое ограждение, и вгляделся в горизонт.

Город лежал внизу, серый, мёртвый, застывший в своей предсмертной агонии, как огромный бетонный скелет. Серая мгла висела над ним, скрывая даль, смешивая небо с землёй в единую, бесконечную пелену. Но кое-что можно было разглядеть, если напрячь зрение и не обращать внимания на снежную крупу, которая лезла в глаза.

Например, реку.

Она проходила через центр города, широкая, ещё не замёрзшая до конца — тёмная лента на фоне серого снега. Я смотрел на неё и пытался сообразить, где север, где юг, где запад, куда вообще мне нужно идти. Солнца не было — его вообще не было видно в этом мире. Тучи висели плотным одеялом, скрывая любой намёк на светило. Ни по мху, ни по звездам не сориентируешься — мох здесь не рос, а звёзд тем более не было.

Но река… Река текла с севера на юг. Или с юга на север? Я напряг память, вспоминая карту. Кажется, с юга на север. Или наоборот? Чёрт, географию я никогда не любил.

Я перевёл взгляд на разбитую телевышку, которая торчала справа. Заметно выше всех остальных строений, она даже в своём разрушенном состоянии могла служить ориентиром. Потом посмотрел на мост через реку — вернее, на то, что от него осталось. Центральная часть обрушилась, только береговые опоры торчали из воды.

Я мысленно наложил эти ориентиры на свои географические воспоминания и прикинул, где может находиться федеральная трасса. Вроде бы она должна проходить западнее города, огибая его.

Сожалея что не сунул в карман добытый в мире "пятерочки" компас, я всё же решил что мне нужно на запад. Если я встану лицом к реке, то запад будет слева? Или справа? Я зажмурился, пытаясь представить карту. Если река течёт с юга на север, значит, когда я стою лицом к востоку, запад у меня за спиной. Или наоборот. Чёрт, это замкнутый круг.

Ладно. Будем рассуждать логически. Обычно в таких городах главные дороги ведут к мосту. Значит, если я найду дорогу, которая ведёт к мосту, и пойду от неё в противоположную сторону, я должен выйти к трассе. А по пути будут указатели — если, конечно, они сохранились.

Я ещё раз окинул взглядом панораму, запоминая направление. От моста в западную сторону уходила широкая магистраль — даже отсюда было видно, как она петляет между домами. Наверное, это и есть та самая дорога, которая выведет меня к трассе.

Спускался я уже быстрее, стараясь не скользить на обледенелых ступенях. В голове прокладывался маршрут: выйти из этого двора, пройти пару кварталов на запад, выйти к частному сектору, а там уже искать трассу.

Я уже спустился на седьмой этаж, когда услышал звук. Сначала подумал — показалось. В ушах шумело от ветра, от напряжения. Но звук не исчезал, он нарастал, низкий, ритмичный, такой знакомый и такой невозможный здесь.

Вертолёт.

Я замер на лестничной площадке, прижимаясь к стене. Звук шёл откуда-то издалека, со стороны центра. Он то приближался, то удалялся, менял тональность, будто пилот маневрировал. Я выглянул в разбитое окно на лестнице, вглядываясь в серое небо. Ничего. Только тучи и редкие снежинки.

Стоял недолго, вскоре наступила тишина, вертолёт улетел.

Я выдохнул и продолжил спуск. Эта новость ничего не меняла. Мне всё равно нужно идти.

На первом этаже я задержался лишь на секунду, выглянув наружу. Двор был пуст — ни движения, ни звуков, только ветер гонял позёмку между сугробами. Осмотревшись и не найдя ничего подозрительного, я «втянул» голову в плечи, и зашагал на запад, туда, где за многоэтажками угадывалась магистраль.

Город встретил меня запустением. Дома стояли плотными рядами — панельные девятиэтажки, хрущёвки, редкие вкрапления сталинок с облупившейся штукатуркой. Окна — пустые, чёрные, с выбитыми стёклами. Кое-где из проёмов свисали обрывки штор, похожие на призраков, застывших в своём последнем движении.

Я шёл посередине улицы, обходя брошенные машины. Ржавые «Жигули», «Волги», пара иномарок — все с распахнутыми дверями, с выеденными сиденьями, с пустыми глазницами фар, забитых снегом. В некоторых салонах темнели силуэты — тела, давно превратившиеся в мумии, скрюченные в последней судороге. Я старался не смотреть, но взгляд то и дело цеплялся за эти страшные напоминания о том, как быстро кончается жизнь.

Снег скрипел под унтами. Холод пробирался под фуфайку, но я шёл быстро, стараясь не останавливаться. Движение согревало, заставляло кровь бежать быстрее.

На перекрёстке пришлось остановиться. Улица упиралась в завал — обрушившаяся стена пятиэтажки перегородила проезд грудой битого кирпича, арматуры и бетонных плит. Пришлось лезть через неё, цепляясь за торчащие прутья, рискуя поскользнуться на обледенелых обломках.

С той стороны завала начинался частный сектор. Деревянные дома, почерневшие, покосившиеся, с провалившимися крышами. Заборы повалены, калитки сорваны с петель. В одном из дворов стоял остов легковушки, наполовину утонувший в сугробе. Рядом — детская коляска, ржавая, с одним колесом.

Я шёл дальше, ориентируясь по ветру и собственным ощущениям. Время от времени я оглядывался, запоминая ориентиры, чтобы не заблудиться в этом однообразном пейзаже разрухи.

Через час частный сектор кончился. Впереди открылось пустое пространство — когда-то здесь были поля, теперь занесённые снегом. А за ними, метрах в пятистах, угадывалась тёмная полоса асфальта.

Трасса.

Она встретила меня тишиной. Широкая, в две полосы в каждую сторону, она уходила в серую мглу, теряясь за горизонтом. Асфальт кое-где вздыбился, выделяясь из сугробов, но в целом держался. По обочинам — брошенные машины, фуры, легковушки, перевёрнутый автобус. Все старое, ржавое, и занесённое снегом.

Я пошёл вдоль трассы, высматривая указатели.

Первый нашёл через полкилометра. Металлический столб, покосившийся, с двумя щитами. Щиты обгорели, краска облупилась, но буквы читались.

«…ИЦК — 45» — на одном.

«…СК — 210» — на другом.

Я смотрел на эти цифры, и внутри что-то ёкнуло. Двести десять километров. Примерно столько я и предполагал.

Вытащив из кармана будильник, я посмотрел на стрелки. До темноты оставалось часа четыре, не больше. Сколько я пройду? Километров пятнадцать? А потом что? Где ночевать?

С сожалением вспоминая печку-буржуйку на кухне девятиэтажки, я тронулся в путь, вглядываясь в серую даль. Трасса уходила в бесконечность, прямая как стрела, обрамлённая голыми деревьями и сугробами. Где-то там, за горизонтом, должны быть посёлки, кафе, заправки. Если повезет, наверняка там можно переждать ночь.

Найти что-нибудь полезное я не особенно надеялся. В таких местах обычно всё разграблено ещё в первые дни. Но вдруг что-то осталось?

Я зашагал по трассе, вглядываясь в серую даль. Снег лежал ровным слоем, не слишком глубоким — где-то по щиколотку, не больше. Видимо, ветер сдувал его с открытого пространства, и это было мне на руку.

Я шёл и слушал тишину. Только хруст снега под унтами и собственное дыхание. Иногда где-то далеко скрипело дерево или с шорохом осыпался снег с ветки, но звуки были редкими и приглушёнными.

Час. Другой. Трасса тянулась бесконечной лентой, упираясь куда-то в горизонт. Иногда мелькали придорожные столбы, некоторые покосились, некоторые лежали на земле. Редкие скелеты машин на обочинах — сгоревшие, разбитые, полузасыпанные снегом.

Стараясь не думать о том, сколько ещё идти, я просто ставил одну ногу перед другой, считая шаги, чтобы отвлечься. Тысяча, две, три… Сбивался и начинал заново.

К вечеру небо потемнело, стало ещё более хмурым, и начал валить снег. Сначала редкие снежинки, потом густая пелена, за которой почти ничего не было видно. Ветер усилился, заметая следы.

Я уже собирался искать укрытие прямо на трассе — может, в каком-нибудь брошенном грузовике, — когда справа, метрах в трёхстах от дороги, угадал очертания построек.

Посёлок.

Обрадовавшись, я свернул с трассы и побрёл по целине, проваливаясь в сугробы. Снег валил так, что через минуту я уже был весь белый, ресницы слипались, приходилось щуриться и вытирать лицо рукавом.

Посёлок оказался небольшим — три короткие улицы, на каждой домов по двадцать, не больше. Деревянные, в основном, некоторые кирпичные. Картина привычная: часть домов сгорела, от них остались только обугленные остовы да торчащие трубы. Другие стояли целыми, но с выбитыми окнами, распахнутыми дверями — явно грабили.

Я прошёл по первой улице, заглядывая во дворы. Везде одно и то же: перевёрнутая мебель, осколки стекла, разбросанные вещи. В некоторых домах виднелись трупы — высохшие, замёрзшие, присыпанные снегом. Я не стал заходить.

Дойдя до конца посёлка, где дома уже почти упирались в поле, я увидел баню. Отдельно стоящее строение из тёмного, почти чёрного от времени бревна. Крыша целая, труба торчит, окошко маленькое, затянутое чем-то. Дверь прикрыта.

Подошёл, заглянул. Предбанник был пуст, только лавка вдоль стены да вешалка с каким-то тряпьём. Дверь в парилку открыта — внутри темнота.

Я посветил фонариком. Парилка как парилка: печка-каменка, полок, на полу мусор.

Ну вот, печка внешне вполне рабочая, топится из предбанника. Растопить по-быстрому, да спать завалиться прямо на полке. А то ноги уже не ходят.

Окрыленный предстоящей перспективой отдыха, я вышел на улицу, и не особо напрягаясь, разломал остатки забора на дрова.

Глава 5

Доски были старые, рассохшиеся, ломались с сухим треском, который в этой снежной тишине казался неприлично громким. Я набрал охапку, отнёс в предбанник, сложил у печки. Но для растопки нужна была бумага, да и спать на голых досках полка — удовольствие ниже среднего.

Оглядев ближайшие дома, выбрал тот что стоял через дорогу, он выглядел более-менее целым — крыша не провалилась, стены не покосились. Может, внутри что-то осталось.

Я пересёк улицу, проваливаясь в сугроб, подошёл к крыльцу. Ступени скрипели, перила шатались, но я поднялся, толкнул дверь. Она поддалась не сразу — видимо, примерзла, — но после второго удара плечом распахнулась.

Внутри было темно. Я включил фонарик, посветил.

Прихожая, она же коридор. Старый шкаф с открытыми дверцами — пусто, только на полу какие-то тряпки. Вешалка, с которой свисает драная куртка. Обувь вперемешку — детские валенки, резиновые сапоги, тапки. Всё покрыто слоем пыли и инея.

Я прошёл дальше. Комнат было три: зал, спальня и, судя по планировке, детская. Типичная квартира, только в частном доме. Ремонт, наверное, делали лет десять назад, может, больше. Обои местами отошли, потолок в одном углу почернел от сырости.

В зале — диван, перевёрнутый, с выпотрошенным нутром. Телевизор на тумбе — старый, кинескопный, с разбитым экраном. Книжный шкаф, пустой, только на нижней полке валяются какие-то журналы. Я полистал — глянец, женщины в купальниках, реклама духов. Для растопки сойдёт.

На кухне бардак. Посуда перебита, кастрюли разбросаны, на полу — осколки и засохшая грязь. Холодильник открыт, внутри пусто и черно. Я посветил в углы. На плите — чугунная сковорода, рядом, в ящике, нашёл перочинный нож. Покоцаный, но лезвие целое. Сунул в карман.

В спальне было почти пусто. Кровать, разобранная, матрас наполовину сполз на пол. Шкаф-купе с разбитыми зеркалами. Я открыл створки — внутри висели какие-то тряпки, но меня интересовало другое. На верхней полке лежала подушка, пыльная, но целая. Рядом, под ней, обнаружилось толстое ватное одеяло. Такое, из старых советских, тяжёлое, с подкладкой. На вес — килограмма три, не меньше, спать на таком будет почти роскошно.

Я уже собрался уходить, когда в углу, за шкафом, заметил топор. Обычный плотницкий, с деревянным топорищем, лезвие чуть затупилось, но в целом крепкий. Я взял его, взвесил в руке. Хорошая вещь. Не автомат, конечно, но если что — можно и обороняться, и дрова рубить.

Вышел из спальни, уже в коридор, когда краем глаза уловил движение. На пороге кухни, в тени, кто-то сидел.

Я замер, рука машинально легла на топор. Фонарик навёл.

Крыса.

Здоровенная, размером с кошку, сидела на задних лапах, принюхиваясь. Шерсть на ней свалялась, глаза горели красным в свете фонаря. Она смотрела на меня без страха, только шевелила усами, и от этого взгляда по спине пробежал холодок.

Тварь зашипела, оскалив жёлтые зубы.

— Ах ты ж... — выдохнул я, и в то же мгновение крыса прыгнула.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я ушёл в сторону, припадая на колено, и рубанул топором наотмашь. Лезвие вошло в тушку с мокрым хрустом, развалило её почти пополам. Крыса дёрнулась, пискнула — тонко, противно — и затихла, обмякнув на полу.

Я стоял сжимая топор. Кровь — тёмная, густая — растеклась по полу, впиталась в пыль.

Секунд через десять я выдохнул, вытер лоб рукавом.

— Ну и тварь, — сказал вслух.

А еще мясо. Мясо, которое можно съесть. Галеты почти кончились, а до портала идти ещё... Сколько? Сто восемьдесят? Сто семьдесят километров? Без еды не дойду.

— Крысу я ещё не ел, — произнёс я, обращаясь то ли к себе, то ли к мёртвой твари. — Собаки вон едят, и ничего. А я чем хуже?

Достав перочинный нож, разложил лезвие. Работа заняла минут десять. Я отрезал голову, выбросил в угол. Шкуру снял — кое-как, небрежно, но главное отделить мясо. Внутренности — всё в тот же угол. Крысы, если они здесь есть, сами разберутся. Остались две задних ноги, спинка и пара тонких полосок с рёбер. Негусто, но на пару дней хватит.

— Брезгливость — роскошь, которую я не могу себе позволить, — пробормотал я, заворачивая мясо в тряпку, найденную тут же, на столе.

С появлением нового ресурса, возникла необходимость его готовки. На кухне, в одном из ящиков, я нашёл соль с солонке. Не много, но на мой трофей хватит. Там же взял сковороду.

Настроение неожиданно улучшилось. Еда, топор, одеяло с подушкой, и место, где можно переночевать в тепле. Не так уж плохо для начала.

Я вернулся в баню, сложил добычу на лавку. В предбаннике разложил дрова, нарвал страниц из журналов, сунул в печку, — сверху щепки, потом поленья. Чиркнул зажигалкой.

Огонь занялся сразу, загудел, задымил, но труба тянула хорошо, дым уходил. Я подкинул ещё дров, прикрыл дверцу. За то что меня обнаружат по дыму, не переживал. На улице мело так, что "света белого не видно", да и ночь скоро, хоть затопись.

Сковороду поставил прямо на место где когда-то стоял бак с водой. Металл быстро нагрелся, зашипел, когда я бросил на него снег чтобы сполоснуть перед готовкой.

Масла не было, поэтому мясо побросал на сковороду так. И часто переворачивая куски ножом, следил, чтобы не подгорели.

— Крысятина, — сказал я вслух, усмехаясь. — Кто бы мог подумать.

Через минут десять ужин был готов. Я снял сковороду, поставил на лавку, присел рядом на корточки. Отломил кусок, попробовал.

Горячо, сочно, чуть сладковато на вкус. Не свинина, конечно, и не курица, но вполне съедобно. Соль сделала своё дело — мясо заиграло, стало почти вкусным.

Я жевал, глотал, облизывал пальцы. В печке гудел огонь, за стенами выл ветер, валил снег. А я сидел в тёплой бане, ел жареную крысу и чувствовал себя почти счастливым.

— Дожил, — пробормотал я, и прожевав очередной кусок, вытер руки о штаны.

Сразу захотелось спать, разморило. Сопротивляться не стал, подкинул дров в печь, запер дверь, и скинув унты, завалился спать.

Проснулся от звона.

Сначала не понял, где я и что происходит, рука сама метнулась к топору, но тут же мозг опознал звук — будильник. Перед сном поставил рядом с полком, завёл на семь утра, понимая что без него просплю до обеда.

Проморгавшись, сел, потянулся. В бане было тепло — печка ещё хранила жар, хотя дрова давно прогорели. Из маленького окошка сочился слабый, серый свет. Рассветало.

Я сунул ноги в унты, нашарил будильник, нажал кнопку, чтобы заткнулся. Тишина навалилась сразу, только за стенами — тихий вой ветра.

Вышел на улицу.

Снег валил густой пеленой, крупные хлопья кружились в воздухе, ложились на шапку, на плечи, на ресницы. Было заметно теплее, чем вчера, — градусов пять мороза, не больше.

Обрадовавшись потеплению, зачерпнул горсть снега, растёр лицо. Холод обжёг кожу, прогнал остатки сна. Хорошо. Бодрит.

Посмотрел на баню. Тёплая, уютная, с печкой, с полком, с одеялом. Прямо жаль расставаться.

— Голому собраться, только подпоясаться, — буркнул я себе под нос.

Топор за пояс, мясо в тряпке, будильник, гранату - рассовал по карманам.

Мяса осталось грамм двести, не больше. Разломил один кусок, пожевал на ходу, запивая снегом. Остальное приберегу на вечер.

И пошёл.

Трасса встретила всё той же бесконечной лентой. Снег здесь лежал ровно, но неглубоко — ветер гулял по открытому пространству, сдувал лишнее. Идти было легко, даже приятно. Тишина, только хруст под ногами и дыхание.

Я доставал будильник, смотрел на время, прятал обратно. Час. Полтора. Два.

Мысли текли медленно, в такт шагам. Ни о чем и обо всем сразу.

Где-то на втором часу пути я заметил впереди какие-то строения. Мутные силуэты на фоне снежной пелены — то ли посёлок, то ли придорожная инфраструктура. Кафе, заправка, пара домов. И почти сразу — звук.

Низкий, тяжёлый, нарастающий. Я узнал его мгновенно. Гусеничные вездеходы.

Не раздумывая, спрыгнул с асфальта в кювет, зарылся в снег, быстро закидывая себя руками. Снег был свежий, пушистый, он послушно ложился на спину, на голову, на фуфайку. Я вжался в землю, стараясь не паниковать.

Гул приближался.

Я лежал, чувствуя, как вибрация проникает сквозь снег, сквозь землю, в самую грудь. Слышал, как лязгают гусеницы, как урчат двигатели.

Они проехали мимо.

Три машины — точно такие же, как тогда. Гусеничные, приземистые, с пулемётными турелями на крышах. Они двигались колонной, не быстро, но уверенно, в ту же сторону куда шел я.

Полежав пока не стих гул, встал, отряхнулся. Снег валил, заметая следы. Я пошёл дальше, прибавив шагу. Вездеходы скрылись в снежной пелене, гул затих, осталась только тишина и падающий снег. Впереди, уже совсем близко, проступали очертания строений.

Заправка. Типичная придорожная — навес на четырёх столбах, под ним колонки, две или три. Рядом — небольшое здание магазинчика, облицованное синим сайдингом, наполовину обгоревшее. Окна выбиты, дверь сорвана с петель и валяется в сугробе. Дальше — кафе, отдельно стоящее, с большой вывеской, которая чудом держится на одном углу. На вывеске когда-то было что-то вроде «Придорожное», но теперь буквы обгорели, и осталось только «…ожное». Ещё пара домов — видимо, жильё для тех, кто здесь работал, — щитовые, покосившиеся, с провалившимися крышами.

Я подошёл к заправке. Под навесом — две колонки, одна опрокинута, из второй торчит обрывок шланга. Снег намело под крышу, и там, в глубине, угадываются тёмные пятна.

Заглянул в магазин. Внутри — полный разгром. Стеллажи повалены, всё, что могло представлять ценность, давно унесли. На полу — битое стекло, какое-то тряпьё. В углу — чьи-то останки, присыпанные снегом, занесённым через разбитое окно. Я не стал приближаться. И без того ясно — здесь нет ничего полезного.

Вышел, направился к кафе.

Дверь была распахнута, одна створка висела на нижней петле. Внутри — просторный зал с пластиковыми столами и стульями, многие перевёрнуты. На стойке — остатки кофемашины, разбитой вдребезги. За стойкой — проход на кухню. Я заглянул туда мельком: кафель на стенах, огромная плита, пустые полки, холодильники с распахнутыми дверцами. Запах гнили и плесени. Ни еды, ни воды, ни даже посуды целой — всё разбито или унесено.

Я вышел на улицу, посмотрел на дома. Идти туда смысла не было — такие же развалины, пустые коробки. Мародёры здесь поработали давно и основательно.

Еще раз осмотревшись, я развернулся и зашагал дальше, но не прошёл и двадцати метров, как снова услышал гул.

Сначала низкий, едва различимый на фоне ветра, потом нарастающий, заполняющий пространство. Я замер, вслушиваясь. Нет, это не вездеходы. Другое. Выше, быстрее, ритмичнее.

Вертолёты.

Я метнулся к заправке, прижался к стене, выглянул, вглядываясь в серое небо.

Они вынырнули из снежной пелены неожиданно, низко, почти над самой трассой. Два силуэта, тёмные, хищные. Первый — Ми-8, с характерным обводом кабины и грузовым отсеком. Камуфляж серый, пятнистый, почти сливающийся с небом. Второй — Ка-52. «Аллигатор». Я узнал его по соосным винтам и характерному силуэту, плоскому, злому. Они шли на небольшой высоте, быстро, уверенно.

Вжавшись в стену, я старался слиться с местностью. Моторы ревели, лопасти рубили воздух с противным свистом. Они пролетели прямо надо мной, метров на пятьдесят выше, может, чуть больше.

«Не заметили». — успел подумать я, вглядываясь в исчезающие силуэты. И в тот же миг с земли, откуда-то из снега, взметнулись две светящиеся нити. Ракеты.

И тут же росчерки тепловых ловушек, которыми окутались оба вертолета.

Первая ракета прошла мимо Ми-8 — трассер ушёл в сторону, исчез в снежной мгле. Вторая ударила точно в Ка-52.

Вспышка была яркой, оранжевой, на миг раскрасившей серое небо. Грохот донёсся через секунду, тяжёлый, раскатистый. «Аллигатор» клюнул носом, из хвостовой части повалил чёрный дым, смешанный с искрами. Вертолёт завалился на бок, но соосные винты продолжали вращаться, удерживая машину в воздухе. Пилот пытался выровнять, тянул к земле.

Ми-8 резко ушёл вверх, развернулся и скрылся в облаках. Уходил, бросив напарника.

Я смотрел, как Ка-52 дернулся за восьмым, разворачиваясь и теряя высоту, тянет в сторону заправки. Дым становился гуще, в нём уже мелькали языки пламени. Вертолёт пронёсся надо мной, едва не задев шпиль громоотвода, и пошёл на вынужденную.

Он сел жёстко, но не разбился. Подломил шасси, проскрёб брюхом по снегу, зарылся носом в сугроб прямо рядом с заправкой, метрах в трёхстах от меня. Винты ещё крутились по инерции, потом замерли. Из двигателя валил дым, густой, чёрный.

Тишина навалилась снова, только треск пламени и шипение снега, плавящегося от горячего металла. Я смотрел, не веря своим глазам. Рядом с заправкой, среди руин, горел сбитый вертолёт.

Не раздумывая, я двинулся к дымящемуся «Аллигатору», сжимая топор в руке. Снег валил густой пеленой, скрывая очертания, но вертолёт был виден отчетливо. Я почти бежал, проваливаясь в сугробы, не чувствуя усталости. Адреналин гнал вперёд, заглушая голос разума, который советовал держаться подальше.

Когда до машины оставалось метров пятьдесят, из кабины вывалился человек.

Он упал в снег, но тут же вскочил, лихорадочно оглядываясь. В лётном комбинезоне, шлем сбит набок, из-под него торчат светлые волосы. Он оббежал вертолёт, дёрнул люк с другой стороны, и через секунду вытащил второго пилота, который, скорее всего был ранен.

Я подбежал вплотную, и только тогда понял что первый пилот - женщина. Молодая, светлые волосы разметались по плечам, лицо перепачкано кровью и сажей.

Она заметила меня не сразу. Подняла голову только когда я остановился в двух шагах, и замерла, глядя на меня огромными, безумными глазами. Лётный комбинезон на ней был расстегнут, под ним — форменная куртка с какими-то нашивками. На поясе — кобура с пистолетом.

— Не стреляй, — сказал я хрипло, хотя она и не думала тянуться к оружию.

Она молчала, только смотрела и мелко дрожала — то ли от холода, то ли от шока.

Я шагнул, выдернул пистолет из кобуры. Она не сопротивлялась, даже не пошевелилась. Сунул за пояс, к топору. Потом наклонился над раненым, проверил пульс на шее, его не было. Пилот был мертв. Не раздумывая вынул из его кобуры пистолет, заглянул в кабину - забрал оттуда короткоствольный автомат — какой-то компактный, незнакомый, с откинутым прикладом.

Женщина смотрела на мои действия, не двигаясь, только слёзы текли по щекам.

— Вставай, — сказал я, дёрнув её за плечо.

Она не понимала. Или не хотела понимать.

Я выругался, поднял ее, закинул на плечо и потащил. Она была лёгкой, почти невесомой, и даже не сопротивлялась — просто дала себя тащить, как куклу.

Словно по заказу, снег повалил так, что в трёх шагах ничего не было видно. Я ориентировался по памяти, уводя женщину в сторону от трассы, в заснеженное поле, где не было ни построек, ни ориентиров. Там, в белой мгле, нас не найдут.

Мы прошли метров четыреста, когда сзади громыхнуло.

Взрыв. Я обернулся, но ничего не увидел — только вспышку сквозь снежную пелену и чёрный дым, который тут же смешался с тучами. Вертолёт взорвался.

И почти сразу — гул моторов.

Я рванул женщину вниз, мы оба рухнули в снег. Она вскрикнула, но я зажал ей рот рукой, прижимая к земле.

— Тихо, — прошептал я прямо в ухо. — Если хочешь жить — молчи.

Сам лихорадочно закидывал нас снегом, греб руками перед собой, создавая небольшой вал. Снег был пушистый, мягкий, он оседал на наших телах, укрывая белым одеялом.

Три вездехода — точнее три темных пятна едва различимых через снежную пелену, — подъехали к тому месту, где только что был вертолёт. Они остановились, из люков выскакивали солдаты, «проявляясь» на фоне пожарища.

Наших следов там уже не было, снег валил с какой-то нереальной скоростью, да и если нас и будут искать, то вряд ли в чистом поле. Поэтому я хоть и переживал, но не особо сильно.

В итоге искать нас вообще не стали, вездеходы постояли ещё минут десять, люди побегали вокруг, потом развернулись и уехали обратно в сторону города, откуда пришли.

Убедившись что они не вернутся, минут через двадцать я поднялся, отряхнулся. Женщина лежала, глядя в небо пустыми глазами. Я протянул руку, помог ей встать.

— Пошли, — сказал я. — Здесь нельзя оставаться. Надо идти.

Она кивнула. Не спросила куда, не спросила зачем. Просто пошла за мной, спотыкаясь в снегу, как сломанная кукла.