Чужие Степи - часть четвертая

Глава 1

Длинный разбег по потрескавшемуся асфальту, больше похожему на лоскутное одеяло из выбоин и проросшей кое-где травы. И наконец, с ощутимым усилием, словно пловец, отталкивающийся от дна, машина отрывает колеса от земли.

— Кажись, лишка загрузили… Говорил же… — доносится негромкое, но отчетливое бормотание дядя Саши. Я его слышу идеально — после капитальной переделки всей системы связи, переспрашивать по три раза больше не нужно. Чувствительность микрофона теперь просто великолепная, улавливает даже шепот.

— Так ты ж сам говорил: «Пихай больше, пока место есть!» Нет? — машинально парирую я, задним умом понимая что нарвусь на привычную получасовую проповедь, сотканную из ворчания и обвинений во всех смертных грехах.

Но… проповеди не последовало. Вместо этого дядя Саша лишь недовольно зыркнул на меня, и резко щелкнул тумблером на панели, отключая связь.

«Наверное, понял, что глупо спорить с очевидным», — подумал я, с облегчением глядя на его ссутулившуюся спину. Ведь обычно мы больше восьми бочек не брали, а тут он решил что с приходом весны можно и побольше нагрузить. Но, в любом случае, мы в небе, и скоро будем дома.

При мысли о доме на душе потеплело, несмотря на пронизывающий холодок, гуляющий по кабине. Шутка ли — летели на два дня максимум, а проторчали в поселке почти неделю! Даже не представляю, с какими глазами покажусь жене. Вылетели в четверг, а сегодня уже вторник… Значит, переживать она начала где-то с вечера субботы, когда стемнело, а нас все не было. И к сегодняшнему дню наверняка уже вся извелась.

Такое, конечно, случалось и раньше. Задержки — неизбежная часть нашей работы. Но обычно — на день, максимум два. А тут — целая неделя без малого! Хочешь не хочешь — запереживаешь. А если учесть, что она в курсе всех проблем с самолетом… который и так-то староват, а в последнее время совсем унывать стал, — вообще нехорошо получается.

Как не следи, как ни ухаживай, а от поломок никуда не денешься. Особенно когда запчастей днем с огнем не сыщешь, и почти всё приходится «колхозить». Вот и в этот раз беда подкралась незаметно. Еще на подлете к поселку дядя Саша нахмурился, прислушиваясь к монотонному вою мотора. Потом ткнул пальцем в сторону: «Слышишь? Подвывает чутка…». Сначала шум был едва уловим, фоном к основному реву. Но с каждым километром он нарастал, превращаясь в тревожное, прерывистое подвывание. А на последних километрах движок вдруг зачихал, будто подавился, дернулся несколько раз… и заглох. Ладно близко были, сели худо-бедно, а случись такое над лесом, даже не знаю, как обернулось бы.

Причину мы, конечно, нашли и устранили, вот только быстро не получилось, уж больно хитрой поломка оказалась. То нужной трубки нет, то прокладку никак не подобрать, то ключ не лезет… Но не зря говорят — нет худа без добра. Хоть и задержались прилично, зато весну встретили по-настоящему, прочувствовали, так сказать, момент пробуждения природы от зимней спячки. Ведь несмотря на относительно небольшое расстояние — каких-то двести километров по прямой — климат там, на севере, совершенно другой. У нас в станице уже вовсю зеленеет трава, черемуха отцвела, а там… Там еще снег в оврагах, земля робко, островками, начала покрываться бледной зеленью. Всего двести километров — а будто на месяц назад вернулись.

Но сейчас всё это позади. Главное — наш «старичок» снова в небе. Покряхтывает, поскрипывает, но везет так необходимую солярку. Потому что весна — это не только первые цветы и робкое солнышко. Это, прежде всего, начало посевной. Самый ответственный, самый нервный сезон. Свои огороды, грядки возле домов — ладно, там лопатой да тяпкой управляемся. А вот поля… Большие поля под зерновые, под кормовые культуры — без техники никак. Без тракторов, без сеялок, без культиваторов. А техника — значит топливо.

В прошлом году сеяли с оглядкой — посевного материала было в обрез, едва хватило на самые необходимые площади. Скупо, экономно, без размаха. А в этом году — совсем другой расклад. Семян заготовили достаточно, благодаря удачному прошлому урожаю, поэтому распахивали по максимуму, как только силы и ресурсы позволяли.

Картошка, морковь, свёкла, репа, — корнеплодов целое царство! Кукуруза, которой засеяли пологий склон у воды — надеемся на силос. Зелень всякая — укроп, петрушка, кинза, базилик, плюс еще куча названий которых я раньше и не знал. Саженцы плодовых деревьев — яблони, груши, сливы. Бахча — арбузы, дыни — под пленку пока. И томаты, конечно, целая плантация в теплицах, которые только предстояло накрыть. Аграрные планы на этот год были поистине грандиозными. Энтузиазм подогревала удачная находка прошлой зимы — в одном из вагонов поезда нашли бухты с лентой для капельного полива. Две здоровенные катушки, по десять километров каждая! Это ж двадцать километров тоненьких трубочек с дырочками, позволяющих полить гигантский «рядок» без лишней суеты и перерасхода воды. Сам я не особо вникал в технологию, но наши «агрономы» чуть ли не плясали от радости. Говорили, что лента эта — панацея: и воду экономит дико, и сорняки меньше растут, потому что влага только под корень, и урожайность подскакивает. Так это или нет — покажет лето. Но всяко лучше, чем таскать бесконечные ведра и тянуть шланги из реки.

— Посмотри, что с давлением масла на контрольке, — после долгих минут гнетущего молчания, нарушаемого только гулом мотора и скрипом обшивки, дядя Саша вдруг включил гарнитуру. Голос его был суховат, без прежнего ворчливого оттенка, просто констатация факта.

Индикатор давления — наш вечный «головняк». Три «стрелки» в одном «окошке»: давление топлива, давление масла и его же температура, периодически начинали дергаться, и вместо того чтобы чтобы образовывать перевёрнутую букву «Т», показывали непонятно что. После третьей или четвертой внезапной «кончины» решено было поставить дублера — на моей стороне, у второго пилота. Так в панели управления, рядом с родными, потрескавшимися от времени приборами, замигал дисплейчик, содранный с приборной панели какого-то японского джипа. Выглядел он чужеродно, но работал.

Кроме этого «апгрейда» появилось еще несколько самоделок, призванных облегчить нам жизнь. Кое-что сварганил дядя Саша, кое-что добавил я, хотя мои изыскания были куда скромнее: подсветку панели поставил из светодиодной ленты от разобранной люстры, вывел дополнительный обдув лобовых стекол от печки, и моя гордость — нацепил на старые, просиженные сиденья, чехлы с подогревом.

— Контроль в норме, — пробежав взглядом по приборам — цифры на «джиповском» табло показывали стабильные, пусть и не идеальные, значения, — отчеканил я. — В зеленой зоне.

Дядя Саша недоверчиво хмыкнул, потянулся через кабину и костяшками пальцев, с силой, постучал по стеклу родного датчика. Стрелка подпрыгнула, дернулась и снова замерла.

— Видишь? Скачет, как угорелая. Глючит старье, — объяснил он, и снова отключил гарнитуру, продолжая, теперь уже беззвучно, шевелить губами.

Ну и ладно. Я не в обиде. Тем более что собеседник из него, прямо скажем, так себе: либо ворчит, либо отмалчивается, либо читает нотации. Да и переговорили мы за неделю вынужденного простоя, кажется, обо всем на свете — от устройства карбюратора до философии стоиков. Лучше смотреть вниз, на землю. Высота приличная, но день ясный, без единого облачка, видимость — километров на сорок, не меньше.

Первое, что бросается в глаза — это мозаика леса. Он здесь смешанный, но сосны и ели преобладают, и сейчас, ранней весной, это особенно заметно. Темно-зеленые, почти черные острова хвойных массивов резко контрастируют с еще не проснувшимися осинами и березами. Там — островок ельника, тут — большая темная плешина соснового бора, дальше — еще одно изумрудное пятно. Летом всё это сольётся в сплошное зеленое море, а сейчас… Сейчас лес похож на рассыпанные с высоты осколки бутылочного стекла — такие же яркие, такие же контрастные на фоне выцветшей прошлогодней травы и голой земли.

Хорошо видны и реки. Извивающиеся ленты, местами широкие и мутные от паводка, местами сужающиеся до серебристых нитей. Весной они особенно полноводны, разливаются, затопляя низины, мало похожие на те скромные речушки, что я помнил по редким наездам в ту, прошлую, «нормальную» Башкирию. Есть там одна, не особо приметная — Зилаир. Довелось как-то бывать. И от местных стариков слышал я легенду, будто в этих краях сам Пугачев ходил со своим воинством, и отступая, не смог форсировать эту реку — такая она была бурная, широкая и глубокая. Я тогда только усмехнулся — на своей «ниве» я спокойно переехал ее вброд, вода едва до порогов доставала. Теперь, глядя сверху на эти мощные, разлившиеся потоки, понимаю — зря не поверил. Весной, да в былые времена, когда леса были гуще, а климат, может, и посуровее… Всё могло быть.

Точного места, конечно, не найти — русла за века наверняка менялись не раз. Но мне почему-то кажется, что течет Зилаир где-то в районе тех самых многострадальных курганов. Или совсем рядом.

Вот они, кстати, — чуть правее по курсу, темные, почти правильной формы холмы, возвышающиеся над лесом, будто древние сторожевые башни. Три больших, внушительных насыпи, и несколько десятков поменьше, рассыпанных вокруг, как стадо около вожаков.

Стоят себе, немые и величавые. Этакие вехи стабильности в этом перекошенном, неправильном мире. Мире, который, чуть что не так — хоп! — и перезагружается, сбрасывая накопившиеся ошибки. И эти курганы — точки перезагрузки.

Много раз я ломал голову, как скифы, люди без техники, без знаний, могли такое устроить? Какие силы, какие знания ими двигали? Перебирал все возможные версии — от древней высокоразвитой цивилизации до вмешательства чего-то… неземного. Часть версий вполне укладывалась в логику, казалась правдоподобной. Но без фактов, без доказательств, все это оставалось лишь игрой ума, набором фантазий и домыслов.

Я очень хорошо помню тот день, когда, наконец починив самолет, мы смогли вернуться в поселок. И там… Подсознательно ожидая подвоха, я лишний раз убедился: предчувствия редко обманывают.

Как мы и предполагали, все погибшие тогда члены группы Иваныча точно так же «откатились» во времени и воскресли из мертвых. Получив жизнь, они потеряли память. И, словно запрограммированные, снова наступили на те же грабли. Снова взялись за лопаты, снова полезли в те же курганы, снова начали грабить древние могилы. Старая присказка про исправление горбатого могилой тут не сработала. Могила их не исправила, она их лишь… перезапустила.

Но погибли не все. Двое — те, кто в раскопках не участвовал, оставались в лагере, — выжили. Вот только сын Иваныча, к его вечному горю, не входил в их число. Он первым полез за золотом.

Именно эти двое, напуганные до полусмерти, и поведали нам о случившемся. Испугавшись, они сами никуда не рыпались, покидая свое укрытие лишь в поисках продовольствия.

Но жалости к ним не было. Ни капли.

Не скажу, что я святой или образец морали. Но в том, что жадность до добра не доводит, а уж помноженная на тупость — и подавно, убеждался не раз. Даже если отбросить кощунственность самого акта — разграбление могил, что само по себе мерзко. Эти парни, во главе с Иванычем, изначально задумали провернуть все втихую. Утаить находку от общины, от всех, и разделить золото узким кругом «посвященных». Классика.

И вроде бы понятно — золото всегда затмевало разум. Случись такое в прежнем мире — я бы, наверное, только плечами пожал. Но здесь-то? Для чего им это золото здесь? Сменять при случае на пачку заветных «Мальборо» или на новые аккумуляторы к фонарю? Купить автомат? Так ведь чтобы что-то купить, нужно еще до города добраться! А это сейчас — задача почти невыполнимая, смертельно опасная. По крайней мере, открыто, с целью шопинга.

В общем, за глупость заплатили они сполна.

Теперь же, после всей этой истории, я лично провел беседу с каждым, кто находился в поселке. Несмотря на заверения Олега, что «люди проверенные», доверял я только себе. Перестраховка? Может быть. Но как говорится, береженого… Мало ли, кому-то в голову взбредет от скуки прогуляться до тех курганов. А там и до лопаты недалеко. Слаб человек. Искушение золотом, да еще с призрачным шансом вернуться домой, — страшная сила.

Именно это известие — о возможности возвращения домой, в наше время и измерение, через загадочный портал — перевернуло всё с ног на голову. Оно же придало тот самый, ранее отсутствующий смысл золоту. Представьте: человек попадает в далекое прошлое и приносит оттуда ценность — древнюю вазу, оружие, а то и золотое украшение из скифского кургана. А почему бы и нет? Антиквариат, раритет! Состояние.

Я отлично помню тот момент, когда штурмовали дом, на который указал «Бычара», и всех повязали. Среди полуголых, перепуганных или злых мужиков я сразу выделил одного. Он сидел на краю кровати, спокойный, как будто ждал гостей. Высокий, подтянутый, лет пятидесяти, с проседью в коротко стриженных волосах. Черты лица — правильные, даже жесткие, а вот глаза… Глаза были странные — светлые, почти бесцветные, и совершенно пустые. Ни страха, ни злости, ни даже любопытства. Он не дёргался, не пытался что-то выкрикнуть или сопротивляться. Просто сидел и смотрел сквозь людей.

— Ты тут главный? — так же быстро сориентировавшись, к нему подошел Олег. Голос у него был ровный, но в руке автомат.

Тот равнодушно перевел белесый взгляд на Олега, спокойно кивнул и снова уставился в пространство перед собой. Я, глядя на него, почему-то отчётливо понял — это не бравада. Мужик действительно ничего не боялся. Абсолютно.

— Говорить будешь, или как? — спросил Олег, чуть наклонившись.

— Буду. Только свет убери, слепит, — голос был низким, хрипловатым, но таким же спокойным. Мужик потянулся к жилетке, висевшей на спинке стула, достал помятую пачку сигарет без фильтра и спички.

Олег отвел луч фонаря чуть в сторону, подтащил ногой единственный свободный стул, развернул его спинкой вперед и присел, навалившись грудью на перекладину. Я же, не найдя места присесть, облокотился о холодную стену у подоконника.

— Богато живёшь, — констатировал Олег, кивком указывая на обстановку комнаты — она действительно выделялась относительным порядком и обилием хороших вещей: приличная газовая горелка с баллоном, пара добротных спальников, ноутбук, планшет, ящик с настоящими консервами.

— Есть такое дело, — так же спокойно мужик прикурил, с наслаждением затянувшись едким дымом. — Бычара нам всё рассказал. От себя добавить нечего? — спросил Олег, снова направляя луч фонаря ему прямо в лицо.

Тот зажмурился, потом усмехнулся коротко и жестко: — А чего добавлять? Он же всё рассказал?

— Давай без шуток, — голос Олега стал жестче. — Тебе всё равно деваться некуда. Так — хоть бить не будем. Пока.

Не знаю, сработала ли угроза, или он просто понял, что запираться бессмысленно, но, докурив, отшвырнул окурок и заговорил. Монотонно, без эмоций, как доклад по уставу.

Раиль. Так его звали. Попал сюда лет двадцать назад, поэтому без натяжки считался городским старожилом. Почти сразу прибился к одной из многочисленных мелких банд. Проявив хладнокровие, расчетливость и жестокость, со временем выбился в лидеры, а потом и возглавил своё собственное «подразделение». Которое за эти годы превратил в одну из самых боеспособных группировок города. Не самую крупную — чуть больше сотни штыков, но это был как раз тот случай, когда качество важнее количества. Будучи кадровым военным в прошлом, при наборе людей он отдавал предпочтение только тем, кто имел реальный боевой опыт. Практически все его люди знали не только с какой стороны держать автомат, но и как действовать в бою, как минимизировать потери, как действовать при форс-мажоре. У него была четкая армейская иерархия — звания, устав, дисциплина. Работали, по его словам, «в основном по найму». Но мне показалось — соврал. Или не договорил.

Что касается портала… Тут всё оказалось прозаично. Во время одной из вылазок на необитаемую, особо опасную часть города, его группа наткнулась на небольшой, но хорошо экипированный отряд «чужаков». Завязалась короткая, яростная стычка. Отряд был почти полностью уничтожен. В живых остался лишь один тяжелораненый боец. От него-то Раиль и вытянул информацию о портале, о возможности возвращения. Он бы, может, и усомнился, но доказательства были железные: записанные на смартфоны видео из «нормального» мира, дата съемки — вчера, позавчера. Но главное — экипировка убитых. Камуфляж незнакомого образца, легкие бронежилеты из непонятных материалов, компактные рации, сублимированная еда в вакуумной упаковке, оружие — не массовки военных лет, а современные штурмовые винтовки. Всё кричало: «Мы не отсюда!».

Дальше, будучи человеком умным и прагматичным, Раиль мгновенно оценил масштаб подарка судьбы. Он сопоставил услышанное с тем, что знал о городе: внезапное прекращение поставок патронов, которые раньше шли потоком, слухи о потере какого-то «канала». Он догадался: никакой подпольной фабрики не было! Всё это таскали через портал из другого мира! Полный контроль над порталом означал неограниченную власть и богатство.

Опираясь на свой опыт и информацию пленного, он даже попытался самостоятельно прорваться к нужному месту — в самый эпицентр аномальной зоны, в сердцевину города. Но попытка провалилась с большими потерями.

— Это почти самый центр, — говорил Раиль, его белесые глаза на миг оживились воспоминанием о неудаче. — И я ни разу не слышал, чтобы у кого-то из наших получалось туда добраться живым. Уйти? Уходили. А вот вернуться… или просто пройти через центр… Нет. Та часть города — гиблое место. Мало того что тварей там — как саранчи, так еще и чертовщины всякой — до верху. На окраинах-то все в напряжении живут, а там… там ад.

Потом он узнал про самолет. Понял — вот оно, решение! И разработал план по его захвату, как настоящую военную операцию — с разведкой, шпионами, резервом. Он прекрасно понимал, что поставлено на карту. И если бы не та самая сломанная стойка шасси, улетел бы наш «кукурузник» прямиком в его руки.

Причем он не планировал просто «уходить». Целью был не побег. Этот мир ему нравился, его целью был контроль. Наладить стабильный канал поставки, заменив утраченную цепочку. Стать новым «смотрящим» за порталом.

И ведь логично! Возможность таскать из нормального мира всё что угодно — сигареты, алкоголь, настоящий кофе, лекарства, гаджеты, аккумуляторы, патроны, одежду, инструменты… И обменивать это здесь на золото, драгоценности, антиквариат. Да это круче любого Клондайка! Я знал, какие космические цены просили за подобные вещи в городских «лавках». От такого шанса действительно невозможно отказаться. И становилось понятно, куда уходило золото, и почему оно вообще здесь имело ценность. Оно было валютой для торговли с «материком».

Вот только первой мыслью у всех нас, услышавших эту историю, было сорваться с места и бежать искать этот портал, чтобы свалить отсюда к чертовой матери. И лишь когда первая волна эйфории схлынула, пришло отрезвление и понимание всей невозможности такого сценария. По крайней мере, в обозримом будущем.

Ведь сколько народу в станице? — Больше двух тысяч душ. Чтобы перевезти всех по воздуху, требовалось совершить около ста рейсов туда-обратно. Но мало того, что у нас не было и десятой доли необходимого топлива, так еще и наш «кукурузник» просто не пережил бы такой эксплуатации. Он бы развалился в воздухе на первой сотне рейсов. Эта машина требует ухода, ремонта, передышки. А тут — нон-стоп, на износ, с перегрузкой, возможно под пулями. Самоубийство.

Таким образом, обретя надежду на возвращение, мы снова уперлись лбом в старые, нерешенные проблемы.

Топливо. Вечный дефицит. Поломки техники — не только самолета, но и тракторов, генераторов, станков. Постоянная угроза снаружи — от банд, от тварей, от самой аномальной среды. Нехватка оружия и боеприпасов — патроны на вес золота в прямом смысле. Какие-то бурления внутри общины — недовольство распределением, усталость, страх. Однообразное, скудное питание — за зиму подъели все запасы овощей и круп, теперь сидели на одном мясе да консервах. Список можно продолжать долго.

Но, справедливости ради, не всё было так мрачно. Были и хорошие вести. Например, вернулся, теперь уже окончательно, Сергей Алексеевич. На ноги он не встал, но пить бросил. В глазах появился осмысленный блеск. Замаячила реальная перспектива электричества — запустили, наконец, водяное колесо на речке.

Гидроэлектростанцией это сооружение язык не поворачивался назвать — скорее, инженерный артефакт эпохи выживания. Огромное, грубо сколоченное колесо, теперь крутилось под напором весеннего потока. Оно было соединено ременными передачами с генераторами. Провода тянулись к нескольким ключевым точкам: больничке, штабу, мастерским. Это означало, что ночью в больнице можно было делать срочные операции без свистопляски с бензиновыми генераторами, что в штабе могли сверять карты и планы, что в мастерских можно было дольше работать над насущными починками. Это был шаг из тьмы.

Больница, благодаря трофеям с поезда, превратилась в нечто большее, чем просто помещение с бинтами. Теперь здесь диагностировали, лечили, предупреждали. Проводили плановые обследования, для детей ввели медосмотры, за счёт вновь прибывших серьёзно расширили штат.

Заново восстановили работу химической лаборатории, запустили производство пороха и других необходимых как в военном деле, так и мирной жизни веществ.

Бдительность также была на пределе. После истории с заговором и попытки угона самолета, доверие было подорвано. Состав людей, имеющих доступ к оружию, пересмотрели под микроскопом. Всех, кто хоть как-то был замешан в тех событиях, или вызывал малейшие подозрения в неблагонадежности, без лишних слов перевели на сельхозработы. «Лопата, тяпка, тачка». За ними приглядывали, но без явного давления — пусть работают на общее благо, авось одумаются. Но оружие рядом с ними не появлялось.

Еще одним мрачным, но необходимым атрибутом общины стала настоящая тюрьма. Количество пленников — участников нападения, мелких нарушителей, пойманных мародеров — росло. Держать их по сараям и вонючим погребам стало неудобно и небезопасно. Под нужды «следственного изолятора» приспособили мрачное кирпичное здание бывшей колхозной управы. Оно стояло чуть в стороне, обнесенное высоким, местами покосившимся забором из штакетника. Внутри было холодно, сыро и пахло плесенью. Семь камер, рассчитанных на шестерых арестантов каждая, с толстыми дверями, обитыми жестью, и зарешеченными окнами. В конце коридора — комната для охраны и подсобка. Заключенных поставили на довольствие, иногда выводили под конвоем на короткую прогулку в загон за зданием — подышать воздухом и увидеть кусочек неба. Охрана была двух видов: постоянные тюремщики — суровые, немногословные мужики, и сменные дежурные, наряжаемые из числа ополченцев на сутки. Такая ротация должна была максимально исключить возможность сговора охраны с узниками. Я надеялся, что это сработает.

Наш «кукурузник» теперь походил на драгоценность в бронированной шкатулке. Самолет стоял на краю взлетной полосы, окруженный не просто часовыми, а настоящим мини-гарнизоном. Рядом с ним выросла утепленная сторожка, где постоянно дежурили трое вооруженных бойцов. Еще двое или трое обходили периметр поста, особенно ночью. На ближайших крышах оборудовали скрытые позиции для наблюдения. Подойти к самолету незамеченным стало невозможно. Он был нашим ключом к будущему, и его берегли пуще глаза.

Вообще, взгляд со стороны показал бы, что станица все больше напоминает не мирное поселение, а хорошо укрепленный военизированный лагерь времен Гражданской войны, только с привкусом апокалипсиса. Почти пять сотен человек — включая «пассажиров которые теперь тоже вливались в строй — составляли костяк „регулярных“ сил. Их жизнь была подчинена жесткому распорядку: утренняя поверка, изматывающие тактические учения на полигоне за станицей, изучение карт местности и приемов рукопашного боя, караульная служба на валах и постах. Остальные — те, кто работал на полях, в мастерских, на кухне, но был способен держать оружие — привлекались к занятиям и дежурствам в свободное время. Вечерами у костров или в казармах слышались споры о преимуществах „Калаша“ перед СКС, шум чистки оружия и лязг разбираемых-собираемых затворов.

Численность этой «армии» жестко регулировалась наличием стволов. Но и здесь был прогресс. Наши кузнецы и оружейники научились клепать простейшие гладкоствольные ружья. Они хоть и били недалеко, но в ближнем бою или для охраны периметра годились. Взрывники радовали усовершенствованными «сюрпризами»: привычные взрывпакеты стали компактнее, их корпуса отливали в самодельных формах из алюминиевого лома, чтобы удобнее лежали в руке и летели дальше. Гранаты, ранее оснащенные опасным и ненадежным фитилем, теперь обзавелись настоящей чекой и ударно-спусковым механизмом. Они стали страшнее и для врага, и, что немаловажно, безопаснее для метателя. Апофеозом инженерной мысли стали две самодельные пушки. Сваренные из толстостенных труб, смонтированные на лафетах от списанных сельхозорудий, выглядели они архаично и угрожающе. Стреляли пока только болванками и неточно, но грохот выстрела, рвущий тишину, и клубы едкого дыма производили неизгладимое впечатление. Это была наша «тяжелая артиллерия», символ обороны.

Мобильность обеспечивал «автопарк». Еще десяток гражданских «вездеходов» — УАЗиков, «Нив», пары выживших трофейных внедорожников — поставили «под ружье». Их превратили в подобие бронеавтомобилей или тачанок. Машины максимально задрали, обули в огромные колеса с «зубастым» протектором. Каркасы кабин и кузовов обварили листами железа, оставив лишь узкие смотровые щели для водителя и стрелков. Спереди навесили массивные кенгурятники-тараны. Внутри убрали все лишнее, в кузовах приварили крепления для пулеметов. Получились уродливые, прожорливые, но проходимые и защищенные от пуль и осколков монстры.

С приходом весны и сходом снега с новой силой закипела работа на главном рубеже — периметре обороны. Валы, оплывшие от талых вод и дождей, спешно поднимали и укрепляли, тракторами и вручную подвозя грунт. Деревянные частоколы, подгнившие за зиму, заменяли на новые бревна. Восстанавливали и строили новые огневые точки — ДЗОТы и блиндажи. Углубляли рвы, натягивали новые колючие ленты, расчищали сектора обстрела. Работали под моросящим дождем и редким весенним солнцем, в грязи по колено, но с пониманием, что это — первая линия между жизнью и смертью.

Так что, в военной сфере, последние месяцы зимы и начало весны прошли под знаком интенсивной подготовки. Не зря же говорится — Si vis pacem, para bellum. Хочешь мира — готовься к войне. Мы не знали, откуда придет новая беда. Из Города? Из степи? Или породит ее сама эта аномальная земля? Не знали. Но готовились. Каждый новый ствол, каждая банка пороха, каждый укрепленный метр вала, каждый отработанный на учениях маневр — все это было кирпичиком в стене, которую мы отчаянно возводили вокруг своего хрупкого островка жизни.

Глава 2

— Датчик проверь. — Включив гарнитуру, попросил дядя Саша. Весь последний час он молчал и к чему-то прислушивался, но мне ничего не говорил, и о том что всё идёт как надо, я мог судить только по выражению его лица.

Ответив что давление в норме, я не успел ничего добавить — щелкнув выключателем, дядя Саша оборвал возможный диалог, снова погружаясь в своё молчаливое наблюдение. Леса кончились, теперь мы летели на степью: выгоревшая прошлогодняя трава, рыжие пятна солончаков, редкие кустики полыни, трепещущие на ветру. Монотонность пейзажа угнетала. Чтобы развеять скуку, я полез в ящик под сиденьем, нащупывая знакомую ребристую поверхность.

— Хоть какое-то развлечение, — пробормотал я себе под нос, доставая тяжелый, обтянутый черной кожей бинокль.

Поначалу я постоянно в него пялился, надеясь разглядеть что-то необычное: следы стоянки, дымок костра — хоть какой-то признак жизни. Но кроме редких табунов сайгаков, мелькавших вдалеке как серые призраки, или одинокой лисицы, крадущейся по ложбинке, ничего не попадалось. Энтузиазм быстро поостыл, сменившись привычной апатией полета.

Вот и сейчас, машинально «пройдясь» по знакомому маршруту — от сизой дымки горизонта вниз, к более четким очертаниям балок и перелесков — я не сразу осознал, что картинка изменилась. Глаза скользнули мимо, но мозг зафиксировал аномалию. Сердце екнуло. Я резко поднял бинокль обратно.

Вдали, почти на самом стыке земли и неба, виднелось огромное пылевое облако. Оно было невысоким, но невероятно длинным, растянувшимся по горизонту на добрых пятнадцать-двадцать километров, как гигантская грязно-желтая змея, ползущая по степи. С такого расстояния масштаб не впечатлял — просто низкая, плотная полоса дымки. Но логика подсказывала: учитывая дистанцию и приближающую силу оптики бинокля, источник этой пыли должен быть колоссальным.

Всматриваясь до рези в глазах, я пытался разобрать детали сквозь пылевую завесу и дрожащий воздух. Мелькали какие-то темные точки, но ничего внятного.

— Какое стадо может так пылить? Разве что слоны в брачный период? Да где тут слоны… — Абсурдность сравнения только усилила тревогу. Это было нечто иное.

Потормошив деда за рукав, я жестом показал ему на гарнитуру. Он вздрогнул, оторвавшись от созерцания приборной доски, и щелкнул выключателем.

— Чего тебе? — голос его был по-обыкновению желчным, но в глазах мелькнуло ожидание. Он почувствовал мою нервозность.

— На, — протянул я ему бинокль, показывая направление. — Глянь туда.

Дядя Саша взял бинокль, хмыкнул, потом долго вглядывался, медленно поводя биноклем, и не говоря ни слова, резко сунул бинокль мне обратно в руки, схватил штурвал обеими руками и начал разворачивать машину. Рычание двигателя сменилось на более высокий, напряженный вой. Земля под нами поплыла в сторону.

Я же снова прильнул к окулярам. Теперь, когда мы летели навстречу облаку, а скорость в сто сорок километров в час быстро сокращала расстояние, картина прояснялась с пугающей быстротой. Буквально через несколько минут сквозь пелену пыли уже можно было различить не точки, а фигуры. Множество людей. Они шли, ехали верхом на низкорослых, крепких лошадях, гнали перед собой стада мелкого рогатого скота — коз или овец. И телеги! Огромные, крытые грубым войлоком повозки на массивных колесах, запряженные волами; легкие двухколесные арбы; просто всадники и толпы пеших. Их было… невероятно много. Вот просто фантастически. Как муравьи, высыпавшие из разоренного муравейника, только в человеческом масштабе. Море голов, спин, рогов, колес. Огромная, живая лавина.

Я передал бинокль деду, перехватывая штурвал. Он смотрел долго, очень долго, водя биноклем вдоль всей этой движущейся массы. Воздух в кабине сгустился от напряжения. Наконец, он опустил бинокль, его лицо стало каменным.

— Скифы. Как пить дать, скифы, — выдал он вердикт, хриплым, лишенным обычной иронии голосом.

Соглашаясь с ним в принципе, я все же внутренне сомневался. — Люди — да, однозначно. Но определить скифы это, или сарматы, а может вообще печенеги, гунны или кто другой… с такого расстояния попросту невозможно.

И чем ближе мы подлетали, тем больше я обалдевал. Пылевое облако превратилось в гигантскую, плотную стену, поднимавшуюся на сотни метров. А под ней, растянувшись на добрых несколько километров в длину и почти столько же в ширину — это была не цепь, а сплошное, широкое живое полотно, медленно, но неуклонно ползли настоящие хозяева этих мест. Картина, открывшаяся с высоты птичьего полета, была одновременно грандиозной и жуткой. Бесконечное количество крытых кибиток, похожих на неуклюжие домики на колесах; открытые повозки, груженные скарбом и детьми; легкие, похожие на боевые колесницы, телеги с высокими, спицевыми колесами; бесчисленные отары овец, сливающиеся в сплошное серо-белое море; табуны лошадей, мечущиеся на периферии; тучи всадников, снующих вдоль колонны как пастушьи собаки; и еще больше пеших, бредущих в пыли, согнувшись под котомками. С высоты всё это выглядело очень впечатляюще и… чуждо. А пыль, поднимающаяся в голове этой гигантской «процессии», была настолько плотной и густой, что образовывала движущуюся тень, закрывавшую солнце для всех, кто двигался следом. Представив себя там, внизу, в этом аду пыли, вони и мычания, я поёжился, а попытавшись посчитать сколько же там народа, сразу сбился.

Сначала мозг отказывался воспринимать масштаб. Но по мере приближения стало ясно: ширина этой людской реки была сравнима с ее длиной. Это было огромное человеческое стадо, медленно мигрирующее по степи.

Поднявшись ещё на сотню метров дядя Саша повел самолет параллельно движущейся массе, вдоль ее растянутого фланга. Я не отрывался от бинокля, пытаясь запечатлеть детали.

— Их тут тысяч тридцать, если не больше, — прокричал дядя Саша, тоже всматриваясь вниз. Его голос звучал глухо, почти апатично. — Никакие пулеметы не помогут. Если что…

Насчёт тридцати тысяч я ничего сказать не мог. Оценить такую орду навскидку — задача непростая. Но фраза про пулеметы резонировала. Представить, что эта лавина обрушится на нашу маленькую станицу… Холодный пот выступил на спине. — Трупами завалят и по ним же пройдут. Если, конечно, не испугаются… Мысль была жуткой, но реалистичной. Тут пушки нужны. Много пушек. Картечью, да так чтобы громко, с рёвом и пламенем. Тогда, может, и выйдет какой-то эффект устрашения.

А тем временем нас заметили. Сначала это были отдельные фигурки, указывающие в небо. Потом волна беспокойства прокатилась по краю колонны. Всадники сбились в кучки, пешие замедлили шаг, задирая головы. Нас, железную птицу, ревущую в небе, они видели впервые. Или нет?

— Близко не подходи, шмальнуть могут! — предупредил я деда. Мы летели на высоте, где обычная стрела не достанет, но…

— Думаешь, у них огнестрел есть? — нахмурился он, бросая быстрый взгляд вниз.

Разглядывая аборигенов в бинокль, я не видел оружия, но это ничего не значило. Они могли его прятать, носить не все, или везти в повозках. Даже если вооружен один из сотни… — Скорее всего. — ответил я почти машинально, полагаясь на пессимистичный сценарий.

Дядя Саша ничего не сказал, но его рука потянула штурвал на себя. Самолет послушно набрал высоту, увеличив дистанцию. Я же отложил бинокль и достал нашу дежурную камеру для фиксации находок. Сначала снял общий план: гигантскую пыльную реку, текущую по степи. Потом выкрутил зум на максимум, пытаясь поймать детали сквозь пыль. Кадры получались смазанными, зернистыми. — Видно не очень, но для отчёта сойдёт, — пробормотал я. — Можно будет потом поразглядывать в спокойной обстановке.

И чем ближе мы пролетали, тем беспокойнее становились туземцы. Паники не было — никто не разбегался врассыпную, не бросал повозки. Но суета нарастала. Всадники скакали вдоль колонны, явно передавая приказы или успокаивая. Люди вглядывались в небо, закрывая глаза от солнца и пыли. Их лица, различимые теперь в мощную оптику камеры, выражали смесь страха и изумления. Я даже не представлял, каково это — испытать такие эмоции. О чем они думали? Видели ли в нас посланцев богов? Чудовищ? Или понимали, смутно, что это творение рук человеческих, но из иного мира? Наверное, так и рождаются легенды, «оживляя» богов или демонов.

Пройдясь прямо над самой гущей, мы сделали широкий разворот. Напряжение в кабине немного спало. — Повода для переживаний нет, — констатировал я, сверяясь с мысленной картой. — Мимо станицы они уже прошли стороной. И если вдруг не решат развернуться… Курс у них явно на северо-запад. Туда, где степь становилась еще безлюднее.

Пока я снимал, дядя Саша молча забрал у меня бинокль, снова прильнув к окулярам. Его взгляд скользил не по общему движению, а выискивал отдельные лица в толпе пеших или на повозках.

— Что-то они… на азиатов не похожи… — задумчиво протянул он, то ли спрашивая, то ли констатируя факт, который его удивил. — Лица другие…

Когда я смотрел в бинокль, на этнические черты внимания не обратил — хватало общего масштаба. Оптика приближала, но не настолько, чтобы четко разглядеть разрез глаз или форму носа на таком расстоянии. Да и те немногочисленные кочевники, с которыми мы встречались, хоть и были смуглыми, черноволосыми, но монголоидами точно не являлись.

— А с чего ты взял, что они должны быть похожи? — удивился я.

— Потому что знаю! — отрезал дядя Саша с привычной безапелляционностью. — Скифы — они кочевники. А все кочевники — азиаты. Татары, монголы, казахи… В его голосе звучала уверенность человека, чьи исторические познания застряли где-то на уровне школьного учебника за третий класс.

— Понятно, — не стал я спорить. Спорить с дядей Сашей, когда он в таком настроении, себе дороже. Тем более, что впереди, на фоне еще голых весенних холмов, показался блестящий на солнце церковный купол нашей станицы. Слегка подкорректировав курс, мы стали готовиться к посадке. Мысли о кочевниках временно отступили, уступив место более насущному: плавному заходу, пробегу по полосе и жаркой баньке.

И только позже, когда мы благополучно приземлились, откатили самолет к ангару и перевели дух, я быстренько просмотрел сделанную запись на экране камеры. Увеличивая те кадры, где лица людей в толпе или на повозках были видны относительно четко, я убедился в своей правоте: преобладали европеоидные черты — прямые или орлиные носы, глубоко посаженные глаза, часто светлые или рыжеватые волосы и бороды у мужчин. Ничего общего с монголоидным типом.

Затем я посмотрел на карту, разложенную на столе в ангаре, прикидывая возможный маршрут обнаруженной «процессии». Линейка, карандаш… Получалось, что если они пойдут никуда не сворачивая — а кочевники обычно идут напрямик, по наикратчайшему пути между водными источниками, — то их цель где-то на территории современного Казахстана. А учитывая, что кочевники ночуют возле воды, то они так и пойдут, от водоёма к водоёму. Я ткнул карандашом в карту. — Из ближайших, если не считать нашу речку, километров через тридцать есть совсем небольшое озеро. — Крохотная голубая капля на карте. — Не знаю, метров может тридцать в диаметре и совсем мелкое. Я слабо представлял, как оно будет выглядеть, когда вся эта орава напьётся, напоит скот, да еще и замутит воду до состояния жижи. Других значимых водоёмов на пути не было, поэтому участь озерца виделась мне совсем незавидной. Оно просто исчезнет, превратившись в грязную лужу на вытоптанном берегу.

— Поглядим. — Ответил первым встретивший нас у ангара Пал Василич. Он уже слышал гул мотора и ждал новостей. — В любом случае проследить нужно, неровен час к нам пожалуют. Мало ли куда свернут или решат назад пойти, — добавил он тут же, его взгляд стал жестким, хозяйским.

— Ты как хочешь, а летать туда-сюда я не буду! — услышав наш разговор, нервно подключился дядя Саша. Он снял летный шлем, приглаживая взъерошенные седые волосы. — Машину гробить по таким пустякам? И вообще!..

Он терпеть не мог всё незапланированное, а уж когда это касалось самолёта, просто взрывался. Тем более после очередной поломки.

Но Василич лишь хмуро посмотрел на него, понимая причину раздражения, и поспешил успокоить:

— Никто тебе и не говорит лететь, Саша. Не кипятись. Потихоньку проедем, — он сделал успокаивающий жест рукой, — так, чтобы на пределе видимости. Поглядим, подумаем. Может, чего и узнаем полезного. Хотя бы направление увереннее определим.

— А зачем вообще узнавать? — буркнул дядя Саша, демонстративно отвернувшись и копаясь в ящике с инструментами. — Идут себе и идут. Мимо прошли — и ладно.

— Ну ты даешь… — ухмыльнулся Василич, но в его улыбке не было веселья. — Они ж не просто так гуляют, Саш. У них цель какая-то есть. Может, войной пошли куда? Может, бегут от кого посильнее? А может, пастбища ищут… Он покачал головой. — Игнорировать такое — верх легкомыслия.

— А просто кочевать они не могут? — вставил я. Ни в каком виде не касаясь темы скифов, за исключением школьных знаний, я не мог сказать, характерны ли для них такие грандиозные переселения, или нет. Уже здесь, в нашей скромной библиотеке, я почитал кое-что о кочевниках, но все сведения были общими, отрывочными. По идее, для кочевников передвижение — норма. Но когда видишь эту людскую реку своими глазами… Тут я был целиком согласен с Василичем: в мирный переезд как-то не верилось. Слишком многочисленно, слишком… целенаправленно.

— Могут, — кивнул Василич. — Только не так срочно и не такими толпами. Если опираться на то, что мы знаем о скифах или им подобных, живут они обычно южнее, возле морей, а в наши края заходят только к концу мая, когда много травы и она еще не выгорела. - Он говорил методично, как на лекции. — Встают лагерем где-нибудь в пойме большой реки, возле воды, и стоят, пока трава вокруг не выгорит. До самой жары не дёргаются. Потом уходят дальше, на север, в сторону лесостепи, к башкирским лесам. А на этих посмотри? — он ткнул пальцем в сторону горизонта, откуда мы прилетели. — Куда они идут? В казахскую степь? Сейчас? Весной? Его голос выражал крайнее недоумение.

Граница с Казахстаном в нашем прошлом проходила по Уралу, за которым простиралась голая, полупустынная степь вплоть до Каспия. Были, конечно, речки, какие-то островки зелени по балкам, но в основном — скудные пастбища, явно недостаточные для прокорма такого количества скота. Но возможно, так было только в нашем времени? А сейчас, в эту эпоху, степь богаче? Может быть, только я почему-то в этом сомневался.

— Так что проследим потихоньку, проводим, — заключил Василич. — Может, и узнаем, чего они тут забыли. И куда так спешат.

— Сам поедешь? — уточнил я, представляя перспективу тряски в уазике по весенней степи.

— Думаю, да. Возьму ребят, да рванём на двух машинах. Надежнее.

Езда по раскисшей после зимы степи была затеей вообще не самой удачной, а сейчас — еще и откровенно опасной. Ладно, в грязи застрять — неприятно, но не смертельно. Но ведь можно и в солончаках запросто сгинуть. Сколько подобных случаев уже бывало… Лично я не видел, но слышал из первых уст, от старожилов, тех самых, кто целину здесь осваивал в пятидесятых.

По весне раскиселит всё, дорог нет, на машине не проехать. А у мужиков на полевом стане трубы горят, выпить хочется. Вот и отправляют за самогонкой на тракторе кого помоложе. Оно вроде и потеряться негде, степь кругом, всё просматривается, но как потом не ищут — ни техники, ни человека найти не могут. Будто провалился. Скотина тоже частенько пропадала: уйдет стадо в сто голов, вернется девяносто восемь. Куда две коровы подевались? — Известно, в солончаках сгинули. И никто не виноват. Такие они, солончаки степные. Топь под коркой…

Конечно, напрашивалось и другое, более прозаичное объяснение, но за официальную версию всегда принималось именно это: коварные солончаки, замаскированные под твердую землю.

— Ну смотри, не потеряйся только, — уже разворачиваясь к одиноко стоящему возле сторожки уазику, махнул я на прощание. — А то ищи тебя потом по всей степи…

Впереди была ещё одна встреча — встреча с женой. И, честно говоря, я слегка побаивался. Не то чтобы она была сварливой, но… Понятно, что бить не станет, не за что (ну, почти), но нервы по-любому потреплет, хотя я ни в чём и не виноват. Женская логика она вообще такая, странная.

Дотопав до машины, я открыл скрипучую дверь, сел за руль. Пластмассовая панель была теплой от солнца. Нащупал спрятанный под потрескавшейся обивкой кресла секретку-тумблер, щелкнул им, потом вставил ключ в замок зажигания, повернул.

Тишина. Стартер даже не щелкнул.

Прокрутив в замке ключ ещё пару раз, вспомнил про не так давно сделанную вторую секретку и, на ощупь найдя её под рулевой колонкой, перевёл тумблер в нужное положение.

После этого мотор завёлся с пол-оборота. Ровное, бархатистое урчание японского дизеля заполнило салон. Машина хоть и не новая, да и вообще конструктор, но движок — японский, а они страшно живучие. Мне даже казалось, что когда он работает, всё как-то преображается. Не бросаются в глаза глубокие царапины на дверях, разбитая панель с оторванной ручкой. Не бесит скрип всего пластмассового и дребезжание железного на ухабах. Не выводит из себя фактически отсутствующий обзор из-за самодельных бронепластин на окнах и их бряцание. Его ровный, уверенный шёпот успокаивал, а тихая, неиссякаемая мощь вселяла уверенность.

Выехав с территории аэродромчика, я поехал сначала в больницу. До вечера ещё далеко, а значит Аня на работе. В последнее время она там практически прописалась. Новое оборудование требовало освоения, да и работы с его появлением прибавилось в разы. Поэтому шанс застать её здесь был куда выше, чем дома.

Тормознув напротив входа, я загнал машину в тенёк под раскидистым тополем, рассчитывая, что в моё отсутствие железо не сильно нагреет. День хоть и не особо жаркий для конца апреля, но на солнце ощутимо припекает.

А вот в помещении оказалось весьма прохладно. Центрального отопления не было, печки уже не топили, но бетонные стены ещё не прогрелись весенним солнцем и пахли сыростью. Не как в погребе, но тоже зябко.

Пройдя до конца коридора, мимо закрытых дверей процедурной и кабинета терапевта, я свернул налево, постучал в двери Аниного кабинета, повернул ручку.

Дверь не открылась. Заперто.

— А её нет, она выходная сегодня, — выглядывая из кабинета напротив, сообщила медсестра. Невысокая, белокурая, с добрым лицом. Вика. Одна из новеньких с поезда. До того как оказаться здесь, она работала сиделкой в доме престарелых, и когда распределяли вновь прибывших, попросилась сюда, по специальности. Престарелых у нас, конечно, не было, но Вика умела делать уколы, мерить давление, перевязывать — ну и всё остальное, что требуется от её профессии.

Среди пассажиров вообще оказалось неожиданно много людей, обладающих полезными знаниями и навыками. Врачи, инженеры, химики, учителя, военные, строители, электрики, сварщики. Не знаю, как так вышло, но людей типа нашего «контингента» — где каждый второй условный «торгаш» без особого образования или разнорабочий — в поезде было очень немного. Процентов девяносто, не считая детей, оказались дипломированными специалистами. Не все с высшим образованием, многие с техническим, но особого значения это не имело. Важно было лишь то, что эти люди могли существенно помочь нашей общине выжить и развиться своими знаниями и навыками.

Как раз с их помощью мы достаточно успешно решали проблему с электроснабжением. Один из ветряков, самый мощный, стоял уже на крыше школы, обеспечивая потребности больницы — свет, холодильники для медикаментов, новое оборудование. Его высокую, метров десяти мачту, держал стальной каркас, а на ней уверенно вращался пятиметровый алюминиевый винт, который даже при небольшом ветре раскручивал снятый с тепловоза генератор до нужных оборотов. Один такой ветряк мог бесперебойно выдавать почти десять киловатт. А всего их планировалось поставить восемь штук по периметру станицы. Используя снятые с поезда генераторы и аккумуляторы, мы планировали обеспечить ветряным электричеством все административные и производственные здания, а энергию с реки пустить уже по имеющимся линиям электропередач в дома.

Сам механизм ветряка уже опробовали, оставалось исправить кое-какие недочёты и доделать дамбу на реке. Так что приход цивилизации в дома был уже не за горами.

Но это всё в будущем. А пока, поблагодарив девушку, я вышел на улицу. После больничной прохлады весенний воздух показался теплым. Поёживаясь, снова сел за руль. Жара в салоне уже не напрягала, вроде всего ничего находился под крышей, а продрог. Сейчас приеду домой, напьюсь чаю горячего, да баньку затоплю. Эх… Хотя, скорее всего, её уже и так топят. Самолёт-то всяко услышали. Этот ритуал стал традицией: кто-то из детей или сама Аня, услышав знакомый гул, начинала растапливать баню.

Вот от всего можно отказаться, ну или привыкнуть, рассуждал я, выезжая на свою улицу. Но я не представлял, как можно жить без бани. В Европе, говорят, вообще раньше не мылись, и если это действительно так, то понятно, почему они такие злые — завидуют нашим парным! Шутка, конечно, но доля истины в ней наверняка есть.

Повернув на свою улицу, я сразу заметил идущий из трубы над баней густой, белесый дым. Судя по нему, затопили сразу, как услышали самолёт — а с момента посадки прошло уже больше часа. Значит, ещё немного — и можно идти париться! При мыслях о скорой помывке я тут же зачесался. Проведенная неделя в грязи, масле и пыли давала о себе знать нестерпимым зудом и ощущением липкости.

Так-то в посёлке была своя помывочная, но каждый день, наивно рассчитывая закончить с ремонтом и улететь завтра, я так и не воспользовался ею. Зато теперь вот в своей, родной бане, оторвусь по полной!

Загонять машину во двор не стал. Только щёлкнул секреткой, вынул ключ из замка зажигания. Раньше ещё документы всегда забирал — вдруг угонят? Но теперь даже не знал, где они вообще лежат. В этом мире ПТС был бесполезной бумажкой.

Открыв калитку, подошёл к крыльцу. По-хозяйски оглядев участок, заметил кем-то брошенную поперёк тропинки лопату. Огород мы ещё не сажали, времени не хватало, потихоньку пока только перекапывали и готовили грядки. Я же, под шумок урвав себе метров двести капельной ленты из общего склада, надеялся как-то её приспособить в этом сезоне. Говорили, что если всё по уму сделать, то про проблемы с поливом можно забыть. — Накачал в бак полтонны воды, подсоединил шлангом к системе — и три дня не дёргаешься! Мечта!

Трубы у меня были, шланги тоже, бак правда не на полтонны, но зато не один. Оставалось только придумать, как соединить всё это хозяйство в работающую систему, да где взять время… Но наверное, это не самая большая проблема в нашем новом мире. Главное — баня. Прямо сейчас.

Глава 3

С наслаждением растянувшись на лавке в предбаннике, я только собрался попить пивка — в столовой его варили уже почти в промышленных масштабах, как вдруг за воротами кто-то резко, настойчиво посигналил. Звук резанул по ушам, разгоняя умиротворение.

— Там тебя в штаб просят подъехать, — заглянула в предбанник Аня, ее лицо, обычно спокойное, сейчас было озабоченным. — Что-то срочное. Очень.

Вот хорошо летом, — ни волосы сушить не нужно, ни два часа одеваться, кутаясь в кучу тряпья. Штаны с рубахой — натянул, в калоши, стоявшие у порога, — прыгнул, и готов. Ладно хоть пиво открыть не успел, не выдохнется, успею вечером. Мысль о нетронутой бутылке была слабым, но утешением.

Выскочив за ворота, я сел в УАЗик. Мотор, оживая, сыто и басовито рыкнул. Уже подъезжая к штабу, стало понятно — случилось что-то из ряда вон. На крыльце и вокруг него толпился народ, стоял гул голосов, слышались возбужденные возгласы. Но больше всего поразило то, что высилось на парковке, поперёк шерсти, как бельмо на глазу — наш «броненосец». Зашитый в самодельную броню из стальных листов, грозный и неуклюжий КамАЗ, больше похожий на доисторического динозавра, чем на грузовик.

Обычно его не трогали, берегли. Слишком уж жирно катать такого монстра — пожирателя солярки. Поэтому его внезапное появление возле клуба, да еще и среди бела дня, ничего хорошего не предвещало.

Бросив машину на углу, не доезжая до толпы, я торопливо направился к крыльцу, протискиваясь меж возбужденных мужиков. Внутри клуба было не лучше. Просторный холл был битком набит народом. Видимо, объявив всеобщий аврал, собрали всех, кто был свободен от дежурств и срочных работ. Гомон стоял такой густой, что даже не прислушиваясь к отдельным фразам, я понял суть: народ активно обсуждал обнаруженных кочевников и готовился к битве. Энергия была почти осязаемой, как статическое электричество перед грозой.

«Да в капусту покрошим! Это ж дикари с луками!» — гремел басок какого-то дядьки с окладистой бородой.

«Мы сила! Главное погромче стрелять, дать очередь над головами, тогда они сами драпать начнут!» — вторил ему более молодой.

«Василич сказал их там больше ста тыщ!» — добавлял кто-то третий с испуганным блеском в глазах, и эта цифра, явно преувеличенная, только подливала масла в огонь.

Огибая распаленных мужиков — а многие уже буквально стучали себя в грудь кулаками, рвались на воображаемые амбразуры и горячо спорили о тактике, я, наконец, добрался до кабинета главы. Дверь была приоткрыта.

— Давай, Василий, заходи, присоединяйся, — едва ступив на порог, я сразу же попал в поле зрения Сергея Алексеевича. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал сдержанно-напряженно. — Как раз к разговору.

Здесь был сам глава, Пал Василич, Олег, Леонид, двое новеньких, и ещё несколько человек из дежурной смены.

— Что случилось-то? — спросил я, снимая кепку и протирая лоб.

— Скифы твои в гости к нам решили заглянуть, — первым ответил Леонид, кивнув в мою сторону. В его голосе звучал не то чтобы упрек, но что-то похожее.

— Вот, посмотри, — Сергей Алексеевич крутанул колесами своей инвалидной коляски и ловко развернулся на небольшом пятачке перед картой. — Вы заметили их вот здесь, — он ткнул пальцем в точку южнее станицы, — а наша разведка засекла уже тут. — Палец переместился значительно севернее, почти на уровне станицы, но с явным смещением к западу.

На карте была видна жирная линия, отмечавшая первоначальный путь кочевников, и резкий излом, почти петля. Выходило, что кочевники не просто сменили курс — они сделали резкий разворот, практически на обратный, и сейчас явно обходили станицу с севера, держась на почтительном, но тревожном расстоянии.

— Почему мои? — невольно вырвалось у меня. Мне показалось, что мужики смотрят в мою сторону с каким-то особым ожиданием, словно я сейчас поведаю нечто такое, что разом прояснит ситуацию и решит все проблемы. Как будто я был единственным специалистом по этим внезапным гостям.

— Так ты ж первый заметил их, вот и твои, — усмехнулся Леонид.

— Да брось ты, Лёнь, — перебил его глава. — Чьи бы они не были, факт остается фактом: если на нас наткнутся, — будет не очень хорошо. Так что давай, Василий, думай. Может вместе сообразим куда они лезут и чего хотят.

Я подошел ближе к карте, вглядываясь в знакомые изгибы реки, отметки высот, условные знаки пастбищ и бывших поселков. Судя по их новому маршруту, на маленькое озеро они точно не пойдут. В другой ситуации я бы, наверное, даже порадовался за него. Но сейчас радости не было. Мужики вон, за дверью, хоть и рвутся в бой — судя по тому, что я видел снаружи, шапкозакидательство наше всё еще в силе, но это ровно до тех пор, пока кто-нибудь не получит стрелу в задницу или копье в бок.

— А какие вообще у нас варианты, кроме как сидеть, ждать и наблюдать? — спросил я, окидывая взглядом присутствующих. — Высылать еще группы?

— Так вот и думаем, какие варианты… — вздохнул Сергей Алексеевич. — Рисковать людьми зря не хочется, а без разведки мы совсем слепые.

— Если я правильно помню, — начал я, подходя вплотную к карте и не найдя указки, просто ткнул пальцем в знакомую точку, — вот здесь и вот здесь — курганные комплексы. Мары. Один, тот что побольше, на месте города, возле реки, но они на него не попадают, — во всяком случае, если не возьмут еще круче на запад. А вот тут… — я передвинул палец северо-западнее станицы, — наши четыре мара. Может, они туда идут?

— А зачем? — скептически спросил Пал Василич, почесывая щетину.

Я пожал плечами. Теория казалась зыбкой.

— Не знаю. Вдруг в пути кто-то из вождей, ну или другой важный тип, умер? Им же надо хоронить по своим обрядам, может, ближайшие подходящие курганы — наши?

— Всей оравой, десятками тысяч, на похороны одного? — фыркнул Леонид. — Бред какой-то. Слишком далеко и не по пути.

Ну да, звучало не очень правдоподобно. Но другого объяснения их зигзага у меня просто не было. В голове крутились какие-то мысли, но четкой картины не складывалось.

— Надо у Колобка спросить, — предложил кто-то из дежурных. — Она у нас по этой древности специалист. Может, знает, что у них на уме.

Колобок, или Людмила Григорьевна Колобкова, работала в станичной школе библиотекарем. И прочла за свою долгую жизнь, пожалуй, больше, чем вся наша станица вместе взятая. Причём предпочитала отнюдь не бульварные романы, а по большей части научно-популярную и техническую литературу. Будучи ровесницей Великой Победы, она от корки до корки штудировала как советские журналы типа «Наука и жизнь», «Юный Техник», «Крестьянка», так и прочие, что печатались в Союзе. А с появлением интернета перешла на более тяжелые издания — археологические отчеты, этнографические исследования, переводы античных источников. Причём обладая феноменальной памятью, она помнила удивительное количество деталей из всего, что когда-либо читала. Она была нашим живым архивом и энциклопедией.

— А где она? — спросил Сергей Алексеевич.

— Да где ж ей быть-то в рабочее время? В библиотеке, конечно, — ответил Олег. — В школе.

— Сходите кто-нибудь, срочно. Приведите, — распорядился глава, кивнув на одного из дежурных. Тот молча развернулся и вышел.

Библиотека находилась в здании школы, в паре минут ходьбы от клуба. Поэтому вернулся он довольно быстро, и уже не один. В дверях кабинета появилась невысокая, худощавая старушка весьма преклонного возраста. Тонкие седые волосы были аккуратно убраны в пучок, на носу сидели очки с толстыми линзами в старой роговой оправе, придававшие ее лицу выражение вечной сосредоточенности. Она прекрасно знала, как ее называли жители станицы, но ни на кого не обижалась, относясь к этому прозвищу с добродушной иронией и спокойствием философа.

Сейчас же, быстро оценив обстановку по серьезным лицам собравшихся, Людмила Григорьевна молча подошла к карте. Ей показали видеосъемку, кратко изложили суть: обнаружены кочевники-скифы, их необычный маршрут, предположение о движении к местным марам. Она какое-то время внимательно разглядывала карту, водила по ней костлявым пальцем, мысленно сопоставляя расстояния и направления, а затем уселась в предложенное кресло, сложив руки на коленях.

— Такие быстрые и резкие перемещения, — начала она четким, чуть дребезжащим, но уверенным голосом, — действительно не характерны для классических кочевников скифского или сарматского типа. В их нормальном, сезонном режиме функционирования они двигались, грубо говоря, «вслед за стадом»…

— Как это — «вслед за стадом»? — не удержался один из новеньких.

— Переходя от одного пастбища к другому по мере их оскудения, — терпеливо пояснила Людмила Григорьевна. — Нашли местечко с водоемом и сочной травой — остановились на несколько дней, разбили временный лагерь. Как трава подъедена — двинулись дальше, к следующему угодью. Размеренный, циклический ритм. Но… — она сделала многозначительную паузу, — история знает и исключения. Серьезные исключения.

— Например, смерть вождя? — вставил я, вспомнив свое неудавшееся предположение.

— Не только, — покачала головой Колобок. — Это может быть внезапная война — необходимость уйти от преследования или, наоборот, быстро прийти на помощь союзникам. Голод — если привычные пастбища выгорели или их занял враг, заставляя искать новые земли в спешке. Начало эпидемии — чтобы изолироваться или найти знахарей, святые места… Или… — она снова помолчала, — их могло что-то сильно испугать, заставить бежать.

— Эпидемии? — переспросил, до этого молча слушающий, Сергей Алексеевич, и в его голосе прозвучала нотка тревоги. Эпидемия в степи, рядом со станицей — кошмарный сценарий.

— Ну да, — подтвердила Людмила Григорьевна. — Я не могу говорить с уверенностью о чём-то конкретном в этой ситуации; ни у скифов, ни у сарматов, строго говоря, не было собственной письменности, оставшейся нам в наследство. Поэтому всё, что известно современной науке… — тут она сделала небольшую паузу и прокашлялась, видимо, сочетание «современная наука» в контексте их нынешнего, постапокалиптического бытия слегка напрягло ее, — взято из описаний соседей — греков, персов, римлян, либо реконструировано на основании данных археологии — раскопок курганов, поселений.

— То есть это не обязательно похороны? — уточнил я, чувствуя, как моя теория окончательно рассыпается.

— Абсолютно не обязательно, — кивнула Колобкова. — Однако, если ваше предположение о том, что они целенаправленно идут именно к этим марам, верно, — она снова ткнула пальцем в карту, — то наверняка это всё же как-то связано с погребальными культами или сопутствующими им обрядами. Возможно, с необходимостью совершить определенный ритуал в определенном месте.

— Погребением вождя? — не унимался Леонид. Не знаю, что уж его так заела именно эта версия, но он продолжал настаивать.

— Не только вождя, — поправила Людмила Григорьевна. — Это мог быть любой высокопоставленный член племени, жрец, знаменитый воин. Известно, что когда умирал кто-то из знати, его тело могли бальзамировать и в течение определенного срока — иногда до сорока дней — возить по землям союзных или подчиненных племен, чтобы дать возможность родичам попрощаться с покойником, принести дары. Но… — она подняла палец, — опять же повторюсь: будь погребальное шествие запланированным, они вряд ли бы петляли по степи такими зигзагами. Они вышли бы напрямик, по известному маршруту, и двигались бы с соответствующей помпой, а не как угорелые.

— Может, они просто заблудились? — предположил кто-то из задних рядов. — Промахнулись мимо своих могил на малеха? Степь-то вроде одинаковая…

— Исключено, — категорично отрезала Колобок. — Маршруты к родовым или племенным некрополям кочевники знали назубок, передавая из поколения в поколение. Ходили по ним столетиями. Заблудиться на пути к своим предкам — нонсенс. Это святое.

— То есть мы не можем узнать, почему они вдруг решили направиться именно к нашим марам, я правильно понимаю? — подвел черту Сергей Алексеевич. В его голосе звучала усталость.

— Совершенно верно, — кивнула Людмила Григорьевна. — Мы можем только строить догадки, опираясь на известные исторические прецеденты и логику. И все они будут иметь свои слабые места.

— А если бы вас прямо сейчас попросили предположить, — прокатившись вдоль карты на коляске, заговорил Сергей Алексеевич, глядя на старушку, — исходя из того, что вы знаете… как бы вы описали наиболее вероятное, на ваш взгляд, видение ситуации? Что могло их так спугнуть или заставить свернуть?

Людмила Григорьевна задумалась, поправила очки.

— Вариантов, как я уже говорила, несколько, и все тревожные. Но если отталкиваться от факта их движения к священному, с их точки зрения, месту… Возможно, у них случилось нечто из ряда вон выходящее. Нечто, что они восприняли как страшное предзнаменование, гнев духов или болезнь, угрожающую всему племени. Что-то, заставившее их резко свернуть с пути и искать спасения, совета или помощи у предков, у духов земли, именно здесь, у этих маров. Для них это могло быть ближайшим или наиболее подходящим по каким-то им ведомым признакам «местом силы».

— Советом к кому? К умершим? — уточнил глава.

— Именно так, — подтвердила библиотекарша. — К духам предков, к божествам. В те времена буквально вся жизнь строилась на обрядах, приметах, гаданиях. Родилась у кого-нибудь двойня — знак. Прибилась к табуну необычная, скажем, белая или хромая лошадь — знак. Не вовремя пошел дождь, ударил мороз, подул ветер с нечистой стороны — все это могло трактоваться как страшное бедствие, требующее немедленного божественного, или потустороннего вмешательства. И только шаман или жрец мог истолковать знак и сказать, что делать.

— Серьёзно? Настолько всё зависело от примет? — недоверчиво пробормотал Пал Василич.

— Абсолютно серьёзно, — кивнула Людмила Григорьевна. — Сейчас при возникновении каких-то вопросов мы откроем книгу, полезем в интернет, спросим соседа. А они шли к шаману. Болезнь ли, горе какое, неурожай, угроза войны, даже просто затянувшаяся черная полоса — всё решал шаман. Он был посредником между мирами.

— Ага, я тоже где-то читал, — ухмыльнулся во все лицо Олег, — нажрется колдун дурман-травы, бредить начнет, и вещает. А эти лохи слушают, раскрыв рты, и верят.

— Ну почему же обязательно дурман-травы, — поправила его Колобкова с легкой укоризной. — Хотя… для вхождения в транс, для «настройки» на мир духов, скифы действительно активно использовали психоактивные вещества. Чаще всего — самую обыкновенную коноплю. Её курили в ритуальных курительницах, пили настойки и отвары, жевали семена и соцветия, а иногда даже вдыхали пары над костром или специальной водяной баней. Причём делали это далеко не всегда в одиночку. Очень часто в этих… эм… «беседах» с духами участвовало всё племя, от мала до велика, включая детей и стариков. Это был коллективный ритуал.

— Серьёзно? Детям тоже? — не поверил кто-то из дежурных, молодой парень.

— Более чем, — подтвердила Людмила Григорьевна. — Это как раз одно из немногих детальных описаний, которое оставил нам Геродот. У него есть весьма красочный пассаж о скифах, очищающих себя дымом конопли в войлочных палатках. Если хотите, я позже поищу точную цитату…

— Нет-нет, спасибо, я вам верю, — неверящий тут же пошёл на попятную и для пущей убедительности замахал руками. Сцена с детьми в конопляном дыму явно его смутила.

— То есть вы хотите сказать, — подытожил Сергей Алексеевич, — что в пути у них произошло нечто из ряда вон выходящее, какое-то событие, которое они истолковали как знак свыше или страшную угрозу. И это заставило их резко свернуть к ближайшему значимому некрополю — нашим марам, за советом и помощью к духам?

— Вероятнее всего, именно так, — кивнула Людмила Григорьевна. — Но это, повторюсь, лишь наиболее правдоподобная из догадок, основанная на известных практиках. Вы же понимаете, мы имеем дело с уникальной ситуацией, с живой, но изолированной культурой, чьи нынешние реалии нам неизвестны.

В этот момент в кабинет, слегка запыхавшись, ввалился радист дежурной смены, Стас. Он выразительно посмотрел на главу, потом на остальных, и молча замер, явно не решаясь говорить при всех.

— Говори уж, Станислав, тут все свои, все в курсе, — разрешил Сергей Алексеевич, жестом показывая на карту и слушателей.

— С группой «Дунай» связи нет, — выпалил радист. — Уже минут пятнадцать как мучаюсь, вызываю на всех частотах. Молчок. Ни ответа, ни привета. Как в воду канули.

Наступила напряженная тишина. Леонид резко поднял голову, нахмурившись.

— Там это местами нормально, — быстро, чуть громче, чем нужно, сказал Олег, видимо, пытаясь всех успокоить. — Низины, балки. Скорее всего, заехали в такую, где сигнал не пробивает. Поэтому и не берёт. Бывало.

Сергей Алексеевич посмотрел на Олега, потом перевел тяжелый взгляд на связиста, и чуть посомневавшись, выдавил:

— Иди, продолжай пробовать. Если «дозвонишься» — сразу докладываешь. Не «дозвонишься» — тоже докладываешь каждые десять минут. Хотя постой… — махнул он рукой, когда боец уже развернулся к двери. — Свяжись еще с «Машинистами», пусть тоже вызывают. Они повыше стоят, на взгорке, может, у них сигнал лучше пройдет.

«Машинисты» — позывной поста на поезде. Рация там не мощнее других, но за счёт возвышенности шансов у них побольше. Мысль о необходимости поднять в воздух самолёт витала в комнате, но произносить ее вслух пока не решались.

Сам я предлагать не стал. Дядя Саша вчера ворчал, что с кукурузником какие-то вопросы, требуется ремонт. Но Сергей Алексеевич не оценил мою «скромность». Его взгляд уперся в меня.

— Вася, всё равно другого выхода нет. Поднимайся, найди наших «потеряшек», и посмотри, где кочевники. В последний раз связывались примерно с района ГОКа (место где располагался горно обогатительный комбинат километрах в тридцати по прямой), вот здесь скорее всего. — ткнул он пальцем в точку на карте. — Свяжешься с ними с воздуха — узнаешь, что к чему. Ну и нам передашь.

Я кивнул. Говорить было не о чем, задание предельно ясно. Не задерживаясь, я вышел из кабинета. В дверях меня догнала Людмила Григорьевна.

— Держите меня в курсе, Василий, если что узнаете интересное, — попросила она, глядя сквозь толстые стекла очков. В ее глазах светился неподдельный исследовательский интерес, смешанный с тревогой. — И удачи вам. Осторожнее там.

— Постараюсь, Людмила Григорьевна, спасибо, — ответил я и невпопад пожелал ей спокойной ночи, хотя до ночи было еще далеко.

Она свернула в сторону библиотеки, ей явно не терпелось вернуться в свою тихую «светлицу», к полкам с книгами, возможно, чтобы поискать дополнительные сведения о скифских маршрутах или ритуалах.

Я же почти бегом спустился вниз, в холл. Напряжение здесь не спало, а только возросло. Снова пришлось «пролавировать» меж группок колхозников, которые теперь обсуждали уже не только кочевников, но и пропавшую разведгруппу (колхозная секретность). Шепотки, переглядывания, сжатые кулаки — атмосфера сгущалась. Вырвавшись на свежий воздух, я вдохнул полной грудью и почти бросился к своему УАЗу.

До ангара с кукурузником ехал недолго. Хотел было завернуть домой, схватить хоть краюху хлеба с салом — с утра почти ничего не ел, но передумал. Времени и так в обрез, а неизвестность с «Дунаем» грызла нутро.

Еще издали, подъезжая к ангару на краю станицы, увидел знакомую фигуру, ковыряющуюся в моторе АН-2. Но судя по довольному, хотя и вымазанному машинным маслом лицу, дядя Саша уже заканчивал, и заканчивал успешно. Увидев меня, он вытер руки об ветошь.

«Спешившись», я быстро ввел его в курс дела: кочевники, их зигзаг, пропавшая группа, приказ главы на срочный вылет. Вопреки моим опасениям, возражений или ворчания не последовало. Дядя Саша человек хоть и тяжелый на подъем, и любитель поворчать, но с мозгами порядок. Он четко знал, когда можно бубнить почем зря, а когда лучше попридержать язык и делать дело.

— Ладно, понятно, — кивнул он, снимая кепку и почесывая затылок. — Только бензинчику дольём, а то в баках едва булькает. — Он кивнул на стоявшую рядом тележку для перевозки топлива.

Медлить я не стал. Быстро подкатил неполную двухсотлитровую бочку. Бензина в ангаре оставалось критически мало — не больше двух тонн, что с прожорливыми аппетитами кукурузника было совсем скромным запасом. Часов на двенадцать полета при идеальных условиях. В реальности — меньше.

Подкатил бочку к самолету, подсоединил шланг ручного насоса. Дядя Саша уже раскрутил горловину крылатого бака.

— Литров сто еще есть, — проинформировал он, прикидывая на глаз. — Вместе с этим под триста наберется.

Триста литров. На крейсерской скорости это почти четыре сотни километров. Теоретически, если забираться повыше и потом экономно планировать, можно дотянуть до Города и обратно. Но нам столько не надо. ГОК — в тридцати километрах, кочевники — где-то рядом. Главное — найти своих.

Пока бензин заливался, мы проверили оружие. Кроме личного АКСУ, к самолету был приписан старый, но надежный ДП-27 с парой полных «блинов» — на случай непредвиденных встреч на земле. И еще — старенькая двустволка ИЖ-58, висевшая в кабине на крючке — формально «на случай добычи пропитания», ибо стрелять с калаша по зайцам или уткам — занятие малопродуктивное и расточительное. Двустволка надежнее.

Забрались в кабину. Я захлопнул дверцу. Дядя Саша занял левое кресло пилота, привычно «прошелся» по приборам, потом включил зажигание, покрутил стартер. Мотор закашлял, чихнул клубами сизого дыма и, наконец, с неохотным рокотом ожил. Дядя Саша еще какое-то время прислушивался к его работе, то плавно добавляя газ, то сбрасывая, ловя ровные обороты. Звук выравнялся, стал мощным и уверенным.

— Ну что, погнали? — он нацепил шлемофон, его голос в наушниках прозвучал четко и бодро, вопреки возрасту и усталости.

— Погнали. — кивнул я, надев свою гарнитуру.

Взлетели нормально, даже легко. После вчерашней грузовой работы, взлёт налегке ощущался особенно приятно. Машина быстро набрала скорость, мягко оторвалась от земли, будто радуясь нахлынувшей свободе.

Поднявшись на сотню метров, сделали круг над станицей — крошечной теперь, игрушечной. Вид сверху всегда успокаивал. Потом, с плавным набором высоты, легли на заданный курс — юго-восток.

Дядя Саша сосредоточенно «рулил», я же почти сразу взял в руки рацию, начав монотонно вызывать пропавшую группу. Надежда была на существенную прибавку к дальности связи за счет высоты. Ведь чем выше забирается «антенна», тем больше радиус охвата.

У ребят с собой были две автомобильные рации средней мощности. По идее, в разведке они вообще не должны выключаться. Но по факту… когда машину глушили для маскировки или просто на привале, из боязни посадить аккумуляторы, их частенько отключали. Конечно, в этой ситуации, такой вариант маловероятен. Но… как говорят, «никогда не говори никогда». Поэтому, кроме бесконечного вызова «Дунай, Дунай, ответь Ястребу, прием…», я еще и в бинокль вцепился, тщательно прочесывая горизонт и землю внизу.

Скорость стабилизировалась на 140 км/ч, высота — 400 метров. Дядя Саша начал плавно «притормаживать», убирая обороты до крейсерских, экономя драгоценное топливо.

От станицы мы отлетели уже километров двадцать. Горизонт впереди был пуст, сливаясь с бледнеющим от жары небом. Внизу — тоже никого. Ровные квадраты зарастающих бурьяном бывших полей, редкие перелески, сухие балки. Ни следа машин, ни пыли, ни дыма. По идее, даже если они засели в глубокой балке, сейчас, на этой высоте, связь должна была бы появиться. Рельеф здесь не настолько сложный, чтобы вот так полностью «закрыть» сигнал.

Проверил рацию еще раз — вызвал штаб. Голос радиста отозвался сразу, громко и четко: «Ястреб, я База, слышу вас отлично, прием». Значит, проблема точно не у нас. Неужели ребята на самом деле вырубили рации? Или… хуже.

Знакомых парней из разведгруппы я знал хорошо. Среди них не было отчаянных сорвиголов, способных вот так запросто нарушить приказ и отключить связь в такой ситуации. Значит, на самом деле случилось что-то. Что-то, что помешало им ответить.

Набрали еще сотню метров высоты. И почти сразу на юго-восточном горизонте, прямо по курсу, прорисовалось знакомое, желтовато-серое пылевое облако. Оно медленно ползло по степи, как живое. Солнце, клонящееся к закату, слепило, бросая длинные тени, но ошибки быть не могло — такую плотную и широкую пыль мог поднять только огромный табор кочевников со скотом и кибитками. Получалось, что или разведка неверно оценила их направление, или кочевники снова резко сменили курс и теперь шли не на запад, а практически на юг.

Не выпуская бинокль, я прильнул к стеклу, продолжая в полуавтоматическом режиме бубнить в микрофон: «Дунай, Дунай, ответь Ястребу, Дунай, ответь Ястребу…» Позывной «Дунай» был у пропавшей группы, ну а «Ястребом», по воле дяди Саши, звался наш АН-2. Конечно, позывной для тихоходного кукурузника был слишком пафосным, он больше тянул на «Воробья» или «Голубя», но дядя Саша в своё время решил, что будет «Ястреб», и спорить с ним было бесполезно. Так и повелось.

«Дунай, Дунай, ответь Ястребу…» — бубня уже на автомате, я на ходу прикидывал временные рамки. Когда мы впервые засекли следы кочевников у озера? Когда «Дунай» доложил о визуальном контакте севернее? И когда их потеряли? Получалось, либо группа что-то напутала с координатами или направлением в последнем докладе, либо караван двигался гораздо быстрее, чем предполагалось. Там многие шли пешком, скорость редко превышала 4-5 км/ч. Но в теории… могли ускориться. Оседлать лошадей, впрячь больше волов в кибитки, хорошенько пришпорить. Бежать от чего-то? К чему-то?

Как бы там ни было, их нынешний «рваный» путь — сначала на юг, потом резко на северо-запад, а теперь, судя по пыли, опять на юг или юго-восток — не укладывался ни в какую логику кочевого быта или похоронного шествия. Это было похоже на метания. Как будто они потерялись и что-то ищут. Или бегут.

— Может, выше заберемся? — предложил я дяде Саше, не отрывая бинокль от глаз. — Хотя бы до шестисот. Видимость должна быть лучше, пыль дальше видно…

— А вон там… — вместо ответа его голос в наушниках стал резким, настороженным. Он резко качнул штурвалом, показывая право-вниз, за мой борт. — Василий, глянь… Чего это такое? Прямо по правому траверзу…

Я инстинктивно повернул голову, навел бинокль в указанном направлении — чуть севернее нашего курса, километрах в десяти-пятнадцати. И обомлел.

Еще одно. Еще одно плотное, масштабное пылевое облако, не меньше первого, а может, и больше, двигалось параллельно нам, но с востока. Оно тоже ползло на юг, сходясь курсом с первым табором кочевников. Два огромных пылевых шлейфа в сумеречном свете заходящего солнца.

Глава 4

— Что-то я не пойму, — дядя Саша прильнул к окулярам бинокля. — Они что, разделились? Или это… другая орда?

Я снова впился взглядом в горизонт, туда, где на фоне багровеющего заката клубилось отчетливое, масштабное облако пыли.

— Вряд ли разделились так быстро, — ответил я, мысленно прикидывая скорость и масштаб движения. — Не успели бы. Скорее всего, разведка заметила эту группу, — я ткнул пальцем в сторону северного облака, — отчиталась как о «наших» скифах, сменивших курс, и двинулась за ними. Отсюда и путаница в координатах. А настоящие «наши» тем временем спокойно шли своим путем и успели отойти прилично на юг.

— Прямо великое переселение народов какое-то, — пробурчал дядя Саша, передавая мне бинокль. Он крепче ухватился за штурвал, потянул его на себя. Мотор завыл, набирая обороты, а нос кукурузника задрался вверх, к темнеющему небу. — Держись, лезем выше, виднее будет.

Я вновь прильнул к холодным металлическим окулярам. На южном горизонте, растянувшись на добрых несколько километров, как гигантская, медленно ползущая гусеница, виднелась знакомая картина. Запряженные волами тяжелые кибитки на сплошных деревянных колесах, похожих на мельничные жернова. Рядом и чуть впереди — группы всадников на низкорослых, выносливых степных лошадках. И между ними, обволакивая все движущееся, — густая пелена людей: мужчин в кожаных или меховых куртках, женщин в длинных платьях, детей, снующих меж ног взрослых и скота. Пылили они чуть меньше северных, видимо, из-за более твердого грунта или меньшей скученности. Но суть была та же: еще один огромный табор, идущий тем же тревожным маршем. Куда? Зачем?

Отвлекшись от гипнотизирующего зрелища туземного исхода, я мысленно нарисовал возможный маршрут разведгруппы. Если они, заметив северных кочевников (которых приняли за южных, сменивших курс), решили их преследовать, то логично было бы двигаться по кратчайшей дороге — вдоль сухой балки, что тянулась как раз в том направлении. Я стал методично, квадрат за квадратом, прочесывать биноклем эту предполагаемую трассу.

С самолёта обзор, конечно, получше, чем с земли, но степь — мастер маскировки. На первый взгляд — ни души. Но пока это ничего не значило. Даже в кажущейся плоской равнине полно складок местности — неглубоких лощин, промоин, заросших бурьяном распадков. В таких, при желании, можно укрыть не только пару пикапов, но и целое подразделение. Чтобы заглянуть во все эти укрытия, нужно опуститься ниже, или подняться еще выше, теряя детализацию.

— Там вон, видишь? — дядя Саша оторвал на секунду руку от штурвала, указывая чуть левее нашего курса, в сторону балки. — Ямина здоровая есть, и целая сеть промоин, как щупальца. Глубоко. Может, в ней схоронились? В тени откосов?

— Может и в ней, — согласился я, фокусируя бинокль на указанном месте. Темное пятно разлома в степи действительно выглядело перспективным укрытием. Автоматически, почти не задумываясь, я продолжал бубнить в микрофон рации, перекрывая гул мотора: — Дунай, Дунай, здесь Ястреб! Отзовись, Дунай! Прием… Дунай, Ястреб вызывает, как слышите? Прием!

В наушниках отвечало лишь мерзкое, ровное шипение эфирной пустоты, иногда прерываемое редкими, бессмысленными кряканьями атмосферных помех. Дальность установленной в самолете рации была очень приличной — с базой мы связывались километров с пятидесяти без проблем. Учитывая, что в пикапах стояли системы попроще, но всё же мощные автомобильные радиостанции, разведчики давно должны были выйти на связь. Пусть одна рация вышла из строя — бывает. Но чтобы сразу две замолчали?

— Если в этой низинке их нет… — задумчиво пожамкал губами дядя Саша, его мысли явно шли параллельно моим, — я тогда даже и не знаю… Разве что… наперерез ушли? Попробовали обогнать, зайти спереди?..

— А смысл? На кой-ляд оно им? — резко возразил я. — Приказ был четкий: проследить издалека, не вступая в контакт. Уж точно не вставать на пути целой орды воинственных аборигенов! И я не думаю, что кто-то из тех парней, что уехали, стал бы проявлять такую идиотскую инициативу. Сумасшедших там точно нет. Все с головами.

— Да пёс их знает… — вздохнул дед. — Что там в башке у кого вьется в критический момент… Страх, азарт…

— Ну-ну… — я уже хотел продолжить спор, как вдруг впереди, как раз там, где начиналась та самая глубокая промоина, что-то блеснуло. Ярко, как солнечный зайчик от полированного металла.

— Ты это видел?! — одновременно с моим возгласом в наушниках прозвучал голос дяди Саши. Он тоже заметил.

Я резко навёл бинокль. Блестела торчащая из тени западного откоса промоины… крыша автомобиля! Свет заходящего солнца поймал блик.

— Что там?! — щурясь в сторону, но не отрываясь от управления, волновался дядя Саша.

— Машина! — не отрываясь, я смотрел, как по мере нашего приближения и изменения угла обзора из-за гребня промоины медленно выплывал весь силуэт. Это был один из двух уехавших на разведку пикапов — «Тойота Хайлюкс» с наваренными на кузов стальными листами. Он стоял неровно, носом чуть вниз по склону, как будто сполз или был намеренно поставлен под укрытие.

— Наша? Дай-ка гляну! — потребовал дядя Саша, его голос дрогнул от напряжения.

Убедившись, что второго пикапа рядом нет — ни в промоине, ни на ближайших сотнях метров видимой степи — я передал ему бинокль, а сам взялся за штурвал, дав деду возможность рассмотреть.

Вот радоваться сейчас, или огорчаться? Чувство было двоякое. Обнаружение машины — хорошо. Но ее одиночество и отсутствие людей — плохо. Мимолетная надежда, что второй пикап просто спрятался где-то рядом, в соседней ложбинке, погасла сразу: с нашей высоты открывалась вся эта локальная впадина, и спрятать в ней можно было разве что мотоцикл, но никак не еще один пикап. Людей я тоже не видел. Если они там были, то должны были как минимум выйти или как-то отреагировать на гул низко летящего самолета.

— Точно наши, — констатировал дядя Саша, не отрываясь от окуляров. Его голос был плоским, без облегчения.

— Дунай, Дунай, ответь Ястребу! Прием… — вновь завел я свою мантру в микрофон, прекрасно понимая всю тщетность этого занятия. Чем ближе мы снижались, тем яснее становилось: ни в кабине, ни возле машины, ни в тени откоса — никого не было. Машина стояла брошенной.

— Может, сломались тут, да на второй уехали? — предположил дядя Саша без особой веры.

— Может, — согласился я. — Только куда? И почему молчат? Почему не доложили о поломке?!

— Да пёс их знает, — устало пробормотал дед. — Садиться нужно.

Мысль здравая — приземлиться и осмотреть брошенный пикап. Но риск был велик. Вдруг это ловушка? Вдруг за откосами или в высокой траве их уже ждут? Копья, луки, а то и похуже…

— Я сейчас вокруг покручусь, на бреющем, — не стал откладывать дядя Саша, его голос стал собранным, командирским. — А ты из салона подстрахуй. Если что — шпарь без предупреждения.

Он не стал ждать, пока я переберусь в салон. Резко — по меркам «кукурузника» — «уронил» нос самолёта. Ан-2 не истребитель, его «кульбиты» были больше похожи на неуклюжие крены, чем на маневры, но замысел был ясен: сымитировать заход на посадку, прочесать местность на малой высоте и спровоцировать возможную засаду на преждевременные действия или хотя бы на движение.

— Понял! — крикнул я, уже отстегивая ремни. Перебравшись через спинку кресла в пустой салон, я толкнул тяжелую дверь. Она с скрипом открылась, впуская оглушительный рев мотора и встречный поток воздуха. Я закрепил дверь на фиксаторе, чтобы не хлопала. Потом открыл ящик, вытащил длинный, покрытый пылью пулемет Дегтярева с характерным дисковым магазином — «блином». Установил его на сошки, затвор с грохотом ушел вперед, досылая патрон в патронник. Я передвинул секторный прицел на деление «5» — пятьсот метров. Сделал это скорее по привычке, из педантичности, потому как сильно сомневался, что это как-то повлияет на точность стрельбы.

ДТ оснащался прицелом, размеченным до полутора тысяч метров, с делениями по сто метров. Наш экземпляр исключением не был. Но вот по факту, когда я его пристреливал — а делал это сам, — кучность он показал никакую. Стрелял короткими, по три-пять патронов, очередями. Даже на ста метрах пули ложились в круг диаметром под полтора метра. А на трехстах — половина вообще улетала «в молоко». Возможно, дело было во мне, или в износе ствола, или в старых патронах. Может, надо было стрелять только одиночными. Но тогда какой смысл в пулемете? В общем, в моих руках дегтярь был грозным оружием лишь на дистанции «пистолетного» боя или для создания «шумового эффекта». Ну и как психологический фактор — очередь над головой здорово пугала неподготовленных.

Пока я возился с пулеметом, дядя Саша снизился до ста метров и провел самолет над самой промоиной, чуть левее брошенного пикапа, давая мне максимальный обзор. Затем развернулся с креном и, опустившись практически до бреющего полета — метрах двадцати-тридцати от земли, — пронесся прямо над крышей «Тойоты». Ветер свистел в ушах, пыль с земли взметнулась вихрем за нами. Я, чтобы не вывалиться в открытую дверь, упёрся ногами в противоположный борт, припал к пулемету, положив палец на спусковой крючок. Глаза напряженно сканировали землю, склоны промоины, кусты у ее дна — любое движение, любой силуэт.

Но ничего. Абсолютно ничего. Ни выскочивших людей, ни полёта стрел, ни вспышек выстрелов. Только брошенный пикап, да колышущаяся от нашего ветра выгоревшая трава. Самолет, описав крутую дугу, снова набрал высоту.

— Думаешь, чисто? Никого? — заглушив двигатель уже на пробеге по неровному полю, дядя Саша высунулся из кабины. Его лицо было серым от усталости и напряжения. Шум мотора сменился звенящей тишиной степи, нарушаемой лишь треском остывающего металла и далеким криком птицы.

— Не знаю, — отложив пулемет, я пожал плечами, оглядываясь. — Вроде бы нету. Ни движения, ни звуков подозрительных.

— Вместе пойдем? — спросил дядя Саша, выглядывая в дверь.

Одному идти к брошенной машине в наступающих сумерках было, мягко говоря, боязно. Но бросать самолет без присмотра — вообще не вариант. Кто знает, что скрывается в этой промоине или за ближайшим холмом?

— Нет, сам схожу, — решил я, снимая с плеча АКСУ. — А ты закройся в кабине, и будь готов, в случае чего, немедленно валить. Не жди.

Мы специально приземлились метрах в трехстах от пикапа, на открытом, ровном месте. Так что если там и была засада, подбежать к самолету незаметно было почти невозможно, дядя Саша успел бы завестись и начать разбег. На это требовалось секунд пятнадцать, не больше.

Дядя Саша кивнул, его глаза говорили, что он все понимает.

— Хорошо. Осторожно там. Кричи, если что.

— Ага, — Поправив автомат на ремне, я вышел из тени крыла.

Дядя Саша закрылся в кабине, щёлкнул замок.

Я двинулся по полю, глядя не только по сторонам и на цель, но и под ноги. Трава здесь была невысокой — старая, пожухлая и прибитая, еще не успела подняться новая. Но для мелкой живности — идеальное укрытие.

Степь днем кажется пустынной и безопасной. Только это обманчиво. Крупных хищников вроде волков или медведей здесь действительно почти нет — им негде спрятаться для засады. Но свои, мелкие, но коварные опасности имелись в избытке. Первая — гадюка. Отлично камуфлирующаяся в сухой траве и на серой земле. Заметить ее, пока не наступишь, практически невозможно. Если повезет, она предупредит шипением. Укус не всегда смертелен, но мучителен, а без нормальной сыворотки могло быть очень плохо. Вторая — каракурт, «черная вдова». Днем они отсиживаются в своих вертикальных норках-трубочках, размером с монетку, аккуратненько затянутых паутинкой. Шанс наступить днем — меньше, ночью — гораздо выше, когда они выходят на охоту. Укус — жгучая боль, тошнота, головокружение, а без быстрого прижигания ранки (идеально — головкой только что погасшей спички) и противоядия — возможен и летальный исход, особенно для ребенка или ослабленного человека. И третий, самый страшный, хоть и микроскопический зверь — клещ. Кусается незаметно, но может наградить энцефалитом или боррелиозом, которые в нашем мире, без нормальных лабораторий и лекарств, практически приговор. Правила были просты: высокая обувь, заправленные в нее штаны, внимательность, избегание зарослей.

Кроме этих трёх гадов, попадаются ещё скорпионы и тарантулы, но тарантул не особо страшен, и воспринимается местными как живущий за печкой домашний питомец, а скорпионы большая редкость, их основной ареал обитания несколько южнее. Так что я шел медленно, осторожно, внимательно глядя под ноги. И уже метров за пятьдесят от пикапа, на абсолютно лысом пятачке, заметил кое-что необычное. Маленький, темный прямоугольник. Пригляделся — флешка от телефона. Микро-SD в пластиковом адаптере. Новенькая, не поцарапанная. Совершенно точно — кто-то из наших ее обронил. Причем, судя по месту — на открытом пространстве — возможно, специально бросил как метку? Или выпала, когда вылезали из машины?

Особо не заморачиваясь, я поднял ее, продул от пыли и сунул в нагрудный карман куртки. Потом подошёл к пикапу.

Тишина. Никого. Машина стояла, слегка накренившись вниз по склону промоины. Я обошел ее. Следов борьбы, крови, стрел на кузове — не было. Колеса целы. Открыл капот — мотор остывший, но масло на щупе было, радиатор цел. Аккумулятор на месте. Сесть за руль, повернуть ключ — стартер не крутил. Мертвая тишина. Не гудел бензонасос, не щёлкали реле. Полная потеря питания? Или снята какая-то важная деталь? Заглянул за солнцезащитный козырек — пусто. Порылся в бардачке, под сиденьями: тряпки, пустая фляжка, пару гильз. Рацию сняли вместе с антенной и кронштейном. Аккуратно, болты откручены. Следов выстрелов, вмятин от ударов — нет. Ничего, что указывало бы на насилие или спешку. Похоже, машина просто сломалась, экипаж снял рацию и нужные вещи, пересел во второй пикап и уехал. Но почему молчали? Почему не доложили о поломке? И почему не вернулись в станицу? Вопросов было больше, чем ответов.

— Выходит, надо искать в округе, — констатировал дядя Саша мрачно, когда я вернулся к самолету. Он выглядел очень усталым, дышал тяжело.

Если прикинуть расстояние, на которое группа могла уехать за прошедшее время (а двигались бы они со скоростью хотя бы 30-40 км/ч), то получался чудовищный круг с радиусом под сотню километров. На облет такого пространства, даже методично, квадрат за квадратом, ушел бы не один день, а то и неделя. И это при нашем скудном запасе топлива. Перспектива была удручающей.

— Сейчас толку уже не будет, — сказал я, глядя на почти полностью скрывшееся за горизонтом солнце. — Заберемся повыше, сделаем пару кругов, снимем местность на камеру. Может, дома на записи что-то увидим. А завтра… завтра рано утром прилетим сюда снова, обыщем промоину и окрестности пешком. Или поедем на машине.

— Завтра надо там проверить, — дядя Саша махнул рукой в сторону станицы.

— Зачем? Думаешь, они по дороге домой застряли где-то? — уточнил я, настраивая цифровую камеру с мощным зумом на штативе.

— Да я не про наших, — хмыкнул тот, закуривая. Его руки слегка дрожали. — Я тут вот чего подумал, пока кружили… Если скифы бегут так лихо, в два потока, значит… кто-то за ними гонится? Что-то их очень сильно напугало? Или кто-то?

Я замер. С этого ракурса я как-то не рассматривал происходящее. Успокоившись, что обе группы кочевников прошли мимо станицы и не собираются возвращаться, я переживал только о пропавших разведчиках.

— Я читал как-то, давно, про их тактику, — продолжил дед, затягиваясь. Дым вился сизой струйкой в прохладном вечернем воздухе. — Скифы ведь не дураки драться. Но если враг сильнее, многочисленнее… они не лезли на рожон. Уводили его в глубь степи, заманивали. Бежали до тех пор, пока преследователь не выдыхался, не терял силы, не начинал страдать от безводья и бездорожья. А потом били. Так они с персами воевали, кажется.

— Тогда что же там за войско должно быть, чтобы такую огромную, воинственную толпу в настоящее бегство обратить?

— По-любому, что-то серьёзное, — мрачно подтвердил дядя Саша.

Если такие прирожденные воины, как скифы, — у которых даже женщины владели оружием, а дети с трех лет учились держаться в седле, — бежали, не оглядываясь, то кто же их гнал? Может, нам самим пора на лыжи вставать и валить куда подальше, пока не поздно? Мысль была пугающей и… реальной.

Слова дяди Саши заставили меня серьезно задуматься, но в голову ничего не шло. Будь возможность, я бы прямо сейчас развернул самолет и полетел на восток, искать того, кто гнал скифов. Но уже почти стемнело, да и топлива в баках — по приборам — оставалось в обрез. Надо было заправляться, а это тоже время.

— В штаб пойдешь? Докладывать? — шумно откашлявшись, спросил дядя Саша, когда мы уже зарулили в ангар и заглушили мотор.

— Неа, — я устало потянулся, кости хрустели. — Домой пойду. Спать хочу. Отчитался по рации — передал, что нашли брошенную машину, людей нет, кочевники проходят мимо. Остальное… завтра.

Я умолчал о его мрачном предположении про преследователей. Сейчас это только посеет лишнюю панику. Да и настроение у меня было ниже плинтуса. Попал, что называется, из огня да в полымя. Еще утром планировал баню, пиво, отдых. А тут… пропавшие люди, поломанный пикап, орды кочевников и призрак новой, неведомой угрозы.

Вот как быть, если завтра мы действительно обнаружим на горизонте не сто тысяч скифов, а двести тысяч каких-нибудь озверевших гуннов или викингов? Что нам делать? Надеяться на чудо? Принять бой и героически умереть? Или все-таки сбежать?

Чудо… хороший вариант, но маловероятный. Повоевать… в принципе, можно. Но умирать пока не хочется. А шанс отбиться от такой орды — призрачен. Остается бегство. Но на чем? Машин — раз-два и обчелся. Топлива — еще меньше. Даже если считать всё что ездит — грузовики, трактора, «буханки» — максимум уместим человек пятьсот. А людей в станице — больше двух тысяч. И куда бежать?

Силком заставляя себя не думать об этом, я побрел к Уазу. Усталость валила с ног. Сел в привычное кресло. Вздохнул с облегчением. Вот хоть и удобно в кукурузнике, но уазовский «стульчак» роднее и надёжнее.

Пока завёл, то да сё, подошёл дядя Саша, — я заметил его в зеркало, взялся за ручку двери, но не открыл, а как-то неестественно выгнувшись, пошатнулся, схватился рукой за сердце и, издав короткий, хриплый стон, медленно сполз на землю.

— Дядя Саша!

Врач из меня — никакой. Но действовать надо мгновенно. Я выскочил из машины, подбежал. Он был без сознания, лицо землисто-серое, дыхание хриплое, прерывистое. До больницы — рукой подать, минуты две езды. Там — специалисты, лекарства. Здесь я ничего не смогу.

Запихнуть его на заднее сиденье оказалось непросто — он был тяжелым, обмякшим. Я чертыхался, задыхаясь, упираясь ногами в пыльную землю, пытаясь втащить его безвольное тело. Наконец, кое-как уложил на сиденье. Рванул к больнице, давя на газ, не обращая внимания на выбоины.

Через три минуты я уже тащил его в приемный покой. Дежурная медсестра, хрупкая девушка Марина, сразу оценила ситуацию.

— Сердечный приступ, — сказала она тихо, но твердо, помогая уложить его на каталку. — Что вы хотите… возраст, нагрузки, стресс…

— Ты давай лечи его! — сорвался я, мой голос прозвучал резче, чем хотелось. Мне вдруг показалось, она говорит об «возрасте» как об оправдании, что мол, старик, чего с него взять, всё равно помрёт. — Какой на хрен возраст?! Капельницу, укол, что там надо! Быстро!

Я был неправ. Медсестра ничего не имела ввиду. Она тут же, на ходу, ловкими движениями ввела ему что-то в вену из шприца, нащупала пульс, приложила стетоскоп к груди. Через минуту уже ставила капельницу. Врач, уролог из поезда, только что прибежавший из соседнего кабинета, слушал сердце, мерил давление.

— Стенокардия, — констатировал он минут через десять, вытирая лоб. — Тяжелый приступ, но не инфаркт, слава Богу.

— Завтра выпишете? — спросил я глупо, больше от растерянности.

Медсестра Марина слабо улыбнулась, поправляя систему капельницы.

— Да какое там «завтра», Василий Иваныч… Неделя как минимум в стационаре. А то может и две. Сердце надо беречь. И нервы.

Нет, конечно, не смертельно, за штурвал сесть я сам смогу, но всё равно как-то не по себе мне стало, будто предчувствие какое.

— Может, за Аней съездить? — спросил я, цепляясь за последнюю соломинку.

— Да нет, зачем ее ночью тревожить? — мягко, но настойчиво сказала Марина. — До утра он проспит под действием седативных. А утром она сама придет на смену, посмотрит, и то же самое вам скажет. Это не инфаркт, не переживайте так. Говорю же, возраст и переутомление…

Уточнив, не нужно ли чего принести, я еще покрутился возле дверей процедурной, слыша ровное, хрипловатое дыхание дяди Саши. Не зная, куда податься — то ли уже домой, то ли в штаб зайти, отчитаться подробнее.

По идее, там меня не ждали, поэтому, плюнув, решил идти домой. Тем более, несмотря на болезнь деда, утренний вылет я отменять не планировал. Слетаю. Туда-обратно. Недалеко. Километров семьдесят крюк сделаю над степью на восток — посмотрю, нет ли там признаков «погони». Если никого — и слава Богу. Ну а если есть… тогда будем решать.

Но для этого надо было взять напарника. В одиночку в такую разведку — безумие. Олега что ли? Или Леонида?

Дома ни Олега, ни Леонида я не застал. У Олега свет не горел, на стук в дверь Леонида никто не ответил. Оба, видимо, так и торчали в штабе, переваривая сегодняшние новости, а домашние… Ну не знаю, может у соседей. Поэтому пришлось, стиснув зубы, идти в «пентагон» нашей станицы.

Зато тут повезло. Подниматься на второй этаж не пришлось. Они с еще несколькими мужиками — Павлом Василичем, парнями из дежурки — торчали на крыльце, курили, о чем-то разговаривали. Олег сидел на верхней ступеньке, прислонившись спиной к перилам. Леонид стоял, опершись о косяк двери, курил и что-то негромко, с хрипотцой рассказывал, видимо, смешное — окружающие периодически глухо хохотали, выпуская клубы дыма в прохладный ночной воздух. Желтый свет из окон клуба падал на их усталые, небритые лица.

Увидев мою фигуру, выплывающую из темноты, Леонид прервал рассказ, повернулся.

— А ты чего здесь, Василий? — удивился он, прищуриваясь. В его голосе сквозила усталость, но была и тень привычной иронии. Под очередной сдержанный смешок окружающих он добавил: — Не спится?

— Ага, — широко, нарочито зевая, ответил я, присаживаясь на ступеньку рядом с Олегом. Мои кости ныли от усталости. — Бессонница прямо замучила. Решил прогуляться. Благо, погода… — Я махнул рукой в сторону усыпанного звездами неба.

Глава 5

Добравшись до дома, спать я не пошёл. Дурные мысли, как назойливые осы, жужжали в голове, не давая расслабиться ни на минуту. Картины из старых исторических фильмов про ордынцев всплывали с пугающей четкостью: кричащие люди, пылающие избы, грохот копыт по мостовой, длинные вереницы пленников, уводимых в неволю… Эти образы накладывались на реальность нашей хрупкой станицы, на лица соседей, на Аню и детей. Что, если завтра это станет нашей правдой?

Не в силах усидеть, я поднялся и в полутьме, при свете коптящей керосиновой лампы, начал метаться по дому. «Надо быть готовым», — твердил внутренний голос. Я собрал кое-какие вещи: теплую одежду для всех, запасные носки, нож, фонарик с динамкой, спички в герметичной банке, соль, сахар, пачку сухарей, несколько банок тушенки из нашего скудного НЗ. Сложил все в крепкий деревянный ящик из-под снарядов. Тяжелый. Мало ли… Проснёмся, а они уже нагрянут. Так что пусть будет. Своего рода тревожный чемоданчик на случай самого худшего. Груз невеселых мыслей стал хоть чуть-чуть осязаемее.

Объясняться было не с кем. Домашние — Аня и дети — все уже спали крепким сном. За неимением интернета, телевизора и прочих благ, отвлекавших от естественных ритмов, мы давно перешли на жизнь «по солнцу»: вставали с рассветом, ложились с закатом. Тишина дома была звенящей, нарушаемой лишь посапыванием девочек за перегородкой. Я не стал никого будить, не хотел сеять панику раньше времени. Только утром, торопливо собираясь, отвел Аню в сторону, в сенцы, и тихо, но четко объяснил:

— Слушай внимательно. Если вдруг тревога… если услышишь стрельбу, крики, увидишь, что к станице подходит что-то большое и страшное — не геройствуй. Хватай детей, беги к машине. Ключи — под ковриком. Ящик с вещами и продуктами уже в багажнике.

Она смотрела на меня большими, испуганными глазами, но кивнула, сжав губы.

Машину, естественно, оставил им. Забрал лишь свой АКСУ, два полных рожка патронов в разгрузке, флягу с водой и термос с горячим травяным чаем. Плечо привычно оттянула тяжесть оружия.

Шёл быстро, почти бегом, но без спешки. Воздух предрассветный был свеж и прохладен, пах влажной землей и полынью. Солнце еще только подкрашивало кромку горизонта на востоке розовато-золотым светом. Время у меня было.

Уже подходя к ангару и сторожке дяди Саши, увидел знакомый УАЗ-«буханку» Леонида. А вскоре и его самого, вместе с Олегом. Они, кряхтя, катили по пыльной земле двухсотлитровую бочку с бензином к самолету, стоявшему на краю импровизированной взлетки. Говорили негромко, почти шепотом, чтобы не нарушить утреннюю тишину. Обратили на меня внимание, только когда я подошел вплотную.

— Далеко лететь собираемся? — Олег, воткнув шланг ручного насоса в бочку, начал качать. Насос захлюпал, наполняя воздух густым запахом топлива. Он смотрел на меня, прищурившись от первых лучей солнца.

— Не знаю точно. Надо поискать источник паники скифов.

— Ну хоть направление-то какое конкретнее? Юг? Восток? Северо-восток? — уточнил Леонид, прислонившись к крылу. Его лицо было серьезным, без обычной привычной усмешки.

С направлением я тоже пока не определился окончательно. Но, примерно представляя логику кочевников, держал в голове несколько вариантов. Их путь неизбежно должен был пролегать вдоль водоемов и пастбищ.

— Надо по карте прикинуть, — ответил я, скидывая рюкзак. — Они же не дураки по пустыне идти. Должны были двигаться вдоль рек, ручьев, или от озера к озеру. Без воды-то никак долго не протянешь.

— Я тут одну книжку перечитывал на днях, — вставил Олег, перекладывая шланг из полной крыльевой горловины в другую. Бензин звонко зажурчал, стекая внутрь. — Художественную, правда. Так там про кочевников умная вещь сказана. Когда они отступали по-настоящему, не маневрировали, а именно драпали, то уходили так, чтобы после них преследователям ничего не осталось. Выбирали самые скудные пастбища — те, что их скот съедал за пару часов, вытаптывал в пыль. Пили из маленьких озерцов и родничков — выпивали их чуть ли не до дна, а остатки замусоривали так, что вода становилась непригодной. А в самую жару… — он сделал выразительную паузу, — поджигали степь за собой. Выжигали дотла. В общем, делали всё, чтобы оставить погоню без воды, корма и укрытия. Выжженная земля.

— Тогда вариантов их маршрута выходит куда больше, — мрачно констатировал я. Не только вдоль крупных рек, но и по мелким, неприметным водопоям, которые легко истощить.

— Эт точно… — пожал плечами Леонид, — Хитрые черти.

— Хорошо ещё, что они через нас не попёрлись напрямую, — вздохнул Олег, вытирая со лба пот и сажу рукавом телогрейки. Ночь была теплой, а он, зная, что на высоте холодно, оделся как на зимнюю рыбалку — в ватник и шапку-ушанку. — А то тоже сожгли бы ненароком, проходя мимо…

— Надо хоть Пал Василича предупредить, — запоздало вспомнил я, косясь в сторону станицы, где уже зажигались первые огоньки.

Говорят, к хорошему быстро привыкаешь. Вот и мы за эти относительно спокойные месяцы привыкли, что не нужно ни перед кем особо отчитываться, можно действовать по ситуации. Это сейчас потихоньку всё возвращалось на круги своя: возрождался Совет, Сергей Алексеевич крепче взял бразды правления, в клубе проводились собрания… Но наши полномочия, особенно в вопросах разведки и безопасности, пока еще никем не оспаривались и не ограничивались детально. Может, просто побаивались нас, может, были иные причины. Хотя мы не наглели, старались лишний раз палку не перегибать: работали наравне со всеми и больше, единолично судьбоносных решений не принимали, с людьми советовались, да и вообще к управлению станицей относились как к тяжелой ноше, а не привилегии.

— Я его еще вчера вечером предупредил. — отозвался Олег, закручивая крышку бензобака. — Он сказал, что сам хотел предложить, но потом забегался и забыл.

— Это хорошо, раз так, — выдохнул я. — Тогда давайте грузиться и полетели.

Солнце уже золотило верхушки дальних холмов, окрашивая степь в теплые тона. Ждать больше смысла не было. Быстро закидали в салон самолета остатки барахла — аптечку, канистру с водой, веревки, топор, свернутый брезент. Проверили оружие — затворы, магазины. Я еще раз обошел машину, пнул колеса. Поднимаясь на борт, ощутил знакомое, неприятное покалывание в затылке, словно чей-то взгляд впился в спину. Обернулся.

За спиной, в глубокой тени забора, стоял Твареныш. Он замер, как изваяние, его невероятные глаза, отражающие бледное небо, были прикованы ко мне. В полумраке его бронированный панцирь отливал тусклым металлом, а мощные лапы казались еще массивнее.

— И чего тебе надо? — спросил я тихо, прекрасно зная, что ответа не будет. С Аней он общался уже почти запросто, я же оставался глуховат к его телепатическим посылам.

— Ты там с кем разговариваешь? — выглянул из кабины Леонид. Его взгляд скользнул по мне и тут же нашел в тени застывшую фигуру. — Ого… Провожать пришёл? Аль соскучился?

— Ага, — вздохнул я. — Вот что теперь с ним делать прикажешь? Обычно он уходил из дома только ночью, на свою таинственную «охоту» или что-то там еще, и неизменно возвращался задолго до рассвета. Такое поведение — явление утреннее и целенаправленное — было в новинку. Я пребывал в полном недоумении.

— Думаю, надо его домой вернуть, пока народ не проснулся, — развел руками Леонид. — Мало ли, заметит кто. Паника будет.

— Н-да… — я почесал затылок, соображая, как бы это деликатно осуществить. Подойти? Попытаться отогнать? — Наверное, ты прав…

Но у Твареныша был свой взгляд на решение проблемы. Он вдруг ожил. Медленно, величаво, словно пава, выплыл из тени. Его мощное тело, размером уже с крупного быка, плавно двинулось вперед. Он миновал меня с невозмутимым видом, подошел к открытой двери Ан-2 и… с явным усилием начал втискиваться внутрь. Броня скреблась о металлический косяк, раздался глухой стук. Он уперся передними лапами в порог и мощным движением корпуса буквально вплыл в салон, заняв все свободное пространство в хвосте.

— Ахренеть… — Олег, вытиравший руки ветошью, едва не уронил челюсть. — Он что, с нами лететь собрался? Серьёзно?!

— Похоже, что да, — констатировал я, чувствуя смесь облегчения и новой тревоги. — Сам изъявил желание.

— Вообще супер! — лицо Олега вдруг озарилось широкой, почти детской улыбкой. — Чур, я в салоне сяду! Рядом с ним!

Олег с самого появления Твареныша относился к нему как-то по-особенному: без тени страха, с искренним любопытством. Он сразу полез знакомиться, в отличие от других, которые шарахались. Для него это было не инопланетное чудовище, а скорее необычный, очень интересный зверь. Он мог подолгу сидеть рядом, что-то бормоча, показывая предметы, будто пытаясь объяснить что-то или просто общаясь. Мне было непонятно поведение как Олега, так и самого Твареныша, но я не вмешивался. И сегодня его появление, да еще и с явным намерением лететь, могло означать только одно: предстоящие события несли реальную угрозу. С ним, конечно, было безопаснее — его броня и скорость феноменальны. Но сам факт, что он являлся их предвестником, напрягал до предела. Что первично? Его появление предупреждает о беде? Или его присутствие эту беду… притягивает? Или он просто знал?

Но как бы там ни было, попросить его покинуть борт бесполезно — он меня игнорировал напрочь. А попытка вытолкать такую тушу силой была бы не просто фантастична, но и смертельно опасна. Когда он, улегшись, положил массивную, покрытую хитиновыми пластинами голову на передние лапы, я просто закрыл дверь и прошел на свое место.

— Мне кажется, или он ощутимо подрос? — усаживаясь в кресло второго пилота, поинтересовался Леонид, оглядываясь в салон. — В прошлый раз, когда мы его возили, он свободно в дверь проходил. А сейчас едва впихнулся. И в салоне места занимает больше.

— Не знаю, — пожал я плечами, проверяя приборы. — Я его каждый день вижу. Рост незаметен. Но… да, тесновато ему стало в дверях.

— Конечно подрос, — отозвался из салона Олег, устроившись на ящике рядом с Тваренышем. Он безбоязненно похлопал монстра по мощному плечу. — Думаю, килограмм полтораста прибавил. Если не больше. Настоящий богатырь!

— Ну и пусть растёт, — пробурчал Леонид, пристегивая ремни. — Чего к парню привязались? Если вдруг в дверь не пролезет в следующий раз — всегда можно по грузовому открыть. Не проблема.

Я был полностью с ним согласен. Если отбросить эмоции и смотреть на Твареныша сугубо прагматично — как на оружие или защиту, — то его рост только увеличивал ценность. Чем он крупнее, тем опаснее. Я даже с трудом представлял, что вообще могло его остановить в этом мире. Танковую пушку? Авиабомбу? Всё остальное — пули, осколки, стрелы — казалось против него просто щепками. Быстрый, невероятно бронированный, обладающий чудовищной силой, а самое главное — умный. Наблюдательный, хитрый, способный к невероятной маскировке. На сегодняшний день он был, без сомнения, самым совершенным боевым существом из виденных. Никакие пулеметы и минометы станицы не могли с ним сравниться. Но был у него один жирный минус, перечеркивающий почти все плюсы — он меня не слушался. Абсолютно. Признавал только Аню. Помню, неделю назад этот «гад» сожрал выскочившую из сарая курицу. Когда я стал его стыдить, он просто повернул голову, посмотрел на меня своими бездонными глазами… и тихо, но очень выразительно рыкнул. Низкое, вибрирующее урчание, от которого сжалось все внутри и слова застряли в горле. Но тут из дома выскочила Аня, отобрала у него недоеденную птицу и… ей же отшлепала! И что удивительно — он опустил голову, прижал уши (или то, что их заменяло) и всем видом выражал смущение. Потом три дня от меня взгляд отводил, как провинившийся пес. Контраст был разительным.

— Думаю, надо подняться как можно выше и пройти примерно таким маршрутом, — Олег, оторвавшись от своего необычного соседа, подошёл с развернутой картой. Он начертил карандашом зигзаг. — Сначала вдоль русла Урала на север, километров сорок. Потом — разворот на северо-восток, в сторону тех холмов, откуда, по нашим догадкам, пришла первая группа скифов. А обратно — сместимся километров на двадцать к западу, как бы по следам второй группы. Широким гребнем.

— Поднимемся значит… — кивнул я, включая зажигание. — Держитесь.

Прогреть мотор нужно было минут пять, дать маслу разойтись, проверить работу на всех режимах. Знакомый ритуал успокаивал. Потом — плавный разбег по ровному полю. Взлетел я нормально, будто и не было трехмесячного перерыва. Машина послушно оторвалась от земли, набирая высоту. Поднявшись над станицей, по привычке сделал прощальный круг, покачал крыльями тем, кто, возможно, смотрел снизу, и с набором высоты лег на заданный курс. Внизу потянулась знакомая, как ладонь, степь, прорезанная лентой реки.

— Прохладно однако… — проворчал Леонид, зябко кутаясь в свою тонкую ветровку и потирая руки. — Как в холодильнике!

Майские ночи и на земле не были жаркими, но на высоте трех тысяч метров стало по-настоящему холодно. С каждым километром вверх температура падает примерно на 6 градусов. Если внизу на рассвете было около +20°C, то здесь, за бортом, уже опустилась до двух. Сквозняки гуляли по ногам. Олег, закутанный в свой ватник, чувствовал себя вполне комфортно, а вот мы с Леонидом ёжились.

— Скорей бы солнце встало… — продолжал ворчать Леонид, потирая побелевший от холода нос. — Или чайку горяченького?

— Возьми, — вспомнив про термос, я показал ему на рюкзак, валявшийся у перегородки в салон. — Стаканы только в салоне достань, в ящике у сиденья.

Дежурный набор посуды — три жестяных кружки — мы держали в самолете на всякий случай. Обычно я пил из крышки термоса, а дядя Саша — из своего любимого граненого стакана в потёртом подстаканнике. Он прятал его в потайном кармашке сбоку от кресла и приходил в ярость, если кто-то осмеливался им пользоваться. «Это мой талисман!» — ворчал он.

Пока Олег разливал душистый чай, самолет поднялся до четырех тысяч. Стало совсем зябко. Дыхание превращалось в пар. Горизонт был чист, безмятежен. В бинокль смотрели все по очереди — сначала Леонид, потом Олег, потом я. Ничего подозрительного. Внизу проплывала бескрайняя степь — то серая, выжженная, то покрытая островками молодой зелени, прорезанная серебристыми нитями пересыхающих речушек и пятнами голубых озер. Некоторые были обозначены на нашей старой карте, некоторые — нет. Если озера не было на карте, Олег аккуратно подписывал его карандашом, прикидывая координаты по ориентирам.

— Сколько уже пролетели? — спросил Леонид, согревая ладони о жестяную кружку. Его нос постепенно приобретал здоровый розовый оттенок.

По компасу, времени и примерной скорости я прикинул: выходило немногим больше шестидесяти километров. До точки разворота на северо-восток оставалось рукой подать.

— Чуть больше шестидесяти. До разворота — минут пять лету, — ответил я.

— Ну вот и отлично! — оживился Леонид, делая глоток горячего чая. — Если никого не встретили за шестьдесят километров, значит, уже и не встретим. Ложная тревога! Дядя Саша просто переутомился, вот и нафантазировал погоню.

— Ага… — хмыкнул Олег, не отрываясь от бинокля. Он стоял, придерживаясь за спинки наших кресел, его взгляд был прикован к северо-восточному сектору горизонта. — Твои слова, да богу в уши… Эй, пилоты! Посмотрите-ка туда. На десять часов. У самого горизонта.

Я, не вооруженный биноклем, повернулся в указанном направлении. Сначала увидел лишь бескрайнюю степь, сливающуюся с бледным утренним небом. Но, всмотревшись, различил едва заметную, тонкую, как карандашная линия, темную полоску. Не природная. Слишком ровная. Слишком длинная.

Тем временем Леонид отставил чай, поднес к глазам бинокль… и замер. Его лицо вдруг стало каменным.

— Нет, ну что ты будешь делать… — произнес он тихо, почти шепотом, но в этой тишине слова прозвучали как удар.

— Что там, Лень? — спросил я, чувствуя, как ледяная волна накатывает от копчика к затылку.

Он молча передал мне бинокль и взялся за штурвал. «Держу», — его действия были красноречивее слов.

Слегка подкрутив резкость (зрение у Леонида было чуть хуже), я прильнул к окулярам.

Нечёткая чёрная линия, огрех расстояния, тянулась почти на линии горизонта. Ясности пока не было, возможно это просто табун диких лошадей, но надеяться на это наверное не стоило.

— Сколько до них? — спросил Леонид.

— Километров пятнадцать-двадцать. Не меньше, — ответил я, возвращая бинокль. Руки были чуть влажными.

— Давай с другой стороны зайдем, — предложил Леонид, уже работая рулями. — Сделаем вид, что мы прилетели не со стороны станицы, а оттуда, с севера. Пока они нас не разглядели толком.

Я кивнул, и мы плавно изменили курс, взяв левее, чтобы выйти на колонну не по прямой с юга (со стороны станицы), а с фланга, с северо-запада. Солнце, поднимавшееся у нас за спиной, должно было слепить им глаза, мешая разглядеть детали.

— Может, это просто еще одна такая же куча беженцев?.. — с надеждой предположил Леонид, снова глядя в бинокль. — Такие же скифы, только другие…

— Увидим. Но, думаю, вряд ли, — мрачно ответил Олег, не отрываясь от своего бинокля.

— Скорее всего, это авангард, — заключил Леонид. — Разведка боем или просто передовой отряд. Обычная тактика: впереди идет мобильная, боеспособная часть, зачищает путь, а где-то там, во втором эшелоне, плетется основной обоз с семьями, скотом, скарбом.

— Как-то многовато для авангарда… — усомнился я. — Их там сотен пять, не меньше. Целая орда.

— Самое то, — парировал Леонид. — Если нарвутся на засаду — кому-то надо будет отбиваться, пока другие сбегут доложить.

Мы приближались. Я снизился до полутора тысяч метров для лучшего обзора и повел самолет широким кругом вокруг колонны. Леонид и Олег, высунувшись в боковые окна, впивались взглядами в степь на востоке, пытаясь разглядеть пыль или движение основных сил.

— У нас патронов на них не хватит, — хмуро, с какой-то нехарактерной для него обреченностью, произнёс Леонид. Меня это насторожило и даже напугало. Я не припоминал, чтобы он когда-либо так нервничал. Даже в городе, когда мы думали, что всё кончено, он умудрялся шутить, прикалываться, поддерживая дух товарищей. Сейчас же в его голосе звучала усталость и что-то еще… Сомнение?

— В рукопашную значит пойдём… — не отрываясь от бинокля, «обнадежил» Олег.

— Ну-ну… — фыркнул Леонид без обычного юмора. — Судя по тому, что от них бегут минимум шестьдесят тысяч скифов, ты их за год, даже если сопротивляться не будут, не перережешь. Давай, Вась, поближе подлетим, снижайся ещё. Всё равно заметили уже…

Девятьсот метров.

Я довернул штурвал, сбрасывая высоту. Стрелка высотметра поползла вниз. Земля стала стремительно приближаться. Теперь даже без оптики я мог разглядеть детали.

Это были не скифы. Более коренастые, темноволосые, с широкими скулами и раскосыми глазами. Суровые лица, потемневшие от ветра и солнца. Одежда — смесь кожаных доспехов, меховых накидок, стеганых курток. Оружие — в основном кривые сабли, луки составные, копья с длинными древками. Они заметили самолет, смотрели вверх, указывали пальцами, но вели себя удивительно спокойно. Ни паники, ни попыток рассыпаться, ни стрельбы. Как будто пролетающий железный жук был для них частью пейзажа.

— Смелые какие… — проворчал Олег. — Гранатку бы им в гущу…

— Зачем? — резко спросил я.

— Чтоб в чувство привести. Показать, что мы не мухи, — кровожадно ощерился он. — Что тут не пройдешь просто так.

— Экий ты злой. Может, они мимо идут? Чего зря людей губить? И провоцировать? — парировал Леонид, но без прежней убежденности.

— Ты знаешь, — Олег наконец оторвался от бинокля и посмотрел на меня. Его глаза были серьезны и… знающи. — Я почему-то уверен, что нам придётся с ними столкнуться. Лично.

— И когда же? — спросил я.

— Тут не скажу. Может завтра, а может и через полгода. Может с ними, — он кивнул вниз, — а может не с ними. Но придется.

— Может с ними, а может не с ними, — передразнил его Леонид, но без обычной легкости. Голос звучал напряженно. — Ты прям открытие сделал, тоже мне, Нострадамус, как в том анекдоте про блондинку…

— Это в каком? — недоуменно спросил Олег. Сравнение с блондинкой ему явно не понравилось.

— Да когда её спросили, с какой вероятностью можно в наше время встретить живого динозавра, а она ответила, что вероятность пятьдесят процентов, — или встречу, или не встречу. Так и ты. — Леонид попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Анекдот был стар, как мир, но сейчас, в этой ситуации, над нашими головами… он прозвучал зловеще. Я бы посмеялся вместе с мужиками, снял напряжение. Но в этот самый момент мотор чихнул.

Раз. Потом еще раз. Задрожал. Затрясся. Стрелки оборотов и давления масла дернулись и поползли вниз. Знакомый ровный гул сменился хриплым, прерывистым кашлем. Адреналин ударил в виски.

— Вот тебе и динозавр… — отчетливо, словно сквозь вату, прозвучал голос Леонида. Но это был уже не смех. Это был стон.

Тишина. Оглушительная, звенящая, страшная тишина после внезапно оборвавшегося рева. Ее заполнил лишь свист ветра в расчалках и жутковатое урчание Твареныша в салоне. Знания, алгоритмы действий при отказе двигателя — все, чему учил дядя Саша, все, что я отрабатывал на земле — вылетели из головы. Я замер, оцепенев, лишь инстинктивно вцепившись в штурвал и потянув его на себя. Высота 800 метров. Скорость 140 км/ч. И мы начали плавно, неумолимо снижаться.

Еще секунду — и мозг заработал. «Высота! Скорость! Ручка на себя! Запуск!» — пронеслось в голове. Но мы уже потеряли драгоценные метры. Стрелка высотметра показывала 750… 700… Земля плыла навстречу с пугающей быстротой.

Первым делом — перезапустить мотор! Если не получится — искать подходящее место для вынужденной посадки в этой проклятой степи. Я отчаянно надеялся, что знаю причину отказа. Если дело в этом, на починку уйдут считанные минуты.

Случись это в чистом поле, вдали от чужих глаз, я бы не паниковал. Сел бы, починил — и дальше. Но судьба распорядилась иначе. Прямо под нами, как на ладони, двигалась вражеская армия. И мы падали им в руки.

— На себя тяни! — рявкнул я на Леонида, понимая, что он, возможно, просто держит штурвал, парализованный не меньше меня.

— Да тяну я, тяну! — выкрикнул он в ответ, выпучив глаза. Его руки напряглись до предела, жилы выступили на шее. Мы вместе тянули штурвал, пытаясь вывести самолет на глиссаду планирования, выжать из него каждый метр высоты. Земля неумолимо приближалась. Стрелка скорости упала до 110… 100… 90 км/ч. Высота — 400… 300… 200 метров.

Я лихорадочно щелкал тумблерами магнето, топливного насоса, дёргал рычаг подсоса. Пытался завестись. Двигатель чихнул раз, другой, схватился на секунду — и снова захлебнулся, умолк окончательно. Надежда рухнула вместе со стрелкой высотметра.

— Олег! Сядь на место! Пристегнись! — заорал я, видя, как он мечется в салоне, пытаясь что-то схватить, куда-то заглянуть. Его метания могли нарушить центровку, а при жесткой посадке — стоить ему жизни.

Скорость упала до 80 км/ч. Высота — 100 метров. Мы с Леонидом из последних сил тянули штурвал, буквально вися на нем, оттягивая неминуемое касание земли. Каждая выигранная сотня метров полета — это лишние шансы посадить машину подальше от любопытных глаз внизу. Я уже видел себя в мыслях: выскакиваю из кабины, дёргаю рычаг, открываю капот… «Всего десять минут! Дай мне десять минут!»

Тем временем земля замелькала внизу совсем близко. Пучки бурьяна, кочки, камни — всё это стало различимо. Выиграв у гравитации еще несколько десятков метров, самолет вздрогнул. Колеса мягко коснулись высокой травы. Прыгнули. Ещё раз. Потом — тверже. И с глухим скрежетом и гулом мы покатились по неровному степному полю, подпрыгивая на кочках, оставляя за собой облако пыли. Самолет замедлялся, сопротивляясь инерции. Посадка была почти штатной. Мы остановились. В наступившей тишине был слышен только вой ветра, да наше тяжелое дыхание.