Чужие мысли

Пролог

Душный июньский воздух налипал на Минск. Тяжелый, разгоряченный, он расплывался над асфальтом. И даже к вечеру, когда солнце умиротворенно клонилось к закату, легче не становилось – запах дорожной пыли, бензина и нескончаемых реставраций разносился по улочкам вместе с тополиным пухом и степенно, обессиленно опускались на дорожки проспекта — словно утомились и ждали грозы, которая всё не собиралась с визитом.

Нина шла быстро, почти бегом, то и дело скользя взглядом по витринам ювелирных магазинов очередного торгового центра. Эти мерцающие кольца с глазированными камешками надменно лежали на подсвеченных коробочках, подсказывая и без ценника, что о таком студентам-выпускникам не стоит даже мечтать. Со временем она вовсе перестала замечать блестящие раскладки украшений и видела сквозь них только свое отражение — тонкое легкое платье иронично белого цвета, небрежно прихваченные крабиком волосы. А хуже всего было встретить там, в стекле ювелирных, отражение своих глаз. Таких испуганных, растерянных, не понимающих, каким образом их вообще занесло сюда, в такой совершенно чужой мир.

Юра шёл чуть поодаль, словно не решаясь поравняться. Его взгляд растерянно скользил по витринам, а лицо до самых висков то и дело заливалось краской при виде очередного ценника. Казалось, его и без того взъерошенные волосы вымотала странная спешка — теперь они не только распадались во все стороны, но даже завивались в неожиданные локоны.

Когда с магазинами было покончено, они вышли на старую улочку Минска около метро «Немига». Им обоим стало очевидно: задачку они выбрали не по силам. Нина вновь и вновь крутила в голове мысль: «Зачем я его втянула в свои проблемы… Ну зачем ему теперь вот так тягаться за мной хвостом?». Но озвучить свои переживания не могла. А вдруг он и правда опомнится и скажет: «И правда, зачем?», а после развернётся и уйдёт. Конечно, она бы поняла такой шаг и ничуть не осудила бы его за это. Но проверять везение не хотелось. Пусть не уходит, пусть не передумает хотя бы еще пару дней. Было бы чудесно! Вот тогда будет надежда на выход из своей поганой ситуации. А пока, возможно, стоит сбавить ожидания:

– Слушай, может все-таки, лучше без колец? – она разбила тишину своим вопросом, пока Юра молча шел за ней. – Просто заявление, потом роспись, штамп, да и всё…

– Мне кажется, надо еще поискать, – тихо произнес парень, пряча руки в карманы широких летних джинс. – Твои родители заметят, волноваться будут. Придется искать оправдания, какие-то причины, почему кольца нет… А так точно будет проще, да и… – он вновь заговорил то быстрее, то медленнее, голос местами сбивался на покашливание, – знаешь, я не так часто женюсь и… просто считаю, что даже сейчас именно так было бы… правильно, что ли.

Правильно… Было ли что-то в этой затее хоть смутно похожее на правильность? Что ж, возможно, слишком рано судить. Нина пожала плечами и продолжила путь. С кольцами, да хотя бы с одним на ее безымянном пальце, врать было бы гораздо проще, это факт.

Теплый ветер поддувал в спину, выхватывая с тротуарных камней клубочки парящего пуха. Те тоже мельтешили и куда-то торопились, натыкаясь на прохожих, на стены. Может, и маленькие облачка не знали, куда им податься, где найти себе дом? Необъяснимым образом ветер привёл и клубочки, и двух выпускников БНТУ ко входу в неприметную лавку с вывеской «Антиквар».

— Сюда будем заходить? — Нина подняла голову на старинную ветхую вывеску. Юра замялся и хрипло сказал:

— Да, давай.

Он открыл дверь с витой ручкой и пропустил Нину вперед. Проходя мимо него, она вновь задумалась: как же это странно — вот так провести день с Юрой Пожарским. За четыре года учебы они практически никогда не оказывались так близко друг к другу. Хотелось бы добавить, что и таких глубоких бесед между ними ни разу не было, да только и сегодня диалог глубоким назвать можно было разве что с натяжкой. Он весь день говорил либо слишком тихо, либо слишком громко и никак не мог попасть в комфортный темп. Он не мог подобрать слов, ему явно хотелось временами прокашляться, и почему-то он себя сдерживал. Может, решил, что кашель выдаст его волнение? Словно это единственное, что сделает очевидные переживания заметными.

В лавке было тихо и сухо, свет из окон разбивался о железные прутья, оставляя помещение в прохладном полумраке. Пахло старой древесиной, пылью, резиной от новых ковриков у входа и терпкими духами. Вдоль стен громоздились стеллажи, забитые книгами, фарфоровыми статуэтками, подсвечниками, часами — настенными, напольными, карманными, и все они тикали строго вразнобой, наверняка это была их важная тайная цель — создавать странный, неровный ритм, доводящий посетителей до безумия.

Почти сразу же к ним тихонько подошел мужчина. Он был стар настолько, что возраст невозможно было определить: ему могло быть и восемьдесят, и все девяносто — или больше. Сухой, сгорбленный, в чёрном винтажном пиджаке, из рукавов которого торчали кисти рук — узловатые, с крупными венами, но удивительно живые, подвижные. Лицо его было изрезано морщинами, а глаза внимательно следили за каждым взглядом и жестом студентов.

— Добрый вечерок, — сказал он медленно, неожиданно глубоким ровным голосом. — Вы, должно быть, что-то ищете?

— Да… — выдохнула Нина. — Скажите, пожалуйста, у вас есть украшения, кольца? Обручальные, например.

Старик не ответил, только повёл рукой к невысоким стеллажам. Они обошли продавца с разных сторон и оказались около витрин. Нина сразу же приметила разные раритетные броши с камнями, серёжки в форме цветов на старый манер, какие-то медальоны. Всё это было красивым, но каким-то странным, точно не для ее привычного мира. Она уже начала думать, что зря они зашли в эту лавку, вот напрягли вниманием несчастного старичка, который наверняка теперь надеялся, что они обязательно что-то купят, когда услышала сзади тихое:

— Вот, смотри.

Бело-голубая полосатая рубашка Юры мелькала у небольшой витрины в самом углу. Нина подошла ближе. Под стеклом, на чёрной бархатной ткани лежали кольца. Золотые, серебряные, чёрные, красные, с камнями, без камней, и маленькие, и такие, что требовали при носке сразу несколько пальцев одновременно. А на деревянном пьедестале лежало два колечка. Белое золото, потертые, с едва заметной гравировкой на внутренней стороне — витиеватые буквы, стёртые временем, которые уже не суждено было прочесть. Такие простые и одновременно внушительные, словно хранили память о годах, а может, и о людях, которые носили их прежде.

— А можно вот эти кольца ближе посмотреть? — спросила Нина, не оборачиваясь к старику: — И сколько они будут стоить?

— Посмотреть не дам, — решительно ответил продавец. — Простите, уж такие особенности бизнеса. Цена — по восемьдесят рублей за штуку или сто за пару.

— А почему нельзя посмотреть? — возмутилась Нина, решив найти общий язык с продавцом, чтобы хоть как-то убедить его показать кольца ближе. — А что если не подойдут? Вдруг там царапины, не тот размер, брак или ещё что-то такое?

— Царапины, брак, суеверные хлопоты вы там точно найдете, даже не сомневайтесь, — спокойно ответил старик. — Кольцам этим уж не первый десяток. Но время не делает их хуже, как и любое ювелирное изделие. А размер... — Он прищурился, глядя на их руки. — Так погодите, они ж вам как раз и будут! Ну, семнадцатка и девятнадцать! С половиной.

Оба молча замерли. Нина почувствовала — то ли по спине пробежал холодок, то ли везение дерзко коснулось хребта.

— Твой размер? — тихо спросила она Юру.

— Да, четко девятнадцать с половиной, — эхом отозвался он.

Старик кивнул, совершенно не удивившись. А затем добавил, глядя куда-то в сторону, на пыльные книги соседнего шкафа:

— Хороший выбор. Даже, знаете, любопытный... Предыдущие владельцы, они, кхм… очень уж хотели от них избавиться.

Нина сглотнула, фраза прозвучала не очень приятной в окружающей мрачной обстановке.

— Почему?

— Да кто ж знает? — Старик пожал плечами. — Может, любовь прошла, завяли помидоры. Может, смерть разлучила. Может, поняли, что ноша им не по силам, не по духу… — Он перевёл на неё свои прозрачные жёлтые глаза. — Интересно, что ожидает эти кольца дальше. Правда.

У Нины внутри всё сжалось. Ей захотелось выйти отсюда немедленно, бежать. Но ноги не слушались.

— Торг уместен?.. — спросила она, чтобы спросить хоть что-то.

— Нет. Вы и так знаете, я отдаю практически за бесценок.

— А скидка? Мы же студенты. И, ну, молодожёны…

— Молодожёны… — повторил старик, растягивая слова с легкой усмешкой. — Это я вижу! Но скидки не будет.

Нина открыла рот, чтобы продолжить настаивать на компенсации за все потертости, но Юра решительно шагнул вперёд. Он молча достал из кармана бумажник, вытянул карту и протянул старику.

— Я… Мы берём оба. Спасибо.

Продавец опустил колечки в зеленый мешочек с золотой тесьмой и протянул юноше после оплаты. Тот взял кольца и, даже не взглянув на них, сунул в карман джинс, неспешно направляясь к выходу.

Нина растерянно смотрела ему вслед, всё произошло слишком быстро. Потом перевела взгляд на старика. Тот принялся протирать стекло витрины краем своего галстука, а затем кивнул ей, не поднимая глаз.

— Идите, идите, девочка. Вас там ждут.

Она выбежала на улицу. Юра стоял в двух шагах от входа, опустив глаза, внимательно рассматривая кончик кеда, который изгибался при нажатии на камень тротуара.

— Зачем ты так? — выдохнула она, подходя. — Ни посмотрели вблизи, ни примерили. Я бы может еще сторговалась, за потертости попросила бы сбавить...

— Для чего? — Он поднял на нее светлые серые глаза. Они казались всё такими же смущенными, но вот уголки губ дрогнули вверх в подобие улыбки, придавая лицу совершенно иное выражение. Не смущение, не злость, а что-то… Радость, что ли? Ликование внутренней свободы? — Старик назвал цену, царапины не скрывал. Размер наш. Может, не знаю, вот такая судьба.

— Судьба? — Она недоверчиво хмыкнула. — Ты веришь в судьбу?

— Только если это удобно складывается в мою пользу. — Юра пожал плечами, продолжая сдерживать улыбку.

Нина хотела возразить, поспорить, но не решилась. Это было бы совершенно неуместно — сетовать что-то на судьбу.

По дороге до метро они оба молчали. Рассматривали то блики вечернего солнца в окнах старых домиков Раковского предместья, то свои уставшие ноги. Нина то и дело опускала взгляд на его руку, которая придерживала карман штанов с зеленым мешочком внутри. И крутила в голове фразу старика. «Предыдущие владельцы очень уж хотели от них избавиться». Почему? Всё-таки они слишком затёртые, может, вообще впиваются краем в кожу. В них определённо есть какой-то подвох.

У входа в подземный переход она остановилась.

— Юр.

Он обернулся, уже спустившись на несколько ступеней вниз.

— Ты точно… — Она запнулась, подбирая слова. — Ты точно согласен? Ты можешь отказаться в любой момент. Я пойму. Ты не обязан…

Он молча обвел ее взглядом. В тусклом желтом свете первых вечерних фонарей его лицо казалось бледным, глаза — сонными. Когда он приоткрыл рот для ответа, Нина заметила, как в таком освещении четко выделяются его «вампирские» зубы — симметрично торчащие клыки, за которые Юра уже успел поплатиться кличкой, и не одной.

— Да, — уверенно ответил он. — Конечно. Мы ведь уже договорились, — добавил он, поднявшись на ступень ближе. — Подадим заявление, закончим с начатым.

Нина растерянно смотрела на него. Наверное, следовало бы приобнять его на прощание, как она делала с другими одногруппниками, которых она знала чуть ближе. Всё-таки Юра теперь её жених… Какое странное, липкое слово. Нет. Нет-нет, обнимать она не готова. Махнув рукой, она попрощалась с ним после затянувшейся паузы. Он также сдержанно махнул в ответ, спустился вниз и скрылся за поворотом.

А где-то на улочках Минска из дверей антикварной лавки вышел старик. Из-за угла выскочил рыжий кот. Старик наклонился к коту, погладил его меж ушей и поднял взгляд к небу, где первые звёзды начинали проступать сквозь ночную мглу, и тихонько, едва слышно, сказал то ли коту, то ли себе под нос: «Любопытно…»

Глава 1. Взрослость

Немного ранее…

Какой удивительный четверг — словно такой должны были выдумать и вписать в сюжет легкого романа, а не в жизни.

Декан факультета информационных технологий и робототехники принарядился: галстук-бабочка туго охватывал шею, нацепил пиджак с заплатками на локтях, какие можно было заметить в западных фильмах про «Лигу плюща». И всё ради того, чтобы поздравить юношей и девушек, которые больше не находились в зоне его ответственности.

Выпускники почему-то ждали, что день, когда все курсовые сданы, экзамены и зачёты закрыты, диплом дописан и защищён, когда они официально вылезут из учебных будней, станет невероятно особенным. Лучше выпускного из школы, лучше дня рождения, да лучше всего на свете! Ведь им казалось, что именно сегодня начинается настоящая свобода. Взрослость. Солнце должно сиять ярче, листья — шелестеть мягче, а плечи обязаны расправиться навстречу приключению, которое обещало вот-вот начаться. Но нет. Это был самый обычный четверг. Ветер с проспекта Независимости доносил запах выхлопных газов, дворники косили траву, как обычно, не вовремя, а солнце палило жгучими июньскими лучами.

Четыре года позади, хотя по ощущениям точно целая жизнь. Нина Ермак стояла среди одногруппников с привычной миловидной улыбкой и классической доброжелательностью ко всем без исключения, с улыбкой человека, который всегда немного существует на сцене. Студентка, спортсменка, просто красавица — разве что комсомолкой не стала, чтобы до конца оправдать «гайдаевское имя», данное родителями. Комсомолкой стать не суждено, зато закончила учебу с красным дипломом и пронесла звание старосты группы и факультета через все четыре года. Ребята вокруг смеялись, хлопали по плечу, ловили в ответ такие же счастливые улыбки. Душа компании по должности — ведь кто-то должен был занять это место в группе. Во всяком случае, именно так она считала. Надо быть лучшей, заметной, достигать успехов, организовывать других, улаживать конфликты — и всё с дружелюбной улыбкой. Иначе как добиться высот? Сейчас, правда, улыбаться не хотелось. Солнце у входа слепило так, что кружилась голова.

— Ну что, дружочки, инженеры-программисты, — за голосом Илоны тут же последовал радостный гул ребят, — уже чувствуете вкус свободы? — Вместо ответа послышалась вторая волна радости. — Кто куда сейчас? Давайте договоримся, кто в Минске остаётся, обязательно будем держать связь, общаться, видеться. Ну так что, у кого какие планы?

Ответы посыпались, перебивая друг друга: кто-то клялся в вечной дружбе, кто-то грозился завтра же сменить профессию, кто-то гордо заявлял, что папа всё решил и дальше всё сложится «по красоте».

— Давайте договоримся, что мы не будем как все, мы не потеряемся, — сказал кто-то из толпы, кажется, Витя, высокий рыжеволосый парень, всегда готовый рассмеяться первым. — Собираемся регулярно, всем ясно? Раз в месяц. Или хотя бы по праздникам! Юрец, ты слышал? Все на связи, брат, — с усмешкой ткнул локтем молчаливого парня, который молча с легкой отстраненностью крутил красный диплом в руках.

Ребята обнимались, радостно кивали, но в глазах у каждого мелькнуло осознание — ничего из этого не будет. Через месяц их раскидают по распределениям, по офисам, по чужим городам, по чужим жизням, и максимум, который им действительно светит, — комментарии под фотографиями в соцсетях, да и то лишь в первое время, пока в груди бушует ностальгия.

— Ну наконец-то, — мечтательно протянул Игорь с готовым распределением «от папы» и такой уверенностью во взгляде, какую дают только родительские деньги. — Свобода!

— Какая свобода, Соколовский? — усмехнулась Арина, тихая, всегда немного грустная девочка с черным каре. — Свобода наступит, когда ты перестаешь зависеть от мамочки и папочки. А пока они тебе квартиру снимают — это что, свобода? Будь послушным мальчиком, тогда твою «свободу» продлят на следующий месяц.

— Ну а что плохого? — удивился кто-то в толпе. — Меня вообще всё устраивает: готовят, стирают, в душу не лезут, чего дергаться? Ты сама-то куда? Ну скажи еще, что такая вся независимая и сразу же будешь жить самостоятельно, ха!

— Да я тоже домой поеду… В Витебск, — чуть рассеянно ответила Арина. Она держалась ближе к Нине и Илоне — единственным девушкам в группе, неразлучной троице. — Там у меня распределение, да и здесь теперь... Не знаю, сложно всё это.

— Нет, Ариш, всё просто. Дальше будет хорошо, — резко и уверенно перебила Илона. Умела она отрезвлять и приободрять подруг, иногда, правда, действовала радикально — цинично, с острыми шутками. — Слушайте, кстати, а вы уже видели новость про жилье? — вдруг оживилась она и лукаво улыбнулась, вглядываясь в лица одногруппников. — Мы же теперь попадаем под программу. Которую в начале месяца утвердили и всё такое. Для молодых семей. Если жениться до двадцати пяти — можно получить льготный кредит, субсидии там всякие или еще что-то такое, не помню. Короче, кто хочет квартиру — милости просим в ЗАГС. Кто готов?

Ребята засвистели, рассмеялись.

— А что, — подхватил Витя, — кто смелый? Ариш-малыш, пойдешь за меня?

Девушка опустила взгляд и поджала губы, перебирая диплом в руках. Парень быстро смекнул, что задел за что-то важное, и уставился театрально-игривым взглядом на Илону, от чего та звонко рассмеялась.

— Да ну, бред, — отмахнулся один из парней, но без грубости. — Это же не прикол какой-то. Имущество делить, наследство там, развод и всё вот это… Не, я пас. Лучше как-нибудь по старинке: снимать буду, потом накоплю и куплю свое. Хочу дело свое открыть, если пойдет, в новостройку сразу вложусь.

Кто-то из парней шумно начал предлагать брак друг на друге ради остроты шутки. Компания то и дело заливалась смехом, но в этом смехе было что-то нервное, маскирующее общую тревогу перед неизвестностью.

Нина слушала и дежурно улыбалась на все шутки, осматривая одногруппников словно в последний раз. Взгляд наткнулся на Юру. Он стоял чуть в стороне, как всегда, с этой своей полуулыбкой, которая могла означать что угодно — от смущения до легкой иронии. Пожарский был в группе фигурой загадочной ровно настолько, насколько это возможно в компании из двадцати человек, где все друг у друга ежедневно на виду. Тихий отличник, вечно на своей волне — таким его видело большинство. Еще один умник, один из двух красных дипломов на всю группу. С ним никогда не было проблем. Но и дружбы он ни с кем не водил, словно просто был — как книжный шкаф в углу аудитории, к которому все привыкли и перестали замечать.

Но Нина всё-таки замечала чуть больше. Сама не зная почему. Может, потому что в его молчании и достижениях она видела что-то близкое себе. Может, потому что на семинарах ловила его взгляд — не навязчивый, не двусмысленный, а просто внимательный, как у человека, который действительно слушает, — и это выделяло его среди вечно занятых студентов. Или, может, потому что однажды, на третьем курсе, их отправили на городскую олимпиаду по программированию, и потом они проговорили полчаса в кофейне о чем-то нелепом, о каких-то книгах, о погоде — и тогда она впервые увидела за его молчанием живой, насмешливый, не такой уж скучный ум. Но всё это было давно. И никогда ничего не значило. Нина была рада, что за годы учебы ей удалось узнать хотя бы по чуть-чуть о каждом одногруппнике. Достойное достижение. Может быть, удастся рассказать об этом на собеседовании — вот такие задатки менеджмента у старосты. Будь у такой должности диплом, он бы непременно был красным.

Сейчас же Нина перевела взгляд на Юру, потому что шутка про брак облетела всю группу, и ей захотелось посмотреть, как он отреагирует.

— Ну а ты, Юр? — спросила она громко, перекрывая гул. — Не молчи. Взял бы меня в жены?

Кто-то хихикнул, предвкушая неловкость. Юра поднял глаза, встретился с ней взглядом и вдруг усмехнулся, той полуулыбкой, которая чуть обнажала торчащие «вампирские» клыки.

— Да без проблем, — сказал он так легко и просто, даже не смутившись.

Компания взорвалась. Витя заржал и хлопнул Юру по плечу так, что тот качнулся. Кто-то свистнул, кто-то зааплодировал. Илона наклонилась к Нине с выражением веселого ужаса и тут же, не теряя времени, тихо произнесла:

— Да слушай, чего ты его втягиваешь? Уверена, у такого вообще в жизни девчонок не было. — Она повысила голос, чтобы слышали все, и добавила с притворной заботой: — Да ладно, Нинчик. Не дразни тихоню, вдруг это только раззадорит Юрца.

Юра покраснел. Но он не отвёл взгляда, только улыбнулся шире — и в этом, несмотря на румянец, Нина вдруг увидела такую стойкость, словно всё происходящее его совсем не задевало. Или, возможно, задевало, но он давно привык и не реагировал.

Нина почувствовала укол совести. Она не хотела его подставлять под насмешки, просто поддержала общую игру, и вот теперь Илона, сама того не желая, превратила тихоню в посмешище.

— Всё, всё, проехали. Мы вот почти женаты, теперь он под моей защитой. — Нина примирительно отшутилась, но насмешки уже стихали сами собой, перетекая в новые темы, в планы на вечер, в обсуждение того, кто куда поедет отмечать выпуск.

Юра вскоре со всеми попрощался, достал телефон, чтобы ответить на звонок, и вышел за территорию кампуса. Через минут десять и остальные начали расходиться. Кто-то уезжал к родителям в область, кто-то — в общежитие собирать вещи, кто-то разошелся просто по домам досыпать универские бессонные ночи. Илона утянула Арину в сторону метро, бросив Нине на прощание: «Отпишись, как родители встретят!» — и скрылась в подземном переходе.

Нина осталась стоять одна. Солнце уже не пекло так сильно, видимо, приберегая свои силы на такую же удивительную пятницу или субботу, или любой другой летний день, на которые многие возлагали неимоверные надежды на перемены в жизни. Ветер гнал по асфальту обрывки каких-то бумажек, и вдруг стало очень тихо и очень пусто. Нина посмотрела на часы — давно пора возвращаться. Домой.

Мысль о доме, родителях наполняла грудь чем-то тяжелым, мрачным, высасывающим все чувства. Маленькая черная дыра, от которой не найдется спасения. Дом — это старая сталинка в центре, доставшаяся от прабабушки, с высокими потолками и никому не нужной лепниной, со скрипучим на все лады паркетом, с запахом котлет и недовольства. Дом — это мать и отец, которые двадцать с лишним лет назад поженились и вряд ли по большой любви, вот с тех пор не простили друг другу ни одного дня этого решения.

Столько лет они существовали в режиме перманентного, въевшегося в стены вместе с запахом котлет раздражения, непринятия, которое выплескивалось на Нину. То она превращалась в их личный «проект», через который они пытались закрыть мечты своей юности, то вспоминали: вот она, причина их вынужденного сожительства, ненависти и страдания. Что ж, последняя мысль била сильнее всего. Не так хлестко, как ладонь матери за недостаточно хорошую оценку или неправильно разложенную по шкафам одежду, но ощутимо. Как хорошо, что рядом всегда был защитник! Может, и не всегда, а лишь поздними вечерами после дополнительной смены грузчика или подработки таксистом. Может, и не совсем защитника, зато он не угрожал, не бил. Мог, конечно, выдать фразочку, которая впивается в память на годы. Как сегодня утром: «Диплом — не твоя заслуга. Просто повезло, что ваши преподы падки на вот эти хлопающие девчачьи глазки. Не забывай: твой путь только начинается, и ты из себя пока ничего не представляешь». Или же этот разговор был вчера?.. Кажется, он говорил такое почти каждый день, легко и перепутать. Но была фраза, которую она запомнила с точностью до даты — вечер четырнадцатого мая, когда она сообщила родителям, что защитила диплом. Они сидели в гостиной и бурно обсуждали, как распорядятся комнатой Нины, когда та «обязательно вот-вот съедет». Может быть, они не знали, что Нина слышит, тогда они бы вряд ли так громко мечтали, как отец разместит все свои пыльные книги, бесполезные кассеты, турник и телевизор в ее комнате и «наконец заживет как нормальный человек без истерички в кровати». Но, впрочем, Нина давно себя не обманывала. Им было все равно. Слышит — и славно, не слышит — они придут и выскажут свое недовольство в лицо. И при этом она чувствовала, что каждый по-своему ее любил: мать ревниво, собственнически, пусть и с этим унизительным вечным контролем; отец — отстраненно, иногда пытаясь защитить от рук матери, но чаще просто наблюдая со стороны, словно это все не его семья, не его дочь, не его жизнь, а новый драматичный ситком.

Нина вошла в подъезд и уже на лестнице услышала голоса. Кричали оба. Кричали так, что штукатурка, казалось, вот-вот осыплется от вибрации.

— …Ты ничего в этой жизни не сделал для меня! — голос матери взлетал до визга. — Ты никчемный, бездарный, я из-за тебя, да я бы лучше и правда ушла от такого, но ты...

— Хватит орать! Что из-за меня? — перебивал отец с ледяной злостью. — Это ты мне всю жизнь сломала. Истеричка. Если бы не ты и не твоя дочь...

Дверь Нина открыла тихо, но они всё равно услышали и, как по команде, развернулись к ней. Два лица — красное, злое, с расширенными ноздрями у матери, и бледное, с кривой усмешкой у отца, начали объединяться против общего раздражителя.

— Ну, явилась! — Мать шагнула вперед, и Нина невольно вжала голову в плечи. — А позвонить не судьба, да? Думаешь, универ закончила, теперь можно и на гулянки? А мы, значит, должны сидеть, ждать, когда наша дочь соблаговолит оторваться от гулянок и дружков на звоночек или сообщение. Ага… Дождешься с тобой.

— Мам, я с группой была, мы общались около корпуса. Было шумно, и я…

— С группой! — Мама скривилась. — Знаю я твою группу. Там одни мальчишки в этом вашем БНТУ... Не начинай даже!

Нина молчала. Бесполезно было объяснять, и что в группе из двадцати человек были еще девочки, кроме нее, — те, с кем она на самом деле обычно проводила время, и что единственным интересом в универе были навыки по математике, программированию и любые другие возможности выхватить нужные знания, чтобы вырваться отсюда, стать кем-то. Мама все равно не поверит. Она всегда видит только то, что хочет видеть.

— А сын Карасевых… — встрял отец, совершенно спокойно, словно не кричал минуту назад, — после учёбы сразу в Польшу уехал. Работу там нашёл, жильё. Это, конечно, не так престижно, как иметь красную подпорку для ножки родительского стола взрослой девахе, но всё же. Не так уж плохо, а?

— Пап, так это же родители Карасевых всё устроили. Учёба, жильё, работа. Кирилл даже пальцем о палец не ударил, его дважды чуть не отчислили.

— А ты что хочешь сказать этим? — Отец шагнул ближе, Нина знала, что он ничего не сделает, но все равно опустила глаза в пол, крепче сжимая в руках рюкзак с дипломом. — Давай, чего ты? Говори. Что ты в общаге жила, что по углам тыкалась, плохо питалась. Мы дали тебе всё, что могли, а где хотя бы «спасибо» за это, а?

— Ну тише-тише, Тимур, — вступилась мама, ее всегда выводило из себя, когда муж начинал срываться на дочери, ведь это ее прерогатива. — Скажет «спасибо», когда мы на пенсию выйдем. Что там с твоей отработкой, Нин? Не поменяли ничего?

— Нет, с чего бы? — тихо сказала Нина. — У меня хорошее распределение. Сперва стажировка, а потом я буду получать...

— Стажировка, потом, потом сё… — растянула последнее слово мама и усмехнулась. — Ну, ждём, ждём. Глядишь, так доживём до дней, когда ты съедешь. Шучу, конечно, просто шучу.

Что ж, та самая фраза была наконец сказана в глаза. Нина молча прошла в свою комнату и прикрыла дверь. Она не хлопнула — знала, что за хлопок придется выслушивать еще полчаса. И не запиралась. Даже если бы и хотела, мама давно выдрала язычок из дверной ручки, чтобы дочь не занималась не пойми какими делами в закрытой комнате.

Нина села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. Слёз не было — только каменная, холодная тяжесть в груди. Ничего нового и необычного. Нина крутила в голове мысль, может, родители не зря так явно намекают, возможно, она и правда здесь не к месту? Лишняя в этой семье. А может, и в собственной жизни... Может быть, она вся какая-то ошибка? Даже в университете, несмотря на все свои старания, она чувствовала себя чужой — слишком быстро схватывала, слишком правильная, слишком старательная и общительная. Девочки дружили с ней, но близко не подпускали, да и она сама не изливала душу. Не хватало еще, чтобы близкие подруги погружались в ее неидеальный мир. Вдруг они узнают, какая она на самом деле — со своим вечным страхом, с этой неуверенностью, с неудобной болью, — и отвернутся. Илона была права в своей циничности: всем нужны удобные люди. Нина была удобной. Староста, отличница, душа компании. Но если перестать быть удобной — что останется?

Она потянулась к телефону. Может, все-таки написать Илоне? Арине? Илона сейчас где-то носится по городу, опять волонтерит на мероприятиях – ей сейчас точно будет не до чужих проблем. Арина скоро уедет к родителям, которые ее любят и ждут. Интересно, она вообще может себе представить, каково это — когда тебя не ждут? Или ждут, но чтобы напомнить: ты опять «недостаточно»… Что угодно. Когда от тебя ждут только одного – чтобы ты исчезла. И лучше как-нибудь красиво, чтобы потом было что рассказать папиным друзьям. Карасевым, в частности.

Нина принялась листать чат с одногруппниками, по очереди открывая то фото, то переписку. Словно надеялась отыскать здесь случайно спрятанного друга. Внезапный двадцать первый одногруппник, который всегда таился в тени, а тут вдруг окажется на виду, выслушает, поддержит и скажет: «Да, у меня ровно точно так же, понимаю!». Открылось чьё-то фото, которое вырвало Нину из размышлений. Космос?.. Кто мог спрятаться за нелепой абстракцией? Ну конечно, Пожарский. Их чат практически пуст. Они почти не переписывались за все четыре года. Было только одно сообщение, старое, еще с первого курса, когда она, как староста, скинула ему фото с расписанием, а тот ответил лишь краткое «Ок».

«Ок». Смешно... Она смотрела на его имя и думала о сегодняшнем дне. О том, как он шутливо сказал «без проблем». О том, как покраснел, но не отвел взгляда. О том, как стоял потом в стороне и смотрел сквозь толпу одногруппников, делая вид, что ему все равно. И ей так захотелось, чтобы кому-то было не все равно... Чтобы хоть кто-то в этом мире смотрел на нее не как на удобную функцию, а просто так.

Глупости. Все это глупости.

Она отложила телефон и легла лицом в подушку. За стеной всё ещё рычали родители — теперь друг на друга, забыв про неё. Их голоса сливались в один непрерывный гомон, похожий на шум старого холодильника, который то и дело гулко барахлит.

Нина лежала и думала, что завтра начнётся новая жизнь. Диплом получен, работа ждёт, теперь надо искать жильё. Пора что-то решать. Но сегодня сил не оставалось. Была только тяжесть в груди и тупая, ноющая боль где-то под рёбрами — родная, с которой она жила столько лет, что уже перестала замечать её, как перестают замечать хроническую болезнь или, к примеру, свой собственный нос.

Она не знала, сколько так пролежала. Может, час. Может, дольше. Телефон пару раз вибрировал — скорее всего, кто-то писал в чат группы, обсуждая вечеринку на выходных или что-то подобное. Нина не смотрела в экран. Развернулась и уставилась в потолок, где висели люминесцентные звездочки. Когда ей было лет семь, родители повесили их вместе, это было настоящим приключением и самой настоящей сбывшейся мечтой! Обои местами выцвели, звездочки давно прекратили сиять. Как и всё, что было родом из детства.

За стеной хлопнула дверь. Кто-то ушел, кто-то остался. Ссора родителей не исчезла, просто сменила тональность и незримо повисла в воздухе. Нина закрыла глаза и попыталась уснуть. Завтра будет новый день. Завтра она начнет искать жилье. Завтра все изменится. Завтра будет самая удивительная в мире пятница, непременно.

И она в это почти верила.