Чужие Города

Глава 1 (Две субботы)

Утром после концерта я нашёл в кармане чужой доллар.

Он прилип к сложенному листу с порядком песен. Я расправил купюру — и вспомнил женщину у ящика с кассетами. Сдачи у меня не оказалось. Она сказала, что подойдёт позже, я пообещал подождать.

Потом мы носили аппаратуру, искали чехол Сэма, разговаривали со Сьюзан. Я ещё несколько раз оглянулся на столик. Потом перестал.

На кухне нашёл клочок бумаги и написал: «Сдача. Ropewalk». Положил сверху доллар.

Сэм пришёл босиком, потрогал чайник и посмотрел на записку.

— Это кому?

— Женщине. Вчера кассету купила.

— Как зовут?

— Не спросил.

Он сел, придвинул хлеб.

— Можешь написать, что мне. Меня хоть искать недалеко.

Я перевернул бумажку, дописал время, когда она подходила. Сэм перестал улыбаться.

— Ты её помнишь?

— Пальто вроде светлое. Она с кем-то сидела возле стойки.

— Таких ползала было.

— Джанет спрошу. Может, знает.

Сэм кивнул и подвинул ко мне нож.

Вчера люди хлопали нам и спрашивали, когда будет следующая запись. Ещё раньше позвонил человек из Портленда. Я уже успел несколько раз представить, как мы там играем, хотя не знал даже зала. А женщине, которая подошла ко мне в знакомом Ropewalk, не смог вернуть один доллар.

Купюра осталась возле телефона.

* * *

В понедельник Нора принесла два листа. На одном были вопросы Оуэну, на другом — наши свободные дни. Третье марта она обвела заранее.

— Сегодня нужно ответить. Я ему до понедельника обещала.

Сэм достал расписание смен. Я принёс календарь. Итан ещё работал; перед уходом успел попросить, чтобы без него никому не обещали ни машину, ни денег, ни помощь его родственников. Бен мог говорить после семи.

Нора заняла стул у телефона. Потом пересела: с другой стороны удобнее было писать правой рукой. Мне подвинула чистый лист.

— Деньги и время запиши. А то я вопросы задам и половину сама не услышу.

Оуэн долго не подходил. Нора уже потянулась положить трубку, когда на том конце ответили. Она быстро выпрямилась.

Я слышал только её половину разговора и записывал то, что она повторяла вслух.

North Quay. Третье марта. Две группы, мы первые. Сорок минут. Проверка звука в пять. Двести долларов за всех.

— Барабаны будут? — спросила Нора. — Да, я запишу. Но чем именно можно пользоваться?

Она слушала, водя карандашом над бумагой. Потом поставила вопросительный знак: установку обещали, остальное нужно было согласовать по списку.

Я написал «200» и обвёл. Нора ещё не закончила.

— А если народу мало придёт?

Ответ занял некоторое время. Она подождала.

— То есть двести всё равно? Хорошо. Их у вас получать или у кого-то в зале?

Я посмотрел на Сэма. Он наклонился, чтобы прочитать мою запись, и добавил на полях одно слово: «Кто».

После звонка Нора положила трубку и потёрла ухо.

— Он думал, нам уже всё рассказали.

— Теперь рассказали? — спросил Сэм.

Она пробежала глазами лист.

— Про деньги — да. Про барабаны ещё выяснять. И машина нужна. В пять мы уже должны быть там.

Я попросил повторить улицу. Нора начала диктовать, сбилась на середине, отобрала у меня карандаш и написала сама.

Сорока минут у нас не было.

Семь песен занимали тридцать одну минуту. В Хейвен-Крик мы так и сказали, попросили меньше времени. Теперь я смотрел на девять недостающих минут, будто они могли прибавиться оттого, что город дальше.

Итан по телефону предложил вернуть старое вступление. Сэм услышал, о чём речь, ещё до того, как Нора прикрыла трубку ладонью.

— Оно длинное, потому что мы тогда никак начать не могли.

Нора передала. Засмеялась на ответ Итана, потом сказала:

— Нет, ждать девять минут я не буду. У Сэма есть новое. Он тебе показывал.

Сэм перестал листать расписание.

— Нора.

Она посмотрела на него, продолжая слушать трубку.

— Принесёшь в среду? — спросила уже Сэма. — Просто послушаем.

— Там бас один. Песни ещё нет.

— Я поняла. Итану я тоже не обещаю, что там песня.

Он потёр большим пальцем край стола и кивнул.

Бен согласился ехать, если в воскресенье вернёмся достаточно рано. Нора уточнила, что значит «достаточно», и записала ответ. После концерта ночевать ещё где-нибудь и внезапно искать второе выступление мы не собирались.

Когда со всеми договорились, я ожидал, что можно будет наконец порадоваться. Вместо этого Нора попросила перепроверить адрес, Сэм нашёл на карте дорогу, а мне досталось третье марта в календаре. Оно требовало выходного, бензина и ещё одной песни.

Сэм закрыл расписание.

— Ты у Фрэнка спросил?

— Завтра спрошу.

— У него на март уже выезды стоят.

— Да спрошу я.

Он убрал руку с календаря.

Я хотел добавить что-нибудь спокойнее, но Сэм уже встал мыть кружки. Пришлось некоторое время посидеть с собственным ответом.

* * *

У Фрэнка на эту субботу стояла моя фамилия.

Он развернул ко мне лист. Погрузка в восемь, выезд, возвращение поздно вечером. Рядом — моя подпись. Я согласился ещё неделю назад: до марта тогда оставалось много времени.

— Я могу поменяться.

Фрэнк поднял глаза.

— С кем?

Я посмотрел на график ещё раз, хотя нового имени там появиться не могло.

— Пока не знаю.

Он подождал. За спиной у меня Нейт с грохотом задвинул ящик под стеллаж.

— Сегодня узнаю. Обзвоню сам.

— Хорошо. Норе тоже скажи. Она уже считает, что ты едешь.

Мне хотелось объяснить, как давно нам нужен этот концерт. Но Фрэнк не спрашивал, нужен ли он нам. На его листе оставалась работа, которую я обещал сделать.

Нейт взять смену не мог. Выслушал меня у кабелей, предложил позвонить Дэну: тот иногда помогал с погрузкой. Потом сразу добавил:

— Только Дэн комплект сам не соберёт.

— Я в пятницу подготовлю.

— Мне-то зачем обещаешь? Вон Фрэнк.

Пришлось вернуться к верстаку.

Дэн согласился. Мы втроём проговорили время и список работ; я взял две короткие вечерние подготовки, ему досталась субботняя смена. Фрэнк исправил график. Я посмотрел на зачёркнутую фамилию и прикинул, сколько теперь не донесу до студийного конверта.

Вечером позвонил Норе.

— С третьим марта всё. Могу ехать.

— Погоди. А вчера ты ещё не знал?

— Думал, поменяюсь. Сегодня поменялся.

Она молчала, и я рассказал остальное.

— Алекс, я ему вчера сказала, что все могут.

— Знаю. Я должен был сначала у Фрэнка узнать.

— Да. А если не выходит, так и говори. Я перезвоню. Он нас за это не вычеркнет.

Я пообещал.

Про аварию она не упомянула. Я тоже. Подпись в графике я помнил; просто очень хотел, чтобы она ничего не значила.

* * *

В среду Сэм никак не мог устроить бас на ремне. Подтянул, отпустил, повернул пряжку. Бен уже взял палочки.

— Секунду, — сказал Сэм. — Я сначала один.

Первые два такта я слушал и ждал продолжения. Четыре ноты, короткий ответ наверху, пауза. Всё. На третьем круге услышал, что нижняя нота приходит раньше, чем я её жду: пауза обрывалась, и бас уже уходил дальше.

Итан потянулся к гитаре.

— Подожди. Там ещё конец.

Медиатор остановился над струнами. Сэм сыграл другой ход, попробовал вернуться к началу и снял руку.

— А дальше пока нет.

Нора села на ящик.

— Ты когда придумал?

— Дома.

— А о чём думал?

— Как бы снизу не постучали.

Бен негромко ударил палочкой о колено.

— Это я могу.

Сэм улыбнулся, сыграл ещё раз. После этого рассказал про перекрёсток по дороге со склада: машины всё шли к мосту, он стоял и не мог перейти. Никуда особенно не спешил. Просто замёрз и хотел домой.

Нора стала писать.

— Только уезжать пусть никто не собирается, — сказал Итан. — У нас уже один собирается.

— Он пока и из первого куплета не выбрался, — ответила она.

Бен попробовал подхватить тему. С ровной бочкой всё сразу стало удобным — и пропало то, из-за чего я вслушивался в бас. Он остановился, отодвинул малый от начала такта. Теперь нижняя нота перестала торопиться в одиночестве.

Я взял сухой аккорд на верхних струнах, сразу после паузы. Итан ответил в том же ритме ниже и поморщился.

— Слиплось. Ещё раз. Я наверх уйду.

Наверху получился короткий злой звук. Сэм засмеялся, повторил круг, и Нора начала напевать.

К концу вечера у нас были начало, куплет и переход, который все помнили по-разному. Я достал маленький магнитофон. Сыграли ещё раз, послушали у самой колонки: инструменты лезли друг на друга, но бас можно было разобрать.

Сэм забрал коробку и написал на вкладыше: «К мосту. Среда».

— Название уже? — спросила Нора.

— Хочешь завтра объяснять по телефону, какую новую я имею в виду?

Она покачала головой. Надпись осталась.

* * *

В пятницу Рут позвонила на работу. Освободилась суббота, двадцать четвёртое февраля, с двух до шести.

Я положил перед собой календарь Фрэнка и сначала нашёл дату. Написал время. Рут ждала, пока я закончу.

— Микрофоны ставим тоже в эти четыре часа, — сказала она. — Голоса, скорее всего, отдельно. Две песни какие?

— «До поворота». Вторая новая, Сэм принёс.

— Готова?

— Доделываем.

— До субботы доделайте. У аппарата долго выбирать будете — сыграть не успеем.

Она посчитала четыре часа, отдельный вечер для голосов и ленту. Всего сто шестьдесят долларов. Если сведение не закончим за эти две встречи, остальное время придётся оплачивать ещё.

Я повторил сумму. Рут поправила одну цифру во времени, я зачеркнул и написал крупнее.

Из общего конверта можно было взять шестьдесят. Оставалось по двадцать с человека. Я уже открыл рот, чтобы сказать «да», и посмотрел на другую субботу — ту, которую отдал Дэну.

— Мне до вечера посчитать нужно.

— Считай. В воскресенье наберёшь, поставлю вас, если договоритесь.

Она попрощалась. Я ещё постоял у телефона. Никто не просил объяснять, почему у меня сейчас может не быть двадцати долларов.

Вечером Сэм нашёл меня за тем же листом. Струны я вычеркнул, вернул в список и снова вычеркнул. Играть на них предстояло и запись, и Портленд.

Сэм положил возле хлебницы свою долю за продукты.

— Это на еду.

— Я понял.

— А то у тебя тут всё рядом.

Я отодвинул студийный лист. Он сел, повернул его к себе.

— Своё считаешь?

— Да.

— А за мой бензин откуда сумма?

Я посмотрел на строчку.

— Прикинул.

— Я ещё и машину не посмотрел. Давай вместе прикинем.

Сумму я зачеркнул. Место оставил.

Бен мог внести двадцать, но только в следующую пятницу. Нора — сейчас. Итан спросил, на чём мы поедем третьего, и предложил сначала узнать про машину. Студийный день можно было перенести. Портленду мы уже подтвердили дату.

Наутро я спросил Фрэнка про фургон. Один уходил с заказом. Второй ожидали в пятницу вечером; ещё предстояло проверить, в каком состоянии вернут.

Пятьдесят за выходные, сто залога. Топливо отдельно. Время возврата я записал дважды.

— Итан водит, — сказал я.

— Пусть позвонит.

— Он умеет. Мы с ним…

— Я понял, Алекс. Но машину ему отдавать буду. С ним и поговорю.

Фрэнк продиктовал телефон для вечернего звонка. Я записал рядом с ценой. Залог вернулся бы к нам после поездки, но сначала эти сто долларов всё равно нужно было где-то взять.

В воскресенье у Гарольда Нора раскрыла общий конверт. Бен принёс книжку с цифрами на последней странице. Итан уже поговорил с Фрэнком: за фургоном поедет сам.

Мы отдельно сложили расходы, отдельно — деньги на залог. Потом дошли до еды.

— Я восемь часов на бутербродах не поеду, — сказал Итан.

Нора подняла голову.

— Почему восемь?

— Да хоть шесть. Всё равно есть захочу.

Бен держал пальцем нужную страницу.

— Я бутерброды возьму. Ты горячего хочешь — купи. Только в общую сумму не ставь.

— А как запахнет, сразу у меня просить будете.

— Я у тебя никогда не прошу, — сказал Сэм. — Ты всё острое берёшь.

Нора смеялась, пока вычёркивала общий обед. После этого цифры сошлись. На студию хватало. На залог тоже — если до возвращения фургона никто не рассчитывает тратить свои деньги второй раз.

Рут я позвонил из дома. Она записала нас на двадцать четвёртое и попросила принести обычную кассету с обеими песнями.

— Как сейчас играете. Чтобы я хоть знала, что вы хотите записать.

Я обещал.

Две субботы стояли рядом: «запись», «Портленд». Между ними я вписал рабочие смены. Место для остального оставалось только на полях.

* * *

Про студию Клэр узнала у себя за ужином.

Раньше я заходил ненадолго: принести книгу, отнести пакет, подождать, пока она соберётся. В этот раз снял куртку, спросил, куда повесить, и остался стоять посреди кухни.

— Садись. Только стул к стене не двигай.

Я уже начал двигать. Задняя ножка зацепилась за край линолеума.

— Вот поэтому.

На холодильнике висела фотография женщины с короткой стрижкой. Рядом — квитанция и список покупок. На подоконнике растение опустило листья к батарее.

— Мать? — спросил я.

— Угу. Спрашивала, почему я вчера одна пришла.

Я обернулся. Клэр выждала секунду и засмеялась.

— Я сказала: мы его ещё не звали.

Она нарезала морковь толще, чем я привык. Я оглядел стол, нашёл второй нож.

— Помочь?

— Лук почисти. Там ещё один, в пакете.

На втором глаза уже жгло. Я старался не тереть их пальцами; Клэр молча принесла полотенце, посмотрела на моё лицо и отвернулась к плите. Плечи у неё двигались.

— Смешно?

— Нет. Очень жалко.

Про запись я рассказывал уже за столом: восемь дорожек, две песни, четыре часа. Трижды сказал «попробуем». На третий раз Клэр отложила вилку.

— Вам день ещё не дали?

— Дали. Двадцать четвёртого.

— Тогда что вы всё пробуете?

— Боюсь сказать, что запишемся. А потом привезти тебе… не то.

— Так привези. Я же спрашиваю, чем ты занят.

Я покрутил вилку.

— Двадцать четвёртого записываемся.

— Вот. А я третьего, кажется, тоже в Портленде буду.

Она сказала это с набитым ртом, остановилась, прикрыла рот ладонью. Я засмеялся. Под столом её колено толкнуло моё.

В Портленде жила Мэг, фотограф, с которой Клэр познакомилась на показе. Она могла свести её с человеком, принимавшим небольшие серии для местной выставочной площадки. Одной удачной фотографии было мало. Нужно несколько, чтобы повесить рядом.

— Третьего с утра, — сказала Клэр. — С вами не успею.

— Можно второго поехать…

Я остановился. Представил, как звоню Бену про лишнюю ночь, Фрэнку про фургон, остальным про работу. Клэр ела и ждала.

— Ты как собиралась?

— Автобусом после работы. У Мэг переночую. Если вовремя закончим, к вам приду.

— Я тебя высматривать буду.

Она улыбнулась и потянулась за тарелкой.

— Только не начинай, пока я пальто не сниму.

— Мы в пять там уже будем.

— Я постараюсь. Но камеру могу и не достать. Хочу просто послушать.

Я перехватил её руку, поцеловал пальцы. На среднем была тонкая царапина.

— Стекло?

— Рамка. Переделывала. Ещё есть будешь?

Вторую тарелку она придвинула, не дождавшись ответа.

Позже мы сидели на диване. Из комнаты было видно разложенные на столе снимки: улица, пустая дверь, человек у ограды.

— Эти повезёшь?

— Если напечатаю как надо.

— Можно посмотреть?

Клэр подняла на меня глаза.

— Алекс, я их весь день смотрела.

Я протянул руку, она перебралась ближе. Пришлось отодвинуть локоть от торшера, чтобы ей было куда положить голову. Свет остался за плечом. До фотографий мы больше не дошли.

Перед уходом Клэр спросила про ответ из Перми.

— Ещё нет.

— Каждый день ждёшь?

Я кивнул. Она провела пальцем по шву моего рукава.

— Я всё пыталась представить. Как ты рассказывал. Не могу.

— Я знаю.

Клэр посмотрела на меня.

— Но хорошо, что сказал. Я уже думала, чего ты каждый раз замолкаешь. Вроде ничего такого не спросила.

Я накрыл её руку своей. Хотелось узнать, значит ли «хорошо» что-нибудь ещё, но тогда пришлось бы снова просить ответа, которого у неё не было.

Мы поцеловались у двери. Клэр попросила позвонить, когда доберусь. На улице шёл дождь; зонтик я оставил дома. Дошёл быстро и первым делом взял трубку, пока не отвлёкся на мокрую куртку.

* * *

К следующей среде у «К мосту» появились слова.

Нора разложила на ящике два листа, попросила Сэма начать и вошла раньше, чем мы приготовились. Итан опустил гитару, я не стал поднимать свою.

Человек в песне узнавал машины по звуку. Каждый вечер ждал одну и ту же. Уезжать никуда не собирался — хотел, чтобы тот, кого он ждёт, хотя бы предупреждал об опоздании.

— А мост где? — спросил Итан.

— Во втором куплете.

— Ладно. Я уже подумал, зря бас придумывали.

Сэм смотрел на Нору. Попросил ещё раз спеть начало, убрал одну ноту под первой строчкой.

— Так?

Она повторила, потом кивнула и вернулась к листу.

Моё вступление пришлось менять. Из всей партии я больше всего любил эти три ноты: открытая струна, лёгкое дрожание, потом пауза. Теперь на последней начинался голос.

Я дал Норе пропеть под старый вариант. Она задержала слово. Попробовали другой — две ноты, рука со струн, сразу её строка.

Бен показал палочкой на мой лист.

— Вот этот. В первом ей тебя пережидать надо.

Я зачеркнул третью ноту. Она ещё долго слышалась после того, как я перестал её играть.

С концом мы провозились дольше. Каждый раз находился повод вернуться на круг: Итану не хватало ответа, я задерживал аккорд, Бен пытался собрать нас в общий удар. Сэм остановился посреди очередного повторения — решил, что всё уже кончилось.

Остались голос Норы и короткое касание Итана. Она допела. Я ещё держал аккорд левой рукой, но правой не ударил.

— Погоди, — сказала Нора. — Давайте так ещё раз.

Второй раз Сэм остановился на том же месте. Бен поднял палочки и так и остался с ними над барабаном. Итан снял руку сразу после голоса.

Нора повернулась к нам.

— Всё?

Сэм посмотрел на остальных и кивнул.

У нас стало восемь песен. Я нашёл в блокноте ту страницу, где стояла одинокая цифра сорок, и вписал название.

* * *

Двадцать третьего февраля Бен пришёл с коробкой. Палочек с собой не было.

— Куртки на неё не кладите.

Я уже потянулся освободить стол под завтрашние бумаги. Сэм поймал меня у двери.

— У Норы день рождения.

На дне коробки проступало жирное пятно.

— Ты бы сказал.

— Я сказал. Во вторник. Ты ведомость искал.

Ведомость я помнил. Разговора — нет. Наверняка ещё и ответил, не переставая искать.

Итан вынул из пакета тёмно-красный шарф. Выбирали вместе с Клэр. Я спросил у Сэма свою долю, отсчитал деньги и тихо поинтересовался, сколько Норе исполняется. Он открыл рот; с лестницы уже донеслись шаги.

Нора остановилась на пороге, увидев коробку.

— Вы хоть руки вымыли?

Бен посмотрел на свои ладони.

— Я снаружи держал.

Она засмеялась, сняла пальто. Шарф примерила у тёмного стекла. Провела концом по щеке, развернулась.

— Хороший. Кто выбирал?

Итан поднял руку. Сэм указал ему за спину: в дверях появилась Клэр.

— Мы оба, — поправился Итан.

Футляры отодвинули, сели кто где смог. Бен резал пирог слишком коротким ножом. Начинка полезла через край; Нора подставила тарелку и забрала самый развалившийся кусок.

Я вытянул из-под локтя завтрашний порядок песен.

— Алекс. Я сейчас всё туда уроню.

Я убрал лист на полку.

Клэр рассказывала, как продавщица предложила Итану подобрать шарф под цвет гитары. Он доказывал, что речь шла всего лишь об оттенке. Сэм напомнил прошлогодний торт: его несли под дождём, прикрыв Беновой курткой.

— И помогло? — спросил я.

Нора посмотрела на Бена.

— От дождя — да. От гаража потом торт спасали.

— Куртка чистая была.

— Я знаю. Ты весь вечер это говорил.

Я слушал и переспрашивал, когда терял шутку. Мне рассказывали заново, иногда перебивая друг друга. Никто не ждал, что я вспомню.

Перед уходом я записал: «Нора — 23 февраля». Потом спросил остальных. Сэм — восьмое июля, Бен — девятое сентября, Итан — четвёртое ноября.

Сэм заглянул через плечо.

— У тебя же календарь есть.

— Там работа.

Я дописал фамилию Бена. Перелистнул назад: две субботы, деньги, время возврата фургона. Вернулся к именам.

Сэм подвинул ко мне коробку с оставшимся пирогом.

— Тогда ещё на завтра запиши. А то съедим без тебя.

Глава 2 (Лента идёт)

На коробке ещё не было нашего имени.

Рут вынула катушку, придерживая ленту пальцем. Утром эти сорок долларов ещё можно было пересчитать и потратить на что-нибудь другое. Теперь я следил, как она ставит их на магнитофон.

— Алекс, чего замер?

Я отступил от стола.

— Дорогая.

— Поэтому сегодня и будем на неё писать. Где ваша кассета?

Она заправила ленту в Tascam 38, проверила путь между направляющими и закрыла пустую коробку. На крышке написала название группы и дату: 24 февраля 1990 года.

Нора прочитала надпись через её плечо. Бен, придерживая свёрнутый ковёр коленом, спросил, куда его девать.

Мы ещё не разгрузились, а пройти уже было трудно. После январского акустического дуэта комната казалась меньше. Посреди неё собирали барабаны, вдоль стены стояли усилители. Итан дважды переставил футляр: в первом месте он мешал двери, во втором — ему самому. Сэм задел плечом стойку, извинился и только потом посмотрел, перед кем.

Рут прошла между нами с рулоном ленты для отметок.

— Бен, давай сюда. Остальные пока в проходе ничего не оставляйте.

Я подошёл помочь с микрофоном, но она показала на мой Peavey.

— Бери гитару. У нас сегодня твоя запись. Если понадобишься — позову.

Я вернулся к Peavey. Шнур пришлось распутывать заново: пока помогал другим, сам наступил на петлю.

Для барабанов отвели три дорожки. У бочки был свой микрофон, у малого — свой, третий слушал установку целиком. Бас шёл отдельно. Ещё по дорожке — каждой гитаре. Две оставались для голосов.

На бумаге между дорожками оставалось достаточно места. Рут попросила убрать усилитель от бочки, и мы опять начали двигать вещи.

Рут попросила Бена сыграть ровный кусок. Он начал негромко, как на проверке дома. Она вышла из-за стекла.

— Бен, это твой обычный удар?

— Нет, я пока негромко. Вы же уровень проверяете.

— Вот на обычном и проверим. Сыграй как в песне.

Он ударил сильнее. Первая же тарелка заставила Итана поднять голову. Рут не попросила тише сразу. Переставила верхний микрофон, вернулась к пульту и послушала ещё раз.

Я уже знал, куда предложить поставить микрофон: дома там получалось лучше. Потом оглядел другую комнату, чужие стены, потолок. Поднятую руку пристроил к ремню.

Нора заметила. Посмотрела на мою руку, затем на меня — и отвернулась, сдерживая улыбку.

Рут позвала меня за стекло чуть позже, когда Бен стал играть бочку вместе с малым.

— Послушай. У тебя дома бочка так же тянулась?

Рут включила один микрофон, потом добавила общий. У бочки пропала часть низа. Я попросил ещё раз переключить; к эквалайзеру она пока не прикасалась.

Она убрала верхний микрофон из прослушивания. Удар сразу стал полнее.

— Пойдём стойку двигать?

Я кивнул. По отдельности оба микрофона давали нормальный удар, а вместе ослабляли его: звук приходил к ним с разной задержкой. Бен уже приготовился бить сильнее, и Рут попросила ничего пока не менять.

Мы вернулись в комнату. Рут надела наушники, а я придержал стойку, ослабил зажим и немного сдвинул верхний микрофон. Бен повторял один и тот же короткий рисунок. После второго перемещения Рут подняла ладонь: здесь.

Я затянул зажим и отошёл. Низ вернулся, зато тарелка вылезла вперёд. Рут показала чуть повернуть микрофон. После этого попросила оставить стойку в покое.

На полу я сделал карандашную отметку на полоске клейкой ленты. Рут проверила крепление и попросила меня послушать уже с басом.

На этот раз удар Бена оставался плотным, когда вступал Сэм. Я услышал и короткую атаку, и то, что происходило после неё, вместо расплывчатого толчка внизу.

— Теперь и с басом слышно, — сказал я.

Рут кивнула и записала положение стойки на своём листе.

Сэм снял наушник.

— Подождите, — сказал Сэм. — Три микрофона, а барабана сначала стало меньше?

Я показал на стойки. Один удар попадал в обе, но разными путями; вместе получалось хуже. Сэм дослушал, снова надел наушник и попросил Рут переключить ещё раз.

Он посмотрел на Бена.

— Бен, с тебя подозрения сняли.

— А я говорил. Вы меня всё тише, тише…

Рут рассмеялась. Я вернулся к усилителю чуть спокойнее. Несколько минут занимался знакомой работой, и всё получилось. Гитару всё равно пришлось взять обеими руками и сначала проверить строй.

В наушниках бас сначала оказался слишком громким. Сэм подумал, что речь о записи, и потянулся к усилителю. Рут остановила его голосом из маленького динамика.

— Сэм, оставь ручку. Тебе в наушники бас убавлю, на запись это не влияет.

В комнате Сэм звучал как прежде, а в наушниках перестал загораживать Бена. Он снял одну чашку, надел обратно и показал Рут большой палец.

Итан, наоборот, всё прибавлял низ: в наушниках ему не хватало гитары. Рут вывела его за стекло и включила записанную пробу.

Он вернулся через минуту, сам убрал лишнее и посмотрел на меня.

— Мне дома вот это надо, — сказал он.

— Восемь дорожек?

— Рут. Она быстрее объясняет.

Нора села у пульта с микрофоном. Она собиралась петь нам во время основы, чтобы мы слышали, где находятся слова, но этот голос пока не оставляли. Я видел её через стекло не целиком: лицо, край плеча, лист у колена. Когда она подняла голову, один глаз попал под свет лампы и стал ярко-зелёным; другой, голубой, остался в тени.

— Слова собью — не останавливайтесь. Я вас догоню.

— И если я собьюсь? — спросил Итан.

— А ты меня догоняй.

Рут включила связь.

— Сначала проба, — сказала Рут. — Целиком, как играете.

Я посмотрел на часы. С начала оплаченного времени прошло сорок три минуты.

* * *

Первой была «До поворота».

Мы начали «До поворота» так уверенно, что уже на первом переходе разошлись. Сэм тянул вперёд, Итан шёл за ним, Бен пытался придержать обоих. Мой аккорд пришёлся между ними.

Нора всё равно допела куплет.

Рут остановила нас только после конца.

— Обычно помедленнее?

— Да, — сказал Бен.

Итан обернулся к нему.

— Что ж ты нас не остановил?

— А я чем, по-вашему, занимался?

Мы засмеялись. Смех грохнул прямо в уши; я снял одну чашку и подождал, пока все перестанут говорить одновременно.

Рут предложила послушать нашу домашнюю кассету. Всего начало. Бен отбил темп на колене, Сэм повторил басовую фигуру без усиления, и мы вернулись на места.

Со второй попытки мы попали в свой темп. Я следил за рукой Итана, за Беном, за Норой по другую сторону стекла. На трудной строке она наклонилась к листу, но на этот раз мы не потащили её дальше.

В конце он чуть задержал последний удар. Мы оставили ему место.

Через несколько секунд в наушниках раздался голос Рут:

— Приходите слушать.

Я первым снял гитару и чуть не споткнулся о кабель. Итан придержал меня за локоть.

— Кабель, Алекс. Сначала сними.

Я посмотрел вниз и выдернул штекер. Итан пропустил меня к двери.

За стеклом каждый инструмент было слышно отдельно. Малый обрывался коротко, бочка оставляла тяжёлый низ; у тарелки наконец появился шорох, который дома тонул в шипении.

Но вместе мы играли осторожнее, чем дома.

Рут дослушала с нами. Повернулась к группе и подождала, пока заговорим сами.

Сэм попросил вернуть середину, Бен — последний припев. Итан поморщился на своём вступлении. Я предложил смягчить гитару. На меня никто не посмотрел: они ещё спорили, как мы играли.

— Ещё целиком, — сказала Нора. — В припеве я за вами бегу.

Следующие две попытки не помогли. Итан исправил вступление и потерял конец. Я так старался сохранить паузы, что Сэму стало не на что опереться.

Часы показывали начало четвёртого.

«До поворота» мы всё ещё не выбрали. До «К мосту» даже не дошли.

— Второй ведь неплохой был, — сказал я. — Нам ещё другую песню писать.

Итан поднял голову.

— У меня там начало кривое. Я же показывал.

— Давай одно начало заменим?

— А дальше я уже за ним догоняю. Хочу с начала нормально сыграть.

Я приготовился объяснить, что аппарат позволяет это сделать. Слова уже шли легко; я не раз так убеждал музыкантов закончить дубль и дать мне поработать.

Итан ждал ответа. Двадцать долларов внёс, как и я. Гитару из рук не выпускал.

— Давай целиком.

— Ты согласен или просто чтобы не спорить?

— Я тебя тороплю. Попробуем ещё раз.

Он подождал, потом кивнул и вернулся к усилителю.

В комнате Нора попросила Рут оставить связь открытой.

— Рут, связь оставьте, — попросила Нора. — А то мы тут уже шёпотом разговариваем.

Бен усмехнулся.

— Я в наушниках дышать боюсь, — признался Бен.

Нора громко спела первую строку, ещё до вступления. Итан подхватил её, Бен отсчитал. Я успел посмотреть на Сэма, прежде чем вошёл.

Этот проход оказался лучшим.

Во втором куплете у меня звякнула соседняя струна. Я чуть не полез исправлять её следующим аккордом, но встретился взглядом с Сэмом и продолжил свою партию.

После конца Итан не стал ничего объяснять. Снял наушники, перевёл дыхание и пошёл слушать.

Звякнувшую струну он тоже услышал.

— Этот оставляем. Тут уже мы играем, — сказал он.

Я открыл рот, чтобы напомнить про струну. Итан и так слышал. Ещё один дубль теперь понадобился бы мне.

Рут сделала отметку на листе.

* * *

«К мосту» начиналась с баса.

Сэм всё входил до отсчёта. Дома начинал сам, а здесь ждал команды от Бена и каждый раз запинался на знакомом месте.

Рут вышла в комнату.

— Сэм, дома с кого начинаете?

— С меня.

— Так и здесь. Мы включим запись, а дальше сам.

Он посмотрел на Бена. Бен убрал палочки с коленей.

— Я тебя услышу, — сказал Бен. — Давай.

Первый круг бас прошёл один. На втором вступили барабаны. Моя гитара нашла паузу, Итан ответил, и Нора запела за стеклом.

На этот раз начало получилось. Дальше мы ещё путались, но бас наконец звучал так, как Сэм показывал в первый вечер.

В последнем куплете Нора искала новую строку глазами. Мы замедлялись с ней, а затем все разом пытались наверстать. На записи это было слышнее, чем в комнате.

Я попросил спеть без слов, любыми слогами.

Нора попробовала. Так мелодия пошла легче, но ударения перестали подсказывать, где ей нужно дышать.

— Нора, давай всё-таки со словами, — сказал Бен.

Она подняла глаза.

— Я из-за них торможу.

— Так покажи, где тебе надо. Я подожду.

Они проговорили строку. Нора останавливала Бена, когда палочка по бедру шла раньше нужного слога. Сэм держал бас наготове. Я опять повернулся к часам.

Рут отвернула маленькие настольные часы к стене.

— На стене есть ещё, — сказала Рут. — Эти оставь мне.

Я убрал руку, которой собирался их вернуть, и взял гитару.

* * *

На следующем проходе мы добрались до конца без остановки.

Сэм оборвал бас там, где мы договорились. Бен удержал руки над барабанами. В наушниках остался голос Норы, потом короткий шорох бумаги: она перевернула лист раньше, чем успела допеть.

Итан улыбнулся ей через стекло.

— И лист переворачивай на бис, — сказал Итан.

Нора показала ему кулак. На второй попытке засмеялась сама.

На ленте шороха не было: голос пока шёл только нам в наушники. Без него конец получился голым. Четыре человека замолкали посреди движения, и ещё предстояло записать то, ради чего мы оставляли тишину.

Бен поднял руку.

— Нора, ты это место потом не передумаешь?

Нора повернулась к нему.

— Ты что, опять вступить хочешь?

— Удобно очень. Палочки уже наверху.

Она толкнула его плечом. Бен уступил место возле колонки и попросил Рут прибавить.

Мы слушали стоя. Нижняя нота Сэма тянулась дольше, чем я представлял. Теперь было слышно, как под ней меняется удар Бена и где Итан оставляет короткий ответ. Свою гитару я начал узнавать не сразу.

На середине я услышал тонкий звон из моего усилителя. Он возникал только там, где струны замолкали.

— Фон, — сказал я.

Рут кивнула.

— Есть. Под группой прячется, а на паузе слышно.

Я взял гитару, повернулся к аппарату, затем чуть в сторону. Звон изменился. Ещё поворот — стал тише. До сих пор я садился так, чтобы было удобно видеть остальных.

Итан стоял у двери.

— Теперь спиной к нам играть будешь?

— Ещё поищем.

Рут включала тихий кусок, пока мы меняли положение гитары и микрофона у комбо. В конце я видел Бена через плечо. Сидеть было неудобно, зато фон почти пропал.

— Основу менять не хочу, — сказал Сэм.

— Её оставим. Алекс один свою гитару перепишет.

Я посмотрел через стекло на ленту.

Остальные могли сесть и выпить воды. Мне оставалась своя дорожка, которую можно было переделать отдельно. Я уже прикидывал другой звук и ответ перед куплетом.

Я попросил включить прежнюю партию.

Итан встал рядом и слушал, скрестив руки.

— Что? — спросил я.

— Ты сейчас ещё нот добавишь, да?

— Есть один ход.

Он пожал плечами.

— Дай сначала послушать.

Я сыграл четыре ноты вместо двух. Из-за стекла пришёл голос Норы:

— А я где? У меня уже слово начинается.

— Чуть позже начнёшь.

Она опустила лист. Я ещё держал пальцы на струнах, собираясь показать новый вход, и только тогда понял, что ей предлагаю.

Итан прислонился к стене. Больше никто не говорил.

— Нет, погоди. Это я уберу. У тебя старая строка.

Нора посмотрела на лист, затем снова на меня. Кивнула.

Я остался в комнате один. Остальные уселись за стеклом, и теперь любое движение руки было слышно всем. На ленте они уже сыграли; приходилось попадать к ним самому.

Первую половину прошёл спокойно. На второй забыл про новое положение тела, повернулся к Сэму и услышал, как возвращается фон.

Рут остановила.

Я выругался по-русски.

Итан подошёл к стеклу и приложил ладонь. На ней синела нарисованная стрелка — в ту сторону, куда мне нужно было смотреть.

Нора согнулась от смеха. Я тоже не выдержал.

С третьего раза дошёл до конца. Рут включила гитару с группой и отдельно. На пустой дорожке были слышны пальцы, струны и мой вдох. В общем звуке ничего из этого не мешало.

Итан смыл стрелку в раковине. Чернила не сошли полностью, и до конца дня у него на ладони оставался синий хвост.

* * *

В половине шестого Рут предложила проверить начало обеих песен и переходы перед голосом.

Я рассчитывал ещё успеть голос. Нора уже сняла наушники и потирала шею.

— В среду допою.

— Может, раз сейчас? Пока микрофон стоит.

— Алекс, я четыре часа пела. Давай в среду, пока голос ещё есть.

Я отступил от двери. Всё это время слышал её так близко, словно дорожка уже была записана. А ей предстояло прийти и сделать эту работу ещё раз.

Рут поставила отметки. На второй ошиблась в цифре, перечитала, вычеркнула и написала рядом.

Бен заметил.

— Алекс, у неё тоже исправления. Можешь свой лист не прятать.

— Мой лист мне потом и читать, — сказала Рут, переписывая цифру.

Вступление «До поворота» без голоса показалось длинным. Нора заметила мой взгляд, открыла лист и показала строку. Тихо спела её поверх основы; место как раз оставалось.

Я слушал до конца, уже не пытаясь переставить вступление.

В «К мосту» Бен обнаружил тихий двойной удар перед концом. Он уверял, что собирался сыграть один.

— Оставим? — спросила Рут.

Он послушал ещё раз.

— Оставим. Только потом я скажу, что специально.

— Я запомнила, — сказала Нора.

К шести мы начали убирать. Рут не выставляла нас за дверь по часам, но следующий человек уже звонил внизу, и мы не могли занимать проход разговорами о собственном будущем. Я снял со стойки свой микрофон, аккуратно свернул кабель и положил в сумку так, как привык у Фрэнка.

Бен унёс малый и вернулся за педалью. Список торчал у него из кармана; он достал его и проверил уже в дверях.

Сэм удерживал дверь. Итан спустился с усилителем, остановился на повороте и попросил помочь. Я ухватился за вторую ручку.

На улице стемнело. Трое у стены магазина смеялись над бумажным пакетом, прохожие обходили наши чехлы. У них впереди был свободный субботний вечер. Мне хотелось сесть где-нибудь и ничего не выбирать.

Нора пересчитала деньги вместе с Рут. Часть оплаты осталась на среду. Ленту оставили в студии; это было условлено заранее, но я всё равно задержался у коробки.

— Тут оставьте, — сказала Рут. — Закончим — заберёте. Она ваша, я помню.

Я попросил обычную копию основы. Рут сказала, что сделает после того, как уйдёт следующий клиент, а в понедельник можно забрать.

Сэм уже ждал у двери.

— Поедем?

Я посмотрел на пульт. Шесть полосок бумаги были подписаны инструментами. Две последние оставались чистыми.

— Поедем.

* * *

Мы зашли поесть возле дороги. Бен взял два готовых сэндвича: ждать горячего ему было некогда. Первый кончился раньше, чем мы нашли стол.

Итан смотрел на свою ладонь. Синяя стрелка проступила снова, когда кожа высохла.

— Эту стрелку теперь на работе увидят.

— Говори, к кассе, — предложила Нора.

Я положил перед собой чек. Не хотел включать ужин в общие расходы. Сэм заметил, подвинул свой рядом, и через минуту на столе оказалось пять маленьких бумажек.

За едой мы вернулись к песням. Нора сказала Сэму, что впервые хорошо расслышала весь бас в новой. Он начал объяснять, что Рут убрала, но Бен перебил:

— Теперь хоть скажете, что я играл. Три дорожки целых.

— На одной мне места хватило, — сказал Сэм.

— Я завтра тоже попробую.

Нора рассмеялась с набитым ртом и закрыла лицо салфеткой. Итан откинулся на спинку, едва не столкнувшись с человеком за соседним столом. Извинился, подвинулся. Мы снова стали говорить тише.

Бен уехал первым: нужно было забрать жену с дочерью. Сэм проводил его, помог придержать вещи, потом вернулся с пакетом пустых стаканов. Выяснилось, что именно это Бен и хотел оставить нам.

В машине Итан всё смотрел в окно. Я спросил, не из-за нашего спора про вступление он молчит.

— Нет. Думаю, дома ведь тоже так играли. Не попадали — и дальше.

— Сегодня тоже не попадали.

— А потом услышали. Все.

Он посмотрел в окно. На стекле лежала тёмная полоска света от приборной панели.

— Ещё хочу, — сказал он. — Хотя сейчас в руки гитару не возьму.

Сэм, сидевший за рулём, усмехнулся.

— До субботы отдохнёшь, — сказал Сэм, не отрываясь от дороги.

— Я не про отдых.

Я понял, про что.

Дома пришлось поднять усилитель и футляры наверх. Ступени были теми же, но к вечеру будто стали выше. Сэм остановился на площадке, прислонил бас к ноге и перевёл дыхание.

— Ты понесёшь ещё одну стойку?

— Откуда она?

Он показал за мою спину. Я оставил её у двери, собираясь взять вторым заходом, и уже забыл.

Засмеялись прямо на площадке. Сэм держал бас, я — пустой футляр, а стойка ждала второго захода в двух шагах от нас.

Перед сном я вписал в блокнот оба названия. Напротив поставил галочки: основа. Рядом оставил две пустые строки — Норе и себе.

Посмотрел на свою строку ещё раз. Закрыл блокнот, чтобы снова не придумывать партию до среды.