Чужие братья

Глава 1 Семенное зерно

Глава 1

Семенное зерно

До рассвета оставалось меньше часа, когда я вернулся к отрядному двору. Ворота были закрыты, в караульной горела лучина, а перед калиткой двое стражников держали бойца из десятка Мокши. Тот стоял без шапки, тяжело дышал и пытался доказать, что трезв, хотя запах от него чувствовался с нескольких шагов. Меч уже забрали. Нож тоже. Один стражник держал оружие, второй вывернул пьяному руку за спину и ждал старшего дежурного.

— Я сам дошёл, — повторял задержанный. — На ногах стою. Кого тронул?

— Пока никого, — ответил старший, вышедший из караульной. — Поэтому останешься жив и получишь обычное наказание. Три дня карцера и штраф. Мокша утром решит, снимать ли с тебя ещё за пропущенную службу.

— Я не пропущу. До строя просплюсь.

— В карцере проспишься. В строй тебя после этого никто не поставит, пока лекарь не посмотрит.

Боец попробовал вырваться. Стражник коротко ударил его под колено, второй навалился сверху, и через несколько мгновений нарушителя уже тащили к отдельной запираемой клети у хозяйственного сарая. Он ругался, но больше не сопротивлялся.

В сотне разрешали пить после службы и только тогда, когда десятник отпускал людей. Возвращаться в расположение пьяным запрещалось. Причина была понятна каждому, кто хотя бы раз ночевал в одном помещении с двумя десятками вооружённых мужчин. Пьяный мог выхватить нож из-за места у печи, перепутать дверь, ударить дежурного, полезть к чужому кошелю или решить, что старую обиду необходимо закончить немедленно. Даже если никто не погибнет, утром такой боец не удержит строй, вовремя не поднимет щит и поставит под удар соседей.

Старший дежурный записал имя задержанного на дощечке и только после этого посмотрел на меня.

— Выходил вечером?

— Выходил.

— Подручному передал десяток?

Я промолчал. Ответ он понял и без слов.

— Сотнику скажу, — предупредил он.

— Говори.

Мне открыли калитку. Во внутреннем дворе было тихо, только из конюшенной части доносился стук копыта. Кони к моему десятку отношения не имели. В сотне имелись два отдельных конных десятка, а у обоза были свои возчики, конюхи и старший. Пехотинец мог помочь вытащить завязшую телегу или удержать повод раненой лошади, но кормить, чистить и проверять упряжь вместо обозников его никто не заставлял.

В нашей казарме не спали двое. Гридя и Малой стояли возле печи и рубили доску, снятую с ближайшей лавки. Один край уже раскололи, рядом лежало несколько щепок. Огонь почти погас, а поленьев возле стены не осталось.

Они увидели меня одновременно. Малой выпрямился и начал:

— Десятник, дрова…

Я подошёл и ударил его кулаком в ухо. Он отлетел к стене, ударился плечом и опустился на колено. Гридя успел выпустить доску и поднять руки, но получил следом. Бил я не для того, чтобы покалечить. Нужно было остановить самовольство сразу и так, чтобы оба запомнили причину.

— Кто начал? — спросил я.

Малой поднялся первым. Гридя остался стоять, прижав ладонь к уху.

— Я снял доску, — сказал Малой. — Гридя рубил.

— Значит, платите оба. До вечерней проверки лавка должна быть восстановлена. Если плотник скажет, что доска испорчена, поставите новую. Дерево и работу вычтут из вашего жалованья.

— Норму дров вечером выдали, — сказал Гридя. — Сожгли всё до полуночи. Потом стало холодно.

— Кто сжёг?

Они снова переглянулись.

— Мы сушили плащи, — признался Малой. — После вечерней тренировки все мокрые пришли. Подбросили побольше.

— Норма рассчитана на всю ночь. Решили истратить её раньше — должны были спросить дежурного. Решили разобрать имущество отряда — спросить десятника. Вы не сделали ни того, ни другого.

— Тебя не было, — пробормотал Малой.

Я шагнул к нему. Он сразу выпрямился и убрал руку от уха.

— Если меня нет, идёшь к Рябому. Если Рябой спит, будишь его. Если он не может решить, поднимаете дежурного и вызываете сотника. Самовольно ломать общее имущество вы больше не будете. Понятно?

— Понятно, десятник.

— Гридя?

— Понятно.

— Доску положить. Топор вернуть. Потом найдёте Рябого и получите у кладовщика одну вязанку из запасных дров под мою отметку. Стоимость добавят к лавке.

Я проверил печь. Угли ещё сохранялись. Одной вязанки хватит до подъёма, если не держать дверцу открытой и не пытаться за полчаса высушить всё, что промокло за день. Берест не экономил на тепле ради нескольких поленьев. Больной боец стоил дороже дров, а человек, который всю ночь дрожал и не спал, утром хуже видел, медленнее двигался и быстрее уставал. Нормы рассчитывали именно поэтому. Но если каждый десяток начнёт вечером сжигать двойной запас, через несколько дней в городе не останется ни дров, ни денег на них.

Рябой спал в одежде под двумя плащами. Кольчуга лежала рядом с оружием. На ночь её снимали все, кому не требовалось немедленно вскочить по тревоге. Железо не грело, давило на рёбра и мешало нормально повернуться. Даже дежурные надевали доспех только при смене, а не лежали в нём ради сомнительной готовности.

Я разбудил Рябого, велел проследить за дровами и лавкой, после чего сел возле стены и начал снимать сапоги. Он выслушал, посмотрел на виновных, потом на меня, но при них ничего спрашивать не стал. Только поднялся, натянул пояс и повёл обоих к кладовой.

Лёг я ненадолго. Заснуть не успел. Сначала в соседней казарме подняли бойца, которого привели пьяным. Он снова начал ругаться и получил от караульного приказ заткнуться. Потом в хозяйственном дворе загремели вёдра, дежурные стали будить поваров и разносчиков, а следом протрубили подъём.

Люди одевались, скатывали постели, проверяли оружие и выходили во двор. Гридя с Малым вернулись с дровами и молча занялись печью. Лавку они поставили на место, но садиться на неё никто не пытался. Расколотый край держался плохо.

— После завтрака найдёте плотника, — приказал я. — Рябой пойдёт с вами и услышит цену.

Никто не спорил.

На утренней проверке отсутствовал только пьяный. Его щит, копьё, меч и нож уже передали десятнику Мокше. Сам он сидел в карцере. Мокша подошёл к запертой двери, выслушал дежурного и объявил наказание без крика: штраф за появление в расположении пьяным, три дня карцера, отдельное взыскание за пропущенные упражнения. После освобождения боец должен был пройти проверку у лекаря и только потом вернуться в строй. Если выяснится, что он ушёл пить во время назначенного дежурства, срок увеличат.

Наказанный попытался что-то возразить из-за двери.

— Ещё раз услышу голос до вечерней нужды — останешься без мясной доли, — сказал Мокша. — Не потому, что мне жалко мяса. Потому что ты до сих пор не понял, когда нужно молчать.

Из карцера больше не донеслось ни слова.

Завтрак выдавали в отдельной столовой избе возле кухни. В казармах не варили: открытый огонь, котлы и спальные места в одном помещении были нужны только тому, кто хотел устроить пожар или залить людей кипятком. Хозяйственная часть занимала отдельную сторону двора. Там стояли зерновая кладовая, мясной ледник, сарай с овощами, кухня, помещение для счётчиков и два склада для конского корма. Посторонних внутрь не пускали. Даже поставщики разгружали товар у внешних ворот и ждали, пока его пересчитают и перенесут обозники.

Каша была густой, из ячменя с горохом. Каждому дали хлеб и кусок солёной рыбы. Мяса в этот раз не было, хотя ещё неделю назад его добавляли почти каждое утро. Пить наливали горячий взвар без хмеля. Алкоголь перед строем Берест не разрешал никому, включая десятников. Человек с оружием должен был быть трезвым до конца службы.

Люди заметили изменение, но скандала не устроили. Основную норму сохранили: зерно, хлеб, рыба, горячее питьё. Сократили дорогую часть. Старший кухни сам объяснил, что две партии говядины не пришли с юга, а новый поставщик запросил почти двойную цену. Берест заплатил за рыбу и сохранил объём порций. Если бы он начал экономить на количестве еды, через несколько дней сотня потеряла бы людей ещё до боя. Наёмники служили за плату и содержание. Командир, который не мог накормить своих бойцов, быстро оставался без отряда.

Я сел со своим десятком. Рябой поставил передо мной миску и сообщил, что плотник возьмёт за лавку столько, сколько Гридя с Малым обычно получали за четыре дня.

— Дорого, — сказал Малой.

— Можешь найти другого, — ответил Рябой. — Только к вечеру лавка должна быть целой, а другой плотник не обязан бросать свою работу ради двух людей, которым ночью не хватило ума.

Гридя вздохнул и принялся есть. Он уже понял, что торговаться придётся самому.

За соседним столом сидел десяток Яремы. Медка я знал давно. Видел его на плацу, в строю, возле обозов и за едой. Он не появился в моей жизни сегодня утром. Изменилось только то, что после разговора с Яромилой я знал, кем он мне приходился.

Раньше я отмечал, что молодой боец быстро бегает, хорошо управляется с ножом и постоянно лезет вперёд раньше команды. Теперь смотрел внимательнее и старался не делать этого слишком явно. Медок сидел рядом с отчимом, который был подручным Яремы. Парень съел кашу быстрее остальных, поднялся за добавкой, узнал, что её не будет, и вернулся без спора. По дороге он подхватил падающую миску, которую задел плечом один из бойцов. Успел прежде, чем она ударилась о пол, хотя стоял к ней боком и разговаривал.

Отчим заметил мой взгляд.

— Что-то с ним? — спросил он.

— Пока ничего.

— Тогда не смотри так. Он решит, что опять виноват, и начнёт вспоминать. А если начнёт вспоминать, обязательно найдёт.

Медок услышал.

— Я всё помню.

— Вот этого я и опасаюсь, — ответил отчим и подвинул ему оставшийся кусок хлеба. — Ешь. Сегодня, похоже, выведут за город.

Посыльный Береста появился до того, как мы закончили. Он велел Яреме и мне немедленно явиться в переднюю сотенной избы. Рябой принял десяток, а я забрал пояс с оружием и пошёл за посыльным.

Передняя находилась возле внешних ворот и отделялась от внутреннего двора второй запираемой дверью. Городских принимали именно там. Дальше их не пускали, даже если они приходили от Боряты. Внутри нас ждали Берест и боярин Ратибор.

Ратибора я видел раньше издали. Он принадлежал к числу местных бояр, поддержавших Боряту после мятежа, и отвечал за сбор городского ополчения. Его люди ходили по посаду, переписывали мужчин, проверяли, у кого есть своё оружие, и собирали деньги с тех, кто предпочитал платить вместо службы. К сотне Береста он отношения не имел. Сегодня приехал потому, что ночной дозор принёс вести с южной дороги.

Двое его сопровождающих остались снаружи. Сам Ратибор стоял у стола в дорогом плаще, испачканном по нижнему краю. Значит, торопился и не успел переодеться после дороги.

Берест сначала посмотрел на меня.

— После вечерней проверки выходил из двора?

— Выходил.

— Командование передал?

— Нет.

— Где был, спрашивать не стану. Пока это не мешает службе, твои дела остаются твоими. Сегодня помешало. Люди сожгли ночную норму дров, потом полезли ломать лавку, а подручный не знал, что отвечает за десяток.

— Виновных наказал. Лавку заменят за свой счёт.

— Это их взыскание. С тебя снимается дневная десятничья доля. Ещё раз уйдёшь, не передав людей Рябому, сниму больше. Если повторится после этого, поставлю другого десятника.

Он говорил при Яреме и Ратиборе, но не при моих бойцах. Этого хватало. Берест не собирался скрывать мою ошибку от равного командира, однако и не унижал меня перед подчинёнными.

— Понял, — ответил я.

— Теперь работа.

Ратибор положил на стол короткую палочку с вырезанным знаком деревни.

— Ночью видели пожар. Деревня стоит в четырнадцати вёрстах от южных ворот. Утром туда послали троих городских дозорных. До самих дворов они не дошли. На дороге встретили женщину с двумя детьми. Она сказала, что морановичи пришли ещё до полуночи, выгнали скот, собрали зерно и начали жечь дома.

— Сколько врагов? — спросил Ярема.

— Женщина насчитала больше двух десятков, но ночью и в дыму могла ошибиться. Основная часть ушла на юг. Несколько всадников оставались возле деревни утром.

Берест передвинул по столу две зарубленные дощечки.

— Идут два пеших десятка. Ярема ведёт свой, Нечай свой. Обоз даёт четыре телеги, восемь возчиков и полевой запас для раненых. Конные десятки заняты на северной дороге и у речного перевоза. Гнаться за морановичами не будете. Проверите деревню, выведете живых, заберёте пригодное зерно, мясо, инструмент и скот. Если противник вернётся, удерживаете телеги и людей.

Ратибор положил ладонь на стол.

— Я могу дать десяток ополченцев. Они хотя бы увидят, что происходит за стенами.

— Не можете, — ответил Берест. — У вас пока нет десятка. Есть мужчины, которых вчера собрали с кузниц, лавок и пристаней. Они не знают команд, не умеют держать ряд и никогда не стояли против конницы.

— Они должны учиться.

— Учите на своём дворе. Моя сотня нанята охранять город и дороги, а не готовить ваше ополчение. В деревне ваши люди займут двоих моих на каждого, потому что их придётся удерживать в строю.

Ратибор сжал губы, но спорить дальше не стал.

— Тогда хотя бы привезите выживших. В городе уже больше двух сотен погорельцев. Борята хочет знать, сколько ещё ждать.

— Привезём всех, кого найдём, — сказал Берест. — Но кормить их будет город. Мои запасы рассчитаны на сотню и обоз, а не на весь посад.

— Это понятно.

— Хорошо, что понятно. Вчера ваши люди снова пытались получить овёс с нашего склада для боярских лошадей.

Ратибор нахмурился.

— Разберусь.

— Разберитесь до вечера. В следующий раз кладовщик просто не откроет ворота.

Боярин ушёл. Стража выпустила его через внешнюю дверь и снова закрыла засов.

Берест дождался, пока шаги стихнут.

— Выход через четверть часа. Еду на день выдадут. У каждого десятка по два лучника, остальные с длинными копьями и щитами. Нечай, рану на руке после прошлой вылазки проверил?

— Зажила.

— Медок идёт у Яремы?

Ярема кивнул.

— Идёт. Отчим рядом.

Берест посмотрел на нас обоих.

— Тогда следите за ним. Быстрый парень полезен, пока бежит туда, куда приказали. В прошлый раз он один полез через ограду и едва не получил стрелу.

— Я слежу, — сказал подручный Яремы от двери. Он вошёл только после разрешения и, видимо, слышал последние слова. — Но у него две ноги, а у меня одна голова. Иногда не хватает.

— Сегодня хватит, — сказал Ярема.

Собирались быстро. Мой десяток получил щиты, копья, шлемы и кольчуги. Сулицу я взял сам. Оставить её в казарме не мог: обычное оружие не всегда останавливало то, что приходило вместе с морановичами. Эта сулица уже убивала морных мертвецов, которых другое железо только задерживало. Кроме того, я привык к её длине и весу.

Вьюн проверил ножи, сунул за пояс короткую дубинку и попытался переложить в свой мешок лишний кусок хлеба.

— Это чей? — спросил Рябой.

— Пока ничей.

— Верни.

— Тогда станет чей-то.

— Уже стал. Мой.

Вьюн посмотрел на хлеб, потом на Рябого и вернул.

— У тебя плохой характер.

— Зато хлеб остался.

Четыре телеги ждали снаружи отрядного двора. Их подготовили обозники. На каждой лежали верёвки, пустые мешки, топоры, две лопаты и запасные жерди. На первой находился небольшой закрытый сундук с чистыми тряпками, перевязями, иглами, ножницами, вином для промывания ран, кипячёной водой в закрытых кувшинах, мёдом и сухими травами. За сундук отвечал старший обозник, умевший останавливать кровь, вправлять простые вывихи и готовить раненого к дороге. Серьёзные раны лечили уже в городе, но до города человека требовалось довезти живым.

Через посад шли строем. Утренние улицы были заполнены людьми, которые искали еду, работу и дрова. Возле хлебной лавки стояла очередь под охраной двух городских стражников. На углу хозяин двора избивал поленом мужчину, пытавшегося вытащить доску из его забора. Вор лежал в грязи, прикрывал голову руками и кричал, что дети мёрзнут. Хозяин отвечал, что его собственные дети тоже мёрзнут и что забор он ставил не для чужой печи. Стража растянула их только после того, как вор получил несколько ударов. Его повели к старшему улицы решать, чем он возместит повреждение: деньгами, работой или своим имуществом.

Никто не считал нужду разрешением брать чужое. В голодном городе людей могли понять, но доску всё равно заставляли вернуть или оплатить.

За воротами дорога ещё держала ночной мороз. Телеги шли быстро, пехота не вязла. Через два часа солнце поднялось выше, верхний слой земли размяк, и колёса начали проваливаться в старые колеи. Обозники заранее снизили ход, проверили упряжь и велели бойцам не толкать телеги без команды. Пехота шла по обочинам двумя колоннами.

Медок держался в десятке Яремы, ближе к середине. Его отчим шёл справа, время от времени поправлял положение людей и следил, чтобы между щитами не появлялись разрывы. Парень дважды пытался выйти вперёд, чтобы помочь обозникам на трудном месте, и оба раза получал один и тот же приказ:

— Останься в ряду.

На третий раз он не двинулся, хотя одна телега накренилась и возчики начали подкладывать под колесо жердь.

Я шёл рядом со своим десятком и не вмешивался. Подручный Яремы знал Медка дольше меня и понимал его лучше. Он не запрещал ему всё подряд. Он заставлял сначала увидеть приказ, людей рядом и последствия собственного движения.

На шестой версте встретили первых погорельцев. Две женщины, старик, трое детей и мужчина с обожжённой рукой шли к городу. Везти им было не на чем. Взрослые несли мешки, дети тащили связки одежды. У старика на верёвке шла коза с подпалённой шерстью.

Ярема остановил колонну, выставил дозор и расспросил мужчину. Тот подтвердил, что морановичи прошли ночью. Сначала согнали скот, потом забрали зерно из амбаров, после чего стали портить то, что не могли увезти. Несколько всадников ездили между деревнями и не давали людям собраться вместе.

— Почему не ушли раньше? — спросил Ярема.

— В лесу их дозоры, — ответил мужчина. — До утра сидели в овраге. Когда коней не стало слышно, пошли. Одни бы обратно не вернулись.

Мы посадили детей на последнюю телегу. Взрослые отказались ехать: места могло не хватить для раненых и тех, кого найдём в деревне. Им дали воду и велели держаться позади обоза. Мужчина с обожжённой рукой получил чистую повязку. Старую сняли, кожу промыли, закрыли льняной тканью и только потом продолжили путь.

Дым увидели ещё за две версты. Деревня стояла в стороне от дороги, возле небольшого ручья. Сгорело больше половины дворов. Оставшиеся дома были повреждены: где-то выломали двери, где-то разбили печи, у нескольких сняли крыши и подожгли солому внутри.

К деревне не пошли всей колонной сразу. Ярема оставил телеги за последним перелеском под охраной четырёх бойцов и возчиков. Мы с ним вывели десятки вперёд строем. Мой занял левую сторону дороги, его — правую. Лучники держались за щитами. Рябой проверил край ряда, подручный Яремы сделал то же самое у своих.

Первые дворы осмотрели парами. Никто не ходил один. В одной избе нашли мёртвого старика, в другой женщину, задохнувшуюся от дыма. Возле хлева лежали три коровы. Две были тяжёлыми стельными, у третьей распухла передняя нога. Их не стали гнать вместе со стадом. Морановичи перерезали им горло, чтобы скот не остался хозяевам, но туши не разделали. Ночной мороз сохранил мясо.

За амбаром обнаружили семенное зерно. Мешки распороли, зерно высыпали в навозную яму и перемешали лопатами. Увезти его уже было нельзя. Даже если часть отмыть и сварить, для посева оно не годилось. В другом дворе зерно залили водой, а потом подожгли амбар. Морановичи оставляли после себя не только голод на ближайшие дни. Они уничтожали возможность посеять весной.

Живых нашли в двух погребах и в овраге за ручьём. Всего двадцать один человек, среди них девять детей. Они не оставались в деревне по своей воле. Ночью боялись выйти из укрытий, утром увидели конные дозоры и ждали, пока на дороге появятся вооружённые люди.

Ярема приказал всем собирать только то, что можно унести или погрузить: инструменты, одежду, котлы, сохранившееся зерно, сушёную рыбу, соль. Возвращаться сюда до окончания войны никто не собирался. Мужчины из деревни получили пустые мешки и начали выносить имущество из целых погребов. Женщины одевали детей и связывали вещи.

Мой десяток занял край деревни, обращённый к югу. Ярема поставил своих между телегами и домами. Двух лучников отправили на крышу уцелевшего амбара. Вьюн с Малым проверяли задние дворы, Рябой держал людей в ряду и ругался на Гридю, который постоянно опускал щит, чтобы лучше видеть.

Дозор заметил всадников через несколько минут.

Их было четырнадцать. Они появились на дороге с юга, остановились на возвышении и некоторое время смотрели. Потом разделились. Восемь пошли прямо к деревне, остальные свернули к ручью, пытаясь обойти нас через сады.

— Щиты! — приказал я. — Копья вперёд. Не выходить из ряда.

Ярема одновременно развернул свой десяток между двумя дворами, перекрывая прямой проезд к телегам. Обозники отвели лошадей за дома и привязали коротко, чтобы те не понесли. Жителей согнали в погреб и за амбарную стену.

Первые стрелы упали перед строем. Одна ударила в щит Рябого, другая прошла над головами и застряла в крыше. Наши лучники ответили. Один моранович пригнулся, второй потерял шапку, но всадники не приблизились. Они стреляли на ходу, проверяя строй.

— Стоять, — повторил я. — За ними не идти.

Гридя держал щит рядом с соседним. Малой упёр древко в землю и ждал. Вьюн перестал разговаривать и смотрел только на коней.

На правой стороне деревни начался шум. Обходная группа вошла в сады, но упёрлась в плетни и размокшую землю. Ярема отправил туда четверых во главе со своим подручным. Медок двинулся вместе с ними, однако отчим остановил его за плечо.

— Ты остаёшься в середине. Если пробьют проход, встретишь здесь.

— Там людей меньше.

— Поэтому я иду туда. Ты остаёшься.

Медок сжал зубы, но подчинился.

Прямой удар пришёлся на мой десяток. Восемь всадников пошли быстрее, рассчитывая, что пехота не выдержит. Мы стояли в узком проходе между двумя оградами. Развернуться шире они не могли. Передние кони увидели копья и замедлились. Всадники начали бить сверху.

Рябой принял первый удар на щит. Копьё скользнуло по дереву, Гридя ткнул коня в грудь, не пробил глубоко, но заставил животное шарахнуться. Вьюн поднырнул под чужое древко и полоснул по ноге всадника. Малой удержал копьём второго коня на расстоянии.

Я ударил сулицей по руке ближайшего морановича. Наконечник прошёл через рукав и вошёл в предплечье. Всадник выпустил оружие и отступил. Лучник с крыши попал другому в плечо.

Они не стали давить дальше. Передние повернули, задние прикрыли их стрелами. Мы потеряли строй на несколько шагов, но Рябой быстро вернул людей на места.

— Не гнаться! — крикнул я. — Проверить ряд!

У Малого была рассечена щека. У Гриди дрожали руки, но щит он не бросил. Один боец получил стрелу в бедро. Древко обломали, человека оттащили за стену, и старший обозник сразу занялся раной.

Со стороны садов раздался треск. Морановичи срубили часть плетня и начали входить по одному. Подручный Яремы встретил первого копьём, двое его людей ударили коня сбоку. Всадник упал. Второй попытался обойти через двор и получил стрелу в шею.

Ярема удерживал главную дорогу, но теперь часть его десятка была справа, часть возле телег. Строй разделился на отдельные группы. Это произошло не из-за паники. Деревня не позволяла держать одну ровную линию: мешали дома, ограды, телеги, пожар и жители.

Одна из горящих стрел попала в солому возле уцелевшего сарая. Обозники бросились тушить. Вторая ударила рядом с лошадью, запряжённой в крайнюю телегу. Животное рвануло в сторону, возчик не удержал повод, колесо попало в яму и телега перевернулась.

Под бортом оказался мальчик, который до этого помогал матери грузить вещи. Женщина упала рядом и закричала.

Медок сорвался с места прежде, чем Ярема успел приказать.

— Назад! — крикнул отчим.

Парень уже был возле телеги. Он проскользнул между оглоблей и колесом, опустился в грязь и начал резать ремень, удерживавший перекошенный борт. Делал всё правильно и очень быстро. Проблема была в том, что справа через пролом вошли ещё трое всадников.

Отчим Медка бросился следом. Я тоже двинулся, но между нами находились люди Яремы и испуганная лошадь.

Первый моранович ударил подручного щитом. Тот устоял и ткнул копьём в коня. Второй направил оружие на Медка.

Парень услышал копыта, повернулся и успел уйти в сторону. Быстрее, чем ожидал всадник. Наконечник прошёл мимо груди, но моранович довернул древко и ударил снова.

Копьё вошло Медку под рёбра.

Отчим увидел это и на мгновение перестал смотреть на своего противника. Первый всадник ударил мечом в шею. Подручный Яремы упал возле телеги.

Я находился в нескольких шагах. Медок стоял на коленях, держась за древко. Мальчик под бортом продолжал кричать. Третий всадник входил во двор, а мои люди ещё не успели закрыть пролом.

В знаке оставались две смерти велесовичей. Я отдал одну.

Время вернулось на несколько ударов сердца. Всадники отъехали к пролому, копьё вышло из тела Медка, меч поднялся от шеи его отчима, телега снова ударилась колесом о край ямы.

Я уже двигался.

— Рябой, четверых к правому двору! — крикнул я раньше, чем показались всадники. — Закрыть пролом! Ярема, трое идут через сад!

Рябой не стал спрашивать, откуда я знаю. Гридя, Малой, Вьюн и ещё один боец пошли за ним. Я бросился к телеге.

Медок снова сорвался к ребёнку. Его отчим снова побежал следом, но теперь Рябой с людьми уже входил во двор.

Медок перерезал ремень и поднял край борта. Мальчик вытащил ногу. В этот момент через пролом появился второй всадник.

Я успел толкнуть Медка в плечо.

Копьё, предназначенное ему, вошло мне под поднятую руку. Кольчуга отклонила наконечник, но не остановила. Железо прошло вдоль рёбер, разорвало одежду и вышло ближе к спине. Удар развернул меня. Я схватил древко обеими руками и не дал всаднику сразу выдернуть оружие.

Рябой ударил коня длинным копьём в грудь. Животное встало на дыбы, поскользнулось и рухнуло на бок. Всадник вылетел из седла. Древко сломалось, часть осталась в моей ране.

Я упал рядом. Моранович попытался подняться, но одна нога оказалась под конём. Он потянулся к ножу.

Сулица лежала в грязи возле моей руки. Я схватил её, подтянулся и ударил снизу в горло. Наконечник вошёл глубоко. Человек дёрнулся, попытался закрыть рану ладонью и перестал двигаться.

Смерть вошла в знак. В нём снова стало две.

Дальше бой шёл без меня, но я видел достаточно. Рябой и Гридя закрыли пролом щитами. Малой с другим копейщиком удерживали третьего всадника, не давая ему развернуть коня. Вьюн обошёл сбоку, перерезал подпругу и отскочил. Моранович упал вместе с седлом, после чего двое бойцов Яремы добили его копьями.

Подручный Яремы не бросился к Медку. Сначала закончил свой бой. Он принял удар на щит, вошёл ближе и всадил копьё противнику под мышку. Только убедившись, что тот падает, повернулся к парню.

— Ребёнка вытащил?

— Да.

— Тогда бери щит и вставай рядом с Яремой.

— Нечай ранен.

— Им уже занимаются. Выполняй приказ.

Медок посмотрел на меня, потом на отчима и вернулся в строй. На этот раз не спорил.

На главной дороге Ярема удержал оставшихся всадников. Лучники убили одного коня и ранили второго. Морановичи поняли, что пройти к телегам не смогут, дали ещё один залп и начали отходить. Мы их не преследовали. Два лучника поднялись на край деревни и стреляли вслед, пока противник не вышел из дальности.

Из четырнадцати всадников девять ушли. Пятеро остались в деревне.

Четырёх коней удалось поймать. Они были испуганы, но не ранены. Пятый сломал переднюю ногу при падении и не мог подняться. Обозник перерезал ему горло, чтобы животное не мучилось. Мясо решили забрать вместе с коровьим.

Меня оттащили за стену сарая. Старший обозник разрезал поддоспешник, снял с края раны кольца кольчуги и осмотрел обломок древка. Наконечник вышел вместе с основной частью копья, внутри остались щепки и грязь.

— Лёгкое, похоже, не задело, — сказал он. — Дышишь ровно. Но промывать будет больно.

— Делай.

Отчим Медка подошёл с полевым сундуком. Он не мешал обознику и не пытался командовать лечением. Подал кипячёную воду, вино и чистую ткань. Рану промывали несколько раз, пока из неё не перестали выходить земля и мелкие щепки. Потом обработали края вином, закрыли льняной прокладкой с мёдом и наложили тугую, но не пережимающую грудь повязку. Зашивать в поле не стали. Лекарь в городе должен был снова осмотреть ход раны и решить, можно ли закрывать её полностью.

Я лежал на снятой двери и смотрел, как десятки приводят деревню в порядок после боя.

Ярема выставил дальние дозоры и запретил людям расходиться без пары. Рябой собрал мой десяток, проверил раненых и пересчитал оружие. Один человек получил стрелу в бедро, у Малого была рассечена щека, у Гриди ушиблено плечо. Все ранения занесли на две одинаковые счётные палочки. Одну оставляли десятнику, вторую получал хозяйственный старший после возвращения.

В сотне платили не только за смерть. Потерянный палец, кисть, глаз, тяжёлая рана, сломанная кость и повреждение, после которого человек больше не мог служить, имели свою цену. За палец полагалось две гривны, за потерянную руку — десять. Остальные выплаты определяли по перечню и решению лекаря. Поэтому каждую рану осматривали при свидетелях сразу, пока никто не успел изменить её или придумать другую причину.

Тех, кто резал себя ради выплаты, наказывали свои же. Такой человек забирал деньги из общей доли, освобождался от опасной работы и оставлял товарищей стоять вместо него. Если обман доказывали, до суда сотника дело доходило не всегда.

Мою рану отметили отдельно. Окончательную сумму должен был назначить городской лекарь после того, как станет понятно, не начнётся ли жар и смогу ли я нормально двигать рукой.

Пятерым убитым морановичам отрубили головы. Не из мести и не ради устрашения. Представители их княжеского рода могли поднимать мёртвую плоть и возвращать тела в бой. Души не возвращались, но телу хватало приказа, холода и морной силы. Обезглавленный труп оставался бесполезным.

Оружие, доспехи, кошели и конскую сбрую сложили возле телег. Ярема называл каждую вещь вслух, Рябой делал зарубки. Рядом стояли два бойца и старший обозник. После возвращения их показания и парные палочки должны были совпасть.

Бросать мясо никто не собирался. Город уже покупал скот по двойной цене, а здесь лежали три коровы и один конь. Туши были свежими. Мужчины из деревни начали разделывать их под надзором обозников. Крупные куски укладывали в чистые шкуры и мешки. Кости, жир, печень и требуху тоже забирали. Оставляли только испорченное огнём и грязью.

Две живые коровы нашлись позже в заросшем овраге. Они не относились к тем трём, которых убили. Во время угона животные сорвались с верёвки, ушли вниз по ручью и застряли между кустами. Один деревенский мальчик слышал их ещё утром, но боялся выходить из погреба. Коров связали и поставили рядом с пойманными конями.

В уцелевшем сарае нашли одну исправную телегу и старые сани. Ещё две волокуши сделали из жердей и досок с обрушенной крыши. Четырёх захваченных коней распределили между телегой, санями и волокушами. Пока дорога оставалась мягкой, тащить груз было тяжело, поэтому Ярема решил ждать ночного мороза.

Раненых, маленьких детей и самых слабых отправляли в город сразу. Для них выделили две наши телеги, шесть бойцов и двух обозников. Остальные оставались разделывать мясо, собирать зерно, инструменты и имущество. После замерзания дороги они должны были выйти всем отрядом. Жители деревни уходили вместе с ними. Каждому взрослому дали посильный груз: мешок муки, связку инструментов, одежду, котёл или часть мяса. В разрушенных дворах никто не оставался.

Меня положили на первую телегу рядом с бойцом, раненным стрелой. Мальчика с повреждённой ногой разместили на второй. Медок хотел идти с передовой группой, но его отчим отказал.

— Останешься с десятком, — сказал он. — Здесь ещё работа и возможен второй удар.

— Я хотел помочь Нечаю.

— Ему помогают обозники. Ты поможешь, если не заставишь ещё раз вытаскивать тебя из-под копья.

Медок посмотрел на меня.

— Спасибо.

— Потом поговорим, — ответил я. — Сейчас выполняй приказ.

Он кивнул и вернулся к людям. На этот раз я видел в нём не только скорость. После первой ошибки он сумел остановиться и подчиниться, хотя хотел сделать другое. Для бойца это было важнее быстрых ног.

До темноты оставалось около двух часов. Передовая группа пошла быстро, насколько позволяли телеги. Дорога продолжала размокать. На подъёмах бойцы помогали обозникам, но раненых не заставляли вставать. Я попытался сесть один раз и сразу почувствовал, как повязка намокает.

Старший обозник уложил меня обратно.

— Ещё раз полезешь командовать стоя — привяжу к борту.

— Я десятник.

— Сейчас ты груз с копейной раной. Десятником снова станешь, когда лекарь разрешит.

Спорить не стал. Он был прав, а повторная кровь на повязке уже означала, что я сделал лишнее движение.

Когда стемнело, мороз вернулся. Грязь начала твердеть, колёса перестали проваливаться глубоко. Вместе с холодом из леса вышли волколаки.

Сначала их приняли за обычных волков. Один шёл по краю дороги, второй держался между деревьями, ещё несколько появлялись сзади. Потом ближайший поднялся на задние лапы, сделал несколько шагов почти прямо и снова опустился. Обычный зверь так не двигался.

Лошади почуяли их раньше людей. Передняя дёрнула упряжь, вторая начала храпеть и пятиться. Бойцы сбились ближе к телегам, выставили копья наружу. Нас было всего шестеро, не считая раненых и обозников. Если волколаки нападут сразу с двух сторон, удержать дорогу будет трудно.

Я поднялся на локте и достал сулицу. Бок сразу заболел, но оружие осталось у меня в руках.

— Не прячь её, — сказал Леонтий, появившийся рядом с телегой. — Они уже почувствовали.

Первый волколак подошёл ближе. В темноте было видно широкую морду, длинные передние лапы и человеческие глаза. Он втянул воздух, остановился, посмотрел на сулицу и отступил. Не испугался людей, щитов или огня. Отступил после того, как учуял оружие.

Остальные продолжали идти рядом, но расстояние не сокращали. Один попробовал обойти впереди, вышел на дорогу, снова почуял сулицу и вернулся в лес.

— Что в ней такого? — тихо спросил обозник.

— Не знаю.

Это была правда. Сулица убивала то, что обычное железо не брало, и теперь удерживала волколаков. Почему — я по-прежнему не понимал.

До городских ворот они сопровождали нас. Иногда исчезали, потом появлялись снова. Напасть не решились.

Стража увидела факелы, открыла калитку и вывела людей для помощи. Раненых сразу повезли в лекарскую часть. Спасённых разместили во временном дворе у южной стены, где городские приказчики записывали семьи и выдавали первую еду. Внутрь отрядного двора их не пустили.

Лекарь снял полевую повязку, снова промыл рану и подтвердил, что наконечник прошёл вдоль рёбер. Лёгкое и крупные сосуды не задело. Он оставил отверстия открытыми для оттока, наложил новую чистую повязку и велел следить за жаром. После этого заставил меня лежать в отдельной комнате возле лекарской.

Основная группа вернулась за полночь. Я услышал телеги, голоса у ворот и мычание коров. Через некоторое время вошёл Рябой. На нём была засохшая грязь, одежда пахла дымом и свежим мясом.

— Все пришли, — сообщил он. — Людей не потеряли. Привезли три телеги мяса, девять мешков целого зерна, муку, инструменты, две коровы, четырёх коней и всё оружие с убитых. Сани в дороге треснули, но дошли. Гридя с Малым нашли плотника ещё до выхода. Теперь будут утром чинить и лавку, и сани. Им сегодня везёт.

— Морановичи не вернулись?

— Дозор видел следы, но к деревне никто не подошёл. Ярема оставил две головы на кольях у южной дороги, остальные привезли для счёта. Берест приказал после проверки сжечь.

— Медок?

— Цел. Работал нормально. Отчим его держал рядом.

Рябой посмотрел на повязку.

— Лекарь что сказал?

— Жить буду, если не начнётся жар.

— Тогда лежи. Берест утром придёт за полным докладом.

Он уже собирался уйти, когда снаружи кто-то начал громко петь. Голос был старческий, дребезжащий и намеренно неприятный. Слов разобрать не получалось. Потом певец заорал, что у него украли жену, хотя жены у него никогда не было, потребовал вернуть хотя бы левый сапог и обвинил караульных в том, что они продали его молодость мяснику.

Рябой остановился у двери.

— Твой знакомый.

— Где?

— За задней стеной. Его уже дважды прогнали. Первый раз он ушёл через ворота, второй вернулся из канавы. Сейчас спорит с бочкой.

— Что за бочка?

— Пустая.

— Кто выигрывает?

— Пока бочка. Она молчит.

Я сел. Бок сразу напомнил о себе.

— Помоги встать.

— Лекарь запретил.

— Леший просто так сюда не пришёл.

— Он никогда не приходит просто. Это не делает его полезнее ночью.

В коридоре раздался новый крик:

— Мельник! Мельник без мельницы! Выходи, у тебя мука убежала! Белая убежала, чёрная пришла, а палка всё видела!

Рябой перестал спорить. Слово «мельник» Леший уже использовал в подземелье, когда прятал правду о Яромиле и Раде среди собственного бреда.

— Далеко не пойдёшь, — сказал Рябой. — Я буду у двери.

Мы вышли через хозяйственный проход. Леший сидел за баней возле пустой бочки, натянув её обруч себе на шею. Перед ним лежали семь камней. У каждого он отломил верхушку и теперь расставлял их в ряд. Увидев меня, старик выпучил глаза, схватил один камень и прижал к груди.

— Не трогай! Это мой сын. Головы нет, зато тихий. Хороший получился.

— Что случилось?

— Нечай сразу про случилось. А поздороваться? Леший ночью пришёл, грязь принёс, караульных развлёк, бочку победил. Работа тяжёлая.

Он наклонился к бочке.

— Победил ведь?

Бочка не ответила.

— Вот. Созналась.

Рябой стоял у двери лекарской, достаточно далеко, чтобы не слышать тихую речь. Леший проводил его взглядом. Лицо продолжало кривляться, но глаза уже проверили двор, крышу бани, забор и тёмные окна.

— Говори, — повторил я.

Леший взял первый камень, отломил ещё кусок и поставил обратно.

— Семеро поехали. Борятины. Конные, сытые, с верёвками и пустой телегой. За долгами, за зерном, за людьми — кто теперь разберёт. Потом легли возле дороги. Все семеро. Стрел в них много. Головы отдельно. Кони ушли с другими хозяевами. Мечи тоже. Кошели тоже.

— Где?

— Далеко. Леший ногами туда не ходил. Ноги старые, дорога грязная, покойники скучные. Но один возчик видел, второй слушал, третий рассказал бабе, баба рассказала торговке, торговка орала на весь ряд, что Борята людей не бережёт. Леший рядом просил репу. Репу не дали, зато всё рассказали.

Он схватил один камень и начал снимать с него воображаемый сапог.

— Сапоги оставили. Плащи оставили. Рубахи оставили. Вор бы снял. Вору зимой всё нужно. Моранович головы не рубит, ему тело целое надо, чтобы княжич потом поднял. Значит, не воры и не морановичи.

— Сколько нападавших?

Леший пожал плечами, потом показал восемь пальцев, передумал и спрятал два.

— Не толпа. Стреляли вместе. Своих тел не бросили. Может, раненых унесли. Может, вообще не дали себя ударить. Командир у них не любит хоронить своих.

Он смахнул камни в сторону и достал из-за пазухи деревянную счётную бирку. На ней был вырезан знак Велеса.

— А это откуда?

Леший немедленно сунул бирку в рот, зажал зубами и начал говорить невнятно:

— Нашёл.

— Где?

Он выплюнул её в ладонь.

— Леший ничего не берёт. Вещи сами идут. Эта пришла с возчиком, который пришёл с южной дороги, который пил с человеком велесовского боярина, который едет в Меров. Большой боярин. Много людей. Больше полусотни оружных, слуги, телеги, приказчики, счётчики. Один уже спрашивал, чьи мельницы, чьи склады у реки, кто держит перевоз и какие дворы пустуют после мятежа.

— Когда будут?

— Дня через три. Если грязь отпустит — раньше. Если телега с серебром сядет в яму, все будут толкать её руками, зубами и молитвами, тогда позже.

— Они едут помогать Боряте?

Леший снова надел обруч на шею и изобразил важного человека: расправил плечи, выпятил живот, поднял подбородок.

— Велесовский боярин помогает. Сначала считает, сколько стоит помощь. Потом считает, сколько должен тот, кому помогли. Потом забирает то, что насчитал. Очень добрый.

Он сбросил обруч и сел ближе.

— Но это ещё не самое вкусное. Самое вкусное Леший не хочет говорить. От него зубы портятся.

— Говори.

Старик зажал рот обеими руками, замотал головой, потом начал спорить сам с собой. Сначала тонким голосом:

— Нельзя. Княжич раненый, княжич расстроится.

Потом низким:

— Надо. Если княжич не расстроится сейчас, потом ему голову снимут, а без головы он ещё хуже думает.

Он снова повернулся ко мне.

— Помнишь усадьбу?

Я не ответил.

— Не помнишь. Хорошо. Леший тоже не помнит. Усадьбы не было, огня не было, людей не было. Две женщины сами ушли, охрана сама умерла, один велесович сам на коне убежал. Очень правильная ночь.

Кривляние исчезло не полностью. Рот ещё был растянут, плечи сгорблены, пальцы продолжали перебирать грязь. Голос стал тише.

— Убежавший добрался до своих. Велесовичи раньше Боряте про женщин не говорили. Прятали. После того как женщин увели, пришлось говорить. Сегодня их человек был у Боряты.

— Откуда знаешь?

Леший быстро оглянулся на бочку.

— Она сказала.

— Леший.

— Во дворе у Боряты слуги имеют уши. У ворот стражники имеют языки. Один язык думает, что шепчет, второй думает, что никто не слушает юродивого, который ищет под стеной дохлую курицу. Леший курицу не нашёл. Нашёл разговор.

— Что рассказал сбежавший?

Старик встал. Сначала выпрямился, расправил плечи и прошёл несколько шагов тяжело, изображая одного человека. Потом ссутулился, подобрал живот и быстро переступил ногами, показывая второго.

— Лиц не видел. Лица тряпками закрыты. Зато видел рост, плечи, волосы, руки, как двигаются, кто чем бьёт. Двух главных описал хорошо. Один командовал. Второй резал быстро и всё время оказывался рядом. Про оружие рассказал отдельно.

Леший подошёл ближе и ткнул грязным пальцем в сулицу, которую я держал в руке.

— Эту палку он запомнил лучше лица. Сказал, наконечник необычный, древко приметное, хозяин работает ею не так, как остальные. Борята велел искать человека с такой сулицей.

Он наклонил голову и посмотрел мне за спину, туда, где за дверью находился отрядный двор.

— А твою сулицу здесь знает вся сотня.

Глава 2 И кто это?

Глава 2. И кто это?

В первый день после ранения лекарь занимался мной дольше, чем хотелось бы человеку, который находился в сознании и хорошо помнил, откуда взялась каждая повреждённая часть тела.

Копейный наконечник не вошёл внутрь живота и не пробил лёгкое. Он прошёл сбоку, почти вдоль тела, распорол кожу, подкожный жир и мышцы до самых рёбер, после чего вышел наружу. Рана получилась длинной, глубокой и грязной. В неё попали волокна рубахи, земля, кровь Медка с моей одежды и мелкие щепки от древка. Лекарь вынимал всё это по одному, промывал рану остывшей кипячёной водой, снова раздвигал края пальцами и находил то, чего не заметил в прошлый раз.

Я лежал на здоровом боку и держался за край лавки. Когда он касался мышц возле рёбер, живот напрягался сам, после чего боль становилась сильнее.

— Не дёргайся, — сказал лекарь.

— Я лежу.

— Ты лежишь и мешаешь.

— Могу уйти.

— Можешь. Сразу на кладбище. Там никто лечению не мешает.

Он нашёл ещё одну нитку, вытащил её щипцами, показал мне и бросил в миску с грязной водой.

— Если это останется внутри, через несколько дней пойдёт гной. Потом жар. Потом будешь разговаривать с людьми, которых здесь нет.

Леонтий стоял у стены и смотрел на работу лекаря. Его врач не видел. Это было удобно: живой человек после такого зрелища либо начал бы давать советы, либо вышел. Леонтий мог делать и то и другое одновременно, потому что через дверь ему проходить не требовалось.

— Он действует правильно, — сказал призрак.

— Рад за него.

Лекарь поднял голову.

— Что?

— Говорю, что рад.

— Радоваться начнёшь, если через три дня не завоняешь.

Он снова занялся раной.

Я не терял сознания ни в деревне, ни по дороге, ни после возвращения. Поэтому помнил Медка под копьём, собственный рывок, удар наконечника и первую линию, в которой Медок умер раньше меня. Помнил и велесовича, ушедшего из старой усадьбы. Тот не видел наших лиц, но лица были не единственным, что человек способен запомнить.

Рост. Сложение. Волосы. Манеру двигаться. Оружие.

Особенно оружие.

— У тебя ножницы есть? — спросил я, когда лекарь закончил промывать рану.

— Есть.

— Постриги меня.

Он посмотрел на волосы, потом на рану.

— Здесь?

— Волосы у меня на голове.

— Это я вижу. Почему сейчас?

— Мешают лежать. В кровь лезут. Пот под ними.

Последнее было правдой. Первое — почти правдой. Волосы мне действительно мешали, просто не так сильно, как велесович, который мог описать их Ратибору.

Лекарь достал из сундука пружинные ножницы: две железные пластины, соединённые гибкой дугой. Ими было неудобно стричь ровно, зато ровность мне не требовалась. Он посадил меня на лавке, велел не поворачивать корпус и начал срезать волосы короткими прядями. На затылке оставил ещё меньше, чем по бокам.

— Теперь похож на человека, которого плохо обкорнали во сне, — сказал он.

— Подойдёт.

— Для чего?

— Для лежания.

Он не стал спорить. Собрал волосы в тряпицу и выбросил в печь.

После этого я попросил позвать Вьюна.

— Он ранен? — спросил лекарь.

— Нет.

— Тогда пусть занимается службой.

— Он занимается. Я его десятник.

Лекарь посмотрел на меня, на повязку и на дверь.

— Пока ты лежишь здесь, командуй тихо.

Помощника всё-таки послал.

Вьюн пришёл через полчаса. Он был в обычной свите, при ноже и с той самой узкой бородкой, которой гордился сильнее, чем оружием. Войдя, он сначала посмотрел на мою повязку, потом на волосы.

— Тебя обокрали?

— Садись.

— Волосы хотя бы продали?

— Сядь, Вьюн.

Он сел.

Я дождался, пока помощник лекаря выйдет за водой, и заговорил тише:

— Сколько человек ты нашёл перед усадьбой?

— Двадцать два.

— Сколько пришло на сбор?

— Четырнадцать.

— Восемь согласились и не явились.

— Да.

— Из четырнадцати один сбежал ещё до конца дела.

Вьюн перестал улыбаться.

— Он испугался, когда началось во дворе.

— Зато видел, куда вы шли. Знал место сбора. Видел остальных. Возможно, слышал часть приказов.

— Лица он не видел.

— Твоё видел.

Вьюн провёл пальцами по бородке.

Тринадцать городских воров, убийц и грабителей остались в усадьбе. Одни погибли от велесовичей, другие от мертвецов, третьи от собственных товарищей, когда дело окончательно распалось. Один из четырнадцати успел уйти. Ещё восемь не пришли, но знали о наборе.

Всего девять живых человек, которые могли рассказать, что Вьюн собирал людей на тайное дело.

— Кто пустит слух? — спросил он. — Те, кто не пошёл? Они даже не знают, что случилось.

— Они знают, что тринадцать знакомых исчезли в одну ночь. Знают, кто их собирал. Сбежавший знает, куда они пошли. Через день или два он найдёт кого-то из восьмерых. После этого половина кабаков будет обсуждать дело, с которого не вернулся никто.

— Мы вернулись.

— Поэтому тебя и будут искать первым.

Вьюн снова потрогал бородку.

— Можно сказать, что я тоже не вернулся.

— Тогда Берест спросит, куда делся боец моего десятка. Рябой спросит. Гридя спросит. Люди в казарме заметят. Ты продолжаешь обычную службу.

— И как мне одновременно быть в сотне и не попадаться тем, кто меня ищет?

— Коротко пострижёшься. Бороду сбреешь. Яркий пояс уберёшь. После службы не ходишь в привычные кабаки, не появляешься у старых бань и там, где собирал людей.

Вьюн закрыл ладонью подбородок.

— Бороду обязательно?

— Особенно бороду.

— Она лицо делает уже.

— Она делает лицо узнаваемым.

— Без неё я буду выглядеть моложе.

— Это не наказание.

— Для некоторых мужчин наказание.

— Восемь неявившихся проверишь через других людей. Узнаешь, не расспрашивают ли их уже велесовичи, Ратибор или городская дружина. Сам к ним не подходишь.

— А тот, кто сбежал?

— Найдёшь первым. Не трогать и не пугать. Только узнать, где он и с кем говорил.

— Через других?

— Через других.

Вьюн помолчал, затем кивнул.

— Что ещё?

— Принеси мою сулицу и помоги дойти до оружейного склада.

— Лекарь разрешил?

— Сейчас разрешит.

— По твоему голосу слышу, что он пока не знает.

Лекарь узнал через несколько минут и сразу отказал. Потом осмотрел повязку, заставил меня пройти от лавки до двери, снова отказал и в конце концов разрешил сходить через двор при условии, что Вьюн понесёт оружие, а я не стану изображать здорового.

Изображать здорового я и не мог. После первых десяти шагов мышцы возле раны напряглись, бок начал болеть сильнее, а дыхание пришлось замедлить. Вьюн шёл рядом, держа сулицу за середину древка.

Дуб был тёмным, плотным и тяжёлым. От наконечника вниз шла зелёная жила, появившаяся после того, как кровь Микулы смешалась с соком Перводрева. Она не высохла, не потемнела и не стала меньше. Любой человек, однажды увидевший это оружие, мог вспомнить его снова.

Кладовщик находился внутри оружейной вместе с двумя помощниками. Они перебирали наконечники и меняли отсыревшие ремни на щитах.

— Что нужно? — спросил он.

Я указал на сулицу.

— Убери в личное оружие. Отдельно. Никому не выдавать.

Кладовщик осмотрел древко и зелёную полосу.

— Надолго?

— Пока сам не заберу.

— Что взамен?

— Похожую по длине. Легче.

Он показал несколько сулиц с ясеневыми древками, потом две с более тонкими орешниковыми. Я выбрал ту, у которой наконечник был почти такой же формы, как на моей: простой лист, без украшений и особой работы. Лещина была светлой и заметно легче дуба. Зелёной жилы не было. Никакой силы в оружии я не чувствовал.

— В щит со всей силы не бей, — предупредил кладовщик. — Древко дешевле, потому что ломается легче.

— Пока мне со всей силы нельзя.

Он отметил выдачу на палочке. Вьюн взял новую сулицу, и мы вернулись к лекарю.

Тот посмотрел на меня, снял повязку и выругался. Кровь не пошла, но края раны снова разошлись.

— Две-три недели будешь только ходить, — сказал он, накладывая свежую ткань. — Потом ещё пару месяцев без тяжёлых нагрузок. Никакого бега, щита и борьбы. Кольчугу начнёшь надевать ненадолго, когда мышцы схватятся.

— Через два месяца война закончится?

— Мне всё равно.

— Мне нет.

— Тогда воюй лёжа.

За последние полгода я уже достаточно лежал после ран, мора, холода, работы Горыни и собственных решений. Ещё три месяца осторожного хождения меня не устраивали.

Я попросил позвать повара.

Повар пришёл недовольный и с ножом в руке. Не потому что собирался меня резать. Он как раз разделывал мясо и не хотел оставлять работу.

— Чего?

— Леший сегодня у кухни крутился?

— Он каждый день крутится. Его кормят вместе с людьми, а он всё равно объедки ворует. Вчера утащил рыбью голову и две луковицы.

— Передай, что я его зову.

— Если поймаю.

— Он сам услышит, если скажешь возле кухни достаточно громко.

Повар посмотрел на меня внимательнее.

— Ты его тоже боишься?

— Я его знаю.

— Это хуже.

Через час Леший просунул голову в дверь лекарской, осмотрел помещение и сразу спрятался. Через несколько мгновений показался снова, уже ниже, почти у пола.

— Нечай пахнет мясом, которое режут неправильно.

— Войди.

— Лекарь злой.

— Его нет.

— Потому и злой. Ушёл, а место злится.

Он всё-таки вошёл, прошёл вдоль стены и сел на корточки возле лавки. Борода у него была грязной, волосы спутанными, под свитой что-то шевелилось. Возможно, мышь. Возможно, еда.

Я откинул край повязки.

— Помнишь кобылу?

Леший широко улыбнулся.

— Хорошая была кобылка.

— Ты принёс её в жертву и вылечил меня.

— Леший травы дал. Отвар дал. Кровь взял. Мясо оставил. Всё честно.

— Повтори.

Он наклонился, понюхал рану и ткнул пальцем рядом с краем. Я перехватил его руку.

— Не трогай грязными руками.

— У Лешего руки чистые. Грязь старая.

— Повтори лечение.

Старик снова понюхал.

— Тогда княжич почти развалился. Бок рваный, нога рваная, кровь пустая, внутри холод. Кобылка нужна была большая.

— А сейчас?

— Сейчас птицы хватит.

— Какой?

— Чёрной. Курица. Петух. Ворон жирный. Грач большой. Чтобы перья чёрные, кровь тёплая, сердце живое.

Я достал кошель.

Леший отскочил к двери быстрее, чем двигался большую часть времени.

— Убери!

— Надо купить птицу.

— Белая гниль!

— Серебро. Повар или мальчишка купит.

— Убери!

Он прижал руки к груди и отвернулся. Я не успел убрать кошель, когда в маленькое окно возле потолка постучали. Один раз. Потом ещё два.

К стеклу прижался чёрный клюв.

Леший поднял голову.

За окном сидел ворон.

Старик указал на него обеими руками и закричал:

— Чёрная птица!

Ворон отпрянул.

Леший выбежал из лекарской.

Через окно я увидел, как он пересёк двор, едва не сбил помощника повара, полез на ограду и исчез с другой стороны. Ворон взлетел с крыши и ушёл к реке.

Я не знал, за кого болеть. Ворон не сделал мне ничего плохого. Леший собирался меня лечить. Это уравнивало шансы.

На следующее утро Ратибор приехал без предупреждения.

Я ещё находился в лекарской. Леший не вернулся, рана болела, а новая сулица стояла у стены. Снаружи раздалась команда очистить внешний двор, затем несколько человек пробежали к казармам.

Вьюн появился в дверях уже без бородки. Волосы он срезал неровно, на подбородке осталось два пореза.

— Семерых с сулицами выводят, — сказал он. — Ратибор приехал. С ним волхв.

— Берест знал?

— Судя по тому, как он посмотрел на воротного, нет.

Я встал. Лекарь попытался уложить обратно, но Ратибор требовал показать не оружие со склада, а людей, которых в городе постоянно видели с сулицами. Если один из семерых не выйдет, проверять начнут именно его.

Кольчугу я не надел. Подпоясал свиту, взял лёгкую сулицу и дошёл до внешнего двора при помощи Вьюна.

Шестеро уже стояли возле длинной лавки. Берест находился у крыльца. Ратибор прибыл с несколькими вооружёнными людьми и волхвом в серой одежде. Волхв был незнакомым, среднего возраста, без заметных знаков на одежде. На шее висела костяная пластинка с вырезанным знаком.

— Все? — спросил Ратибор.

— Семеро, — ответил Берест. — Больше людей, которые постоянно ходят с сулицами, у меня нет.

— Положить оружие.

Берест кивнул, и мы положили сулицы на лавку.

Никакого спора он не устроил. Не спрашивал, имеет ли Ратибор право. Не требовал отдельного приказа Боряты. Боярин приехал проверить семь древков и семь бойцов. Проще было дать ему посмотреть и закончить визит.

Ратибор прошёл вдоль ряда. Он сравнивал рост, плечи, руки, волосы и оружие. После стрижки я выглядел иначе, чем ночью у усадьбы. Повязка под свитой заставляла держать корпус осторожно. Новая сулица отличалась от прежней во всём, кроме длины и приблизительной формы наконечника.

Волхв брал оружие по одному. Осматривал железо, крепление, дерево, затем проводил ладонью вдоль древка и несколько секунд держал пальцы возле наконечника.

На двух сулицах он задержался из-за старых зарубок и ремонта. Ничего необычного не нашёл.

Моё оружие проверял последним. Светлая лещина, обычное железо, сухая верёвочная обмотка. Ни дуба, ни зелёной жилы, ни крови Микулы, ни сока Перводрева.

— Ничего, — сказал волхв.

Берест посмотрел на сулицу один раз. Этого хватило. Он видел моё прежнее оружие много раз и сразу понял, что я его сменил. Вида не подал.

Ратибор взял ещё одну сулицу со стойки наружного караула и передал волхву. Потом вторую. Потом попросил проверить оружие двух бойцов, которые не входили в семёрку, но иногда брали сулицы на вылазки.

Результат остался тем же.

— Свидетель мог ошибиться с отрядом, — сказал волхв.

— Или человек сменил оружие, — ответил Ратибор.

— Мог, — согласился Берест. — Тогда семь проверенных сулиц тебе ничем не помогут.

Ратибор посмотрел на него, но спорить не стал. Забрал людей и уехал.

Берест вызвал меня после полудня.

Он сидел один, ел хлеб с луком и просматривал счётные палочки. Я закрыл дверь и сел напротив.

Сотник посмотрел на мою новую сулицу, оставленную у стены.

— Оружие отца нужно беречь, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Пусть лежит в арсенале сколько понадобится. Я кладовщику скажу, чтобы никому не выдавал.

— Спасибо.

— А теперь скажи, зачем ты убил велесовичей.

Я выдержал его взгляд.

— Не знаю, о чём ты.

— Конечно.

Берест откусил хлеб и прожевал.

— Ты никогда не стал бы подставлять отряд. Не повёл бы бойца своего десятка на тайное дело. Не сменил бы сулицу за день до проверки. Не постригся бы сразу после возвращения. Всё случайно.

— Именно.

— Хорошо.

Он сказал это спокойно, даже доброжелательно. Поэтому продолжать прямую ложь стало сложнее, но останавливаться было поздно.

— Велесовичи вообще-то такие же враги, как морановичи, — сказал я. — Только действуют не напрямую. Покупают людей, держат должников, заключают договоры, а потом требуют больше, чем обещали. Рано или поздно с ними всё равно придётся драться.

— Мы наёмники.

— Знаю.

— Наёмники дерутся не с теми, кого считают хуже. Они дерутся за того, кто лучше платит. Сейчас велесовичи дают серебро Боряте. Борята платит мне. Я плачу тебе.

— Пока платят.

— Пока платят, они не враги сотни.

Я промолчал.

Берест отложил хлеб.

— По трактирам ищут человека, похожего на Вьюна. Молодой, худой, с узкой бородкой, ярким поясом и привычкой много говорить. Восемь человек рассказали, что он собирал людей на ночное дело. Ещё один прибежал позже и сообщил, куда они пошли. Тринадцать не вернулись. Их женщины, родня и собутыльники хотят знать, кто их послал умирать.

— Вьюн уже изменил внешность.

— Вижу.

— И не будет появляться в старых местах.

— Хорошо.

Он снова взял хлеб, словно мы обсуждали обычное взыскание.

— Я ничего не знаю об усадьбе, — сказал я.

— Я тоже.

— Тогда о чём разговор?

— О том, что если городское отребье найдёт Вьюна раньше людей Ратибора, его сначала будут резать, а потом спрашивать. Если найдут люди Велеса, порядок может быть другим, но результат тот же. Он боец твоего десятка. Разбирайся.

Берест опять сделал наивное лицо. Не слишком старательно. Так, чтобы я понял: он ничего не требует признать, но уже принял решение.

Я вспомнил, как однажды вернулся после ночной вылазки и проспал почти весь день. Берест не приказал будить меня, хотя в сотне за меньшую слабость ставили на лишнюю работу. Потом он молча смотрел, как я гонял десяток до оврага, и на следующий день приказал другим делать то же самое. Позже поверил предупреждению Лешего о засаде, хотя объяснение было бессмысленным. После ранения Косаря оставил мне десяток, хотя мог выбрать Рябого или любого более опытного человека.

Берест замечал больше, чем показывал. И предпочитал, чтобы другие тоже не знали, сколько именно он понял.

— Если будут новости, скажу, — ответил я.

— Правильно.

На этом разговор закончился.

Леший пришёл вечером с чёрным петухом под мышкой.

Петух был крупным, злым и явно чужим. Лапы ему связали ремешком, клюв старик держал ладонью. Птица всё равно пыталась клевать его между пальцами.

— Купил? — спросил я.

Леший оскорблённо посмотрел на меня.

— Птица сама пришла.

— С связанного двора?

— Двор держал. Леший освободил.

— Вернуть потом придётся.

— Нечай вернёт.

Он вошёл в лекарскую, остановился и начал принюхиваться. Улыбка исчезла. Старик прошёл до середины помещения, наклонился к полу, потом к стене, заглянул под лавку.

— Здесь нельзя.

— Почему?

— Чужая кровь. Страх. Люди тут умирали. Много. Рана чужое съест.

— Куда идти?

Леший посмотрел на часового у входа.

— Не увидит.

Он подошёл к двери, вытащил из рукава маленький мешочек и бросил что-то под ноги караульному. Тот резко повернул голову к коридору. На другом конце помещения загремела миска. Пока часовой смотрел туда, Леший вывел меня через боковую дверь.

До ручья мы добрались медленно. Весенняя вода шла под небольшим деревянным мостом возле хозяйственного двора. Сверху проходила узкая дорога, по которой возили воду и отходы. Под мостом было тесно, сыро и темно. Леший заставил меня сесть на плоский камень у воды.

Петуха он положил рядом и прижал коленом.

— Повязку снимай.

Я снял. Рана снова начала сочиться.

Леший достал из-за пазухи костяной нож, пучок сухой травы, два чёрных пера и маленькую деревянную чашу. Траву растёр между ладонями, смешал с водой из ручья и наложил вокруг раны, не касаясь открытой ткани.

Потом взял петуха.

— Держи ноги.

— Ты сказал, птицы хватит. Не сказал, что я буду помогать.

— Кобылу тоже кто-то держал.

Я взял птицу за связанные лапы. Петух дёрнулся, ударил крылом и попытался клюнуть меня в запястье.

Леший надрезал ему шею. Не перерезал сразу. Подставил чашу и держал птицу, пока кровь стекала внутрь. Петух бился, царапал воздух шпорами и постепенно слабел. Леший всё это время говорил тихо, без кривляния. Слова я не понимал. Часть была на местном языке, часть вообще не походила на человеческую речь.

Когда чаша наполнилась примерно наполовину, он свернул петуху шею и положил тушку на камень.

— Пей.

— Всю?

— Половину.

Кровь была горячей, густой и солёной. Я сделал несколько глотков и едва удержал содержимое желудка. Леший выхватил чашу, оставшейся кровью залил траву вокруг раны и прижал к коже два чёрных пера.

Боль усилилась сразу. Не постепенно. Мышцы возле рёбер начали сокращаться, края раны свело, дыхание стало частым. Я попытался убрать его руки, но Леший ударил меня по пальцам.

— Сиди.

— Что ты сделал?

— Лечу.

— Это не похоже на лечение.

— В прошлый раз Нечай спал. Потому не жаловался.

Он снова заговорил. Вода под мостом текла рядом, петушиная кровь медленно уходила между камнями. Перьям возле раны становилось всё жарче. Через несколько минут я почувствовал, что ткань внутри стягивается. Боль оставалась сильной, но изменилась: открытая рана больше не расходилась при каждом вдохе.

Леший убрал перья, осмотрел бок и довольно кивнул.

— Завтра закроется. Через три дня останется шрам и память.

— Лекарь заметит.

— Пусть замечает. Нечай слабый. Ходит медленно. Держится за бок. Не бегает.

— Мне нужно бегать.

— Тогда бегай, когда никто не видит.

Он забрал петуха.

— Куда птицу?

— Суп.

— Она украденная.

— Теперь лечёная.

— Это не делает её твоей.

— Нечай много говорит после крови.

До лекарской я добрался с его помощью. Часовой стоял у двери и злился на помощника, который якобы уронил миску. Нас он не заметил до тех пор, пока Леший не кашлянул прямо за его спиной.

Утром лекарь снял повязку и долго молчал.

Края раны сошлись. Внутри не было ни гноя, ни нового кровотечения. Кожа оставалась красной и болезненной, но мышца держала.

— Что ты делал ночью? — спросил он.

— Спал.

— Не ври.

— Лежал.

— Запах птицы откуда?

— Леший приносил петуха.

Лекарь закрыл глаза.

— Я не хочу знать.

— Правильное решение.

— Ходить можешь. Кольчугу не надевать. Бегать нельзя. Если через два дня это снова разойдётся, привяжу тебя к лавке.

Через два дня я вернулся в казарму.

Рана уже почти не болела. Осталась плотная красная полоса вдоль рёбер. Леший не соврал. Но по двору я ходил медленнее, при резких движениях придерживал бок и не позволял никому увидеть меня без повязки.

Рябой передал десяток при всех. Назвал караулы, хозяйственные работы, неисправное оружие и людей, которым требовался лекарь. Вьюн стоял в строю коротко остриженный и без бородки. Гридя смотрел на него с явным недоверием.

— Ты кто? — спросил он.

— Вьюн.

— Не похож.

— Красивее стал.

— Подбородок пустой.

— Это временно.

— Десятник велел, — сказал Малой.

Вьюн указал на меня:

— Он завидовал.

— Молчать в строю, — приказал я.

— Видите? Завидует.

Лавку возле печи уже заменили. Новую доску хорошо острогали, края скруглили, ножки подогнали ровно. Никакого покрытия не было. Люди сидели на чистом дереве и не получали заноз.

Пьяный боец из другого десятка к нашим делам отношения не имел. Свой срок он отсидел, собственный десятник назначил ему штраф и дополнительные работы. Я не вмешивался.

Отец Медка принёс обещанный кувшин через два вечера. Пришёл вместе с сыном после смены, когда десяток уже закончил службу. Кувшин оказался небольшим. На троих хватило бы нормально, на весь десяток — по одному глотку.

Я велел принести чаши и разлил всем.

— Это за меня, — сказал Медок.

— За то, что ты жив, — поправил отец.

— Разница?

— Большая.

Гридя поднял чашу.

— За живого Медка.

— И за Нечая, который полез под копьё, — добавил Малой.

Вьюн посмотрел на свой глоток.

— За кувшин, который оказался меньше десятка.

Отец Медка усмехнулся:

— В следующий раз сам покупай.

— Тогда кувшин будет больше, а содержимого меньше.

Все выпили.

После первого глотка разговор перешёл к деревне. Медок снова сказал, что ребёнка нужно было вытаскивать и что он почти успевал уйти от копья.

— Не успевал, — ответил я.

— Ты не мог видеть лучше меня.

— Мог, потому что смотрел со стороны.

Гридя поддержал меня:

— Если десятник говорит, что не успевал, значит, не успевал.

Вьюн повернулся к нему:

— Ты даже не видел.

— Зато он видел.

— Очень удобное мнение.

Малой поставил чашу на стол.

— Медок правильно полез. Я бы тоже полез.

— Один? — спросил Рябой.

Малой подумал.

— Наверное.

— Тогда двоих пришлось бы вытаскивать.

Отец Медка сказал:

— Ребёнка спасать было правильно. Уходить без крика — нет. Он сорвался, я пошёл за ним. Нечай тоже. Трое вышли из своего места вместо одного.

Вьюн покачал головой:

— Я бы крикнул.

— Ты кричишь даже когда не надо, — сказал Гридя.

— Поэтому живой.

— Поэтому тебя все заранее слышат.

Медок слушал, стиснув зубы. Когда выговорились остальные, он посмотрел на меня.

— Я всё равно был быстрее всадника.

— На прямой — возможно. Но копьё уже шло сбоку. Ты не успевал изменить направление.

Он не знал, что я уже видел наконечник в его теле. Не знал и того, что рядом погиб его отец. Я не собирался рассказывать.

На следующее утро я вывел десяток на кросс.

Лекарь этого не разрешал. Берест тоже не требовал. Но за последние месяцы я слишком много времени провёл на земле, в снегу, на лавках и под повязками. Тело Святослава оставалось молодым. Ему было девятнадцать, хотя лицо и сложение после работы Горыни выглядели старше.

Я приказал бежать до оврага и обратно. Сам пошёл вместе со всеми, но держался в середине и время от времени касался повязки, чтобы люди видели: рана ещё мешает.

После кросса Берест собрал десятников и подручных.

Ратибор начал формировать городское ополчение. Людей делили по улицам и ремесленным концам, чтобы соседи знали друг друга и слушали привычных старших. Кузнецов, плотников, возчиков, лекарских помощников и работников складов учитывали отдельно. Полностью забирать их в строй было нельзя: без них ополчение быстро осталось бы без оружия, телег и помощи раненым.

Погорельцы приходили охотнее остальных, потому что на занятиях давали горячую еду. Богатые пытались откупиться или выставить вместо себя работника. Оружие собирали разное: старые копья, охотничьи луки, топоры, щиты со складов и новые наконечники без древков.

— Боятся, — сказал один из десятников.

— Правильно делают, — ответил Берест. — Плохо, что не умеют бояться в строю.

Ратибор попросил дать наставников. Берест согласился только по отдельному договору: плата за людей, питание, срок и выплаты за ранения. Бесплатно наёмники чужое ополчение не учили.

После совещания мы вернулись на плац. Медок снова показал лучшую скорость в десятке. До столба он доходил первым, но начинал тормозить поздно, обходил его широко и терял несколько шагов.

Вьюн заметил это и предложил ставку.

— Кто быстрее: больной десятник или здоровый Медок?

— На Медка, — сразу сказал Малой.

Остальные поддержали его. Только Гридя и Вьюн поставили на меня.

— Почему на Нечая? — спросил Медок.

Гридя пожал плечами:

— Он думает.

— А я нет?

— Ты сначала бежишь.

Вьюн показал мелкую монету.

— Я ставлю на человека, который потом решает, кому чистить нужник.

Мы встали у черты. До столба было около восьмидесяти шагов. Меру я не использовал.

Медок ушёл вперёд сразу. На прямой он был быстрее. К столбу пришёл первым, но проскочил дальше, поставил ногу слишком широко и потерял время на развороте. Я начал снижать скорость раньше, подошёл ближе к столбу и повернул короче.

Обратно мы вышли почти рядом. На последних шагах молодое тело дало мне преимущество, и я выиграл примерно половину корпуса.

— Ещё раз, — потребовал Медок.

— Нет, — сказал его отец. — Нечай ранен.

— Он только что выиграл.

— Поэтому второй раз не нужен.

Я показал Медку разворот медленно: куда ставить ногу, когда снижать скорость, как не переносить вес слишком далеко.

— На прямой ты быстрее, — сказал я. — Но если первым добежишь до врага и останешься один, скорость тебе не поможет.

Он начал повторять движение без разбега.

Возле телеги в деревне Медок двигался быстрее, чем сейчас. Значит, обычная тренировка не давала полного результата. Его способность усиливалась при смертельной опасности или когда он пытался спасти другого человека.

Через несколько дней Ратибор нанял людей Береста для охраны оружия ополчения.

Склад находился в старом торговом дворе за пределами расположения сотни. Условия согласовали заранее. Сначала дежурил десяток, в котором служили Медок и его отец. Наш десяток должен был сменить их вечером следующего дня.

Мы пришли до темноты. Сменяемые люди ещё находились внутри. Проверили ворота, замки, заднюю стену, связки наконечников, копья, щиты, луки и бочки с водой.

Передача почти закончилась, когда снаружи закричали о пожаре.

Горел соседний сарай с паклей, старыми рогожами и деревянным мусором. Ветер шёл в сторону склада и ближайших домов. Горожане побежали за водой и баграми.

Я оставил людей у ворот и задней стены. Только нескольких отправил помогать с тушением. Сменяемый десяток ещё не ушёл и начал обходить склад снаружи.

Почти сразу затрещали доски задней стены.

Крепления были заранее ослаблены. Нападавшие выбили участок топорами. За проломом стояла телега с двумя лошадьми. Около двенадцати человек рассчитывали быстро вынести оружие, пока караул тушит пожар.

Вместо одного неполного караула они получили два десятка.

Бой начался в тесном дворе. Дым шёл между складами, под ногами лежали ящики, возле стены стояли бочки. Я держался за первым рядом, отдавал команды и вступил в бой только тогда, когда один из нападавших прорвался между щитами.

Лёгкая сулица работала быстрее прежней. Я ударил в плечо, отдёрнул древко и нижним концом сбил человеку колено. Его прижали щитом и связали.

Один бандит успел схватить связку наконечников и побежал к боковому проходу.

Медок сорвался следом, но теперь крикнул:

— К зерновому складу! Справа обходите!

Он срезал путь через соседний двор, вышел впереди беглеца и остановил его копьём. Под нож вплотную не полез. Удерживал расстояние до тех пор, пока подоспели отец и ещё один боец.

Беглеца взяли живым.

Несколько нападавших погибли. Остальные бросили телегу и ушли без добычи. Один городской сторож получил тяжёлую рану, нескольким наёмникам пришлось зашивать порезы. Пожар потушили до того, как он перешёл на склад.

Через два дня Берест снова собрал десятников и подручных.

На этот раз вместе с ним сидел Путята — ещё один боярин Боряты. Он ведал городскими сборами, пошлинами, перевозками серебра и людьми, которые умели считать, ставить печати и хранить чужие признания. Борята поручил ему тюрьму, палача и расследование нападения на склад.

Путята был сухим мужчиной с узким лицом и спокойным голосом. Он говорил о пытках, арестах и казни так же, как другой человек говорил бы о мешках зерна.

Пленного передали палачу. После первой лжи тот назвал настоящих сообщников. Городская дружина проверила сведения и почти одновременно взяла ещё троих: складского работника, участника поджога и человека, отвечавшего за телегу и лошадей.

Каждого допрашивали отдельно.

Показания подтвердили найденными вещами, свидетельствами сторожей, средствами поджога и признанием складского работника.

— По старому закону за поджог их надо жечь, — сказал Путята. — Но дров в городе не хватает. На четырёх преступников уйдёт столько, сколько нужно нескольким семьям на неделю.

— Отпустишь? — спросил один из десятников.

— Четвертуем.

Он произнёс это без изменения голоса.

— На площади поочерёдно отрубят руки и ноги. Голову — последней. Люди должны увидеть, чем заканчивается поджог в деревянном городе.

Возражать никто не стал.

Казнь назначили на торговый день. Городская дружина уже готовила площадь и путь от тюрьмы. Путята ожидал, что оставшиеся участники шайки могут попытаться отбить осуждённых, поэтому просил Береста держать людей неподалёку.

После этого Берест перешёл к заказчику.

— Всех четверых допрашивали порознь, — сказал он. — Описывают одного человека. Худой седой старик. Волосы спутанные, борода редкая и длинная. Одет как юродивый. Кривляется, говорит о себе в третьем лице, называет себя Лешим. Знал время смены, показал стену и место для телеги.

Путята перебирал палочки с показаниями.

— Встретил их возле старых бань, заплатил серебром заранее, остальное обещал после дела.

Берест продолжил говорить о числе нападавших, но я уже не слушал.

За несколько дней до этого я достал кошель, чтобы Леший купил чёрную птицу. Старик шарахнулся от серебра ещё до того, как я вынул монеты полностью.

Он не мог держать серебро в руках.

Значит, человек возле старых бань был не Лешим.

Глава 3. Кожевенный двор

Глава 3. Кожевенный двор

От Путяты я вышел вместе с Леонтием и сразу пошёл к Бересту. Сотник готовил людей к завтрашней казни: на площади собирались четвертовать четырёх поджигателей, и городские власти опасались, что кто-нибудь попытается отбить осуждённых или устроить новую драку в толпе. На столе лежали палочки с зарубками, обозначавшие караулы у тюрьмы, помоста и подходов к площади.

Берест выслушал меня не перебивая. Только когда я закончил пересказывать слова Путяты, он спросил:

— Все четверо описали одного старика?

— Да. Их спрашивали порознь. Каждый трижды повторил одно и то же: старые бани, время встречи, склад, смена стражи. Старик назвался Лешим, говорил о себе в третьем лице.

— Это я понял. Что тебя смутило?

— Он сам заплатил им. Достал серебро, пересчитал на ладони и раздал задаток.

Берест ждал продолжения.

— Настоящий Леший не берёт серебро в руки.

— Не любит?

— Не может. Я видел, как он отшатнулся от закрытого кошеля. Монет он ещё не видел, но почувствовал. Через ткань тоже не взял.

Леонтий стоял у окна. При слове «серебро» он повернулся к Бересту, словно тот мог увидеть его и подтвердить услышанное.

— Тогда он не кривлялся, — сказал призрак. — У старика даже губы побелели.

— Все четверо видели серебро у заказчика? — спросил Берест.

— Все. Он считал при них.

Сотник откинулся на спинку лавки. На площади за стеной кто-то ругался из-за телеги, затем тяжёлое колесо снова застучало по настилу.

— Путята знает, что серебро для Лешего опасно?

— Нет. Для него это просто плата.

— Значит, людей уже послал.

Лешего в Мерове знали многие. Он ел возле нашей кухни, спал среди нищих, появлялся на торгу и приставал к прохожим, если ему казалось, что они смотрят недостаточно уважительно. Найти его можно было быстрее, чем убедить потом отпустить.

Берест встал.

— Иди. Путяте я передам сам, но сначала убери старика с улицы.

— Он не станет прятаться по приказу.

— Тогда напугай.

— Может сработать.

— Должно. Если люди Путяты возьмут его первыми, они положат монету ему на ладонь и станут смотреть. Он начнёт вырываться, они навалятся. Пока поймут, что произошло, сломают пальцы или руку.

Берест отвернулся к столу и переставил одну из палочек.

— Не приводи его в казарму. Путята решит, что мы прячем подозреваемого перед казнью. Мне завтра и без этого хватит забот.

— Понял.

Во дворе я позвал Вьюна. Он сидел у стены казармы и чинил ремень, но при виде меня сразу убрал нож.

— Что случилось?

— Найдём Лешего.

Вьюн поморщился.

— Его проще встретить, чем найти. Пока ищешь на торгу, он уже орёт на кого-нибудь у ворот.

У кухни старика не оказалось. Повар рубил мясо на колоде и на вопрос указал ножом за сараи.

— Там.

— Что украл? — спросил Вьюн.

— Кость. Две миски каши съел, потом решил, что его обделили.

— Зачем дал вторую?

— Сказал, первую мыши отняли. Я не поверил. Он начал спрашивать при людях, почему мышей в сотне кормят лучше, чем раненых. Пришлось дать, чтобы заткнулся.

— И заткнулся?

Повар посмотрел на него.

— Ты Лешего знаешь?

За кухней лежали зола, рыбьи головы, щепа и кости, которые собирались вывезти за город. Леший стоял спиной к нам. Он быстро оглянулся, нагнулся и вытащил из грязи длинную суставную кость. Потом присел, вытер её о полу шубы и начал выковыривать ногтем то, что осталось внутри.

— Леший, — позвал я.

Старик вздрогнул, спрятал кость за спину и повернулся.

— Леший ничего не брал.

— Тебя ищут люди Путяты.

Леший достал кость обратно.

— Пусть ищут. Нечай нашёл. Вьюн нашёл. Путятины тоже найдут, когда поумнеют.

— Четверо мужчин говорят, что ты нанял их напасть на оружейный склад.

Ноготь остановился.

— Не нанимал.

— Их встретил седой старик в такой же шубе. С такими же волосами и бородой. Он назвался Лешим и говорил о себе так же, как ты.

Старик поднялся.

— Не Леший.

— Они видели его рядом.

— Не Леший!

Повар выглянул из кухни. Леший больше не смотрел на кость. Он держал её обеими руками, прижав к груди.

— Тот старик знал время смены стражи, показал дорогу к складу и сам заплатил серебром. Держал монеты на голой ладони.

Кость упала.

Леший обеими руками схватился за бороду. Дёрнул её вниз, потом провёл ногтями по щекам, по лбу, снова вцепился в волосы. Он ощупывал лицо так быстро, что расцарапал кожу возле уха.

— Украли.

Вьюн перестал улыбаться.

— Что украли?

— Лицо украли! Имя украли! Бороду украли!

Старик попятился, ударился плечом о сарай и тут же отскочил. Глаза бегали от прохода к проходу. Он уже не видел ни меня, ни Вьюна, ни повара у двери.

— Ходит теперь! Лешием называется! Серебро трогает! Поганит! Люди смотрят и думают — Леший!

Он снова вцепился в бороду и завыл.

— Вернуть! Найти! Снять с вора! Лицо снять! Бороду снять!

— Люди Путяты ищут тебя, — сказал я. — Если поймают, начнут проверять серебром.

Леший замер.

На дворе кто-то хлопнул дверью. Старик резко повернул голову, прижал руки к животу и начал пятиться к проходу между сараями.

— Уже идут?

— Могут.

Он бросился бежать.

Вьюн дёрнулся наперерез, но Леший проскочил мимо, зацепился шубой за поленницу, рванул ткань и исчез за сараями. Через несколько мгновений оттуда донёсся его крик:

— Неправильного поймают! Леший сам найдёт! Своё вернёт!

Потом стало тихо.

Вьюн посмотрел на кость, оставшуюся в грязи.

— Даже её бросил.

Я тоже смотрел в проход. Леший мог часами спорить за объедок, но сейчас забыл о нём сразу.

Леонтий стоял рядом.

— Надо было удержать.

— Чем?

— Хотя бы попробовать.

— Чтобы он кричал здесь, пока не придут люди Путяты?

Призрак посмотрел туда, где исчез старик.

— Он один.

— Он всегда один. Сейчас хотя бы бежит от тех, кто хочет его схватить.

Вьюн пнул кость обратно в яму.

— Если Леший найдёт человека со своим лицом, Путяте уже некого будет допрашивать.

— Если найдёт, — сказал я. — А сначала ему придётся перестать орать каждому встречному, что у него украли бороду.

Мы отошли за казарму, где нас не услышали бы повара и бойцы.

— По Скорику нашли только направление, — сказал Вьюн. — Когда его поймали на воровстве, он ушёл с первым обозом из города. Обоз шёл к дальней лесной артели.

— Дошёл?

— Никто не знает. Мог остаться с обозом. Мог уйти раньше. Если добрался до артели, за еду его там заставят работать. Ему шестнадцать.

— Дорога?

— Несколько дней только туда. Сейчас ещё дольше: мостки размыло, телеги вязнут.

— Пока не едем. Спрашивай тех, кто придёт оттуда.

— Уже спрашивают.

— Хотыня?

— Нашёлся. Семнадцать лет. Живёт с матерью и сестрой-близнецом. Каждый день ходит на кожевенный двор ниже города. Семья держит лавку, торгует кожей, ременными полосами и обрезками. Большую часть товара приносит он.

— Отец?

— Погиб во время смуты.

Вьюн назвал улицу и объяснил дорогу к кожевенному двору.

— Сам там не показывался?

— Нет. Спрашивали другие.

Он замолчал. Я подождал.

— Ещё что?

Вьюн отвёл взгляд.

— Тот велесович, который ушёл из усадьбы, нашёл двоих из восьми не пришедших. Рассказывает, что я собрал людей, взял плату, отвёл остальных умирать и сбежал.

— Эти двое поверили?

— Тринадцать человек не вернулись. Я вернулся. Остальное им додумать нетрудно.

— Сам с ними не встречайся.

— Я и не собирался.

— Собирался. У тебя лицо такое.

Он провёл ладонью по выбритому подбородку.

— Мать одного погибшего нашла меня раньше. Спросила, почему сын не вернулся.

— Что ответил?

— Ничего. Она ударила меня. Потом ещё раз.

Я не стал говорить, что это было лучше, чем если бы женщина пошла к Путяте. Вьюн и сам понимал.

— Следи за ними. Если кто-то начнёт говорить с городскими людьми или велесовичами, сразу скажешь.

— Скажу.

Берест отпустил меня до утра. Десяток я передал Рябому, кольчугу оставил в казарме. У нижних ворот наконечник сулицы закрыли кожаным чехлом, шнур затянули, узел залили воском и прижали печатью сотни.

Леонтий дождался, пока городские ворота останутся за спиной.

— Ты решил, что скажешь Хотыне?

— Нет.

— Мы уже идём к нему.

— Потому и не решил.

— Начни с правды.

— Назову Яромилу, и через день о ней узнает половина города.

— Тогда скажи только о родстве.

— Человеку, который недавно похоронил отца?

Леонтий не ответил.

Дорога шла вдоль Меринки мимо боен, кузниц, плотницких дворов и лесопилки. В колеях стояла вода, по краям лежал грязный снег. Возчики толкали застрявшие телеги. Возле бойни грузили свежие шкуры, и дальше вдоль реки запах становился сильнее.

Кожевенный двор я нашёл без расспросов.

За плетнём стояли корыта, ямы и навесы. Работники вытаскивали тяжёлые мокрые шкуры, скребли их на брёвнах, таскали золу и известь. Возле небольшого огня грели руки по двое. Дольше стоять не разрешали: дрова хозяин берег.

У ворот сидел парень лет четырнадцати. Два пальца были обмотаны тряпицей.

— Хотыня здесь?

— Здесь. До конца работы не выйдет.

— Подожду.

Парень указал подбородком на навес.

— Там не стой. Воду выльют.

Я отошёл. Через несколько минут двое работников вынесли корыто и опрокинули тёмную воду именно туда.

Хозяин двора подошёл позже. Осмотрел сулицу, печать и меня.

— Хотыню ищешь?

— Да.

— Он тебе должен?

— Нет.

— В ополчение забираешь?

— Нет. Поговорить надо.

— После работы. Пока светло, он мне нужен.

— Жду.

Хозяин вернулся под навес.

Хотыню я заметил не сразу. Он был невысоким, широким в плечах, с толстыми запястьями и тяжёлыми руками. На Радогоста почти не походил. Только подбородок немного напоминал отцовский, но этого было мало.

Он не пытался понять, зачем я пришёл. Работал вместе с остальными и лишь один раз посмотрел в мою сторону, когда проходил мимо с мокрой шкурой на плече.

Парень у ворот поскользнулся и выпустил край шкуры. Хотыня удержал её один, дождался, пока тот поднимется, и только потом уложил на козлы.

— Опять пальцы разошлись?

— Немного.

— Покажи.

— Потом.

Хотыня взял его за запястье. Не сильно, но парень перестал спорить и размотал тряпицу. В коже были две глубокие трещины.

— У старшего жир возьми.

— С платы вычтет.

— Пусть.

— Тебе легко говорить.

— Мне тоже вычитают.

— У тебя пальцы целые.

Хотыня показал ладонь. Кожа возле ногтя была разъедена до крови.

— Поэтому и говорю. Сейчас намажешь, завтра сможешь работать. Не намажешь — хозяин возьмёт другого.

Парень молча замотал руку и ушёл за старшим.

Леонтий посмотрел на Хотыню.

— Заботится.

— И считает.

— Что?

— Сколько стоит чужая больная рука.

К концу дня хозяин начал расчёт. За работу выдавали хлеб, дешёвую кожу, полосы и обрезки. Сколько шкур принял каждый работник, отмечали на двух половинах одной палочки.

Хотыне положили две кожи.

— Третья где? — спросил он.

— В брак ушла, — ответил хозяин.

— После зарубки?

— Порез нашли.

Хотыня прошёл к общей стопе и вытащил нужную шкуру. Возле пореза уже стояла старая отметка.

Старший работник подошёл сам.

— Я утром принял. Порез видел.

Хозяин нахмурился.

— После обеда велел отбирать строже.

— После обеда и надо было отбирать. Эту уже посчитали.

Остальные перестали собираться. Никто не вмешивался, но все смотрели.

Хозяин выругался.

— Забирай. В следующий раз не возьму.

— Тогда сразу скажи.

Хотыня свернул три кожи, перевязал и подошёл ко мне.

— Ты меня искал?

— Да.

— Пойдём отсюда. Здесь завтра перескажут даже то, чего мы не скажем.

Мы вышли на дорогу. Хотыня нёс свёрток на плече и ждал. Через несколько десятков шагов спросил:

— Что случилось?

— Ничего.

— Тогда зачем весь день стоял?

Я посмотрел на его лицо ещё раз. Ни улыбки Радогоста, ни привычки щуриться, ни знакомого движения головы. Чужой семнадцатилетний парень, который пах щёлоком и мокрой кожей. Мой брат.

Правду я пока сказать не мог.

— Твой отец когда-то спас мне жизнь.

Хотыня сбавил шаг.

— Отец?

— Да.

— Когда?

— Давно. Я был ребёнком. Телега понесла у нижнего торга, я упал под колёса. Он вытащил меня.

Хотыня посмотрел вперёд. Несколько шагов ничего не говорил.

— Откуда знаешь, что это был мой отец?

— Люди рядом сказали.

— Кто?

— Не помню.

— А его самого помнишь?

— Лицо помню.

Хотыня повернулся ко мне.

— Что именно?

— Серые глаза.

Он остановился.

Не сразу. Сначала будто не понял, потом медленно снял свёрток с плеча и положил на край дороги.

— Глаза?

— Да.

— У отца правого глаза не было с детства.

Я промолчал.

Хотыня смотрел на меня, и всё, что ещё оставалось от обычного разговора, исчезло.

— Как его звали?

— Тогда он не назвался.

— Люди сказали, что он мой отец, но имя не сказали?

— Давно было.

— Вышень.

Имя он произнёс тихо.

— Отца звали Вышенем. Ты даже этого не знаешь.

Он поднял кожи.

— Кто тебя прислал?

— Никто.

— Тогда зачем врёшь?

— Хочу предложить тебе место в десятке.

Хотыня остановился второй раз.

— Для этого отца придумал?

— Хотел, чтобы ты выслушал.

— Выслушал.

Он пошёл быстрее.

— Уходи.

— В сотне кормят каждый день. Платят больше, чем здесь.

Хотыня резко развернулся.

— А мама с Любимкой чем торговать будут?

— Купят кожу.

Он несколько мгновений смотрел на меня, будто решал, издеваюсь я или действительно не понимаю.

— На что?

— Часть платы отдашь семье.

— Хозяин двора продаст матери по той цене, какую сам назовёт. Сейчас я приношу то, что заработал. Уйду — через месяц лавка останется пустой.

— Меня никто не нанимал против вас.

— Против нас?

Он сбросил свёрток в грязный снег и подошёл вплотную.

— Ты уже знаешь, что нас хотят выдавить из лавки?

Я понял, что сказал лишнее.

Хотыня схватил меня за ворот.

— Кто заплатил?

— Никто.

— Кто?

Он дёрнул сильнее.

Я видел его руку, успел выбрать захват, но плечо не развернулось вовремя. Хотыня уже оказался ближе и ударил меня грудью. Я попытался отступить, однако нога задержалась на месте на короткое мгновение.

Этого хватило.

Хотыня подбил её и повалил меня в грязь. Я успел отвернуть голову, но запястье он уже прижал коленом.

— Кто заплатил?

Леонтий стоял рядом. Он смотрел не на Хотыню, а на меня.

— Ты сам довёл его.

— Знаю.

Хотыня сильнее надавил коленом.

— Кому отвечаешь?

Сулица лежала рядом. Железным подтоком можно было разбить ему висок. Я пришёл искать брата, а через несколько минут уже выбирал, какую кость ему не ломать.

От начала разговора прошло совсем немного времени. Я выбрал момент до первой лжи и потянул время назад.

Боль прошла через грудь и ушла в бок. Грязь исчезла. Хотыня снова шёл рядом, неся свёрток на плече.

Леонтий повернулся ко мне сразу.

— Он тебе поверил хотя бы в одном.

— В том, что я вру.

— И ты снова начнёшь.

— Да.

Призрак сжал губы.

Хотыня посмотрел на меня.

— Ты с кем разговариваешь?

— Думаю вслух.

— Громко думаешь.

Несколько шагов я молчал.

— Твоего отца звали Вышенем, — сказал я. — Правого глаза у него не было. Когда я был ребёнком, он вытащил меня из-под телеги.

Хотыня не остановился, но свёрток на плече поднялся выше.

— Кто рассказал?

— Человек, который знал его.

— Кто?

— Имя не скажу.

— Почему?

— Не могу.

— А ко мне зачем пришёл?

— Позвать в десяток.

Он посмотрел на меня сбоку.

— С отца начал, чтобы я согласился?

— Чтобы не ушёл сразу.

— Я ещё могу.

— Можешь.

Хотыня прошёл несколько шагов. Потом спросил:

— Почему сейчас?

— Недавно узнал, что отец погиб.

Слово «отец» заставило его сжать ремень на свёртке. В ответе была ложь, но боль была настоящей и не принадлежала мне.

— От кого узнал?

— От того же человека.

— И имени всё равно не скажешь.

— Нет.

Хотыня долго молчал.

— Что за служба?

Я рассказал коротко. Еда каждый день, место в казарме, оружие и плата по договору. Жалованье могли задержать. Ранить могли в первом же бою. За смерть семьи иногда получали деньги, иногда нет.

— Кожу я перестану приносить, — сказал Хотыня.

— Знаю.

— Мама одна лавку не вытянет.

— Поэтому решишь после разговора с ней.

Он посмотрел на меня уже без прежнего интереса, но и уходить не стал.

— Без матери я всё равно не соглашусь.

— Я и не прошу.

Навстречу тянулась телега. На ней сидели женщина с двумя детьми и старик. Узлы были накрыты рогожей, к борту привязали горшки и деревянную лопату. Рядом шла корова.

Хотыня проводил их взглядом.

— Ещё из деревень.

— Похоже.

— На дворе двоих выгнали. Взяли пришлых за еду. Они на всё согласны.

— Есть хотят.

— Из-за морановичей. Сожгли дома, а теперь эти люди идут сюда.

— Из-за них.

— А в городе Боряту ругают.

— Его тоже есть за что.

Хотыня посмотрел на меня.

— Он деревни не жёг.

— Не жёг. Зато пошлину с хлеба не уменьшил.

— При Радогосте тоже брали.

— Брали. Но тогда вокруг Мерова не было столько пустых деревень.

— А бояре при нём зерно не держали?

— Держали.

— Тогда что изменится, если вернётся князь?

— Может, ничего. Если окажется слабым.

Хотыня не ожидал такого ответа.

— А если сильным?

— Придётся заставлять каждого открывать склад.

— И все сразу послушаются?

— Нет.

Он немного подумал.

— Значит, сначала морановичей выбить. Потом бояр заставлять. Потом ещё кого-нибудь.

— Скорее всего.

Хотыня поправил свёрток.

— А кормить дружину всё равно будут такие, как мы.

— Да.

Спор закончился. Я не убедил его, но он и не пытался сделать вид, будто одного убийства Боряты хватит, чтобы хлеб снова подешевел.

В Меров мы вошли после заката. Стражник проверил печать на сулице и пропустил.

Лавка находилась в передней комнате дома. На полках лежали кожи, ременные полосы и обрезки. Пожилой сапожник держал большой кусок мягкой кожи и спорил с хозяйкой.

— Полосу тоже дай, — просил он. — Иначе голенище не сведу.

— Тогда подошьёшь Любимке сапоги.

— За одну полосу?

— За полосу и то, что с прошлого раза должен.

— Я не забыл.

— Поэтому и напоминаю.

Сапожник поворчал, но согласился. Хозяйка отдала ему кожу и полосу, а на палочке с зарубками добавила ещё одну за будущую работу.

Она была невысокой, очень полной, круглолицей. Двигалась быстро, почти не переставая: убрала палочку, проверила свёрток покупателя, подтянула к себе корзину с обрезками. Тёмная одежда и закрытые волосы показывали траур.

Хотыня положил на прилавок три кожи.

— Одну опять хотели списать.

— После зарубки?

— Да.

Она развернула кожу и сразу нашла старый порез.

— Эту шорник возьмёт.

Потом взяла сына за руку.

— Ладони покажи.

— Мама, сначала кожу убери.

— Покажи.

Хотыня протянул руки. Она размотала тряпицу на пальце, увидела разъеденную кожу и сжала губы.

— Завтра обвяжешь плотнее.

— Обвяжу.

— Не как вчера.

— Хорошо.

Только теперь она посмотрела на меня.

Никакого узнавания.

— Кто это?

— Нечай. Десятник Береста.

— Зачем пришёл?

— Зовёт меня в сотню.

Рука женщины остановилась на ремне.

— Почему тебя?

Хотыня не сразу ответил.

— Говорит, отец когда-то спас ему жизнь.

Она перевела взгляд на меня.

— Где?

— На дороге возле города. Я был ребёнком.

— Когда?

— Давно.

Она ещё несколько мгновений ждала, но я не добавил ничего.

Из соседней комнаты вышла Любимка с деревянной ложкой. Одного роста с братом, лицом похожа на мать, но тонкая и быстрая. Увидев меня, остановилась.

— Это за Хотыней приходили?

— Откуда знаешь? — спросила мать.

— Соседка видела сулицу. Решила, что его забирают.

— Не забираю, — сказал я.

Любимка подошла ближе и осмотрела печать на чехле.

— Тогда зачем оружие?

— За город без него не хожу.

— Значит, за Хотыней и ходил.

— Любимка, ставь миски, — сказала мать.

— Уже поставила.

— Тогда хлеб режь.

Девушка взяла нож, но продолжала смотреть на меня.

— Почему именно брат?

— Работает хорошо. Своих не бросает.

— Ты его один день знаешь.

— Мне хватило.

Хотыня сел за стол.

— Он ещё про отца что-то знает.

Мать положила ладонь на край стола.

— Что?

— Имя. Про глаз.

Любимка перестала резать хлеб.

— Откуда?

— Не говорит.

Все трое смотрели на меня. Леонтий стоял у печи и молчал.

— Человек, который знал вашу семью, — сказал я. — Имя не назову.

— Почему? — спросила мать.

— Обещал.

Она не поверила, но спорить при детях не стала.

За едой спрашивала про плату, еду, казарму и срок службы. Хотыня не дал мне ничего приукрасить и сам напомнил о задержках и ранениях.

— Если его убьют, семье что-нибудь дадут? — спросила Любимка.

— Могут дать. Могут не дать.

Она опустила глаза на хлеб.

— Моему жениху тоже обещали плату.

Мать сразу повернулась к ней.

— Любимка.

— Хотыня должен знать.

— Он знает.

— Тогда пусть ещё раз услышит.

Её пальцы сжались на рукояти ножа. Жених погиб во время смуты. Свадьбу уже готовили. Любимка не плакала и не рассказывала, как именно его убили. Только отложила хлеб, потому что нож начал дрожать в руке.

Хотыня накрыл её пальцы своей ладонью.

— Я никуда ещё не ушёл.

Она кивнула, не поднимая глаз.

Мать смотрела на их руки.

— Что можешь обещать? — спросила она меня.

— Еду, пока он служит. Место в казарме. Оружие. Что не брошу без причины.

— А с причиной?

— Бывает, что вытащить уже нельзя.

Она отвела взгляд первой.

Любимка подошла к окну и отодвинула край ткани.

— Опять стоят.

Хотыня перестал есть.

— Кто? — спросила мать.

— Сбыслав и Нежата. С ними ещё двое.

— Братья Млады? — спросил я.

— Да. Сбыслав старший. Нежата младший.

Мать поставила миску на стол.

— Сегодня никуда не выходишь.

— Они не уйдут.

— Пусть стоят.

Любимка не отходила от окна.

— Нежата вчера сказал, что Младу запрут, пока не согласится.

Хотыня поднял голову.

— Где?

— У колодца. Думал, я не слышу.

— Ты мне почему не сказала?

— Ты бы сразу пошёл к ним.

— А сейчас не пойду?

Мать ударила ладонью по столу.

— Никто никуда не идёт.

Любимка опустила занавеску.

— Когда у меня был жених, меня не запирали. Потому что семьям всё подходило.

Мать закрыла глаза на короткое мгновение.

— Не надо.

— А Младе надо?

Хотыня отодвинул миску.

Я поднялся.

— Спасибо за еду.

Мать посмотрела на меня.

— Мы не договорили.

— Сегодня всё равно не решите.

Хотыня проводил меня до двери.

— Завтра отвечу.

— Сначала выспись.

На улице четверо сразу отвернулись. Сбыслав стоял ближе к дороге. Нежата держался у забора, рука у него несколько раз скользнула к поясу. Двое остальных держались по сторонам: один всё время что-то говорил Сбыславу, второй слушал Нежату и усмехался.

Я дошёл до угла и вернулся по соседнему проулку.

— Ты собираешься следить за ними? — спросил Леонтий.

— Их четверо.

— Хотыня сам вышел бы.

— Поэтому и слежу.

Через несколько минут приятель Нежаты подошёл к задней двери дома. В руке держал узкую тканую тесьму.

Хотыня открыл.

— Млада ждёт за сараями. Дала это показать.

Хотыня взял тесьму.

Лицо изменилось сразу.

— Где взял?

— Она дала.

— Сама?

Парень посмотрел в сторону.

— Пойдёшь или нет?

Хотыня сжал тесьму в кулаке.

— Если ты её отнял…

— Никто ничего не отнимал.

— Тогда смотри на меня.

Парень не посмотрел.

Хотыня вернулся в дом. Вышел через несколько мгновений в свите и с короткой палкой. Тесьму спрятал за пазуху.

За сараями ждали остальные.

— Где Млада? — спросил Хотыня.

Сбыслав посмотрел на тесьму в его руке.

— Дома.

— Это у неё взяли?

Старший брат резко повернулся к приятелю Нежаты.

— Я не велел брать её вещи.

— Во дворе лежала.

— Значит, украл, — сказал Хотыня.

— Потом вернём, — вмешался Нежата. — Сначала слушай.

Двоюродный брат Млады, стоявший рядом со Сбыславом, сплюнул в снег.

— Я говорил позвать его словами.

— Он бы не вышел, — ответил Нежата.

Хотыня спрятал тесьму обратно.

— Я сам отдам.

— К ней больше не подойдёшь, — сказал Сбыслав.

— Она так сказала?

— Отец договорился о браке.

— Я не про отца спросил.

Сбыслав сжал палку, но не поднял.

— Млада сейчас злится. Потом успокоится.

— Ты сам в это веришь?

Сбыслав отвёл взгляд.

Нежата шагнул вперёд.

— Её никто спрашивать не обязан.

— Тебя она из комнаты выгнала, когда ты это сказал.

Приятель Нежаты усмехнулся. Нежата резко повернулся к нему.

— Рот закрой.

Двоюродный брат встал между ними.

— Хватит. Меня тётка послала, чтобы вы без отца никого не покалечили. Сбыслав, говори и уходим.

Сбыслав снова повернулся к Хотыне.

— Не приходи к дому. Не жди её у колодца. Дай отцу ещё раз поговорить с ней.

— Пусть Млада сама скажет, что не хочет меня видеть.

— Сейчас она скажет назло.

— Тогда услышу, что она говорит сейчас.

— У тебя мать, сестра и лавка, которая без тебя развалится. Куда ты приведёшь жену?

Хотыня сжал челюсти.

— Это мы с ней решим.

— Не решите. Ты сам едва тянешь свой дом.

— Поэтому её надо отдать за заказы бочара?

Сбыслав дёрнулся.

— Не смей так говорить.

— А как?

— Там она не будет голодать.

— Она туда не хочет.

— Иногда приходится делать не то, что хочешь.

— Тогда женись на сыне бочара сам.

Приятель Нежаты прыснул. Сбыслав побледнел.

Нежата вырвался вперёд.

— Хватит.

Хотыня повернулся к нему.

— Отойди.

— Больше к ней не подходи.

— Уйди с дороги.

Хотыня развернулся.

Нежата ударил его палкой по плечу.

Хотыня сразу повернулся, схватил палку обеими руками и дёрнул на себя. Нежата шагнул вперёд и получил кулаком в лицо.

Приятель бросился помогать ему. Сбыслав схватил младшего брата за одежду, но тот уже снова полез к Хотыне. Двоюродный брат пытался оттащить приятеля.

— Хватит! Не за этим пришли!

Тот вырвался. Хотыня толкнул его в стену сарая. Сбыслав поднял палку только после того, как Нежата упал второй раз.

Через несколько мгновений дрались уже все.

— Хватит! — крикнул я.

Хотыня увидел меня.

— Не лезь!

Я остановился.

Он не умел драться против четверых. Слишком широко замахивался, не следил за спиной, пропускал удары. Но остальные возле него начали двигаться хуже.

Сбыслав видел открытое плечо и начинал удар вовремя, однако Хотыня успевал уйти. Нежата пытался отскочить, но ноги не слушались сразу. Приятель закрывался уже после удара.

Хотыня двигался свободно.

Он свалил Нежату, толкнул его приятеля в сарай и сбил Сбыслава. Двоюродный брат всё ещё пытался растянуть людей, но получил палкой от Нежаты, оттолкнул Хотыню и сам оказался в драке.

Удары попадали Хотыне по плечам, спине и рёбрам. Он не замедлялся и почти не закрывался.

Последним упал приятель Нежаты.

Хотыня отошёл на два шага и согнулся. Прижал ладонь к боку, попытался вдохнуть и не смог. Потом боль дошла до плеча, спины, лица. Он перестал понимать, за что хвататься первым.

Леонтий резко повернул голову.

— Сзади!

Нежата поднимался с длинным ножом.

Я схватил его за запястье до удара.

— Брось.

— Отпусти!

— Нож брось.

Он дёрнулся к Хотыне.

— Зарежу!

Я вывернул руку. Нежата закричал, но пальцы не разжал. Пришлось сломать предплечье.

Нож упал в колею и ушёл под мутную воду. Грязь закрыла рукоять.

Нежата заорал. Сбыслав поднялся и увидел его руку.

— Что случилось?

— Нож достал, — сказал двоюродный брат. — Хотыне в спину.

Сбыслав повернулся к Нежате.

— Ты принёс нож?

— Отстань!

— Ты убить его хотел?

— Он к Младе больше не полезет!

Сбыслав ударил его ладонью по затылку.

— Замолчи!

Приятель Нежаты побледнел.

— Я про нож не знал.

— Зато тесьму украл, — бросил двоюродный брат.

— Это другое.

— Замолчи и ты.

На шум уже шли люди.

Сбыслав схватил младшего брата за здоровое плечо.

— Про нож никому.

Хотыня держался за бок.

— Сначала с сестрой поговори.

— Не сейчас.

— Тогда и мне не указывай.

Появились двое ночных сторожей, за ними соседи и мать Хотыни с Любимкой.

Старший сторож поднял фонарь.

— Опять из-за Млады?

Никто не ответил.

Он осмотрел палки, разбитые лица и руку Нежаты.

— Кто сломал?

— Я, — сказал я.

— Зачем?

— Он поднялся после драки и снова полез на Хотыню.

— С чем?

Нежата открыл рот. Сбыслав сжал его плечо.

— Не видел, — ответил я. — Руку держал за спиной.

Сторож посветил на землю. Оружия не нашёл.

— Кто суда требует?

Хотыня покачал головой.

Сбыслав тоже.

— Тогда Нежату к лекарю. Остальным по домам. Ещё раз соберётесь вчетвером на одного — всех поведу на городской двор. Там будете объяснять, кто пришёл говорить, а кто случайно палку принёс.

Сторожа дождались, пока Сбыслав и приятель уведут Нежату. Двоюродный брат задержался возле Хотыни.

— Я ножа не видел.

Хотыня не ответил.

— Сбыслав тоже.

— Он привёл вас.

— Потому что боялся, что ты придёшь не один.

Хотыня посмотрел на него.

— Теперь увидел.

Двоюродный брат ушёл.

Любимка подняла фонарь над колеёй.

— Там железо упало.

Мать уже ощупывала плечо сына.

— Домой.

— Я видела.

— Потом.

Когда сторожа отошли, я достал нож из воды, завернул в ткань и спрятал под свиту.

Леонтий посмотрел на меня.

— Страже не отдашь?

— Нет.

— Он пытался убить Хотыню.

— Знаю.

— Тогда почему?

— Путята заберёт Нежату. Семья Млады скажет, что нож подбросили. Хотыня окажется виноватым в их глазах окончательно.

— И поэтому ты спрячешь попытку убийства?

— До утра.

Леонтий хотел продолжить, но Хотыня застонал, пытаясь разогнуться. Разговор закончился.

До дома он дошёл сам, хотя мать дважды пыталась взять его под руку. Внутри сразу сел возле печи. Она сняла с него рубаху и начала проверять рёбра. Любимка принесла тёплую воду.

— Здесь?

— Больно.

— А тут?

Хотыня выругался.

— Дыши глубже.

Он вдохнул и закашлялся.

— Во время драки больно было? — спросила мать.

Хотыня задумался.

— Нет.

— Совсем?

— Чувствовал удары. Боли не было. Потом всё сразу.

Она посмотрела на сына дольше обычного, но ничего не сказала.

Я положил завёрнутый нож на стол.

— Нежата хотел ударить его сзади.

Любимка побледнела.

Мать развернула ткань, увидела длину клинка и сразу закрыла.

— Почему не отдал сторожам?

— Тогда дело уйдёт к Путяте.

— А теперь нож у меня.

— До разговора со Сбыславом и их отцом.

Она подняла глаза.

— С утра ищешь моего сына. Знаешь имя его отца и про глаз. Зовёшь Хотыню в сотню. Потом возвращаешься к дому, следишь за ним, ломаешь Нежате руку и приносишь сюда нож.

Хотыня попытался подняться.

— Мама…

Она положила ладонь ему на плечо.

— Сиди.

Потом снова посмотрела на меня.

— Зачем он тебе?

Леонтий стоял возле печи. На этот раз он не пытался подсказать.

— Мне нужно поговорить с тобой без детей.

— Нет, — сразу сказал Хотыня.

Мать даже не повернула головы.

— Вы оба в соседнюю комнату.

— Мама.

— Иди. Любимка, помоги ему.

Девушка подхватила брата. Он хотел спорить, но при первом шаге снова согнулся.

— Я потом всё равно узнаю, — сказала Любимка.

— Потом и спросишь.

Она увела брата. Мать оставила дверь приоткрытой. Рядом с её рукой лежал хозяйственный нож. Длинный клинок Нежаты оставался завёрнутым на другом краю стола.

— Говори.

— Я знаю, кто настоящий отец твоих детей.

Она перестала двигаться.

Сначала посмотрела на дверь, за которой находились Хотыня и Любимка. Потом на меня.

— Кто?

— Мой отец.

Глава 4. На площади

Глава 4. На площади

— Мой отец.

Добрава не переспросила сразу. За тонкой перегородкой Любимка помогала Хотыне снять грязную рубаху. Правое плечо после вчерашней драки поднималось плохо, ткань застряла на локте, и брат с сестрой спорили вполголоса: Хотыня требовал не тянуть, Любимка отвечала, что иначе он останется в рубахе до тех пор, пока та сама не истлеет. Обычная домашняя перебранка позволяла надеяться, что они слышат наши голоса, но не разбирают слов.

Добрава дождалась, пока Любимка снова велит брату поднять руку, подошла к двери и прикрыла её плотнее.

— Ты назвал Радогоста своим отцом, — произнесла она, вернувшись к столу. — Значит, хочешь убедить меня, что Хотыня и Любимка приходятся тебе братом и сестрой. Только Святославу сейчас нет двадцати, а передо мной стоит мужчина лет тридцати с лишним, который называет себя Нечаем и знает слишком много о моей семье.

Спорить о лице не имело смысла. Я развязал шнур у ворота, оттянул рубаху и показал родовую метку.

Добрава подошла ближе. Несколько мгновений рассматривала знак при свете лампы, потом выпрямилась и отступила на прежнее место. Видела она эту метку достаточно близко, чтобы не требовать дополнительных доказательств.

— Яромила тоже не узнала тебя по лицу?

— Нет. Поверила, когда увидела метку. Горыня изменил тело за одну ночь. Мне почти двадцать, но выгляжу я теперь лет на тридцать два.

Имя княгини задело Добраву сильнее объяснения о волхве.

— Она жива?

— Жива. Радослава тоже. Дома её зовут Радой, ей десять лет. Обеих удалось вытащить из старой усадьбы, где их держали люди Велеса. Сейчас они прячутся у Бажены.

Добрава опустилась на лавку. Она была короткой, очень полной и при этом двигалась быстро, без тяжёлой неповоротливости. Даже теперь руки не остались без дела: подтянули корзину с узкими полосами кожи, отделили целые от спутанных и начали раскладывать их по длине.

— Кто знает о близнецах?

— Яромила, я и теперь ты. Берест почти понял, что под именем Нечая скрывается Мерович, но про Хотыню и Любимку ему никто не говорил. Борята пока тоже не знает. Если бы знал, возле твоего дома уже стояли бы люди Путяты.

Добрава провела пальцами по краю одной полосы и отложила её в сторону.

— Ты произнёс «пока» так, будто Борята обязательно узнает.

— Я начал искать по сведениям семнадцатилетней давности и всё равно дошёл до кожевенного двора. У Боряты есть старые слуги Радогоста, городские приказчики, деньги и люди, которым можно поручить расспросы. Если ему понадобится найти бастардов прежнего князя, он справится не хуже меня.

— Зачем ему сын кожемяки? Хотыня не собирается требовать княжеский стол. Он хочет сохранить лавку, жениться и работать так же, как Вышень.

— Борята не станет спрашивать, чего хочет Хотыня. Незаконный сын Радогоста опасен уже самим существованием. Любой боярин, недовольный нынешним князем, может выставить его перед дружиной, назвать кровью прежнего рода и собрать вокруг него людей. Хотыня будет отказываться, а за него станут принимать присягу. Борята не станет ждать, пока кто-нибудь попробует. Он убьёт близнецов, тебя и каждого, кто знал правду.

За дверью Хотыня наконец высвободил руку. Любимка велела ему глубоко вдохнуть и тут же получила обвинение в том, что она специально давит пальцами на самый большой синяк.

Добрава дождалась, пока они снова заговорят громче.

— Тогда зачем ты пришёл? Пока никто не искал, мы оставались семьёй умершего кожевника. Теперь ты связал нас со своей борьбой.

— Опасность существовала и без меня. Я только доказал, что до вас можно добраться. Есть причина хуже. Если меня схватят, люди Боряты станут спрашивать о Яромиле, Раде и остальных детях Радогоста. Я не собираюсь обещать, что выдержу любую пытку и умру, не назвав ни одного имени. Такое обещают те, кого ещё не пытали. Если я сломаюсь, ты узнаешь об этом, когда за Хотыней придут ночью.

Добрава перестала перебирать кожу.

— Поэтому ты решил собрать возле себя всех, кого можешь выдать.

— Я решил предупредить их и дать возможность защищаться. Кроме того, мне нужны люди, чья жизнь зависит от моей победы не меньше моей собственной. Наёмник может уйти к тому, кто предложит больше. Боярин способен продать союзника ради земли и дома. Хотыня не сможет договориться с Борятой: для нового князя безопасен только мёртвый сын старого. Это не делает твоего сына преданным мне заранее, но даёт ему причину не бросить всё после первой неудачи.

— Значит, ты ищешь не семью.

— Не только семью. Я почти не знаю Хотыню и не стану изображать родственную любовь после одного дня. Но он мой брат по крови этого тела, он подходит для службы, а его семье уже угрожает тот же человек, который угрожает моей матери и сестре.

Добрава снова взяла ременную полосу, однако теперь только сжимала её между пальцами.

— Почему именно Хотыня? Любимка родилась вместе с ним.

— Любимка не станет копейщиком за несколько недель. Хотыня привык работать рядом с другими, не бросил девушку, хотя понимал, чем закончится встреча с её братьями, и не попытался добить людей после драки. Ещё возле него противники запаздывают. Совсем немного, но в бою этого хватает. Пока опасность не прошла, сам Хотыня почти не чувствует боли, зато потом получает её всю сразу.

Добрава подняла глаза.

— Когда близнецам было восемь, на Любимку опрокинулась телега. Вышень полез вытаскивать её, а Хотыня держал край кузова. Пока сестра была под колесом, он даже не плакал. Через несколько минут руки перестали слушаться, а ночью боль стала такой, что мы держали его вдвоём. Решили, что страх пришёл позже.

— Значит, это началось давно. В строю его сила может спасти не только его самого. Но без обучения она же его погубит: не заметит рану, продолжит драться и упадёт, когда помочь будет поздно.

— Ты хочешь взять его в десяток.

— Предложить. Решение примет он.

Добрава положила кожу обратно в корзину.

— Хотыне я скажу сейчас. Любимке — позже. Вышень умер два месяца назад, почти тогда же убили её жениха. Теперь появляется Мерович и собирается забрать брата. Если добавить всё сразу, дочь не станет осторожнее. Она только начнёт ждать людей Боряты у каждой двери.

— Долго скрывать не получится.

— Я не собираюсь молчать ещё семнадцать лет. Но она услышит это от меня, а не соберёт по обрывкам за стеной.

Со двора постучали: два быстрых удара, пауза, ещё один. Перед тем как войти к Добраве, я отправил Вьюна проверить дом Бажены и велел в случае беды искать меня здесь. Раз он пришёл раньше назначенного времени, временное укрытие перестало быть даже временным.

Вьюн вошёл без шапки. Дышал ровно, однако волосы у висков намокли от пота.

— К Бажене родня добралась. Племянник с женой и тремя детьми уже в доме. За ними идут ещё две семьи из той же деревни. Морановичи сожгли её вечером, люди всю ночь тянулись к городу. Бажена закрыла княгиню с Радой в дальней комнате и сказала, что там лежит больная, но один мальчишка уже пытался войти.

— Люди Путяты возле дома появлялись? — спросил я.

— Пока нет. Зато соседи помогают заносить узлы, принесли дрова и освобождают место в сарае. К рассвету вся улица будет знать, сколько человек ночует у Бажены. Двух женщин за запертой дверью там не спрячешь.

Добрава поднялась.

— Приводи их сюда. Лавка находится в передней части, покупатели дальше прилавка не заходят. За печью есть закут, где мы держим готовый товар. Освободим его, постелим Яромиле и Раде.

— Соседи станут спрашивать, откуда родня, — заметил Вьюн.

— Милуша с дочерью приехали из Селищ. Дом сгорел, муж погиб по дороге. Настоящие домашние имена менять не придётся, поэтому они не оговорятся. Сейчас в Меров каждый день приходят погорельцы. Никто не станет разыскивать дальних родственников вдовы, которая не просит места в городском дворе и хлеба у приказчиков.

— Яромила не обрадуется, когда узнает, чей это дом.

— Я тоже не мечтала поселить её у своей печи. Но Раде десять лет, а Борята убьёт девочку вместе с матерью. Моё отношение к Яромиле этого не изменит.

Дверь в соседнюю комнату открылась. Хотыня вышел в чистой, многократно штопанной рубахе с завязками у ворота. Правый рукав натягивал осторожно, не поднимая локтя выше груди. Любимка стояла за ним, держа грязную одежду двумя пальцами, чтобы кровь и въевшаяся в ткань жижа с кожевенного двора не попали на платье.

— Мы услышали про княгиню, Боряту и сотню, — сказала она. — Стена здесь тоньше, чем вы думаете.

Добрава не стала обвинять детей в подслушивании.

— К нам сейчас приведут женщину с десятилетней девочкой. Для соседей они дальняя родня из Селищ. Освободи место за печью, перенеси ремни к сундуку и приготовь постель для ребёнка.

— А кем они являются на самом деле?

— Людьми, которых убьют, если кто-нибудь назовёт их настоящие имена. Пока тебе достаточно этого, чтобы не задавать вопросов при соседях.

Любимка посмотрела на брата.

— Ему расскажут больше.

— Потому что сегодня он решит, входить ли в сотню Береста. Тебе я тоже скажу правду, но не сейчас, когда мы должны перевести в дом ребёнка и не привлечь людей Путяты.

— Утром ты не отложишь разговор до вечера?

— Не отложу, если ночью не произойдёт ещё одна беда.

— С тех пор как появился Нечай, это уже не кажется редким случаем.

Любимка ушла освобождать комнату, но сделала это не как послушная девочка, которой объяснили её место. Она согласилась отложить спор, потому что поняла опасность. Сам спор остался.

Хотыня потянулся к свите.

— Я пойду с вами.

Добрава подошла и надавила пальцами ему под правые рёбра. Он сразу побледнел и отступил.

— До дома Бажены дойдёшь. Обратно начнёшь держаться за стену и привлекать внимание каждого дозора. Оставайся здесь, переноси товар и следи, чтобы Любимка не выбежала за новостями к соседям.

— Мне не требуется нянька.

— Поэтому веди себя так, чтобы мать не проверяла, можешь ли ты дышать.

Хотыня посмотрел на меня, ожидая поддержки.

— Добрава права, — сказал я. — Ты поворачиваешься всем телом, потому что бок болит. На улице это заметит любой стражник. Останься и подготовь дом. Разговор состоится сразу после нашего возвращения.

— Пока разговаривать со мной собираются все, кроме меня.

— Через час это изменится.

Мы с Вьюном вышли через задний двор.

Улицы ещё оставались тёмными, но город уже просыпался. В домах, где поселились беженцы, печи топили раньше обычного: людям не хватало места для сна, одежда после дороги была сырой, дети мёрзли. Пахло дымом, мокрой шерстью и нечистотами, которые в переполненных дворах не успевали выносить.

Вьюн шёл впереди. Он давно жил в казарме, ел из общего котла и получал жалованье вместе с остальными, но прошлую жизнь городского вора не забыл. На каждом перекрёстке сначала слушал, потом выглядывал из-за угла. Дважды провёл меня через чужие дворы, где хозяева запирали переднюю калитку, но оставляли проход к сараям.

У дома Бажены горел свет. Во дворе лежали три узла, плетёная корзина с детскими вещами и несколько связанных вместе деревянных мисок. Люди вынесли из пожара то, что успели схватить, и теперь раскладывали остатки прежней жизни возле чужого крыльца.

Бажена ждала у задней двери. На ночную рубаху она надела передник и толстую шаль, волосы выбились из-под платка, на правом запястье краснел свежий ожог.

— Племяннику сказала, что в дальней комнате лежит женщина с горячкой, — сообщила она. — Его жена требует позвать знахарку. Я ответила, что знахарка заберёт больную к себе. Поэтому входи молча и не начинай смотреть так, будто собираешься арестовать всю семью.

В передней комнате мужчина с обожжёнными кистями сидел у печи и спорил с женой. Он хотел на рассвете вернуться к дороге за отставшим стариком. Жена убеждала мужа хотя бы час поспать, потому что тот уже дважды задремал посреди фразы. На полу под одним тулупом лежали трое детей. Младший кашлял, старшая девочка держала брата за рукав, а мальчик лет восьми во сне повторял имя оставленной в деревне козы.

Эти люди не были помехой, которую следовало убрать ради княгини. Бажена приходилась им роднёй, знала каждого с рождения и не могла выгнать ради женщины, которой когда-то служила. Требовать иного было бы не только жестоко, но и бессмысленно: старуха всё равно отказала бы, а тайна осталась бы в доме, полном детей.

В задней комнате Яромила уже оделась. Рада сидела на сундуке и обвязывала небольшой узел верёвкой. Из одного края торчал рукав, гребень лежал рядом: после третьего падения сестра решила не класть его внутрь.

— Я собрала всё сама, кроме второй рубахи, — сообщила она. — Бажена спрятала её за печью.

— Я её сушила, — возразила кухарка. — Мокрую одежду нельзя класть к сухой. Теперь рубаха лежит внизу, а ты не развязывай узел четвёртый раз.

Рада посмотрела на меня.

— Мы уходим из-за детей?

— Из-за того, что сюда придут ещё люди. Один мальчишка уже пытался открыть дверь.

— Я бы не полезла.

— Ты выросла при княжеском дворе и знаешь, что за некоторые двери лучше не заходить.

— Добронега всё равно сначала посмотрела бы, а потом сказала, что ничего не видела.

Бажена хмыкнула.

— Добронега послала бы младшего слугу, а потом наказала его за слишком громкие шаги.

Яромила взяла свой узел.

— Куда мы идём?

— В дом Добравы. Она согласилась спрятать вас в жилой половине за лавкой. Для соседей ты станешь Милушей, дальней роднёй из Селищ. Раде имя менять не придётся.

Мать не повысила голос. Только пальцы сильнее сжали ремень.

— Ты ведёшь меня к женщине, от которой Радогост получил ещё двоих детей.

— Я веду тебя в дом, где есть печь, закрытое помещение и хозяйка, понимающая, что произойдёт, если Борята узнает о детях Радогоста. Другого подходящего места этой ночью нет.

— Я не просила её о помощи.

Бажена положила на сундук сложенное одеяло.

— Тогда попроси у меня второй дом. Я отдам его сразу, как только он появится. В передней комнате лежат трое детей, их родители, а до рассвета придут ещё люди. Я не могу держать вас здесь и отгонять родню от двери деревянной ложкой.

— Я не обвиняю тебя.

— Тогда не говори со Святославом так, будто он выбирал между моим домом и княжескими палатами. Добрава могла закрыть дверь. Она этого не сделала, хотя рискует Хотыней и Любимкой.

Рада переводила взгляд с одной женщины на другую.

— Добрава плохая?

Яромила опустилась перед дочерью. Ответила не сразу.

— Добрава много лет была причиной моей злости. Она родила детей от твоего отца, пока он оставался моим мужем. Сейчас эта же женщина согласилась спрятать нас и подвергнуть опасности собственный дом. Обе вещи правдивы.

— Ты станешь с ней ругаться?

— Постараюсь не делать этого при тебе.

— Тогда я буду чаще находиться рядом.

Мать закрыла глаза на мгновение.

— Ты не обязана охранять взрослых от ссор.

— Но вы сами пока плохо справляетесь.

Бажена отвернулась к печи, скрывая улыбку.

Перед уходом она обняла Раду, поправила платок и заставила повторить легенду. Сестра запомнила, что приехала из Селищ, дом сгорел, отец погиб по дороге, а о его имени она не хочет говорить. Если взрослые продолжат расспрашивать, Бажена велела закрыть лицо руками и молчать. Люди сами решат, что ребёнок плачет.

Рада оставила на сундуке завёрнутый кусок хлеба для кашлявшего мальчика. Бажена хотела вернуть его, но Яромила остановила: дочь всё равно спрятала бы ломоть у детской постели.

Мы вышли через задний двор. Вьюн пошёл впереди, проверяя улицы. Яромила держала Раду за руку, но через несколько переулков девочка перешла ко мне. Ладонь у неё была холодной.

— Добрава уже видела метку?

— Видела.

— Значит, поверила быстрее мамы?

Яромила ответила сама:

— Я тоже поверила после метки. По лицу узнать его было невозможно.

Рада посмотрела на меня снизу вверх.

— Лицо другое, но глаза иногда становятся прежними. Особенно когда кто-то мешает тебе делать то, что ты уже решил.

— Это описание подходит половине упрямых мужчин Мерова.

— Тогда по каше было бы проще. Святослав всегда так смотрел на кашу, когда Добронега велела доесть.

Яромила тихо рассмеялась. Впервые с тех пор, как мы вышли из усадьбы.

Дом Добравы встретил нас светом из заднего окна. Любимка успела перенести товар из закута, подмести пол и расстелить две шкуры. Увидев Раду, она сразу забрала у неё узел.

— Тебе десять?

— Да. А тебе семнадцать.

— Кто успел рассказать?

— Никто. Ты выглядишь взрослой, но мама всё ещё велит тебе носить одеяла и не задавать вопросов.

Любимка посмотрела на Добраву.

— Ребёнок находится в доме меньше минуты, а уже понимает наши порядки лучше меня.

Она увела Раду к печи, дала ей хлеб и начала расплетать сбившуюся косу. О Селищах, погибшем отце и дороге не спрашивала. Любимка понимала, что услышала легенду, но видела уставшую девочку и пока не требовала настоящих имён.

Хотыня стоял возле стены. При виде Яромилы выпрямился, забыв об ушибленном боку. В его лице почти не было Радогоста: короткий рост, широкая грудь, тяжёлые руки и круглая линия подбородка достались от Добравы. Княгиня всё равно поняла, кого видит.

— Ты знала о нас? — спросил Хотыня.

— Знала, что у Радогоста родились близнецы и в каком доме они живут. Я не приходила и не расспрашивала соседей. Любое моё появление могло выдать вас. Кроме того, мне было тяжело думать о детях мужа от другой женщины. Не стану утверждать, будто молчала только ради вашей безопасности.

Хотыня принял ответ без благодарности и без нового вопроса. За время нашего отсутствия уже услышал главное от матери и теперь смотрел, как люди будут вести себя после правды.

Добрава провела Яромилу в жилую часть. Передняя половина дома служила лавкой, за ней находились печь, стол, лавки, сундук и полати. Возле стены висела одежда Вышеня, которую семья ещё не убрала.

Яромила задержала взгляд на рубахе покойного.

— Я не стану снимать вещи мужа ради того, чтобы тебе было легче находиться в этом доме, — сказала Добрава. — Он умер два месяца назад. Хотыня носит его одежду, а Любимка ещё не решила, что сохранить.

— Я ничего не требовала.

— Поэтому говорю сейчас, пока мы обе способны остановиться. Рада и Любимка слышат почти каждое слово. Им не нужны наши старые счёты в первую ночь.

Яромила сняла свиту и аккуратно сложила её на сундук.

— Я останусь ради дочери. Не принимай это за примирение.

— Я пустила вас ради детей. Не принимай это за просьбу простить меня.

На этом они остановились. Яромила по-прежнему видела женщину, с которой муж ей изменял. Добрава видела княгиню, рядом с которой её собственные дети семнадцать лет оставались тайной. Однако обе сумели не начать ссору перед дочерьми.

Добрава позвала Хотыню к столу. Яромила осталась у печи, а я встал возле двери. Любимка сидела с Радой за пологом и наверняка слышала каждое второе слово, но больше никто не делал вид, будто тонкая доска способна хранить тайну. Добрава только попросила дочь не выходить, пока брат не закончит разговор.

— Вышень был твоим отцом, — начала она. — Он растил вас с Любимкой, дал вам имя, кормил, учил работать и никогда не делил детей на своих и чужих. После того, что я скажу, это не изменится. Но родила я вас от князя Радогоста.

Хотыня несколько мгновений смотрел на мать, затем повернулся ко мне.

— Покажи метку.

Я развязал ворот. Он подошёл, рассмотрел знак при свете лампы и вернулся на лавку.

— Почему ты выглядишь старше?

— Горыня изменил тело. Этого объяснения пока достаточно.

Хотыня кивнул. Волхвы существовали в его мире, а Горыня был достаточно силён, чтобы после встречи с ним человек выглядел иначе. Больше он не спрашивал.

— Вышень знал? — обратился он к матери.

Добрава задержалась с ответом.

— То, что происходило между мной и Вышенем, я расскажу тебе без посторонних. Сейчас важно другое: он остался твоим отцом и после смерти. Радогост дал тебе кровь, но не прожил с тобой ни одного дня.

Хотыня провёл пальцами по разбитой губе и поморщился.

— Поэтому Нечай вчера искал именно меня.

— Поэтому. Он нашёл нас по старой тайне. Следом сможет найти Борята. Если это произойдёт, прежней жизни уже не будет ни у тебя, ни у Любимки.

Добрава не стала пересказывать сыну весь наш разговор о претендентах, пытках и людях Боряты. Хотыня вырос в Мерове, видел, как новая власть поступает с угрозами, и понял остальное по лицу матери.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл с ним?

— Я хочу, чтобы ты выбрал, зная правду. На кожевенном дворе тебя никто не защитит от дружины. В сотне получишь оружие, обучение и людей рядом. Дома станет тяжелее, но живой сын может помочь семье. Мёртвый — нет.

Хотыня повернулся ко мне.

— Что требуется от меня?

— Пройти осмотр, получить снаряжение и выполнять команды Рябого. В строю держать место, не лезть вперёд и после каждой драки показываться лекарю, даже если ничего не болит. Мне нужен не княжеский сын для красивого имени, а боец, который понимает, что произойдёт с семьёй, если мы проиграем.

— Братом ты себя уже считаешь?

— По крови этого тела мы братья. Для доверия одного Радогоста мало. Ты не обязан называть меня братом, а я не стану требовать верности до первого совместного дела.

Хотыня посмотрел на свои руки. Пальцы были в трещинах от щёлока, на ладонях лежали старые рубцы от ножей для мездрения. Правда о княжеской крови не убрала ни одного следа работы и не вернула Вышеня.

— Что будет с лавкой?

— Работать станет тяжелее, — ответила Добрава. — Часть кожи придётся покупать, часть брать в долг у двора. Любимка дольше простоит за прилавком. Я снова начну ходить к ремесленникам. Милуша сможет шить и перебирать товар в жилой части, если согласится. Несколько недель мы выдержим.

Яромила кивнула.

— Я не стану жить за чужой счёт. Покупателям показываться нельзя, но шить, считать и разбирать товар я могу.

Хотыня снова повернулся к матери.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл?

Добрава подошла, положила ладони ему на плечи и заставила поднять голову.

— Я хочу закрыть двери и оставить вас с Любимкой возле печи. Только двери больше не защищают. Если Борята узнает правду, он придёт независимо от того, служишь ты или носишь шкуры. Иди, учись и помоги Нечаю победить человека, который не оставит нам другого выхода. Но не считай кровь Радогоста защитой от железа.

Хотыня поднялся.

— Я попробую. Если дома станет хуже, сначала скажу тебе и Бересту. Самовольно не уйду. Нечаю пока буду бойцом, а не братом.

— Так честнее.

Добрава положила ладонь ему на темя и тихо попросила домашних богов сохранить сыну разум в драке, вернуть его живым и не позволить чужой славе стать дороже семьи. Хотыня слушал, не перебивая. После последних слов обнял мать, стараясь не касаться ушибленным боком.

Любимка вышла из-за полога, когда разговор закончился.

— Ты всё-таки уходишь?

— В сотню Береста. Пока на испытание.

— После вчерашней драки и разговора, который мне не позволили услышать.

— Мама расскажет сама. Я дал слово не делать этого за неё.

Любимка посмотрела на Добраву, затем поправила на брате ворот рубахи.

— Вернёшься — я заштопаю грязную. В этой ты выглядишь так, будто украл одежду у более худого человека.

— Она отцовская.

— Поэтому и не потеряй.

Она обняла его осторожно, не прижимаясь к правому боку. Хотыня уходил не в дальний поход, а в казарму через несколько улиц. Однако все в доме понимали, что прежним кожемякой он уже не вернётся.

***

Во двор сотни мы пришли после рассвета.

Берест стоял возле оружейного навеса и проверял ремни на щитах. После казни он собирался прогнать мой десяток через город, вывести к нижним воротам и вернуть вдоль стены. Весенняя грязь уже мешала шагу, а люди за зиму привыкли носить кольчуги только на короткие расстояния.

Увидев Хотыню, сотник отложил ремень.

— Ты просил ночную отлучку ради семьи, а вернулся с новым человеком. Надеюсь, это одна история, иначе за несколько часов ты успел собрать слишком много неприятностей.

— Одна. Хотыня работал на кожевенном дворе и хочет вступить в сотню.

Берест посмотрел на распухшую губу и синяк под глазом.

— Желание служить появилось до того, как его избили, или после?

— После разговора, — ответил Хотыня. — Драка только задержала решение.

Лекарь осмотрел его прямо во дворе. Провёл пальцами по рёбрам, заставил поднять руки, глубоко вдохнуть и несколько раз повернуть корпус. Сломанного не нашёл. Были сильные ушибы, содранная ладонь и рассечённая губа.

— Идти сможет, щит держать тоже. Бежать долго не должен. Если побледнеет или начнёт путать шаг, снять снаряжение и привести ко мне. Такие работники терпят до падения, потому что привыкли заканчивать дело раньше, чем жаловаться.

Берест спросил, стоял ли Хотыня в строю. Услышав, что тот только держал короткое копьё при охране кожевенного двора, собирался отправить его в один из неполных десятков.

— Оставь его у меня, — сказал я. — Рядом с Хотыней противники запаздывают, а сам он во время опасности не чувствует ран. Мне нужно держать его рядом и самому отвечать за обучение.

Берест оглядел мой полный десяток.

— В других местах не хватает людей, а ты просишь одиннадцатого. Есть ещё причина?

— Семейная. Перед строем говорить не стану.

— Твои семейные дела регулярно требуют оружия, жалованья и места в моей сотне.

— Пока они приносили больше пользы, чем вреда.

— Вред тоже был. Просто пользы действительно оказалось больше.

Берест ещё раз осмотрел Хотыню. Перед ним стоял не готовый воин, а короткий, широкий парень с руками человека, который с детства таскал мокрые шкуры и работал ножом.

— Останешься у Нечая до первого серьёзного проступка. Если начнёшь ломать строй или десятник станет скрывать ошибки из-за родства, переведу туда, где не хватает бойцов. Жалованье считать с сегодняшнего дня. Самовольный уход закончится взысканием и розыском.

Хотыня подтвердил, что сначала предупредит десятника и сотника, а уже потом будет решать, может ли вернуться к семье.

Рябой поставил его во второй ряд между двумя опытными бойцами. Хотыне выдали старый шлем, щит, длинное копьё и стёганую защиту. Подходящей кольчуги не нашлось: одна не сходилась на плечах, другая висела ниже колен и мешала шагу.

Пока новобранцу затягивали ремни, Вьюн принёс свежие слухи о Лешем.

Настоящий старик искал человека, укравшего его лицо, и хватал каждого худого седого мужчину, подходившего ростом. На рыбном торгу он дёрнул продавца за бороду, объявил волосы настоящими, а лицо неподходящим, и убежал до появления стражи. Возле бань проверил двух нищих. У мельниц его почти зажали между телегами, но Леший выскользнул из шубы, пролез под осью и ушёл через двор красильщика.

Рыбник требовал у Путяты серебро за вырванные волосы. Путята велел ждать, пока отрастут. Теперь торговец ежедневно показывал пустое место соседям, чтобы город не забыл размер ущерба.

Смешного оставалось меньше после новости, что Лешего видели почти одновременно в двух концах Мерова. Свидетели могли перепутать время. Могли встретить настоящего старика и человека, который пользовался его лицом. Пока один проверял бороды, второй продолжал ходить по городу и платить серебром.

Перед выходом Берест приказал опечатать оружие. Сотню не нанимали охранять казнь, а появление возле плахи вооружённого отряда могло быть воспринято как вмешательство. На наконечники копий надели кожаные чехлы, шнуры затянули под железом и скрепили печатями с оттиском сотни. Мечи связали с ножнами. Сулицу пришлось сначала обмотать тканью, потому что обычный чехол плохо держался на широком наконечнике.

— На площади держитесь вместе, — приказал Берест. — В оцепление не входите, на выкрики не отвечаете, с городскими людьми не спорите. После казни строитесь и идёте к нижним воротам. Путята нас охранять плаху не нанимал, поэтому его работу не берёте без приказа.

На площадь я шёл не ради зрелища. После вчерашнего отката метка заметно опустела. Четверых поджигателей всё равно должны были убить, а их смерти могли пополнить запас.

Леонтий двигался рядом.

— Ты мог остаться дальше и не принимать их смерть.

— Мог. Потом при следующем откате сил не хватит, и мы оба будем знать, что сегодня я отказался от них ради спокойной совести.

Священник не согласился, но продолжать спор не стал.

Площадь заполнилась задолго до вывода осуждённых. Настил поставили перед зданием городского суда, чтобы его было видно из большей части открытого пространства. На нём лежали топоры, тяжёлый нож, верёвки и деревянные колодки. Палач проверял крепления вместе с двумя помощниками.

Борята не пришёл. Вместо него на казнь явились бояре Ратибор и Милонег со своими дружинниками и слугами. Их присутствие должно было показать, что городская знать поддерживает приговор и не боится людей, нанявших поджигателей. Путята руководил оцеплением. За спинами вооружённых людей стояли ремесленники, торговцы, беженцы, женщины с детьми и те, кто пришёл только посмотреть на чужую смерть.

Наш десяток поставили у стены торгового двора, на краю площади. Отсюда после исполнения приговора можно было выйти на широкую улицу и начать пробежку. Берест находился у соседнего прохода и разговаривал с городским распорядителем, уточняя, когда толпу начнут выпускать.

Четверых осуждённых вывели под руки.

После допросов они почти не походили на людей, которых схватили несколько дней назад. Один не мог наступать на левую ногу. У второго пальцы были перебинтованы вместе, и руки висели перед телом на верёвке. Третий держал голову набок из-за распухшей шеи. Четвёртого несли двое стражников. Говорить никто уже не мог. Первый попытался что-то выдохнуть, но из горла вышел только сиплый звук.

Человек Путяты кратко огласил вину: убийство сторожей, попытка поджога городского склада, получение серебра от неизвестного заказчика, использовавшего лицо Лешего. Показания сверяли после повторных вопросов, признания совпали. Приговор должен был исполняться немедленно.

Первого осуждённого подняли на настил. Он не сопротивлялся, потому что сил не осталось. Помощники палача уложили его на доски, закрепили руки и ноги и поместили правое запястье на колодку.

Толпа замолчала.

Палач поднял топор.

Это и было сигналом.

Сразу в нескольких местах из-под свит появились ножи, короткие топоры и тяжёлые дубины. Люди, стоявшие возле внешнего края оцепления, бросились не к связанным, а к дружинникам, охранявшим бояр. Двое метнули из пращей камни. Один ударил Ратиборова человека в висок, второй попал в лицо слуге Милонега. Пока охрана закрывалась щитами, нападавшие прорвались на расстояние удара.

Одновременно с другой стороны площади начали резать горожан.

Мужчина возле женщины с ребёнком вытащил нож и ударил её под лопатку. Выдернул клинок, толкнул тело на людей и тут же полоснул мальчика, стоявшего рядом. Ещё двое начали бить тех, кто оказался ближе: стариков, женщин, ремесленников без оружия. Они не пытались пробиться к боярам. Им требовались кровь и бегущая толпа.

— Ворота открыты! — закричал кто-то. — Морановичи уже внутри!

С другого края подхватили:

— Борята убит! Спасайтесь к реке!

Ложь сработала быстрее оружия.

Люди рванули к улицам. Передние попытались повернуть назад, задние продолжали давить вперёд, ещё не понимая, что произошло. Женщина подняла ребёнка над головой. Кто-то упал возле настила, следом рухнули ещё двое. Мужчина развернулся за потерянной дочерью, столкнулся с потоком и исчез под ногами.

Нападавшие действовали группами. Одни били бояр и дружинников. Другие убивали горожан. Третьи атаковали оцепление, вырывали у стражников копья и открывали проход тем, кто шёл к Ратибору и Милонегу. Лишь несколько человек полезли на настил, где находились палач, его помощники и осуждённые. Даже там они сначала ударили вооружённых людей, а не бросились развязывать приговорённых.

Палач отбивался древком топора. Один помощник получил нож под рёбра и упал возле колодки. Второго сбили на доски.

Путята вытащил меч и попытался собрать дружинников, но первый удар уже расколол оцепление. Один человек лежал с распоротым животом. Другому топор рассёк лицо от виска до рта. Милонега оттеснили к ограде, его сын пытался закрыть отца щитом и получил нож под плечо. Ратибора сбили тяжёлой дубиной по шлему, а двое оставшихся охранников встали над ним и уже не могли отступить.

Рябой развернул десяток к толпе.

— Щиты вместе! Не пускать людей между нами, иначе строй разорвут!

Бегущие ударились в линию. Первый боец устоял, второй поскользнулся на раздавленной корзине и упал на колено. Сосед схватил его за перевязь и удержал, пока тот снова не поднял щит. Хотыня стоял во втором ряду, стиснув древко закрытого копья. Ещё утром он едва поворачивал корпус без боли, теперь лицо оставалось спокойным.

Берест запретил вмешиваться.

Перед нами резали бояр Боряты, его дружинников и жителей Мерова. Первые две группы служили моим врагам. Третья не служила никому. Морановичи убивали женщин и детей намеренно, чтобы к вечеру город начал кричать, что власть не способна защитить людей даже на площади перед собственным судом.

Если нападение удастся, Борята потеряет нескольких сторонников. Вместе с ними Меров получит закрытые лавки, слухи о захваченных воротах, драки за хлеб и толпу, готовую искать виноватых среди погорельцев. В этом городе находились Яромила, Рада, Добрава и близнецы.

Один из нападавших добрался до ребёнка, которого мать держала над головой, схватил за ногу и потянул вниз. Женщина закричала, вцепилась в сына обеими руками и получила нож в живот.

Я больше не ждал приказа.

— Ломать печати! Первый ряд держит толпу, второй освобождает копья. Потом идём к боярам вдоль стены!

Рябой повернул голову.

— Берест запретил вмешиваться.

— Они режут горожан. После боя отвечу сам.

Десятник вытащил нож и начал резать шнур на своём копье.

Печати ломались быстро, но намокшие чехлы стягивались плохо. Бойцы освобождали оружие, продолжая удерживать щиты. Новый поток людей ударил в линию. Один мужчина попытался пролезть между первым и вторым бойцом, разорвал строй плечами и получил краем щита по лицу. Его вытолкнули обратно, но на это ушло несколько мгновений.

Хотыне помогал сосед. Новичок перерезал не тот шнур, потянул чехол вместе с обмоткой и зацепил древком копьё другого бойца.

— Не дёргай! Держи древко выше и режь у наконечника!

Хотыня переставил руки, но в этот момент в щит первого ряда врезалась женщина. Он машинально опустил копьё и ударил соседа древком в плечо.

— Я сказал выше!

Хотыня поднял оружие, перерезал остаток шнура и наконец сорвал чехол.

Я разбил печать на сулице краем щита и стянул кожу.

— Двигаемся вдоль стены! Людей, которые не могут идти, втягиваем внутрь. Из строя не выходить!

Мы пошли по краю площади. Прямой путь к боярам был короче, но там толпа уже топтала упавших. Возле стены оставалось пространство шириной в несколько шагов. Первый ряд отталкивал людей щитами, второй держал копья над плечами.

У перевёрнутой лавки лежала девочка лет восьми. Нож вошёл под ключицу. Мать стояла на коленях рядом и пыталась зажать рану обеими ладонями, но поток людей прижимал их к стене.

— Забрать обеих внутрь!

Крайний боец открыл щит ровно настолько, чтобы втянуть женщину. Второй подхватил ребёнка. Нападавший с окровавленным ножом увидел движение, бросился следом и попытался ударить мать уже внутри линии.

Рябой встретил его щитом. Я ударил сулицей под рёбра.

Наконечник вошёл глубоко. Мужчина согнулся, попытался схватиться за древко и сполз на колени.

Метка обожгла кожу. Первая смерть заполнила часть пустоты после вчерашнего отката.

До Ратибора оставалось меньше двадцати шагов.

Двое его дружинников ещё держались. Один закрывал боярина щитом, второй отбивался мечом сразу от трёх человек. Нападавший с коротким топором пробил край щита, вырвал оружие вместе с куском дерева и ударил снова. Дружинник успел подставить руку. Лезвие раздробило предплечье, щит упал.

Мужчина возле него занёс нож, собираясь добить раненого.

— Быстрее! — приказал Рябой.

Мы ударили нападавшим во фланг.

Первый ряд встретил их щитами. Удар получился тяжёлым. В щит крайнего бойца вошёл топор и расколол верхний край. Следующий нападавший вцепился в трещину, рванул на себя и вытащил щит из ослабевшей руки. Боец остался без защиты и получил нож в бедро.

Двое противников сразу бросились добивать его.

Сосед ударил одного копьём в живот, но второй уже опустился на колено возле раненого. Хотыня попытался колоть через плечо первого ряда, зацепил наконечником край чужого щита и потерял цель.

— Ниже! Между щитами!

Он опустил древко, но слишком поздно. Нападавший занёс нож.

Я шагнул в образовавшийся проход, толкнул его щитом в лицо и ударил сулицей в грудь. Наконечник прошёл между рёбрами. Мужчина упал поверх раненого бойца.

Метка приняла вторую смерть.

Строй едва не разорвался. Человек без щита пытался подняться, раненый лежал под мёртвым телом, двое бойцов одновременно сместились влево, освобождая им место. Нападавшие увидели просвет и ударили туда всем, что было в руках.

— Не пятиться! Закрыть дыру!

Хотыня оказался ближе остальных. Вместо того чтобы колоть, он развернул щит боком, шагнул в первый ряд и навалился на него всем телом. Удар дубины пришёлся в дерево. Второй человек врезался плечом. Хотыня отступил на полшага, но удержался.

Рядом с ним нападавшие начали опаздывать. Первый позднее поднял топор, второй не успел убрать руку после удара. Копья второго ряда нашли обоих.

— Стоять здесь! — приказал Рябой Хотыне. — Копьё передай назад, щит не открывай!

Хотыня послушался. Он не стал опытным воином после одного приказа. Просто оказался достаточно сильным, чтобы временно заменить потерянный щит и не отойти, когда в дерево били железом.

Раненого вытащили за линию. Человек с разбитым щитом получил запасной у бойца второго ряда. Строй снова сомкнулся.

Мы дошли до Ратибора.

Боярин лежал под телом убитого охранника. Шлем был вмят, из носа шла кровь. Он уже пришёл в себя, но не мог освободить ногу.

Я вместе с дружинником стащил мёртвого и поднял Ратибора за пояс.

— Встань за щиты.

— Мои люди впереди.

— Один жив и уже внутри строя. Второй сейчас останется, если ты заставишь его защищать лежащего боярина.

Ратибор попытался вытащить меч, но рука не слушалась после удара по голове. В следующий миг топор врезался в щит возле его лица. После этого спорить он перестал.

Милонег находился дальше, у деревянной ограды. Его сын лежал возле ног с ножевой раной под плечом. Сам боярин держал меч обеими руками, хотя правая кисть была рассечена. Один слуга погиб, другой опирался на копьё и едва стоял.

Между нами и оградой оставалось семь или восемь нападавших.

Они поняли, что десяток собирается вывести обоих бояр, и ударили с двух сторон. Трое связали передний ряд, ещё двое обошли через толпу и появились у нас за спиной. Между стеной и строем находились раненые, женщины и Ратибор. Разворачиваться целиком было невозможно.

— Сзади! — крикнул Леонтий.

Первый удар пришёлся бойцу в затылок. Шлем выдержал, но мужчина упал на руки, потеряв сознание. Второй нападавший прыгнул через него и попытался добраться до Ратибора.

Вьюн встретил его коротким ножом. Ударил снизу под подбородок, выдернул клинок и тут же развернулся к следующему.

— Задний ряд к стене! Не дайте им войти к раненым!

Два бойца развернули щиты. Теперь десяток стоял не линией, а сжатой дугой: впереди нападавшие, сзади ещё двое, внутри раненые и люди, которых мы успели подобрать. Длинные копья потеряли часть преимущества. Древки цеплялись друг за друга, наконечники проходили мимо целей, которые оказывались слишком близко.

Нападавший просунул топор между щитами и ударил бойца в лицо. Железо раздробило скулу и выбило глаз. Мужчина закричал и выронил щит.

Враг вцепился в край строя, пытаясь расширить проход.

Хотыня увидел кровь, но не отступил. Передал свой щит ослеплённому бойцу, схватил его под плечо и потащил назад. При этом сам остался без защиты и получил дубиной по правому боку. Удар должен был сложить его пополам. Хотыня только дёрнулся и продолжил тащить раненого, потому что боль ещё не пришла.

— Назад его! Хотыне дать щит!

Сосед сунул новичку запасной. Тот неправильно просунул руку, ремень лёг поверх локтя, но времени исправлять не было. Он закрыл место так, как сумел.

Мы начали теснить переднюю группу к ограде. Милонег увидел нас и приказал оставшемуся слуге поднимать сына. Нападавший с ножом бросился к раненому юноше раньше.

Я вышел на полшага из-за щита и ударил сулицей сбоку. Наконечник вошёл в шею и вышел возле затылка. Кровь ударила на ограду и одежду Милонега.

Отступить я не успел.

Тяжёлая палка обрушилась на щит. Ремень впился в предплечье, пальцы онемели. Второй удар пришёлся по шлему. Перед глазами вспыхнуло, ноги ослабли, а шум площади на мгновение исчез.

Кто-то схватил меня за край щита и потянул вниз. Другой клинок скользнул по шлему, пытаясь войти под подбородок.

Рябой ударил нападавшего щитом в висок. Человек второго ряда пробил ему грудь копьём.

— Вернись в строй! — рявкнул десятник. — Ещё один удар по голове, и командовать придётся Хотыне!

Шуткой это не было. Хотыня в этот момент стоял с перекошенным ремнём на руке и не видел человека, который пытался обойти его справа.

Я вернулся за щит и показал новичку наконечником.

— Справа от тебя!

Хотыня повернул голову слишком поздно. Нож уже шёл к боку. Боец сзади успел отбить руку древком, а Хотыня ударил щитом, прижал нападавшего к ограде и держал, пока сосед не всадил копьё под рёбра.

Милонега и его сына втянули внутрь строя. Оставшийся слуга вошёл следом. Теперь нужно было вывести людей обратно к стене, а не продолжать бой возле ограды.

— Отходим по шагу! Щиты не разворачивать! Раненых держать в середине!

Нападавшие прижали сильнее. Они понимали, что после соединения дружинников Путяты с нашим десятком бояр уже не добить. Последние мгновения пытались сломать строй любой ценой.

В расколотый щит снова вошёл топор. Дерево развалилось окончательно. Боец отбросил обломок и попытался прикрыться мечом, всё ещё связанным с ножнами обрезанным шнуром. Хотыня сместился, закрывая его краем своего щита, и получил ещё один удар по плечу.

Первый ряд отступил на шаг.

Один из лежавших под ногами нападавших оказался жив. Схватил бойца за лодыжку и дёрнул. Мужчина упал на спину, щит открыл проход. Двое врагов сразу прыгнули внутрь.

Вьюн ударил первого ножом в пах. Второго остановил Рябой: принял топор на край щита, шагнул вплотную и разбил противнику лицо навершием копья. Добил уже боец второго ряда.

Упавшего подняли за перевязь. Линия сомкнулась ещё раз.

Городская стража наконец пробилась с другой стороны. Путята собрал уцелевших дружинников и ударил в центр площади. Нападавшие оказались между двумя вооружёнными группами.

Тогда часть из них бросила оружие и смешалась с толпой.

Другие продолжали убивать горожан, прикрывая отход. Один мужчина схватил мальчика за волосы и перерезал ему горло прежде, чем ближайший стражник успел приблизиться. Другой закричал, что пожар начался у княжеского двора, и ударил ножом женщину, повернувшуюся на голос.

Двое наших бойцов дёрнулись за ними.

— Не выходить из строя! — приказал я. — В толпе не отличите беглеца от горожанина, пока не проткнёте не того!

Нападавший с окровавленным ножом попытался пройти вдоль стены, изображая испуганного ремесленника. Ратиборов дружинник, лежавший внутри строя, узнал человека и крикнул. Два копья ударили одновременно. Мужчина упал и больше не поднялся.

Оставшихся возле настила зажали быстро. Пятерых взяли живыми. Все были ранены. Один продолжал драться со сломанной рукой и пытался кусать стражников. Второй лежал, зажимая живот. Третий получил копьём в бедро и уже не мог встать.

Мёртвых нападавших насчитали одиннадцать. Открыто в бой вступили около трёх десятков, поэтому не меньше четырнадцати ушли через переулки или растворились среди горожан. Кроме них скрылись люди, которые распространяли ложные крики, толкали толпу и не доставали оружия.

Площадь выглядела хуже места после обычного боя. Здесь тела лежали среди раздавленной еды, перевёрнутых корзин и детской обуви. Несколько человек умерли без ран — их затоптали. Женщина, которую ударили в начале нападения, лежала лицом вниз, а рядом сидела девочка и пыталась разбудить её. Мальчика с перерезанным горлом накрыли чужой свитой. Раненая девочка, которую мы вытащили к стене, ещё дышала; лекарь прижимал к ране свёрнутую ткань и велел матери держать крепче.

Из моего десятка трое не могли продолжать бой. Одному пробили бедро, второй потерял глаз, третий после удара по шлему не узнавал людей и снова спрашивал, где находится. Ещё у двоих были порезы на руках. Никто не погиб, но одного тяжёлого удара в разорванный строй для этого хватило бы.

Хотыня стоял с копьём и чужим щитом. Пока продолжалась опасность, не чувствовал ни вчерашних ушибов, ни новых ударов. Теперь лицо быстро побледнело. Пальцы разжались, древко выпало на землю.

— Снять с него щит и вести к лекарю, — приказал я.

— Я могу идти сам.

— Поэтому пойдёшь сейчас. Через несколько минут узнаешь, сколько ударов пропустил.

Сосед помог освободить руку из неправильно затянутого ремня. Под ним уже наливался тёмный след. Хотыня сделал два шага, остановился и схватился за правый бок. Боль вернулась сразу во всё тело.

Ратибор сидел у стены, пока лекарь осматривал вмятину на шлеме. Милонега перевязывали рядом. Его сын лежал на снятой двери, но дышал. Дружинники, которых мы вытащили из схватки, уже расспрашивали бойцов о десятнике.

— Нечай, — ответил один из наших. — Из Берестовой сотни.

Ратиборов человек повторил имя, глядя на меня. Второй дружинник, проходя мимо с перевязанной шеей, коснулся кулаком груди. Ещё утром он прошёл бы рядом, не заметив наёмного десятника.

Ратибор поднялся только с помощью слуги.

— Нечай?

— Это я.

Он посмотрел на моё лицо, на сулицу и на людей десятка, которые держали строй вокруг раненых.

— Я запомнил.

Большего он не сказал. Рядом лежали его дружинники, один мёртвый, двое изувеченных. Разговаривать о службе и цене человека в этот момент мог только тот, кому человеческая жизнь казалась продолжением торговли. Ратибор таким не был или хотя бы не хотел выглядеть таким перед собственными людьми.

Милонег тоже спросил моё имя. Его слуга произнёс ответ раньше меня.

После этого оба боярина занялись ранеными. Но их приказчики несколько раз посмотрели в мою сторону, запоминая лицо вместе с именем.

Путята подошёл к пленным и начал распоряжаться без лишних обсуждений.

— Развести по разным местам. Не вести рядом и не позволять переговариваться. Раны перевязать настолько, чтобы дожили до допроса. Сначала выяснить, кто выбрал время удара, кто сообщил о боярах и где они держали оружие.

Палач вытер кровь с лица. Один помощник лежал у настила мёртвым, второй сидел возле ступеней с ножевой раной в боку.

— Начну после казни. Каждому задам одинаковые вопросы трижды с промежутками. Если ответы изменятся, пройду круг ещё раз.

— Мне нужны не только имена, — сказал Путята. — Пусть описывают лица, одежду, дома и дворы, где встречались. Отдельно спрашивай, кто поселял их среди погорельцев и откуда они знали, какие бояре придут на площадь.

Несколько горожан уже узнали погибших.

Один жил третий день у вдовы возле бань и рассказывал, что потерял семью в сожжённой деревне. Другого видели среди людей, вошедших через северные ворота. Третий помогал разгружать дрова во дворе, где разместили беженцев. Они называли разные места, жили в разных частях города и делали вид, что незнакомы.

Путята вызвал к себе начальника городской стражи.

— Ворота запереть. Тех, кто подойдёт снаружи, держать перед стеной под охраной, пока не проверим, откуда пришли. До темноты никого из города не выпускать. После заката на улице остаются только дружина, стража и люди с городским знаком. Остальных задерживать до утра.

Следом он отправил отряды по дешёвым ночлежкам, кабакам, баням, домам, где сдавали место на полу, игорным подвалам и заброшенным строениям возле стены. Искать велел мужчин, недавно пришедших без семьи, людей с ранами и всех, кто называл разные деревни разным хозяевам.

Вьюн слушал, мрачнея. В таких облавах били сначала, спрашивали потом. Моранские люди могли попасться, но вместе с ними люди Путяты вытащат на улицу нищих, воров, беглых работников и тех, кому просто не хватило денег на нормальный постоялый двор.

По площади уже расходилась паника. Лавочники закрывали ставни. Родители искали детей. Кто-то кричал, что нападение началось одновременно у трёх ворот, хотя ворота всё ещё удерживала городская стража. Другие утверждали, что Борята убит в княжеском доме. Посыльные Путяты ездили по улицам и объявляли, что город не взят, ворота закрыты по приказу, а после заката выходить из домов запрещено.

Берест подошёл, когда пленных уже уводили. Сначала посмотрел на раненых, затем на сорванные печати и кровь на оружии.

— Ты нарушил мой приказ.

— Нарушил.

— Если бы остался у стены, Ратибор и Милонег, скорее всего, погибли бы. Вместе с ними ещё несколько десятков горожан. Причину я видел. Теперь о цене: трое твоих людей тяжело ранены, оружие повреждено, город нас на бой не нанимал. Путята постарается не заплатить ни одной монеты.

— Бояре видели, кто их вытащил.

— Поэтому я попробую взыскать деньги с них, а не с города. Это не отменяет приказа. В следующий раз, когда есть хотя бы несколько мгновений, ищешь меня или передаёшь решение через Рябого. Если времени нет — сначала смотри, как будешь выводить людей. Сегодня ты дошёл до бояр, но едва не оставил десяток у ограды.

— Я недооценил людей, которые зайдут сзади.

— Это и запишешь в разборе. Пробежку отменяю. После казни все возвращаются во двор. Раненых в лазарет, оружие на осмотр, сорванные печати пересчитать. Хотыню сегодня никуда не ставить.

Берест не повторял, что люди не принадлежат мне, и не читал лекцию о цене наёмной службы. Он назвал ошибку, последствия и то, что придётся делать дальше. Этого хватило.

Казнь не перенесли.

Нападавшие выбрали её как начало резни, рассчитывая убить бояр, дружинников и горожан перед лицом городской власти. Отложить приговор теперь означало показать, что удар достиг цели.

Мёртвых оттащили к краю площади и накрыли рогожами. Раненых уносили на лавках, дверях и снятых ставнях. Кровь возле настила засыпали песком. Место погибшего помощника палача занял дружинник, второй встал с противоположной стороны.

Первый осуждённый всё ещё лежал на досках. Во время нападения крепления на одной ноге ослабли, но человек не попытался уйти. После пыток он едва понимал, что происходит.

Путята поднялся на настил.

— Приговор остаётся в силе. Исполнить немедленно.

Палач взял чистый топор.

Осуждённому снова затянули верёвки. Он не просил пощады и не кричал. Из повреждённого горла выходило только сиплое дыхание. Когда правую руку уложили на колодку, мужчина дёрнул плечом, но удерживавший его дружинник прижал сильнее.

Топор отсёк руку с первого удара.

Тело выгнулось на досках. Из горла вышел короткий хрип. Палач дождался, пока помощники снова удержат человека, перешёл на другую сторону и отсёк вторую руку. Затем поочерёдно обе ноги. Голову оставил последней.

Метка приняла смерть.

Сила вошла медленнее, чем от людей, убитых мной в бою, но запас увеличился.

Второго осуждённого пришлось нести. Он уже не держал голову и почти не реагировал на площадь. После первого удара пришёл в себя, однако вместо крика выдал только хрип.

Третьего уложили на доски, пока он пытался шевелить распухшими губами. Возможно, молился. Слова не звучали.

Палач повторил тот же порядок.

Четвёртый лежал молча и смотрел туда, где под рогожами находились тела нападавших. Он не мог знать, пришли ли эти люди ради осуждённых или использовали казнь только как условленный знак. Возможно, узнавал чьи-то сапоги. Возможно, просто не мог повернуть голову в другую сторону.

Ему отсекли руки, затем ноги и голову.

Каждая смерть добавляла силы метке. Это не означало четыре готовых возвращения: цена зависела от глубины отката и того, сколько событий придётся изменить. Но запас больше не оставался почти пустым.

Когда последняя голова упала в деревянный короб, над Меровом уже били колокола закрытых ворот.

Глава 5. Мертвые у города.

Глава 5. Мёртвые у города

Последняя голова ещё не успела перестать качаться на дне деревянного короба, когда над западной стеной ударили в набат.

Не размеренно, как при закрытии ворот. Частые удары с короткими перерывами. Так звонили, когда враг уже находился у города и дозорным было некогда посылать человека с обстоятельным объяснением.

Путята повернулся к звуку раньше остальных. Берест тоже. На площади ещё собирали убитых после нападения, дружинники вытаскивали людей из давки, у настила лежали расчленённые тела четырёх поджигателей, а по улицам уже разошлись отряды, которым предстояло проверять ночлежки, бани и кабаки.

К нам бежал человек со стены. Шлема на нём не было, на щеке висел кусок рассечённой кожи, правая рука прижимала к боку обломок древка.

Он добрался до Путяты и согнулся, пытаясь вдохнуть.

— Западную стену штурмуют. Мёртвые уже наверху. Караул держит лестницы, но людей мало.

— Какие мёртвые?

— Настоящие. С ранами, с гнилью. Они несут лестницы и лезут. Снег там стеной, с башни ничего не увидели, пока первые не вышли прямо из него.

— Где ополчение?

— Не собрали. Посыльные ушли, а люди либо здесь, либо семьи по домам прячут. На улицах кричат, что ворота уже взяты.

Путята выпрямился и несколько мгновений смотрел на западную часть города, хотя за крышами стены не было видно.

Нападение на площадь не просто совпало со штурмом. Пока дружина вытаскивала бояр, ловила нападавших и останавливала давку, обычный караул встречал мертвецов один. Пока Путята отправлял людей на облавы, по лестницам уже лезли на стену. Пока горожане разыскивали детей и тащили раненых, никто не шёл получать копьё и становиться в ополчение.

Захватывать Меров этими силами морановичи не могли. Им и не требовалось. Достаточно прорваться на стену, убить несколько десятков человек, заставить город поверить в собственную беспомощность и посмотреть, сколько времени займёт сбор защитников.

— Вернуть людей с облав, — приказал Путята. — Все свободные десятки к западной стене. Ополчение поднимать по улицам, общего сбора не ждать. Берест, веди сотню.

— Сначала плата, — ответил тот.

Путята посмотрел на него так, будто не сразу поверил услышанному.

— Стену уже штурмуют.

— Поэтому разговор будет коротким. За площадь твои люди нас не нанимали. Теперь хочешь получить ещё один бой.

— Ты предлагаешь торговаться под набат?

— Предлагаю тебе признать долг сейчас. После боя ты начнёшь объяснять, что на площади я вмешался сам, а стена является обязанностью города.

Путята шагнул ближе.

— Если они войдут, тебе негде будет тратить деньги.

— Тогда соглашение тебе ничего не стоит.

Ратибор сидел на лавке, пока лекарь проверял вмятину на его шлеме. Милонег стоял рядом с перевязанной кистью. Его сына уже унесли.

— Я признаю плату за площадь и стену, — сказал Ратибор. — Лечение раненых и испорченное снаряжение тоже.

— Я подтверждаю, — добавил Милонег. — Путята, соглашайся. Они спасли нас утром и сейчас нужны городу.

Берест не отвёл взгляда от начальника дружины.

— Пленные, выкуп и ценная добыча делятся по обычному договору.

— Согласен, — бросил Путята. — Достаточно?

— При свидетелях — достаточно. Нечай, поднимай десяток.

Серебро никто не пересчитывал. Писаря не искали. Бересту требовалось, чтобы Путята и два боярина произнесли обязательство при людях, которые переживут бой и позже не позволят сделать вид, будто разговора не было.

Мы ушли с площади, пока помощники палача ещё складывали отсечённые руки и ноги в короба.

Конных десятков с нами не было. Один после нападения отправили к северным воротам, второй помогал дружине перекрывать улицы и искать тех, кто ушёл с площади с оружием. Лошади оставались во дворе сотни и на временной стоянке. Собрать всадников и провести их через город можно было не раньше, чем на стене всё закончится.

Пехота шла быстрее.

Прямая улица оказалась забита. Люди двигались в обе стороны, сталкивались, разворачивались, тащили детей и узлы. Двое глашатаев кричали, что ворота не взяты, но им верили хуже, чем неизвестному человеку, который уже успел сообщить о морановичах внутри города.

Берест повёл нас через боковые переулки и дворы. В одном месте пришлось сломать внутреннюю калитку. Хозяин сначала схватился за топор, затем услышал набат и сам показал ближайший выход к стене.

Хотыня шёл в строю между Гридей и старшим бойцом десятка. После площади он двигался хуже, но лекарь не нашёл переломов, открытых глубоких ран или сильной кровопотери. Этого хватило. У остальных спрашивали то же самое. Кто мог нести щит и не падал на дороге, шёл на стену.

— Не разворачивайся всем телом, — сказал Гридя. — Щит уйдёт в сторону, и получишь железо в бок.

— Я помню.

— На площади ты тоже много чего помнил.

— Я первый день держу такой щит.

— Поэтому я объясняю, а не бью тебя по затылку.

Хотыня посмотрел на него, затем поправил руку в ремне.

— Если увидишь кровь на себе, сразу скажи, — продолжил Гридя.

— Даже если не болит.

— Значит, хоть это запомнил.

Стрелы начали перелетать через стену за два квартала до подъёма. Одна разбилась о камень мостовой, другая вошла в крышу. Люди прижимались к домам, хотя от железа, падавшего почти сверху, это помогало не всегда.

На внутренней лестнице лежал мёртвый стражник. Его ещё не успели убрать. Кровь текла по ступеням, подошвы скользили.

Сверху упал человек. Ударился спиной о площадку, попытался вдохнуть и замер. Из груди торчал обломок копья.

— Щиты вперёд! — кричал городской десятник. — Быстрее, они уже на ходе!

Первый наёмник поднялся и сразу ударил. Я увидел серые пальцы, сжимавшие край его щита. Мертвец перевалился через зубцы и тянул бойца наружу. Половина нижней челюсти у него отсутствовала, из живота свисала почерневшая кишка.

Копьё вошло ему в грудь и ничего не изменило.

Наёмник ударил древком по локтю. Рука сломалась, но продолжала держать щит.

Я вытащил меч.

Первый удар рассёк шею не до конца. Клинок застрял между позвонками. Мертвец повернул голову вместе с оружием и потянулся ко мне второй рукой.

Пришлось вырвать меч и ударить снова.

Голова упала на ступени. Тело ещё несколько мгновений стояло, затем рухнуло наружу и потащило за собой человека, который поднимался следом по лестнице.

Наверху уже шёл бой.

За западной стеной не было ни посада, ни сараев, ни огородов. На триста саженей от укреплений земля оставалась открытой. Всё, что могло скрыть человека или помешать обстрелу, давно срубили, разобрали или сожгли. Даже пни выкорчевали. Обычно дозор видел бы отряд задолго до подхода.

Сейчас за зубцами стояла белая стена.

Снег шёл только над западным полем. Над городом небо оставалось серым, но спокойным. За стеной ветер гнал плотные хлопья почти горизонтально. В нескольких десятках шагов люди превращались в тени, дальше не было видно ничего.

Волхвы.

Они подвели мертвецов, лестницы и охрану через открытое поле под наведённым снегопадом. Дозорные заметили движение только тогда, когда первые тела вышли из белой завесы у самого рва.

Теперь мертвецы лезли по шести лестницам.

Именно они несли их к стене. По четверо или шестеро на каждую, не пригибаясь под стрелами и не закрывая головы. Несколько падали, остальные поднимали лестницу и шли дальше. Живые морановичи к стене не лезли. Они оставались в снегу, прикрывали волхвов и человека с княжеской меткой.

Я почувствовал её сразу, как только поднялся на боевой ход.

Моя метка отозвалась холодом под кожей. Не болью и не наполнением. Я просто знал, что за снегом находится другой человек, связанный с богом и княжеской кровью. Направление ощущалось отчётливо: левее основного штурма, дальше от стены.

Морана.

Тот человек тоже должен был почувствовать меня. Метки не позволяли своим носителям пройти рядом незамеченными.

— Там княжич, — сказал я Бересту, рубя руку мертвеца, который уже схватился за верх стены. — Левее лестниц. Под снегом.

— Видишь?

— Чувствую.

Берест не стал спрашивать, как именно.

Мертвец поднялся на стену. Стрела торчала из его глаза, левая нога сгибалась не в ту сторону. Он навалился на городского стражника и вцепился зубами в край шлема. Стражник бил его ножом под рёбра, не понимая, что это бесполезно.

Я рубанул мечом по шее. Клинок вошёл глубоко, но голова осталась держаться на мышцах.

Рябой ударил с другой стороны.

Мертвец упал.

— Головы! — крикнул я. — Рубите головы или ноги! В грудь не тратьте силы!

Приказ пошёл вдоль стены.

Разговаривать дальше было некогда.

Следующий мертвец перевалился через зубец, получил топором по ключице и продолжил двигаться. За ним поднялся второй. Третий держал лестницу снизу, пока живой воин в снегу пытался подвинуть основание ближе к стене.

Мы рубили руки, разбивали колени, сталкивали тела вниз. Каждый мертвец требовал нескольких ударов. Они не берегли себя, не отступали и не реагировали на боль. Один с отсечённой кистью продолжал бить обрубком. Другой полз по настилу после того, как ему сломали обе ноги.

У соседнего зубца ополченец получил пальцами в лицо. Мертвец сорвал ему щёку вместе с губой. Человек закричал, выпустил оружие, а тело полезло на него сверху.

Леонтий исчез рядом со мной.

Только что погибший стражник поднялся, но не так, как моранские тела. Он огляделся, подхватил щит и ударил мертвеца в бок, оттаскивая от раненого.

Часть людей шарахнулась.

— Не рубить! — крикнул я. — Это Леонтий!

Чужое тело двигалось плохо. Правая рука висела, повреждённая копьём мышца не работала. Нога подгибалась. Кровь ещё текла из раны, но с каждой минутой становилась гуще.

Леонтий закрыл щитом человека, которому сорвали щёку, и помог увести его к лестнице. Потом встал в разрыв и столкнул со стены мертвеца.

Тело быстро слабело. Оно не чувствовало боли, но повреждённые мышцы от этого не становились целыми.

Леонтий успел сделать ещё несколько шагов, затем пальцы перестали держать щит. Он вышел, и покойник упал.

Никто снаружи не смог поднять его снова. До княжича было слишком далеко. Моранович мог управлять уже подготовленными телами на стене, но свежий труп здесь находился вне той близости, на которой он проводил силу Мораны в новую плоть.

Этим Леонтий отличался от него. Священнику требовалось тёплое тело, зато расстояние до чужого волхва не имело значения.

На участке десятка ещё одна лестница ударилась о стену.

Гридя первым принял мертвеца. Тот схватил щит обеими руками и дёрнул. Гридя удержал, но живой моранский лучник выстрелил из снегопада. Стрела скользнула по дереву и вошла в доски под ногами.

Второй мертвец перевалился через край.

Гридя отступил, наступил на отрубленную кисть и упал. Щит вырвало из руки. Первый мертвец схватил его за лодыжку и потянул к зубцам.

Хотыня развернул копьё слишком широко. Древко ударило соседа по плечу.

— Строй не ломай! — рявкнул Рябой.

Хотыня попытался тянуть Гридю за руку.

— Ногу освободи! — заорал тот. — Она под ним!

Живой копейщик уже поднимался следом по лестнице. Он увидел лежащего человека и отвёл оружие для удара.

Возле Хотыни движение стало медленнее.

Не остановилось. Копейщик продолжал бить, но между решением и ударом появилось лишнее мгновение. Мертвец тоже позднее потянулся второй рукой.

Хотыня успел поднять щит. Копьё вошло в дерево и застряло.

Он наступил мертвецу на запястье. Старший боец десятка рубанул топором, отсёк кисть.

— Теперь тяни! — приказал Рябой.

Хотыня бросил копьё, ухватил Гридю за перевязь и вместе с соседом вытащил из-под тела.

Гридя поднялся на колено, подобрал щит, затем сунул Хотыне его копьё.

— Не хватай меня за руку, когда нога зажата.

— Я понял.

— Хорошо. Теперь щит выше.

Они снова встали рядом. Ни благодарности, ни обещания вечной дружбы. Для этого вокруг было слишком много работы.

Снег на поле иногда редел, и тогда я видел тех, кто стоял за мертвецами.

Живых было немного для настоящего штурма. Три десятка отборных бойцов вокруг княжича, несколько конных групп, лучники и волхвы, державшие снегопад. Они не пытались вводить пехоту на стены. Их задачей было охранять своих носителей силы, прикрывать лестницы стрелами и смотреть, как город отвечает на удар.

Мертвецов двигалось около пятидесяти.

Когда мы уничтожали одного, из снегопада выходил другой. Их привезли на санях или телегах, остановленных рядом с княжичем. Он поднимал тела возле себя, после чего отправлял к стене с простым приказом: донести лестницы, подняться, убивать живых.

Каждое тело требовало силы. Каждая смерть защитника возвращала княжичу часть потраченного.

Я видел это по метке Мораны. После гибели человека чужая сила становилась плотнее. Через несколько мгновений из снега выходило новое тело.

Прежний моранский княжич, которого я убил, удерживал восемь или десять мертвецов. После его смерти они не падали. Бой продолжался, пока каждого не изрубили отдельно. Этот управлял пятью десятками и успевал пополнять их.

Сильнее прежнего в несколько раз.

На стене погиб ещё один дружинник. Леонтий вошёл в него, пока кровь не успела остыть. На этот раз тело было почти целым. Священник поднял меч, прошёл вдоль стены и ударил поднятого мертвеца в основание черепа.

Меч застрял.

Леонтий упёрся ногой в спину и вырвал клинок.

— Руби сильнее! — крикнул ему Рябой.

Чужое лицо повернулось к десятнику.

— Сам попробуй этой рукой.

Рябой не понял, кто именно ответил, но спорить не стал.

Через несколько минут тело замедлилось. Леонтий успел занять ещё один свежий труп, потом третий. Каждый следующий держался меньше. Кровь уходила, мышцы остывали, а переходы истощали самого священника.

Мертвецы продолжали лезть.

Потом из снегопада выскочил Леший.

Он появился возле основания одной из лестниц. Никто не видел, как старик прошёл открытое поле и оказался среди мёртвых. Возможно, шёл за телегами. Возможно, искал человека, который носил его лицо, и наткнулся на моранский отряд. Возможно, просто почувствовал большое количество мёртвой плоти и решил, что это касается его лично.

Леший прыгнул на мертвеца сзади и вцепился зубами в плечо.

Тело развернулось и ударило его локтем. Старик упал, но не отпустил. Мертвец схватил его за волосы и начал поднимать.

— Не трогать Лешего! — завизжал тот с чужим мясом во рту. — Леший сам трогает!

Он укусил руку, державшую его за волосы.

По серой коже от ран пошли тёмные пятна. Сначала перестали двигаться пальцы. Затем рука повисла. Мертвец сделал ещё два шага, дёрнулся и застыл.

Леший выбрался, оставив в его пальцах клок волос, и бросился на следующего.

Второй успел ударить старика в спину. Леший покатился по снегу, вскочил на четвереньки и вцепился ему в голень.

— Стой, тухлый! Леший занят!

Тело продолжало двигаться ещё несколько мгновений. Потом одна нога перестала сгибаться, за ней вторая. Мертвец замер, вытянув руки к стене.

Укус не убивал. Порча Лешего ломала способность тела исполнять приказ.

Защитники быстро поняли пользу. Неподвижному мертвецу рубили шею, не опасаясь зубов и пальцев. На одной лестнице сразу три тела застыли, и её удалось столкнуть вниз.

Берест смотрел на поле, прикрывая глаза щитом от снега.

— Княжич там? — спросил он.

— Да. Я чувствую метку.

— Можешь найти его в снегу?

— Если подойду ближе.

— Подойдёшь. Живым.

Я повернулся к нему.

— Зачем?

— Потому что за такого Мораны отдадут серебра больше, чем город заплатит за весь договор. Возьмёшь его живым — твой десяток получит отдельную долю. Хватит на хорошее снаряжение всем и ещё останется.

Теперь приказ имел смысл.

— Уже поднятые не упадут после его смерти, — сказал я. — Я проверял это на прежнем княжиче. Их всё равно придётся добивать.

— Значит, тем более берём живым. Убивать его сейчас пользы меньше, чем выкупить потом.

— Пока он рядом с телами, будет поднимать новых.

— Поэтому вытащим его от саней. Держи себя в руках, Нечай. Живым означает живым.

Берест быстро распределил людей. Путятины дружинники должны были отвлечь лучников. Велесовичи — ударить по волхвам, державшим снег. Два десятка Береста прикрывали вылазку и связывали охрану. Мой десяток шёл за княжичем.

Ворота открыли ровно настолько, чтобы выпустить людей. Перед створками уже лежали тела, их пришлось оттаскивать баграми.

Мы вышли в снег.

Ветер сразу забил лицо. Стена исчезла за спиной через несколько десятков шагов. Людей рядом я видел только по тёмным силуэтам и щитам. Стрелы приходили из белой пустоты.

Одна ударила в щит. Вторая прошла мимо головы и вошла в человека сзади. Он вскрикнул, но продолжил идти.

Мертвец вышел прямо передо мной.

На груди у него зияла вскрытая рана, одна рука висела. Я ударил мечом по шее. Клинок вошёл только наполовину. Тело навалилось, прижимая оружие собственной массой.

Пришлось отпустить рукоять, толкнуть щитом и выхватить нож.

Рябой ударил мертвеца топором сзади. Голова слетела. Я вернул меч.

— Сулицей было бы быстрее, — сказал он.

— Голову ею не отрубишь.

— Тогда руби лучше.

Мы пробивались через мёртвых, пока дружинники связывали живую охрану.

Чем ближе становилась метка Мораны, тем точнее я чувствовал направление. Она находилась за движущимся кольцом щитов. Княжич уже знал, что я иду. Телохранители начали смещаться навстречу ещё до того, как увидели нас в снегу.

Волхвы потеряли одного человека. Снегопад сразу ослаб. Не исчез, но видимость увеличилась.

Я увидел княжича.

Молодой, не старше двадцати пяти. Верхом на тёмном коне. На открытой части шеи — метка Мораны. Чёрные линии сходились вокруг тёмного пятна под ухом.

Моя метка отозвалась сразу. Его — тоже.

Княжич повернул голову прямо ко мне, хотя между нами стояли люди.

— Мерович! — крикнул он.

Кричал не наугад. Он чувствовал меня так же отчётливо.

— Радогостов щенок всё-таки жив!

Берест находился дальше и мог не разобрать слова. Рябой услышал. Вьюн услышал. Хотыня, державший строй за нами, тоже должен был услышать.

Разбираться с этим предстояло позже.

Три десятка телохранителей сомкнулись вокруг княжича. Передние закрылись щитами. Вторые выставили копья. Люди по краям держали запасных коней и были готовы увести хозяина.

Они не ждали нас на месте. Начали отходить под прикрытием снега.

Дружинники ударили по внешнему ряду. Щиты столкнулись. Копья вошли в дерево, железо и тела. Один человек Береста упал сразу, получив наконечник под подбородок.

Леший выскочил справа, повис на мертвеце и укусил его в шею. Тело начало застывать. На нашем фланге появился узкий проход.

— Вперёд! — приказал Рябой.

Мы вошли.

Телохранитель ударил копьём снизу.

Я увидел наконечник только тогда, когда тот вошёл под рёбра. Древко толкнуло меня назад. Воздух исчез. В глазах потемнело.

Откат.

Я вернулся на несколько секунд.

Метка уменьшилась, но почти сразу получила две новые смерти. Рядом погибли наёмник и моранский телохранитель. Чужая сила вошла в знак, частично возвращая потраченное.

Копейщик ещё только начинал удар.

Я заранее опустил щит. Наконечник скользнул по краю. Рябой вошёл следом и пробил телохранителю бедро.

Мы продвинулись на шаг.

Второй противник рубил сверху. Я ушёл в сторону, но он изменил движение и ударил по колену.

Хруст я услышал раньше боли.

Откат.

Снова вернулся. Две смерти, случившиеся после точки возврата, исчезли вместе с ними. Метка не сохранила того, чего больше не произошло. Но рядом уже погиб другой человек. Его смерть пополнила запас.

Я не пошёл прежним путём. Толкнул щитоносца в соседа, заставил Рябого ударить левее. Топор прошёл мимо ноги.

Охрана изменила строй. Моё знание закончилось сразу после первого нового движения.

Телохранитель справа ударил в шею.

Я не успел закрыться.

Откат.

Третий.

Возвращение обожгло тело. Горло болело так, будто железо осталось внутри. Из носа пошла кровь.

На этот раз я заметил человека справа и заставил его открыть щит. Гридя ударил через плечо Хотыни. Телохранитель упал. Его смерть вошла в метку и удержала знак от полного опустошения.

Леонтий вселился в погибшего.

Тело поднялось среди своих. Один охранник решил, что товарищ ещё жив, и потянулся к нему.

Леонтий ударил его ножом под мышку.

Княжич дёрнулся. Метка Мораны попыталась взять свежий труп. Тело выгнулось. Правая рука Леонтия продолжала держать нож, левая уже тянулась к нам по чужой воле.

— Не отдам, — прохрипел священник чужим ртом.

Он удержался достаточно долго, чтобы отвести щит следующего телохранителя и навалиться грудью на копьё, предназначенное мне.

Наконечник вышел из его спины.

Леонтий покинул тело. Оно упало, затем снова поднялось — уже по приказу княжича.

Созданный разрыв остался.

Я вошёл в него.

Стрела ударила в шею.

Четвёртый откат.

Вернулся едва на два удара сердца. Метка снова уменьшилась, но вокруг продолжали погибать люди. Каждая реальная смерть после возврата давала новую силу. Не много, но достаточно, чтобы не упасть сразу.

Стрелок ещё не выпустил тетиву.

Я пригнулся. Стрела прошла над плечом и вошла в телохранителя позади.

Княжич пытался пересесть на запасного коня. Люди окружили его плотнее. До него оставалось несколько шагов.

Три щита закрыли проход.

Первый телохранитель ударил сверху, второй держал копьё у земли, третий ждал, куда я шагну.

Я выбрал неверно.

Копьё вошло в горло.

Пятый откат получился хуже предыдущих.

Время вернулось, но тело несколько мгновений не слушалось. Метка почти опустела. Горло горело, в груди не хватало воздуха. Ещё одна попытка могла закончиться без возвращения.

Слева погиб городской дружинник. Справа Рябой убил телохранителя. Две смерти вошли в знак. Этого хватало на короткий откат, но не на бесконечное перебирание вариантов.

Я заранее ударил в край первого щита. Телохранитель отклонился. Рябой пробил ему ногу. Второй повернулся, чтобы закрыть товарища, и Гридя всадил копьё под рёбра.

Третий ударил меня.

Я принял наконечник на щит, шагнул вплотную и рубанул мечом по лицу.

За спиной десяток удерживал проход. Хотыня стоял рядом с Гридей. Противники возле него снова запаздывали, но сам он уже плохо двигал правой рукой. Боли пока не чувствовал и продолжал держать щит.

Княжич смотрел на меня.

— Числобог кормит тебя хорошо, — сказал он. — Сколько раз ты уже умер, Мерович?

Он не помнил отменённых событий. Но чувствовал расход метки и видел, что я уходил от ударов раньше, чем они начинались.

Я не ответил.

Охрана пыталась увести его. Один телохранитель подвёл запасного коня. Леонтий в теле другого погибшего успел перерезать ремень седла, прежде чем Морана вытеснила его.

Княжич поставил ногу в стремя.

Седло съехало. Конь дёрнулся в сторону.

Леший вцепился в мертвеца, закрывавшего правый фланг. Тело ударило старика, но через несколько мгновений начало застывать.

Я рубанул человека, державшего повод. Не убил первым ударом. Меч рассёк плечо. Рябой добил копьём.

Конь отступил.

Княжича стащили не я один. Вьюн схватил его за ногу, Гридя навалился щитом, ещё двое бойцов ударили телохранителей и потянули хозяина вниз.

Охрана закрывала его телами. Один человек лёг на княжича, принимая удары спиной. Второй продолжал рубиться с пробитым животом. Третьего пришлось добивать на земле, потому что он вцепился в ремень пленника и не отпускал.

Наконец княжича связали.

— К стене! — приказал Берест. — Пленного в середину!

Он был жив. Ранен, избит, но жив. Огромный выкуп оставался у сотни.

Мы начали отход.

Мертвецы на поле продолжали выполнять прежние приказы. Я этого и ожидал. После смерти прежнего княжича они тоже не остановились.

Но этот оставался жив и находился среди свежих трупов.

Первым поднялся погибший телохранитель.

Леонтий попытался занять его раньше силы Мораны. Тело дёрнулось, ударило себя ножом в бедро и упало. Священник удержал его, но только одно.

Встал второй.

Потом третий.

Княжич не произносил заклинаний и не двигал связанными руками. Метка работала через него. Свежие тела рядом получали силу Мораны и поднимались.

— Он берёт погибших вокруг себя! — крикнул я Бересту. — Пока несём живым, будет поднимать новых!

— До стены донесём!

— Каждый наш убитый станет его бойцом.

— Живым он стоит годового жалованья всей сотни! Держать строй!

Мы продолжили отход.

Поднятый телохранитель схватил бойца Береста сзади. Другой мертвец ударил копьём в бок дружиннику. Человек упал.

Его пальцы почти сразу дёрнулись.

Леонтий находился в другом теле. Перехватить нового не мог.

Погибший дружинник поднялся и ударил собственного товарища.

— Берест!

— Вижу!

— Они не закончатся, пока он рядом с трупами!

До стены оставалось далеко. Снег уже редел, но дорогу перекрывали поднятые тела и живая охрана, пытавшаяся вернуть княжича.

Берест всё ещё хотел сохранить пленника. Я его понимал. Выкуп мог обеспечить сотню на долгое время. Доля каждого бойца была бы больше нескольких годовых жалований.

Княжич посмотрел на меня и улыбнулся.

Рядом поднялся ещё один погибший наёмник.

Он ударил соседа ножом в горло.

Смерть пополнила метку Мораны. Я почувствовал это. Следующий труп начал двигаться быстрее.

— Они не упадут, даже если я его убью, — сказал я Бересту. — Но новых больше не будет.

— Я приказал тащить!

Поднятый боец десятка бросился на Гридю.

Хотыня закрыл товарища щитом. Мертвец ударил его в плечо, затем схватил за горло. Хотыня не чувствовал боли, но силы у живого тела оставались обычными. Его начали тянуть вниз.

Гридя рубанул бывшего товарища мечом по шее.

Первого удара не хватило.

Княжич продолжал улыбаться.

Я шагнул к нему.

— Нечай! — крикнул Берест.

Я вогнал меч княжичу под край доспеха.

Клинок прошёл между пластинами и вошёл в грудь. Пришлось нажать сильнее. Молодой мужчина дёрнулся, попытался вдохнуть и обмяк.

Метка Мораны исчезла.

Моя приняла его смерть.

Сначала знак просто наполнился. Затем боль стала сильнее. Линии метки разошлись по коже, захватив новый участок предплечья. Я почувствовал, что внутри осталось больше силы, чем мог вместить прежний знак.

Перед глазами на мгновение появилось движение.

Мертвец справа ещё стоял неподвижно, но я уже увидел, как он поднимает меч и бьёт мне в висок.

Через секунду тело начало именно это движение.

Я пригнулся заранее.

Меч прошёл над головой.

Отката не было. Время не возвращалось. Я увидел ближайшие одно-два мгновения до того, как они произошли.

Метка изменилась после смерти княжича.

Проверять пределы было некогда.

Я рубанул мертвеца по шее. Он продолжил двигаться, пришлось ударить снова.

Уже поднятые не падали. Они всё ещё несли в себе силу Мораны и выполняли последние приказы.

Но новые тела остались лежать.

— Княжич мёртв! — крикнул Берест. — Новых не будет! Рубить остальных и отходить!

Мертвец слева ещё не начал удар, но я уже увидел его движение. Шагнул в сторону, позволил клинку пройти мимо и отсёк руку.

Другой должен был броситься на Рябого. Я увидел это чуть раньше и толкнул десятника щитом.

— Ты чего?

Мертвец ударил туда, где он только что стоял.

— Потом!

Новое зрение не показывало далёкого будущего. Только ближайший удар, шаг, падение. Иногда картинка появлялась, иногда нет. Но этого хватало, чтобы не тратить откат на каждую смертельную ошибку.

Метка была полной. Смерть сильного княжича не просто вернула потраченное — расширила запас.

Мы продолжили отход.

Каждого мертвеца теперь уничтожали окончательно. Им рубили ноги, руки и головы. Леший оставлял застывшие тела, которые добивали бойцы второго ряда.

Живые морановичи поняли, что княжич погиб. Телохранители ещё несколько раз попытались пробиться к телу, затем начали отступать. Волхвы прекратили снегопад. Белая завеса редела, открывая ровное поле до самого леса.

Конные группы закрыли отход.

Преследовать их было некому. Конные десятки Береста находились у других ворот и на городских улицах. Лошади не были собраны для вылазки. У ворот лежали раненые и тела, а перед стеной ещё двигались мертвецы.

Пока конница смогла бы выйти, морановичи уже достигли бы леса.

Кроме того, их цель была выполнена хотя бы частично. Они узнали, сколько времени город собирает людей, кто способен провести вылазку и как быстро на стене появляются наёмники. В Мерове уже рассказывали о мёртвых, лезущих по лестницам. Паники хватит на несколько дней.

Последнего мертвеца добили возле рва.

Ему сломали обе ноги, но он продолжал ползти на руках. Хотыня наступил на спину, Гридя ударил мечом в основание черепа. Первый удар не остановил тело. Второй отделил голову.

Когда опасность исчезла, Хотыня отпустил щит.

Правая рука повисла. Он попытался сделать шаг и сел прямо в снег.

— Перелом? — спросил Гридя.

— Не знаю. Теперь болит всё.

— Значит, пойдём к лекарю.

— Сам дойду.

Хотыня поднялся, сделал два шага и снова согнулся.

Гридя подхватил его под левую руку.

— Конечно, сам. Я просто рядом иду.

Он довёл Хотыню до ворот вместе с остальными ранеными. Никто не освобождал для нового бойца отдельного места и не собирал вокруг него людей. На земле лежали мужчины с рассечёнными лицами, пробитыми животами и раздробленными руками. Хотыня был одним из них.

Только Гридя не ушёл.

Леонтий появился рядом не сразу. Несколько мгновений после выхода из последнего тела его вообще не было видно. Затем призрачная фигура проступила возле стены.

— Больше сегодня не смогу, — сказал он.

— Не придётся.

— Ты уверен?

— Нет.

На этом разговор закончился.

Лешего не нашли.

Один дружинник видел, как тот полез под сани. Другой утверждал, что старик ушёл вслед за морановичами. Третий клялся, что после боя Леший уже сидел на стене и пытался откусить ремень у мёртвого ополченца.

Ни одному рассказу я не доверял.

Берест вызвал меня, когда раненых уже уносили в город.

Тело княжича лежало отдельно. Доспех с него не снимали. Даже мёртвый он оставался ценной добычей, но стоил несравнимо меньше живого.

Сотник смотрел на пробитую пластину.

— Я приказал взять живым.

— Взяли.

— Потом ты его убил.

— Он поднимал наших людей.

— Я видел.

— До стены мы могли не дойти.

— Это тоже видел.

Берест повернулся ко мне.

— Тогда объясни, почему последнее решение снова принял ты.

— Потому что люди уже умирали.

— Они умирали, когда брали его. Умирали по моему приказу и ради общей добычи. Выкуп принадлежал всей сотне. Ты распорядился им один.

— Ещё несколько смертей дали бы ему новых мертвецов.

— Возможно, ты прав. Но в моём отряде недостаточно быть правым. Нужно ещё выполнять приказы.

Я промолчал.

— Ты приводишь людей, о которых ничего не объясняешь. Уходишь ночью. Знаешь чужие тайны. Моранский княжич называет тебя Меровичем. А когда мой приказ тебе не нравится, ты решаешь, что имеешь право заменить его своим.

— Сейчас будем говорить о метке или о княжиче?

— Сейчас ты пойдёшь в карцер. Там решишь, о чём готов говорить потом.

Он подозвал двух бойцов.

— Оружие снять. Нечая запереть до моего решения.

Рябой находился рядом и не вмешался. Он слышал приказ взять княжича живым. Видел, что я сделал. Причина могла быть правильной, но приказ от этого не исчезал.

С меня сняли меч, нож и сулицу. Щит забрали. Руки связывать Берест не разрешил.

— Если решит уйти, верёвка не поможет, — сказал он. — Если не решит, незачем позорить десятника перед людьми.

— Уже поздно беспокоиться о моём достоинстве.

— Тогда хотя бы не заставляй меня пожалеть, что оставил тебе руки свободными.

До двора сотни я шёл под охраной.

По городу уже знали, что стену удержали. Количество мертвецов увеличивалось с каждой улицей. Возле западных ворот говорили о сотне. У рынка — о пяти сотнях. Один человек уверял, что морановичи пытались сложить из тел лестницу до самого неба, но её вовремя подожгли велесовичи.

Про княжича пока знали немногие.

Меня заперли в небольшом помещении возле оружейного сарая. Каменные стены, лавка, ведро и узкая щель под потолком. Кольчугу сняли, оставили рубаху и штаны.

Когда дверь закрылась, я лёг.

Пять коротких откатов оставили больше боли, чем один длинный. Под рёбрами горело там, куда входило копьё. Колено ныло, хотя осталось целым. Горло помнило два смертельных удара. Из носа снова пошла кровь.

Но метка была полной.

Новые линии занимали часть предплечья. Иногда перед глазами появлялось ближайшее движение: Леонтий менял положение у стены за мгновение до того, как действительно сдвинулся; с потолка падала крупинка извести, а я видел её падение чуть раньше.

Секунда. Иногда две.

Недостаточно, чтобы узнать исход боя или разговора. Достаточно, чтобы увидеть начало удара.

— Он тебя узнал, — сказал Леонтий.

— Я тоже его узнал.

— Другие слышали.

— Рябой, Вьюн, Хотыня. Возможно, ещё несколько человек.

— Берест слышал точно.

— Поэтому карцер может затянуться.

Священник сел у стены.

— Ты мог не убивать княжича?

— Мог выполнить приказ и посмотреть, сколько наших людей он успеет поднять.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

К вечеру дверь открылась.

Медок принёс миску каши, хлеб и воду. Караульный остался снаружи.

— Берест разрешил еду, — сказал Медок. — Про разговор ничего не говорил.

— Значит, пока не запретил.

Он поставил миску на лавку.

— Как раненые?

— Лекарь занял две комнаты и часть столовой. Людей много. Тот, кому утром пробили бедро, жив. Человек без глаза тоже.

— Хотыня?

— Переломов нет. Плечо и бок разбиты. Лекарь говорит, несколько дней будет двигаться плохо.

— Гридя?

— Сидит рядом. Хотыня дважды пытался его прогнать. Гридя ответил, что уйдёт после того, как убедится, что тот не попытается ночью вернуться на кожевенный двор.

— Почему именно на двор?

— Хотыня сказал, что семье нужно помогать. Гридя назвал его идиотом и отобрал сапоги.

Я начал есть.

— Над ним смеялись?

— Один попробовал. Гридя спросил, кто вытаскивал его из-под мертвеца. Больше не пробовали.

Личного долга хватило. Дружба за несколько часов не возникала, но Гридя уже не позволял другим трогать человека, который его спас.

— Что говорят обо мне?

— Одни считают, сколько стоил княжич. Другие спрашивают, сколько людей он поднял бы до ворот. Рябой сказал, что мёртвые серебро не делят. После этого спорить стали громче.

— Берест?

— Злой. Но доспех и оружие княжича записал в общую добычу. Приказчики Ратибора и Милонега приходили.

— Уже?

— Оба спрашивали Нечая. Хотят взять тебя в личную охрану после окончания договора. Жалованье обещают больше. Один разрешает привести несколько своих людей.

— Берест их ко мне не пустил.

— Сказал, что десятником под взысканием через дверь не торгуют.

Медок немного помолчал.

— Ещё пятеро вернулись.

— Откуда?

— Из обоза сборщика. Самого сборщика и вооружённую охрану перебили. Серебро, зерно, лошадей и оружие забрали.

— Пятеро сбежали?

— Их отпустили.

Я отложил ложку.

— Кто?

— Имена не назвали. Пятерых безоружных собрали после боя, дали еды и одного коня для старшего. Потом заставили выучить слова для города.

— Какие?

Медок повторил медленно, стараясь не перепутать:

— Борята взял княжеский стол не по праву. Велесовы держат его на этом столе. Они сами остались от законной власти и собирают тех, кто не хочет кормить Боряту и воевать за него на своей земле. Простых работников врагами не считают. Людей Боряты и Велеса будут убивать.

— Пятеро говорят одинаково?

— Их заставляли повторять. Один забыл часть, ему приказали начать сначала.

Это уже не было обычным разбоем.

Возчиков не просто пощадили. Их собрали, накормили, дали коня и отправили в Меров с сообщением. Неизвестным требовались деньги, зерно, оружие и лошади. Но теперь им требовались ещё и люди.

— Предводителя назвали?

— Нет. Сказали, имя узнают те, кто сам придёт.

— В городе уже слышали?

— Их люди Путяты держат у ворот. Но стража слышала. Те, кто помогал вести коня, тоже. Утром будут знать на всех рынках.

Медок постучал в дверь. Караульный открыл.

— Миску потом заберу.

— Хотыне передай, чтобы слушал лекаря.

— Передам. Он спросит, почему ты сам не слушаешь Береста.

— Тогда не говори, что это от меня.

Медок вышел.

Я остался с недоеденной кашей, полной изменившейся меткой и словами, которые пятеро возчиков должны были разнести по Мерову.

Неизвестные в лесах больше не скрывали, что собирают отряд против Боряты. Теперь они объясняли жителям, кого считают врагами.

И делали это через людей, которых намеренно оставили в живых.

Глава 6. Свет Хорса.

Глава 6. Свет Хорса

Утром меня выпустили не на свободу.

Сначала открылась дверь. Потом караульный велел выйти без оружия и идти за ним. Разница между освобождением и переводом в другое место обычно выясняется у следующей двери, поэтому радоваться я не стал.

Леонтий поднялся вместе со мной. Ночью он почти не исчезал. Сидел у стены, иногда вставал, проходил сквозь запертую дверь, возвращался и сообщал, что во дворе всё ещё носят раненых, спорят о добыче и пытаются понять, кого именно мы вчера победили. Полезной была только последняя часть. Остальное я и без него мог представить по запаху крови, мокрой шерсти и каши, которую Медок принёс вечером.

Во дворе стало тише. Не спокойно — до спокойствия Мерову сейчас не хватало нескольких недель без пожаров, казней, мертвецов и людей, которые кричат, что ворота уже взяты. Просто большинство тех, кто мог орать, либо уснули, либо лишились голоса.

Меня повели не к Бересту, а во внешний двор.

Там стояли пятеро.

Старшему было около сорока. Лицо обветрено, на виске засохла кровь, правая рука висела на перевязи из разорванной рубахи. Второй держался за бок. Третий всё время втягивал голову в плечи и смотрел на ворота. Остальные двое были моложе, почти мальчишки, но после ночи на дороге и чужой крови на одежде возраст определялся хуже.

Перед ними находились Путята, Берест и трое городских дружинников. У стены сидел писец с дощечкой, хотя записывать длинные речи на воске он не собирался. Рядом лежали пять коротких палочек. После каждого ответа писец делал на одной зарубку. Не слова сохранял — совпадения.

— Повтори, — сказал Путята старшему.

Мужчина облизнул потрескавшиеся губы.

— Борята сел на стол не по праву. Велесовы держат его. Кто не хочет кормить Боряту и воевать за него на своей земле, тому дорога открыта. Простых работников они врагами не считают. Людей Боряты и Велеса будут убивать.

Он произнёс всё ровно, без запинки. Не потому, что верил. Потому что повторял уже много раз — сначала перед теми, кто перебил охрану обоза, потом у ворот, потом людям Путяты и теперь снова.

— Кто именно это сказал? — спросил Берест.

— Человек в кольчуге. Шлем не снимал. Голос молодой.

— Знак на щите?

— Щит был без знака.

— Метка бога?

— Не видел.

— Сколько людей?

Старший посмотрел на остальных.

— Больше двух десятков. Может, три. В лесу ещё были. Стреляли оттуда.

Путята повернулся ко второму.

— А ты сколько видел?

— Два десятка точно. Остальных не считал. Я под телегой лежал.

— Тебя оттуда вытащили?

— Позвали. Сказали, если оружия нет, ползти к дороге. Я выполз.

— Раненых добивали?

— Охрану — да. Работников нет. Деду нашему ногу перетянули. Он всё равно ночью умер.

Писец сделал новую зарубку.

Следующий рассказал то же самое с другими мелочами. Сборщика сняли с коня первым. Двое охранников попытались закрыться телегой. Один работник схватил выпавший меч, его убили вместе с дружинниками. Остальным велели отойти к канаве, положить руки на головы и ждать. Потом дали хлеб, лук и воду. Старшему — коня. Не хорошего, одного из обозных, с рассечённым крупом, но до Мерова тот дошёл.

— Серебро забрали всё? — спросил Путята.

— Всё.

— Зерно?

— Телеги увели.

— Лошадей?

— Каких не ранили.

— Оружие?

— Собрали даже сломанное.

— Сапоги с мёртвых снимали?

Мужчина замялся.

— С охраны сняли кольчуги, пояса, ножи. Сапоги оставили. Сборщику плащ вернули на тело после того, как обыскали.

Это было уже знакомо. Убитые Борятины люди на дороге тоже остались в одежде. Нападавшим требовалось не всё, что можно унести, а то, что позволяло кормить, вооружать и двигать отряд. Они не были голодной шайкой, для которой хорошие сапоги важнее будущего восстания.

Путята заставил всех пятерых повторить послание ещё раз. Один молодой сбился на словах о законной власти и сразу побледнел, будто перед ним по-прежнему стоял человек в закрытом шлеме.

— Сначала, — сказал Путята.

Парень начал сначала.

Когда он закончил, Берест посмотрел на меня.

— Слышал?

— Вчера Медок пересказал.

— Теперь услышал от них.

— Не обычный разбой.

— Это мы поняли без десятника под взысканием.

Путята перевёл взгляд с меня на Береста.

— Зачем привёл?

— Не приводил. Выпустил. По пути решил, что услышать ему полезно.

— Его дело — держать строй, а не разбирать обращения к городу.

— Вчера его дело дважды стало шире, чем ты собирался оплачивать.

Путята не ответил. Он ещё раз осмотрел пятерых, затем приказал отвести их к лекарю, накормить и отпустить по домам. За каждым установить наблюдение.

Старший услышал последние слова.

— Мы ничего им не обещали.

— Поэтому пойдёшь домой, — сказал Путята. — Тот, кто обещал, пошёл бы в тюрьму.

— Тогда зачем следить?

— Чтобы увидеть, кто придёт к тебе спрашивать дорогу.

Мужчина хотел возразить, но передумал. Сейчас дом был лучше тюрьмы даже с чужими глазами возле ворот.

Когда пятерых увели, Путята забрал палочки с зарубками. Писец соскоблил верхний слой воска, уничтожая имена и короткие пометки. Через несколько мгновений дощечка снова стала пригодной для чужих признаний.

— В городе уже повторяют их слова, — сказал Путята. — На зерновом ряду спрашивали, почему людей Боряты убили, а работников отпустили с хлебом. У нижних ворот кто-то добавил, будто нападавшие вернули крестьянам часть сборов. Этого в рассказе нет.

— К вечеру вернут всё зерно и попросят прощения у вдов, — сказал я. — Люди улучшают любую весть, если она им нравится.

— Поэтому твои бойцы не должны обсуждать её в кабаках.

— Мои бойцы сейчас обсуждают, кто из них ещё может дышать без лекаря.

Берест посмотрел на меня.

— Пойдём.

В его комнате ничего не изменилось, кроме количества палочек на столе. После вчерашнего боя их стало больше: караулы, раненые, погибшие, испорченное оружие, люди у стен, люди у ворот. Берест снял пояс с мечом и положил рядом, но садиться не стал.

— Княжич был связан, — сказал он.

— Был.

— Рябой, Вьюн и двое городских дружинников подтвердили, что после этого поднялись ещё три тела.

— Четыре. Одного они не заметили за лестницей.

— Мне достаточно трёх. После его смерти мёртвые потеряли управление.

Я ждал.

Берест обошёл стол и остановился напротив.

— Приказ ты нарушил.

— Да.

— Ценного пленного убил.

— Да.

— Возможный выкуп потерян. Допрос потерян. Обмен потерян. Возможность узнать, кто послал его к Мерову, тоже потеряна.

— Пока он был жив, люди тоже терялись.

— Поэтому я не оставлю тебя в карцере.

Свободой это ещё не звучало. Скорее другой формой взыскания.

— Твоя личная плата за бой у стены уходит в общий котёл раненых, — продолжил Берест. — Пять дней десятницкой прибавки тоже. Доля с доспеха и оружия княжича считается по договору, но из неё ты не получишь ничего.

— Понял.

— Нет, — сказал он. — Ты услышал. Поймёшь в следующий раз, когда возьмём пленного. Если тебе приказано доставить живым, доставишь живым. Если решишь иначе, сначала передашь командование Рябому, потом будешь решать. Ещё один мёртвый пленник без моего приказа — и десятником перестанешь быть.

— Если он снова будет поднимать наших?

— Тогда убьёшь и перестанешь быть десятником.

Я посмотрел на него.

Берест не повышал голос. Он вообще редко повышал. Люди, которым постоянно приходится перекрикивать других, обычно плохо умеют заставлять слушать.

— Тебе нужен человек, который выполнит приказ, даже если потом окажется, что приказ был плохим, — сказал я.

— Мне нужен десятник, который не заставляет сотника выбирать между пользой и подчинением после каждого боя.

— Такого у тебя много.

— Поэтому ты пока остаёшься.

Он взял мой пояс с оружием, который караульный принёс раньше, и подал мне.

— Иди к людям. Сегодня твой десяток не ставят на стену. До вечера отдых и приведение оружия в порядок. Ночью получишь караул, если лекари не заберут половину.

— Хотыня?

— У лекаря. Сначала проверь своих раненых, потом можешь заниматься семейными делами. Но до вечернего развода вернёшься.

Он знал достаточно, чтобы каждое упоминание семьи звучало предупреждением. Недостаточно, чтобы понять, сколько семейных дел уже поселилось в одном доме.

У двери Берест добавил:

— Приказчики Ратибора и Милонега снова придут. Разговаривать с ними будешь только после окончания договора со мной.

— Я никуда не собирался.

— Люди часто не собираются, пока им не называют сумму.

— Тогда пусть называют при тебе.

— Это разумнее всего, что ты сказал с утра.

Я вышел.

Леонтий прошёл сквозь дверь следом.

— Ты ожидал большего наказания.

— Ожидал, что он снимет меня с десятка.

— И всё равно убил бы княжича.

— Мы это уже обсуждали.

— Я не обсуждаю. Проверяю, изменился ли ответ.

— Не изменился.

— Тогда Берест прав, что тебе не доверяет.

— Он и раньше не доверял.

— Раньше у него не было причин.

Я посмотрел на священника.

— Ты вчера трижды входил в мёртвые тела без разрешения хозяев.

— Хозяева были мертвы.

— Поэтому я пока не снимаю тебя с должности призрака.

Леонтий перекрестился и ушёл вперёд. Спор он не выиграл, но и виноватым себя не признал. В этом мы были похожи больше, чем хотелось обоим.

Лекарь занял две комнаты, часть столовой и проход между ними. На полу лежали люди, которым не хватило лавок. Возле двери стояли миски с окровавленной водой. Помощник разрывал старые рубахи на полосы, другой грел инструменты над жаровней. Здесь огонь имел причину. Вчерашняя кровь уже начала пахнуть тяжело и сладко.

Хотыня лежал возле стены на соломе.

Сапог на нём не было. Гридя сидел рядом, прислонившись спиной к столбу, и держал оба под задницей.

— Верни, — сказал Хотыня.

— Нет.

— Мне нужно домой.

— Лежи.

— Там работа.

— Здесь тоже. Лекарь работает, чтобы ты не сдох. Не мешай.

Хотыня повернул голову ко мне.

— Скажи ему.

— Вернуть сапоги?

— Что я могу идти.

— Можешь, — ответил я. — До двери. Потом тебя принесут обратно и будут ругать уже двое.

— Я дошёл со стены.

— Пока твоя сила не вернула боль. После этого ты сел прямо на снег.

— Не сел.

Гридя хмыкнул.

— Упал на задницу и сказал, что присел поправить ремень.

— Ремень был перекручен.

— На щите, который с тебя уже сняли.

Хотыня попытался приподняться на левом локте. Лицо сразу побелело, но он продолжил, пока лекарь не заметил движение.

— Лежать! — крикнул тот через комнату.

— Я лежу.

— Ты лежишь вверх.

— Это как?

— Сейчас покажу. Помощник!

Хотыня опустился обратно раньше, чем помощник подошёл.

Я сел рядом. Плечо распухло сильнее, чем вечером. От ключицы к груди разливался тёмный след. Правый бок под повязкой тоже наливался кровью, хотя кожа нигде не была глубоко разрезана. Опасность таких ран заключалась не в том, что видно. Кровь могла остаться внутри, мышцы — порваться, ребро — треснуть так, что человек ещё ходит, а потом начинает задыхаться.

Лекарь подошёл, вытер руки о тряпку и надавил Хотыне под рёбра.

Тот дёрнулся.

— Не больно, — сказал он сквозь зубы.

— Тогда я сильнее надавлю.

— Не надо.

— Значит, больно.

Лекарь приложил ухо к груди, велел вдохнуть, потом ещё раз. Хотыня вдохнул неглубоко.

— Полнее.

— Я дышу.

— Ты экономишь воздух, будто потом продашь. Полнее.

Хотыня подчинился и закашлялся.

Доброй новостью было отсутствие крови. Плохой — всё остальное.

— Кости целы? — спросил я.

— Явного перелома нет. Трещину рукой не найдёшь. Плечо разбито, мышцы под ним тоже. Бок смотреть будем. Если жар поднимется, если начнёт кашлять кровью или живот станет твёрдым — зови сразу.

— Когда сможет работать?

Лекарь посмотрел на Хотыню.

— Если будет лежать — через несколько дней начнёт ходить без стены. Если сегодня уйдёт таскать шкуры — через несколько дней я вскрою опухоль и посмотрю, что внутри сгнило.

— У нас лавка, — сказал Хотыня. — Мать и сестра не унесут мокрую кожу.

— Тогда наймут человека.

— На что?

— Это вопрос не к лекарю.

Хотыня повернулся ко мне.

— Ты привёл в дом ещё двоих.

Гридя перестал усмехаться. Он не знал, кого именно. Для него речь шла о погорельцах или родне. В переполненном городе это не требовало объяснений.

— Их содержание не ляжет на Добраву, — сказал я.

— Сегодня уже легло. Они ели.

— Я заплачу.

— Деньги не поднимут бочку.

— Поэтому ты полежишь, пока я найду руки.

— Мне не нужны чужие руки на нашем дворе.

— Тебе сейчас нужны любые руки, которые не оторваны от плеча. Своя правая у тебя временно только для красоты.

Он хотел ответить, но лекарь снова коснулся распухшего места. Хотыня выругался и забыл про спор.

Я вспомнил Лешего, чёрную птицу, кровь, запах трав и то, как края моей раны начали стягиваться быстрее, чем позволяла обычная плоть. Тогда старик не просто дал отвар. Он взял жизнь кобылы, смешал её с собственным колдовством и заставил тело делать за часы то, на что требовались недели.

Хотыня не умирал. Но если вернуть ему руку и бок раньше, семья не останется без работы, а Добрава не начнёт выбирать, кого кормить меньше.

— Не уходи, — сказал я Гриде.

Он вытащил из-под себя один сапог, проверил, на месте ли второй, и снова сел.

— Я и не собирался.

— Если станет хуже — позови лекаря.

— Он в трёх шагах.

— Тогда ори громче.

Хотыня закрыл глаза.

— Сначала все решают за меня. Теперь ещё и охраняют.

— Привыкай, — сказал Гридя. — Ты теперь важный. Тебя даже сапог лишили лично.

Я вышел из лекарской.

Дом Добравы находился недалеко, но город после двух нападений стал длиннее. На перекрёстках стояли караулы. Возле площади разбирали настил казни и отмывали кровь снегом. У западной улицы плотники несли доски к стене. Люди двигались медленно, оглядывались чаще обычного и не задерживались на открытых местах.

Днём фонари были не нужны. Ночью их всё равно не было. Меров освещал себя только изнутри: печами, лучинами, редкими лампами в богатых домах. Улица получала свет, когда кто-то открывал дверь. Потом дверь закрывалась, и город снова принадлежал луне, если та вообще показывалась.

Сейчас небо очищалось. После наведённого снегопада воздух стал сухим, облака уходили к востоку. К ночи должна была появиться луна.

Добрава открыла сама.

За её спиной в передней части лавки Любимка связывала ременные полосы. Рада сидела на лавке и перебирала деревянные пуговицы, складывая целые в одну миску, треснувшие — в другую. Яромила стояла возле печи и размешивала что-то в горшке. Княгиня, которая ещё недавно жила в отдельном доме с прислугой, теперь готовила в чужой избе и старалась не задеть локтем подвешенные связки кожи.

Все четверо посмотрели на меня одновременно.

— Хотыня? — спросила Добрава.

Я успел снять шапку.

— Всё в порядке.

— Что значит «в порядке»?

— Полностью здоров. Пара синяков.

Ложь получилась слишком большой, чтобы прятать её внутри правды. Иногда так надёжнее. Маленькая ложь заставляет человека искать край, где она заканчивается. Большая либо принимается целиком, либо сразу рушится.

Добрава не приняла.

— Почему тогда он не пришёл?

— Берест держит новобранцев во дворе. После вчерашнего нападения городские караулы меняют, людей пересчитывают, оружие проверяют. Хотыню лекарь осмотрел вместе с остальными и оставил спать. Он почти сутки на ногах.

— Руку поднимает?

— Поднимает.

— Дышит свободно?

— Свободно.

— Бок?

— Два синяка. Один большой, второй хочет догнать.

Рада тихо хихикнула. Добрава не улыбнулась.

— Он вчера уже был весь в синяках.

— Сегодня добавил ещё несколько. В этом и состоит служба.

— Когда отпустят?

— После вечернего развода или утром. Зависит от Береста.

Это было слабое место. Полностью здорового бойца можно было отпустить домой, если его десяток отдыхал. Добрава знала городскую службу хуже меня, но собственного сына лучше.

— Я пойду к нему, — сказала она.

— Не пустят. Лекарская переполнена, во двор сотни сейчас пропускают только служащих и тех, кого вызвали.

— Меня знают.

— Поэтому откажут вежливо.

Любимка перестала связывать ремни.

— Он сам просил сказать, что здоров?

— Нет. Он спорил с Гридей из-за сапог.

Это было правдой и потому прозвучало убедительнее всего остального.

— Кто такой Гридя? — спросила Добрава.

— Боец моего десятка. Хотыня вытащил его из-под мертвеца. Теперь Гридя считает себя должником и не даёт ему уйти без приказа.

— Значит, всё-таки не может уйти.

— Может. Не дают.

Добрава смотрела на меня ещё несколько мгновений. Потом выдохнула и отступила от двери.

— Входи. На пороге тепло выпускаешь.

Я вошёл.

В доме стало теснее, чем два дня назад. За печью висела ткань, отделявшая место Яромилы и Рады. У стены лежали их узлы. Товар, который раньше хранился в задней части, перенесли в переднюю. Между лавкой и сундуком оставался проход на одного человека. Если встречались двое, одному приходилось становиться боком.

— Он ел? — спросила Добрава.

— Ел.

Медок сказал, что лекарь кормил раненых. Я не видел, но ложь уже шла сама и останавливаться из-за миски каши было поздно.

— Много?

— Хотыня? Достаточно, чтобы потребовать ещё.

— Значит, точно жив, — сказала Любимка.

Добрава наконец чуть расслабилась. Подошла к столу, сдвинула миску с ременными заклёпками и освободила мне место.

Яромила продолжала стоять у печи. Она не задала ни одного вопроса. Только посмотрела на мои руки, на пояс, на лицо, потом на дверь. В детстве мне хватило бы этого взгляда, чтобы признаться даже в том, чего не делал. Сейчас я был старше неё, если считать прожитые годы, и всё равно понял: она не поверила.

— Милуша, — сказала Добрава, — добавь воды. Нечай поест.

— Не буду. В сотне кормят.

— В сотне тебя вчера заперли.

— Сегодня выпустили.

— Значит, на одну миску у них стало меньше причин.

Спорить о еде с хозяйкой, у которой в доме поселил мать и сестру, было глупо. Я сел.

Яромила поставила передо мной миску жидкой похлёбки. Мяса не было. Плавали репа, лук и несколько крупинок жира. На пятерых женщин и одного временно отсутствующего кожевника запасы уже растягивали.

— За еду и место я заплачу, — сказал я Добраве.

— Потом.

— Сегодня.

— Сегодня у тебя денег меньше. Берест не выпустил бы без взыскания.

Она угадала не сумму, но направление.

— Заплачу из остального.

— Сначала верни Хотыню. Потом считай.

Яромила посмотрела на Добраву. В этих словах не было обвинения в мой адрес. Только порядок: сын, затем деньги.

Я съел несколько ложек. Добрава продолжала расспрашивать о стене, но уже не о ранах Хотыню. Сколько мертвецов подняли. Правда ли, что Леший кусал их. Видел ли Борята бой. Почему ополчение так долго собиралось. Я отвечал коротко. Любимка слушала, не отрывая рук от ремней. Рада перестала разбирать пуговицы и каждый раз открывала рот, когда речь заходила о мертвецах, но Яромила не позволяла ей задавать вопросы.

Когда Добрава ушла в заднюю часть проверить товар, Яромила подошла ближе.

— Пара синяков? — спросила она тихо.

— Кости целы.

— Это не то, что ты сказал.

— Хотыня не умрёт.

— Это тоже не то.

Любимка сидела в нескольких шагах. Ремни шуршали, но я не мог знать, слышит ли она.

— Плечо и бок разбиты, — ответил я так же тихо. — Лекарь оставил его. Если будет лежать, поправится.

— А если не будет?

— Гридя забрал сапоги.

Яромила прикрыла глаза. Не от облегчения. От того, что сын, которого она помнила мальчишкой, теперь успокаивал её чужими сапогами и тем, что раненый не умрёт при условии послушания.

— Добраве скажешь сам, если станет хуже, — произнесла она.

— Скажу.

— Не пошлёшь Вьюна или мальчика из сотни.

— Сам.

— И не будешь снова говорить, что всё хорошо.

Я хотел ответить, что ложь сейчас дала Добраве несколько часов без страха и ничего у неё не отняла. Потом посмотрел на Яромилу. Она слишком долго жила среди людей, которые сообщали ей удобную часть правды. Для княгини это считалось заботой. Для матери оставалось ложью.

— Если станет хуже, скажу правду, — пообещал я.

— А сейчас?

— Сейчас сделаю так, чтобы не стало.

Она проследила взглядом, как я встаю.

— Куда?

— За лекарством.

— К обычному лекарю ты уже ходил.

— Значит, к необычному.

Леонтий стоял у печи. При этих словах поморщился, но спорить не стал. Он знал, кого я собираюсь искать.

Добрава вернулась, когда я уже надевал шапку.

— Уходишь?

— До развода нужно вернуться в сотню.

— Хотыне передай, что если он полностью здоров, вечером придёт сам. Иначе я пойду за ним утром, даже если Берест поставит у двери всю сотню.

— Передам.

На улице Леонтий сказал:

— Теперь тебе нужен Леший.

— Да.

— Ты не знаешь, сможет ли он повторить лечение.

— Узнаю.

— И не знаешь цену.

— Знаю начало. Чёрная птица.

В прошлый раз Леший потребовал кобылу не потому, что любил лошадей. Ему требовалась жизнь, достаточная для тяжёлой раны. Хотыня был целее меня после копья. Возможно, хватит петуха. Возможно, старик посмотрит и потребует быка, младенца или левую ногу Береста. С Лешим заранее можно было подготовить только первую часть разговора.

Чёрного петуха нашёл повар.

Он сначала выслушал просьбу, затем посмотрел на меня так, будто я потребовал свежую голову княжича вместо той, которую уже потерял.

— Чёрного?

— Полностью.

— Для супа цвет не важен.

— Этот будет лечебный.

— Тогда тем более не суп.

— Где взять?

Повар почесал щеку рукоятью ножа.

— У вдовы за кожевенным рядом. Держит птицу во дворе. Хотела весной оставить на племя, но сейчас зерна нет. Продаст дорого.

— Сколько?

— Если увидит десятника — ещё дороже.

— Пошли мальчишку.

— Серебро дай.

Я вытащил кошель, отсчитал монеты и отдал. Повар завернул их в тряпицу, позвал помощника лет двенадцати и подробно объяснил, какого именно петуха брать. Мальчишка переспросил дважды. В Мерове чёрным называли всё, что не было белым, рыжим или пятнистым. Мне требовалась птица без светлого пера. Леший мог отказаться из-за одного белого кончика на хвосте, а потом объяснить, что Хорс видит обман даже через задницу петуха.

Птицу принесли через час.

Она была большой, злой и действительно чёрной. Гребень частично обморожен, на левой лапе не хватало когтя. Петух сразу клюнул помощника повара, вырвался, пробежал по двору, влетел в оружейный сарай и забился под лавку. Ловили его втроём. Я не помогал. Десятник, ползущий на четвереньках за птицей, слишком легко становится частью памяти сотни.

Наконец петуха сунули в мешок. Горловину завязали так, чтобы внутрь проходил воздух, но голова не пролезала. Птица успокоилась ровно на время, необходимое всем поверить, что она успокоилась. Потом начала бить крыльями и ругаться на языке, который понимал любой повар.

— Готовый суп так не сопротивляется, — сказал Леонтий.

— Поэтому и несу живым.

— Старик уже один раз лечил тебя жертвой. Ты уверен, что Хотыне это не повредит?

— Нет.

— Хорошо, что хотя бы это признаёшь.

Лешего у кухни не было. За сараями тоже. Повар сообщил, что утром старик успел украсть две рыбьи головы, потребовать плату за охрану помойной ямы и укусить человека, который отказался показать бороду. После этого ушёл к торгу.

До вечернего развода оставалось меньше часа. Я оставил мешок у повара, предупредив, что петуха нельзя ощипывать, резать и менять на двух менее злых. Повар обиделся только на последнее.

На разводе Берест пересчитал людей, выслушал лекаря и ночной караул моему десятку не дал. Двое после площади лежали, трое после стены едва держали щиты, Хотыня оставался у лекаря. Остальным велел выспаться и к рассвету быть готовыми выйти к воротам.

— Ты тоже, — сказал он мне. — Семейные дела закончи до ночи.

— Постараюсь.

— Не старайся. Закончи.

Я забрал петуха уже после развода. Небо успело потемнеть, но луна ещё не поднялась над крышами. На улице возле западного прохода меня окликнули.

— Нечай!

Трое дружинников шли со стороны стены. Не наши. На щитах — знаки городской дружины, поверх кольчуг наброшены мокрые свиты. У одного свежая повязка пересекала лоб, у второго левая щека была рассечена от уха к подбородку, третий хромал и делал вид, что это особая походка.

Первого я помнил по площади. Он закрывал Ратибора после того, как другому раздробили руку. Второй стоял у стены, когда связанный княжич поднял ещё два тела. Третьего раньше не замечал.

— Уже выпустили? — спросил человек с повязкой.

— Как видишь.

— Тогда выпьем.

— Я на развод.

— До развода далеко. Мы после караула. Ты после карцера. Оба случая требуют пива.

Петух в мешке закричал.

Трое посмотрели вниз.

— А это требует повара, — добавил хромой.

— Горожане десятку подарили, — сказал я. — За стену. На суп несу.

Человек с рассечённой щекой кивнул с уважением.

— Нашим кувшин принесли. Пустой.

— Почему пустой?

— Пока несли, благодарили по дороге.

— Значит, подарок дошёл по назначению.

Они засмеялись. Меня взяли между собой и повели к небольшой пивной во дворе сапожника. Отказаться можно было, но тогда пришлось бы объяснять, куда я спешу с живым петухом. Кроме того, люди Боряты сами искали разговора. После площади и стены это стоило одной кружки.

Внутри было тесно. Свет давала жаровня и одна масляная лампа над стойкой. Днём её бы не зажгли, но маленькое окно закрыли досками после нападения, чтобы с улицы никто не бросил внутрь огонь. Дым собирался под потолком. За столами сидели дружинники, двое плотников со стены и старик с перевязанной кистью.

Троих звали Твердило, Неждан и Кудряш. Кудряш был лысым. Прозвище осталось с тех лет, когда волосы у него ещё имелись, и теперь использовалось с большей охотой.

Они поставили мне кружку.

— За площадь, — сказал Твердило.

— За тех, кто с неё ушёл, — поправил Неждан.

Выпили.

Пиво было кислым и слабым. Хорошее сейчас продавали тем, кто платил заранее или имел собственный погреб. Остальным доставалась вода, которая когда-то видела солод.

— Берест сильно содрал? — спросил Кудряш.

— Достаточно.

— Зря, — сказал Неждан. — Я видел княжича после того, как связали. Глаза закрыл, а мёртвые всё равно поднялись. Наш Векша уже сидел у стены с пробитым животом. Потом встал и полез на нас. Пришлось второй раз убивать.

Он говорил спокойно, но кружку держал обеими руками.

— Берест не за смерть наказал, — ответил я. — За приказ.

— Приказ мёртвым не объяснишь.

— Поэтому княжич умер.

Твердило постучал пальцем по столу.

— Ратиборов приказчик утром спрашивал про тебя. Слышал?

— Слышал.

— Жалованье у них хорошее. Только у боярина человек сначала охраняет хозяина, потом его амбар, потом сына, потом любовницу сына, а когда получает стрелу — выясняется, что за любовницу доплаты не было.

— У Береста хотя бы заранее не платят за то, чего он ещё не придумал, — сказал Кудряш.

— Ты у него служил?

— Нет. Потому и жив.

Они снова засмеялись.

Петух зашевелился у меня под ногами. Неждан наклонился и постучал по мешку.

— Тише. До супа недолго.

Птица клюнула его через ткань.

Неждан отдёрнул руку.

— Злой подарок.

— Благодарность горожан, — сказал я.

— Тогда всё правильно.

Разговор перешёл к стене. Кто первым заметил, что снег идёт только за западным полем. Сколько лестниц насчитали. Правда ли, что Леший кусал мертвецов. На последнем вопросе заговорили сразу все.

— Кусал, — сказал Неждан. — Я сам видел. Повис на одном, как собака на сапоге. Тот сначала дёргался, потом замер.

— Он потом ещё живого укусил, — добавил Кудряш.

— Живого за бороду схватил.

— Зубами.

— Это и называется укусил.

Твердило поднял ладонь.

— Утром Леший на рыбном ряду троих проверил. Одному бороду дёрнул, второму в ухо заглянул, третьему велел снять лицо.

— Снял?

— Тот не согласился. Леший сказал, значит, лицо чужое, и убежал.

— Стража не вязала?

— Пытались. Рыбник потребовал серебро за волосы. Потом кто-то вспомнил стену. Лешего отпустили, рыбнику велели не соваться к мертвецам, если хочет целую бороду.

Неждан вытер пену с губ.

— После вчерашнего никто не верит, что старик городу зла желает. Безумный — да. Вор — точно. Но мертвецов он успокаивал на глазах у всех. Если бы хотел помочь морановичам, кусал бы нас.

Вот почему человек, пользовавшийся его телом, мог ходить по Мерову почти открыто. Днём Леший орал, крал еду и проверял бороды. Ночью просыпался в другом месте и считал это обычной частью собственной жизни. Горожане видели странности и складывали их туда же, где уже лежали разговоры с деревьями, кости в карманах и привычка называть себя нечистью.

— Сегодня его где видели? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал между прочим.

Твердило пожал плечами.

— Везде.

— У мельниц, — сказал Кудряш. — Нет, это до полудня.

— На кожевенном ряду он у вдовы петуха хотел украсть, — вспомнил Неждан.

Я посмотрел на мешок.

— Этого?

— Не знаю. Там птица чёрная бегала. Старик сказал, что у неё тень неправильная. Вдова метлой прогнала.

Значит, день замыкался неприятно аккуратно.

— Перед сменой я видел его у старых дворов, — сказал Твердило. — Шёл к складам за банями.

— Один?

— Один. Странный был.

Кудряш фыркнул.

— Леший был странный. Хорошая примета.

— Не так. Шёл прямо. Никого не хватал. Даже у старика с бородой мимо прошёл.

— Может, устал.

— На луну смотрел.

Я поднял глаза.

— Луна уже вышла?

— Над крышами. Небо чистое.

Леонтий стоял у стены за Твердилом. С момента упоминания старых дворов он больше не смотрел на людей. Повернул голову к выходу.

Я допил пиво.

— Пойду.

— На развод ещё рано, — сказал Неждан.

— Петух не станет супом сам.

— Проводим, — решил Твердило. — Нам в ту сторону.

Судя по тому, как Кудряш посмотрел на него, им было не в ту сторону. Но спорить дружинники не стали. Они пригласили меня не только ради пива. Хотели показать, что убийство княжича не сделало меня врагом для тех, кто видел поднятых товарищей.

Мы вышли.

За время в пивной стемнело окончательно. На улицах не горело ничего. Свет пробивался из щелей закрытых ставен, иногда из открытой двери, пока хозяин выпускал человека. Потом дверь захлопывалась, и оставались луна и снег.

Луна поднялась невысоко. Белый свет лежал на крышах, серединах улиц и открытых дворах. Под навесами, у стен и между домами стояла плотная темнота. Глаз привыкал к ней медленно, а после каждого светлого участка снова терял всё вокруг.

Постоянные факелы здесь никто не жёг. Смола и масло стоили денег, огонь рядом с деревянными крышами требовал человека, который не уснёт. Караульные носили свет только когда проверяли двор или искали кого-то. Сейчас ближайший дозор прошёл по другой улице. Их факел несколько мгновений отражался на верхушках крыш, потом исчез.

Старые хозяйственные дворы находились ближе к баням, где часть построек выгорела ещё до зимы. Новые хозяева туда не спешили: землю требовалось расчистить, колодец завалило, а по ночам в пустых сараях селились нищие. Для Лешего место подходило лучше городской избы.

Мы дошли до перекрёстка.

— Дальше нам прямо, — сказал Кудряш.

Твердило посмотрел налево, куда собирался идти я.

— А тебе?

— Проверю дворы.

— С петухом?

— Леший иногда ест.

Неждан хмыкнул.

— Иногда? Он ест всегда. Просто не всегда то, что люди называют едой.

Я не просил их идти со мной. Они всё равно свернули.

Чем ближе были бани, тем меньше встречалось людей. После нападения горожане старались не ходить ночью без нужды. Двери закрывали на засовы. Собаки лаяли из дворов, но никто не выходил узнавать, кто проходит.

У первого заброшенного сарая следов не было. У второго снег возле калитки оказался вытоптан. Не дневной толпой нищих: несколько человек пришли почти одновременно, стояли недолго и вошли внутрь двора.

Я поднял руку.

Дружинники остановились.

Из-за забора донёсся голос.

Низкий, спокойный, незнакомый.

— Здесь половина. Остальное после.

Другой ответил тише. Слова разобрать не удалось.

Потом засмеялся Леший.

Смех был его. Хриплый, рваный, с коротким визгом в конце. Только старик обычно смеялся не в том месте, где смешно собеседнику. Этот засмеялся вовремя.

Леонтий оказался рядом.

— Осторожно, — произнёс он.

Я передал мешок Неждану.

— Подержи суп.

— А ты?

— Посмотрю, с кем он ужинает.

Мы обошли двор. Забор был старый, между досками оставались щели. За ним стояла полуразрушенная постройка без части крыши. Луна падала внутрь широким прямоугольником. На освещённом снегу находились четверо.

Леший стоял в середине.

Трое мужчин окружали его не как пленника. Один держал кошель. Второй — короткое копьё, хотя по городу ночью с таким оружием ходили только дружинники и люди, у которых имелась веская причина не встречать караул. Третий стоял ближе к воротам и всё время слушал улицу.

Первого я узнал.

На площади он был без шапки. Тёмные волосы прилипли ко лбу, на правой щеке — родимое пятно. Он толкал людей к настилу и кричал, что северные ворота уже открыты. Оружия при мне не доставал, но работал не хуже тех, кто резал толпу. Паника убила больше людей, чем некоторые ножи.

Твердило нашёл другую щель и тихо втянул воздух.

— Второй был там, — прошептал он. — У Ратибора. С топором.

Третий оставался незнакомым.

Леший дёрнул плечом, скосил глаза и провёл языком по верхней губе. Потом схватил себя за бороду и потянул вниз. Всё правильно. Каждое движение я видел десятки раз.

И всё было неправильно.

Старик кривлялся, когда от него этого ждали. Перебивал не случайно, а чтобы сбить цену. Смеялся после слов собеседника, а не во время собственной мысли. Даже бороду дёргал одинаково — два коротких движения, пауза, ещё одно. Настоящий Леший не повторял себя так точно. Он мог начать выть, забыть, о чём говорили, вытащить кость и заставить всех слушать историю, которой не было. Здесь безумие служило маской. У настоящего старика оно было лицом.

— Людей найдёшь сам, — сказал мужчина с родимым пятном.

— Леший всех находит, — ответил старик. — Кривых, голодных, злых. Прямые сытыми бывают. Сытые дорого стоят.

— Столько же, как прежде.

— Прежде огонь был. Огонь простой. Поджёг — убежал. Теперь нужно шуметь, толкать, резать, не попасться. Люди дороже.

Третий мужчина передал кошель первому. Тот бросил Лешему.

Старик поймал.

Я перестал дышать.

Леший развязал горловину, высыпал несколько монет на ладонь и поднял к лунному свету.

Серебро лежало на голой коже.

Он пересчитал монеты пальцем.

Спокойно.

Не отшатнулся. Не побледнел. Не бросил кошель. Даже лицо не изменилось.

Я видел, как настоящий Леший отскакивал от закрытого кошеля, будто через ткань его ужалили. Видел страх, который невозможно сыграть для человека, не знающего, что именно должен увидеть. Я не проверял, обжигает ли серебро кожу. Не заставлял старика держать монету. Не спрашивал, что произойдёт. Мне хватило его уверенности, что нечисть серебра касаться не может.

Передо мной стояло тело Лешего и считало серебро.

— Это не он, — прошептал я.

Леонтий подошёл ближе к забору. Посмотрел не на лицо, а внутрь груди старика.

— Он.

— Серебро.

— В теле Леший. Но там ещё кто-то.

— Живой?

— Мёртвый.

Призрак говорил тихо. Его голос слышал только я, но всё равно хотелось велеть молчать.

За забором мужчина с родимым пятном спросил:

— Справишься до торга?

— Леший справится. Леший всегда справляется. Иногда потом просыпается далеко.

Последняя фраза прозвучала почти насмешкой. Не над мужчинами — над хозяином тела.

Я отступил от щели.

— Двоих брать живыми, — сказал дружинникам. — Третий тоже, если получится.

— Почему двоих? — спросил Кудряш.

— Первого я видел на площади. Второго узнал Твердило. Третий может оказаться важнее обоих.

— А Леший?

— Не убивать.

Неждан всё ещё держал мешок с петухом. Птица внутри молчала, словно тоже слушала.

— Ворота одни, — сказал Твердило. — Сзади пролом в заборе.

— Кудряш идёт к пролому. Неждан остаётся у ворот. Мы с Твердилом входим. Когда начнётся, мешок брось, но не под ноги.

— Суп жалко.

— Людей жальче.

— Не всегда, — сказал Кудряш и ушёл вдоль забора.

Я дождался, пока его тень исчезнет за углом. Потом толкнул калитку.

Она оказалась заперта изнутри.

Твердило ударил плечом. Доска треснула, засов вылетел из гнезда. Мы вошли вместе.

Мужчина у ворот первым потянулся к ножу.

— Оружие на землю! — крикнул Твердило.

Никто не подчинился.

Человек с коротким копьём ударил сразу. Наконечник пошёл мне в живот. Я ушёл в сторону, поймал древко под рукой и рванул на себя. Он не отпустил. Твердило врезал щитом сбоку. Мужчину развернуло, но копьё осталось у него.

С родимым пятном бросился к заднему пролому.

Оттуда появился Кудряш и встретил его кулаком в лицо. Беглец упал, перекатился и вытащил из сапога нож.

Третий мужчина не полез в бой. Он шагнул к Лешему и сказал:

— Уводи.

Леший улыбнулся.

Потом толкнул его мне под копьё.

Я успел отвести наконечник. Мужчина ударился о древко грудью, схватился за него обеими руками. В этот момент копейщик дёрнул оружие, вырвался и снова пошёл вперёд.

Твердило ударил щитом.

Не сильно. Хотел сбить, а не убить.

Под сапогом копейщика оказался лёд. Ноги ушли вперёд. Он упал затылком на выступивший из снега край печного камня.

Звук был короткий. Не громче удара полена.

Человек остался лежать с открытыми глазами.

— Жив? — крикнул Неждан от ворот.

— Вяжи остальных!

Мужчина с родимым пятном полоснул Кудряша ножом по руке. Кудряш выругался, наступил ему на запястье и ударил пяткой по локтю. Нож выпал. Неждан подбежал, бросив мешок возле стены, и помог перевернуть пленника лицом в снег.

Третий всё ещё держался за моё копьё. Я ударил коленом в живот, вырвал древко и прижал наконечник к горлу.

— Лежать.

Он лёг.

Леший исчез.

Я увидел только, как край его шубы мелькнул возле пролома. Кудряш попытался схватить, но был занят пленником. Старик перепрыгнул низкую часть забора и ушёл в соседний двор.

— Твердило, со мной! Неждан — тоже! Кудряш, держи этих! Если тот на пороге дышит, не трогай шею!

— А если не дышит?

— Всё равно не трогай. Потом объяснять будем.

Я выбежал через пролом.

Мешок с петухом остался возле стены. Через два шага я вернулся, схватил его и снова бросился вперёд. Хотыня не переставал нуждаться в лечении только потому, что Леший оказался занят чужим мертвецом.

В соседнем дворе было темно. Луна не доходила под навес. Я ничего не видел, пока не ударился бедром о корыто. Твердило врезался в меня сзади. Неждан выругался и свернул вправо.

Впереди, на открытой улице, мелькнула фигура Лешего.

Он бежал быстро. Старое тело двигалось не как старое: длинные прыжки, руки низко, спина согнута. Но в этом не было колдовства. Только привычка лазить там, где нормальный человек ищет дверь.

Я полез через плетень.

Мешок зацепился.

Петух закричал, ткань натянулась, потом рванулась. Чёрная птица вылетела мне под руку, ударила крыльями в лицо и рухнула в снег с другой стороны.

Я попытался схватить её. Петух клюнул в палец, проскочил между ног Твердилы и исчез под сараем.

— Суп! — крикнул Неждан.

— Потом!

Я перепрыгнул плетень.

Хотыня остался без лечения. Добрава — с моей ложью. Петух — со свободой, которой не заслужил. Возвращаться сейчас означало потерять Лешего и, возможно, узнать утром, что старик перерезал горло кому-то ещё.

Мы побежали дальше.

Леший свернул не в ближайший переулок, а на середину широкой улицы. Там лежал лунный свет. Слева тянулся тёмный проход между домами, через который он мог уйти к баням. Настоящий старик выбрал бы его. Этот даже не посмотрел.

Твердило заметил первым.

— Почему не туда?

Я не ответил.

Леший пересёк светлый участок и остановился перед тенью от высокого забора. Не надолго. Один шаг внутрь — и тело дёрнулось. Руки поднялись к голове. Старик согнулся, будто получил удар, потом отшатнулся обратно под луну.

Неждан побежал к переулку.

— Срежу!

Мы с Твердилом продолжили по улице.

Леший метнулся вправо, где между крышами оставался узкий светлый просвет. Пришлось обходить два дома, хотя тёмный двор между ними сокращал путь втрое.

Я понял.

Не всё. Только правило, которое можно использовать.

— Он не идёт в тень!

— Боится? — спросил Твердило.

— Не может. Через дворы!

Мы свернули под навес.

Темнота проглотила улицу сразу. Я вытянул руку, нащупал стену и пошёл вдоль неё, потом снова побежал. Под ногами попалась поленница. Верхние чурбаки посыпались с грохотом. В доме залаяла собака, кто-то крикнул из-за двери. Твердило налетел на меня, но удержался.

Мы вышли на следующую улицу раньше Лешего.

Он появился справа, увидел нас и резко остановился. За спиной оставалось длинное пятно лунного света. Слева — глубокая тень дома. Справа — открытый двор.

Леший побежал во двор.

Неждан вышел ему навстречу из другого прохода.

Старик развернулся, пересёк короткую полосу тени и снова дёрнулся всем телом. На этот раз упал на колено.

Из его горла вырвался другой голос.

Не Лешего. Не человеческий крик боли. Низкое рычание, которое сразу оборвалось.

Потом старик поднялся и бросился дальше.

— В нём правда мёртвый? — выдохнул Твердило.

— Леонтий видит.

— Кто?

— Потом.

Объяснять городскому дружиннику, что рядом бежит греческий священник-призрак, привязанный к моей метке, было неудобно даже без погони.

Леший выбрал открытый проход к старой мастерской. Его путь петлял по луне. Мы резали по тени.

В темноте преимущество имело цену. Дважды я едва не упал. Неждан зацепился ногой за низкую ограду и выругался так, что хозяин ближайшего дома открыл ставню. На улицу лёг жёлтый прямоугольник света от лучины. Леший не свернул к нему. Рукотворный свет не помогал.

Это тоже было важно.

Старик держался только луны.

Он перелез на крышу низкого сарая, потому что там белел открытый снег. Мы прошли через тёмный двор и вышли с другой стороны. Леший спрыгнул, увидел нас и снова сменил направление.

Тело было быстрее. Дорога — хуже.

Каждый раз, когда он пересекал тень, движения ломались. На один-два удара сердца настоящий хозяин будто всплывал изнутри. Руки хватались за голову, нога подворачивалась, лицо переставало кривляться. Потом луна снова падала на кожу, и чужой мёртвый возвращал управление.

Леонтий двигался рядом со мной. Он не уставал от бега, но становился всё напряжённее.

— Тень ослабляет его, — сказал я.

— Вижу.

— Почему?

— Не знаю.

— Ты мёртвый.

— Это не делает меня знатоком всех мертвецов. Ты живой и не знаешь всех людей.

Справедливо. Не вовремя, но справедливо.

Леший свернул к двору старой красильни. Там часть стены обвалилась, крыша одного сарая отсутствовала. Середина двора была залита луной, края лежали в тени. С другой стороны выхода не было: высокий забор, закрытые ворота и остатки каменной печи.

Он понял ошибку сразу.

Попытался вернуться.

Твердило перекрыл пролом щитом. Неждан вышел слева. Я остался между ними.

Леший остановился в освещённой середине.

Дышал тяжело. Серебряный кошель всё ещё висел у него за пазухой. Во время бега несколько монет высыпались, оставив на снегу тёмные ямки.

— Леший, — позвал я.

Старик наклонил голову.

— Леший здесь.

Голос снова был его. Только слишком ровный.

— Отпусти его.

— Кого?

— Того, чьё тело взял.

Он улыбнулся.

— Леший сам своё тело взял. Давно взял. До Нечая. До попа. До стен. Никто не жаловался.

Леонтий подошёл ближе.

— Он слышит меня, — сказал призрак.

— Ты слышишь Леонтия?

Улыбка исчезла.

Глаза Лешего посмотрели не на меня, а точно туда, где стоял священник.

— Мёртвый поп, — произнёс чужой голос. — Чужой бог. Чужая земля. Чужое тело всё ищешь.

Твердило перекрестился по-своему, двумя пальцами, затем вспомнил, что перед ним языческий колдун, и опустил руку.

— Нечай, что делать?

— Подходим медленно. В тень не загоняйте резко.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что будет.

Мы начали сближаться.

Леший отступил. За спиной тень от стены подходила почти к пяткам. Он посмотрел вниз, потом на нас.

Правая рука скользнула под шубу.

Я увидел костяную рукоять.

— Стой!

Нож появился быстро. Леший приставил его к собственному горлу.

Лезвие было не железным, но острым. Кость Леший точил долго, пропитывал кровью и травами. Таким ножом можно было резать плоть не хуже обычного, а для некоторых обрядов — лучше.

— Ещё шаг, — сказал чужой мёртвый, — и старик останется вам тихим.

Рука нажала. На коже появилась тонкая тёмная линия.

Мы остановились.

— Убьёшь тело — потеряешь его, — сказал я.

— Потеряю. Вы не получите.

— Найдёшь другое?

— Найду.

— Не любого.

На этот раз он не ответил сразу.

Значит, попал.

Если бы дух мог войти в любого человека, уже выбрал бы дружинника моложе и сильнее. Леший был удобен не только потому, что ему прощали безумие. В старике имелось то, чего не было в нас.

Колдовство.

— Ему нужен колдун, — сказал я Леонтию.

— Похоже.

— В нас не войдёт.

— Не проверяй.

Леший дёрнул нож. Порез стал глубже. Кровь пошла по шее под ворот.

Но рука дрожала.

Не от усталости. Движение шло рывками, словно один человек давил, а второй удерживал изнутри.

Настоящий Леший ещё был там.

— Старик сопротивляется, — сказал Леонтий.

— Можешь вытащить духа?

— Я не знаю.

— Ты входил в мёртвые тела.

— Это живое.

— Проход уже открыт.

Он посмотрел на меня.

Я не видел лица призрака так ясно, как живых. Но сомнение заметил.

— Если войду, могу не вернуться.

Метка под ключицей отозвалась холодом. Леонтий был привязан к ней после круга и Перводрева. Не шнурком, не крестом. Частью силы, которая уже слишком много раз меняла правила без разрешения.

— Другого способа нет, — сказал я.

— Есть. Позволить ему убить старика.

— Это не способ.

— Для мёртвого — вполне.

Он посмотрел на Лешего. Потом на нож.

— Когда он дёрнется, хватай руку.

— А ты?

— Сделаю глупость. Ты обычно называешь это решением.

Леонтий шагнул вперёд.

Чужой дух понял раньше меня.

Леший отшатнулся к тени и сильнее надавил ножом.

Леонтий бросился в него.

Он не вошёл через кожу. Исчез внутри груди, как раньше исчезал в свежих мертвецах. Только теперь метку под моей ключицей пронзило так, будто туда вбили ледяной гвоздь.

Я согнулся.

Связь с Леонтием натянулась и почти оборвалась. На мгновение я перестал чувствовать его вообще.

Тело Лешего выгнулось.

Рука с ножом пошла в сторону.

Я рванулся вперёд.

Успел схватить запястье. Лезвие прорезало кожу ещё на палец, но горло осталось целым. Леший ударил меня лбом в лицо. В глазах вспыхнуло. Я не отпустил.

Твердило схватил вторую руку. Неждан навалился сзади.

— В тень! — крикнул я.

Мы потащили старика к стене.

Он сопротивлялся втрое сильнее, чем должен был человек его возраста. Не колдовством. Чужой дух заставлял мышцы работать без страха порвать их. Леший кусался, бил пятками, выгибал пальцы. Нож выпал, но рука продолжала резать воздух.

Первый шаг в тень вызвал судорогу.

Второй — чужой крик.

На третьем Леший заговорил двумя голосами.

Один визжал и проклинал. Второй хрипел:

— Тяни, дурак! Тяни Лешего!

Настоящий.

Мы рванули сильнее.

Тело полностью оказалось в тени. Лунный свет остался в двух шагах.

Леший рухнул на колени.

Из его рта пошёл пар, хотя воздух не был настолько холодным. Глаза закатились. Под кожей на шее что-то двигалось, будто тёмная жила искала выход.

Метка горела холодом.

Я слышал Леонтия не ушами. Его голос шёл изнутри собственного тела, рвался, исчезал.

— Держи... его... в тени...

— Держу.

Твердило посмотрел на меня.

— С кем говоришь?

— С тем, кто сейчас спасает вам руки. Держи старика!

Леший выгнулся ещё раз.

Потом чужой мёртвый вышел.

Сначала изо рта вырвалась длинная тёмная полоса. Она попала в лунный свет и развернулась, набирая форму. Не человеческое тело — память о нём. Голова без чётких черт, длинные руки, ноги, которые не касались снега. Лицо появлялось и исчезало. Иногда старое, иногда молодое, иногда женское. Слишком много носителей или слишком мало собственного облика.

Леонтий вышел следом.

Он был почти прозрачным. Чужая навь держала его за горло, хотя у обоих не должно было быть ни рук, ни горла, способных чувствовать хватку.

Я видел ясно благодаря метке. Дружинники — нет.

Твердило отшатнулся.

— Там что-то есть.

— Есть. Лешего в тень глубже!

Мы оттащили тело к стене и накрыли шубой голову. Луна больше не касалась ни лица, ни рук.

Навь рванулась к нему.

Леонтий удержал.

Снег под ними не приминался, но по двору прошёл холод. На досках забора появился иней. Неждан выругался и поднял щит, словно от него можно было закрыться.

— Куда бить?

— Никуда. Ворота закрой!

Он подчинился. Не потому, что понял. Потому что приказ был простым.

Навь ударила Леонтия о стену.

Призрак прошёл сквозь доски, вернулся и снова вцепился в неё. Его связь с меткой дрожала. Каждый удар отдавался под моей кожей болью и холодом.

— Отпусти, — произнесла навь.

Голос звучал со всех сторон. Твердило услышал тоже и побледнел.

— Не тебе решать, — ответил Леонтий.

— Ты уже взял чужое тело.

— Мёртвое.

— Тело не спрашивало.

— Оно никого уже не спрашивало.

Навь засмеялась.

Потом бросилась в сторону освещённого пролома.

Леонтий повис на ней. Его протащило по двору. До тени оставалось меньше шага.

Я не мог схватить ни одного. Руки проходили бы сквозь них. Оружие — тоже. Всё, что оставалось, — не дать духу добраться до тела и помочь Леонтию выбрать направление.

— К стене! — крикнул я. — Толкай её к стене!

Леонтий услышал.

Он не был сильнее. Навь легко отбрасывала его, рвала облик, вытягивала из него клочья серого света. Но ей требовалось оставаться под луной. Пространство для движения ограничивалось границей тени. Леонтий мог проигрывать каждый удар и всё равно удерживать направление.

Твердило стоял рядом и смотрел туда, где для него воздух дрожал над снегом.

— Я не вижу.

— И не надо. Следи, чтобы Леший не выполз на свет.

Старик зашевелился под шубой.

Неждан прижал его плечом.

— Он жив?

— Пока да.

— А что там?

— Мёртвое.

— Это я понял.

Навь снова ударила.

Леонтий упал на границу света. Половина его тела оказалась в тени, но с ним ничего не произошло. Он не был связан с луной. Поднялся медленно, почти без лица.

Навь остановилась.

Она тоже поняла разницу.

В лунном свете оставалась сильной. В тени исчезала.

Леонтий шагнул обратно.

— Иди сюда, — сказал он.

— Поп, — прошипела навь. — Ты молишься свету чужого бога, а стоишь под Хорсом.

— Свет один. Ошибаются люди.

Это было очень по-леонтиевски: начать богословский спор с существом, которое только что пыталось вырвать его из метки.

Навь бросилась.

Леонтий не уклонился. Принял удар, обхватил её и повернулся вместе с ней. Они сцепились в середине освещённого участка.

Я увидел, что он делает.

Не побеждает. Подводит к краю.

— Ещё! — крикнул я.

Навь рванула назад. Леонтий вытянулся, почти распался, но не отпустил.

Тень от стены начиналась сразу за ним.

Один шаг.

Навь ударила его в лицо. Облика не осталось. Только серый силуэт, привязанный ко мне тонким ощущением холода.

Второй шаг.

Край тени коснулся чужой руки.

Навь закричала.

Не от боли. От потери. Тёмная кисть исчезла сразу, будто её никогда не было. Существо метнулось к свету, потащило Леонтия за собой.

Он удержал.

Я не мог помочь руками. Тогда сделал единственное, что оставалось: шагнул в лунный прямоугольник и закрыл часть света собственным телом.

Моя тень легла на навь.

Она дёрнулась.

Твердило понял без объяснений. Встал рядом. Неждан, всё ещё удерживая Лешего одной рукой, поднял щит и повернул так, чтобы расширить тёмное пятно.

Мы не загоняли духа щитами, как зверя. Просто отняли у него часть места, где он мог оставаться.

Леонтий толкнул.

Навь оказалась в тени до груди.

Лицо сменилось несколько раз. Мужчина. Старуха. Ребёнок. Леший. Потом ничего.

— Свет! — завизжала она. — Дайте свет!

Во дворе не было факела. Не горел фонарь. Из закрытых домов сюда не доходила ни одна лучина. Только луна лежала на снегу, и мы стояли между ней и духом.

Леонтий сделал последний рывок.

Навь ушла в тень полностью.

Её тело распалось не на дым и не на пепел. Просто перестало удерживать форму. Тёмные полосы втянулись в снег, стену, пустой воздух. Визг оборвался на середине. Холод исчез так быстро, что собственное дыхание показалось горячим.

Леонтий остался лежать у границы света.

Я чувствовал его через метку, но почти не видел.

Несколько мгновений никто не двигался.

Потом под шубой выругались.

Неждан отпрянул.

Леший высунул голову, посмотрел на него одним глазом и попытался укусить за руку.

— Живой, — сказал Неждан.

— Леший всегда живой, — прохрипел старик. — Иногда только не в себе.

Он сел. На горле темнел порез. Кровь уже пропитала ворот, но глубоко нож не вошёл. Леший ощупал рану, посмотрел на пальцы, потом заметил серебряную монету в снегу.

Отшатнулся так резко, что ударился затылком о стену.

— Убери! Убери белую дрянь! Лешию кожу прожжёт!

Твердило посмотрел на меня.

Я тоже смотрел на монету. Кожа на ладони старика оставалась целой. Никаких ожогов. Только настоящий, не сыгранный страх.

Значит, я ошибался.

Не в том, что серебро выдало чужого. В другом. Леший мог держать его. Просто был уверен, что не может.

— Оно тебя не обожгло, — сказал я.

— Потому что не Леший держал! Чужой держал! Чужие руки внутри Лешиных рук!

Он схватился за голову, дёрнул бороду и заскулил. Потом резко посмотрел на тёмный угол двора.

— Где она?

— Исчезла.

— Не исчезла. Ушла.

Леонтий поднялся у стены. Его облик едва держался.

— Что это было? — спросил я.

Леший не ответил сразу. Ползком отодвинулся от серебра, пока спина не упёрлась в Неждана. Потом ткнул пальцем в лунный свет.

— По месяцу ходит. Лунная навь. Мёртвое без дома. Живое тело ищет, но не всякое. В пустую избу не лезет. Ей колдун нужен.

— Почему ты?

— Потому что Леший сам себе бог. Сам себе волхв. Никто сверху дверь не держит.

Он хихикнул, но смех сразу перешёл в кашель.

— У волхва хозяин есть. Метка есть. Бог внутри места не оставляет. А Леший свободный. Свободных всегда первыми воруют.

— Тень её убила?

Леший оскалился.

— Тень никого не убивает. Тень прячет. Свет Хорса держал её здесь. Не весь свет. Месячный. Солнце другое. Огонь другой. Лучина тоже Хорсова, да этой твари не мать. Ей месяц нужен. Прямо на кожу. Прямо в глаза.

— Хорс — бог луны?

— Хорс — свет. Всякий. Солнце, месяц, звезда, огонь, лампа, лучина. Люди любят делить то, что бог держит одной рукой.

Он говорил обрывками, перескакивал, но смысл складывался.

— Поймать её можно? — спросил я.

— Хорсов человек поймает. Закроет свет не тенью, а словом. В сосуд посадит. В кость. В зеркало. Какой волхв — такая клетка.

— Где искать?

— Везде. Волхвы богов ногами ходят. Не только возле своего стола сидят.

Леший ткнул грязным пальцем на юг, хотя за стеной находилась только соседняя улица.

— Корсунь Хорсова. Княжество его. Там свет считать умеют. Греки Херсоном зовут, потому что язык у них ломается правильно говорить.

— Херсон, — слабо произнёс Леонтий.

Леший показал ему зубы.

— Корсунь.

Потом снова посмотрел в тень.

— Она не сдохла. Свет потеряла. Следующей луны ждать будет. Или другой. Колдуна найдёт — снова войдёт.

— Ты помнишь, что делал?

— Леший много чего не помнит. Иногда просыпается на крыше. Иногда в могиле. Один раз в чужой печи проснулся, а хозяйка уже огонь разводила. Хорошая была хозяйка. Быстро бегала.

— Поджигателей нанимал ты.

Леший замер.

— Не Леший.

— Твоими руками.

— Не Леший!

— Я знаю.

Он перестал кричать.

Грязные пальцы снова легли на горло. Старик посмотрел на кровь, на серебро, на почти невидимого Леонтия.

— Петух где? — спросил он.

Я оглянулся на пролом, через который мы вошли. Петух давно убежал. Хотыня лежал у лекаря. Добрава ждала полностью здорового сына. Двое связанных людей на другом дворе ждали палача. Один человек лежал у разваленной печи и уже ничего не ждал.

— Потерял.

Леший кивнул, будто другого ответа и не предполагал.

Потом снова посмотрел туда, где растворилась навь.

— В тени не сдохла, — прошептал он. — Света ждёт.

Глава 7. Ученик

Глава 7

Ученик

— Та не сдохла. Света ждёт.

Леший сидел у развалившейся печи, сжавшись так, что колени почти упирались в подбородок. Пока Леонтий выталкивал из него навь, старика выворачивало, било спиной о пол и заставляло скрести ногтями по камням. Теперь он успокоился, но к себе никого не подпускал. Трогал лицо, запускал пальцы в рот, выворачивал веки, ощупывал шею и грудь. Потом задрал рубаху и долго рассматривал живот, будто ожидал обнаружить там ещё одно отверстие.

Леонтий подтвердил, что тварь осталась где-то рядом. В Яви она держалась только под прямым лунным светом. Сейчас луна ушла за крыши, а до следующей ночи навь не могла ни вернуться в Лешего, ни найти другого человека.

— Связь ослабла, но не исчезла, — закончил священник. — Тот, кто создал её, сможет попытаться повторить обряд.

Леший перестал ощупывать рёбра и поднял голову.

— Теперь почую. Она внутри мной пахла, а снаружи будет собой.

Он вытянул шею и несколько раз шумно втянул воздух. Потом внезапно подался к одному из пленников и обнюхал его от волос до сапог.

Мужчина дёрнулся назад.

— Убери его!

Леший ухватил его за ухо и прижал лицом к полу.

— Этот живой. Боится тухло, но живой.

Твердило оттащил старика за плечо и приказал Кудряшу держать его подальше от связанных. Леший не сопротивлялся. Отойдя на два шага, он тут же присел возле мертвеца и начал разгребать пальцами золу вокруг головы.

Третий нападавший погиб у печи. Когда мы ворвались, он попытался уйти через пролом, поскользнулся и виском налетел на выступающий камень. Всё произошло настолько быстро, что я даже не успел решить, нужен ли он живым.

Смерть вошла в метку.

Я чувствовал её под рубахой. Отдельную, ещё не тронутую. Если потребуется, она вернёт мне несколько мгновений.

От мысли, что человек умер случайно, легче не становилось. Но отказываться от полученного запаса я не собирался.

В отрядном дворе лежали двое, которым эти несколько мгновений уже ничем не помогали. Один захлёбывался собственной кровью, у другого нога ниже бедра постепенно переставала быть живой. Леший мог оказаться их единственным шансом, а я вместо этого всё ещё торчал в заброшенном доме, смотрел, как дружинники связывают двух наёмных убийц, и ждал, пока городская власть получит доказательства в удобном для неё виде.

Твердило не собирался вести пленных по городу после обычного обыска.

— Раздевайте, — приказал он.

Старший пленник сначала решил, что ослышался.

— Здесь?

— Здесь.

— На улице мороз.

— Поэтому шевелись быстрее.

Мужчина отступил к стене и прижал локти к бокам.

— Мы пойдём сами. Свяжи руки и веди. Одежду не трогай.

Твердило не стал убеждать. Неждан подошёл сзади, заломил пленнику руку и прижал его щекой к стене. Кудряш ножом распорол пояс и разрезал ворот рубахи, когда тот попытался втянуть голову.

Молодой сопротивляться не стал. Снял сапоги, стянул штаны и рубаху, остался голым посреди холодного помещения и прикрыл ладонями пах. Зубы у него уже стучали, но сильнее холода его трясло от страха.

Оба понимали, куда их поведут.

В Мерове не требовалось быть человеком Путяты, чтобы знать, что происходило в холодной после нападения на площадь. Их не собирались просто посадить до суда. Сначала палач выяснит имена заказчиков, потом спросит о деньгах, исполнителях и следующих нападениях. Если они окажутся достаточно полезными, смерть отложат. Если нет — никто не станет тратить на них еду.

Старший ненавидел нас настолько, что страх не сразу победил. Он плевался, ругался, пытался ударить Неждана затылком. После второго удара о стену успокоился.

Проверяли всё. Волосы, рот, уши, подмышки, ступни, швы одежды и подошвы сапог. Кудряш нашёл у молодого тонкую костяную пластинку, спрятанную в волосах. Ею можно было вскрыть вену или попытаться перерезать верёвку. У старшего из-под кожи на внутренней стороне пояса выпал маленький свёрток с тёмным порошком.

Твердило осторожно развернул его остриём ножа.

— Яд? — спросил Неждан.

Старший смотрел в сторону.

Леший подполз на четвереньках, понюхал порошок, чихнул и плюнул на пол.

— Не для еды. Для смерти. Быстро сердце грызёт.

Твердило завернул свёрток обратно и убрал отдельно.

После обыска пленным вернули только нижние рубахи и штаны. Все ремни, шнуры и завязки срезали. Руки связали спереди, чтобы они могли нести тело, но каждую кисть обмотали отдельно, а короткие концы верёвок пропустили через петлю вокруг груди. Слишком широко развести руки они не могли. От каждого пленника шёл отдельный повод, который держали дружинники.

Твердило заставил их несколько раз присесть, подняться, повернуться и пройти по комнате. Проверял, не ослабнут ли узлы в движении.

— В холодной их всё равно свяжут заново, — заметил Кудряш.

— До холодной ещё надо довести, — ответил Твердило. — Они уже поняли, что живыми им будет больнее. Значит, теперь станут искать способ умереть.

Старший услышал и усмехнулся разбитыми губами.

— Боитесь?

— Бережём для палача, — сказал Твердило. — Он обидится, если привезём только одного мёртвого.

Шуткой это не было. Пленный понял и больше не улыбался.

Тело подняли с пола. Молодой взял за ноги, старший — под мышки. Связанные руки мешали, мертвец выскальзывал, голова ударялась о камни. После третьей попытки Твердило показал, как удобнее просунуть предплечья.

Леший следил за ними, сидя на корточках. Когда тело наконец оторвали от пола, он подскочил и сунул пальцы мертвецу в рот.

Старший отшатнулся и едва не уронил свою ношу.

— Ты что творишь?!

Леший вытащил из-за щеки покойника гривенку, зажал между ногтями и показал мне.

— Спрятал. Мёртвый жадный. С собой хотел унести.

Он попытался лизнуть серебро. Я выбил монету из пальцев.

Старик зашипел, бросился за ней на пол и стал искать в золе, не замечая, что гривенка откатилась к сапогу Кудряша.

— Уводим, — сказал я Твердиле. — Пока он не решил проверить, что ещё можно достать из мёртвого.

Твердило посмотрел на меня дольше обычного.

До этой ночи я оставался для него человеком Береста. Не своим, но и не чужим. Мы вместе дрались на площади, вместе искали Лешего, однако дружинник всё равно следил, чтобы я не распоряжался его людьми.

Теперь он молча передал мне повод старшего пленника.

— Веди впереди. Неждан с Кудряшом возьмут второго. Я останусь сзади и прослежу за стариком.

Это не было подчинением. Но ещё час назад он не доверил бы мне ни пленного, ни выбор дороги.

Мы вышли на улицу.

Луна уже скрылась за домами. В переулках лежал серый снег, затоптанный возле ворот и нетронутый у стен. Пленные шли медленно. Тело тянуло им руки вниз. Молодой несколько раз поскользнулся, но каждый раз успевал удержаться.

Страх делал их послушными недолго.

Через два переулка старший начал оглядываться. Сначала на окна, потом на боковые проходы. Я укоротил повод и заставил идти ближе.

— Не дёргай, — процедил он. — Руки и так не чувствую.

— В холодной согреют.

— Знаю, как там греют.

Он повернул голову к Твердиле, идущему позади.

— Дружинник, мы можем дать гривны. Не те крохи, что нашли. Настоящие деньги. Отпусти у ближайшего поворота, и к утру получишь столько, сколько за год службы не дадут.

Твердило даже не ответил.

Пленный продолжил. Обещал гривны Неждану, потом Кудряшу, называл разные суммы, клялся, что люди принесут их в любое указанное место. Говорил быстро, всё время сбивался из-за мёртвого, которого приходилось перехватывать. В его голосе постепенно появлялось отчаяние.

Неждан слушал молча. Кудряш один раз посоветовал беречь дыхание, потому что до холодной ещё далеко.

Старший понял, что дружинников не купит, и повернулся ко мне.

На лице у него смешались ненависть и надежда. Он видел мою кольчугу, чужой для города говор, людей Береста рядом со мной и решил, что нашёл слабое место.

— Ты наёмник, — сказал он. — Тебе Меров чужой. Ты служишь только деньгам, а что здесь сгорит и кто сдохнет, тебе плевать. Отпусти нас, и получишь больше, чем Берест заплатит за всю зиму.

Последние слова он произнёс почти уверенно.

Перед глазами встал отрядный двор. Раненый, который не мог вдохнуть полной грудью. Раздробленная нога второго. Мёртвые на санях. Медок возле тела отца. Леший, которого эти люди нашли, купили, превратили в орудие и собирались снова использовать следующей ночью.

Я уже потерял достаточно времени, доставляя их туда, где городские люди будут решать, кому принадлежит право задавать вопросы.

Пленный ещё не успел закрыть рот, когда я шагнул к нему.

Кулак вошёл снизу под верхнюю губу. Голова дёрнулась назад. Челюсть щёлкнула, и несколько передних зубов сразу ушли внутрь. Один упал на язык, второй вылетел в снег вместе с кровью.

Мертвец выскользнул из рук пленника. Старший рухнул на колени, закашлялся и выплюнул два обломка себе на грудь.

Я ухватил его за волосы и заставил поднять лицо.

— Ещё раз скажешь, что мне плевать на людей в этом городе, выбью остальные. Гривенками потом расплатишься с лекарем, если доживёшь.

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Ненависть никуда не исчезла, но теперь поверх неё лежал страх. Не страх перед палачом, который ждал впереди, а перед человеком рядом.

Я отпустил.

Молодой пленный замер, продолжая держать ноги мертвеца. Он видел зубы товарища на снегу и старался не смотреть мне в лицо.

Твердило подошёл, поднял один из обломков носком сапога и оттолкнул в сторону.

— Поднимай своего, — сказал он старшему. — Нечай не будет повторять дважды. Я тоже.

До этого он обращался ко мне по имени только при необходимости. Теперь произнёс его так, будто мы давно действовали вместе.

Когда старший попытался взять тело, связанные руки задрожали. Неждан не помог. Кудряш перестроился на другую сторону и встал между мной и ближайшим проходом, прикрывая спину без отдельного приказа.

Дальше пошли быстрее.

* * *

У холодной уже горели два факела.

Дежурные стражники встретили нас недовольно. Один посмотрел на связанных, второй — на тело.

— Мёртвого зачем принесли?

Твердило ответил не сразу. Сначала заставил пленных положить тело у стены, потом проверил узлы и передал повод Кудряшу.

— Затем, что он был с ними. С площади ушли втроём. Серебро Лешему передавали втроём. Умер при задержании.

Стражник приподнял рогожу и увидел разбитый висок.

— Его кто камнем приложил?

— Печь.

— Печь?

— Если хочешь, утром покажу место.

Старший пленный попытался заговорить. Из разбитого рта вышло невнятное мычание.

Стражник посмотрел на кровь, потом на меня.

— Это тоже печь?

— Нет, — сказал Твердило. — Это Нечай. Пленный решил, что наёмника можно купить гривнами и убедить, будто Меров ему чужой.

Второй стражник, до этого лениво державший копьё, выпрямился и внимательнее посмотрел на меня.

— Не купил?

— Плохо торговался, — ответил Кудряш.

Твердило не позволил сразу бросить пленных в общую камеру. Он потребовал снова раздеть обоих, осмотреть при свидетелях, связать руки за спиной, стянуть локти и закрепить каждого отдельно к кольцу в стене. Из камеры вынесли ведро, лавку и рогожу. Старшего посадили так, чтобы он не мог разогнаться и удариться головой о камень. Молодого привязали в другом углу.

— Рты не затыкать, — приказал Твердило. — Один начнёт душиться кровью, второй должен позвать.

Старший городской стражник нахмурился:

— Здесь я решаю.

— Тогда отвечать будешь ты. Один уже носил яд в поясе. Второй прятал костяную пластину в волосах. Оба знают, что утром их поведут к палачу. Оставишь им хоть одну возможность — найдёшь трупы.

Тот посмотрел на свёрток с порошком и спорить перестал.

Оружие, гривны, одежду и всё найденное пересчитали при четырёх свидетелях. Твердило заставил писца отметить отдельно яд и серебро, предназначенное Лешему. Тело положили в соседнее холодное помещение и поставили у двери стражника.

Когда всё закончилось, Твердило задержал меня у выхода.

— Я останусь до смены. Неждан и Кудряш проводят тебя с Лешим. Если Берест спросит, почему задержались, скажешь: я не отдал пленных без записи.

Раньше он передал бы сообщение через своего человека. Теперь доверил мне говорить от его имени.

Я кивнул и вышел.

Леший всё это время сидел у наружной стены холодной. Он выковыривал из щели между камнями грязь, скатывал в маленькие шарики и раскладывал на ладони.

— Пошли, — сказал я. — В отрядном дворе двое умирают.

Старик поднял голову.

— Они и раньше умирали.

— Сейчас быстрее.

Он не встал.

Я подошёл ближе.

— Пока мы ловили тебя и таскали этих двоих, у одного кровь продолжала заливать грудь. У второго нога перестаёт чувствовать прикосновение. Я больше не собираюсь тратить время.

Леший высыпал грязные шарики себе за пазуху и поднялся.

— Злой. Хорошо. Злые быстрее ходят.

Он сорвался с места, пробежал до угла, внезапно остановился и полез головой в сугроб.

Кудряш выругался.

Мы вытащили его за ноги. Леший держал в зубах замёрзшую мышь.

— Выбрось.

Старик прижал мышь к груди.

— Живая была утром.

— Сейчас нет.

— Может пригодиться.

— Для раненых?

— Для Лешего.

Пришлось позволить ему оставить находку. Иначе мы бы потеряли ещё время на погоню по переулку.

* * *

В отрядном дворе не спали.

Под навесом стояли сани с телами. Возле казармы грели воду. Из лекарской доносился тяжёлый кашель, после которого наступала тишина, и каждый раз я ждал, что нового вдоха уже не будет.

Медок сидел рядом с погибшим отцом.

Впервые за всю жизнь он узнал, что не был ему родным сыном, только когда тот умирал у него на руках. Мужчина успел признаться, что женился на его матери уже беременной, знал, чьего ребёнка принимает, и всё равно всегда считал Медка своим.

Теперь Медок держал его за руку и смотрел на лицо. Он не плакал. Отвечал односложно, когда к нему подходили, и снова замолкал.

Леший заметил тело, сбился с дороги и направился к нему.

Я перехватил старика.

— Сначала живые.

— Этот тоже был живой. Хочу посмотреть, где перестал.

— Потом.

Леший попытался вывернуться. Неждан закрыл ему путь к телу. Старик оскалился, однако из лекарской снова донёсся кашель. Он повернул голову на звук и потерял интерес к мёртвому.

Внутри было душно. Лекарь держал огонь сильнее обычного, чтобы раненые не мёрзли после потери крови.

Боец с ранением груди лежал у стены. Его звали Нестан. Раньше он ругался при каждом прикосновении, теперь почти не реагировал. Дышал часто и мелко, приоткрыв рот. На губах выступала розовая пена. Повязку уже меняли дважды, но кровь снова проступала.

У второго, Лютого, раздробило бедро. Нога ниже повреждения распухла, кожа потемнела. Лекарь снял с неё шерстяное покрывало и показал Лешему ступню.

— На укол не отвечает. Пальцы холоднее, чем на другой ноге. Если до утра кровь не пойдёт, придётся отнимать.

Леший не слушал до конца. Подполз к Нестану, прижал ухо к его груди, потом резко перевернул на бок. Раненый застонал. Старик ударил ладонью между лопаток. Нестан закашлялся, выплюнул кровь и попытался схватить Лешего за руку.

— Не трогай, — предупредил лекарь. — Он может задохнуться.

— Уже задыхается.

Леший приложил губы к ране, втянул воздух, сразу отпрянул и сплюнул в миску.

— Кровь внутри тёплая. Лёгкое порвано снизу. Пока дышит, рвёт дальше.

Лекарь ничего не ответил. По лицу было видно, что он пришёл к тому же выводу.

Леший перешёл к Лютому. Снял лубки, проигнорировав ругань раненого, и начал ощупывать бедро. Пальцы двигались медленно. Иногда он закрывал глаза и задерживал руку на одном месте. Потом ткнул ногтем в стопу, сильно ущипнул кожу, дождался слабой реакции и облизал палец.

— Ещё не умерла. Но скоро.

Берест стоял возле двери. Он дождался, пока старик закончит, и поставил перед ним табурет.

— Сядь и расскажи всё сразу. Не по одному слову. Что можешь сделать, сколько времени займёт и что тебе понадобится. Лекарь должен понять, на что рассчитывать.

Леший забрался на табурет с ногами. Замёрзшую мышь положил на колено и разглаживал ей шерсть, пока говорил:

— За ночь можно взять одного. Не двоих. Одна жертва, один больной, один обряд. Потом тело три дня собирает себя обратно. Сначала закрывает то, от чего человек умирает прямо сейчас. Потом сращивает кости, жилы, мясо и внутренности. На третий день начинает работать так, как работало раньше. Не хорошо. Просто снова работает.

Лекарь придвинулся ближе.

— Нестану можно закрыть лёгкое и остановить кровь?

— Можно, пока сердце толкает её.

— Лютому вернуть кровоток в ногу?

— Можно. Кость соединится, сосуды срастутся. Ходить он сразу не станет. Если полезет вставать раньше времени, сломает всё снова.

Берест указал на обоих:

— Почему только один?

Леший перестал гладить мышь.

— Потому что жертва отдаёт одну жизнь. Если тянуть её в два тела, каждое начнёт хватать себе. Один возьмёт больше крови, другой — больше мяса. Может срастись чужое с чужим. Я не проверял и проверять не буду.

Лекарь задал несколько вопросов подряд, не позволяя старику уходить в сторону. Что будет с полностью отсечённой рукой. Можно ли вернуть зрение. Способен ли обряд восстановить мозг. Сколько времени отделённая конечность остаётся пригодной.

Леший отвечал, пока ему было интересно.

Новая рука не вырастет. Если отсечённую приложить вскоре после ранения и она не успела остыть, её можно вернуть. Кость, мышцы и сосуды снова соединятся. Повреждённый глаз иногда восстанавливается, но способ зависит от того, чем его испортили. Мозг старик восстанавливать не умел. Разбитый череп зарастёт, но то, что человек потерял внутри головы, может не вернуться.

— Нужна крупная жертва, — закончил Леший. — Петуха на такое мало. Для груди лучше конь. Для ноги тоже конь. Человек подошёл бы ещё лучше, но потом все начинают шуметь.

Во дворе лежала лошадь с перебитой ногой. Конюх уже приготовил молот, но не успел её добить.

Берест сразу предложил использовать её.

Леший посмотрел сначала на Нестана, потом на Лютого. Долго выбирал, хотя состояние первого не оставляло настоящего выбора.

— Грудь, — решил он. — Нога продержится дольше.

Берест наклонился к нему.

— Тогда начинай.

Леший спрятал мышь за пазуху и спрыгнул с табурета.

— Не буду.

В лекарской стало тихо. Даже Лютый перестал ругаться.

Берест не схватил старика и не повысил голос. Сначала убедился, что правильно понял.

— Ты выбрал человека, назвал жертву и объяснил обряд. Теперь говоришь, что не станешь его проводить. Назови причину.

— Уже делал.

Леший показал на меня.

— Его собирал. Коня резал, кровь в тело загонял, кости слушал. Потом три дня проверял. Второй раз всё будет так же.

Он говорил без стыда. Для него этого объяснения хватало.

Берест медленно снял перчатки и положил на стол.

— Мне всё равно, интересно тебе или нет. Нестан пришёл ко мне целым. Я отправил его на бой. Сейчас он умирает. Назови цену за обряд.

Леший начал перечислять то, что ему не нужно. Гривны он брать не мог. Одежду не хотел. Жильё считал ловушкой. Лошадь интересовала его только до тех пор, пока Берест не объяснил, что на ней придётся ездить, кормить и чистить.

Берест предлагал еду, право свободно выходить из двора, помощь в поисках редких вещей, даже отдельного человека, который станет выполнять поручения старика.

Леший отвергал всё.

— Я хочу то, чего ещё не делал, — сказал он наконец. — А это уже было. Снова смотреть, как мясо срастается, скучно.

Лекарь стоял над Нестаном, сжимая окровавленную тряпку. От напряжения у него дрожали пальцы.

— Ты можешь спасти человека и отказываешься, потому что тебе скучно.

Леший наклонил голову.

— Да.

Лекарь шагнул к нему. Берест остановил его рукой.

— Ударить ты успеешь. Сначала я договорю.

Он снова обратился к Лешему. Объяснил, что Нестан не случайный прохожий. Что он исполнил приказ, не бежал из строя и получил рану, прикрывая других. Что сотник отвечает за таких людей не только гривнами.

Леший слушал, ковыряя пяткой край половика.

— Ты рассказываешь, почему тебе надо, — сказал он. — Я и так вижу. Объясни, почему надо мне.

Берест схватил его за ворот и поднял с пола.

— Потому что я могу связать тебя возле этой лавки и не выпускать, пока не согласишься.

Старик повис в его руках спокойно. Посмотрел на Нестана, затем на лекаря.

— Свяжешь. Я скажу слова и сделаю внутри не так. Лёгкое срастётся с сердцем. Кровь перестанет выходить из груди и перестанет ходить по телу. Через три дня развяжешь и увидишь, кого спас.

Берест разжал пальцы.

Угроза была не пустой. Никто из нас не знал обряда. Если Леший намеренно ошибётся, отличить это от неудачи будет невозможно.

Старик поправил ворот и направился к двери.

Я встал у него на пути.

Гнев, который я сдерживал с заброшенного дома, никуда не делся. Пока мы вытаскивали Лешего из-под нави, связывали пленных, тащили тело через город и спорили со стражей, Нестан медленно захлёбывался. Теперь выяснилось, что всё это время старик мог помочь, но не собирался повторять уже знакомую работу.

— Ты называешь себя Лешим, — сказал я. — Но настоящие лешие не бросают беспомощного человека умирать только потому, что видели похожую рану раньше.

Старик замер.

Я продолжил, не давая ему превратить разговор в кривляние:

— В деревнях рассказывают, что леший может вывести заблудившегося ребёнка, оставить еду тому, кто замерзает, спрятать раненого от зверя. Ты сам требуешь, чтобы тебя считали настоящим. Тогда поступай как настоящий. А если не можешь, перестань красть чужое имя и называй себя просто бродячим колдуном.

Леший медленно поднял лицо.

Глаза сузились. Пальцы заскребли по шее.

— Я не крал.

— Докажи.

— Ты специально говоришь плохо.

— Специально.

Он бросился на меня без предупреждения.

Не ударил. Вцепился зубами в край кольчуги у плеча и повис, дёргая головой. Железо заскрежетало. Я схватил его за волосы и оторвал. Во рту у старика выступила кровь.

— Я Леший! — заорал он. — Не твой лекарь, не Берестов, не городской! Люди сами лезут в лес, сами ломают ноги, сами режут друг друга, потом зовут Лешего и требуют, чтобы он собирал! Один раз собрал — уже мало. Второго давай. Потом третьего. Потом весь двор положите и скажете, что настоящий должен!

Он не говорил загадками и не кривлялся. Я попал туда, куда хотел.

— Тогда оставь имя настоящим.

Леший замахнулся на меня замёрзшей мышью. Я ожидал удара, но он вдруг прижал её к груди, развернулся и выбежал из лекарской.

Берест смотрел ему вслед.

— Не помогло.

— Пока нет.

— Нестану от твоего «пока» легче не станет.

Лекарь уже вернулся к раненому. Он снова вскрыл повязку, выпустил часть крови из груди и велел греть воду.

Нестан пришёл в себя от боли, попытался вдохнуть и закашлялся. На губах стало больше пены, чем раньше.

Медок стоял снаружи у открытой двери.

Он слышал всё.

Когда Леший прошёл мимо, Медок поднялся и догнал его возле конюшни.

— Возьми меня в ученики.

Старик не остановился.

Медок пошёл следом.

— Я буду делать то, что тебе уже надоело. Ты покажешь один раз, дальше я сам.

Леший резко развернулся и ткнул пальцем ему в грудь.

— Ты не можешь сам. Ты ещё собой пахнешь.

Медок не отступил.

— Скажи, что надо изменить.

Старик начал осматривать его так, как недавно осматривал пленных. Потянул за ворот, проверил волосы, заглянул за пояс, постучал ногтем по ножнам.

— Слишком чистый. Одежда целая. Железо носишь. Имя помнишь. Говоришь как человек. Смотришь прямо и хочешь разумного. Из такого Леший не получится.

Медок сжал челюсти.

— Я не спрашивал, как стать Лешим. Я хочу научиться лечить.

— Тогда иди к лекарю. Он любит делать одно и то же.

— Он не смог спасти отца.

В голосе впервые появилась трещина.

Леший перестал трогать его пояс.

Медок продолжил:

— Сегодня я узнал, что он не был мне родным. Узнал, когда он уже умирал. Если бы ты оказался рядом и захотел помочь, он мог бы жить. Я не собираюсь снова сидеть возле человека и ждать, пока кто-нибудь другой решит, интересно ему спасать или нет. Назови настоящие условия.

Старик некоторое время рассматривал его лицо. Потом улыбнулся. Не весело. Он понял, куда можно надавить.

— Сними железо. Порви всё целое. Забудь имя. Не говори «я». Ходи за мной и не задавай разумных вопросов. Когда перестанешь понимать, зачем пришёл, тогда, может быть, научишься.

Медок слушал внимательно. Не перебивал и ничего не снимал.

— Это не условия. Ты издеваешься.

— Уже умнее, чем выглядишь.

Леший снова пошёл.

Медок остался возле конюшни. Он не бросился следом и не стал выполнять сказанное. Только проводил старика взглядом, затем вернулся к телу отца.

Но слова запомнил.

* * *

Утром городские люди не пустили меня на допрос.

У холодной стояли четверо дружинников Путяты. Твердило спорил с их старшим уже давно. По лицу было видно, что терпение заканчивается.

— Пленных взяли мы, — говорил он. — Тело доставили мы. Я требовал присутствовать при допросе ещё ночью.

— Боярин распорядился иначе. Палач работает для города, а не для каждого, кто привёл связанного человека.

— Они передавали гривны Лешему и участвовали в нападении на площадь.

— Поэтому ими занимается Путята.

Меня старший дружинник даже не стал выслушивать.

— Люди Береста подождут во дворе. Когда понадобятся показания, позовут.

Изнутри донёсся первый крик.

Старшего начали ломать быстро. Он уже потерял зубы, провёл ночь связанным у стены и понимал, что второй человек может рассказать больше. Долго держаться ему не имело смысла.

Я не собирался ждать, пока Путята решит поделиться сведениями.

Через некоторое время из холодной вышел подмастерье палача. Молодой парень с мокрыми руками нёс таз с окровавленной водой. Я пошёл следом к сливной яме.

Он заметил меня, когда уже вылил воду.

— Мне запрещено говорить.

— Я ещё ничего не спросил.

— Всё равно запрещено.

Я достал гривенку.

Подмастерье посмотрел на неё и отвернулся.

— За такое мало.

Добавил вторую.

Он спрятал обе, прижав ладонь к поясу.

— Старший заговорил почти сразу. Он не из тех, кто придумывает всё. Обычный посредник. Получал гривны и поручения от человека, которого называл куратором. Имени не знает. Куратор сам нашёл его и объяснил, где искать Лешего.

Парень говорил быстро, стараясь закончить до появления других.

Посредники брали большую часть денег себе. Остаток раздавали тем, кого можно было нанять без вопросов: нищим, беглым холопам, ворам, людям из городского дна и бандам за стенами. Одни должны были устроить нападение на площади. Другие грабили склады, ломали телеги, поджигали дома и нападали на стражников.

На следующий день собирались отравить несколько колодцев. Яд уже купили и передали исполнителям. Старший назвал двух: Калину Безухого и Щербу. Ещё несколько имён палач продолжал вытягивать.

На пристани готовили поджог. Купили бочки со смолой и маслом, провели их как обычный товар. В нужный день нищие должны были перекатить бочки ближе к лодкам, опрокинуть и поджечь.

Ещё один дом стоял возле городской стены. Из подвала копали ход под основание. Старший не знал ни улицы, ни хозяина. Работы распределял тот же куратор через других посредников.

— Второй что сказал?

Подмастерье понизил голос.

— Подтвердил колодцы и пристань. Его ещё не трогали как следует. Он предлагает показать двор куратора, если прекратят пытку и отпустят из княжества. Проследил после одной встречи. Видел в доме троих: разговорчивого, старого молчаливого и молодого помощника.

— Имена?

— Не знает.

— Путята уже слышал?

— Палач послал человека.

Я достал ещё одну гривенку.

— Передай Бересту всё, что сказал мне. Не через стражу. Найди его самого или Твердилу.

Подмастерье побледнел.

— Если узнают, меня положат рядом с ними.

— Скажешь, что я заставил.

— Чем?

Я посмотрел на его зубы.

Парень понял без объяснений.

* * *

Берест пришёл к холодной раньше Путяты.

Он выслушал меня, Твердилу и подмастерье отдельно. Потом заставил парня повторить сведения при двух своих людях, чтобы тот не смог позже отказаться от сказанного.

— Отравители и поджигатели — дело города, — сказал Берест, когда мы остались втроём. — Я уже потерял пятнадцать человек. Почти весь остаток сотни ранен. За охрану колодцев и пристани мне никто не платит.

— Мы не уйдём из Мерова сегодня, — ответил я. — Нестана нельзя везти. Лютого тоже. Если отравят воду, наши раненые окажутся среди первых, кому нечего будет дать.

Берест ходил вдоль стены холодной, время от времени поглядывая на дверь.

— Путята поднимет дружину.

— Поднимет. Сначала соберёт бояр, решит, чьи люди отвечают за колодцы, кто заплатит за поиск бочек и кому принадлежит дом возле стены. Те, кто готовил нападения, узнают об облаве раньше, чем дружина выйдет из двора.

— Ты предлагаешь снова положить моих людей за чужой город.

— Я предлагаю не ждать, пока загорится пристань и рухнет часть стены. После этого выводить раненых всё равно придётся твоим людям. Только дорога будет перекрыта, воды не будет, а в городе начнётся паника.

Берест остановился.

— Сколько бойцов нужно для двора?

— Если второй пленный покажет точно — около двадцати. Половину даст Путята. Ещё пусть пришлёт волхвов. Нам нужны люди, способные быстро перекрыть выходы и не дать хозяевам уничтожить следы.

— А Леший?

— Сам решит. Его тело использовали без спроса. После этого удержать его во дворе не получится.

Берест не согласился сразу. Он заставил меня перечислить, кто из наших способен идти, кого придётся оставить с ранеными и сколько времени займёт облава. Лишь после этого решил участвовать, но потребовать оплату с Путяты при свидетелях.

Путята прибыл злой. Его разбудили раньше обычного, а теперь на него одновременно давили сведения о колодцах, пристани и подкопе.

Второго пленника вывели из камеры. После ночи у стены и криков товарища он выглядел хуже, чем до пытки. Губы пересохли, взгляд всё время перескакивал с Путяты на дверь, за которой работал палач.

Он согласился показать дом только после обещания выслать его из княжества.

Путята не хотел давать слово.

— Сначала покажешь. Потом решу, заслужил ли ты жизнь.

Пленный покачал головой.

— Я видел, что сделали с первым. Назову улицу — стану не нужен. Ты решишь, что дешевле повесить.

Берест вмешался. Пообещал, что после полного допроса пленного выведут за границу княжества без оружия, гривен и права вернуться. Путяте пришлось подтвердить.

Дом оказался недалеко от восточной стены.

Хозяина нашли на соседнем дворе. Он сдал старую, частично выгоревшую постройку троим мужчинам и старался туда не заходить.

Разговорчивый называл себя Светозаром. Носил знаки Хорса, лечил испуг, продавал обереги и уверял, что служит волхвом.

Старший почти не говорил. Хозяин считал настоящим волхвом именно его. Тот не торговался, не обещал чудес и смотрел так, что хозяину хотелось уйти из собственного двора.

Молодой выполнял поручения обоих, носил воду, воск и металл.

Ночью через щели несколько раз пробивался белый свет. Огонь так не светил. Жильцы сами потребовали дом с повреждённой крышей и запретили заделывать отверстие с восточной стороны.

Остромысл почувствовал, когда связь лунной нави разрушилась.

Он и Светозар ушли ещё ночью. Радим покинул дом вместе с ними, но у городских ворот обнаружил, что забыл костяной нож, оставшийся от отца. Вернулся один.

К этому времени мы уже шли к его двору.

* * *

Путята дал десять дружинников и двух городских волхвов. Берест выбрал шестерых из тех, кто сохранил силы после боя. Вместе со мной, Твердилой, Нежданом и Кудряшом получилось чуть больше двадцати человек.

Леший явился сам.

Он больше не кривлялся при упоминании ночной нави. За утро успел измазать лицо золой и обмотал шею полосой грязной ткани.

— Оставайся в отрядном дворе, — потребовал Берест. — Тот волхв уже подчинил тебя один раз.

Леший подошёл так близко, что уткнулся лбом ему в грудь.

— Он ходил моими ногами. Брал моими руками. Носил моё лицо по городу и платил себе чужими гривнами. Я пойду и понюхаю, чем он это сделал. Потом решу, какую часть оставить ему.

Берест понял, что удерживать старика придётся силой. После угрозы испортить лечебный обряд никто не хотел связывать его снова.

На рассвете мы окружили двор.

Рядом находилась мастерская. Хозяин уже открыл ставни, его молодой помощник носил дрова. У общего колодца женщина наполняла вёдра. Владелец снятого дома пришёл с нами, чтобы показать строение и открыть наружные ворота своим ключом.

Двое городских волхвов начали ставить защиту. Один касался посохом щитов и оружия. Второй раздавал небольшие деревянные знаки и велел держать под одеждой.

Леший обошёл ворота, лёг на снег и прижал ухо к нижней щели. Потом поднялся и понюхал столб.

— Один внутри. Молодой. Бегал, искал, снова бегал. Двое ушли раньше.

Из дома донёсся тихий металлический звон.

Метка открылась.

Вместо привычного движения я увидел сплошной белый свет. Он заполнил всё будущее, которое мне удавалось различить. Я не видел, откуда придёт удар, кого заденет и куда двигаться.

Успел только крикнуть, чтобы люди отступали.

Леший развернулся ко мне. Двумя пальцами коснулся собственных глаз, потом провёл ладонью в сторону ближайших бойцов и резко сжал кулак.

На одно мгновение моё зрение сместилось. Я видел двор ниже, чем должен был, и немного сбоку. Рядом вскрикнул Твердило. Неждан выругался и схватился за лицо.

Потом ударил первый солнечный луч.

Свет прошёл через отверстие в крыше, попал в систему отражателей и вспыхнул во всём дворе. Закрытые веки не помогали. Боль вошла прямо в глаза.

Я упал на колено, закрывая лицо руками.

Через несколько мгновений зрение вернулось.

Леший лежал возле ворот. Его глаза оставались открытыми, но зрачков почти не было видно под мутной плёнкой. Из уголков текла кровь.

— Что ты сделал? — спросил я, переворачивая его.

Он ощупал моё лицо и попал пальцами в рот.

— Привязал ваши глаза к своим. Свет пришёл ко мне. Второй раз не смогу, пока эти не вернутся.

За спиной кричали.

Хозяин дома стоял на коленях и водил руками перед собой. Мастер у соседнего двора прижимал ладони к лицу. Его помощник ползал в снегу, звал наставника и не понимал, в какую сторону двигаться. Женщина у колодца уронила вёдра и билась плечом о сруб, пытаясь найти дорогу.

Ни один из них не участвовал в облаве.

Из-за ворот вырвался узкий отражённый луч.

Метка показала не движение оружия, а уже появившийся ожог на щеке Твердилы.

Я толкнул его вниз.

Свет прошёл над головой и прожёг тёмную полосу в деревянной стене мастерской.

Берест приказал ломать ворота.

Трое дружинников ударили бревном. Засов выдержал первый удар. После второго треснула створка. Третий вырвал крепление.

Внутри находилась подготовленная система.

Полированные медные и железные круги висели под крышей и стояли на деревянных опорах. Стены покрыли свежей белой глиной. По краям настила расставили чаши с водой. На полу были нанесены солнечные знаки. Через отверстие в крыше входил первый прямой свет рассвета.

На настиле стоял молодой человек в белой рубахе.

В одной руке он держал небольшой отражатель. В другой — костяной нож.

Радим вернулся именно за ним.

Главная вспышка уже сработала. Повторить её без нового рассвета он не мог, но оставшиеся круги позволяли собирать узкие лучи и направлять их по двору.

Радим повернул пластину.

Метка показала ожог на моём плече. Самого луча я не видел.

Успел сместиться, но свет всё равно задел кольчугу. Металл мгновенно нагрелся. Поддоспешник запах горелой шерстью.

Твердило закрыл меня щитом. На досках появилась чёрная борозда.

Один из городских волхвов сразу понял устройство ловушки. Приказал сбивать круги, пачкать белые стены, опрокидывать воду и закрывать отверстие в крыше.

Неждан копьём сорвал первый отражатель. Кудряш перевернул кадку с золой и швырнул содержимое на стену. Двое дружинников набросили плащ на чаши и опоры.

Радим провёл рукой перед собой.

Во дворе появились человеческие фигуры.

Они повторяли наших людей. Возле Твердилы возник второй Твердило. Два Неждана одновременно шагнули к настилу. У стены появился человек с моим лицом и копьём.

Первый дружинник ударил фантом мечом. Клинок прошёл сквозь него и едва не рассёк стоявшего позади товарища.

Фантомы не могли причинить прямой вред. Они закрывали обзор, изображали удары, бросались под ноги и заставляли людей реагировать. В тесном дворе этого хватало.

Радим скрылся среди созданных фигур.

Метка предупреждала о последствиях, но не показывала источник. Я видел, где через половину секунды появится ожог, кто споткнётся, чьё оружие уйдёт не туда. Определить, какой Радим настоящий, не удавалось.

Один из его двойников бросился прямо на меня.

Я удержал копьё.

Фигура прошла сквозь тело. Сразу за ней оказался настоящий Радим. Костяной нож шёл в горло.

Я отшатнулся. Лезвие рассекло щёку.

Радим снова ушёл за фантомы.

Леший стоял у ворот, держась за столб. Он ничего не видел, зато слышал шаги и различал запахи.

— Настоящий слева от настила! Воск, пот и кровь на пальце! Пустые не дышат!

Твердило ударил щитом в указанную сторону. Фантом прошёл сквозь дерево, но за ним оказался Радим. Ученик отступил и едва не потерял отражатель.

Дружинники продолжали ломать систему. Сбивали крепления, втаптывали белую глину в грязь, опрокидывали чаши. Один полез на крышу и закрыл отверстие плащом. Узких лучей стало меньше.

Радим попытался уйти через заднюю дверь.

Там уже стояли двое людей Путяты.

Он понял, что выхода нет.

Поднял костяной нож к горлу.

У меня оставалась смерть человека, разбившегося возле печи. Я мог потратить её и остановить Радима сразу. Но тогда потерял бы запас, который уже принадлежал метке.

Радим сам собирался дать мне другой.

Я позволил ему закончить движение.

Костяной нож вошёл под подбородок. Он рванул лезвие в сторону. Кровь хлынула по белой рубахе. Радим рухнул.

Его смерть вошла в метку.

Я сразу потратил её на откат.

Боль сжала грудь. Двор вернулся назад.

Радим снова стоял живой. Нож только поднимался к горлу.

Теперь я двигался раньше.

Древко копья ударило по запястью. Кость хрустнула. Нож упал. Твердило врезался в Радима щитом, Неждан сбил с ног, Кудряш прижал коленом к настилу.

Фантомы исчезли.

Радима связали и затянули ремни так, чтобы он не мог дотянуться зубами до собственных рук.

Смерть возле печи осталась в метке.

Леший пришёл на голос пленника. По дороге наступил на разбитый круг, порезал ступню и даже не заметил.

Он опустился рядом с Радимом, провёл пальцами по его лицу, нашёл глаза и понюхал кожу.

— Этот направлял свет. Его кровь вернёт моё зрение.

Лекарь, которого уже позвали к ослепшим, попытался остановить старика. Радим потерял часть крови при неудавшемся самоубийстве до отката, но после возвращения времени рана на горле исчезла. Остался только неглубокий порез.

Леший достал костяной нож.

— Железом нельзя. Кровь запомнит холод и не пойдёт в глаза.

Он вскрыл вену на руке Радима, собрал кровь в чашу, смешал с водой из одного из опрокинутых сосудов и золой с белёной стены. Потом долго водил пальцем по поверхности, произнося тихие слова.

Радим пытался отвернуться.

— Не трогай меня этим.

Леший нащупал его лицо и размазал кровь по губам.

— Теперь и ты попробовал.

После этого промыл собственные глаза.

Мутная плёнка начала отходить не сразу. Сначала Леший стал различать свет. Потом движение. Левый глаз восстановился быстрее, правый продолжал двоить.

Он схватил меня за подбородок, долго рассматривал и сообщил, что видит два одинаковых лица, одно из которых немного хуже.

Для него это считалось достаточным результатом.

* * *

Четырёх ослепших перенесли в мастерскую.

Хозяин дома не видел ничего. Молодой помощник различал только свет. Женщина у колодца замечала крупные тёмные пятна. Мастер иногда видел движение, но не мог различить людей.

Лекарь не обещал никому полного восстановления.

Родственники собрались быстро. Один пришёл с топором, другой с длинным ножом. Сестра мастера требовала отдать ей Радима.

Путята отказал. Ученик был единственным пленным, который мог назвать настоящих организаторов.

Женщина спросила, сколько глаз должен потерять город, прежде чем боярин решит, что сведений достаточно.

Путята не ответил. Приказал усилить стражу и увести Радима.

В доме нашли следы троих жильцов.

Остромысл оставил настоящие знаки Хорса, ритуальные инструменты, круг с засохшей кровью для привязки лунной нави и сложную систему света.

Радиму принадлежали незаконченные отражатели, мелкие инструменты, тряпки для полировки и приспособления для ухода за кругами.

Светозар занимал другую часть помещения. Там лежали дешёвые травы, сажа, краски, накладные бороды, волосы, одежда разных слоёв, амулеты нескольких богов и предметы для показных обрядов.

Круглой железной пластины среди вещей не было.

Никаких записей с именами, адресами и планами тоже не нашли.

* * *

Палач допрашивал Радима после полудня.

На этот раз Путята допустил меня и Береста. После истории с первым пленником скрывать сведения стало опаснее, чем делиться ими.

Палач сначала разговаривал.

Не спрашивал прямо об Остромысле. Предлагал Радиму назвать собственное имя, рассказывал, что наставник бросил его в доме, обещал сохранить жизнь, если тот поможет остановить отравление колодцев. Потом менял тему, возвращался к Светозару, спрашивал о бегстве и снова предлагал воду.

Радим молчал.

Тогда началась пытка.

Он кричал, терял сознание, приходил в себя и снова слышал те же вопросы. Имя наставника. Путь бегства. Связь с морановичами. Назначение лунной нави. Имена посредников. Отравители, бочки, подкоп.

Ответов не было.

Палач остановился сам.

— Ещё немного, и он умрёт. Боль уже ничего не меняет. Он решил молчать раньше, чем мы начали.

Путята потребовал продолжать.

— Мёртвый он точно ничего не скажет, — ответил палач. — Хочешь тело — могу дать через четверть часа. Нужны сведения — придётся искать другой способ.

Леший всё это время сидел у стены.

Один глаз ещё оставался мутным. Старик рассматривал Радима вторым и иногда шевелил губами, будто повторял его дыхание.

Потом предложил оставить их вдвоём на полчаса.

Радим впервые заговорил:

— Уберите его.

Голос сорвался, но страх в нём отличался от реакции на палача.

Путята согласился.

Из комнаты вынесли инструменты, оружие и всё, чем можно было причинить рану. Радима связали заново. Лешего обыскали. У него нашли мышь, три камня, кость птицы, верёвку и чужую ложку. Всё забрали.

Дверь закрыли.

Сначала Радим требовал открыть.

Леший отвечал тихо. Слов мы не слышали.

Потом ученик замолчал. Ни ударов, ни криков не было. Один раз по полу что-то протащили. После этого наступила тишина.

Ровно через полчаса Леший постучал.

Радим сидел там же. Новых ран не появилось. Он не смотрел на старика.

— Уведите его подальше, — сказал ученик. — Я отвечу на вопросы, которые знаю. Только не оставляйте его рядом.

Леший вышел довольный.

Позже он дал три разных объяснения. Сначала сообщил, что рассказывал Радиму о червях. Потом утверждал, что молчал. Вечером сказал, будто просто помог ученику вспомнить первое тело, которое тот видел после смерти.

Проверить ни одну версию было невозможно.

Радим назвал себя.

Его наставником был Остромысл, волхв Хорса. Светозар — ложное имя третьего человека.

Остромысл считал, что служители Хорса используют свет слишком узко. Они изгоняют мёртвых, очищают места и защищают живых, хотя свет способен не только отталкивать, но и удерживать. Лунный свет он тоже относил к силе Хорса, потому что луна отражает солнечный.

Если навь может проявляться в лунном свете, её можно привязать к живому колдуну и направлять.

Другие волхвы запретили Остромыслу продолжать опыты. Он считал запрет человеческим, потому что сила не исчезла и Хорс не лишил его дара.

Радим не мог сказать, означало ли это одобрение бога.

Морановичи давали наставнику мёртвых духов, знания о Нави, места массовой смерти, жертв, деньги и укрытие. Остромысл создавал одержимых исполнителей и был уверен, что использует морановичей, а не служит им.

Светозар магии не имел.

Он изображал волхва, набирал преступников, передавал поручения и менял внешность обычными средствами. Носил круглую железную пластину.

В небольшом радиусе она подавляла любую действующую магию. Не различала союзников и врагов. Не отменяла уже нанесённые повреждения. Не уничтожала духов, а только не позволяла им проявляться и действовать рядом.

Светозар служил страховкой против Остромысла.

При необходимости он мог лишить силы и самого волхва.

Лешего выбрали потому, что тот был колдуном, но не служителем определённого бога. Не имел защиты храма, ходил по городу без постоянного надзора, общался с нищими и преступниками. Его странности позволяли скрывать провалы в памяти.

Остромысл собирался остаться в Мерове и регулярно обновлять привязку нави. После разрушения связи он ушёл. Светозар покинул город отдельно. Радим не знал их маршрутов.

Из посредников он назвал двоих. Космача и Лукана. Признал, что Светозар не показывал ему всех людей.

Когда Радим описал сухого мужчину, показные обряды, сажу и круглую железную пластину, я вспомнил ложного волхва из сгоревшей усадьбы.

Тогда метка перестала работать. Смерти не входили в неё. Леший потерял силу.

Доказать, что это был тот же человек, я не мог.

Но Светозар уже знал, что железо действует на меня.

* * *

К отрядному двору мы вернулись под вечер.

Нестану стало хуже. Он больше не приходил в себя. Лекарь снова выпускал кровь из груди, но дыхание оставалось частым и слабым.

Лютый пока держался. Стопа совсем перестала чувствовать уколы.

Леший прошёл мимо лекарской и даже не повернул головы.

Медок ждал его возле кухни.

Оружия при нём не было. Меч, нож и пояс лежали у стены. Верхнюю рубаху он разорвал. Волосы растрепал руками. На ногах не осталось сапог.

— Медок не носит железо, — сказал он. — Медок не говорит «я» и будет ходить следом, пока Леший не начнёт учить.

Собственное имя давалось ему тяжело. Перед ним он каждый раз делал короткую паузу.

Леший остановился.

Утром его слова были издевательством. Медок превратил их в правила.

— Плохо, — сказал старик. — Всё ещё помнишь имя.

— Медок забудет, когда Леший покажет как.

— Уже задал разумный вопрос.

— Медок больше не будет спрашивать.

Леший пошёл к конюшне. Медок последовал.

Старик заставил его искать тёплый снег, считать доски в стене, не называя чисел, и принести след человека, который ещё не прошёл.

Медок выполнял всё буквально.

Разгребал снег голыми руками. Касался каждой доски, шептал вместо чисел имена погибших. Потом долго ходил возле ворот, пытаясь понять последнее задание.

Никто не смеялся.

Он не играл и не пытался развлечь Лешего. После смерти отца Медок решил уничтожить в себе человека, который ничего не успел сделать.

Ярема вышел из казармы с рукой на перевязи.

— Медок, хватит. Подними оружие и оденься.

Тот продолжал искать след возле ворот.

Ярема повторил приказ.

— Медок теперь ученик Лешего.

— Ты человек моего десятка. Пока я тебя не отпустил, ни к какому Лешему не уходишь.

Медок наконец повернулся.

— Отец умер, потому что рядом не было того, кто умеет. Медок научится и больше не станет ждать разрешения десятника.

Ярема побледнел.

Сам он потерял людей в том же бою и не мог ответить на это приказом.

Леший подошёл к Медку, схватил за разорванную рубаху и толкнул от себя.

— Не нужен. Слишком хочешь. Ходишь громко. Горем воняешь на весь двор.

Медок снова приблизился.

— Медок научится ходить тише.

Старик ударил его ладонью по лицу.

— Уходи.

Медок выдержал и не отступил.

Тогда Ярема признал, что тот не способен сейчас служить. Берест выслушал его и приказал посадить Медка в карцер до утра.

Нечай не мог распоряжаться человеком чужого десятка. Теперь приказ исходил от сотника.

Я отвёл Медка сам.

Это была та же камера, в которой недавно сидел я. Голые стены, лавка и ведро.

Он вошёл без сопротивления. Я положил рядом сапоги, рубаху и оружие.

— Оденься. Утром поговоришь с Яремой.

Медок сел на лавку.

— Леший всё равно возьмёт.

— Сегодня не взял.

— Сегодня Медок ещё помнит слишком много.

Я закрыл дверь и опустил засов.

* * *

К вечеру к воротам Мерова подошла свита велесовичей.

Впереди ехал боярин. За ним двигались дружинники, слуги и возницы. На плащах виднелись знаки Велеса.

Путята ещё не успел прислать встречающих. Меня отправили к воротам вместе с Твердилой.

Створки открылись.

Сначала въехал боярин.

Потом его люди.

Один из сопровождающих повернул голову.

Лицо стало старше. На щеке появился шрам, подбородок закрывала борода. Но я помнил его глаза и то, как он стоял возле дороги, когда меня и Ждана готовились убить.

Имя я узнал позже от молодого велесовича.

Завид.

Глава 8. Дом у стены.

Глава 8. Дом у стены

Завида я узнал не сразу.

Люди велесовского боярина входили во двор Путяты вперемешку с лошадьми, слугами и телегами. Передние уже требовали горячей воды и место у печи, задние ещё проталкивались через ворота. Один гридень ругался с конюхом из-за стойла, другой велел снять с телеги сундук раньше мешков, хотя сундук лежал под ними. Слуги боярина отвечали хозяевам так же громко, как хозяева слугам. Путятины люди смотрели на приезжих без радости и помогали только тогда, когда очередная лошадь грозила разнести ворота или затоптать кого-нибудь из своих.

После ночи, проведённой в подвалах, на допросах и возле раненых, мне хотелось сесть у стены и закрыть глаза. Вместо этого приходилось разглядывать чужие лица.

Завид шёл рядом с конём боярина, придерживая повод возле самого удила. На нём была новая кольчуга, борода стала гуще, а на правой щеке появился тонкий светлый шрам. Этого шрама я не помнил. Остальное осталось прежним.

Он был одним из тех, кто казнил Ждана, Бурляя и мальчишку по имени Нечай.

Главным он не был. Приказы отдавал молодой велесович, которому уже достался Жданов клык. Завид всего лишь исполнял. Держал, бил, затягивал верёвку и следил, чтобы никто не смог уползти.

Такие люди редко считают себя виноватыми. Главный приказал, остальные помогли, а значит, каждый вроде бы отвечал лишь за небольшую часть.

Завид оглядел двор и на мгновение задержал взгляд на мне.

Я смотрел не только на него. Сначала на боярина, затем на коня, потом на стоявшего рядом слугу. Завид не увидел человека, которого когда-то оставил умирать. Перед ним стоял взрослый наёмник с другим лицом, другим телом и чужим именем.

Он отвернулся первым.

Подойти к нему сейчас можно было без труда. До ближайших его товарищей оставалось несколько шагов. Я успел бы ударить один раз, возможно — два. Потом меня зарубили бы на месте, а велесовский боярин потребовал бы с Путяты плату за убитого человека и право самому судить убийцу.

Завид пока не знал, где в Мерове можно пить, где искать женщину, в каком углу двора удобнее справлять нужду и кто из новых знакомых согласится составить ему компанию. Через несколько дней он освоится. Начнёт ходить одним и тем же путём и перестанет ждать нападения внутри города.

Убийц отца на Земле я тоже искал не один день. Первого желания хватило бы только на то, чтобы самому попасть в могилу рядом с ними. Пришлось ждать, следить и выбирать место, где никто не вмешается.

С Завидом будет так же.

Я запомнил, с кем он приехал, где поставили его коня и в какой дом повели свиту. После этого занялся людьми, которые собирались убить не троих, а половину Мерова.

Путята поднял дружину ещё до рассвета.

Возле названных колодцев поставили часовых. В дома отравителей вошли одновременно, чтобы один не успел предупредить другого. На пристани вскрывали бочки, переворачивали рыбацкие лодки и проверяли склады. Тех, кого брали живыми, начинали спрашивать сразу. Иногда хватало увидеть, как товарищу сломали два пальца.

Я в этих облавах не участвовал. Имена были известны, места тоже. Там требовались люди с оружием и право ломать двери.

К середине дня стало известно, что несколько отравителей схвачены. Часть яда нашли в глиняных горшках под полом. Часовых поставили уже у всех колодцев, а не только у названных пленными. На пристани обнаружили смолу и масло, спрятанные под сетями и корзинами с испорченной рыбой.

Несколько человек исчезли до прихода дружины.

Их продолжали искать.

Оставался подкоп.

Пленные знали, что его почти закончили. Радим слышал, что во время следующего нападения через ход должны были войти люди. Один посредник покупал кирки, другой передавал деньги, третий привозил еду. Ни улицы, ни хозяина дома никто из них назвать не смог.

Путята собирался проверить все подвалы возле городской стены.

Это обязательно дало бы результат. Вопрос был только в том, найдём ли мы подкоп раньше, чем его бросят, обрушат или используют.

Сначала, однако, следовало разобраться с теми, кто мог не дожить даже до начала поисков.

***

Раненый в грудь лежал возле лекарской печи. Под голову ему подложили свёрнутую одежду, чтобы он не захлёбывался собственной кровью. Повязку меняли дважды с рассвета, но ткань снова потемнела.

Лекарь поил его разведённым маковым молочком. Боль отступала, человек переставал метаться и проваливался в тяжёлую дремоту. Рана от этого не закрывалась. Дыхание становилось всё короче, а между вдохами он иногда надолго замирал.

Берест стоял рядом, пока лекарь прижимал ладонь к боку раненого и слушал грудь.

— До вечера дотянет?

— Не обещаю. Кровь снова собирается внутри. Я выпускаю её через рану, но там повреждено то, до чего рукой не добраться. Если переворачивать, начинает задыхаться. Если оставить так, тоже задыхается, только медленнее.

Возле печи сидел Леший. Он снял с ноги сапог и ковырял грязь между пальцами обломком щепки.

Берест повернулся к нему:

— Ты видишь, что человек умирает. Жертву я найду. Всё остальное тоже. Назови, что нужно, и начинай.

Леший осмотрел ноготь на большом пальце.

— Не хочу.

Берест приблизился на шаг. Леший поднял голову и улыбнулся, словно именно этого ждал.

— Если ударишь, Леший захочет кусаться, а не лечить.

Я встал между ними раньше, чем Берест решил проверить.

— Он и связанный сможет провести обряд?

— Связанный сможет лежать.

— Я спрашиваю не об этом.

Леший снова занялся ногой.

Пришлось сесть перед ним, чтобы не разговаривать с макушкой.

— Ты сказал, что умеешь спасти обоих тяжелораненых. Одного ещё можно успеть. Почему одного желания отказать достаточно, чтобы сила не сработала?

Старик перестал ковырять грязь, но ответил не сразу.

— Потому что руки мои. Кровь веду я. Зову я. Если внутри пусто, кровь не знает, куда идти.

— А если тебя заставить выполнить всё правильно?

— Правильно для кого?

— Для раненого.

— Можно закрыть дырку сверху. Внутри оставить кровь. Можно заставить мясо расти, пока оно не сдавит лёгкое. Можно дать человеку сильное сердце, которое быстро выгонит из него остаток крови. Всё будет правильно. Только недолго.

Берест медленно втянул воздух через нос.

— Ты специально пугаешь.

— Да.

Леший не скрывал удовольствия.

Но смысл был понятен. Даже если половину примеров он придумал на месте, проводить обряд против его воли было слишком опасно.

Платой его не заинтересуешь. Приказ он превратит в повод сопротивляться. Угрозу воспримет как новую игру. Стыд уже не подействовал.

Нужно было найти не способ заставить Лешего согласиться. Требовалось, чтобы он сам чего-то захотел сильнее, чем хотел отказаться.

Возле выхода из лекарской стоял Медок.

После карцера он перестал рвать одежду, бросать оружие и объявлять себя будущим Лешим. Снова ходил с мечом и ножом, выполнял приказы Яремы и больше не просил старика взять его в ученики.

Однако от Лешего не отходил.

Старик время от времени оборачивался, подбирал комок грязи и бросал в него. Когда попадал, хихикал. Когда Медок успевал уклониться, Леший сердито говорил, что настоящим Лешим тому не стать: стоит неправильно и слишком заранее замечает хорошую грязь.

Медок вытирал лицо и продолжал идти следом.

Сейчас на его щеке тоже засохла грязь.

— Мне нужно сказать, — произнёс он, когда мы вышли во двор.

— Говори.

— Он к деревьям пристаёт.

— Леший?

— К каким ещё деревьям может приставать Леший? В городе их почти не осталось. Он каждое находит. Обнимает, прижимается ухом, говорит с ними. Возле старой кузни берёзе жаловался, что кузнецы выливают под неё помои. Потом долго слушал.

— Что ответила берёза?

— Не знаю. Он в меня бросил.

Медок показал на щёку.

Я нашёл Лешего за кухней.

Там росла тонкая рябина с ободранной корой. Кто-то уже срубил две нижние ветви. Старик обхватил ствол и прижал к нему ухо.

Я подождал, пока он сам заметит.

— Ты громко дышишь, — сказал Леший. — Ей мешаешь.

— Мне нужно поговорить.

— Говори тише.

Я оглядел двор. Поблизости никого не было. Медок остался за углом и не подходил.

— Когда я стану князем, в Мерове будет парк.

Леший оторвался от ствола.

— Что будет?

— Парк. Так у нас на Земле называли маленький лес внутри города.

Он нахмурился, не понимая, зачем лесу находиться среди домов.

Я объяснил без лишних подробностей: выделят землю, посадят деревья, разрешат расти кустам и запретят рубить всё подряд на дрова. Леший сможет приходить туда в любое время. У него будет большой лес за стенами и второй, маленький, прямо внутри Мерова.

Старик несколько мгновений молчал.

Потом начал задавать вопросы сразу, не дожидаясь ответов. Можно ли сажать кривые деревья. Обязаны ли птицы будут жить в маленьком лесу или смогут улетать. Разрешат ли корням поднимать дорожки. Можно ли оставить упавший ствол, если в нём поселятся жуки. Кто станет ломать пальцы тем, кто полезет с топором.

Я ответил только на то, что успел запомнить:

— Пока город мой, рубить деревья без твоего согласия не будут. Остальное решишь сам.

Леший снова прижался к рябине, но уже не слушал её. Быстро говорил, куда посадит ели, почему рядом с ними нужны берёзы и где нельзя пускать людей.

Я ни разу не упомянул раненого.

Через несколько минут старик сам повернулся к лекарской.

— Маленький лес надо начинать сейчас.

— Земля промёрзла.

— Деревья спят. Спящего можно перенести. Проснётся уже дома.

— Берест выделит людей только ради причины.

— Скажи, что лес требует Леший.

Берест выслушал меня возле кухни. За стеной лекарской снова захрипел раненый.

— Повтори.

— Лешему нужны деревья. Здесь, во дворе. Пять молодых елей и берёз. Если он получит свой маленький лес, может захотеть провести обряд.

— Может?

— Точно обещать с ним бесполезно.

Берест посмотрел на свободный участок возле кухни. Потом на людей, которые только вернулись после ночной работы.

— Землю придётся рубить ломами. Деревья выкапывать за городом. Корни нести вместе с комьями. Пока одни хватают отравителей, мои бойцы будут сажать лес.

— Один живой опытный человек дороже нескольких часов работы.

— А ты пойдёшь?

— Нет. Я поем и посплю.

Берест смотрел на меня достаточно долго, чтобы я успел почувствовать себя виноватым. Потом кивнул:

— Хотя бы не изображаешь двужильного. Выделю шестерых. Если старик после этого передумает, сам будешь объяснять им, зачем они рубили мёрзлую землю.

Я поел горячей каши с мясом, проверил ремни на оружии и лёг в казарме, не снимая сапог.

Проснулся от крика Лешего:

— Корень не руби! Себе ногу отруби, она тебе всё равно мешает!

За окном уже прошло не меньше двух часов.

Возле кухни дымились пять расчищенных кострищ. Землю отогрели огнём, угли сгребли, после чего ямы расширяли ломами. На санях лежали три маленькие ели и две берёзы, выкопанные вместе с промёрзшими комьями земли.

Часть корней всё равно повредили.

Леший бегал между бойцами, вырывал у них инструменты, заставлял переносить землю с прежнего места и ругался на каждого отдельно.

Малой сидел на корточках возле берёзы и деревянной палочкой расправлял тонкие корни.

— Этот завернулся к стволу, — объяснял он. — Так оставишь, весной начнёт толстеть и пережмёт остальные.

Леший присел рядом.

— Корни не дураки.

— Дураки не дураки, а отец всегда проверял. Он у боярина садовником был. Яблони, груши и липы сажал. Если корень загнулся внутрь, его расправляли или обрезали.

Старик осторожно поднял корень двумя пальцами.

— Этот уже сломан.

— Тогда режь до живого. Рваный конец загниёт.

Леший взял нож и сделал ровный срез. Потом спросил, как глубоко ставить берёзу и нужно ли подсыпать золу.

Малой отвечал спокойно, без желания похвастаться. Леший слушал. Один раз переспросил. Второй совет исполнил сразу.

К вечеру пять деревьев стояли возле кухни. Низкие, редкие, с повреждёнными ветвями и комьями чужой земли вокруг стволов.

Леший обошёл каждое.

— Они спят, — сообщил он. — Когда проснутся, сначала не поймут. Потом увидят, что дом другой.

— Приживутся?

— Пока слабые.

Он посмотрел в сторону лекарской.

— Нужна сила.

***

Леший сам велел принести раненого.

Потребовал чёрные свечи, мел, соль, глиняные чашки и воду. Никакого металла внутри нового леса. Особенно серебра. Железо тоже следовало убрать за пределы деревьев.

Медок вызвался собрать всё необходимое.

Чёрные свечи нашлись у людей, готовивших покойников к погребению. Глиняные чашки он принёс с кухни. Соль Берест выдал из собственного запаса, после короткого спора о том, сколько именно старик собирается рассыпать по земле. Мел пришлось искать у писца Путяты.

Старого козла привели из хозяйственного двора. Раненого коня, которого можно было бы использовать, уже добили утром, чтобы животное не мучилось и мясо не пропало.

Мы перенесли раненого между деревьями. Маковое молочко держало его в полусне, но при каждом движении он хрипел и пытался прижать руку к груди.

Леший расставлял чашки.

— Ты говорил, что лечить можно только ночью, — напомнил я.

— Говорил.

— Сейчас ещё светло.

— Вижу.

Медок, снимавший поясную пряжку, поднял голову:

— Значит, ты соврал.

Леший даже не стал отрицать.

— Если сказать людям, что можно днём, они принесут больного днём. Потом утром. Потом во время еды. Потом решат, что Леший им должен. Пусть знают то, что Лешему удобно.

— А про жертву тоже соврал?

Старик ткнул его пальцем в грудь.

— Уже лезешь туда, куда не звали. Запоминай другое: не рассказывай людям всё, что умеешь. Иначе они начнут строить свои дела вокруг твоих умений.

Медок снял нож, кресало, металлический наконечник ремня и отдал всё мне.

Леший осмотрел его, заставил снять ещё пряжку с обуви и только после этого разрешил остаться.

— Лесов теперь два. Одному Лешему без помощника не управиться. Но учеником себя не называй. Помощник может быть глупым. Ученику уже стыдно.

Он прогнал остальных.

Берест хотел видеть, что сделают с его человеком, лекарь — следить за раной, я — убедиться, что старик не передумал. Леший выставил нас за кухню и предупредил: если услышит шаг внутри круга деревьев, остановится.

Мы ждали больше получаса.

Сначала закричал козёл. Потом раненый.

Леший говорил низко и быстро. Слов нельзя было разобрать. Иногда голос звучал возле кухни, хотя старик оставался между деревьями. Медок один раз вскрикнул. Леший велел ему не ронять чашу и не смотреть туда, куда пока не разрешено.

От земли потянуло влажным теплом. Снег возле корней начал оседать. Еловые ветви дрогнули, хотя ветра не было.

Берест несколько раз собирался выйти из-за угла. Я удерживал его.

Когда всё стихло, Леший позвал сам.

Козёл лежал на боку. Раненый дышал.

Не часто и не глубоко, но влажный хрип исчез. На губах стало меньше синевы. Кровь через повязку больше не проступала.

Лекарь опустился рядом, приложил ухо к груди, проверил дыхание и пульс.

— Воздух проходит свободнее. Кровь из раны не идёт. Жар тоже спал.

— Жить будет? — спросил Берест.

— Сейчас уже не умирает. Дальше посмотрим.

Леший вытер руки о снег.

— Три дня не ронять, не резать и не кормить тяжёлым. Потом снова будет человеком.

Деревья тоже изменились.

Еловая хвоя стала темнее и перестала осыпаться от прикосновения. Ветви немного расправились. Кора на берёзах выглядела влажной, а комья вокруг корней больше не отделялись от земли в ямах.

— Пока им хватит, — сказал Леший. — Когда снова захотят, скажу. Скорее всего ночью. Или перед утром.

Берест сразу велел готовить следующую жертву и послал человека к лекарю за вторым тяжелораненым.

Посланный вернулся почти сразу.

Лекарь вышел следом. На переднике у него засохла кровь.

— Я не мог больше ждать, — сказал он, не дожидаясь вопроса Береста. — Нога почернела выше колена. Началась гниль. Мы отняли её, пока он ещё был в сознании. Макового молочка не хватило. Он потерял слишком много крови и умер.

Никто второго бойца не забыл. Пока мы возились с деревьями, лекарь делал единственное, что умел. Просто этого оказалось недостаточно.

Берест вошёл в лекарскую. Вышел через несколько минут уже без гнева. Только велел накрыть тело и записать имя для расчёта с роднёй.

Леший посмотрел издалека.

— Мёртвых я не лечу.

Берест повернул к нему голову:

— Я тебя и не просил.

Следующим, кого лекарь не обещал вытянуть обычными средствами, оставался Хотыня. До ночи он должен был продержаться.

Бойцов отправили искать новую жертву, чтобы, когда Леший скажет, не тратить время.

Сам старик остался возле деревьев.

Я занялся подкопом.

***

Путята хотел начать проверку домов от северной башни и двигаться вдоль стены.

— В каждом дворе есть подвал или погреб, — сказал он. — Где найдём свежую землю, там и работа.

— Пока дойдём до нужного дома, людей уведут, инструменты спрячут, а вход завалят.

— Тогда предложи быстрее.

Для подкопа требовалось больше десятка рабочих. Землю нужно было рубить, выносить корзинами, прятать и укреплять стены. Шум не должен удивлять соседей. Люди с мешками, водой и едой должны были ходить постоянно, не вызывая вопросов.

Их нельзя было отпускать домой.

Ремесленника хватятся родные или заказчики. Работника потребует хозяин. Дружинника начнут искать товарищи.

Нищего могут не искать вообще.

Я забрал Лешего из его нового леса и отправился в старый подземный ход.

Он уходил неохотно. Трижды обошёл деревья, велел Медку отгонять собак и запретил кому-либо выливать рядом помои.

Старый ход почти не изменился. Обвал по-прежнему перекрывал его примерно в пятидесяти шагах от входа. В сохранившейся части жили нищие, калеки, бездомные и юродивые. После холодов их стало больше. Люди лежали вдоль стен, грелись возле маленьких жаровен и берегли каждый кусок дерева.

При виде вооружённого человека разговоры стихли.

Леший прошёл внутрь, отобрал у безногого старика хлебную корку и уселся возле огня.

— Куда Кривой делся?

— Какой Кривой?

— Который спал возле старой корзины и храпел, будто внутри свинья.

— Третий день нет.

— Врёшь. Шестой.

Старик замолчал.

Женщина с обожжённой щекой сидела у стены и внимательно следила за нами. Леший бросил ей остаток хлеба.

— А Рыжего кто видел?

Она не ответила.

— Дружину боишься? — спросил я.

— Дружина придёт, спросит и уйдёт. А тот человек снова вернётся.

— Какой человек?

Женщина посмотрела на Лешего.

Тот ковырял пальцем в общей миске и делал вид, что ему всё равно.

— Волхв, — сказала она. — Или будто волхв. Кормил. Крепких выбирал. Тех, кто мог работать.

— Ты ела его еду?

— Не дал. Сказал, худая слишком.

Безногий старик всё-таки назвал двоих пропавших. Женщина — ещё троих. Потом заговорили остальные. Кто-то видел пустую лежанку. Кто-то запомнил, что знакомый не вернулся за спрятанным мешком. Один парень признался, что сам ходил за едой, но жулик посмотрел на его больную руку и не выбрал.

За последнюю неделю исчезло больше десяти мужчин.

Не старики, не калеки и не больные. Все достаточно крепкие, чтобы носить корзины и работать киркой. Ни у одного не было семьи или хозяина, который стал бы искать.

Последний раз их видели после заката в южной части города, возле большого двора боярина, убитого во время смуты. Теперь там разместились знатные велесовичи.

— Это их люди? — спросил Плешивый, один из местных обитателей.

— Пока не знаем.

Нищие собирались возле двора не из-за велесовичей, а из-за их еды. Приезжие ели вдоволь. Слуги выбрасывали хлебные корки, кости, остатки каши и мясо, которое остальной город давно перестал считать испорченным.

На фоне десятков голодных легко выбирать крепких людей.

Сам дом с подкопом мог стоять в другой части Мерова.

Нам требовалась приманка.

***

Вьюн выслушал до конца, не перебивая.

Рядом стоял Малой. После работы с деревьями он не успел даже очистить руки. Под ногтями оставалась тёмная земля.

— Мы не знаем, что с ними делают, — сказал я. — Могут предложить работу. Могут оглушить. Могут связать сразу. Наша задача — не вмешиваться, пока не увидим, куда вас ведут.

— А если поведут за ворота? — спросил Вьюн.

— Ворота закрыты. Дальше города не уйдут.

— Если заведут во двор и зарежут?

Берест стоял рядом и ответил раньше меня:

— Тогда полезем сразу. Но внутри дома вы будете первыми. Это скрывать не стану.

Вьюн посмотрел на Малого:

— Его не бери.

— Почему? — спросил тот.

— Потому что я сказал.

— Я на нищего похож больше тебя.

— Ты сегодня уже деревья сажал. Хватит пользы.

Малой вытер ладонь о штаны.

— Кого-то второго всё равно пошлют. Я худой, одежду с меня снять — и готов. Зачем брать человека, который будет выглядеть переодетым?

Берест не вмешивался. Решение должно было быть добровольным. Человек, которого пришлось бы заставлять, выдал бы себя при первом же вопросе.

Я объяснил задачу ещё раз. Не сопротивляться без крайней необходимости. Запоминать дорогу. Если появится возможность оставить знак — оставить. Вмешаемся, когда поймём, куда их привели.

— А если дадут еду? — спросил Вьюн.

— Ешьте. Голодный нищий не отказывается от бесплатной пищи. Старайтесь не глотать много, если получится.

— Теперь уже звучит хуже.

— Лучше не станет.

Вьюн вздохнул и кивнул:

— Ладно. Только если он начнёт резать Малого, ждать не будете.

— Не будем.

Их переодели в рвань, вымазали золой и грязью. Хорошие сапоги сняли. Оставили небольшие ножи под одеждой, хотя никто не знал, успеют ли они ими воспользоваться.

После заката Вьюн и Малой устроились среди нищих возле двора велесовичей.

Леший с нами не пошёл. Он остался у пяти деревьев и готовился к возможному ночному обряду над Хотыней.

За приманкой следили четверо.

Ближе всех держался я. Берест шёл дальше и временами терял нас из виду. Твердило двигался по параллельным улицам. Медок оставался между нами и следил за моими перемещениями.

Лжеволхв появился поздно.

Сначала я увидел посох. Слишком ровный для случайной палки. Потом — дешёвые обереги нескольких богов сразу. Настоящий волхв не стал бы носить их вместе.

Лицо показалось знакомым, но я не успел понять откуда. Сухой человек, впалые щёки, редкая борода. Он двигался осторожно и не подходил к первому попавшемуся.

Выбрал Вьюна и Малого.

Разговаривал тихо. Работу не предлагал. Достал еду.

Вьюн откусил немного и попытался спрятать остаток в рукав. Жулик заметил и остался ждать. Пришлось съесть ещё. Малой тоже ел под его взглядом.

Через некоторое время Вьюн перестал осматриваться. Малой опустил голову.

Жулик сказал что-то короткое. Оба поднялись.

Они не падали и не шатались. Просто перестали решать, куда им идти. На голос жулика реагировали быстрее, чем на всё остальное.

Берест оказался достаточно близко, чтобы увидеть перемену. Я повернул голову в его сторону и едва заметно качнул ею.

Продолжаем.

Решение уже было опаснее того, на которое согласились Вьюн и Малой. Мы не знали о дурмане и не обещали позволить лишить их воли. Однако оба шли сами, жулик не связывал их и не доставал оружие. Если вмешаться сейчас, дом останется неизвестным.

Я двинулся следом.

Не шёл прямо за ними. Менял сторону улицы, задерживался возле ворот, пропускал телеги, смотрел не на жулика, а на людей вокруг него. Этому меня сначала научили дворовые драки, потом милиция. Там объяснили, как не держать одну дистанцию и как использовать чужое движение, чтобы цель не замечала постоянного человека за спиной.

Остальные следили уже за мной.

Жулик вёл их через весь город. Несколько раз менял направление, проходил сквозь дворы, останавливался у чужих ворот. Малого поддерживал под локоть, словно пьяного.

Дом находился у другой части городской стены, далеко от велесовского двора.

Старое двухэтажное здание. На первом этаже работала дешёвая харчевня, на втором — цирюльня. К дому примыкал двор с хозяйственными пристройками. Одна его стена стояла почти вплотную к городскому укреплению.

Вьюна и Малого завели через узкую боковую дверь.

Берест подошёл ко мне только после того, как она закрылась.

— Сколько внутри?

— Не знаю. Видел только тех, кто вошёл.

— Берём сейчас?

— В харчевне полно людей. Наших могли сразу увести под землю. Сначала нужны ещё руки.

Медка отправили за бойцами Береста. Твердило пошёл к ближайшему посту дружины.

Мы остались у боковой части дома.

Следить за главным входом одновременно не могли.

Пока шло подкрепление, в боковую дверь завели ещё троих мужчин. Двух держали под руки. Один шёл сам, но смотрел перед собой так же пусто, как Малой. Потом занесли корзины с едой, кувшины с водой и прошли трое вооружённых людей.

Никто не вышел обратно.

Через харчевню посетители продолжали входить и уходить.

Когда Медок и Твердило вернулись, людей всё равно не хватало, чтобы полностью запечатать дом, двор, окна и возможные служебные проходы.

Берест поставил своих у боковой двери. Твердило оставил нескольких дружинников возле главного входа и во дворе. Двоих отправили к окнам.

У входа в харчевню осталось трое.

Если посетители рванут наружу одновременно, они никого не разберут.

Ждать ещё было опаснее.

Боковую дверь выбили с третьего удара.

За ней находился узкий коридор. В стене справа виднелась ещё одна дверь, ведущая, судя по запаху еды и шуму, в общий зал харчевни. Дальше располагалась кладовая и лестница вниз.

В кладовой лежали рваная одежда, верёвки, кирки, корзины и кувшины. На столе стояла миска с остатками каши.

Из подвала уже доносились крики.

Мы пошли вниз.

***

Старые погреба уходили под двор и соединялись с соседними хозяйственными помещениями. Поэтому подвал оказался шире самого дома.

Свежую землю складывали вдоль стен, под настилом и в корзинах. В дальней части начинался укреплённый досками ход. Он уходил в сторону городской стены.

Между нами и подкопом стояли вооружённые надсмотрщики. Перед ними толпились нищие — грязные, истощённые, с кирками и лопатами в руках.

Среди надсмотрщиков находился лжеволхв.

Он повернулся на голос Береста. И тогда я вспомнил его манеру держать плечи и чуть отводить голову перед криком.

Гнилой овражек.

Три двора у старой лесной дороги.

Сухой волхв в серой шкуре.

Тогда я не успел рассмотреть его близко. Сейчас на нём были другие обереги и одежда. Но человек был тот же.

Он увидел нас и закричал нищим:

— Бейте! Они пришли вас резать!

Передние не двинулись.

Надсмотрщики ударили задних древками, толкнули людей вперёд и снова начали кричать. Дурман делал нищих послушными, но не превращал их в воинов. Их гнали страхом, болью и напором сзади.

Толпа навалилась.

В тесном подвале люди Береста не успели построиться. Рубить всех подряд было нельзя. Большинство нападавших держали оружие только потому, что им вложили его в руки.

Первого я ударил рукоятью в лицо. Второму отбил древко лопаты в сторону и толкнул его на идущих сзади.

Справа надсмотрщик ткнул коротким копьём. Я отвёл острие мечом и шагнул ближе, чтобы он не успел ударить снова.

Метка молчала.

Я не сразу понял это. Привычного движения будущего не было, но в тесноте всё происходило и без того слишком быстро.

Кто-то схватил меня за левый локоть. Я вырвался, отбил ещё один удар. После движения клинок остался передо мной остриём вперёд.

Толпа давила с обеих сторон. Сзади в меня упёрся один из бойцов Береста. Спереди надсмотрщик отступил и толкнул кого-то вместо себя.

Человек споткнулся о упавшую корзину. Идущие сзади не дали ему упасть в сторону.

Малой.

Лицо было в грязи, волосы прилипли ко лбу. Он не смотрел на меня. Только пытался поднять кирку, выполняя чужую команду.

Я начал отводить меч, но мою руку зажали между телами.

Малой всем весом налетел на клинок.

Острие вошло под рёбра.

Его глаза прояснились уже после удара. Он посмотрел на меня и выпустил кирку. На пальцах ещё оставалась земля от посаженных берёз.

Я подхватил его свободной рукой и попытался откатить время.

Ничего не произошло.

Метка не приняла смерть.

Я попробовал снова. Дар не ответил ни болью, ни движением мира.

Малой обмяк.

Один из людей Береста подхватил его, когда я опустил тело на пол.

Лжеволхв отступал к дальней стене.

Из-под одежды показался край круглой железной пластины с резами.

Та же бляха.

Возле Гнилого овражка она заглушила метку, подавила Лешего и не позволила вернуть стрелу, ранившую Косаря. После допроса Радима я уже знал, что железная пластина была не случайным оберегом.

Сейчас она не дала мне увидеть Малого и забрать его смерть.

Жулик отступил к служебному проходу.

Я бросился следом.

За мешками находилась дверь, которую мы видели из коридора. Она вела в общий зал харчевни.

Лжеволхв выскочил туда первым.

— Морановичи! — заорал он. — Из подвала идут! Режут всех, как на площади!

В зале началась паника.

Я появился следом, окровавленный, с мечом в руке.

Жулик уже срывал с себя обереги и сбрасывал верхнюю одежду.

Я увидел его между столами и пошёл напролом.

Сбил скамью. Толкнул мужчину в кожаном фартуке. Другого задел плечом. Тот развернулся и схватил меня за рукав.

Я ударил его локтем. Он упал на стол.

Двое его товарищей решили, что крик о морановичах относился ко мне.

Один вцепился в руку с мечом. Второй ударил в бок. Я вырвался, но при этом рассёк кому-то предплечье краем клинка.

После этого объяснять уже было поздно.

Меня схватили сразу четверо. Кто-то выбил меч ножкой табурета. Я упал на колено, успел ударить одного в лицо и получил кружкой по затылку.

Толпа навалилась.

Меня сбили на пол, прижали руки и начали бить. Сначала товарищи раненого. Потом те, кто поверил крику о морановичах. Остальные пытались прорваться к выходу и наступали на всех, кто лежал на пути.

У двери началась давка.

Трое дружинников не смогли удержать десятки перепуганных посетителей. Люди хлынули на улицу.

Жулик ушёл вместе с ними.

Берест ворвался в зал со своими людьми, когда я уже почти перестал различать удары.

Он оттащил первого человека сам. Второго его бойцы оглушили. Остальные отступили, увидев кольчуги и оружие.

— Где волхв?

Я попытался подняться. Левый бок не позволил.

Метка вернулась.

Сначала я почувствовал слабое движение будущего, затем металл снова ожил полностью.

Железная бляха ушла достаточно далеко.

Малой погиб несколько минут назад. Его смерть не вошла в метку. Вернуться к ней было невозможно.

— Ушёл, — ответил я.

Берест посмотрел на толпу у двери, но преследовать уже было некого.

***

Когда меня снова отвели в подвал, бой закончился.

Несколько нищих лежали связанными у стены. Их не считали пленниками, пока дурман не выветрится. Двоих надсмотрщиков убили. Троих взяли живыми.

Вьюна нашли возле входа в подкоп. Он лежал на боку со связанными руками. Дышал, но на голос не реагировал.

Малого накрыли плащом.

Я остановился рядом.

Из-под края плаща виднелась рука с тёмной землёй под ногтями.

Берест положил ладонь мне на плечо:

— Потом.

Твердило уже осматривал подкоп с двумя дружинниками. Ход почти дошёл до основания стены. Ещё несколько дней работы — и через него можно было провести людей внутрь либо повредить укрепления снизу.

Сначала вывели уцелевших землекопов. Потом сняли часть креплений. Земля начала осыпаться внутрь. Вход расширили ломами и засыпали, а у дома и соответствующего участка стены поставили стражу.

Хозяина харчевни, цирюльника и работников связали. Кто из них знал о подвале, а кто только наливал пиво и брил посетителей, предстояло выяснить палачу.

Жулик с железной бляхой остался на свободе.

Нас вернули в отрядный двор ночью.

Меня вели под руки. Вьюна несли на носилках. Малого — следом.

Леший сидел между пятью деревьями. Медок находился рядом. Увидев плащ на носилках, старик перестал говорить с молодой елью.

Вьюн пришёл в себя возле кухни.

Сначала долго смотрел вверх, потом попытался подняться. Его удержали.

— Малой где?

Никто не ответил.

— Он тоже ел. Позовите его.

Возле стены лежал пояс Малого и снятый с него нож.

Вьюн увидел вещи.

Повернул голову ко мне.

Я сел рядом. Один глаз почти не открывался. Разбитая губа снова начала кровить.

— Я его убил.

Вьюн продолжал смотреть.

— Хотел вернуть. Метка не сработала. Я привык, что она предупреждает.

За спиной стало тихо.

Один из бойцов Береста медленно повернулся ко мне.

— Как это — вернуть?