Чужая жизнь Александры Стефановой

Глава 1

В свете луны вода казалась густой и непрозрачно-черной. Я стояла на самом краю, босые ноги чувствовали мокрые доски причала. Дерево слегка пружинило, стоило только начать переступать по нему. За спиной стоял человек. Лица разобрать я не могла, но видела силуэт из-за света фонаря за нами. Высокий, немного сутулый в плечах. А еще я очень ясно ощущала его запах: мокрая кожа, табак и что-то металлическое — так пахли старые лодочные крепления.

Вдруг мужчина взял меня за плечи и повернул к себе. Рука легла на затылок, пальцы зарылись в волосы. Поцелуй был невероятно знакомым: губы слегка обветренные, вкус соли и крепкого алкоголя. Я закрыла глаза и подалась вперед, позволяя себе раствориться в этих ощущениях эйфории и безопасности.

А потом земля ушла у меня из-под ног.

Толчок был резким, я бы даже назвала его расчетливым. Я не успела и вскрикнуть, как холод ударил мне в спину, вода сомкнулась над головой. Меня будто завернули в тяжелое толстое одеяло. Вынырнуть никак не получалось — сильная рука мужчины лежала на моей шее. И этот жест был далеко не жестом страсти или ласки. Пальцы сжимались, вдавливая мое тело еще глубже в ил, не давая подняться. Изо рта беззвучно вырывались пузырьки воздуха, легкие горели. Я била его по руке, вцеплялась ногтями в его запястья, но хватка только усиливалась.

Сквозь мутную воду нельзя было рассмотреть лицо — оно оставалось размытым. Только глаза, темные, блестящие, смотрели на меня без жалости.

Когда я уже окончательно перестала сопротивляться, над головой вспыхнул свет. Резкий, белый. Больничный.

Я села на кровати, жадно глотая воздух, словно все еще находилась под водой. Сердце выпрыгивало из груди. Простыня под ладонями показалась жесткой, будто ее хорошенько накрахмалили. В палате разносились запахи антисептика и тушеной капусты. Наверное, пришло время ужина.

Я внимательно изучала комнату, в которой оказалась. Кровать, тумбочка, стойка для капельницы. На окне — жалюзи, сквозь которые било солнце, рисуя на полу ровные полосы. За стеклом зеленели кроны деревьев, где-то вдали кричала птица. Ни воды, ни причала. Только белые стены, металлическая кровать и яблоки на подоконнике.

— Кто я? — пересохшие губы еле слышно произнесли всего два слова, но от этого я зажмурилась, испугавшись собственного голоса. Он звучал хрипло и низко, казался чужим, будто принадлежал кому-то другому.

В голове было пусто.

Помнила ли я, как попала сюда? Нет. Впрочем, пустота была куда глубже, чем могло показаться. Я понимала, что такое лето, что такое больница. Знала, для чего нужны подушка и яблоки. Но как только я пыталась нащупать внутри своего разума собственное имя, возраст, лицо, дом, я натыкалась на непробиваемую стену. Не было ничего, только гулкая тишина.

На запястье я заметила пластиковый браслет, на котором нашлась хоть какая-то информация: «Стефанова Александра Евгеньевна, 32. Травма головы, амнезия. Группа крови: IV+. Аллергии: Толперизон».

Имя ничего не сказало, как и остальные данные.

Дверь палаты тихо открылась, вошла женщина в белом халате. На вид — около 50 лет, с усталыми глазами неземного голубого цвета и аккуратно собранными в пучок волосами.

— Уже проснулись, — произнесла женщина спокойно, без капли удивления. — Хорошо. Как вы сегодня себя чувствуете?

Я молча сверлила ее взглядом. Она же, ничуть не смущаясь, подошла ближе, проверила зрачки фонариком и взяла мое запястье, чтобы проверить пульс.

— Вас зовут Александра, — мягко продолжила женщина. — Три недели назад вы попали в серьезную аварию. Сложное сотрясение, отек мозга. Но сейчас вы в безопасности, поэтому мы почти сняли вас с наблюдения. Память, к сожалению, восстановить пока не удалось, но это бывает. Иногда процесс восстановления происходит постепенно, а порой память приходит словно по щелчку пальца.

— Я ничего не помню, — произнесла я дрожащим голосом. — Проснулась и поняла, что не знаю о себе ничего.

Врач склонила голову набок и улыбнулась:

— Это адекватная реакция, не пугайтесь. Попробую вас немного порадовать: сегодня к вам придет мама. Она очень ждала, когда можно будет посещать вас.

Мама… Слово отозвалось в сердце неожиданной теплотой, которую тут же сменила тревога. Я прижала к глазам ладони. В мозгу снова всплыла сцена, увиденная во сне: черная вода, рука на шее, лицо, размытое волнами. Резко убрав руки, я хрипло произнесла:

— Мне приснилось кое-что. Там был мужчина, он… Он хотел утопить меня.

Врач машинально сделала какую-то пометку в своем планшете.

— Кошмары после таких тяжелых травм головы — явление нередкое. Особенно, если до аварии у вас были сильные переживания. Постарайтесь на этом не зацикливаться. Сейчас важнее всего сохранять спокойствие.

Я понимающе кивнула, хотя внутри все сжималось от тревоги. Спокойствие? Это просто невозможно в текущих условиях! Подойдя к окну и отодвинув жалюзи, я посмотрела вниз. Больничное здание окружал небольшой парк: аккуратные кусты, скамейки, люди в халатах, небольшой фонтанчик. За стеной высоких деревьев начинался город, но разглядеть его отсюда не представлялось возможным.

Дверь за спиной снова открылась. Женщина, которая вошла в мою скромную обитель, держала в руках небольшую матерчатую сумку. Я невольно залюбовалась незнакомкой: худая, высокая, с короткой стрижкой, в строгом костюме.

Женщина опустила сумку на тумбочку, поправила ручки и тихо произнесла:

— Саша…

Я смотрела на нее, силясь вспомнить это лицо, пальцы в кольцах. На ум ничего не приходило.

— Я твоя мама, — сказала она. — Людмила. Ты меня узнаешь?

Я продолжала молчать. Внутри поднималась вода, она уже стояла где-то в горле. Вдохнуть не получалось. Отрицательно покачав головой, я просто отвернулась к окну, краем глаза заметив, как женщина едва уловимо сморщилась, но сразу же взяла себя в руки. Через мгновение она решилась подойти ближе и осторожно обнять меня за плечи. Пахло от нее знакомо — стиральным порошком и старыми книгами.

— Ничего, моя девочка, ничего, — произнесла она. — Мы все вспомним. Главное — ты жива, а остальное уже не важно.

Я стояла в объятиях чужой женщины и смотрела через ее плечо на ровные больничные стены. Но в моей голове все еще разворачивались события из сна. Вырвавшись из цепких объятий, я согнулась пополам. Меня стошнило на пол и лаковые туфли незнакомки. Та, не сказав ни слова, подошла к тумбочке, извлекла из сумки упаковку влажных салфеток, одну протянула мне, чтобы я могла вытереть лицо, а второй аккуратно убрала грязные капли со своей обуви.

— Извините, — выдавила я из себя. — Я не хотела испортить ваши… Твои туфли.

Женщина, назвавшаяся моей матерью, лишь улыбнулась:

— Ничего страшного, детка. Ты всегда была неловкой. Я попрошу санитарку убрать здесь.

Она вышла, оставив меня в палате. Я прилегла на кровать, свернувшись в клубок, закрыла глаза и позволила сну поглотить меня.

Глава 2

2

Спустя еще две недели настал день выписки. Меня уже не тошнило, врачи даже разрешали непродолжительные прогулки в больничном дворике. И, наконец, решили отпустить меня на свободу.

Меня пригласили в кабинет лечащего врача, где уже ждала мама. Врач говорила со мной спокойно и тихо, словно боялась спугнуть хрупкое равновесие.

— Память может возвращаться постепенно. Постарайтесь избегать сильных нагрузок — в том числе и эмоциональных. А если будут возникать какие-то видения, записывайте их в дневник.

Я кивала, смотрела на документы, которые подписывала мама, на ее руки в многочисленных кольцах. Людмила сидела рядом со мной, держа спину ровно. На все вопросы она отвечала четко. К этому моменту я уже знала: Людмиле Сергеевне пятьдесят девять, я — ее единственный ребенок, она лингвист, до сих пор преподает в вузе. А еще последний месяц она почти не отходила от больничной палаты, хотя в первые недели ее ко мне даже не пускали.

Когда мы вышли в коридор, она с надеждой спросила:

— Ты меня узнала?

Я промолчала и закусила нижнюю губу. Да и что я могла ответить? Еще неделю назад ее лицо казалось мне совершенно чужим. Сегодня — просто знакомым. Не родным, конечно, но уже не таким пугающим.

Наконец я произнесла:

— Кажется, да. Не все, конечно, только голос и… руки. Я помню твои руки. Ты раньше носила красивый перстень с изумрудом.

Людмила резко выдохнула, на секунду закрыла глаза и прошептала:

— Этого пока достаточно. Остальное потом придет, я верю.

Дорога до дома заняла около часа. Мама (пожалуй, я могу называть ее так) уверенно вела свою машину по улицам, которые я должна была знать, но не знала. Один дом сменялся другим, мы проехали мимо большого парка, торгового центра. Потянулись одноэтажные домики. Какие-то из них были с облупившейся краской, другие — ухоженные, с яркими палисадниками. Я смотрела в окно и чувствовала что-то странное: мой мозг отчаянно пытался цепляться за детали, но они ускользали от внимания, не оставляя и следа.

— Ну, вот мы и приехали, — нарочито весело сказала мама, паркуясь у небольшого двухэтажного дома. — Я ничего не меняла тут после того, как ты перебралась в город. Идем.

Дом оказался старым, но вполне приличным, с тяжелой входной дверью и запахом лимонной выпечки. Мама включила в прихожей свет и указала мне на лестницу.

— Вот здесь ты и жила. Комната сразу налево. Я ее подготовила для тебя.

Я поднялась по ступеням, которые скрипели при каждом шаге, и остановилась на пороге детской.

Комната оказалась совсем небольшой. Окно выходило во двор, стены украшали выцветшие обои в мелкий цветочек. Над письменным столом висела полка с книгами, а прямо напротив кровати — множество медалей и фотографий. Я подошла к ним поближе.

Снимки были разные: девочка лет семи с букетом гладиолусов в руках и с двумя белоснежными бантами, эта же девочка, но уже в спортивной форме, с кубком в руках. И снова она — в лиловом выпускном платье, чуть щурящаяся от солнца. На нескольких фотографиях рядом стояли люди, которых я не помнила.

Отдельного внимания заслуживали медали: первое место в соревнованиях по легкой атлетике, «Лучший школьный корреспондент», «Победитель олимпиады».

Услышав движение позади себя, я произнесла:

— Это все мое?

Людмила, стоящая в дверях, улыбнулась:

— Да, милая. Ты всегда была очень упрямой. И всегда добивалась своего.

Я протянула руку и прикоснулась к одному из снимков, тому, где девочка с бантами улыбалась во весь рот. Пальцы дрогнули, но я не почувствовала ничего: ни тепла, ни вспышки памяти. Казалось, будто я смотрю на чужую жизнь.

— Я… Я не помню ничего. Как будто это и не я совсем.

Мама подошла и положила свою теплую ладонь на мое плечо.

— Ты же помнишь, что сказал доктор. Не пытайся вспомнить все сразу, попробуй просто начать жить. А я буду помогать тебе.

Я кивнула и продолжила осматриваться. Выдвинула ящик письменного стола, внутри оказались карандаши, несколько блокнотов, резинка для волос. На подоконнике стоял потрескавшийся горшок, мама объяснила, что прежде в нем рос кактус по имени Аркадий. В шкафу — одежда: узкие джинсы, футболки, пара платьев, которые, судя по фасону, я могла носить лет десять назад. Ничего из того, что могло бы принадлежать взрослой женщине моего возраста.

— А где мои вещи? — спросила я. — Я же что-то носила до аварии?

Мама едва заметно напряглась.

— Они в твоей городской квартире. Мне показалось, что тебе они пока не нужны, сначала нужно прийти в себя. Но я купила тебе пару пижам и домашние платья. Посмотришь?

— У меня есть своя квартира?

— Конечно. А еще у тебя есть работа. Но это сейчас не так важно, как твое здоровье.

Я села на край кровати и поджала ноги. Затем провела рукой по милому покрывалу, розовому, в мелкую клетку.

— Может, расскажешь что-нибудь? — попросила я тихо. — Кто я? Что я люблю? И… Кого?

Мама села рядом. Она долго молчала, глядя в окно, но потом заговорила:

— Ты с самого детства очень любознательная. Наверное, поэтому ты выбрала журналистику. Закончила вуз, на третьем курсе тебя пригласили в региональную газету. Сначала тебе отдавали какие-то скучные темы, потом у тебя появился узнаваемый голос — и уже ты стала выбирать. А еще ты всегда лезла, куда не следовало. Мы с папой не раз просили тебя остановиться, но ты никогда нас не слушала, мол, правда важнее спокойствия.

Она вдруг замолчала, будто пожалела о только что сказанном. Я же продолжила напирать:

— А люди? Был кто-то особенный?

Мама отвела взгляд, убирая невидимую ворсинку с покрывала.

— Были разные люди, но давай пока не будем об этом. Ты только вышла из больницы. Поговорим об этом потом, хорошо? А сейчас предлагаю поужинать. Я приготовила твои любимые зразы и запекла картофель в сливках.

Голода я не чувствовала, но сил сопротивляться просто не было.

За обеденным столом мама рассказывала о каких-то мелочах: о том, что папа сейчас со своими студентами-археологами ищет окаменелости где-то в Крыму, о сирени, которая наконец-то прижилась и зацвела, о соседке, чей пес делает подкоп на наш участок. Я слушала, старательно пытаясь нащупать ниточку, способную вернуть меня к нормальной жизни. Ниточки не было.

После ужина я вернулась в комнату. Мама уже подготовила постель, положила чистое полотенце и пижаму, новую зубную щетку.

— Я заехала к тебе, забрала твою косметику. Она в ванной. Если понадобится что-то еще, зови, я в соседней комнате. Не стесняйся меня будить.

Когда дверь за мамой закрылась, я подошла к стене с фотографиями и долго смотрела на саму себя. Внимание привлек снимок, на котором я стояла на крошечном причале, у самой воды. Позади меня красовалась ржавая лодка, сбоку угадывался мужской силуэт, размытый, будто неизвестный фотограф не успел навести резкость.

Меня снова затошнило.

Я перевела взгляд на окно. За стеклом темнели кусты гортензии, из дома напротив доносилась музыка. Не знаю, сколько я простояла так. Когда я наконец улеглась, комната полностью погрузилась во тьму. Пробивающаяся через прозрачную занавеску луна отпечатывалась на полу бледным прямоугольником. Я смотрела на него и слушала, как бьется мое сердце.

Я была дома, в своей детской комнате, в окружении снимков и наград девочки, которой, кажется, не существовало. И я чувствовала себя бесконечно чужой.

3

Когда я открыла глаза, свет уже проник в комнату. Я лежала неподвижно, наблюдая за тем, как в воздухе танцуют пылинки. Где-то внизу скрипнула половица, звякнула чашка. Пахло кофе и слегка подгоревшим хлебом.

Потолок показался низким, с трещинкой в углу, напоминающей русло пересохшей реки. На подоконнике все так же стоял горшок, только уже без Аркадия. Я тщетно пыталась понять, почему та Саша выбрала для кактуса именно это имя. Какая-то ерунда. Но я тут же справедливо отметила — эта ерунда держится в моей голове куда лучше моего собственного имени.

Я села, голова тяжело качнулась, но от вчерашней тошноты не осталось и следа. Внутри снова была пустота. Опустив ноги на пол, я поежилась — пол показался мне слишком холодным.

На кухне уже хозяйничала мама.

Она буквально заполняла собой все пространство, двигалась быстро и шумно. Гремела посудой, хлопала дверцами шкафчиков, что-то бормотала себе под нос. Когда я появилась в дверях, она даже не заметила меня. Пришлось кашлянуть. Она резко обернулась, на секунду в ее глазах мелькнула тревога. Но мама быстро улыбнулась — слишком широко и радостно, подумала я.

Завтрак был идеальным: яйца всмятку, тосты с малиновым джемом, чай в моей любимой (по крайней мере, так сказала мама) чашке. Я почувствовала себя так, словно меня поместили в рекламу майонеза, где все счастливы.

Вкуса еды я почти не чувствовала. Чай показался горьким и холодным. Я никак не могла оторвать глаз от рук матери. Только они связывали меня с той, кем я была пару месяцев назад. Будто где-то глубоко, под слоями ледяной пустоты, сохранилась память: вот эти руки поправляют мне волосы, застегивают пуговицы на пальто, вытирают мне слезы. Больше воспоминаний не было.

После завтрака мама предложила выйти во двор, но я отказалась. Сказала, что устала и хочу прилечь. Мама кивнула, убрала грязную посуду и вышла, оставив за собой шлейф стирального порошка.

Я поднялась к себе.

Сначала я долго сидела, просто глядя прямо перед собой. Думала о том, кем я была, что меня интересовало, какие книги я читала. Потом я подошла к шкафу. Не знаю, что я надеялась найти здесь, кроме пыли и одежды, которая, скорее всего, уже давно была мне мала. Наверху стояла картонная коробка, но дотянуться до нее я не могла. Пришлось спуститься на кухню за стулом. Выглянув в окно, я увидела, что мама копается в круглой клумбе. Мне показалось, будто я замышляю какое-то преступление — и очень не хочу, чтобы у этого были свидетели.

Коробка, которая казалась массивной, оказалась на удивление легкой. Я сняла продавленную крышку и заглянула внутрь. Ничего примечательного, просто странный архив: несколько старых блокнотов в клетку, связка ключей с потертым брелком, тонкая стопка бумажек и визиток, перетянутая канцелярской резинкой.

Осторожно сняв резинку, я начала перебирать содержимое стопки: чеки из магазинов, квитанция из химчистки, обрывок газетной статьи — почему-то без начала и без конца, несколько визиток местных компаний. Когда я уже хотела отложить всю эту ненужную чепуху, из стопки выпала белая матовая карточка.

Панюков Ярослав Алексеевич. Старший следователь по особо важным делам. Тел. 8-9хх-ххх-хх-хх. Внут. 214

Я покрутила карточку в пальцах. На обороте обнаружила угловатые буквы, написанные от руки. Почерк показался знакомым, может, мой? Всего пять слов: «Не звонить без крайней необходимости».

Ноги вдруг стали ватными. Я села на стул. Имя следователя ни о чем не говорило, как и приписка на обороте. Однако само существование этой карточки кричало громче любых слов.

Добавим сюда мою работу, слова матери о том, что я вечно влезала туда, куда не нужно… Значит, этот Ярослав Алексеевич имел ко мне отношение. Но что я имела в виду, когда писала, что звонить ему можно лишь в крайнем случае? И можно ли считать крайним случаем то, что происходило со мной сейчас?

Я достала старый кнопочный телефон. Вчера мама положила его на стол со словами «Пока хватит». Контактов в телефоне не было. Я могла позвонить следователю прямо сейчас. Пальцы коснулись кнопок, когда за дверью послышались шаги.

Я быстро сунула визитку под одежду, закрыла коробку и отодвинула ее на край стола. Выдавало только сердце — оно колотилось так громко, что услышать его можно было из соседней комнаты.

Вошла мама. В руках она несла поднос с чашкой чая и печеньем. От напитка тонкой струйкой поднимался пар. Она поставила чашку передо мной и задержала взгляд на коробке чуть дольше, чем следовало.

— Копаешься в старых вещах? — мягко произнесла она.

Мне оставалось только неловко пожать плечами и сделать глоток горячего чая, чтобы унять дрожь внутри.

— Да нет, мам. Просто смотрю.

Она кивнула, подошла к окну, поправила занавеску. Все это время ее спина оставалась совершенно прямой.

— Сашенька, врач говорил: нельзя давить на память. Особенно в первое время.

— Я не давлю.

— Хорошо.

Мы неловко молчали. Я смотрела в окно, мама нервно крутила кольца. Наконец она произнесла:

— Некоторые вещи лучше и не пытаться вспомнить. Все равно они ничего не исправят.

Я повернулась к ней. Внимательно изучала ее лицо: тонкую морщинку между бровей, родинку на левой щеке.

— Мам. А ты знаешь следователя Панюкова?

На несколько секунд ее взгляд стал холодным, даже злым. Затем — испуганным. А потом вернулась маска, к которой я привыкла за последние дни.

— Не уверена. А откуда ты взяла это имя?

— Просто… Всплыло.

Мама как-то неуверенно произнесла:

— Он вел какое-то дело, о котором ты писала, давно, я и не вспомню уже, когда именно. Но это дело закрыто, так что, думаю, это воспоминание не такое уж важное.

— Какое дело?

— Саш! — в голосе мамы послышалась сталь. Предупреждение, будто я грозилась вот-вот перейти границу, нарушать которую было нельзя.

Я молча допила остывший чай, отдала матери чашку. Она ушла, прикрыв за собой дверь, и дом снова погрузился в тишину. Уголок визитки неприятно царапал кожу под одеждой. Я засунула руку под футболку и бережно погладила выпуклые буквы. Но тут накатила волна усталости, я спрятала визитку под ковер, а затем рухнула в кровать.

4

Я проснулась задолго до рассвета. Небо за окном только начинало сереть, одновременно с этим из темноты начинали вырисовываться контуры мебели в комнате, так, словно они проявлялись на фотопленке.

Кошмарный сон снова приходил, но на этот раз лишь какими-то обрывками: густая вода, тяжесть в груди, качающийся на ветру фонарь у старой лодочной станции и голос. Низкий, почти бархатный, над самым ухом: «Прости, я не могу поступить иначе». Я почти уловила интонацию, почти узнала его, но он тут же оборвался, оставляя после себя лязг лодочных цепей и порывы ветра.

В состоянии полудремы я провела еще несколько часов. Из оцепенения меня вывел шум на кухне — мама проснулась и варила кофе.

По подоконнику забарабанили крупные капли, я съежилась от холода. Пришлось завернуться в одеяло, чтобы спуститься вниз. Людмила, кажется, ждала меня. По крайней мере, она приветливо улыбнулась:

— Неважно спалось?

Пожав плечами, я села в глубокое кресло у окна. Мама поставила передо мной кофе — крепкий, почти горький. Такой, какой я, оказывается, любила раньше.

— Знаешь, я хочу поехать в свою квартиру, — произнесла я.

Мама замерла, чашка в ее руках остановилась на полпути к губам.

— Сашенька, еще очень рано. Не стоит, врачи же говорили…

— Я же не прошу позволить мне жить там! Я просто хочу увидеть мой дом, — я сделала акцент на слове «мой». — Хочу потрогать свои вещи, понять хоть что-нибудь!

Она медленно поставила чашку на скатерть, вытерла губы салфеткой и отчетливо сказала:

— Хорошо. Только я поеду с тобой.

Больше часа ушло на то, чтобы добраться до моей квартиры. Я сидела на пассажирском сиденье, глядя на то, как за стеклом сменяются улицы. Дома напоминали декорации. Время от времени вспыхивало призрачное ощущение того, что я когда-то была здесь, но оно быстро гасло, не успевая отозваться четким и конкретным воспоминанием.

Мама казалась слишком сосредоточенной. Всю дорогу она молчала, крепко сжимая руль. Лишь на одном светофоре — достаточно длинном, чтобы просто сидеть в неловком молчании — она бросила, не глядя на меня:

— Я много всего повыбрасывала, у тебя был страшный беспорядок.

Ну конечно. Беспорядок.

Квартира находилась на пятом этаже вполне симпатичного дома в небольшом, но уютном ЖК. Я даже залюбовалась. Лифт был занят двумя мужчинами, которые пытались пропихнуть в узкую кабину огромный остов кровати. Мы решили не ждать, когда эти двое наиграются в тетрис (то есть что такое тетрис, я помню, а кто я такая — нет?) и стали подниматься пешком. С каждым пролетом ноги все больше тяжелели, а лестница, казалось, становилась все круче.

Дверь открылась после второго поворота ключа.

Я глубоко вдохнула, надеясь, что запах дома пробудит мою память. Но чуда не произошло: воздух оказался тяжелым, спертым, будто квартира простояла запертой не полтора месяца, а раза в три дольше. Шторы на окнах плотно закрыты, свет даже не пробивался сквозь плотную ткань.

Я прошла в комнату. Ничего особенного: у окна массивный письменный стол с ноутбуком, слева — шкаф с приоткрытой дверцей, диван с парой декоративных подушек. На полках пылились книги — профессиональная литература, русская классика. Пара пустых рамок, из которых кто-то (наверное, мать) вынул фотографии.

Пока мама копошилась на кухне, перебирая испорченные продукты, я села за стол и открыла верхний ящик стола.

— Здесь должен быть тайник, — произнесла я, удивляясь этим словам.

Повернув руку ладонью вверх, я пошарила под крышкой стола. Есть!

Вынув плотную серую папку, я открыла ее и положила на стол. Внутри оказались снимки совершенно разных людей — мужчины, женщины, один совсем юный паренек, пожилая дама в теплом платке. На обороте некоторых фотографий тем же почерком, что и на визитке, было выведено короткое «Не подтверждено», чуть ниже дописана дата и название места. Видимо, это были названия поселков, которые я не могла вспомнить, но которые почему-то отзывались неприятным холодком под ребрами.

Один за другим я перебирала снимки, медленно, с необъяснимой тревогой. Вдруг мои пальцы замерли. С фотографии на меня смотрел мужчина из моего сна. Тот же силуэт, та же легкая сутулость. Я резко выдохнула, в ушах зазвенело. Пол закачался. Я успела схватиться за край стола обеими руками, но перед глазами уже сомкнулась темная вода, а пальцы загадочного мужчины сомкнулись на моей шее.

— Саша!

Испуганный голос матери, стоявшей в дверях, разбил жуткое видение на миллиард осколков.

— Прошу тебя, оставь это, милая. Пожалуйста, оставь, ни к чему хорошему это не приведет. Уже не привело, — добавила она с отчаяньем.

— Это мои фотографии, — во мне проснулось упрямство.

— Эти фотографии чуть не лишили меня дочери!

Она быстро подошла ко мне и попыталась вырвать папку из рук. Я отступила назад, крепко прижимая папку к груди.

Мама остановилась, ее лицо вдруг стало ужасно усталым.

— Я устала говорить тебе о том, что ты лезешь туда, куда не следует. И я не раз просила тебя остановиться. Но ты никогда не прислушивалась ко мне.

— Кто эти люди?

— Я не знаю.

— Нет, знаешь! Ответь сейчас же!

Она измученно потерла переносицу и едва слышно выдавила:

— Мы уезжаем.

Папку пришлось оставить. Правда, я успела выхватить оттуда несколько снимков, в том числе и тот, с силуэтом мужчины, и сунуть их во внутренний карман ветровки.

Всю обратную дорогу мы молчали. Мама долго чертыхалась, глядя в навигатор, потом свернула и поехала по незнакомой мне дороге. Я прижимала ладонь к карману, где лежали фотографии, и чувствовала, как плотная бумага нагревается от тепла моего тела.

Дома я отказалась от обеда, сразу ушла в свою комнату и предусмотрительно подперла дверь прикроватной тумбой. Села на кровать, вытащила снимки. Аккуратно разложила их на покрывале. Люди смотрели на меня — такие чужие, но в то же время такие важные. Жаль, что я ничего не могу вспомнить.

Погружение в себя оказалось настолько сильным, что я не поняла, как на дом опустился вечер. Через приоткрытую форточку доносился лай соседской собаки, вдали зажигались окна. Я не стала включать лампу, просто сидела в сгущающихся сумерках и не могла оторвать глаз от снимков.

Вдруг под подушкой завибрировал телефон. Я вздрогнула всем телом и схватила его. На экране высветился набор цифр. Сообщение было весьма коротким: «Ты очнулась! Не ищи меня сама, это может быть опасно. Д.».

Я перечитала сообщение три раза подряд. Загадочный «Д.» — кто он? Денис? Дмитрий? Впрочем, почему я решила, что это мужчина? Может, это какая-то из моих подруг. Должны же у меня быть подруги.

Меня затрясло в ознобе. Слабый голос разума сказал, что глупо следовать инструкции незнакомца (незнакомки?), вдруг это вообще чей-то нелепый розыгрыш?

Я нажала «позвонить». Следующие полминуты я слушала длинные гудки, затем строгий голос автоинформатора безапелляционно произнес: «Абонент сейчас не может ответить на ваш звонок». Тогда я написала сообщение: «Кто ты?» На экране тут же высветилась надпись: «Не доставлено».

Тогда я убрала телефон обратно под подушку, вернула на место прикроватную тумбу, поставила на нее лампу, а в ящик положила фотографии. В доме стало неестественно тихо, снизу не было слышно ни звука, хотя пахло ванильными булочками. Желудок предательски заурчал, но сил спуститься вниз и перекусить не было. Поэтому я легла прямо на покрывало, подогнула ноги и уснула.

Сон накрыл сразу. Я вновь оказалась на том же причале. И снова запах табака, мужчина, которого я никак не могла узнать, снова его неловкие извинения и руки, смыкающиеся кольцом на шее.

Наверное, во сне я начала кричать. По крайней мере, я проснулась от того, что мама положила одну руку мне на плечо, а второй бережно гладила меня по волосам. Я испуганно смотрела на нее.

— Снова кошмар?

Я кивнула. Горло все еще сжимала невидимая рука. Она тихо произнесла:

— Сашенька, ты уже взрослая женщина. И ты должна понимать: некоторым людям из твоего прошлого не место в твоем настоящем. Не все должны возвращаться. И не всех стоит искать.

В ответ я только смотрела на нее. Мне показалось, что она боится не столько за меня, сколько за то, что именно я могу найти, копаясь в собственном прошлом.

Людмила посидела со мной еще немного, будто надеялась, что я все-таки что-то скажу. Я по-прежнему молчала. Тогда она поднялась и вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой, так, что в комнату падала узкая полоска света.

Я легла обратно. Спать расхотелось. Тогда я достала из-под подушки телефон и еще раз набрала номер «Д.». Он так и не ответил.