Чужая тень.

Глава 1. "Пиллар"

Глава 1. "Пиллар"

Рука тянется в пустоту. Туда где тысячи, миллионы — нет бессчетное количество звёзд. И одна, такая родная, сейчас далекая, желтая искорка — Солнце. Щемит сердце и так хочется выть от одиночества, от огромных расстояний и безнадеги долгих лет полёта. Но рука, закованная в панцирь скафандра, движется дальше в вечную, в аспидную ночь пространства. Потому что где-то здесь совсем близко есть нечто. Оно невидимое, неосязаемое, неохватываемо разумом, но изводит мозг визгом измерительного прибора. Который вопит, что это совсем рядом и он вот-вот коснётся пальцами левой руки. Прибор показывает, что между поверхностью и оболочкой скафандра указательного пальца всего миллиметр. Движение и прибор фиксирует контакт... Только рука продолжает висеть в пустоте, не встретив ничего. Продолжает продвигать палец, а экран утверждает, что первой фаланги у него нет — растворилась в неизвестном объекте. Зрение и чувства указывают, что ничего не изменилось, визуально палец цел, да и ощущения прежние — пустота. Продвигает пол-ладони, а техника заявляет, что и с кистью случилось печальное. Распрямляет руку до конца, растопырив пальцы, словно хочет ухватить маленькую звездочку - Солнце. Прибор говорит, что нет руки по локоть, а поверхность монолитна и не потревожена.

Странно, рука на месте, ничего не ощущает, простираясь в пустоту, ни малейшего сопротивления, абсолютно ничего. Но почему вся техника так упорно твердит, что там что-то есть — большое, непроницаемое, тверже алмаза. Что делать с этим? Что это такое? Что скрывается за незримой загадкой, не поддающейся восприятию органами чувств, но сводящей с ума технику?

Х-объект, пока названный условно, видится сплошной мистификацией - тайна в обёртке из загадок. Но все многочисленные приборы, даже аппаратура глубокого сканирования, обладающая уникальной чувствительностью, уже несколько месяцев — утверждают, что объект существует. А его природа непознаваема, не поддаётся выяснению или осознанию.

Пиллар - пульсирует в мозгу неизвестно откуда родившееся слово.

— Это не Х-объект, - произносит вслух, продолжая щупать пустоту. - Это Пиллар!

— С чего ты взял? - раздаётся в наушниках сосредоточенный голос друга, исполняющего роль штурмана. Он сидит в двухместном катере на расстоянии пяти метров за спиной, с которым соединяет исследователя лишь тонкий трос страховки.

— Не знаю, - отвечает он, помедлив, заворожено, наблюдает за свободно двигающейся кистью в пространстве. - Мне так кажется.

— Хм, - летит в ответ от напарника, который сосредоточенно следит за показателями мощных анализаторов. - Пусть будет так.

— Значит решено! - прорывается воодушевление в голосе.

— Ты чего-нибудь чувствуешь? - уточняет напарник.

— Нет, - с тенью разочарования отвечает исследователь. - Ничего, одну пустоту.

— Я так и думал, - вздыхает товарищ. - Всё то же самое, что и щупом.

— Да, - соглашается он, не решаясь убрать руку, всё ещё надеясь на чудо. - Печально это и непонятно.

— Можно было и не выходить, не пытаться трогать, один черт ничего...

— А может наша техника сбоит?

— Что вся сразу? Нет так не бывает.

— Я понимаю, но почему здесь ничего нет?

— Ладно хватит, возвращайся. Летим на корабль.

Годы спустя на Земле.

Девяносто дней карантина закончены. Вроде бы совсем недавно закрывались двери и обрывалась связь с внешним миром, а вот уже и конец. Специалисты, проведя множество тестов и кучу анализов, сходятся во мнении: что участники экспедиции безопасны для людей и общества в целом.

После карантина участники экспедиции отправляются в кратковременный отпуск: встретиться с родными, привести дела в порядок, развеяться после не всегда приятных процедур, да и заодно познакомится с изменившейся Землёй.

Пролетают три дня выходных незаметно, и вот Комиссия по Анализу, Оценке и Дознанию 12 межзвездной экспедиции (КАОД-12). Обычное дело для вернувшихся из дальнего странствия к далёким звёздам. Начинается рутина, научный диспут и перетирание событий. Часть из которых выглядят тревожными.

КАОД — стандартная процедура для всех тех, кто бороздил межзвёздные просторы, касался иных миров, бродил по чужим планетам. Или, что относится к ним непосредственно, столкнулся с чем-то необъяснимым.

Название Комиссии звучит весомо, но по факту задумывалась она для осмысления результатов экспедиций, прояснения неясностей, анализа данных и отчетов. В последнее время комиссии всё больше и больше становились формальностью. Зачастую проводились дистанционно с минимальным участием специалистов.

Две недели опросов, изучение материалов с прогонкой через умные алгоритмы под присмотром профильных специалистов. Да анализ данных во многом делается машинным способом, а люди подключаются на завершающем этапе: дают итоговую оценку и принимают решения по результатам.

Зачастую вопросы которые ставят перед участниками, могут показаться простыми, но за ними стоит глубокий смысл. Они заставляют взглянуть на собственный опыт под иным углом, рассмотреть его как бы под увеличением. Осмыслить и осознать произошедшие перемены, не только в теле, но и сознании, а главное в душе.

Но всё же КАОД не формальность. Это одновременно и шанс. На ней можно поделиться своими переживаниями, видением проблем, идеями и их решением. А главное постепенно влиться в новое общество, показать человечеству, что ты достоин вернуться в их среду, врасти в новые условия и адаптироваться в ином времени.

Ведь по факту, людей из экспедиции и современное общество, разделяет временная пропасть. Так что комиссия - это еще и возможность, войти в новую жизнь постепенно, а не падать словно в омут.

После долгого путешествия в межзвёздном пространстве, трудно остаться прежним человеком. Испытания, трудности, пребывание в иных мирах — всё это оставляет свой след. А иной раз кардинально меняет человека и его суть. Особенно сильны последствия после столкновения с необъяснимым. Здесь комиссия преследует дополнительную цель: специалисты желают убедиться, что ты не привёз чего-то лишнего — ни в физическом плане, ни в ментальном, что ты всё ещё человек. В каком-то смысле - это своеобразная проверка на вшивость. Что ты именно тот, кто улетал с Земли много-много лет тому назад.

А по окончании всего - свобода. Длительный отпуск и попытка обустроиться в изменившейся мире.

Но не в этот раз! Сейчас атмосфера абсолютно иная. Нет той расслабленности граничащей с пренебрежением, что была присуща прошлым заседаниям.

В воздухе витает густое напряжение, его сложно игнорировать, и оно ощущается почти на физическом уровне. Иной раз кажется, оно обретёт материальное воплощение, и закует словно в кандалы, свяжет и обездвижит.

И дело тут в том, что 12-я экспедиция — первая после злополучной 11-й экспедиции, что принесла человечеству, огромную проблему, затмившую все её позитивные результаты. Комиссия продолжает следовать стандартным процедурам, но сейчас она нечто большее — это похоже на попытку заглянуть за грань неизвестности. Понять суть явления, с которым имела дело 12-я экспедиция. Да, техника присутствует, всё те же умные машины препарируют данные, но главное — это живые люди, потому что есть вещи, которые должны прочувствовать именно они. Пропустить через человеческое восприятие и понимание, и уже на основе полученного опыта делать выводы.

По этой причине на комиссии присутствуют множество специалистов вживую, никакой опосредованности, всё происходит глаза в глаза. Чтобы пробиться за черту таинственной завесы на заседании комиссии присутствует триста двадцать четыре специалиста широчайшего профиля. Это профессионалы из самых разнообразных областей — от лингвистики до астрофизики. Всем им предстоит изучить результаты экспедиции, проанализировать, а по итогу - вынести решение. На основном заседании присутствуют всего сорок два участника экспедиции. Здесь все те, кто имеет непосредственное отношение к явлению под названием “Пиллар”. Именно их судьба будет решаться на основном заседании в течение последующих двух недель. Остальные участники распределены по подкомиссиям, которые находятся в смежных помещениях комплекса. Всё очень серьёзно, беспрецедентный уровень контроля, всё чрезвычайно строго.

Каждый из участников экспедиции знает, что его опыт может быть необходим для разгадки явления, имя которому - «Пиллар». Они не просто участники событий, они источник знания, носители уникального опыта. И все это может повлиять на восприятие и понимание Вселенной. Сейчас это особенно важно, ведь соприкосновение с мистерией Пиллара, не укладывается в привычные рамки. А им самим не удалось не то что разгадать загадку явления, но и понять происходящее. Не хватило сил и возможностей заглянуть за пределы тайного. А явление породило множество вопросов и странностей, которые не стоит доверять одним машинам. Но все они требуют ответа.

В этот раз КАОД-12 возглавляет Леопольдо Парро - ключевая фигура в реализации межзвёздной космической программы, глава центра космических исследований. Именно он руководил отправкой последней на сегодня 13-й экспедиции.

Председатель первым берёт слово, выходит на середину зала. Парро - высокий, слегка худощавый человек в преклонном возрасте, все еще ведущий активный образ жизни, что заметно по его подтянутой фигуре. Взглядом больших серых глаз окидывает присутствующих в зале, а четкие черты лица излучают спокойную мудрость. Уверенная осанка говорит об огромном жизненном опыте, а коротко подстриженные седые волосы подчеркивают его приверженность классическому стилю и указывают на сознательный отказ от возрастной коррекции. Заметно, что Парро человек, предпочитающий естественность в противовес искусственности.

Осматривает участников долгим многозначительным взглядом, заглядывая практически каждому в глаза. Расправив плечи начинает с приветственных слов, которые звучат торжественно, но и интригующе - говорит, спокойно и размеренно. Отмечает героизм и профессионализм участников экспедиции, параллельно задаёт рамки предстоящего научного диспута и в строгой манере чётко обозначает цели заседания. Закончив со вступлением, он передаёт слово следующему ключевому участнику комиссии.

Место за трибуной занимает представитель минюста федерации Жоаким Согальдо - это высокий и подтянутый мужчина средних лет с аккуратной эспаньолкой. Стоя на возвышении, он будто доминирует над окружающими. Окидывает зал пронзительным взглядом, светло-карих глаз, а затем делает едва заметный поклон в сторону президиума. И на мгновение чуть высунув кончик языка, начинает:

— Не буду рассыпаться в приветствиях и долгом словоизлиянии, так как уважаемый председатель Комиссии, господин Леопольдо Парро, уже был достаточно красноречив, приветлив и учтив. Так что перехожу к сути сегодняшнего заседания и комиссии в целом.

Его голос, уверенный и властный, звучит почти гипнотически, заставляет людей внимать с почтением и сосредоточенно следить за каждым словом. Движения Согальдо выверены и плавны - каждый жест, сопровождающий речь, подчёркивает суть слов. Он также мастерски расставляет акценты в своей речи, сопровождая её виртуозной игрой мышц лица.

Но почему-то у собравшихся в зале людей он вызывает ассоциации с удавом. Есть что-то в его манере держаться - от рептилии, и в то же время ощущается нечто древнее и загадочное как и существование “тотемного” животного. Возможно, это связано с его спокойным и холодным взглядом, который пронизывает насквозь каждого, на ком останавливается, а после остается ощущение невысказанной угрозы.

— КАОД — обязательная процедура для каждой экспедиции возвращающейся из глубин космоса. К прискорбию, должен напомнить, что до недавнего времени к этой процедуре относились довольно формально. И это несмотря на то, что каждая... Прошу обратить внимание всех присутствующих — Каждая!!!

Выдерживает выступающий драматическую паузу с воздетым кверху указательным пальцем и со скорбным видом осматривает ряды участников комиссии.

— Каждая миссия вернувшаяся на Землю преподносила человечеству неприятные сюрпризы. Возьмем первую экспедицию. Они неосознанно, случайно привезли странных неорганических созданий, что-то вроде вирусов, пожирающих, как кислота, редкоземельные металлы. Мало что они съели сам корабль, оставив не употребимое, вроде органики, пластика, стекла или банального феррума. Так они разрушили причальный блок и несколько кораблей бывших там. Исключительно направленный термоядерный взрыв позволил обезвредить паразитов, естественно вместе с остатками кораблей и платформы. К счастью человеческих жертв не случилось.

А вторая экспедиция? Они привезли образцы инопланетных растений, как им показалось безобидных и ужасно очаровательных цветов - Глюцении. И вот ими, в целях эксперимента, засадили орбитальную станцию, к счастью, всего одну. А потом началось цветение. Оказалось, что пыльца иноземных растений чрезвычайно токсичный галлюциноген для человеческого организма, приводящий к помешательству. В результате двадцать тысяч человек пришлось эвакуировать, сотням из которых был нанесен непоправимый урон здоровью. А станцию пришлось полностью обеззараживать напалмом.

Третья экспедиция доставила на Землю милых созданий размером с бейсбольный мяч, похожих на мягких ёжиков с клювом почти как у колибри - Квигли. И вот этих созданий стали разводить в огромных количествах и продавать в зоомагазинах по всей планете. Но как вы знаете, Квигли оказались не приспособленными к жизни на нашей планете и просто-напросто мутировали. Их слюна стала смертельным токсином, который убивал взрослого человека вернее, чем цианистый калий. Мало того, мутация сделала их крайне агрессивными. Они стали нападать на хозяев, и даже один укол тонким, как игла, клювом приводил к мгновенной смерти. Естественно начали приниматься меры по их уничтожению, но «гости» расплодились в невероятном количестве. К счастью, возникшая мутация так же оказалась для них смертельной и злобные пушистики очень быстро вымерли повсюду. По крайней мере о них уже никто не слышал более века. Вот только эта ошибка стоила людям немногим более тысячи жизней, из которых почти полторы сотни были дети.

Согальдо разводит руки в театральном жесте с выражением скорби на лице.

— Я, конечно, могу продолжать и дальше, однако все вы это прекрасно знаете, а многие сами столкнулись с последствиями ошибок. Помните: венцом всего является 11 экспедиция! Которая вернулась 7 лет назад. Да-да, я вижу многие из вас вздрогнули. Ибо мы помним эпидемию Хоггса.

— Я не стану углубляться в детали исчезновения седьмой экспедиции, не говоря уже о восьмой, члены которой полностью утратили рассудок. А девятая, отправленная на поиски седьмой, вернулась с отключенными системами жизнеобеспечения и лишь с телами на борту, создавая видимость того, что там произошло массовое самоубийство.

Дознаватель роняет голову на грудь прижимая правый кулак к сердцу. Стоит не шелохнувшись целую минуту, будто бы соблюдает минуту молчания. Никто не смеет нарушать тишину, даже кашлянуть. В зале стоит вязкая, гробовая тишина, нарушаемая едва уловимым гулом вентиляции.

Согальдо внимательно оглядывает присутствующих, подобно сказочному Каа перед толпой бандерлогов.

— А теперь мы имеем дело с 12 экспедицией и обнаруженным ими непонятным явлением - объектом Пиллар, - Жоаким Согальдо обвиняющим жестом указывает на сектор с участниками экспедиции.

— Всё, теперь нас будут жрать, - с тоской в голосе произносит руководитель экспедиции и капитан корабля Филипп Перейра, но так чтобы услышали только сидящие вокруг члены экипажа.

— К сожалению, - продолжает оратор не прерываясь ни на секунду, - ситуация осложняется тем, что значительная часть данных, собранных экспедицией, потеряна при аварии во время возвращения. Что еще более странно, уничтожены все записи, касающиеся периода между обнаружением аномального объекта и отправкой корабля обратно, а также практически все сведения о контакте с «Пилларом». Сведения о звезде, ее системе, исследованиях планет и взаимодействии с участниками экспедиции сохранились почти в полном объеме. Но информация об этом загадочном объекте… ее практически нет. Мы имеем лишь то, что успели сохранить на личных носителях и в официальных отчетах. Разве подобная случайность не вызывает вопросов?

Сотни пар глаз пристально следят за сидящими перед ними звездонавтами. Напряжение растёт, давя на людей, их словно обволакивает невидимый гель постепенно уплотняясь.

— Сейчас вы, уважаемые дамы и господа, увидите на экране все имеющиеся на сегодня фрагменты материалов. Здесь все то, что удалось собрать нашими специалистами, восстановить по крупицам практически из ничего. Я прошу вас внимательно ознакомиться с информацией, потому что любая мелочь, может оказаться ключевым элементом в решении загадки. Удалось нам немногое, но это хоть что-то.

Согальдо кивает в сторону голографического проектора, висящего в центре зала между рядами участников и расположенными полукругом ступенчатыми трибунами, где восседает комиссия.

И вот свет приглушают, а проекция демонстрирует собранный материал, который мелькает кусками данных. Вначале идут размытые, почти неузнаваемые кадры чего-то, парящего в бездонной черноте космоса. Дальше мелькают дерганые видеозаписи, где смазанная мозаика происходящего не дает зацепиться взгляду за что-либо конкретное.

Звук и того хуже - бьют по слуху ужасные помехи: шипение, перемежаемое свистом, скрипом и где-то в промежутках короткие фразы или обрывки слов. Возникает чувство, что кто-то намеренно глушит звук, превращая любой сигнал в какофонию акустических эффектов. Параллельно бежит видеоряд, сотканный из рваных образов, размытых кадров или вовсе из цветной палитры клякс, и только редкие фрагменты передают истинное положение дел, но из всего этого совершенно невозможно воссоздать какое-либо событие. Следом всплывают заметки сделанные от руки, отчеты и какая-то техническая документация. Мелькает содержимое личных файлов, где-то бессмысленные фразы, но иногда различимы строки, что наполнены тревогой, сомнениями и смутными предчувствиями. Но всё это вместе создаёт путаницу, рождая ощущение недосказанности, а что-то, вырванное из контекста, и вовсе противоречит друг другу. Один большой хаос, а не информация, всё это не осмыслить без долгого восстановления событий шаг за шагом с опросом причастных персон.

Трансляция обрывается так же как и множество испорченных записей - внезапно. Многие смотрят её на персональных ретрансляторах, в тишине, не поднимая головы. Возвращается освещение, яркость в помещении выравнивается с дневным светом.

Согальдо, следящий за происходящим на центральном проекторе, бесшумно оборачивается к залу, прикрывая рукой губы, будто желая удержать слова. Держит многозначительную паузу, внимательно наблюдая за реакцией множества людей, давая время переварить увиденное.

— Мы не знаем, что это такое! - между тем заявляет Согальдо. - Мы не знаем откуда оно, а главное опасно ли? Хорошо это или плохо? Поэтому здесь и сейчас мы должны все вместе, тщательнейшим образом, не упуская ни одного нюанса, разобраться в ситуации. Мы обязаны понять, с чем мы имеем дело, способен ли Пиллар оказать хоть какое-то воздействие на нас и, главное как со всем этим быть!

Оратор обводит взглядом весь зал, пытаясь заглянуть в глаза каждому присутствующему человеку на комиссии, а следом, вскинув подбородок, осматривает тех, кто имел хоть какое-то отношение к Пиллару. Напряжение нарастает, кажется, оно вот-вот выстрелит вверх подобно бутылке шампанского, проламывая тонкую корку взаимоуважения и сотрудничества.

— Благодарю господина Согальдо, за преамбулу и постановку задачи, - начинает Леопольдо Парро сидящий на помосте в большом кресле, как на троне. - Прошу занять свое место. А за трибуну попрошу выйти капитана и руководителя 12 экспедиции Филиппа Перейру.

От команды сидящий несколько особняком от участников комиссии, отделяется суховатый мужчина среднего роста с седеющими волосами с ничего не выражающим лицом. Стараясь держаться уверенно, он выходит на трибуну ответчиков.

— Прошу вас, капитан Перейра, - обращается председатель, - ответить на наши вопросы. Так как мы все подробно ознакомились с вашими очень детальными отчетами, отличная работа проделана вашей командой. Поэтому нам нет необходимости слушать пересказ всей истории, следовательно, мы сразу перейдём к делу.

Парро переводит взгляд на сидящих в зале. Атмосфера в зале давящая, похожая на вязкий кисель, и кажется, она сковывает инициативу участников заседания.

— Так как решено КАОД-12 посвятить целиком и полностью проблеме Пиллара, то прошу задавать вопросы строго в рамках данной темы. Кто первый?

— Позвольте мне председатель, - сразу обращается смуглокожий мужчина с массивной челюстью и близко посаженными черными глазами. Сидящий почти по центру является руководителем управления объединенных министерств обороны земли - Сайфер Гурзани.

— Да, пожалуйста.

— Скажите, господин Перейра, - обращается к ответчику Гурзани не меняя позы. - Как долго вы летели к месту назначения и каков был предварительный расчёт?

— Всё есть в отчетах, - отвечает сбитый с толку руководитель миссии. - И я не понимаю, какое это имеет отношение к Пиллару?

— Во-первых, я хочу, чтобы вы озвучили цифры, - спокойно произносит министр обороны, оставаясь невозмутимым. - А дальше вы поймёте какая здесь взаимосвязь.

— Хорошо, - напускает безразличное выражение на лицо руководитель экспедиции. - Предварительное расчётное время полёта составляло 6 лет и 10 месяцев. Реально полёт длился 6 лет и чуть более месяца.

— А можно точнее?

— Шесть лет и тридцать три дня.

— А вам не кажется, что столь быстрое прибытие к цели каким-то образом связано с Пилларом? - задаёт вопрос Сайфер Гурзани, голос звучит мягко с легкой вкрадчивостью в интонации.

— Абсолютно нет, - Перейра напрягает мышцы лица. - Расчетное и реальное время полёта никогда не совпадает. Это происходит из-за особенностей работы волнового двигателя при активации защитного поля “Кайзера”. Когда корабль достигает околосветовых значений скорости и включается двигатель, происходят гравитационные колебания. Гравитационное взаимодействие в межзвёздном пространстве, к сожалению, неравномерно. Всё вместе приводит к своеобразным вибрациям во время полёта, в результате корабль в околосветовой зоне движется, как лодка на волнах, то приподнимается, то как бы ныряет вниз. Из-за этого скорость корабля не является линейной, она то увеличивается, то уменьшается. В итоге это сказывается на времени полета. Рассчитать же частоту и длину волн, пока невозможно — данные параметры никогда не бывают постоянными или цикличными. Уж очень много факторов влияет на движение корабля в полёте.

— Нам это известно, - старается помягче говорить главный оборонщик. - Хотя, благодарю за напоминание. Собственно это все к тому, что расчеты никогда прежде не разнились с реальными данными более чем на полгода. В вашем же случае почти девять месяцев.

— И все же я не считаю, что это как-то связано с Пилларом, - стоит на своём Перейра. - Я уверен, что из-за того, что мы летели дальше и быстрее, чем предыдущие экспедиции, факторы неопределённости увеличились, что и привело к разбросу ошибки. К тому же обратный полёт продлился 6 лет и 27 дней, что, как мне кажется, исключительно подтверждает мои выводы.

— Что ж, вижу, что несколько поторопился со своим вопросом, - складывает ладони перед собой Гурзани, попутно заглядывая в собственные пометки в отчете. - Поэтому думаю, мы пока оставим это. Но когда мы обсудим всю проблему от начала до конца, то вы поймёте почему я вас спросил о времени полёта.

— Надеюсь на это, - безэмоционально произносит глава экспедиции.

— Тогда позвольте мне спросить, - вступает в разговор Жоаким Согальдо, сидящий точно напротив трибуны ответчика, но слегка выше, будто бы положение сидящего подчеркивает превосходство над отвечающим.

Легким поклоном и указующим жестом руки смуглолицый уступает очередь дознавателю. Следует разрешающий кивок Парро.

— Господин Перейра, расскажите нам о том, как был обнаружен Пиллар, - вкрадчиво просит дознаватель.

— Простите, но всё это подробно описано в отчетах, - недоумевает рассказчик.

— Совершенно верно, - Согальдо отвешивает лёгкий поклон в знак понимания, но и непреклонности. - Но поймите одну вещь - отчет есть отчет, он сух, лаконичен, детализирован, да информационен, но, к сожалению, у таких вещей нет некоторых важных деталей; например отчеты не передают ваших эмоций, личных впечатлений, предчувствий, предположений, даже ваше невербальное выражение может нам сообщить больше, чем все терабайты отчетов. Ведь в том же случае с разъеденным кораблём - механики жаловались будто бы во время полета корабль стонал как больной, но никто не придал этому значения. В случае с цветами, ботаники работавшие с ними, часто жаловались на галлюцинации, списали это на переутомление. А в деле с пушистиками, главный зоолог, проводивший исследование в карантинной зоне, прямо заявил, что считает животных исчадием ада и боится их, его мнение не приняли во внимание. И даже в случае с Ричардом Хоггсом, никто всерьез не отнесся к жалобам пилота о том, что он испытывает постоянный упадок сил. Ему постоянно чудилось, что кто-то высасывает из него жизненную силу. Да пилота дополнительно обследовали, но ничего не нашли и не придумали ничего лучше, как отпустить набираться сил. А если бы задержали в карантине хотя бы на пару недель подольше, то эпидемии удалось бы избежать. Поэтому прошу вас, отвечайте на наши вопросы. Поверьте, мы очень четко понимаем, что мы делаем. Здесь собрались специалисты высочайшего уровня, лучшие, что есть на сегодня у человечества. Так что прошу вас и членов вашей экспедиции, просто отвечать, даже если вопросы кажутся вам нелогичными или неуместными.

— Хорошо, - кивает в знак согласия Перейра. - Случилось это в обед на третьей неделе после выхода на траекторию торможения, точнее на 17-й день. Мы уже три дня проводили сканирование звездной системы. Все важное было выявлено в первый же день, так что на третий день ничего нового не ожидалось. Торможение шло в штатном режиме, без каких бы то ни было отклонений. Немного скучновато, так как ближайший месяц особо ничего делать было не нужно. Оставалось ждать пока не сократится расстояние между нами и планетными системами, чтобы заняться чем-то конкретным.

Обстановка была несколько расслабленной, в режиме ожидания. Как я уже отметил, было обеденное время. Я с высшими офицерами покинул мостик, и мы направились в кают-компанию на офицерский обед.

— Иными словами, вас не было на мостике в момент открытия Пиллара?

— Да, именно так.

— Скажите, а вы всегда трапезничаете в обществе подчинённых?

— Если не происходит ничего нестандартного или экстраординарного, то да. Но только во время обеда. Завтракаю и ужинаю я в семейной секции высших офицеров.

— И кто же остался нести вахту на мостике?

— На время обеда — двое: помощник главного штурмана Самур Ананд и пилот Торсон Шварц.

От упоминания своего имени Торсон вздрагивает. Он надеялся, что сегодня не вызовут на трибуну ответчика, да и по-честному, совсем не хочется появляться на лобном месте. А ещё лучше каким-нибудь образом избежать комиссии. Эх, мечты-мечты. Прекрасно осознает, что его как наиболее задействованную персону в проблематике Пиллара и в каком-то смысле как главное действующее лицо ни в коем случае не оставят в покое. Видимо больше чем всем остальным придется держать ответ перед КАОД-12.

— Значит двое, - проглядывает отчет Согальдо, попутно уточняя.

— Э-эээ, - мнётся докладчик потупив взор. - Это так же неверно, хотя в отчете записано о двоих.

— Вы хотите сказать, что в отчете сознательно опущены некоторые детали? - восклицает пораженный дознаватель.

По залу проходит волна возбуждения, отовсюду слышны удивлённые перешёптывания. Такое чувство, что ты сидишь в яме, а на тебя сыпятся мелкие камешки, готовые вот-вот погрести под тяжестью земли. Возмущение давит на сознание не хуже тонны грунта.

— Эм, - напрягается Перейра, набирая полную грудь воздуха. - Нет, всё не так как вы предположили. Так как отчет об открытии Пиллара составлял мой первый помощник, он однозначно не знал об одной упущенной детали.

— Поведайте нам, пожалуйста, об это неучтённой мелочи, - вкрадчиво, но с превосходством просит Согальдо.

— Точно в момент открытия Пиллара на мостике находился всего один человек, - с дрожью в голосе, выдающем неуверенность, отвечает руководитель миссии.

— Не поясните ли, почему?

— Дело в том, что у нашего штурмана Самура Ананда было необычное хобби...

— Причем здесь хобби штурмана?

— Простите, я расскажу и вы всё поймёте, - смущенно улыбается Перейра. - Он очень любил всякие кулинарные эксперименты, постоянно смешивая несочетаемые продукты и ингредиенты. В целом его забавы не приносили неудобств. Но именно в тот день перед вахтой штурман перестарался в кулинарных изысканиях и ему срочно потребовалось отлучиться на несколько минут по необходимости.

— Таким образом, честь открытия принадлежит лишь одному человеку!?

— Точно так, первооткрывателем Пиллара является один человек, - с отстранённостью в голосе выдает капитан. - Торсон Шварц.

Сердце пилота сжимается, по ногам бегут волны холодка, стремясь перебраться на позвоночник, а на язык так и просится фраза: «Спасибо, капитан, за помощь. А ты ведь мог промолчать, никто бы никогда не узнал об этой мелочи. А мне было бы полегче, хотя бы часть ответственности взял бы на себя Самур, ему теперь всё равно».

Но этого он не произнесёт ни сейчас, ни потом, так и останется невысказанным слово упрёка. Так и повиснет между ним и капитаном, неприязнью и недоверием. Чувствует, Перейра хочет максимально дистанцироваться от Пиллара и соответственно от него тоже. Перейра боится, его глаза неистово излучают страх, хотя и пытается держаться изо всех сил.

— Вот как, - кивает в бок Согальдо с отблеском снисхождения во взгляде. - Теперь вы понимаете, почему мы не полагаемся на отчеты полностью и организуем КАОДы с дознанием и требованием подробного пересказа некоторых событий.

— Да, - чуть ли не вытягиваясь по стойке смирно отвечает Перейра, - и считаю это правильным.

— Госпожа секретарь, - обращается дознаватель куда-то в левую сторону. - Прошу внести поправки в отчеты с пометками и записью обстоятельств.

А затем переводит взгляд на ответчика:

— И как быстро вы узнали об открытии?

— Примерно через шесть минут, - напрягает лоб Перейра. - Со мной связался штурман Ананд и сообщил, что они наткнулись на нечто странное, и мне следует на это как можно быстрее взглянуть.

— Вы последовали совету?

— Естественно, сразу же и прихватил с собой первого помощника, главного штурмана и ведущего пилота.

— Получается, что о моменте открытия и о тех минутах, пока вас не было на мостике мы должны расспросить первооткрывателя!

— Именно, - с напряжением в голосе отвечает Перейра, стараясь не глядеть в сторону участников экспедиции, где сидит Шварц.

— Господин председатель, - обращается Согальдо. - Считаю целесообразным прервать дознание капитана и вызвать пилота.

— Согласен, - мягко отзывается Парро. - Прошу занять трибуну ответчика господина Торсона Шварца. А вас капитан, я бы попросил присесть здесь рядом с трибуной, так как после прояснения момента открытия вы продолжите.

Перейра освобождает трибуну и усаживается рядом на место ожидания последующего развития событий.

Торсон, протяжно вздыхая, поднимается с места и ни на кого не глядя, выступает в сторону трибуны. Тело напряжено в голове сумбур, ощущение такое, будто сам идет не на трибуну, а на эшафот, где его будут четвертовать. В голове вьётся упрек: «Нет капитан вы были не правы, вас жрать не будут, слопают лишь меня».

Перейра прячет взгляд, но Торсон и не ищет его. Теперь каждый за себя, закончилось звездное товарищество и взаимопомощь. Нет больше бесстрашного и ответственного руководителя, а остался лишь индивид, который хочет как можно больше сбросить ответственности со своих плеч. Торсон понимает, что теперь он один, и это одиночество давит на него сильнее, чем любое наказание.

— Господин Шварц, - обращается дознаватель к занявшему трибуну пилоту. - Как нам только что стало известно вы являетесь единственным первооткрывателем Пиллара.

— Да всё верно, - не отводя взгляда отвечает Торсон.

— Не могли бы вы нам рассказать все в подробностях?

— Хорошо, - набирает полную грудь Торсон Шварц. - Самур тогда как раз отлучился по нужде, я ему посмотрел вслед про себя посмеиваясь над его хобби. Как тут же прозвучал сигнал оповещения.

— Что вы подумали в то мгновение?

— Мне показалось, что сканеры нашли какой-нибудь планетоид в пределах до тысячи километров в поперечнике, так как все планеты и крупные объекты мы установили в первый же день.

— То есть вы не были взволнованы?

— Абсолютно, очередная рутина, подумалось мне. Потом я повернулся и посмотрел, что же там на экране. Как только я увидел данные, то решил, что тут какая-то ошибка.

— И что же там было?

— Система выдавала, что обнаружен огромный объект между орбитами четвёртой и пятой планеты. Объект такой, что его совершенно невозможно было пропустить даже при поверхностном сканировании, целых сто тысяч километров в поперечнике — планета гигант, но не на своем месте. Затем я обратил внимание на данные гравитационного анализатора, который сообщал, что в указанном месте нет никаких гравитационных аномалий. Выходило, что обнаруженный объект не имеет абсолютно никакой массы. Тогда я навел мощный телескоп на указанные координаты и естественно ничего не увидел.

— Почему естественно?

— Потому что я был убежден что произошла какая-то ошибка. Чтобы развеять всякие сомнения, я запустил дублирующую систему сканирования. Но к моему удивлению, она показала всё то же самое, что и основная. Тогда я запустил еще один анализатор гравитации и он также ничего не показал. В этот момент вернулся Самур Ананд. Я показал ему на обнаруженную аномалию.

— Как он отреагировал?

— Поморщился, и, не сказав ни слова, связался с капитаном. После доклада, он запустил другие системы сканирования и анализа. Но и у него получилось все то же самое. До прихода капитана и других офицеров нам удалось установить, что неизвестный объект, или как мы его уже называли — аномалия, обладает размером в 103,6 тысячи километров,правда размер был нестабилен. Аномалия уменьшалась с каждой минутой на несколько метров. При этом обладала свойствами похожими на алмаз: плотностью, отражением, структурой и рядом других показателей. Кроме одного — нулевая масса, вот это-то нас озадачивало. Конечно, невидимость объекта приводила в замешательство, но это могло быть объяснено оптическими искажениями на большом расстоянии. Надеялись, с сокращением дистанции сможем разглядеть аномалию. Вот тут пришел капитан и другие офицеры.

— Скажите, а было ли что-то необычное в обстановке на мостике или у вас были какие-то предчувствия, может быть что-то мешало, отвлекало?

— Нет, все было как обычно, да мы были слишком увлечены проверкой данных, что даже если что-то было, то не заметили. По крайней мере я, а за Самура не скажу.

— Благодарю вас, господин Шварц, - произносит Согальдо с небрежным, едва скрываемым высокомерием. - Думаю на этом месте целесообразно продолжить дознание господина Перейры.

Председатель с ним соглашается, указывая рукой возле трибуны, предлагает занять своё место, а капитана просит вернуться за трибуну. Торсон, не глядя в сторону капитана покидает возвышенность, но устраивается по другую сторону, не желая приближаться к Перейре.

Вопросы продолжает задавать дознаватель. Снова просит рассказать, что было на экранах сканеров и анализаторов, какие мысли, чувства, подозрения. Капитан отвечает, не добавив ничего нового к рассказу пилота.

— Хорошо, вижу, что вы были в затруднении, - дознаватель корректирует течение беседы. - Расскажите, какие у вас были версии по поводу Х-объекта, как вы его именовали изначально, кроме официально отраженной в отчёте.

— Предположения были разные, - держит ответ Перейра. - Мы, естественно, взяли за основную, как наиболее разумную версию, нашего астрофизика Григория Мартынова, предположившего, что это пространственно-временной пузырь. Изначально высказывались мысли, что это просто глобальный сбой в системах. Были и бредовые, что это призрак планеты, погибшей когда-то, след от взрыва планетоида или кометы, живое существо или нечто подобное. Но самое неординарное, я думаю, прозвучало из уст штурмана Ананда.

— Что он предположил?

— Он высказал идею, что это инопланетный космический корабль из другой вселенной или измерения. Сказал на полном серьёзе даже с испугом в глазах. Кстати, это он придумал первое название - Х-объект.

— Напомните нам, что же случилось с Самуром Анандом?

— Он погиб на второй планете как и еще 11 членов экспедиции.

— А вам не кажется это странным? - вопрошает Гурзани. - Я о связи между открытием Пиллара, гипотезе штурмана, его страхе и смерти?

— Не вижу взаимосвязи, - наклоняет голову Перейра, он как бык приготовившийся к атаке. - Это был несчастный случай. Поломка в управлении исследовательского катера, в результате чего он упал в кислотное озеро. Вы ведь ознакомились с данными о второй планете!? Это жаркая планета, где температура колеблется в пределах 470К — 540К, все водоемы это горячие кислотные озёра, ядовитая едкая атмосфера с давлением у поверхности в 16 атмосфер и повышенная гравитация.

— Да,я ознакомился с характеристикой планеты, негостеприимное местечко, - кивает министр обороны. - Но вы ведь не нашли тел погибших?

— Катер упал в кислоту, какие там могут быть тела? - негодует капитан. - Пока мы спохватились, пока спустились на планету, пока нашли, там не только от людей, но и от самого катера осталось только то, что не поддаётся кислоте. Я до сих пор надеюсь, что люди погибли в момент падения, а не были разъедены живьём.

— Я вас прекрасно понимаю, но я смотрю в совокупности, все факты, всю цепочку последовательностей и мне кажется эта катастрофа может быть не случайной.

— Я настаиваю, что это был несчастный случай...

— Мы уклоняемся от темы, - вмешивается председатель. - У нас сейчас на рассмотрении эпизод с открытием Пиллара. Не нужно забегать вперёд. Гурзани согласно кивает, а Леопольдо Парро обводя взглядом комиссию предлагает:

— Раз нет больше вопросов к капитану, то позволим ему покинуть трибуну, а на его место вызовем первого помощника Артура Находкина. Первый помощник, высокий, статный мужчина с голубыми глазами и широкой улыбкой и такой же душой, никогда не унывающей, теперь чрезвычайно сосредоточен. За трибуной держится неуверенно, что на него не похоже, отвечает по возможности коротко. Ничего нового к сказанному добавить не смог, по сути вся речь это пересказ слов капитана.

— Хорошо, господин Находкин, - тем временем вступает в разговор Согальдо. - Мне показалось, что в ваших словах была уверенность, что Х-объект вы не увидите.

— Да, я так всем сказал, мы ничего не увидим, даже если подлетим вплотную.

— Почему вы были так уверены?

— Я сразу принял к сердцу гипотезу Мартынова, потому был уверен, что пространственно-временную аномалию невозможно увидеть.

— Приемлемо, - коротко бросает дознаватель, поджав губы, несколько секунд стоит неподвижно. - Но вы не заметили ничего странного или необычного, что-то из ряда вон?

— Не припомню ничего такого, - чешет затылок первый помощник. - Разве что Торсон был отрешенно-угрюмый.

— Да он по жизни такой, дурень... - срывается из уст капитана.

В зале тихо, возглас слышат все. Сотни пар глаз с укоризной ложатся на Перейру, заставляя съежиться. Находкин наоборот повеселел, стал таким как прежде.

— Благодарю, господин Находкин, прошу вас присесть, - не дает затянутся заминке Леопольдо Парро. - А на трибуну попрошу подняться главного штурмана Якуба Юровича.

Главный штурман, оказавшийся менее информативным,чем первый помощник, пересказал услышанное ранее и так же не приметил ничего необычного. Следом вызывают ведущего пилота Ли Чжун Мина, но и здесь без изменений, разница всего в оригинальной идее о природе Х-объекта — считая, что это проявление высших сил.

— Думаю, дознание по первому эпизоду следует на этом закончить, - берет слово председатель. - Так как время сегодняшнего заседания подходит к концу, то предлагаю завершить дознание. Продолжим мы завтра, а на повестке у нас, пожалуй, самый волнующий эпизод — контакт с Пилларом.

Послышался одобрительный гул. Членов экспедиции предупредили чтобы не покидали, территории исследовательского центра. Назначили время завтрашнего заседания и все поспешили по своим делам.

Кто-то из членов экспедиции пошел к главному входу с территории, где расположен приличный бар с большим выбором выпивки.

Торсон Шварц отказывается от приглашения Находкина последовать в направлении притаившегося в засаде зелёного змия. Не желая ни с кем видеться, запирается в комнате, выделенной для проживания на время дознания. Падает на кровать, едва успевшей разложиться следуя мысленному приказу. Уставившись в стену, переосмысливает случившиеся семь с половиной лет назад.Завтрашний день обещает быть тяжелым. Контакт, казавшийся там рутинным событием, здесь на Земле, спустя месяцы карантина, выглядит событием из ряда вон выходящим, а главное, пугающим членов КАОДа-12.

Переговорить бы с другом Кеем, но им еще в начале изоляции, в приказном порядке запретили общаться и даже видеться. Поболтать случится не раньше окончания комиссии.

Мысли, как выпущенные из неволи птицы, стремительно и неудержимо уносятся в прошлое. И нет им преград, не слушают хозяйской воли. Черными воронами кружат над руинами былых дней.

В голове Торсона проносятся одно за одним воспоминания. И первое из них, те дни, по окончании карантина, когда они, утомленные бесчисленными проверочными мероприятиями и медицинскими сеансами, наконец получают «добро». И истосковавшиеся звездонавты через электронных ассистентов устремляются в инфополе земного общества.Но тут их настигает шок, от осознания той бездны, что лежит между ними и сегодняшним человечеством. Как всё изменилось, порой до неузнаваемости. А что-то обрело новые формы или трансформировалось в нечто невероятное.Каждый справляется с этим сам. Всякий стремится найти ниточку к своему я из прошлого, к тому, что приведет их к чему-то знакомому и значимому. Сам он, переварив первые эмоции от постигшего потрясения, занялся поиском информации о прошлом своем окружении, пытаясь найти хоть весточку о друзьях, родных и знакомых. В эти минуты сердце замирало, а внимание металось от одного виртуального образа к другому, в тщетной надежде найти брата и иных близких людей.

Еще на этапе торможения экипаж предупредили о беде, случившейся на Земле - эпидемии Хоггса, завезённой последней экспедицией. Болезнь, бушевавшая на планете, сильно сказалась на восприятии звездных путешественников. Так что они были готовились еще в полёте к плохим новостям.

Торсон узнаёт, что его родители прожили долгую и счастливую жизнь и умерли по естественным причинам еще до печальных событий. Порадовались большей семье младшего сына, понянчили внуков и закончили путь с осознанием, что потомки продолжат жизненный путь их рода.

Но вот брата беда не миновала, забрала его с собой хоть и пощадила семью, но оставила на них тяжелый отпечаток. И растеклась над ними тень космоса мрачной вуалью несчастий, разверзлась пастью пожирающей надежды. Вначале, он даже радуется открывшимся обстоятельствам. Осознание, что он не один в этом, теперь уже, отчасти чужом мире. Но попытка найти контакт с родственниками оборачивается полным фиаско. При общении с ними его окатывает холодный душ неприязни и враждебности. На попытки выйти на связь с новым поколением семьи, они отвечают резко: “Мы вас не знаем и знать не хотим! Не звоните сюда больше”. Слова, как пощёчина,их отношение похоже на предательский удар в спину. Накрывает мерзкое чувство беспомощности и ненужности.

Карантинные врачи, к вернувшимся из глубин мироздания, более лояльны. Их либо не коснулась напасть прошлого, либо не оставила калечащие душу следы. Проявляют участие к отвергнутым людям, разъясняют, почему к вернувшимся из глубин космоса сейчас относятся с такой опаской. Но таких единицы. После гибели брата, главы семьи, от той самой напасти, которую когда-то привезли космонавты одиннадцатой миссии, страх людей понятен. Торсон не держит на них зла, но стена молчания давит на него сильнее любого наказания.

Но если отчуждение семьи еще можно понять, и даже простить, то как быть с ней? В голове проносятся давние воспоминания, душу терзают бесконечные размышления,правда он не находит ответа на самый важный для него вопрос: почему он боится набрать её имя в поисковике? Почему не решается довериться всезнающим алгоритмам, которые мигом выложат перед ним всю её жизнь - от момента расставания до последней минуты? Ведь для него узнать правду, событие подобное вскрытию ящика Пандоры. Это значит разворошить прошлое, которое он так старательно хоронил или намеренно избегал все эти годы. А вдруг её уже нет? Вдруг её постигла та же беда, что и с братом. Эта мысль студёными стрелами пронизывает насквозь, обвивает леденящим покрывалом, будто он нагой оказался на открытом месте под ударами суровой вьюги. А если жива и здорова, то за прошедшие десятилетия между ними разверзлась временная пропасть. Наверняка у неё семья и долгая жизнь за плечами.

Ему самому сейчас всего тридцать шесть — по земным меркам, с учётом полёта, он юнец. Многие его ровесники уже в могиле, а немногие оставшиеся состарились. И эти оставшиеся намеренно избегают контактов с ним. Один старый приятель, ещё со времён академии, снисходит до объяснения причин, и без прикрас сообщает: «Мне больно видеть тебя таким молодым, Торсон, когда я уже одной ногой в могиле. Я стар, а ты всё ещё юн! Это разрывает сердце, я не хочу бередить старые раны. Прощай!»

Торсон сидит на краю всклокоченной постели, уставившись в одну точку. Рядом на столике лежит чудо техники, которое может принять любую форму, от едва заметной серьги на ухе, до модного аксессуара в гардеробе - управляться мысленными командами, если умеешь это делать. Штуки способные мгновенно ответить на любой вопрос и найти любые доступные данные, вывести в виде визуального образа, либо подать информацию прямо в голову. Но сейчас пилот глухо заперт в омуте прошлых событий, его сознание захвачено болезненным воспоминанием об их последней встрече. В мыслях вертятся события рокового часа перед принятием окончательного решения о полёте к звёздам. Тусклый день, солнце закрыто облаками, её бледное лицо и слова, звучащие как приговор. Фразы отказа разделить вместе его мечту. Прошедшие годы не лечат эту рану, они лишь заставляют помнить. И это отречение, как острая зубная боль, до сих пор пульсирует в самом сердце, и эту скорбь Торсону нечем заглушить. А завтрашний день обещает быть тяжёлым.

Глава 2. Контакт

Глава 2. Контакт

Новый день прокрадывается в комнату, как беззвучная тень, мягким светом обволакивает содержимое, высвечивая каждый уголок, и вот уже окружение обретает четкость. Врывается внутрь неудержимым потоком, отражается в гладких поверхностях, переливается радужными бликами в стекле, играет зайчиками ранних солнечных лучей на безликих стенах. Утро, но Торсон не испытывает радости. Впереди КАОД с его неуютной атмосферой, идти не хочется, ведь сегодня на повестке рассмотрения первый контакт. А это значит, ему придётся держать ответ, будут потрошить как курёнка, час за часом, вычерпают до донышка, вытягивая с безжалостностью мельчайшую деталь. Мысли о предстоящих прениях вызывают бескрайнюю тоску, и где-то далеко внутри саднит тревога, и хочется убежать от всего этого.

Что стало с КАОДом? Это по сути мероприятие задуманное как научный обмен мнениями по итогам звездных экспедиций. А вот в их случае заседание больше смахивает на судилище, где каждый может стать жертвой, а виновный ещё не определён. Все эти “сухопутные” спицы почти не нюхавшие космоса и собранные со всех концов ойкумены, должны подтвердить выводы и принятые решения личным присутствием. Но по факту - это лишь формальность. Вся эта толпа, кажется, ждет момента, чтобы указать пальцем на кого-то, когда придёт время принимать решения.

Время подходит к неприятной черте, когда нужно покинуть спокойное место и идти туда, где комфортом и не пахнет. Остаётся немного времени чтобы подкрепиться накануне мероприятия.

Завтрак проходит в полусознательном состоянии, ест на автомате, не различая консистенций, пьёт чай, совершенно не замечая вкуса, просто что-то теплое бежит по пищеводу, но это уже не имеет значения. Мысли о заседании занимают все его внимание. Пора идти, встает, чувствуя, как спина сама сутулится, а от одной мысли о зале плечи каменеют сковывая движения.

Вот взять бы сейчас и упасть без сил от инфаркта… Но нет, не поможет, если сразу не умрет, то современная медицина быстро поставит на ноги, если понадобится вырастят новое сердце из его клеток, и будет как новенький. А комиссия будет ждать и когда наступит срок соберется для продолжения действа; нет его так просто не отпустят. Тогда чего тянуть, пусть лучше всё быстрее закончится, ведь на проведение комиссии отведено две недели, а там… А там могут и продлить!

В зале заседаний царит напряженное ожидание, почти все участники комиссии КАОД-12 заняли свои места. Торсон, один из последних, входит в помещение, будто в клетку к диким зверям. Леопольдо Парро оживленно беседует с Перейрой, а Согальдо что-то обсуждает с Находкиным. Дознаватель стоит в стороне, скрестив руки на груди, его глаза широко раскрыты, а губы поджаты, так пытаются скрыть эмоции. В этот момент он напоминает змею, загнанную веником в угол. Находкин, напротив, полон энергии и жестикулирует, увлеченно рассказывая некую историю, даже немного наклоняясь к слушателю, хотя сам на полголовы ниже его.

Торсон Шварц входит в обширный зал заседаний — высокий, подтянутый, излучающий ощущение скрытой физической силы. Спокойное, но слегка угрюмое лицо с коротко подстриженными русыми волосами, серо-синими глазами и скорее мягкими, чем жесткими чертами, скупыми на эмоции. Мужчина является воплощением сдержанной мощи, готовой в любой момент вырваться наружу. Мимо такого не пройдешь спокойно, притянет взгляд, либо постараешься держать дистанцию либо позавидуешь стати.

Когда он усаживается на место, первый помощник с улыбкой кивает ему в знак приветствия. Согальдо, быстро осмотрев Торсона, направляется к своему месту, кивнув Находкину и привлекая внимание председателя. По залу пробегает волна оживления, суета, шуршание, а через миг все сидят на местах.

Пилот вызывает у присутствующих настороженность, и они стараются держаться от него подальше, но Находкин, заметив это, подсаживается поближе с ободряющей улыбкой.

— Не дрейфь, Тор, прорвемся, — подбадривает Артур.

На что пилот глубоко и протяжно вздыхает.

На подиум выходит председатель Парро, приветствует участников и кратко излагает цель сегодняшнего заседания, рассказывая о событиях, которые станут темой обсуждения. Первым на лобное место вызывает Филиппа Перейру. Капитан начинает рассказывать о своем решении изменить курс и приблизиться к Пиллару, объясняя причины, которые его к этому подтолкнули.

Рассказ не вызывает у собравшихся каких-либо вопросов и только по его окончанию к делу приступает дознаватель.

—Господин Перейра, — начинает неутомимый Жоаким Согальдо, — расскажите, когда именно Х-объект перестал уменьшаться в размерах?

—Это произошло примерно на расстоянии четырех астрономических единиц, — отвечает Перейра. — Он сократился до одного километра в диаметре и больше не изменялся.

— На каком расстоянии вы решили остановиться и наблюдать за ним?

— Мы расположились в 317 тысячах километров от аномалии и не приближались ближе, проводя исследования в течение двух недель с этой позиции.

— Вы не хотели рисковать?

—Верно, мы решили…

—Кто именно принимал решение? — Согальдо в неизменно цепком стиле подобно хищной твари выискивает слабину.

— На собрании высших офицеров и руководителей исследовательских групп мы пришли к единому мнению не пересекать границы первоначального объема Х-объекта и оставить двойной запас.

—Продолжайте, пожалуйста, — «змей» плавно обходит рассказчика кругами будто накручивает кольца вокруг жертвы, чтобы удушить в объятиях.

—Как указано в отчёте, мы провели все возможные дистанционные измерения, сканирования и зондажи. Однако ничего нового не удалось обнаружить. Тогда мы решили отправить спутник для более точного определения.

— И вы собрались рискнуть сложной техникой ради разведки? — отводит дознаватель руку с открытой ладонью, плавно проводя черту на уровне плеч. — Не простенький зонд, которых у вас множество, а сложнейший аппарат напичканный важнейшей техникой и коих у вас всего десяток.

— Мы понимали, что это риск, — капитан почёсывает за ухом, потупившись. — Но отправлять людей было слишком опасно, а на слабые зонды надежды не было.

—Итак, вы предпочли использовать спутник, — уточняет дознаватель, направляя разговор в нужное русло, а смотрит внимательно, кажется, оценивает расстояние для броска.

— Вначале мы отправили модуль на облет границы Пиллара, но, как и предполагалось, мы ничего не обнаружили, всё в пределах допустимого. Затем мы решили пустить его дальше по длинной касательной траектории, и снова ничего. Все средства измерения работали в обычном режиме, выдавая одни и те же данные, никаких отклонений, кроме уже зафиксированных прежде. После подвели его ближе к поверхности объекта, но и там, к разочарованию всех, ничего нового. Тогда мы пустили космического разведчика по касательной с лёгким погружением, возникло ощущение, что поверхность объекта вроде бы расступается в месте контакта, но в остальном все оставалось без изменений.

— И тогда вы задумали пожертвовать спутником?

—Да, — нехотя соглашается Перейра, кривясь словно ему попал под нос вонючий клоп. — Сначала мы, естественно, посовещались с научной группой, в частности с Мартыновым, и уже потом решили рискнуть и направить объект в центр Х-объекта. Мы осознавали, что это рискованный шаг, но всё же надеялись получить хоть какие-то данные.

—Продолжайте, — скользит рядом Согальдо с холодной улыбкой, была бы у него чешуя зашуршал бы.

— Мы запустили космический аппарат в глубь аномалии со скоростью два метра в секунду.

— И что произошло?

—Сначала нам показалось, что аппарат продавливает поверхность, но когда углубился, края сомкнулись за ним, и он отключился.

—Сломался или разбился?

—Нет, он просто перестал получать энергию от накопителей. А когда он оказался снаружи…

—Стоп, это уже другая тема для обсуждения, — прерывает Согальдо. — Давайте сосредоточимся на том, как он попал внутрь Х-объекта.

— На этом, собственно, все, — пожимает плечами капитан. — Кромка сомкнулась, и спутник перестал подавать признаки жизни. Он успел углубиться почти на 400 метров, прежде чем остановился.

— Но он же двигался с постоянной скоростью?

—Э-эээ, да вначале. Но когда он оказался внутри, стал вязнуть, создавалось ощущение, что вязнет в густом геле, пока окончательно не замер.

—Таким образом, внутренняя среда Пиллара действительно обладает определенной плотностью или силовым сопротивлением?

—Этого мы сказать не можем. Аппаратура не передала нам новых данных.

—Хорошо, значит, вы надумали отправить людей.

—Нет, только на следующий день, весь вечер мы спорили с коллегами о разных возможностях изучения, и большинство пришли к мнению, что нужно посылать людей, — хмурится Перейра. — Я не был в восторге от этой идеи. Но других способов получить новые данные у нас не было. Неужели стрелять в него из пушки?

—Почему бы и нет? — вмешивается Гурзани.

—Простите, но применять оружие, не зная точно, с чем имеешь дело, — это верх безумия, — высокомерно заявляет Перейра, вздёргивая подбородок.

—Это разумно, — подхватывает разговор Согальдо. — Вы предпочли отправить малый катер с дополнительным оборудованием. Как вы выбирали экипаж?

— Мы объявили по корабельной связи, объяснили членам экипажа, что собираемся сделать, и предложили добровольцам заявить о себе.

—Много было желающих?

—Четыре экипажа.

— И кого вы выбрали?

— Я остановился на Торсоне Шварце и его напарнике Кее Кариясу.

—Почему именно их? — и кажется речь дознавателя угрожающе шипящая.

—Только потому, что Шварц был первооткрывателем Пиллара, — отворачивает капитан голову от рядов с участниками экспедиции. — Я подумал, раз уж вызвался, то ему и продолжать начатое. Кроме того, решил, что, раз ему «повезло» с Х-объектом, возможно, сейчас удача улыбнётся им, и дело наконец стронется и мы получим хоть какую-то зацепку.

— Вы верите в удачу?

—Когда нет никаких результатов, начинаешь надеяться на всё что угодно.

— Но вначале вы собрались приблизиться к аномалии ещё ближе.

—Именно потому что задержка сигнала от объектов около Пиллара была более секунды, да и ресурс технических средств нужно было экономить, нам ведь ещё предстояло исследовать планетную систему — исполнить главную цель нашей миссии.

—Благодарю вас за рассказ, — косо поглядывает дознаватель на группу участников экспедиции, ему бы ещё раздвоенный язычок проверяющий воздух на наличие добычи, — Думаю, сейчас самое время пригласить на трибуну Торсона Шварца.

— Не возражаю, — председатель сдержанно кивает. — Но прошу господина Перейру не удаляться далеко.

Капитан, не глядя на пилота, садится по правую сторону трибуны, опустив голову и сосредоточенно разглядывая пол перед собой. Торсон глубоко вдыхает, и сгоняя с лица все лишнее, выходит на трибуну. Настаёт момент, от которого не уйти.

—Господин Шварц, — загадочно прищуривается Согальдо, положив указательный палец на бородку. — Начните свой рассказ с момента вылета.

— Я находился за управлением, а Кей следил за показаниями контрольно-измерительных устройств.

—Кей — это ваш штурман Кариясу?

—Да, — Торсон спокойно встречается с холодными глазами вопрошающего.

— Вы с ним дружны? — полуоборачивается тот подобно человеку желающему скользнуть за спину ответчика.

—Кей — мой лучший друг, — вскинув подбородок заявляет пилот, следя за движениями Согальдо. — Мы с ним подружились ещё на отборочных тестах для 12-й экспедиции.

—Хорошо, продолжайте, — снисходительно просит дознаватель не скрывая улыбки.

— Мы предварительно обсудили маршрут полета, поэтому мне оставалось лишь следить за его точностью. Я почти не смотрел по сторонам, ориентируясь только на навигационные приборы. Трудно контролировать то, что не видишь, и определяется лишь с помощью средств измерения. Для начала, мы решили повторить маршрут спутника, но с той разницей, если спутник летел по горизонтали к эклиптике системы, то мы — по вертикали.

Облет по периметру, естественно, ничего не дал. Тогда мы прошли по касательной к границе начального определения края аномалии. Однако «погружение» на показателях никак не сказалось, и наши ощущения не изменились.

После безрезультатных попыток обнаружить что-либо с помощью сканирующей аппаратуры и визуального наблюдения, мы заняли позицию напротив Пиллара, чтобы наш корабль был хорошо виден. Провели серию тестов, но в оптическом диапазоне по-прежнему ничего не обнаруживалось — казалось, что перед нами абсолютно пустое пространство. Никаких искажений, никаких сдвигов. Однако сканеры упорно отказывались видеть наш корабль, создавая иллюзию невидимого барьера. Связь с базой напрямую была невозможна, наши сигналы не проходили сквозь эту аномалию. Впрочем, это не стало для нас сюрпризом.

— И тогда вы решились…

—Запустить зонд. Я взял на себя дистанционное управление, а Кей внимательно следил за поступающими данными. Без лишних колебаний я направил зонд на небольшой скорости прямо в аномалию. С ним произошло то же самое, что и со спутником, только он погрузился примерно на двадцать метров и остановился.

—Эксперимент не принес новых результатов, и вы приняли решение, так сказать, пощупать аномалию?

— В общих чертах, да. Но сначала мы решили использовать для этого щуп катера. Я подвел катер на расстояние пяти метров от поверхности, так как щуп мог выдвигаться на шесть.

—Вас не пугал риск повторить судьбу зонда?

—Нет, я не видел в этом особого риска. Мы же не собирались погружаться сами. К тому же, касательный полет спутника говорил о том, что касание поверхности безопасно.

—Безопасно?

— Мы так считали.

—Продолжайте.

—Сначала мы решили провести эксперимент, используя только щуп, без дополнительного оборудования. Я взял на себя управление, в то время как Кей продолжал внимательно наблюдать за показаниями анализаторов. Когда мы приблизились к поверхности на расстояние около одного сантиметра, я начал медленно опускать остриё. Первое касание не дало никаких результатов, но поверхность под щупом оставалась твёрдой и непроницаемой. Когда я углубил манипулятор на несколько сантиметров, техника сообщила, что наконечник, казалось, исчез, растворился в материале, хотя визуально оставался на месте. Это, конечно, побудило меня углубить щуп ещё на целый метр. Внешний вид не изменился, но приборы показали, что мы потеряли целый метр острия.

—Как долго вы держали манипулятор внутри?

—Примерно минуту, после чего я вынул его. По показаниям измерительной аппаратуры, наконечник как будто материализовался обратно, но вид всё тот же кусок железа. Я поднёс щуп к обзорной камере, но никаких изменений не зафиксировали. Мы провели все доступные тесты, но они не показали никаких изменений в структуре или свойствах металла.

— А визуально вы не заметили ничего необычного, например, потёков или царапин?

—Нет, всё выглядело так же, как и прежде. Я абсолютно уверен в этом.

—Хорошо, продолжайте.

— Я вернул щуп в исходное положение и установил стандартное оборудование на острие, после чего снова попытался погрузить манипулятор в Пиллар.

— Вы действительно решили попробовать?

—Да, именно. Поскольку погружение не удалось, поверхность прогнулась, так нам показалось, под воздействием.

—Она деформировалась, как при взаимодействии со спутником, но не вошла, как это было с манипулятором без защиты.

—Совершенно верно. И это уже было что-то значительное?

— Вы так считаете?

—Конечно, мы пришли к выводу, что Пиллар реагирует на электрический ток, игнорируя обычный металл.

—Или вы просто так решили?

—Нет, мы пришли к единому мнению. Когда увидели, как поверхность отреагировала, начали обсуждать это вслух, и наши мысли совпали.

— Вы пробовали снова запустить манипулятор без оборудования?

—Да, конечно! Остриё свободно погрузилось в то, что измерительная техника определяла как поверхность Х-объекта. Затем мы снова подключили аппаратуру, но поверхность снова прогнулась. Все данные были отправлены на корабль.

—Какой был ответ?

—Продолжать исследования. Мы решили облететь Пиллар вдоль нижней полусферы, периодически пытаясь погрузить щуп с приборами, но аномалия не желала впускать нас под поверхность. Когда мы оказались с другой стороны корабля, остановились и прекратили прощупывания.

— И тогда вы надумали выйти и попробовать на ощупь?

—Нет-нет, вначале мы долго обсуждали различные способы воздействия, но, по нашему мнению, ничего действительно эффективного не нашли. В итоге пришли к идее попробовать взаимодействовать с аномалией напрямую.

—Это было ваше общее решение или чья-то личная инициатива? — уточняет Согальдо, явно заинтересованный в деталях. — Нам важно знать, кто именно предложил эту идею.

—Прошло столько времени, что я не могу вспомнить все детали, — нервно ерзает на месте Торсон Шварц.

—Постарайтесь, — поддерживает его Леопольдо Парро, сопровождая сочувственной улыбкой, стараясь создать более комфортную атмосферу.

— Я помню это так, — говорит Торсон, вытирая нос указательным пальцем. — Мы пришли к этому решению вместе и даже одновременно высказали свои мысли.

— И тогда вы согласились провести эксперимент?

— Я не соглашался, просто начал собираться на вылазку, потому что больше некому было. Кей должен был следить за аппаратурой, он в этом разбирается лучше. Так что всё очевидно.

—Простите, господин Шварц, — говорит дознаватель, обхватив подбородок и пристально глядя на него. — У меня складывается впечатление, что вы что-то недоговариваете.

— Не знаю, почему вы так думаете, но я рассказал всё, как помню, — настаивает Торсон, хмурясь, подобно туче заслоняющей небо.

—Однако в ваших отчётах указано, что решение принималось коллективно.

—Мне нечего вам на это сказать, — стоит он на своём, закрываясь от дальнейших вопросов.

— В таком случае, предлагаю передать слово господину Кею Кариясу, — предлагает председатель, переводя внимание на следующего участника.

Торсон устраивается на своем месте с левой стороны трибуны, стараясь избежать встречи взглядом с капитаном. В это время на трибуну выходит штурман, и атмосфера в зале становится напряженной.

—Господин Кариясу, можете ли вы что-то добавить к рассказу господина Шварца до момента принятия решения о вылазке? — спрашивает председатель.

—Нет, абсолютно ничего, — отвечает Кариясу, не проявляя ни капли сомнения. — Я не был активным участником нашего исследовательского полета. Все моё внимание было сосредоточено на показаниях измерителей, я почти не смотрел по сторонам.

— Но вы же были старшим в вашей группе, — напоминают ему.

—Да, это правда, капитан назначил меня руководителем, но Торсон — первоклассный пилот и отлично справлялся со своими обязанностями. По сути, моя роль заключалась в принятии ответственных решений, если такая необходимость возникала.

— И она возникла? — резко произносит дознаватель, устремив на него тяжелый взгляд.

—Да, в результате исследовательского тупика. Очень трудно что-то предпринять, когда не видно и нельзя потрогать, взять пробы или как-то воздействовать на ситуацию, — продолжает Кариясу.

—Итак, чьё же это было решение — выйти наружу? — уточняет Согальдо, не отводя взгляда от ответчика.

—Моё! — уверенно произносит Кариясу, не дрогнув.

— Вы уверены? — легкая заминка в голосе дознавателя выдаёт его смятение. — А вот в итоговом докладе и по словам господина Шварца…

—Это не противоречит моим словам, — настаивает Кариясу. — Дело обстояло так: мы почти одновременно произнесли фразу — надо выходить. Но я был на долю секунды быстрее, а значит — это моя идея. Но как видите, мы оба пришли к мысли в одно мгновение.

—Допустим, — поджимает губы Согальдо. — И с удовольствием выслушаю вашу версию до конца.

—После озвученного решения я добавил, — собирайся, Торсон.

С уст Торсона Шварца так и хочется сорваться фразе: «Не ври, мой друг!». Но он сдерживается, лишь с благодарностью посматривая на товарища. «На самом деле это я произнес фразу — пора выходить! А ты просто кивнул. А потом я сказал, что выхожу, а ты посмотрел на меня с пониманием и пожелал удачи». Хотя ему и хочется высказаться вслух, но рта не раскрывает. Уважает решение лучшего друга и его стремление поступить так, как считает нужным. Внутри бурлит благодарность за то, что Кей пытается хоть как-то облегчить бремя товарища. Лишь надеется, что друг не зайдет слишком далеко.

— Вы уверены? — удивленно поднимает брови дознаватель. — В отчёте указано, что господин Шварц сказал: «Я пошел».

—Повторю ещё раз: мы оба произнесли — пора выходить, затем я сказал: «Собирайся, Торсон», а потом он предупредил: «Я пошел». Фразу «собирайся, Торсон» я не включил в итоговый документ, так как считал её несущественной.

—Получается, что итоговую записку составили только вы, хотя он подписан вами обоими? — поднимает вверх палец Согальдо.

—Это был общий доклад о нашей экспедиции, но я писал его один. Торсон занимался частью, касающейся непосредственного контакта. Затем мы объединили все части и ознакомились с частями друг друга, внося правки и дополнения. Вот и все.

—Почему вы посчитали свою реплику несущественной? — цепко держится за нестыковку дознаватель.

— Я говорил это риторически, было очевидно, что Торсону придётся идти.

— А вы?

— А как же техника? Кто будет следить за приборами? Здесь не было альтернативы.

—Думаю, стоит опросить господина Шварца, — подаёт голос председатель. — Присаживайтесь, господин Кариясу, рядом с капитаном.

Кей уходит с приподнятым подбородком, подчеркнуто спокойно, но так и не взглянув на друга. Соблюдает предписания.

Торсон Шварц с благодарностью смотрит на своего друга, который уходит к освободившемуся месту. В этот момент к нему подходит Согальдо, готовый продолжать разбор возникшего разногласия.

—Итак, господин Шварц, — начинает он, — у нас возникла небольшая нестыковка, которая не была отражена в документах. Не могли бы вы вспомнить, что именно говорил ваш напарник? Возможно, уточните порядок и принадлежность его слов. Или, может быть, припомните что-то новое или особенное?

Шварц, немного колеблясь, даёт пояснение:

—Единственное, что могу сказать, это то, что слова «нужно выходить» прозвучали одновременно. Но я не слишком сосредоточился на фразах. Что касается других слов Кей, то я не могу это подтвердить — в тот момент я был слишком занят.

—Почему так? — спрашивает Согальдо, поднимая бровь.

—Почему? Когда стало ясно, что нужно выходить, я перестал обращать внимание на то, что происходит в кабине. Все мои мысли были сосредоточены за бортом, у границ аномалии. Я ведь должен был действовать.

—Почему именно вам, а не вашему напарнику?

—Это очевидно! Перед вылетом на катер установили дополнительное оборудование, с которым я был не очень знаком. Поэтому идти должен был только я.

—Значит, вы не можете подтвердить приказ? — стелется возле пилота и если бы тело дознавателя было достаточно гибким, то он бы обвился вокруг подвластной ему особы.

— Я этого не помню. Да и не было в этом смысла. Мы и без слов все понимали. Не могу утверждать, говорилось ли что-то подобное или нет. Мы с Кеем настолько сработались, что иногда слова просто не нужны. Мы считываем друг друга по эмоциям, взглядам…

— Я подошел к аномалии на расстояние около полуметра, — сообщает Торсон, его голос звучит уверенно, несмотря на напряжение в воздухе. — Осмотрелся вокруг, но ничего необычного не заметил, и тогда я счел нужным прикоснуться к поверхности. Выставил руку вперед…

—Какую именно руку вы выбрали? — уточняет дознаватель, поджимая губы.

—Левую, — отвечает Торсон, не задумываясь смотря прямо в глаза. — В правой у меня был прибор, который помогал анализировать объект.

—Понятно, — кивает дознаватель, слегка щурясь. — Почему именно левую?

—Просто так вышло, — говорит Торсон, поворачивая руку к себе открытой ладонью и несколько раз сжимая в кулак и разжимая, — она была свободной.

— И что произошло, в момент касания поверхности? — дознаватель чуть медленнее обычно проговаривает каждое слово, внимательно следя за рассказчиком.

— Я осторожно прикоснулся указательным пальцем, — продолжает Торсон, голос становится более эмоциональным. — В момент соприкосновения я чувствовал волнение и возбуждение, но страха не было, абсолютно - только голое любопытство. А моё внимание было полностью сосредоточено на происходящем, я не замечал ничего вокруг.

Слушатели замерли, в зале ни шороха, все ловят каждое слово исследователя, едва дыша, наблюдают за его жестами.

—Итак, — вновь берёт слово Жоаким Согальдо, — после того как ваш напарник сказал: «летим на корабль», вы прервали контакт. Почему?

—Да, но не сразу, — поясняет Торсон, его глаза блестят от нахлынувших воспоминаний. — Я сделал ещё кое-что.

—Что именно? — с интересом спрашивает дознаватель, его улыбка становится шире.

—Так как перед моим лицом постоянно висело Солнце, мне вдруг захотелось схватить его. Я протянул руку вперёд и крепко сжал кулак, пытаясь схватить далёкое светило. И только после этого вынул руку и приблизил к себе, раскрыв ладонь перед лицом.

— И что же там произошло? — сдерживая улыбку, спрашивает оппонент, его глаза сверкают от любопытства.

—Солнца там не было, — выдаёт допрашиваемый с невозмутимым лицом.

По залу прокатывается волна смешков и шепотков, зрители не сдерживают своего любопытства. Делятся мнениями и предположениями.

— Но всё-таки, было или не было? — не унимается контрагент.

—Почти ничего, — произносит пилот вздыхая, а лицо на миг мрачнеет.

Зал вздыхает, но в воздухе продолжает клубиться напряжение, люди переглядываются, не веря своим ушам.

—Почти? — одним выдохом проговаривает Согальдо, а лицо становится одной большой буквой “О”.

—Да, почти, - завороженно произносит рассказчик, смотря в пустоту отрешенным взглядом. - В руке было нечто неприятное…

—Что именно? — требует дознаватель, с вибрирующей настойчивостью в голосе.

Воздух в зале густеет, он почти осязаем, создаётся ощущение липкости и вязкости. Кажется, если сейчас кто-то неосторожно кашлянёт, тишина с хрустальным звоном разлетится вдребезги, как тонкое стекло и зазвенит падающими осколками. Люди больше не шепчутся, их внимание приковано к ответчику, а дыхание струится в едином и синхронном потоке - так дышит могучий зверь, исполин притаившийся на дне ущелья. И в этом тревожном и дребезжащем моменте чувствуется нечто неизбежное… Ещё чуть-чуть — и натянутая до предела струна лопнет, и напряжение выплеснется наружу, и всё, что копилось эти дни и часы вдруг вырвется наружу пирокластическим потоком.

—Разочарование…

Слушатели единым возгласом рождают вздох, а из некоторых мест доносятся нервные смешки. Не извергается вулкан, исходит легким паром, тает напряжение, разжижается воздух.

— …и тоска: ядовитая тоска по дому, такая сильная, что хочется разорвать скафандр, как нечто чуждое, удерживающее тебя в плену одиночества; выпрыгнуть наружу и мчаться к солнцу, или хотя бы завыть, как волк, или зарычать, как дикий зверь.

—Это явные признаки указывающие на синдром «Звёздного одиночества!» — замечает представитель министра здравоохранения Винпап Ямнарм.

—Господин Шварц, — игнорируя реплику, говорит Согальдо, — мне кажется, вы не совсем серьёзны.

—Напротив, я очень серьёзен, — парирует Торсон, вызывающе смотря на дознавателя. — Разве вы не просите говорить о чувствах и ощущениях имевшихся в тот или иной момент. Я действительно чувствовал себя так в ту минуту.

—Хорошо, я принимаю ваш ответ, — поиграв жвалками говорит Согальдо, напустив на себя образ непроницаемости. — У меня всё.

—Прошу господина Кариясу выйти за трибуну, — просит председатель.

Дознаватель, стоя чуть в стороне от штурмана, складывает руки в форме домика и задумчиво смотрит на человека, который находится за трибуной, оформленной в минималистическом стиле.

—Господин Кариясу, расскажите, каковы ваши отношения с господином Шварцем? — спрашивает он, не отрывая взгляда.

— Мы очень дружны, — поясняет штурман, слегка пожав плечами. — Настолько, насколько это возможно между двумя мужчинами!

— То есть, если бы ваш друг совершил что-то, что общество или закон не одобряют, вы бы его защищали?

—Конечно, но, скорее всего, я бы сам оказался в этом замешан! — с осуждением произносит Кей, глядя на дознавателя.

—Значит, вы готовы скрывать правду? — Согальдо, уподобившись змее, готовой к атаке, сужает глаза, внимательно наблюдая за собеседником.

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, — выражает свою позицию штурман, его лицо становится каменным. — Но вот что я скажу: если бы Тор оказался в драке, я бы пошел за ним, не задумываясь о том, кто прав, а кто виноват. Если бы он попал в неприятности, я бы всеми силами помог ему разобраться. И если бы я считал, что раскрытие его «необычных поступков» пойдёт ему на пользу, я бы сделал это без колебаний, так же как и рискнул бы своей жизнью, не сомневаясь ни на мгновение!

—Достаточно, я понял, — кивает дознаватель со слабой, но холодной улыбкой, сложив руки на груди. — А теперь ответьте — когда вы, господин Кариясу, отвечаете, вы говорите правду или защищаете друга?

—Это несправедливо, — внезапно в нарушение регламента подаёт голос Артур Находкин, сидящий в первом ряду, держась обеими руками за край сиденья и чуть склонившись вперед, в его глазах вспыхивает возмущение.

—Господин Согальдо, — вступает в разговор Парро, бросив короткий взгляд на Находкина с тёплой улыбкой на лице и с толикой снисхождения. — Я считаю, что подобные вопросы здесь не совсем уместны. Мы все прекрасно знаем о тесной дружбе Торсона Шварца и Кея Кариясу и учитываем этот фактор целиком и полностью. Потому считаю, что нужно спрашивать по существу сегодняшней темы.

—Хорошо, — дознаватель с легкостью принимает доводы главы комиссии. — Скажите, господин Кариясу, когда Торсон Шварц вернулся, вы не заметили каких-либо странностей в нём?

—Нет, — спокойно отвечает штурман прямо смотря в глаза вопрошающего. — Всё как обычно!

— И как это «обычно»?

— Он вошел в катер через шлюз, просто сел на место и стал проверять показатели корабля. Я спросил: как оно там? Его ответ — тоскливо! После чего я посмотрел на него, вид у Тора был нерадостный. И это был все тот же самый Торсон Шварц, а не кто-то иной. Я заявляю с полной ответственностью.

Он внимательно следит за неспешно прохаживающимся скользящим шагом Согальдо, с заложенными за спину руками, краем глаза наблюдая за участниками КАОДа, ловя на себе взгляды трех с лишним сотен внимательных глаз.

—Принимается, — кивает дознаватель. — Продолжайте.

—Когда он доложил что готов к полёту, я просто сказал — поехали. Дальше мы летели молча.

— И даже не обменялись мнениями?

— Да и чего там говорить?! — пожимает плечами штурман. — Я был занят систематизацией данных, а Торсон управлением катера. Да и сложно общаться при ускорении или торможении в несколько G.

— А по прилёте на корабль? — Согальдо сосредоточенно что-то рассматривает на прозрачном листе-планшете, через который невозможно увидеть содержимое экрана.

—Когда мы уже пристыковались к причальным захватам, Торсон сообщил что мы приехали. Я ответил, что хорошо. Он спросил не забыл ли я чего, и направился к выходу. Я действительно осмотрелся не уронил ли я какую вещь и убедившись, что всё в порядке, последовал за ним. Снаружи Торсон уже разговаривал с парой техников…

—Один из которых был Арминак Давидян?

—Этого я не скажу, они стояли ко мне вполоборота почти спиной, внимательно выслушивая Торсона.

— Не напомните ли нам, что стало с Давидяном?

— Он погиб при возвращении домой, — это последний случай гибели у экспедиции. Давидян - это один из техников, что отвечали за хранение данных. В момент аварии он находился в том месте, где хранились утерянные данные, проверяя сообщение системы контроля о неких сбоях в системе охлаждения блоков памяти.

— У Торсона Шварца и техника Давидяна был длительный конфликт?

— Да, был из-за женщины, из-за Евы Сатто, — Кариясу исподлобья взирает на дознавателя.

— А много ли техников похожих на Арминака Давидяна? — как ни в чём не бывало продолжает тот. — Нет, Давидян был коренастым и широкоплечим мужчиной, все остальные техники преимущественно - долговязые, ну, как минимум, уже в плечах.

—Иными словами, вы его не узнали?

— Я не приглядывался кто там именно стоит, у техников своя задача, у нас своя, — шевелит ноздрями штурман. — Я сейчас знаю, что там был Давидян, но на тот момент меня такие вещи не занимали, в голове мысленно прокручивал доклад капитану.

—Только вы один на доклад, без напарника? — наигранно удивляется дознаватель.

— Да я один, так как был назначен старшим группы, — не ведется на игру Кариясу. — А Торсон очень ответственный человек и внимательно следит за вверенной ему техникой и первым делом после полёта, будь то тренировочный или рабочий, сразу после всегда сообщает техникам о неполадках или недочетах, не откладывая на потом. Это кстати одна из тех черт, что сыграла в его пользу при отборе в команду!

—Хорошо, — отдавая должное Согальдо делает пируэт рукой перед собой, видимо, желая совершить поклон, но не совершая его. — Получается вы покивали друг другу и разошлись?

—Нет, — твёрдо заявляет штурман. — Только Торсон кивнул, а я напомнил, что мы должны встретиться вечером в баре, и отметить наше благополучное возвращение.

— И когда вы успели договориться, что-то я не припомню этого в вашем рассказе?

—Ещё перед отлётом.

—Понимаю, — кивает дознаватель, — расскажите о вашем докладе капитану о результатах экспедиции.

Кей Кариясу насколько может подробно рассказывает о процессе доклада и реакции капитана. Но дополнительных вопросов не задают, по большей части слушают вполухо, некоторые переговариваются обсуждая услышанное сегодня.

А как только рассказ доходит до встречи в баре его просят пройти на место уже вызывая на опрос капитана, который выдаёт уже своё видение работы команды Торсона и Кея, а также о событиях на мостике в это время и о последующем докладе. Много разговоров и почти полная пассивность Согальдо, создаётся видимость, что не интересно ему всё это, а может просто выжидает. Но, возможно, бездействие связано с тем, что записи с момента пристыковки и доклада капитану сохранились либо были удачно восстановлены, и все события участники комиссии успели внимательно просмотреть, вероятно и не раз.

Но все кардинально меняется, когда на трибуну вновь вызывают Торсона Шварца. Комиссия сразу же забывает о болтовне, становясь сосредоточенной, а полуспящий дознаватель живо возвращает повадки рептилии, впиваясь взглядом в выступающего.

Люди внимательно следят за движениями человека, занимающего место за трибуной. Спокойный и уверенный шаг, безмятежное лицо — по нему и не скажешь, что он собрал на свою голову почти все шишки при заседании КАОДа. Кажется, совершенно невозмутим, происходящее будто его совершенно не касается. Но что он расскажет дальше. Что предпримет и как выстоит под этим напором? Все замирают в ожидании.

—Господин Шварц, — начинает Согальдо, его голос звучит мягко, но настойчиво. — Не могли бы вы рассказать о ваших отношениях с Давидяном? Похоже, между вами возникли некоторые разногласия.

—Да, это правда, — подтверждает пилот, не смущаясь. — Мы уже несколько лет не ладим, но, к счастью, это не мешало нашей профессиональной деятельности. Мы всегда умели отделять личные чувства от работы.

—Интересно, что же стало причиной вашей неприязни? — Согальдо наклоняет голову, подталкивая к более откровенному разговору.

—Причина довольно проста — моя подруга Эфа Сатто, — отвечает Шварц, не колеблясь.

—Эфа? — недоуменно переспрашивает дознаватель, переводя взгляд на технический сектор КАОДа.

—Позвольте мне объяснить, — вмешивается Сааб Талаз, специалист по лингвистике. — Дело в том, что имя Ева на родном языке господина Шварца звучит как Эфа. Это отклонение предусмотрено в протоколах языковых ретрансляторов.

—Спасибо за пояснение, — кивает Согальдо. — Надеюсь, это единственное недоразумение в языковых алгоритмах.

—Да, это касается только личных имен, — продолжает Талаз. — Все остальные слова и фамилии переводятся по стандартной кодировке и имеют общепринятые значения.

—Итак, вы не поделили девушку, экзоврача по профессии?

— Мы с Эфой были парой последние шесть лет и всё это время Арминак пытался её, как это говорится, увести.

— Вы переходили к рукоприкладству?

—Нет, дальше повышенного тона дело не дошло, Эфа не была в нём заинтересована, просто его настойчивость её раздражала, но он не переходил границы.

—Можете напомнить, что произошло с госпожой Сатто? — дознаватель, немного отстранившись от трибуны, внимательно наблюдает за отвечающим.

— Вы все в курсе, — с тяжёлым вздохом произносит Торсон. — Она была частью команды, которая отправилась на вторую планету системы вместе с Самуром Анандом и ещё девятью участниками. Все они, как вы знаете, погибли.

—Уважаемые коллеги, я понимаю ваше желание обсудить ключевые моменты 12-й экспедиции, — вмешивается председатель, вскинув руки в останавливающем жесте. — Но давайте не будем отвлекаться от текущей темы. Вопросы личных отношений с доктором Сатто мы обсудим позже.

— Я как раз хотел немного прояснить ситуацию, — кивает Согальдо. — Немного расставить акценты, прежде чем мы продолжим.

Он складывает ладони вместе, делая упор на подушечки пальцев, и, погружённый в размышления, начинает медленно вышагивать перед Торсоном:

—Господин Шварц, итак, вы покинули кабину, что произошло дальше? У нас есть запись, но нам важно услышать, именно, вашу версию.

—Когда я открыл выход, ко мне уже спешили двое техников, — рассказывает пилот, внимательно следя за движениями Согальдо. — Это были Давидян и Мартинес.

Сидящий в ряду с остальными членами экипажа Рауль Мартинес коротко кивает, глаза опущены в пол, губы поджаты.

— Мы встретились прямо у катера, обменялись приветствиями, и Арминак, естественно, поинтересовался, как всё прошло. Я, не углубляясь в конкретику, обрисовал ситуацию, но только общими фразами. Затем я обозначил им круг технических проблем. Во-первых, нужно было проверить части катера, что соприкасались с аномалией, и выяснить нет, ли там каких-либо отклонений. Во-вторых, следовало демонтировать лишнее оборудование, то, что дополнительно устанавливали для исследовательского вылета. Ну, и вдогонку я упомянул о некоторых технических недочетах, которые проявили себя во время полёта — катер издавал странные звуки, и я попросил провести полную диагностику.

Мартинес, как всегда, молчаливый, кивает в такт словам рассказчика, как механический болванчик на пружинном заводе.

—Они подтвердили, что поняли задачи, повторили их и вызвали роботов-помощников. Я, в заключение, пожелал им удачи и направился в свою каюту.

—Вот так просто к себе в каюту? — Согальдо поднимает бровь, насторожившись. — Не стали докладывать больше никому, не рассказали о событии? Например, вашей подруге, госпоже Сатто?

—Эмм, кхм, — мнётся Торсон, смотря в сторону. — Дело в том, что накануне отлета у нас произошла размолвка, и Эфа… кхм… ушла к другому.

—Простите, но я вмешаюсь, — подаёт голос хмурящийся Леопольдо Парро. — Мы снова и снова уходим в тему личных отношений. Возможно, стоит завершить сегодняшнее заседание, ведь пятница, впереди выходные. Давайте отложим всё до понедельника?

— Вы правы, — кивает дознаватель, — но прежде чем мы закончим, хочу прояснить ещё один момент и кое-что объяснить.

—Хорошо, продолжайте, — кивает председатель.

—Господин Шварц, продолжайте ваш рассказ о событиях того дня.

—Первым делом я пошел в душ, — смотрит Торсон куда-то в пространство чуть отведя голову. — Провел там примерно полчаса, переоделся, затем перекусил из запасов, не желая идти в общепит, так как на вечер договорились с Кеем. После сел за составление шаблона отчёта, нагружая электронного помощника, к оговоренному времени успел изложить общую схему и, отложив дописывание на потом, отправился в корабельный бар.

— И по пути вы никого не встретили? — мягко направляет дознаватель.

—Кажется, нет, — хмурит лоб пилот. — Мелькал кто-то на периферии и переходах, но я точно не обращал на них внимание, я по пути обдумывал формулировки для доклада, больше размышляя над теми, которые предлагал электронный помощник. А когда зашел в бар там уже было десятка три человек, в основном из состава исследовательского крыла и обслуживающего персонала корабля, летного состава или техников ещё не было.

Через пару минут пришел Кей, а следом за ним появился Гриша Мартынов.

— Я прерву вас, — поднимает руку в останавливающем жесте Согальдо. — Странным образом записи с момента, когда к вам подошел господин Мартынов не подлежат восстановлению.

А между тем свидетели, присутствующие в тот день в баре, отмечают, что обычно спокойный Мартынов был крайне эмоционален и о чем-то спорил с вами. Но не это сейчас важно, просто он также погиб впоследствии в одной из экспедиций!

Дознаватель пристально взирает на пилота, чьё лицо спокойно, а взгляд открыт, и на обращение к нему лишь слегка пожимает плечами, как бы говоря такое случается в таких миссиях.

—Почему я делаю разные акценты и веду опрос таким образом, — обращается Согальдо к аудитории широко разведя руки. — Сам контакт с Пилларом на первый взгляд не имел ничего примечательного: никаких сенсационных данных или эффектов. Однако, если взглянуть на ситуацию в целом, особенно в контексте последующих событий, то у меня просто волосы становятся дыбом от происходящего, это всё настолько… эм… не вписывается в понятие «нормальность»!

Он вновь переводит пристальные взгляд на Торсона, но разглядывая пилота с толикой настороженности.

— На сегодня у меня всё, — через минуту, уже более нейтральным тоном заканчивает дознаватель.

—Господа, — вставая обращается ко всем председатель. — Объявляю сегодняшнее заседание оконченным. Желаю всем приятных выходных, тем кому из состава экспедиции позволено покинуть на выходные КАОД, желаю счастливой дороги. Встретимся в понедельник.

Торсон поникает: ему как и ещё паре человек покидать место дислокации не позволили. А вот друг Кей чуть ли не вприпрыжку спешит на выход, он летит на восток, чтобы там сесть на корабль и добраться до островка, где его с радостью ждут родные: постаревший младший брат и его большая семья.

—Господин Шварц, — уже у выхода останавливает голос председателя. — Задержитесь, пожалуйста.

—Да, я вас слушаю? — напрягается пилот.

— Не могли бы мы с вами немного пообщаться тет а тет, без протокола, — предлагает Парро. — Ну, например, на крыше комплекса, оттуда открывается прекрасный вид на пруд и парк вокруг.

— С удовольствием, — поддерживает Торсон, совершая учтивый поклон.

Они направляются к подъёмникам у служебного хода. Пилот выглядит непривычно расслабленным, а председатель время от времени бросает на спутника задумчивые, порой загадочные взгляды.

Глава 3. “Отец времени”

Глава 3. “Отец времени”

Дисковый подъёмник, почти беззвучно шурша, плавно возносит Шварца и Парро на самую вершину здания. Здесь, на высоте, всё ещё властвует день, солнце уже не такое яркое, как в полдень, и тени медленно удлиняются. Окрестности всё ещё щедро залиты золотистым сиянием, придавая всему вокруг особый магический флёр. Лёгкий ветерок приносит свежесть - пикантное напоминание о стоящем на дворе времени года.

Воздух свеж и приятен, напоён нежными цветочными нотками и едва уловимыми ароматами водных аккордов, а иной раз приправлен древесным духом. После долгого и утомительного дня в закрытом помещении, свежесть крыши подобна глотку прохладной воды. Расслабление волной прокатывается по телу, наполняя легкостью и сдувая остатки напряжения и усталости. Кажется, что все заботы и проблемы остаются где-то далеко внизу, а здесь, наверху, царит покой и умиротворение.

Над залом заседаний возвышается оригинальное инженерное сооружение: вокруг центрального стеклянного купола воссозданы оазисы из живой растительности, вокруг которых возведено несколько изящных беседок. Периметр крыши-сада опоясывает витиеватая балюстрада, в которой проглядывают мотивы неокельтского стиля и современного модерна. Прямо на настиле крыши ютятся островки зелени — цветочные клумбы, из которых растут кустарники и тянутся лианообразные растения. Они обвивают каркасы сооружений и образуют живые навесы над элегантными скамейками, создавая укромные уголки. Посадки разделяют каскады цветочных оранжерей и аллеи искусственных псевдокипарисов.

Несмотря на середину сентября, солнце всё ещё щедро дарит тепло, прогревая воздух до двадцати семи градусов. Этот затянувшийся летний зной постепенно уступит место осенней прохладе, а с приходом дождей температура и вовсе вернётся к привычным значениям. Дни с каждым разом становятся короче, оставляя след на некоторых растениях, местами уже виднеются пожелтевшие листья. Но в целом буйство зелени ещё не угасло, сохраняя свою сочность и свежесть.

Вокруг самого комплекса зеленеют небольшие скверы, плавно переходящие в просторный парк. От его середины расходятся три широкие аллеи, вдоль которых высятся величественные кипарисы, уже достигшие зрелого возраста, они словно стражи на охране природы. В тени парка, в его северной части, среди живописных групп ив, прячется пруд. Спокойная поверхность водоёма отражает небо, вокруг, по берегам, колышутся камыши и рогозы, придавая месту атмосферу уединения. Обилие красок поздних цветов наполняет воздух сладким ароматом, а яркие клумбы радуют глаз. В этой идиллии слышится неугомонный щебет птиц, что редкими стайками перелетают с места на место. Воробьи, не стесняясь, исследуют окрестности, рассаживаются на перилах и ветвях искусственных деревьев. Принимают их за настоящие, в которых находят приют и пригодные места для создания уютных гнёзд. Над головой то и дело проносятся беспилотные транспортники, доставляющие жилые модули к месту назначения — с жильцами или без. И самое удивительное: всё это реально, а не просто искусно созданная декорация или голографическая проекция космического корабля.

—Присядем? — приглашающим жестом Леопольдо Парро указывает на причудливые скамейки в тени беседки. — Или прогуляемся?

—Нет, благодарю, — качает головой Торсон Шварц. — Насиделся за эти дни, хочется просто покоя.

И, не дожидаясь реакции собеседника, опирается о ствол искусственного дерева, разглядывая загадочный пруд. Председатель, понимающе улыбнувшись, начинает прохаживаться вдоль балюстрады, немного склонив голову и опустив взгляд. Через минуту он останавливается напротив пилота и задаёт вопрос:

—Ваше имя, Торсон, имеет скандинавские корни, верно? Сын Тора?

—Да, именно так, — улыбнувшись, кивает пилот. — Только в детстве меня обзывали «вратарь»!

—Вот как, интересно!

— По двум причинам: во-первых, в моём родном языке «тор» означает «ворота», а во-вторых, когда мы играли в футбол, меня обычно ставили на ворота. Признаюсь, в детстве я был немного неуклюжим, поэтому меня часто отодвигали на задний план, чтобы охранять ворота. Постоянно звучала фраза: «Тор бешутцт дас тор!»

—Забавно, — широко улыбается председатель.

— Да и вы можете называть меня просто Тор, сократим дистанцию, не люблю официоз.

—Согласен, Тор, — кивает председатель. — Тогда зови меня Лео.

—Договорились, Лео, — пилот посылает легкий поклон, обозначая уважение и признательность. — Хотя мне немного неловко называть вас так, вы всё же старше!

— Ты меня младше только по относительному времени, — хмыкает Парро, в глубине глаз пробегают странные тени. — А по абсолютному ты старше. В моём сознании вы — тот, кто впереди меня! Так что «тыкать» нам уместно обоим.

Торсон хранит молчание, его взгляд скользит по окрестностям. Парро, напротив, неторопливо расхаживает, пока вдруг не замирает, устремив пронзительный взгляд на пилота.

— Вы не помните меня? — с легким наклоном головы он внимательно наблюдает за реакцией собеседника, а в глазах плещется настороженность вперемешку с ожиданием.

—Нет, — отвечает Торсон, нахмурив лоб и пытаясь внимательно рассмотреть лицо председателя. — А должен?

— Не помните, — вздыхает Парро, переводя гаснущий взгляд на дальние деревья парка. — Действительно, трудно сейчас узнать во мне того одиннадцатилетнего мальчишку.

—Хм, — Торсон продолжает хмуриться. — Лео, дай хоть какую-то подсказку? Может, тогда вспомню.

—Что ж, возможно, ты прав, — Парро снова смотрит на пилота с интересом. — Вы помните тот день, когда совершали прощальное шествие перед самой отправкой на орбитальную станцию. Вы шли по улице, приветствовали людей, как вдруг, подныривает под руки охраны мальчишка, прорывался сквозь оцепление, и прямиком устремился к вам…

В памяти Торсона вспыхивает последний день на земле незадолго до старта. Это было начало осени, как сейчас, жара уже отступила, а яркий свет заливал улицы. Вокруг толпы людей кричат пожелания и напутствия, кто-то бросает цветы. Охрана стоит в оцеплении, её не много, но достаточно плотный строй сдерживает любопытных зевак. И вот среди них проскальзывает мальчишка лет десяти, который бежит к космонавтам, не выбирая конкретного адресата. Охранник бросается за ним, но Торсон оказывается быстрее, успевает первым, подхватывает парнишку на руки, и, обращаясь к охраннику, заверяет, что сам позаботится о нарушителе.

Теперь он внимательно вглядывается в постаревшие черты мужчины перед ним, а ведь действительно, в них есть что-то неуловимо знакомое. С поправкой на возраст тот мальчик вполне мог вырасти в этого человека.

— О, как же это было давно…, — с легкой ностальгией произносит пилот, его лицо светлеет от воспоминаний. — Я вспомнил… Так это вы были тем самым мальчишкой?

— Да, именно я, — отвечает Парро с доброй улыбкой. — Вы тогда надели на меня свою пилотку, и я чувствовал себя настоящим героем, казалось, весь мир у моих ног.

— Не могу даже представить, — Шварц смотрит на собеседника, не в силах поверить глазам. Перед ним стоит человек, которого он когда-то нес на руках, будучи уже взрослым, а сейчас он сам кажется перед ним мальчишкой. Как же странно порой складывается жизнь, особенно когда в дело вмешивается релятивистское замедление времени. Ощущение пропасти между ними просто невыносимо, огромного и пугающего разрыва - между теми, кто летал к звездам, и теми, кто остался на Земле. По сути они люди из прошлого, а современный мир больше не их мир, они здесь не к месту. В груди щемит от тоски по утраченным моментам, а в душе вновь подвывает раскаяние из-за того, что он когда-то решил отправиться в неизвестность, обрывая связь с человечеством, со своим поколением. Он больше не злится на нее за то, что она осталась и не последовала за ним. Возможно, она предвидела подобное, или даже предчувствовала, но это её не прощает, и он искать с ней общения точно не будет.

— А помните, что вы мне тогда сказали? — продолжает Парро, его улыбка становится чуть более грустной.

— Эм, нет, — Торсон хмурится, пытаясь вспомнить. — Про пилотку помню, и как вы не хотели отдавать ее, даже со слезами на глазах, но что именно говорил… не припомню.

— Ты, Тор, сказал: «Парень, ты тоже полетишь к звездам!» — лицо Парро искажается под потоком противоречивых чувств, разобрать причину которых совершенно невозможно. — Это перевернуло мою жизнь с ног на голову.

— Даже так? — взлетают брови пилота.

— Я ведь наследник одного кофейного барона, должен был унаследовать семейное дело, с чем я был в целом согласен, — поясняет Леопольдо Парро. — Но ваша фраза поразила меня прямо в сердце, и меня как подменили. Я разорвал связь с семьей и поступил в Академию исследований дальних миров на факультет терраформирования со специализацией «экзогеология», мечтал заняться облагораживанием далёких миров под нужды человечества. Да время… время…

— Да, странное это явление — время, непонятное и непостижимое… — вторит ему Торсон.

— Как непонятное? — удивляется Парро, взирая на собеседника широко распахнутыми глазами. — Вы всё ещё не знаете, что такое время? Вы не ознакомились с теорией «Отец времени»?

— Эм, нет, — оторопело подаётся назад пилот. — Я что-то слышал об этом ещё в карантине, но, признаться, всё было недосуг ознакомиться с сутью.

— Есть несколько теорий о времени, — понимающе кивает председатель. — Но «Отец времени» мне наиболее симпатична. Её разработала группа молодых учёных, когда ваш звездолёт находился на траектории разгона, чтобы активировать поле «Кайзера».

— Закрыться в коконе локального пространства, — дополняет Торсон, вспоминает те дни, проведённые на корабле, когда их настигло понимание, что время, которое они проживают, всё больше и больше расходится с тем, что протекает на Земле. А ведь кто-то просто не выдержал и покончил с собой — не лёгкий то был период.

— Кстати, это были учёные из того же самого Института имени Максимилиана Кайзера, — поясняет председатель, — именно там, в былые времена, разработали двигатель для нужд межзвёздных путешествий.

— Деятельные там ребята, — кивает Торсон, внимательно следит за собеседником. — Ах да, время.

— Время, — выпрямляет спину Парро, выставляет ногу слегка вперёд и взявшись за лацканы пиджака говорит, — это по сути, базовое квантовое поле, первооснова для всех остальных базовых структур, той же материи.

— Я помню, — кивает слушатель, слегка прищуриваясь фиксирует взгляд на руках “ментора”, — учили - материя и есть квантовое поле. Вот только преподавали нам те, кто время измерял по часам, не покидая планеты.

— Да, да, — Лео отпускает лацкан пиджака и делает плавный, указующий жест рукой в воздухе, — элементарные частицы, в некотором смысле, являются субъектом генерирующим время. И с учетом того, что время продукт квантового взаимодействия, то оно также имеет тактовую частоту. И можно озвучит, примерно, так: один такт времени — это разовый акт передачи информации между элементарными частицами.

— А мне казалось время имеет аналоговую природу и по сути непрерывно, — Шварц скрещивает руки на груди и медленно шагает по дорожке. - Всегда думал, что это некая абстракция.

— Нет, — Лео следит за движением звездонавта, держа на лице мягкую улыбку, — в рамках теории время - это не просто абстрактное понятие, а активный и динамичный процесс, тесно связанный с фундаментальными взаимодействиями на элементарном уровне, где каждый элемент играет ключевую роль в этом процессе.

— А-а, эм… — Торсон разворачивается, прекращая движение. — Всё это не очень-то укладывается в голове, и сразу возникает множество вопросов.

— Мне впору удивляться, если бы было по-другому, — с прищуром улыбается Парро. — Я считаю, что стоит зайти с базовых позиций теории.

— Я думаю, это наилучший путь в данном случае, иначе я запутаюсь, — разводит руками Торсон, черты лица разглаживаются.

Внезапный порыв ветра проносится озорным мальчишкой по аллее, сметая листву и соринки, короткий и слабый, но достаточный, чтобы спугнуть стайку птиц. Кучка застигнутых врасплох воробьев, разом срывается с веток, устремляясь за балюстраду. Птахи испуганно щебеча, пикируют вниз, беря курс на густые деревья парка. Вместе с ними устремляются в падение ослабевшие листья, сорванные неожиданным порывом. Они, как маленькие кораблики, покачиваются на невидимых потоках воздуха и с шелестом опускаются на дорожки. В этом безмолвном танце — зримое дыхание времени, немое подтверждение его осязаемости. Время — это всегда перемены.

—Эти молодые учёные, которым было всего около сорока, — начинает пересказ председатель, заложив руки за спину, вплотную подойдя к ограждению и взирая через парк на воды пруда, — задались вопросом, как устроен мир. Ведь в основном все теории ставят в центр материю как нечто первичное и фундаментальное, априори предшествующее человеку. В таких подходах человек, по сути, становится по факту заданным элементом, неким «кирпичиком», из которого строится более сложная картина мира. Он представляется как базовая, неизменная основа, что-то вроде константы, которую можно использовать для объяснения других явлений.

И вопрос был прост: а что, если все совсем не так и материя вовсе не является чем-то базовым и неизменным? А что, если таким базовым и неизменным является, к примеру, пространство?

— Простите, — вмешивается не утерпевший пилот, — но ведь Вселенная расширяется.

— По их мнению, это заблуждение, — взирает Лео на собеседника вполоборота. — Пространство — это абсолют, и для него не имеет значения величина объекта: сколько ни увеличивай Вселенную, пространство всегда будет однородно, и сколько ни уменьшай — то же самое.

— А что тогда происходит? — разводит руками Торсон с немного постным выражением лица.

— Коллапс материи, и связано это с энтропией, поэтому объекты во Вселенной удаляются друг от друга, и чем дольше это происходит, тем быстрее “убегают” объекты друг от друга, — рассказчик едва обозначает улыбку. — Но не торопите события: я лишь изложу основные положения их взглядов, не буду вдаваться в перипетии их измышлений и доказательной базы, только общие рамки.

— Хорошо, — вздохнув, кивает пилот.

— Итак, пространство — Абсолют, — продолжает Парро, глядя вдаль и почти несмотря на вставшего рядом пилота со слегка склоненной головой и внимательным взглядом. — При любом увеличении или уменьшении оно остается неизменным и однородным. А наполнением пространства является вакуум, который как раз и подвержен тем эффектам, которые мы якобы наблюдаем в пространстве. И вот в каком-то месте Абсолюта случился «Большой взрыв». Кстати, вы знаете, как физики называют это событие?

— Вот так сразу я не вспомню, — хмурит брови Торсон. — Я могу сказать только то, что это не взрыв из точки, это некое воздействие на очень большом пространстве, притом одномоментное.

— Вы забыли упомянуть, что на относительно большом, по отношению к нам — ничтожно мелким, но не суть важно, — улыбка Парро становится шире и теплее. — Большой взрыв, или БВ, — это квантовая случайность.

— Что-то слышал об этом, — часто кивает пилот.

— Но раз пространство — Абсолют, то что случилось при БВ? — вполоборота, с блуждающей полуулыбкой переспрашивает председатель и сам же отвечает: — БВ — это всего лишь рождение времени!

— Мда, мне нужно это переварить, — двигает одним плечом слушатель.

— Тут же возник вопрос: а чего вдруг? — легко кивает Парро. — И главное — почему? Вся материальная Вселенная живет по определенным законам природы, а откуда они взялись? Это что-то внешнее или производное материального мира — случайно так сложилось? Они сделали вывод, что законы природы — это внешнее явление, они попали в материальный мир откуда-то извне. Скорее всего, в мироздании существует некая мерность, где информация является одной из граней или вектором измерения. И вот в результате некого события в наше трехмерное измерение попадает некая информация, в виде законов природы. А как вы знаете, информация — это…

— Воздействие, — подхватывает Торсон, не желая ударить в грязь лицом. — Об этом нам ещё в школе говорили…

— А любое воздействие — это энергия, — продолжает председатель, кивнув в ответ. — В трехмерное пространство попала энергия в виде пакета информации, и произошёл этот самый БВ. Законы природы — это внешнее воздействие в рамках базового квантового взаимодействия для упорядочения всех процессов в базовом квантовом поле.

— Другими словами, всё началось с информации.

— А раньше не было слова «информация», и её смысл и значение носило «Слово». Помните, как начинается Евангелие от Иоанна: «В начале было Слово» — это первая строка Нового Завета!

— Выходит, древние что-то знали? — переспрашивает Торсон, распахивая глаза и слегка приоткрывая рот.

— Получается так, — широко улыбается Лео, — не важно, откуда они это узнали, но если следовать теории «Отец времени», то всё выходит точь-в-точь.

— Стоп, а на что было оказано воздействие? — хлопает ресницами пилот.

— На вакуум, — хмыкает пожилой мужчина. — А вакуум — это субстрат субматерии, не проявленный во времени, то есть в базовом квантовом поле; имеет массу и взаимодействует с гравитацией, можно сказать, усиливает её. Так они его определили.

— Другими словами, субматерия стала материей, по крайней мере часть её, — дополняет сказанное пилот, в свою очередь взирая в задумчивости на линию горизонта.

— Именно. Материя существует только в привязке ко времени; если хотите, материя — производная времени, — проговаривает председатель. — Но этим своим определением они сразу обнулили понятие «тёмная материя».

—Логично, если вакуум и есть невидимая материя, — не отрывая взгляда от далей, покачивает пилот головой.

—Да, и оно невидимо только в разрезе явления времени: вакуум просто не взаимодействует со временем, по крайней мере напрямую. В результате это привело к разделению таких вещей, как пространство, гравитация и время. Первично пространство, в нём существует гравитация, а время является объектом гравитации, а не наоборот. Это гравитация останавливает время, а не время — гравитацию. И да, гравитация — это не частицы, но об этом чуть позже.

— Всё запутаннее и запутаннее, — бодро улыбается Торсон, бросая короткий взгляд на рассказчика.

— Но тут же встаёт вопрос о конечности и бесконечности явления времени, — не даёт поблажки Лео. — Итак, время имеет такт. И каков же он, как он быстр? Они исходили из такта БВ, скорость которого определяется как 10 в степени минус 42 секунды. То есть от безвременья до рождения времени прошло столько времени, и они взяли этот показатель за такт времени. А такт времени — это единица разового взаимодействия. А если точнее - это единый акт передачи информации между квантами. Или, как это звучит в определении: «Время — это тактовый сдвиг материи в пространстве на квантовом уровне».

Это определение сразу меняет восприятие множества квантовых парадоксов. Просто из этих парадоксов изъяли лишний элемент, которым является время, потому как они порождают время. И многие аспекты физики элементарных частиц становятся более понятными и логичными. Всё завязано на такт времени: например, электрон, меняя орбиту и переходя с одной на другую, не оставляет следа, потому как данный процесс происходит в один такт времени.

— Из этого я делаю вывод, что материальная Вселенная конечна, — с грустной улыбкой вздыхает пилот.

— И да, и нет, — покачивает головой председатель. — Здесь не всё так просто, тут в игру вступают три вещи: коллапс материи, такт времени и энтропия.

Они представили бесконечность в виде бесконечной картинки, что-то вроде эффекта Дросте — этакая картинка в картинке, хотя здесь скорее подойдёт определение рекурсии, оно более органично. Другими словами, от момента Большого взрыва время стремится сделать некий круг и вновь вернуться в точку Большого взрыва, преодолевая множество слоёв рекурсии, но при этом теряя энергию на каждом слое через энтропию. Движение времени напоминает древний символ Уробороса — змея, кусающего свой хвост. Это опять отсылает к знаниям древних. Вселенная, подобно этому мифическому созданию, стремится вернуться к началу. Уроборос пытается укусить свой хвост, но не сможет этого сделать, потому как умрёт материя, утратив энергию, то есть время закончится в самый последний момент, а там, по-видимому, — новый Большой взрыв, и всё повторится сначала. В этом-то и заключается конечность и бесконечность материального мира.

— И сколько жить материи? — Торсон склоняет голову набок.

—Столько, сколько существует протон, — выставляет Парро руку вперёд с открытой ладонью, — а его время жизни — это 10 в 36-й степени, кажется, так. Сейчас, без своего электронного помощника, я так сразу не скажу.

— Ну, и чем же тогда является энтропия в их теории? — пилот потирает подбородок, всё так же неотрывно следя за рассказчиком.

— По их мнению, — опирается Парро одной рукой на перила, смотрит вдаль, пребывая в задумчивости, — в контексте рекурсивного понимания бесконечности, энтропия — это не что иное, как утрата качества мироздания при переходе с одного уровня рекурсии на другой. Если более подробно, то энтропия — это потеря энергии при прохождении каждого слоя в виде передачи информации о каждом уровне куда-то там… Они тут не определились куда, указав, что туда же, откуда пришёл заряд в виде закона природы, вероятно, в другое измерение.

Каждый последующий слой рекурсии, каждый момент времени делает материю чуть-чуть меньше. Это по сути и есть - коллапс материи, её постепенное «сжатие» или «усыхание».

А теперь представь, что все объекты во Вселенной, от мельчайших частиц до огромных галактик, постоянно уменьшаются в размерах. Хотя, это нам и незаметно. Именно поэтому нам кажется, что они удаляются друг от друга. На самом деле это не они летят в разные стороны, а мы все вместе, как единое целое, становимся всё меньше и меньше, устремляясь в бесконечность.

Это, конечно, лишь теория, но она предлагает интересный взгляд на природу Вселенной и объясняет расширение пространства не через разбегание объектов, а через их бесконечный коллапс.

— А почему мы тогда не становимся меньше по отношению друг к другу? — вскидывает руки Торсон.

— По той же самой причине, что и в теории бесконечно расширяющейся Вселенной, — хмыкает пожилой мужчина. — Мы все связаны между собой множеством сил: гравитацией, химическими реакциями, физическими законами, электричеством и другими взаимодействиями, поэтому уменьшаемся одномоментно и в одинаковой пропорции.

Собеседник в задумчивости кивает, глядя куда-то в пространство.

— А ещё в пространственной модели наша Вселенная имеет примерно форму сферы, как наша Земля. А какую форму она принимает в модели времени? — глядя искоса, спрашивает Парро.

— Боюсь даже представить, — вскидывает Торсон руки в жесте капитуляции, пытаясь отогнать от себя ложные мысли.

— В форме плоскости, а Земля — в форме диска. Не так уж и неправы чудики, объявленные плоскоземельщиками; нужно лишь уточнить, в рамках какой теории идёт речь. Ведь есть же не только классическая модель шара, но и более экзотические варианты: Земля-пончик, Земля-квадрат, Земля в виде набора концентрических кругов и так далее.

— Но почему плоскость? — на лбу пилота собираются складки.

— Всё просто, — вновь закладывает председатель руки за спину. — Потому что мы имеем только настоящее, а это плоскость, точнее — слой рекурсии, в котором мы существуем. Прошлое же — это всего лишь информация, а будущее — это только поле вероятностей, множество потенциальных исходов. Именно поэтому идея путешествий во времени кажется такой наивной. Прошлое уже не существует в физическом смысле, а будущее ещё не сформировалось, оно многовариантно. Попасть в будущее, конечно, можно, но только естественным путём, двигаясь вперёд вместе с течением времени. Настоящее — это единственная реальность, и она, в каком-то смысле, плоская.

Солнце движется уставшим путником и медленно, но верно склоняется к закату. У самого горизонта темнеет полоса облаков — первый предвестник грядущей перемены погоды, которая должна положить конец этой истоме позднего зноя. День доживает последние часы. Ещё немного, и оранжевое светило коснется края небосвода, окончательно отпуская измученную жарой землю. Вместе с осенними туманами на нее наползает ночная прохлада, принося долгожданное облегчение.

— А если сюда добавить гравитацию, то всё становится ещё интереснее, — улыбка Лео - широкая, с толикой насмешливости.

— И как же? — напрягается Торсон, немного сузив веки.

— Земля становится вогнутой полусферой, — председатель пытается сдержать усмешку, сжав губы в тонкую полоску, но уголки всё равно подпрыгивают вверх.

— Массаракш! — закидывает голову пилот, жмурясь.

— Да-да, теоретики из мира Стругацких — Саракша — оказывается не так уж далеки от истины, — немного смеется Парро.

— За годы, проведенные на корабле, я прочел много классики фантастики, и это тоже попадалось. Ну а как же тогда теория червоточины, которая, как утверждается, может нас привести в прошлое? Как быть с ней?

— Не в прошлое, а в его копию, — Лео покачивает головой. — Потому как прошлое не имеет материального проявления, его просто не существует в каком-либо осязаемом виде. Настоящее — это всего лишь область, а точнее слой квантового кипения, которое можно представить в виде тонкой пленочки; то самое здесь и сейчас. Но если в дело вступает гравитация, то эта мембрана между прошлым и будущем становится неоднородной, с пиками и провалами, а то и дырами.

— Хочу заметить, что с теорией «Отец времени» идеально гармонирует концепция квантовых струн. Она позволяет рассматривать гравитацию не как силу между частицами и не как обмен мифическими гравитонами, а как результат процессов в самом вакууме. На фундаментальном уровне всё состоит из крошечных вибрирующих волокон. Вакуум, который принято считать пустотой, на самом деле обладает сложнейшей структурой: эти микронити переплетены в гигантскую трёхмерную паутину, пронизывающую пространство. Причём связь внутри этой сети не подчиняется законам времени — она лежит вне его рамок и проявляется лишь опосредованно, через взаимодействие с материей.

Представь себе эту пространственную сеть: ты сильно сжимаешь её в одной точке. Это мгновенно создаёт натяжение во всех нитях, расходящихся от центра. Чем дальше от места сжатия, тем слабее напряжение, поскольку оно распределяется по большему количеству волокон. А в самой точке максимального натяжения гравитации и вовсе нет — там остаётся только чудовищное давление.

— Вот это я знаю, учили когда-то, - спохватывается слушатель. - В центре земли, гравитации нет, но зато давление десятки миллионов атмосфер.

— Всё именно так, - следует от председателя легкий поклон, - массивные объекты, сжимают струнную структуру вакуума, создают напряжение, которое мы воспринимаем как гравитацию. Чем выше масса, тем сильнее сжатие или, другими словами, чем сильнее натяжение тем мощнее гравитационное поле.

— В результате мы выходим на чёрные дыры, — спрашивает Тор завороженно слушая, - и что же это тогда такое?

—Это дыры во времени, — выпаливает председатель, почти не прерываясь. — Струнная структура вещества и вакуума в черных дырах закручивается с невероятной силой, образуя что-то вроде спирали. Именно из-за этой закрученной структуры свету и не удается вырваться из черной дыры. Он как бы попадает в этот «струнный водоворот» и начинает кружиться по спирали, пока не исчезает навсегда. Помните, что там происходит?

—Коллапс материи! — хлопает ресницами благодарный слушатель.

— А что это такое? — с легким прищуром спрашивает Лео.

— В рамках того, что вы мне сказали ранее, — это потеря веществом энергии через энтропию, — пилот потирает рукой затылок.

—Примерно так, — покачивает головой пожилой мужчина, переводя взгляд на просторы паркового комплекса. — Просто кванты зажаты гравитацией, и чтобы преодолеть сопротивление для передачи информации, им нужно потратить огромное количество энергии, вплоть до её полного исчерпания. А потеряв энергию, вещество становится вакуумом.

— А свет просто исчезает, — поджав губы, произносит Торсон.

— А знаете, почему скорость света именно такая? — тут же вставляет свое слово председатель. — Почему она имеет предел?

—Таковы законы природы, — пожимает Торсон плечами, заглядывая в лицо собеседнику и чуть склонив голову.

— И это тоже, — кивнув, улыбается Парро. — А ещё из-за сопротивления среды, в нашем случае — вакуума. Это как со звуковой волной: она распространяется с одной скоростью, потому что таковы условия среды. Точно так же со скорость света - она имеет предел, потому что фотон летит через неактивную материю. Таково сопротивление среды, и полет объекта с близкой к световой скоростью вызывает возмущение гравитации, поэтому вы и сталкиваетесь с гравитационными волнами во время полета. Более того, фотон живет всего один такт времени, то есть продолжительность жизни частицы составляет всего 10 в минус 42-й степени секунды.

— Стоп, — недоверчиво поглядывает пилот на рассказчика. — Но свет к нам может лететь тысячи или даже миллионы лет; неужто он живет столь мало?

— Да хоть все тринадцать миллиардов лет, — Лео вскидывает руки, словно пытаясь приподнять саму ткань мироздания, расстеленную перед ним. — Это фотон относительно нас может миллионы и миллиарды лет лететь, но сам он существует только один такт времени — таков закон природы.

— Знаешь, Лео, а я, кажется, теперь догадываюсь, что произошло с нами во время перелёта, почему мы остались моложе, — задумчиво пытается Торсон подцепить носком обуви веточку, лежащую на дорожке. — Наши такты времени не совпадали.

— Так оно примерно и есть, — кивает Парро. — Иными словами: релятивистское замедление времени — это несовпадение тактовой частоты в результате воздействия сил природы в виде гравитации или ускорения, то есть происходит расхождение скорости времени, сваливание в рекурсию.

— Сознанием это всё не объять, — протяжно выдыхает Торсон.

— А что такое разум с точки зрения физики? — тут же подхватывает Парро.

— Даже не буду пытаться угадать, — внимательно вглядывается пилот в говорящего.

— Сознание — это квантовая случайность! — с хитрым прищуром произносит председатель.

— Подожди, ты хочешь сказать, что Большой взрыв — это акт осознания Вселенной самой себя? — на одном выдохе произносит Торсон, смотрит сосредоточенно.

— Не я, это ты пришёл к такому заключению, — улыбается Парро. — Но, по правде говоря, не ты один. А я не совсем согласен с подобными домыслами: я думаю, наша материальная Вселенная — только малая часть чего-то великого и грандиозного, чего мы не способны постичь!

Заложив руки за спину пилот, неспешно расхаживает по площадке перед беседкой. Его шаги размеренные, видимо, пытается найти ритм в своих мыслях. Смотрит себе под ноги, но в то же время глаза скользят сквозь пространство, не фокусируясь на чем-то конкретном. На лбу бугрятся морщинки — они говорят о напряженной работе ума, о том, как он пытается уложить всю только что услышанную информацию, которая не дает ему успокоиться.

Ветер тихо шепчет среди листвы и растений, но Торсон не слышит его, он целиком погружен в размышления. Возможно, он формулирует новые вопросы, которые ещё не успел задать, но которые так нужно прояснить.

— Тор, но я ведь тебя позвал не для того, чтобы выяснить, помнишь ли ты того бестолкового мальчишку, коим я когда-то являлся, — окликает мужчину председатель. — И не для космогонических диспутов, хотя, признаю, немного заболтался. Захватил меня исследовательский дух, да и побыть немного ментором мне тоже отчасти приятно.

— Да, действительно увлеклись, хотя наш разговор не считаю напрасным, — вскинув голову, Тор смотрит на председателя так, будто впервые видит его. — Итак, Лео, о чём вы хотели со мной поговорить?

— Да не пустой разговор, — Парро сводит руки вместе, вплотную подходя к ограждению. — Скажи, Тор, есть ли у тебя кто-то, к кому ты мог бы поехать на выходные, если такая возможность появится?

— В целом нет, — тяжко вздыхает Торсон, повесив голову. — Разве что к Кею и его семье, они приглашали меня.

— Это исключено, пока идёт КАОД, — качает головой Парро. — А что насчёт той дамы, с которой ты встречался перед отлётом? Она жива?

— Уверен, что жива, — отвечает Торсон, хотя в голосе слышна нотка волнения. — Но не вижу смысла искать встречи. Между нами пропасть времени, бездна пространства, да и целая её жизнь.

— Понимаю, — кивает несколько раз председатель. — У тебя же ещё брат был?

— Да, но его забрала эпидемия Хоггса. Его потомки не хотят меня видеть, — с горечью произносит Торсон.

— Это известная проблема, — хмурится Парро. — Многие на Земле стали с предубеждением относиться не только к участникам межзвёздных перелётов, но и к космонавтам в целом. После эпидемии изоляционистские настроения усилились.

— Я заметил, — с печалью произносит Торсон. — Эти настроения были заметны даже при нас.

— Вот именно, — подтверждает председатель. — Не обижайся на Согальдо.

— А что с ним не так? — приподнимает бровь пилот, внимательно глядя на собеседника.

— С ним-то как раз всё так! — Парро пожевывает губами, сводя их в тонкую линию, смотрит на полоску горизонта, вычерченную на стыке неба и земли. — Жоакима я знаю немного, но достаточно, чтобы понимать: это человек невероятной силы. Он пережил эпидемию, потерял всех, кто был ему дорог, сам балансировал на грани жизни и смерти. Но он не сломался, не утопил горе в вине, не ушёл в отрицание. Вместо этого он нашёл в себе силы жить дальше, создал новую семью, у него четверо детей. Но пережитое оставило глубокий след, сделало его настоящим изоляционистом.

— Вот значит как, — с толикой безразличия и постным лицом произносит Торсон. — Буду иметь в виду.

— Нет, Тор, я вижу, что ты не до конца понимаешь всю трагичность сложившейся тогда ситуации, — возмущается Парро несерьёзностью собеседника. — Ты ведь знаком со статистикой?

— Да, — несколько озадачен пилот. — Кажется, около ста двадцати семи миллионов.

— Тор, вдумайся только в эту цифру, — всплеснув руками, продолжает собеседник. — Сто двадцать семь миллионов погибших и почти полмиллиарда заболевших — это, на минуточку, почти семь процентов населения планеты! И все, кто заболевал, рано или поздно умирали. Спасения не было. Не помогала ни изоляция, ни бегство в глухие джунгли, ни самые современные скафандры, ни новейшие лекарства. От этой болезни нельзя было спрятаться ни в глубоком бункере, ни на вершине самой высокой горы. И что самое страшное — природа болезни была совершенно непонятна. Люди умирали от обычной простуды, от давно побеждённых и забытых болезней. Казалось, что у всех заболевших иммунодефицит. Но это было не так! Иммунитет работал прекрасно. Просто… почему-то не мог защитить организм.

— Вы не сразу поняли, в чём тут дело? — удивляется пилот.

— Мы точно знали одно: беда пришла с 11-й экспедиции, — глубоко вздыхает пожилой мужчина. — Нулевым пациентом оказался Ричард Хоггс, который, к сожалению, скончался от сепсиса. Всего лишь небольшой порез на пальце, но этого оказалось достаточно. Интересно, что те, кто находился в космосе, не заразились. А вот те, кто уже был болен и покинул Землю, продолжали страдать, но других не заражали. И, кстати, маленькие дети почти не заболевали — чем младше, тем меньше шансов на болезнь.

— Когда я изучал данные об эпидемии, этот факт ускользнул от моего восприятия, — признаётся собеседник.

— Многие тогда не обращали на это внимания. В то же время, как обычно в таких ситуациях, появились всевозможные мошенники и религиозные фанатики, которые начали кричать о божьем суде, апокалипсисе и конце света. Обезумевшие толпы устраивали погромы. Это было тяжёлое время. Я уверен, что в статистике жертв эпидемии не все умерли именно от болезни. Региональные власти, чтобы избежать конфликтов с погромщиками, просто записали их жертв в число погибших от эпидемии.

Парро нервно поводит плечами, но продолжает свою мысль:

— А ещё мы утратили часть технологий, специальных знаний и уникальных навыков, которые уходили вместе с их носителями. Это звучит невероятно, но в итоге человечество откатилось назад на целых пятьдесят лет в своём развитии.

— Не поверю, что вы не сохраняли информацию, — мотает головой пилот.

— Сохранить — это одно, а вот уметь использовать — совсем другое, — вяло отмахивается председатель. — Современные технологии стали настолько узкоспециализированными, что многие пробелы оказались критическими. Это нарушило целые производственные цепочки и поставило под угрозу всю структуру.

— Но как именно удалось выяснить, что вызвало эпидемию? — Торсон не может сдержать любопытства. — В отчетах лишь отразили факт, но не объясняли, как разрешили ситуацию.

Парро зябко поводит плечами и скрещивает руки на груди, но отвечает:

— Совершенно случайно. И всего за полтора месяца до того, как все закончилось. Двое ученых, которые занимались визуализацией радиоволн неожиданно для себя, обнаружили причину. В какой-то из дней, один из них почувствовал себя неважно, они, конечно, подумали, что это может быть начало болезни, но надеялись, что это всего лишь обычная простуда. Так вот, когда они проводили визуализацию в УКВ-диапазоне, здоровый коллега заметил странную вещь: у больного в области позвоночника, между лопатками, просматривались какие-то эллиптические помехи разного размера, в несколько штук.

Он делает паузу, погружаясь в воспоминания, стоит молча некоторое время, смотря в никуда:

— Они сразу сообразили, что это может быть связано с эпидемией, и сообщили в центр эпидемиологии. Там проверили информацию на других зараженных и подтвердили их догадки. Тогда этих существ назвали эфирными паразитами, это их потом переименовали в радиобов.

— Но ведь излечение — это тоже своего рода случайность, — Торсон обхватывает себя за плечи, словно пытается удержать ускользающее тепло..

— Да, ты прав, — Парро немного сутулится, будто Атлант перекладывает ему на плечи свою ношу — край неба, его голос тускл и невзрачен, кажется, он рассказывает не самые лучшие воспоминания из жизни. — Избавление случилось в ночь всех святых. А происходило это примерно так: Девочка по имени Алисия Мар, уже тинейджер, но ещё не девушка, поздним вечером решает спеть песню в радиоэфире. Надо сказать, она состояла в сообществе радиолюбителей, которые, как в старину, общались посредством радиоволн; у них было обширное сообщество. И вот для них она поёт прощальный куплет прямо в радиопространство, уже будучи серьезно больной, находясь среди родных людей в тяжелом состоянии, которым осталось совсем немного. В транслируемой песне не было фальши, в душу слушателей проникал голос девушки, полный надрыва. Каждая фраза - чистая и концентрированная тоска обречённого человека, её чувства мгновенно передавалась всем сидящим у приёмников. Это была не просто песня, а финальный манифест угасающей жизни. Алисия не столько пела — она делилась своими переживаниями, оставляя в сердцах людей частичку себя.

— Песня, переданная по радио, — с печальной ноткой в голосе произносит Торсон, глядя на уже не слепящее солнце, — как просто.

— Да, всё было довольно просто, — кивает председатель, внимательно наблюдая за собеседником. — На следующее утро она ощутила себя почти здоровой, а её близкие ожили, некоторые даже встали на ноги. А от всех слушателей ночной трансляции полетели радостные известия, что и им стало значительно лучше и что с ними случилось чудо, не иначе. Данное событие быстро разнеслось по информационным каналам, и уже в тот же вечер в доме Маров появилась комиссия из центра эпидемиологии во главе с Виктором Грассом.

— А потом наступило пятое ноября… — продолжает пилот, вспоминая данные из отчёта.

— Не сразу, — с грустной улыбкой отвечает Парро. — Но стоит отдать должное Грассу: он быстро всё осознал и организовал глобальную радиотрансляцию, проведя все необходимые мероприятия и уведомив человечество. А потом, в полдень пятого ноября, прозвучала песня.

— И что же произошло? — спрашивает Торсон, заглядывая в лицо председателя.

— И всё, — отвечает тот с лёгким вздохом. — Всё закончилось. Радиобы исчезли, как будто их никогда и не существовало. С тех пор не осталось ни малейшего намёка на их присутствие.

— Так и не выяснили, в чём там было дело? — вздыхает пилот, глядя на собеседника.

— Похоже, с ними случилось что-то похожее на судьбу Квигли, — отвечает Парро. — Помните этих маленьких пушистиков с клювиками, завезённых на Землю третьей экспедицией?

— Да, это событие мы изучали в школе, прошло уже много времени.

— Планета, на которую ступил Хоггс и ещё четверо исследователей, отличалась высокой радионепроницаемостью. Это была жаркая местность с постоянной температурой по всей поверхности в 120 градусов, где царили лишь камни, тишина и густой туман. Хотя даже не туман, а скорее дым. Такие там были условия.

— Райское местечко, ничего не скажешь, — усмехается пилот.

— Интересно, что, хотя Хоггс стал первой жертвой, остальные четверо исследователей умерли от эпидемии последними из всей экспедиции, не дожив до избавления всего пару недель.

— Вот как бывает, — говорит пилот, задумавшись, на лице пробегают тени от потерь, уже пришедшихся на его долю.

— Рад, что вы уже здесь, — продолжает председатель. — Надеюсь, как только закончится КАОД, вы сможете присоединиться к празднованию Избавления пятого ноября. В полдень будет транслироваться песня, а потом пройдут памятные гулянья в честь всех жертв — не только той эпидемии, но и всех, кто погиб в столкновении с внеземельем.

— Надеюсь, что так и будет! — кивает пилот с надеждой.

— Поэтому, Тор, в фокусе всех событий, я тебя настоятельно прошу быть предельно честным на КАОДе. Спасти тебя и вас всех может только правда и ещё раз правда!

— Я не собираюсь ничего скрывать! — уверенно отвечает Торсон, глядя прямо в глаза собеседнику.

— Понимаешь, это очень важно. Изоляционистские настроения крепнут, за ними стоят влиятельные силы. Я противник подобного подхода! Человечество должно стремиться к звездам, иначе мы просто зачахнем. Возможно, тебе это не очевидно, но мы находимся в состоянии стагнации, что является тревожным знаком для нашей цивилизации. Население уже долгое время не растет, а после недавней эпидемии наблюдается даже спад. Чтобы избежать деградации и сохранить искру созидания, нам необходимо отстоять КАОД! Мы должны сделать шаг к новым мирам! Я возлагаю большие надежды на тринадцатую экспедицию к Тау Кита. По всем признакам, там есть планета, пригодная для заселения человечеством. Если это так, то открытие нового дома даст мощный толчок для развития цивилизации. Если же мы потерпим неудачу на КАОДе, нас ждет стагнация, и мы не сможем поддерживать современные технологии, не говоря уже о космических полетах. Я надеюсь на тебя — судьба человечества в наших руках, Тор! Как бы это пафосно ни звучало.

— Я сделаю все возможное! — говорит пилот, прижимая руку к груди.

— В Комиссии примерно треть на моей стороне, треть поддерживает изоляционизм, а ещё треть — колеблющиеся. Именно их нам нужно убедить. Иначе…

— Иначе что? — подталкивает собеседника пилот.

— А иначе плохо будет всем нам, а не только вам! — Парро пристально вглядывается в Тора.

— А что меня ждет в худшем случае? — настороженно интересуется Торсон, его голос подрагивает и звучит неровно.

— В худшем случае, — председатель собирает за спиной руки в замок, следит, как движется к кромке горизонта, багровый шар солнца, вот-вот коснется края земли, стремительно скользнёт за зыбкую грань, — тебя могут законопатить на станцию дальнего слежения где-нибудь на Макемаке.

— Ничего себе перспективы! — Торсон закусывает губу, а брови сходятся к переносице.

— Собственно, для этого разговора я тебя и позвал, — уточняет Лео, тон голоса обретает нотки серьезности.

— Лео, я тебя понимаю и полностью разделяю твои намерения, — звездонавт наклоняет голову вперёд, стараясь скрыть растерянность.

Парро вздыхает, его глаза блестят в мерцании заходящего солнца:

— Я понимаю, но правда — это единственный путь к свободе. Мы должны быть готовы ко всему, даже к худшему.

Председатель немного расслабляется, опираясь руками о перила и переводя взгляд на собеседника.

— У меня есть определенные полномочия как председателя комиссии, — с доброй улыбкой говорит он. — Надо сказать, что выше меня только всеобщее собрание планеты и его лидер. Кроме того, у меня есть право вето, что дает мне возможность облегчить твою ситуацию.

— Благодарю вас, господин председатель, — с самым серьезным видом произносит Торсон.

— В связи с этим я решил предоставить тебе несколько выходных, — продолжает пожилой мужчина с доброй интонацией. — Используй это время, чтобы посетить памятные места, познакомиться с новыми людьми и погрузиться в современную жизнь. Постарайся понять, как она устроена, и насладись этим опытом.

— Я очень признателен вам, — искренне говорит пилот, его лицо озаряется радостью. — Это действительно то, что мне нужно. Я хочу провести время среди людей и немного отвлечься от давления, которое испытываю на комиссии.

— Разрешение у тебя есть, завтра с утра можешь отправиться на все четыре стороны!

— А у вас не будет проблем из-за меня?

—Благодарю за заботу, — произносит Парро, лицо светится от улыбки. — Но я говорил на эту тему с Согальдо: он не видит проблем в твоей прогулке, но под мою ответственность. Единственное условие — не встречаться с членами экспедиции за пределами центра.

— Я не подведу, — заверяет оживший мужчина.

— Ступай уже, выспись, да и мне пора отдохнуть, день был долгим.

— Благодарю ещё раз, — чуть ли не подпрыгивает Торсон. — Уже бегу.

Оранжевый диск солнца касается горизонта, зажигает облака ярко-алыми и золотистыми тонами. А ещё недавно сочно-синие и безмятежное небо, превращается в гаснущий экран, на котором природа выводит прощальный привет уходящего дня.

Закатный румянец неумолимо тускнеет, уступает место глубоким синим и фиолетовым оттенкам. Ещё недавно незаметные на фоне яркого солнца - звёзды робко проступают на темнеющем небосводе. Сначала загорается одна, потом другая, и вот уже на потемневшей восточной стороне мерцает россыпь разноцветных искр - старые знакомцы, украшающие ночь своим молчаливым присутствием.

Замирает всё живое в предчувствии наступющего мрака. Умолкают щебетавшие весь день птицы, прячутся в густой листве деревьев. Редкие сверчки подают голос, настраивают ночной оркестр. Утомлённые дневным солнцем, полевые растения склоняются к земле, молят о живительном дожде. Весь день играющий с листвой ветерок усмиряет былую прыть, словно боится нарушить тишину, окутывающую округу.

На землю опускается прохлада, принося облегчение. Туман, как призрачная тень, крадется по низинам, укрывая поля и луга непроглядной пеленой. Запах влажной земли и трав насыщает воздух, смешивается с ароматом сумеречных цветов. А ночь, минута за минутой, вступает в права, устилает землю темным покрывалом, даря покой и умиротворение уставшему краю.

— А можно ещё вопрос? — оборачивается Торсон к неподвижной фигуре председателя. — А почему теорию назвали «Отец времени»?

— Хм, — Парро поворачивает в его сторону голову. — Никто доподлинно не знает. Есть версия, что это указание на Творца! Некоторые предполагают, что это в честь их предшественника — Максимилиана Кайзера. А вот сами создатели теории так и хранили молчание до конца своих дней.

— Доброго вечера, — кивает улыбчивый Торсон, нисколько не смущаясь собственной реакции.

Он спешит к подъёмникам, будто наполнен невесомым эфиром. Грудь распирает от заполняющих его чувств. Настроение, как выпущенная из рук птица, устремляется под облака. В ногах необычная легкость, кажется, гравитация над ним более не властна и словно ангел делится с ним крыльями, взмахнёт и полетит не касаясь земли. Торсон как будто вернулся в прошлое - готов к новым приключениям, постигать неведомое. Он с каждым шагом ощущает, как мир вокруг возвращает сочные краски и живые цвета, словно накануне был взбодрён дождём, который очистил природу от пыли и налёта. И кажется, что всё на свете по плечу!

Завтрашний день должен быть насыщенным и необходимо придумать, чем заняться, чтобы он прошёл не зря. В голове мелькают идеи, почему бы не прогуляться по горным склонам или побродить по лугам. А может случиться встреча с новыми людьми, которая перерастет в вечер у камина в их компании с хорошей музыкой.

Как же здорово, впереди ждут новые события и Торсон предвкушает незабываемые моменты. Подобного чувства он не испытывал уже давно, наверное, только в детстве. И сейчас он - как ребёнок, который с нетерпением ждёт праздника, боясь пропустить нечто важное. С каждым шагом сердце наполняется ожиданием чего-то необычного, а может, радостью от неизвестного. Завтра настанет день, который стоит прожить!

Глава 4. Людмила

Глава 4. Людмила

Первые лучи солнца едва выглядывают из-за горизонта, окрашивая небо в нежные пастельные тона. Торсон наскоро приводит себя в порядок и спешно съедает привычный и порядком надоевший завтрак. По-быстрому собирает скромный походный рюкзачок укладывая туда предметы гигиены, запасное бельё и прочие мелочи, которые могут пригодиться в ближайшие пару дней. Выходя на улицу, глубоко вдыхает прохладный утренний воздух. В ноздри бьёт утренняя свежесть, сдобренная запахом мокрой листвы и прелой коры, с добавлением ноток луговой травы и тонкой нотой жасмина — настоящий запах свободы. Внутри всё бурлит, сознание заполнено предвкушением нового дня, предвкушением неизведанного. Ведь это его, по сути, первое знакомство с земным обществом, первое самостоятельное путешествие по планете после долгих лет в космосе. Внутренние эмоции сбивают дыхание - будто перед стартовым обратным отсчетом.

Небо с каждой минутой приобретает новые оттенки — розового и золотого, предвосхищая появление светила. Оживает природа и подают голоса её первые предвестники — пернатые непоседы. Их переливчатые трели пронзают утренний воздух, певуны в разнобой приветствуют новый день у каждой своя песня. Каждая нота звучит радостно и свободно, пробуждает природу от ночного забвения.

Осень постепенно набирает силу, день за днём беря власть над миром. Воздух, напитанный прохладной влагой, однозначно указывает на необратимые перемены. Листья, окрашенные в яркие оттенки жёлтого и красного, уже нередкие гости в зелёной гуще, некоторые из них срываются, оставляя за собой лёгкий запах влажной земли подхваченный тонким духом спелых фруктов, отчего по телу разливается бодрость и охватывает задор. Плодовая пора — природа с добротой делится накопленными за лето дарами.

В такие моменты время ощущается по-иному, возникает чувство, что оно не желает спешить, позволяя насладиться наступлением новой поры. Ещё снуют неугомонные насекомые — маленькие трудяги, продолжают подготовку с суровым временам. Осенние красоты пронизаны ароматами наступающей поры, они наполняют пространство, напоминая о том, как прекрасен и многогранен мир.

Звёздный странник с удовольствием покидает Центр собраний. Ведь — это не просто место для заседаний, а целый комплекс, объединяющий в себе просторный зал и комфортабельное гостиничное крыло. Здесь в основном проживают участники двенадцатой экспедиции, но также можно встретить и экспертов КАОДа, которым неудобно добираться до дома или у которых нет собственного жилого модуля. Таких, конечно, немного — всего несколько десятков, но и они временные гости этого места.

Помимо них, в комплексе присутствуют обслуживающий персонал, его немного не больше полусотни человек. Однако основную работу выполняют роботизированные и автоматизированные системы, основанные на сложных алгоритмах. Раньше подобные системы были не столь умелы, но это просто очень умная техника, облегчающая жизнь обитателям центра.

Торсон направляется к транспортному комплексу, проходя мимо причальных мачт для жилых модулей и многоуровневых парковок. Сейчас они почти пусты, лишь несколько модулей пристыкованы к этим необычным, но современным сооружениям. И при всей дерзости их облика ничто здесь не спорит с комплексом, и мачты и парковки вросли в парковую зону вокруг центра заседаний так, что уже не разобрать, где кончается архитектура и начинается ландшафт. Вот он сегодняшний день, а в прошлом всё было по-другому, он помнит его другим, более холодным и чуждым.

И вот, наконец, транспортный узел, который встречает его гулом и движением. От взлетной полосы отрывается стратосферный лайнер, заставляет дрожать воздух от шума. Он серебристой стрелой разрезает низкие облака, устремляясь в необозримые высоты. А где-то там под землёй, под самой толщей бетона, глухо ворчит вакуумный поезд. Он звучит коротко, утробно, словно сердечный бой - этот ритм город отсчитывает раз в несколько минут. Торсон осматривается по сторонам и взгляд цепляется за пути, по которым скользит магнитоплан, бесшумно как тень, а где-то по сторонам привычно снуют аэротакси. Узел дышит, но он не выбирает как тебе путешествовать, чем воспользоваться — он просто даёт возможность начать путь, отправиться в любую точку, на любой скорости. Если нужна скорость — к твоим услугам стратосферный лайнер. А если требуется надёжность, двигайся под землёй. Предпочитаешь передвигаться тихо и неспешно, к твоим услугам магнитоплан. А если твоя цель где-то рядом, возьми аэротакси. Торсон уже знает, куда ему надо, у него есть цель.

Вот он стоит на причальной площадке, ожидает, когда подойдёт нужный ему вагончик магнитоплана. Вокруг немного людей, каждому куда-то нужно, почти никто не обращает внимания на соседей. Рядом пожилая женщина и мальчик, едва перешагнувший порог подросткового возраста, тоже ждут транспорт. Торсон оборачивается и улыбается им в знак приветствия. Женщина сначала отвечает ему тем же, но, заметив нашивку с эмблемой КАОД-12 на его рукаве, меняется в лице. Взгляд становится настороженным, а затем и вовсе полным неприязни.

Она быстро обнимает мальчика, прижимая к себе, и с тревогой в голосе произносит:

— Лайош, не подходи к этому человеку и держись от таких, как он, подальше!

Сначала оба отступают, а затем, перехватив мальчика за руку, женщина поспешно покидает площадку, оставляя Торсона в смятении. Он смотрит им вслед, прекрасно понимая, что именно вызвало такую реакцию. Первая мысль — оторвать липучую эмблему и спрятать в карман, но с другой стороны что-то упрямо встаёт на дыбы: он не чумной, он достоин уважения за долгий и опасный полёт к звёздам.

Чтобы не обращать лишнего внимания на неоднозначные взгляды в свою сторону, он поднимает голову устремляя взгляд в знакомую высоту, а там, как в гигантском муравейнике, кипит жизнь. Беспилотные транспортники, похожие на жужжащих насекомых, снуют туда-сюда, неся в механических лапах жилые модули. На первый взгляд кажется, что в этом потоке царит полный хаос, но стоит присмотреться, и становится ясно, что каждый транспорт движется по своей, четко выверенной траектории. Это запутанный, завораживающий танец, где все движения согласованы до миллиметра. И правда, зачем тратить время на поиски нового жилья, когда можно просто перевезти дом на новое место жительства? Зачастую даже не нужно покидать жилья и нет необходимости прерывать привычный ход жизни, перевезут вместе с жилой капсулой на новую парковку для модулей.

В прошлом, ещё до их вылета, подобные технологии воспринимались как каприз богатых, а сами модули могли позволить себе лишь немногие. Теперь же привычные спальные районы ушли в прошлое, да они ещё присутствуют в не самых развитых регионах планеты, но это уже вчерашний день. День за днём они уступают место современным парковочным башням для жилых единиц. В специальных местах просто возвышаются мачты, к которым подведены все необходимые коммуникации — прилетай, подключайся и живи.Это и есть новая повседневность, где перемещение удобно и привычно.

Но вот до слуха доносится шум нагнетаемого воздуха, он как стон вырывается из транспортной магистрали — звук прибывающего транспорта, его-то он и ждёт. Выходят люди, заходят другие и он спешит вместе со всеми занять место, делая зарубку в голове, что по пути надо бы определиться, что будет делать на следующий день.

Первым делом Торсон решает посетить ближайший крупный город — Будапешт. Почему именно этот город стал центром космических исследований? Что двигало древними, когда они выбирали данное место для строительства целого комплекса, посвященного изучению космоса?

Торсон не может вспомнить, какие факторы влияли на их решение, не сохранилось в голове. Возможно, это была уникальная географическая позиция, или причиной тому были историко-политические обстоятельства. А может быть дело здесь в особой энергетики места, которая вдохновляет людей современности и окрыляла видных деятелей науки прошлого на свершения. Есть чувство, что в этом городе есть нечто особенное, и дело тут не в архитектуре, сплаве модерна и прошлых веков, а его величество случай помножений на перипетии исторических вывертов. Но он решается обратиться к всезнающей технике, хочется лично прикоснуться к загадке, попробовать угадать причины.

Будапешт, с его величественными зданиями и живописными улицами, кажется идеальным местом для незаурядных людей увлеченных глубоким небом. Кто-то из величайших, возможно бродил по этим улицам, поднимал голову к небу и гадал, что же там в непостижимой дали, есть ли место человеку возле звёзд. Теперь он гуляет по этому городу, и он тот кто достиг этих далёких миров преодолев невообразимые расстояния, летя с немыслимой скоростью, но так и не нашел место для человека. Чужие звезды не гостеприимные, порой странные места, не ждут они людей.

Пилот начинает идти по придуманному маршруту: в самом начале, он посетит центр космических исследований, просто обязан подойти к Стеле Покорителей Звёзд. И дело здесь не в ритуале — это дань уважения, благодарность всем тем, кто проложил ему путь, кто смотрел в небо с надеждой и верой задолго до него, тем, кто первыми отправился в опасные межзвёздные полёты. Он должен отдать им должное.

А потом — на будайскую сторону, ведь он когда-то ходил по этим местам, во времена подготовки к старту, где прогуливались с другом Кеем и были почти как дома. Продолжит Обсерваторией Конкоя, о которой читал ещё мальчишкой и хотел посетить, но предыдущие разы по разным причинам не удавалось этого сделать. Продолжит холмами, с высоты, откуда город виден весь. Оттуда спустится вниз, к старой крепости, чтобы побродить в тишине между стен, которые пережили не одну эпоху и переживут ещё множество. А к началу вечера спустится к реке и перейдёт по Цепному мосту, а там, на углу, его встретит старый знакомый — толстый бронзовый полицейский, которого они хлопали по круглому животу ещё до отлёта, на удачу, как все. Тот не постарел ни на день: всё так же стоит, всё так же сверкает натёртое тысячами ладоней брюхо. Он хлопнет его по-приятельски снова — и что-то отпустит внутри: он летал к далёким звёздам, менялся, мужал, а здесь ничего не меняется, и город будто ждал его остался почти неизменным, таким, каким он его помнит. И уже ближе к закату поднимется на Геллерт и будет смотреть сверху, как один за другим зажигаются огни по обоим берегам. К сожалению, времени на многое не хватит, но эти моменты останутся в памяти и позволят отвлечься от прочих проблем, внесут разнообразие в обыденность последних месяцев

Торсон вспоминает, как в детстве читал о великих астрономах и учёных, что оставили заметный след в истории. Возможно, именно в этом городе, они находили вдохновение для своих открытий.

Он останавливается у одного из старинных зданий, чей фасад украшают резные детали, а окна смотрят на улицы, которые полные жизни, но это всё больше туристы и гости города. Представляет, как когда-то здесь собирались ученые, обсуждая свои идеи и мечты о космосе.

Прогуливается по мощеным улицам старинного города, смотрит по сторонам, вдруг, взгляд цепляется за необычную вывеску: «Ломбард. Антиквариат». Неодолимое любопытство тянет внутрь, не сопротивляясь, следуют за возникшим порывом. Вопреки ожиданиям, интерьер выглядит на удивление современным, в помещении мягкий, рассеянный свет подчеркивает изящество прилавков. Шумят на грани слышимости автоматизированные системы климат-контроля, фильтрации воздуха и уборки — создавая атмосферу комфорта и ухоженности. Предметы старины выставлены с опредёленным вкусом, и органично вписываются в современный интерьер.

За стилизованным под старину прилавком, сидит мужчина средних лет. Он бережно перебирает потемневшие от времени листки, которые кажутся, из-за невесомого вида, невероятно хрупкими. И судя по всему, это довольно пикантного содержания литографии, ах, с каким увлечением мужчина их рассматривает!

Звякает тихий сигнал, оповещает о новом посетителе.

— А, у нас гости, — реагирует мужчина на мягкий звук при заходе посетителя, нисколько не рефлексируя по поводу лежащих перед ним материалов.

—Добрый день, — здоровается Торсон. — Я бы хотел…

Вдруг - приходит боль. Но она не в висках, не сдавливает сердце, не там, где может болеть у человека. Она нечто чуждое, будто вторгается откуда-то сбоку и кажется болит не тело, а нечто чему в теле места нет. Лишь сознание меркнет на мгновение. Торсон морщится, пытаясь остаться на яву, хватая мысль - о чём только что шла речь? Но мысль убегает ускользает от осознания, на её месте имеется холодная вмятина. Секунда, еще один такт и всё, остаётся только отголосок, зудящий, как укус насекомого, но где-то за пределами кожи.

Хозяин лавки продолжает говорить:

—Нет, нет, с таким я связываться не хочу. Слишком рискованно. А вот если бы у вас было что-нибудь антикварное… Вы, как человек из прошлого, наверняка что-то сохранили. Часы, украшения, туалетные принадлежности… Лет-то сколько прошло, лет семьдесят?

—Всё же немного меньше, — бормочет посетитель, пытаясь прийти в себя.

—Неважно, — отмахивается мужчина. — Вещи семидесятилетней давности уже считаются достаточно старыми. Подумайте, может, что-то найдется для меня.

— А как насчет старой бумажной книги? — он почему-то вспоминает толстенный том, подаренный незадолго до расставания и который летал к звёздам.

— О, это уже интереснее! — поблескивает глазками продавец. — Что за книга?

—«Севастопольские рассказы» Льва Толстого на русском языке.

—Какого года издание? В каком состоянии?

— В хорошем. Правда, реставрировалась в XXI веке, плюс подвергалась напылению нанозащитного материала. Выглядит немного маслянистой, а год издания… кажется, она была выпущена к столетию событий, описанных в книге. Получается, 1954 год.

—Отлично! — потирает руки владелец лавки. — Это как раз то, что мне подойдет. А то, что она немного маслянистая, — это издержки тех технологий. Сейчас всё делается по-другому, просто меняется структура бумаги, и она становится почти вечной. Видели у меня листочки на столе? Они как раз прошли такую обработку. Но я всё равно никак не могу привыкнуть обращаться с ними грубо. Всё-таки когда-то это была бумага…

— Я подумаю насчет книги, — отвечает посетитель, всё ещё ощущая отголоски внезапной боли.

—Обязательно подумайте, уважаемый, я буду с нетерпением ждать, — заверяет антиквар, держа руки сложенными. — А вот ваше первое предложение — всё же рискованное предприятие, потому увольте, не возьмусь!

— Вы опасаетесь, что я могу занести какую-нибудь заразу? — морщит лоб Торсон, пытаясь понять, о чем шла речь, вспомнить.

—Помилуйте, дорогой звездонавт, — улыбается мужчина. — После всех событий, связанных с прошлой эпидемией, вас из карантина даже с насморком бы не выпустили. Я точно знаю: вас там так проверили, просветили и просканировали на всё, что можно и на что нельзя, так что я спокоен по этому поводу, а в случае чего вас бы там дезинтегрировали на месте.

—Как это — дезинтегрировали? — посетитель, уже открывая дверь, так и замирает на месте с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом.

—Ой, простите, не так выразился, — смущается владелец. — Вас бы просто не выпустили, залечили бы.

—Хм, тут вы, может быть, и правы, — делает Торсон шаг на выход. — Вы для нас более опасны, чем мы, болезни-то постоянно мутируют, появляются новые штаммы. Вы бы знали, сколько нам всяких прививок понаставили, среди них были и крайне неприятные.

—Даже представлять не хочу, - поспешно мотает головой антиквар, - но если бы вы были хоть чуточку под сомнением, вас бы выслали куда подальше.

— На Макемаке, — вспоминается ему недавний разговор.

— Ну не знаю, может, на Плутон, — пожимает владелец лавки плечами, сопровождая жест сдержанной улыбкой. — Где у них там отстойник для неблагонадежных индивидов.

Гостю не хочется продолжать столь неловкий разговор. Он прощается заверяя, что, может быть, и принесет книжку, и выходит, продолжая путь по намеченному маршруту.

День продолжается дальше, и к вечеру всё запланированое уже позади, впечатлений выше крыши. Торсон садится в аэротакси, уставший после долгой прогулки, за окном меслькает город медленно погружающийся в вечерние сумерки. Мысли о завтрашнем дне кружат в голове, планы меняются быстрее, чем он успевает их додумать. А ведь ещё днём, во время прогулки, толковых идей было хоть отбавляй. Отправиться вглубь континента, на Кавказ, чтобы насладиться величественными склонами, или, может быть, на Алтай? Но он понимает, что для подобного мероприятия одного дня будет недостаточно. Решает оставить все планы на утро, когда свежие идеи могут прийти сами собой.

Однако новое утро не приносит вдохновения. Почему-то в голове крутится история с подаренной книгой, конечно, отдавать её антиквару он не собирается. В сознании пробегают памятные моменты о её дарения и всё, что связанно с ней. Всплывают картинки о тех событиях, о человеке, который её подарил, всё это слишком дорого для него. Образ женщины не покидает сознание, той с которой он пытался строить отношения. Сейчас, когда он снова здесь, на Земле, в относительной свободе, эти воспоминания жгут особенно сильно. Торсон машинально завтракает, не обращая внимания на изысканные блюда, предложенные в ресторане. Выйдя на улицу, бесцельно бредёт, отдавшись во власть подсознания, погрузившись в горечь обиды. Мыслей особых нет и целей тоже. Просто идёт наблюдая за собственной интуицией, может быть из этого что-то да выйдет.

Вот он вновь добирается до транспортного узла, петляет по переходам, заходит в один из вагонов. И снова движение, ускорение вдавливает его в кресло вагона вакотрейна, но и это его не выводит из меланхолии. Вяло отмечает про себя, что куда-то едет, продолжает размышлять, а всё ли он тогда сделал возможное?

Идёт по тихой улочке загородного поселения, где-то в другой части мира. Здесь заметно свежее, да и дыхание осени ощутимей: почти нет зелёных листьев, всё уже превратилось в золото или яркий багрянец — в зависимости от листвы растений. Выходит, его занесло значительно северней.

Стоп. Тайные уголки бессознательного играют с ним в коварные игры. Он узнаёт эту местность. Это же та самая улочка, на которой она жила, здесь был загородный дом их семьи. Тут почти ничего не изменилось. Разве что на задних улицах высится несколько причальных мачт для жилых модулей, где виднеется около полдюжины подобных. Да и парк вдоль речушки, впадающей в прудик, немного изменился. Раньше тут преимущественно росли берёзы, а теперь он густо усеян сочным разноцветьем осенней рябины. Но количество дворов, количество домиков осталось прежним. Вон, третий справа — был её дом.

Впрочем, вряд ли она сейчас здесь. Столько лет прошло, мир изменился до неузнаваемости. И всё же он, повинуясь какому-то внутреннему порыву, движется к знакомому дворику, не надеясь ни на что, скорее просто из любопытства. Вот и заборчик из штакетника — почти такой же, как в их времена. Только раньше он был резной, с округлыми верхушками, а теперь — простой, с заострёнными, и сделан не из дерева, а из какого-то современного материала, который искусно имитирует его текстуру. Когда-то он просто перепрыгивал его, ухватившись за перекладину, не мучая скрипучую калитку, но теперь бы поостерёгся.

Хлопает входная дверь, и по ступенькам весело спускается девушка в комбинезоне цвета аспарагус, оживлённом яркими вставками, с обилием карманов и идеально сидящем по фигуре, подчёркивает её стройность. А когда она знакомым движением откидывает голову, пытаясь убрать мешающую прядь, тёмно-русые локоны рассыпаются по её плечам. Торсон столбенеет, словно застигнутый в поле ударом молнии. Ведь это тот жест… Невозможно! Его дыхание перехватывает, конечности деревенеют, а по коже бежит изморозь. Перед ним глаза всё того же оттенка, что он прячет в памяти десятилетия, и этот вздёрнутый носик, губы бантиком с ямочкой на щеке и россыпью едва заметных веснушек… Как будто время отступило. Но этого не может быть, ведь медицина ещё не творит подобных чудес, она не может стирать десятилетия. Мужчина ощущает, как горло перехватывает толчками, а тело пробивает горячая волна. Он не может отвести взгляд от её лица, от её мимики, которая до боли знакома, почти родная. Что это — галлюцинация, мираж или немыслимое возвращение из прошлого?

Он решается:

— Людмила?

— Да, — останавливается девушка в шаге от калитки, взирая на мужчину огромными изумрудами из-под пушистых ресниц.

Ровно так смотрела она, когда удивлялась. Сердце ухает в бескрайнюю бездну, земля вздрагивает, будто палуба космического корабля при экстренном торможении. Внутри всё холодеет, а по коже бежит мелкая дрожь. Руки трясутся так, будто он сжал их в чрезмерном усилии, сознание будто выморожено, а он испытывает знакомое чувство будто падаешь без гравитации при маневре корабля…

Так не бывает, это какое-то безумие, оживший мираж. Вот он сейчас моргнёт, и всё исчезнет, но нет… А девушка продолжает вопросительно смотреть. А может…

— Людмила Горина? — почти осипшим и подрагивающим голосом уточняет мужчина.

— Аха-ха, — чуть ли не пополам складывается девушка от смеха, зажимая сложенные ладони между коленями. — Нет… Ой, да, я Людмила, но не Горина.

— Фу-у-х, — выдыхает Торсон, чувствуя, как внутри всё разжимается.

Девушка тут же распрямляется и выкидывает руку в указующем на него жесте:

— А я знаю, кто вы! Вы Торсон Шварц! — величайшая любовь юности Людмилы Кальтберг!

— Кого? — отвисает челюсть мужчины.

— В общем так, — складывает она руки перед собой будто в молящем жесте. — Моя бабушка, Людмила Николаевна, в девичестве Горина, вышла замуж за моего дедушку — Аарона Ивановича Кальтберга, а я Людмила Павловна Акимова, дочь Веры Кальтберг — единственного ребёнка бабы Люды. Теперь понятно?

— Теперь да, — кивает Торсон, всё ещё ощущая некоторую слабость в теле и странную полувесомость от пережитого эмоционального всплеска. — Ой, так ты… ох, вы… эта… то есть вы её внучка?!

Он вновь чувствует внутри странный мандраж, растекающийся волной по телу.

— Именно что внучка, — радостно смеётся девушка. — Я, конечно, знала, что сильно похожа на бабушку в молодости, но чтобы настолько, что даже вы обознались…

— Точно одно лицо, — кивает мужчина.

— Мне, если честно, приятно! — широко улыбается Людмила, склоняя голову немного вбок. — Ой, а чего это мы через забор разговариваем? Может, пройдём в дом?

Торсон, поджимая губы, с печалью смотрит на окна строения, а в памяти проносятся те дни и мгновения, которые он проводил тут прежде с той другой, и внутри всё сжимается. В ответ качает головой:

— Может быть, прогуляемся?

— Да, действительно, я как раз собиралась именно это сделать, — девушка решительно выходит через калитку.

— Я думал, что она сейчас Синявина…

— Она и есть Синявина, — поддакивает шагающая рядом девушка.

— Стоп, — резко останавливается мужчина. — Вы же только что сказали…

— Люда, просто Люда! — серьёзно смотрит на него она, но глаза улыбаются.

— Хорошо, Люда, — соглашается он, приподняв брови. — Тогда я просто Тор!

— Тор, я так понимаю, что вы не наводили справок о моей бабушке, — с долей упрёка произносит Людмила, — потому так и удивляетесь?

— Эмм, нет, не наводил, — отводит взгляд мужчина.

— Значит, вы всё ещё обижаетесь на её предательство?

Торсон лишь вздыхает, понурив голову и смотря себе под ноги, время от времени пиная маленькие камешки, попадающиеся на дорожке.

— Я думаю, что мне стоит рассказать всё с самого начала? — через пару минут молчания предлагает девушка. — Раз уж ты оказался в неведении.

— Думаю, так будет правильно, — кивает он.

Девушка обхватывает Торсона за локоть, заглядывая снизу вверх, потому как почти на голову ниже, так было и раньше, с Гориной. Смотрит ровно, но пронзительно, будто пытается заглянуть в самую суть естества.

— Со слов бабушки, — начинает Людмила, — после того как ваш корабль стартовал, через пару дней к ней наведался Антон Синявин — ваш друг — с предложением руки и сердца.

— Бывший друг, — качает головой мужчина. — Это ведь я отбил у него девушку, потому и разругались; он из-за этого даже бросил лётную академию.

— Хм, не знала таких подробностей, — с наклоном смотрит на него Людмила. — Но как бы там ни было, бабушка ему отказала. А месяца через два она попала на какой-то писательский семинар и там познакомилась с молодым писателем Аароном Кальтбергом; правда, он был практикующим хирургом, а писал в качестве хобби.

— И они стали встречаться, — понимающе кивает Торсон.

— Ага, — Людмила поудобнее перехватывает локоть, пытаясь заглянуть ему в глаза. — А потом и поженились, а со временем у них родилась девочка, моя мама, Вера. На большее они не решились, были очень заняты. Дедушка был успешным врачом и достаточно известным в определённых кругах писателем детективов околомедицинской тематики, а баба Люда стала востребованным литературным критиком, сделала себе имя на этом.

— Был? — насторожен Торсон.

— Да, был, — вздыхает девушка. — Его забрала эпидемия Хоггса.

Торсон чуть вздрагивает и слегка подаётся вбок. Но Людмила лишь крепче сжимает его локоть, прижимаясь плечом. В её взгляде читается упрямство и внимательное изучение, как будто девушка намеревается разгадать какую-то тайну.

— Ты что же, Тор, решил, что я испугаюсь тебя? — с нажимом в голосе спрашивает Людмила.

— Не в этом дело, — вымученно улыбается мужчина. — Просто обратил внимание, как реагируют на звездонавтов некоторые обыватели.

Людмила переводит взгляд в сторону водной глади, просматривающейся между стволами аллеи. В задумчивости следит за блуждающей рябью, то и дело покачивающей редкие листочки, плывущие по воде.

— Да, всё неоднозначно, — задумчиво произносит она. — Много тех, кто не хочет иметь никаких дел с иноземьем, есть те, кому без разницы, но имеются и такие, кто видит в этом необходимость. Человечество разобщено в вопросе освоения космоса.

Торсон протяжно вздыхает:

— Возможно, КАОД улучшит отношение к тематике межзвездных исследований.

— Надеюсь на это, но в контексте прошедшей эпидемии будет трудно изменить отчуждение некоторой части людей.

— Люда, а как ты относишься ко всему этому? — он внимательно смотрит на неё.

—Неоднозначно, — встряхивает девушка головой. — С одной стороны, болезнь забрала дедушку, с другой — спасла нашу семью от краха.

— Спасла?

— Знаешь, ты же не в курсе всех наших перипетий, — с лёгкой улыбкой произносит девушка, взглянув в глаза собеседника. — Мой дедушка всегда был против брака моих родителей. У папы это уже второй брак. С первой женой он расстался, а потом встретил маму. Так что она никого не уводила, если что. Дедушка активно вмешивался в их отношения, и в итоге папа завел роман на стороне, а дедушка свёл маму с «подходящим» мужчиной. В детстве я не понимала всей ситуации. А потом началась эпидемия. Папина подруга скончалась, и он сам заболел. Мама тоже не избежала болезни, и её новый партнер испугался и сбежал. Но, несмотря на свои проблемы, папа заботился о маме. Когда всё это закончилось, наша семья снова объединилась, и вскоре у нас появился братик Коля. Теперь родители живут в гармонии, и я не припомню, чтобы между ними возникали конфликты — вмешиваться в их отношения больше некому.

— Да, не знаешь, где обретешь, а где потеряешь, — с участием в голосе и взгляде произносит он. — А что же Людмила Николаевна, тоже была против?

— Нет, она сочувствовала маме, но и против мужа не шла, заняв нейтральную позицию. Я думаю, она чувствовала вину, потому не вмешивалась, не желая что-нибудь разрушить.

— Вину за что? — хмурит лоб Торсон.

— А ты вот прям не догадываешься, — отвечает она с озорным блеском зелёных глаз.

Мужчина молчит, не желая комментировать, понимая, о чём говорит спутница.

— А потом появился Антон Синявин, который работал на Марсе, занимался проблематикой терраформирования планеты. Его приезд был связан с жутко важным симпозиумом, но не только это стало причиной его визита. Он решил сделать предложение бабушке; несмотря на то, что им обоим перевалило за пятьдесят, она в этот раз согласилась. Но и фамилию его брать не стала, потому что все её знают как Людмилу Кальтберг, именно под этой фамилией она сделала себе имя. Хотя формально она Синявина.

— Всё-таки Антон добился своего, — с тёплой улыбкой произносит Торсон, совершенно не чувствуя отрицательных эмоций по данному факту, несмотря на их давнее соперничество. — Да, в упорстве ему не откажешь.

— Не знаю, я мало с ним общалась, зато с моим папой они почти друзья, вот прям нашли друг друга.

— Значит, они сейчас живут на Марсе.

— Да, на Марсе, дядя Антон там сильно важный человек, а с бабушкой мы связываемся раз в неделю. Но по сути, это не совсем общение. Из-за расстояния послания идут минуты три, а когда планеты находятся по разные стороны Солнца, и того дольше. Поэтому я записываю ей видео, отправляю, а потом жду её ответ.

— Да, далеко, — кивает мужчина с умиротворением на лице.

— Ну, не так далеко, как вы летали, — качает головой Людмила, пристально заглядывая ему в лицо. — Сколько там световых лет — двенадцать?

— Чуть меньше, — отвечает он ей, внимательно смотря в глаза.

— Расскажи, Тор, про ваш полёт, как там вдали, каковы они чужие звёзды? — в глазах пляшут искорки любопытства, — И почему так долго?

— Там одиноко, — меняется на мгновение Торсон в лице. — А долго — это только здесь, а там относительно быстро. Это всё из-за релятивистского замедления времени.

—Выкладывай, Тор, — напирает девушка с горящими глазами. — Хочу знать!

— Наш полёт — это не история триумфа и покорения, а скорее история о борьбе, зачастую с самим собой. Дни там однообразны и тянутся бесконечно, и каждый пропитан сомнением и чувством одиночества. А желание вернуться домой, затмевает все остальные но остаётся неосуществимым, — во взгляде рассказчика плещется тоска и грусть с отзвуками пережитого отчаяния. — Мы прекрасно знали, что отдаление от привычного мира, от общества, от самого времени и родной планеты станет серьёзным испытанием. Только вот знание это ещё не опыт. Там, вдали от Земли, мы это… прожили. Мы все прошли через это, каждый по своему, но не каждый смог выдержать. Есть такое явление под названием - «синдромом звёздного одиночества». С ним сталкиваются космонавты отправляющиеся в дальний полёт. Это заметили ещё в эпоху первых полётов к Луне. Чем дальше от Земли — тем сильнее чувство. Это по сути сложная смесь из ощущений: изоляции, потерянность, ненужности, страха и тревоги.

Девушка смотрит на него с искренним сочувствием — так, будто ей самой довелось пережить подобное. И в её глазах читается вопрос:

— Если это настолько тяжело для психики, почему не применить анабиоз? Технология ведь давно известна.

Торсон покачивает головой, его взгляд печален, когда он встречается с её внимательным взором, утопая в изумрудной глубине:

— В четвёртой экспедиции пробовали, всё закончилось плачевно — люди вернулись либо больными, либо искалеченными. К сожалению, длительное пребывание в анабиозе не проходит бесследно. А поверхностный анабиоз лишь замедляет тиканье биологических часов, но время-то идёт, и никто не хочет его терять, упускать значительный кусок жизни.

Корабли, хоть и обеспечены анабиозными капсулами, используют их лишь в крайних случаях, когда возникают серьёзные проблемы с системами жизнеобеспечения или производством пищи. Это своего рода последний шанс для людей избежать гибели.

— Так вы жили на корабле как обычно?

— Не совсем. Наша жизнь отличалась от земной. Мы всегда были заняты чем-то важным. Тут всё по армейскому принципу: солдат должен быть при деле, чтобы всякая дурь в голову не лезла, так и у нас. Учёба занимала значительное время — мы осваивали дополнительные профессии, исходя из наших склонностей. Перед отлётом на Земле нас протестировали и составили профили способностей. Это позволяло нам развивать навыки, которые могли пригодиться в экстренной ситуации. Если кто-то из специалистов выходил из строя, его могли заменить люди, знающие, что делать, а не новички, что значительно повышало шансы на выживание. Кроме того, мы несли вахты, занимались уборкой и ремонтом на корабле. Особенно «весело» было обслуживать животноводческую часть корабля или чистить чаны гидропонной системы.

— Я думала, что на корабле питание делается на пищевых конвертерах.

— Да, в основном это так, — разглядывает он её пальчики, сжимающие локоть. — Но знаешь, из чего берётся биологическая основа пищевых концентратов?

— Ой, не знаю, даже не думала об этом.

— Из водорослей! — вскидывает мужчина палец свободной руки вверх в поучительном жесте. — На корабле огромные чаны или колбы, в которых выращивают водоросли, есть аквариумы с рыбами — это основной источник белка, как и яйца.

— На корабле есть куры? — она искренне удивляется, заглядывая ему в лицо огромными глазищами. — И как они переносят такой стресс, да ещё несутся?

У Торсона от этого взгляда по спине пробегают мурашки, а в груди что-то екает, но как-то приятно, обдавая теплом.

— Есть специальный стрессоустойчивый вид, их случайно вывели в пятой экспедиции.

— Я что-то припоминаю, кажется, они тоже привезли какую-то болезнь.

— Да, но не для людей, — кивает он. — Во время экспериментов с птицами они ненароком создали условия для мутации какого-то вируса. Местные пернатые переболели им и обрели иммунитет. Но люди даже не поняли этого. А когда вернулись, то зараза вырвалась на просторы планеты, и начался массовый падеж пернатой живности. К счастью, специалисты быстро поняли, в чем дело, и приняли контрмеры, так что катастрофы не случилось.

— Да, наверное, непросто снабжать экспедицию продовольствием, — вздыхает девушка, — ведь так может и голод случиться.

—Теоретически нет, не должно. Производство продовольствия и его синтез разнесены по разным комплексам и зачастую изолированы друг от друга. А на крайний случай есть сжатый пищевой концентрат, расположенный под внешней обшивкой над водными резервуарами, но его рассчитывают по минимуму, чтобы экипаж в случае чего действительно не погиб от нехватки пропитания.

— Раз так всё сложно, то, может быть, имеет смысл отправлять в полёт автоматизированные системы и пожалеть людей, ведь до сих пор не найдена планета с пригодными условиями для жизни человека?

— Есть парочка планет, условно пригодных.

— Что это значит — условно? — эти большие глаза пробивают до самого дна всего его существа.

— Это значит, на подобной планете без коррекции условий невозможно жить, но при принятии некоторых мер они будут вполне пригодны для заселения. Но, к сожалению, это связано с большими расстояниями, а значит, не имеет смысла. Если бы одна из них была в нашей системе, её бы быстро терраформировали и заселили. На них условия даже лучше, чем на Марсе, и их легче сделать пригодными для жизни. Но увы, далеко.

— Но всё же люди… Сколько вас было? — качает она милой головкой, а непослушная прядка так и норовит соскользнуть на лицо.

— Шестьсот сорок человек: экипаж, исследователи, обслуживающий персонал плюс члены семей высшего офицерского состава, без учета рождённых в полёте, — чётко, почти в официальном тоне, сообщает мужчина. — Проблема тут в двух основных вещах.

Первое: автоматизированные системы, какими бы совершенными ни были, не могут адекватно реагировать на нестандартные ситуации, которые даже невозможно предположить, а значит, стоящая огромных ресурсов экспедиция просто не вернётся. А как показала практика, непредвиденных событий в экспедициях случается предостаточно, не будь людей, они бы привели к потере корабля. Да, некоторые из них являлись результатом человеческого фактора, но остальные-то — из разряда тех, которые невозможно предвидеть или просчитать.

Во-вторых, это особенности работы поля Кайзера: для него нужно огромное количество энергии, а значит, корабль должен быть очень большим. И какой смысл строить огромную конструкцию только для посылки одной автоматизированной системы? Лучше отправить целую исследовательскую команду, исследовать полноценно всю систему, к которой она отправлена, и больше к ней не возвращаться в случае отрицательного результата.

— Но почему бы не провести предварительный анализ, не исключить звезды с неподходящими планетами и не летать к каждой?

—Экспедиции не посылают к каждой звезде, даже если там есть планеты. Но почти в каждой планетарной системе есть одна или несколько планет, выглядящих перспективными. Например, содержащие воду, кислород, азот и многие другие необходимые для выживания элементы.

Даже вокруг маленькой звезды Чукисусо, называемой ещё Росс 128, есть перспективная планета, между прочим, условно пригодная. Кстати, планета была названа Леонией. Да, там есть и ещё планеты, но не ради них туда летала одна из экспедиций.

— А-а, понимаю, исследуются все потенциально пригодные. А у вас была такая?

— Конечно, иначе бы нас не послали туда, но, увы, та планета даже на условно пригодную не тянет — азотный ад! Кислота, соли, сильное давление и высокая температура, а вода и кислород оказались побочным продуктом круговорота азота в природе.

— А что не так с полем Кайзера, да и зачем это всё — для защиты от внешней среды?

— Нет, тут дело в другом. Оно и вправду защищает от внешней среды, но главное тут то, что оно позволяет лететь физическому предмету почти с околосветовой скоростью.

— А без него никак?

— Увы, нет. Сейчас постараюсь объяснить, — жестом предлагает девушке подойти к краю пруда, где плоские камни, позволяют спуститься к самой воде. — Может быть, Люда, ты слышала о двигателе Алькубьерре?

— Нет, Тор, я и слово такое слышу первый раз, — хлопает Людмила длинными ресницами.

— В прошлом один учёный по фамилии Алькубьерре выдвинул интересную гипотезу о возможности создания некоего пузыря, который позволит перемещаться быстрее света. Кратко суть предложения сводилась к тому, что если сжимая пространство перед собой и расширяя его позади себя, то можно лететь быстрее скорости света.

И вот Максимилиан Кайзер и его команда решают последовать предложенной теории и попытаться создать нечто похожее на варп-двигатель. Но они не остановились на теоретических выкладках, как это делали другие. А очень быстро перешли к решению проблемы в практической плоскости. Первым делом они начали разгонять металлическую болванку в мощном ускорителе, пытаясь понять, где лежит скоростная граница для материи. Предел нашёлся быстро — у самого светового барьера болванка разрушалась. Опытным путём они выяснили, что объект нужно чем-то защитить от сил, что просыпаются на таких скоростях. На тот момент они ещё не знали с чем они столкнулись. Многие годы ставили они эксперементы с магнитными полями, чтобы построить защиту на их основе. Неудача следовала за неудачей и провальным попыткам не было числа.

И как это обычно бывает, вмешался его величество случай. В ходе очередного эксперимента с новым модулятором поля и мощным источником энергии кто-то там в чём-то ошибся или что-то неправильно собрал, и вместо ожидаемого результата вокруг разгоняемого предмета начали закручиваться странные завихрения. Они росли, стягивались — и в конце концов сомкнулись вокруг него, свернувшись в поле в форме веретена. К всеобщему удивлению, это позволило достичь околосветовых скоростей.

Это был прорыв, рождённый из случайности. Хотя они не создали варп-двигатель, как изначально планировали, зато обнаружили способ разгонять космический корабль, не разрушая его. Воодушевлённые успехом, они построили прототип корабля, поместили туда живых существ и отправили в длительный полётный эксперимент. К сожалению, из-за эффектов релятивистского замедления времени эксперимент занял почти десятилетие, и профессор Кайзер не дожил до его завершения.

— А про это я знаю, эксперимент удался, – мило улыбается она заглядывая ему в лицо, – зверюшки вернулись и почти все здоровы!

— Да, именно. По итогам эксперимента приняли решение о старте программы межзвездного исследования и строительстве первого звездалёта. А защитное поле созданное исследователями решили назвать именём первооткрывателя - "полем Кайзера".

Позже выяснилось, что поле не просто бережёт корабль, а создаёт вокруг него своего рода кокон, отрезая от внешних воздействий. И что главный враг высоких скоростей — гравитация: у самого светового барьера именно под её гнётом материя идёт вразнос, срываясь в тяжёлую, рвущую вибрацию.

Торсон, стоя на берегу, решает показать это наглядно. Берёт щепку, заострённую с одного конца и пускает по воде. Та плывёт корабликом, раздвигая мелкие волны, но быстро теряет ход и замирает, покачиваясь на поверхности.

— Вот так, – поясняет Торсон, отряхивая руки, – летают корабли в ближнем космосе. Максимум, на что они способны – это несколько тысяч километров в секунду, всего несколько процентов от скорости света. Для полётов в пределах Солнечной системы этого достаточно, но для межзвёздных путешествий – ничтожно мало.

Мужчина подбирает плоский камень и резко бросает его над водой. Камень, блинчиком, прыгает по поверхности, оставляя за собой короткие всплески. Сделав около десяти прыжков, камень скрывается в воде, утонув далеко от берега.

— А это примерно то, что происходит с объектом, летящим в поле Кайзера, — демонстрирует он, — это его потенциал для преодоления гравитационных ограничений. Звездолёт будто бы ударяется о пространство и вновь подпрыгивает, но из-за этого полёт нестабилен во времени, и невозможно точно рассчитать, как долго он продлится, по крайней мере, точно. Мы вот вернулись на два года раньше расчётного времени в абсолютном исчислении.

— Ты хочешь сказать, что вот сейчас ты должен был ещё лететь? — Глаза Людмилы, и без того большие округляются, а в глубине подрагивает тревога в виде серебристой пелены. Руки сжимают локоть так сильно, что Торсону думается — там останется синяк.

—Тормозить. Кстати, в основном все наши потери времени связаны с разгоном и торможением: три года на разгон и три на торможение, а полёт в поле Кайзера занимает несколько дней относительного времени, — уточняет мужчина, улыбаясь как можно приветливее. — Но всё ведь в порядке, и я на Земле. Иначе бы не было этого разговора, и мы бы не гуляли по парку.

— И я бы с тобой сейчас не гуляла бы вот так, — смотрит девушка расширенными глазами из-под вздетых бровей под сладкой чёлкой на высоком лбу, сжимая губы в узкую линию и немного покачиваясь, крепко держась за его руку. — Я даже представить себе этого не могу.

У Торсона внутри что-то сжимается. Хочется обнять её, прижать к груди, утешить. Но не решается, ведь они только познакомились. Вдруг она не так поймёт, а ему не хочется прерывать это приятное общение. Эта новая Людмила совершенно не похожа на ту, из его молодости, её бабушки. Он отчётливо осознал, какие они всё же разные. Общее только внешность — шутка природы, наследственность и некоторые жесты. А та она уже где-то далеко. Вдруг этот образ ушёл, улетучился легко и без терзаний. Нет больше той боли, истлела горькая обида.

Чтобы не наделать глупостей, задаёт вопрос:

— Итак, я рассказал о себе, но о тебе, Люда, я ничего не знаю, кроме того, что ты внучка Гориной. Кто твои родители и что у тебя есть брат?

— Ты прав, Тор, — она тепло улыбается, будто солнышко выглянуло вдруг, после долгой зимы, согревая землю в преддверии цветущей весны. — Но у меня два брата. Есть ещё Константин, папин сын от первого брака.

— Запомню, — кивает он с самым серьёзным видом.

Девушка с тенью печали в уголках глаз улыбается, аккуратно поправляет его смятый рукав, попутно поглаживая предплечье.

— Знаешь, а бабушка о тебе много рассказывала, — отводит она взгляд на поверхность водоёма. — А я очень любила слушать эти её повести. А вот дедушка, если заставал нас за этими разговорами, всегда ворчал, начиная с фразы: «Опять ты про своего черныша побаски сказываешь».

— А знаешь почему? — с лукавым прищуром улыбается Торсон.

— Почему? — взгляд цвета свежей листвы вновь оживает, смотрит на него, чуть склонив голову и приоткрыв рот.

— Тут дело в моём происхождении, — не отрывая взгляда, тонет он в зелёной бездне. — Мой прадед был вывезен в другой край и вначале носил фамилию Чернов, а когда подрос и пришло время получать документы, то поменял фамилию на более созвучную месту проживания, просто переведя её — Шварц.

— Так ты знаешь русский? — отключает она автоматический переводчик, просто коснувшись коробочки электронного ассистента, лежащего в кармашке на груди.

— Я помню чудное мгновение, передо мной явилась ты… — декламирует он стихи, предварительно отключив своего помощника и осознавая, сколь в тему это стихотворение; а закончив его, почти без паузы продолжает: — У лукоморья дуб зелёный…

Девушка с широко распахнутыми глазами и долей изумления внимательно вслушивается в его речь и, дослушав до слов о пире князя Владимира, прерывает фразой:

— Почти без акцента…

— Ну так невеста оказалась студенткой Академии искусств с факультета литературы! Людмила Николаевна заставляла меня всё это учить наизусть, настаивая, чтобы я знал язык предков, — чувствует, что ему не нужно сознательно дистанцироваться от неё, всё происходит само собой; немного странно даже, что та Людмила больше не довлеет над ним. — Я до встречи с ней знал с десяток слов и пару фраз — и всё!

— А я будущий историк, учусь на историческом, моя специализация — период истории от Венского конгресса до Версальского мира, или перемирия, как его часто именуют, — кивает девушка, а непослушная прядка вновь сползает на лицо. — Сейчас пишу диплом, потому выбралась в наш сельский домик, чтобы никто не мешал, решила немного развеяться, погуляв по парку, а тут ты, Торсон!

— Какая великолепная случайность! — с искренним восхищением проговаривает Торсон.

—Случайность ли это? — обхватывает Людмила локоть второй рукой, заглядывая в глаза собеседнику. — Как утверждал швейцарец Карл Юнг в своей концепции «синхроничность», случайности вовсе не случайны. Просто мы должны были встретиться, и именно сегодня, а такие вещи происходят в преддверии грандиозных событий!

— А вы, Люда, умная девушка! — с чувством говорит Торсон.

— А моя бабушка говорит, что я глупенькая совсем, — грустно улыбнувшись, произносит девушка, попутно оглядываясь в обратную сторону.

— Я бы тут поспорил, — улыбается он добродушно.

— Скоро должен папа прилететь, — вздыхает девушка, вновь оглядываясь в обратную сторону. — Обещал мне помочь с делами.

— Что ж, тогда пойдем в обратный путь.

Она, посмотрев с глубокой грустью в глазах, просто кивает.

— Вы своей историей о семье напомнили мне о том же профессоре Кайзере. Мы на одной из лекций об этом узнали. Его звали Максим Кайцеров, он был ещё подростком, когда родители собрались уезжать в другую страну. Он очень не хотел переезжать, но родители проигнорировали все желания подростка и просто увезли с собой. Отец на новом месте поменял фамилию на Кацер, и стал мальчик Максим Максимилианом Кацером. Но когда вырос, в пику отцу поменял уже сам на новую, почти на прежнюю, изменив одну букву, на звучное Кайзер.

— Вот как в жизни бывает, — кивает мужчина. — А чем занимается твой отец?

— Папа у меня работает в институте изучения гравитации, — с теплотой в голосе сообщает девушка.

— Ого! — выпятив губы, многозначительно покачивает мужчина головой. — Видать, он значимый ученый?

— Он несколько теоретик, сколько практик, — поясняет Людмила, заглядывая ему в лицо вновь с озорным блеском в уголках изумрудной безбрежности. — Он сам участвует не только в разработке экспериментальных приборов, но и в их установке, монтаже и калибровке. Кстати, братец Костя, его сын, также работает в институте техником-наладчиком.

—Изобретает искусственную гравитацию? — задает Торсон риторический вопрос, скорее для поддержания беседы, а не любопытства ради.

— Нет, — широко улыбается Людмила, внимательно вглядываясь в глаза собеседника. — Они изобретают гравитационную связь. Он, как и руководитель проекта, сторонники теории «отец Времени».

— Ого, вот значит как? — останавливается Торсон, заглядывая в бездну цвета весенней листвы.

— Знаком с ней?

— В общих чертах, — продолжает он движение.

— Так вот, — девушка старается неотрывно следить за ним и совсем не смотрит под ноги. — Папа говорит: если гравитация не зависит от времени, то, манипулируя гравитационным импульсом, можно передать сообщение практически мгновенно, на огромные расстояния. Если даже получится передавать сообщения на другие звезды хотя бы морзянкой, это решит множество проблем.

— Хотят обойти ограничения скорости света, — понимающе кивает Торсон, ловя себя на том, что и сам не смотрит под ноги. — Свет, что живёт один такт времени, но летит многие миллионы лет.

— Папа говорил, что он может и несколько тактов прожить из-за «вампиризма» фотонов, — сообщает она, всё же посмотрев вперёд по дорожке.

— Это как? — округляются глаза мужчины. — Впервые слышу об этом.

— Из-за эффекта, который называется отражение, знаешь же о нём.

— Ну да, это когда волна отражается от гладкой поверхности и летит в обратном направлении или под заданным углом.

— Так да не так, — кивает она, склонив голову набок и не спуская улыбки с губ. — А что происходит в момент столкновения фотона и поверхности?

— Эммм, что?

— Фотон сталкивается с электроном атома и сбивает его на новую орбиту, забирает, по сути, крадёт энергию для нового такта жизни, и так может длиться почти бесконечно, пока наконец не найдётся электрон, который не поддастся и останется на прежнем курсе. Есть вещи, которые не отдают энергию, а забирают, сами переходя на более высокую орбиту, — это все тёмные объекты, они просто поглощают энергию фотона, а все светлые — это «слабаки», которые позволяют фотону красть их энергию. Это мне папа объяснял, когда рассказывал, почему вещи на солнце выцветают.

— Так, вот пусть теперь Людмила Николаевна скажет, что ты глупая? — на полном серьёзе заявляет Торсон, не допуская даже тени улыбки. — С полной ответственностью заявляю, что вы очень умная девушка!

— Ну всё, при случае предъявлю бабуле ваш аргумент!

И они оба синхронно смеются.

— Итак, у нас разговор вновь зашёл не в ту степь, теперь мы говорим о физике. А я так и не узнал, Люда, о твоей жизни.

— Тор, ты действительно хочешь знать о моей жизни? — уточняет она, склоняет голову слегка в бок, бровь приподнимается.

— Да, очень, — он заглядывает ей в глаза, там плещется неподдельный интерес. — И я не стараюсь быть приятным, мне действительно хочется знать о тебе как можно больше, Люда.

— Тогда слушай, и если что — пеняй сам на себя.

И девушка начинает рассказ с самого раннего детства, со своих первых воспоминаний. Торсон стоит, слушает, лишь изредка уточняет не совсем ясные моменты. И вдруг осознаёт, что не может оторвать взгляд от её лица, ловит каждое слово, внимает нелепицам, радуется вместе с ней её успехам и смешным событиям, переживает неудачи и огорчения. И ничто не тревожит душу: ни её бабушка, нанёсшая ему обиду в молодости, ни въедливый Согальдо, ни вся гнетущая атмосфера КАОДа — всё где-то там, и ничто не важно, кроме вот этого момента, здесь, рядом с ней!

— Ну вот мы и дома, — вздыхает она, привычно откидывает прядь волос.

— Да, уже вечер, мне пора возвращаться.

— Тор, давай обменяемся идентификаторами и будем связываться время от времени.

— Давай, Люда, — с готовностью отвечает мужчина, достаёт коробочку ассистента, и два электронных ассистента передают друг другу данные, заносят их в память.

— Знаешь, Тор, я бы не поступила как моя бабушка, я бы полетела с тобой!

Слова Людмилы бьют наотмаш, жалят зудящую рану. Торсон стоит, замирает, не в силах отвести взгляд от её лица, там читается искренность и смелость. Вспоминает о давней, но заветной мечте - чтобы та, кто была ему дорога, разделила с ним его стремления, чувствует, как глубоко внутри загорается искра надежды.

Если ради этого придётся снова отправиться к звёздам, он сделает это без колебаний, не задумываясь о трудностях, о боли, о вечном чувстве тоски и одиночества, которое знает так хорошо, с чем почти сроднился, что стало его вторым «я». Кажется, судьба не зря так жестоко обошлась с ним, не зря та, первая, оставила его. Ведь теперь он встретил её внучку — компенсацию за все страдания и лишения.

Его охватывает порыв, желание обнять её, прижать к себе.

— Вот и папа летит, — протяжно вздыхает Людмила, прерывая его порыв.

С юго-востока приближается транспортник с подвешенной жилой капсулой, целясь на причальную мачту позади дома, перед которым они стоят.

— Я так понимаю, что мне лучше сейчас уйти? — морщась, предлагает он.

— Думаю, да, — девушка виновато смотрит на Торсона, — потому как папа вас тоже узнает и не удержится — расскажет Антону Синявину. А дядя Антон передаст всё бабушке. А я хочу сама ей всё сообщить, но не сразу, потом, чуть позже!

Он кивает, чувствуя, что хочет остаться рядом с ней, несмотря ни на какие обстоятельства или мнение «бывших». Но и мешать Людмиле не хочет. Просто уйти, ничего не сделав, кажется неправильным, будто чего-то важного не хватает. Рука сама собой скользит в карман, нащупывая что-то. Он вынимает на свет четыре кристалла — черных рубина. Каждый длиной около пяти сантиметров. Они имеют восьмигранную структуру: грани расходятся от основания, а затем, на трех четвертях длины, переламываются, сходясь в остром кончике. В утолщении, в такт биению его сердца, нарастает внутреннее мерцание, переливаясь от оранжево-красного до светло-рубинового и обратно.

Протягивает руку к девушке, произносит:

— Люда, я хочу подарить тебе это на память, от всего сердца. Я привез их издалека, от далекой звезды. Они безопасны, их проверили, с ними всё в порядке. А свечение — это из-за их особой природы, они отзываются на биение сердца.

— Это правда мне? — глаза девушки загораются, отражая рубиновый отсвет, создавая завораживающее сочетание изумрудного и красного. — Я правда могу взять?

— Да, это тебе подарок!

— Я сделаю из них украшения, спасибо, Тор! — она осторожно принимает кристаллы и тут же коротко целует его в щеку.

— Теперь это твое, делай что пожелаешь, — Торсон чувствует, как горят щеки, особенно там, где коснулись ее губы.

— До свидания, Тор! — счастливая девушка проскальзывает через ворота. — До связи!

— До связи, — отвечает он, ощущая в теле подобие невесомости.

Он смотрит ей вслед, пока её силуэт не скрывается за углом дома. Замечает, как она торопливо прячет подарок в карман — наверное, спешит встретить родителя. Не желая нарушать их договоренность, направляется к стоянке аэротакси. В груди разливается такое тепло, будто стало легче дышать. Весь мир вокруг кажется невероятно прекрасным, а предстоящий КАОД с его хищниками — какой-то незначительной мелочью.

Но вдруг что-то ёкает в глубине: а вдруг он ошибается, а что если его привлекает похожесть Людмилы с её бабушкой. Может он переносит на неё прошлые переживания, не видя за ними её настоящей. И пребывая в смятённых чувствах, с противоречивыми мыслями он летит к месту назначения.

Глава 5. Красная лужа

Глава 5. Красная лужа

Новый день КАОДа. Торсон с утра в приподнятом настроении вчерашняя прогулка окрылила его. Встреча с Людмилой, можно сказать, перевернула его жизнь. Он больше не переживает об исходе заседания, как-то все это не важно. Остаётся дождаться выходных и вновь встретиться с зеленоглазой. А главное не вспоминает о той, из прошлого. Взгляд невольно падает на подаренную Гориной книгу, написанную Толстым. Огромная толстенная книжища, а на форзаце в конце книги имеется потускневшая от времени надпись: «Александре на долгую память! твой В.»

Кто такой «В» и кто эта Александра. Что связывало этих людей, любили ли они друг друга или это были родственники. Что стало с теми Людьми жившими в двадцатом веке. Людмила Горина призналась тогда, что купила книгу на сетевой барахолке, кто-то распродавал дедушкин хлам. И продавец не мог сказать ничего вразумительного о надписи, вроде как дедушка по молодости нашел книжку в заброшенном доме, но не знал кто там жил. Ведь это тоже чья то жизнь и толстенный том рассказов возможно и вправду пережил владельцев, ту самую Александру. Никто теперь не скажет кто это был, все кануло в забвение, испарилось во мгле веков.

Сигнал входящего сообщения выводит Торсона из размышлений. Вчера перед сном он послал Люде одно пожелание доброй ночи, видимо, это её ответ. Больше писать некому, из внешнего мира. По телу пробегает мелкая дрожь, в душе волнение, приятно теплое. Спешно открывает её послание:

«Привет, Тор, надеюсь, не помешала, ты, вероятно, уже на заседании. Твоё послание получила, но не могла ответить, папа тебя вчера заметил и потому устроил форменный допрос, пытаясь выяснить, кто это со мной гулял по парку. Я не сдалась, но пришлось выслушать кучу нравоучительных лекций. Пишу диплом, до связи.»

Вроде бы ничего особенного, но как приятно на душе. К тому же у них есть некая общность, маленькая тайна, скрываемая от других, выглядит по детски, но это их первая маленькая тайна связывающая их в весомое Мы.

Но время идёт, пора завтракать и спешить на заседание.

Улыбка всё ещё живёт на лице, когда он шагает к залу заседаний, но у самых дверей, из-за которых доносится разноголосый глухой шум, что-то меняется. Нет это не мысли, и даже не тревога, просто холодок скользит между лопаток, будто сквозняк пробегает по коже изнутри. Знакомое чувство, когда-то это уже было, похоже на короткий невнятный укол. Списал бы на усталость, но он не устал, с утра был бодр.

Торсон на мгновение замирает, глубоко вдыхает и шагает внутрь. Его встречает просторное помещение, заполненное людьми. Оно огромно, в первую очередь из-за высоких потоков, заставляющих чувствовать масштаб и собственную невеликость, словно попадаешь в древний амфитеатр, где судьбы решаются гласом толпы. Раньше маштабы давили на него и каждое заседание казалось судилищем. Сегодня же, после незабываемой прогулки, всё воспринимается иначе, смотрит на происходящие под другим углом..

Восседающий в центре и контролирующий происходящее — председатель Парро, больше не видится грозным судьей. Специалисты на трибунах, они больше не присяжные, что готовятся вынести вердикт. Даже дознаватель, обычно напоминающий придирчивого прокурора, теперь представляется модератором сложной дискуссии. Но вот адвоката здесь не было и нет, он даже не предусмотрен, по факту тут каждый сам за себя.

Взгляд скользит по лицам собравшихся, и его внезапно осеняет - это не просто собрание ученых, обсуждающих результаты экспедиции, вышло так, что на кону стоит гораздо большее. В программу межзвездных исследований вложены колоссальные ресурсы, надежды и мечты человечества. Цивилизация, по сути, пошла ва-банк.

И вот, кто-то, воспользовавшись трудностями, пытается перехватить этот шанс, по факту обнулить его и перенаправить ресурсы на собственные нужды. Им плевать на развитие цивилизации, на будущее подобных индивидов интересует лишь власть и контроль, ублажение личных пороков. Подобные им, в прошлом разжигали войны, пугали экологическими катастрофами и мнимыми эпидемиями, с одной целью - прибрать ресурсы к рукам и затормозить развитие или даже остановить. А замирание на одном месте - это смерть, время не на миг не собьется с такта. «Быть или иметь» — вечный вопрос цивилизации именно здесь и сейчас на КАОД-12 встаёт ребром.

Торсон чувствует, что Парро это понимает, возможно, кто-то ещё. Но Согальдо, кажется, ослеплен жаждой мести космосу за прошлые обиды.

В голове Торсона мелькает мысль: «Лео, как мне тебе помочь?»

Леопольдо Парро словно чувствует, что Торсон думает о нём. Внимательно смотрит на пилота, пристально разглядывает, а правая бровь слегка приподнимается. Со странным напряжением в лице, за ним наблюдает Согальдо, да и Гурзани, сидя за столом, и, положив голову на поставленную руку, сосредоточенно следит за вошедшим.

Улыбка еще не исчезла, всё еще хозяйничает на лице, но как будто стала тоньше, невесомей, но шагает легко, плечи расслаблены и взгляд спокойный. И с каждым шагом к своему месту, Торсон всё больше и больше чувствует на себе пристальное внимание. И к моменту, пока он доходит до места, от улыбки остаётся лишь тень, которую мало кто замечает.

— Торсон, ты выглядишь как кот налакавшийся сметаны, — задаёт вопрос Находкин, пристально вглядываясь в глаза. — Что случилось, ты сильно изменился за эти два дня. От тебя прямо ударная волна перемен расходиться.

— Привет, — здоровается пилот, садится не скрывая улыбки по правую руку от Находкина. — Ничего такого, просто отпустили погулять.

— Хм, — усмехается Артур подозрительно оглядывая собеседника. — Ну-ну!

— Итак господа, — берёт слово председатель. — Надеюсь, все основательно отдохнули за эти дни. У нас на повестке дня имеется довольно щекотливая тема. Продолжаем наше заседание.

Вперёд выходит Согальдо, закладывает руки за спину, начинает расхаживать по подиуму в излюбленной манере:

— Для начала я все же хотел закрыть один вопрос и прошу выйти техника Рауля Мартинеса.

Мартинес встаёт на его лице играет неуместная улыбка, глаза широко раскрыты, а руками растирает плечи приобняв себя, блуждающий взгляд бегает по лицам участников экспедиции. Но пробираясь к трибуне несколько успокаивается, в глазах появляется осмысленность.

— Господин Мартинес, скажите, вы хорошо помните тот день, когда катер вернулся из исследовательского полёта к Пиллару? — начинает опрос дознаватель.

— Думаю да, — ещё раз оглядывается техник на товарищей.

— Скажите, вы не заметили каких-либо изменений в Торсоне после выхода на палубу? Ну, скажем в поведении?

— Эээм, думаю нет, — Рауль бросает короткий взгляд в сторону Торсона. — Вроде бы всё как обычно. Я не очень хорошо знаю Торсона, я старался держаться от него подальше.

— Почему, — сразу настораживается Согальдо.

— Торсон всегда производил на меня впечатление высокомерного человека. Он никогда не проявлял ко мне интереса, держался холодно и не стремился сократить дистанцию. Я, в свою очередь, отвечал ему тем же. В общем, так и сложились наши отношения.

— Хорошо, — занявший было стойку хищник сдаёт назад. — Расскажите что вы делали после получения вводных от пилота?

— Свою работу, — пожимает техник плечами и принимается рассказывать, что конкретно делал сам и то, что мог рассказать о действиях Давидяна.

Участники комиссии сверяют показания техника с восстановленными записями, что-то комментируют вполголоса, иногда задают уточняющие вопросы, но в целом их подход достаточно лоялен.

Торсон слушает вполуха, в сознании он вновь прогуливается по рябиновому парку вспоминая мельчайшие подробности и то великолепие цветовой палитры рябиновых листьев. Думает, что хорошее это решение поменять березы на рябину, красиво, да и птичкам будет чем подкрепиться в холодные месяцы.

Ловит на себе внимательный и даже изучающий взгляд Леопольдо Парро, но лишь слегка кивает, давая понять, что его это мало волнует.

— Это всё что вы можете нам рассказать? — со вздохом разочарования подытоживает дознаватель.

— Да, после отработки заданий мы с Армиком пошли в свой отсек, наши каюты были по соседству, — пожимает Мартинес плечами. — Собственно всё.

— Что ж проходите на место, — потеряв к технику интерес Согальдо заглядывает в план проведения заседания.

Рауль медленно отступает в сторону, крепко держась за край трибуны. Его лицо искажает напряжение, а лоб покрывает легкая морщинка. Он стоит неподвижно, может показаться, что находится в ожидании чего-то важного.

— Что-то не так, — интересуется председатель с ноткой озабоченности в голосе.

— Эммм, я кажется что-то припоминаю… — Мартинес окидывает присутствующих потерянным взглядом расширенных глаз.

— И что же?

— Всё как будто в тумане, — сосредоточившись вниманием на одной точке, произносит техник. — Но я вспомнил.

— Что же вы вспомнили, — оживает дознаватель, он внимательно, почти неотрывно следит за Раулем. — Прошу вас поведайте нам. Мы с интересом вас выслушаем.

Техник возвращается за трибу рассеянно смотря перед собой, но собравшись с мыслями начинает:

— Как только пилот ушел, Армик повернулся ко мне с очень удивлённым лицом, говоря: «Это не Торсон я его не узнаю!»

Торсон вздрагивает при упоминании своего имени в негативном контексте. Все очарование вчерашней прогулки вмиг улетучивается, а по спине пробегают мурашки, внутри всё сжимается.

В помещеним повисает звенящая тишина, напряженное и настороженное внимание множества людей скрещивается на упомянутой персоне.

— Что он имел ввиду? — уточняет Согальдо осторожно, так ловят пугливую бабочку, боясь потревожить резкими действиями.

— Он сказал, что Торсон не реагировал на него. Знаете, когда они встречались они либо демонстративно не обращали друг на друга внимания, либо, если это случалась по профессиональной необходимости, демонстрировали друг к другу пренебрежение. Например, господин Шварц смотрел на Армика свысока при этом скалясь и разговаривая предельно сухо.

— Как это скалясь?

Рауль демонстрирует: приподнимает уголок губы обнажая кончик клыка:

— Вот так! А в тот раз он говорил ровно будто до Давидяна ему дела нет, даже с каким-то безразличием, без напряжения и попытки продемонстрировать превосходство. Можно сказать, что даже нормально.

— Что вы думаете по этому поводу? — закусывает губу дознаватель, следя из-под приопущенных век за докладчиком.

— Я лично думаю, что причиной перемены господина Шварца послужил уход его подруги Евы к главврачу Иргвандсону.

Врач, что сидит в числе участников экспедиции, резко вздрагивает и, поджав недовольно губу, с грозным видом пялится на спину техника.

— Просто исчезла причина их соперничества, — продолжает Мартинес, пошевелив плечом под тяжелым вниманием главврача. — Так зачем продолжать бессмысленное противостояние.

— Они действительно не вступали, как бы это выразиться, — крутит в воздухе рукой дознаватель. — В агрессивный физический контакт?

— Нет, они не дрались ни разу, даже не провоцировали друг друга, на агрессию, — качает головой Рауль. — Знаете у Давидяна был особый стиль достижения желаемого. Он подавлял человека своей харизмой, давил волей напирая на человека, даже не угрожая ему, просто наседал силой своего характера. Он всегда говорил, что высший шик достижения цели это добиться своего без распускания рук или иного физического принуждения. Потому я и хотел с ним дружить, я всегда хотел научиться чему-то подобному, вот так как он. Арминак с удовольствием меня наставлял и не видел во мне конкурента.

— Просто кто-то был заменой подружкам…, — вырывается чья-то негромкая реплика из рядов участников экспедиции.

Среди них же слышатся смешки. И только Боридер разглядывает лица пытаясь понять кто это такой шутник. Капитан безучастен, погружён в себя.

— Господа, — повышает Согальдо голос с недовольной миной на лице. — Попрошу оставить ребячество за пределами зала заседаний. — А чтобы прекратить инсинуации ответственно заявляю, что Мартинес и Давидян не состояли в интимных отношениях. Нам это доподлинно известно!

— Просто Рауль был вторым номером в забавах Давидяна, — посылает шпильку Орсен Иргвандсон.

— Как вторым номером, — вскакивает Якуб Юрович, сжимает кулаки и злобно зыркает на Мартинеса.

— С Кингой у меня ничего не было, — бормочет торопливо техник втягивая голову в плечи. — Она не считала меня привлекательным, наоборот говорила, что я вообще противный человек.

— Господа! — обрывает Согальдо, повышает интонацию голоса, метая грозный взгляд на спорщиков. — Вы кажется не осознаёте всей серьезности нашего заседания. В экспедиции погибли люди и у нас имеются подозрения, что часть из них были инсценировкой с целью скрыть следы, только мы не понимаем следы чего. Да ещё это странные аномальные события, тот же Пиллар, авария на планетоиде, пожар в жилой части корабля, взрыв модулей памяти и случай с кометой, все это выглядит цепью случайностей и несчастных случаев, если бы не одно но: ко всем этим событиям всегда имеет прямое или косвенное отношение один человек. У нас ещё до начала КАОДа была дискуссия о том чтобы вместо комиссии провести следствие.

—Следствие? — вскидывает голову Артур Находкин.

— Именно, — кивает с недовольным выражение дознаватель. — И если мы вдруг сочтем, что хотя бы за одним из происшествий стоит злой умысел, то среди нас, в этом месте появятся ещё и другие люди с другими целями! А вы пытаетесь сально шутить или сводить счеты.

В зале повисает растерянная тишина. И только бледный Торсон Шварц сидит как каменный, прекрасно понимая по ком звонит колокол.

—Продолжайте господин Мартинес, — после минутной паузы просит дознаватель, рассматривая прекрасно видимых участников экспедиции, внимательно вглядывается в каждое лицо, старается угадать по эмоциональному отклику их мысли.

— Я хочу сказать, что Армик испытывал уважение к Торсону как к противнику. Торсон, знаете ли, силён в дзюдо, а Давидян, в свою очередь, серьезно занимался классической греко-римской борьбой. Давидян всегда подчеркивал, что в случае прямого столкновения оба они, Торсон и Армик, наверняка получили бы серьезные травмы.

— Господин Шварц настолько хорошо?

— Можно сказать был лучшим, — спешно кивает техник. — Наверное, ему мог составить конкуренцию разве что Находкин, я наблюдал за поединками и Армика с Акселем Боридером, который являлся непревзойденным борцом и Шварца с прочими любителями дзюдо, потому имею представление.

Старпом с улыбкой кивает, бросая короткий взгляд на сидящего рядом пилота. Но увидев крайне мрачное лицо последнего, пожимает плечами. Боридер задумчиво шевелит губами, лоб прочерчен складкой, смотрит в пол прямо под ногами.

— Армику всегда нравились статусные женщины, такие как госпожа Кинга Юрович или недоступные как Ева Сатто.

Якуб съеживается, поникнув головой, лицо наливается краской. Сидящий подле него главврач сочувственно похлопывает по плечу.

— А вот господина Иргвандсона он за соперника не считал, приватно отзывался о нём пренебрежительно. Он всегда говорил — у этого отбить девушку всё равно, что отнять игрушку у младенца.

Главврач смотрит на техника с прищуром, сжав зубы и играя жвалками.

— Почему он так не поступил?

— Сначала он ждал чтобы страсти улеглись, а потом узнал что Ева беременна и счел неэтичным добиваться её.

— Саймон мой сын, я сам лично делал генетические тесты, — не выдерживают нервы Иргвандсона.

Дознаватель укоризненно взирает на возмутителя спокойствия, пытаясь одним взглядом успокоить мужчину. А потом обращаясь к технику, просит:

—Благодарю вас, Мартинес, вы можете сесть, а нам следует уже выслушать господина Шварца.

Рауль, сделав шаг в сторону, вновь замирает с удивленным выражением лица.

— Что в этот раз? — благодушно уточняет Согальдо.

— Я снова кое-что вспомнил, — поднимает взгляд смущенный Мартинес. — Хотя это несущественная деталь, наверное не стоит об этом…

— Нет уж, раз начали, то будьте добры поведайте нам об это мелочи, — требовательно просит дознаватель.

В зале, где властвует легкий шелест тихих разговоров, наступает тишина, присутствующие с любопытством поглядывают на забывчивого мужчину. Тот переминаясь с ноги на ногу встаёт за трибуну и начинает:

— Когда Арминак демонтировал щуп с манипулятора, то проверил его. Армика что-то заинтересовало. Потом подозвал меня и показал часть металла под увеличением.

— И что там было, — вопрошает Согальдо, замирает, внимательно следит за мимикой рассказчика.

— На поверхности металла обнаружились едва заметные, но довольно специфические царапины, напоминающие узоры Видманстеттена.

Специалисты, просматривающие отчеты на экранах, обмениваются недоуменными взглядами. Дознаватель еще раз вчитывается в детали, шевелит бровями, пробегая глазами по фактам и, наконец, задаёт вопрос:

— Почему эта информация отсутствует в отчете?

Мартинес, оглядываясь на капитана с виноватым видом, ёрзает на месте и потом только приступает к объяснению:

— Дело в том, что мы с Армиком не были уверены, что эти насечки появились в космосе.

— Подробней пожалуйста, — настаивает дознаватель, откидывает голову назад смотря на Рауля через чуть свёденные веки.

— Мы установили оборудование и внесли в протокол всё, что проверили.

— Но вы не осуществили проверку перед установкой?! Я верно думаю?

— Нет, - техник вздрагивает и медленно мотает головой настороженно следя за вопрошающим. - Мы рассудили, что такого нештатного могло произойти на складе. Все работало исправно, поэтому мы не стали тщательно осматривать. Так что царапины могли возникнуть из-за складской пыли, и мы решили не включать этот мелкий дефект в отчет, чтобы избежать вопросов о расхождениях.

— Господин Перейра, — обращается дознаватель к капитану, с не предвещающим ничего хорошего видом, — можете ли вы сказать, сколько ещё подобных неучтенных и не внесенных в документы событий произошло?

Перейра не торопится отвечать, ему нужна пауза, лишь секунда, он как ныряльщик перед глубиной: один последний глоток воздуха, прежде чем всё сказанное станет необратимым. Он складывает руки перед собой, ёрзает на стуле будто проверяет, твёрдый ли он. У трибуны, спиной к залу, застыл Мартинес и кажется он сейчас меньше своего обычного роста. Капитан коротко кивает своим мыслям — и только сейчас поднимает глаза.

— Нет, не могу, — встречает колючим взглядом капитан, руки сходятся в жесткий замок. — Я доверял участникам экспедиции, считал, что они добросовестно исполняют свои обязанности. В общем, это всё тот самый пресловутый человеческий фактор.

— Мы ещё вернемся к данному вопросу, в другом месте, — выносит вердикт Согальдо. — А вы господин Мартинес подойдите после к специалистам и расскажите о данном факте максимально подробно.

— Я понял, — кивает техник, плечи опадают.

— Прошу вас займите своё место, а мы продолжим… — дознаватель замолкает что-то просматривая.

Мартинес понуро бредёт к своему месту, но на полпути останавливается, оглядываясь с виноватым видом:

— Я вспомнил ещё кое-что, одну деталь…

— Господин Мартинес да вы сегодня просто ларец с сюрпризами, — округляются глаза дознавателя. — У меня возникает мысль, что ваша забывчивость — вещь преднамеренная или у вас имеются проблемы со здоровьем?

— Я это не специально, — отнекивается техник, возвращаясь за трибуну. — Я просто всё забыл, а теперь будто пелена слетела с памяти, всё это всплывает из какой-то глубины и похоже на озарение, не могу толком объяснить!

— Прошу, поведайте нам о той мелочи, что именно сейчас всплыла после стольких лет, — проговаривает Согальдо, голос почти шипящий, а взгляд холодный.

— Армику что-то не давало покоя в Торсоне и он предложил пойти к его каюте якобы доложить о выполненной работе и ещё раз взглянуть на него.

— Хм, у нас нет записей из той части корабля, их не удалось восстановить, — сообщает один из техников комиссии.

— Мы вас внимательно слушаем, господин Мартинес, — просит Согальдо, кивнув специалисту.

— Но господина Шварца в каюте не оказалось. Автоматика сообщила, что жилец покинул помещение несколько минут назад, — продолжает Рауль, смотря вниз и вперед, но невидящим взглядом, будто целиком погружен в прошлое. — Тогда мы пошли в свой отсек, но перед дверью каюты Евы Сатто, она до недавнего времени жила по соседству с Торсоном, Армик остановился с восклицанием: «Это что, кровь?»

— Кровь? — взлетают брови дознавателя.

— Нет, — мотает головой техник, — нам вначале так показалось. Перед дверью была небольшая красноватая лужица, на кровь она не походила. Армик потыкал в неё пальцем, а потом обнюхал его.

— Вот так, без всяких мер предосторожности, просто сунул руку в неизвестно что! — всплескивает руками Согальдо, вскидывает голову с округленными глазами.

— Так мы же думали, что это кровь, — пожимает плечами рассказчик. — А понюхав, Давидян сказал: «Похоже, просто крашеная вода». И окунул в жидкость анализатор, который всегда с собой таскал. Тот выдал, что в исследуемом объекте, помимо воды, присутствует хром, алюминий, титан, кислород и что-то неопределяемое.

—Неопределяемое? — вытягивает голову дознаватель.

— Это вполне ожидаемо, — вздыхает Мартинес, — анализатор довольно примитивный, он лишь помогает определить основные вещества, но с более сложными химическими соединениями у него возникают трудности.

— И что же дальше? — спрашивает Согальдо, чуть склоняет голову, постукивает пальцем по губам, словно призывает к тишине.

— Сначала мы решили, что это просто пустяки и собирались уходить, но Армик вдруг остановился и заметил, что это может быть связано с полетом к Пиллару, и, возможно, это Торсон «наследил».

— Их неприязнь друг к другу, похоже, сыграла свою роль, — предполагает дознаватель.

— Не знаю, — отвечает Рауль, выразительно пожимает плечами. — Но в любом случае, он взял пробы жидкости для анализа и предложил пройти в лабораторию. Там нас встретил заведующий лабораторией, Власин Джоржеску вместе с ассистенткой, которая также была его гражданской женой.

— Джоржеску — это тот самый участник неудачной высадки на второй планете, — уточняет Согальдо.

— Да, именно он, — подтверждает техник, кивая. — Мы попросили ассистентку выйти, чтобы поговорить наедине.

— И без протокола, — недовольно замечает дознаватель.

— Верно, — невольно сутулится Мартинес. — Мы попросили лаборанта проверить образец. Он, конечно, начал возмущаться, мол, у него много работы, ведь скоро начнется первая высадка. Но Армик всё же уговорил его, только попросил не афишировать и не делать записей, пока не обсудят результаты.

— Это может быть квалифицировано как должностное преступление! — Согальдо произносит с явным недовольством, скрещивает руки на груди.

— Они оба погибли, и теперь мы не можем получить от них объяснений, — тихо произносит техник, смотрит в пол.

— Вы получили результаты анализа? — спрашивает дознаватель, тон требовательный выставляет одну ногу вперед, словно готовится к нападению.

— Да, мы пришли к нему на второй день утром, — начинает рассказ Рауль. — Он выглядел изможденным, с мешками под веками и красными глазами. Он подтвердил, что в образце есть вода, оксид алюминия, оксид титана и хром. Но также присутствует какой-то элемент, который он не смог идентифицировать.

— Но лаборатория на корабле была оборудована по последнему слову науки и техники… — разводит руками Согальдо.

— Я не химик, я только по железу, — мотает головой Мартинес. — Он сказал, что в этом веществе присутствуют элементы возникшее из экзотической материи.

—Экзотическая материя… — под сводом эхом проносится возглас сотен людей.

— Он именно так и сказал, — кивает Рауль. — Стал настаивать, чтобы Арминак вместе с ним доложили об этом веществе капитану, но Давидян не захотел этого делать. Попросил подождать и никому не говорить о данных материалах, мотивируя тем, что он хочет побольше собрать доказательств и предъявить всё вкупе.

—Доказательств чего?

— Не знаю. Я его спрашивал, о чём речь, но он ушёл от ответа, сказав, что я всё узнаю в своё время и должен набраться терпения, и что он не хочет, чтобы ему кто-то помешал в этом деле.

— А что с Джоржеску?

— Давидян отвел его в сторону, они о чем-то переговорили. После этого Власин вернулся в отличном настроении, пообещав придержать информацию и не вносить данные никуда, пока что.

— Это просто возмутительно! Полный хаос и беззаконие! — громко возмущается Махари Зером, специалист по экзофизическим явлениям. — Капитан Перейра, у вас там что, филиал ФАИ //прим. Федерация Анархистских Идеалов// на корабле?

— Господин Зером, прошу вас сохранять спокойствие! — покровительственно обращается Согальдо к несдержанному специалисту. — Капитана мы вызовем и опросим по всем фактам нарушений и упущений. Это будет сделано отдельно и в узком кругу заинтересованных лиц.

Перейра сидит неподвижно, как статуя, лицо безликое будто там никогда не играют эмоции, а глаза, сузившиеся до узких щелочек, внимательно следят за Мартинесом с затаённым желанием изничтожить шалопая. А техник, ощущая спиной негатив, готов исчезнуть в любой щели, лишь бы избежать внимания капитана. Перейра, скрестив руки на груди, ставит ноги так, чтобы создать вокруг себя невидимую преграду, защититься от давления. Во взгляде читается недовольство, а в воздухе витает напряжение, как бывает перед грозой, когда молнии готовы разразиться в любой момент. Рауль, чувствуя его настрой, нервно переминается с ноги на ногу, стараясь избежать прямого контакта с пронизывающим взглядом Перейры.

—Продолжайте, господин Мартинес.

—Собственно, всё, — с извиняющимся видом отвечает техник. — Больше я об этих образцах ничего не слышал, и Арминак этой темы не касался. А когда их не стало, сама тема исчезла.

— И вы считаете, что всё сообщенное вами сегодня является мелочами? — настойчиво вопрошает Согальдо, пристально вглядываясь в ответчика.

— Я не знаю, — бледнеет Мартинес, пряча взгляд и нервно шевеля руками. — Всё вспомнилось вдруг, будто моя память находилась на консервации. Я не могу объяснить…

— Напрягите память. Может быть, вы вспомните ещё?

— Вот прямо сейчас я ничего не могу сказать. Вроде бы всё.

— Надеюсь, сюрпризов сегодня не будет, — вздыхает дознаватель, делано закатывая глаза. — Садитесь на место.

Техник, похож на выжатый лимон, медленно отступает на облюбованное им еще в начале заседания кресло. Он не смотрит ни на кого, созерцает в задумчивости пол, будто там скрывается какая-то неведомая истина. Плечи поникшие, как у титана несущего на себе непосильную ношу, и кажется, он готов свернуться в клубочек, чтобы спрятаться от всего мира. В повисшей голове ворочаются, без сомнения, тяжкие думы.

— Прошу пройти за трибуну Торсона Шварца, — звучно приглашает председатель Парро.

Торсон с глубоким, но сдержанным вздохом поднимается. Лицо неподвижное, почти не моргает, когда он, с почти парадным видом, уверенно шагает к лобному месту. Встаёт за трибуну, заняв прочную позицию, широко расставив ноги, смотрит прямо и непоколебим, стоит не обращая внимания на окружающих.

—Расскажите, пожалуйста, о Еве Сатто, — начинает дознаватель, внимательно изучая мужчину напротив.

— Мы с Эфой встретились на отборочных сборах, примерно за год до начала полёта, — начинает Торсон. — Она сразу привлекла внимание своей необычной красотой, сочетанием европеоидных и монголоидных черт. Говорят, что смешение кровей порождает привлекательных людей, и это как раз её случай. Не знаю, почему но она быстро начала проявлять ко мне интерес. Я же, будучи в отношениях с Людмилой Гориной, не обращал на это внимания.

— А что с ней сейчас? — спрашивает дознаватель.

— Насколько мне известно, у неё всё в порядке. Она сейчас проживает на Марсе и является известным литературным критиком, Людмилой Кальтберг.

— Как же тесен мир, — с улыбкой замечает Согальдо. — Я имел удовольствие общаться с ней, и могу сказать, что в своё время госпожа Кальтберг была действительно эффектной женщиной. Замечаю, что вокруг вас всегда находятся необычные дамы.

При этих словах дознаватель делает легкий поклон в сторону Даниэллы Кратт, одной из немногих женщин, приглашённых в основную группу КАОДа.

— На тот момент Горина дала предварительное согласие на участие в экспедиции и, собственно, все мои мысли были рядом с ней. Людмила отказалась лишь в последний момент. И уже в начале полёта я обратил внимание на Эфу. Наши отношения развивались постепенно. Я стал проявлять инициативу лишь, когда ей стал досаждать Давидян буквально не давая прохода.

— Можно сказать тогда и начался ваш конфликт? — интересуется дознаватель.

— Я бы не назвал это конфликтом, — морщится пилот. — Это больше походило на холодный нейтралитет.

— Значит техник ей не нравился?

— Нет, она всегда его называла вонючей обезьяной, — морщится Торсон. — У Давидяна была странная особенность, он: либо очень нравился женщинам, либо вызывал отвращение, промежуточного состояния не наблюдалось.

При последней фразе Торсон искоса поглядывает на мрачного Юровича.

— На корабле складывалась парадоксальная ситуация, примерно половина женщин Арминака обожала, другая половина ненавидела, но он почему-то не понимал разницы, считая, что может понравиться всем женщинам.

— Сэкономлю вам время, — приходит на помощь Согальдо. — Мы достаточно подробно изучили записи ваших взаимоотношений. И специальные люди посмотрели даже те записи, где вы находились в интимной близости. Естественно, всё было сделано с разрешения верховного судьи и только профильными специалистами. Смотрели они не ради развлечения, а с целью составления психологического портрета.

Кивает Торсон лицо каменное, смотрит спокойно продолжая оставаться невозмутимым будто не о нём сейчас разговор.

— Скажите, — вопрошает с волнением в голосе, Даниэлла Кратт, — и записи с моим участием тоже просматривались?

— И с вашим в том числе! — разводит руками дознаватель с серьёзным лицом.

— Вот уж не думала, что стану звездой фильмов для взрослых, — наливается краской Даниэлла опуская взгляд.

— Простите, — поспешно вмешивается председатель Парро. — Вы неверно поняли ситуацию. Специалисты, занимавшиеся данными материалами, здесь не присутствуют. И просмотр этих записей - вынужденная мера, всё это необходимо для составления профессионального психологического заключения. Такая вот у них работа. Уверяю вас, все материалы останутся строго конфиденциальными и не выйдут за пределы их профессиональной ответственности. Здесь невозможны утечки, да и праздного любопытства быть также не может.

Даниэлла отворачивается, её щёки всё ещё пылают, но она больше не пытается возражать, остаётся сидеть, погружённой в себя, и, кажется, не слышит ничего из происходящего вокруг.

— Господин Шварц, — начинает дознаватель, внимательно смотря на пилота. — Как вы думаете, что стало причиной разрыва с Евой Сатто?

— Наверное, всё на поверхности, — медленно произносит пилот, вздыхает. — Она часто упрекала меня в том, что я слишком холоден и замкнут. Ей казалось, что я не ценю её, не проявляю должного интереса. Возможно, это было связано с тем, что в глубине души я испытывал обиду, но не на неё, а на другую женщину. И, возможно, я невольно переносил свои чувства на Еву.

— Почему же она решила уйти так вдруг?

— Это не было внезапным решением, — качает головой Торсон. — Проблемы накапливались долгое время, на протяжении всех наших полетных лет. Эфа всегда высоко ценила Орсена, говорила о нём как о настоящем профессионале, знатоке своего дела, уважала его. Когда я увидел её с ним за месяц до нашего разрыва, это не стало для меня сюрпризом. В день, когда мы расстались, она выложила мне всё, что думала, и назвала меня чудаком на букву «М». В конце разговора она сообщила, что ждёт ребёнка, и что он от другого мужчины. После этого я даже не пытался её вернуть.

— Что ж вы довольно трезвомыслящий человек и выводы специалистов примерно совпадают с вашими, — подводит итог дознаватель. — Но вы ведь продолжали общение с ней.

—Понимаете, наш корабль — это как маленькая, замкнутая деревня. Все на виду, все друг о друге всё знают, скрыться просто негде. Естественно, мы периодически пересекались по разным делам, вплоть до того злополучного полёта.

— Хорошо, давайте пока оставим эту тему, — прерывает Согальдо, явно не желая углубляться в неприятные для Шварца детали. — Скажите, вы хорошо знали заведующего лабораторией Джоржеску? И как он к вам относился?

— В целом, неплохо. Мы все были на виду друг у друга. Но я с ним мало общался, у нас были разные сферы деятельности. Он не стремился стать пилотом, а я не горел желанием работать в лаборатории. Мы сталкивались на общих мероприятиях, иногда на «сельскохозяйственных работах», собственно, и всё. Отношения были нейтрально-ровными. Примерно так.

— А у нас есть сведения, что вы однажды сильно повздорили?

— Вы, наверное, имеете в виду тот случай, когда он без предупреждения спёр мою лётную форму. Это произошло уже после аварии на планетоиде, незадолго до их роковой высадки на вторую планету. Раньше у меня просто не было причин с ним ссориться…

— Понятно, — кивает дознаватель. — Но, думаю, этот конкретный эпизод мы тоже отложим на потом.

— А теперь я хотел бы вернуться к Пиллару, — Согальдо покачивает пластинчатым экраном, становясь сбоку от пилота и наблюдая за ним искоса. — Как вы уже слышали, вскрылись новые обстоятельства. Что вы можете нам по этому поводу сообщить?

— Если вы про удивление Давидяна, — хмыкает Торсон, — то мне, честно говоря, и сказать-то особо нечего. Он меня вообще не волновал. Если бы не крутился вокруг Эфы, я бы на него и внимания не обратил. А в тот день мне было совершенно всё равно. Я был вымотан, да и Эфа перестала быть моей заботой. Так что делить нам с ним было уже нечего.

— А что насчет красной лужи?

— Об этом случае я до сегодняшнего дня ничего не знал, — Торсон оглядывается на Мартинеса.

— А в момент контакта с Пилларом вы что-нибудь видели, — вкрадчиво, подобно ползущему в листве змею, начинает выспрашивать Согальдо по второму кругу. — Какие-то цвета, жидкость, пыль?

— Нет ничего подобного, я уже говорил прошлый раз об этом, — мотает головой Торсон с серьезным взглядом. — Не было ничего, даже мыслей нет откуда это.

— Господин Шварц, вы были первым, кто покинул пределы корабля и первым, кто вышел за пределы в открытый космос в чужой звездной системе. — терпеливо излагает дознаватель. — Элементы экзоматерии не могли попасть на корабль иным способом. Да её можно синтезировать, но это сложные и дорогостоящий процесс, на вашем корабле просто нет подходящего оборудования. Поэтому естественно все подозрения автоматически падают на вас, отчасти на штурмана. Но это вы входили в контакт с аномалией.

— Я все прекрасно понимаю, — напряженно вздыхает пилот. — Но ничем помочь не могу. Это точно не я.

— Возможно вы не заметили и что-то налипло на ваш скафандр и, возможно, проникло под него на одежду или тело? — нарезает медленные круги Согальдо вокруг него, видится могучим Каа, что обвивает обреченную жертву, накручивая всё новые и новые кольца удушения.

—Маловероятно, — напрягает лоб Торсон, а взгляд уходит вверх и в сторону, невидяще сосредотачивается на одной точке. — Скафандр, который я надевал, для выхода остался в переходном шлюзе в закрытом отделении. Лётная униформа осталась в предбаннике обеззараживающей камеры, кстати, я ещё успел застать робота-дезинфектора, который увозил в специальном контейнере одежду Кея. После дезинфекции я прошел в душ и вышел уже с другой стороны переодеваться в повседневную униформу, на полу были видны мокрые следы босых ног, я думаю мой друг опередил меня лишь на несколько минут. У нас это вбито в подкорку, мы можем совершать эти действия в полной темноте, не ошибаясь. Себя я осмотрел перед зеркалом и позволил просветить сканерам, ничего примечательного они не нашли и никаких красных пятен я не видел.

— Всё это выглядит очень и очень странно, — качает головой дознаватель, внимательно смотря на Шварца. — Каким-то же образом это вещество оказалось перед каютой врача Сатто?

— Не удивлён! — усмехается Торсон вновь искоса поглядывая на Рауля.

— Поясните, — встаёт в стойку Согальдо, змей почуял новую добычу.

— Да всё просто,- пожимает коротко плечами пилот вновь взглянув на Мартинеса. — Наши техники отличаются довольно формальным отношением к мерам безопасности, они не любят лишний раз предпринимать меры предосторожности. Мол наружу не летают в космос не выходят, зачем беспокоится. Они запросто могли принести что-то не заметив. Я так понимаю, они обратили внимание на красную лужу уже когда повернули назад?!

— Господин Мартинес, вы проходили дезинфекцию после контакта с оборудованием вступающим во взаимодействие с аномалией.

— Нет, конечно, — хлопает глазами техник. — А зачем?

Но тут же сникает пряча глаза, голова повисает, а руки расслабленно сваливаются вдоль тела.

— Бардак! — чуть ли не взвывает Махари Зером хватаясь руками за голову. — Форменный бардак.

Перейра, сделав лицо тяпкой, с застывшим взглядом сидит будто статуя, вытянутые ноги скрещены, а руками обнимает себя за плечи.

— Это похоже уже на саботаж, — мрачнеет дознаватель.

— Скорее разгильдяйство, — взмахивает головой Торсон распрямляясь. — Вы знаете, среди техников, обслуживающих посадочные отсеки, Давидян был в авторитете и все они ориентировались на него, если Давидян чего-то не делал, остальные следовали его примеру. А он отличался большой нелюбовью к лишним телодвижениям. Капитан их периодически песочил и даже наказывал, но Давидяна таким пронять было сложно.

—Соответствующие оргвыводы будут сделаны, — закладывает руки за спину дознаватель, окидывая строгим взглядом участников экспедиции. — Госпожа секретарь внесите соответствующие пометки в протокол.

— Но один вопрос остаётся открытым, — проговаривает Согальдо, продолжая в задумчивости прохаживаться по подиуму. — Куда делись образцы из лаборатории?

— Если вы спрашиваете меня, — отвечает немного удивленный пилот. — То я не знаю и мыслей на этот счёт у меня никаких нет.

Дознаватель оборачивается к рядам приглашенных специалистов:

— Скажите кто проводил обследование лаборатории?

—Исследованием всех образцов как и всей лаборатории, руководил я, — встаёт хмурый Зером. — Проверку осуществляли мои люди из моего исследовательского центра самым тщательнейшим образом. Мы проверили все отходы, брали пробы с фильтров и в разных щелях, мои люди обнюхали каждый уголок корабля, профильтровали всю воду, да всё проверили, я уверен, в моих сотрудниках у меня ещё не было повода сомневаться, настоящие профи! И мы ничего необычного не нашли.

— Все ли было в порядке и находилось ли в соответствии с отчетами и протоколами? — задаёт уточняющий вопрос Согальдо?

— Честно говоря в лаборатории оказался образцовый порядок, - разводит руками Зером, - все пробы заявленные в отчетах оказались на своих местах и ничего лишнего там не обнаружили. Правда проявилась некоторая недостача части лабораторных реактивов и материалов, но это обычное дело, за столько лет там много чего можно потерять. Усушка, утряска, и т д., а некоторые вещества не могут так долго существовать, так что каких-либо нареканий у меня нет. Можете проверить наши доклады.

— Я вам верю, — кивает Согальдо, бросая короткий прямой взгляд. — Но меня упорно не покидает ощущение злого умысла!? Кто уничтожил следы подобные этим, с какой целью и почему? Чья недобрая воля лежит за подобными событиями. У меня ответа нет!

В зале повисает такая тишина, от которой закладывает уши, будто зал ушёл под воду. Люди сидят в скованных позах, почти у всех взгляды направлены в разные стороны, кто просматривает отчет, другой оттягивает ворот, словно желая впустить больше воздуха, а некоторые перекладывают предметы у себя на столе.

И в этой гнетущей паузе сам собой напрашивается вопрос: чья же вина во всем этом? Был ли злой умысел в этих странных происшествиях, что всё-таки произошло во время экспедиции?

— Господин Шварц, - обращается к пилоту председатель. — Прошу вас уступить место вашему капитану.

Перейра поднимается тяжело, будто отрывает себя от пола. Поправляет форму, но кажется делает это несколько дольше, чем ему обычно требуется, и не поднимая глаз, направляется к трибуне.

Дознаватель, стоит перед ним, смотря прямо в глаза, говорит:

— Господин Перейра, вы слышали все, что здесь говорилось. Мы ждем ваших объяснений. Знали ли вы о наличии на борту странных и незарегистрированных веществ?

Капитан молчит ровно на секунду дольше, чем молчат, когда ответ готов, и начинает говорить. Он не оправдывается, не перекладывает вину на других, а просто излагает факты, признавая собственные ошибки и недочеты. В течение нескольких часов он отвечает на часто очень неудобные вопросы, но держится с достоинством, пока его не выжимают, как спелый лимон, до последней капли, почти досуха. После он уходит невесомой обмякший походкой, создавая впечатление пустой оболочки.

Председатель объявляет заседание КАОДа закрытым. Участники, обмениваясь тихими репликами, потихоньку расходится. Юрович подходит к председателю Парро и благодарит за то, что его жену отправили на заседание подкомиссии, избавив от необходимости выслушивать все эти неприятные подробности.

— Все мы можем ошибаться, и мы с Кингой уже решили возникшие разногласия между собой. Нет смысла ворошить прошлое.

Торсон более не слушает, уходит вместе с Находкиным, приняв наконец предложение оного — утопить зелёного змия.

Глава 6. Мечты

Глава 6. Мечты.

В баре царит оживление, но при этом какое-то лоскутное, лишённое общего ритма. Здесь присутствуют люди, чьи пути обычно не пересекаются. Большинство посетителей — это люди из обслуживающего персонала комплекса, все те, кто обеспечивает стабильную работоспособность комплекса. Рядом с ними специалисты КАОДа, те, что не входят в основной состав комиссии, но их знания и умения необходимы для проведения оперативной и качественной экспертизы. И, само собой, кое-где небольшими группками ютятся участники экспедиции, чьи лица выдают усталость после долгих часов, проведённых на заседании.

Каждая из компаний держится особняком, почти не контактируя друг с другом. Профильные специалисты, предпочитая оставаться в своём кругу, сторонятся звездонавтов, поглядывая на них с настороженностью. Люди из персонала не стремятся к общению со смотрящими на них свысока представителями из научной сферы и, в свою очередь, сохраняют определённую дистанцию. Но и те и другие сторонятся звездонавтов, относясь к ним как к чему-то неуместному. Да, в их отношении присутствуют вежливость и предупредительность, но стороннему наблюдателю отчётливо видна невидимая стена неприятия. Преграда, что состоит из времени, разных эпох, мировоззрений и оставленных за спинами пространств, где трепещет дух иных миров.

Каждый находится здесь по собственным причинам, и на каждом висит тот или иной груз ответственности, но в сердце существует надежда на скорый исход и его положительные результаты. Хоть и видят специалисты комиссии в звездонавтах скорее источник потенциальных проблем, чем коллег. А обслуга комплекса относится ко всем как к случайным визитёрам, чьи суета и заботы — лишь досадная помеха в их размеренном мире. А звездонавты слишком поглощены своими заботами, чтобы уделять внимание нюансам социальных взаимоотношений.

Сами же межзвёздные странники, потратившие за долгий день эмоциональные силы, не стремятся сократить дистанцию или вкладываться в преодоление барьера отчуждения, равно как и заводить новые знакомства. И сами собираются в небольшие, давно сложившиеся ещё в полёте компании, и ведут неспешные беседы на тревожащие и только им понятные темы. Вот и Торсон, с ленцой гоняя в голове безрадостные мысли, держится на пару с Артуром обособленно. Их мир сегодня ограничен лишь их собственным присутствием и парой бокалов алкоголя. То и дело мимо проходят люди, знакомые и не очень, а некоторых лишь видели мельком в лицо, но никто не пытается нарушить их демонстративную изолированность.

Несмотря на всё многообразие звуков в зале, вокруг их столика стоит тишина, и она кажется почти вещественной. Торсон отставляет стеклянный сосуд, с задумчивостью разглядывает игру света в напитке, попутно прогоняя в памяти события, случившиеся далеко отсюда. Ведь все эти поднятые на заседании вопросы, плюс проблемы, рождённые ими, не дают покоя. Артур же, кажется, погружён в себя, его мысли витают где-то вдалеке, взгляд устремлён в пространство, не видя ничего перед собой, куда-то туда, за пределы галдящего зала. Может быть, он тоже анализирует похожие вопросы, а может, вспоминает родных, что не отвергли его, не забыли за долгие годы. Торсон знает: они приняли «блудного родственника» довольно тепло. Вполне вероятно, Артур бы предпочёл быть с родными, но сидит здесь, раздираемый грузом ответственности за своих людей и отчаянным желанием сбежать во внешний мир, чтобы наконец найти там своё место.

И всё-таки, несмотря на неформальную атмосферу вокруг, в воздухе висит заметное напряжение. И, судя по всему, дело тут не в темах, обсуждаемых на заседании, а в глухом взаимном непонимании и разном восприятии событий.

Только Шварц и Находкин остро чувствуют эту отчуждённость. Артур закрылся в собственных мыслях, а Торсон, в отличие от него, старается проникнуться обстановкой, он внимательно наблюдает за окружающими, пытаясь понять мотивы их поведения, угадать, что их тревожит или какие надежды лелеют в душе. Он отмечает в этом разрозненном собрании людей своеобразную картину большого мира вовне. По сути, там, за стенами, всё почти так же: каждый занят своим делом, и почти никто по-настоящему не слышит друг друга. И они здесь вдвоём, на неком маленьком островке тишины могут расслабиться и побыть собой — здесь не надо притворяться или строить из себя бодрого и стойкого парня. Возможно, в этом их с Артуром молчаливом взаимопонимании и таится сила, что помогает двигаться вперёд, невзирая на оставленные за спиной расстояния и пропасть времени.

Они выпили совсем немного — ровно столько, чтобы в голове появилось приятное, лёгкое гудение. Цель не в том, чтобы забыться или сбежать от реальности, а в том, чтобы просто побыть — без прошлого и будущего. Хочется развеяться после долгих часов изматывающего заседания. В такие моменты даже пара пустяковых, ни к чему не обязывающих фраз становится настоящим спасением. Они подобны лёгкому ветерку, который разгоняет тяжёлые думы и приносит долгожданное облегчение. Иногда, чтобы отпустило, достаточно двух-трёх слов.

Воспоминания перескакивают на моменты, связанные со старпомом. Они не были приятелями, но всегда неплохо ладили. Артур больше предпочитал общество главы научной миссии Мартынова, и лишь на обратном пути стал больше проводить времени в обществе Торсона и Кея. Вспоминается эпизод с прозвищем Находкина — Арчи: вначале так звали его за глаза, но он узнал и нисколько не протестовал против этого, наоборот, даже поддержал.

— Арчи, мне вспомнился случай с происхождением твоего никнейма, — Торсон покачивает стакан, наблюдая, как вращается тёмная жидкость за стеклом.

— Что не так? — делает глоток Находкин. — Ну, Арчер я и есть. В детстве я увлекался кюдо, как ты знаешь.

— Но ты так и не рассказал, почему бросил и занялся дзюдо? — пилот отставляет сосуд.

— Грише рассказывал, — говорит старпом и умолкает, глядя в пустоту.

— Такие дела, мы здесь, а он остался там… — следует протяжный выдох Торсона.

Они молчат, не смотря друг на друга, вспоминают всех тех, кто не вернулся на Землю.

—Давай, — через минуту молчания Артур поднимает снифтер и предлагает, — вздрогнем за всех тех, кто остался там, у далёкого светила.

Приподнимают бокалы молча, кивают друг другу и делают по глотку, ставят на стол, и каждый смотрит в какую-то точку.

— А причина перехода в дзюдо проста и банальна, — ещё через время рассказывает старпом. — Я думаю, ты и сам угадаешь, в чём было дело.

—Учитывая, — складывает Торсон руки на столе, — что все резкие перемены, как правило, происходят из-за женщин, то думаю, что причина в этом.

— Когда мне было лет двенадцать-тринадцать, училась у нас в классе одна девочка, красивая, — продолжает Артур. — Я её частенько провожал до дома, хоть нам и не очень-то было по пути, доносил её сумку.

— Как это знакомо, — поддерживает пилот.

—Однажды к ней докопался парень лет пятнадцати, — набирает Находкин побольше воздуха. — Естественно, я повёл себя как рыцарь, попытался его урезонить. Но не тут-то было: кроме того что пацан был больше, так он меня швырял по поляне приёмами самбо.

— Бой был неравным, — поджимает губы Шварц, внимательно следя за рассказчиком.

— Мало того что мне намяли бока, так красивая девочка посмеялась надо мной, обозвала слабаком…

— Да, дети бывают жестокими, — Торсон отодвигает от себя пустой бокал.

— И как ты понимаешь, — поглядывает старпом на товарища со смешинкой в глазах, — терпеть такое положение я не стал и записался в секцию дзюдо, забросив лук.

Торсон с понимающей улыбкой встречает его взгляд. Без слов, молча.

—Кстати, Тор, ты слышал, — переходит Артур на более конкретные вещи. — Кей женится!

— Как женится? — округляются глаза Торсона и чуть приоткрывается рот. — Он же только прилетел, он и семью-то видел пару раз, а со своей Августиной он разругался в пух и прах ещё на обратном пути.

— Ах, да, вам же запретили друг с другом встречаться, — качает головой старпом, а на переносице собираются вертикальные складки. — Там его брат постарался, познакомил с внучкой своего друга, и решили через них породниться. Но она же ещё совсем молода, ей и двадцати двух нет.

— Да ладно, — улыбается пилот действительно счастливой и радостной улыбкой. — Кею всего тридцать пять! Подумаешь, тринадцать лет разницы, вполне нормально.

— Да ладно, тринадцать, — щурится Находкин с ухмылкой. — Ты прибавь реальное время, ему же девяносто пять!

— Ты во хмеле неправильно подсчитал, — усиленно мотает головой Торсон. — Мы летали на два года меньше расчётных, да и Кею было в момент старта только двадцать один, так что по абсолютному исчислению будет только семьдесят девять. Но это нонсенс! Применительно к нам, попавшим под релятивистское замедление времени, считать нужно относительное время, так что ему тридцать пять!

— Твоя правда, — вздохнув, кивает Артур, заглядывая на дно пустой посуды.

— Я рад за Кея, у него будет семья, — тепло улыбаясь, произносит Торсон, глядя куда-то вдаль.

— А ты, Тор, изменился, — вновь берётся за своё Находкин. — Я вначале подумал о твоём «Горюшке», предположил, что вы разрешили ваши противоречия спустя столько лет. Но она ведь на Марсе…

— Там, — кивает пилот. — Слушай, дружище, ничего такого. Просто побыл среди людей, наконец-то, хоть какая-то свобода.

—Познакомишь хоть после КАОДа? — пристально смотрит старпом.

—Познакомлю, — сдаётся Торсон. — Если это знакомство продлится.

—Женщина, значит, — кивает Артур. — Я сразу это понял.

Пилот только разводит руками, пожав плечами и строя гримасу.

—Ладно, давай спать, — вставая, предлагает Находкин. — Завтра из нас опять кровь пить будут. Раздолбаев в экспедиции хватало, всё постепенно вскроется, и мне, как и капитану, тоже прилетит.

—Спокойной ночи, — отвечает Шварц, покидая насиженное место.

Спорить со старпомом не хочет. Тому могут предъявить служебное несоответствие, халатность… А ему чуть ли не предумышленное убийство хотят вменить и повесить всякие странности… Потому оставляет реплику без ответа.

Вернувшись в каюту, первым делом подхватывает коробочку ассистента. Кто-то пытался с ним связаться четверть часа назад. Адресат — Людмила.

Не затягивая время, Торсон падает на кровать и нажимает кнопку вызова: может быть, она ещё не спит?

Через неполную минуту девушка отвечает:

— Тор, ты что, про меня забыл?!

В зелёных глазах плещется знакомое озорство, тот самый вызов, который он помнит ещё с первого разговора. Она улыбается, и долгий день будто кто-то выключает: заботы заседания отступают, в голове лёгкость, а в теле невесомость, то ли от радости, то ли от выпитого. Людмила сидит перед ним в проекции, по-домашнему, в чём-то свободном и мягком, с небрежно собранными волосами, и от этой её незащищённой простоты становится только теплее. Пробегают по телу мурашки, сверху вниз, растворяясь в районе лодыжек. Торсона вдруг тянет шагнуть сквозь проекцию — обнять, зарыться лицом в непослушные волосы, забыть, что между ними тысяча километров, пустая комната и куча разных препонов.

Он жалеет, что сдержался в тот день: надо было всё же Людмилу обнять, остаться там — в бездну все условности, или сейчас бросить всё к чертям и помчаться за тысячу километров туда, в тот старый домик, рядом с рябиновым парком. В голове сумбур.

— Ни в коем случае, — расцветает мужчина. — Просто сегодня был долгий день и трудный.

— А я уж подумала, что вас там круглыми сутками опрашивают, — звонко смеётся девушка.

— Ты недалека от истины, Люда, — любуется он её реалопроекцией, висящей перед глазами между ним и потолком. — Нас почти допрашивают.

— Всё так сложно, — чуть хмурится Людмила.

— Увы, — вздыхает Тор, — всплывают некоторые несуразности, о которых многие и не подозревали. Наш КАОД будет непростым и вымотает участников вконец.

— Да, видать, непросто тебе, — она усаживается в своём жилище на краешок письменного стола среди каких-то схем и чертежей.

— Есть, конечно, — кивает мужчина. — Мы с Артуром Находкиным даже в бар сходили, чтобы сбросить напряжение сегодняшнего дня.

— Так ты выпивший? — внимательно вглядывается Людмила в образ собеседника.

— Нет, мы выпили совсем чуть-чуть, для снятия стресса. Но если честно, то общение с тобой сгоняет стресс в сто крат эффективнее спиртного.

— Вот, — Люда вздевает пальчик вверх. — Если захочешь пообщаться, я всегда найду для тебя, Тор, пару минут, чтобы помочь развеяться, как бы занята я ни была! И нечего тебе по питейным шастать.

—Обязательно воспользуюсь, — тепло улыбаясь, заверяет мужчина.

— Много проблем? — участливо спрашивает девушка.

А Торсон начинает рассказ про сегодняшний день, не в деталях, только в общих чертах. Людмила слушает внимательно, почти не шевелясь, то ли заворожённая тембром его голоса, то ли загипнотизированная загадочными событиями, происходившими в экспедиции.

— Да, невероятные приключения вы пережили, — слегка вскинув брови и округлив глаза, произносит Люда.

— Может быть, — отмахивается Торсон. — Зато теперь лежу и пялюсь в потолок от безделья.

— В потолок? — скидывает она одну бровь. — То-то я думаю, у тебя странный ракурс на проекции.

—Знаешь, а у нас на корабле было два потолка и два пола, — делится мужчина особенностями быта.

— Как это? — подаётся девушка вперёд, сводя руки вместе.

—Всё просто, — умиротворённо улыбается он. — Мы летим с постоянным ускорением в один g, и пол у нас под ногами со стороны двигателей, а когда тормозим, всё меняется местами: потолок становится полом, и пол оказывается со стороны носа корабля. Три года в одном положении и три в другом.

— А я думала, у вас на корабле установлены вращающиеся цилиндры.

— У нас есть такая функция, но она используется только во время остановки корабля. Просто силы Кориолиса при длительном использовании очень плохо сказываются на здоровье. В общем, центробежные силы — вещь, крайне не способствующая сохранению здоровья.

— Ой, а я всегда думала, что это лучшая замена отсутствию гравитации.

— На короткое время вполне, но при этом возникают проблемы кровообращения, особенно в мозге, страдает вестибулярный аппарат, ну и ряд других мелочей.

—Что-то новое для себя открыла, обязательно наведу справки.

— А ты, Люда, чем сегодня занималась? — искренне интересуется Торсон.

—Корплю над дипломом, пытаюсь вывести исторические закономерности того периода, — девушка потряхивает ворохом листов с таблицами и графиками.

— А разве это не задача умных машин?

— Чтобы получить от умной машины нужные ответы, — отвечает она с широкой улыбкой, хотя в глазах сквозит усталость, — сначала мне самой нужно понять, что именно я хочу узнать, и сформулировать правильный вопрос. Поэтому я и сижу здесь, черчу таблицы и рисую графики!

— Я бы, наверное, не выдержал…

— Ой, прости, Торсон, — перебивает его девушка, — это папа прорывается на связь. Что-то он сегодня прямо-таки прилип ко мне с контролем. То неделями молчит, то сегодня каждый час напоминает о себе. Придётся ответить.

—Хорошо, — отзывается мужчина не без нотки сожаления. — Спокойной ночи.

— И тебе, — кивает Людмила. — Не забывай меня.

Связь прерывается. Не успевает Торсон её заверить, что ни за что не забудет. Лежит на кровати, прокручивая в памяти их простой разговор и её облик — такой незамысловатый, но невероятно притягательный. И не замечает, как проваливается в сон с лёгкой улыбкой на губах.

Утром будильник звучит настойчиво, трезвонит на всю комнату, но он его не слышит. Возможно, это последствия вчерашнего стресса, выпитого алкоголя или просто волна умиротворяющего счастья. Скорее всего, все эти факторы слились воедино, подарив ему состояние абсолютной расслабленности.

Торсон, подобно ныряльщику, что вырвался из глубокой бездны, резко выпадает из объятий сна. Времени ощутимо мало, нужно срочно приходить в себя, и он торопится. Среди ночи уже просыпался и в полусознательном состоянии скинул с себя неудобную одежду. Теперь она лежит мятой кучей прямо перед кроватью. Нужно срочно что-то подобрать на замену, чтобы хоть как-то соответствовать реальности и не выглядеть пожёванным изделием.

Успевает. В зал входит одним из последних, и множество оценивающих взглядов перекрещиваются на нём, возникает неприятное чувство некой неуместности, и только Находкин смотрит с лукавой, но понимающей улыбкой. А Кей Кариясу с другого края усиленно кивает головой с улыбкой во все зубы, за что получает замечание от дознавателя.

Сегодняшнее заседание начинается, как обычно, с приветствий и постановки задач. Но в этот раз оно больше походит на то, что закладывали в КАОД у истоков создания, на заре межзвёздных исследований. Идёт обсуждение результатов экспедиции, рассматриваются собранные данные о звёздной системе, о её планетах, лунах и значимых планетоидах, то есть проводится анализ и оценка. Идёт научный диспут, а не постановка странных вопросов, въедливых расспросов и странных подозрений.

Участники миссии делятся собранными материалами, доводят до экспертов разработанные гипотезы и представляют на оценку собственные выводы. Но из всех событий особенно сильный эмоциональный отклик вызывает один факт — когда команде стало ясно, что все возлагаемые надежды на вторую планету системы напрасны. Это понимание, сопровождаемое разочарованием, открылось им ещё на стадии торможения, когда были получены первые данные о ней. В тот момент их мечты о ещё одном доме для человечества развеялись.

Несмотря на основательное сканирование системы с Земли, а точнее, с помощью целой сети, развёрнутой на множестве объектов Солнечной системы, собрать все данные не удалось. Планета выглядела многообещающей. Её траектория вращения вокруг звезды пролегала в поясе Златовласки; относительно Солнечной системы она располагалась бы примерно на полпути между Землёй и Венерой. Она казалась похожей на наш мир, но реальность оказалась куда суровее. Вначале даже тот факт, что это суперземля с гравитацией на треть выше земной, не предвещал беды. Но именно более высокая сила притяжения преподнесла главный сюрприз. Вокруг планеты сохранилась достаточно плотная атмосфера, которая создала мощный парниковый эффект со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями. К сожалению, передовые технологии и научные достижения оказались неспособными разглядеть все нюансы подобных тонкостей на столь большом расстоянии. Подобное открытие стало для исследователей тяжёлым ударом, ведь они надеялись, что им повезёт и они откроют новую возможность для человечества, но всё оказалось куда хуже, чем они могли себе представить. Планета не тянула даже на статус условно-пригодной для освоения. Их полёт оказался бесплоден, как и все предыдущие; оставалось надеяться, что последующим экспедициям повезёт больше, а о результатах одиннадцатой они ещё не знали.

В этот день Торсон Шварц, как и многие из его коллег, часто выступает перед аудиторией, стоя на центральном месте. Ведь он участвовал в большинстве научных изысканий и совершал множество вылетов, естественно, с него требуют детализации.

Коллеги, которых он успешно доставлял к намеченным целям, не скупятся на похвалы. Они отмечают его профессионализм, особенно в критических ситуациях, когда пилоту удавалось выводить транспортные средства из опасных положений. А опасности, как известно, подстерегали в самых неожиданных ситуациях, это ведь чужая звёздная система, полная неожиданностей и сюрпризов. Хотя все пилоты участвовали в экспедициях, почему-то именно Торсон и Ли Чжун Мин пользовались особым спросом. Капитан же, в свою очередь, редко отпускал ведущего пилота, ссылаясь на необходимость постоянного контроля над звездолётом. Сам Перейра, к слову, ни разу не покидал пределов корабля, управляя всеми операциями с его борта.

Тем не менее, желающих присоединиться к той или иной высадке было предостаточно. Естественно, все хотели увидеть новые миры — гидрологи, геологи, химики, врачи. Но что делать специалистам по гидропонике на безжизненных планетах или обслуживающему персоналу корабля? Очевидно, всем надоело долгое пребывание в замкнутом пространстве, и каждый мечтал оказаться снаружи.

Даже прогулка по ледяной поверхности одной из лун юпитероподобного газового гиганта казалась заманчивой. Капитан, осознавая это, старался формировать экспедиции так, чтобы как можно больше людей могло принять участие в исследовательских миссиях. Это не только поднимало моральный дух команды, но и позволяло каждому почувствовать сопричастность к общему делу, быть частью творимой истории.

Однажды к Торсону обратилась Ева — округлившийся животик был уже заметен — с просьбой поговорить с капитаном на предмет включения её в группу, отправляющуюся на поверхность планеты. Торсон, понимая, что подобное обращение вызовет недовольство, всё же решается помочь ей. Перейра выслушал просьбу внимательно, а потом, взяв двумя пальцами пилота за ворот, а пальчиком другой руки приманивая женщину, отвёл их подальше от входа к экрану, исполняющему роль псевдоокна, где под сенью лиственной рощи журчит ручей и щебечут птицы. Не скупясь на выражения и не смущаясь присутствия женщины, устраивает полный разнос, тыча ему пальцем в грудь и наливаясь краской, но спокойным и холодным голосом, отчего на затылке шевелились волоски и хотелось стать по стойке смирно. Торсона прямо упрекнул в скудных умственных способностях, а Еву усовестил, указывая, что в её положении соваться в экспедицию крайне рискованно. Высадка на планету с экстремальными условиями — это не прогулка, а тяжёлый и опасный труд. Выговорившись и немного отойдя, всё же обещает, чтобы не обидеть Еву, что как только она родит и здоровье — её и малыша — будет в порядке, через месяц она сможет присоединиться к команде на Гидрогении. Программа исследований рассчитана на год, так что времени, чтобы увидеть мир за бортом, ей хватит.

Хоть и задумывался Торсон о причине обращения именно к нему — почему она не попросила своего доктора выйти с тем же к Перейре, — но так ни к чему и не пришёл. Но и дальше она продолжала обращаться к нему по самым различным поводам, а если он не мог посодействовать, гордо вскидывала голову и, демонстративно покачивая бёдрами, уходила, награждая званием дурака и прочими нелицеприятными эпитетами. И что движет этими женщинами — не разберёшь.

А у Торсона и в самом деле началась тяжёлая пора. Каждый день что-то новое: то необходимо доставить исследовательскую группу на новый объект, то перебросить оборудование исследователям или добытчикам сырья, а то завезти жилые модули для развёртывания очередной базы. К счастью, научный совет экспедиции решил модули не забирать, а оставлять прямо на планетах. Каждый прибор, каждая деталь были на счету, и с ними приходилось обращаться бережно, такое не доверишь неопытному пилоту, ведь от сохранности техники зависел успех научной группы и разработчиков ресурсов. Собранные образцы приходилось вывозить обратно, и это тоже не всегда шло гладко.

Объектов хватало: одних только лун у местного газового гиганта насчитывалось больше сотни. Гигант почти не уступал Юпитеру, но был тяжелее и плотнее, и гравитация на его спутниках ощущалась куда сильнее. Из всех лун серьёзного изучения заслуживали лишь семь; прочие были астероидами и мелкими булыжниками на нестабильных, разнонаправленных орбитах.

День за днём Торсон мотался между объектами, как ломовая лошадь, но прекрасно понимал, что его дело — не банальная перевозка, а звено большой работы, важная деталь в исследовательской деятельности и в снабжении корабля ресурсами. Это и держало, не давало впасть в крайность. Выручало и то, что капитан старался подвести звездолёт как можно ближе к главному объекту, — летать выходило не так долго и не так далеко.

Тяжелее всего давались рейсы ко второй планете — уникальной, настоящей химической сокровищнице. Её атмосфера, по большей части азотная, была буквально пропитана оксидами азота, нитритами, нитратами и целым букетом кислотных соединений. Для геологов и химиков — находка, для тех, кто это возит, — сплошное мучение. А добывать всё это приходилось не только ради нужд экипажа — синтеза удобрений и лекарств, но и чтобы пополнять запасы корабельной атмосферы, которая тоже понемногу куда-то утекала. Хотя это давно известно куда — просачивается сквозь обшивку: огромный жилой блок в несколько километров не является полностью герметичным, вибрации, дефекты конструкции, пробои от микрометеоритов — всё это не способствует удержанию стабильной газовой среды.

Так что развёртывание небольшого модульного городка для исследователей и работников мобильной фабрики, и производства исходных компонентов, вынуло из Торсона почти все жилы: постоянные перелёты, посадки, выгрузки и взлёты при повышенной гравитации. Недосып стал нормой, головная боль — верным спутником, красные, воспалённые глаза — визитной карточкой, а работа в таком запредельном темпе продолжалась долгие месяцы.

Однако на этом изнурительная работа не завершилась. Особую сложность представляла операция по добыче воды на ледяных планетоидах, ведь запасы корабля сократились почти на треть. И это при том, что система водоснабжения на борту была замкнутой! Воду регулярно фильтровали из отходов, направляли на нужды сельского хозяйства, конденсировали из внутренней атмосферы и вообще извлекали влагу из всех доступных источников. Тем не менее воды постоянно становилось меньше. Неужели она могла незаметно просачиваться сквозь обшивку? Хотя специалисты не исключали и подобного развития событий.

Проблема с утечкой воды была известна с самой первой экспедиции, и поэтому все последующие исследовательские миссии были оснащены необходимым оборудованием для её извлечения. Использовались различные методы, включая фильтрацию и обратный осмос, а на завершающем этапе применялась дистилляция, которая проводилась прямо на борту корабля. При этом постоянно осуществлялся контроль со стороны лаборатории, чтобы избежать возможных загрязнений. Жидкие отходы просто выбрасывались за пределы корабля.

Однако самым трудоёмким процессом оказалась доставка водного концентрата. Именно на работах по добыче водных ресурсов особенно пригодились те, кто не был профильным специалистом. Каждый член команды, независимо от своей профессии, вносил свой вклад в общее дело, что подчёркивало важность командной работы в условиях ограниченных ресурсов. Каждый ощущал свою причастность к обеспечению выживаемости на обратном пути.

И обо всём этом приходилось докладывать. К счастью для экипажа, именно эти данные сохранились в полной мере, ведь они остались на переносных модулях памяти, которые исследователи брали с собой для повседневной работы. Да и модули челноков, перевозивших данные на звездолёт, тоже не были потёрты. Может, на капитана сошёл дар Кассандры или обычное благоразумие, но он приказал не стирать память по завершении исследований.

Все эти дни у Торсона была лишь одна мечта — забиться в каюте на сутки и завалиться спать, и отлежаться, нежась в сладкой праздности. А ведь он когда-то грезил, что преодолеет огромные пространства и увидит воочию другую звезду, посетит её семью из планет и лун, побродит под светом иного светила по экзотическим мирам.

С раннего детства он жил историями о звёздных экспедициях — просматривал материалы о них, об их результатах, об открытых планетах. Все эти истории будоражили воображение, наполняли юное сознание картинами бескрайних миров. Стоило ему услышать, что очередной корабль уходит в неизведанное, к дальним объектам Солнечной системы или, однажды, к иной звезде, — и внутри всё замирало.

В такие моменты ему казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть — и человечество найдёт пригодную для заселения планету и создаст новый плацдарм для дальнейшей экспансии.

Это был период, когда в коллективном сознании человечества жило стремление вырваться за пределы Земли, бросить вызов дальнему космосу. И жила в людях надежда на благополучный исход, вопреки пропавшей седьмой экспедиции, крайне неудачной восьмой, погибшей девятой. Жила жажда покорять новые миры, искать пригодные планеты и, наконец, найти ту, где можно начать заново, и попытаться построить новое будущее без старых ошибок.

А с каким воодушевлением провожали экипаж очередной миссии, сколько надежд на них возлагали! Тогда всем казалось, что именно эти мужчины и женщины вернутся с благой вестью.

Торсон видел и себя частью этой истории, представлял, как и его имя встанет рядом с именами первопроходцев, рядом с теми, кто первым ушёл к дальним пределам. Звёзды манили и звали, обещая открытия, — и мальчишеское увлечение незаметно превратилось в цель, к которой он тянулся день за днём.

С годами эта тяга лишь крепла. Он часами разбирал звёздные карты и отчёты экспедиций, читал научные статьи и доклады, смотрел документальные фильмы о миссиях и найденных мирах — и всё это завораживало до дрожи.

Он живо представлял себя на борту звездолёта, что уносит его в неизведанное, в составе команды, отправляющейся исследовать новые миры. Воображение играло на все лады, рисуя новые планеты с непривычными небесами и странными ландшафтами, а может быть, он даже встретиться с разумной жизнью, вдруг повезёт. И жизнь существует в иных мирах — она оказалась не такой уж редкостью. Но её разнообразие не идёт ни в какое сравнение с земным, а самые развитые представители живых организмов — это Квигли, анаэробные существа бескислородной планеты.

Так космос стал для Торсона источником сил и вдохновения. Ему хотелось увидеть новые миры и внести личный вклад в приумножение человеческих знаний и расширение границ человеческой цивилизации. Он чётко осознавал, что путь к звёздам будет нелёгким. Имел представление о трудностях и рисках, которым подвергаются космонавты, знал о времени и расстоянии, что встают между человеком и целью, — но тогда это только манило.

Годы шли, и Торсон вырос, став одним из лучших пилотов в Лётной академии. Участвовал в нескольких пилотных миссиях, каждая из которых становилась шагом к осуществлению детской мечты.

Несмотря на все трудности и проблемы, привнесённые из дальних мест, Торсон не терял веры в успех. Знал, что человечество не остановится на достигнутом, что стремление вырваться за пределы и расширить горизонты возможностей всегда будет вести вперёд. И был готов к новым вызовам, к новым открытиям, к новым путешествиям в неизведанные глубины космоса.

Его многие не понимали, иногда откровенно посмеивались, ведь были и те, для кого тёплое местечко на хлебном месте — предел мечтаний, и зачем отправляться в полёт, полный лишений, трудностей и ограничений.

Естественно, родители не разделяли его увлечения. Отец хотел, чтобы сын занялся чем-нибудь приземлённым, стал адвокатом или, как он сам, — инженером-расчётчиком, а главное — остался на Земле, рядом с ними. Мать молчала, но в её глазах он читал страх и тревогу, тот самый страх матери, которая знает, что однажды придётся отпустить дитя туда, откуда не возвращаются прежними. И всё же он ушёл — сначала в училище, потом в лётную академию, а затем всё дальше от дома, пока родное гнездо не превратилось в точку на карте среди бесчисленных иных огней или в итоге исчезло из поля зрения, скрываясь за яркостью Солнца.

Но так было раньше. А как изменилось человечество за те десятилетия, что прошли здесь, куда исчез тот энтузиазм, та безудержная тяга к звёздам? Неужели единственной стоящей мечтой у людей стало желание потеплее пристроить собственный зад, так вдруг выветриться и исчезнуть в небытии прошлого? Прошли десятилетия, но неужто люди перестали мечтать, и желание прожить, сидя на одном месте, не испытать себя, не попытаться сделать что-то значимое стало сильнее надежды и мечты.

Не может быть, чтобы дух исследователя и первооткрывателя выветрился у человеческой расы.

На трибуну поднимается Аксель Боридер, пытаясь пристроить немалые габариты за кажущейся хлипкой на его фоне конструкцией. Уверенным голосом в размеренном ритме рассказывает слушателям о сложностях, с которыми сталкивались команды при отладке мобильной фабрики. Но в нём слышится и нотка усталости, ведь работа в негостеприимных условиях второй планеты была сопряжена с огромными трудностями, которые требовали не только знаний и умений, но ещё и дюжей сноровки и бесконечного терпения.

А он по сути оказался незаменимым человеком, чья должность официально звучала как специалист по двигательным системам, но по факту — главный инженер. Этот человек, обладая уникальными навыками, способен оживить любую машину, превратив её в мощный инструмент для работы исследователей. Его умение снабжать оборудование энергией в самых непростых технологических условиях и оптимизировать его работу значительно облегчало выполнение поставленных перед командой задач.

Слушатели внимательно следят за словами Боридера, понимая, что такие специалисты становятся ключевыми фигурами в сложных проектах. Благодаря их усилиям исследователи могут сосредоточиться на своих задачах, не отвлекаясь на технические неполадки. Аксель завершает речь, и в зале раздаются одобрительные возгласы: не всякий специалист справится с выпавшими на его долю трудностями.

Вялый сегодня Согальдо, будто ужик, лежащий на камне и разморённый знойным солнцем, модерирует заседание без огонька и придирок. Ждёт подходящего часа. Сегодня тишь и благодать, просто образцовое заседание.

Торсон понимает, что идиллия продлится недолго, в конце концов дойдёт очередь и до того эпизода: злосчастная высадка на стылый планетоид, размером что-то среднее между Луной и Меркурием, и гравитацией в четверть земной, этакий обледенелый силикатный булыжник, где местная звезда, оранжевый карлик, — небольшое пятнышко на небосводе и совсем не греет.

— В чём был смысл стольких трудов по установке мобильного комплекса, — задаёт вопрос Согальдо, не столько из страстного желания познать истину, сколько чтобы обозначить участие в сложном диспуте.

—Повторная переработка приходящих в негодность веществ — вещь непростая в условиях полёта и ресурсозатратная, — поясняет Боридер. — Потому на предварительном совещании было принято решение о развёртывании мобильной фабрики прямо на планете, и перерабатывать сырьё в полуфабрикаты и частично в готовый продукт. Удобрения и некоторые исходные материалы для прочих нужд долго не хранятся. А на корабль уже завозить готовую продукцию, а не гонять челноки за сырьём, — это безопаснее и для пилотов не так утомительно.

Все пилоты, в том числе Торсон и Ли Чжун Мин, строят страдальческие гримасы, а из рядов специалистов слышатся вздохи сочувствия.

— Так сложно было с сырьём?

— Мы нуждались в аммиачной селитре, карбамиде, сульфате аммония, в нитрате калия, кальциевой селитре…

—Господин Боридер, не нужно так подробно, — останавливает докладчика дознаватель. — У нас имеются ваши подробные отчёты. И профильные специалисты согласны со всеми вашими действиями. Но проблема здесь в другом.

— В чём же? — взлетают брови Акселя.

—Понимаете, необходимость большего числа работников на планете требовала их ротации, и результатом стала трагедия при последнем завозе смены. Погибли люди.

Боридер лишь тяжко вздыхает, понуро свесив голову.

— Вас никто ни в чём не обвиняет, — спешит дознаватель успокоить специалиста. — Просто такое интенсивное взаимодействие с чужой планетой со столь сложными условиями — это всегда большой риск!

— Мы допускали, что имеется определённый риск, — Боридер кивает, наморщив лоб в скорбном выражении. — Но и перерабатывать сырьё на корабле чревато проблемами, к тому же пострадать могла вся экспедиция, а на планете только малая часть. Поэтому, взвесив все за и против, мы пришли к такому решению.

—Благодарю вас за пояснения, — кивает Согальдо в знак понимания. — Но вы ведь также участвовали в работах на ледяном планетоиде, где произошла авария, хотя каким-то странным чудом без жертв.

— Да, это так, — кивает докладчик. — Я как раз занимался демонтажем регенеративной системы, которую, кстати, устанавливал сразу после сборки фабрики на второй планете.

— Я заговорил о том инциденте потому, что оно намечен к разбору на завтрашнем заседании, — поясняет дознаватель. — А вы можете покинуть трибуну, и мы заслушаем следующего специалиста.

Торсон едва слушает, его мысли блуждают далеко отсюда, он уже знаком со всем, о чём идёт разговор, и морально готов к следующей теме, что отложена на завтра, но это не волнует его. Внутри рождается видение, уносящее в мир, где нет места этому скучному КАОДу, ставшему для него обузой. Мысли уносятся прочь, в совершенно иной мир, туда, где царит лишь её образ. И он снова думает о Людмиле. О том, как она сидит на краю стола среди своих таблиц и графиков, как смеётся, как шутливо просит не забывать её. И впервые за долгое время будущее кажется ему не столь тяжким делом, а чем-то, ради чего стоит выдержать все перипетии комиссии, да и всё остальное.

Он представляет, как всё закончится: как он сойдёт где-то там, под тёплым солнцем, вдохнёт настоящий, несинтезированный воздух, как отыщет ту, которая важна. Мечта простая, почти невесомая, но именно она греет его сейчас сильнее любого горячего питья.

Торсон замечает, как его в глубокой задумчивости разглядывает Леопольдо Парро. Председатель, вероятно, хочет о чём-то спросить, но не торопится с вопросами, а значит, быть ещё одной встрече с глазу на глаз. Но что ему сказать? Странно всё это, почти нереально, слишком зыбко и ненадёжно. Попытаться уйти в пространные разговоры, спровоцировать на лекцию, как в прошлый раз, — Лео, очевидно, любит поучать, а может, ещё что придумать. Но почему-то не хочется Торсону обсуждать последнее событие прошедших выходных, не время ещё. Неизвестно, как развернутся события, а втягивать Люду в ненужные ей проблемы не желает категорически.

—Господа, — раздаётся усталый голос Согальдо, — предлагаю на этом завершить сегодняшнее заседание и разойтись. Сегодня мы особенно ударно поработали, и время уже позднее.

Зал оживает десятками голосов, люди и вправду устали, неспешно собираются группками, а то по одному устремляясь на выход.

—Торсон, — хлопает его по плечу старпом. — Пошли пропустим по стаканчику.

— Нет, Арчи, пить я сегодня не буду. Но с тобой пойду, заморю червячка.

— Да понятно, — улыбается Артур. — Ты, Тор, и без алкоголя выглядишь поддатым.

—Шутник, — отмахивается пилот.

Выходят вместе не спеша, не желая оказаться в толчее.

Сегодня в баре людей несколько меньше, но всё та же история: кучкуются по командной принадлежности. Мимо проходит Боридер — не человек, а гора мышц, но и умный чертяка, спец в своей области.

— Ну что, Торсон, завтра тебя поджарят на медленном огне, — с глубоким сочувствием изрекает Аксель. — Не хотел бы я оказаться на твоём месте.

— Ох, не тереби Тору душу, — противостоит Находкин нависающему над ним великану. — Тут и без твоих подначиваний тошно.

— Я до сих пор не пойму, Торсон, как ты остался жив, — качает головой Боридер.

На что пилот только пожимает плечами, глядя на него хмурым взглядом, с опущенными уголками губ.

—Ладно, и вправду отдыхайте, — отмахивается Аксель, уходя в сторону.

Как это ни странно, но группа каких-то спецов перехватывает Боридера и усаживает за свой стол. Там начинается бурный разговор. Спорят с азартом, что-то доказывая друг другу, но к Акселю обращаются как к арбитру за мнением.

Артур, покачав головой вслед технарю, берётся рассматривать меню. Сегодня он также не прикасается к спиртному — только лёгкий ужин с белками в виде красной рыбы и зелени с соусом из ореховой пасты. Торсон следует его примеру. Едят почти молча: о пустяках говорить надоело, а о чём-то сложном нет желания. Закончив трапезу, немного уделяют времени обсуждению сегодняшней дискуссии, а затем решают отправиться на отдых.

После ужина Торсон прощается с Находкиным и направляется в свой номер. Сегодняшний вечер такой же поздний, как и вчерашний. Предполагает, что Люда, скорее всего, уже пыталась с ним связаться.

Едва войдя, Торсон первым делом хватается за электронного ассистента. Как и ожидалось, там одна пропущенная попытка вызова, сделанная в обеденное время, и одно сообщение, отправленное полтора часа назад. С замиранием сердца открывает послание:

«Привет, Тор, надеюсь, ты сегодня не снимаешь стресс алкоголем?!»

Не теряя ни минуты, Торсон нажимает кнопку вызова, с нетерпением ожидая увидеть проекцию Людмилы. Однако связь тут же обрывается по её инициативе. Он остаётся стоять в полном недоумении, почёсывая затылок. Что же происходит? Неужели она так занята, что не желает общаться, или же не имеет возможности? Через пару минут приходит новое сообщение:

«Извини, Тор, не могу говорить. Тут у меня в гостях родня: папа притащил с собой маму на усиление, а с ними и Николай прикатил. У нас намечается семейный ужин. Родители всё допытываются у меня, с кем это я гуляла, вместо того чтобы диплом писать. Не понимаю, чего это они так перевозбудились, раньше такого не бывало?»

Что ж, сегодня не удастся поболтать с Людой, а он так надеялся. Но семья — это важно, и не стоит ему вмешиваться.

Уже за полночь, пора на боковую. Гасит свет, раздевается и ложится. Мысли ещё некоторое время бродят где-то между заседанием, Согальдо и далёкой проекцией девушки с зелёными глазами, но постепенно стихают. Незаметно сон берёт своё, и Торсон засыпает — на этот раз без сновидений, легко и глубоко, словно впервые за много лет.

Глава 7. Падение

Глава 7. Падение

Утро нового дня. Первым делом Торсон берется за проверку сообщений. Тишина, никто не пытался с ним связаться или послать весточку. Кажется родственники обложили Людмилу по полной.

Всё же пишет ей короткое сообщение, обозначить что не забыл. Желает доброго утра и успехов в семейных дебатах.

Сегодня не спешит, времени достаточно потому без суеты занимается утренним моционом. Одевается в свежую одежду и идёт на выход, впереди КАОД.

Уже на выходе его задерживает сигнал оповещения входящего сообщения.

«Привет Тор, и тебя с добрым утром, меня буквально опекают эти дни, я сижу пыхчу над дипломом, мама готовит обеды, папа занимается хозяйством, Николай ходит меня выгуливать, правда мы с Николашкой вчера вечером разругались теперь дуется на меня, не разговаривает. Хорошего дня.»

Торсон улыбается. Да братья они такие, их любопытство бывает сильнее разума, помнит по собственному брату. Младший так обиделся, что брат улетает на многие годы, что даже не пришел попрощаться перед стартом. Правда потом, во время разгона, догнало послание братишки, где он в слезах и рыдании всё же попросил прощение за бестолковость и пожелал удачной экспедиции. Небольшая запись, но так разбередила душу, что Торсон впал в прострацию на несколько дней. Теперь его нет, а его потомки не хотят знать дядюшку. Превратности судьбы.

Вздохнув, выходит из комнаты, сегодня ему вновь предстоит держать ответ.

В зале собраний менее оживленно чем в прошлый день. Но все с любопытством поглядывают на входящего Торсона Шварца, сегодня день необычного события.

—Господа участники КАОД двенадцать, сегодня на повестке дня рассмотрение одного несчастного случая с благополучным исходом, — обращается ко всем председатель Парро. — Где главное действующее лицо, по странному стечению обстоятельств, всем нам хорошо известный пилот Торсон Шварц.

По залу идёт тихая волна перешептывания. В воздухе повисает предвкушение чего-то необычного. Все внимают с интересом следя за действующими лицами.

—Для начала предлагаю выйти за трибуну капитана Филиппа Перейру, — продолжает Парро указывая взмахом руки на трибуну. — Прошу господин капитан.

Перейра молча встаёт, движения кажутся сдержанными и тяжелыми. Тихо ступает, стараясь не привлекать лишнего внимания, выходит за трибуну. Его лицо выражает подавленность, а скупые жесты подчеркивают отсутствие внутренней свободы. Сейчас кажется, что капитан пытается уйти от чего-то, что тяготит сердце, оставляя за собой атмосферу неопределенности и грусти.

—Капитан Перейра, — Согальдо, как сытый змей, скользит по подиуму, — объясните, пожалуйста, почему пилот Шварц был направлен на планетоид с примечательным номером 321, несмотря на то, что вы предоставили ему отдых. Какими соображениями вы руководствовались, отправляя в полет измотанного человека, и что с вашими автоматизированными транспортными системами?

—Практически все умные транспорты были задействованы на рутинных или дальних рейсах, — начинает Перейра, набирая полную грудь воздуха, — Чтобы быть справедливым, устали все пилоты, и я в том числе. Время поджимает, год — это не так уж много для исследования целой звездной системы. А домой хочется всем.

—Однако вы провели там целых пятнадцать месяцев вместо запланированных двенадцати, — замечает дознаватель, слегка наклонив голову вбок и вперед, словно пытаясь заглянуть с другой стороны.

—Причина в профилактических работах, — поясняет капитан. — В ходе которых был обнаружен дефект одного из реакторов во втором сегменте. Его устранение потребовало времени. В конце концов, история с кометой оставила свой след.

—Оставим случай с кометой на соответствующее в плане заседание, — останавливает капитана Согальдо, хмурясь. — Продолжайте по делу.

— Да в тот раз когда пилот Шварц привез очередной контейнер с водным концентратом, — кивнув продолжает капитан, проведя ладонью по виску. — Я разрешил ему отдохнут девять часов. Но так как все десять пилотов основного состава были целиком и полностью задействованы в различных миссиях, а вспомогательный состав по квалификации сильно уступал основному мне в случае необходимости приходилось дергать пилотов с отдыха. Так и с Торсоном, через шесть часов пришло сообщение с планетоида, что они завершили демонтаж установки и нужно забрать старшего помощника Находкина, руководившего непосредственно на месте работами. У меня из основного состава было на месте ещё два пилота, но они вернулись только полтора часа назад и им тоже требовался отдых, выглядели они нисколько не лучше Торсона.

— У вас же были под рукой были пилоты второго состава, — замечает дознаватель.

— Да были и отдохнувшие, но они очень мало летали, тренировка только на кабельном тренажере не очень хорошая практика. А Находкин мой первый помощник и рисковать им я не хотел посылая неопытного летуна. Условия на планетоиде 321 не самые благоприятные, иногда происходят криовыбросы делая разряженную атмосферу мутной. В таких условиям иногда приходиться лететь по приборам, а это умение требует квалификации. И послать ведущего пилота Ли я тоже не мог, он уже девять часов нес вахту на мостике. Сначала я думал заменить его на Шварца, но, учитывая ситуацию, решил, что лучше отправить немного отдохнувшего пилота, чем того, кто уже порядком устал.

—Ваши мотивы нам ясны, — прохаживается Согальдо заложив руки за спину. — Но зачем было доводить до изнеможения команду? Может стоило уменьшить число исследовательских программ?

—Пытались, — вздыхает Перейра оглядываясь на ученых сидящих в рядах участников экспедиции. — Но интересных объектов для исследований было много и научная группа меня поедом ела, чтобы я позволил им исследовать большинство из них. Я отчасти пошел им на встречу и мы составили плотный график, где предусматривалось достаточно времени для отдыха пилотам основного состава.

—Гладко было на бумаге но забыли про овраги, — замечает дознаватель.

—Да, так и вышло, — понуро качает головой Перейра. — Периодически случались поломки, аварии, несчастные случаи, к счастью до того момента без смертельных исходов. Да были серьезные травмы и увечья, но без жертв. Один из пилотов в одной такой аварии сильно поранился у него были множественные переломы, потому на три месяца выбыл из строя. Я конечно стал активно использовать второй состав, но число нештатных ситуаций только возросло, так что сильно это ситуацию не исправило. Мне даже пришлось подкорректировать исследовательские планы, а несколько волевым решением просто вычеркнуть. Но основную часть вылетов занимали грузовые рейсы по доставке азотного сырья, на вторую планету я не мог отправлять малоопытных пилотов. Да и завоз водного концентрата не такая простая задача.

— Мы понимаем в каком положении вы оказались, — стоит дознаватель выставив одну ногу вперёд и вскинув подбородок. — Данные проблемы не новы, прошлые экспедиции сталкивались с похожими трудностями. Но давайте перейдем к сути сегодняшней темы.

— Я вызвал Торсона Шварца, пришлось потратить некоторое время чтобы достучаться до него, — повествует капитан виновато улыбаясь. — Он выслушал в чем дело и сообщил что сейчас же вылетает. Я попросил его лететь на катере номер четыре, так как он двухместный, доставить на 321-й нужно было Боридера и забрать старпома.

—Катер с номером 04 это именно тот на котором был осуществлён контакт с Пилларом? — резко оборачивается на докладчика Согальдо.

— Он самый, — с настороженностью во взгляде отвечает Перейра.

—Почему именно этот транспорт?

—Ну, во первых, он двухместный, один из двух, второй был в это время на второй планете, — поясняет капитан. — А во вторых, данный тип кораблей наиболее маневренный, что в таких полетах достаточно важно, ну и износ у него был меньше других. Использовали его реже остальных, потому вероятность неполадки была существенно ниже.

—Весомые аргументы, — кивает дознаватель продолжая размеренно вышагивать по подиуму. — А Боридер зачем был нужен?

— Я не мог оставить этих олухов без присмотра, — выкрикивает с места Аксель. — Ведь речь шла о демонтаже силовой установки.

— Мы вас ещё вызовем, — Согальдо останавливает эскападу. — Наберитесь терпения господин Боридер.

—Да, он не мог оставить персонал на 321-м без контроля, были там не специалисты, вернее они другого профиля, а энергетические установки очень важны во время работы «поля Кайзера» почти вся энергия уходит на их генерацию и двигатели. Любой источник энергий в это время крайне важен, почти критичен для внутренних нужд.

— Вы виделись с пилотом перед отправкой?

—Нет, — качает головой Перейра. — Не было необходимости, я сделал всё наставления Акселю и он отбыл выполнять поручение.

— Вы следили за их полётом?

—Нет не следил, — пожимает плечами капитан. — Для это есть другие люди, я о них и не думал пока они не исчезли с экранов.

—Что ж господин Перейра, с вами продолжим чуть позже, — кивает дознаватель. — Попрошу вас уступить место господину Шварцу.

Торсон поднимается в одно движение и чуть быстрее чем обычно выходит за трибуну, походя кивает усталому капитану. А тот лишь вымученно улыбается, смотрит в ответ брошенным щеночком.

—Господин Шварц, — останавливается Согальдо чуть впереди трибуны стоя полу боком и вглядываясь в пилота как бы со стороны. — Начните с момента вашего пробуждения. Всякие технические детали, вроде предполётного осмотра катера, опустите у нас есть ваш отчёт.

—Поднялся я в прескверном настроении, — начинает Торсон крутнув плечом. — Будто и не спал вовсе. Выслушал постановку задачи, умылся, собрался и направился в посадочный отсек. Провел предварительный осмотр летательного средства. Сел за управление и стал ждать Акселя.

—Совсем коротко, — вскидывает дознаватель брови пристально смотря на рассказчика. — Мне бы хотелось побольше о ваших мыслях, предположениях о чем-то выходящем за рамки обыденности.

— Не припомню ничего такого, — напрягает мышцы лица пилот, глядя куда-то вниз, — Всё как всегда. Плохое настроение. Мысли… Как я устал, выспаться бы, просто денёк побездельничать. Все в таком духе. Вот несмотря на всю механизацию, автоматизацию, роботизацию, чересчур умные алгоритмы, вроде бы превосходящие по сообразительности человека — но в центре всего в любом случае человек. Просто нагрузка на специалиста возросла многократно, чем на обычного человека. Простым людям стало проще, вот и стоило оно того?

—Философствуете? — вскидывает голову Согальдо расплываясь в сдержанной улыбке. — Простым людям, как вы метко заметили, действительно легче. На их плечах не лежит бремя ответственности. Они не принимают решений, особенно тех, что способны повлиять на судьбы множества людей. Они не ведут за собой массы, не определяют направление развития цивилизации, не формируют будущее человечества, хотя, безусловно, являются его неотъемлемой частью.

Но в этой простоте, в этой отстраненности от глобальных процессов, кроется их своеобразное счастье. Они могут позволить себе быть погруженными в личные миры, в маленькие радости и печали, не обремененные тяжестью мировых проблем. Их горизонт ограничен их собственным существованием, семьей, ближайшим окружением. И в этом ограничении есть своя свобода — свобода от необходимости видеть дальше, от необходимости предвидеть последствия, от необходимости нести на себе груз всего мира.

Да их имена остаются неизвестными, их жизнь не вызывает особого интереса. И, как следствие, они получают гораздо меньше, даже по сравнению с нами. Хотя, признаюсь, запросы у многих из них зачастую превосходят потребности тех, кто наделен правом принимать решения и нести за них ответственность.

Но не стоит их воспринимать некой серой массой, некой средой низшего пошиба, как это часто бывает у недалёких людей чуть приподнявшихся над «безлико» общностью. На самом деле, мы все зависим от них, действуем ради них и разделяем с ними последствия наших дел и решений. Но именно там в этой казалось бы «серой массе» выкристаллизовывается, точнее рождаются идеи, которые вдохновляют нас на созидание и развитие, именно оттуда исходит импульс, определяющий путь цивилизации. Именно из этой массы, зачастую безликой являются истинные самородки и даже гении, чьи открытия и идеи запускают цепные реакции, направляющие общество на десятилетия и даже столетия вперед. Вспомните, к примеру, Максимилиана Кайзера, — человек давший пинок цивилизации в сторону звёзд, что мы до сих пор летаем на этом импульсе в межзвездном пространстве.

Мы, присутствующие здесь, включая вас, господин Шварц, относимся к тем немногим, кто задает направление развития человечества. Мы на виду и, хотим мы того или нет, несем на себе огромную ответственность за будущее.

А технологии, умные роботы… Вот вы пилот высочайшего класса, вы, следуя всём данным, вершина мастерства, и самый совершенный робот не может с вами сравниться. Да, у него скорость, колоссальные объемы информации, хитроумные алгоритмы, техника не знает усталости, вынослива, и в них есть нечто вроде интуиции, заложенной в код.

Но вот парадокс: порой эти передовые технологии спотыкаются на, казалось бы, элементарных задачах, простеньких трудностях, возникающих из ниоткуда. Они допускают ошибки там, где вы, часто даже не задумываясь, легко находите решение. А что происходит, когда наваливается целый шквал проблем, каскад не очевидных сложностей — и мелких, и крупных, и все они совершенно новые, не встречавшиеся ранее, не описанные в базах данных и алгоритмах? Казалось бы, они должны справляться без труда, но вместо этого всё рушится. Увы творение никогда не превзойдёт Творца!

И тут на сцену выходите вы, специалист. Вы, человек, который справляется с этими вызовами, выводит ситуацию из кризиса к благополучному исходу. А если бы на вашем месте был «обычный» человек, как вы выразились, он бы полностью зависел от подобного робота с имитацией разума, и результат был бы соответствующим. Поэтому и нагрузка на таких, как мы, всегда огромна, почти запредельна. Но именно за нами последнее слово, именно нам доверяют, и именно наши решения принимают все остальные.

В зале заседаний тишина все внимательно слушают монолог дознавателя; кто-то просто молча, кто-то кивает, кого-то слова не трогают и он сидит с каменным выражением лица, а кто-то даже приосанивается чувствуя сопричастность.

— Ну и в завершение, — завершает речь Согальдо, — «простые люди», вся эта масса человечества подобна ящику Пандоры, никогда не знаешь, что там есть сущего. Да это во многом зависит и от нас, что мы вынем следующим из этого «ящика пандоры».

—Хотелось бы надежду! — произносит Торсон как только дознаватель умолкает.

—Надежду на что? — делает Согальдо стойку будто кобра перед опасностью.

—Надежду на то, — расправляются плечи пилота и кажется становится визуально больше, — что человечество получит шанс на прыжок в новый мир, а не зачахнет хоть и не на одной планетке, а в рамках солнечной системы, но именно не закуклившись в ограниченном пространстве!

Согальдо резко поворачивается к председателю КАОДа и внимательно в него вглядывается. Леопольдо Парро восседает совершенно невозмутимый спокойно встретив взгляд дознавателя. Переглядываются с четверть минуты и он, резко выдыхая, оборачивается к Торсону.

— Я понял вашу позицию, но продолжайте рассказ!

—Вот сижу я с подобными мыслями, — продолжает Торсон, но тут же уточняет. — С мыслями уставшего человека. Где-то с четверть часа, когда наконец приходит Аксель. Он попенял мне на моё безрадостное выражение лица, уточнил задачу, поворчал на персонал — тех троих, кроме Артура, специалистов и устроившись поудобней в кресле штурмана предложил отчаливать.

—Что-то было отличное от слов изложенных в отчете, — поднимает взгляд Согальдо от текста. — Нечто нестандартное не вошедшее в отчет.

—Нет, не припомню, — хмурит лоб Торсон смотря куда-то в сторону невидящим взором. — Но могу все рассказать ещё раз?

—Благодарю, не нужно, — дознаватель просматривает текст перед собой. — Продолжайте.

—Пока я выводил катер на курс, Аксель рассказывал сальные шуточки. — вскидывает голову с невинным выражением лица. — Хотите чтобы я рассказал какие?

Согальдо взирает на пилота будто видит перед собой умственно отсталого.

— Ну как хотите, — пожимает плечами Торсон. — Выведя нас на курс включил автопилот, того самого умного робота…

—Решили довериться технике?

— А чего там, — пожимает плечами Торсон. — Лететь часа два, маршрут известный, что там может случиться.

—Кто управлял катером при входе в атмосферу?

— Да какая там атмосфера, ионосфера жиденькая, — бросает в зале фразу кто-то из участников экспедиции. Но реплику игнорируют.

— Мы шли в связке с автопилотом.

— Но приоритет был за вами?

— Ну да, стандартная процедура полёта, решение за человеком! — пилот закусывает губу, глаза подёрнуты пеленой, кажется мысли пребывают в прошлом, и только подергивание бровями говорит о прибывании в настоящем.

—Рассказывайте, господин Шварц, — подстегивает дознаватель.

—Задал курс и задремал…

—Вот так просто?

— Ну да, — ещё раз пожимает плечами пилот. — Аксель от меня отстал, с ним кто-то связался и он давал ЦУ, самое время восполнить дефицит сна.

Согальдо внимательно пробегает глазами отчёт и кивает.

—Разбудил меня Аксель, ткнув в плечо со словами — среда за бортом уплотняется. Он имел в виду, что приближаемся к верхней кромке атмосферы, — поясняет пилот. — Недалеко от южного полюса извергался криовулкан, но как-то вяло изрыгал содержимое. Вещество не улетало в пространство, а истекало клубами и струями вокруг, уплотняя атмосферу, правда все эти продукты выброса были далеко от экваториальной зоны, цели нашего полёта, но возмущения в любом случае в атмосферы при таких событиях чувствуются и сказываются на устойчивости полёта.

Я держал руки на штурвале контролируя автопилот и как только бахнуло впереди по курсу, новый более мощный криовыброс…

— Но вы отреагировали даже быстрее электроники? — переводит взгляд на пилота дознаватель.

—Некоторым подобное дано от рождения, к другим приходит с опытом, — Торсон коротко пожимает плечами. — Знаете в «воздухе» висело некое напряжение, явный признак чего-то нестандартного. Это скорее предчувствие сработало, если хотите интуиция. В окружение будто лопнула струна и по ощущениям случилось это где-то впереди, чуть правее по курсу. В таких ситуациях я сначала реагирую, а уж потом думаю. Потому заложил вираж влево.

—Специалисты считают что именно такая ваша реакция и спасла вам жизнь! — очень внимательно смотрит Согальдо на пилота с долей уважения во взгляде. — Вот именно таких вещей не хватает машинам, именно вот этого нельзя запрограммировать!

—Как бы там не было от выброса мы ушли, но от осколков не вышло, несколько прилетело по нам, один особенно удачно ударил по двигателю и я потерял контроль над управлением. Всё что я мог это удерживать немного высоту, но не повернуть. Кабина стала заполняться гарью, благо скафандры отреагировали в момент удара по нам и шлемы закрылись. Но видимость внутри стала ухудшаться. Выведя катер из зоны разброса осколков я приказал Боридеру катапультироваться.

— Я бы назвал это волей случая, — вставляет слово дознаватель. — Если бы все это не происходило с вами, в свете всей совокупности событий!

— Не знаю, что вы хотите этим сказать? — на мгновение пилот крепко сжимает челюсти. — Как только кресло с Акселем вылетело я положил руку на рычаг выброса, но сделать ничего больше не успел. Буквально сразу произошел взрыв внутри катера и мне прилетело сзади по затылку — я потерял сознание. Очнулся уже когда меня тащил…

—Стоп, на этом остановимся, — обрывает рассказ Согальдо. — Что-то необычное вы заметили до потери сознания.

— Не могу сказать, было не до того. А вообще всё необычное, сама ситуация необычна, не должно было этого случиться.

—Может вы во время беспамятства грезили, слышали, хоть что-то.

—Нет, точно ничего, удар и тьма вплоть до момента когда очнулся на шуршащем куске обшивки и…

—Что ж, благодарю вас господин Шварц, — не даёт дознаватель продолжить. — Прошу вас присядьте, а на ваше место прошу выйти Акселя Боридера.

Боридер ловко вскакивает на ноги с задорным выражением лица в два больших шага достигает трибуны, ухватившись за края нависает над ней во весь свой немаленький рост.

—Господин Боридер, — обращается Согальдо к очередному рассказчику, — расскажите вашу часть истории с момента получения указаний от капитана.

Боридер, не отличающийся изысканностью манер даже в присутствии важных персон, начинает рассказ с витиеватых фраз, больше подобающих шумной таверне, нежели трибуне КАОДа. Громко высказывает своеобразное мнение о событиях дня, принимается за повествование. Речь полна витиеватых оборотов, наставления капитана пересказывает вольно, быстро упоминает о собственных сборах и, наконец, добирается до места, где с шутками обращается к пилоту, озвучивает одну из них.

Согальдо, с невозмутимостью мудрого Каа, прерывает словоохотливого докладчика:

—Господин Боридер, всё это, конечно, замечательно. В хорошей компании, за бокалом коньяка, я бы с удовольствием послушал ваши остроты. Но сейчас не время и не место для подобных историй. Прошу вас, вспомните, было ли что-то необычное или странное в тот день, возможно, связанное с пилотом или самим полетом. Нас интересуют любые отклонения от нормы, любые особенности, что-то выходящее за рамки обыденного!

—Странности, — бормочет главный техник по двигательным системам, задумчиво пожевав губами. — Ну, Торсон выглядел как сморчок в засуху, совершенно изможденный. Я говорил капитану, что зря он гоняет людей возить цистерны с концентратом, ведь роботизированные системы могли бы справиться. Да, первая же автоматизированная транспортная посудина врезалась в лед при посадке, но это было из-за криовыброса неподалеку, который резко ухудшил видимость. Облако водно-минеральной взвеси сбило технику с толку. Но её же потом починили, и она вполне успешно возила сырье со второй планеты. Но капитан…

—Господин Боридер, — дознаватель, слегка наклоняется вперед, закладывает руки за спину, без тени эмоций прерывает рассказчика. — Всё это нам прекрасно известно из отчетов и бортовых записей автоматизированных транспортов. Пожалуйста не отвлекайтесь от сути!

—Есть у меня один анекдот на тему — о «сути», — цветёт широченная улыбка на лице Акселя.

Но уничижительный взгляд Сальдо заставляет его осечься.

— Да всё нормально было, — быстро поправляется Аксель. — Усталый человек спит, я разношу тех оболтусов, которые решили поковыряться в силовой установке на планетоиде. Что-то у них пошло не так, даже специализированный робот не мог понять, в чём проблема. А они полезли туда, куда их не просили. Потом, когда мы снижались, и автопилот начал тормозить, я Торсона толкнул, напомнив что пора браться за управление.

Потом мы пошли на снижение. Я смотрел на извержение южного криовулкана. Знаете, как пар от него расходится, а вокруг глыбы льда падают? Красиво, когда смотришь издалека. А потом… потом всё как-то резко произошло. Вираж какой-то странный, потом всё завертелось, удары… один сильный, потом несколько поменьше. Шлем захлопнулся, кабина задымилась, почти ничего не видно. Очнулся я от крика Торсона, чтобы катапультировался. Я даже не соображал, что делаю. Просто сработал рефлекс, вбитый в голову на тренировках по выживанию: кричат «спасайся» — дёргай рычаг и следи, чтобы позвоночник не ссыпался в трусы…

—Стоп, — дознаватель поднимает руку, прерывая его. — До того, как вы покинули катер, вернее, до того, как пилот совершил этот вираж. Вспомните. Не было ли чего-то странного? Может, что-то показалось вам? Какая-то мысль промелькнула? Что-то, что почудилось вам нелогичным, ненормальным?

—Хм, чего-то такого… — скребёт Боридер подбородок, задирает голову и разглядывает потолок. — Не, не припомню ничего. Я же говорю, весь был на нервах разносил чертей за головотяпство, а потом пискнул автопилот сообщая об изменение обстановки, разбудив пилота, обратил внимание на извержение и стал наблюдать за процессом. Нет не припомню, всё вроде нормально… Хотя…

Согальдо, который до этого казался почти дремлющим, мгновенно оживает, подобно змее готовой к прыжку.

—Хотя? — голос звучит настойчиво, он готов впитать любую информацию.

—Знаете, — Боридер погружается в воспоминания, взгляд пустой и отстранённый, — в последнее время всё шло слишком гладко. Ни одной серьёзной проблемы, просто идиллия. Но по-своему опыту могу сказать: если долго нет неприятностей, значит, где-то поджидает что-то серьёзное. Я до этой экспедиции повидал всякое. В тридцать пять лет меня взяли в полёт, это почти предел для тех, кто не в командном составе.

— И когда у вас родилось это чувство, — опадают плечи дознавателя, а выражения лица становится постным. — В полёте?

—Нет, ещё утром, когда я только проснулся. Я даже не собирался лететь на этот чёртов планетоид, будь он трижды неладен. Составлял план профилактических работ, необходимых перед полетом домой.

—Понимаю, — кивает Согальдо начиная вновь прохаживаться по подиуму. — Итак вы покинули катер.

—Ха, покинул, — морщится Аксель словно закусил лимоном. — Меня вышибло как пробку из бутылки с шампанским, я думал что сложусь как карточный домик и будет из меня лепешка, знаете катапультирование это та ещё процедура…

— К сути, пожалуйста, — дознаватель бросает на него быстрый взгляд.

—Как только меня выбросило, включились маневровые двигатели моего кресла. Отличная штука, молодцы те, кто это придумал, — Боридер энергично кивает. — Вместо падения — плавное опускание! Смотрю, наш катер дымит, черный, густой дым валит, ничего за ним не разглядеть.

—Простите, но разве на этом планетоиде, если я не ошибаюсь, атмосфера, хоть и кислородная, но не настолько плотная для горения?

—Это так, но, видимо, повредило кислородные хранилища, и вырывающийся газ оказался достаточным, чтобы загорелось все, что могло.

Дознаватель кивает, внимательно вглядываясь в пилота Шварца.

—Вот дымит наш несчастный кораблик и несет его прямиком к скальному выступу. Я даже подумал, неужели Торсон катапультировался раньше меня. Огляделся по сторонам. И лучше бы этого не делал…

—Почему? — дознаватель останавливает его. — Что вы увидели?

—Увидел, как на меня со спины настигает ударная волна в виде облака пара. А я тут болтаюсь в пространстве, как… как… не буду приводить сравнение.

—Благодарю, — со сдержанной улыбкой произносит Согальдо.

— За пару мгновений как меня достигла волна я увидел мощнейший взрыв от столкновения катера с скальной породой планетоида. И попрощался с Торсоном…

—Как попрощались? — вздевает бровь дознаватель.

— В слух, — пожимает плечами рассказчик. — Прощай дружище, сейчас свидимся!

— Вы не поняли, почему? Ведь Торсон жив! — уточняет Согальдо с лукавым прищуром.

—Вот именно что жив, — сникает Боридер будто из него выпустили воздух, становиться меньше, на лице растерянное выражение. — Я до сих пор не понимаю как он выжил…

—Почему? — не сбавляет напора.

— Вы бы видели как там бабахнуло, все в труху, а он не успел катапультироваться. Это я потом понял почему… Но после такого взрыва там ничего целого не должно было остаться. А тем более выжить!

—Хорошо, — кивок удовлетворения. — Продолжайте!

— Ну думаю, вот и все долетались, Торсон сгорел и меня сейчас приложит в лед, — Аксель протяжно вздыхает. — Но удар оказался не столь сильным как я ожидал, все же разряженная атмосфера, да и стабилизаторы кресла сработали как надо, так что упал я на спину, спинка сидения приняла на себя основной удар. Да я на мгновение потерял ориентацию, но не пострадал единственное меня обдало топливной жидкостью из встроенного в кресло двигателя, но она не воспламенилась, не хватило кислорода. Я выбрался, ругаясь вслух и в эфир, но там были страшные помехи все скрипело и шипело.

Провел диагностику, но к счастью почти без потерь. Хорошо что я одел геологический скафандр, у них питание и регенератор кислорода находиться на груди, не то что пилотские у которых они на спине.

—Скафандр не пострадал?

—Нет, все было в норме, я больше боялся, — Аксель качает головой. — Но вот связи не было, я так и не смог пробиться в эфир ни к станции переработки здесь на 321-м ни на корабль ни на спутник висящий над планетоидом. А также я не имел понятия куда идти, я не успел вставить переносной модуль электронного помощника, он лежал во внешнем кармане, но когда я его поискал там ничего не оказалось, видимо выпал при катапультировании или падении. Над головой висит мутная взвесь, по прежним наблюдением подобная завеса от криовыброса может стоять несколько суток, потому не придумал ничего лучше как двинуться к месту падения катера.

— А что насчет аварийного маяка?

— Я активировал его сразу после диагностики, но, к сожалению, в условиях сильных помех он практически бесполезен. Не совсем понимаю, с чем это связано. Возможно, дело в слабом сигнале передатчика? — отвечает Аксель.

—Это связано с ионизацией газов в верхних слоях атмосферы, которая возникает после криовыброса, — поясняет один из экспертов комиссии. — Кроме того, согласно проведённым исследованиям, на 321-м в газе содержится много электропроводящих элементов и соединений, что приводит к постоянным микроразрядам, мешающим связи. После криовыброса электромагнитный шум может сохраняться до нескольких суток, пока атмосфера не стабилизируется.

—Спасибо за разъяснения, — кивает Согальдо специалисту, затем обращается к рассказчику. — Продолжайте, пожалуйста, господин Боридер!

— Я двинулся к месту крушения, — продолжает Аксель потирая пальцем кончик носа. - Ну, как двинулся — скорее, запрыгал, как кузнечик, лунными прыжками. Местность оказалась на удивление ровной, видимо, недавно здесь разливалась вода из-под льда, заполнив все неровности. До места катастрофы я добрался примерно за три часа. В отчетах я уже подробно описал свои действия и находки, но для вас, в рассказе, скажу так: всё превратилось в прах. Я даже нашел бортовые самописцы, но они сильно пострадали. Два из трех были разбиты вдребезги, даже не представляю, как такое могло произойти. Третий был сильно поврежден, из него торчал кусок рамы, удерживающей форму катера — прочная штука, неудивительно, что она вывела из строя технику. Но в первую очередь я искал хоть что-то от Торсона. В тот момент мне казалось странным, что я не могу найти даже кусочка его скафандра. Ведь он был из графеновой ткани, а такие материалы уничтожить довольно сложно. Пилотское кресло я нашел сразу — искореженное, выгоревшее. Даже металл, из которого был сварен каркас, местами оплавился или изогнулся до неузнаваемости.

— Мы видели чудовищную картину крушения на записях, сделанных планетоходом под управлением Артура Находкина, — добавляет Согальдо с непроницаемым лицом. — Так что представляем масштаб катастрофы.

—Вот-вот, — торопливо кивает Боридер, взмахивая рукой. — Я уже начал беспокоиться, что от пилота и обломков ничего не останется, ничего, что можно было бы символически передать погребальному обряду. И можете представить моё удивление, когда за скальным выступом, чуть в стороне, я обнаружил совершенно целого Торсона. Ну, как целого… В спине, между лопаток, торчал кусок крепления силовой установки. Я уж подумал, что это копье пригвоздило его к камню. Но дальше все становилось ещё более удивительным: крепление не только не пробило его насквозь, но и не повредило скафандр, не прорвало углеродную ткань. Да, батарея и система жизнеобеспечения были мертвы, я проверил. Думал, если он и выжил при аварии, то точно умер от гипоксии. Я повернул его на бок — трупного окоченения не было, двигал его, как живого человека, конечности были пластичны. Я начал корить себя, почему так долго двигался, может быть, ещё мог ему помочь. Но все же подключил переходник диагноста к скафандру Торсона и… удивился ещё больше. У меня сложилось впечатление, что батарея и система жизнеобеспечения только что отключились, так как уровень кислорода и тепла внутри скафандра были почти на нормальном уровне. Но этого не могло быть: с такими повреждениями батареи не работают, да и было видно, что жидкость, служившая наполнителем батареи, вытекала несколько часов назад, и торчащий осколок, расщепивший её, говорил о многом.

—Итак, вы обнаружили Торсона в относительно хорошем состоянии, если не считать его потери сознания, — произносит Согальдо, поднимая указательный палец. — Он не проявлял признаков гипотермии, несмотря на то что лежал на холодной поверхности в скафандре, который не предназначен для длительного использования в таких условиях. Кислорода у него было достаточно, хотя термоустановка и преобразователь кислорода не работали несколько часов.

—Да, это действительно ставит меня в тупик, и поверьте, я разбираюсь в таких вещах. Максимум, который он мог бы продержаться без системы жизнеобеспечения, — это час. Без генератора дыхательной смеси он бы не прожил и получаса.

— Но он был жив и здоров!?

—Ну, за исключением потери сознания. Мой диагност смог восстановить работу системы пилотского скафандра, передав часть своей энергии, и результаты показали, что у него сильный ушиб и, возможно, небольшое сотрясение. Никаких переломов, ни внешних, ни внутренних кровотечений, ни переохлаждения, ни кислородного голодания. Создавалось впечатление, что батарея просто вышла из строя совсем недавно.

—Удивительно, не так ли? — Согальдо наклоняет голову вбок, внимательно изучая Боридера.

—Чудеса, и только, — вздыхает Аксель, пожимая плечами. — Я до сих пор не могу понять, как он смог выжить, лежа на этой ледяной поверхности без энергии целых три часа, из этих скафандров такая среда забирает тепло всего за час, и он должен был превратиться в ледяную статую. Вместо этого я нашел его живым и невредимым.

— И что вы сделали в такой ситуации?

—Как что? — удивленно поднимает брови Аксель. — Я начал спасать его. К счастью, у меня есть привычка всегда носить с собой плазменный резак. Он не потерялся, и я прикрепил его так, что вырвать его можно только вместе с частью скафандра. С помощью резака я обрезал провода, которые нашел рядом, и соорудил переходник для системы жизнеобеспечения. Теперь моя батарея могла поддерживать работу двух систем, но заряд быстро падал.

—Насколько быстро?

— Не так уж и критично, — отвечает он. — Полный заряд батареи геологического скафандра хватает на двадцать часов. Я уже потратил часть энергии, так что на нас двоих должно было хватить примерно на пять с половиной часов. Но у меня ещё оставался девяносто процентный заряд плазменного резака, который мог бы удвоить наши запасы. Но тратить его не хотелось — он не раз выручал меня в сложных ситуациях, ведь он способен резать практически все.

— Вы не надеялись, что вас будут искать?

— На бога надейся… — начинает Боридер, но тут же уточняет. — Я всегда предпочитаю полагаться на себя, а уже потом на помощь извне. Главное, что электронный помощник пилота был на месте и, что удивительно, работал исправно. Но доступа к нему у меня не было. Я надеялся, что, когда Торсон придёт в себя, он сможет открыть систему, и тогда я разберусь, куда нам двигаться. По идее, база должна была быть где-то поблизости, и я надеялся, что мы доберёмся до точки, где сможем установить связь.

— В этом есть своя логика, продолжайте, — произносит дознаватель, подбадривая рассказчика.

— Я нашёл довольно целый кусок обшивки и положил на него Торсона. Правда, его ноги не совсем поместились на этих импровизированных салазках. Я прикрепил кусок кабеля к обшивке и, прикинув направление, потянул товарища за собой.

—Как вы определили, куда идти? — интересуется дознаватель.

— Да просто прикинул. Мы двигались к базе с востока на запад, а Торсон заложил вираж влево, значит, на юг. Соответственно, мне нужно было двигаться на северо-северо-запад.

— Вы почти угадали с курсом, нужно было просто идти на северо-запад, — замечает дознаватель, скорее для поддержки, чем для повторения уже известного.

—Да, но это решение привело к тому, что мы разминулись со старпомом, — сдувая щеки, произносит Аксель. — Я тащил пилота примерно полчаса, когда система сообщила, что он пришёл в себя. Как раз в этот момент оказался у подобия расщелины: с одной стороны скальный выход в виде гребня с другой нагромождение льда.

— В этом месте вы разминулись с планетоходом отправленном на ваши поиски.

— Ну кто же знал, — тяжко вздыхает рассказчик.

—Скажите господин Боридер, — дознаватель обхватывает подбородок, другой рукой ухватив локоть смотря куда-то под ноги. — Кроме чудесного спасение господина Шварца вам что-то ещё показалось необычным?

— Да всё там было необычном на этом чертовом планетоиде, — Аксель закручивает словесную триаду, более подобающую боцману на парусном корабле давней эпохи, чем специалисту его уровня. — Меня всё напрягало с момента восшествия на эту проклятую четвёрку.

—Проклятую? — замирает Согальдо в настороженной позе. — Поясните.

— Да после того как ноль четвертый катер слетал к Пиллару на нем почти никто не летал, кроме Торсона с Кеем. — выпаливает Аксель эмоционально жестикулируя с раскрасневшимся лицом. — Ни один пилот не хотел садиться в проклятый катер.

—Вот как, — расширяются глаза дознавателя, а брови ползут на лоб, поворачивается в сторону капитана внимательно его разглядывая. — Нам это было не известно!

Перейра лишь пожимает плечами:

—Просто суеверие…

—Почему мы об этом не знаем, этого нет ни в одном докладе!?

— А смысл писать о суевериях? — вздыхает капитан отводя взгляд.

— А с чего все началось? — произносит фразу ни к кому конкретно не обращаясь.

—Это пошло от техников, — Боридер бросает короткий взгляд на Мартинеса.

—Это не я, — сжимается Рауль, втягивая голову в плечи. — Это всё Давидян.

— Та-а-ак, — Согальдо подается вперёд, пристально всматривается в капитана. — Слухи, сплетни, интриги.

Перейра молчит, сидит крепко сцепив пальцы между коленями, с едва сдерживаемой неприязнью смотрит на Мартинеса.

—Оставим пока это, — с неодобрением поглядывая на техника. — Вы так не ответили на вопрос!

— Не знаю, что вам ещё рассказать, — пожимает плечами Боридер. — О всех странностях и непонятках я писал в отчетах и докладах. Добавить мне нечего.

—Хорошо, господин Боридер, — кивает дознаватель, зажимает зубами край губы. — Пожалуйста пока присядьте, а сюда прошу выйти господина Находкина.

Старший помощник и заместитель начальника экспедиции бодро вскакивает на ноги и пружинящей походкой занимает место на трибуне. Встаёт расправив плечи, держит подбородок прямо, смотрит на слушателей без тени смущения.

—Расскажите нам свою часть истории!

Старпом зычным голосом, с намеком на улыбку, рассказывает свою часть событий. Поясняет что на 321 планетоид прибыл чтобы оценить фронт работы, установит что нужно демонтировать и вывезти на корабль, а что оставит здесь и законсервировать. На обратном пути может понадобится только часть оборудования, сама буровая установка и жилые модули в обратном полёте не понадобится, но вот некоторые их элементы вполне. Рассказал, как вахтовая команда что-то намудрила с силовой установкой, а он в этом не смог разобраться, о чем доложил капитану. По сути всё уже было готово для вывоза, и только силовой блок нуждался в доработке.

Получив известие о скором прибытии катера и отсрочке прибытия челнока с транспортником на сутки, Находкин начал готовиться. Однако, примерно в то время, когда ожидался катер, станция ощутила слабые, но заметные сейсмические толчки. Это указывало на криогенный выброс неподалеку. Быстро определив место происшествия, экипаж укрылся в модулях, чтобы избежать ударной волны.

Вскоре пришло сообщение с корабля, искаженное сильными помехами. Мощный передатчик, однако, справился, и удалось разобрать, что катер, на борту которого находились Шварц и Боридер, исчез с экранов и не поддается пеленгации. Вероятно, его зацепило выбросом. Естественно, это вызвало беспокойство и предположения о случившемся.

Как назло, спутник ушел за горизонт, и его возвращение ожидалось лишь через пять часов. Это означало, что сканирование поверхности придётся отложить. К тому же, пока не пройдет ударная волна, начинать поиски с помощью роботов было бессмысленно.

Как только всё успокоилось, Находкин сам решил отправится на поиски, отправив вперед пару зондов в предполагаемое место аварии. К счастью расчеты оказались верными и зонды нашли место крушения, вскоре и он сам туда прибыл. Оценил масштаб катастрофы и подивился что кто-то выжил. По следам было ясно один в хорошем состоянии и кто-то травмирован, о чем говорили следы волочения уходящие в распадок между льдом и скалой. Послал туда зонд и увидел пару незадачливых летунов последовал за ними. На месте они вдвоём внесли пилота в планетоход и оказали первую помощь, вернулись на базу и уже дождались челнок под управлением Якуба Юровича, числящегося пилотом второго состава несмотря на профильную штурманскую специализацию. Он уже эвакуировал их троих, так как Боридер сумел разобраться с установкой до прилета челнока.

Естественно он не мог припомнить ничего странного или необычного, на чем и заканчивается его опрос.

Следом выходит капитан и рассказывает свою часть. После Юрович и ряд других участников событий. Но ничего особенного в их рассказах нет.

—Что ж, — вздыхает дознаватель. — Думаю эта история подходит к концу, предлагаю выйти сюда господину Шварцу и ответить на пару вопросов.

—Постойте, я кое-что вспомнил! — вырывается у Боридера, который, сидел наклонившись вперед, над сложенными вместе руками упертыми в колени, а взгляд, застывший где-то в полу, кажется, пребывает в неведомых далях.

—Вспомнили, прошу вас, расскажите, что же такого интересного вам открылось, — Согальдо жестом приглашает его к трибуне.

Аксель тяжело встаёт, с явной неохотой идёт. Бросает оценивающий взгляд на Шварца, медленно движется к трибуне, на лице застыло выражение глубокой задумчивости. Пошевелив челюстями, будто пережевывая что-то невидимое, начинает рассказ, глядя куда-то в пустоту, похоже,сознание унеслось далеко-далеко:

— В тот момент, когда я осмотрелся и повернул голову, чтобы проследить, что произойдет с катером, где-то на краю зрения, в верхней полусфере, я заметил нечто вроде призрачного шара, или, скорее, сферы.

—Так, это уже интригует, — Согальдо складывает руки вместе. — На что это было похоже и какого размера, по вашим предположениям?

— На что похоже…, — рассказчик терёт лоб, взгляд блуждает в пространстве. — Похоже на мыльный пузырь, но без радужных переливов. А насчет размеров… если учесть, что оно находилось над местом крушения, и моё расстояние до него, а также видимый размер, то думаю, где-то с километр.

По залу катиться волна шепота, она как ветер, что гонит опавшую листву по аллее. Тихие голоса сливаются в единый поток, атмосфера таинственности и ожидания повисает под высоким потолком. Каждое слово, произнесенное шепотом, подобно невидимой вуали, вьётся вокруг каждого присутствующего, заставляет прислушаться и вникнуть в суть события. В легком шорохе чувствуется некая загадочность, как будто сами стены зала хранят в себе множество странных историй, готовых вырваться на свободу. Взгляды людей пересекаются, и в каждом из них читается любопытство, смешанное с удивлением, но в то же время — напряжение и волнение. Однако сотни пар глаз направлены на одного человека — Торсона Шварца.

— Но как же вы его разглядели? — дознаватель не обращает внимание на происходящее. — Должен же был быть хоть какой-то оттенок?

—Думаю, был, — кивает Боридер. — Едва уловимый, темно-лиловый, может, даже бордовый. Я не вглядывался, все моё внимание было приковано к падающему катеру, да и ожидал в любую секунду ударной криоволны.

— А почему вы решили, что сфера находилась именно над местом падения?

—Потому что за мгновение до взрыва от шара опустился луч прямо на место падения, словнопрожектор, — морщится рассказчик. — Только луч был таким же призрачным, как и сам шар, почти неразличимым. Я не успел как следует рассмотреть, случился взрыв, и меня тут же настигла криоволна — все завертелось. А когда я пришел в себя и посмотрел на место аварии, там уже ничего не было.

—Как вы думаете, что это было?

—Сначала я предположил, что это что-то вроде местного гало, как бывает на Земле. Но этот чертов луч сбивает меня с толку. Теперь мне кажется, что это явление пыталось предотвратить катастрофу. Я бы, наверное, и не вспомнил про эту сферу, если бы не луч. Но я все же не уверен, что это было. Все случилось как-то слишком быстро, сумбурно, и у меня нет никаких идей или уверенности. Я и забыл про это, потому что навалилось все сразу, да ещё и профилактика двигателей на носу — не до каких-то там видений.

—Тем не менее, благодарю вас за полезную информацию, — кивает дознаватель с задумчивым выражением лица. — Что-нибудь ещё?

—Нет, — Аксель пожимает плечами. — Думаю, это все.

—Тогда вы свободны, — Согальдо закладывает руки за спину. — Присядьте.

Боридер, казалось, уже собрался покинуть сцену, но неожиданно останавливается, ухватившись за край одной рукой. Его взгляд застывает на полу перед собой, выдавая явную нерешительность.

Согальдо, не теряя самообладания, терпеливо ждёт, слегка подавшись вперед и наклонив голову вправо.

— Я тут ещё кое-что вспомнил, — произносит Аксель, поднимая голову с широко распахнутыми глазами и поджатыми губами.

— Да вы с Мартинесом сговорились, что ли? — с наигранным возмущением вопрошает дознаватель.

—Нет, — качает головой специалист по силовым установкам. — Но я теперь понимаю, что он имел в виду, говоря, будто пелена спала. У меня сейчас то же самое чувство. Но я думаю, о такой мелочи не стоит…

—Нет, — прерывает его Согальдо, указывая рукой на трибуну. — Займите место, будьте добры. Прошлая «мелочь» от Мартинеса оказалась ох какой не мелочью.

—Знаете, как я обнаружил Торсона, — начинает Боридер, его голос звучит немного замедленно. — Я наткнулся на Торсона случайно. Уступ, за которым он лежал, почти сливался с окружающей местностью, и без четкого направления было трудно понять, где искать. К тому же, это место находилось на границе поля обломков. Но вдруг я заметил странное свечение над тем местом.

—Свечение? — Согальдо наклоняет голову, его брови поднимаются от любопытства. — Как оно выглядело?

—Представьте себе, как горит костер в пасмурный день, когда его не видно, но над ним все равно образуется легкое зарево. Вот что-то похожее я и увидел. Я тогда подумал: «Что там может гореть? Кислорода не хватает». Решил подойти ближе и увидел Торсона, лежащего на животе, как звезда- раскинув руки и ноги в стороны, а из спины торчал штырь.

— А что именно светилось? — пытается выяснить детали дознаватель.

—Теперь уже не скажу, — отвечает Аксель, пожимая плечами. — Как только я его увидел, все мысли вылетели из головы. Когда же я его после вытащил и оглянулся, света уже не было.

—Как вы думаете, что это могло быть?

— Не знаю, — отвечает Боридер, — может, это был просто отблеск заходящего солнца от забрала его шлема. Теперь даже не знаю.

—Понятно, — говорит Согальдо, — продолжайте, пожалуйста.

—Когда я увидел Торсона, то заметил, что его забрало изнутри выглядело красным, словнобыло залито кровью. Я подумал: «Как же не повезло парню». Но когда я перевернул его на бок и заглянул снова, забрало было абсолютно чистым. Ни крови, ни следов на лице. Вот это меня удивило.

—Почему? — подпирает дознаватель подбородок обхватив локоть.

— Я был уверен, что шлем чем-то залит изнутри.

—Может, это было аварийное освещение от какого-нибудь прибора? От того же диагностического оборудования?

—Нет, выглядело именно так, будто забрало чем-то залито. — Аксель склонив голову смотрит исподлобья. — Возможно, это был отблеск аккумулирующей жидкости из батареи, знаете, она такая темно-оранжевая. Но времени на размышления не было. Диагност сказал, что Торсон жив, нужно было действовать. Собственно, это все.

—Благодарю вас господин Боридер, — говорит Согальдо стоя перед трибуной широко расставив ноги. — Загадок все больше, а ответов не прибавляется.

—Боюсь что их будет ещё больше, — хмуро произносит Аксель.

—Поясните! — резко поворачивается к нему Согальдо сводя брови к переносице.

—Раз, словно ниоткуда стали появляться странные воспоминания, то думаю их дальше будет больше.

—Вот как? — дознаватель пристально рассматривает рассказчика, кажется, желает пробуравить дыру. — Вы вспомнили что-то ещё?

—Нет, — и тут же поправляется, — пока нет.

—Ладно, — Согальдо складывает руки вместе будто хлопает в ладоши. — Раз у вас сейчас ничего нету, то уступите место господину Шварцу.

Торсон, тяжело ступая, выходит на лобное место. Ощущает на себе сотни неотрывных взглядов, словно каждый из них пытается пронзить его насквозь. В этих глазах читается настороженность, у кого-то — заметно недоверие. Другие смотрят со смешанным чувством любопытства и неприятия, и во всех этих взорах часто сквозит явная отчуждённость.

Дознаватель, пристально следя за Торсоном, тихо постукивает кончиками пальцев друг о друга, будто перебирает каждую мысль, каждое слово. Пальцы сложены домиком прямо перед лицом, создавая впечатление сосредоточенности и ожидания.

—Итак, господин Шварц, — произносит он, не меняя позы. — Вы все слышали. Можете ли что-то добавить к рассказанному?

Пилот медленно качает головой, глядя в пустоту — будто пытается собрать осколки воспоминаний, восстановить картину по обрывкам утраченной памяти.

—Нет, — отвечает тихо, медленно набирая воздух в грудь. — Я был без сознания. Первое, что я увидел, когда пришел в себя, это склонившегося надо мной Акселя. Меня мутило, все плыло перед глазами, мне было нехорошо. Я попросил у диагноста сделать мне инъекцию, но с удивлением осознал, что диагност не мой. Но дозу стимуляторов я все же получил.

Вопросы продолжают сыпаться, но ничего нового Торсон сообщит не может. Помучив пилота ещё немного Согальдо решает завершить сегодняшнее заседание:

— Мы опять выбились из графика, и время утекает сквозь пальцы, а мы всё ещё стоим на месте. Возможно, истинная картина произошедшего откроется нам лишь в ходе последующих разбирательств. Ведь завтрашний день обещает быть непростым — нам предстоит обсудить событие, повлекшее за собой гибель человека. И я не удивлюсь, если кто-то из участников, как это уже бывало, преподнесет нам очередной «сюрприз» в виде внезапно нахлынувших воспоминаний. Похоже, это становится нашей печальной традицией.

В зале слышен нервный гул шепотков, он как шипение множества змей - крайне недружелюбен, пугает, заставляет трепетать.

—Объявляю сегодняшнее заседание оконченным, — произносит председатель на весь зал. Кто-то пойдёт отдыхать, а кто-то будет анализировать и сопоставлять все сегодня сказанное. Всем хорошего вечера и до завтра!

Специалисты на трибунах кучкуются что-то оживленно обсуждают, украдкой бросая напряженные взоры на Торсона Шварца. Тот, словно не замечает всеобщего волнения, не размеренно шагает, оставляет шипящее "гнездо" за спиной.

—Пошли, Тор, — Находкин хлопает его по плечу, пытаясь разрядить обстановку. — Бухнем, зальём непонятки горючей водой. Нагнал Аксель мистерию на планетян сухопутных, мог бы и промолчать.

Торсон с протяжным вздохом поднимается с неуютного последние дни места.

—Спасибо, Арчи, — отвечает он, — но пить сегодня мне не хочется.

— Ну посиди хоть за компанию, — не унимается Находкин.

—Что-то нет у меня никакого желания, — Торсон движется к выходу. — Хочется побыть одному.

Артур пристально смотрит вслед уходящему коллеге, в его взгляде читается глубокая задумчивость. Что-то явно беспокоит Торсона, и Артур чувствует, что за этим может стоять нечто большее, чем просто разочарование от сегодняшнего дня.

Глава 8. Белое пламя.

Глава 8. Белое пламя.

С тяжелым вздохом, словно неся на себе всю тяжесть мира, Торсон, волоча ноги, переступает порог комнаты. Его взгляд, еще затуманенный усталостью, сразу же выхватывает мигающий индикатор ассистента – верный знак входящего вызова. И ответ, даже не глядя на экран, очевиден: это Людмила. И стоит этой мысли оформиться, как что-то внутри резко меняется. Плечи, до этого ссутуленные, выпрямляются, губы расходятся в искренней, теплой улыбке, а в глазах, еще недавно потухших, вспыхивает живой, жизнерадостный блеск. Тело словно пробуждается от долгого сна, наполняясь бодрой энергией, и весь изматывающий день, кажется, просто испаряется без следа.

Без лишних движений, но с явной спешкой, Торсон подхватывает коробочку электронного ассистента. С разворота буквально падает на кровать, тут же скидывая обувь, подталкивает подушку под голову и, устраиваясь как можно удобнее, просматривает сообщение. Лицо расплывается в сияющей улыбке – тихая радость переполняет сердце!

Первое сообщение пришло ближе к вечеру: “Привет, Торсон! Наконец-то все мои разъехались, и я могу выдохнуть. Честно говоря, папа подкинул пару толковых мыслей для диплома, да и домашние дела взвалили на себя избавив меня от рутины. Надеюсь, ты скоро освободишься, или вас опять на "соковыжималке" прокручивают?”

Пару слов почти не о чём, но как это приятно. Ведь кто-то помнит о нём и кому-то интересно что с ним происходит. Как мало надо межзвёздному бродяге.

Второе сообщение пришло меньше четверти часа: “Я предчувствую с вас все-таки снимают стружку основательно, как придешь стучись, я в любом случае буду до полуночи на ногах, поболтаем!”

Когда ты странник, чьи пути пролегают сквозь безмолвные просторы космоса и изменчивые потоки времени, все земные почести, титулы и материальные блага теряют свой вес. Они становятся лишь пылью, развеянной ветрами вечности. В этих долгих, одиноких путешествиях, где звезды – твои единственные спутники, а пустота – твой дом, одиночество вечный спутник, а тоска по Земле твоя суть, истинная ценность обретается в ином.

Что действительно нужно такому путнику? Не громкие слова о подвигах, не блеск наград, не уют материального благополучия. А нужно немного - теплое слово, сказанное с искренностью; участие; понимание того, что кто-то разделяет твой путь, пусть даже на расстоянии. Необходимо как воздух знание, глубокое и незыблемое, что ты кому-то нужен, что тебя ждут.

И когда это знание приходит, пусть даже годы спустя, когда в сердце отзывается эхо чьей-то заботы или ожидания, оно наполняется таким невыразимым теплом, что хочется излиться этой волной благодарности, окутав ею весь мир. Это чувство, которое не купишь ни за какие сокровища, и которое делает любое, даже самое долгое странствие, осмысленным и полным света. И все те утраты перестают быть бессмысленными потерями, а обретают смысл долгой дороги вот к этому яркому моменту бытия.

Торсон никогда не думал, что чувство быть кому то важным может быть настолько всепоглощающим, что даже контроль над собственным телом ускользает. Пытается набрать номер, чтобы связаться с Людмилой, но пальцы отказываются слушаться, дрожат и никак не могут попасть на сенсорную панель. Чувствует, как что-то влажное скользит от уголков глаз к ушам.

Вскакивает, вытирает лицо и делает несколько физических упражнений, сосредоточившись на правильном дыхании, чтобы взять под контроль охватившее волнение. Умывшись и оценив отражение в зеркале – которое выглядит вполне обычным, лишь легкая усталость выдаёт непростой день – возвращается на прежнее место. Устроившись поудобнее, наконец жмёт на вызов. Через десять секунд в проекции появляется Людмила. Ее огромные изумрудные глаза, казалось, проникают в самую душу, а широкая, светлая улыбка умиротворяет встревоженное сердце. На ее лбу блестят мелкие капельки пота, да и одета еще легче, чем в прошлый раз: в невозможно коротенький топик и лазурные шортики, еще короче предыдущих.

— Привет! — произносят они одновременно, словно достигнув полного согласия, и их голоса, словно синхронный дуэт, разносятся по комнате. Оба смеются, легко и искренне.

— Торсон, по твоему состоянию я вижу что вас сегодня пропустили через соковыжималку, - склоняет она голову вбок.

— Не без этого, - отвечает он широко улыбаясь. - А ты Люда, вижу, спортом занималась?

— Нет что ты, мне пока не до этого, - отмахивается девушка окидывая взглядом комнату. - У меня тут очень жарко, нужно регулировать климатическую установку. Дедушка Аарон пока был жив, всё хотел установит дистанционную автоматическую систему с умными алгоритмами. Купил даже, в чулане стоит агрегат пылится. Не успел. Папа тоже всё хочет поставить более современное, штукой которой можно командовать силой мысли, а то что в чулане находиться уже старье, но тоже никак не сподобиться. Потому, так и стоит древняя установка которая управляется нажатием кнопочек. Можно конечно и пультом, вот только его давно никто не видел, приходиться каждый раз совершать лишние телодвижения. А мне просто неохота идти, вся в работе.

— Я тебе помешал? - Торсон виновато улыбается.

— Нет, ни в коем разе, - Люда спешно мотает головой. - Я наоборот после общения с тобой получаю заряд бодрости, приходят новые идеи. Ты почти что моя Муза.

Девушка вскинув подбородок с искрящимся взглядом жизнерадостно смеётся.

— Кем я только не был, - улыбается мужчина в ответ. - Но вот Музой впервые.

— Тор, у меня две новости, - вкрадчиво начинает она. - Одна хорошая, друга… не знаю как ты к ней отнесёшся.

— Давай со второй! - Торсон сгоняет улыбку с лица, но не даёт ход воображению.

— Завтра на Землю прилетает деда Антон, один, - произносит Людмила спокойным голосом, внимательно отслеживая реакцию собеседника.

— Синявин? - уточняет он вопросительно изогнув бровь.

— Да он, - кивает девушка с полуулыбкой. - Мой новый дедуля и второй муж Людмилы Николаевны.

— Это хорошо или плохо, - Торсон почему то не чувствует каких бы то ни было эмоций, информация по факту носит нейтральный характер. - А чего это именно сейчас?

— Ну, не знаю, оценку дать не могу, просто сообщаю, - пожимает она одним плечиком и капли пока переливаются на нем бриллиантовыми отсветами, сбивая Торсона с серьезного настроя. - А сейчас, потому как дела у него какие-то срочные, а еще он хочет принять участие в празднования дня Единения, что приходиться на следующую среду.

— А что за еще за новость?

— Я закончила диплом!

— О, поздравляю!

— Рано еще, - мотает она головой, а непослушная прядка волос липнет ко лбу. - Мне еще его надо перепроверить, сделать вычитку и уже в понедельник сдам на проверку, не буду тянуть, чтобы не сомневаться и буду готовиться к защите.

— Постараюсь тебе не мешать, - начинает было Торсон проявлять тактичность.

— Так стоп! - вскидывает Людмила руку в останавливающем жесте. - Не хочешь ли ты сказать, что в субботу не приедешь ко мне в гости?

— Хм, - его глаза широко раскрываются.

— Никаких Хм! - резко обрывает девушка неказистую фразу. - Субботу выделяю на тебя, мои все равно только в воскресенье вернуться, там и закончу все дела по диплому, потерпят.

— Тогда договорились! - соглашается Торсон покорно и с удовольствием.

— Идеи есть? - вопрошает девушка хитро поглядывая на него.

— Честно говоря не очень много, я мало что тут знаю, многое изменилось, - признается мужчина. - Думаю, просто, прихватить чего-то вкусненького.

— Идея правильная, - прижимает Людмила пальчик к подбородку смотря куда-то вверх. - Но давай немного её доработаем. Неподалеку, у транспортного узла, есть чудесная кофейня-кондитерская, где можно найти множество восхитительных угощений.

— Годится, - спешно соглашается он.

— Там и встретимся, - озаряет лицо Люды счастливая улыбка, но тут же обретает несколько виноватый вид. - Да, я знаю, что сочетание быстрых углеводов с белками и жирами – это, мягко говоря, не самая полезная комбинация. Но я такая сладкоежка, и по особым случаям, очень редко, позволяю себе такие маленькие слабости. Я очень обожаю эклеры с масляным кремом, надеюсь от одного раза атеросклероз я не заработаю.

— От одного раза точно нет, - смеётся Торсон. - Кстати у нас в экспедиционный паёк быстрые углеводы не входят, там нет белой муки и сахара. Есть глюкоза, но она у нас числится в категории медицинских препаратов.

— О как, не сладкая же у вас там жизнь была, - строит девушка брови домиком вытягивая губы трубочкой.

— Отнюдь, у нас было полно сладкого только не углеводного происхождения, всякие полисахариды, стевизоиды и так далее.

— А что вы еще ели, - заинтересованно вопрошает девушка блестя изумрудными зеницами. - И что тебе больше всего нравилось?

И пошел разговор вокруг кулинарной темы. Торсон вспоминал быт в экспедиции их образ питания, любимые блюда. Она рассказывает о своих предпочтениях о том что ела особенного или экзотического. Постепенно разговор переходит на вкусы и предпочтения близких и друзей. В конце концов разговор переходит на родителей. Первой о своих рассказывает Людмила, а потом просит и Торсона рассказать о своих.

— А что стало с твоими родителями, - начинает Люда, - если можно поинтересоваться. Как их звали?

— Можно, ободряюще улыбается Торсон. - Нет в этом ничего такого. Они давно умерли, за несколько лет до возвращения 11-й экспедиции. Отца звали Гуннар а мать Вальпургия.

— Ого какие редкие имена, - вскидывает девушка бровь, чуть склоняя голову. - Так значит ты у нас Торсон Гунарович Шварц.

— Вот не надо этого, - мотает Торсон головой, но при этом широко улыбаясь. - У нас так не принято, эти отчества. Двойные, тройные имена – пожалуйста, но без этого. Мне и Людмилы Николаевны хватило, с её любовью к переиначиванию моего имени на все лады.

— Я знакома с ними, - еще больше склоняет Людмила голову в бок. - Скучаешь по родителям?

— Хм, - Торсен на минуту погружается в задумчивость, смотря куда-то в сторону. - Знаешь, я знал, что когда я вернусь оттуда я буду младше моего брата, тогда я находил это забавным. А что касается родителей, я наверное боялся, что мне придётся их хоронить, я их очень ценил и не хотел видеть их смерть, так что в этом пункте мне разрыв во времени был даже в облегчение. Я давно смирился с мыслью что они умрут, да мне было грустно, но это был факт который я четко осознавал. Дело в том что мы с братом у них поздние дети. Причина в том, что у папы и мамы вначале были другие семьи. У мамы первый муж не хотел детей, а потом он нашел другую женщину моложе и бросил маму. Отец тоже был женат, но его первая жена не могла иметь детей. Она долго лечилась, но это ни к чему не привело, они уже планировали усыновить кого-то, но первая жена папы вдруг погибла в результате несчастного случая. Что интересно, моя мама и первая жена папы были коллегами по работе и даже немного дружили и все четверо знали друг друга, иногда участвовали в некоторых совместных сабантуях. Папа с мамой симпатизировали друг другу с самого начала, но дальше легкого флирта они не заходили. И вот расставание мамы с первым мужем и смерть папиной первой жены произошло одно за другим в течение нескольких недель. Естественно мама пришла на похороны коллеги, а потом и на поминки, а потом и помочь и так они сошлись два одиночества. А ведь маме было уже за тридцать а папе под сорок, я родился когда отцу было уже сорок, а брат еще через семь лет, правда его они не планировали, так получилось. И вот однажды когда мне было семнадцать, отцу стало плохо. Его увезли в больницу и нам сообщили что скорее всего он умрёт. Так что мы готовились, вот тогда-то я и осознал, что родители смертны. К счастью — диагноз поставленный отцу оказался врачебной ошибкой и он всё же поправился. Так что когда я улетал они оба были в полном здравии.

— Вот ведь штука судьба, - начинает девушка внимательно смотря на собеседника. - Не случись неких событий жизнь бы шла другим чередом, и сколько бы не случилось замечательных вещей…

Людмилу что-то отвлекает она отклоняется в строну выходя из поля проекции, но через десять секунд появляется вновь, со слегка печальным лицом:

— Вот что за напасть!? Весь день никого я не интересовала, а тут вдруг понадобилась.

— Что-то срочное? - Торсон теряет улыбку.

— Нет, - качает головой девушка, - Это Николаша, но ответить придётся иначе замордуют вопросами.

— Тогда давай прощаться, - сдержанно улыбается он.

— Пока, Тор, до завтра!

— Спокойной ночи Люда, до завтра!

И девушка тут же отключает связь переходя на другую линию общения. Торсон задерживает её проекцию перед собой разглядывая каждую деталь. Лежит пребывая в благодарственном состоянии мечтая о предстоящей встречи. Не замечает как сознание соскальзывает в сон.

Утро нового дня! О сегодняшнем дне сильно не беспокоиться, событие вынесенное на сегодняшнее заседание Торсона напрямую не касается, только косвенно. В момент происшествия он находился в корабельном лазарете, поправлял здоровье.

Первым делом подхватывает коробочку-ассистента, мигающего оповещением. Одно сообщение от Люды, написано семь минут назад.

“Доброе утро Тор, мои поспать мне не дали, привезли дядю-деду Антона, он всё утро задавал мне странные вопросы. Похоже мои догадываются, что ты был здесь. Пока!”

— Хм, Очень интересно? - хмыкает в пространство пилот. - Кто это у них там такой прозорливый…

Посылает сообщение с приветствием и словами поддержки. Бодро встает и занимается утренним туалетом собираясь на очередное заседание.

Торсон заходит чуть раньше председателя Парро. Умиротворённое лицо обращает на себя внимание, вошедшего участника КАОДа разглядывают с интересом, но и с долей удивления. Леопольдо Парро проходя мимо одобрительно оглядывает пилота, чуть кивает с намеком на улыбку в уголках губ.

Участники усаживаются по местам.

— Добрый день господа участники КАОД-12, - приветствует председатель коммисии. - Сегодня у нас на рассмотрении результаты исследований лунной системы планеты гиганта и несчастный случай на седьмой луне с гибелью людей.

Лицо Даниэллы Кратт теряет маску спокойствия, уголки губ идут вниз, брови чуть сходится в глазах мерцают бриллиантовые отсветы влаги. Капитан вздыхая скрещивает руки в глухой замок, вытягивает ноги клодя праую поверх левой, лицо насупленное взгляд хмурый.

— Итак начнем сегодняшнее заседание, - словно сытый удав выходит Согальдо на подиум. - И первым прошу занять трибуну, капитана Филиппа Перейру.

Капитан вопреки внешнему виду, легко подскакивает и держа осанку с непроницаемым видом выходит вперёд.

— Господин Перейра, скажите, почему вы не стали добывать водный концентрат на седьмом спутнике с условным названием Воскресенье, - вопрошает Дознаватель обхватив подбородок правой рукой а левой поддерживая локоть. - И почему, интересно, дни недели.

— По поводу названий лунам, это Мартынов постарался, - капитан быстро пожимает плечами. - У Юпитера крупнейшие спутники носят наименование Галилеевские, вот и астрофизик решил крупнейшие луны как-то выделить, назвав их “Недельными”, ближайшая луна получила название Понедельник и последняя седьмая самая крупная Воскресенье. Поскольку никто не возражал против этой системы, названия "Недельные" прочно укоренились за этими семью спутниками.

Причины, по которым мы отказались от использования крупнейшей луны в качестве источника сырья, довольно очевидны. Во-первых, её близость к газовому гиганту, чьё мощное гравитационное поле требует постоянного учёта при перемещении в этой системе. Во-вторых, наличие множества обломков и мелких тел в орбитальной системе лун, а также её непрерывное вращение вокруг материнской планеты создают дополнительные сложности.

Сама эта луна, которую мы называем Воскресенье, представляет собой внушительный планетоид, почти планетарного масштаба – её диаметр достигает почти десяти тысяч километров. Она обладает собственным магнитным полем и атмосферой, состоящей из азота и кислорода. Хотя плотность этой атмосферы сравнима лишь с марсианской, она всё же является значимой. Гравитация на Воскресенье составляет примерно треть земной, а близость к радиационным поясам гиганта добавляет рисков.

Но главное, что показали наши зонды, – это существенная разница в чистоте льда. На 321-м планетоиде лёд оказался на порядок чище, практически без примесей. В то же время, на Воскресенье было обнаружено огромное количество различных вкраплений. Кроме того, Воскресенье по своей структуре напоминает галилеевскую Европу: там практически отсутствует выходы твёрдых скальных пород, в отличие от 321-го планетоида.

Мы посчитали что опасно ставить там добывающую станцию.

— Но в итоге 321-й оказался худшим выбором, - с заложеными за спину раками Согальдо на одной пятке разворачивается к капитану.

— На тот момент мы не предполагали, что при сближении орбит гиганта и планетоида, последний становится нестабильным из-за воздействия гравитационных сил. До этого всё время наблюдений 321-й был спокойным объектом. Что и предопределило наш выбор.

— Вы всеже решили на Воскресенье основать исследовательскую станцию?

— Да, наши специалисты предположили, что раз подо льдом существует океан, то там возможна жизнь. Ведь, как оказалось на практике, жизнь — не такая уж редкость.

— Примитивная жизнь, конечно. Самые развитые из найденных представителей — цветы Глюцении с Иони и пушистики Квигли с Цедонии — лишь подтверждают этот факт, — уточняет дознаватель. — К тому же, согласно последним теориям, разумные цивилизации настолько разделены во времени и пространстве, что вероятность встречи с ними практически равна нулю.

— Наши учёные очень хотели найти что-то значимое, — продолжает Перейра, кивнув в знак согласия. — Особенно Мартынов, он мечтал увековечить своё имя в научных анналах. Вот и настояли на установлении станции и буровой установки для проникновения под лёд.

— Хорошо, — кивает Согальдо, оглядывая участников экспедиции. — Тогда прежде чем продолжить, стоит обсудить результаты работы исследовательской группы на Воскресеньи.

Начинается обсуждение результатов и данных собранных исследователями. Один за другим выступают участники высадки на ледяную луну, но в целом речь идет об уточнениях некоторых данным и выслуживание разных гипотез.

Было установленно, что лёд на луне содержит значительные азотные примеси, что там встречаются слои с нитритом натрия и как следствие оксидом натрия. А вместе сними полости наполненные кислородом иногда даже водородом. Лазерное бурение было исключено, так как могло привести к взрыву. Потому бурение было проведено вибрационным способом при помощи самоходной головки на графеном тросе.

Закончив с вопросами, интересующими комиссию, дознаватель вновь берёт слово:

— Вынужден прервать столь познавательную научную дискуссию и пригласить к трибуне Торсона Шварца.

Брови Торсона взметаются вверх, глаза расширяются, челюсть слегка отвисает, и голова невольно склоняется набок. Однако быстро берёт себя в руки, поднимается и бодрым шагом направляется к трибуне.

— Скажите, — Согальдо задумчиво пожовывет губу, — вы были первым, кто посетил Воскресенье?

— Да, я осуществлял доставку первой группы исследователей, — подтверждает пилот, кивнув. — В общей сложности я совершил шесть рейсов на луну и один экскурсионный вылет для детей.

— Прекрасно, мы ознакомились с этими данными, — лицо дознавателя озаряется искренней улыбкой. — Как всё прошло?

— Наилучшим образом, - скользит по лицу пилота раслабленная улыбка, брови чуть приподнимаются а светящийся взгляд скользит поверх рядов с участниками комиссии. - Я привёз их на самом большом шатле, с комфортом. Многие из них и не помнили жизни на Земле, исключение составляли лишь старшие дети капитана и ведущего пилота, остальные же родились уже на борту корабля и знали лишь замкнутое пространство.

Хотя они проводили много времени в симуляторах мультимерных измерений, реальность оказалась для них чем-то совершенно иным. Страх перед открытыми пространствами сдерживал многих из них от выхода на поверхность. Однако две старшие дочери Перйры и оба сына Ли не стали медлить: они выбежали наружу, стремясь собрать местный иней в снежки. Но, к сожалению, этот иней оказался слишком рыхлым и не поддавался формированию.

Старпом, сопровождавший детей, быстро нашёл выход из ситуации. Он использовал клапан сброса температуры, и водные кристаллики начали слипаться, превращаясь в настоящие снежки. Вскоре старшие дети устроили настоящую снежную битву, и, увидев их веселье, младшие тоже осмелились и присоединились к игре.

Находкин, до этого сгорбившийся, выпрямляется, расправляя плечи, лицо озаряет широкая улыбка, и он в такт слов рассказчика энергично кивает.

— Как долго вы были на поверхности? — спрашивает модератор.

— Часа четыре, — отвечает Торсон, снова переводя взгляд на дознавателя. — Мы еще долго наблюдали за местным небом.

— Прекрасные виды, — кивает Согальдо. — Мы полюбовались ими на записях.

— Не-еее, — усмехается пилот. — Одно дело запись, и совершенно иное — реальное пребывание на месте. Справа от нас, выглядывая наполовину из-за горизонта, царствует планета-гигант с совершенно невероятными узорами облаков. Чуть дальше, будто из-под нашей луны, выходит яркая дорожка кольца. Оно, конечно, не сравнится с кольцами Сатурна, но заметно больше подобных у Юпитера. Эта яркая дуга словно устремляется к местному солнцу, которое стоит чуть выше дуги кольца. А вокруг — большие и малые серпики многочисленных лун, а в зените — яркие звезды, рассеянные по Млечному Пути. Это завораживающе!

— Рад за детей, - складывает дознаватель руки вместе словно желая похлопать.

— Да, они не хотели улетать, но вывезти их на экскурсию больше не получилось из-за ряда тргических событий.

— Понимаю, - Согальдо пристально всматривается в рассказчика. - Итак к трагедии. Это вы доставили на Воскресенье астрофизика Мартынова.

— Да, - Торсон коротко кивает. - Как и еще троих человек на смену предыдыщей группе. Это был мой предпоследний вылет перед отправкой на 321-й планетоид. После высадки новой группы и перевозки на корабль старой я отправился отдыхать. А потом мой отдых прервали с заданием везти Акселя и забрать старпома.

— Как себя вел Григорий Мартынов пока был в вашем поле зрения? - интересуется дознаватель, двигаясь по змеиному будто не шагает а скользит по подиуму.

— Радовался как дитё!

— Почему, - замирает Согальдо со слегка склонённой головой.

— Как почему? — Торсон жестикулирует, словно намереваясь развести руки в стороны, но останавливается, упираясь ими в края трибуны. — Капитан не выпускал Гришу, опасаясь за его безопасность. Однако, когда до пробития льда до океана на Воскресенье оставались считанные метры, Мартынов предъявил капитану ультиматум. Гриша же страстно желал совершить хоть какое-то значимое открытие. Он был убежден в существовании жизни на Воскресенье, и эта уверенность передалась всей экспедиции, которая с нетерпением ждала момента, когда пробьют ледяной покров.

— Продолжайте, - дознаватель скрещивает руки на груди выставив правую ногу вперёд и вздев подбородок.

— Он радовался, так что не мог спокойно сидеть в кресле, постоянно ерзал, так ему не терпелось попасть на поверхность. Группа на станции специально остановила бур на последних метрах дожидаясь прибытия Мартынова, чтобы вместе совершить пробитие и запуск первого подводного зонда.

— Вы присутствовали при этом событии? - Согальдо не то спрашивает, не то доводит до сведения данный факт.

— Да, - кивает с приподнятой бровью пилот. -Мне пришлось задержаться, так как я должен был вернуть прошлую смену исследователей обратно.

— Вы трогали оборудование? - замирает дознаватель будто земноводное в засаде, следя холодным взглядом за рассказчиком, стоя замерев напоминая статую и будто не дыша.

— А это тут причем? - вскидывается Торсон, глядя пристально на вопрошающего сузив глаза.

— Госпожа Кратт, - резко разворачивается дознаватель в сторону участников экспедиции. - Вы знали, что ваш партнёр Григорий Мартынов вель рукописный дневник, по старинке?

— Да, - кивает женщина. - Когда я его видела сидящим за столом и пишущем что-то в блокноте, то всегда удивлялась этому, ведь можно надиктовать ассистенту и получить всё в любом виде, даже анимированном, а тут писать рукой.

— Чем он мотивировал свою привычку.

— Тем что во время письма задействуются значительные участки мозга часть из которых в обычных условиях невостребованы, а ему очень важно иметь развитый мозг. Сетовал что многие современные люди не пользуются рукописным письмом тем самым уменьшая собственные когнитивные возможности в итоге теряя конкурентные преимущества.

— Не зря в школах введен предмет рукопись, - кивает Согальдо. - Вы знали что он пишет в своем дневнике?

— Знала, но я никогда не заглядывала туда, - едва заметно кивает Даниэлла. - Гриша всегда делился своими мыслями о том, что пишет, не вдаваясь в подробности, а лишь общими чертами. Он спрашивал моего совета, и это было одной из причин, почему он мне так нравился – он открывал мне свой мир. Совсем не то, что Торсон, который никогда не раскрывал своих истинных чувств и держал свой внутренний мир под семью замками, окутанный ледяной отстраненностью.

— Простите госпожа Кратт, ваших отношений с господином Шварцем пока касаться не будем. - Согальдо поднимает руку в останавливающем жесте. - С вашего позволения я зачитаю кусочек из дневника Мартынова.

Женщина только пожимает плечами как бы говоря, чего уж там итак всё читано перечитано.

Дознаватель поднимает перед собой невесомый лист планшета, обретая на его просвет почти демонический вид, становясь под искажениями прозрачной субстанции гротескно ирреальным:

— Наконец то я здесь, приближается момент последнего пуска и мы наконец… Так стоп…

Прерывается дознаватель, прокручивая невидимый окружающим текст.

— Вот здесь. Припёрся Тор со своей раздраженной мордой, - Согальдо коротко взглянув на пилота, оправдывается, - простите здесь так написано.

— Так дальше, - ищет дознаватель потерянную строчку. - Я его понимаю капитан гоняет парня как ишака за дровами по горным тропам, он хочет поскорее вернуться и наконец то отдохнуть. А мы тут резину тянем. Вот только на кой ляд он сует свои кривые ручищи куда не след! На кой он лапает установку будто личную собственность, поглаживает словно бабу по ляжкам, заглядывает во все отверстия, лучше бы своей Еве… так это читать не буду!

— Интеллигент Гриша в своём репертуаре, - снисходительно улыбается Торсон. - В приватной обстановке он словно другой человек и не стеснялся на выражения.

Даниэлла Кратт легко улыбается с опущенными уголками губ, чуть блестящими глазами под едва вздернутыми домиком бровями.

— Наконец буровики отогнали его наорав, - не обращает Согальдо внимание на реплику. - Пуск и удивлённые лица всёх троих буровиков, разом они оглядываются на Тора меряя его взглядами. Я понимаю их удивление, установка последнии недели вибрировала и пищала, они мне постоянно докладывали, шутка ли пробить тридцать километров льда это вам не лунку на озере просверлить для рыбалки. А тут вдруг работает будто на стенде… Но я думаю за те несколько часов, что установка стояла без дела, напряжение спало и механизмы пришли в норму.

Вот только пока все глядели на Тора я краем глаза уловил какое-то свечение от монитора диагностики буровой, оно обычно салатово-зелёное вдруг стало слегка лиловым или фиолетовым, это длилось пару мгновений и свечение на миг охватило всю надлёдную часть устновки, едва уловимое мерцание словна масленный налёт. Наверное мне показалось, странно всё это, может отсвет солнечных бликов от чего-то… Тут запищал зуммер оповещая о пробитии льда, всё повернулись к установки, я же бросил взгляд на Тора и мне вдруг показалось что и его забрало отсвечивает чем-то розоватым… Но длилось это мгновения всё понеслось вскачь… давление воды начало выпихивать бур, но к счастью заглушка выдержала хотя по всёй окрестности прошла легкая дрожь и раскатистый треск… Свечение, что это наваждение, усталость или игры световых излучений…, надо будет по прилёту с Данечкой обсудить…

Данеэлла резко опускает голову пряча влажный блеск глаз.

— Господин Шварц, - обращается Согальдо закончив чтение. - Зачем вы трогали оборудование, ведь раньше по словам очевидцев вы абсолютно не интересовались установкой и самим процессом бурения?

— Так раньше там ничего интересного и не происходило, - пожимает плечами Торсон глядя на дознавателя с полуулыбкой. - На бурение льда я и на 321-м насмотрелся откуда вывозил водный концентрат. А тут в преддверии события.

— Какого? - замирает Согальдо в неловкой поле в полуразвороте в полунаклоне.

— Как какого, - пилот с недоумением поглядывает на вопрошающего. - Я же говорил уверенность Григория передалась и мне, я был уверен, что мы там что-то найдём. Не знаю, медуз каких нибудь или чего доброго разумных осьминогов. Вот мне и хотелось приобщиться к событию, взяло любопытство хотелось запечатлеть момент рассмотреть все детали, так сказать приобщиться, чтобы потом рассказывать всё в мельчайших подробностях.

— Принимаю, - дознаватель полностью разворачивается в сторону рассказчика закладывая руки за спину но стоя с чуть опущенной головой, будто глядя исподлобья. - А что вы можете сказать о замеченном свечении?

— Не замечал ничего такого и насколько знаю и другие тоже.

— Да вы правы никто боле ничего подобного не упоминал, более того Григорий Мартынов о подобном не упоминал и в своих отчетах, только эта запись в дневнике чудом сохранившемся в той катастрофе.

— Я действительно не могу ничего сказать, я в тот момент был удивлен и рассматривал людей пялящихся на меня с явным недоумением кторое просматривалось даже через забрало шлемов.

— Я не понимаю, чего вы все к Торсону пристали, - возмущается старпом привстав на месте. - Там было девять человек и все лапали эту злополучную буровую, но косились на Тора, как что странное так сразу господин Шварц. Такое чувство, что все косяки хотят повесит на него.

— Господин Находкин никто его не в чем не обвиняет, - щурит Согалдо глаза чуть наклоняя вперед голову под сходящимися к переносице бровями с учащеными вздохами и сжатыми губами. - И пожалуйста, не мешайте опросу или я буду вынужден удалить вас из зала заседания. Потерпите дойдёт слово и до вас.

Артур плюхается обратно на сиденье скрещивая руки на груди и поглядывая на дознавателя исподлобья.

— Продолжим, - обращается Согальдо к пилоту. - Но вы не стали задерживаться не смотря на пробитие твёрдой части льда, дольше хотя вас и упрашивали.

— А чего ждать-то там всё оказалось не так как мы думали, твёрдая корка преврашалась внутри в некую гелевую жижу и неизвестно сколько эта вязкая масса глубиной, так что ждать смысла не имелось, может там еще десяток километром, пока зонд пробьётся к чистой воде. А я за это время уже не только слетаю и отдохну, но и успею вернуться за оставшейся командой. Потому и настоял на возвращении.

— Что ж, я понимаю вашу позицию, - Согальдо становится вполоборота к трибуне смотря на Кея. - Прошу вас господин Шварц присаживайтесь на место. А за трибуну попрошу выйти господина Кариясу.

Штурман вначале провожает пилота взглядом до места и только потом выходит вперёд.

— Господин Кариясу, - обращается дознаватель к нему. - Вы помимо штурманской специальности обрели и пилотскую специальность став пилотом второго состава.

— Да, мне всегда было интересно летать и управлять кораблём, - объясняет штурман оглядываясь на своего друга. - И моим учителем был Тор.

— Итак в тот день, - Согальдо неспешно вышагивает по подиуму, наклонив голову и глядя сквозь пол. - Вместо Торсона забирать исследователей с Воскресенья полетели именно вы.

— Это так, - протяжно вздыхает штурман. - Тор лежал в госпитале под наблюдением все пилоты основного состава заняты, вот и пришлось лететь мне.

— Вы не опасались?

— Нет что вы, я уже шесть раз летал с Торсоном и мне был известен маршрут и все его сложности, дружище мне подробно все объяснил во время наших полётов, особенно на что обращать внимание и каких неожиданностей стоит остерегаться. Куда в другое место я наверное бы поостерегся летать с людьми, на туже вторую планету, например, но на Воскресенье я отправился без опасений.

— Туда вы летели один?

— Да, после происшествия на 321-м капитан приказал сворачивать все неосновные экспедиции к которым и относилась исследовательская станция на ледяной луне.

— Не смотря на протесты Мартынова.

— Именно его в первую очередь и отзывал капитан, соответственно именно эту миссию завершали первой. Я был инструктирован забрать Григория и одного его коллегу, а остальные должны были демонтировать часть оборудования и отправит с автоматическим транспортником, остальное консервировать и ждать пока их заберут. Скорее всего должен был бы полететь опять я.

— Как прошел полёт?

— Как по маслу, я все делал как меня учил Торсон, думаю видел бы он мой полёт то гордился бы собой как учителем.

Торсон сложив руки вместе и смотря в пустоту молча кивает.

— Итак вы прибыли на луну Воскресенье, - направляет Согальдо рассказ Кея.

— Я приземлился, или точнее прилунился на площадке между буровой и жилыми модулями. В это время Мартынов и один из техников возились с манипулятором подводного зонда, на меня даже не обратили внимание. Остальные участники вышли из жилого модуля встречать меня.

Кей в общих чертах рассказывает что делал по прилёту как грузили вещами шаттл и как их игнорировал астрофизик, ссылаясь на то что по приказу капитана у него время до конца дня, а это значит ещё три часа и только после этого он прервёт свое наблюдение за подводным миром.

— Там что-нибудь было? - выражает любопытство дознаватель от лица всех присутствующих специалистов.

— На тот момент нет, - качает головой штурман.

— Что значит - на тот момент?

— Случилось следующее, - протяжно вздыхает рассказчик состроив брови домиком. - Когда мы полностью загрузили то что должны увезти в этот раз я положив вещи Григория в грузовой отсек, вышел с намерением силой затащить его в шаттл, но не успел я сделать и двух шагов, как он…

— Мартынов?

— Да Гриша, - подтверждает штурман. - Закричал вместе с напарником Ура! а потом - Я нашел! Эврика, эврика! Я нашел! и снова - Ура.

— Кто был его напарников? - заглядывает в список Согальдо, но озвучивая вопрос хоть и зная уже имя.

— Техник из обоймы Боридера - Юнус Юзеф.

— Толковый был парень, - свесив голову произносит Аксель.

— Что они нашли? - Согальдо тянет шею с приоткрытым ртом словно пытаясь заглянуть в голову Кариясу.

— Я не знаю, - качает головой Кей с несколько потухшим взглядом и опущенными уголками губ. - Потому как продолжить они не успели, раздался гулкий треск, знаете как неокрепший лед трещит под тяжким весом, только многократно громче словно сотни тяжелых гаубиц дают залп.

— Так громко?

— Очень громко! Но я не стал ждать результата, я просто закричал приказ - все на корабль.

— Те двое что стояли рядом первыми оказались на борту, а когда я прошел шлюз игнорируя декомпрессию в кабину на место управления, то Гриша и Юнус почти достигли шаттла, но Мартынов резко остановился и закричал, что без модуля памяти он не полетит, там все доказательства.

— Доказательства чего?

— Не знаю, - пожимает штурман плечами виновато глядя на участников комиссии. - Потому как они ничего сообщить не успели. Мартынов развернулся и побежал обратно к буровой.

— А Юзеф?

— Юнус на несколько мгновений замешкался, остановился глядя то на корабль то на бегущего астрофизика, но потом бросился вслед Григорию пытаясь его поймать. Нагнал только у самой установки, но Гриша не дался вцепился в блок памяти и не отпускал. Тогда техник помог вынуть модуль памяти и они уже повернули в обратный путь как случилось…

— Как это выглядело, на что было похоже?

— Знаете нас трясло так будто на родео, амортизаторы шаттла едва справлялись, а в тот миг все вдруг замерло, словно мы оказались в невесомости. И почти сразу громкий бъющий даже через обшивку звук - так, будто лопается струна гитары, но только тысячекратно громче, мне чуть уши не заложило. И тут же лед лопнул ровно по тому месту где имелся пробой льдя под буровой и из трещины на всю её длину подобно призрачному лезвию замерцал мираж.

— Мираж?

— Это было похоже на раскаленный воздух в засуху когда кажется воздух дрожит, но оно было странного марганцовочного оттенка, мне так показалось, длилось это пару секунд, а потом рвануло ввысь белое пламя разбрасывая клубы белесой взвеси. Но я сразу рванул ввысь и нас почти не коснулось.

— Вы так быстро взлетели?

— Я уже был готов к взлету держал крепко штурвал намереваясь резко потянуть на себя, был наготове и двигатель продуты сопла и на горячем старте, а когда бахнуло я сразу отреагировал. Это мне в голову вбил Торсон, один из немногих моих лётных рефлексов. Он всегда твердил, какие непонятки выводи корабль из поду удара, а потом думай.

— Вы видели что стало с теми двумя?

— Да, вначале их охватило призрачное мерцание, они словно расплылись, замерцали и будто приподнялись надо льдом, а потом их захватило белое пламя и они исчезли.

— Что было дальше?

— Когда я вывел корабль за пределы атмосферы и понял, что опасность для нас миновала, то хотел было повернуть в сторону разрыва, посмотреть что там да как. Но капитан категорически приказал ничего не предпринимать и без промедления возвращаться на корабль. Он это повторил множество раз пока не убедился в том, что мы точно исполняем его приказ.

Кей продолжает рассказ о том как они вернулись на корабль, как они переживали, как спорили с капитаном, который запретил посылать спасательную команду, а лишь позволил обследовать все дистанционно через роботов и автоматические системы. Как они нашли вращающийся по орбите Воскресенья оплавленную буровую установку, которая по расчетам будет искусственным спутником луны от сотен до нескольких тысяч лет, но потом её перетянет на себя планета гигант. Ячейка памяти была пуста, и модуль памяти так и не был найден. О страшно оплавленных жилых модулях на поверхности и полное отсутствие всяких следов пропавших людей. О последующем трауре и символических похоронах.

Следующим выходит капитан, излагает свою часть истории, потом и другие участвующие в событиях люди. Но ничего принципиально нового рассказать не могут, не о причинах взрыва не о том, что могло так взволновать Мартынова.

В итоге выходит Саймон Нгондо руководитель технологической академии под чьим руководством проводилась экспертиза событий. Оглашает заключение экспертной группы оп ричина и следствии катастрофы на луне Воскресенье. Суть которого сводилось к тому что в результате неустановленного события через трещину во льду начал истекать водород и кислород, до этого ещё при бурение в стволе шахты наблюдалось накопление статической энергии, видимо, в момент прорыва случился разряд приведший к воспламенению образовавшейся смеси, что проявилось в образе призрачного мерцания над разломом, вторым этапом произошло возгорание оксида нитрата и сопутствующих химических элементов, что проявилось в виде белого пламени. Шансов выжить или просто уцелеть у людей не было.

— Благодарю вас господин Нгондо, - вперёд выходит Согальдо закладывая руки за спину, окидывает взглядом участников экспедиции. - На первый взгляд ничего необычного не случилось, несчастный случай, стечение обстоятельств. Но количество странностей растёт и множатся загадки. Что нашли подо льдом Мартынов с товарищем, почему взрыв произошел именно в тот самый момент, будто кто-то не желал что бы мы узнали что скрывается в глубинах экзотического океана. Странное свечение вновь проявляет себя и нетипичное поведение Торсона Шварца также оставляет вопросы и добавляет странностей в копилку.

— Да чего вы к Торсону пристали, - возмущается старпом прерывая речь самым безобразным образом.

— Господин Находкин, - дознаватель сузив веки с ледяной нотой в голосе осаждает нарушителя. - Я уже выносил вам предупреждение. Потому на следующее заседание комиссия я вас исключаю и отправляю на одну из подкомиссий.

— И всёравно это несправедливо, - вяло огрызается Артур, демонстративно отворачивает голову.

— Итак, - продолжает Согальдо игнорируя нарушителя. - Господин Шварц фигурирует и в последующих событиях и что-то мне подсказывает всплывут и другие странности и прибавится непонятных факторов.

Он обводит долгим взглядом собравшихся в зале отмечая реакцию слушателей, а затем завершает заседание:

— Думаю сегодня начинать другие темы не стоит, день заканчивается, а вот завтра нам придется коснуться щекотливой темы личных взаимоотношений господина Шварца, чтобы можно было подойти к следующему трагическому событию.

Даниэлла Кратт тихо кивает смотря куда-то в сторону отсутствующим взглядом, словно соглашаясь с повесткой на следующее заседание. Торсон же сидит с каменным личом и скрещенными руками на груди, никак не проявляет своего отношения к предстоящему событию.

Встаёт председатель и обращается к присутствующим:

— Господа, объявляю на сегодня наше заседание закрытым всем приятного вечера и до завтра!

Находкин с красным лицом и поджатыми губами встаёт и обращаясь к Торсону говорит:

— Чего они к тебе прицепились, неправильно это.

— Оставь Арчи, - мотает головой пилот. - У них такая работа им надо разобраться, а мне просто так повезло.

— Пойду зальюсь до синевы, ты со мной? - предлагает старпом.

— Нет, - морщится Торсон. - Не хочу.

— Ля мур, ля мур, - бормочет Артур уже шагая на выход.

Торсон непроизвольно ловя на себе взгляды участников комиссии пытается понять, каких эмоций в них больше - любопытства или неприязни.

Но задерживаться не решается быть объектом разглядывания ему удовольствия не доставляет.

Уже в комнате привычно ждет его входящий вызов.

“Привет Торсон. Сегодня к сожалению поболтать не получится. Мои ознакомились с моей работой и им понравилось, особенно пел мне дифирамбы дядя Антон. Посему сегодня у нас будет маленькое торжество по поводу завершения. На мои доводы, о том что я еще не всё сделала их не интересуют. А вот с Николашей мы опять поцапались, он требовал показать ему мою переписку, я естественно отказала. Завтра вечером они уезжают, так что должно получится у нас пообщаться. Пока!”

— А это уже наглость! - в слуха произносит Торсон, удивляясь с какой это стати брат пытается просмотреть переписку сестры, не иначе Синявин подговорил.

Заваливается на кровать, погружаясь в воспоминания о тех далёких днях когда они с Антоном еще дружили, до появления конфликта интересов в виде Люды Гориной.

Глава 9. Тени прошлого

Глава 9. Тени прошлого.

Снится сон. Ровная, почти гладкая поверхность седьмой луны Воскресенья, как замерзшая планета, дышит в ритме вечности. Вокруг царит тишина, и только легкое дрожание воздуха создаёт ощущение, что здесь всё живое, но заперто в безвременье.

На периферии, ближе к горизонту, высятся огромные куски льда. Выглядят дикими, неукротимыми скульптурами, громоздятся в хаотичном порядке. Острые края сверкают, как острые бритвы, отражая тусклый свет битыми гранями. Возникает иллюзия замерших великанов, стоящих на страже загадочного места. Каждый из исполинов кажется готовым к бою, стоят на охране гигантского поля, напоминающее арену, где происходят битвы гигантов.

Под ногами что-то хрустит - сухой, резкий звук, похожий на треск раздавленной скорлупы. Но это не снег, вокруг белые обломки, напоминающие кости поверженных атлетов, разбросанных по земле. Внезапно воздух оживает, клубиться белёсая взвесь, густеет. Похожа на пар, смешанный с мельчайшими кристалликами льда. Далеко над головой завывает ветер. Зловещий звук вытягивает силы, отупляет разум. Вой нарастает, ускоряется мельтешение холодной взвеси, поглощает мир в безумном танце.

Захватывает ощущение, будто он в самом сердце бушующей стихии. Не просто снег, а настоящая стена ледяной крошки, хлещет со всех сторон, слепя и не давая сделать ни шагу. И вдруг, всё замирает. В центре затишья, невысоко над землей, раздвигая завесу льда, формируется призрачный шар.

Из загадочной вершины, будто по невидимым ступеням, спускается светлая фигура. Белые волосы мягко ниспадают на плечи. Приближается, узнаёт её. Эфа. Его Эфа Сатто, именно такой, какой хранит её образ в памяти. Она замирает в нескольких метрах, не касаясь земли, чуть возвышаясь над ним. Её губы смыкаются, и он слышит — нет, не ушами, а прямо в сознании:

«Торсон, как ты мог с нами так поступить? Почему?»

Её лицо резко приближается, а глаза… глаза затянуты багровой пеленой, настолько плотно, что зрачков не различить. Безжизненный взгляд, полный немого, но смертельного укора.

—Ааа! — Торсон вскакивает на кровати, покрытый холодной испариной. Сердце колотится в бешеном ритме. На душе разливается тоскливая, заунывная печаль, она как волчий вой — наваждение безысходности. На часах три часа тридцать три минуты — странное, зловещее время. Падает на подушку, пытаясь успокоиться.

Эфа не снилась ему ни разу с момента их расставания. Почему именно сейчас? И в чем он перед ней провинился? В том, что не смог удержать? Или в том, что дал ей повод разочароваться в нем?

Мысли крутятся вокруг всех дней проведенных вместе. Да он виноват перед ней, неужто совесть проснулась через столько времени. Но не желает погружаться в самоедство и терзания от собственных ошибок. Переключает ум на воспоминания Люды её образа на её красоту, на всё приятные моменты связанные с девушкой. Приходит покой и он ускользает в новую фазу сна.

Утром с трудом просыпается злясь на трель будильника. но делать нечего впереди КАОД и сегодня пятница, скоро выходные, а значит он увидеться с ней уже завтра. Настроение резко пошло в гору. Быстро делает разминку, умывается, одевается, быстро завтракает и направляется к выходу.

—Динь! — раздаётся вызов входящего сообщения.

Приоткрытая дверь плавно скользит обратно, бесшумно затворяясь. Торсон проскальзывает до ассистента заглядывая в сообщение:

«Торсон привет или точнее с добрым утром! Я ускользнула первой в душ. Вчера засиделись до часу ночи. Говорили о всяком почему-то много про звезды, про полёты к ним. Дедушка Синявин тебя вспоминал, какие вы были хорошими друзьями в своё время, пел тебе пол вечера дифирамбы. Папа проявлял недовольство, хмурился ерзал, было забавно на всё это смотреть. Особенно странно в свете того что дядя Антон запрещал Людмиле Николаевне, бабушке, при нём о тебе рассказывать. Ладно всё остальное завтра. Надеюсь уговор в силе. Пока!»

Время поджимает пора спешить на заседание, потому посылает лишь короткое:

«В силе!»

В зале заседаний почти все на месте, Находкина и вправду нет, а жаль. Но его вроде как только на сегодня отправили в подкомиссию, в понедельник должен быть здесь.

Председатель Парро первым выступает на собрании, приветствуя участников. Кратко подводит итоги прошедшей недели и излагает план на сегодня. После передает дознавателю, предварительно вызывая к трибуне Торсона.

Согальдо встав прямо перед пилотом с выпяченной грудью и задранным кверху подбородком, закладывает руки за спину выставляя ногу чуть вперед. Придирчиво рассматривает Торсона и задает первый вопрос:

—Господин Шварц, расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с Евой Сатто.

Торсон, пожимая плечами, отвечает:

— Не знаю, что ещё добавить. Все, что касается нашей личной жизни, уже было рассмотрено вашими специалистами, и они сделали свои выводы. Чувствую ли я себя виноватым? Да, в этом есть моя доля. Сожалею ли я об этом? Отчасти да, но прошло столько времени, что сожалеть о том, что было, сейчас не имеет смысла.

—Почему вы не завели детей? — задает вопрос дознаватель, не проявляя ни капли такта.

Пилот, опустив голову и уставившись в пол, начинает говорить:

—Знаете, сначала я просто не хотел. Считал, что это слишком рано, хотя Эфа настаивала. Но когда я наконец-то созрел для этой идеи, её энтузиазм уже угас, и пошла череда конфликтов.

— У вас ведь были какие-то отношения после разрыва? — продолжает ставить вопросы дознаватель.

—Какие отношения? — отвечает пилот с недоумением. — Она просто время от времени обращалась ко мне с разными просьбами — то за помощью, то за советом.

— И с какой целью? — спрашивает Согальдо, хитро улыбаясь чуть прикрыв веки.

—Думаю, Эфа просто не хотела выпускать меня из-под контроля. Следила, чтобы не появилась другая.

—Пф, — выдает Орсен Иргвандсон что-то невнятное.

—Что вас смущает? — реагирует дознаватель на странный звук. — Господин Иргвандсон, вы будете следующим держать ответ.

Главный врач коротко кивает, с недовольством смотря в сторону Шварца.

—Госпожа Сатто постоянно посещала вас в больнице после аварии, несмотря на освобождение от обязанностей из-за недавних родов. Проводила лично необходимые вам обследования и процедуры.

—Да, так и было, — кивает рассказчик судорожно сжимая края трибуны, жест едва заметен окружающим. — Не буду отрицать, что мне это не нравилось, всё таки столько лет прожили вместе.

—Если у вас не было к ней сильных чувств может и не стоило начинать отношений? — провоцирует дознаватель.

—Может вы и правы, — чуть помедлив отвечает Торсон с запредельной тоской в голосе, взгляд потухший. — Но вы не представляете, каково это — быть там. Словно заперт в клетке, каждый день похож на другой. Однообразный распорядок, день за днем, как в проклятом колесе, где ты бежишь, как хомяк. Ограниченное пространство, одни и те же стены, лица, предметы — всё как в бесконечном кошмарном сне, где ты пытаешься сбежать, но ноги тебя не слушаются. Одно и то же, изо дня в день. Бессмысленная, бесконечная суета. И это постоянное, ноющее чувство ненужности, оторванности, вечной потерянности и полной безысходности.

Каждый раз среди ночи просыпаешься в холодном поту, сердце колотится в груди, потому что снился родной уголок: полянка, где резвился в детстве с друзьями; речушка с тихой водой, спасавшая от летнего зноя; тропинка через рощицу, по которой бежал босиком; шелест листвы, щебет птиц, жужжание майского жука, полет яркой бабочки; старый родительский дом, из окон которого доносился запах яблочного пирога и душистого чая; пригорок, с которого наблюдал закат. Всё то, что было твоим истоком. Все те мелочи, которые проживал беззаботно, не ценя и не придавая значения, — всё, что составляет твой корень. Просыпаешься и понимаешь: этого просто нет. Ты не просто не можешь туда попасть, ты даже приблизиться не можешь. Ты где-то там, непонятно где! Когда сердце разрывает неутолимая тоска, приправленная внутренним укором: «Зачем ты здесь?» Это всеобъемлющее чувство одиночества.

А тут человек, такой же, как ты, проявляющий симпатию, с теми же терзаниями и чувством одиночества. Я просто не мог поступить иначе. Поэтому отвечу вам так: да, стоило. Потому что у нас обоих других вариантов просто не было. Это такая наша общая, на двоих, обреченность.

В зале наступает напряженная тишина. Специалисты КАОДа, обычно уверенные и собранные, теперь обмениваются недоуменными иногда растерянными взглядами. Кто-то из них, погружен в раздумья, внимательно изучает сидящих напротив звездонавтов будто видит их в новом свете. Сами же участники экспедиции, сидят опустив головы, лица задумчивы и понуры. Все они смотрят куда-то вниз, в пустоту, молча, не поднимая глаз. Кажется, они вновь переживают те неоднозначные моменты, оставившие глубокий след в их душах.

Дознаватель, скрестив руки на груди, стоит склонив голову вперед. Смотрит хмуро и пронзительно, глядит исподлобья, не отрываясь от собеседника. Закусив губу внимательно слушает пилота. Когда тот заканчивает речь, Согальдо ещё некоторое время остаётся неподвижным, погруженным в мысли. Наконец, медленно меня позу, говорит:

—Хорошо, я вас понял — произносит он, слегка покачивая головой. Затем, сдержанно, начинает шагать по подиуму, руки за спиной. — Прошу вас, господин Шварц, пока присядьте, возьмите паузу. А сейчас на сцену приглашаю главного врача экспедиции, Орсена Иргвандсона.

Доктор вздрагивает, его выдернули из глубоких раздумий. Оглядывается по сторонам, будто не расслышал своего имени, но затем, с явной неохотой, поднимается и, ссутулившись, направляется к трибуне.

—Господин Иргвандсон, — начинает Согальдо, поглаживая подбородок. — Перед стартом экспедиции у вас была невеста!?

—Да, это правда, — отвечает главный врач, кивая. — Мы встречались почти пять лет. Но когда она узнала, что я подал заявку на участие в экспедиции, то заявила, что ни за что не полетит со мной. Она не хочет тратить годы своей жизни, запертой в этой консервной банке. В итоге мы расстались.

—«Консерва», говорите? Интересная аналогия, — дознаватель задумчиво вздевает голову. — Но ведь до того, как госпожа Сатто проявила к вам интерес, других женщин в вашей жизни не появлялось, верно?

—Серьезных отношений не было, — признаётся главврач. — На корабле, конечно, были встречи… как бы это поточнее выразиться… эмм, со свободными женщинами, но они в итоге все до одной побывали в постели Давидяна.

— И это вызвало у вас отвращение? — дознаватель вопросительно приподнимает бровь, на мгновение застыв.

— Не могу понять, что их так привлекало в этом… орангутанге, — главврач качает головой. — Они им постоянно восхищались, а мне это было не очень неприятно.

—Понимаю вас, — дознаватель кивает, и в его взгляде промелькнуло искреннее сочувствие. — Но неужели совсем никого не было, кто мог бы надолго привлечь ваше внимание?

—Знаете, когда я увидел Еву на общем сборе, я просто… пропал. Другие женщины для меня перестали существовать. Ну, какие-то мимолетные встречи не в счёт. А она тогда была вся поглощена Торсоном. Жаль, что мы оказались в разных отборочных группах. Если бы попали вместе, может, я бы смог уберечь её от него.

— А от Давидяна? — Согальдо задаёт вопрос совершенно серьезно, без малейшей тени улыбки.

Врач лишь сникает, издавая протяжный вздох.

—Скажите, а Давидян распускал руки? — спрашивает Согальдо нарезающий круги по подиуму. — Вам как врачу должно быть это известно.

— Он не распускал руки в привычном смысле, но драки на корабле действительно имели место, особенно в начале. Со временем все притёрлись друг к другу. Давидян же действовал иначе: он использовал харизму и силу воли, прижимая людей к стене, если этого требовала ситуация. Если этого было недостаточно, он мог сделать несколько легких тычков, чтобы показать, что не шутит. Но к тем, кто мог ответить, он обычно не лез, по крайней мере, не доводил до серьезных конфликтов. Проверив грань дозволенного сразу выходил из конфликтной ситуации.

—Если бы не неожиданная беременность, Ева не ушла бы от Торсона, — уверенно заявляет Даниэлла.

—Как это не ушла? — удивленно восклицает доктор, его челюсть отвисает, а глаза округляются.

— Да банально из чувства личной безопасности! — добавляет она.

—Все равно не понимаю вашу логику, — хмурится Иргвандсон, наклоняя голову, как будто пытается осознать что-то новое.

—Мне бы хотелось услышать больше деталей, — говорит Согальдо, с интересом смотрит на женщину, слегка наклоняя голову вбок. Жестом указывает на трибуну, одновременно взглядом просит доктора уступить место.

—При всем уважении, доктор, — начинает объяснять Даниэлла. — Но Давидян не оставил бы её в покое, и вы не смогли бы ему противостоять.

—Хм, — только и срывается с губ врача, опускает голову, прочувствовал всю тяжесть ситуации.

—Настолько беспринципен был господин Давидян, — решает уточнить дознаватель.

—Нет, дело не в этом, — качает головой женщина. — Арминак на всём корабле уважал только пять человек.

—Гришу Мартынова за его ум и простоту…

—Простоту?

—Да, Григорий был прост в общении и мог найти общий язык с кем угодно, за что его Арминак и ценил.

—Вот оно что, — Согальдо, приподняв бровь и наклонившись чуть вперёд, как-то странно смотрит на рассказчицу.

—Уважал Давидян и Находкина за смелость и непоколебимое чувство справедливости. Боридера — своего непосредственного начальника, который мог походя поставить его на место.

Аксель, сидящий на краешке сиденья, будто на низком старте, поднимает руку вверх и вперёд и словно что-то крепко сжимает, а затем немного потрясает получившимся кулаком.

—Капитана, потому как он на корабле царь и бог, и Торсона — по уже упомянутым ранее причинам. А ещё Арминак уважал материнство и никогда не досаждал женщинам с маленькими детьми и беременным.

—Выходит, Давидян был неформальным лидером? — интересуется Согальдо.

—Мог бы занять эту роль, — пожимает Даниэлла плечами кивнув. — Но капитан и Аксель всегда следили за ним и пресекали любые попытки проявить лидерство. В итоге влияние Давидяна ограничивалось лишь его непосредственным окружением, техниками, которые работали рядом с ним.

—Госпожа Кратт, а как так вышло что вы оказались парой с Торсоном Шварцем? — спрашивает Согальдо, внимательно изучая её реакцию.

—Знаете, всё произошло довольно неожиданно, — начинает она, поглаживая край своей одежды будто пытается разгладить несуществующую складку. — Гриша погиб, и я осталась одна с сыном. В это время мы переживали утрату Евы и многих других ребят. На нашем корабле царила атмосфера горя и печали. В один из дней, когда мы снова собирались на символические похороны, я оказалась рядом с Торсоном. Мы оба были охвачены общим чувством утраты, и как-то естественно начали делиться своими переживаниями.

— И это привело к тому, что вы начали встречаться? — уточняет дознаватель, не отрывая взгляда.

—Да, именно так. Это я уже после нашего разрыва поняла, что Торсон поначалу просто взял меня под опеку, стараясь оградить от излишнего внимания известной личности. А тогда… я была увлечена им. Он казался мне таким загадочным, и мне очень хотелось заглянуть за эту непостижимую завесу, почувствовать тот странный магический флер, который его окружал, узнать получше, понять, что скрывается за этой холодной оболочкой.

—Но, как я понимаю, ваши отношения не продлились долго? — продолжал Согальдо, подбирая слова.

—Да, мы расстались через три года. Разница между Григорием и Торсоном была слишком велика. Я привыкла к теплоте и заботе Гриши, а Торсон был совершенно другим — замкнутым и холодным. Знаете я даже знала его бывшую невесту, Люду Горину.

—Интересно, — произносит Согальдо, останавливаясь на полушаге и внимательно глядя на неё. — Можете рассказать об этом подробнее?

—Мой давний друг, который когда-то был в отношениях с её кузиной Ириной Гориной, праздновал свой день рождения. На этом празднике оказалась и Людмила. Как это часто бывает, женские разговоры зашли о мужчинах. Людмила с таким восторгом и гордостью описывала своего избранника — смелого, заботливого, внимательного и доброго, что мы все ей позавидовали. Только гораздо позже, уже на корабле, я узнала, что этим парнем был Торсон. И вот тут-то и выяснилось, что её рассказы и та реальность, с которой я столкнулась лично, совершенно не совпадали. Возможно, Горина приукрашивала действительность, чтобы выглядеть лучше, но её психотип не располагал к такому поведению. Или же Торсон сильно изменился.

—Дана, ты мне никогда не рассказывала, что вы знакомы с Гориной, — бросает упрёк Торсон, скрестив руки на груди, но с широко распахнутыми глазами и приподнятыми бровями.

— А зачем? — парирует Даниэлла. — Что бы это изменило? Потешило твоё самолюбие? Или ты думаешь, мне было приятно, когда любимый мужчина, сквозь сон, называл меня именем Люда? Ты думал, я не понимала, кто на самом деле живёт в твоем сердце? Не представляю, как Ева столько времени это терпела…

По щеке женщины пробегает слеза. Она отводит взгляд, устремив его куда-то вверх, туда, где стена сливается с куполом потолка.

— А сейчас ходишь с таким довольным видом, — продолжает она, снова взглянув на пилота. — Думаешь, я не догадываюсь, в чем причина. И те короткие разговоры, что у нас были в последние дни, они совсем другие. Ты стал теплее, даже сердечнее, лед в твоем сердце растаял. Теперь ты больше похож на того парня из рассказов Гориной.

— Вы хотите сказать, что Торсона изменил космос? — вмешивается Согальдо, вставая так, чтобы прервать прямую видимость между ними. — В полете он был совершенно другим человеком. Как вы думаете, в чем причина?

— Не знаю, в чем дело, — отвечает Даниэлла, качая головой и вытирая уголки глаз гигиенической салфеткой. — Но то, что в полете он был другим, это точно!

—Спасибо, госпожа Кратт. Может, у вас есть что-то ещё, что вы хотели бы добавить?

—Нет, — отвечает она, опуская голову. — Это всё.

—Тогда прошу вас присесть, — говорит дознаватель, а затем обращается ко всем присутствующим. — Чтобы продолжить обсуждение, давайте прослушаем хронологию событий, приведших к трагедии, в результате которой погибли двенадцать человек, среди которых были уже упомянутые участники, такие как Ева Сатто, Самур Ананд, Власин Джоржеску, Йоханнес Лакруа и другие.

Представитель комиссии, ответственной за расследование инцидента, поднимается на трибуну. В руках держит протокол, составленный на основе собранных показаний, докладов и фактов.

Доклад начинается с детального, поминутного описания всего, что произошло с момента отделения шаттла от материнского корабля. Были зачитаны переговоры пилота с диспетчерским пунктом, информация о входе в атмосферу, маневре над кислотным озером и внезапном, невероятно мощном атмосферном разряде. Молния, поразившая летательный аппарат, низвергла его в агрессивную жидкую среду.

Далее в докладе сообщается о скорости реакции экипажа корабля и наземной команды, оперативная отправка спасательных групп и результаты их поисков. Были обнаружены лишь остатки истерзанного остова шаттла, но ни одного из двенадцати членов экипажа найти не удалось.

Завершающая часть доклада содержит выводы комиссии, анализ поисковых работ и результаты расследования, а также предположения самих членов комиссии.

—Таким образом, все произошедшее является несчастным случаем, повлекшим за собой трагическую гибель двенадцати человек. Мы установили, что действия экипажа были безупречными и профессиональными, а погодные условия — стабильными. К сожалению, о возможности возникновения подобного атмосферного разряда на тот момент было не известно. Это оказался первый подобный случай, но, как было установлено впоследствии, не единственный. Однако именно он оказался роковым для шаттла. Чьей-либо вины установить не удалось, поэтому дело о данном происшествии мы считаем ясным и окончательным. На этом всё, господа.

—Благодарю вас, — задумчиво произносит Согальдо, прохаживаясь по подиуму. — Несчастный случай, нет чьей-либо вины, и злой умысел не установлен. Но события становятся все более странными. Вопросов становится только больше.

Он замолкает встав прямо напротив Торсона Шварца и внимательно его разглядывает. Постояв и померившись взглядами с невозмутимым пилотом начинает вновь измерять подиум шагами.

— У меня всё же есть ещё вопросы, потому попрошу капитана занять трибуну.

Капитан кивает поднимаясь с места и выходит вперёд. Шагает тяжело, похож на атлета взявшего непосильный груз, что вот-вот припадёт на колено. Мало кто знает, как тяжело переживал Филипп утрату стольких людей.

—Господин Перейра, — обращается к капитану Согальдо. — Можете мне объяснить почему вы позволили молодой матери ставшей ею лишь за пять недель до этого. Отправиться в экспедицию на опасную планету. И кстати как вы её назвали?

—Планету мы окрестили Гидрогенией.

—Да, да было подобное в поданной вами заявке, — морщит лоб дознаватель, покачивается в такт слов.

Но хочу вас предупредить, комиссия не одобряет данное наименование и выдвигает свою версию как основную на голосование.

— И какое же?

—Ева!

Участники экспедиции как один хоть и в разнобой кивают выражая их отношение к заявке.

—Итак вы не ответили на мой вопрос?

—Почему отпустил? — протяжно вздыхает капитан, и впервые за все время в глазах дрожит отблеск предательской влаги. — Потому как обещал, а я привык держать . Да и смена на вторую планету заступала последняя, все остальные мы уже либо свернули либо находились в процессе свертывания.

— Вы так легко даёте обещания?

— На самом деле, нет. Но когда я пообещал Еве, надеялся, что, став матерью, она изменит свои приоритеты. Плюс, думал, что Торсон сможет её отговорить.

— И что, не сработало?

—Напротив, Док стал уговаривать меня отпустить Еву на Гидрогению. Наш местный ловелас вроде бы отстал от неё, но пока Торсон был в госпитале, она всё время вертелась вокруг него. Это сильно раздражало Дока, и он каждый раз просил меня либо отпустить Еву, либо заслать Шварца куда-нибудь.

—Почему вы не выбрали второй вариант? — на лице хищная сосредоточенность, кажется, вот-вот выпустит клыки готовясь впрыснуть в жертву яд.

—Потому что я не доверял Торсону! — с хмурым лицом отвечает капитан, глубоко вздыхая. — Именно поэтому я отстранил его от полётов.

—Объяснитесь! — Согальдо вздрагивает от такого поворота, брови взлетают вверх, а челюсть, кажется, вот-вот отвиснет.

—После вылета к Пиллару Торсон стал совершенно другим, — начинает Перейра, бросая на пилота настороженный взгляд, вероятно, ожидая прощения за свои слова. — Я встретил его только через пару дней, и у меня сложилось впечатление, что это не тот человек, которого я знал.

—Что вы имеете в виду? — резко спрашивает Согальдо, скрестив руки на груди и отстраняясь.

—Понимаете, он раскололся на две части, а потом снова собрался. У меня пропало к нему доверие. Не могу объяснить, но в нем появилась какая-то чуждость. Я по натуре эмпат, и никакой мистики тут нет — я просто очень хорошо чувствую людей, как бы это ни звучало… вижу их суть.

— Мы понимаем, о чем вы говорите, — поддерживает дознаватель, бросив короткий взгляд на Торсона сквозь прищуренные веки. — Это отражено в ваших актах, и именно эта ваша способность сыграла ключевую роль в назначении вас капитаном и руководителем экспедиции.

—Как бы там ни было, поведение Торсона вызывало у меня все большее беспокойство. Ничего конкретного, но все эти странности вокруг него, особенно то, как он выжил в катастрофе на 321-м, заставляли меня насторожиться. Я решил держать его подальше от событий, на всякий случай, от греха подальше. А потом произошел этот инцидент с кометой…

—Случай с кометой у нас на повестке только в понедельник, — останавливает его дознаватель.

— Да я не тороплю событий, — отвечает капитан. — Но, знаете, у меня есть ощущение, что если бы Торсон тогда был за штурвалом, Ева Сатто осталась бы жива.

— То есть, вы считаете, что катастрофы удалось бы избежать?

— Не могу сказать точно, — качает головой Перейра. — Но у меня есть уверенность, что если бы тогда летел Торсон, Ева была бы жива, а вот по поводу остальных я не знаю.

—Странное утверждение, не находите?

—Нет, это просто моя точка зрения. И, кстати, с Торсоном явно что-то не так!

В зале повисает леденящая тишина. Кажется, если сейчас упадёт пушинка, её звук будет подобен пушечному выстрелу. Сердца замерли, дыхания затаились, никто не смеет пошевелиться. Воздух недвижим, встал колом, застыв под взглядами сотен отчужденных глаз. Сотни пар взоров, подобно острым иглам, пронзают одного человека, одиноко сидящего среди звездонавтов. Время, замедляет ход, превращаясь в вязкую, тягучую субстанцию, обволакивая всех статичностью. И только Торсон, сжавшись, сидит с каменным лицом, уставившись в пустоту.

—Нам нужно что-то более убедительное, чем просто слова, — с трудом произносит Согальдо, кажется, его горло обожгло.

— У меня ничего нет кроме моих ощущений, — выдыхает хмурый капитан. — Сейчас он вроде нормальный…

—Что-то я вас не пойму… — разводит руками дознаватель, во взгляде тревога, неуютная атмосфера — возникшая без его ведома нервирует, чувствует, как контроль над ситуацией ускользает из-под его власти.

—Сразу после полета к Пиллару и всё время после, и даже первые дни КАОДа он был не тем Торсоном которого я знал первую часть пути, а вот перемена произошла сразу после выходных, в понедельник он стал тем же старым Торсоном, что я знал прежде…

Согальдо резко вскидывает голову, бровь поднимается в вопросительном жесте, направленном к председателю. Парро, с каменным лицом, держит взгляд дознавателя, не уступая ни на грамм. Так они бодаются взглядами несколько секунд и наконец Согальдо произносит:

—Надеюсь ничего непоправимого не случилось…

Председатель, сдерживая усмешку, что выражается в подрагивании уголков губ, молчит, оставляя в воздухе ощущение неопределенности и недосказанности.

Дознаватель нервно меряет шагами комнату, пытаясь привести мысли в порядок.

— Я даже не знаю, как реагировать на ваши слова. Всё это требует тщательного обдумывания и консультации с экспертами, — произносит он, пытаясь справиться с волнением. — Есть ли что-то ещё, что вы хотели бы добавить?

—Только то, что касается кометы и того пожара, — отвечает собеседник.

—Нет, сегодня мы не будем углубляться в эти темы, — решительно качает головой Согальдо. — Если до этих событий ничего не произошло, прошу вас присесть.

Дознаватель, погруженный в мысли, провожает взглядом капитана. Замирает на несколько минут, стоит неподвижно как статуя, потерянный в тяжких думах.

—Господин дознаватель, заседание ещё не окончено, — мягко напоминает председатель, возвращая его в реальность с легкой улыбкой.

—Ах, да, простите, я задумался, — вздрагивает Согальдо оглядываясь по сторонам. — Просто прежде чем вызвать ещё одного человека за трибуну, я задумался над словами капитана по поводу судьбы Евы Сатто, что она могла выжить. Например, как следующий наш участник, который должен был лететь в том злополучном шаттле в тот самый раз, но по непостижимым причинам не попавший на данный рейс. Я говорю о штурмане Кариясу, друге господина Шварца.

—Господин Кариясу прошу вас выйти за трибуну, — приглашает Парро.

Кей, шагает к трибуне с решительным видом, но с недоумением посматривая то на друга, то на его бывшую девушку, то на капитана.

—Господин Кариясу, — начинает Согальдо, голос звучит ровно, но с явными нотками интереса. — Вы должны были лететь в тот день в качестве штурмана вместе с Йоханнесом Лакруа. Кстати, это ведь тот самый пилот, который первым попал в аварию и долго лечился?

— Да это он, — подтверждает Кариясу, взгляд прикован к собеседнику. — Но это должна была быть его четвертая поездка после восстановления.

—Итак, вы готовились к полету? — уточняет Согальдо направляя ход беседы.

—Да, я на Гидрогению ни разу самостоятельно не летал, в основном мой удел был луны Недельные и числовой планетоид.

—Триста двадцать первый, — уточняет дознаватель.

— Он самый! Мы его так между собой называли Числовой, — кивает штурман, обеими руками опираясь о края трибуны. — Я решил немного поспрашивать Торсона о сложностях, что нас там поджидают, о возможных сюрпризах, да и на что особо обратить внимание при полете в атмосфере планеты. Пошел в общую столовую, так как был обед, и застал там его в дальнем углу, хмурого. Там-то он мне и сообщил новость о полном отстранении от полетов. Я посочувствовал, но и по делу мы поговорили, а потом разошлись; я пошел готовиться к вылету, а он по своим делам.

—Что случилось после того, как вы собрались? — интересуется Согальдо, взгляд требовательный. — Вы ведь не сразу пошли в посадочный отсек.

—Дело в том, что накануне мы с Власином договорились: я зайду к нему и помогу перевезти кое-какие вещи для экспериментов на поверхности. Он не доверял погрузчикам переносить эти предметы, считая их слишком хрупкими.

—Именно там вы снова столкнулись с господином Шварцем?

—Да, когда я уже подходил к лаборатории, то услышал громкие голоса.

—Джоржеску и Шварц спорили на повышенных тонах?

— Не просто спорили, они откровенно ругались.

— И что же вам удалось услышать?

Кей, коротко бросает взгляд на друга, словно испрашивая разрешения, но что Торсон едва заметно кивает.

— Я услышал, как Власин сказал: «Ты меня не остановишь, я уже всё понял, и когда мы вернёмся, то пойдём к капитану». Торсон ответил: «Мне плевать, что ты там себе напридумывал. Ещё раз спрашиваю: где моя одежда?». Завлаб ответил: «Я не знаю». И тут я услышал звук, похожий на шлепок — возможно, это была пощечина, или Тор просто ударил ладонью по столу. После этого послышалась какая-то возня и снова вопрос: «Где она?»

Штурман замолкает, запнулся о невидимое препятствие. Он потирает шею, взгляд блуждает где-то у пола, будто там скрывалась подсказка. Наконец, он продолжает:

— И в ответ я услышал: «Вон она, в пакете, на столе.» Спустя мгновение появился Торсон. Спокойный, как всегда. Поздоровался, держа под мышкой какой-то сверток. И тут из коридора вынырнул Давидян. Увидев Тора, он буквально побелел. Стоял, как вкопанный, пока тот не скрылся из виду.

— В чем причина его страха, они же вроде не конфликтовали напрямую и вели по отношению друг к другу нейтрально.

— Я не знаю в чём тут дел, но он явно его боялся. Хотя Торсон проходя мимо не обращал на него никакого внимания.

—Ладно продолжайте, — дознаватель наклоняет голову так сильно, что кажется вывернет шею.

—Торсон пожелал мне удачного полета и ушел. Мы с техником зашли в лабораторию. Там, под холодильником с реактивами, на полу сидел растрёпанный Власин и потирал покрасневшую левую щеку. Они обменялись с Давидяном испуганными взглядами, как-то так загадочно они переглядывались и явно не хотели чтобы я что-то знал.

— Вы не поинтересовались что происходит?

— Не успел. Армик помог Власину подняться, и они тут же меня втянули в эту суету со сборами.

—Так вы после опять столкнулись с господином Шварцем? — спрашивает дознаватель.

—Да, мы вошли в причальный отсек и увидели, как к нам приближается мрачный Торсон, а за его спиной стояла разгоряченная Ева, метая в него возмущенные взгляды. Он просто кивнул нам и прошел мимо. Я не стал вмешиваться — и так было ясно, что между ними снова разгорелся конфликт. Рядом крутился Мартинес с невозмутимым лицом и подошел к нам. Затем мы начали грузиться, к нам присоединились другие участники, и вскоре все заняли свои места. Ожидали только команды на старт.

Но тут капитан связался с нами и приказал мне сняться с рейса и поменяться местами с Самуром. Я должен был лететь на шестую луну, на Субботу, где завершалась консервация и вывоз оборудования, чтобы забрать последнюю смену. Пилотов мало, а Самур, в отличие от меня, не имел пилотской квалификации.

— Я думал, что у всех штурманов есть вторая квалификация пилота, — удивляется Согальдо, все также продолжая размеренно измерять подиум шагами.

— У всех, кроме Ананда. У него не было желания заниматься пилотированием, он выбрал вторую квалификацию техника, — поясняет собеседник.

—Понятно, продолжайте, — кивает дознаватель, заинтересованный в деталях.

—Собственно, это все. Я вышел, обменялся приветствиями с Самуром, пошутил насчет его кулинарных экспериментов. Но он отмахнулся сообщая, что по приказу капитана теперь питается в общей столовой, так что сюрпризов не предвидится. Я пожелал всем удачного полета и направился в соседний отсек, где меня ждал шестиместный катер. О крушении шаттла я узнал уже на поверхности Субботы и, к сожалению, не смог принять участие в дальнейших событиях, вплоть до траурной церемонии.

—Благодарю вас за рассказ, можете присесть, — произносит Согальдо, погрузившись в раздумья, замерев на полушаге рядом с трибуной.

Кей, отступив на шаг назад и всё ещё крепко держась за край трибуны, вдруг замирает. Он стоит, как будто врос в землю, не двигаясь, с широко раскрытыми глазами и приподнятыми бровями. Рот его открывается, и кажется, что вот-вот челюсть упадёт на грудь. Рука, сжимающая край трибуны, слегка дрожит, а на лбу выступает пот.

—Что с вами? Вам плохо? — с заботой спрашивает дознаватель, внимательно наблюдая за состоянием штурмана.

Кей поднимает взгляд, полный растерянности и смятения, и, преодолевая внутреннее сопротивление, медленно произносит:

— Я тут внезапно кое-что вспомнил…

—Так расскажите же, прошу вас, — с интересом подбадривает Согальдо, вытягивая руку с открытой ладонью.

—Ага, и тебя пробрало, — с долей шутливости, громко восклицает Аксель Боридер со своего места.

Однако дознаватель строгим взглядом прерывает веселость технаря. Кей, всё ещё находясь в состоянии прострации, медленно возвращается за трибуну и начинает говорить, вытягивая слова:

—Это так странно, всё всплыло будто вдруг, меня ударили по голове.

— И что же вам вспомнилось? Будьте любезны, поделитесь! — настойчиво просит дознаватель, голос звучит мягко, но с явным интересом, а в глазах хищный блеск.

—Это связано с событиями до вылета Торсона на Числовой, — медленно, почти по слогам произносит штурман, глядя сквозь стоящего перед ним человека. — Когда ещё был жив Григорий Мартынов.

— Мы внимаем, — Согальдо мягко подталкивает его в доброжелательной манере.

— В тот день, перед вылетом Торсона на Числовой, туда на 321-й, я хотел пожелать ему доброй дороги, — но Кей вздрагивает морща лоб. — Нет не так, точнее это было перед вылетом на Воскресенье, когда он должен был везти Григория. От Акселя я узнал что Тор пошел перед вылетом подкрепиться. Я отправился в столовую. Время было неурочное, там почти никого не было, но Тор с Гришей сидели там и о чем-то спорили.

— Вы слышали их разговор?

—Небольшой кусок.

—Поведайте нам!

—Гриша говорил: «Тор ты просто обязан пойти с этим к капитану». Торсон ответил: «Не стоит кэпа беспокоить по пустякам». Гриша возразил: «я просто настаиваю, если ты сам этого не сделаешь, то я прилечу и потащу тебя к нему, а если откажется то сам пойду.»

Кариясу замирает в растерянности, взгляд мечется по залу, пока не останавливается на Торсоне, в смущении улыбается. Пилот, в ответ, одобрительно кивает, на лице проступает легкая улыбка.

—Продолжайте, пожалуйста! — произносит Согальдо, подбадривая собеседника.

—Так вот, я подошел к ним и спросил, о чем идёт речь. Они оба просто отмахнулись и начали обсуждать, что может скрываться подо льдом Воскресенья — разумные головоногие, медузы или какие-то слизни, — штурман, потирает виски, уставившись в одну точку. — Вот и все!

—Крайне интересно, — качает головой дознаватель, поглаживая подбородок.

— Но это очень странно, — произносит Кей, глаза полны недоумения. — Как я мог забыть? Это не укладывается в голове…

—Нам тоже это кажется странным, — вторит Согальдо, сцепив руки за спиной. — Вы можете присесть.

— Я тоже вспомнил, — тихо произносит Мартинес, чуть привстав и подняв руку.

—Почему я не удивлён? — с иронией произносит дознаватель, широко разводя руки и оборачиваясь к трибунам, где сидят специалисты. — У меня складывается впечатление, что здесь существует некий заговор молчания.

Затем он снова обращается к участникам экспедиции:

— Я никого не обвиняю, но эти провалы в памяти выглядят крайне подозрительно, — указывает он на трибуну. — Мартинес, прошу вас, выйти сюда.

Рауль заняв место начинает рассказ, вспоминая события, предшествовавшие отбытию с Мартыновым.

—Это было перед самым вылетом Григория на Воскресенье, — начинает он. — Мы находились в отсеке, где стоял корабль, который должен был пилотировать Торсон Шварц. На этом же корабле должен был лететь и он. Так вот, когда Григорий загружал вещи, а пилота ещё не было, Давидян отвел его в сторону. Они о чем-то поговорили, и Григорий, покачав головой, направился к кораблю. Но Армик догнал его, взяв за рукав, и сказал: «Гриша, без тебя у нас ничего не получится. Помоги нам, мы его без тебя на чистую воду не выведем». На это Мартынов ответил: «Я же сказал, не сейчас. Когда вернусь, обсудим, как нам лучше поступить, может, все вместе и пойдем». Армик взмолился: «Мы без твоих доказательств не сможем убедить капитана». Гриша выдернул руки и сказал: «Это очень серьезное обвинение, и мне надо основательно подумать. Я же сказал, по возвращении будем действовать». И он пошел к кораблю. Давидян хотел что-то ещё ему крикнуть, но тут появился Торсон, а Армик сразу же повернул ко мне.

— Я так понимаю, вы не знаете, о ком они говорили, о каких доказательствах шла речь и чего именно? — спрашивает Согальдо без надежды в голосе.

—Увы! — отвечает техник. — Я поинтересовался у Арминака, что происходит. На что он ответил, что очень скоро я и все остальные узнают. А мне лучше пока держаться от всего этого подальше, потому как может быть опасно, поверь мне, мой друг! Всё!

— А ситуация становится все запутаннее и запутаннее, — сетует дознаватель внимательно разглядывая техника. — Вы нам только что добавили головной боли!

Зал окутывает тишина, но это не та звенящая пустота, что бывает после громкого события. Эта тишина иная — плотная, осязаемая, сотканная из невысказанных слов и затаенных взглядов. Висит в воздухе, тишь тяжелая и напряженная, пропитанная недосказанностями, потайными мыслями и скрытыми эмоциями.

Внимание всех, невидимой нитью, приковано к одной-единственной персоне — к Торсону Шварцу. В каждом лице, обращенном к пилоту, читается невообразимая смесь эмоций, хоть и долей любопытства. Это напряжение, густое и ощутимое, смешанное с недоверием и явным неприятием. Каждый присутствующий оценивает пилота, взвешивает, ища уязвимые места, готовые в любой момент вынести вердикт. Это безмолвие не просто отсутствием звука, а целый мир не высказанных суждений, направленных на одного человека.

— Я думаю нам стоит под конец заседания ещё раз вызвать Торсона Шварца, — заявляет Согальдо после пары минут молчания.

Пилот с трудом встаёт, кажется, что несёт на плечах всю тяжесть прошедшего. Каждый шаг даётся с некоторым усилием, будто пробирается сквозь густой, вязкий воздух. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подходит к трибуне.

—Господин Шварц, — начинает Согальдо, — расскажите, о чем шла речь между вами и господином Мартыновым.

—Честно говоря, я не очень помню тот день, — отвечает Торсон, явно смущаясь. — Даже не знаю, что сказать.

— У вас тоже провал памяти? — уточняет дознаватель.

—Нет, просто это было что-то несущественное.

—Неужели настолько несущественное, что все остальные тоже вдруг забыли? — настаивает Согальдо.

— Я даже не знаю, как вам ответить, — вздыхает Торсон, взгляд уходит в сторону, как будто он пытается поймать ускользающую мысль. Задумчиво потирает нос, и вдруг его лицо озаряется, после грозы выглянуло солнце. — Вспомнил! У меня же в то время вещи попёрли! Я обычно не люблю делиться своими проблемами…

—Это мягко сказано, — произносит Даниэлла Кратт.

Но дознаватель лишь поднимает руку с открытой ладонью в её сторону, не обращая внимания на слова.

—Гриша смог меня разговорить, и я рассказал о постигших меня неприятностях. Он настаивал, чтобы я обратился к капитану, ведь воровство на корабле — это нонсенс.

— Не слишком убедительно, но допустим, — хмурится Согальдо, слегка наклоняя голову вперед. — А в чем вас обвинял Джоржеску?

— В саботаже, — говорит Торсон, поднимая руку с раскрытой ладонью.

— В саботаже? Вот так не много не мало, — округляются глаза дознавателя замершего на месте. — Подробней пожалуйста!

— Я установил что в моих вещах копался завлаб, — начинает пилот.

—Как вы узнали, — делает стойку Согальдо вытягивая шею, подобно змею.

— Я проверил память работа дезинфектора, — поясняет пилот, но тут же добавляет. — Я ответственный за эту часть корабля и имел право и доступ к просмотру данных в той области.

—Это так? — Согальдо переводит взгляд на Капитана. — Мы этого нигде не встретили, ни в одном из отчетов.

Перейра сидящий со скрещенными руками и ногами вытянутыми вперёд, слабо кивает, поддерживает движением век.

—Хорошо, что дальше?

—Как только я узнал что это был Власин, то прямиком пошел в лабораторию, но мы с ним чуть чуть разминулись. В помещение никого не оказалось, но дверь была открыта я прошел внутрь и осмотрел все закоулки.

—Зачем? Нельзя было дождаться заведующего.

—Искал свои вещи, — разводит руками пилот, чуть склоняясь будто кланяется. — А не ждал потому как не хотел доводит дело до конфликта, потому как очень не люблю когда кто-то посторонний берёт мои вещи.

— А при чем здесь саботаж?

—Так завлаб узнал, что я там был и якобы после моего посещения у него пропали какие-то чрезвычайно важные образцы. Естественно я не стал слушать и оправдываться.

— Вы его просто избили.

—Это была простая пощечина, так как он тупо уперся, хотя я видел в записи как он брал мой лётный костюм. Вышло то что вышло.

—Хм, как-то всё это зыбко, — произносит Согальдо прохаживаясь и потирая подбородок. — Ладно примем ваш ответ в данном виде. Но я хочу вас спросит ещё кое о чем.

— Я к вашим услугам, — устало отзывается Торсон.

—Объясните нам, что вы делали под днищем шаттла номер ноль шесть, который должен был везти новую смену на вторую планету, значившаяся у вас как Гидрогения.

—Привычка!

—Привычка? поясните!

—Уф, — резко выдыхает пилот попутно потирая шею. — Перед вылетом я всегда осматриваю летательное средство, такое вот у меня правило. Да я не летел на нём, но он должен был доставить на планету Эфу, потому мне и захотелось осмотреть шаттл.

— С одной стороны похвальная привычка, но в свете произошедшего выглядит несколько подозрительно.

— Я просто осмотрел корабль — с нажимом на каждом слове скрежещет Торсон.

—Допустим, — поджимает губы дознаватель, чуть отстраняясь. — Но после этого вы столкнулись с Евой Сатто и о чем-то поспорили.

— Не спорили мы с ней, просто поговорили.

Согальдо, слегка хмыкнув, поднимает планшет и читает вслух:

— Я слышал, как Торсон и Ева обсуждали что-то довольно эмоционально. Она говорила: «Так больше продолжаться не может, тебе нужно поговорить с капитаном и всё ему рассказать.» Я тут плохо расслышал, может «сказать». И не совсем разобрал, что ответил Торсон, но его голос звучал спокойно. Затем Ева добавила: «Если ты не пойдешь сам, я сделаю это за тебя, как только вернусь.» После этого Торсон развернулся и ушел, не сказав ни слова.

—Рауль! — пилот с укором смотрит на техника.

Мартинес, сидя сгорбившись, вздрагивает, но не поднимает взгляда.

—Итак, о чем же шла речь? — возвращается Согальдо к сути вопроса.

— Я не очень хорошо помню тот день, — начинает Торсон, потирая нос указательным пальцем. — Меня только что выписали, и Ева думала, что я буду пилотом и полечу с ними на планету. Перед нашей встречей она узнала, что капитан полностью отстранил меня от полетов. Это её очень расстроило, и она пыталась убедить меня поговорить с капитаном, не прятаться от него. Она даже угрожала, что сама пойдёт за меня просить.

— Не убедительно! — скрещивает Согальдо руки на груди, разглядывая собеседника через прищур.

— У меня нет для вас другого ответа господин дознаватель, — упрямо твердит пилот.

—Знаете, в старину один известный драматург произнес: «Я вам не верю!»

—Это ваше мнение, — с тяжёлым вздохом отвечает Торсон. — Но больше мне нечего добавить.

—Господа, похоже, мы все устали, и я, например, уже проголодался, — обращается Леопольдо Парро к участникам КАОДа. — Спор между господином Согальдо и Торсоном Шварцем становится всё более бессодержательным, поэтому предлагаю завершить сегодняшнее заседание.

— Вы правы, господин председатель, — кивает Согальдо, сморщившись как будто испробовал кислый лимон. — Давайте на этом и закончим.

—Уважаемые коллеги, — громко заявляет председатель. — На сегодня заседание завершено. Желаю всем приятных выходных!

Зал заседаний наполняется оживлением, долго сдерживаемая энергия наконец вырывается наружу. Люди поднимаются с мест, но помимо собственной воли поглядывают исключительно на Торсона. В их глазах читается нечто большее, чем просто удивление: смятение, явное недоверие и даже откровенная неприязнь. Это давление, этот шквал негативных эмоций рушится на пилота, вызывая лишь одно желание — как можно скорее покинуть зал и избавиться от гнетущей атмосферы.

—Торсон, не составите ли мне компанию? — раздаётся за спиной голос Лео. — Полюбуемся с крыши на виды нашего парка.

—Конечно, господин председатель, — отвечает Торсон, оборачиваясь с усталой улыбкой.

Скорее на свежий воздух. Вдвоём покидают не очень уютное помещение, наполненное противоречивыми эмоциями множества людей. За спиной, за дверью подъёмника, остаётся странный, вязкий коктейль из обрывков споров, нервного шепота и гула, который так давит на виски.

Глава 10. Злой рок.

Глава 10. Злой рок.

На крыше комплекса, среди искусных псевдодеревьев, открывается вид на знакомые беседки, утопающие в золоте. Парк преобразился: сочная зелень уступает место осеннему загару, одеваясь в богатые наряды. Теплые солнечные дни остались лишь в воспоминаниях. По небу стремительно несутся кучевые облака, плотные, одеяло, скрывающее солнце. Лишь изредка сквозь них пробиваются лучи, ласково касаясь земли, будто благословенная ладонь. В воздухе витает ощутимый аромат сырости, прелой листвы и той особой, мягкой свежести, что присуща осенним вечерам. Насекомых не видно, лишь вездесущие воробьи, задорно скачут по веткам и конструкциям здания, сопровождая эту тихую картину своим не умолкающим чириканьем.

Ветер, беззаботный озорник, срывает ослабевшие листья, закручивая их в вихре танца, прежде чем уложить у подножия деревьев. Он теребит ветки, взъерошивая кроны, и отзывается по всей округе приглушенным гулом, убаюкивающая колыбельная, подчеркивающая умиротворение, царящее здесь, на высоте. Кажется, время замедляет свой бег, позволяя в полной мере насладиться этой ускользающей красотой. Хочется вдохнуть полной грудью этот пьянящий воздух, запомнить каждый оттенок, каждый звук, чтобы сохранить в памяти этот момент, когда осень, мудрая художница, завершает свой шедевр, готовясь передать кисть далекой, но непреклонной зиме.

Леопольдо Парро подступает к балюстраде, сцепив руки за спиной, и внимательно осматривает обширный парк, взгляд задерживается на рябящей поверхности пруда.

—Хочу сразу сказать, тебе Тор, что разрешение на выход за пределы центра остаётся в силе, — произносит он, не отвлекаясь от созерцания, будто там в неспокойной водной глади есть разгадка не терзающее разум сомнения.

—Спасибо, — отвечает Торсон, опираясь на перила.

— Не буду скрывать, что Жоаким выразил своё недовольство по этому поводу, но пока не настаивает на отмене разрешения, — добавляет Лео, бросая короткий взгляд на собеседника из-под нахмуренных бровей. — Я заметил, что ваша последняя прогулка пошла вам на пользу.

— Не могу с этим не согласиться, — вздыхает Торсон, улыбка озаряет лицо.

— И кто же она? — интересуется Лео.

— Вы действительно не в курсе? — пилот оглядывает собеседника в пол оборота, приподняв одну бровь. — Не могу поверить, что вы оставили меня без присмотра.

— Не буду отрицать, что за вами присматривали, но я не давал санкции на запись разговора.

—Почему?

— Вы вели себя вполне адекватно, и я решил предоставить вам немного личного пространства.

—Это очень ценно для меня, — кивает Торсон, вновь устремляя взгляд на рябь водоёма. — Большое спасибо.

—Сегодня мы не будем углубляться в философию, — с лёгкой улыбкой произносит Лео. — Я не для этого тебя позвал, Тор.

—Что-то важное? — непроизвольно сжимает пилот руки на перилах.

— Я теряю сторонников, — председатель, не тратя время на лишние слова, сразу переходит к сути своих переживаний. — Часть людей, которые раньше поддерживали мою позицию, изменили свои взгляды. Даже среди нейтральных участников многие начали склоняться к изоляционистам, и их число уже близится к половине участников комиссии.

—Лео, я старался, говорил правду. Или вы мне не верите? — Торсон внимательно смотрит в глаза собеседнику.

— Я вам верю, — отвечает Парро, слегка повернувшись, но тут же вздыхает. — Однако не все так просто. Эти внезапные провалы в памяти, несоответствия в ваших ответах и странности вызывают у меня сомнения.

— У меня нет объяснений, — пилот тяжело вздыхает, опираясь всем телом на руки.

— Я вас не осуждаю. Более того, я уверен, что вы действительно говорили честно…

— А как же все эти странности? — Торсон неопределённо машет в воздухе рукой.

—Наши специалисты и высокотехнологичные системы постоянно анализируют ваши слова, реакции и действия, чтобы выявить закономерности.

— И что они говорят?

—Итак, мы пришли к выводу, что вы подверглись некому ментальному внушению, ваши воспоминания были выборочно стерты или заблокированы, — поглаживает председатель кончик носа несмотря на пилота. — Кто-то приложил немало усилий, чтобы это сделать. Остается загадкой, зачем и как именно это было осуществлено. Возможно, использовался гипноз или некие химические вещества. Та самая субстанция, которую вы упомянули, содержащая элементы экзотической материи, вполне могла быть частью препарата, влияющего на память и сознание экипажа.

—Вы, кажется, скептически относитесь к возможности присутствия на корабле чего-то экзотического.

— Я допускаю такую вероятность, но склоняюсь к тому, что всему найдется рациональное объяснение, включая все странности, которые произошли лично с вами. Я уверен, что здесь нет никакой мистики или чудес.

—Очень интересно!

—Например, та красная субстанция могла быть совершенно обычной. Джоржеску мог ошибиться при анализе, допустить неточность в выводах. В стрессовой ситуации, когда все вокруг кажется необычным, легко ошибиться. К тому же, он не вел никаких записей, действовал неофициально, не ставя в известность никого, кроме своих сообщников. Что именно он там сделал, мы теперь не можем выяснить, ведь следы этого вещества исчезли.

Председатель внимательно наблюдает за реакцией собеседника.

—Да, действительно, — Торсон задумчиво качает головой. — Все известно только со слов третьего лица

—Именно. А что касается вашего чудесного спасения на 321-м, я думаю, и здесь нет никакой тайны.

— И что ты думаешь по этому поводу, Лео? — пристально вглядывается пилот в лицо собеседника.

—Тор, ты смог выбраться из кабины даже в полусознательном состоянии. Это ведь не просто так, вас же учили, как действовать в экстренных ситуациях.

—Да, это часть курса по безопасности полетов. Во время подготовки я много времени провел на тренажерах, отрабатывая этот навык до автоматизма.

—Вот видишь, все становится на свои места. Скорее всего, ты инстинктивно покинул кабину, а Боридер просто не заметил этого из-за дыма. Когда произошел взрыв, тебя отбросило далеко от места аварии, и ты просто не помнишь, что произошло.

—Возможно, — Торсон пожимает плечами, продолжая осматривать парк.

—Даже события во время пожара можно объяснить. Но вот с кометой ситуация сложнее. У меня нет идей, хотя, вероятно, там тоже нет ничего сверхъестественного, просто мы не понимаем, что произошло.

— А как же странные свечения?

—Хм, это ещё проще, — Парро улыбается, глядя на Торсона с легкой насмешкой. — Это всего лишь игра света. Никто не знает, какие оптические иллюзии могут возникнуть в других мирах. Я, будучи в космодесанте…

— Ты служил в армии? — с любопытством спрашивает Торсон, уставившись на председателя.

—Да, было дело, — отвечает Леопольдо, разводя руками и слегка улыбаясь, хотя в его глазах читается грусть. — Помню, как во время высадки на Ганимеде я оказался на возвышенности, а мой напарник, Шалендра Матур, находился ниже по склону. Он светился всеми цветами радуги, особенно в мистическом зеленоватом свете. Оказалось, что это что-то вроде северного сияния, только на луне. Магнитные поля там устроены так, что сияние может проявляться близко к поверхности. Ты бы знал, как я тогда перепугался. Перепугалось и начальство, хотели того молодого десантника, упечь в изоляцию, что сгубило бы его карьеру. Но вступился наш командир, разобрались.

—Подожди, Лео, — перебивает пилот, заинтересованный рассказом. — Ты и армия? Как же академия, факультет терраформирования, экзогеология?

—Да, — вздыхает председатель, покачивая головой. — Всё так, но в моей жизни была одна неприятная история. На четвертом курсе я попал в сложную ситуацию. Признаюсь, что в этом была замешана женщина. В результате меня отчислили. Родственники не могли помочь, точнее, не хотели. Отец был недоволен моим выбором, и его связи мне не пригодились. Денег не было, жил на стипендию и подработки. Но один мудрый человек в деканате посоветовал мне пойти в армию. После службы у поступающих в вузы есть серьезные льготы, и восстановиться будет проще — старые грехи списываются.

Так я и заключил контракт на службу в космодесанте. После учебки попал в часть, где командиром был… Угадай кто.

—Ой, у меня даже идей нет, — разводит руками Торсон состроив брови домиком.

— Я попал в роту Сайфера Гурзани!

—Э-эээ, министра обороны?

—Именно, но тогда он был молодым капитаном и командовал нашей ротой. Нужно сказать, что Сайфер один из немногих сегодня людей кто участвовал в реальных боевых действиях ещё в юности. Так что он знает, что такое война и смерть, знает цену жизни. Хоть он и в лагере сторонников изоляционизма.

—Служба в армии вам помогла?

—Безусловно, — кивает Лео. — Отслужив обязательные контракт с предварительным полугодовым прохождением учебки я уволился и вернулся в академию. К счастью, там уже был новый ректор, предыдущий ушел на повышение, так что мне не составило труда восстановиться.

— Но вы все равно не полетели к звёздам?

—Планировал, — лицо Парро меняется тучка заслонила солнце, в глазах блестят искры влаги, а собранные в плотную линию губы создают на щеках глубокие борозды. — Я даже подал заявку и в целом был уверен, что меня возьмут в тринадцатую экспедицию, а предварительно чтобы повысить свои шансы отправился на одну смену на станцию глубинного слежения что расположена на Седне.

—Опоздали с возвращением? — уточняет пилот с участливой ноткой в голосе.

—Нет, — у председателя опадают плечи, взгляд заволакивает отстранённая пелена, а уголки губ стремятся вниз. — Всё гораздо хуже у меня случился приступ Звездного синдрома.

— О, господи…

— Да почти как у тебя тогда, — Парро качает головой, смотрит в облачность, где должно скрываться заходящее солнце. — Я хотел без скафандра выбежать на поверхность и побежать домой на Землю. Но меня скрутили в шлюзовой камере и до конца смены держали под коктейлем успокоительных препаратов.

—Это приговор…

—Так точно, — Лео выдавливает из себя подобие улыбки, глядя с затаенной тоской на собеседника, где плескается невысказанная печаль. — По возвращению меня ждало приглашение на предварительные сборы кандидатов в 13-ю экспедицию. Но через три дня пришло уведомление об аннулировании приглашения. Так что они улетели без меня, и прямо сейчас, судя по срокам они возвращаются назад. А со дня на день должен поступить предварительный доклад о системе Тау Кита. Ждём с нетерпением, если там есть пригодная для колонизации планета, то мы предъявим мощнейший аргумент против изоляционистов.

— Я не знаю, — взгляд Торсона наполнен вселенской тоской и миллионом оттенков грусти, тень улыбки исчезает, уголки губ опадают, брови сходятся вместе под глубокими морщинками, голова провисает а тело будто сдувается. — Выражать ли мне сочувствие или наоборот поздравить с тем, что вы остались на Земле.

—Сам не знаю, — пожимает председатель плечами со вздохом. — Меня списали на землю и я поступил в исследовательский центр, так сказать на «бумажную» работу. Но как оказалось у меня имелся талант к организаторской работе и вот я стал тем кто я есть.

—Знаете, — в глазах пилота блестит огонёк задора. — А мне кажется, что человечество больше выиграло от того что вы остались на Земле.

— А ты льстец Тор, — произносит Лео с теплой улыбкой. — Думаю, что и списание на Землю по состоянию здоровья Гурзани тоже был такой выигрышный случай!

— А почему целый министр обороны, глава объединенных министерств сидит в комиссии?

—Потому что он хромая утка? — усмехается Парро.

—Это как?

—КАОД это его последнее дело, по факту в министерстве он уже не главный, там всем заправляет его первый зам, который займёт его место. А комиссия для Гурзани последний аккорд в карьере, после чего он уйдёт в отставку. А ещё его направили к нам, чтобы усилить вес КАОДа и придать значимости и ценности итоговому документу и решению озвученному в нём.

—Вот оно что, — обхватывает Торсон себя за плечи, уводит взгляд в сторону парка. — И он один из ваших противников?

— Ну наш общественный статус и вес примерно равен, — качает Парро головой из стороны в сторону. — Да и в последнем нашем общении с глазу на глаз, буквально вчера. Он уже не выглядел таким уж ярым сторонником изоляционизма, я бы даже сказал, что он стал сомневаться в подобном решении. Не знаю что на него так повлияло, но может статься, что его будет за, а не против.

—Странно, что он почти всё время молчит, — пилот заглядывает в лицо Лео.

— О, подождите до понедельника, там он задаст интересующего его вопросы, уж очень он взбудоражен темой поставленной в план заседания на первый день недели.

—Это будет трудный день.

— Не отчаивайтесь Торсон,- председатель качает головой. — Я понимаю участники КАОДа встревожены, где-то растеряны, им не даёт покоя вся эта атмосфера загадочности и местами недосказанности, их сбивает с толку весящая неопределенность, их сердца терзают сомнения из-за чего они нервничают. Да я понимаю на вас всё это давит, но всё же надо держаться.

Торсон в ответ лишь разводит руками. Его лицо выражает легкую растерянность. Смотрит на собеседника, пытаясь понять, как предугадать ситуацию, но слова не приходят на ум. Кажется, что все мысли запутались, и единственным способом выразить чувства остаётся этот жест. В глазах читается искренность, и даже без слов понятно, что пилот действительно хочет помочь, но просто не знает, как. И как повлиять на ситуацию, которая не находиться во власти человека.

—Поезжайте друг мой завтра к ней, — председатель прекращает тему. — Развейтесь вам это идёт на пользу.

—Благодарю, тогда я пойду? — пилот оглядывается на выход.

— А на день Единения вы что планируете, снова проведете день вместе?

—Пока не знаю, так далеко планов мы не строили.

—Что ж, желаю вам всяческих успехов, — Лео как-то странно поглядывает на пилота. — А вы не боитесь конфликта с академиком Тихоновым?

—Э-ммм, а кто это, мне это имя ни о чем не говорит, — прижимает Торсон локти к бокам, чуть склоняя голову и с прищуром заглядывая в глаза Лео. — Впервые слышу это имя.

—Вот значит как, а может оно и к лучшему? — покачивает головой председатель отводя взгляд, но с сочувствием в лице. — Вы идите, а я ещё подышу воздухом.

Торсон, рукой проводит по лобу, глубоко вздыхает. Мысли в голове вьются, как осенние листья на ветру. Он неуверенно глядит на выход, ищет в нем ответ на вопросы, и, сделав маленький шаг, начинает двигаться вперед. Каждый шаг дается с трудом, и он время от времени оборачивался к Лео, который стоит у края балюстрады, скрестив руки на груди и смотря вдаль, как будто ищет что-то в бескрайних просторах.

В голове Торсона роится целый клубок противоречий. Стоит ли ему уйти сейчас? Или, может быть, задержаться? И какое вообще отношение ко всему этому имеет какой-то академик? Продолжать ли этот разговор? Возможно, Лео не сказал всего, что хотел? Почему сегодняшний разговор оказался таким коротким? Или Лео, наоборот, хотел обсудить что-то ещё, но в последний момент передумал? А ведь завтра его ждет Людмила…

Ещё раз оглянувшись на неподвижную фигуру Лео, Торсон все же решает уйти. Мысли уже уносятся в завтрашний день, ему нужно собраться. Мечтает поскорее заграбастать в руки электронного ассистента, надеясь, что удастся обменяться парой слов с Людой. Сердце спешить куда-то вскачь, а мысли путаются, в вихре безумного танца. Все недомолвки председателя и проблемы последних дней уходят на второй план перед лицом предстоящего рандеву. Пусть все вокруг горит синим пламенем, но для него сейчас нет ничего важнее, чем завтрашний взор зелёных глаз.

В комнате и в самом деле дожидается хозяина мигающий ассистент, есть входящее сообщение. Хватает почти невесомую но удобно лежащую в руке коробочку и проверяет весточку. Пришло оно чуть больше часа. Короткое послание:

«Тор привет. Завтра в назначенном месте и в условленное время! Жду. А если … Дезертиров ждёт жуткая кара. Люда!»

А в ответ летит ещё короче:

«Кровь из носа буду! До завтра! Тор»

Из фразы следует, что вызвать девушку на связь не выйдет, видимо не может, но о причинах думать не желает. Зачем гадать, завтра все станет известно. Но как же приятно, аж до головокружения — его кто-то ждёт!

А сейчас надо подкрепиться, час уже поздний, живот настоятельно требует заполнения питательными веществами!

Новый день только-только продирается сквозь вязкую облачность наполняя пространство за окном таинственной дымкой, раннее утро окутано тишиной и мягким светом. В воздухе витает волнительный трепет, предвкушение чего-то важного и волшебного. Сердце стучит быстрее, наполняя грудь теплом и надеждой.

Скоро он вновь окажется рядом с ней, и его мысли уже рисуют картины их встречи. Торсон предвкушает, что стоит лишь взглянуть в её изумрудные глаза, как весь мир вокруг исчезнет, растворится в этом таинственном блеске. Эти глаза, полные загадок и обещаний, затмевают всё остальное, оставляя лишь их двоих в этом бескрайнем пространстве.

Каждый миг ожидания наполняет душу радостью и трепетом, и только предстоящая встреча имеет смысл. Весь мир уйдёт на второй план, испарятся проблемы, только их ещё зыбкая связь будет иметь значение.

Сборы. Вроде Бы все готово, но мужчина постоянно примеряет имеющиеся наряды, их немного, но он никак не может решить, что же будет соответствовать сегодняшней встречи? Может пойти в парадной лётной форме или в мундире звездонавта, а может одет гражданский костюм, может просто повседневную униформу… Постоянно разглядывает себя в зеркале, проверяя тщательно ли побрился, не торчит ли где в потаённом месте предательская щетинка, но нет всё в порядке. Периодически принюхивается к себе убеждаясь что не пахнет чем-то странным, обоняние ничего сомнительного не улавливает, всё чисто и даже с парфюмерией не переборщил.

Все же останавливает выбор на форме звездонавта и плевать на обывателей с их косыми взглядами, почему-то ему кажется, что именно этого ждёт от него девушка.

Звякает ассистент предупреждая, что приближается время выхода. И если он хочет прийти чуть раньше, то стоит поторапливаться. Возможно девушка задерживается, ведь Горина запросто могла опоздать на пол часа, а потом ещё и обижаться на его замечание по данному поводу. Интересно передаётся ли данное качество по наследству. Но прийти в последний момент он себе позволить не может.

Цифровой помощник прокладывает самый короткий путь к месту встречи. Торсон покидает жилой блок исследовательского центра порхающей бабочкой, кажется, за спиной выросли крылья, настолько легко и непринужденно двигается. Путь лежит к транспортной узловой станции.

До прибытия магнитоплана остаётся пять минут, но уже через минуту Торсон начинает нервно всматриваться вдаль, выискивая серебристый силуэт транспорта. В голове роятся тревожные мысли: а вдруг на путях окажется какой-нибудь камень, невесть откуда взявшийся? Или, может, стадо коров решит перейти дорогу, задерживая магнитоплан? А что, если произошла поломка, и транспорт вообще не прибудет? Или, быть может, рейс отменили? А может, идут ремонтные работы, или какой-нибудь чудак выбежал на пути, протестуя против «неэкологичного» транспорта? Или, не дай бог, украли какую-нибудь важную деталь, и ремонтники сбились с ног в поисках замены… Список возможных неприятностей кажется бесконечным. Время тянется мучительно медленно.

Немногочисленные ожидающие пассажиры по-разному реагируют на мечущегося по перрону Торсона: одни игнорируют, другие, особенно подростки, с любопытством разглядывают, а люди в возрасте в основном стараются держаться подальше. Некоторые, заметив нашивку КАОД, и вовсе спешат покинуть станцию.

И вот, наконец, долгожданный магнитоплан появляется на горизонте. Прибыл точно по расписанию, даже на пять секунд раньше.

Дорога до конечной точки наполнена множеством мыслей, но все направлены на перебирание возможный препятствия могущих помешать его движению вперёд. Но в итоге всё оказалось беспочвенным. Вот он стоит на условленном месте перед уютной кондитерской на другой стороне тротуара где в скверике на постаменте в задумчивости смотрит вдаль бюст Пушкина. До времени встречи ещё три минуты, но в голове вновь проносятся кучи мыслей и воспоминаний. Особенно тех когда он бесконечно долго ждал Горину.

Но не успевает Торсон перебрать в памяти всех случаев опозданий той другой Люды, как рядом со сквериком на парковку опускается желтое аэротакси и из неё выходит она. А девушка пунктуальна, прибыла точно в срок.

Людмила выходит вскидывает голову в попытки справиться с непослушной прядью, лицо сияет зеленые глаза излучают поток солнечного тепла а улыбка ярче полуденного дня. Одета в стильный брючный костюм синего цвета, наряд очень выгодно оттеняет изумруд её взгляда, сквозь распахнутые борта костюма видна белоснежная блузка с витиеватой брошкой на груди, с большой жемчужиной по центру. Но главное серьги, его черные рубины попарно с каждой стороны, слабо мерцают глубинным оранжево-багряным светом в так её частому сердцебиению. По сердцу разливается тепло, а глаза щиплет непонятной влажностью, даже по спине пробегают мурашки родившись где-то в районе поясницы пробегая табуном вдоль позвоночника и скрываясь в растительности головы в районе затылка. Она ценит его подарок и даже позаботилась и сделала из них украшение. Сердце сбивается с ритма и вновь устремляется в бешеный скач, в такт ритму рубиновых отсветов.

—Привет Тор, — радостно здоровается Людмила и не сбавляя хода обхватывает его за плечи тянется к щеке.

—Здравствуй Люда, — подаётся вперёд мужчина подставляя правую сторону.

Она чмокает его и тут же отстраняется внимательно оглядывая с головы до ног.

— А тебе эта форма идёт, — девушка с широко открытыми глазами, поджав губы качает головой попутно проводя рукой по лацкану костюма. — Эффектно выглядишь.

—Спасибо, я в самом деле думал что тебе понравится, — и переводит взгляд на ещё более участившееся мерцание в глубине рубинов. — Ты волнуешься?

—Предатели! — зажимает Людмила ладошками серьги. — Ты специально их мне подсунул чтобы читать как открытую книгу?

—Нет, и в мыслях не было, я от чистого сердца…

—Да, ладно тебе оправдываться, — смеется девушка. — Я пошутила. Мне твой подарок очень нравится.

— Я рад… — и в тот же миг его лицо преображается. Словно после долгой, изнуряющей бури, из-за серых туч прорывается яркое, жизнерадостное солнышко, озаряя всё вокруг своим теплом и светом. В глазах искрятся живые огоньки, а уголки губ трогает искренняя улыбка, мир вдруг обретает новые краски. Весь флёр забот, тревог и моральной усталости, до этого читающийся в чертах, мгновенно исчезает, уступая место не поддельному восторгу. Это не просто радость, это какое-то внутреннее сияние, которое невозможно утаить — искрение и безудержное, исходящее из самой глубины души.

—Ювелир, что придавал им серебряную оправу очень интересовался, откуда такие необычные камни, спрашивал можно ли ещё такие достать?

—Увы, другие такие находятся рядом с далёкой звездой, до которой лететь почти 12 световых лет. Так что эти рубины единственные и неповторимые.

Девушка прячет взгляд а щеки занимаются жарким румянцем, да и рубины ускоряют свою пульсацию. Люда вскидывает горящий взгляд глядя как-то по особенному:

— А чего мы тут стоим?

— У нас тут точка встречи.

—Так мы сейчас идём в кондитерскую, — хмурит девушка брови. — И ты меня будешь угощать.

—Будем нас угощать, — произносит Торсон чуть приподняв брови.

—Тор, ты почему такой несобранный, — Людмила изображает на лице строгость, но со смешинкой в глазах. — Я говорю: ты будешь меня угощать и ты должен ответить — а ты меня!

—Блин, Люда прости я и правда сегодня тормоз, — Торсон проводит рукой по лицу сопровождая вздохом.

—Что так сложно на этом вашем КАОДе?

— Да не просто все, проходит со скрипом, но не бери в голову, справимся.

—Так чего мы тут стоит?

— А чего? — мужчина немного сбит с толку резким переходом.

— Я сама на себя взяла обет, что пока не напишу диплом не съем ни одной вкусняшки! — девушка надувает губки. — Диплом уже написан, а я до сих пор не съела ещё ни одной!

—Всё идём, — решительно говорит пилот, встряхивая головой.

—Сюда, — девушка подхватывает спутника под руку, позволяя себя вести.

И стоит им переступить порог, первое, что их ошеломляет — это не запах свежей выпечки, а скорее атмосфера будто ты оказался в старинной лавке травника из фэнтезийной сказки. Всё вокруг выполнено в стиле деревянной постройки, каждый предмет кажется древним, но при этом добротным и основательным. Десяток резных столиков со стульями, рассчитанных на четверых, приглашают присесть. Стены уставлены множеством шкафчиков, где в разноцветных склянках и колбочках хранятся неведомые субстанции или их имитация. На полках стройными рядами покоятся ряды фигурок, причудливых сосудов и старинных ламп, а на специальных подставках застыли в вечности невероятные изваяния фантастических существ. Особенное освещение усиливает ощущение тайны и сказочности: светильники, искусно стилизованные под масляные лампы былых эпох, и внушительная люстра в виде тележного колеса, украшенная светильниками имитирующими настоящие свечи, заливают помещение мягким, тёплым светом. Кое-где видны вставки из бархата и роскошные гобелены, добавляя интерьеру нотку роскоши. Но главное, что окутывает их с головой, — это густой, обволакивающий аромат корицы, сладкой ванили и терпкой цедры.

В заведении царит умиротворяющая атмосфера. Несколько посетителей, кажется, растворены в своих маленьких мирах. Справа от двери, в мягком свете, пара средних лет, вырезанная из старинной картины, ведёт неспешный разговор, а между ними, посреди чашек с дымящимся кофе, танцует огонек свечи. Чуть поодаль, две юные девы, окруженные целым полем миниатюрных пирожных, увлеченно делятся секретами, не забывая попутно пробовать угощения из многочисленных тарелочек.

Людмила, легонько подталкивает Торсона в нужном направлении, ведёт вглубь зала, к укромному столику в самом углу. Усаживаются так, чтобы не привлекать внимания окружающих. Электронный ассистент Людмилы, настроившись на терминал кондитерской, предугадывая желания, разворачивает перед ними голографическое меню. Изображения блюд, сопровождаемые подробными описаниями, парят в воздухе. Возможность голосового сопровождения остается невостребованной. Некоторое время проводят в изучении ассортимента и обмене мнениями, прежде чем сделать нужный выбор.

Покончив с заказами Людмила подаётся вперед сложив руки на столе перед собой.

— Я наводила справки от тебе, Тор, — начинает девушка серьезно глядя на мужчину.

—Как это? — морщится Торсон пытаясь предугадать о чем пойдёт речь.

—Прочитала и просмотрела все, что есть в свободном доступе про вашу экспедицию, раскрывает она ладошку к потолку на уровне лица. — И хочу выразить своё соболезнования по поводу твоей девушки!

— Ты про Эфу, — собирается в кучу Торсон.

—Да, Сатто, — она внимательно заглядывает ему в глаза.

— Я ценю твоё сочувствие, — мужчина отвечает со вздохом, взгляд скользит по поверхности стола. — Но к моменту её гибели мы уже не были вместе. У неё появился другой, от которого Эфа успела родить ребенка.

— И всё же ты провел с ней вместе много лет, — продолжает следит за ним неотрывно.

—Давай лучше не будем об этом говорить, — смотрит Торсон на неё прямо немного печальным взглядом. — Прошлого не вернуть, а воспоминаний и вопросов о тех днях мне хватает на комиссии.

—Всё так плохо, — участливо интересуется Людмила склоняя голову немного вбок.

— Ты должно быть изучила информацию о проблемах и событиях связанных с экспедицией?

— То что в общественном доступе, — кивает она.

—Там в целом все достаточно полно отражено, правда без некоторых деталей и странностей, — покачивает головой мужчина.

Торсон начинает рассказ, обрисовывает общую картину произошедшего в экспедиции. Он говорит о Пилларе, о трудностях, о несчастьях, о тех, кого потеряли, и о некоторых необъяснимых событиях, избегая деталей и углубления в мелочи. Рассказывает не разрывая зрительного контакта, внимательно следя за переменами в изумрудных омутах загадочно мерцающих в мягком таинственном свете.

— Да довольно трагично и загадочно, — произносит девушка, наклоняясь чуть ближе, — а что именно тут не так?

— А том, что я прямо или косвенно вовлечен во все эти события, — поясняет он, сдерживая эмоции. — И меня тягают при каждом эпизоде вынимая душу.

—Так прям во всех? — уточняет Людмила, её голос звучит с ноткой беспокойства.

—Да, во всех тех, что сейчас рассматриваются КАОДом, — подтверждает Торсон, голос становится чуть тише.

—Тор, я верю, что ты справишься, — говорит она, глаза полны поддержки и уверенности.

—Спасибо, Люда, — произносит он с благодарностью, чувствуя, как влага подступает к глазам, но сдерживает себя. — Я выдержал экспедицию, а это почти четырнадцать лет. Я справлюсь и с комиссией, осталось всего неделя, и даже с праздником посередине.

—Как-то у нас не весело начинается день, — вздыхает Людмила, потирая виски. — Может, сменим тему?

—Давай, — с готовностью соглашается Торсон. — Расскажи про свой диплом.

—Ой, нет, — резко отмахивается Людмила, отгоняя назойливое насекомое. — Я так устала от этой темы, что даже думать о ней не хочу сегодня.

—Ладно, не будем, — соглашается Торсон, понимая, что тема о дипломе не принесет радости.

—Давай я тебе лучше расскажу, как мои родственники досаждали мне всю неделю, — предлагает Людмила, и в её глазах мерцает лукавый блеск.

В этот момент к их столику подкатывает робот-официант. Он выполнен в виде забавного деревянного человечка, с подносом, который аккуратно ставит на стол с их заказом: ароматный кофе несколько кусочков разных тортиков, пирожных и свежую выпечку. Людмила кивает на лакомства и первой подвигает к себе парящую дурманящим ароматом чашку, делает глоток кофе и начинает рассказ.

Она живо описывает события прошедшей недели, то передразнивая кого-то из родни с характерными интонациями, то ярко отражая мимикой и жестами всю суть происходившего, превращая обычные бытовые неурядицы в настоящую комедию положений. Задорно смеются, над пантомимой девушки. Так же она пересказывает шутки из юной поры Антона Синявина по случаю рассказанные в эти дни, что вызывает лишь кислую улыбку на лице мужчины. Замечая это Людмила на некоторое время умолкает.

Сидя в задумчивости с минуту и вращая в пальцах столовый прибор, Людмила отодвигает вилочку, оставив недоеденный кусочек торта сиротливо лежать на тарелке. Чья коричневая от обилия какао мякоть сочится вязкой пропиткой из-под воздушного крема с вишенкой наверху. Тишина висящая в воздухе, нарушается лишь тихим гулом кофейни, негромкими разговорами посетителей. Наконец, она нарушает молчание:

—Знаешь, Торсон… — начинает она тихо, делясь сокровенной тайной. — В детстве ты казался мне настоящим принцем из сказки.

—Ого! — взлетают брови мужчины при этом широко улыбаясь. — Кем я только не был в этой жизни, но вот принцем — никогда.

— Не смейся, Тор, — укоризненно покачивает головой Людмила, продолжая ковырять торт вилочкой. — Просто бабушка так много о тебе рассказывала… Её истории были для меня как сказки иногда и вместо них.

—Неужели Людмила Николаевна не читала тебе настоящих сказок? — Торсон выпрямляется на стуле, разводя руки в стороны и с любопытством поглядывая на собеседницу.

— Ну почему же, — девушка встречает взгляд мужчины с долей озорства, при рассказе склоняя голову то в одну сторону то в другую. — Конечно, читала. Она же литературовед. Но мне больше нравились живые истории из жизни. Возможно, именно это увлечение подвигло меня на стезю историка. А она с готовностью снова и снова рассказывала о тех днях, когда вы были вместе. Всегда представляла тебя в самом лучшем свете. Она с таким энтузиазмом вспоминала ваши совместные приключения, всегда подчеркивая твои достоинства. Говорила, что ты замечательный, чуткий, надежный, а главное — целеустремленный.

—Боюсь, она сильно приукрашивала мои качества, — усмехается Торсон, а в уголках глаз играют искорки.

— Не важно, — Людмила качает головой, на мгновение замирает потирая указательным пальцем подбородок. — Мне кажется, её всю жизнь преследовало чувство вины. Она ведь любила тебя по-настоящему, а в последний момент просто смалодушничала и, по сути, предала тебя на ровном месте.

— Я ей не судья, — искренне улыбается Торсон, глядя девушке в глаза.

—Дело не в этом, — произносит Людмила, проводя пальцем по краю чашки, смотрит на её дно в отрешенном состоянии, — мне кажется, она пыталась искупить свои ошибки, рассказывая о тебе. В её рассказах ты всегда выглядел как настоящий герой, рыцарь, не знающий страха и упрёка.

— О, не стоит так меня идеализировать, — Торсон с улыбкой поднимает руку, останавливает её, скрывая своё смущение. — Я далеко не так хорош, и до рыцаря мне, честно говоря, очень далеко.

— Но я всё равно слушала её истории и представляла тебя, — продолжает она, складывая руки, как будто пряча что-то важное. — А ещё были её архивные записи. И главное — герой её рассказов жив, где-то далеко странствует, потерянный во времени и пространстве.

— Да уж… — брякает мужчина, рассеянно следя за ложечкой которой сгоняет молочную пену к центру чашки.

— И вот, — продолжает Людмила, её голос становиться мягким и вкрадчивым, — перед моими воротами появляется герой из моего детства. Молодой и красивый… И именно передо мной, не где-то там, а вот так, без предупреждения, как снег на голову, как чудо из сказки…

—Ничего себе! — Торсон откидывается на спинку стула разглядывая Люду с широко раскрытыми глазами, словно впервые видит.

—Это к тому, — продолжает она, не отводя взгляда, — что я не верю в случайности. Твоя судьба была предначертана. Не должна была с тобой летит Людмила Николаевна. Ты не должен был стать лишь мимолетным видением, звездой, погасшей в безбрежности космоса и мерцании далеких галактик. Оставаясь таким же молодым и привлекательным, несмотря на то, что время неумолимо движется вперёд, унося с собой молодость и жизни его сверстников.

Торсона будто ударила молния, а ведь она права! Не в роковом предопределении дело, а в удивительном, порой жестоком, переплетении судеб, событий, поступков, чувств и трагедий. Все, что произошло, было лишь тернистым путем, чередой испытаний, ведущих к той самой зеленоглазой чаровнице. Ведь если бы все сложилось иначе, если бы та другая не осталась на земле, если бы не встретила того другого, если бы не подарила жизнь её матери, не появилась бы на свет — Она!

Торсон ясно осознает, будто луч света прорезал тьму небытия, что все испытания, которые пришлось пройти — не напрасны. Они закаляли его, сделали сильнее и мудрее. И теперь, когда смотрит в глаза той самой зеленоглазой чаровнице, знает: каждая пройденная трудность, каждое решение, каждое «если» — всё это было необходимо, чтобы их встреча состоялась. В этом переплетении судеб заключена не только трагедия, но и невероятная красота жизни. Исчезают все сожаления о несбывшихся мечтах, о потерях и утратах, о потраченных в полёте годах. Будто вся экспедиции была долгим и мучительным рождением, нет перерождением того несовершенного Торсона, вот в этого нового человека! А это встреча достойная награда, за все те муки и лишения случившиеся за все годы — до!

Сердце бьётся быстро-быстро, не уступая по скорости частому мерцанию в глубине черных рубинов. Над столом повисает безмолвие а их взгляды сливаются в единое бытие, нечто волшебное витает в окружающем их пространстве, вот он тот самый момент…

Торсон начинает движение рукой в сторону её руки. Но тут в помещение вваливается шумная компания из двух парней и девиц, безудержно смеющихся и оживленно переговаривающихся, кажется они ничего не замечают вокруг, не смотря по сторонам движутся в их сторону, ещё чуть чуть и налетят на их столик. В последний момент один из парней замечает предстоящий конфуз и резко останавливается делая большими глаза.

—Ой, простите! — юноша оборачивается к своим спутникам, подталкивая плечом друга и увлекая за собой девушек. — Давайте не будем мешать.

Они направляются в другой конец зала, пристраиваясь за парочкой юных дам, которые даже не оборачиваются в их сторону. Очарование момента, однако, быстро улетучивается, сметенное неосторожностью окружающих.

—Вот что за напасть, — протяжно вздыхает Людмила, поджимая губы и расширяя ноздри.

—Может, лучше уйдем отсюда? — предлагает Торсон, убирая руки со стола.

— И оставить всё это? — возражает она, проводя рукой над тарелками с угощениями, из которых многие даже не были опробованы. — Нет, я так долго ждала этого дня. Сначала мы всё попробуем, а потом уже решим, что делать.

—Согласен, — кивает он, наклоняя голову и внимательно наблюдая за ней.

—Так, молодой человек, — начинает Люда, прищурившись и помахивая вилочкой в воздухе. — Пока мы не распробовали все вкусности, расскажи о своём детстве. Я ведь о нём ничего не знаю.

—Рассказывать всё, что помню?

—Всё, — настаивает она, выпячивая губки. — Особенно всякие пикантные моменты. Мне всё любопытно!

Торсон, слегка склонив голову вбок, начинает рассказывать о детских годах, голос звучит мягко и уверенно. Изумрудные глаза Людмилы, полные интереса, не отрываются от него, лишь на мгновение отвлекаются, чтобы проследить захват очередного кусочка угощения. С каждой минутой история обретает новые оттенки: забавные происшествия, трогательные моменты и даже небольшие шалости, которые вызывают у девушки улыбку и легкое умиление.

Когда он доходит до момента, первой встречи с Гориной, рассказ неожиданно обрывается. Людмила, не желая оставлять паузу, берёт инициативу в свои руки и начинает делиться воспоминаниями о её детстве. Голос девушки наполняется теплом, когда с улыбкой описывает свои приключения и мечты, которые были так важны в те годы.

Тем временем, на столе вершиться своя драма. Все лакомства либо исчезли, либо основательно опробованы. Те, что не пришлись по вкусу, теперь напоминают разрушенные айсберги, покоящиеся на белоснежных просторах фарфоровой посуды.

— Я изучала цели и задачи межзвездных экспедиций, — после паузы внезапно начинает Людмила, — но у меня возникло ощущение, что нам говорят не всё. Да, поиск нового дома, планеты, подходящей для жизни, да, исследование новых миров, поиск редких ресурсов, всякие научные изыскания, ну и по мелочи. Но меня всё равно не покидает ощущение, что есть что-то ещё, другая, неявная цель? Ты знаешь, в чём она?

—Хм, ты это верно подметила, Люда, — отвечает Торсон, ловя её взгляд. — Действительно, помимо всех перечисленных, существует ещё одна, не столь афишируемая задача, хотя и не являющаяся главной.

— И что же это? — спрашивает Людмила, заглядывая ему в глаза, будто старается предугадать ответ.

—Поиск разумной жизни! — произносит он, не теряя контакта, со скупой улыбкой на губах.

—Ищите гуманоидов? — склоняет голову чуть вбок, слегка подаваясь вперёд и ещё глубже заглядывая ему в глаза.

—Нет, не обязательно. Мы ищем следы или признаки существования разума во вселенной, — расправляет плечи Торсон, будто в него вдохнули новую порцию энергии. — Вот что такое разум? В чем он выражается? Грубое определение — это способность воспринимать, обрабатывать и использовать информацию для принятия решений, решения задач и адаптации к окружающей среде. Это не просто набор знаний, а скорее динамический процесс, включающий в себя — самосознание, восприятие, обработка, обучение, принятие решений, а главное творчество.

—Прописные истины, — кивает она.

— И всё же, — продолжает он. — Как может выглядеть разум? Мы ищем нечто похожее или как минимум знакомое нам, мы ищем биохимические основы, похожие на наши, ожидаем найти белки, углеводы, воду, кислород думая что жизнь, в частности разумная, развивается примерно по тому же принципу что и на земле, даже не столько думаем сколько ожидаем подсознательно. И всё это потому, что наше представление формировала лишь один пример — наш земной!

Но даже первое столкновение с псевдожизнью, с теми организмами что сожрали первый корабль, этакие псевдобактерии уже не имели в своей структуре ни воды ни углерода ни кислорода. А Квигли-анаэробные существа не нуждались в кислороде, только в воде и пище. А Глюцении растения, которые даже не растения в нашем понимании, развились в абсолютно вредной для жизни среде, насыщенной сернистыми и фтористыми соединениями и всё что им было нужно для развития фтор, вода и азот, опять нет ни углерода ни кислорода. И вот самый яркий пример — это радиобы, природу которых не успели полноценно изучить, прозванные эфирными сущностями и всё, что о них известно, что они зависели от радиоволн. А вот были ли они разумны? Может эти сущности таким вот губительным для нас способом пытались достучаться до нас, войти в контакт?

—Ой, боюсь представить, какие ещё формы может принять попытка контакта… — Людмила делает большие глаза, словно перед ней открывается мир невообразимых ужасов.

— Я всего лишь предполагаю, — машет он пальчиком. — Но представьте себе разум, основанный не на углеродной химии, а, скажем, на кремниевой. Или разум, существующий в виде энергетических полей, не имеющий физического тела в нашем понимании. Возможно, он будет воспринимать мир через совершенно иные сенсорные каналы, обрабатывать информацию с невообразимой скоростью или использовать совершенно иные механизмы обучения и принятия решений. Вместо последовательного логического мышления, он может обладать интуитивным, целостным пониманием, или же его «творчество» будет проявляться в формах, которые мы пока не можем даже вообразить.

Наш разум, будучи продуктом эволюции на Земле, сформировался в определенных условиях. Он приспособлен к решению задач, актуальных для выживания и развития в нашей биосфере. Но что, если существуют другие среды, другие условия, которые порождают совершенно иные формы разума? Разум, который не нуждается в самосознании в нашем понимании, или же обладает им в такой степени, что для нас это будет сродни божественному всеведению.

Поиск внеземного разума — это не только поиск братьев по разуму, но и, в первую очередь, вызов нашим собственным представлениям о том, что такое «разум» вообще. Это возможность расширить горизонты нашего понимания, выйти за рамки привычного и увидеть, насколько разнообразным и удивительным может быть проявление интеллекта во Вселенной. Возможно, истинное понимание разума лежит не в поиске сходства, а в принятии и исследовании различий, в готовности увидеть разум там, где мы меньше всего ожидаем его найти, и в форме, которая может показаться нам совершенно немыслимой.

—Может в форме кристаллов или в виде рубинов подаренных мне, — девушка слегка касается одно сережки кончиками пальцев.

— А почему бы и нет? — кивает Торсон с улыбкой утопая во взгляде собеседницы. — Нельзя исключать и такой вариант. Или может в простом камне, вернее в его подобии.

—Знаешь, тут можно бесконечно фантазировать, — произносит девушка с легким вздохом.

—Похоже, ты уже начала скучать, Люда? — с улыбкой замечает мужчина, откидываясь на спинку стула и раскидывая руки по краям стола.

—Да, кажется, мы засиделись, — отвечает она, кивая.

— Ты права, — соглашается он, а лицо озаряет лучезарная улыбка. — Все вкусности уже съедены, пора немного размяться.

—Давай прогуляемся в нашем парке, — с энтузиазмом предлагает Людмила.

— В нашем? — с прищуром смотрит на неё Торсон.

— Ты ведь гулял там ещё в те времена, когда моей мамы даже в планах не было, так что парк точно наш, — смеется она.

— В те времена там росли совсем другие деревья, — говорит мужчина, вставая из-за стола и протягивая ей руку, чтобы помочь подняться.

— Но мир меняется, — с улыбкой отвечает девушка, перехватывая его под локоток. — И это прекрасно!

—Полностью согласен, — отвечает он, глядя на неё с искренним блеском в глазах.

Как только они покидают кондитерскую, к ним на парковку бесшумно подлетает аэротакси, вызванное заранее. Дверцы открываются, приглашая их в уютный салон, где мягкие кресла удобно расположены парами друг напротив друга. Торсон, поддерживая Людмилу за руку, помогает устроиться, а затем сам занимает место напротив, спиной к направлению движения.

Людмила, вспоминает забавный эпизод из студенческих лет, с энтузиазмом начинает повествовать о нем спутнику. Едва успевает закончить рассказ, как аэротакси уже приземляется на отдаленном краю рябинового парка, в дальней стороне от дома. Это сделано девушкой специально — теперь у них имеется возможность неспешно прогуляться, наслаждаясь атмосферой и общением по пути к её двору.

Парк встречает их мелодичным шёпотом листвы, тихим диалогом ветра с верхушками деревьев, нежным плеском воды в водоеме и не умолкающим щебетом птиц. Воздух наполнен знакомым ароматом влажной земли, мокрой древесины, опавшей листвы, терпкой ягоды, а откуда-то доносится едва уловимый, таинственный запах дымка. От пруда веет прохладой, предвещающей скорое наступление холодов. Осень здесь ушла гораздо дальше, и легкая одежда кажется неуместной, хотя ласковое солнце ещё пытается согреть.

Но не успевает транспорт покинуть парковку, как к ежащейся от прохлады Людмиле со стороны аллеи устремляется робот-доставщик, едва слышно гудит над землей, на уровни груди. Снизу к нему прикреплен контейнер. Девушка ловким движением извлекает содержимое, в два приёма разворачивает свёрток. В руках раскрывается синее пальто-пончо, украшенное крупными, яркими лилиями. Робот, выполнив миссию, качнувшись перед заказчицей, стремительно удаляется по аллее в сторону известного дома.

— Не замерзнешь? — проявляет девушка заботу, одновременно с помощью спутника облачается в доставленное одеяние.

Торсон поводит плечами, останавливается, прислушиваясь к окружающим звукам, поднимает лицо к солнцу, щурится от яркого света и, почувствовав тепло, невольно улыбается:

—Знаешь, после долгих лет, проведенных в замкнутом пространстве с постоянной температурой, я стал скучать по смене сезонов. Но сейчас вполне комфортно, что мне даже нравится.

—Если будет зябко ты скажи, вызову доставщика с папиным плащом, думаю тебе будет в пору, — Людмила окидывает взглядом Торсона с ног до головы. — Хм, думаю папа все же поменьше будет.

Мужчина пожимает плечами разведя руки в стороны со сдержанной улыбкой, но тут же подставляет локоть под руку спутнице.

Парк окутывает их своей неповторимой атмосферой, пропитанной нежным, почти осязаемым волшебством. Это то самое, особенное чувство, которое возникает, когда ты находишься наедине с кем-то близким, и весь мир вокруг кажется притихшим. Единственным звуком, нарушающим эту умиротворенную тишину, шелест опавших листьев под ногами и их собственные, тихие голоса. Они ступают в унисон, их шаги синхронизированы, погруженные в легкую беседу, которая, кажется, не имеет ни начала, ни конца. В их словах мелькают наблюдения о том, как щедро природа раскрасила рябину — от нежно-желтого до огненно-красного, где-то пурпурного, а местами баклажанно-фиолетового. Затем разговор плавно перетекает к другим, таким же незначительным, но таким приятным мелочам жизни. И вот, эта неспешная болтовня о пустяках внезапно оканчивается.

—Тор, а ты не знаешь, почему именно Будапешт стал центром межзвездных исследований? — в голосе нет и тени вопроса, скорее это похоже на начало повествования.

—Как-то не задумывался, — мужчина даёт собеседнице пространство для маневра.

— В те времена, когда заключался конфедеративный договор между крупнейшими союзами планеты, проходило также разделение обязательств, своего рода дележ лучших кусков пирога. Балкано-Альпийскому союзу решили передать этот центр.

—Бросили кость самому маленькому… покачивает головой Торсон.

—Что-то вроде этого, — Люда смеётся. — Вот только никто тогда не предполагал, во что это выльется…

—Если бы не Максимилиан Кайзер с его открытием…

—Да, — кивает она усиленно, — можно сказать, унижение в виде пренебрежения «большими» к «маленькому» обернулось великим преобразованием. А казалось, просто ещё одна случайность, но не случайная…

Торсон переводит взгляд на девушку, и его глаза, чудиться, проникают в самую глубину её души, пытаясь разгадать все тайны, что она хранит. Не в силах выдержать столь пристального внимания, девушка смущенно отводит взгляд, и легкий румянец заливает щеки.

—Знаешь, — начинает Люда, делая небольшую паузу, — деда Антон считает, что нам стоит прекратить программу межзвездных перелетов.

— О, так Синявин у нас изоляционист, — восклицает Торсон, вскидывая голову.

—Хм, — отвечает девушка, обдумывая фразу. — Вот как это называется.

— А чем он обосновывает свою точку зрения?

— Он утверждает, что ресурсы, которые мы тратим на космические экспедиции, как он выражается «выстреливаем в космос», лучше направить на более актуальные задачи, такие как терраформирование Марса, создание защитного щита для Венеры и строительство летающих городов в её атмосфере.

—Кто бы сомневался, — качает головой мужчина. — Каждый хочет перетянуть одеяло на себя. А ты что думаешь по этому поводу?

— С одной стороны, в словах дяди Антона есть смысл. Но если вдуматься, то по этой логике людям вообще не следует покидать Землю. Нужно просто заниматься благоустройством планеты, превращая пустыни в оазисы.

Но это больше похоже на бесконечное копошение в навозе. Я считаю, что стремление к звездам — это правильный путь. Это шанс на новую надежду, возможность встряхнуть цивилизацию, вырвать её из-застоя и уберечь от надвигающейся деградации.

Торсон замирает, шаг, который он только что делал, оборвался на полудвижении, словно кто-то резко остановил, дрёрнув сзади за ворот. Глаза распахиваются так широко, что кажется, они вот-вот выскочат из орбит, а рот, забыв обо всем на свете, застывает в немом изумлении, открытый буквой «О».

—Что? — сдержанно улыбается Люда, легкий румянец вновь наползает на её щеки.

—Людмила Николаевна сильно не права по поводу твоих интеллектуальных способностей, — произносит мужчина с проникновенным тоном.

—Дед Антон придерживается сходного с ней мнения, — румянец на её щеках становится ещё ярче. — На днях он упрекал меня в недостатке ума.

—Они абсолютно не правы, поверь мне!

—Но, дядя Антон, с тобой точно не согласится…

—Послушай, почему ты называешь Синявина то дедом, то дядей?

—Всё просто, — отвечает Люда, обволакивая Торсона мягким взглядом, полным зелёного забвения. — Среди родных я зову его дядей, потому что он никогда не сможет заменить мне дедушку Аарона, который всегда катал меня на шее, дурачился со мной и баловал. Синявин же всегда такой сухой, официальный и строгий. А для всех остальных я подчеркиваю его статус — дедушка.

— А кто тогда я? — нет сил, а главное желания вырваться из пут изумрудного очарования.

— Ты мой дорогой и близкий друг! — произносит Людмила с придыханием, её голос полон нежности, а взгляд сияет возвышенным светом. Губы приоткрыты, в них читается приглашение, и влажный блеск в глазах искрится под лучами солнца.

Это тот самый волшебный миг, когда вновь ощущается особая связь, притяжение, рожденное общностью душ. Сейчас… Торсон подается вперед, его рука начинает движение, но вдруг девушка вздрагивает, её укусило насекомое. Её брови хмурятся, и она резко отклоняется в сторону, прикрывая ухо рукой, будто пытаясь уловить что-то важное. Через мгновение она выпрямляется, её лицо пылает, глаза мечут молнии, а ноздри расширяются от глубокого вздоха.

— Я сегодня кого-то убью!

—Что случилось? — а наваждение вновь испарилось.

—Родственники приперлись, и требуют перед ясны очи, а ведь договаривались на завтра. Что за напасть такая, прям злой рок какой-то…

— Я думаю они догадываются о том что происходит!

—Ясень день, подозревают!

—Тогда может мне появится перед ними?

—Тор, ты что издеваешься, — смотрит Люда во все глаза.

—Эм, то есть? — корчит не понимающую мину мужчина.

— У тебя сколько ещё продлится КАОД?

—Неделю по плану.

—Вот ты появишься, взбаламутишь родню и укатишь на заседание, а меня подставишь под тяжелую артиллерию. Тебе меня не жаль?

—Ой, это я не подумав ляпнул…

—Что у тебя будет после комиссии?

—Отпуск, можно сказать бессрочный.

— То есть ты можешь болтаться целый год?

— Ну вряд ли мне позволят прохлаждаться столько времени без дела. Но вот на пару месяцев я могу твёрдо рассчитывать.

—Вот, — вздевает Людмила указательный пальчик вверх! — Тогда то мы тебя им и предъявим, в субботу, и будешь ты мне надежным щитом, станешь принимать весь вал недовольства и возмущений на себя!

—Договорились, — Торсон рубит рукой словно разбивает пари.

— А теперь мне надо поспешить, а то родственники ещё чего надумают меня искать в парке, я уверена, что моё местоположение уже определили и запеленговали, — девушка пятится спиной в сторону дома, не решаясь разорвать зрительный контакт.

—Тогда будем прощаться, — упавшим голосом произносит мужчина.

— До встречи, дорогой друг, — Людмила все же подскакивает и чмокает его в щеку, но очень близко к губам едва их не касаясь. — В среду, на праздник, с утра, ты будешь здесь! Вот на этом месте встречаемся.

—Так точно, — Торсон дурашливо вскидывает руку в воинском приветствии.

—Будем на связи, не пропадай, — с широченной улыбкой произносит она. — Пока!

Девушка с решимостью, солдат, идущий на пост, разворачивается направляясь к дому. Шаг её чуть быстрее обычного, руки слегка взметнулись, но взгляд устремлён вперёд, идёт не оборачиваясь.

Торсон запоздало осознает, что сегодня прояви он напористость, то девушка не была бы против, да похоже, именно этого она и ждала. Но сейчас нет смысла жалеть об упущенной возможности, с сожалением следит за удаляющейся фигурой девушки, с грустью провожая взглядом.

Нужно идти домой, и задуматься о планах на завтрашний день, ведь родня не даст Людмиле пространства для маневра. И что это за напасть, что за злой рок им мешает!

Глава 11. Чудо с кометой.

Глава 11. Чудо с кометой.

Ветер, озорной и невидимый, треплет волосы, он как старый друг, понятлив и терпелив. Играет с опавшими листьями, поднимая их в воздух, и тревожит ветви кустов и деревьев, заставляя шептаться о чем-то своем. Под ногами, на узкой туристической тропе, мягко шуршит каменная крошка, вторит мелодии ветра. Несмотря на то, что тропа идёт на подъём, шагается удивительно легко и с каким-то детским задором. Взгляд то и дело притягивают величественные заснеженные вершины горного хребта, что высятся справа, а слева открывается завораживающая синева моря, расстилающегося до самого горизонта.

Торсон принял решение: воскресенье проведет в горах. Никаких долгих экспедиций, лишь короткий, знакомый маршрут. Хотелось вновь окунуться в прелести высот, почувствовать, как разворачивается перед ним почти беспредельная широта пространства. Эта картина, охватываемая со склонов, является настоящим глотком воздуха после нескольких лет, проведенных в тесных, замкнутых пространствах звездолета. Именно ради этого завораживающего, почти магического ощущения бескрайней широты выбрал с помощью электронного ассистента данное место, где величественные горы сливаются с лазурным морем, создавая неповторимое чувство воли и необъятности.

Подходит к самому краю пологой кручи, отсюда открывается вид на почти девственный лес. Внизу, у подножия, простирается густой ковер из травы, переплетающийся с кучерявыми кустарниками и могучими, раскидистыми деревьями, создавая ощущение первозданной природы.

Глубокий вдох, наполняет легкие до предела. Руки распахнуты, крылья, и сознание чувствую безграничную свободу. Хочется оторваться от земли, взлететь и парить над склонами, над отвесной прибрежной стеной. Соленый воздух, насыщенный йодом, обволакивает, а звуки — это симфония моря: мерный рокот прибоя и пронзительное завывание ветра, играющего в скальных ущельях. Это ощущение чистоты и приволья, которое хочется запомнить навсегда. Пропитаться им до самых глубин естества, вытеснить иность и хладность чужих миров въевшейся в кости.

Сколько бы световых лет ни отделяло от родной планеты, сколько бы чудес ни открывали далёкие галактики, он знает одно: той самой, звенящей в душе свободы и широты простора, что дарит родная земля, не постичь нигде. Можно стоять на краю ледяной скалы под светом множества лун, можно видеть, как газовый гигант танцует в фиолетовой туманности, но всё это — лишь чужая, вымороженная красота.

Дом есть дом. Эта простая истина пылает в сердце. Ничто не заменит его — ни звёздная пыль в руках, ни самые невероятные пейзажи. Нет другого такого уголка во всей бесконечной Вселенной, где воздух пахнет именно так, где ветер поёт знакомые с детства песни.

Смыкает веки и делает долгий, тягучий вдох, пытаясь втянуть в себя остатки этих воспоминаний, наслаждаясь каждым ускользающим мгновением. Голова медленно поплыла, а в ушах зарождается тонкий, нарастающий писк. Знакомое, дурное чувство… Точно как тогда, в том старом ломбарде, когда мир впервые пошатнулся под ногами. Сознание стало вязким, как смола, и реальность начала распадаться на части. А потом — лишь тьма. Заметнее.

Отрывает глаза, резкий вдох, выныривает из темных глубин. Тело пронзает дрожь, ноги подкашиваются, ощущается странная слабость, будто чужой в собственном теле. Но не это главное. Стоял посреди высокой травы, под раскидистым деревом, а за спиной крутой склон. Определенно, это не то место, где находился мгновение назад.

Сколько времени прошло? Солнце, кажется, не сдвинулось с зенита. Не больше нескольких минут, значит. Но что же случилось? Как сюда попал?

В желудке начинается революция, голова закружилась. Торсон, пошатываясь, хватается за ствол дерева, пытаясь удержать равновесие. Тошнота усиливается, и его выворачивает прямо у подножия дерева.

Кровь? Нет, это что-то другое. Во рту ощущается горьковатый привкус желчи с легким оттенком ацетона, но никак не солоноватость крови. Однако, как только приступ проходит, слабость и тошнота отступают. Становится легче. Наконец, чувствует, как сознание нормализуется, обретает контроль над собой.

Наклоняется над содержимым, пытаясь понять, что же произошло. Оттенок красного, который ожидает увидеть, оказывается не таким. Вместо привычного цвета, видит, что он больше лиловый или даже марганцовочный. Это тревожит.

Среди желудочных соков и слизи выделяются багровые кристаллики, напоминающие кусочки соли. Мысли о том, что у него может быть желчнокаменная болезнь, начинают роится в голове. Неужели это распавшийся комок вышел, повредив внутренности и напитавшись кровью? Но что-то смущает: такой неестественный оттенок крови не может быть нормальным.

Вспоминает, что всего три недели назад проходил медицинское обследование и был в полном порядке, насколько это возможно после нескольких лет, проведённых в космосе. Внутри нарастает беспокойство. Что-то явно не так.

Резко подаётся назад, разворачивается и устремляется вверх по склону, проламывая широкую дорожку в траве. Попутно, краем сознания отмечает, что другой такой среди бурьяна вокруг нет, как он попал сюда не протоптав тропы, не перелетел же в самом деле. Отдаёт команду ассистенту на вызов аэротакси на ближайшую площадку. Желание только одно — поскорее убраться с этого место, хватит гор, всё пошло не по плану.

Понедельник, новый день КАОДа. Вчерашнее событие выбило из колеи и немного омрачило день, даже общение с Людмилой не сильно его улучшило, что девушка заметила и попеняла. Правда он отвертелся сообщим, что впереди очень непростой день. Она искренне посочувствовала пообещав, что весь день будет мысленно с ним. Это согревает и даёт сил.

Вспоминает её фразу, что он добрый друг и поцелуй почти рядом губ и обещающий взгляд и лицо непроизвольно озаряется улыбкой.

Так и входит в помещение, наполненном несколькими сотнями людей. Парро смотрит с одобрением, Находкин кивает головой, указывая на место рядом с собой в другом конце кивает в знак приветствия Кей с блаженной улыбкой на губах и чуть ли не осоловелым взором, а с трибун настороженные взгляды.

—Привет, котяра, налакался сметаны, — с улыбкой обращается к нему Артур.

— Не наводи напраслину, — отмахивается пилот. — Просто поели вкусностей и погуляли по парку.

—Ну-ну, — подозрительно разглядывает его старпом . — Вон взгляни на Кея, вот уж кто дорвался до сладкого. Если к нему ближе подойти и взглянуть за воротник то можно увидеть лиловое пятно…

—Могу только порадоваться за него, — доброжелательно отвечает Торсон.

Встаёт Леопольдо Парро и призывает всех к тишине. Его голос звучит уверенно, когда он произносит краткую речь, в которой обозначает тему сегодняшнего заседания. после просит первым выйти капитана Жоакима Перейру.

Согальдо в своей беспокойной манере уже выхаживает по подиуму. Его привычные уверенные шаги теперь прерывисты, почти танцевальные, как будто ждет, когда произойдет нечто значительное. Невозможно не заметить, как он не может устоять на месте: глаза сверкают от волнения, а руки беспокойно перебирают что-то в воздухе. Каждый шаг наполняет пространство энергией, создавая ощущение, что дознаватель готов к чему-то грандиозному, что вот-вот произойдет. Присутствующие с затаённым дыханием следят за ним, ожидая когда начнет сегодняшнее действо.

—Господин капитан, — начинает дознаватель после приветствия. — Как так вышло, что вы встали на профилактику корабля без учета наличия в системе кометы? Да мы ознакомились со всеми отчетами и материалами по данной теме. Но в который раз повторю — нас интересует ваша интерпретация как человека, участника тех событий.

— Я понимаю, — кивает Перейра набрав полную грудь воздуха. — Все это мы учитывали. Так уж вышло что в систему мы летали с хвостатым странником почти одновременно, мы его даже догнали и обогнали. Комета ещё пару месяцев добиралась до системы. Мы естественно просчитали его траекторию и учитывали это при маневрах. Комета нам никак не мешала, и не должна была.

— Но вы выбрали именно то место для профилактики, которое оказалось крайне неудачным, на курсе рядом с третьей планетой.

— На тот момент это было оптимальное решение. Во-первых, мы позволили исследовательской команде задержаться на третьей планете, прозванной Циклоп, чтобы они могли продолжать научные исследования, пока мы проводили профилактику. Остальные группы мы уже вернули на корабль. Эта позиция была наиболее подходящей для дрейфа в системе и для последующего старта. Во-вторых, комета должна была пройти мимо нас на расстоянии не менее миллиона километров, ниже плоскости эклиптики, так что мы не попали в её хвост.

—Всего миллион? — удивляется дознаватель.

—Хотя для нашей Солнечной системы это может показаться незначительным, система оранжевого карлика, о которой идёт речь, гораздо меньше, — капитан опирается обеими руками о края подиума, будто хочет приподняться перед дознавателем. — Она не такая крошечная, как у Проксимы или Бернарда, но все же довольно компактная. В таких масштабах миллион — это значительное число. Мы не могли предугадать существование множества неучтенных объектов, и за такой короткий срок невозможно полностью изучить систему.

— И вот произошло невероятное: комета столкнулась с неучтенным объектом, — Согальдо вздевает руки к потолку. — Удар был не слишком сильным, чтобы разрушить её, но достаточно мощным, чтобы изменить её траекторию. И о чудо она повернула точно на вас. По сути случился космический бильярд. А корабль, в ответственный момент, оказался парализован и вы не могли даже поменять место, банально чуть сдвинутся в сторону или просто продвинуться вперед.

— Я мог бы переложить всю ответственность на бывшего главного инженера Матье Фарагунда, но мертвые не могут защитить себя, — Перейра прячет руки за спину. — Поэтому я признаю, что в произошедшем есть и моя вина — я не уделил должного внимания его работе.

—Сейчас это уже не так важно, комиссия сделает свои выводы, — произносит Согальдо, с недоброй тенью во взгляде осматривает его с ног до головы. — Продолжайте.

— Я вряд ли смогу объяснить все причины, приведшие к параличу, — мрачно произносит капитан, внимательно следя за дознавателем. — Думаю, что обо всех обстоятельствах, поставивших нас почти на грань гибели, вам лучше расскажет исполняющий обязанности главного инженера Аксель Боридер.

Не дожидаясь команды, Боридер встаёт с места, кивает уходящему капитану и занимает позицию за трибуной. Он опирается обеими руками о её края, нависает над залом, и с уверенностью и непоколебимостью осматривают присутствующих в зале.

—Протоколы вы прочли, ну уж как минимум ознакомились, — без предисловий начинает Аксель. — Потому не буду вдаваться во всякие мелочи.

— Уж будьте добры, — поддакивает Согальдо, делая приглашающий жест рукой.

— Мы встали на профилактику, это у пилотов когда идёт исследовательская страда вся оппа в мыле, бессонные ночи и постоянный стресс. А вот когда всё это заканчивается, то уже у нас настаёт беспокойная и нервная пора. Профилактика перед стартом это дело такое.

—Ближе к сути, — дознаватель подёргивает мочку уха.

— А чего, не должен был я заниматься руководством всей этой хрени, этот слабак…

— Вы имеете ввиду Матье Фарагунда?

—Его самого, суицидника нашего, не выдержал пары месяцев и свел счеты с жизнью — слабак как есть слабак.

—Да, главный инженер имел склонности к суициду, это даже было отмечено в актах, — разводит руками Согальдо. — Сейчас мы человека с подобными показателями в космос бы не пустили. Но уж так вышло, что господин Фарагунд был лишь вторым кандидатом на замену в случае отказа основного претендента на должность. Так уж сложилось что первый кандидат снялся ещё до того как утверждённый главный инженер по ряду причин был вынужден отказаться от полёта.

—Так вот не должен был я быть исполняющим обязанности главного инженера, — Боридер морщась вскидывает голову. — Я соглашался быть его заместителем только с тем условием что в моём ведении будут сугубо технические вопросы, а тут такая подляна.

— Но вы прекрасно справились со свалившимися на вас обязанностями, несмотря на все… хм… шероховатости, — кивает с улыбкой дознаватель.

—Вот только чего мне это стоило… Если бы не моя помощница, — и на лице Акселя расплывается благостная улыбка а глаза чуть ли не закатываются.

По лицам участников экспедиции скользят улыбки, все знают о маленькой женщине с поэтичным именем Минерва, денной и нощной помощнице Боридера, и о его трогательном отношении к ней, наполненном вниманием и трепетной заботой.

—Итак, перейдем к профилактике, — вырывает его дознаватель из благостных воспоминаний.

—Профилактика началась, — продолжил тот. — Мы заглушили двигатель и начали осмотр рабочих поверхностей. Вы ведь понимаете, что хотя сопла и присутствуют, настоящее волшебство происходит в электромагнитных ловушках, где вещество и антивещество сталкиваются, создавая колоссальное количество энергии. Ни одна материя не выдержит таких условий.

—Кто-то же обещал обойтись без технических деталей, — замечает дознаватель.

— Я и не углубляюсь, — отмахивается Боридер. — Так вот, в одной из выходных камер роботы-диагносты нашли повреждение стенки. Я отправил туда пару опытных ребят с роботизированной поддержкой, но проблема оказалась сложнее, чем мы думали, и они застряли. А потом раздался сигнал тревоги.

— Но тревога не сработала сразу! — уточняет Согальдо склоняя голову в бок и смотря на рассказчика с прищуром.

—Эх, — протяжно вздыхает Боридер, глядя на дознавателя с укором. — Да, не сразу. И всему виной выставленные протоколы в нашем бортовом Искусственном интеллекте.

— Мы вас внимательно слушаем, — произнес дознаватель, готовясь к дальнейшему разбору ситуации.

—Главный инженер, как выяснилось, организовал систему защиты протоколов доступа таким образом, что обойти их без специального ключа было невозможно. — объясняет техник. — Камеры горения находились под строгим контролем, и доступ туда должен осуществляться согласно протоколу, хоть они и были не активны.

— И вы решили проигнорировать эти правила? — уточняет дознаватель, пытаясь понять логику действий.

—Нет, — отвечает Боридер, тяжело вздыхая и пожимая плечами. — Время было на вес золота, а прохождение всех необходимых этапов заняло бы недели. Да и смысла в этом не было. Тот, кто разрабатывал эти алгоритмы, явно не понимал, как все работает на практике.

— И вы решили перезапустить систему? — продолжает Согальдо.

—Да, — спешно кивает докладчик, — я осознал, что это было ошибочное решение, но я не специалист в области электронных систем. В технике, механизмах и даже в электронике я разбираюсь, но вот в алгоритмах, которые имитируют мышление, — нет.

—Это нам известно, — кивает дознаватель разворачиваясь на месте меняя направления хода.

—Поймите, когда я беру в руки какую-либо машину, я интуитивно чувствую, что с ней не так, — подносит Аксель руки к лицу будто желает увидит неведомый механизм. — Я сразу знаю, что делать, пока эти роботы проводят все проверки и пытаются выяснить суть проблемы, у меня уже все работает. Вы ведь в курсе, что произошло на 321-м планетоиде с буровой установкой и энергоблоком?

—Да, мы читали отчет…, — отвечает дознаватель, останавливая на минуту суетливую ходьбу.

— По сути, мне туда и не нужно было лететь, — распрямляется техник с напряжением во взгляде. — Что там произошло, когда эти трое умников отсоединяли энергоблок от буровой? Они решили не ждать робота-монтажника, посчитав, что это займет слишком много времени. Один из них, вместо того чтобы действовать по инструкции, решил вручную разъединить два узла. Он полез откручивать крепежные болты, но его магнитная отвертка, видимо, притянула откуда-то из кармана крошечный шуруп. Этот горе-мастер, не заметив, как шуруп упал внутрь, заблокировал храповой механизм, а точнее, его «собачку», не давая ей двигаться.

Когда болты были откручены, они попытались разъединить блоки, но ничего не вышло. В одном месте «собачка» не давала механизму сработать, и блоки не расходились. Никакие диагностики или роботы-монтажники им не помогли. А попытку применить силу пресек умный анализатор, заявив, что это нарушает протокол и может привести к поломке.

—Это именно так, — дознаватель выставляет в сторону рассказчика раскрытую ладонь.

— И да, и нет, — снисходительно улыбается главный техник. — В любом случае, это лучше, чем гонять катер с корабля и обратно со мной. Ну, дернули бы они посильнее, ну, сорвали бы эту «собачку» — и что? Её же на место поставить всего пара минут. Нет, мне пришлось лететь, и я чуть не погиб. Прилетел, подошел, взял в руки, чуть потянул — и сразу понял, в чем дело, без всяких диагностов, мгновенно. Просто засунул палец в щель, протолкнул шуруп — и все разъединилось. И ради этого мне пришлось лететь! А ведь это происходит почти везде и во всем. Люди полагаются на роботов, перестают думать своей головой, боятся брать на себя ответственность. «Умные машины» избаловали людей. А таких специалистов, которые решают проблемы на кончиках пальцев, становится все меньше. Вон Торсон — он такой же.

—Какой? — морщится Согальдо, у него внезапно заболел зуб.

— Он настоящий специалист, — продолжает Аксель, не отводя взгляда. — Я заметил, что он просек ситуацию с выбросом ещё до того, как она произошла, и тем самым спас нам жизнь. Если бы я был пилотом, то точно влетел бы в эту струю… Джун Мин тоже может так, я с ним летал, знаю. А ещё Кинга Юрович…

—Что опять с Кингой? — резко перебивает Якуб Юрович, голос звучит напряженно.

—Сиди, Якуб, — отрезает Боридер, не желая углубляться в личные разборки. — Кинга, подобна Торсону, она в своей сфере ас, может определить состояние рыбы по одному взгляду, а если брала в руки, то давала полную картину, лучше любого диагноста.

— И ты тоже «помогал», — с угрозой смотрит на техника Юрович.

— Я не подбивал клинья к твоей жене, Якуб, — отвечает Боридер, не отводя взгляда. — Я там был по техническим вопросам. И не моя вина, что она с Давидяном кувыркалась в подсобке уже на второй месяц после старта.

—Как на второй? — удивленно восклицает Юрович, его челюсть отвисает.

— Не знаю, где ты был все эти годы после старта, — отвечает Боридер, не скрывая иронии.

— Но она же…

—Прекратите, пожалуйста, выяснение отношений, — обрывает их Согальдо, раздувая ноздри. — Сегодня мы здесь не для разрешения личностных конфликтов. Прошу вас, господин Боридер, продолжайте по существу.

— О чём шла речь? — оборачивается техник.

— Мы уже уяснили уровень вашего профессионализма, — напоминает дознаватель стоят перед рассказчиком чуть в стороне с заложенными за спину руками. — Мы остановились на попытке перезагрузить систему.

—Ну, да ресетнули мы её, беда в том, что оба наших главных спеца по электронным мозгам почили в бозе, — отвечает техник.

— Вы имеете в виду Юнуса Юзефа? — уточняет дознаватель.

—Да, и Ананда тоже. Они бы знали, что делать, ведь это была их сфера. Хотя Самур и числился в штурманах, у него был талант к работе с алгоритмами псевдоразума.

—Такой же, как у вас к технике, — добавляет Согальдо с улыбкой.

—Возможно, — отвечает докладчик, пожимая плечами. — Я не углублялся в это.

—Продолжайте.

—Система перезапустилась и запросила ввод ключа, но никто не знал, какой именно ключ ей нужен.

— И она заблокировала работу систем?

—Нет, сначала всё работало нормально, но вмешиваться в её работу без ключа мы не могли. Всё шло по стандартным настройкам и протоколам для нештатных ситуаций.

— И такая ситуация произошла?

—Кто мог предположить, — вздыхает Аксель и уголки губ слегка провисают, — что комета так резко изменит траекторию и направится к нам? Вероятность такого события ничтожно мала, а тут — такое, по сути, невероятное происшествие.

— И вы потеряли контроль над системой, — дознаватель бросает короткий взгляд на техника.

—Главная проблема не в этом., — Боридер делает неопределённый жест рукой. — Мы не могли изменить её протоколы действий, а сама система заблокировала все входы и выходы.

— Вы не могли покинуть корабль, — подводит итог Согальдо, голос звучит с оттенком недовольства.

— И это ещё не самое ужасное, — продолжает Боридер, — можно было бы успеть разогнать двигатель и избежать столкновения, но те двое техников в машинном отделении оказались заблокированы. К сожалению, конструкция этого гигантского межзвездного судна, длиной в десятки километров, не позволяет развернуться в состоянии покоя. Все маневры выполняются только на скорости, а изменение вектора тяги основного двигателя требует времени — неделями, а не днями. Это не шаттл, который может развивать скорость до четырех тысяч, и не катер с полутысячами. Звездолет предназначен для огромных скоростей, достигающих сотен тысяч километров. На таких скоростях маневры становятся настоящим искусством и делом крайне деликатным.

В главной камере двигательной системе заблокированы двое, и запустить двигатель не представлялось возможным. Я даже не говорю о том, что разогрев занял бы не менее суток. Если бы мы начали прогрев сразу, возможно, успели бы, но не такой ценой.

— И вы не могли запустить двигатель, — кивает Согальдо, его шаги звучат уверенно, — иначе для тех двоих это стало бы концом.

— Мы даже не рассматривали такую возможность, — говорит техник, выставляя руки вперед, отталкивая что-то. — Сам погибай а товарища выручай.

— И вы лично пошли спасать тех двоих… — Согальдо на мгновение останавливается, бросая хмурый и неодобрительный взгляд.

— У нас не было подходящих специалистов, — тихо произнес Боридер, опустив взгляд. — Тот же Давидян, отличный техник, но не хватало у него интуиции, не чувствовал он машину. Мартинес вот был хуже, находился в его тени, это после, когда Арминака не стало, Рауль поднаторел и стал не хуже. Понимаете, не было человека, который мог бы быстро оценить ситуацию и принять правильное решение, поэтому я и решил действовать сам. А заслонки на двигателях — это не просто детали, не абы какие, а из особого композитного материала, так просто их даже плазменной горелкой не разрежешь, надо понимать куда прилагать усилия.

— И вы оставили решение проблемы на своих помощников? — с недоверием спрашивает Согальдо, глядя на него сверху вниз.

—Повторяю, это не моя сфера, — спокойно отвечает Аксель, не отводя взгляда. — Сидеть на месте и чертыхаться когда некая бестолочь не может принять решения или вообще не понимает что делать — это выше моих сил. А так я сделал все сам и быстро.

—Удар застал вас врасплох? — меняет тему Согальдо.

—Да, — кивает Боридер, почему-то оглядываясь на Торсона. — Удар был незначительным, скорее мы поняли, что что-то не так, по вибрации корпуса.

—Это вас не испугало?

—Самое страшное было до этого, — хмыкает техник. — Когда ты выходишь наружу и видишь, как на тебя мчится огромная масса, угроза для всего корабля. Ты спешишь, осознавая, что каждая задержка, каждый неверный шаг могут стоить жизни не только двоим технарям заблокированных в двигательном отсеке, но и всех людей на корабле! Когда ты спешишь изо всех сил пытаясь обогнать время и понимаешь, что бы ты ни делал, ты ничего не успеешь. Да только один вид той громады несущейся на нас сломил бы неподготовленного человека. Я в тот миг понял, что моё решение идти самому было самое верное. Не было у меня таких ребят, кто бы выдержал подобное давление.

—Возможно, вы правы, — говорит дознаватель, разводя руками. — К сожалению, у нас нет записей, и мы не можем в полной мере оценить трагедию, развернувшуюся в тот момент. У нас есть только ваши отчеты и показания.

—Поверьте мне, — добавляет Аксель с кривой улыбкой. — Это было невыносимое давление на психику, я едва справился с собой. За десять лет, что я провел на Луной базе, я столкнулся с множеством нештатных ситуаций, и был готов к подобному.

— Мы ознакомились с вашими актами, — поддерживает его Согальдо. — Вы, вероятно, самый опытный из всех участников экспедиции.

—Так подумайте, мог бы я поступить иначе? — глубоко вздыхает Боридер, пристально глядя на дознавателя. — Я отвергаю все ваши претензии относительно моих действий и принятых решений!

Дознаватель молчит, лишь закладывает руки за спину и начинает медленно ходить перед трибуной, смотря в пол.

— А проблему с мозгом корабля вы решили уже по возвращению, — продолжает он после нескольких секунд молчания.

—Это не моя заслуга, — отвечает Аксель, пожимая плечами. — Все это сделал Мартинес.

Сотни взглядов обращаются к технику, который, почувствовав на себе внимание, сжимается и старается стать незаметным, пряча взгляд в пол.

—Это он вспомнил, что Фарагунд использовал некую штуковину, вставляя её в ячейку памяти, когда работал с мозгом корабля.

—Почему так поздно или уже начались провалы в памяти? — запускает шпильку дознаватель.

— Во первых, он с Давидяном были на другом посту и прямого контакта с ними мы не имели, он конечно узнав в чем проблема, вспомнил, что может быть ключом и попытался связаться, только мне было не до него, был бы он настойчивее, то и разрешилась бы проблема до того как…

— И вот опять на лицо пресловутый человеческий фактор, — ухмыляется Согальдо.

— И техника не идеальна, — парирует Аксель, — если проблема должна случиться она произойдёт не смотря ни на какие меры предосторожности.

— Вы фаталист?

—Нет, не в этом дело, — качает техник головой, — просто жизнь — это непрерывный поток вызовов, требующих решения практически в каждый момент нашего существования. И степень её сложности определяется исключительно комплексностью этих решаемых проблем.

— И вы её решили, пусть с опозданием но справились, — на месте разворачивается дознаватель пристально вглядываясь в докладчика.

—Кто бы мог предположить, что почивший главный инженер пользовался старомодной флешкой для хранения ключа, сейчас такие вещи не используются, активация обычно завязана на биопараметры, а тут флешка как в седую старину, такое осталось только у снобов и у слишком мудрёных фриков. Хорошо, что все вещи Матье остались на своих местах, капитан не позволил их утилизировать, и флешка лежала в кармане его униформы.

— Но его отправляли в последний путь в форме?

— Да в парадной, а ключ оставался в повседневной.

— И маленькая пластиковая штуковина решила все ваши проблемы? — уточняет Согальдо с прищуром влажно поблескивающих глаз, создавая впечатление удава рассматривающего жертву.

—Честно говоря, — Боридер поднимает взгляд, — это действительно был хитрый ход. В наше время никто не ожидает, что кто-то ещё использует такие методы для хранения ключей. Если бы не внимательный взгляд Рауля, который оказался рядом с Матье в момент активации, мы бы долго мучились с контролем псевдоразума. Думаю, это заняло бы несколько месяцев, а может, и полгода…

—Спасибо вам, господин Боридер, — завершает дознаватель опрос техника, с нетерпением поглядывая на Торсона Шварца, но произнося другое. — Господин капитан, давайте продолжим с вами.

Боридер и Перейра меняются местами, молча, даже не глядя друг на друга, что вызывает у председателя, внимательно следящего за всем происходящим, непроизвольное приподнимание бровей.

—Итак, господин капитан, — Согальдо плавно шагает по подиуму, подобен грациозной змее. — Мы пришли к выводу, что произошедшее — это цепь случайностей и непредвиденных обстоятельств, и вы не несете за это прямой ответственности. Однако вы слишком долго откладывали решение об эвакуации экипажа!

—Простите, а куда, да и смысл? — парирует Филипп Перейра.

—Объясните, пожалуйста? — останавливается дознаватель на полушаге. — Это стандартная процедура в случае угрозы повреждения корабля.

— В солнечной системе, возможно, это имеет смысл, но там это просто медленная смерть…

— Не понимаю… — хмурит брови дознаватель.

—Представьте себе! — с легкой усмешкой произносит капитан. — Мы находимся почти в двенадцати световых годах от Земли, и пока вы осознаете, что что-то пошло не так и отправите спасательную экспедицию, если вообще решитесь на это, пройдет не меньше двух десятилетий. Это просто нереально.

— Но ведь жизни людей…

— Я ещё не закончил, — прерывает Перейра недовольство дознавателя. — И куда бы мы эвакуировали людей? На Числовую? Где нет нормальной атмосферы, а планетоид становится нестабильным при сближении с газовым гигантом? На Еву, где условия просто чудовищные? Или на луны Недельные, где за пределами радиационных поясов находятся лишь Воскресенье и Суббота — ледяные планеты без твердой поверхности? На Циклопа?

— Мы считаем, что третья планета вполне подходила для эвакуации, — говорит Согальдо, сложив руки домиком перед лицом на уровне подбородка. — Кстати, ваше название Циклоп для планеты мы вынуждены отклонить, так как оно уже использовано одиннадцатой экспедицией. Мы предлагаем вынести на голосование ваше название под номером четыре — Таматея.

—Пусть будет Таматея, — кивает докладчик. — Согласен с вами по поводу третьей планеты, но только частично. Без ресурсов корабля продержаться на ней долго не получится. Чтобы выжить, нужно было вывезти всю гидропонику и продовольственный комплекс, в общем, все содержимое корабля. Без этого шансы на выживание были бы крайне малы. Мы ещё до инцидента с кометой проводили расчеты для разных планет, и результаты оказались удручающими. И даже на третей шансы дождаться спасателей равнялись нескольким процентам, но при условии вывоза всего и вся с корабля.

— Но вы все равно тянули.

— Вы не понимаете, — с тяжёлым вздохом произносит Перейра, опуская взгляд в пол. — Это было бесполезно. Все выходы были заблокированы, и ни один шаттл или катер не мог покинуть корабль. Снаружи оставался только шестиместный катер, который был оставлен на Таматеи для исследовательской группы. Спасательные капсулы — единственный способ покинуть ковчег, но в них запас воздуха всего на месяц, а еды — тоже на такой же срок, если экономить. Тем, кто решится на такой шаг, грозила смерть от удушья или голода в течение нескольких месяцев. Даже если бы установки на третьей станции смогли обеспечить воздухом, с провизией дело обстояло бы гораздо хуже — через два-три месяца все бы погибли. Это была бы просто долгая агония.

— Я не могу оценить ваше решение, этим займутся специалисты. Но ведь даже после вашего разрешения на эвакуацию никто не покинул корабль.

—Всё просто: без нашего корабля никто не выживет, — говорит Перейра, разводит руками с грустной улыбкой и взглядом полным печали. — Поэтому все решили разделить судьбу корабля. Если умирать, то вместе. К тому же исследовательская группа на Таматеи собиралась вернуться на корабль, но я запретил им это делать.

—Похоже, чтобы понять ваши мотивы и мотивы всего экипажа, нужно оказаться на вашем месте, — размышляет Согальдо, качает головой и внимательно разглядывает докладчика.

—Наш корабль это вся наша жизнь — всё просто.

—Как бы там не было, - дознаватель поджав губы, вновь начинает прохаживаться. — Но давайте продолжим. За час до столкновения вы собрались на мостике и решили встретить судьбу на «боевом посту».

— Да именно так, все разошлись по своим местам, только дети с сопровождением были доставлены в помещение которое по расчетом специалистов не должно сильно пострадать от столкновения.

—Кто находился с вам на мостике в момент «Чуда»?

—Чуда ли? — вымученно улыбается капитан взирая на дознавателя с затаённой тоской.

—Тем не менее! — настаивает тот, пристально глядя на рассказчика.

— За час до столкновения на мостике собрались те кому это было положено по штату, я, Находкин, Ли Джун Мин, Якуб Юрович ещё я пригласил на всякий случай Торсона Шварца в качестве второго пилота.

—Его одного?

—Позвал бы штурмана Кариясу, но Кей был в качестве пилота исследовательской группы на третьей планете, должен был быть и Боридер, но он по понятным причинам не присутствовал, док Иргвандсон отказался, мотивируя тем, что столкновение без последствий не обойдется и ему лучше быть на рабочем месте и принимать пострадавших в случае появления таковых.

—Итак вы собрались на мостике, — Согальдо не упускает нити рассказа, — что было дальше?

— Я ещё раз обратился с просьбой к участникам экспедиции покинуть корабль, но и вновь никто не изъявил желание и только главврач подал голос заявив, что без корабля нам всем конец потому мы примем судьбу такой какая она есть и все вместе.

—Продолжайте…

— По большой части мы занимались тем, что пытались разгадать код вернее способы его обойти, но за четверть часа когда пошел отсчет до столкновения, все всё побросали и просто ждали развязки. Да ещё основной свет погас, горело только аварийное освещение. Вся энергия была переброшена на щиты, хотя в состоянии покоя корабля они малоэффективны.

—Просто ждали?

— А что ещё делать? — разводит руками Перейра. — Влиять мы уже ни на что не могли. Перед отключением света пришло сообщение от Боридера, что он пробился к техникам и ждет когда остынуть края дыры, чтобы начать их выводит наружу, но это уже ничего не меняло, двигатель прогреть за несколько минут не реально.

— И потом случилось… — настойчиво направляет дознаватель историю в нужном ему направлении.

—Где-то за семь минут до удара комета исчезла… — вымученно улыбается капитан.

—Просто исчезла? — хищно улыбается Согальдо, до полноты картины не хватает только высунутого раздвоенного язычка.

—Жаль запись не сохранилась иначе бы вы понимали всю грандиозность случившегося, — разводит руки Перейра, будто пытаясь объять необъятное. — На весь обзорный экран неслось нечто колоссальное, извергающее тонны газов, пыли и прочего кометного содержимого. Оно неумолимо надвигалось, хлыст злого рока, рука незримого демиурга, вселенское проклятие. Это подавляло, заставляло сердце трепетать и вызывало чувство абсолютной ничтожности и беспомощности. Эта штуковина была сопоставима с кометой Галлея, и вот она, пусть и под углом, неслась на нас. Мы оказались в патовой ситуации, и оставалось лишь одно — разделить судьбу корабля и нашу общую. И тут вдруг это нечто исчезает, оставляя туманное пятно — остатки кометного вещества, которое, конечно, продолжало лететь на нас, но газ и пыль с осколками — это уже не сама комета.

— Но вы ведь не смотрели в это мгновение на экран в отличии от других?

—Нет! — качает головой поникший капитан. — Не смотрел.

— И? — протягивает дознаватель руку вперед ладонью кверху, подбрасывает невидимый мячик.

— Я, за мгновение до, — съёживается Перейра заметно меняясь в лице, — обернулся к Торсону Шварцу, он был позади всех нас но чуть в стороне.

—Почему?

— Не знаю, не могу объяснить, — Перейра уводит взгляд в сторону отстранённо созерцая пол. — У меня возникло чувство, что я просто должен посмотреть на него…

—Что вы увидели? — дознаватель делает шаг ближе внимательно вглядываясь в рассказчика, словно хочет заглянуть в воспоминания.

—Сначала ужас в его глазах, я думаю мы все были не лучше, — на лице изгибается страдальческое выражение. — Но потом он резко вскинул руку вперед в останавливающем жесте и произнёс — стоп!

— Вы это услышали? — вытягивается Согальдо следя за руками капитана.

—Нет, при желании не услышал бы, пищала сирена и гудел сигнал тревоги — целая какофония. Да ещё механический голос отсчитывал время до катастрофы. Я скорее прочел точнее понял по губам произнесенную фразу. Догадался если хотите.

— И тут же комета исчезла?

— Да и оборвался сигнал тревоги, хотя отсчет не прекратился как и не вернулся свет.

— Вы хотите сказать, -Согальдо делает шаг назад скрещивая руки на груди бледнея лицом. — Что господин Шварц одним своим желанием устранил комету.

Сотни пар глаз уставились на Торсона, сотни застывших напряженных взглядов, кто-то невольно подаётся назад, подбирает ноги, прижимает руки к телу, кто-то и вовсе стремится сжаться а кто-то и оглядывается по сторонам выискивая запасные выходы, но все безмолвны и только голос дознавателя разрывает пелену штиля:

—Это так?

—Даже не знаю, — отводит взгляд капитан, стараясь и вовсе встать спиной к месту, где сидит Торсон. — Всё случилось одномоментно. Взмах руки, его фраза и исчезновение угрозы все произошло в одно мгновение…

Согальдо разглядывает пилота с поджатыми губами, с недоверием и напряжением в лице, делая ещё один шаг назад и чуть втягивая голову в плечи.

—Хотите сказать, что господин Шварц одним движением руки устранил угрозу.

—Нет не хочу, — криво улыбается Перейра, но во взгляде плещется бескрайняя тоска, а опавшие уголки губ лишь подчеркивают его внутреннее состояние, — то что все действия совпали есть факт! Но утверждать что это сделал Торсон я не могу. Нет оснований.

—Как он сам отреагировал на произошедшее? — Согальдо рассматривает сидящего с каменным лицом пилота.

—Торсон удивился! — пожимает плечами докладчик.

—Удивился? — склоняет голову в бок дознаватель переводя взгляд на капитана.

— Да как и все остальные, аж рот приоткрыл и выпучил глаза.

—Другими словами, он не ожидал такого исхода от своих действий?

—Никто не ожидал исчезновения кометы, но вот от его ли действий или нет я утверждать не могу, — капитан пытается вывернуться. — Да и не под силу подобное человеку.

—Другими словами вы хотите сказать что Торсон Шварц не человек.

По залу проносится подобно эху, дружный возглас, что-то звякает падая на пол, а кто-то и вовсе вскрикнул. И натягивается воздух стальными струнами отчуждения, напряжение такое — сделай кто-то резкое движение и зазвенит воздух битым хрусталем и осыплется тысячами острых осколков на пол.

Перейра молча вглядывается в дознавателя, челюсть выпячена вперёд, губы сжаты в тугой пучок, взгляд холодный, как лёд. руки напряженно сжимают края трибуны, и кажется, что вот-вот сомнут пальцы их как бумагу. Ноздри расширяются при каждом тяжелом вздохе, он пытается уловить в воздухе нечто неосязаемое, что могло бы помочь сделать правильный ход.

—Торсон человек, — звучит звонко в абсолютной тишине негромкий голос Даниэллы Кратт. — Всё то время, что мы были вместе он был самым настоящим. И я знаю что говорю!

—Это всё уж как-то слишком, — возмущается вполголоса Находкин, но звучит так будто прокричал фразу, громко звучно разносится его голос.

—Пожалуйста не прерывайте, иначе я вас выгоню с заседания, — обрывает защитников Согальдо с напором в голосе и уже практически через зубы добавляет. — И прошу вас дождаться своей очереди и не мешать другим!

Все умолкают, властвует тишина, в ожидании чего-то важного. Напряжение, витающее в воздухе, начинает немного спадать, но не исчезает полностью. Оно похоже на волну прибоя, которая отступает назад, оставляя за собой легкий шёпот воды на песке. Это временное затишье, предвестник нового наступления, нового всплеска эмоций и событий. В каждом мгновении чувствуется, как нарастает напряжение, готовое снова вырваться наружу, как будто сама природа затаила дыхание, ожидая следующего удара.

—Итак господин капитан вам ! — дознаватель с угрюмой миной окидывает сидящих перед ним участников экспедиции.

Капитан Перейра выпускает воздух из легких, словно сбрасывая непосильную ношу. Поворачивается к Шварцу и долго, секунд тридцать, изучает его лицо, прежде чем снова отвернуться. Голос звучит неуверенно:

—Все указывает на то, что он человек.

—Хм, — только и вылетает из уст дознавателя. — По нашим данным тоже, он человек! Но как-то уж все странно и необычно, слишком много необъяснимого, а ведь это ещё не все эпизоды…

Но в ответ тишина.

— Вы заметили что-то ещё необычное в то время? — обхватывает подбородок дознаватель пристально вглядываясь в капитана.

—Да, — неохотно признаётся тот.

— Но в отчетах больше ничего нет! — Согальдо чуть ли не по змеиному шипит.

— Я не посчитал это важным, — Перейра отводит взгляд.

— И вот опять…– Дознаватель закатывает глаза к потолку, кажется, он молит о терпении. — Говорите все, а мы сами решим, что важно, а что нет!

Перейра опускает плечи, признавая поражение. На лице отражается усталость и какое-то смутное беспокойство.

—Мне показалось… когда Торсон произнес «стоп», его глаза на мгновение вспыхнули красным.

—Вспыхнули или просто отразили свет от аварийных огней? — Согальдо пытается уточнить.

— Я не уверен, — мотает головой докладчик все так же пряча взгляд. — Это было так быстро, всего лишь мгновение. Возможно, это был просто отблеск аварийных огней. Но, с другой стороны, при других вспышках красных ламп ничего подобного не наблюдалось.

—Значит, вы не можете утверждать наверняка? — Согальдо хмурится, наклоняя голову вперёд, пытаясь разглядеть собеседника исподлобья.

—Нет! — Перейра энергично мотает головой в знак отрицания.

—Хорошо, пусть будет так, — дознаватель снова прячет руки за спину. — Но ведь это не единственное, что произошло в тот момент!

—Да, было ещё кое-что, на что мы не сразу обратили внимание.

—Продолжайте!

—Подал сигнал спутник, который в самом начале застрял в чреве Пиллара.

— И вы не придали этому значения!

— Не предали, — капитан покачивает головой. — Нам было не до этого, мы просто проигнорировали сигнал. Только когда мы пришли в себя, мы стали интересоваться этим событием, но в те минуты это было неактуально.

—Мало того, вы не сразу поняли, что Пиллар исчез, — Согальдо выставляет руки вперед вверх ладонями.

—Всё так, — протяжно вздыхает Перейра.

— А вам не кажется всё это странным? Вот так, всё в один миг — исчезновение кометы, свечение глаз, попытка остановить рукой, слова, сигнал спутника и исчезновение аномалии Пиллара.

Капитан, потирая нос, пытаясь избавиться от невидимого груза, задумчиво произносит:

— В тот момент нас волновали совершенно другие вещи. Мы все находились в состоянии шока, и только я стал свидетелем действий Торсона, о которых потом никому не рассказал.

— Но вы могли связать исчезновение Пиллара и Кометы, — замечает дознаватель.

—Комета не исчезла, — отвечает капитан, слегка хмурясь.

—Да, она просто на мгновение потерялась из виду, — соглашается собеседник.

—Так вот, — продолжает капитан, — Комета действительно исчезла, но её выхлопы продолжали двигаться. В определённый момент мы ощутили, как наш корабль тряхнуло, град ударял по обшивке. Один мощный удар заставил корпус задрожать — позже выяснилось, что это был довольно крупный кусок, который врезался в секцию с реакторами. Это продолжалось несколько часов, пока наши курсы не разошлись с кометным хвостом.

Однако, спустя семь минут после окончания отчета, Комета вновь появилась, но уже с другой стороны. Из неё полетели осколки, которые начали стучать по обшивке, создавая ощущение, будто град сыплется со всех сторон. К счастью, мы избежали столкновения, которое могло бы привести к катастрофическим последствиям. Несмотря на то что наш корабль значительно больше, Комета мчалась со скоростью около 70 тысяч километров в час — это колоссальная энергия. Всё выглядело так, будто она просто нырнула в неведомое, а затем вынырнула с другой стороны.

Сайфер Гурзани, который до этого момента оставался в тени, наконец нарушает молчание. Голос звучит уверенно, но с легкой меланхолией.

—Или, возможно, телепортировалась? — произносит он, поднимая бровь.

— Ну или так, — Перейра, слегка смущенный, лишь разводит руками.

—Помните, в самом начале я задавал вам вопрос о времени, которое вы провели в пути, и о его расхождении с расчетным? — продолжает министр, тон остаётся спокойным и уравновешенным.

—Да, помню, — кивает Перейра, но на лице появляется ухмылка, которая выдаёт внутренние сомнения. — Кажется, я начинаю догадываться, к чему вы клоните.

— Я говорил, что когда мы разберем ситуацию, вы начнете понимать, — произносит Гурзани с легкой улыбкой. — Теперь соедините все события воедино и дайте ответ на мой вопрос о связи скорости вашего полета и взаимодействия с Пилларом.

Капитан стоит в задумчивости, потирая подбородок и глядя в сторону, как будто ищет ответ в пространстве:

—Если бы речь шла о возвращении, я бы, возможно, согласился с вами. Но мы направлялись к цели экспедиции, и о Пилларе не могли знать заранее. Так что, на мой взгляд, эти события не связаны.

— Я вас услышал, — произносит Гурзани, его голос остаётся ровным и безмятежным. — Но, слушая вас, я все больше склоняюсь к теории Самура Ананда.

— Вы намекаете на проявление разумной воли некой инопланетной цивилизации, — уже уточняет Согальдо наморщив лоб.

—Очень может быть! — поднимает министр указательный палец. — И эта цивилизация, если это так, пыталась непонятным для нас образом выйти на связь или если хотите вступить в контакт. Кроме того по каким-то причинам «они» были заинтересованы в благополучном исходе экспедиции, оказывали некое покровительство. Ускорили прибытие, защитили от угрозы столкновения, может ещё что сделали, нам не очевидное…

— Вы хотите сказать что Пиллар это некий инопланетный космолёт? — закусывает губу дознаватель, глядя на министра с наморщенным лбом.

— Не обязательно, — отмахивается Гурзани. — Это могло быть чем-то вроде зонда или точкой сопряжения пространств, мало ли какими способностями они обладают. Но повторюсь если это действительно проявление иной цивилизации.

—Тогда нам тем более необходимо прекратить всякие вылазки за пределы системы! — решительно заявляет Согальдо продолжая с нахмуренными бровями смотреть на министра.

— А вы уверены, — широко улыбается невозмутимый Гурзани, — что это нам поможет избежать угрозы извне, если она существует?

Согальдо молчит насупившись, скрещивает руки на груди постукивая пальцами по локтю, чуть подается назад ещё больше хмуря брови и отводя взгляд попутно наклоняя голову с неестественной улыбкой на губах.

—Давайте продолжим обсуждение, — предлагает министр, прерывая молчание. — Пиллар исчез вместе с кометой, но, в отличие от неё, больше не проявил себя?

—Верно, — кивает Перейра. — Комета ушла, и мы смогли взять ситуацию под контроль. А потом уже начали размышлять о том, что же произошло с аномалией.

— И что же с ней случилось? — вновь вмешивается Согальдо, стремясь взять инициативу в свои руки.

— Мы не знаем, — сжимая губы, отвечает Перейра.

— А как же спутник? — делает шаг вперёд дознаватель.

—Спутник подавал сигнал о том, что у него заканчивается энергия и требуется дозарядка, — капитан начинает нервно ерзать на месте.

—Извините, но, насколько мне известно, батарея спутника рассчитана на длительную автономную работу, — Согальдо поднимает руку, словно пытаясь остановить поток информации. — На десятки лет, не так ли?

—Да, это правда, — подтверждает Перейра. — Этот тип силовых установок должен функционировать не менее 75 лет.

— То есть, батарея спутника разрядилась всего за неполный год?

— В общем, да, но не вся батарея, там оставалось около восьми процентов заряда.

— Но это значит, что произошла утечка или же силовая установка была некачественной?

— На тот момент мы не задумывались об этом, — качает головой капитан. — Проверку спутника и зонда, который побывал в глубине Пиллара, мы проводили уже после профилактики и ремонта, перед самой отправкой домой.

—Хорошо, - опускает руки дознаватель. — Думаю на этом месте мы с вами прервёмся и продолжим разговор с остальными участниками событий.

И пошли один за другим на лобное место всё кто был на мостике в момент «Чуда». Но все они лишь излагают своё видение происходящего. Конечно каждый удивлён случившимся, ведь они прощались с жизнью взывали ко всем высшим силам моля о прощении, и вдруг такое чудо… Но никто не связывал произошедшее с Пилларом или Торсоном. Для каждого это было необъяснимым чудом. Каких то новых фактов не всплывает, кроме нескольких мелочей не меняющих сути произошедшего.

Вызывают и двух незадачливых техников, которые чуть ли не сутки сидели запертыми в чреве двигателя. Но они лишь делятся всем спектром чувств возникших во время ожидания и понимая происходящего, а ещё их тревоги по поводу, что их могут принести в жертву ради спасения корабля. Выходит и ряд иных специалистов так или иначе причастных к событиями на уровне принятия решений. Наконец доходит очередь и для главврача, который также не привносит ничего нового.

—Скажите, — обращается к нему Согальдо разглядывая что-то у своих ног на полу. — Что вы можете сказать по поводу Торсона Шварца?

— Вы о том человек ли он? — хмыкает Иргвандсон с отблеском превосходства во взгляде.

— И это в том числе!

—Конечно же человек, Лось здоровенный!

—Лось?

— Да столько много в нём здоровья, — согласно кивает док. — Он почти никогда не болел, ну была простуда несколько раз, ну мелкие травмы случались. Во время «страды» переутомление, ну и последствия аварии на 321-м, а так все хорошо у него было. Я его периодически обследовал в целях профилактики. Короче промял его ручками вдоль и поперек, человек как есть, человечней не бывает.

— А вы не могли ошибиться, — замирает на месте Согальдо искоса и пристально вглядываясь в доктора.

— Но он же был в карантине, — несколько угасает энтузиазм главврача, — где его просвечивали и анализировали чуть ли не постоянно, как и каждого из нас.

— Да проверяли и досконально, — хмурясь Согальдо покачивает головой как-то недобро взирая на дока. — Но и Хоггса также проверяли досконально, только это не помогло…

В зале повисает гробовая тишина и только слабое шипение климатических установок не позволяют установиться полному штилю.

-Благодарю вас господин Иргвандсон, прошу вас вернуться на своё место, — наконец произносит дознаватель и поворачивается к пилоту. — А вас господин Шварц, наконец-то попрошу занять место за трибуной.

Торсон с трудом поднимается со своего места. В зале царит тишина, но она напряжена, кажется, каждый взгляд, устремленный на него, будто острый шип, что впивается в кожу и пригвождая к полу. Чувствует, как вокруг сгущается атмосфера отчуждения и предвзятости, они как невидимые путы, сплетенные из неприязни и отторжения, сковывают движение. Эмоции обвивают как цепкие лианы, не позволяя сделать ни шагу вперед, сжимая грудь и затрудняя дыхание.

Каждый шаг даётся с трудом, как будто пробирается сквозь густой туман, наполненный недоверием и осуждением. Ищет поддержки в лицах знакомых, но вместо этого встречает лишь холодные взгляды и шепот, который, мнится, звучит громче, чем слова. Внутри нарастает чувство безысходности, понимание того, что этот день может стать решающим. Но, несмотря на всё, сознаёт — должен продолжать, обязан преодолеть смятение и показать, что он не тот, кем его считают.

—Итак, — без приветствия и обращении по имени начинает Согальдо. — Что вы можете сказать по существу.

—Человек ли я, — хмыкает пилот.

—Нет я не об этом, — уточняет Согальдо, скрещивая руки на груди. — О том человек ли вы, будет решаться в другом месте и другими людьми. Я про события связанные с кометой.

—Вот даже как, — холодеет взгляд Торсона. — А что касается происшествия, то мне особо нечего добавить ко всему выше сказанному.

—Как вы остановили комету? — дознаватель чуть подаётся назад склоняя голову так будто смотрит исподлобья.

— Я? — округляются глаза Торсона Шварца. — Не имею ни малейшего отношения к данному событию.

— То есть вы не хотите признавать очевидное, — Согальдо гнёт свою линию.

—Это уже слишком, - вскакивает старпом, — вы решили сделать Торсона козлом отпущения…

—Господин Находкин, выйдите, — резко обрывает защитника дознаватель, приказным тоном. — Или я прикажу вас вывести!

— Я то выйду, но все это похоже на судилище! — Артур вскидывает подбородок, метает взглядом молнии и с независимым видом покидает зал.

Согальдо молчит пристально смотря на пилота, ожидая пока старпом скроется за дверью. Председатель Парро безмолвно, но с вниманием наблюдает за происходящим медленно постукивая указательным пальцем по губам.

—Итак?

—Ещё раз говорю, — спокойно отвечает Торсон даже с некоторой снисходительной усмешкой. — Я тут ни причем. А что до моей поднятой руки и фразы… Я сказал действительно — Хальт! Так это просто совпадение.

—Другими словами, разговора у нас не получится.

— Я понимаю, вы уже меня приговорили и вам нужны лишь основания для вердикта, но мне нечего вам предложить!

—Что ж, я думаю сегодняшнее заседание стоит закончить и продолжить завтра, так как время позднее, мы опять засиделись, — Согальдо как-то легко отступает.

— Вы уверены, — вскидывает брови Леопольдо.

—Господин Шварц не желает идти на контакт, запирается, — так что лучше на сегодня завершить прения и продолжит завтра, дать немного эмоциям остыть.

Председатель с подозрение оглядывает дознавателя, но обращается к комиссии:

—Если у вас господа нет возражений, то предлагаю последовать предложению господина Согальдо.

Возражений никто не высказывает и только Гурзани тяжелым взглядом следит за дознавателем, начинает что-то подозревать.

—Раз так, то напоминаю, на завтра запланирован разбор случая с пожаром в жилом отсеке, видимо, нам придётся уплотнить график, — Парро широко разводит руки. — А на сегодня объявляю заседание оконченным, всем хорошего вечера.

Торсон направляется к выходы мимо суетящихся приглашенных специалистов так как они сидят ближе к основному выходу. Некоторые из них подаются в стороны завидев его, кто хмурится кривя брови, где-то мелькают бледные лица с широко раскрытыми глазами, кто-то просто стоит скрестив руки с приподнятыми бровями, кто-то провожает напряженным взглядом, есть и печальные взоры, а некоторые следят с сжатыми челюстями и и сведенными в кулаки руками, один даже дышит учащенно шевеля ноздрями и все умолкают при его приближении, а когда проходит мимо за спиной льется шорох глухих перешептываний.

С нетерпение покидает зал чувствую меж лопатками недобрые взгляды и спешно вышагивает к собственной комнате.

У перехода, перед дверями, его встречает Мартинес с округленными глазами, вжимаясь в стену и смотря на дверь с недоуменеем.

Торсон только что ощутивший на себе десятки недоброжелательных взоров, не желает выяснять странного поведения Рауля, просто проходит в двери. И замечает, что в их коридоре, прямо перед его дверью, стоят трое. Один явно яйцеголовый, немного рассеянный взгляд, чуть неряшливый вид и мягкое выражение лица. Два других, по обе стороны от него, выглядят как настоящие волкодавы: с холодными глазами, сосредоточенными лицами и мощными фигурами, они напряжены, пружины, готовые к действию. Теперь Торсон начинает понимать, почему дознаватель вдруг стал таким покладистым.

-Здравствуйте, вы Торсон Шварц, — обращается к нему интеллигент.

-Да, это я! — останавливается Торсон видя как изготовились к возможному броску цепные псы, окинув убийственным взглядом приближающегося человека.

-Пройдемте пожалуйста с нами, — виновато улыбается мужчина.

Костоломы чуть подаются в стороны будто пытаются зайти с боков и в случае непокорности заломать строптивца.

-Что ж пойдемте, — выдыхает Торсон опуская плечи, совершенно не желая провоцировать силовиков.

Глава 12. Пожар.

Глава 12. Пожар.

Группа из четырех человек достигает места назначения, которое находится в многоуровневом подземном комплексе, сразу под зданием. Спускаясь в лифте, который, казалось, не имел конца, ощущали, как уровень за уровнем уходит в темноту и понять как глубоко вниз невозможно, абсолютно гладкая внутренность капсулы не имеет никаких видимых панелей управления. Все руководство исполняет электронный ассистент научного работника, уверенно направляя их вниз, и, по ощущениям, преодолели не менее десяти этажей, а может, и больше.

Когда двери лифта расходятся, их встречает необычная атмосфера. На уровне располагаются медицинские помещения, наполненные странными и порой пугающими аппаратами, которые явно предназначались для самых различных исследований. На входе же ожидают двое молодых людей в белых халатах и масках, которые сразу же производят впечатление профессионализма.

Силовики остаются у двери, прислонившись к стене, а один из медиков, с легким кивком, предлагает Торсону пройти в раздевалку, чтобы сменить одежду на специальную. После того как он переоделся, в раздевалку заглядывает давешний провожатый, уже облачённый в белый халат и маску, который теперь выглядит более уверенно, чем перед его комнатой. Объясняет Торсону, что необходимо пройти ряд анализов и посетить несколько кабинетов, где имеются высококлассные диагносты, готовые провести самые тщательные проверки.

Торсон кивает, ощущая, как волнение нарастает внутри. Он понимает, что это всё следствие тех странных случайностей, приведших к сомнению в его людской принадлежности, но вот недоверие местных больно отзывается в уставшем разуме. В себе уверен, но почему-то волнуется. Каждый шаг по белоснежному коридору, освещенному холодным светом, кажется шагом в неизвестность. Стены обиты звукоизолирующими панелями, и даже собственные шаги звучат глухо, как будто находится в другом измерении.

Проводник, сопровождавший Торсона, остановился у двери одного из кабинетов. Легким нажимом руки он распахнул её, приглашая войти. Внутри открылся просторный зал, наполненный замысловатыми приборами и едва заметными прозрачными экранами, на которых мелькали графики, данные и изображения частей человеческого тела.

В центре комнаты стоит высокий, смуглый мужчина в очках дополненной реальности, которые, очевидно, облегчают взаимодействие с техникой. Он полностью поглощен изучением результатов исследования, проецируемых прямо перед ним в воздухе. Торсон узнаёт в нем одного из членов комиссии.

— Добро пожаловать, — произносит мужчина, снимая очки и протягивая руку. — Мы уже виделись, но ещё не представились. Я Винпап Ямнарм, отвечаю в КАОДе за медицинскую сторону. Мы здесь, чтобы провести полное обследование и выяснить, что именно не так с вами или установить, что наши сомнения беспочвенны.

Несмотря на дружелюбную улыбку, в глазах Винпапа читается заметное напряжение.

— Здравствуйте, — Торсон пожимает протянутую руку, ощущая, как холодный металл на запястье собеседника отдает тепло. Затем, не комментируя примечания, опускается на стул, который, казалось, был специально создан для медитативного расслабления в минуты отдыха.

Торсон осматривается, пытаясь осмыслить увиденное. Приборы кажутся неприятными и чуждыми, их назначение совершенно непонятно. Чувствует себя подопытным кроликом, попавшим в лабораторию к безумному ученому. Однако, несмотря на внутреннее беспокойство, старается сохранять покой.

Винпап Ямнарм, видимо, чувствует его замешательство.

— Не беспокойтесь, Торсон, — примирительным тоном говорит он, вновь надевая очки дополненной реальности. — Все эти приборы предназначены для анализа данных. Мы хотим понять, что происходит с вашим организмом, есть ли какие-то необычные изменения. Ваше эммм… состояние вызывает у нас определенные вопросы, и мы намерены получить на них исчерпывающие ответы.

Винпап жестом указывает на один из едва различимых экранов, где мелькают сложные диаграммы.

— Вот, например, эти данные. Они показывают ваше состояние во время проверки на карантине. В целом всё в норме, насколько это возможно после межзвездного перелёта. Поэтому сейчас мы соберём новые данные и сравним их с исходными, чтобы убедиться, что мы не допускаем ошибку или что-то невзначай пропустили. Потому нам и требуется провести столь тщательное обследование.

Торсон кивает, напряженно вслушиваясь в слова Винпапа, пытаясь уловить их истинный смысл. Тело, живя своей жизнью, реагирует на незнакомую обстановку — легкая дрожь пробегает по рукам, а в голове ворочается гнетущее чувство тревоги. Неужели он что-то упустил? Или, быть может, как Рауль и другие что-то забыл, а теперь всё вскроется и его обвинят в нечеловечности.

— Я понимаю, что это может быть немного пугающе, — продолжает Винпап, заметив его реакцию. — Но поверьте, вы в надежных руках. Мы используем самые передовые технологии, чтобы обеспечить вам максимальный комфорт и точность диагностики. Наша цель — не только провести всеобъемлющее обследование, мы желаем исключить любые спекуляции и кривотолки.

Он подходит к одному из приборов, который напоминал кресло с множеством датчиков, берясь за изголовье и делая приглашающий жест:

— Сейчас мы начнем с базового сканирования. Это займет всего несколько минут. Вам нужно будет просто расслабиться и следовать моим инструкциям.

Торсон, глубоко вздохнув, встаёт направляясь к указанному месту. Единственный способ избавиться от подозрений это пройти всё до конца.

И потянулись часы бесконечных тестов. Анализы, сканирования, множество непонятных действий, зачастую бесконтактных и, за редким исключением, безболезненных. Время застыло, превратившись в тягучую, вязкую субстанцию.

Уже глубокой ночью, когда стрелки часов приближаются к четырем утра, доктор Ямнарм приглашает Торсона в изначальный кабинет. Торсон опускается в медитативное кресло, а доктор, в свою очередь, громоздится на скромный трехногий хокер. Его глаза воспалены, выдавая напряжение прошедшего вечера и этой бесконечной ночи. В них читается усталость, граничащая с изнеможением.

— Не могу ничего сказать против фактов, — вымученно улыбается Винпап Ямнарм, проводя рукой по лицу. — Но мы ничего странного не обнаружили. Сегодняшние данные почти не расходятся с данными из карантина. Единственное у вас имеется легкое воспаление печени. Видимо, вы ели что-то вредное. Вы ведь на выходных питались не в центре.

— Да я обедал где придётся, — подтверждает пилот домыслы дока. — А вчера днём меня вообще стошнило с желчью.

— Вот вот, — спешно поддакивает Ямнарм. — Будьте осторожны с этим.

— Постараюсь, — устало отзывается Торсон.

— Честно говоря не вижу причин мучить вас и дальше, — со вздохом произносит док. — Все в норме, есть пробы — результаты по которым будут получены только через сутки, так как из-за особенностей технологии быстрее не получиться, но в остальном мне не к чему цепляться.

— То есть я человек? — уголком рта улыбается пилот.

— Такой же как и я, за исключением индивидуальных различий, но это проза жизни.

— Значит я могу пойти в номер и поспать хотя бы несколько часов?

— Да, конечно, — Винпап в задумчивости кивает. — Коллега что привел вас вчера, проводит до выхода из лифта, иначе вы не сможете воспользоваться подъёмником.

— Желаю всего хорошего, — говорит Торсон, с трудом поднимаясь с удобного кресла. Чувствует, как напряжение уходит, но усталость все ещё тянет вниз, невидимая тяжесть. Каждый шаг к выходу дается с трудом, и осознает, что тело требует отдыха, а разум — тишины.

— А мне вот спать сегодня не придётся, — вымученно кривит улыбку док. — Спокойной ночи.

Торсон уходит, перед входом нет давнишних силовиков и только научный сотрудник сопровождающий его накануне ожидает у входа.

Наконец, «родная» комната. Ассистент мигает разноцветьем вызовов. Это что-то новое.

Три сообщения от Людмилы, одно от Секретаря комиссии и одно от Председателя.

На сообщение Люды отвечает коротко, договор в силе, а он только пришел. Секретарь лишь доводит до сведения, что заседание на завтра сдвинуто на один час позже. Видимо, учли его задержку и дают чуть времени передохнуть. А от Лео пришло извинение, много слов, но суть в том, что он не был поставлен в известность, что Торсона будут проверять, Жоаким все организовал на свой страх и риск, не сообщив никому, не только ему, но и Гурзани тоже, что вообще-то является нарушением.

Торсон отбрасывает бездушную штуковину в сторону зарываясь в подушку, и почти мгновенно проваливаясь в сон.

Из тяжелого сна вырывает сигнал побудки, с трудом выворачивается из глубин дрёмы. Полчаса до начала заседания — эта мысль заставляет с трудом разлепить веки и выскользнуть из объятий морфея. В лихорадочной спешке собирается, едва успевая к самому началу. В зале заседаний, несмотря на множество взглядов, направленных на него, чувствует, как напряженность и враждебность заметно ослабли. Последним входит председатель. Завидев Торсона, сразу направляется к нему, и ещё раз, с убедительной интонацией, прижимая руку с груди и сочувственно заглядывая в лицо, заверяет, что не имеет никакого отношения к произошедшему. Пилот лишь отмахивается, усаживаясь на последнее место в первом ряду, рядом с Находкиным, который с любопытством внимает словам Парро.

— Я что-то пропустил? — уточняет Артур после ухода Лео.

— Ничего такого, — скалится Торсон с блёклой улыбкой, глядя из-под полуопущенных век. — Просто Жоаким Согальдо инициировал медицинское освидетельствование.

— Вот же… — Артур сжимает кулак, подергивая им, не то желая взмахнуть, не то ударить.

— Не заморачивайся…

— Итак, господа, — оглашает упомянутый дознаватель зал зычным голосом, разводя руки в стороны, будто хочет приподнять небо. — Несмотря на вчерашнюю недосказанность, я предлагаю перейти к очень примечательному событию, случившемуся в конце ремонтных работ на корабле.

Участники заседания нестройно кивают, большинство погружено в тихое обсуждение неких данных, выведенных на их рабочие места, то и дело поглядывая на Шварца — кто-то с сомнением во взгляде, кто-то с недоумением или просто пожимая плечами. Шелест приглушенных голосов, отдельные хмыканья, непонятное шебуршание — но всё это не смущает Согальдо, и он обращается к руководителю экспедиции с грациозным взмахом руки, указывая на трибуну:

— Господин капитан, прошу вас занять подобающее ответчику место.

Так и ждешь, что выскочит между зубов раздвоенный язычок, так похож на гада сидящего в засаде. Улыбается сжатыми губами поблескивая холодным взглядом.

— Итак с чего мне начать, — Перейра начинает спокойным голосом, опирается обеими руками о края трибуны, как бы нависая над ней, в чем-то копируя доминантную позу Боридера.

— Начните с того, что пролёт кометы всё же не остался без последствий! — закладывает руки за спину дознаватель оставаясь стоять чуть сбоку от трибуны глядя в висок стоящему там.

— Да не без осложнений дался нам этот инцидент, — кивает капитан окидывая взглядом сидящих специалистов комиссии как бы призывая оторваться от разволновавших их данных и включится в новую фазу обсуждений. — Метеоритный дождь случившийся вместо столкновения нанес некоторый ущерб кораблю.

— Какой, — Согальдо спрашивает обращаясь больше к участникам экспедиции чем к отвечающему.

— Множественный повреждения обшивки, мы насчитали их более тысячи, некоторые даже пробили внешний слой насквозь затронув внутренние системы корабля…

— Одна из которых не была замечена и вышла вам боком… — дознаватель вставляет слово, обозначая основное своё намерение.

— Да, это так, — морщится Перейра, — кое-что мы упустили.

— Продолжайте, — Согальдо начинает выхаживать по подиуму смотря под ноги.

— Обшивкой занялись микророботы, доставляя клейкую субстанцию к местам сквозного пробоя, они быстро остановили утечку атмосферы с корабля, буквально за пару часом, так что мы успели потерять менее десяти процентов, что впоследствии мы быстро восполнили с помощью завезенного концентрата, коей мы запасли с излишком.

— Когда вы брали лишний груз вы не боялись что превысите расчетную стартовую массу корабля.

— Нет, мы всё точно рассчитали, так как жилые модули, часть оборудования и техники мы решили не забирать в обратный полёт, да и скопившиеся отходы не подлежащие переработке мы сбросили ещё при первом сближении со звездой Эрцаб.

— Вы будто предвидели подобные события?

— Дело не в этом, — капитан слегка морщится, вдыхает что-то неприятное. — У нас постоянные утечки, а запасы воды не безграничны. Лучше иметь запас, чем потом жалеть. Мы уже на собственном опыте убедились, что азота и воды много не бывает. Перед началом подвоза концентрата с 321-го у нас оставалось всего две трети от нормы, а вода находится под обшивкой корабля, служа дополнительной защитой от внешних воздействий.

— Да, решение оказалось правильным, — с интересом замечает дознаватель, бросая взгляд на Гурзани.

Министр хранит полное молчание. Его лицо, кажется, высечено из базальта — ни одна эмоция не отражается на безмятежном лике. Руки спокойно лежат на столе, не принадлежат живому человеку. Он совершенно не обращает внимания на настойчивые, многозначительные взгляды Жоакима, будто не замечал их вовсе.

— Все это мелочи, — Перейра приподнимает плечи и опускает их, под тяжестью забот. — Главная проблема — это тот удар, который мы все ощутили. К сожалению, он пришелся на реакторную секцию и повредил один из реакторов, что привело к утечке активного вещества. Нам пришлось быстро реагировать, ведь потеря даже одного реактора серьезно сказалась бы на энергоснабжении корабля. Мы бы вынуждены были экономить на внутренних системах, так как двигатель и генератор поля кайзера должны получать энергию в полном объеме.

— Но вы не примемали участия в ремонте? — уточняет кто-то из присутствующих.

— Нет, я не касался ремонтных работ, занимался только стратегическим руководством. Все вопросы по устранению последствий решал исполняющий обязанности главного инженера. Так что пожар, который произошел позже, полностью лежит на совести Боридера.

Аксель сидит молча, скрестив руки на груди и поджав ноги под сиденье, со снисходительной ухмылкой на лице.

— Может это и было вашей ошибкой, — произносит дознаватель щурясь на докладчика с узкой улыбкой.

— Нет, -уверено отзывается Перейра качая головой. — Это задачи не того уровня, моя часть это стратегическое управление и руководство экспедицией в целом, а специальными задачами должны заниматься соответствующее специалисты. Несмотря на некоторые промашки Боридер блестяще справлялся со своими обязанностями.

— А почему вы своей волей не сделали его главным инженером? — походя интересуется дознаватель.

— Он упорно отказывался от данной должности, Перейра кривя лицо пожимает только одним плечом, будто его передёрнуло от чего-то неприятного. — Я так понимаю, ведь по штату он должен был перебраться в командный сектор, а Боридер этого не желал, прижился в секторе техников, так сказать желая и далее оставаться на «земле». А я и не настаивал, меня всё вполне устраивало.

— Что ж, ваша позиция ясна, — Согальдо останавливает суету шагов и вглядывается в Акселя. — В таком случае попрошу вас, господин Боридер, занять место за трибуной.

Капитан и техник меняются местами, почему-то избегая взглядов друг друга.

— Итак, господин Боридер, недогляд за утечкой газа лежит в вашей зоне ответственности! — с места в карьер начинает дознаватель.

— Да, это мой недогляд, — пожимает плечами Аксель, поджав губы. — Но вы должны понимать ситуацию…

— Мы вас внимательно выслушаем, — Согальдо вскинув подбородок оглашает на все зал, громче обычно.

— Вы поймите, — ничуть не смущается техник. — Все пробои, имевшие место, незначительные, с ними и роботы справлялись на ура. А у нас повреждён реактор и несущая конструкция реакторной секции, что ставило автоматически крест на наших планах по своевременному старту в обратный путь.

— Но вы все равно прибыли раньше расчетного срока?

— А прилетели бы ещё на три месяца раньше, -парирует техник. — Если бы не эта проблема…

— Возможно, нам трудно понять ваши мотивы подвигавшие вас к столь рьяному желанию поскорее отправится в обратный путь. — Согальдо несколько секунд пристально разглядывает докладчика. — Но продолжайте о технической части.

— Там ведь что произошло, Аксель поглаживает затылок пытаясь взъерошить ежик волос. — Никелевый осколок пробил все слои внешней обшивки, водный бак, склад с НЗ, технический слой и внутреннюю обшивку утратив значительную часть энергии пробил перегородку жилых секций и воткнулся в газопровод соединяющий производственный сектор корабля с животноводческой секцией, в частности с аквариумной частью. Он уже не обладал большой силой так что просто воткнулся в трубу, хоть и пробив её, но застряв так, не позволяя выходить газу наружу. Потому что роботы-диагносты проверявшие канал пробоя и не обратили на это внимания, потом все пробитые уровни залатали должным образом.

— И вы не проконтролировали результат работ? — звучит не то вопрос не то констатация факта с нотками недовольства. — А ещё система пожаротушения по каким-то причинам вышла из строя и никто на это не обратил внимание.

— Нет, вы не понимаете, — хмурится Боридер. — Пробоин больше тысячи, а у нас непонятно что с реактором. Вы поймите на одной несущей оси их 28 штук и каждый мощностью 95 гигаватт, а всего их три секции, то есть 84 штуки и потеря хотя бы одного это серьезная проблема. Потому всё моё внимание было сосредоточено на ремонте данной поломки, а не сквозные дырочки в обшивке…

— Мы ознакомились с отчетами, но, как и прежде, восстановить записи об этом событии нам не удалось, — дознаватель вскидывает руку в сторону с раскрытой кверху ладонью. — Получены лишь частичные видеоматериалы от ремонтных роботов.

— К счастью там все оказалось не столь страшно как нам казалось, — покачивает головой разошедшийся Аксель. — Вся проблема с реактором заключалась в повреждение охлаждающей рубашки, так что мы эту проблему устранили достаточно споро, там и роботы справились без людей, мы только контролировали процесс. Но восстановление несущей оси заняло гораздо больше времени чем ремонт рубашки реактора, львиную доли от почти трех месяцев работ.

— Теперь мы понимаем ситуацию, но мне хотелось бы обсудить инцидент с участием госпожи Кратт, Находкина, Мартинеса и, — Согальдо останавливается, округляя глаза и разводя руки, — о чудо, господина Шварца!

Торсон, который до этого момента сидел спокойно, теперь наклоняется вперед, скрещивая руки на груди и внимательно смотрит на дознавателя. Рядом сидит старпом морщится, какбудто только что попробовал кислый лимон.

— А Рауль там каким боком, — удивленно восклицает капитан.

— Самым непосредственным, — Согальдо с победной улыбкой оглядывает участников экспедиции. — О его прямом участии мы и сами узнали только вчера вечером!

— У меня к этой парочке всё больше и больше претензий… — сквозь зубы шипит капитан.

— Увы, — дознаватель разводит руки в самодовольной позиции. — Одному из них вы уже их предъявить не сможете.

Мартинес при словах капитана бросает на Согальдо жалобный взгляд.

— Мне продолжать, — Боридер спокойно напоминает о своём присутствии.

— Да, конечно, продолжайте, — быстро отзывается дознаватель, обхватив подбородок рукой. — Итак, вы утверждаете, что утечки газа не было?

— На момент проверки, проведенной через три дня после ремонта, утечки действительно не было, — сообщает техник, пожимая плечами. — После этого мы не занимались этим вопросом.

— Но как же тогда произошел пожар? — Согальдо не унимается.

— У меня есть предположение о том, — сообщает техник, — что могло произойти…

— Так поделитесь с нами, — подстегивает его дознаватель.

— Газопровод был поврежден, — начинает Боридер. — Осколок, который пропустили роботы, закрыл дыру. Когда мы начали разогревать двигатель, по кораблю пошли вибрации. Они были не слишком сильными, но постоянными. Это, похоже, привело к тому, что осколок стал менее плотно прилегать, и газ начал просачиваться наружу, накапливаясь в пустом жилом отсеке под потолком коридора.

— И что могло стать причиной взрыва? — спрашивает дознаватель, чуть склонив повёрнутую голову.

— Да что угодно, — отвечает Аксель, разводя руками. — Это же метан, смешанный с кислородом. Тут достаточно любого выделения тепла, перепада давления или искры. В тот момент отсек не использовался, вентиляция была отключена.

— И несмотря на это, там оказались двое… — поднимает бровь Согальдо, бросая косой взгляд на техника.

— Это вам лучше их спросить, что они там делали, — отвечает Боридер. — Я не был в курсе событий, в то время находился снаружи корабля. На место происшествия я прибыл уже через несколько часов, занимался последствиями и руководил ремонтом. Вот и всё.

— Благодарю вас, господин Боридер, — говорит дознаватель, останавливаясь перед трибуной. — Думаю, стоит вызвать участницу тех событий.

— Прошу вас, госпожа Кратт, — Согальдо указывает на освободившееся место, слегка наклонившись вперед.

— Мы с Артуром ничего такого не делали, — начинает оправдываться Даниэлла.

— Расскажите, пожалуйста, как вы оказались в нежилой части корабля? — дружелюбно улыбается дознаватель, но его глаза остаются холодными.

— Эта палуба изначально была предназначена для одиноких участников экспедиции, и я там жила, на палубе под номером четыре. У нас был геолог соотечественник Ли, так он постоянно жаловался, что четверка — это несчастливое число.

— Почему бы ему было не поменяться с кем-то другим? — спрашивает Согальдо, скрестив руки на груди.

— Он пробовал, но, когда люди узнавали о причинах, всегда отказывались, — отвечает женщина, слегка вздыхая.

— Значит, вы решили вернуться в свою старую каюту, чтобы поностальгировать? — продолжает он, приподняв бровь.

— Нет, дело не в этом, — качает головой Даниэлла. — Я использовала свою каюту как склад для всякой ненужной ерунды.

— Вам не хватало места в семейной каюте? — с интересом спрашивает Согальдо, наклонив голову.

— Увы, — с кислой улыбкой отвечает женщина. — Я от природы жуткая барахольщица, а Гриша всегда любил порядок и не терпел излишеств. Поэтому все, что мне не было нужно, я хранила в своей старой каюте.

— Понимаю, — говорит дознаватель, начиная медленно ходить по подиуму, сцепив руки за спиной.

— Так получилось, что все холостяки нашли себе пары или, по решению капитана, переехали в другие отсеки, чтобы не тратить ресурсы на поддержание пустующих помещений. К концу четвертого года отсек номер четыре опустел.

— Но вы продолжали его посещать? — уточняет Согальдо.

— Да, время от времени… — подтверждает она.

— Это не объясняет, почему вы оказались на палубе номер четыре в тот день вместе с Находкиным, — замечает он.

— Все просто, — вздыхает женщина. — После сбоя системы мой доступ в четвертый отсек был аннулирован, и я не могла туда попасть.

— И что вам там было нужно? — спрашивает он, прищурившись.

— Так как Гриши не стало, я уже не особенно заботилась о лишнем «хламе». Решила перенести оставшиеся вещи в нашу с сыном каюту. Каждый раз бегать туда-сюда довольно утомительно, это почти целый километр в одну сторону. Я хотела все дела завершить до старта. Так как сама попасть туда не могла, то попросила Арчи помочь мне с доступом и переноской вещей.

— То есть других дел у старшего помощника не было? — спрашивает Согальдо.

— Во-первых, доступ во все отсеки корабля имеется только у командного состава. А у Арчи как раз в то время образовалась свободная минутка, вот он и предложил именно в тот злополучный день сходить и забрать вещи.

— Хорошо, вы прибыли в тот раз в каюту, что вы делали?

— Артур встал у входа в каюту, дожидаясь, когда я закончу сборы, а потом… — она замолкает, морща лоб и отводя взгляд в сторону.

— А потом? — понукает Согальдо, даже чуть приоткрыв рот.

— А потом все, свет погас, я отключилась…

— Вот так просто, не слыша звуков, ничего не чувствуя, удара там?

— Ничего. Меня выключили. Это странно. Я постоянно вспоминаю этот момент. Ничего, вырубили, как свет выключателем — раз и все. Помню, вот я стою, склонившись над кроватью, где складываю мою старую одежду, и раз — я без сознания…

— А очнулись вы?

— Уже на руках Торсона, — смущенно улыбается Даниэлла Кратт.

— Расскажите подробнее, — оживляется Согальдо, змей наметивший цель, и начинает перечислять интересующие его моменты. — Что вы увидели, где находились, и как вел себя господин Шварц?

— Я не очень помню, что происходило вокруг, — отвечает она, чуть поджав губы, — просто смотрела на Торсона…

— Просто смотрели? — вскидывает бровь дознаватель.

— Да, просто смотрела на его лицо, можно сказать, любовалась, — смущенно улыбается Даниэлла, опуская взгляд.

— Ээээ, — поднимает брови дознаватель.

— Наверное, мне стоит рассказать предысторию, чтобы вы поняли?

— Будьте добры, — кивает Согальдо, переходя на шаг ближе.

— Знаете, до первой высадки я не особо общалась с Торсоном. Я видела его время от времени, много слышала от Гриши, который хвалил его после летных курсов. Мы с Евой тоже были в хороших отношениях, и она часто рассказывала о Торсоне. Честно говоря, я была сильно удивлена, когда они расстались.

— Почему?

— Ева всегда говорила о нем только хорошее, и мне казалось, что у них все прекрасно.

— И ваше знакомство произошло на шаттле?

— Нет, мы были знакомы и раньше, — Даниэлла медленно покачивает головой. — Гриша иногда приводил его в каюту по каким-то делам, особенно во время учебного курса, так что мы время от времени общались, просто обменивались приветствиями и новостями.

— А первая высадка все изменила?

— Да, это была вообще первая высадка экспедиции, - поясняет она. — Капитан не пустил Григория, и тот уговорил его хотя бы меня выпустить наружу.

— Вам так хотелось полететь?

— Знаете как тяжело жить в ограниченном пространстве, шесть лет в консервной банке, а тут такая возможность.

— И пилотом оказался господин Шварц.

— Гриша даже обрадовался, когда узнал кто будет пилотом. Сказал, за полёт можно быть спокойным, ты будешь в надёжных руках.

— Григорий Мартынов оценивал Торсона Шварца как высококлассного специалиста, — не то спрашивает не то констатирует факт.

— Да, — кивает женщина. — Вышло так что ребята предложили мне…

— Ребята это кто?

— Кей и Торсон, — качает докладчица в сторону участников экспедиции. — Большой шаттл устроен так, что там два пилотских места одно штурманское и техническое. Вот они мне и предложили лететь на месте второго пилота.

— Иными словами вы наблюдали весь процесс управления с места событий, — произносит дознаватель скучающим голосом.

— Да, — замирает Даниэлла, а глаза будто светятся лицо озарено и на губах мерцает полуулыбка. — Это было так…

Женщина умолкает, но её взгляд, устремлённый ввысь, говорит о многом. В нём мерцает отблеск далёких звёзд, пытается вновь пережить те моменты, когда чужие миры совсем рядом на расстоянии вытянутой руки, а мечты — реальнее. На лице расцветает лучезарная улыбка, как солнце, пробивающееся сквозь облака после долгой и холодной ночи.

Кажется, она снова в кресле того корабля, который когда-то нес по бескрайним далям к иной планете. Воспоминания о волшебных мгновениях полёта наполняют сердце теплом, что отражается в блеске глаз. Ощущает тот трепет, когда новый горизонт манит к себе, обещая приключения и открытия. Когда отправлялась в путь полная надежды и мечты, оставив позади все заботы и тревоги. А рядом некто, совершенно не похожий на остальных. Немного странный, окутанным тайной, но при этом уверенно управляющий транспортным средством, направляя к цели.

— Как? — Согальдо выводит её из краткой задумчивости с газами уже наполненными живым любопытством.

— Я бы сказала сказочно и необыкновенно, — выдыхает Даниэлла, возвращаясь в реальность, но все ещё с некой полублаженной улыбкой. — Я летела к новому миру, одной из первых, все было так… По иному. Вся эта атмосфера, новый мир ещё не изведанный, необычная планета с огромным кратером в чуть ли не в четверть планеты, едва не погубивший её и вправду похожая на мифического циклопа, этакий Мимас переросток.

Да ещё я обращала внимание как летит Торсон, как он управляет шаттлом.

— И как же, — интересуется дознаватель, стоит как вкопанный в шаге от трибуны и немного подавшись вперёд.

— Это было удивительно, — продолжает она, — такое ощущение, что корабль стал продолжением его самого. Он чувствовал каждую деталь, каждый изгиб. Торсон управлял им с такой уверенностью, будто уже тысячу раз проходил этот маршрут, хотя на самом деле это был его первый полет. В его глазах не было ни капли сомнения. И покой, странный манящий, дарящий чувство умиротворения и чувства благополучного исхода любого дела.

Честно говоря это одна из сильнейших черт Торсона, это даже Ева в разговорах не раз отмечала.

— Странно, в актах о психологическом освидетельствовании этого нет, — Согальдо спешно разворачивает экран планшета, хмурясь и пробегая текст.

— Наверное, это связано с тем, что освидетельствование проводил мужчина, — с улыбкой замечает Даниэлла.

— Верно, — у дознавателя приподнимаются брови.

— А самое интересное было, когда мы вошли в атмосферу, — продолжает она, не замечая, как её голос наполняется эмоциями. — Она хоть всего лишь двадцатая часть от земной, но ветры там злые. Мы летим, а нас пытается сбить шторм. А Торсон ведёт здоровенную махину, ничего не происходит, и даже шаттл не дёргается. А приземлялся… Сразу, без сомнений, на неизвестную местность, легко и как-то буднично. Я даже не почувствовала касания, так искусно он опустил аппарат. Я бы и не поняла, что мы сели, если бы Кей не сказал, что мы прибыли и пора на выход. А этот взгляд Торсона… Я в тот момент позавидовала Еве, сама того не ожидая…

Даниэлла отводит взгляд в сторону, а щеки слегка розовеют. За спиной, во вдруг возникшей тишине, слышится протяжный вздох Перейры, а вслед бормочет Боридер:

— Лавры Давидяна не заслужены…

Даниэлла оборачивается к Акселю, хмуря лоб, но тот, чуть втянув голову в плечи, спешно машет рукой, будто пытается разогнать вырвавшиеся слова.

— И какое отношение это имеет к пожару? — спрашивает дознаватель, морщась и потирая нос.

— Прямое, — отвечает она с печальной улыбкой, в глазах которой блеск грусти. — Я открываю глаза, и тут он, его взгляд, чувство безопасности и покоя… Я даже не поняла, что вообще происходит, я просто тонула в этой неге уверенности в благополучном исходе в его непоколебимости и чувстве надежности, я почувствовала как сердце рвётся наружу и так хочется, чтобы этот миг не заканчивался, хотя мне и было нехорошо, спирало горло и болела голова.

— Я вас понимаю, — глубоко вздыхает Согальдо, обхватывая подбородок, а другую руку кладя на изгиб локтя. — И всё же постарайтесь вспомнить, что происходило вокруг, что вы запомнили, услышали?

— Первое что я почувствовала, - заводит Даниэлла взгляд к потолку, — это то, что я во что-то завёрнута. Как оказалось, это была изолирующая фольга, что применяется под внешней обшивкой кают для предотвращения утечки тепла и как противопожарная защита. Это такой термостойкий материал выдерживающий температуры до двух тысяч градусов, и никогда не горит, а если температура превышает предел, они просто обугливаются не сгорая, превращаясь в пепел.

— Да мы знаем, что это, — кивает дознаватель переходя на размеренный шаг. — Получается, что вы были закутаны в данный материал полностью?

— Да, даже часть волоклась по полу, — женщина машет рукой около бедра будто пытаясь подхватить лишнюю часть, уже давно не существующей псевдонакидки. — Видимо, Торсон выдрал кусок откуда-то в каюте не особо заботясь о длине и замотал меня прежде чем вынести, Но сделал так, чтобы видеть моё лицо в прореху.

— А сам он тоже был облачен в подобную защиту?

— Хм… — Даниэлла морщит лоб уперев взгляд в пол. — Нет не был, он был в своей обычной повседневной одежде…

— И он был невредим, там ожогов опалённых ресниц, волос, одежды, покрасневшей кожи?

Женщина стоит с немного округленными глазами. На мгновение замирает, пытаясь осознать происходящее. Во взгляде читается смесь недоумения и любопытства. Проморгнув, наконец, приходит в себя и отвечает, голос немного подрагивает, но говорит уверенно:

— Ничего такого. Он был совершенно невредим. Волосы в порядке, одежда лишь немного испачкана, но без малейших следов ожогов.

— И вам это не кажется странным? — дознаватель сверкает взглядом, хищно обнажив кончики клыков, чуть улыбаясь или скалясь.

— Нет, не кажется, — Даниэлла закусывает губу. — Я даже не сразу поняла, что происходит…

— И когда же вы осознали происходящее? — допытывается Согальдо.

— Когда Торсон посадил меня у стены, в безопасном расстоянии. Я увидела, что за его спиной, в глубине четвертого отсека, пылает огонь и под потолком стелется дым.

— Вы о чем-то говорили?

— Нет, меня сразу пробил кашель, — покачивает она головой взирая на стоящего перед ней человека с отсутствующим взглядом.

— А ваш спаситель? — не унимается дознаватель.

— Снял с меня фольгу и устремился обратно в горящий сектор?

— Он накинул её на себя?

— Нет, нёс под мышкой.

— И вас это не удивило? — Согальдо улыбается снисходительно взирая на рассказчицу будто свысока.

— Да нет же, — Даниэлла сильно хмурится. — Я тогда вспомнила, что в каюте я была не одна, и, видимо, Торсон отправился вытаскивать Артура.

— А вы знаете, какая была температура горения в четвертом секторе? — улыбка становится шире, но тоньше, напоминая изогнутое лезвие.

— Не знаю. Думаю, горячо… — в её взгляде читается неприязнь.

— Нам позже об этом расскажет господин Мартинес, — дознаватель разворачивается в сторону участников экспедиции замирая на месте, — ведь он делал замеры…

Упоминание собственного имени в связи с происшествием заставляет Рауля вздрогнуть. Внезапно ощущает, как холодок пробегает по спине. Резко поджимает ноги под сиденье, инстинктивно прижимает руки к животу, пытаясь защитить себя от чего-то неведомого. Взгляд мечется по комнате, полон растерянности и тревоги.

— Что было дальше? — Согальдо выставляет ногу вперёд заводя руки за спину.

— Я плохо помню, меня терзал кашель, видимо, я надышалась дыма, аж выворачивало. А когда немного пришла в себя, то вернулся Торсон неся на закорках старпома. Ту уже из разных проходов стали один за другим появляться другие люди со средствами тушения и просто желающие помочь. Ко мне подбежал один из корабельных медиков пытаясь оказать помощь.

— Что делал старпом?

— Когда Торсон положил его рядом, то он всё ещё был без сознания, а часть лица была в крови.

— Как происходило спасение непосредственно в жилом секторе никто сказать не может.

— Почему? —Даниэлла раскрывает ладонь. — Сам Торсон.

— Хм! — пожевывая губами разглядывает Согальдо упомянутую персону.

— Что бы там не происходило, — продолжает женщина, — но факт в том, что если бы не Торсон, мы бы так легко не отделались, если бы вообще выжили.

— Вы заметили что-то необычное или странное, — дознаватель кивает продолжая гнуть собственную линию, — что-то не укладывающееся в рамки обычности, с момента обретения сознания до того как он вас оставил.

— Этот период занял не больше минуты, что я могла такое заметить?

— И всё же?

Даниэлла погружается в себя смотря куда-то в сторону рассеянным взглядом, пытаясь воспроизвести события случившиеся нескольких лет в прошлом:

— Наверное, кое-чтобы было.

— Что же? — замирает Согальдо вытягивая голову следя за докладчицей затаив дыхание.

— От Торсона шел пар, — чуть улыбается она немного приподнимая плечи, — едва заметный в виде легкого ореола.

— Пар? — наклон головы с приподнятой бровью.

— Знаете как бывает, когда человек интенсивно двигается, - поясняет Даниэлла, - а затем выходит на холод и от него идёт пар. Видимо, в жилом секторе и правда было жарко.

— Не просто жарко, — дознаватель расплывается в холодной улыбке. — Я вам сообщу, что внутренняя обшивка довольно термоустойчивая и начинает гореть при температуре превышающей семьсот двадцать градусов.

— Эм… — женщина часто моргает с полу приоткрытым ртом. — Никогда не интересовалась такими вещами…

А в зале обрываются перешептывания, все переваривают услышанное то и дело бросая на пилота напряженные взгляды.

— Скажите госпожа Кратт, — Согальдо в который раз закладывает руки за спину. — Вы уже встречались с господином Шварцем?

— Ещё нет, — качает она медленно головой смотря будто в пустоту. — Мы уже общались, я даже просила его в тот день помочь мне с вещами, но Торсон был на вахте и не мог поучаствовать в мероприятии.

— И вы не взяли робота перевозчика?

— Не решилась отвлекать их для личных нужд, они все были при деле, шла подготовка к старту потому были все загружены перевозя разные вещи, делалось это для балансировки корабля. Да и вещей там оставалось не так уж много.

— Похвально, — Согальдо обозначает поклон слегка кивнув. — Значит ваши отношения начались после данных событий.

— Да, — немного розовеют щеки Даниэллы. — Доктора осмотрели меня и разрешили идти домой попросив для контроля зайти на следующий день. А Торсон дождался меня и вызвался проводить, но мы как-то внезапно оказались у него в каюте, так что ночевала я там.

— Благодарю вас госпожа Кратт, — дознаватель совершает полупоклон. — Не будем вас больше тревожить. Уступите место господину Находкину.

Старпом, с решимостью, отражающейся в его взгляде, поднимается. Ободряюще, почти отечески, хлопает Торсона по плечу, а затем, с легкой, но уверенной улыбкой провожая взглядом покидающую трибуну даму, занимает её место. Одна рука ложиться на край трибуны, другая же уверенно упирается в бедро, демонстрируя его настрой.

— Итак, — Согальдо подперев рукой локоть другой обхватывает подбородок внимательно смотря на стоящего перед ним Артура. — Мы ознакомились с вашей частью истории по вашим отчетам, но хотелось, чтобы вы озвучили их. Может статься так, что вы вспомните что-то ещё или расскажите нам нечто «незначительное» не вошедшее в ваши доклады, что не раз уже случалось здесь.

— Перед моей сменой, — без предисловий начинает Находкин. — Дана пожаловалась, что у неё из-за сбоя нет доступа в её прошлую комнату. Сообщила, что хочет просто забрать оставшиеся вещи и больше туда не ходить. Я предложил свою помощь в доступе и переноски вещей. На чем и сговорились, она предупредила, что и Торсон должен подойти к назначенному часу.

— Вы не стали организовывать ей доступ, — дознаватель закладывает руки за спину, чуть выпячивая грудь.

— Он ей был не нужен, — старпом пожимает плечами. — Да и мне было нетрудно помочь, к тому же наши каюты расположены по соседству.

— Итак, — Согальдо начинает выхаживать по подиуму. — Вы вместо того, чтобы отдыхать от вахты отправились помочь с хозяйственными делами практически через всю жилую зону.

— Вахта была напряженной, — Находкин внимательно следит за мельтешащим человеком, набирает полную грудь воздуха. — Мы производили первый запуск двигателя после ремонта реакторов. Нужно было быть предельно внимательным и следить за всем, к тому же Аксель следуя своей несокрушимой привычке всё пощупать собственными руками выбрался наружу, чтобы наблюдать происходящие с максимально удобного, для него, места. Что нам не добавляло спокойствия, но, к счастью, всё прошло без происшествий. Аксель уверил нас, что всё в порядке и корабль благополучно долетит до дома. После этого капитан отпустил меня, но напряжение не покидало, и я решил, что встреча с Даной немного отвлечет меня от всех переживаний последних дней. Поэтому я с радостью отправился на это мероприятие.

— Вот вы пришли на место, что дальше? — Согальдо бросает короткий взгляд на рассказчика.

— Дана пришла чуть раньше и ждала меня в переходной секции, — Находкин продолжает рассказ цепко следя за дознавателем. — Там по сути некий тамбур, перекресток путей, ведущих из жилого сектора номер четыре, технической зоны, из хозяйственной и общей из которой мы, собственно, и зашли.

— Когда вы подходили к пустому сектору, — дознаватель на мгновение останавливается перед трибуной. — Вас что-нибудь насторожило или показалось необычным, ну хоть что-то?

— Нет, старпом отвечает без тени сомнений строго глядя на вопрошающего. — Во первых, я рассказывал как прошел запуск двигателя и особо по сторонам не смотрел. А во вторых не было там ничего такого. Впервые я почувствовал, что что-то не так уже, когда ждал на входе Дану.

— Вы в каюту не входили? — уточняет дознаватель.

— Нет, я вошел, но встал у входа, чтобы дверь не закрылась, — сообщает Артур чуть сузив веки. — Наблюдал как Дана складывает на кровати свои вещи и уловил носом, что воздух идущий с коридора какой-то странный.

— Раньше вы не обратили не это внимание?

— Знаете, сектор не жилой, там всяко пахнет по-другому, вентиляции никакой, вернее крайне слабая. Потому обращать внимание на ароматы я стал уже стоя без дела. И мне показалось, что в воздухе есть странные примеси, не сильные, так на грани восприятия. Я ещё подумал, что по возвращению надо напрячь кого-то из ребят Акселя проверить здесь всё на всякий случай.

— Тогда объяснимо, — Согальдо кивает на полушаге. — Но продолжайте.

— Только я подумал об этом, — Находкин резко вдыхает, — как краем глаза уловил вспышку и потом все я выключился.

— То есть вы ничего из своего спасения не помните? — дознаватель встаёт как вкопанный разглядывая докладчика с чуть склонённой головой.

— Нет, конечно, — Артур пожимает плечами, сдержанно улыбаясь. — Очнулся я только в палате лазарета, уже после того как Торсон и Дана ушли. Мне о произошедшем и о том, что меня спас Торсон уже врач поведал. Это все, что я могу рассказать по существу дела!

— Да, не очень много, — Согальдо пожевав губами горестно вздыхает. — Что ж, тогда попрошу вас уступит место нашему ещё одному невольному и до сего дня неизвестному участнику событий.

Дознаватель разворачивается к Мартинесу с холодной улыбкой на устах. Внимательно вглядывается в тоскливые глаза Рауля, который поёживается в перекрестии множества взглядов.

Он с неохотой встаёт и неуверенной походкой идёт к трибуне, но рядом с ней спотыкается, чуть не упав, но успевает схватится за край и удерживается на ногах.

— Осторожнее, господин Мартинес, — произносит Согальдо, слова звучат как шипение змеи, полные предостережения и скрытой угрозы. — Будьте осторожны.

Рауль занимает место, где только что стоял старпом, ожидая немного в сгорбленной позе, с недоверием поглядывая на трибуны со специалистами.

— Прошу вас, — дознаватель разводит руками с раскрытыми кверху ладонями. — Поведайте нам каким таким образом вы оказались участников произошедших событий.

— Мы с Арминаком возвращались со смены, — техник немного помявшись начинает рассказ. — Мы были в доковом отсеке, там в одном из катеров за штурвалом всё время сидел Торсон Шварц, так сказать на всякий случай.

— И вы вдвоём тоже?

— Да в случае нештатных событий мы должны были обеспечить вылет катера и его возвращение, но вылет не случился. Все прошло штатно.

— Вы ушли, а господин Шварц оставался в катере?

— Когда мы получили команду на отбой, то заметили, что Торсон тоже покидает своё место.

— Но вышли с причальной палубы вы раздельно.

— Именно, он, Торсон, по своей привычке стал обходит катер, осматривал его. А мы ушли.

— Итак, вы возвращались?

— Тут с нами связалась Кинга Юрович, — Мартинес, при имени жены Юровича, немного горбится будто ожидает удара в спину.

Юрович же вскидывает голову буравя взглядом затылок Раула через прищуренные веки. Ноздри раздуваются будто у быка перед тореадором, а лицо медленно наливается краской.

— По какой причине? — Согальдо ни на что не реагирует.

— Она стала жаловаться, что опреснитель общего аквариума плохо работает, в воде недостаточное содержание кислорода, предполагала, что и насос оказался под воздействием микрометеорита. Попросила нас как-нибудь зайти посмотреть, что не так с техникой. Запрос официально она делать не хотела итак, все техники в запарке.

— И вы решили не откладывать дело в долгий ящик?

— Это Армик предложил пойти сразу, — Рауль едва подергивает плечами, — к тому же мы были считай по соседству.

— Вы устранили неисправность? — дознаватель чуть поворачивает голову.

— Я не знаю, что там было, — отводит взгляд рассказчик, — но Армик покопался во внутренностях и сказал, что туда просто грязь забилась и он уже все поправил.

— То есть вы не знаете, что там было на самом деле? Согальдо ухмыляется бросив короткий взгляд на пунцового Юровича.

— Нет, вполне возможно это был лишь предлог…, — Мартинес усиленно трет нос.

— Что дальше?

— Ну обычное дело, в дверях подсобки стояла Кинга и Армик попросил меня погулять часок.

Якуб вдруг будто обмяк, опали плечи, взгляд стал потерянным, руки обвисли, уголки губ потянулись книзу.

— И вы их оставили одних?

— Ну так естественно… — хмыкает Мартинес. — Как обычно.

— Псссс…, как обычно, — чуть ли не со стоном Юрович выпускает воздух через сжатые зубы.

— Я хотел из хозяйственной части пройти через тамбур четвертого сектора в общую зону, — пригибается техник к трибуне стараясь стать чуть меньше. — Но не тут то было.

— Почему? — вытягивается дознаватель пристально взглядываясь в докладчика.

— В тамбуре я услышал голоса, — сообщает Рауль коротко взглянув на стоящего, перед ним мужчину. — Это были Находкин и Кратт.

— И вы не решились войти.

— Нет, конечно, — спешно качает головой Мартинес. — Я решил не афишировать своё присутствие и немного обождать.

— Вы слышали, о чем они говорили?

— Да, — кивает техник вымученно улыбаясь. — Сначала они поздоровались, а потом Даниэлла поблагодарила Артура за участие и помощь. Он в свою очередь сказал, что в благодарности нет необходимости, и, что он всегда готов ей оказать содействие. Она же сказала, что планирует сегодня забрать все оставшиеся вещи, чтобы больше сюда не приходить. Старпом же пообещал, что поможет её всё донести. А потом уже на грани слышимости я различил, что Даниэлла говорила, что ещё должен подойти Торсон, а дальше я уже не слышал, слов было не разобрать.

— Что же вы делали дальше?

— Я выждал некоторое время и потом решил по тихому проскользнуть в общую зону.

— Но у вас не вышло! — Согальдо сводит веки в узкие щелочки.

— Увы нет, — горестно вздыхает Рауль. — Когда я шел мимо входя в четвертый сектор внезапно бабахнуло и меня приложило об стену и присыпало кусками обшивки и каким-то мусором.

— И вы потеряли сознание?

— Нет, сознания я не терял, немного был дезориентирован, но в сознании. Лежал и переводил дух как из дверей технической зоны ворвался Торсон Шварц и опрометью бросился в пылающий четвертый сектор.

— Вот так прямо с ходу без паузы и без оценки ситуации? — дознаватель сильно склоняет голову вбок, так что даже телом подаётся туда же.

— Да именно, ни на мгновения не задерживаясь, с ходу, - усиленно кивает рассказчик. — Он даже на меня внимание не обратил.

— Что делали вы?

— Мне понадобилось ещё пару секунд, чтобы понять, что я цел и не имею переломов, может только ушибы. — Мартинес трёт мочку уха. — Поняв что все в порядке я вскочил и по привычки, можно сказать рефлекторно вытащил прибор анализа и замерил температуру и сразу же побежал через тот проход, что вошел Торсон, попутно удивляясь жаре царящей в коридоре четвёртого сектора.

— А вы знаете как это называется? — Согальдо вытягивается, скрещивает руки на груди.

— Знаю, — поникают плечи Рауля, а глаза опускаются в пол. — Преднамеренное оставление лица без помощи в опасности или угрозе жизни…

— Зная это и вы покинули место событий?

— Поймите, я просто не хотел, чтобы меня здесь увидели в это мгновение. Я планировал дать круг и вернуться вместе с другими…

— Почему?

— Из-за Арминака…

— Подробней пожалуйста, — голос ровен, звучит будто звон кованой стали. — Вы ведь совершили уголовное преступление, к вашему счастью, по данному событию вышел срок давности по земным меркам, и вы уже не на корабле. Пронесло можно сказать. И ко всеобщему благу событие обошлось без жертв. Потому произошедшее теперь останется только на вашей совести. Но все же мы требуем разъяснения вашего поступка.

— Хмм, — выдыхает Мартинес потупившись. — Дело в том, что Якуб Юрович стал что-то подозревать про Армика и Кингу и если бы меня застали там в этот момент, то Якуб бы догадался, почему я там и что произошло, стал бы на меня наседать… Мне этого не хотелось…

— Другими словами вы покрывали друга, — застывает Согальдо прямо перед техником пристально вглядываясь в лицо. — То есть вы покрывая непорядочность вашего приятеля совершили ещё и преступление.

— Так я же вернулся! — не голос, почти писк срывается с уст.

— Когда? — с издевкой выпаливает дознаватель.

— Зайдя в технический отсек я по быстрому отряхнулся, — Рауль чуть помешкав, хлопая ресницами, пытается объясниться. — Привел себя мало мальски в порядок и побежал на выход в общий сектор. Там уже спешило несколько человек, один из которых кажется был медиком и я присоединился к ним. Заняло это несколько минут.

— Всего несколько минут… — Согальдо разводит руки пожимая плечами, медленно окидывая взглядом присутствующих. — А ведь люди могли погибнуть, но благодаря отваге пилота Шварца все обошлось.

Мартинес стоит понурив голову в отведённом взгляде плещется обречённость и безмерная тоска, вина, потерянность.

— Можно сказать, что господин Торсон Шварц герой, — дознаватель продолжает после короткой паузы. — Если бы не одно но.

Мартинес вскидывает голову, будто и не чувствовал угрызений совести минуту назад, смотря с любопытством понимая, что сейчас ему будет задан вопрос.

— Господин мартинес вы ведь замерили температуру пожара, — Согальдо вопрошает громче обычного, — так сообщите нам о том насколько жарко там было.

— Да замерил, — Рауль отвечает, но в его голосе звучит нотка горечи, а полуулыбка кажется вымученной. — Температура колебалась от 900 градусов Цельсия и выше…

— Девятьсот градусов, господа! — Согальдо произносит это так, что каждое звучит как удар. — Девятьсот! И наш герой, представьте себе, совершенно не пострадал. Даже волосы не опалил…

Взгляд дознавателя становится острым, требовательным, устремленным прямо на пилота. Зал замирает, по команде. Все звуки исчезают, оставляя лишь гнетущую тишину и множество глаз, пристально изучающих одного человека.

Глава 13. Пыль.

Глава 13. Пыль.

Взгляд Согальдо острый, как бритва, пронзает пространство устремляясь прямо на пилота. Торсон чувствует этот взгляд, удар в грудь.

В зале властвует зудящая тишина. Не просто безмолвие, а какое-то звенящее, гнетущее беззвучие, по невидимой команде все звуки разом исчезли. Перестают шептаться, кашлять, даже дышать, кажется, становятся тише и мерно гудящие приборы.

Взгляды, до этого расфокусированные, теперь прикованы к одному человеку — Торсону Шварцу. Сотни глаз изучают, оценивают, пытаются прочитать в лице ответ на невысказанный вопрос. А он чувствует себя бабочкой, приколотой булавкой к энтомологической доске, безжалостно рассматриваемой под микроскопом. В этой тишине и под этим пристальным вниманием ощущает себя невероятно одиноким и уязвимым.

Это как будто обволакивает волна холода, несмотря на то, что вокруг может быть жарко. Чувствует, как кожа покрывается мурашками, а в животе появляется неприятный холодок. Каждый взгляд — это как маленький укол, который заставляет сжиматься. И одуряюще ощущение уязвимости, будто все недостатки выставлены напоказ, будто обнажено сердце и его вот-вот начнут препарировать. Хочется опустить голову, спрятать глаза, но эти взгляды приклеены, эти сотни глаз, и просто невозможно отвести взгляд. Порабощает парализующее чувство, когда тело будто перестает подчиняться.

В их глазах, в сотнях крошечных зеркал, отражается один и тот же, леденящий душу трепет. Десятки, сотни взглядов, и в каждом — дрожащая искра опасения. Все эти загадочные события, связанные с Торсоном, посеяли в них зёрна смятения. Эта тревога, невидимая, но осязаемая, тяжелый груз, давит на плечи пилота. Они трепещут перед ним и всем тем что неясного связано с ним и тем загадочным событием. Все их сомнения, все опасения, все, что заставляет их дрожать — все это пульсирует вокруг его имени. Он — центр их мира, но этот мир наполнен не восхищением, а первобытным, животным ужасом.

И этот ужас, невидимая паутина, окутывает пространство, тянется к нему липкими щупальцами, сковывает движения, заставляет чувствовать пленником собственной беспомощности. Торсон видит, как люди шарахаются от него, как шепчутся за спиной, как лица искажаются гримасами опасения при одном лишь упоминании его имени. Это не уважение, не благоговение, а чистый, животный трепет, который проникает в самые глубины их существа.

Пилот чувствует этот трепет, как физическое ощущение, как холодный ветер, пронизывающий до костей. Ощущает в каждом взгляде, в каждом жесте, в каждом слове, которое произносится с придыханием. И это бремя становится невыносимым. Он не просил этой участи, не желал этой роли. Он просто существует, и его существование порождает этот всеобщий трепет.

Торсон понимает он для них не герой, не злодей, а скорее явление, стихийная сила, перед которой люди бессильны. Он — зеркало их собственных опасений, отражение того, чего они не могут понять и контролировать. И в этом отражении они видят не себя, а нечто чуждое, пугающее, непостижимое.

Сколько усилий, попыток, стараний найти выход, понять, как разорвать этот порочный круг. Но каждый шаг, каждое действие лишь усиливает этот трепет, лишь усиливает их неприязнь, опасения, отчуждённость. Он — центр их вселенной, но эта вселенная — это не мир, а поле битвы, где опасение сражается с желанием выжить, где ужас побеждает разум. И Торсон, сам того не желая, становится воплощением тёмных энергий и древних инстинктов.

Согальдо, слегка приподняв бровь, вопросительно разводит руками и вкрадчивым голосом задаёт вопрос:

— Господин Шварц, есть ли у вас что сказать по существу озвученных фактов?

Пилот молча, но решительно встает и направляется к трибуне, откуда только что вышел Мартинес. Он занимает место своего коллеги, человека, который своей тягостной атмосферой, домыслами, собственной ничтожностью и первобытными инстинктами создает вокруг себя гнетущее настроение. В этот момент в голове пилота промелькивает мысль: а не тот ли человек погиб? Несмотря на все разногласия и недопонимания с Давидяном, тот не был подлым и мелким существом, он был человеком принципов, пусть и со своими странностями. А вот его дружок… В такие моменты невольно думаешь: лучше бы уж беда случилась с этим ничтожеством. Но, как назло, именно такие, как он, и выживают.

— Естественно, у меня есть что сказать, — спокойно произносит пилот, опираясь руками о края трибуны. — Я не знаю, чего там Рауль наизмерял, но там было не так горячо, как кажется.

— Не так горячо? — брови Согальдо взлетают на лоб. — Девятьсот градусов.

— У вас же есть отчеты о происшествии, — шумно вздыхает пилот. — Там ведь отмечено, что возгорание произошло между десятой и одиннадцатой каютой. А в четвертом секторе на каждой стороне их по двенадцать, каюта же Даниэллы — третья налево от входа.

— Да, все так, — поджимает губы дознаватель, — в отчетах это отражено.

— Там же указано, что огонь не распространился дальше пятой, — продолжает Торсон. — Поэтому, когда я вошел, там было не столь жарко, как представляется.

— Допустим, — Согальдо пожевывает губы.

— Кстати, — рассказчик поднимает указательный палец, — перед тем как войти, я вырываю кусок изоляции. Там у входа что-то сорвало обшивку, так что сделать это было несложно. Я прикрывался этим, возможно, Рауль и не заметил.

— А как вы вообще оказались на месте происшествия? — дознаватель скрещивает руки на груди.

— Всё просто, — пожимает плечами собеседник. — Пока я на вахте, сидел в катере на всякий случай. Потом получил сообщение от Даны, она просила помочь с вещами.

— Но вы не сразу отправляетесь к ней, — замечает Согальдо, поднимая руку ладонью вверх.

— Не сразу, — подтверждает Торсон. — У меня есть правило — всегда проверять летательный аппарат перед вылетом и после.

— Но вы так и не вылетели!

— Не пришлось, — качает головой пилот. — Но всё равно осматривал машину.

— Не думаю, что это заняло много времени, — задумчиво поглаживает подбородок дознаватель. — Тем не менее вы пришли значительно позже.

— Да, немного задержался, — соглашается Торсон. — После сразу пошел в душ. Не мог же я предстать перед той, кто мне нравится, в неряшливом виде!

Торсон сдержанно улыбается, лишь косится на грустную Даниэллу Кратт. О чем она думает, можно только гадать. Опущенный в пол взгляд и голова, чуть отведённая в сторону, указывают, что её мысли далеки от светлых и радостных. Кажется, что внутри неё бушует буря, которую она старается безмолвно скрыть от окружающих. Сейчас тишина говорит больше слов — каждый из них, Торсон и Даниэлла, погружен в свои переживания, и ни один не решается нарушить взращённую хрупкую атмосферу, раскрыть её тайну.

Торсон наблюдает за этой странной нитью между ними, пытаясь понять, что именно терзает душу женщины, но слова застревают где-то глубоко внутри, не находя выхода. Сейчас не время для пустых разговоров и утешений — иногда молчание является единственным мостом между двумя людьми, позволяющим им оставаться в едином такте, не нарушая хрупкого равновесия. Глаза Даниэллы, полны скрытой боли и не выраженной тоски, говорит, что её сердце носит тяжесть, которую она не в силах разделить ни с кем. Торсон с удивлением отмечает, как внутри него растёт желание помочь, но понимает, что настоящая поддержка — это не навязывание своих мыслей, а умение просто не ковырять в зажившей ране, не требуя объяснений.

Он не может отделаться от ощущения, что её печаль вызвана не только их общими обстоятельствами, но и чем-то третьим, не подлежащим озвучиванию. Возможно, это воспоминания о ком-то или чем-то, что причинило ей боль, или, наоборот, о чём-то, что она потеряла. Эта мысль, тень, скользит по его собственному сознанию, заставляя задуматься о тех невидимых нитях, которые связывают людей, даже когда они находятся на расстоянии. В этом молчании, наполненном невысказанными чувствами, они оба находят странное утешение — тихое признание того, что иногда слова лишь разрушают то, что можно сохранить в тишине.

И пока звёздный корабль стремительно нёсся сквозь безмолвную пустоту космоса, их души плыли рядом, как два одиноких маяка в океане тьмы. Они держатся на безопасном расстоянии, боясь столкнуться, но и не в силах полностью отвернуться друг от друга. Каждый поглощён своими мыслями, воспоминаниями о тех, кто остался где-то там, за гранью их нынешнего пути. Их жизни оборвались у далёкой звезды, в чужих, незнакомых мирах, оставив лишь эхо в сердцах тех, кто продолжает свой путь.

В один из дней она просто отдалилась разорвав их связь, не объясняя причин не предъявляя претензий, слово просто отошла в сторону. А он принял её поступок, не попытавшись узнать ни причин не мотивов, будто так должно было быть.

Или здесь было что-то ещё, в памяти зияет пустота — возможно, там скрывается что-то, что он не в силах вспомнить. Ведь ему прямо намекают, что подобное могло произойти. Но эта мысль лишь усиливает тревогу, разгораясь в душе.

— Ладно, — дознаватель снова обращается к человеку у трибуны. — Но вы же выносили пострадавших без какой-либо защиты?

— Почему вы так решили? — Торсон хмурит лоб.

— Ну, как же, — Согальдо разводит руками. — Есть же рассказ госпожи Кратт.

— Да, но он неполный, — пилот поспешно кивает. — В общем, всё было так: когда я нашёл её без сознания на кровати в каюте, сразу завернул Дану в фольгу, а оставшийся кусок накинул на себя. Но при выходе из сектора фольга за что-то зацепилась и сползла, а возвращать её уже не было смысла. Потом она пришла в себя и рассказала, что заметила в тот момент.

— Возможно, — дознаватель задумчиво поглаживает подбородок, глядя на рассказчика пустым взглядом. — Но вы же снова пошли за старпомом, не защитившись от огня.

— Сначала так и было, — пилот кивает сопровождая действо вымученной улыбкой. — Но войдя в блок, я сразу же понял, что погорячился и замотался в импровизированное средство защиты.

— Пока всё звучит логично, — Согальдо слегка наклоняет голову, продолжая теребить подбородок. — Но вы вышли наружу без защиты.

— Да, — пилот выдавливает улыбку. — Вот только Находкина я нёc на одном плече и он прикрывал меня собой, а открытую часть я опять же прикрыл лишним куском. Но на выходе мне пришлось поменять плечо, и опять же кусок свалился, потому и выглядело это так будто я огнеупорный.

— Вы всё же утверждаете, что жар был не столь сильным как показали замеры Мартинеса?

— Ещё раз говорю, не знаю куда там Рауль направил измерительный луч, может быть прямиком в эпицентр, но жар был вполне переносимый.

— Пока всё выглядит логично и правдоподобно, — вздыхает Согальдо, разводя руками. — Отчёты и заключения о пожаре можно трактовать как в вашу пользу, так и против вас — всё зависит от того, как построить логическую цепочку. Но не будем забегать вперёд и строить догадки.

Шварц молча пожимает плечами, внимательно наблюдая за дознавателем и не перебивая. В сознании царит предвкушение завтрашнего дня — мысли только о ней, о Людмиле. Именно её образ даёт силы выдерживать негатив, исходящий от окружающих. Только мысль о предстоящей встрече помогает противостоять невзгодам, все несуразицы затягивающей в водоворот здравомыслящего безумия.

Предвкушает, что завтра многое изменится, что грядущий день станет поворотным в жизни. В глубине души теплица надежда, что Людмила чувствует нечто подобное и думает о нём. Скоро настанет миг, когда её взгляд встретится с его взглядом и в этом молчаливом обмене возникнет что-то большее, чем просто слова. Всю чехарду домыслов и подозрений перекрывает предвкушение о лицезрении её улыбке, о лёгком прикосновении руки, воспоминания о том, как она смотрела на него в последний раз, согревают сердце и дают силы не сдаваться.

Вокруг царит напряжённость, люди говорят тихо, бросают косые взгляды, но Торсон находится в другом мире — мире, где существовала только она и их встреча. Ещё придётся столкнуться с трудностями, с вопросами, на которые не всегда легко будет ответить, но мысли о Людмиле сейчас являются якорем, удерживающим от падения.

Слушая в половину внимания, мечтает о том, как они вместе смогут преодолеть все преграды, как её поддержка станет для него опорой в самые тяжёлые моменты. И даже если после всё пойдёт не так, как надеется, знает — эта надежда, этот свет в конце туннеля, исходящий от её образа, не даст ему сломаться.

— Итак, что у нас есть на данный момент, — излагает Согальдо, закладывая руки за спину и неспешно обходя подиум. — Ваши слова против слов Мартинеса. У нас нет никаких свидетельских показаний, так как видеозаписи и другие данные, к сожалению, были утрачены. Мы не можем сделать ни положительных, ни отрицательных выводов. Хотя ваша версия, господин Шварц, кажется вполне правдоподобной и не содержит противоречий.

Дознаватель резко останавливается и пристально смотрит на пилота, едва не делая обвиняющий жест рукой:

— Но, черт возьми, я вам просто не верю! — замирает, готовый, кажется, указать пальцем, обвиняя. — И думаю многие разделяют моё мнение и так же вам не верят!

По залу проносится тихий гул перешептывания, кто-то кивает в такт слов дознавателя, кто-то сидит молча, такие как Гурзани, не проявляя эмоций. Председатель чуть склонившись усиленно трёт лоб, прячет взгляд от окружающих и только участники экспедиции молчат не выказывая никаких эмоций отчасти проецируя озвученные претензии и на себя.

— Кхе-кхе, — подаёт голос старпом.

Но Согальдо резко вскидывает руку с выставленным указательным пальцем и машет кистью руки несколько раз из стороны в сторону как бы запрещая вмешиваться в разговор.

Находкин так и не произносит заготовленной фразы.

— Другими словами вы хотите сказать, что я лжец!? — нахохлившись произносит Торсон.

— Вовсе нет, — дознаватель вновь качает указательным пальцем перед лицом. — Более того я считаю, что вы с нами искренне правдивы. В рамках ваших воспоминаний. Но мы всё больше и больше склоняемся к версии, что вы как и ряд ваших коллег подверглись некому воздействию, чем-то или кем-то. По крайней мере раньше, о чем свидетельствуют внезапное озарения памяти у некоторых из вас. Остаётся только вопрос - кто это сделал и к какой целью. Чего хотел добиться некий злоумышленник манипулируя с сознанием и памятью части из вас.

— Вы думаете что этот злоумышленник я!? — распрямляется Торсон выпячивая грудь, готовый во всеоружии принять вызов.

— Отнюдь, — Согальдо разводить руками ладонями вверх, сочувственно улыбаясь. — Мы думаем, что вы главная жертва!

— Вот даже как, — расширяются глаза пилота.

— Вы поймите, — дознаватель начинает измерять подиум шагами. — Слишком много связано с вами разных и непонятных ситуаций. Ведь во время всего полёта, вплоть до «контакта» с Пилларом каких либо странностей с вами не происходило. Вы были, не примите это за принижение, как все. Вели понятный размеренный такт жизни. Но вот после пошла череда разных несуразиц вплоть до гибели Давидяна, а потом вновь, это событие стало неким триггером включающим непонятные процессы. Или…

Согальдо замирает на месте внимательно осматривая сидящих участников экспедиции, но игнорируя пилота.

— …или это было логическим завершение чего-то непонятного, на данный момент все лишние свидетели и улики были устранены. Произошедшее больше походит на детективную историю чем на какое-то чудо. Вероятно, здесь должны вести работу следователи высочайшей квалификации, а не наша комиссия, но решение будет принято в последний день.

Дознаватель делает полный оборот, его взгляд, сканер, прошелся по всем присутствующим. В каждом движении чувствовалась сосредоточенность и легкое напряжение, будто он искал что-то, что могло бы выдать виновного.

— Потому, господин Шварц, прошу вас вернуться на место, потому как бессмысленно продолжать разговоры с вами, при всём желании вы нам больше не помощник. Не в обиду лично вам, но так сложились обстоятельства.

С трудом, вырываясь из плена, Торсон кивнул и медленно отлепился от подиума. Напряжение, казалось, так глубоко вросло в него, что каждый миллиметр движения даваётся с трудом.

— Но сегодня нам бы хотелось коснуться ещё одной темы, — продолжает Согальдо закладывая руки за спину. — Которая не касается напрямую господина Шварца, а именно последний вылет перед стартом на Землю, к месту последнего пребывания Пиллара и, где ещё оставался почти разрядившийся спутник.

Зал разом выдыхает, и по нему расходится волна облегчения. В воздухе повисает тихое, но ощутимое шебуршание: начались перешептывания, легкие движения, те звуки, которые рождаются, когда внимание толпы рассеивается, освобождаясь от чего-то, что удерживало в напряжении.

— Господин Кей Кариясу, — обращается дознаватель к штурману, сидящему на дальнем краю. — Прошу вас занять освобождённое место.

— Я? — встаёт штурман, хлопая ресницами.

— Конечно, — дознаватель жестом указывает на пустую трибуну. — Это же вы совершили последний вылет в экспедиции и вы доставляли новый энергоблок спутнику.

— Да, конечно, — согласно кивает Кей, занимая указанное место.

— Из-за недостатка времени мы не будем опрашивать всех причастных к событию и даже капитана, — Согальдо поясняет своё решение. — Нам его мотивация ясна: почему он отправил именно вас и притом одного. Да, можно было отправить роботизированную систему, но она не увидит того, на что человек обязательно обратит внимание, плюс пропустит через личное восприятие, что даёт больше информации и понимания. Да, не исключён и человеческий фактор, но это уже издержки нашей человеческой природы.

— С чего мне начать? — штурман внимательно следит за суетливым индивидом.

— С момента, как вы вылетели, — отвечает дознаватель, ободряюще улыбаясь. — Всё остальное нам известно из отчётов и не представляет интереса.

— Звездолёт выходил на стартовую прямую, — начинает Кариясу, наморщив лоб и смотря в край трибуны, словно ожидая от бездушной материи подсказок. — И путь должен пройти недалеко от места последнего пребывания Пиллара, там, где остался спутник. Катер, на котором я вылетел, развивал скорость до полутысячи километров в секунду, так что я потратил всего полтора часа на полёт до внешней границы первоначального размера Пиллара. Дальше капитан запрещал лететь.

Перейра кивает головой, сидя со скрещенными руками на груди и вытянутыми ногами.

— Как и что-либо забирать, — дополняет Согальдо, поглядывая на Филиппа краем глаза.

— Именно, — штурман спешно кивает головой. — Робот-доставщик вместе со старым энергоблоком так там и остался.

— Итак, вы достигли границы!

— Да, первым делом просканировал местность, получил данные от спутника и зонда, что находились до этого в чреве Пиллара. Просмотрел их, но ничего необычного не заметил, переслал данные на корабль и, получив добро на доставку энергоблока, отправил робота-доставщика к спутнику с энергоблоком.

— Что-нибудь было при этом не так? — Согальдо задает любимый вопрос. — Любые несуразности или необычности?

— Хм, — Кей поднимает взгляд вверх, поглаживая костяшками пальцев подбородок. — Нет, ничего такого. К тому же я больше следил за показателями приборов и датчиков, чем по сторонам и окружением. Привычка, знаете ли. Я все же в первую очередь штурман, а не пилот. Вот Торсон бы точно вертел головой, отслеживая обстановку, но у меня просто отсутствуют нужные рефлексы. Так что ничего такого, чтобы привлекло моё внимание.

— Приемлемо, — дознаватель медленно кивает, пристально следя за рассказчиком. — Как прошел обмен энергоблока?

— Штатно, — Кариясу быстро пожимает плечами. — Блок отсоединили манипуляторами робота и пристроили новый. Я отдал роботу приказ пристыковаться к спутнику, и на этом всё.

— Всё, — несколько возвысив голос восклицает Согальдо и заглядывает в лист планшета. — А как же осмотр спутника?

— Ах это, — смущенно улыбается штурман. — Да, я предварительно провел осмотр спутника через сенсоры робота.

— Вот здесь пожалуйста подробней, — дознаватель направляет ход разговора. — Что вы увидели, мы ознакомились с данными, но нам важно ваше восприятие.

— Хорошо, — легонько кивает Кариясу, — я обратил внимание что спутник будто бы покрыт слоем пыли, он очень долго лежал в старом чулане. Или его будто через сито посыпали охрой.

— Почему именно охрой?

— Из-за оттенка пыли, хотя у меня вначале возникло чувство, что спутник покрыт ржавчиной, цвет такой тёмно-бурый, слегка красноватый.

— Чем вы это объясните?

— Даже не знаю, — Кей вновь подергивает плечами. — Может внутри Пиллара поверхность спутника наэлектризовалась и притянула микрочастицы, других мнений у меня нет. я ещё потом при помощи манипулятора с гибкой основой очистил участок обшивки.

— И что вы там обнаружили?

— Царапины, — отвечает штурман почему-то меняясь в лице. — И на них был тот самый узор, который совпадает с рисунком на нашем манипуляторе, хотя тогда я ещё не знал об этом.

— Узор Виттмана, — тут же оживляется Согальдо.

— Он самый, — с грустным взглядом кивает штурман. — Похож по крайней мере.

— Чем вы это объясните?

— Думаю это связано с природой самого Пиллара, тем чем он являлся.

— И что же такое Пиллар по-вашему мнению?

— Сначала я склонялся к мнению Мартынова, но в тот день мне пришла другая, несколько отличная гипотеза, — Кей, медленно вдыхает будто таким нехитрым способом выигрывая пару лишних мгновений и нехотя продолжает. — Пиллар — это пузырь аномального времени. И я думаю, это явление многое объясняет. Скорее всего, внутри Пиллара время идёт много быстрее, чем снаружи, отсюда обилие пыли, царапины и растрата энергии спутником, будто он висел там десятки лет. К тому же я думаю, именно из-за временной аномалии пропала на время и комета, и не было там никакой телепортации, а провал во времени. Я думаю, Пиллар и комета были связаны каким-то образом. Но теперь мы этого не сможем установить. Пиллар исчез, а комета, по расчетам наших астрофизиков, должна была на обратном витке, из-за измененной траектории, столкнуться с Гидрогенией, то есть Евой. И, учитывая тот факт, что период её обращения всего шестнадцать лет, я думаю, данное событие уже имело место быть. Так что мы не можем установить связь между этими событиями.

— Доходчиво и понятно, — Согальдо, змей, гипнотизирующий свою жертву, покачивается туда-сюда на одном месте. — Я понимаю вашу позицию, но сейчас бы я хотел поинтересоваться, что вы чувствовали там во время пребывания там, может, были какие-то необычные проявления?

— Что чувствовал, — штурман отводит взгляд в сторону и вниз, вновь морща лоб. — Мне было неприятно находиться там. Я же видел, какая череда неприятностей свалилась на Торсона из-за взаимодействия с Пилларом, вернее, с попыткой связать все это в один узел, и мне, естественно, не хотелось, чтобы и меня вот так «плющило». Хотя я понимаю капитана: мы туда летали, и нам это расхлебывать. Уж лучше я, чем кто-то ещё.

Перейра хмурится, недобро глядя в спину рассказчика. Кариясу, видимо, почуяв взгляд, коротко оглядывается на капитана, но во взгляде нет враждебности или осуждения, а какая-то обреченность и принятие сложившихся обстоятельств.

— Вы не брали пробу вещества? — спрашивает дознаватель.

— Нет, не видели смысла, — отвечает Кей. — Мы были уверены, что ничего нового там не найдем, поэтому и не стали тратить время на сбор образцов.

— Очень жаль, — с явным укором произносит дознаватель.

— Увы, я не знал, что там может быть экзоматерия, — пытается оправдаться Кей, примемая упрек на свой счёт. — Никто даже не догадывался о подобном. Если бы завлаб не скрыл факт обнаружения этого вещества, экспедиция пошла бы совсем по-другому пути.

— Жаль, — повторяет Согальдо. — Это не упрек в ваш адрес, господин Кариясу.

Перейра ерзает на месте.

— Это даже не упрек в целом, а скорее сожаление об упущенной возможности, — успокаивает он. — Это бы нам сильно упростило ответы на многие вопросы. Например, имеет ли отношение найденный образец вещества в жилой секции к контакту господина Шварца с Пилларом. И если бы у нас был сам образец, мы бы смогли хотя бы установить, влияет ли он на человека — к примеру, на психику и память, да и на ряд других вопросов.

— Но если бы я знал, что взятие образцов в будущем может помочь Торсону, — добавляет штурман, — то я бы своими руками сгреб бы всю эту пыль!

— Это было бы опрометчиво с вашей стороны, — хмыкает Согальдо. — Но не будем предаваться досужим домыслам.

Да, очевидно, что из всего этого мы не можем извлечь ничего принципиально нового. Тем не менее, стоит отметить положительный момент: руководство экспедиции не оставило спутник без применения. Его успешно перепрофилировали в ретранслятор данных, который теперь передаёт информацию с автономных исследовательских систем, установленных в различных локациях, на стационарный передатчик на планете Циклоп. Этот передатчик исправно функционирует и регулярно передаёт сведения и данные из системы. Новая порция информации была получена буквально вчера и сейчас проходит обработку.

Согальдо замолкает не некоторое время внимательно разглядывая присутствующих в зале людей:

— Итак, коллеги, предлагаю на сегодня завершить заседание КАОДа. Остался лишь один, к сожалению, трагический вопрос, связанный с гибелью человека и утратой ценной информации. Мы вернемся к нему в четверг, после чего перейдем к финальному подведению итогов. Для большинства участников экспедиции пятница станет последним днем нашего совместного общения. Однако, с некоторыми из вас мы продолжим беседы уже в индивидуальном порядке.

Согальдо обводит взглядом присутствующих, задерживаясь на капитане и Мартинесе, при этом намеренно не обращая внимания на Шварца.

— Завтра у нас особенный день — День Единения! Это праздник, который мы отмечаем благодаря мудрости наших предков. Много лет назад они смогли заключить конфедеративный договор, объединив под его знаменем большинство стран мира. Это стало отправной точкой для нашей программы межзвездных экспедиций. А последующая трансформация договора в федеративный акт 43 года назад ещё больше укрепляет наши возможности по эффективному использованию ресурсов и повышает результативность всей программы.

Раздаются аплодисменты, вначале не стройные, но потом дружные и с задором.

— Поддерживаю коллегу, — встаёт хмурый председатель, предварительно подняв руку в жесте, требующем внимания. — Желаю всем хорошего выходного дня. Хочу ещё добавить от себя, что федеративная структура, построенная на принципах взаимного уважения и общего блага, позволила нам не только осваивать новые миры, но и развивать технологии, которые в прошлом казались фантастикой. Именно благодаря этому единству мы смогли преодолеть множество препятствий, как внутренних, так и внешних, и выйти на новый уровень развития. Сегодня, когда мы решаем важные для человечества задачи, важно помнить о тех основах, на которых зиждется наше могущество. День Единения — это не просто дата в календаре, это напоминание о силе, которую мы обретаем, действуя сообща. Это стимул для дальнейшего движения вперед, для поиска новых горизонтов и для укрепления нашего общего будущего. И я уверен, что наша работа на благо цивилизации, несмотря на все трудности, станет ещё одним шагом на пути к реализации нашего общего потенциала, демонстрируя всему мирозданию, на что способно объединенное человечество.

Снова дружные аплодисменты. Недолгие, но бодрые и энергичные.

Первым к выходу направляется Парро. Люди, измученные долгим сидением, начинают разминать затекшие конечности, оживлённо переговариваясь. Постепенно все расходятся, но с явной настороженностью следят за Торсоном Шварцем. Они стараются держаться подальше, избегая пересечься с ним, и смотрят на него холодно, с недоверием и неприязнью. Кажется, само отчуждение, липкая слизь, сочится из какого-то зловонного чана, где киснет неведомая субстанция, впитывающая в себя все самые негативные эмоции, порождённые человеческими страстями.

Торсон Шварц движется медленно, ощущая на себе тяжесть чужих взглядов, которые пронзают его насквозь, не давая ни малейшего покоя. Лицо остаётся непроницаемым, но внутри бурлит напряжение, под кожей зреет буря, готовая вырваться наружу. Он знает, что эти взгляды — не просто недоверие, а предчувствие надвигающейся бури, которую он сам не в силах остановить. В воздухе висит что-то неуловимое, но ощутимое — тёмная тень, медленно расползающаяся по стенам и заполняющая собой каждый уголок пространства.

Люди вокруг, подчинённые невидимому закону, стараются не пересекаться с ним, боятся заразиться этим холодом отчуждения, который он несёт с собой. Их шёпоты становятся тише, а движения — осторожнее, каждый из них пытается сохранить хрупкий мир, который вот-вот может рухнуть. Но мир этот — иллюзия, и все это прекрасно понимают. Внутри каждого зреет сомнение, страх и раздражение, которые, подобно ядовитым росткам, прорастают в душе, готовые в любой момент прорваться наружу.

И только немногочисленные участники экспедиции, прошедшие с ним через годы долгого полёта и ряд испытания не чураются его.

— Тор, ты куда на праздник? — пихает несильно Находкин плечом в плечо пилота. — К своей крале?

— Отпустят ли? — тяжко вздыхает Торсон. — А ты куда?

— К родне, — кивает в задумчивости старпом. — Будет застолье.

— Хорошего отдыха! — подбадривает пилот.

Находкин вскидывает взгляд желает что-то сказать, но несколько секунд просто смотрит в глаза, будто не решаясь произнести нечто вслух, а потом с виноватым видом опускает взгляд, кивнув молча бредёт дальше.

Торсон проходит мимо множество сторонящихся его людей, будто обладает неким антимагнетизмом расчищая себе широкий путь и эти взгляды от которых по спине пробегают мурашки. Он быстро покидает зал собраний устремляясь к каюте, не желая ни одной лишней секунды оставаться здесь.

В комнате подхватив коробочку ассистента усаживается на кровать пытаясь осмысленно просмотреть множество присланных Людой сообщений, но в голове полный сумбур. Напряжение сегодняшнего дня никак не даёт сосредоточится на посланиях девушки, куча мыслей и тревожность на сердце не дают успокоится. Пробегает быстро все весточки от милого сердцу существа осознает лишь их эмоциональный посыл. Она тревожиться, переживает и так же, как и он ждёт завтрашней встречи, где-то между строк мелькает укор, но и в то же время понимание сложности ситуации и ожидание с затаённой надеждой.

На сердце разом потеплело, тревоги как стайка испуганных рыбок кинулись в разные стороны — он её важен. Волна безмятежности растекается по телу из центра груди. Торсон падает на спину закрыв глаза позволяя умиротворению заполнит голову и душу, плывет по волнам покоя и кажется задремал.

Из полудремы вырывает сигнал вызова, кто-то желает посетить его скромную обитель, прервать мгновения блаженного небытия. Ассистент выдает картинку стоящего за дверью с заложенными за спиной руками Леопольдо Парро. Взгляд цепляется за показатель времени — первый час ночи. Ничего себе расслабился, уже несколько часов прошло. А почему председатель так поздно?

Даёт команду на отворение дверей.

— Доброй ночи, Тор, — вошедший с усталой ноткой приветствует его. — Ничего, что я так поздно.

— Доброй, Лео, — кивает в ответ хозяин комнаты, — раз вы пришли так поздно, значит не просто так!

— Да ты прав, не просто так, — председатель осматривается по сторонам и выбрав один из двух стульев в помещении усаживается на него скошенный сноп сена.

— Всё так плохо? — первым нарушает почти минутную тишину Торсон, во время которой Парро сидел молча небрежно сложив руки перед собой и бессмысленно смотря в одну точку где-то в полу.

Лео медленно поднимает взгляд, несколько морщиться, будто увидел перед собой нечто неприятное, но тут же расслабляет мимику лица и выдавливает неопределённую улыбку на губах.

— Ты же, Тор сам всё видишь, — со вздохом произносит председатель. — Повода для радости нет.

— Прости, Лео, что не смог тебе ничем помочь, — отвечает пилот виноватым взглядом, не широко разводя руками.

— Тут нет твоей вины, — ты все сделал как надо. -уголки губ Лео опадают вниз по лбу пролегает глубокая морщина. — Это Жоаким удав медленно сдавливает удавку. Как всё выстроил, ни каких прямых обвинений и строит так ход общения, что все работают на одну ему нужную цель — затягивания удавки. Хитёр шельмец.

— Своё дело делает ловко, — покачивает головой Торсон.

— Мы все это время, после комиссии заседали в моём кабинете втроём. Хотя я должен был встречаться с моим подчинённым с Марса, по поводу отчетов о проделанной работе и планов на следующий период. Пришлось перенести встречу на четверг рано утром.

Торсон молчит понимая что слова Лео всего лишь прелюдия к чему-то важному, так что не обращает внимания на отвлекающие фразы, покорно ждёт продолжения.

Парро молчит несколько дольше не разрывая зрительного контакта, но и не говоря слов. Кажется, что именно сейчас председатель принимает некое трудное решение и ещё не до конца понимает, что сказать сидящему перед ним человеку

— Знаешь, Тор, — наконец начинает он, — Жоаким сегодня разошелся у меня в кабинете, кричал, возмущался, требовал и даже завуалировано угрожал…

— Чего он хотел?

— А вот Гурзани меня удивил, — продолжает Леопольдо будто не слыша вопроса. — Я его знаю как решительного человека, скорого на принятие ответственных решений — а тут нерешительный подросток. Мне кажется он осознаёт, что от его решения зависит не только судьба Межзвездной исследовательской программы, но и судьба цивилизации и он просто не готов к таким судьбоносным решениям. Одно дело отправить роту в смертельный бой, другое решить судьбу всего человечества. Ведь моя позиция ясна, понятно мнение и Согальдо и вот он должен сделать шаг в ту или иную сторону. Не хотел он себе такой судьбы…

Пилот молчит, понимая что председателю нужно хоть немного выговорится, хоть чуть-чуть облегчит груз лежащий на его плечах.

— Жоаким хотел, что я тебя изолировал или по крайней мере не выпускал с территории центра, настаивал! — вспомнил заданный ранее вопрос.

Сердце Торсона сжалось, как кулак. Это чуть ли не самый главный страх, воплотившийся в реальность — запрет на встречу с ней. Его лишают возможности увидеть зелёные глаза, услышать голос, который для него как глоток свежего воздуха. Кажется, они отнимают последнюю опору, последнюю причину жить в этой никчемной жизни. Хочется вырваться, кричать, разорвать на груди одежду и обрушить на всех членов комиссии, на Согальдо и Лео, всю свою ярость и боль. Но он молчит, боясь выдать, как сильно его сердце захлестнуло отчаяние. Единственным проявлением внутреннего смятения является лишь то, как крепко сжимает челюсти.

— Но я изначально не собирался идти у него на поводу, — продолжает Лео все также с грустью во взгляде. — Мне почему-то кажется, что завтрашний день многое расставит по своим местам, чувство у меня такое, предчувствие если желаешь. Мне кажется, что завтрашний день сдвинет ситуацию с мертвой точки. Я не представляю что может случиться, даже близко не могу предположить, но чувствую — завтрашний день важен!

Торсон Шварц вопросительно изгибает бровь, стараясь поглубже заглянуть в глаза собеседника. Его взгляд настойчив и внимателен, пытается прочесть скрытые мысли или понять истинные намерения собеседника. В этот момент в лице читается смесь любопытства, осторожности и зыбкой надежды, а легкий изгиб брови придает выражению особую выразительность и напряженность.

— Так что я принял решение: завтра ты полностью свободен. Проведи этот день так, как тебе заблагорассудится — под мою ответственность.

Сердце, сжатое в тугой комок, вдруг резко расслабляется — и кажется, что всё напряжение, которое так долго держалось внутри, теперь буквально сочится из каждой поры. Вот только не хватает звука — будто воздух с шипением выходит наружу, освобождая от тяжести. Тело, которое казалось каменным последние мгновения, постепенно размягчается, тёплый воск под солнечными лучами. Внутри бурлит такая смесь чувств, что хочется одновременно смеяться и плакать от радости — от той лёгкости и свободы, что наконец наступила. Его не запрут, ему позволено покинуть ненавистные стены центра, упорхнуть туда, где бьётся его сердце и живёт душа.

Парро замечает что-то в лице собеседника, и его выражение смягчается, на губах появляется теплая улыбка.

— Поезжай, друг мой, встреться с ней, проживи завтрашний день так, как подсказывает сердце.

— Спасибо, Лео, для меня это действительно важно! — Торсон кладет правую руку на грудь, подтверждая искренность слов.

— Может, это покажется тебе неожиданным, — продолжает Парро, не теряя доброжелательности, — но это важно для всех нас — причастных и непричастных. Так что поезжай к ней!

Торсон молча кивает, глядя в глаза председателю с благодарностью.

— Ладно, не буду тебя задерживать. Да и мне надо пойти к себе, да вздремнуть хотя бы часика четыре, завтра у меня насыщенный разными церемонииями день. И ла оденься потеплее, в тех широтах куда ты отправишься последний день было прохладно, аж до минус нескольких градусов, да и у нас сейчас за стенами достаточно зябко.

— Спокойной ночи, Лео, учту, — пилот провожает гостя до выхода. — Может, всё будет не так плохо, как нам мниться.

— Знаешь, — Парро уже в коридоре оборачивается, — я решил просто довериться судьбе. Она, как дикая дева, чувствуется, выкинет такой фортель, что мало нам не покажется. Всё может пойти наперекосяк или, наоборот, повернуться неожиданно.

Пилот пожимает плечами, его мысли уже далеко — в завтрашнем дне.

— Спокойной ночи, Тор! — с пониманием улыбается Парро и медленно удаляется по тускло освещённому коридору.

Зачем приходил Лео, — проносится мысль в голове. Не для того же, чтобы просто сообщить о принятом решении — в таком случае он мог бы легко отправить сообщение через ассистента. Значит, либо он сам не был до конца уверен в своем решении, либо, может быть, в последний момент передумал. Интересно, что он увидел, что нашел для себя, перекинувшись с ним всего парой слов. Но ему явно нужна была именно личная встреча. Чего он искал? Загадка на загадке. И, пожалуй, лучше не забивать себе голову этим.

Подхватывает ассистента с кровати не может вспомнить написал ли он ответ Людмиле, да и что ответил. Перепроверив сообщения видит, что ответил, как всегда коротко и лаконично:

— Устал, был тяжелый день. На завтра все в силе. Встретимся в условленном месте. Пока.

А в ответ через четверть часа короткое — Угу!

Охватывает странное ощущение, словно за этими простыми словами скрывается нечто живое и уязвимое. Представляется маленький котёнок, который глубоко спит, но внезапно оказался разбужен беззаботным ребёнком, играющим из-за скуки. Взгляд этого существа кажется растерянным и слегка недовольным, оно всё ещё желает остаться в полусне и просто быть оставленным в покое. На сердце разливается тепло и нежность. Так и хочется взять это существо, её Люду, в тёплые объятия, прижать к груди, поцеловать в макушку светлых волос, укутать в уютное одеяло и спрятать от всего недоброго мира, укрыв в своих объятиях.

Аж зажмурился, отгоняя нарисованную воображением трогательную картину. Но всё это — завтра, завтра будет время!

Глава 14. Боль.

Глава 14. Боль.

На дворе утро Дня Единения, и воздух по-настоящему бодрит — всего около пяти градусов тепла. Но эта прохлада ничуть не смущает людей. Улицы полны народа, повсюду слышен радостный гомон, оживленные беседы. Даже транспортный узел, несмотря на ранний час, переполнен, что в целом не привычно в современных реалиях.

Особенно бросается в глаза одежда. Она необычна, порой даже непривычна. За прошедшие десятилетия мода претерпела колоссальные изменения, хотя в чем-то сохранила отголоски прошлого. Впрочем, скорее это не сохранение, а переосмысление старых идей с учетом современных тенденций. В обычные дни эти модные веяния не так заметны, но сегодня они сконцентрировались, являя собой яркую панораму стиля.

И людей можно понять. У Федерации не так уж много всеобщих праздников. Есть региональные, есть панрегиональные, вроде Рождества, которые отмечаются в нескольких регионах. Но вот федеральных, тех, что празднуют по всей планете, совсем немного — их можно пересчитать по пальцам одной руки. И День Единения — один из них, поэтому каждый хочет отметить его по-особенному.

Торсону повезло — ему не нужно ломать голову над модными трендами. Его спасает уставная форма космопилота, а поверх неё — длиннополая курта. Немного жарковато, конечно, но куда лучше, чем просто в форме, даже с нашивкой КАОД-12. Сейчас на эту нашивку мало кто обращает внимание. Те немногие, кто её замечает, в основном ведут себя нейтрально. И только люди постарше, увидев её, начинают как-то сторониться пилота.

Но в целом суета и толчея вносит в душу некое воодушевление и отчасти азарт. Давно он не был в столь большом потоке людей. Жизнь кипит, и не скажешь, что человечество переживает некий кризис. В этом шуме и движении чувствуется энергия, которая подталкивает вперед, заставляет забыть о тревогах и окунуться в настоящий момент. Люди вокруг спешат, улыбаются, спорят, мечтают — и в этом хаосе рождается особая атмосфера живости и надежды.

Торсон уже не здесь. Его мысли — там, за сотни верст, в рябиновом парке у пруда, где их ждет встреча. Всего несколько дней, а будто целая жизнь прошла с тех пор, как он видел Людмилу. Как же он скучает! Ещё немного, каких-то пару дней, и все наладится, они наконец-то они легализуются. А пока аэротакси стремительно летит над землей, разрезая прохладный воздух, унося его к тому месту, где уже нашли причал все его надежды и желания последних часов.

Парковочная площадка у края парка принимает такси с мягкой плавностью, прибытие почти бесшумно, вздох. И вот, из глубины аллеи, вырисовывается стройная фигура Людмилы. Точно в срок, без малейшего шанса на ожидание. Торсон, бабочка, выпархивает из машины, бросаясь к ней. Его лицо сияет улыбкой, такой же яркой, как блеск её огромных, загадочных изумрудных глаз, в которых, кажется, таятся целые миры, да и улыбка восход утреннего солнца — теплая и согревающее его промороженное негативом комиссии сердце.

Она идёт на встречу в темно-синем длинном пальто, подпоясанном простым, но уверенным узлом, она кажется воплощением спокойствия в то же время создавая ощущение уюта. Бежевые ботиночки, светлые перчатки, шапочка, укрывшая уши от ветра, — все в ней говорит о сдержанности, но в то же время намекает на некую тайну, скрытую в глубине её зелёных глаз, в бездонных омутах. Но из-под этой скромной завесы пробиваются темные, пульсирующие рубины — его дар. И больше нет прежнего смущения от их предательского ритма, который теперь так отчаянно пульсирует в такт её собственному сердцу.

С ходу они заключают друг друга в объятия, ни мгновения не задерживаясь, будто так и нужно. Люда целует Торсона в щеку, а он её лишь в переносицу. Люда явно не склонна форсировать события. И взгляд у неё будто чего-то ждущий, но, может, только кажется.

— Привет, Тор, я скучала, — девушка покрепче, обеими руками обхватывает плечо прижимаясь щекой.

— Привет Люда, я тоже скучал, — в ответ Торсон обхватывает затянутую в перчатку кисть её руки.

Но она тут же выдёргивает руку и при помощи зубов стягивает перчатку быстро пряча в карман и уже сама обхватывает освободившейся рукой его холодные пальцы.

— Ты не замерз? — вспыхивает изумрудная пучина. — У нас сегодня необычно прохладно для данного времени года, рано утром было минус один.

— Нет, наоборот, немного взопрел, — отвечает мужчина тронутый заботой. — А у нас было плюс пять.

— Давай тогда немного погуляем? — предлагает девушка. — Поболтаем о том о сём, а потом пойдём ко мне и я угощу тебя ватрушками по бабушкиному рецепту.

Из под пушистых ресниц выстреливает озорной взгляд. Торсон же игнорирует её выпад, немного наморщив лоб, пытается припомнить готовила ли Людмила Николаевна для нечто похожее, но никак не припомнит подобного, но зато рад будет отведать угощение от её внучки.

— Ты не голоден случайно? — с улыбкой интересуется Люда, пытаясь завязать разговор.

— Нет, — отвечает Торсон, слегка качая головой и умиляясь её заботе. — Я хорошо позавтракал перед выходом.

Девушка отвечает тёплой, ободряющей улыбкой, явно не собираясь спешить домой. Она мягко подталкивает спутника к одной из широких аллей парка. Вдвоём медленно бредут по дорожкам, где осень успела забрать яркость с листвы: ветви становятся всё более голыми, а оставшиеся листья — тусклыми и бурыми. Несмотря на это, воздух свеж и прозрачен, а утреннее солнце щедро разливает по округе тёплые лучи. Под ногами шуршит опавшая листва, тихий шёпот уходящего лета, напоминающий о прошедшем времени. Вся атмосфера навевает легкую грусть, но вместе с тем ощущается приближение перемен — преддверие серебристой поры года.

Людмила говорит почти без пауз, рассказывая о событиях последних дней. Кажется, девушка пытается отвлечься от собственных тревог, заполняя пространство разговора бытовыми мелочами и повседневными заботами, не давая Торсону вставить ни слова.

Мужчина слушает, не перебивая, ощущая, как слова Люды, лёгкий дождь, омывают загрубевшее сердце, заставляя задуматься о том, что скрывается за безостановочной речью. В голосе девушки звучит не просто банальная усталость, а нечто более глубокое — тихая тревожность, которую сама едва осознаёт. Он понимает, что за этими бытовыми рассказами прячется желание быть услышанной, быть рядом, несмотря на молчаливое напряжение, которое мерцает призрачной дымкой между ними. Время замедлилось, и каждый шаг по шуршащей листве становился частью их молчаливого диалога, где слова не так важны, как присутствие друг друга.

Парк вокруг кажется живым свидетелем их внутреннего состояния: голые ветви, обнажённые души, и тусклые листья, которые ещё держатся на ветках, но уже готовые отпасть, напоминают о неизбежности перемен и о том, что иногда нужно отпустить старое, чтобы дать место новому. Торсон чувствует, как в этом осеннем пейзаже отражается и собственное настроение — смесь спокойствия и лёгкой грусти, надежды и неопределённости.

— Знаешь вчера у нас здесь был гость, — вдруг переходит она на другую тему, — папин коллега, руководитель смежного проекта. Они о многом спорили совсем не обращая на меня внимания.

— Вели заумные, скучные беседы, — выдвигает версию Торсон.

— Не скажу, что слишком заумные, я в целом их понимала, и разговоры для меня не скучные, даже наоборот — довольно интересные.

— Уже интригует, — с интересом заглядывает девушке в глаза.

— Они размышляли о природе пространства и предельных скоростях.

— О, это уже занятно, — склоняет мужчина голову чуть в бок.

— Папа сетовал, что все их эксперименты упираются в сопротивление среды пространства.

— Структура вакуума не даёт распространяться энергии быстрее скорости света, — дополняет Торсон, немного ознакомившейся с тематикой, — все упирается в абсолютный предел скорости.

— Да, да что-то такое они говорили, — кивает Люда бросив укоряющий взгляд на спутника. — Папа все сетовал, что обычными методами пороговую скорость не преодолеть, здесь нужно нечто фундаментальное.

— И тебе такое интересно? — позволяет мужчина проявится сомнению.

— Ты слушай, — девушка стукает его кулачком в плечо. — Папин коллега сказал, что тут поможет только одно — разрыв структуры вакуума, то есть создание абсолютной пустоты в которой уже не будет никаких ограничений.

— Но мне кажется в этом есть некий подвох, — пользуется мужчина паузой.

— Конечно, — вырывается из-под ресниц изумрудный всполох. — Папа сказал, что без вакуума материя существовать не может, вакуум это каркас материи. А без него материя просто истечет в пространство как облачко пара.

— Случится Большой взрыв, — заинтересованно заглядывает ей в личико, ловя влажный и немного печальный взгляд.

— Нет такого они не говорили, — качает она головой мило улыбнувшись. — Материя просто испарится в виде энергии и на этом все.

— Хм, — Торсон поднимает взгляд к небу пытаясь в бездне мироздания узнать ответ на озвученные вопросы, — интересно, но я не специалист, даже не знаю, что сказать.

— А вот папин коллега, — продолжает Людмила, — сказал, что если создать некое поле вокруг материального объекта, нечто вроде поля Кайзера заключит кусок вакуума с материей в некий локальный кокон и тогда возможно лететь сквозь разрыв структуры вакуума. Он сообщил, что они работают в данном направлении с целью создать некий двигатель, что-то вроде звёздного плуга…

— О, я об этом читал! — реагирует Торсон на смутно знакомую фразу.

— Читал? — девушка заглядывает ему в лицо, чуть склонив набок голову и приподняв брови.

— Помнится, во время полёта я читал старую фантастику, — поясняет он. — Там были межзвездные корабли, вроде как пожиратели пространства или звёздный плуг, но суть там в том, что эти корабли летели быстрее скорости света, за счёт того, что превращали пространство в материю. Но и могли наоборот превратить материю в пространство. Как-то так.

— Насколько я поняла из их разговоров, то пространство нельзя как-то изменить, только сам вакуум; разорвать его структуру или изменить любым иным способом, чтобы он не являлся препятствием, хотя бы локально.

— Ну я, не утверждаю этого, — пожимает мужчина плечами. — Я просто вспомнил книжку.

— Ну да люди в те времена ещё не понимали природы межзвездного пространства, потому всё гребли в кучу.

— Например пространство и время, — добавляет Торсон.

— Ага, -кивает Люда, — что интересно, всё это слушал и дядя Антон

— Синявин, — не поворачивая головы косится он на рассказчицу.

— Да, — кивает она в задумчивости, — муж Людмилы Николаевны. Так он просто внимательно слушал и не влезал в разговор, только иногда кивал или хмурился.

— Что-то, нетипичное для него поведение? — едва заметно покачивает он головой.

— Нет, — улыбаясь окидывает она его странным взглядом, будто ожидала большего, — обычно он принимает живое участие во всех разговорах, даже если не совсем понимает их сути, а тут твой приятель молчал.

Людмила бросает короткий взгляд через прищуренные веки.

— И почему же тебя это всё заинтересовало, — не обратив внимания на замечание Люды о бывшем приятеле.

— Потому что ты преодолел огромные пространства, — смотрит она широко раскрытыми глазами, а в глубине дрожит тревога, растекающаяся бриллиантовой влагой по кромке век. — И я много думаю о том, что если бы ты летел чуть быстрее или медленнее или не дай бог нашим ученым удалось бы хоть сколько-нибудь преодолеть фундаментальные препятствия, то не было бы нас сейчас в этом парке, мы бы так и не узнали друг друга.

— Природа и история не ведают сослагательного склонения, — ободряюще улыбается мужчина.

— Только это меня и радует, — протяжно вздыхает девушка. — Как же я рада, что всё сложилось именно так!

Эта фраза вновь заставляет задуматься Торсона о природе вещей. Может всё, что с ним случилось это именно вот эта дорожка к сегодняшнему дню, ко всем этим радостным событиям. Но спутница не даёт ему погрузиться в философствования и вычислению вероятностей и закономерностей событийности жизни.

— Тор, а расскажи мне как ты познакомился с моей бабушкой? — Людмила вновь меняет тему разговора, создавая ощущение что она хочет что-то сказать, но никак не решится.

— Разве тебе не рассказывали данную историю, — вскидывает он бровь. — Уверен что в подробностях и не раз!

— Много раз и в подробностях, — поспешно кивает Людмила. — И не только бабушка, дядя Антон тоже не упустил возможности поведать и свою версию.

— Представляю чего он там наговорил.

Но девушка чуть прищурившись, лишь загадочно улыбается:

— Я хочу знать твою часть истории!

— Изволь, — хмыкает Торсон. — Надеюсь не сильно тебя разочарую.

— Давай уже рассказывай! — Люда настойчиво дёргает его за рукав.

— Хотя, наверное стоит начать чуть раньше, — взирает Торсон вдаль сквозь голые ветки. — Ещё на подготовительных курсах перед сдачей вступительных экзаменов мы познакомились с Антоном Синявиным. Он этакий рубаха-парень, балагур, заводила и хохмач притягивал к себе людей. Вот и я как-то не заметно для себя оказался в кругу его приятелей. Но у Антона была одна отвратительная особенность.

— Безответственность! — успевает она вставить реплику.

— Что? — немного спотыкается мужчина озадаченный столь бескомпромиссным заявлением, но тут же продолжает. — Думаю по отношению к нему это слишком сильная оценка. Я бы назвал этот его недостаток как необязательность. Все же важные дела он не забрасывал и не уклонялся от ответственности в делах, но вот в мелочах на него нельзя было положиться. Если что-то для него было не очень важно, можно было смело рассчитывать, что Антон о деле забудет. Потому он часто опаздывал или чего-то не делал, но обижаться на него было по большому счету глупо, его нужно было просто принять со всеми чудачествами.

— Бабушка также жаловалась на его необязательность, её же эта черта дяди Антона очень сильно обижала.

— Хм, вот как, не знал, — кивает Торсон глядя себе под ноги.

— Давай дальше! — не даёт спуску Люда.

— Собственно, мы сдружились и даже стали жить в одной комнате, несколько позже я познакомился и сдружился с Кеем, но эти двое друг друга не выносили.

— Почему? — девушка вскидывает голову будто боясь пропустить нечто важное.

— Дело в том, что Кей по своей природе правдоруб, никогда не считал, что правду нужно скрывать и всегда говорил в лицо что думает. И как ты догадалась, Антону доставалась от него на орехи за необязательность. Это Синявина бесило.

—Прееед-стааа-вляюююю, — тянет девушка расплываясь в широченной улыбке. — И тебе нравится, когда говорят правду в лицо?

— Хм, не очень, — Торсон морщится будто надкусил лимон, — но трезвость Кея и своевременность слов, часто меня удерживало от глупых или опрометчивых поступков. Его правда много раз спускала меня из-заоблачных высей в реальный мир, за что я ему был часто благодарен, за то и ценил. А вот другие недолюбливали, я собственно был в те времена его единственный друг, это со временем он научился лишний раз не высказываться.

— Так, разговор пошел куда-то не туда, — девушка вновь дергает за рукав.

— Так вот Антон постоянно шастал по разным вечеринкам, все знакомился с разными девушками, но они обычно у него не задерживались на дольше пары-тройку недель. Частенько таскал и меня за собой.

— А ты себе тоже заводил подружек? — вроде бы она спрашивает нейтральным тоном, но навострив ушки.

— Да не особо, — поджимает губы он, чуть хмуря лоб. — Хотя признаюсь, на одной такой вечеринке познакомился с девушкой Изабеллой и даже встречался с ней почти пол года?

— И что с ней стало? — интересуется Людмила аж приоткрыв рот.

— Случились летние каникулы, — тихо вздыхает Торсон. — И нам пришлось разъехаться на несколько месяцев. А когда вернулись, между нами лежала стена отчуждения. Это я потом узнал, что Белла на каникулах познакомилась с мужчиной постарше, подающим надежды юристом. Кажется, впоследствии она даже вышла за него замуж, но точно уже не помню…

— Неужели тебе было не интересно её дальнейшая судьба? — немного хмурится девушка.

— Не до того было, просто в скоре я познакомился с Людмилой Николаевной, — по-доброму улыбается он.

— А вот тут поподробней, пожалуйста! — хмурит она брови будто строгая учительница перед хулиганистым сорванцом.

— Кажется, это было в октябре, в начале, в самый разгар учебы, — отвечает мужчина немного с прищуром и сдержанной улыбкой наблюдая за мимикой спутницы. — В академии искусств устроили приветственную вечеринку в честь первокурсников, ну и Антона туда пригласили, он и меня пытался туда затащить, но я отбрыкался всеми правдами и неправдами.

— Это был бабушкин первый год, — уточняет девушка, расплывается в широченной улыбке.

— Именно, — кивает он, — а когда Антон вернулся под утро блаженно-счастливой улыбкой я аж пожалел, что не пошел с ним, больно уж благостным он был. И сразу же с порога начал взахлёб хвастаться, что встретил девушку своей мечты, и что именно она станет его спутницей жизни. Девушка с самым прекрасным именем — Людмила.

— Он так про всех говорил, — заглядывает Акимова глубоко в глаза.

— Нет, подобного он прежде не высказывал, — отвечает Торсон, не отводя взгляда. — Бывало, восхищался кем-то, называл красивой или милой, даже признавался, что влюблен. Но чтобы назвать кого-то воплощением своей мечты и говорить о совместной жизни — это было впервые в его устах.

— Видимо, и правда был сильно влюблен, — качает головой чуть в бок, в глазах заметна влажность, — раз столько лет добивался.

— Как бы там не было он начал хвастаться снимками и записями с ней, как они танцевали, как гуляли по городу, по ночному парку. И мне она тоже понравилась, о чем я ему честно сообщил. Он меня хлопнул по плечу и великодушно пообещал познакомит лучшего друга со своей девушкой.

— Ты что влюбился по записям? — восклицает Люда с некой укоризной в голосе.

— Нет, конечно, просто нашел Люду Горину привлекательной, — мотает мужчина головой.

— Давай дальше, — девушка не позволяет уйти в сторону от темы.

— Недели через две или три уже наши знакомые из Университета Экзомедицины устроили тусовку с выездом за город, на какую то турбазу. И нас позвали. Я согласился лишь только потому что Антон обещал, что и Людмила будет там. Уж очень мне хотелось лично взглянуть на ту кто покорил моего друга.

Естественно, на вечеринку я отправился один, так как Антон должен был заехать за новой подругой. И как это нетрудно догадаться они опоздали, аж на полтора часа, я к тому моменту уже подумывал свалить к чертям, так как я там никого почти не знал. И только любопытство меня удерживало на месте.

— Людмила Николаевна, мне рассказывала, что дядя Антон в тот раз опоздал на встречу с ней больше чем на час. Она сказала, что при всех прочих обстоятельствах не стала бы ждать и получаса, но в тот день ждала до упора и даже вида не подала, что недовольна и замечания не сделала. Потому как знала, что он должен был вас познакомить.

— Странно я не знал этого и мне она не рассказывала.

— Людмила Николаевна просто не хотела, чтобы ты думал, что она заинтересована в тебе больше чем ты в ней, потому и промолчала.

— Да, действительно чего это я удивляюсь, женские уловки…

— А ты не увиливай, дальше рассказывай, — девушка не даёт продыху.

— И вот они пришли. Я встретил её взгляд, и удар молнии пронзил меня насквозь. Это было настолько неожиданно и сильно, что я не успел осознать происходящее. В одно мгновение всё вокруг изменилось, и внутри меня что-то перевернулось. Казалось, я ждал этого момента всю жизнь, и вот он настал. Не было ни слов, ни движений — только этот взгляд, который говорил больше всяких речей. Он открыл во мне нечто, о чём я даже не подозревал, пробудил давно спящие струны души, которые теперь звучали в унисон с чем-то незнакомым, но одновременно близким. Время будто остановилось, а потом рвануло вперёд с невероятной скоростью, оставляя лишь чувство абсолютной правильности происходящего. Я почувствовал себя одновременно крошечной песчинкой и центром вселенной, потерянным и найденным одновременно. Это было не просто притяжение — это было глубокое, интуитивное узнавание, понимание того, что этот момент, этот взгляд, эта встреча — именно то, ради чего стоит жить. Вся моя прошлая жизнь, все сомнения, утраты и разочарования вдруг обрели смысл, сложившись в единую картину, где она стала главным элементом, недостающей частью, делающей всё целым. И в тот миг, когда наши глаза встретились, я осознал, что уже никогда не буду прежним.

Торсон умолк, с толикой вины поглядывая на спутницу. Девушка сдержанно улыбнулась, в глубине глаз пряча легкую печаль, и тихо произнесла:

— Бабушка мне по секрету поведала… — сообщает девушка чуть понизив голос. — Не так красочно, как ты, но её тоже проняло до глубины души. Она говорила, что в тот момент поняла — даст Антону отставку, как бы ни сложились у них отношения в будущем, независимо от того, будет ли у вас что-то или нет.

— Она и об этом мне не рассказывала, — он слегка прикусил губу, пытаясь унять какую-то мысль.

— Я и не ожидала, что буду ревновать, — Люда проговаривает фразу медленно, с какой-то задумчивостью. — Я ведь, правда, не ревнивая…

— Люда, ты ревнуешь? — его веки распахиваются от удивления.

— Не уверена, что это именно ревность, — девушка пожимает плечами, как бы отмахиваясь от непонятных чувств. — Мне кажется, это больше похоже на зависть.

— Зависть? И чему же тут завидовать?

— Тому, как всё произошло — так внезапно, будто вспышка. У меня никогда не было таких моментов…

— А мне кажется, тебе и не стоит завидовать. По-моему, наша первая встреча будет куда эффектнее.

Она осторожно высвобождает руку из его руки, затем медленно выпрямляется, чуть отстранившись. Её ресницы часто-часто трепещут, крылья бабочки.

— А ведь и правда, ты меня тогда ошеломил, — молвит с придыханием она, её голос звучит немного задумчиво. — Я бы никогда не подумала, что ты возьмёшь вот так запросто и придёшь. Мне казалось, ты наведёшь справки, увидишь, что дом принадлежит чужим людям, а Людмила Николаевна вообще проживает на Марсе, и у тебя не будет причин появляться возле дома.

— А я, если честно, просто побоялся собирать информацию, — отвечает он, а взгляд немного растерянный. — И сам не пойму почему. До сих пор не решаюсь заглянуть в базы данных.

— Ах вот оно что, — протяжно выдаёт Люда, и в её голосе звучит нотка разочарования, а взгляд затаённо-грустный.

— Я просто бродил по разным местам, не совсем отдавая отчёт своим действиям, — продолжает он, — и ноги меня сами принесли к вашему дому.

— Так это всё интересно, — мотает девушка головой хмуря брови, — но мы опять уходим от темы. Продолжай рассказ!

— Как пожелаешь, — едва заметно хмыкает Торсон. — Наш взаимный интерес Антон мгновенно заметил, и сразу же надулся, не отходил от неё ни на шаг, разговора у нас также не клеилось все попытки завязать беседу вязли в чувстве неловкости каждого перед каждым. Но через какое-то время его позвали куда-то и видимо это было что-то важное, так как он решился оставить нас наедине, сказав что будет через пять минут.

— И вы воспользовались ситуацией, — она с прищуром поглядывает, чуть прикусывая губу.

Тихонько кивает мужчина в ответ, погружен в тяжкие воспоминания, взгляд устремлен куда-то в пустоту. На губах играет грустная улыбка — такая, с которой вспоминают что-то неисполнимое, но бесконечно приятное, что-то, чтобы было утеряно во времени, но навсегда осталось в сердце.

— Как только Антон скрылся из вида мы тут же вскочили и взявшись за руки устремились, прочь, — продолжает Торсон, — сначала в парк за задним двором.

— И сразу же стали целоваться, — не удерживается от реплики девушка.

— Кто тебе такое рассказал? — сводит мужчина брови к переносице внимательно смотря в лицо спутнице.

— Это всё со слов Людмилы Николаевны, — склоняет она голову в бок с загадочной полуулыбкой и сверканием глубоко-ментоловых очей.

— Нет, не сразу, — качает головой мужчина. — Сначала мы молча бродили по ночным аллеям, только переглядывались, а потом нашли скамейку под рябиновыми зарослями, но так на неё не сели…

Людмила внимательно следит за Торсоном, не желая пропустить ни слова. Она вглядывается в него с такой сосредоточенностью, будто от каждого его слова зависит что-то важное, судьбоносное. В её глазах читается напряжение и ожидание, сейчас решится нечто, что изменит всё. Каждое движение Торсона, каждый вздох для неё — ключ к разгадке, которую она жаждет понять. Для одних всё случившееся это далёкое прошлое, для него недавние, а для неё легенда из непостижимо далёкого времени, которую слушает будто сказку из детства, на которой практически выросла и в сердце нет зависти или ревности, только азарт и глубочайший интерес к давно известной истории, но представшей в другом прочтении и в ином свете — обретая целостность и значимость.

— Мы долго не могли оторваться друг от друга, а потом продышавшись рванули к парковке, — помолчав некоторое время продолжает Торсон.

Он снова умолкает. Взгляд устремляется вдаль, а на лице застывает едва заметная, но глубокая печаль. Мужчина отстраняется от всего происходящего, погружаясь в дела былые, в те уголки памяти, куда не каждому дано заглянуть. В глазах читается не просто грусть, а какая-то неутолимая тоска, проплывают яркие события прошлого, которые оставляют горький привкус на языке. Он человек, видевший многое, переживший разное, побывавший в таких немыслимых далях, что наложило свой отпечаток на облик, на манеру держаться, на молчание, которое порой говорит больше, чем любые слова.

— Ну же, что же дальше, — Люда буквально впивается в него взглядом, её рот приоткрыт, боится упустить хоть одно, хоть один жест. Кажется, готова проглотить каждое произнесённое, лишь бы узнать, что будет дальше. В глазах читается нетерпение, жажда продолжения, и требовательность, что собеседник просто обязан рассказать все до конца. — Ты так интересно рассказываешь, твоя версия вашей истории наиболее увлекательная.

Торсон бросает на девушку косой взгляд. Не то, чтобы ждет от неё чего-то плохого, скорее, ищет некий подвох. Или, может, ревность?

Но в её глазах нет ни тени подозрения, ни намека на ревность. Только чистая, незамутненная, почти детская увлеченность. Люда смотрит на него так, будто он самый интересный человек на свете, и каждое его на вес золота.

И вот этот взгляд, такой искренний и открытый, обезоруживает Торсона, и он продолжает говорить, уже без всякой задней мысли, просто наслаждаясь её вниманием.

— Мы поехали в мою, вернее нашу с Синявиным комнату, — рассказывает мужчина, краем глаза следя за реакцией девушки. — Ничего лучше не придумали. Уснули уже утром. и видимо где-то в это время в комнату заходил Антон, нас он не стал будить.

— Проявил тактичность, — предполагает Люда чуть сведя веки как бы щурясь.

— Нет, затаил обиду до времени, — качает головой Торсон, — решил отложить разборки на позднее время, и на холодную голову.

— Об этом дядя Антон умолчал, — девушка покусывает губку.

— Мы это поняли уже потом, когда проснулись где-то после обеда, — вздохнув, продолжает он. — Но не стали беспокоиться по данному поводу. Перекусили и завалились в постель аж до следующего утра не вылазили из неё.

— Ого какое бурное начало, — восклицает она, затрепетав ресницами. — А бабушка о подобном ни м не обмолвилась. Я даже не подозревала, что по молодости она была такой.

— Видимо, не посчитала нужным рассказывать, — Торсон коротко пожимает плечами. — Но зато утром, когда я пришёл в Академию, то Синявин набросился на меня с кулаками, обвиняя во всех грехах и понося последними словами из которых предатель было самым литературным.

— Вы подрались? — замирает Люда ища зрительного контакта.

— Подрались бы, если бы не Кей, который самоотверженно встал между нами, — он медленно покачал головой, отвечая на её взгляд. — А потом подоспели другие и растащили нас в разные стороны.

— И об этом они оба мне не говорили, — с ноткой досады роняет девушка.

— На занятия он не пришел, а когда я вернулся домой, то его вещей не было, всё забрал и в академии более не появлялся. С тех пор я его ни разу в живую не видел, он избегал меня и я не искал с ним встречи, хотя Людмила мне говорила, что он пару раз к ней пытался подкатить, но она не ответила взаимностью.

— Ни пару раз, а целых семь, — широко улыбается девушка пронзительным взглядом вглядываясь в него.

— Может быть, я не считал…

— Ты что не ревнивый?

— Дело не в ревности, просто я считал нас достойными друг друга, поэтому доверие было для меня принципиальным, — отмахивается мужчина с толикой безразличия в голосе. — Да и рассказывала она мне про все его подкаты, так же детально, как ты сейчас меня пытаешь!

— Всё поняла, — выпрямляется Люда как солдат на построении, — больше не буду перебивать тебя Тор, просто рассказывай!

И Торсон рассказывает всё, что осталось в памяти. О событиях тех дней. Дней, полных бурной страсти, первых робких намеков на совместную жизнь, на которую он тогда не решался. Все откладывал, ждал летних каникул. А потом наступили каникулы, и им пришлось расстаться. Всего на пару месяцев, но это казалось вечностью. И вот тогда-то стало ясно, как сильно она ему нужна. Как пусто без неё.

А когда снова встретились, это было как взрыв. Они горели все тем же огнем страсти, только теперь он был ещё сильнее, ещё ярче. И уже не было никаких сомнений. Они нашли себе совместное гнездышко, в котором провели почти три года, пока не пришло время решать.

— Она отказалась лететь с тобой, — осторожно даже как-то не смело вопрошает Людмила боясь потревожить старую рану.

— Это то и было странно, она вовсю меня поддерживала в моих мечтах к путешествию к другим звездам, и даже дала предварительное согласие на полёт, но в тот день, когда нужно было дать окончательный ответ и подписать необходимые документы, то Горина дойдя до входа здания агентства по приему кандидатов в межзвездную экспедицию вдруг остановилась и сказала, что она не полетит и что другие звёзды — это не её мечта и что она примет любое моё решение лететь или остаться с ней, развернулась и ушла!

— Вот так просто? — удивляется Люда всё это время молча слушавшая рассказ.

— Да просто ушла не оглядываясь, — мрачнеет лицо Торсона. — Для меня это был как удар, весь мир перевернулся, в общем нехорошо мне было. А выбор был прост: она — либо мечта. Я сел на скамейку у входа и долго думал, переживал, наверное, несколько часов.

— Бабушка просто до конца надеялась, что ты останешься с ней! — потухшим голосом поясняет девушка известную ей истину.

— Однажды, — начинает Торсон переварив услышанную фразу, — один человек мне рассказал о своей жизни, что у него была мечта, но когда встал вопрос о том, чтобы выбрать любимую женщину или отказаться от мечты и он выбрал любимую, то в итоге остался без мечты и потерял любимую. По его словам, мужчина отказавшийся от мечты подобен потухшему очагу у которого даже не согреешься. Потому я вошел в здание агентства и подписал контракт на межзвёздную экспедицию, а когда вернулся, то вещей Гориной уже не было, как и её самой. Я думаю, это было верное решение, иначе бы оставшиеся пару недель до отправления, мы бы просто мучили друг друга…

Наступает тишина. Но это не та неловкая пауза, когда двое мнутся, не зная, что сказать, и каждый чувствует себя чужим. Нет, эта тишина — совсем другая. Это тишина — соучастная. Она обволакивает, как мягкое одеяло, сотканное из понимания и поддержки. Это безмолвие, в котором слова не нужны, потому что каждый чувствует мощь присутствия другого, его соучастие, его невысказанную поддержку. Это тишина, которая говорит больше, чем тысячи слов.

— Слушай, Тор, — вдруг меняет тему Люда, — а правда ли, что в ваши времена с цифровой гигиеной было очень строго?

— Не сказал бы, что прям жестко, — мужчина вздыхает и смотрит вдаль. — Скорее это касалось поколений до нас. Раньше в интернете царил полный хаос: безответственность, откровенная ложь, мерзкие вещи заполоняли мировые сети. Тогда элиты решили навести порядок и ввели жесткие меры с помощью искусственного интеллекта. Любые нарушения строго наказывались — штрафами, а иногда и уголовным преследованием. Но такая жесткость порой приводила к абсурдным ситуациям, несуразицам и перегибам. Со временем поняли, что человеческую жизнь нельзя сводить к жестким шаблонам. Начались послабления. Наше поколение, кстати, привыкло не выставлять лишнюю информацию напоказ и в целом соблюдало порядок в цифровом пространстве — ничего лишнего.

— У нас сейчас ответственность никуда не делась, — добавляет Люда, — но всё стало гораздо проще.

В душе Торсона трепещет странное чувство некой незавершенности или недоговорённости, что-то он явно упустил. Людмила откровенно от него чего-то ждёт, и эти загадочные ждущие взгляды иногда с требовательной искрой. Что он упустил, где дал маху? Он лихорадочно мечется по воспоминаниям прошедших встреч, пытаясь понять, что же он упустил. Явно что-то было в последней встрече, что-то важное для неё, а он упустил важный момент. А теперь Люда ждет от него некой реакции…

— Знаешь, когда все отправились по домам, чтобы подготовится к сегодняшним праздничным мероприятиям, то дядя Антон задержался и задал мне вопрос. — рассказывает Людмила сосредоточившись на какой-то точке вдали. — Догадываешься какой?

— Спрашивал про меня, — Торсон смотрит ей в лицо отслеживая мимику.

— Точно, — отвечает на взгляд блеснув шартрезовой безбрежностью. — Он спросил прямо в лоб не с тобой ли я встречалась недавно в парке?

— Шила в мешке не утаишь, — кивает мужчина в задумчивости.

— Я не стала вступать в полемику, — продолжает девушка. — а просто спросила, о том, что что-то не так?

— А что Синявин?

— Как-то странно на меня посмотрел, — пожимает она плечами. —А потом развернулся и пошел на выход, бросив на ходу фразу: «Ладно разберемся».

— Хм, — выдает Торсон неопределённый звук.

— Мне кажется мама с папой тоже догадываются про тебя. Но ничего не говорят. Папа только смотрит неодобрительно, а вот мама кажется на моей стороне.

— Думаю, что уже не стоит играть в конспирацию, — Торсон озвучивает очевидное решение.

— Согласна, — вымученно улыбается Людмила. — Особо прятаться не будем, но официальная часть у нас запланирована на субботу, если ты не забыл.

И хочется Торсону сказать, что этой самой субботы может и не быть, но вслух завляет лишь:

— Все в силе как и договаривались.

— Я уже предупредила всех заинтересованных представителей семьи, так что ждут.

— И кто же конкретно, — желает он прояснить диспозицию.

Девушка открывает рот желая ответить, но вдруг налетев на стену замирает на одном месте, Через мгновение она выпускает руку Торсона и делает шаг в сторону прикрыв уши пальцами. Какое-то время стоит в одной позе ведя беззвучные переговоры с кем-то.

Девушка медленно оборачивается, плечи её обвисают, и она обвивает себя руками в области живота, пытаясь согреться или защититься. Лоб хмурится, губы сжаты в тонкую линию, уголки рта идут вниз. Взгляд становится отстранённым, почти тусклым, и видится, что даже цвет её изумрудных глаз изменился, превратившись в какой-то мутный махагоновый оттенок. Протяжно вздохнув, она тихо выдыхает:

— Не вкушать нам сегодня стряпушек.

— Что такое? — удивлённо спрашивает Торсон, приподнимая брови над широко раскрытыми глазами. Он чуть наклонился вперёд, плечи поднялись, а руки сжались в кулаки, готовясь к неожиданному повороту событий.

— Николаша припёрся, требует на разговор! — с безбрежной тоской в голосе сообщает девушка.

— И чего это братец не даёт спокойной жизни сестре? — чувствуя смутное беспокойство вопрошает Торсон.

— Что? Какой ещё брат? Я его с июля месяца не видела, — хмурит лоб Люда, часто-часто моргая. — Николаша это не брат.

— Ээээ-м, — только и говорит Торсон чувствуя будто его обдало ледяным духом, будто из бездны с расщелин Чилового планетоида.

— Господи Тор! Ты и вправду ничего не знаешь? — прикладывает девушка ладонь ко лбу. — Я же тебе намекала…

— Я не совсем понимаю, — замороженным голосом хрипит он.

— Николай, Николаша, Коленька, Колюня и так далее — это Николай Александрович Тихонов, мой жених. — не широко разводит девушка руками, вымученно улыбаясь. — Мы с ним официально помолвлены и вроде как свадьба намечена на середину декабря…

И мир Торсона рушится. Все застыло, всё исчезло. Нет ни надежды, ни будущего, нет жизни. И только холод и пустота будто в ледяной пустыне.

А вслух бормочет потухшим голосом:

— Так вот причем тут академик Тихонов…

— Так ты знал? — широко распахивает веки Люда.

— Нет, — качает мужчина головой будто на автомате не совсем осознавая слова, — просто слышал про академика, так это то самый руководитель смежного проекта, что был у вас в гостях…

— Да, они были у нас всё семьёй в гостях. И это папин давний товарищ, почти друг.

В сердце Торсона вспыхивает жалость к самому себе — горькая и неумолимая. Снова предан, снова обманут, ощущает обиду, которая жжет изнутри, безмерное разочарование, стылый ветер, пронизывающий до костей. В душе разверзлась бездна — бескрайняя и пустая, как просторы вселенной, где нет ни света, ни надежды. Вокруг царит стужа, безжизненное поле отчаянья, где каждый шаг кажется бессмысленным, а каждый вдох — тяжелым и горьким. Торсон теперь один на один с этой пустотой, и чудиться, что из неё уже нет выхода. А в груди застывшее сердце — не трепещет, ни бьется, а медленно потягивает через себя кровь, слизень ползущий по сухому асфальту. В голове пустота и сумбур одновременно. И бьётся злая мысль — Яблоко от яблони недалеко падает, она вся в ту в Горину, одна кровь, одни поступки…

— Мне правда надо идти, — проговаривает Акимова скорбным голосом, лицо хмурое, и добавляет едва слышно. — Предстоит непростой разговор.

Чего конечно же не слышит находящийся в прострации Шварц.

— Я пойду, — умоляюще-прощающим голосов заявляет девушка уже пятясь в сторону дома.

— Да, конечно, тебя ведь ждут, — отвечает едва соображая что ему говорят. А в голове что-то вьётся, будто он чего-то забыл, будто что-то важное, нужно что-то сделать и его пронимает:

— Постой, Люда, я совсем забыл тебе сказать…

— Да, что такое, — брови сходятся домиком на безрадостном лице.

— Дай мне, пожалуйста рубины. Наши ученые хотят над ними провести ещё какие-то тесты, — безбожно врёт Торсон, хотя и сам не понимает почему. — Я тебе их потом верну.

— Обещаешь? — с готовностью снимает она серьги.

— Обязательно верну, — продолжает он нагло врать.

Она вкладывает ему в руку рубины и не разрывая контакта сообщает:

— Мне за ними показалась некоторая странность… Хотя, наверное показалось…

— Что такое? — все же интересуется мужчина.

— Мне чудилось будто они пытаются заговорит со мной? — голос так и свозит неуверенностью. — Ты не вставил в них никаких передатчиков или ретрансляторов?

— Нет, что ты, — мужчина спешно мотает головой вглядываясь в тускло пульсирующие рубины.

— Значит и вправду показалось вздыхает девушка. -и тут же меняет тон голоса на серьёзный. — Так ты мне их и вправду вернешь после проверки?

— Да, конечно, — отвечает он опуская взгляд.

Девушка разрывает контакт и пятится назад:

— Спишимся, свяжемся, обязательно — ладно! Не прощаюсь.

— Обязательно, — кивает он сдержанно.

Девушка решительно поворачивается к дому и с целеустремленным видом, уверенно шагая, бормочет под нос:

— Ну, Николаша, ты сам этого хотел…

Чего Торсон естественно не слышит. Он же с чувством внутренней невесомости, в вымороженном состоянии, не совсем понимая реальности, бредет куда-то в сторону. А в голове на краю сознания будто счетверенное эхо бьется призрачный голос — Услышь нас!

Он крепко сжимает рубины в руке и прячет её в карман и бредет, бредет не воспринимая ничего вокруг. Приходит в себя только в личной комнате не помня абсолютно ничего из обратной дороги. Ни того как и на чем добрался, ни того, где и что ещё делал и когда. Плюхается на кровать бессмысленно смотря в потолок так и не разжимая руки с зажатыми в ней рубинами и не вынимая из кармана. Смотрит в белизну потолка, а по сути в пустоту, то ли пребывая в сознании то ли застряв в безвременье и это настойчивый голос — Услышь нас.

Торсон проваливается в сон, не замечая, как это происходит, и точно так же не осознает, когда возвращается в бодрствование. Тело движется само по себе: умывается, одевается, собирается на предпоследнее заседание комиссии. Сознание при этом остается где-то в стороне, лишь одна мысль пробивается сквозь туман: «Пора выходить».

Он плывет в какой-то странной пустоте, отсоединенный от мира. Время и пространство теряют смысл, происходящее вокруг кажется нереальным. Мир расплывается, собственное существование ощущается призрачным. И все же медленно шагает по коридору, ведомый лишь интуитивным знанием, что нужно идти вперед.

Добравшись до общего пространства — такого себе перекрестка, откуда расходятся пути в разные стороны, включая и зал заседаний, — уже почти доходит до входа, когда вдруг слышит неожиданный голос за спиной:

— Черныш!

За всю жизнь так его называл только один индивид…

— Синий! — восклицает Торсон, начав разворот к окликнувшему его человеку, который только что вошел в двери с противоположной стороны.

Перед ним стоит высокий несколько суховатый пожилой мужчина в строгом гражданском костюме, со крытой тоником под цвет волос сединой, несколько массивным носом по отношению к небольшим синим глазам, тонкими губами и морщинистым лицом — указывающих на истинный возраст человека. Перед ним Антон Синявин — бывший друг и соперник в одном лице из далёкой юности.

— Не надо меня так звать, — чуть ли не через зубы цедит пожилой мужчина.

— А как? — почему-то Торсону не хочется идти в заданном бывшим приятелем русле беседы.

— Называйте, — делает Синявин акцент на последнем слоге. — Господин Синявин.

— Тоха, — специально называет его самым нелюбимым прозвищем. — Ты ведь первый начал…

А в ответ чуть ли не зубовный скрежет:

— Никаких прозвищ. Но признаю твоя правда, я не прав.

— А как ты сюда вообще попал, — интересуется Торсон. — Пока идёт КАОД-12 сюда посторонним нельзя.

— Я не посторонний, — вскидывает подбородок Антон Синявин. — Леопольдо Парро мой непосредственный начальник! Я прибыл к нему на доклад, который должен был состояться ещё во вторник вечером, но случилось только сегодня рано утром.

— О, так это ты подсиживаешь Парро!?

— Я не намерен обсуждать с тобой внутренние дела нашей организации! — дергается веко Синявина. — Я к тебе совершенно по иному поводу.

— Так чего хотел, — Торсон берёт инициативу в свои руки. — Всё пытаешься свести счеты из-за Людочки.

— Мало того, что ты взбаламутил её по молодости, так и ещё украл годы нашего счастья…

— Синий, так ты ни черта и не понял! — с протяжным вздохом выдаёт Шварц.

— Попрошу без прозвищ, — резко реагирует Антон. — Не понял чего?

— Вот смотри, когда я улетел ты же сватался к ней?

— Ну, — скупо реагирует Синявин, поджав губы и пряча руки за спину.

— И она тебе отказала, — выдаёт Торсон. — Видишь Антон, ведь дело было не столько во мне сколько в тебе самом!

Синявин, без того мрачный, хмурится ещё больше, стоит некоторое время молча, только жевалки бегают под кожей:

— И тут ты прав. Но ещё раз говорю я здесь по совершенно иной причине!

— По какой?

— Я по поводу Людмилы Павловны Акимовой, внучке, — заявляет Антон и почти без перехода продолжает. — Оставь Людочку в покое!

Сначало Торсон хочет ответит, что всё и так разрешилось без его участия, но какой-то внутренний протест подвигает совершенно к иному ответу.

— Людмила взрослая девушка, — произносит Торсон, чеканя каждое, — и сама решит как ей быть!

Не дожидаясь, пока Антон оправится от удивления, не слушая уже начинающихся протестов и возмущений, Торсон решительно шагает вперед, входя в распахнувшиеся двери зала заседаний, оставив Синявина позади, кипящего от негодования.

Глава 15. Чужая тень.

Глава 15. Чужая тень.

Торсон входит, и время останавливается. Мгновенно. Весь тот легкий шум, что наполнял комнату — шепот, шорохи, едва заметные движения — всё это схлопнулось в вакуум. В абсолютную, тяжелую, оцепенелую тишину. И тут же сотни глаз, по невидимому сигналу, устремились на него, и в каждом из них читалась нескрываемая тревога, смешанная с явным недоверием.

Их отторжение ощущает на физическом уровне: напряжение в плечах, учащенное дыхание, легкий холодок, пробегающий по спине. Это не просто ожидание чего-то, а предчувствие неизбежного, чего-то, что уже произошло, но ещё не озвучено. Взгляды, устремленные на Шварца, не просто взгляды, а вопросы, обвинения, мольбы, застывшие в глазах. Они ищут ответ, подтверждение или опровержение своим худшим опасениям. Он же, кажется, не замечает накатывающего шквала эмоций, или, возможно, просто игнорирует его. Лицо остаётся непроницаемым, маска, скрывающая истинные намерения. Делает ещё один шаг, и этот шаг, видимо, нарушает хрупкое равновесие, установившееся в тишине. Воздух вновь приходит в движение, но это уже другое действо — медленное, тягучее, наполненное предвкушением. Шёпот с нарастание возвращается, но теперь звучит иначе, более приглушенно, люди боятся нарушить ту тишину, которая ещё недавно была их единственным убежищем. Шорохи становятся более осторожными, движения — скованными. Комната, кажется, таит дыхание, ожидая первого слова, первого жеста, который определит дальнейший ход событий. И в этой новой, напряженной тишине, каждый взгляд, направленный на Торсона, продолжает нести в себе ту же смесь тревоги и недоверия, усиленную теперь ещё и страхом перед неизвестностью.

Участники экспедиции напряжены с долей отстраненности во взгляде, кажется они готовы к любому исходу, даже не очень хорошему без них у многих во взглядах отражается фатализм.

Председатель Леопольдо Парро с морщинкой озабоченности на лбу устало усаживается в кресло. Находкин с печальным видом сидит на месте сложив руки в замок. и только Жоаким Согальдо смотрит довольным сычом едва удерживая уголки губ на месте, так и стремящиеся взметнутся вверх — вот кто доволен происходящим.

Мрачный Торсон усаживается рядом со старпомом, тот внимательно вглядывается. Вмдя безрадосное лицо товарища криво усмехается с фразой:

— Что, с кралей поссорился? Не горюй помиритесь.

— А сам-то чего кислый? — пилот не считает нужным посвящать товарища в душевные перипетии.

— А, — отмахивается Артур, — с племяшом поцапался.

— Тебя же вроде родные хорошо приняли? — приподнимает бровь Торсон.

— В том-то и беда, что очень хорошо, — Арчи с шумом втягивает воздух. — Приняли мы на грудь с племяшом, а он детина хоть и старше меня, но язык за зубами не удержал. Выдал мне, что все беды на земле от таких как мы — звездонавтов. Ну я и ответил, сцепились мы языками, а потом чуть до кулаков не дошло. Растащили.

— Старо как мир…

— Не приятно слышать от близких стереотипные упреки… — но их перебивают, прекращая разговор.

— Господа, — обращается к присутствующим Парро. — Сегодня у нас предпоследнее заседание КАОДа, надеюсь вчерашние праздничные мероприятия не слишком выбили вас из колеи.

Зал немного оживают, чуть разглаживаются лица и взоры смягчаются, но напряжение висящее в воздухе никуда не уходит.

— Сегодня у нас последний эпизод в повестке, к сожалению это несчастный случай с летальным исходом в котором погиб техник Давидян и так нужные нам сегодня данные об экспедиции, особенно касающиеся контакта с Пилларом и последующих событий. — продолжает Парро, а затем обращаясь к дознавателю, говорит. — Прошу вас господин Согальдо, продолжайте!

— Позвольте мне, — вмешивается в процесс Гурзани.

— Что такое? — Согальдо сводит брови к переносице.

— Я хочу взять слово, прежде чем мы продолжим, — продолжает министр обращаясь к председателю.

Парро благосклонно кивает, сводит кисти рук в замок опуская между коленями, следит за происходящим с непроницаемым выражением лица, но потухшим взором.

Министр выходит вперёд на подиум, облокотившись одной рукой о трибуну, другой обхватив подбородок, смотрит себе под ноги, молчит почти минуту. Потом распрямляется, окидывает присутствующих взглядом, закладывая руки за спину, говорит:

— Я всю свою жизнь служил, как вы знаете, я человек военный. Участвовал в вооруженных конфликтах, бывал на краю гибели, лишал жизней других. Видел много неприглядного и откровенной мерзости. Несмотря на все ужасы, я всегда старался сохранять человечность и веру в лучшее, ведь именно она помогает выстоять и не сломаться. Теперь, оглядываясь назад, понимаю, что каждый день — это шанс изменить что-то к лучшему, даже если кажется, что вокруг только хаос и разрушение. А ещё я понял, что встречать врага на своей территории это большая беда, гораздо целесообразнее бить его на дальних рубежах и не давать ему возможности даже приблизиться к родным местам. Ведь каждый шаг, сделанный им по нашей земле, — это уже потеря, это раны, которые потом долго заживают. Поэтому, чем дальше мы сможем отбросить угрозу, тем крепче будет наш сон и тем увереннее мы будем смотреть в завтрашний день.

— Господин Гурзани, к чему вы клоните? — недовольно поджимает губы Согальдо.

— Я не закончил, — с укором во взгляде, рубит министр. — Так вот, дальний космос постоянно подбрасывает нам сюрпризы, о чём нам поведал господин дознаватель ещё в первый день КАОДа. Я не хочу сказать, что космос враждебен к нам. Все проблемы, свалившиеся на наши головы, — скорее испытание от мироздания, если хотите, проверка на состоятельность как цивилизации и, в какой-то мере, результат нашей собственной недальновидности.

— На что вы намекаете? — Согальдо, приподняв губу, обнажает краешек клыка вскинув подбородок, ожидая ответа.

Министр, снисходительно улыбается, продолжает:

— Я это всё говорю к тому, что если гражданские власти решат закрыть межзвездную программу, то я, как представитель военного руководства, приложу все усилия, чтобы проект был передан в ведение оборонного министерства.

— Ах, вот вы о чем, — Согальдо щурится, раздувая ноздри, и, кажется, начинает понимать истинные мотивы собеседника.

— Вы только представьте, сколько ресурсов было потрачено на программу межзвездных исследований! У нас до сих пор есть звездолет «Андромеда», готовый к полету и находящийся на консервации; только что вернувшийся «Персей»; полностью готовый и оснащенный «Хронос», который готовился к экспедиции, но так и не был отправлен; на стапелях стоит «Орион» в полуготовности, и не забывайте про «Дракона», находящегося в 13-й экспедиции. Человечество имеет целых пять звездолетов, создание каждого обошлось в астрономическую сумму. Разбрасываться такими ресурсами мы не имеем права. И даже имеющихся сейчас трех готовых к полету кораблей достаточно, чтобы основать на дальних рубежах нечто вроде буфера между нами и внешними угрозами.

— Так вот вы о чем, — вскидывается дознаватель, надменно глядя на собеседника.

— Вы просто хотите перенаправить бюджетные средства в своё министерство, чтобы пирог стал побольше и можно было оттяпать себе кусок потолще.

— В отличие от вас, господин дознаватель, — усмехается Гурзани, — я по себе людей не сужу. Моя цель — обеспечить безопасность человечества, а не попилить «сэкономленные» на закрытии программы средства, как это планируют стоящие за вашей спиной бизнесмены.

Согальдо наливается краской, с протяжным вздохом набирает полную грудь воздуха, намереваясь высказаться по поводу…

— Господа, попрошу вашего внимания! — хлестко и громко взывает вскочивший с места Парро. — Мы ушли от темы сегодняшнего заседания. Господин дознаватель, ваши противоречия с министром вы можете обсудить кулуарно. А сейчас, пожалуйста, к сути сегодняшнего разбирательства.

Министр, подчиняясь негласному приказу, кивает, слегка склонив голову, и направляется к своему креслу, не удостоив взглядом дознавателя. Тот, хоть и пылает возмущением, явно желает возражать, но, повинуясь молчаливому вето председателя, так и не решается выплеснуть накопившиеся слова.

Пока вокруг кипят страсти, Находкин наклоняется к Торсону, почти шепча:

— Похоже, в их элитах не всё так просто.

Пилот лишь пожимает плечами, но про себя отмечая, что Артур сказал «их элитах», и осознаёт с удивлением, что и сам тоже не считает их своими. А в голове всё настойчивее звучит чужой и пугающий зов: «Услышь нас!»

Неловкая пауза, повисшая в воздухе, наконец, нарушается голосом Согальдо:

— Господа, прошу вашего внимания.

Тихое перешептывание, подобное затихающему прибою на берегу моря, безудержно стихает. Все взгляды, по команде, обращаются к говорящему, ожидая продолжения.

— Итак суть события рассматриваемого нами сегодня в следующем, — начинает дознаватель вскинув руку и по мановению волшебства перед его лицом раскрывается виртуальный лист. — Через два месяца, а если точнее через 63 три дня после начала разгона произошел взрыв в серверном отсеке приведший к гибели техника Арминака Давидяна и потере так необходимых нам данных, особенно в части контакта с Пилларом.

Согальдо бросает колючий взгляд на Гурзани, который никак не реагирует на выказываемое неудовольствие, молча следит за действиями модератора.

— Техник Давидян был переведен в штат Информационно-технического отдела по личной просьбе Якуба Юровича в свете вскрывшихся обстоятельств личного характера.

Главный штурман при этих словах морщиться кто-то ткнул в не зажившую рану. Капитан, сидящий расслабленно, тут же подбирается скрещивая руки на груди и бросая косой взгляд в сторону Юровича. Боридер лишь молча кивает смотря в пол. Остальные просто слушают.

— За день, накануне до события, Давидян по окончанию смены, переодевшись, направился в центральную зону отдыха корабля, но по пути случайно или нет сталкивается с Торсоном Шварцем. Они несколько минут о чем-то говорят, а после Давидян спешно возвращается обратно в каюту и не покидает её до самого раннего утра. О чем имеется запись, нам удалось восстановить данный фрагмент, но понять о чем говорили эти двое не представляется возможным — пилот будто зная, где находиться записывающее устройство встал к нему спиной и таким образом, чтобы перекрыть обзор на техника.

Давидян за час до своей смены выходит из каюты и сталкивается с только что подошедшим Мартинесом, они коротко переговариваются и Арминак продолжает движение и где-то на полпути к серверной запись обрывается, но нам удалось установить, что по пути Давидян твердил одну и ту же фразу: «…неполадка в серверной, мне необходимо позаботится о блоке памяти». И так два раза, а в начале третьего повтора запись обрывается вплоть до момента взрыва мы не знаем, что произошло, но буквально через семь минут после обрыва записи происходит взрыв в серверной и дальше мы имеем всю записанную информацию в полном объеме, видимо записывающее устройства перенаправили поток данных на резервные устройства, с этого момента более не потеряно ни одного бита информации.

Такова суть события, верно ли я излагаю?

Обращается дознаватель к капитану. Тот согласно кивает, неотрывно следя за докладчиком, подаётся вперёд будто намереваясь встать. Согальдо вскидывает руку останавливая его и продолжает:

— Вначале я планировал начать обсуждение данного события с самого начала, вызвать первым Перейру, затем опросить Боридера и так по цепочке. Но сейчас мне кажется, что стоит начать распутывать клубок событий с самого конца. Т.е. начать с человека видевшим Давидяна последним, и если данные верны, то это вы господин Мартинес.

— Да все верно, — подаёт голос Рауль подаваясь вперед готовый подняться.

— Что ж прошу вас занять место за трибуной, — указывает дознаватель рукой на обозначенное место.

Техник встаёт, бросив вопросительный взгляд на капитана, который не реагирует, переглядывается с хмурым Юровичем и украдкой косится на каменно спокойного Шварца. Занимает трибуну с готовностью поглядывая на стоящего в задумчивой позе Согальдо.

— Итак, — начинает тот через пяток секунд. — По моим данным вы с Давидяном последние пару месяцев его жизни практически не общались.

— Примерно так, — вздохнув покачивает головой Рауль, — как Армик переехал в другую жилую секцию мы выделим лишь пару раз, разногласие случилось после пожара.

— В чем суть размолвки?

— Армик решил, что я его подставил… Он думал, что это я сдал их Якубу — Рауль оглядывается на главного штурмана, который лишь передёргивает плечом в ответ.

— Почему он так решил?

— Во время пожара, Юрович одним из первых прибыл к месту событий, а я по ранее озвученным причинам чуть припозднился. Естественно, Якуб не интересовался пожаром, он переживал за Кингу и первым делом бросился её искать, ну и застал их в неоднозначном положении.

— Вот почему Давидяна перевели на другое место, — отмечает дознаватель.

— Именно из-за этого, — техник спешно мотает головой. — Якуб пожаловался капитану и надавил на Боридера, чтобы убрать Арминака подальше. Капитан и распорядился так сделать.

Якуб Юрович сидит с нахмуренным лицом, скрестив руки на груди, и с полуопущенными веками посматривает на Мартинеса, слегка подергивая левым носком серых ботинок.

— А Давидян не дал вам возможности объясниться? — уточняет дознаватель, наклонив голову и бросив взгляд на Шварца.

— Он даже слушать меня не захотел, — вздыхает Рауль.

— Почему вы решили пойти к Давидяну именно в тот день и так рано? — продолжает дознаватель, показывая ладонь вверх.

— Мы много лет дружили, а тут такой афронт, — отвечает Мартинес с искрящимися глазами, глядя на Согальдо. — Я не раз пытался связаться с ним, но он меня игнорировал. Тогда я решил пойти к нему лично. В тот день я только что закончил ночную смену и знал, что у Армика она ещё не началась, поэтому хотел успеть поговорить с ним до начала работы.

— Итак, вы подошли к его каюте, — Согальдо направляет разговор, — что произошло дальше?

— Я уже собирался вызвать Армика, но дверь распахнулась сама, и он вышел. Он не смотрел на меня, и вообще, был какой-то… странный.

— Странный? Уточните, пожалуйста!

— Он вел себя неестественно, был не здесь, отрешенный какой-то. Было ощущение, будто передо мной совсем другой человек.

— Вы о чем-то говорили? К сожалению, ваша позиция была неудачной, и по записи невозможно считать ваш разговор по губам.

— Буквально пару фраз, — Мартинес протяжно вздохнул. — Я поздоровался и сказал, что хотел бы поговорить о случившемся.

— И Давидян отказал вам? — дознаватель попытается предвосхитить события.

— Нет, не совсем так, — Рауль хмурится. — Он сказал, что у него сейчас нет времени, и что мы поговорим позже. А сейчас он должен идти, потому что возникла неполадка в блоке памяти, и ему нужно спешить, чтобы её исправить.

— Неполадка блока памяти? — Согальдо поднимает бровь, его взгляд становится более проницательным. — Это довольно специфическая отговорка. Вы не находите?

Рауль пожимает плечами:

— Я тогда не придал этому значения. Он всегда был помешан на технике, мог часами копаться в каких-то схемах. Мне странным не показалось, это просто его обычная манера выражаться.

— И вы его отпустили?

— Что я мог сделать? Он был явно не в себе, и я не хотел его провоцировать. К тому же, он выглядел так, будто его что-то сильно беспокоит. Я подумал, что лучше дать ему время прийти в себя, а потом уже спокойно поговорить.

— Вы видели, куда он направился?

— Он пошел по коридору в сторону технического отсека. Я видел, как он свернул за угол, а потом… потом я больше его не видел.

— Вы не пытались его догнать? Или хотя бы проследить за ним?

— Нет. Я же говорю, он был странный. Я не хотел навязываться. Я решил, что подожду его в кают-компании, а потом, когда он закончит со своими делами, мы поговорим.

— Итак, вы последний, кто видел Давидяна до его исчезновения. И вы утверждаете, что он вел себя неестественно, был отрешенным и говорил о неполадке блока памяти.

— Именно так, — подтверждает Мартинес, голос звучит устало. — Я не знаю, что с ним случилось, но это был не тот Армик, которого я знал.

— Вы можете вспомнить какие-либо другие детали его поведения? Что-то, что могло бы показаться вам необычным, кроме того, что вы уже описали?

Рауль погружается в задумчивость, пытаясь восстановить в памяти каждую мелочь той встречи:

— Его глаза… они были какие-то пустые, что ли. И он говорил очень монотонно, без обычных для него интонаций. Как будто он читал текст по бумажке.

— Как будто он был под воздействием чего-то? — уточняет Согальдо.

— Возможно. Или просто очень сильно устал. Я не знаю. Но это было очень странно.

— Хорошо, Мартинес. Спасибо за ваше сотрудничество. Мы вас позовём, если возникнут новые вопросы.

Рауль кивает, делает отставной шаг, но так и замирает на месте продолжая держаться за край трибуны.

Согальдо повернувшийся к капитану и намереваясь пригласит того на лобное место, так и замирает с полуоткрытым ртом скашивая взгляд на застывшего техника.

— Я кое-что вспомнил, — резко разрывая внезапно зависшую тишину восклицает Кариясу.

Все взоры устремляются на тянущего вверх руку штурмана, готового вскочить на ноги и искрящимся взглядом над вымученной улыбкой.

— Это касается первого контакта с Пилларом, — дополняет он.

— Я тоже вспомнил, — тут же срывается с губ Мартинеса, — я был не последним кто видел Давидяна перед гибелью.

— Эээ, — на мгновение зависает Согальдо, переводя взгляд то на техника, то на штурмана, поколебавшись пару секунд быстро принимает решение. — Сначала вы Мартинес, раз ещё здесь стоите.

— С меня будто вновь спала пелена, — начинает Рауль устраиваясь за трибуной. — Когда я направился к выходу то вдруг заметил, что Армик остановился, я видел его плечо выглядывающее из-за угла. Он с кем то говорил.

— Кто это был, — глаза дознавателя блестят азартом, подаётся вперед будто боясь упустить мельчайшую деталь.

— Вначале я этого не видел, — продолжает техник хмуря лоб. — Я только понял, что Армик с кем-то разговаривает. Длилось это пару минут. А потом он ушел окончательно, а из прохода появился…

Мартинес со взглядом наполненным смятением взирает на дознавателя, нервно перебирает руками, немного пригибается к трибуне, желая спрятаться от чего-то, а фигура будто сжимается, кажется, что рассказчик становиться меньше.

— Ну же, кого вы увидели? — с нетерпением в голосе понукает Согальдо.

— Это был Торсон Шварц, — будто стон срывается с уст Рауля имя пилота.

Сотни глаз устремляются на Торсона, а в зале повисает гнетущая тишина. Воздух снова застывает от напряжения, сотни взглядов, будто ледяные копья, впиваются в одинокую персону. Торсон сидит молча, руки вытянуты вдоль бёдер, наблюдает за происходящим с заметной отстранённостью. События в зале почти не трогают его; разум уже принял неизбежность своей судьбы. Его куда больше занимает назойливый зов, пульсирующий на грани сознания, чем эти пустые перипетии, призванные всего лишь дискредитировать межзвёздную программу.

— Продолжайте, — через полминуты просит Согальдо, уголки губ чуть подпрыгивают, он будто хищник обнажающий клыки пред тем как вцепиться в жертву. — Он вас заметил?

— Да, — кивает техник прижимая локти к бокам едва сдерживая на лице страдальческую мину. — Он посмотрел на меня перед тем как перейти в следующее помещение. И этот взгляд был необычным и очень странным, примерно, таким же отстранённым как и у Давидяна и в то же время у меня возникло чувство на меня смотрит не человек.

— Не человек? — бровь дознавателя приподнимается.

— Не знаю, мне от его вида было жутко не по себе, — спешно отвечает Мартинес. — Весь вид Торсона был каким-то неземным, чуждым человеческой природе. Я даже не знаю как это объяснить?

— Интересно, — Согальдо коротко поджимает губы. — Что-то ещё?

— Да, в этот момент я будто услышал чей-то приказ — забудь об этом! — техник вздрагивает, вымученно заглядывая в лицо стоящего перед ним человека. — Это было так, будто чужая воля появилась в сознания и распорядилась моим разумом, голосов не было, просто неосязаемое чувство.

И вновь холодные настороженные и где-то неприязненные взгляды устремляются на фигуру пилота.

— И вы послушались?

Рауль лишь разводит руками.

— Очень интересно и будет учтено при подведении итогов, — хмуря лоб заверяет дознаватель. — Это все, что вы вспомнили?

— Нет, есть ещё кое-что, — мотает головой Мартинес, взгляд опущен вниз, устремлен куда-то в пустоту. — Это произошло, когда Торсон пришел забрать у завлаба свою униформу.

— Так так, — засияло лицо Согальдо. — Мы с удовольствием вас послушаем.

— Всего происходящего не знаю, мы с Арминаком пришли, когда пилот уже уходил, я тогда заметил испуг на лице друга. — вскидывает голову Рауль. — Это было вообще первый раз, когда я видел подобную эмоцию у него на лице. Как только пилот прошел, то мой друг поспешил в лабораторию.

Я не сразу последовал за ним, а остался на месте, наблюдая, как Торсон удаляется. В голове крутилась мысль: что же произошло, раз мой друг начал его опасаться?

— Очень хорошо, — заговорщик заговорщику кивает Согальдо. — Продолжайте.

— Ну, в каком виде был Власин вы знаете, — не смело заглядывает техник в глаза Жоакиму и поймав одобрительный кивок продолжает. — Завлаб попросил нас помочь ему и мы принялись укладывать коробки с реактивами в которых было множество стеклянных пузырьков.

— Значит, вы не знали о присутствии штурмана Кариясу? — уточняет дознаватель.

— Нет, я обратил на него внимание лишь тогда, когда помогал упаковывать чувствительные приборы. Штурман работал в другой части лаборатории, я видел его лишь мельком, — поясняет техник. — Кей вышел в коридор, чтобы загрузить прибывший транспортёр. В этот момент Армик и завлаб отошли в сторону и начали разговаривать, почти не обращая на меня внимания.

— Вы слышали, о чем они говорили?

— Только частично.

— И что же конкретно вам удалось услышать?

— Власин жаловался, что у них больше нет доказательств. Образцы кто-то уничтожил, а сейчас ещё и Торсон забрал униформу. Армик же стал горевать, что им теперь не с чем идти к капитану. Без доказательств тот их и слушать не станет. И что после гибели Мартынова их шансы доказать что-либо и вовсе призрачны. Завлаб что-то ответил, чего я не расслышал. Армик же в ответ посетовал, что и до них могут добраться.

— Они говорили кого конкретно опасаются?

— Нет, — в задумчивости кивает Мартинес. — Вот только однажды, после гибели всей смены на Гидрогении, где разбились завлаб, Ананд, Ева и другие. Армик ходил сам не свой, весь серый, дерганый, вздрагивал при каждом странном звуке и однажды произнёс странную фразу…

— Какую именно? — Согальдо чуть склоняет голову в бок, аж слегка приоткрыв рот, пристально следя, понукает запнувшегося рассказчика.

— Остался только я, они не оставят меня в покое, они и со мной разберутся, — с напряжением в лице, с прочерченными на лбу морщинами и каплей пота стекающей по виску, со взглядом погруженным в себя, вещает Мартинес.

— Они? — выпрямляется Согальдо, а брови ползут вверх. —Может быть Давидян сказал он?!

— Нет, — Рауль и дальше пребывает в той же напряженной позе лишь медленно покачивая головой. — Я четко помню, Армик сказал Они!

—Они, — с едва уловимой обреченностью в голосе проговаривает дознаватель, чуть закусив губу и пробегая глазами по каждому из присутствующих участников экспедиции, но постоянно цепляясь взглядом за Торсона. — Что он имел в виду произнося подобное?

—Я не знаю, — мямлит техник упавшим голосом. — Я только что это вспомнил, может быть потом всплывет что-то ещё, но пока это все, что я вам могу рассказать. Единственное, что могу добавить, так это то, что этих «они» должно быть больше двух!

—Почему вы так решили? — глубокая морщина прочерчивает лоб дознавателя.

—Из-за манеры речи Давидяна, — скупо с глубокой грустью в глаза, произносит Рауль. — Когда в разговоре речь шла о какой паре человек он всегда это отмечал, говоря — оба, двое, пара, никогда не использовал множественное значение для двоих.

—Очень существенное замечание, мы обязательно учтем это, — говорит Согальдо потирая подбородок и смотря мимо рассказчика. — Прошу вас присядьте.

Дознаватель оборачивается к рядам сидящих экспертов. Их лица, зеркала, отражают внутреннее смятение, застывшее в воздухе. Не произнося ни звука, лишь легко кивает нарушая повисшее напряжение, полное невысказанных вопросов. Жест будто сигнал, приглашение к действию, к моменту, когда слова истины станут неизбежны. Видит, как в глазах каждого мелькает искра понимания, как плечи слегка расслабляются, но не полностью. Смятение трансформируется, обретая предвкушение и, возможно, страх перед грядущим. Воздух уплотняется, насыщенный догадками, сомнениями и теми крупицами знаний, которые каждый держит в уме. Дознаватель чувствует: момент истины наступит. Его взгляд сканирует присутствующих, ища нить, связывающую факты. Тишина, наполненная ожиданием, похоже сейчас его союзник. Она позволяет каждому подготовиться к тому, что скоро придётся вскрыть чьи-то карты. В этой тишине, в этом молчаливом диалоге взглядов, уже зарождается движение, предвещающее бурю.

Поворачивается к штурману Кариясу:

— Господин Кариясу, что ж, давайте теперь выслушаем вас!

Кей встаёт, голова опущена, плечи поникшие, взгляд расфокусирован, не задерживается на чем-то одном, медленно бредёт к трибуне. На полпути останавливается и всем корпусам поворачивается к Торсону, разводит руками, произнося:

— Я…

Но слова застывают на губах.

— Кей, делай что должно, — кивает в ответ пилот, лицо спокойное, ободряюще улыбается.

Согальдо с подозрением оглядывает обоих, но молчит.

Штурман выдохнув кивает не издавая ни звука, медленно возвращается на траекторию хода и через пяток секунд устраивается за трибуной уперев руки в карая сопровождая действо протяжным выдохом.

— Итак, мы вас слушаем! — первым нарушает тишину дознаватель. — Вы хотите изменить показания о контакте с Пилларом!?

— Нет, всё, что я рассказал и написал в отчетах остаётся неизменным, потому что всё так и было, — Кей, поджав губы, с недовольством поглядывает на стоящего перед ним человека. — Я лишь хочу дополнить одну деталь, о которой я до сего дня не помнил.

— Вот как, — поджимает губы Согальдо. — Мы вас внимательно слушаем.

— Когда Тор вернулся на корабль, — начинает Кариясу смотря вниз и в сторону усиленно морща лоб. — То после того как он в шлюзовой разоблачился, то плавно влетел в рубку управления помогая передвигаться себе руками в этот момент я заметил, что его правый рукав чем-то испачкан, самый край, будто он задел пыльную поверхность.

— Вы утверждаете, что на серой форме вы разглядели серую пыль, — Согальдо прижимает указательный палец к нижней губе, чуть клоня голову вбок.

— Нет, — качает рассказчик головой, — в том-то и дело, что пыль была не серой, а скорее цвета охры или близко к этому…

— Вы хотите сказать… — вклинивается дознаватель.

— Да, — в свою очередь прерывает Кей, — это было похоже ровно на тот же самый налет, что был на спутнике побывавшем внутри Пиллара.

— И вы сочли это незначительным явлением?

— Я поначалу не придал этому никакого значения, ну испачкался человек, с кем не бывает, а потом просто забыл и даже когда отвозил батарею к спутнику не вспомнил о сем факте, я только сегодня вдруг все… как бы сказать..

— Будто пелена сошла, — подсказывает дознаватель прищурившись.

— Да примерно так, — спешно кивает штурман. — Хотя это больше похоже на то как будто воспоминание всплыло из глубин небытия, вдруг разом внезапно!

— Вы не слышали никаких голосов призывающих вас что-либо забыть? — продолжает Согальдо задавать вопросы.

— Голоса, — вскидывает голову Кариясу с чуть расширенными глазами и приоткрытым ртом. — Нет никаких голосов я не слышал, по крайней мере не помню этого.

— Вы понимаете какая вырисовывается цепочка событий? — едва сдерживая улыбку заявляет дознаватель.

— Понимаю, — морщится Кей, глядя с какой-то щенячьей тоской в глазах и долей обреченности.

— Господин Шварц вступает в контакт с неизвестным объектом, касается какой-то субстанции, проносит её на корабль, которую потом находят техники и не сообщая никому передают лаборанту, который устанавливает, что в образцах присутствует экзоматерия. Образцы чудным образом пропадают и никому кроме одного забывчивого человека о них неизвестно, впоследствии на корабле случается череда смертей и эпидемия забывчивости. И главное, ведь никто не понимает как вещество может воздействовать на людей, может это был сильный токсин, приводящий к потери памяти, галлюцинациям, а может и ещё к чему… Продолжать?

— Нет, я все понимаю, — свешивает голову Кей.

— Вы внесли важное дополнение, которое приводит все известные на сегодня события в единую стройную систему, — заявляет Согальдо, а уголки губ так и норовят скакнуть вверх, но глаза блестят и в них скачут огоньки торжества. — Благодарю вас!

Штурман, со вздохом кивает и не поднимая взгляда делает шаг от трибуны, но замирает не выпустив её края.

— Что-то не так, — дознаватель сводит брови вместе.

— Эм…, — мнется Кариясу закусив краешек губы. — Есть ещё кое-что!

— Что, вновь всплыло из глубин небытия, — Согальдо с улыбкой указывает открытой рукой на трибуну. — Мы вас выслушаем.

Кей возвращается на место, помявшись, резко оборачивается к Шварцу с лицом превратившимся в большой один вопрос. На что Торсон одобрительно кивает чуть поведя плечом.

— Что-то при контакте было ещё, — требовательно бросает дознаватель, с недовольством косясь на пилота.

— Нет, — мотает головой штурман. — После, когда я застал Мартынова и Тора одних, тогда перед вылетом, они ещё не стали меня посвящать в суть их разговора.

— Мы вас внимательно слушаем! — Вытягивается Согальдо будто пытается через голову рассказчика заглянуть тому за спину.

— Когда я только вошел, я заметил, что Торсон что-то держит на раскрытой ладони и показывает это Григорию, — говорит замерший почти недвижимый Кей, — четыре каких-то предмета. А Гриша увидев это, аж запрыгал сидя на стуле и глаза загорелись?

— Вы выдели что он показывал Мартынову? — молвит Согальдо с придыханием, будто боясь спугнуть бабочку сидящую на изготовке ко взлёту.

— Нет, потому что Тор краем глаза заметил моё появление и тут же сжал кулак и убрал руку под стол, — на одной ноте почти без эмоций проговаривает штурман, — я только успел отметить, что там четыре продолговатых предмета.

— И всё, — выдаёт возглас дознаватель, сдерживая ноту негодования.

— Ещё я запомнил цвет! — сообщает Кариясу с неимоверным напряжением в лице, что даже на лбу выступает испарина.

— И какой же это был цвет? — негромко уточняет дознаватель, замерев будто кобра перед ударом.

— Темно-красного, я бы даже сказал больше темного или вернее тёмно-рубинового.

— Вот как, очень интересно, — с заложенными за спину руками он сильно походит на раскачивающегося перед жертвой удава, размышляющего о том как бы получше ухватить беспомощную жертву. — Ответьте, господин Кариясу, на такой вопрос…

Но озвучит вопрос не успевает. Мартинес издав какой-то нечленораздельный звук вскакивает на ноги, обхватывает голову руками, а его тело пробивает частая дрожь, глаза выпучены будто вот-вот выскочат из орбит, рот раскрыт в немом крике ужаса:

— О боги… — прорывается не то скрип не то хрип из глотки Рауля, — это был я, это я их убил…

Он валится на пол, его начинает трясти изо рта вырывается хрип:

— Это был я, это всё я… Власин, Ева, Самур…

Согальдо со спокойным лицом кивает присутствующим медикам на корчащегося Мартинеса и сам медленно подходит к нему же.

Медики шустро подскакивают к бьющемся не то в истерике не то в припадке человеку, один прижимает тело, второй шустро вынимает инъекционный пистолет и сноровисто колет медикамент в шею страдальцу.

— Ну же мой друг успокойтесь, — говорит елейным голоском дознаватель. — Вы ни в чем не виноваты.

— Вы не понимаете, — хрипит чуть успокоившийся техник, но всё ещё дрожа. — Это я их погубил, катер на Гидрогении разбился по моей вине.

— Всё хорошо, — спокойным голосом говорит Согальдо с нотками дружелюбия. — Вы тут ни при чём, это был несчастный случай.

— Это голос…, он был в голове…, чужая воля…, — рвано кусками и торопясь поясняет Мартинес. — Он приказал мне, чтобы я сделал, так, чтобы они не вернулись.

— Все хорошо, — продолжает Согальдо, — вы ни при чём, это была молния.

— Нет, это я отключил заземление и переключил его на накопители и поэтому случилось несчастье…

— Всё хорошо, — дознаватель поглаживает техника по руке говоря в спокойной дружелюбной манере. — Я уверен всему есть разумное объяснение.

— Кхррр… — захрипел Рауль пуча глаза. — Он был там, стоял рядом. Торсон он смотрел на меня… его глаза, они красные — темно рубиновый цвет, он не человек — он чудовище… крххх…

И Мартинес дёрнувшись затихает потеряв сознание.

— Позаботьтесь о нём, — Согальдо жестко, приказным тоном отдаёт команду медикам.

В два шага подступает к главе медицинской части Ямнарму и что-то негромко говорит. Винпап согласно кивает, а дознаватель возвращается на место посреди подиума разглядывая пространство вокруг.

В комнате царит гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами. Торсон Шварц, изваяние, сидит неподвижно, лицо абсолютно непроницаемо. Рядом с ним Находкин, поникший, свесив голову, вздохи издаваемые им, кажутся бесконечными. Перейра, сжавшись в комок, обхватив себя за плечи, в его глазах стынет неподдельный ужас.

Большинство членов экспедиции пребывают в состоянии прострации. Каждый избегает смотреть на пилота, их взгляды блуждают где угодно, только не на нем. Боридер, очнувшись от глубокого сна, лихорадочно мечется взором по лицам присутствующих, пытаясь понять, что происходит.

Лишь Даниэлла Крат смотрит на Торсона с нескрываемой тоской и глубоким сочувствием.

Экспертное сообщество же излучает смесь презрения и брезгливости. В их глазах читается явное неприятие, отчужденность, а где-то в глубине, почти осязаемо, таится тень первобытного ужаса. Негатив, материальная субстанция, сгущается вокруг виновного, окутывая его, будто кокон.

Из этой массы выделяется Гурзани. Он спокойно поглядывает на пилота, скрестив руки на груди. Его выражение лица невозмутимо, невозможно понять, осуждает ли он, сочувствует или просто насторожен.

Леопольдо Парро, кажется, совершенно безучастен. Сгорбившись, сидит, свесив голову и уставившись в пустоту, его руки и плечи безвольно обвисли.

— Господин Шварц, — звучит в пустой тишине голос дознавателя, набат перед несчастьем. — Кажется, пришло время объясниться.

Пилот спокойно встаёт с несколько отсутствующем взглядом, но уверенным шагом идёт к трибуне, всё так будто его происходящее не касается, будто не на него взирают окружающей с давящим негативом во взглядах. обыденно устраивается на трибуне и ожидающе смотрит Согальдо.

— Итак, что вы можете нам сказать? — задаёт тот не вполне конкретный вопрос.

— Вы хотите знать человек ли я, — с непроницаемым лицом уточняет Торсон.

— Хотя бы это, — загадочно улыбается дознаватель.

— Я человек! — твёрдо даже немного с горделивой ноткой отвечает пилот, чуть вздёрнув подбородок и переводя взгляд на Ямнарма.

Ответственный медик, поджав губы, кивает, разводя руками. Согальдо так же оглядывается на него и коротко кивает в ответ.

— Хорошо, — продолжает он, — тогда попробуем так…

Договорить вопрос не успевает. Словно молния, пронзившая тишину, служебный вход распахивается. В зал заседаний врывается молодой человек, переполненный бурлящей энергией. В его глазах, двух пылающих угольках, читается какая-то внутренняя буря. Движется с такой стремительной, почти крылатой грацией, что кажется, будто не идёт, а летит. Его руки взлетают в воздух, он жонглирует невидимыми предметами, а слова извергаются потоком, едва успевая обретать связность:

— Они нашли планету… мы получили сообщение от тринадцатой экспедиции… Планета пригодная для жизни… Холодная, чуть больше земли, но пригодная… это успех…

Молодой человек замолкает, ловя на себе раздраженные и неприязненные взгляды. Ни одного одобряющего или хотя бы с толикой интереса. Его лицо меняется, он часто моргает, неуверенно улыбается, прыгает взглядом по недовольным лицам. Но, заметив председателя, поворачивается к нему.

— Господин Парро… планета, там… они прислали сообщение… — его голос дрожит, уверенность окончательно покидает вестника. — Тринадцатая экспедиция…

— Коллега, вы немного не вовремя, — обращается к нему председатель, вымученно улыбаясь и с ноткой обреченности в голосе. — Я разделяю вашу радость, но для неё сейчас не место и не время. Приходите ко мне после заседания с вашими данными, и мы их обсудим.

— Хорошо, — пятится обескураженный коллега, непонимающе оглядываясь по сторонам.

Через все три имеющиеся входы в зал заседаний проникают по паре человек атлетического сложения, собранные, безэмоциональные готовые к действию. Встают по сторонам от дверных проёмов, ожидая распоряжений.

Видя такое, «нарушитель» чуть сжавшись спешит покинуть помещение.

Торсон оглядывается на новые действующие лица и в одном из силовиков узнает прошлого провожающего из лифта, в голове проносится одна не тревожащая сердце мысль: «прощай Макемаке, не суждено нам свидеться». Но сознание заполняет чужой счетверённый глас, становясь таким же громким как и звуки вокруг, чуждый, настойчивый и непреклонный — Услышь нас!

— Нас тут бесцеремонно прервали, с какой-то чепухой, — бросает саркастически Согальдо, не скрывая своего истинного отношения к важному, но теперь бесполезному событию. — Продолжим.

Не произнося ни слова, Торсон Шварц провожает взглядом шагающего по подиуму человека. В глазах плещется спокойствие, граничащее с безразличием, а уголки губ приподнимаются в усмешке, которая, чудиться, скрывает нечто большее — то ли легкое презрение, то ли некий хищный оскал.

— Все происшествия, о которых мы узнали на КАОДе, так или иначе ведут к вам, связаны с вами или вы были главным участником, и каждое из них оставляло больше вопросов чем ответов. А сегодня появились прямые свидетельства указывающие на вас! — Согальдо резко останавливается выставляя руку в сторону пилота с указующем перстом. — Вы признаете свою вину!

— Нет, я не виноват, — спокойно и даже как-то обыденно отвечает Торсон, но взгляд начинает затуманиваться.

— Даже так, — в возгласе дознавателя слышится множество противоречивых эмоциональных оттенков, таких как разочарование, досада и торжество победителя. — Вы не признаете своей вины?

— Нет, — спокойно, но необычно звучит голос пилота. — Я не виновен!

— А кто виноват? — Согальдо задаёт риторический вопрос, для него всё ясно и понятно, он уже принял решение и ничто не изменит его мнения. Поворачивается к стоящим у входа людям намереваясь отдать приказ.

— Они виноваты, — всё так же спокойно отвечает Торсон.

Дознаватель вздрагивает, так и не успев отдать распоряжения, оборачивается к пилоту и с широко раскрытыми глазами переспрашивает:

— Они?

— Да, — кивает пилот произнося слова каким-то странным и пугающем голосом. — Виноваты Они!!!

А в голове его сирена или колокол заглушая все вокруг звенит чужой призыв: Услышь нас!!!

Отчаявшийся Торсон, измученный недоверием, одинокий и никому не нужный, преданный и обманутый отвечает на зов: «Я слышу вас».

В сознание врывается волна, оттесняя его в даль собственного бытия. Он чувствует, как в голове появляется чужой счетверённый разум перехватывая власть над телом, а он сторонний наблюдатель следит за этим. Но в то же время возвращается вся заблокированная память. Всё встаёт на свои места, будто убрали перемычки на перетоках сознания. Зато теперь всё органично и к месту нет больше белых пятен. За мгновение перед взорам проносится всё случившееся прежде:

Рука тянется в пустоту. Туда где тысячи, миллионы — нет бессчетное количество звёзд. И одна, такая родная, далекая, желтая искорка — Солнце. Щемит сердце и так хочется выть от одиночества, от огромных расстояний и безнадеге долгих лет полёта. От одиночества, предательства и обмана, отчаянье терзает душу.

Но рука, закованная в панцирь скафандра, движется дальше в вечную, в аспидную ночь пространства. Он вынимает её, раскрывает сжатый кулак, а на ладони лежат четыре тёмно-красных рубина, почти черные. А в голове звучит голос: Мы слышим тебя, услышь нас! И он ответил, так же, как и сейчас.

Вернувшись на корабль, Торсон ощутил себя чужим в собственном теле. Он двигался, действовал, но воля его была не подвластна. Едва ступив на борт, он заметил пятно на рукаве униформы. Необъяснимое чувство тревоги охватило сознание его и одновременно чужое — это было нехорошо. Решив привести одежду в порядок, Торсон направился в свою каюту.

По пути он столкнулся с Эфой. Она выскочила из своей каюты, окутанная полотенцем, с мокрыми волосами и стаканом воды в руке. Сразу заметив перемену в его состоянии, Эфа начала расспрашивать, что случилось. Торсон пытался отшутиться, но его неуклюжие оправдания лишь вызвали у неё раздражение. В порыве гнева Эфа плеснула в него водой. Инстинктивно Торсон прикрылся одеждой, и большая часть воды стекла по рукаву, не причинив вреда.

В своей каюте он обнаружил, что пятно на рукаве исчезло, смыло водой. В этот момент пришло сообщение от капитана — пора на доклад. Проходя мимо каюты Эфы, Торсон заметил на полу красноватую лужу. Решив, что роботы-уборщики скоро справятся с этим, он не стал обращать на это внимания.

По пути к капитану чужое сознание, завладевшее Торсоном, начало воздействовать на окружающих. Люди, попадавшиеся навстречу, подчинялись невидимым приказам, совершая мелкие, бессмысленные действия. Однако капитан оказался неуязвим. Он почувствовал неладное, насторожился, и в его отношении к Торсону появились недоверие и враждебность.

Эфа также не поддалась влиянию. Более того, она поняла, что происходит, и кто стоит за этим. Боридер тоже остался невосприимчив, хотя и не осознал природу воздействия. Находкин, Мартинес и Даниэлла оказались под контролем. Однако сын Даниэллы и Григория — Аркадий, не подчинился. Он испугался Торсона и перестал ему доверять. Именно эта отчужденность Аркадия стала причиной разрыва с Даниэллой, ведь, не понимая сути происходящего, она чувствовала настрой ребенка и встала на его сторону.

С Мартыновым тоже не вышло. Он почувствовал чужое вмешательство, восприняв его как попытку контакта. Он был рад как ребёнок тому, что показал Торсон, но вмешался Кей, который несколько позже тоже оказался под воздействием.

Затем последовал полет на Воскресенье. Осознав происходящее, Они заявили Торсону через общее сознание, что людям ещё рано знать о том, что там, в глубине, находится, и что находящееся там не должно знать о людях. Они передали какую-то энергию на буровую, но Торсон не понял, что именно произошло. После этого не стало Григория.

Далее был безумный полет на Числовую, где случился криовыброс. Они защитили его, создав силовой барьер, который помог, как и позже, во время пожара, уберёг от жара. Они также спасли от кометы, каким-то образом воздействовав на объект, используя энергию Пиллара, но Торсон и тут не смог понять, как именно.

Главное, они не хотели распространения информации о себе. Джоржеску и Давидян почти разгадали происходящее, но, в отличие от других, не подчинялись чужой воле. Под чужим воздействием Торсон нашел и утилизировал образцы, а также забрал униформу, на которой могли остаться следы. Однако угроза разоблачения росла.

Торсон никогда не примемал свою роль заложника в собственном теле. Он отчаянно пытался избавиться от навязанных ему «пассажиров». Первая попытка произошла ещё во времена, когда рядом был Григорий, затем он пробовал через Эфу, но все усилия лишь усугубляли ситуацию. Несмотря на все попытки противостоять саботажу с катером, чужие использовали Мартинеса, заставив техника устроить диверсию, что лишь осложнило положение.

Чужой разум был глубоко обеспокоен тем, что некоторые личности оказывались не особенно уязвимы к влиянию. Они пытались понять причину, но так и не смогли её выявить. Однако быстро выяснилось, что люди, наполненные негативом, гораздо легче поддаются контролю. Тогда началась целенаправленная кампания по запугиванию Давидяна. В итоге его волю сломили, заставив уничтожить данные, которые могли раскрыть их, а заодно и последнего, кто понимал происходящее. После этого Торсона оставили в относительном покое, лишь блокируя его память и внимательно следя, чтобы он не избавился от кристаллов.

Когда Торсон уже оказался на земле и прогуливался по-старому городу, у него возникло интуитивное желание избавиться от кристаллов, передав их торговцу, чтобы освободиться от контроля. Однако его сознание было вновь заблокировано, и сделка не состоялась. Лишь появление Людмилы Акимовой дало Торсону возможность совершить импульсивный поступок. Его увлечение девушкой сбило с толку чужих, и они упустили момент передачи кристаллов. Несмотря на это, память Торсона оставалась заперта, но постепенно другие начали восстанавливать утраченные воспоминания по частям. К сожалению, комиссия, собрав эти фрагменты, сделала совершенно ошибочные выводы.

Помещение наполнено негативом, нет никого кто бы не излучал столь примечательную энергию, хоть причины у всех разные. Чужие ликуют, полны предвкушения и наполняя сущность Торсона готовятся совершить свой ход.

Над центром зала, несмотря на всестороннюю освещенность повисает сферическая тень не заметная для многих, но властная с багряным оттенком, чужая тень.

— Они? — вновь переспрашивает обескураженный Согальдо, лицо меняется от гримасы непонимания, до выражения неприятия через безграничное удивление, и только брови туго сходятся, образуя тугую складку на переносице.

Парро чутьем десантника, тем чутьем, что много раз его спасало в прошлом, чувствует неладное. Ни секунды не сомневаясь — давно отработанном, но почти забытым кувырком перекидывает тело через подлокотник, ныряет за спинку громоздкого стула. Прикрывается им как защитой, стремительной молнией свершает бросок к потайной двери, закрывающей тайные проходы, почти никому не известных в этом помещение, но сейчас скрытой бутафорской голограммой стены.

Но никто не замечает произошедшего, внимание присутствующих сосредоточенно на одном человеке, который запустил руку в карман.

Торсон вынимает руку из кармана, выставляет вперёд и спокойно разжимает кулак, предъявля под взгляды людей четыре темных рубина собранных попарно в серьги.

— Они!

Все как завороженные созерцают украшение, а глаза пилота разгораются тяжелым рубиновым огнём.

— Вы слышите, нас? — срывается с губ Торсона необычный, счетверённый возглас.

А бегущий по узким скрытым проходам Парро, слыша чужой голос, чувствует, как каждый волосок на теле дыбится будто в электрическом разряде. Прибавляет хода, почти задыхаясь от сбившегося дыхания.

— Мы слышим вас, — гулко, без интонаций, но как один отзываются все присутствующие разом, преданно смотря на стоящего за трибуной человека. А их глаза отзываются более слабым, но рубиновым цветом.

— Повинуйтесь нам!

— Мы повинуемся, — гулким эхом разносятся бездушные слитные возгласы под сводами комплекса.

Глава 16. Память.

Глава 16. Память.

Холод, бесконечный холод, всепроникающий, злой, бескрайний и неумолимый, как невидимый враг проникает в каждую клеточку тела, в самые глубины сознания и души. Он заполняет собой всё — мысли, чувства, даже память, оставляя после себя лишь пустоту. Пустота внутри во всем теле, в сердце, в сознании в мыслях и самое страшное в памяти. Где он? Что он? Когда он? И главное — кто он такой?

Мысли, похожи на пробуждающегося после долгой зимней спячки медведя, с трудом приходят в движение. Ворочаются в голове, как ужи по весне, пытающиеся вылезти на теплый камень под первыми лучами солнца. Тянутся к свету, к осознанию: «Кто я?» — пытаются ухватиться за хоть какое-то воспоминание, хоть за малейшую искру жизни. Но вокруг — лишь холод и пустота. Может, стоит всё бросить и уйти обратно в небытие, где нет боли и холода, где царит вечный покой? Назад в забвение.

Тишина. Мрак. Время теряет смысл — минуты, дни, годы пролетают мимо, не оставляя следа. И снова возвращается холод, а вместе с ним — пустота.

«Кто я?» — упорно стучит мысль в голове. И где-то что-то искрится в бесконечной тьме и пустоте. Путается ухватится за исчезающее тепло искорки, но она не даётся ускользает от сознания, убегает в глубины тьмы. И вновь в забвение.

Проносятся мгновения, столетия или вечности, сознание возвращается. Время теряет смысл. А теплая искра, жадным зверем, с отчаяньем, будто оголодавший щенок, ищущий тепла, кидается в сознание. Этот теплый огонек приносит осознание; пустота отступает. Он — Торсон Шварц. Имя отзывается в голове глухим эхом, закрепляется как якорь увязший в рыхлом грунте. Он — человек, мужчина. Все остальное не хочет покидать непроглядную тьму, прячется в небытие, ускользает прячась в липком непроглядном мраке. Но почему-то хочется сбросить с себя морок, вырваться из оков холода и пустоты. Маленькая искра зажгла желание быть. Надо открыть глаза, но веки тяжелы подобно броневым заслонкам дота. Стоп, мысли спотыкаются о странные слова. Дот? Броня? Откуда это? Но хлопья памяти разбегаются подобно тараканом при включении света, луч сознания пытается их настич, высветить, но они бегут в непроглядную тьму забвения, оставляя лишь привкус горечи. Силы ушли, покой и тишина.

Новая попытка. Но есть только чувство чего-то непоправимого, боль потери, обида, но и надежда и нечто прекрасное, теплое. Стремится вверх по лучу надежды. С невероятным, титаническим усилием, ворочая неподъёмные валуны, приподнимает веки. Мир встречает ровным матовым белым светом. Зрение не привыкшее к реальности плывёт превращая всё вокруг в невнятное размытое пятно. Ничего не понять, не разглядеть. Только пустота и тишина пульсируют в такт биению сердца. И всё это кажется осязаемым.

Но вот приходит понимание — перед глазами что-то имеется, стекло или что-то подобное, старается сфокусировать зрение за преградой. Похоже над головой белый потолок плохая опора для сознания. Медленно, двигая одними зрачками осматривает «убежище». Кажется, лежит в капсуле, стеклянный купол над лицом плавно перетекает в матовый серебристый металл, не имеющий ни единого шва или стыка — монолитная конструкция, кажется, что она выращена из единого исходника. Это все похоже на запасные криокамеры на борту звездолёта. Стоп, откуда он всё это знает? Вот же, его «тараканы», которых ловил, сами запрыгивают в память пользуясь невниманием к ним.

Зрение мало мальски удаётся привести в норму. Краем глаза улавливает некое движение. Скашивает взгляд вправо. Там рядом с капсулой сидит человек в белом халате. Лицо кажется смутно знакомым, но память капризной розой жалит голову болью при напряжении мысли, не позволяя всплыть имени. Человек сидит в окружении виртуальных экранов мерцающих бирюзовым отсветом и выводит что-то на виртуальном же листе заострённым стилусом.

Раздаётся, короткий нудящий писк. Мужчина в халате вскидывает голову просматривая экраны и не поворачивая головы говорит вслух:

—О, наконец-то пришел в себя.

Через пол минуты он поворачивает голову, внимательно вглядываясь в Торсона, в глазах искрится профессиональное любопытство.

—Вы меня слышите? Понимаете? — голос идет из встроенных в капсулу динамиков, который исходит отовсюду создавая эффект обволакивания.

Торсон собирает последние крохи сил и воли, которых хватает лишь на одно движение — моргнуть веками, обозначить понимание. Веки легко опускаются, но обратно подниматься не желают. Силы потрачены, забвение жадным чудовищем заглатывает сознание утягивая в тёмную бездну забытья.

Очнулся разом рывком будто вынырнул из глубины. Чувствует что сил много больше, хватает, чтобы вертеть головой. Осматривается по сторонам, замечает свечение диагностов; стены и потолок угнетают стерильной белизной. В ногах обзор закрывает высокий край капсулы. Вновь что-то пикает, нудно и часто. Замечает некое шевеление и в поле зрения появляется давешний медик. Нет не помнит кто это.

Медик подходит к мерцающим экранам со словами:

—Так посмотрим, что у нас тут на этот раз…

Просмотрев показания диагностов, оборачивается в сторону капсулы и заметив открытые глаза пациента, широко улыбается:

—Ага, пришел в себя! Вы меня слышите?

—Д-а-а… — голос звучит жалко и тихо. Язык чувствуется чужеродным элементом, а буквы тянутся вязкой карамелью.

—Наконец-то, — ободряюще улыбается человек. — Вы меня узнаёте?

—Я… знаю вас… но не могу вспомнить кто вы? — целое предложение даётся с трудом. Забирая много сил.

—А своё имя вы помните? — медик, вздохнув, продолжает опрос.

—Торсон Шварц, — отзывается он, не тратя сил на лишние слова.

—Что-то еще? — внимательно смотрит на пациента уперев руки в бока.

—Пусто, — легонько качает головой из стороны в сторону. Внутри разливается зудящая пустота, силы медленно испаряются, веки спешат опуститься под свинцовой тяжестью бессилия.

—Ясно! — кивает медик, что-то быстро делает на панели управления, а потом сообщает, — Я сейчас введу вам успокоительное, не пугайтесь. Для вас, на данном этапе, сон лучшее лекарство!

Торсон моргает в ответ, на большое уже не способен, и вновь соскальзывает в забытие.

Леопольд Парро сидит в отведенном ему кабинете на борту орбитальной станции, где каждый вдох и выдох подчиняется строгому протоколу особого режима. Над столом множество галографических экранов, где текут бесконечные списки: отчеты о темпах снаряжения экспедиции, графики комплектования переселенческих кораблей, номенклатура грузов и прочее. Пробегает глазами по строкам, выхватывая цифры и названия, переключаясь на сметы и ведомости материалов. В какой-то момент Леопольдо откидывается на спинку кресла и тяжело вздыхает, потирая переносицу.

В памяти невольно всплывают сборы и подготовка 13-й экспедиции, проходившие под его оперативным руководством. Господи, как ему не хватало, подобной слаженности и готовности чиновником помочь, тогда бы отдал всё за подобное финансирование! В те дни слаженность была чем-то из области фантастики. Тогда почти никто не помогал — скорее мешали. Саботаж стал чуть ли не нормой, в списки снабжения постоянно пытались пропихнуть откровенный хлам, а каждое решение приходилось буквально выгрызать зубами. Ему приходилось лично проверять каждый узел, каждый ящик, чтобы в последний момент вместо высокотехнологичного оборудования не подсунули нерабочее старье.

А теперь? Теперь всё идёт как по маслу. Склады стратегического резерва распахнуты настежь — бери, что хочешь, да еще сверх меры норовят всучить. Военные поставляют технику: может, и не новейшие образцы, но вполне надежные агрегаты, на голову выше того, что приходилось с боем вырывать в прошлый раз. Лучшее медицинское и научное оборудование, которое только имеется в наличии, идет в первую очередь к ним. В обычное время за такой комплект пришлось бы перессориться с половиной министерств, нажить смертельных врагов и потратить месяцы на бюрократическую возню.

Парро усмехается, глядя на безупречные отчеты. Стоило случиться катастрофе, как руководство Федерации засуетилось, увальни, ужаленные шершнями. Теперь их единственная цель — как можно быстрее избавиться от проблемы, сбросить груз ответственности со своих плеч. Ирония заключается в том, что именно страх перед непонятным, вероятным крахом обычного уклада жизни наконец-то заставил государственную машину работать без сбоев — вернее, ответственных людей, что обеспечивают её функционирование

Раздаётся стук в дверь, Парро не отрываясь от смет громко отзывается:

—Войдите, открыто!

В кабинет входит одна из жертв недавнего инцидента «багряного сумрака» — как его окрестили в средствах информации. А ведь это по сути светило медицины, человек легенда, крупнейший специалист в своей области. И вот теперь он не имеет права покидать особую карантинную зону, путь которому как и всем жертвам инцидента, на Землю закрыть бесповоротно.

—Добрый день господин Парро! — здоровается вошедший. —Я не помешал.

—Нет, друг мой Вин, и пожалуйста, без фамильярностей.

—Хорошо, Лео, — с готовностью соглашается медик.

—Как там наш пациент? — наконец отрывается Парро от статистики.

—Окончательно пришел в себя, — сообщает посетитель.

—Как его состояние? — внимательно следит за собеседником с выражением сочувствия на лице.

—Физически хорошо, он здоров и скоро восстановится.

—Из ваших слов следует что есть но?

—Именно, он ничего не помнит кроме своего имени, чист как лист бумаги.

—Как вы собственно и предполагали, — протяжно вздыхает хозяин кабинета.

—Я попытался хоть что-то выудить из его головы, но кроме незначительной эмоциональной реакции на отдельные слова и названия ничего из него вынуть не получилось.

—Ему как носителю досталось больше всех.

—Да мне по сравнению с ним повезло больше, мои воспоминания обрываются на моменте, когда молодой сотрудник из центра данных принес весть об открытии пригодной для заселения планеты. Дальнейшая часть выпала из моей головы.

—Вы мой друг потеряли самую малость, но важную — кульминацию.

—И как это было?

—Запись не смотрели?

—Смотрел, но она не передают всего накала и остроты, нет чувственной имплементации.

—Я тоже не застал, сбежал почуяв неладное. Кульминация происходила тогда, когда я петлял по тайным проходам комплекса.

—И это было верным решением, — вскидывается медик, с глазами наполненными признательностью и с самым серьезным выражением. — Иначе бы нас просто дезинтегрировали всех.

Согальдо отстраняется от экранов развернувшись всем корпусом к собеседнику, внимательно вглядываясь в темные глаза собеседника. В голове он снова прогоняет произошедшее, свой бег по тайным коридором, экстренную связь из безопасной зоны с оперативным кризисным штабом и доклад о происшедшем. Недоверие чиновников, которые решили лично удостоверится в событии. А как только они вошли в здание то сразу попали под контроль чужих. И вот тут-то началась паника. Власти наконец осознали исходящую угрозу. Но тут же кинулись в крайность, требуя от военных уничтожить «зараженный» объект со всем содержимым. Но те отделались лишь оцеплением зоны и ограждением силовыми барьерами, принявшись за торг с гражданской руководством в целях отжать утраченные позиции во власти. Это дало ему время на один рискованный поступок, так как его на тот момент ещё не сняли с должности и он мог пока напрямую влиять на ситуацию. И он задействовал её.

Согальдо медленно отстраняется от мерцающих мониторов. Разворачивается всем корпусом к собеседнику, впившись тяжелым, изучающим взглядом в темные глаза медика, пытаясь прочесть там ответы на невысказанные вопросы.

—А ведь ты прав, всё висело на волоске, — в задумчивости кивает Парро. —Они уже навели спутник нацелив его на центр космических исследований.

—Если бы не она… — но медик не продолжает, всё и так ясно без слов.

—Кстати, в связи с девушкой, есть у меня еще одна идея как нам её использовать и в ситуации с Торсоном.

—Может быть не стоит больше дергать её, ведь ей теперь пожизненно заказана дорога на землю. Она такой же изгой как и мы теперь.

—Это для нашего особого пациента, может быть она поможет.

—Новый глава КАОДа категорически запретил Шварцу любое взаимодействие с посторонними, до окончания разбирательства по его персоне.

—Я поговорю с Шалендрой Матуром, с главой, он человек военный и должен осознать пользу от возвращения памяти «нашему другу».

—Хорошо я как его врач даю свое добро.

—Договорились, я всё устрою, а вы подготовьте Торсона, насколько это возможно к встрече.

—Прямой контакт пока невозможен.

—Ничего, перегорят через силовой барьер.

—Пусть так, — кивает медик.

—Действуй Вин!

И знакомцы прощаются, медик направляется в медицинский блок к «особому» пациенту.

Парро игнорируя мерцание экранов подгружается в задумчивое состояние. В памяти пробегают события минувших дней, суматошные беспокойные и тяжелые. Было всё вот недавно, а кажется будто прошла целая жизнь.

Прибытие военных под командованием главы кризисного отдела при министерстве обороны генерала Шалендры Матура. Создание зоны отчуждения, установка силовых полей, полная блокировка комплекса в котором происходит непонятное. Торг нового министра обороны с политиками за полномочия и кусок власти из-за чего возникла некая пустота субординации. Формально он все еще оставался председателем и высшим лицом, но по факту всё контролировали военные, правда с оглядкой на него.

В доверительной беседе с генералом он узнал, что Матур хотел бы вытащить Сайфера Гурзани так как обязан тому жизнью и не прочь вернуть долг. Совместно проанализировали события связанные с Торсоном Шварцем и выяснили, что злосчастные рубины некоторое время принадлежала Людмиле Акимовой и на ней это никак не отразилось. И тогда в голове вспышкой молнии рождается идея задействовать девушку, на что генерал лишь разводит руками, напоминая, что главный еще пока именно он Парро.

И вот она сидит в глубоком кресле, стараясь быть как можно незаметнее. Пристроившись на самом краешке, теребит часть одежды. В кабинете царит полумрак, разбавляемый лишь узкими полосками дневного света, пробивающимися сквозь жалюзи. Чуть в стороне, почти сливаясь с интерьером и не вмешиваясь в разговор, сидит замерев Шалендра — лишь наблюдает, пребывая безмолвной тенью.

Леопольдо Парро не спешит начинать. Внимательно рассматривает гостью, изучая её с той долей профессионального цинизма, которая приходит с годами. Людмила Павловна хороша: юная, свежа, с той естественной красотой, которая в этом затхлом кабинете кажется почти неуместной. Парро невольно усмехается про себя: Торсону можно только позавидовать.

— Здравствуйте, Людмила Павловна, — четко проговаривая он каждое слово. Голос звучит спокойно, почти вкрадчиво.

Лицо девушки, бледное и напряженное, подаётся вперед, вцепившись пальцами в край стола. Её взгляд — прямой, умоляющий, полный невысказанного страха — впился в Парро.

— Что с Торсоном? — выстреливает вопросом не тратя времени на светские условности. В голосе дрожит нотка отчаяния, которую не пытается утаить.

—Не буду скрывать, — не маскирует Лео истину, но продолжая вести себя и говорить спокойно. — Мы знаем только то, что он жив.

—И? — подаётся она еще ближе, полыхнув изумрудным пламенем глаз.

—Нам нужна ваша помощь!

—Я готова, — резко меняется Людмила в лице, из тревожной превращаясь в решительную особу. — Что мне делать?

—Вы помните кристаллы, что вам дарил Торсон? — переходит к сути дела.

—Да помню, — поспешно кивает она. — Я из них сделала серьги, очень необычные черные рубины с глубокой пульсацией. А почему вы спрашиваете?

—Проблема в том, что о них никто не знал вплоть до предпоследнего дня заседания, — разводит руками Парро.

—Вы хотите сказать, что Торсон доставил их не законно? — девушка смотрит на собеседника с настороженностью.

—Дело тут не в банальной контрабанде… Всё гораздо сложнее, — сцепляет Лео пальцы в замок. — Торсон рассказывал вам что-либо о них.

—Не много, — Людмила на минуты задумывается сведя брови к переносице и смотря влево вверх. — Он сказал, что привез из экспедиции, что таких больше ни у кого нет, они уникальны и единственны в своём роде.

—Он не говорил как они к нему попали?

—Нет, об этом я ничего не знаю, но Торсон сказал, что их проверили и они в порядке…

—Не было проверки, — качает головой Парро. — Еще раз говорю, о них никто не знал.

—Вы хотите сказать…

—Да, причина сегодняшнего кризиса эти самые рубины, — Лео выпрямляется в кресле, складывая руки на подлокотники, будто собирается подняться на ноги. — Мы думаем, что эти кристаллы носители чужого разума или ретрансляторы оного…

—О, боже! — вскидывает Акимова голову, челюсть устремляется вниз, но она прикрывает её рукой округляя глаза, которые вдруг стали цвета еловой хвои.

—Вы можете вспомнит что-то необычной в их связи? — прищуривается Парро внимательно следя за собеседницей.

—Единственно, что меня смутило, так это ощущение, что со мной кто-то пытался заговорить, когда я носила эти серьги, — девушка руками обхватывает щеки.

—Как это проявлялось?

— Это было похоже на далекий слабый шепот, где-то на грани сознания. Звучала фраза, что-то вроде: «услышь нас!»

Что-то еще?

—Нет это всё.

—Раскажите, Людмила Павловна, что случилось в завершение вашей встречи в День Единения, подаётся вперед Парро вновь заключая пальцы в замок и внимательно вглядываясь в её лицо.

Лицо девушки заливается краской, отводит глаза, но только на мгновение, а через несколько мгновений вскидывает голову и начинает рассказ о последний событиях встречи. А главное, что Торсон попросил дать ему на время её серьги, якобы для какой то проверки, но с обещанием вернуть.

—Вот значит как, возникло недопонимание — это многое объясняет, — обхватывает Лео правой рукой подбородок, а левой барабаня пальцами по столу. — Скажите, а ваши близкие знают куда вы отправились?

—Нет, — качает головой она слабо улыбаясь, — если бы родные узнали, что я отправляюсь в кризисную зону — они бы костьми легли, но меня бы не пустили.

—Вы говорите, Торсон Вам обещал вернуть серьги? — пристально смотрит в глаза Акимовой.

—Да, — улыбка чуть оживлённее, — заверил, что обязательно!

—Я знаю как помочь Торсону и всем тем людям!

При этих словах вздрагивает генерал, ударившись ногой о предмет мебели, но они не обращают на это внимания.

—И для этого вам нужна моя помощь, — в глазах Людмилы разгорается понимание сопровождаемое не сдерживаемой улыбкой.

—Вы готовы?

—Да, я готова! Сделаю все, что от меня нужно.

—Тогда пойдёмте! — решительно встаёт Парро.

—Я с вами! — спешно подаёт голос Шалендра Матур, не вмешивающийся в разговор до сего момента.

Леопольдо Парро, игнорируя реплику, первым шагает за дверь, решительно задавая темп. Акимова спешит следом стараясь не отставать, а замыкает небольшую вереницу генерал, его присутствие ощущается тяжелым давящим грузом, этакой властной дланью упирающейся в спину.

В коридорах людно, экстренная ситуация заставляет причастных суетится. Но как только появляются троица, то все мгновенно расступаются, давая дорогу. Люди инстинктивно жмутся к стенам, пропуская целеустремленное начальство. Служивые, видя генерала, вытягиваются по струнке, отдают честь! Однако их взгляды цепкие, наполненные любопытством — то и дела соскальзывают на Акимову, то ли оценивая её привлекательность, то ли гадая, что делает девушка среди большого начальства.

Они молча спускаются на подъёмнике в самый низ здания, на подвальный уровень. Здесь царит тишина и прохлада, воздух же тяжел, пропитан озоном и какой то дезинфицирующей химией. В конце коридора сделанной из углеродистой синтетики, в тусклом освещении, у неприметной стены с блестящей дверью с темной поверхностью, их ждёт «гость».

Там стоит робот-сапёр. Солидная почти прямоугольная бандура, в пол человеческого роста, покоится на платформе из трех пар триплексных колёс, выглядит одновременно нелепо, но и внушая надёжность. Машина стоит замерев в режиме ожидания: по её корпусу лениво пробегают огоньки индикаторов, отражаясь в холодном пластике стен. По бокам аппарата, как жвала насекомого, сложены многосуставные манипуляторы — определённо сложные механизмы, способные, несмотря на неказистый вид техники, выполнить ювелирную работу.

—В память робота вложен маршрут безопасного движения по тайным ходам, — указывает на технику Парро, не теряя времени. — Он выведет вас прямо в зал заседаний.

—Хорошо, — Людмила прижимает руки к груди покусывая губку.

—Главное, не задерживайтесь и никому, слышите никому ни при каких условиях не смотрите в глаза, — инструктирует Лео. — Иначе попадёте под контроль.

—Ясно, — кивает девушка нетерпеливо поглядывая на дверь. — Но, а как же Торсон.

—По ситуации, — со вздохом, сдавленным голосом говорит Парро. — В зале заседаний почти никого нет, практически все у внешнего периметра, контролируют территорию. Торсон стоит в центре, от выхода до него примерно двадцать метров.

— Не так уж много… — вымученно улыбается она.

—Людмила Павловна, ваша задача забрать у Торсона ваши серьги и положить их сюда, — Парро указывает на прилаженный ящик с толстенными стенами на платформе перед роботом с открытой же толстенной крышкой. — Всё остальное сделает робот. Это уже будет не ваша проблема!

—Но их мне подарил Торсон, — жалостливо смотрит девушка.

—Серьги в обмен на Торсона, — идет кратчайшим путём Лео, не тратя время на убеждения.

—Поняла, — решительно кивает Людмила. — Я готова!

—Послушайте меня внимательно, — начинает Паро подробный инструктаж.

Но её взгляд прилип к зеркальной черноте двери, почти не слушает инструкций её сознание уже там в длинных подземных проходах, что ведёт к тому, кто ей так важен.

Видя это Лео со вздохом просит:

— Будьте просто осторожны, и с богом!

Девушка лишь кивает, сжав ручки в кулачки и следуя за ожившим роботом.

Дверь с легким шуршанием отползает в сторону пропуская робота и девушку внутрь мрачного прохода и тут же закрывается, как только они переступают порог.

—Старый ты манипулятор, — встаёт рядом Шалендра, локтём слабо тыкая товарища в бок. — А если с ней что случится, не сносить тебе головы!

Парро, пристально смотрит в глаза генералу, веко дергается в нервном тике.

—А Антон Андреевич тебе такое устроит…

—Синявин меня и так живьём съест, — отмахивается Парро с уставшим выражением лица и вдруг опавшими плечами, — и за то, что я втянул в это дело его внучку и за то, что я помогаю его заклятому врагу…

—Пойдём в центр наблюдения, — понимающе качает головой Матур. — Проследим за происходящим.

К несчастью, подконтрольные «чужим» специалисты знали, где находятся устройства наблюдения и всех их отключили, а само здание прекрасно защищено от внешнего проникновения, как людям, так и различной техники, в том числе и «умной». Всё, что удалось военным это заслать мини робота через вентиляцию и получить картинку происходящего, хоть и без звука.

Парро и Матур стоят перед большим экраном и следят за происходящим. В зале заседаний помимо Торсона еще с полдюжины человек в разных частях из числа охраны и обслуживающего персонала. Кто-то медленно перемещается по периметру, кто-то просто покачивается стоя на одном месте и только Шварц стоит неподвижно, широко расставив ноги и сжав кулаки, глаза светятся насыщенным рубиновым светом.

С четверть часа ничего не происходит. Ожидание затягивается. И вдруг, одна из панелей стены исчезает, открывается дверь и робот-сапёр выезжает первым отклоняясь вправо, давая дорогу девушке.

—Внимание, готовность красная! Всем быть во внимании, активировать транспорты с мед капсулами! — громко командует генерал. — Ждать команды!

На прочих экранах, что транслируют ситуацию вокруг зоны оцепления зашевелились сотни человеческих фигур, солдаты космодесанта в сопровождении десятков платформ с мед капсулами выдвигаются к ограждению.

Людмила не оглядываясь по сторонам решительно, скорым шагом идет прямиком к Торсону смотря только на него. Несколько фигур резком направляются к ней, будто на перехват, но не дойдя пары шагов вдруг останавливаются будто налетев на стену. Вот она вплотную подходит к нему, что-то говорит и протягивает руку. Торсон с минуту смотрит на неё, но в глазах нет того насыщенного света, он тусклый, моргает, нервно мерцает, а то на пару мгновений и вовсе пропадает. Наконец, он медленно поднимает правую руку и кабы нехотя раскрывает ладонь, где ярко пульсируют рубины.

Робот тут как тут. Людмила уверенным движением забирает серьги и быстро скидывает их в ящик, который мгновено захлопывается. Все подконтрольные разом падают без чувств.

—Вперёд, — резко командует Шалендра Матур, чуть ли не выкрикивая. — Робота пропустите! Всех грузите в капсулы! С девушкой обращаться крайне вежливо!

—И куда их? — протяжно выдыхает Парро.

—Людей погрузят в космический лифт, а там их с пересадочной станции перевезут на станцию Мир-5, — отвечает генерал пожимая плечами. — Девушку ту да же, а кристаллы вывезут на шаттле за пределы Земли, но куда конкретно — это знает только министр обороны!

—А её то за что? — таращит глаза Лео.

—Приказ однозначен, — строго поглядывает на товарища Шалендра, — всех кто вступал в контакт с кристаллами в карантинную зону на станцию Мир-5! Ты же служил, понимаешь что значит приказ.

Раздается сигнал срочного вызова по особой связи.

—Похоже там договорились, — Матур показывает рукой вверх. Тут же направляется в соседний кабинет поправляя форму и стряхивая несуществующие пылинки. Бросает на Парро короткий сочувственный взгляд и скрывается за дверью кабинета.

Отсутствует он более четверти часа, и когда выходит из дверей вновь, то чувство такое, что на его плечах лежит многопудовый груз, глаза залиты вселенской озабоченностью.

—Всё, Лео, — начинает генерал с грустью поглядывая на товарища. — Тебя отстранили, ты больше не председатель КАОДа-12, эти полномочия переданы мне.

—Уф, — с усмешкой выдыхает Парро. — Честно говоря я даже рад. Такая ответственность мне уже не в радость!

—Так же тебя снимают с должности руководителя центра межзвездных исследований, — продолжает новый председатель.

—Ты знаешь и даже этому я рад, — слабо улыбается отставник. — Пойду собирать вещички.

—Стоп, куда, — резко останавливает его Матур. — Это еще не всё.

—Что еще, неужели меня лишат всех наград и регалий? — продолжает усмехаться Парро закладывая руки за спину будто арестант.

—Нет, — с улыбкой мотает головой Матур, — тебя, приказом министра обороны, назначили моим заместителям по гражданской части. — Зря ты радовался.

—Ну, вот обломал так обломал.

—Это еще не всё! — хитро улыбается генерал.

—Ну, добей! — откровенно смеётся новый зам.

—Программу космических исследований не закрывают, она переходит под контроль министерства обороны!

—Ага, значит Сайфера Гурзани услышали…

—Не забывай, мы всё: я, ты, новый министр и часть ключевых фигур в министерстве «птенцы гнезда Сайфера» — единомышленники, естественно его идею приняли в проработку.

— Рад что мои труды были не напрасны! — по-доброму улыбается Лео.

—И это еще не все, — все так же хитро лыбится Шалендра. — Принято решение расширить программу.

—Что это значит? — взлетают брови над широко распахнутыми глазами Парро.

—Есть утверждённое решение организовать поселение на только что открытой планете, своего рода создать форпост человечества.

— Вот даже как…

—Только времени у нас на подготовку всего один год!

—Так мало?

—Увы, тут замешана политика, власти хотят избавиться от »зараженных» выслав их всех на новую колонию, потому и торопят.

—Понимаю, — в задумчивости кивает Парро. — У нас всегда разрабатывались планы на случай освоения дальней планеты, если будет открыта подходящая и пригодная для колонизации. Запущу план в действие, по ходу реализации скорректируем под реалии конкретной цели.

—Не вешай нос, Лео, — приободряет Матур. — Тебе в подготовке будет дан карт бланш, ты получишь все и даже сверх необходимого, главное уложиться в срок.

—Раз так, то справимся! — натянуто улыбается Леопольдо Парро, придавленный пониманием предстоящих трудностей дела.

В безмолвии светлой комнаты, где мерцают разноцветьем диоды медицинского оборудования, а воздух пропитан запахам пластика и витает аромат дезинфекции, а ещё тихо пищит прибор — сидит Торсон на краю ультрамодной кушетки. Его вызвал медик — он уже знает имя этого человека, но не может вспомнить, кто он такой, ни одной зацепки в памяти не осталось. Промелькнуло что-то где-то на периферии сознания, но как только пытается ухватиться за ниточку, оно ускользает, оставляя лишь пустоту. Никакого образа, никакой истории, ничего, что способно связать это имя с реальным человеком. Словно смотрит на чистый лист.

— Здравствуй, Торсон, — в комнату входит мужчина в белом халате, голос спокойный, ровный, будто он привык к таким встречам. Торсон поднимает глаза, напрягает память, пытаясь уловить в образе врача хоть что-то знакомое, но видит лишь чужое лицо, безликий мир.

—Добрый день господин Винпап Ямнарм, — здоровается задумчивый Шварц.

—Еще раз говорю, не нужно так официально, зови меня просто Вин!

—Хорошо Вин! — соглашается пациент. — Тогда меня стоит звать Тор.

—Договорились — кивает медик. — Вспомнили что-нибудь?

—Нет, — качает головой Торсон устало поглядывая на собеседника. — И чувство какое-то странное, вот вроде все есть, но вспомнить не могу, весит где-то между забвением и явью, а в голову не является…

—Тор, тебе что-то говорить имя Людмила? — Ямнарм внезапно переводит разговор на новую тему.

По лицу пациента мгновенно проносится целый спектр чувственных эмоций: от внезапной, искренней радости до едва уловимой обиды и горькой нотки.

—Я, Вин, чувствую, что имя для меня что-то значит, — внимательно смотрит на медика Торсон. — Есть в нем что-то светлое, даже радостное, но в то же время… тревожное и щемящее… Много всего.

—Хм, у меня для тебя, Тор, есть сюрприз, — хитро улыбается медик. — Вам разрешено увидеться с носителем имени, но к сожалению только через силовой барьер. По крайней мере пока КАОД не вынесет по тебе решение.

—Вы меня заинтересовали, — кивает с улыбкой Шварц.

—Пойдемте, — направляется к выходу Вин.

Торсон медленно встаёт на ноги. Сердце почему-то бьётся часто-часто и в коленях странная слабость и, необычно, в животе закружились какие-то странные бабочки. Но самое мощное — это неописуемое волнение, разливающееся в груди. Несмотря на это, он, чуть покачиваясь, идёт следом за проводником.

Белая комната в матовых тонах пять на восемь, светлая и с одной прозрачной стеной, будто из чистого горного хрусталя, перед ней покоится одинокий стул, кажется, он ожидает очередного зрителя. Глянцевая поверхность видится абсолютно прозрачной. Торсон подходит ближе и касается рукой, под ладонью холодная, но отчасти упругая поверхность. Логика вещей даёт сбой, «стекло» чудится вытягивает тепло из тела, но при этом становясь теплее пока не сравнивается с температурой руки, а при нажатии слегка подаётся — оно обладает скрытой упругостью. Знает, материал не стекло, у стены углеродная структура, похожа на мягкий алмаз, податливый как алюминий — но прочный как бриллиант. Присматривается к отражению и замечает странную деталь: оно двоится. Между двумя слоями материала едва заметно пульсирует слабое мерцание силового поля, подрагивает как дымка на горизонте в знойный день.

За прозрачной преградой такая же комната, там у противоположной стены мягкий светлый диван манящий уютом, перед ним покоится трехногий круглый стол, чуть в стороне кресло стоит боком к зрителю. Слева у стены притаилась широкая кофейная станция в виде комода с кофе автоматом окруженный аккуратным набором принадлежностей для приготовления напитка. Возникает иллюзия, что кто-то только что вышел оттуда, оставив пространство в ожидании следующего гостя.

В «зазеркальной» комнате справа отворяется дверь и через неё входит девушка в строгой белой блузе и серой юбке-плиссе, подол которой мягко прикрывает колени. Торон поднимает взгляд — и в это же мгновение мир вокруг исчезает.

Его глаза встречаются с её взглядом, который полыхает настоящим изумрудным пламенем. Контакт срабатывает как искра, в голове взрывается фейерверк ярких образов — грохочет и искрится образами связанных с обладательницей зелёной напасти, а потом кусками и все остальное, память прорвало она сыпется валом, будто он попал под удар чудовищного водопада. Воспоминания сыпятся хаотичными, острыми кусками, сбивая с толку, затапливая сознание. В груди тесно от внезапного смятения, дыхание сбоит. Стоит, оглушенный неудержимым потоком, пытаясь остаться на плаву в строптивом океане собственного прошлого.

Судьба вываливает всё и сразу. Внутри у Торсона всё переворачивается от нахлынувшей правды — чертов КАОД, экспедиция, гражданская жизнь, и та другая и даже не одна… Дьявол, как же всё не вовремя! Для начала бы хватило и милого сердцу образа Людмилы, чтобы просто прийти в сознание.

—Люда! — чуть хрипло и сдавленно взывает Торсон, отгоняя все прочее из головы.

—Торсон! — в один шаг подскакивает к преграде девушка, упирается руками напротив его ладоней и пристально вглядывается в глаза. — Ты жив!

—Людмила! — только и может выговорить он.

—Когда ты упал, — блестят её глаза бриллиантовыми переливами, — я думала, что все…

—Люда, — Торсон прижимается лбом к поверхности стараясь как можно ближе быть к ней.

—Я думала, что больше не увижу тебя… — повторяет действие, в свою очередь прижимаясь к преграде.

—Ах, Люда, я здесь…

—Мне сказали, что ты потерял память!?

—Было… но она вернулась вместе с тобой!

Людмила немного отстраняется склоняя голову слегка в бок и чуть добавив в голос строгости, спрашивает:

—А какая Люда?

— Моя Люда! — озаряется солнечной улыбкой Торсон. — Людмила Павловна Акимова!

—Ты и правда вспомнил меня, — прижимается она к преграде. —Я так рада.

—А я просто счастлив!

—Прости меня Тор…

—Люда, не нужно оправдываться, я все понимаю и ни на что не обижаюсь.

—Я хотела извиниться за другое, — спешно мотает головой девушка. — Прости за то, что я решила сама, в одиночку разобраться со своими личными проблемами. Мне не стоило тебя исключать.

—Что сделано — то сделано, не надо жалеть об упущенных возможностях. Это бессмысленно.

—Я думала, что сама решу вопрос с Николаем, но вначале была занята дипломом, потом не хотела никого обижать и все затянулось.

—Это теперь не важно.

—А ты знаешь, мои родные с самого начала знали, что мы с тобой встречаемся.

—Как это? — приподнимаются брови мужчины.

—Папа, когда подлетал к дому, заметил нас, увеличил картинку и через поисковик установил твою личность. Сразу всем сообщил еще не приземлившись. Но мама категорически запретила вмешиваться.

—А перед тобой ломали комедию.

—Да, а я все понять не могла, чего это они такие странные. Вот только Тихоновы не были в курсе, пока я не порвала с Николаем, теперь они на нас обижены. Академик с папой не разговаривает.

Торсон слабо улыбается на её слова. Не интересует его недоразумение по имени Николай.

—Люда, а почему ты здесь? Тут же карантинная зона, станция Мир-5 — это закрытый объект минобороны.

—Всё просто, я тоже на карантине. Все кто оказался под воздействием «багрового сумрака» и вступал в контакт с кристаллами, подлежат изоляции.

—Господи, это я тебя втянул во всё это… — Торсон пытается взвалить вину на себя.

—Нет, всё не так, я бы все равно прилетела сюда! — я за тобой хоть на край света!

—Люда, меня могут выслать на станцию дальнего слежения, на тот же Макемаки…

—Хоть на другой край Галактики! Я с тобой! — в глазах плещется решимость вперемешку с упрямством, она приняла решение и теперь не желает отступать.

—Я понял, — кивает Торсон даже не пытаясь скрыть проступающую на глазах влагу, крепче сжимая челюсти стараясь проглотить ком вставший в горле. А сердце в груди вытворяет нечто странное: то замирает, пропуская удар, то ускоряется пульсируя в ушах. В этот миг всё не важно, ничто внешнее не имеет значение, и каким бы не было решение КАОДа — главное он не один. И он знает цену столь щедрому подарку судьбы, и может оценить дар по достоинству.

Эмоциональное напряжение висящие в воздухе постепенно истончается, не терзают души оправданиями, не тыкают в больные месте друг друга. Разговор уходит в иную колею, болтают о сущей ерунде, о пустяках, о том о сем, просто наслаждаясь хоть и такому урезанному обществу друг друга.

Но приходит время, и из невидимых динамиков раздаётся холодный, лишенный эмоций голос:

—Время встречи истекло, прошу покинуть помещение.

Перегородка между ними стремительно мутнеет превращаясь в непроглядную пелену, исчезает звук, будто его отрубили топором.

Дверь за спиной с тихим шелестом открывается и Торсона окликают.

—Тор, время вышло, пойдём, — голос Винпапа звучит как удар пыльным мешком, оглушает, вырывает из блаженства, почти пьянящего состояния.

В груди у Торсона вскипает глухая беспричинная ярость тяжело давя на грудь, будто кипящая вода в паровом котле, ему нестерпимо очень хочется почесать кулаки о человека разрушившего такое значимое, почти священное единение их двоих. Но набрав полную грудь воздуха, выпускает его вместе с злостью: док здесь ни при чём, он и так делает всё возможное, иной раз прыгая чуть ли не выше головы.

—Не расстраивайся парень, — сообщает Ямнарм, заметив его состояние, и в глазах светиться искреннее сочувствие, — как только утрясутся формальности, вам позволят видятся вживую. Потерпи несколько дней.

—Да пойдем, — соглашается Шварц с неохотой отрываясь от предательской перегородки, вот только чтобыла прозрачнее капли росы, а теперь мрачная пелена, похожая на портал во вселенскую тьму.

Через несколько минут, преодолев пару однотипных коридоров они устраиваются в кабинете дока. Вин дождается пока гость устроится на не очень удобном кресле посетителей, подаётся вперёд пристально вглядываясь в лицо Шварца, понизив голос до заговорщического тона, интересуется:

—Итак, как я понял, к тебе вернулась память!?

—Да я практически все вспомнил, — мрачнеет Шварц, лоб прочерчивает глубокая складка и брови чуть сдвигаются к переносице. — Хоть и неприятно мне это, особенно заседания КАОДа.

—Понимаю, — кивает док и чуть повышает тон голоса. — А теперь давай ка пробежимся по основным вехам воспоминаний, выясним нет ли у тебя «белых пятен», или же где-то есть провалы.

Начинается долгий многочасовой опрос по самым неожиданным вехам биографии Торсона Шварца. Док не щадит пациента проявляя дотошность, задаёт вопросы о самых незначительных порой неважных деталях того или иного события. Но заметив осунувшееся лицо Торсона, решает прекратить беседу.

—Итак, что следует из нашей беседы, — заглядывает док в свои пометки. — В целом картина ясна. Ты всё помнишь, кроме моментов связанных с кристаллами.

Пилот потирает виски натянуто выдыхает и, подняв квёлые глаза, говорит:

—Я помню, что дарил Людмиле нечто, но что именно — как отрезало? Помню она из этого сделала серьги и носила их, но самих серёг в памяти нет. В голове крутится образ момента, когда я предъявил что-то комиссии, но что именно, никак не вспомню. В памяти мелькает образ того, как прятал нечто от всех, а что именно — загадка! И ключевой момент контакта помню отлично, дальше я вынимаю руку из «Пиллара», чувствую в ней что-то вроде есть, но рука кажется пустой, нет связки памяти ощущения и зрительного образа, он просто исчез. Вот так.

—Что ж мне всё ясно, — Вин качает головой делая стилусом пометки в виртуальном экране, затем встаёт и сообщает. — Пойду подготовлю доклад для начальства.

Глава 17. Итоговое заседание.

Глава. 17 Итоговое заседание.

Несколько дней Торсон прибывает в покое, никто не тревожит, но все еще изолирован от внешнего мира. Свободное время тратит на подтягивания физической формы до былых кондиций, чтение-любимое занятие, а иногда выделяет несколько часов на просмотр художественных фильмов или документальных. Погружаться в текущую информационную повестку нет ни смысла, ни желания. Следит за обсуждением инцидента тем более не хочется, информационный поток явно напитан негативом, а его и так в избытке, зачем нагружать сознание одномоментным бредом.

И вот настаёт день, когда к нему в каюту входит Вин, по его напряженному лицу и сочувственному взгляду, затворник понимает, что одинокая беззаботная жизнь закончена. Передышка подаренная судьбой использована до конца.

Шварц медленно поднимается, поправляя парадную форму. Движения выверены и спокойны, он знал, что настанет этот день, внутри мандраж и всё сжимается в тугую пружину. Чувствует себя смертником перед оглашением приговора.

— В Комиссии ведь другие люди, верно? — интересуется Торсон, не из любопытства, а чтобы потянуть время.

— Да. Председатель — генерал Шалендра Матур, — Вин отступает к дверям, пропуская его вперед. — Я, сейчас прямо оттуда. По мне только что озвучили решение.

— И как? — Шварц на секунду задерживается, пытается вытянуть из дока хоть какую-то информацию, да и время тянет.

— О том, что решили по мне, поговорим после, — отрезает Вин, не давая шанса на отсрочку. — Тебя ждут. Поспеши.

И вот похожее на прежнюю комнату встреч помещение, всё так же один стул с его стороны, а за преградой с силовым полем комиссия из трех военных. Стоят перед столом и внимательно наблюдают за входящим. По центру — председатель, генерал Шалендра Матур, смуглый, крепко сбитый мужчина, с проседью в волосах, с характерными крупными мочками ушей. Справа адмирал, смотрит бесстрастно, явно с азиатского чертами, взгляд застывший кажется стеклянным, в коротких волосах едва приметна седина. Слева конопатый мужчина европейского типа с коротким «ёжиком» огненно-рыжих волос и погонами генерала спецвойск, рассматривает Торсона с интересом, нечто хищное мелькает в глазах.

— Торсон Шварц, — начинает Матур. Голос глубокий, властный не терпящий возражений. — Я генерал Шалендра Матур, председатель КАОДа-12. Прежний состав комиссии по известным вам причинам расформирован, так что неоконченное дело продолжаем мы!

Шварц тянется как на параде, идёт чеканя шаг, достигнув линии стула, отдает четкий, полагающийся поклон, похожий на глубокий кивок.

—Здравствуйте генерал!

— Прошу вас господа присаживайтесь, — предлагает Матур, первым садясь за стол, — Оглашение документа займет некоторое время.

Воённые, без слов усаживаются за стол, а когда занимает свое место и Шварц, председатель движением руки выставляет перед собой голубоватый виртуальный экран:

—Итак, мы собрали воедино все факты и данные, а профильные специалисты провели анализ имеющихся данных. И вот к чему пришла комиссия:

Генерал зачитывает итоговый документ, перечисляя сухим безэмоциональным голосом, все факты и детали событий связанных Пилларом, а также последовавшие за этим происшествий. Торсон слушает молча, с мрачным выражением лица, хотя некоторые подробности тех событий успел частично позабыть, но их новое прочтение заставляет сердце трепетать, от чего кулаки сжимаются сами, а иной раз хочется в голос выругаться. Для слушателя это практически безжалостное возвращение в прошлое.

Наконец, председатель добирается до событий, по сути последнего заседания комиссии и в подробностях освещает события злополучного дня. Что-то для Торсона предстаёт в новом свете, а что-то полностью стерто из памяти и ему эти выкладки внове.

—Комиссия пришла к заключению, что вы Торсон Шварц, являетесь прямой причиной случившихся событий. Однако учитывая тот факт, что вы находились под контролем чужого разума, мы не рассматриваем вас как злонамеренного виновника. По сути вы — всего лишь жертва в данном инциденте, как и другие. Но, принимая во внимание факт, что вы являлись носителем, то мы выносим следующее решение!

Генерал на мгновение прерывается, подняв глаза от призрачного экрана, оценивая сидящую перед ними личность. После паузы, говорит несколько громче четко расставляя акценты, от чего голос звучит максимально весомо:

—Торсон Шварц, ваше пребывание на Земле — категорически неприемлемо! Более того, ваше нахождение во внутренних пределах Солнечной системы — включая все планеты и космические объекты вплоть до орбиты Юпитера и его спутников — является крайне нежелательным!

—Что это значит? — задаёт вопрос Шварц во время появившейся паузы, ладонью стирая испарину выступившую на лбу, несмотря на относительную прохладу в комнате.

—Итак, — игнорирует реплику Матур. — На основании вышесказанного, мы пришли к решению предоставит вам три возможности: Первое: пустая комната, пистолет и один патрон. Если вы намерены решить проблему делом чести!

На что пилот лишь криво ухмыляется, хотя если бы не Людмила, то это был бы вполне реальный вариант для него, даже заманчивый, но не сейчас.

— Второе, — продолжает председатель, не ожидая реакции. — Вы можете выбрать для проживания любой объект за пределами орбиты Юпитера. Есть хорошая исследовательская станция на Титане.

—Или Макемаке, — с горечью добавляет Шварц, криво улыбается, морща нос.

—Если хотите, то будет вам и Макемаки, — заявляет Матур, не поведя даже бровью.

—Я подумаю, — машинально произносит Торсон, почти свыкшийся с этой мыслью.

—Третье, — продолжает генерал, коротко посмотрев на него. — Вы можете отправиться на поселение во вновь основываемую колонию на планете «Аврора».

Смотрящий в пол Торсон, резко вскидывает голову, внимательно разглядывает Шалендру Матура. Такого поворота он не ожидал. И док ему не говорил о том, что готовится колонизация планеты, пребывал в блаженном неведении.

—Ваше решение, господин Шварц, — голос председателя холодный и скупой на интонации, но в то же время требовательный приказ. — Времени у вас две минуты, иначе мы будем действовать в рамках второго пункта, притом сегодня же.

— Я выбираю поселение на новой планете, — помешкав несколько секунд объявляет Торсон, не громко, но твёрдо.

— Да будет так! — объявляет генерал громогласно припечатывает рукой стол будто ставит жирную точку в деле. — Решение принято! На сим объявляю, что КАОД-12 официально завершён! Всё решения принятые по делу, окончательные и пересмотру не подлежат.

Военные синхронно, следуя примеру генерала, встают. Пилот как на автомате следует их примеру.

—Господа, — объявляет Матур. — Все свободны.

Участники один за одним покидают помещение, не обращая внимания на «жертву» будто и не было его никогда. Лишь генерал на минуту задерживается в дверях обращаясь к пилоту:

—Удачи тебе парень на новом месте! Да хранит тебя бог!

Выходит.

Торсон в некотором смятении остается стоят, пытаясь понять, чего он чувствует. В груди странная пустота, ни обиды, ни волнения, ни радости… Даже страха нет, или горького привкуса обиды человека незаслуженно подвергнутого наказанию.

Дверь за перегородкой отворяется вновь и в проёме показывается знакомая фигура пожилого человека.

—Лео! — вскидывает голову Торсон.

—Здравствуй, Тор, — здоровается Парро, устало улыбаясь. — Рад тебя видеть!

—Здравствуй, Лео, — улыбается в ответ пилот. —Я тоже рад!

—Тор, ты прости меня, за то, что я втянул во всё это Людмилу Акимову.

—Вы тут не виноваты, это я её втянул в историю, тут только моя вина. По сути всучил ей «троянского коня».

—Мы теперь знаем как вы пронесли «контрабанду» — кивает Парро, — в промежутке между корешком и капталом книги Толстого, благо она большая.

—Именно так я их пронёс, — понуро свешивает голову Торсон, проводит рукой ро предплечью.

—Там остались молекулярные следы объектов, так и установили. — сообщает Лео, а затем вздергивая бровь, — Вы помните о кристаллах?

—Нет, я помню только то, что я там что-то прятал, и следуя логике, то это должно быть именно те злосчастные рубины.

—Может и к лучшему Тор, что ты про них забыл.

—А как же… — начинает было Торсон.

— Уже завтра, — прерывает его Лео понимая чего хочет спросит тот. — Вы увидитесь с ней завтра. Вам уже выделили комнату на двоих в общей зоне. Шалендра Матур еще утром дал принципиальное согласие на ваше воссоединение. Кстати, там же ждёт тебя и та толстенная книга, можешь забрать её.

—Спасибо, Лео! — а глаза горят огнем счастья.

—Рад за тебя Тор, хоть в чем то тебе повезло, не смотря ни на что.

—Слушай Лео, а мы ведь сделали это, мы спасли программу межзвездных исследований.

—Ты прав, Тор, все вышло не так как хотелось, можно сказать самым необычным способом, но по факту спасли. Вот только программа теперь под управлением военных. Не знаю, хорошо это и плохо!?

—А как же теперь ты Лео?

—О со мной всё хорошо, — сообщает Парро, улыбаясь краешками губ. — Я теперь начальник оперштаба по подготовки поселенческой экспедиции, готовлю три звездолета к отправке.

—Целых три?

—Да три, ваш «Персей» проходит экстренное переоборудование и оснащение. Расконсервировали «Хронос» и «Андромеду», на них идет оснащение и погрузка необходимого, правда «Андромеда» пойдёт в основном как грузовой корабль с минимально необходимым экипажем в 600 человек.

— Здорово! А как там остальные?

—Большинство из членов комиссии так же выбрали поселение, как и почти весь ваш экипаж. Кстати, имей ввиду, половина этих людей тебя, скажем так — недолюбливают. Треть относится нейтрально и только малая часть лояльна к тебе.

— Переживу, — с серьезным видом кивает Торсон. — А как там министр?

—Гурзани, бывший министр, он теперь официально на пенсии, — сообщает Парро. — А к происшествию Сайфер отнесся философски, зла на тебя не держит. А вот Жоаким слышать о тебе не желает. И как ни странно сошелся с Филиппом, они теперь не разлей вода.

—С капитаном Перейрой?

—Именно! Но они не летят, остаются как и Гурзани на Марсе в закрытом поселении, будут жить под надзором. Как в общем и еще почти сотня человек, в основном люди старшего возраста.

—Понятно! — кивает Торсон.

—И еще кое-что, — дополняет Лео, — Согальдо изменил свое отношение к космосу. Теперь он горячий сторонник создания колонии на Авроре, поддерживает планы по превращение её в буферную зону между космосом и Землей!

Они продолжают разговор еще какое-то время, перескакивая с технических деталей на личные новости иной раз и вовсе на всякие мелочи. Но как всегда это бывает, любое общение подходит к концу, вот их встреча завершается.

—Вот и все, — шумно выдыхает Леопольдо Парро, — Тор, мы больше не увидимся, был рад нашему повторному знакомству.

—Я тоже был рад! — отвечает пилот, сглатывая мешающий ком в горле.

—Жаль, что больше не могу пожать тебе руку.

—Хорошо, что мы вообще смогли еще раз увидеться.

—Прощай Тор и счастливого тебе пути!

—Прощай Лео и счастливо тебе оставаться!

Они прощаются и расходятся каждый к своей судьбе, к назначенному для каждого месту.

Уже вечером заявляется знакомый охранник еще по Комиссии, тот, что катал на лифте. Разговаривает вполне дружелюбно, но темы с комиссией старательно избегает. Помогает Торсону добраться до новой двухместной каюты, его временным жилищем на ближайший год, пока не будет позволено перебраться на «Персей».

Торсон едва успевает осмотреть место жительства, определится с вещами, как в дверь каюты кто-то ломиться, не через электронное оповещение, а тупо долбит в дверь. Кто-то свой из «персейцев», чужие так не делают.

Даёт команду автоматики на открытие и в каюту ураган врывается Кей. Он в два прыжка подлетает к Торсону и заключает в крепкий захват:

—Тор, дружище, здорова! — приветствует Кариясу пытаться задушить в объятьях друга.

— И я тебя, Кей, рад видеть! — более сдержанно приветствует Шварц друга, стараясь не сильно сжимать объятия, но лицо искажает широченная улыбка.

—Ну, наконец-то нам можно видеться!

—Да уж помытарили нас специ.

—Слушай Тор, как у тебя с памятью? — с участием заглядывает в лицо Кей. — Я вот последний день совсем не помню. Вообще, ничего. Представляешь.

—В целом нормально, вот только пропали куски связанные с рубинами.

—А я вообще о них не знал и если бы мне их не показали в записи так бы и улетел в неведении, что там было?

—Вот, теперь знаешь!

—Стой Тор, я тут тебя хочу кое с кем познакомить.

Он подскакивает к двери и заводит невысокую девушку азиатской внешности, она выглядит почти невесомой и даже кукольной в традиционном наряде, передвигается бесшумно, мелкими шажками, при этом смотрит в пол, будто ей не достаёт смелости взглянуть в глаза чужому человеку.

—Вот, знакомься! — Кей берёт девушку за руку и предупредительно подводит ближе. — Это Такако Кариясу, моя жена.

—Очень рад, — здоровается Торсон с девушкой, легкий поклон под искреннюю улыбку.

В ответ она скромно потупив взгляд вежливо кланяется, как это у них принято.

—Дружище, Тор, ты прости меня, что я не дождался твоего востановления и женился, но Такако бы не пустили сюда без официального статуса. Такие вот дела.

Торсон хмыкнув, открещивается от попыток друга извиниться. Заверяет, что не испытывает ни капли досады — даже наоборот по-настоящему рад за друга. Некая неловкость неожиданной встречи и первого знакомства, неприметно испаряется, разговор течет в старом накатанном за годы дружбы русле — легко и непринужденно. Приятели с перемалывают косточки общим знакомым, обмениваясь последними новостями, сплетнями и с азартом строят планы на будущее. И все это под карим взглядом Такако, следит за друзьями с улыбкой и блеском в глазах. Пока в дверь вновь не начинает настойчиво стучатся. Не использует переговорник — значит свой.

—Войдите, — просит Торсон.

В дверях появляется громада Акселя Боридера

—А ну ка, иди сюда злодей! — загребает Аксель Торсона в охапку и мнет нещадно, разве что не трещат кости.

—Аксель, бродяга, и я рад тебя видеть, — Шварц сам не сдерживается и тискает гиганта от души.

—Всё, всё, всё, — хлопает Боридер его по спине, отстраняется. — Вижу что ты в хорошей форме.

—Аксель, а где же Минерва, — интересуется Торсон выпуская гостя.

—После провода марсиан, она пошла в каюту с детьми, — сообщает Аксель косясь на жену Кея, — мы думали тут будут мужские посиделки.

Кей фразу игнорирует, продолжая сидеть как сидел и Такако никак не проявляет себя.

—Какие ещё марсиане, — хмурит лоб хозяин каюты.

—Все те кто избрал местом пребывания поселение на Марсе!

—А-а, ты про капитана Перейру, Гурзани и прочих, — кивает Шварц, недоумение сползает с лица.

— Да, про ту неполную сотню, что остаются как бы дома, но в марсианском отстойнике. Им еще три дня назад объявили решение. Они были готовы и с утра, ждали отмашки. Как только объявили, что КАОД-12 завершен, так сразу последовало разрешение на старт.

— Так быстро, — выпячивает подбородок Торсон. — Странно все как-то…

—Уж, как есть, — пожимает плечами Аксель. — Артур всё еще там, грустит у смотрового экрана, никак не может поверить, что расстаются навсегда.

И снова удары в дверь, кто-то упорно игнорирует современные технологии.

Дверь отворяется и каются заходит безрадостный Находкин, плечи поникшие, а глаза наполнены печалью.

—Хм, легок на помине, — хмыкает Боридер всплеснув руками. — А мы только что про тебя говорили.

—Привет, Тор, — жмёт руку товарищу Артур, выдавливая из себя улыбку. — Даниэлла Кратт улетела!

—Дана? Как, почему? — ошарашен Торсон, отказываясь верить услышанному.

—Дружище, ты что ничего не знаешь, — вступает в разговор Кей.

—Откуда? — разводит руками Торсон, — я только сегодня вышел из изоляции. Меня будто в карцере держали.

—Да точно, — кивает Находкин всё также натянуто улыбаясь. — Тут дело в том, что у Григория Мартынова очень много родственников и все они очень хорошо приняли Аркадия. Мальчику позволили жить у родни на Земле, потому Дана решила остаться, без сына она никуда не желает лететь.

—А ещё, — с настороженностью в лице сообщает Боридер. — Она тут познакомилась с одним офицером из научного отдела, он отправился с ней. Так что думаю всё у нее будет хорошо.

— Честно говоря, я очень рад за Дану, — смотрит Торсон открыто с доброй улыбкой на губах. — Кто еще отправился из наших на Марс.

—Орсен, — скрестив руки на груди сообщает Аксель.

—Док, а он то чего? — округляются глаза Шварца.

—Тут всё ещё интереснее, — вновь подает голос Кей. — Ты помнишь и Орсена перед вылетом была невеста.

—Да помню и что?

—Она от дока родила дочь, но скрыла это. А сейчас всё вскрылось и дочка, уже старше папаши взяла к себе младшего брата, заботится о нём. Потому док не желает улетать. Говорит, что помурыжат их годик-другой и, когда всё успокоится, им позволят вернуться на Землю.

—Вот и Саймону повезло, Эфа была бы рада… тихо говорит Торсон.

На несколько минут умолкают. Каждый прогоняет в голове свои мысли, вспоминают былое? Слышится лишь шуршание климатической установки да тяжелое дыхание.

—Еще Ли Джун Мин с женой остаётся, а вот оба сына, как и старшая Дочь Перейры, летят с нами.

—И кто будет ведущим пилотом?

—Мы все просили за тебя…, — склоняет вперед голову Аксель, кажется, что смотрит исподлобья

—Право ребята, не надо было.

—Ничего не вышло, ведущим идёт кто-то из военных, — Находкин указывает большим пальцем себе за спину, этот кто-то стоит позади. — Их на три корабля человек восемьсот наберётся, плюс их семьи у кого они есть.

—Главврачом на у нас будет Винпап Ямнарм, — сообщает Торсон. — Он мне рассказал о своем выборе.

— Мы уже знаем, — кивает Артур, — а вот Кей будет за глав штурмана!

— Еще не знаю, меня не утвердили, — отмахивается Кариясу, — вот Аксель идёт старпомом — факт!

—Я только по технической части, — выставляет руку Боридер, морщится как от неприятно запаха. — Мой удел железо, энергетика и двигатели, а главным по гражданской части будет Арчи.

—Да я по сути буду заниматься ровно тем чем занимался всё время на корабле и прежде. скрещивает Арчи руки на груди.

—Стоп, а как же Юрович? — вспоминает Торсон.

—Якоб тоже летит, но не с нами, он перевелся главштурманом на Андромеду, не хочет ворошить старое, они с Кингой полетят отдельно от всех нас, — разводит руками Кей. — «Персей» для Якуба воплощение личных неудач.

—А кто возглавит научную часть?

—Тут нам несказано повезло — Саймон Нгондо, — Находкин выставляет большой палец вверх, лицо озаряет самодовольная улыбка, будто лично ответственен за данное событие. — А на Хроносе руководителем научной группы будет Махари Зером, вот!

—И что Земля отпустит таких зубров в космос, — хлопает ресницами Шварц.

—Их уговаривали остаться. Но эти двое поставили ультиматум, либо им разрешают вернуться на Землю, либо они улетают со всем. Как понимаешь, на Землю их не пускают.

—Вот так просто?

— Ха, слышал бы ты Тор, как Зером крыл их всех на чем свет стоит. А вот Нгондо сказав просто «Прощайте» больше ни с кем из них не общается, будто нет для него более Земли. Эти двое хотят на новом месте организовать «всё как надо» ну, или так как они эту надобность видят.

—Так, что летим мы все на Аврору.

—Слушайте, — хмурит лоб Торсон. — Аврора это случаем не от Айзека Азимова из «Я робот»?

—Ага, не только ты НФ классику читал в полете, - Кей складывает руки вместе, разводит ладони так, будто открывает книгу. - Видать и на «Драконе» такие же любители имеются.

—Стоп, а почему у нас ничего не булькает, — возмущается Находкин, делает строгое лицо с недовольством произнося фразу. — Почему стол пустой. Я думал мы отметим окончание КАОДа.

—Друзья, я не буду, — Торсон выставляет руки вперед. — Не сегодня.

—У него завтра важное мероприятие, — прикрывает Боридер рот ладонью от Шварца, говоря в сторону Артура. — Зеленоглазка заезжает. Надо быть в форме.

Лицо Торсона Шварца розовеет.

—Ну хотя бы чаю, предложи что ли, — понимающе улыбается Находкин.

—Я тут еще ничего не знаю, что тут и как? — разводит руками Торсон.

—Я сделаю вам чай, — спешно встаёт Такако, говорит негромко на своём языке, даже тише ретранслятора переводящего её слова.

—Да, дорогая, — поддерживает её Кей, — позаботься, пожалуйста о нас.

Разговор продолжается, обсуждают данные о планете. Торсону сообщают её параметры. Много спорят о том как лучше и где им обустроиться. Сетуют, что будет холодно, ведь средняя температура на планете всего минус семь градусов Цельсия. Наклон орбиты не большой, чуть меньше двенадцати градусов, значит сезонные колебания там слабо выражены, порадовало, что год там длится 335 суток, удобно будет считать. И многое другое, что только можно обсудить.

—Жаль, что мы не все полетим к новой планете, часть наших остаётся на Марсе, — протяжно вздыхает Артур, в задумчивости покачивая головой.

—Они марсиане, а мы аврориане, — давить широкую лыбу Боридер.

—Скорее уж таукитяне, — хмыкает на это Находкин.

—О, а я знаю эту песенку! — в свою очередь добавляет Шварц, и тут же затягивает по-русски куплет. — У тукитян вся внешность — обман, — тут с ними нельзя состязаться. То явятся, то растворятся…

—Но таукиты — такие скоты, — подхватывает Находкин, — наверное, успели набраться: то явятся, то растворятся.

И оба заходятся в смехе.

—Это прямо про нас, — сообщает Арчи, утирает выступившие слёзы.

Кей и Аксель переглядываются с округленными глазами. В ответ Кариясу передёргивает плечом.

—Надо будет с оригиналом ознакомиться, — почесывает затылок Боридер. — А то пахнет отсебятиной.

—Чай готов, — вновь вещает ретранслятор Такако громче чем она говорит.

Веселье прекращаются и все тянутся к столу, где юная женщина расставляет парящие чашки.

Позже когда всё наконец расходится, Торсон задерживает Находкина и немного помявшись начинает:

—Завтра придёт Людмила, я это…

—Предложение будешь делать!? — с хитринкой на губах довершает за товарища Артур, запускает руку себе за пазуху.

—Да намерен! — Торсон отбрасывает хождение кругами.

—Вот, — протягивает открытую ладонь Арчи в которой покоится пурпурная коробочка в бархате. — Пятнадцатый размер. Я навел справки.

—Блин Арчи, как ты…

—Да зная тебя, понял, что ты это дело так не оставишь.

—Спасибо! Я тебе все…

—Брось, это подарок от всех нас - вам, так что не вздумай заниматься компенсацией!

—Благодарю, — с трепетом принимает коробочку Шварц. — Надеюсь там нет рубинов.

—Нет, — мотает головой Находкин, — чистое золото, без камней.

И снова достаёт из-за пазухи такую же коробочку, протягивает товарищу со словами:

—А это пара к нему на твой палец!

—Ах, ребята, удружили так удружили.

—Заканчивай, — грозит пальцем Артур. — И не затягивай с этим делом.

Оставляет зависшего над кольцами Шварца, Артур с одобрительной улыбкой выходит за дверь.

Утро нового дня. Торсон мнется перед единственным переходом из обычной зоны станции в закрытую. Выйти ему через эту дверь впредь не суждено, но она войти может. Должна прийти с минуты на минуту. Как же долго тянутся эти минуты, тягучие как время в пространстве, иные годы летят быстрее чем эти томительные секунды. Рядом никого, знающие тактично не вмешиваются. Даже перекинуться парой слов не с кем. Что же это за изуверства, заставлять их ждать. Явно это происки военной администрации станции. Вполне возможно хотят помучить их напоследок. Дверь перехода отворяется и вот выходит она, катит за собой вещевой чемоданчик, в строгом бежевом жакете в паре с платьем.

Вот он миг. Торсон отбросив все лишнее быстрым шагом спешит к ней на встречу. Людмила бросает поклажу и чуть ли не бегом устремляется к нему, шаг и они сливаются в объятиях. Долги жаркий, пьянящий поцелуй. А вселенная вокруг просто испарилась, нет ничего ни людей, ни звезд, ни пространства — только их объединённая вселенная.

—Люда, — набирая в легкие воздух произносит сипло Торсон.

—Тор, — тихо как всхлип отвечает она сияя от радости.

И снова экзальтация поцелуя.

—Наконец-то мы вместе, — я просто счастлив, шепчет ей Торсон и смотрит на нее во все глаз не в силах оторваться, чувствуя в руках её гибкий стан.

—Я не меньше твоего рада, — вторит она, так же не разрывает зрительного контакта, крепко держится за его плечи.

— Постой, Люда, — отступает Торсон, запуская руку в карман.

—Что такое, - мерцает во взгляде непонимание.

— Я не романтик и специально не готовился, — опускается Торсон на одно колено. — Может обстановка не подобающая и обстоятельства не те. Но я не могу откладывать главное на потом.

Он преданно, с к глазам полными надежды смотрит, на неё и протягивает открытую ладони с колечком на пурпурном бархате.

—Людмила Павловна — предлагаю тебе руку и сердце, - но тут же отмахивается облизав губы. — Люда выходи за меня!

—Да! — просто без наигранности соглашается она, протягивает пальчик для колечка.

Торсон ловко надевает желтый кругляш на тонкое и трепетное творение природы — безымянный пальчик Людмилы!

И не разрывая контакта подхватывает её на руки роняя всё лишние и не заботясь о всяком хламе, заключает девушку в объятия, сливаются оба в поцелуе наполненном страстью и нежностью.

—К чёрту всё, — почти рычит Торсон оторвавшись. — Мы отправляемся к нам домой.

Несёт её не чувствуя веса, не обращает внимания на все вокруг. Нет больше мира, есть только их единение.

Торжество по случаю заключения брака организовывают скоро. Создают трансляцию для тех кто на Земле, и по причине карантина не может прибыть на мероприятие. Торсон знакомится с родными Людмилы, только всё дистанционно. Видно, что особой радости они не испытывают, но и и против слов не говорят. Желают всего того, что желают в таких случаях. Сетуют на невозможность живого общения.

В живую на церемонии не так много людей как могло быть. В зале находятся Боридер с Минервой, Кей с Такако, Находкин с подругой, новый капитан «Персея» в ранге адмирала заглядывает чтобы поздравить молодых. На часок заглядывает Кинга Юрович, приносит привет от Даниэллы. В гости, чуть припоздал, является и старший сын Джун Мина — Браин Ли с теперь уже женой, Паолой Ли — дочерью бывшего капитана Перейры. Приходит Вин с подарком от Парро, коробочкой с небольшими серьгами с рубинами и запиской гласящей: «Эти взамен утраченных» — Обмениваются шутками по поводу. Но Людмила их тут же одевает, не так эффектно как раньше, но ей к лицу.

Наконец, они семья и могут строит совместное будущее вместе, они не одни, да теряют связь с родными, но рядом есть люди которые поддержат. Да полно тех, кому они не по нраву, но тем ценнее участие всех кто близок им.

Время идет, бегут недели, месяцы и вот будущие переселенцы один за одним перебираются на «новый-старый» дом «Персей». «Хронос» уже летит, идёт по траектории разгона, невооруженным глазом его и не найдёш на просторах всёленной.

Людмила и Торсон не спешат, они по просьбе родных и лично Леопольдо Парро задерживаются, к ним попрощаться спешит Людмила Николаевна Кальтберг, страстно желает повидать, в последний раз, единственную внучку, простится ней. Уж так получается, что успевает прибыть только в последний день пребывания их на станции Мир-5.

Но их ждёт катер под управление Кея Кариясу, он лично доставит последних пассажиров на звездолёт. Ведь на завтра намечен старт.

И будто дежавю, они вдвоем в комнате для встреч, перед прозрачной перегородкой, ждут явления родственницы. Людмила время от времени поглаживает заметный животик, ему уже шесть месяцев. И каждый раз девушка улыбается, озаряет пространство радостью, замещая не бывающее здесь солнце.

Входит подтянутая стройная женщина и время будто замирает. Всё так же подтянута, в строгом темном костюме, который не скрывает её стройности. Но когда они встречаются взглядами, Торсона берёт оторопь — её зеленые глаза, когда-то напоминавшие изумруды, теперь выглядят тусклыми, затянутыми дымкой. Приметные морщинки изменили её лицо, превращая в карту прожитых лет. И всё таки, несмотря на эту тень старости, в каждом движении, в повороте головы, в этой сухой, но легкой манере держаться, безусловно просматривается та самая Людмила Горина, которую он знал когда-то.

—Здравствуй, Торсон, а ты почти не изменился! — осмотрев Шварца с ног до головы, первой начинает Людмила Кальтберг.

— Привет бабуль! — весело приветствует родственницу девушка.

—Здравствуй, Людочка! — теплее произносит она, внимательно осматривая её и чуть дольше задерживаясь на выпирающем животике.

—Чернов, ты решил мне так отомстить, — метает Кальтберг глазами молнии. — Кражей моей любимой внученьки.

—Ну, вот здрасти, — выходит из ступора Торсон. Горина звала его Черновым только в минуты крайнего недовольства его персоной. А он об этом уже совсем забыл.

— Бабуля, никто меня не крал, я так сама решила, — хмурит брови Акимова.

—Людочка, ты все ещё не разумное дитя… — пытается увещивать Людмила Николаевна.

—Бабушка! — обрывает её Люда. — Мне всё равно на Землю нельзя.

—Но можно на Марс, — Кальтберг умоляющим взглядом смотрит на внучку. — Прилетела бы ко мне, мы бы с Антошой о тебе позаботились…

— Баба, ты сама подумай, — раздувает ноздри Акимова. — Вот человек, герой твоих рассказов, сказка из моего детства — принц из историй! И как ты думаешь, кого я выберу — героя своего детства? Или рассказчицу о нём?

Пожилая женщина заливается краской, но в остальном владеет своим лицом.

—Жаль что всё так вышло, — пытается оправдаться мужчина.

Кальтберг пристально смотрит на него, но нет во взгляде пращения.

—Людмила Николаевна, ты уж извини нас, но как-то это уж завертелось всё вдруг, — пытается разрядить напряжение Шварц.

—Ты бы мог связаться со мной…

—Не мог! — мотает головой Торсон. — Тебе объяснит почему или еще помнишь? Альцгеймер головку ещё не посетил.

—Ну, язва же ты Чернов, — раздуваются ноздри пожилой женщины. — Теперь ты будешь попрекать меня ошибками молодости…

— Давай не будем выяснять отношения через столько лет — это бессмысленно, — морщится Торсон выставляя открытую ладонь.

Она молчит с отблеском грусти в глазах разглядывает обоих. Потом вновь обращает внимание на животик Акимовой:

—Вы уже знаете кто будет?

—Мальчик, — Люда сверкая блаженной улыбкой, поглаживает выпуклость.

—А имя придумали? — хмурое выражение исчезает с лица Кальтберг.

—Иван! — приглядывается будущая мама с мужем.

—Арончик был бы горд, — что-то поблёскивает в глаза Людмилы Николаевны. — Ты ведь хочешь назвать в честь прадеда!?

—Да, в честь него, — кивает девушка.

—Я рада, — тепло улыбается Кальтберг, но через мгновение вновь возвращается тень недовольства. — Вот только с фамилией не повезло. Иван Шварц — не красиво.

—Мы можем дать ему мою фамилию, — Люда успевает первой вклинится разговор. — Тор настоял, чтобы у меня была двойная. Я теперь Шварц-Акимова!

—Иван Шварц-Акимов, — Людмила Николаевна пробует на звучание новое имя. — Еще хуже, даже Чернов-Акимов - не звучит!

—Зато Черногорина — блестает! — со злой ноткой бросает Торсон.

Кальтберг пристально смотрит на него, раздувая ноздри, набирает воздух намереваясь, очевидно, сказать что-то едкое.

—Бабушка, ты же с дядей Антоном прилетела, где он? — вновь успевает Акимова, препятствуя зарождению ссоры. — Надо же попрощаться.

—Деда Антон! — миролюбиво отвечает Людмила Николаевна, поправив внучку. — Он не желает видеть Торсона, устроит с тобой отдельную трансляцию.

—А, где он сейчас?

—Они у Леопольда Парро в кабинете, вдвоем закрылись, ругаются.

— Бедный Лео, — непроизвольно выдаёт Торсон.

—Кто? — вскидывается женщина, — Парро бедный?

—Ну, да, — чуть хмурится Шварц, — попал под пресс Синего!

—Ты, Чернов, многого не знаешь, — с нажимом, чуть сузив веки, говорит Людмила Николаевна. — Этот твой Лео, пройдоха и жуткий интриган. Подседел моего Антошеньку.

—Это как? — Торсон замирает, брови приподнимаются собирая морщинку на лбу, челюсть слегка отпадает.

—Он пустил слух, что Антоша изоляционист и загубит всё дело, — с возмущением говорит Людмила Николаевна

—Ну, так Синявин же изоляционист, по своим взглядам?

—Причём тут личные взгляды и карьера!? — женщина смотрит на него с укором, как на глупого подростка. Раньше она так на него не смотрела, это что-то новенькое. Стоп, так на него смотрел Антон, еще тогда после ссоры.

Позади молодоженов открывается дверь.

—Торсон, Людмила, нам пора, — это голос Кея разрывает напряжение по обе стороны преграды.

Увидев госпожу Кальтберг, чуть удивленно качает головой, в знак приветствия, спешно затворяет дверь.

—Это что, Кей? — чуть приподнимаются брови женщина.

—Да, это дружище Кей! — блеснув сдержанной улыбкой, сообщает Торсон.

—Господи, ребята, какие же вы всё молодые! — в уголках глаз проблескивает отсвет влаги.

—Время нас отпустило, — со странной интонацией вторит ей Шварц.

—Кажется, вам пора! — кивает на дверь Людина бабушка.

—Прощай бабушка, — с тоскливой ноткой в дрожащем голосе прощается Люда, не таясь утирает слезы.

—Прощай Горина! — со вздохом произносит Торсон, отводит взгляд, где все же блестят бриллиантовые переливы.

—Прощайте ребята, берегите друг друга, — на лице скорбная мина, взгляд угасший и кажется из Людмилы Николаевны вынули стержень. — Счастливого пути!

Она резко отворачивается и держа горделивую осанку четким шагом покидает комнату встреч. Уходит ни разу не оглянувшись.

Стоят замерев двое, смотрят через панорамное окно станции Мир-5. Наблюдают как «Персей» медленно разворачивается, неумолимо беря курс к далёкой цели. Ещё немного и огромный звездолёт растворится в пустоте космоса, унося прочь невольных изгоев к другой звезде. Там летят не просто люди, а в каком то смысле лучшие представители человечества. Кого-то из них Земля не приняла, некоторых отторгла, а иные улетают по собственной воле, их не так много тех, кто решился на билет в один конец. Ведь всем им не суждено вернуться на Землю, они не увидят всех тех, кто составлял их обычный пласт общения — ни родных, ни друзей, да и просто случайных знакомцем. Всё это останется здесь. Впереди ждёт лишь бесконечность - растянутся в пространстве и времени.

—Как думаешь, они справятся? — Шалендра Матур в задумчивости сводит руки за спиной, неотрывно следит за махиной корабля.

—Эти, — многозначительно тянет Леопольдо Парро, складывая руки на груди, в голосе звучит непоколебимая уверенность. — Точно справятся, они прошли через такое… Что им холодная планета.

—Жаль, что мы не узнаем, — голос, вопреки внушительной и строгой внешности, звучит неожиданно мягко, с ноткой грусти.

—Узнают другие, — Парро поворачивает голову к собеседнику, дарит понимающую улыбку. — И полетят к ним еще страждущие новизны, испытаний и вызовов, о которых мы даже не в состоянии вообразить.

—Хорошо, — кивает Матур. — Я буду за них молиться.

Молчат наблюдая за маневрами межзвездного корабля. Могучий ковчег уносит хрупких созданий, искру человечества, в немыслимые дали, навстречу новым горизонтам бытия.

—Я думаю, Лео, — обхватив подбородок начинает генерал, прерывая затишье наполненное грустью. — А ведь это был контакт.

—Думаешь? — с сомнением в голосе покачивает головой Парро.

—Я тут размышлял, — продолжает Матур. — Почему мы люди решили, что первый контакт с иным разумом будет идти по нашим, правилам, как мы хотим и когда пожелаем. Что он будет вестись под нашим контролем и под наши чаинья.

—Действительность оказалась иной, — пристально наблюдая за «Персеем» задумчиво покачивает головой Лео. — А мы не поняли, что с нами пытались установить связь.

—А они? — в темных глазах Шалендры плещется почти детское любопытство.

—Они же просто нас не поняли, — отвечает Парро, состроив брови домиком и скосив глаза в сторону товарища.

—Из всего этого я делаю вывод, — вновь сцепляет генерал руки за спиной. — Нас заметили и нам просто так не отсидется.

—Верно, — кивает Лео не отводя взгляда от звездолёта. — И у нас сейчас только один выход — идти вперёд и не сбавляя темпа!

Они умолкают. «Персей» прекращает маневры, но подчиняясь инерции продолжает плавно лететь в пустоте. Какое-то время ничего не происходит. Секунда, другая — и вдруг из трёх отражателей вырываются протуберанцы энергии, расчерчивают яркими молниями пустоту космоса. Это результат столкновения в магнитных ловушках корабля — вещества и антивещества. Звездолёт стартует. «Персей» вздрогнув, набирает мощь, устремляясь в бездну космоса.

Глава 18. Эпилог.

Эпилог.

Спустя семь лет, относительных лет, но не менее долгих чем обычные, три звездолёта, преодолев почти двенадцать световых лет, выходят из режима торможения. Они направляются к системе желтого карлика, где вращается в зоне обитания планета, напоминающая белоснежный шар — Аврора, опоясанная широкой синей лентой океана в экваториальной зоне.

Первым идёт «Хронос», за ним следует «Персей», а замыкает строй «Андромеда». На борту «Хроноса» и «Персея», помимо экипажей, находятся по две с половиной тысячи переселенцев. «Андромеда» же, как грузовой корабль, перевозит всё необходимое для основания новой колонии, имея на борту лишь минимально необходимый экипаж. После разгрузки корабль ждёт судьба орбитальной станции. «Персей» же, выполнив миссию по транспортировке, должен в автоматическом режиме вернуться в Солнечную систему.

«Хронос», высадив пассажиров и оставив часть груза, после оказания помощи на начальных этапах освоения, должен отправиться к следующей цели межзвёздного исследования — звезде Тигардена. По завершении экспедиции корабль вернётся на эту же планету - Аврору, а затем передаст на Землю лишь отчёты и заключение КАОДа.

На борту «Персея» царит оживление. В центральном парке корабля роботизированные помощники деловито перемещают длинные рулоны углеродной сетки, старательно избегая столкновения с посетителями зоны отдыха, коих сегодня больше обычного. Скоро завершится торможение, и «Персей» займет орбиту вокруг цели экспедиции. Наступит невесомость, поэтому растительность парка нужно надежно закрепить у основания, чтобы избежать хаоса до момента её переноса в специально подготовленные помещения на поверхности планеты, где будет обеспечена приемлемая температура.

В центре парка, на гигантском панорамном проекторе, который виден из любой точки общественной зоны, транслируется сообщение капитана. На фоне изображений, полученных ещё тринадцатой экспедицией, он информирует о скором начале показа панорамы холодной планеты, снятой уже их спутником. Над изображением мелькают цифры, отсчитывающие время до начала трансляции.

Примерно на полпути между проектором и входами в жилые зоны, на искусственном взгорке, откуда видна вся парковая территория, на одной из аллей стоят и беседуют двое. Один, с короткой, почти седой шевелюрой, одет в униформу технической службы. Его спутник, смуглый мужчина с темными волосами, тронутыми едва заметной сединой, носит типичное облачение сотрудников научного отдела.

Разговаривают вяло, нет энтузиазма в их речах, каждый из двоих время от времени бросает взгляд на табло отсчета или просто озираясь по сторонам.

В этот момент от одного из выходов жилой зоны, на настоящем скакуне, приближается мальчишка лет семи-восьми. Он оседлав пластиковую палку, к которой сверху прикреплена картонная фигурка, изображающая, по всей видимости, морду какого-то животного. Его движения сопровождаются соответствующими звуками:

— Но родимая, пошла! Тык-дык, тык-дык…

— Смотри кто к нам идёт, — с шипящей ноткой обращается смуглый к собеседнику, внимательно следя за пацаном.

— Вот только не надо, не цепляйся к нему, — пытается предостеречь седовласый.

— Эй! Черноким, — обращается к мальчугану научник используя его местное прозвище. — Куда поскакал?

— Туда, куда Макар телят не гонял! — останавливается мальчуган, вздёрнув подбородок и подбоченившись одной рукой, смотря недружелюбно на парочку. — Чего надо?

— А ты чего такой дерзкий? — играя жвалками вопрошает тёмноволосый.

— А чего вы цепляетесь? — невозмутимо, вопросом на вопрос отвечает парнишка.

— Ладно-ладно, — примирительным тоном выдаёт научник, выставляя открытую ладонь вперёд. — Батя то чего делает?

— Магичит! — вновь вздергивает парнишка подбородок. — Вот расскажу ему, так он на вас быстро нашлёт дурман.

Оба взрослых бледнеют, многозначительно переглядываются, но смуглый уже более примирительно продолжает расспрашивать:

— Ты лучше скажи как там сестрички?

— Близняшки-то, — мальчишка чуть склоняет голову в бок, — да всё у мамки титьку просят, там в животике уже следующий ножкой бьёт, а им всё титьку подавай.

— Ага, скоро у вас пополнение будет, — продолжает научник. — Интересно кто?

— Батя с самого начала сказал, что пацан будет, — с улыбкой сообщает малец. — Он знает!

Взрослые многозначительно переглядываются с почти физически ощутимым напряжением во взглядах.

— Скучно с вами, да и конь застоялся, — с долей безразличия бормочет «всадник». — Но! Тык-дык, тык-дык…

Парнишка скачет дальше по аллее, не попрощавшись и не удостоив взрослых даже взглядом.

— Ну, и чего вы к нему все цепляетесь? — с укором во взгляде ворчит техник.

— Если бы не его батя, — отвечает смуглый, зло сверкая глазами, притопывает ногой. — Меня бы здесь не было. Жил бы на Земле и делал научную карьеру.

— Ты, бы наверное уже сдох, — со снисходительной улыбкой говорит седовласый. — Сколько на Земле лет-то прошло?

— Лет тридцать, точно не скажу, считать надо, — хмурит лоб научник. — Но почему их семейка летит с нами на корабле, не могли их погрузить на «Хронос»?

— Не нам было решать, — со вздохом отвечает техник. — Но к пацану ты всё же не справедлив. И к тому же, если бы не его мать, потребовавшая своё обратно, то где бы мы все были?

— А не слишком ли много этих если, — с явным раздражением отзывается тёмноволосый. — Это стариков сослали на отдаленную марсианскую колонию, доживать свой век, а всех кто помоложе вытурили без права возвращения.

— А некто и вовсе не пострадал, — хмыкнув дополняет седовласый.

— Этот некто драпал сверкая пятками, — высказывается смуглый, мрачнеет лицом, — может и в штаны по пути наделал…

— Не знаю! А ещё он руководил подготовкой экспедиции, — дополняет собеседник.

— Вот-вот, — зло сверкает глазами научник. — Хотел поскорее избавится от неприятностей. А вот почему семейство…

— П-шшш! — прерывает собеседника техник. — Такако, жена главштурмана идёт. Не нужно при ней семейство обсуждать, а то до мужа дойдёт.

Оба учтиво кивают молодой женщине. Она идет неспешно, маленькими шажками, почти семенит, бережно несет на руках девчушку лет двух, малышка с любопытством верит головой, разглядывает всё вокруг. Другой рукой ведёт вторую лет четырёх-пяти, что-то ей тихо говорит. Одета в традиционные наряд их народа, но взгляд особое цепляется за странную прямоугольную обувь в виде скамеечки. Они держаться на кожаных ремешках, которые проходят в прорези белых носок, что разделяют большой палец от остальных. Каждое поднятие ноги сопровождается характерным шлёпаньем, поступь глушит мягкое покрытие тротуаров. А на груди переливается в искусственном дневном свете буквы, что складываются в имя — Кариясу.

— Хватит уже сплетничать, — подводит итог техник, на груди нашивка, глянцево-синяя основа поблёскивает буквами с именем Мартинес. — Пойдём лучше поближе к проектору, время трансляции почти подошло.

— Пошли, — вторит научник, буквы нашивки мерцают золотистым, выстраиваются в Талаз, — посмотрим на наш новый Дом!