Чужая печать

Глава 1. Вторая дверь

До рассвета Нарену предстояло заделать три трещины. Иначе две телеги с садовым маслом останутся за воротами ещё на сутки, а внутренний двор закроют для людей.

Он стоял на коленях посреди пустого двора и скрёб камень. Мороз забрался под воротник и в сапоги. Жестяная кружка рядом покрылась инеем, вода в ней уже затягивалась льдом.

Нарен снял правую перчатку.

— Только попробуй замёрзнуть раньше извести.

Для такой работы он был слишком высок: приходилось сгибаться над самым камнем, пока старый полевой кафтан тянул плечи. Тёмные волосы, обрезанные ножом неделю назад, снова лезли в глаза. Хален говорил, что сосредоточенное лицо делает Нарена похожим на человека, который уже нашёл виновного.

Сегодня виновата была зима.

По плитам вокруг двора шёл неглубокий желоб с серой смесью извести и железной пыли. На заставе его называли границей. Люди и обычный груз перешагивали её свободно. Но если на одежде, коже или товаре оставалась чужая магия, исправная линия удерживала след в одном дворе и поднимала тревогу. Служащие успевали закрыть одну дверь вместо всей заставы.

Ночной мороз вздул смесь чешуёй. Под ней разошлась связка с камнем, и три участка перестали отвечать на прикосновение. Нарен провёл большим пальцем по целой полосе. Из глубины пришло мягкое сопротивление. Над первой трещиной палец не почувствовал ничего.

Он соскоблил мёртвую смесь до чистого камня, отмерил железную пыль и добавил известковую кашицу из кружки. Замазка пахла мокрым подвалом и старым железом.

Из кожаного футляра Нарен достал печать Халена — деревянный брусок с рабочим знаком на торце. Граница принимала ремонт только от того, кто имел право за него отвечать. Ученическая метка Нарена позволяла восстановить старую линию на прежнем месте. Полностью оборванный участок без печати наставника он связать не мог.

Хален пропал сорок три дня назад. Перед последним заданием он оставил Нарену печать и временное право работать от своего имени. Сегодня на закате право истекало.

Нарен вдавил свежую смесь в трещину и прижал к ней знак. Замазка дрогнула под пальцами, вошла в старую борозду и схватилась с камнем.

Первый разрыв снова отвечал.

Нарен перешёл ко второй трещине. Над крышей конюшни бледнело небо. Из стойла донёсся тяжёлый вздох лошади; следом что-то грохнуло, и сонный голос предложил животному немедленно стать колбасой.

Низкий Порог просыпался.

На второй трещине браслет стиснул правое запястье.

Тусклый металлический обруч сидел на руке девять лет. Без замка, без шва, без понятного способа снять. Единственная вещь, оставшаяся у Нарена от семьи.

Он просунул ноготь под край. На коже проступила тонкая красная дуга. Несколько капель собрались там, где гладкий металл прижимался к запястью. Ни пореза, ни царапины Нарен не нашёл.

Он согнул пальцы по одному. Большой послушался, указательный тоже. Мизинец запоздал.

Пульс бил быстро, но ровно. Боли не было.

Нарен прижал к запястью чистый угол тряпки, натянул перчатку и вернулся к желобу.

Когда второй разрыв снова начал отвечать, хлопнула дверь жилого корпуса. На верхней галерее появился фонарь.

— Если решил занять весь двор до открытия, оставь мне хотя бы конюшню, — сказала Ивена Сар. — Она дороже.

Распорядительница спустилась по обледенелым ступеням боком. Поверх ночной рубахи она накинула служебный тулуп и застегнула его не на те петли. Седая прядь лезла ей в рот. Ивена убрала волосы за ухо и посмотрела на две свежие полосы в желобе.

— Я велела разбудить тебя после первого колокола.

— После первого здесь будут возчики.

— Возчики умеют поднимать ноги.

— Особенно когда несут бочку вдвоём и спорят, кто вчера проиграл деньги.

Ивена поставила фонарь у желоба, присела и провела железной иглой над первым ремонтом. Иглу потянуло вдоль линии, но не наружу.

— Держит, — сказала она.

— До следующего сильного мороза.

— За следующий мороз с меня пока не спрашивают.

Ивена сняла с пояса узкую половину деревянной палочки. Нарен достал из футляра вторую. Перед уходом Хален расколол палочку вдоль и отдал Нарену одну часть вместе с печатью. Другую хранили на заставе.

Ивена сложила половины. Неровный излом сошёлся, а выжженное поперёк него заходящее солнце стало целым. Так совет отметил срок поручения.

— До заката, — сказала Ивена. — Потом печать отдашь.

— Я помню.

— Хорошо. Не заставляй меня приходить за ней.

Нарен убрал скребок в петлю на поясе. Правый мизинец не удержал рукоять, и инструмент звякнул о камень.

Ивена протянула руку.

— Покажи.

Нарен сжал пальцы. Перчатка сильнее прижала тряпку к запястью, под браслетом наконец появилась боль.

— Замёрзла рука. Сейчас отойдёт.

— Тогда сними перчатку.

— Третья трещина под воротами. Сначала закончу.

Ивена посмотрела на закрытые створки, за которыми вторые сутки мёрзло масло.

— Заделаешь старую линию и пойдёшь к лекарю. Ничего нового этой рукой не трогай.

— Договорились.

— Я не спрашивала, согласен ли ты.

Нарен поднял скребок левой рукой.

Третья трещина оказалась глубже первых двух. Он вычистил рыхлую смесь, заполнил борозду и прижал печать. Отклик вернулся только по краям.

— Не держит? — спросила Ивена.

— В середине ещё лёд.

Нарен снова снял замазку, выскреб из трещины прозрачную корку и растёр камень сухой железной пылью. Со второй попытки линия ответила по всей длине.

Он прошёл вдоль желоба, касаясь его двумя пальцами. Сопротивление нигде не прерывалось. Теперь во двор можно было впускать масло. Если вместе с бочками пронесут опасный след, граница хотя бы предупредит.

Нарен поднялся. Колени хрустнули так громко, что Ивена посмотрела вниз.

— Ещё несколько лет такой работы, и тебе понадобится ученик.

— От ученика я бы не отказался.

— Колени тоже.

Нарен хотел ответить, но заметил, что Ивена смотрит ему за спину.

У дальней стены стояла вторая дверь — низкая, дубовая, окованная железом. Через неё выводили тех, кого после отдельного осмотра нельзя было вести обратно через общий двор: оправданного путника, одинокого свидетеля, иногда тело. Весной Нарен менял на двери петли и хорошо помнил каждую зарубку возле засова.

Сегодня там было две отметки.

Верхняя, разомкнутый круг, оставалась на прежнем месте. Она позволяла открыть запасной выход после осмотра одного человека.

Нижняя появилась за ночь. Три неглубокие точки соединяла дуга. Дерево вокруг них не было ни обожжено, ни надрезано — его словно продавили с другой стороны.

— Твоя работа? — спросила Ивена.

— Нет.

— Халена?

Нарен присел и поднёс к отметке железные щипцы, оставив между металлом и дверью палец. Щипцы потянуло к средней точке.

Метка действовала.

— Хален ставил знаки выше засова, — сказал Нарен. — Здесь их весной забивает грязью.

Он провёл щипцами вдоль дуги. У краёв тяга исчезала, в середине возвращалась. Но щипцы не могли показать, зачем метка тянула железо.

— Где журнал этой двери?

— В верхней кладовой, под тремя годами плесени и чужих записей.

— Его надо достать до открытия двора.

— До открытия двора мне надо проверить девятнадцать ночевавших, две печи, конюшню и масло, которое мёрзнет за воротами вторые сутки.

— Метка тянет железо. Пока не поймём зачем, эту дверь открывать нельзя.

Ивена сняла с крюка дощечку «Не использовать» и повесила поперёк ручки. Потом проверила засов.

— Эту и не откроем. Остальные ворота тоже держать закрытыми?

Нарен посмотрел на желоб. Отремонтированная граница отвечала ровно. На остальных воротах ничего не изменилось.

— Нет. Граница молчит, остальные ворота тоже. Их открывайте по расписанию.

— А если метка достаёт дальше двери?

— Я проверил желоб и остальные ворота. Там ничего не изменилось. Запирай только эту дверь.

— Так и запишу.

Нарен коснулся футляра с печатью.

— Повтори запрос в совет. Пусть продлят поручение хотя бы до ночи.

— Гонец ушёл вчера.

— Пошли второго через Верхний Порог.

— Ответ до заката не вернётся.

— Всё равно пошли.

Ивена кивнула служащему, который как раз вышел из жилого корпуса с охапкой дров.

— Разбуди Тарена. Пусть седлает мула и готовит письмо в совет.

Первый колокол ударил, когда Нарен мыл инструменты. В жилом дворе распахнулись двери, загремели вёдра. Ивена начала называть имена ночевавших.

Нарен успел смыть известь со скребка. Правую перчатку он не снял.

Второй колокол ударил сразу вслед за первым.

Не по распорядку.

Два быстрых удара. Пауза. Ещё один.

Большая группа у внешнего поворота.

Ивена оборвала имя на середине. На стене закричал дозорный:

— Караван!

Из конюшни ответили лошади. Нарен бросил инструменты в сумку и побежал к лестнице. Ивена поднялась следом, придерживая полы незастёгнутого тулупа.

— Откуда идут? — крикнула она.

Дозорный показал на север.

С башни дорога была видна до дальнего поворота. Между тёмными склонами двигались повозки — шесть, семь, восемь. Люди шли рядом, держались за борта, помогали друг другу не падать. Передовой всадник гнал к воротам лошадь, белую от пены.

— Холодный спуск, — сказал дозорный. — Вышли прямо из ущелья.

Ивена выругалась.

Вчера на Холодном спуске сняли настил над третьей расселиной. Человек ещё мог перебраться по страховочной верёвке. Лошадь — нет. Для повозки не оставалось даже ширины колеса, а ближайший объезд до весны лежал под снегом.

И всё же к заставе приближались восемь повозок.

Всадник осадил лошадь у белых камней перед воротами. Та встала боком, едва удержавшись на ногах.

— Караван Мейры Дор! — крикнул мужчина, задыхаясь. — Тридцать два человека! Двое раненых, одна женщина в горячке! Откройте двор!

Ивена посмотрела на людей у повозок, потом на дворы внизу.

— Во внешнем двадцать мест, — сказала она. — В малом восемь, если вынести столы. Под навесом две койки. Топлива до завтра.

Во внутреннем дворе уже ждали ночевавшие. Под ними проходила только что восстановленная граница. На запасной двери темнела отметка, которой никто не понимал. Связи между дверью и караваном Нарен пока не видел.

Ивена повернулась к нему.

— Что тебе нужно до того, как я начну впускать людей?

— Выслушать их по одному, пока один не начал вспоминать за другого. Сначала Мейру. Спрошу, где они ночевали, когда в последний раз ели вместе, кто спал и с какой стороны рассвело.

— Сколько времени?

— Полчаса. И два писца.

Ивена уже спускалась с башни.

— Воду к белым камням. Лошадей заводить по одной, без погонщиков. Печь под навесом разжечь. Двух писцов — к воротам.

Всадник выкрикнул проклятие. Ивена даже не повернула головы.

— Через полчаса дети должны быть с водой, раненые — под навесом, а дорога — свободна от лошадей, — сказала она Нарену. — Уложишь свои вопросы в это время?

— Уложу.

Под перчаткой стало мокро. Нарен сжал пальцы. Большой согнулся сразу, указательный тоже. Мизинец послушался со второй попытки.

Он натянул перчатку выше и пошёл к воротам.

Глава 2. Четыре вопроса

Когда Нарен спустился к воротам, Мейра Дор пересчитывала людей в третий раз.

Она шла вдоль каравана и касалась ладонью каждого борта или плеча. Двадцать девять человек стояли на дороге, ещё трое лежали в повозках. Нарен насчитал те же тридцать два.

Восемь повозок заняли дорогу от стены до поворота. Лошади дышали паром, птицы метались в плетёных клетках. Люди топтались на месте, стараясь не вставать в снег. Из первой повозки доносился сухой кашель.

Служащие Ивены выкатывали к белым камням воду. Камни отмечали место ожидания: до осмотра прибывшие не должны были пересекать их даже одной ногой.

Мейра закончила счёт и остановилась у черты.

— Тридцать два, — сказала она. — Двое раненых, одна с жаром. Если нас держат снаружи ради твоих вопросов, начинай.

В дороге возраст угадывался плохо, но Мейра была старше Нарена ненамного. Полоса от мокрого капюшона пересекала лоб, левую руку она держала у бедра, словно мышцы свело от долгой ходьбы. Когда в повозке кашлянули, Мейра повернула голову прежде, чем звук закончился.

— Сначала поговорю с тобой. Там. — Нарен указал на боковую решётку у ворот.

— Я своих не брошу.

— Десять шагов. Ты будешь их видеть, они не услышат ответы.

Мейра посмотрела на решётку, потом на правую перчатку Нарена. У края манжеты темнела кровь. Он опустил руку вдоль кафтана.

— У вас всегда начинают с того, что человека отводят от своих?

— Когда караван приходит по дороге, которую закрыли ещё вчера, — да.

— Мы по ней пришли.

— Вот и расскажи, как.

Ивена отперла решётку. За ней находился узкий карман между воротами и внешним двором — без прохода внутрь, зато защищённый от ветра. Она поставила там два табурета и доску для записей.

— Пять минут, — сказала Ивена. — Потом мне нужны имена больных, раненых и тех, кто трогал кровь. Именно в таком порядке. Воду я раздам и без рассказа о дороге.

Мейра вошла в карман. Нарен встал у доски. Ивена осталась возле открытой решётки: видела их обоих и продолжала командовать служащими.

— Что все ели последним? — спросил Нарен.

— Ячневую кашу с сушёной грушей. Перед закатом, у верхней дорожной будки.

— После еды надолго останавливались?

— Только людей у поводьев меняли.

— Ты ночью спала?

Мейра потёрла левое бедро.

— Час или два в первой повозке. Проснулась от холода, дальше шла пешком.

— С какой стороны увидела рассвет?

Она показала влево от себя.

— Свет пробился между склонами.

Нарен записал ответ без замечаний. На Холодном спуске с этой стороны стояла сплошная скальная стена.

— Теперь больные. Кто с жаром?

— Сана Вель. В первой повозке. Жар начался около часа назад.

— Раненые?

— Овен рассёк предплечье. Лиора ударило бортом по голове. Кел подвернул колено, но кожи не повредил.

— Овена где перевязывали?

— В третьей повозке. Тряпки сожгли в жаровне. Ему помогали пятеро.

— Имена потом назови Ивене. Кто из них был рядом, ты сама видела?

Мейра упёрлась ладонью в колено.

— Я сама держала Овена. Кого ещё позвали, знаю только с его слов.

— Тогда спрошу каждого отдельно, пока они друг другу ничего не подсказали.

— Пока ты будешь спрашивать, Сане может стать хуже. Вот что меня волнует.

— Грелку и воду ей несут. Дежурный лекарь осмотрит её снаружи.

— А сам к больной не пойдёшь?

Нарен показал ей окровавленную перчатку.

— Моими сейчас лучше никого не трогать.

Мейра посмотрела внимательнее, но спрашивать не стала.

С дороги донёсся мужской голос:

— Был навес.

Мужчина со ссадиной на виске сидел в третьей повозке. На коленях лежала сломанная дуга борта, стянутая свежим шнуром.

— Каменный, — сказал он. — Мы под ним стояли.

Ближайшие люди замолчали.

— Лиор, — сказала Мейра.

— На Холодном спуске нет никакого навеса! — крикнул передовой всадник.

— Ночью был.

Сразу заговорили ещё трое. Женщина у первой повозки уверяла соседку, что тоже помнит крышу. Ребёнок спросил про костёр. Кто-то потребовал наконец открыть ворота.

Нарен закрыл доску с ответами Мейры. Её показание уже не изменится. Остальные менялись у него на глазах.

— Больше никто не отвечает с места, — сказал он громко. — Ивена, мне нужны три очереди и расстояние между ними.

— В моём дворе очередями распоряжаюсь я.

— Тогда распорядись так, чтобы они друг друга не слышали.

— Вот теперь понятно.

Ивена указала служащим на свободное место вдоль стены.

— Три места ожидания. Между ними по две длины верёвки. Воду носите вы. Через верёвки ничего не передавать и не пересказывать. Лошадей заводим отдельно, без погонщиков.

Женщина у первой повозки переставила через черту ведро.

— Мальчик босой! Сначала его пропустите.

— Сначала посадите детей на сухое, — сказала Ивена и бросила служащему сложенный брезент. — Воду сейчас принесут. К воротам никого не ведите.

Женщина принялась собирать детей и ругать тех, кто мешал. Крик у ворот на несколько минут стих.

Мейра шагнула к решётке.

— Я должна быть рядом с Саной.

— Лекарь уже идёт к ней, — сказала Ивена. — Понадобишься — позовёт. А пока стой там, где тебя видит весь караван и не слышит следующая очередь.

— Удобно устроились.

— Удобно я устроюсь, когда найду второй сапог.

Мейра посмотрела вниз. Сапоги Ивены действительно были разного цвета.

— Значит, сегодня ваши люди ждали недостаточно долго.

Ивена опустила взгляд и поправила тулуп.

— Следующий.

***

Людей подводили к решётке по одному. Мейра называла имя и родство, затем отходила от доски. Ответы записывали сразу, а человека направляли к одной из трёх верёвок. Следующий не слышал разговора.

Четыре вопроса оставались теми же: что ели последним, где останавливались, спал ли человек и с какой стороны пришёл рассвет. Пока люди называли одну еду, их память совпадала. Остальные ответы должны были показать, где она разошлась.

Кашу с грушей помнили все.

Дальше каждый рассказывал свою ночь.

Первой подошла мать босого Тавена. Обветренные руки она прятала в рукава.

— После каши где-нибудь стояли? — спросил Нарен.

— У расселины, пока мужчины тянули вторую повозку. Дальше шли.

— Над головой что было?

Женщина нахмурилась.

— Небо было. Снег был. Спина лошади передо мной. Какой ответ тебе больше нравится?

— Тот, который ты помнишь. Когда уснула?

— Уже после расселины. Проснулась на той же дороге.

Через пять человек к доске подошёл возница с красным следом от уздечки на ладони.

— Лошадей распрягали под крышей, — сказал он. — Мою привязал к кольцу в стене.

— Сам привязывал?

— А кто ещё? Она чужих кусает.

— Кольцо где было?

Возница показал себе на грудь.

— Чёрное, шириной с ладонь. Если найдёшь — возле него на камне моя кожа осталась. Кобыла дёрнула так, что я руку содрал.

Следов ржавчины на ладони не было, зато правый рукав пересекала светлая полоса, будто он прижался к каменной стене.

Тавен забрался на высокий табурет и обмотал босые ноги краем рубахи.

— Мама сказала, я всё придумал?

— Твоя мама рассказывала только за себя.

— Она всё равно думает за двоих.

— Тогда поспешим, пока не начала за троих. После каши где вы были?

Мальчик помнил каменную крышу и маленький огонь в железной чаше. Во сне ему явилась птица с человеческими зубами. Рассвета он не видел: мать закрыла ему голову плащом.

— Сапоги кто снял?

— Сам снял, у огня. Они насквозь промокли.

— Потом кто нёс?

Тавен показал на мужчину возле первой повозки.

Нарен записал передачу сапог рядом с именем. Обувь ещё могла сохранить место, где её сняли, но уже не доказывала, кто и сколько в ней шёл.

Одни путники помнили открытую дорогу. Другие — каменную крышу и светлую пыль, падавшую сверху. Один возница видел рассвет справа, другой — слева. Третий проснулся уже в пути и честно не знал, кто запряг его лошадей.

Нарен не решал, кто лжёт. Он искал несовместимые детали.

Пока шёл опрос, служащие провели животных в конюшенный двор. Птиц оставили у дальней стены. Один гусь просунул голову между прутьями и ухватил служащего за рукав.

— Его тоже записывать в раненые? — спросила Мейра.

Служащий вырвал ткань из клюва.

— Даже не прокусил.

— Тогда в свидетели.

Ивена прикрыла улыбку доской. Нарен усмехнулся открыто.

К исходу часа один караван разделился на три группы.

Во внешний двор направляли тех, кто помнил непрерывную дорогу. В малый — тех, кто рассказывал о крыше или не видел рассвета. Под лечебным навесом оставались Сана, раненый Овен и пятеро, которые касались его крови.

Ивена сверилась с доской.

— Во внешнем двадцать мест, если вещи сложить под стеной. В малом восемь, если вынести столы. Под навесом две койки и одна печь. Ещё один двор я тебе не построю.

— Сану и Овена разделим пологом. Второй край привяжем к стойке, хватит одного одеяла.

— Теперь хватит и места.

Разделение всё равно не стало аккуратным. Мать Тавена попала во внешний двор, мальчик — в малый. Старик отказался отдавать мешок с лекарствами брату за соседней верёвкой.

— Там порошок для его сердца, — сказал старик, прижав мешок к груди. — Он меры не знает.

— Половину выпью! — крикнул брат.

— В прошлый раз тоже половину обещал. Потом двое суток проспал.

Мейра назвала служащему дозу. Старик сам отсыпал порошок на сложенный лист, Ивена отметила передачу, и лекарство пересекло верёвку без мешка.

— Тавен один не останется, — сказала Мейра.

— Посадим его у верёвки со стороны матери, — ответил Нарен. — Они будут видеть друг друга.

— А сапоги?

— Останутся там, где были после рассвета. Сначала их осмотрю.

Тавен услышал и поджал ноги. Ивена сняла с шеи шерстяной шарф, передала служащему, и тот обернул мальчику ступни.

— Ткань след не испортит, — сказала она.

Мейра проводила Тавена взглядом и больше не спорила о верёвках.

Лиор подошёл последним из тех, кто мог ходить сам. Сломанную дугу он оставил в повозке, но отрезок свежего шнура намотал на ладонь.

— Кашу с грушей помнишь? — спросил Нарен.

— Забудешь её. Половина крупы сырая была.

— Где остановились после неё?

— Под каменной крышей. Лошадей распрягли, люди легли у стен.

— Ты спал?

— Чинил борт. Если бы оставил до утра, первая яма разломила бы повозку надвое.

— Рассвет где встретил?

Лиор натянул шнур между пальцами.

— Уже у выхода. Свет оттуда бил.

— Кто был рядом, пока ты работал?

— Человек у камня.

Мейра перестала писать имена.

— Из каравана? — спросил Нарен.

— Нет. Он уже стоял там, когда я взялся за дугу.

— Что ты успел разглядеть?

Лиор долго смотрел на шнур.

— Ростом выше меня. Плащ тёмный. Может, серый. Лицо... Лицо должно было быть.

— Но ты его не помнишь.

— Нет.

Нарен так и записал.

— Он говорил с тобой?

— Сначала всем велел стоять. Сказал: «Кто пойдёт — пожалеет». Потом повозка покатилась и дугу сломало.

— А когда ты начал чинить?

— Он взял меня за руку. Показал, куда вести сверло и как тянуть проволоку. Работал я сам, но руку направлял он.

Мейра шагнула ближе.

— Кто велел запрягать лошадей?

— Ты. На рассвете.

— Я проснулась, когда они уже стояли в упряжи.

Лиор поднял голову. Шнур провис между пальцами.

Нарен осмотрел его одежду, не касаясь. Светлая каменная пыль въелась в швы сапог. На левом колене засохла тёмная грязь с открытой дороги. Рукав пах дымом от сожжённой повязки. За ночь Лиор успел побывать рядом с людьми из всех трёх групп и не помнил, кто запряг лошадей после ремонта.

— Тебя придётся поселить отдельно, — сказал Нарен.

— Я не болен.

— Может быть. Но на одежде у тебя пыль из-под крыши, дорожная грязь и дым из повозки Овена. А между ремонтом и выходом из укрытия ты ничего не помнишь.

Ближайшие люди отвели глаза. Лиор заметил.

— Куда меня посадят?

— В комнату при малом дворе. Там тепло и есть отдельный выход. Без предупреждения к тебе и вещам никто не прикоснётся.

— А если я не пойду?

— Можешь остаться у белых камней — на холоде и у всех на виду. В комнате я смогу спокойно осмотреть тебя, шнур и крепление. Если следы подтвердят твой рассказ, выйдешь первым.

Лиор смотал шнур с ладони.

— Сам дойду. Только не говорите людям, будто это я виноват.

— Не скажу. Сначала разберусь, что случилось с повозкой и с тобой.

Служащий потянулся взять Лиора под локоть.

— Не трогай, — сказал Нарен. — Иди впереди и покажи путь.

Запасная дверь оставалась заперта, поэтому Лиора повели длинным жилым проходом. Он шёл сам, оставляя между собой и служащим несколько шагов.

Когда дверь комнаты закрылась, Нарен увидел его руку в окне. Пальцы продолжали перебирать невидимый шнур.

***

Дежурный лекарь перехватил Нарена у выхода из малого двора.

— Снимай перчатку.

— Как Сана?

— Пока дышит сама. Теперь перчатка.

Нарен стянул её зубами. Подкладка прилипла к запястью, возле браслета засохла кровь. Лекарь не пытался сдвинуть металл. Проверил тепло пальцев и заставил Нарена по очереди коснуться большим пальцем остальных. Мизинец снова запоздал.

— Где не чувствуешь?

— Мизинец. Край ладони.

— Болит?

— Когда сгибаю.

Лекарь обернул запястье сухой тканью поверх края браслета.

— Щипцы держи левой. Правой не трогай смесь, кровь и чужую кожу. После следующего колокола приходи ко мне, даже если с горы спустится ещё один караван.

— Двух за день здесь не разместят.

— Тогда Ивена сама притащит тебя ко мне.

Лекарь не сдвинулся с места.

— Щипцы беру левой, правой ничего не трогаю, после колокола возвращаюсь, — сказал Нарен.

— Теперь можешь идти.

Лекарь вернулся к лечебному навесу.

Ивена ждала у доски. На ней прибавились числа: девятнадцать ночевавших, тридцать два прибывших, две исправные печи и одна свободная грелка. Топлива хватало до следующего утра, если не обогревать конюшенный двор.

Рядом с именем Саны она приписала: «Жар растёт».

— К следующему колоколу либо начинаем выпускать людей, либо закрываем заставу, — сказала Ивена. — Дальше тянуть не на чем: дров до утра.

— Проверю обувь и одну повозку.

— Что именно ищешь?

— На сапогах остаются грязь, пыль и лёд. Бочки по-разному промерзают на ветру и у стены. Люди уже услышали чужие рассказы. Вещи — нет.

— Сапоги меняли, — сказала Мейра.

— Поэтому назови всех, кто их носил. Я проверю несколько пар и сравню.

Мейра посмотрела на повозки.

— И если найдёшь след стоянки?

— Тогда люди могли честно забыть настоящее место. Если не найду, начнём выпуск с большой группы. Сана пройдёт первой по отдельной полосе, даже если её придётся нести.

— До колокола, — сказала Ивена и перевернула песочные часы.

Мейра прочитала запись рядом с именем Саны, вернула Нарену уголь и только тогда пошла к лечебному навесу по свободной полосе у стены.

У первой верёвки старик стянул один сапог и растирал ступню через портянку. Второй сапог ещё оставался на ноге.

На заднем шве снятого сапога висел прозрачный язычок льда. Такая корка должна была раскрошиться при ходьбе, но осталась целой.

Нарен показал лёд Ивене.

— Этот сапог после рассвета кто-нибудь надевал? — спросил Нарен.

— Я в нём шёл, — сказал старик. — Потом ноги промокли, вот и снял.

Нарен посмотрел на целую ледяную корку.

До следующего колокола оставалось меньше часа.

Нарен взял щипцы левой рукой.

— Обувь пока не греть. С неё и начнём.

Глава 3. Холодный груз

Первую улику Нарен едва не потерял раньше, чем успел коснуться её щипцами.

Он оставил старика у повозки, сходил за мелом и мешками для образцов, а когда вернулся, сапоги уже грели ноги женщины из малого двора. Старик сидел на брезенте, обмотав ступни шарфом Ивены.

— У неё пальцы синие были, — объяснил он.

Женщина спрятала ноги под юбку.

— Я сейчас сниму.

— Не снимайте. Только пока не вставайте.

— Я их как раз для того и надела, чтобы ходить.

— Придётся немного подождать.

Нарен записал имена обоих и попросил старика показать портянки. В складках остались тёмная глина, серый щебень и светлая пыль — те же слои, что внутри сапог. Женщина успела только надеть сапоги, поэтому грязь внутри не перемешалась.

Мейра подошла с дорожной дощечкой.

— Эти сапоги ночью носил Овен, — сказала она. — После пореза ехал босиком. Утром пару взял его брат, потом отдал старику. Женщина надела только сейчас.

— Ты все передачи записала?

— Все. Записала, пока ты спрашивал про рассвет. Новые повреждения тоже отмечаю — отдельно.

Ивена присела рядом и показала на трещину в подошве.

— Эту сделал наш служащий, когда выдирал сапог изо льда.

Нарен осмотрел края. В них въелась старая дорожная смазка.

— Трещина была до заставы.

— Проверяла, заметишь ли, — сказала Ивена.

— Заметил.

— Тогда за эту трещину заставе платить не придётся.

Правую руку Нарен держал у тела, как велел лекарь. Щипцы взял левой. Инструмент норовил повернуться, а мел ломался, когда Нарен прижимал его слишком сильно.

На Холодном спуске дорога менялась трижды. Внизу сапоги набирали тёмную глину, выше — серый щебень. Перед заставой начинался светлый осыпной склон. Если караван шёл только вперёд, эти слои должны были лежать один поверх другого в том же порядке.

Нарен выбрал по две пары из каждой группы. Владельцы сами снимали обувь и называли всех, кто носил её после вечерней каши. Если требовалось разрезать стежок, Мейра сначала записывала ущерб, а хозяин решал, согласен ли.

Первые три пары сохранили обычную дорогу: тёмное внизу, серое поверх него, светлое последним.

На четвёртой паре Нарен нашёл лёд.

Тонкие прозрачные края застыли под каблуком и вдоль заднего шва. Снег растаял на тёплой коже, вода стекла вниз и снова замёрзла. Несколько десятков шагов должны были разбить такую корку.

Но поверх целого льда лежала светлая пыль последнего склона.

— Чьи сапоги? — спросил Нарен.

Мейра сверилась с дощечкой.

— Овена. После пореза он их снял. Утром брат надел и шёл от последнего поворота.

Значит, лёд появился раньше светлой пыли. Сапоги долго стояли без движения, а потом человек в них снова пошёл по дороге.

Пятая пара показала то же. На шестой, принадлежавшей Тавену, сохранились две капли древесной смолы и сажа под задником.

— Он говорил про огонь в железной чаше, — сказала Мейра.

— Сажа могла остаться раньше.

Нарен показал на острые серые крупинки поверх чёрного следа. Они были крупнее дорожной пыли.

Владелец четвёртой пары разрешил разрезать один стежок. Мейра записала цену ремонта. Нарен поддел ледяную пластинку и сложил её вместе с серой крошкой в бумажный карман.

— С потолка нападало, — сказала Мейра.

— Или сапог задел стену.

— На открытой дороге?

— Поэтому проверим повозку. Сапоги переходили от одного человека к другому, повозка всё это время оставалась у хозяина.

На переднем колесе пятой повозки крошка лежала узкой полосой с внутренней стороны обода. Снаружи железо оставалось чистым.

— Колесо снимали после каши? — спросил Нарен у хозяина.

— Я его за день до спуска перебрал. Потом не трогал.

Поверить хозяину на слово Нарен не мог, но свежих царапин на гайке не было.

— Почему крошка только с внутренней стороны? — спросила Мейра.

— Если повозка стояла рядом со стеной, крошка сыпалась с одной стороны. На ходу колесо раскидало бы её по всему ободу.

— А если оно застряло под осыпью?

— Тогда след на колесе ничего не докажет. Поэтому проверим бочку.

Мейра убрала дощечку под плащ.

Она посмотрела на людей за верёвками.

— Но караван всё-таки останавливался?

— Да. Люди в этих сапогах долго не двигались перед последним склоном. Пятая повозка могла стоять рядом с каменной стеной.

— Сколько времени?

— По обуви не скажу.

— Хотя бы час?

— Дольше, чем нужно, чтобы сменить возниц. Сколько именно простоял караван, попробуем определить по маслу.

***

Бочки с льняным маслом лежали на пятой и шестой повозках. Их залили тёплыми перед выходом из последнего селения и стянули ремнями так плотно, что повернуть одну без разгрузки всего ряда не получилось бы.

Нарен не касался печатей, пока рядом не собрались Мейра, Ивена и хозяин груза — худой мужчина с красными от холода веками.

— Сначала скажи, что ищешь, — потребовала Мейра. — Потом хозяин узнает цену. И только потом доставай инструменты.

Нарен показал на внутренний ряд.

— На открытом ветру бочка остывает с обеих сторон почти одинаково. У каменной стены одна сторона дольше остаётся тёплой. Возьму масло у двух стенок и из середины. Если одна боковая проба заметно мягче другой, бочка несколько часов стояла защищённой с одной стороны.

— А костёр? — спросил хозяин.

— Тоже мог нагреть один бок. Поэтому проверю, с какой стороны лежит каменная крошка. Одной разницы в масле мало.

На противоположных клёпках бочки темнели две маленькие восковые печати. Под ними сидели мерные колышки: торговцы вынимали их, чтобы взять по ложке масла у стенок, не вскрывая верх. Третью пробу можно было достать длинной трубкой из середины.

— Нарушу три печати, — сказал Нарен. — Масло не испортится, но продать бочку как невскрытую уже не получится.

— Четверть цены долой, — сказал хозяин. — Может, и треть, если покупатель жадный.

— Сначала запишем, сколько застава возместит за вскрытие, — сказала Ивена. — Согласишься — возьмём твою бочку. Нет — спросим следующего владельца.

Хозяин оглянулся на лечебный навес. Оттуда донёсся кашель Саны.

— Открывайте мою. Я уже знаю, сколько потеряю.

Мейра обошла повозку, проверила клейма и ремни. Выбрала нижнюю бочку с медной скобой — она стояла внутри ряда, зажатая соседними с двух сторон. Хозяин подтвердил, что после погрузки её не двигали.

Ивена записала клеймо, положение скобы и цену. Нарен отметил мелом наружную сторону, внутренний борт и верх. После этого бочку нельзя было незаметно повернуть и выдать нужную сторону за ту, которая стояла у стены.

Три сухие чашки поставили на доску.

Нарен снял воск с наружного колышка. Масло вышло на узкую ложку мутным тяжёлым комком. Хозяин сразу забил колышек обратно и поймал единственную каплю краем чашки.

— Ложка, — сказал он. — Не кружка. За лишнее тоже платить будете.

— Каждую каплю запишу, — ответила Ивена.

— А мои нервы?

— За них совет не платит.

До второго колышка пришлось снять доску с борта повозки. Ремни и саму бочку не трогали. Масло с этой стороны стекло с ложки медленной лентой — тоже густое, но заметно мягче первой пробы.

Через верхнюю пробку Нарен опустил трубку до заранее отмеченной глубины. В центре масло осталось почти жидким.

Три чашки поставили рядом. В первой борозда от ложки не сходилась. Во второй медленно затягивалась. В центральной исчезла сразу.

— Может, наружный бок промёрз ещё при погрузке, — сказал хозяин.

— По маслу одному не решим. Посмотрим, с какой стороны набилась каменная крошка.

Под обручем с более тёплой стороны лежала та же серая крошка, что в сапогах. Она тянулась полосой до половины бочки и попадалась поверх светлой дорожной пыли. На холодной стороне крупинок не было.

Мейра поднесла бумажный карман с образцом, не смешивая крошки.

— Похожа на ту, что была в сапоге?

— Похожа. Когда высохнет, сравню точнее. Но последовательность уже ясна: сначала повозка стояла у камня, потом поднялась на светлый склон перед заставой.

— Сколько стояли?

Нарен сравнил две боковые пробы.

— Несколько часов. Не короткий привал и не вся ночь. Скорее три или четыре часа, но точнее по маслу не скажу.

Мейра закрыла глаза и беззвучно пошевелила губами, считая путь.

— Если мы вышли оттуда за два часа до рассвета, у ворот должны были быть раньше первого колокола.

— Вы приехали после него.

— Значит, потом потеряли ещё время. Или прошли один участок дважды.

Из-под навеса снова кашлянула Сана. Мейра повернулась к звуку.

— Овен тоже слышал голос, — сказала она. — Не только Лиор.

— Когда?

— Проснулся от боли в руке. Кто-то сказал: «Не двигаться». Овен решил, что это я, и снова лёг.

— Почему у ворот не сказала?

— Он потерял много крови и дрожал от холода. Рассказал мне уже после того, как Лиор заговорил о крыше. Если бы я повторила его слова вслух, к вечеру весь караван вспомнил бы тот же голос.

— Почему мне отдельно не сказала?

— Тогда его слова ничем не подтверждались. Теперь сапоги, колесо и масло показывают, что караван несколько часов стоял у каменной стены. Пора спросить Овена — если лекарь разрешит.

Нарен записал имя свидетеля.

— И запиши, почему я молчала, — сказала Мейра. — Не хочу потом читать, что я забыла собственного возницу.

— Записал.

На стене один раз ударили в малый колокол. Ещё четверть часа — и Ивена потребует решения.

— Теперь повозка Лиора, — сказал Нарен.

***

Сломанная ясеневая дуга лежала там, где её оставили. Трещину возле крепёжного отверстия стянули двумя железными пластинами и проволокой. Ремонт выглядел грубо, но выдержал остаток спуска.

Мейра взялась за дугу.

— Сначала Лиор расскажет, как работал, — сказал Нарен.

— Ты уже спрашивал.

— Тогда я спрашивал, кого Лиор видел у камня. Теперь он должен по памяти рассказать, в каком порядке сверлил отверстия, клал пластины и тянул проволоку. Разбирать крепление начнём после его ответа.

Дугу положили на деревянные подставки у окна отдельной комнаты. Нарен открыл узкую створку. Лиор видел ремонт, но не мог до него дотянуться.

— Вспомни, как чинил дугу, — сказал Нарен. — С чего начал?

— Совместил края. Просверлил второе отверстие. Положил пластины и протянул проволоку снизу.

— Сколько раз обмотал?

— Три.

— Конец куда убрал?

Лиор поднял правую руку. Пальцы повернулись к ладони и резко ушли в сторону.

— Под нижнюю пластину.

— Почему не обрезал?

Лиор посмотрел на собственную руку.

— Не знаю. Она сама так легла.

Нарен записал ответы и закрыл створку.

Служащий удерживал дугу. Нарен левой рукой распустил проволоку и после каждого оборота клал её на белую ткань.

Первый конец действительно шёл снизу. Три полных оборота держали пластины, ещё половина уходила под нижнюю. Лишнюю проволоку не обрезали, а загнули вдоль волокон. При перегрузке конец должен был распрямиться раньше, чем трещина пойдёт дальше.

Так учил Хален.

Нарен увидел широкую руку наставника с белым ожогом на большом пальце. Хален ругал красивую скрутку: короткий конец ломался без предупреждения. Однажды он заставил Нарена семь вёрст тащить новую дугу взамен испорченной. После этого ученик больше не обрезал проволоку ради аккуратного вида.

Нарен слишком хорошо помнил этот приём. Но память об учителе ещё не означала, что Хален сам стоял у повозки.

— Что узнал? — спросила Мейра.

— Способ ремонта. Так меня учил Хален.

— Кто он?

— Мой наставник. Пропал сорок три дня назад. Его печать у меня действует до сегодняшнего заката.

Мейра посмотрела на футляр у пояса Нарена.

— Думаешь, это он направлял руку Лиора?

— Думаю, кто-то знал его приём. Это мог быть Хален, его ученик или человек, который видел такой ремонт раньше.

— А ты сам хочешь, чтобы это был Хален?

— Хочу, — сказал Нарен. — Но сначала снимем пластину.

Под верхней пластиной осталась обычная вмятина. Под нижней Нарен увидел отпечаток печати.

Рабочий знак Халена вдавили в мягкую свинцовую прокладку. Нарен достал деревянную печать из футляра и приложил рядом, не нажимая. Совпали все линии, включая скол у нижнего края.

Мейра наклонилась ближе.

— Значит, Хален всё-таки был там?

— Или его печать попала к другому. Но сам знак настоящий.

Обычно мастер ставил знак снаружи и подтверждал, что ремонт закончен. Здесь знак спрятали под креплением. Так предупреждали: узел опасен, разбирать его нужно вдали от людей и поклажи.

Нарен поднял свинцовую прокладку щипцами. В узкой выемке дерева лежал плоский железный контейнер длиной с палец.

В таких хранили опасные образцы. Железная оболочка не давала следу перейти на руки, а через маленькое мутное окошко можно было проверить содержимое, не ломая печать.

За стеклом ничего не виднелось. Ни ткани, ни осадка, ни потемнения.

Крышку закрывал тот же знак Халена.

Пустой контейнер никто не стал бы запечатывать и прятать под предупреждением.

Со стены ударил колокол.

В малом дворе заплакал ребёнок. Ивена уже шла к повозке с доской в руках.

Нарен положил контейнер в сухую чашку и накрыл её второй чашкой. Потом провёл мелом черту вокруг деревянных подставок.

— Не открывайте. За границу между дворами не выносите. Дугу и инструменты оставьте здесь.

— Срок вышел, — сказала Ивена. — Что делаем с людьми?

— Большую группу выпускаем по одному после проверки обуви, — сказал Нарен. — Через основной проход и без вещей из малой группы. Те, кто помнит крышу, остаются до разговора с Овеном. Сану проводим первой под присмотром лекаря.

Ивена сверилась с доской.

— Выпуск начну через десять минут. Служащих сниму с конюшни.

— Мать Тавена в большой группе, — сказала Мейра. — Он в малой.

— Она может остаться с ним, — ответил Нарен. — Но после выхода обратно её не впустят, пока проверка не закончится.

— Пусть решает сама, — сказала Ивена. — И объясните это до того, как откроем ворота.

За стеной служащие уже называли имена. Кто-то требовал вернуть мешок, кто-то отказывался уходить без соседа. Первые двое забрали вещи и пошли к главным воротам. Мать Тавена осталась у верёвки рядом с сыном.

Мейра смотрела на мутное окошко.

— А Лиор?

— Пусть покажет, что помнят руки. Может, тогда поймём, кто спрятал контейнер под креплением.

Ивена подозвала передового всадника.

— Орсен, стой в трёх шагах от чашек. Никого не подпускай. Сам тоже ближе не лезь. Если стекло потемнеет — кричи.

Всадник недавно требовал открыть ворота и явно не ожидал закончить утро охраной двух накрытых чашек. Но встал на указанное место.

За девять лет рядом с Халеном Нарен видел, как тот запечатывал кровь, золу, ткань и однажды — воду из человеческого следа.

Пустой контейнер наставник не запечатывал ни разу.

Глава 4. Допустимый риск

Чтобы добраться до утраченного часа Лиора, Нарен принёс ему обломок доски, две металлические пластины и моток мягкого шнура.

Настоящая дуга и снятые детали лежали рядом с чашками под присмотром Орсена. Показывать Лиору разобранное крепление было нельзя: он мог собрать макет по увиденному, а Нарену требовалось то, что помнили руки.

Они сидели по разные стороны смотровой створки. Лиор видел узкий столик с инструментами. Нарен — его руки и нижнюю половину лица. Мейра стояла у стены. За воротами служащие Ивены по одному называли тех, кого уже разрешили выпустить.

— Не собирай всю дугу, — сказал Нарен. — Возьми пластину и шнур. Положи их так, как легли бы руки той ночью.

Лиор покосился на обломок.

— На таком дереве только щепки чинить.

— Дерево можешь ругать. Работай со шнуром.

Лиор подвёл его под нижнюю пластину, остановился и вытащил обратно. Положил сверху. Затем придвинул вторую пластину и взял шило. Большой палец прижал металл рядом с отверстием.

Ночью Лиор рассказывал иначе: сначала просверлил отверстие, потом положил пластины.

— Продолжай.

Лиор сделал три оборота. Пальцы пошли на четвёртый и остановились на половине.

Он посмотрел на собственную руку.

— Этого я не помню.

— На настоящем креплении три с половиной.

Лиор обхватил правое запястье левой рукой.

— Тогда меня кто-то держал за запястье.

— Тот человек у камня?

Лиор кивнул.

— Сжимал руку или только вёл?

— Не сжимал. Я сам тянул. Только начинал движение не я.

— Его руку видел?

— Нет.

— А лицо?

Шнур между пальцами ослаб.

— Помню, что смотрел на него. Самого лица нет. Когда пытаюсь вспомнить голос, слышу проволоку.

Нарен записал: «Вместо голоса — трение проволоки».

— Когда повозка тронулась, человек пошёл с вами? — спросила Мейра.

— Нет. Остался под крышей. А дальше уже дорога.

Лиор отложил инструменты.

У дальней стены ударил засов.

Никто к запасной двери не подходил. Дощечка «Не использовать» висела на ручке. Под ней темнели три точки и дуга нового знака.

Лиор отдёрнул руки от стола. Засов лёг обратно в скобу.

— Сиди как сидел, — сказал Нарен.

Он взял длинные щипцы, зажал одну из пластин и медленно перенёс её к смотровой створке. На полпути пластину повело в сторону двери.

— Возьми шнур правой рукой ещё раз. Только шнур. Если дёрнет, заболит или онемеют пальцы — сразу отпускай.

— Ты только что велел мне не двигаться.

— Не вставай. Повтори один оборот рукой.

Лиор взял конец шнура. Большой палец лёг рядом с отверстием в пластине.

У двери щёлкнуло. Засов приподнялся и снова ударил в скобу.

Лиор выпустил шнур.

— Это я его двигаю?

— Ты повторяешь оборот — засов дёргается. Почему, пока не знаю.

— Повторим ещё?

— Нет. Двух раз достаточно.

Ивена вошла со двора, прижимая к груди две книги. Верхняя выглядела почти новой. Из старой торчала полоска ткани, а между страницами засох жук.

— С башни слышно, как вы здесь дверь ломаете, — сказала она.

— Мы сидим на месте, — ответил Лиор.

— Это я уже заметила. Руки убери со стола.

Ивена поставила книги на подоконник и открыла старый журнал у полоски. Чернила выцвели, сырость съела начало строки. Нарен прочитал уцелевшее дважды.

— Старая запись предупреждает: нижняя метка замечает и того, от кого идёт след, и того, через кого его тянут.

— Для меня разница есть? — спросил Лиор.

— Есть. В одном случае всё начинается в тебе. В другом тебя используют как верёвку.

Лиор посмотрел на правое запястье.

— Второе звучит приятнее.

— Только пока не спросишь, кто держит другой конец.

Внизу страницы сохранились два оттиска. Один принадлежал очистителю заставы. Второй Нарен не узнал.

— Раньше такого человека выпускали только после двух печатей, — сказала Ивена. — Очиститель проверял его здесь, а кто-то на другом конце подтверждал, что тяга заперта.

— Кто ставил вторую? — спросила Мейра.

— В книге не сохранилось. На заставе такой печати давно нет.

Ивена раскрыла новую инструкцию. В ней осталось три строки.

— Теперь проще: если дверь отвечает на человека, его ставят в проверочный круг.

— Круг покажет, от него всё идёт или к нему? — спросила Мейра.

Ивена провела пальцем по короткой записи.

— Обещает показать.

— Удобное обещание, — сказал Лиор. — Особенно для тех, кто стоит снаружи.

Прежде чем рисовать круг, Нарен проверил всё, что можно было проверить без человека. Щипцами вынес во двор дощечку с пластинами и шнуром. Служащий принёс кафтан Лиора, затем дугу, снятую проволоку и обе пластины настоящего ремонта.

Нарен длинными щипцами по очереди поднёс каждую вещь к дальней стене, но остановился в трёх шагах от двери. Засов не шелохнулся.

— Ни одежда, ни детали сами по себе его не тронули, — сказал Нарен.

— Значит, можно выпустить Лиора, а вещи запереть? — спросила Мейра.

— Рано, — ответил он. — Засов дёрнулся только тогда, когда Лиор повторил движение.

У главных ворот назвали ещё одно имя. Большая группа выходила по одному, но люди из малого двора и их вещи оставались за верёвками.

— Эту группу я не выпущу вслепую, — сказала Ивена. — Если Лиора тянет от кого-то из них, из повозки или из-за той двери, мы сами вынесем один конец за ворота, а второй оставим здесь.

За стеной кашлянул Тавен. Кашель был сухим и коротким. Мейра сразу повернула голову.

Служащий поставил у ног Ивены пустую корзину.

— Последние поленья ушли под лечебный навес.

— А в малом дворе? — спросила Ивена.

— На один огонь до вечера.

От навеса позвали Мейру. Она сделала шаг к выходу, но остановилась возле Лиора.

— Сану должны были вынести первой, — сказала она Нарену.

— Лекарь не разрешил трогать её, пока за воротами не приготовят носилки и тёплую повозку.

— Она уже сама не встанет. К вечеру может стать поздно.

Ивена посмотрела на песочные часы.

— Большую группу выпускаем сейчас. По остальным решаем до вечернего колокола. Потом ворота закрою. Новых дров до утра не будет, а в малом дворе остался один огонь.

Лиор встал из-за стола.

— Что круг сделает со мной?

Нарен вынес инструменты во двор. На камне, вдали от запасной двери, он начал чертить две дуги известью с железной пылью.

— Внешняя линия не даст тяге уйти в жилой двор. Внутренняя покажет направление. От неё проведём проволоку к контейнеру Халена, чтобы следу было куда выйти.

— Если он начинается во мне?

— Пыль пойдёт от твоих сапог к проволоке и дальше к контейнеру.

— А если тянет ко мне?

— Пыль повернёт обратно. Тогда снимем печать, пока известь не затвердела.

— Успеете?

Нарен отложил мешочек с железной пылью.

— Должны. Но если круг замкнётся раньше, безопасного выхода я тебе не обещаю.

— Отлично. Хоть один честный ответ за утро.

Мейра подошла к створке.

— Ты можешь отказаться, Лиор. Два дня ожидания — не твоя вина.

— За два дня Сана либо выздоровеет сама, либо ей уже никто не понадобится. — Лиор посмотрел на пустую корзину. — И Тавену до утра нужен огонь.

— Я всё равно не обещаю, что успею тебя вытащить, — сказал Нарен.

— А какой у меня выбор? Ждать здесь два дня, пока все решат, что виноват я?

— Можешь ждать другого очистителя, — сказала Ивена. — Из города он доберётся через два дня.

Лиор потёр правое запястье.

— Тогда проверяйте. Только если пыль пойдёт ко мне, не говорите, что это я всё устроил.

— Не скажу, — ответил Нарен. — Сначала разберусь, что показала проверка.

Мейру снова позвали от навеса. На этот раз она ушла.

Нарен закончил линии. Ивена принесла обе чашки и поставила их у приёмной пластины. Нарен щипцами снял верхнюю, проверил мутное окошко и соединил контейнер с внутренним кругом проволокой.

Лиор снял кафтан и передал служащему. Сам встал в середину.

— Заболит — говоришь сразу, — сказал Нарен. — Потянет к двери — не сходишь с места. Правая рука онемеет — поднимаешь левую.

— А если говорить уже не получится?

— Для этого и левая рука.

Ивена приготовила служебную печать у внешней линии. Нарен положил рядом печать Халена.

У стены ударил малый колокол.

— Готов? — спросил Нарен.

— Нет. Начинай.

Ивена замкнула внешний круг.

Нарен прижал печать Халена к внутренней линии.

Железная пыль поднялась вокруг сапог Лиора. На миг потянулась к проволоке и осыпалась. Потом крупинки поползли обратно, к его ногам.

Проволока между кругом и контейнером звякнула и натянулась струной.

От двери тянуло в Лиора.

— Снимай печать! — крикнул Нарен.

Ивена рванула служебную печать. Та не вышла. Известь вокруг неё уже стала стеклом.

Глава 5. Малая доля

— Не рви! — крикнул Нарен.

Ивена выпустила служебную печать. Та осталась торчать в остекленевшей извести.

Железная пыль ползла к сапогам Лиора. Он вскинул левую руку, как ему велели, а правая сама потянулась к двери. Пальцы раскрылись, будто за порогом кто-то протягивал ему ладонь.

— Я не двигаюсь! — сказал Лиор.

Сапоги и правда стояли на месте. Двигалась только рука.

Нарен перешагнул внешнюю линию.

— Стой на месте. Руку я удержу.

Правая ладонь Лиора уже нависла над внутренней дугой. Нарен встал сбоку, правой рукой перехватил Лиора чуть выше запястья и прижал браслет к голой коже. Лиор дёрнулся. Сухожилия напряглись, и Нарен упёрся сапогом в камень.

Проволока к контейнеру пересекала внутреннюю линию у левого колена Нарена. Он накрыл её свободной ладонью.

Гладкий обруч стиснул запястье.

Прежде Нарен чувствовал магию как давление: сильнее или слабее, ближе или дальше. Теперь у давления появилось направление. От двери, через камень, к руке Лиора.

И он уже стоял на этом пути.

Этому Нарена никто не учил. И всё же он знал, что делать дальше: принять тягу браслетом, пропустить через себя и отдать проволоке под левой рукой.

Первый удар сердца.

Рот наполнил металлический вкус. Правая рука Лиора замерла.

Второй.

Жар вошёл под браслет и прошёл к локтю. Нарен держал не всю тягу от двери — только ту часть, которая уже вошла в руку Лиора. Эту часть он повёл через себя к проволоке.

Третий.

Под мутным стеклом контейнера появилась тонкая тёмная нить.

Лиор рухнул на колени. Правая рука обмякла в пальцах Нарена.

Тяга не отпустила браслет.

Четвёртый удар прошил руку болью до плеча. Под кожей на кисти проступили красные линии. Тёмная нить стала толще, но заняла лишь узкую полоску за стеклом.

Тяга оборвалась.

Нарен отнял левую ладонь от проволоки. Обруч перестал сжиматься.

Нарен снова услышал двор: пыль шуршала по камню, у стены тяжело дышал служащий, за воротами требовали воды.

— Теперь вытаскивай печать, — сказал Нарен.

Ивена потянула. Известь треснула, и печать вышла вместе с осколком.

Пыль вокруг Лиора легла.

— Проволоку режь возле внутренней линии. У контейнера не трогай.

Ивена взяла щипцы у служащего и перекусила проволоку там, где она выходила из круга. Свободный конец хлестнул по камню. Тёмная нить за стеклом осталась на месте.

Нарен отпустил Лиора и едва не сел рядом с ним. Правая ладонь ничего не чувствовала. Красные линии тянулись от браслета к пальцам. Под гладким краем обруча собралась кровь, хотя пореза Нарен не увидел.

— Сожми руку, — сказал он Лиору.

Лиор собрал пальцы в кулак, один за другим.

— Ещё раз.

— Слушается, — сказал Лиор. — И вроде не отвалилась.

Нарен провёл тупым концом щипцов по ладони и коснулся каждого пальца. Лиор без ошибок называл, до какого пальца он дотронулся. На последнем Нарен надавил сильнее, и Лиор отдёрнул руку.

— Ай. Садист.

— Значит, чувствительность возвращается.

— Тебя это ещё и радует?

— Меня радует, что рука работает.

Лиор посмотрел на его правую кисть.

— Тогда лучше проверь свою.

Нарен опустил рукав.

Ивена присела возле контейнера, не касаясь чашки. Тёмная нить не росла и не распадалась.

— Что ты сделал?

— Перехватил то, что уже шло в руку Лиора, и отвёл по проволоке к контейнеру.

— Хален тебя этому учил?

— Я впервые это сделал.

— Повторить сможешь?

Нарен попробовал согнуть правый указательный палец. Тот не шевельнулся.

— Сейчас — нет.

Ивена перевела взгляд на Лиора.

— Теперь его можно выпустить за ворота?

— Нет. Мы отвели только то, что успело войти в круг. Дверь заперта, нижняя метка не погасла.

— Тогда готовить к очищению?

— Тоже нет. Всё, что вошло в круг, шло к Лиору. Из него ничего не вышло.

Лиор сел у стены и растёр ладонь.

— Очень уютное место вы мне нашли.

— До утра, — сказала Ивена. — У двери тебя держать не стану. Переведу в жилую комнату и поставлю служащего снаружи.

— А если рука снова потянется?

— Кричи, — сказал Нарен. — Раньше, чем она доберётся до стены.

Ивена вызвала двух служащих. Одному велела открыть жилую комнату у главных ворот и ждать там: после отчёта Лиора проведут длинным путём, подальше от запасной двери. Второго посадила в трёх шагах от контейнера.

— Следи за нитью через окошко. Ни контейнер, ни чашку не трогай, даже если покажется, что они стоят криво.

Молодой служащий покосился на контейнер.

— А если ничего не изменится?

— Каждую четверть часа говори мне, что ничего не изменилось. Сегодня это будет лучшая новость на заставе.

Лиор поднялся.

— А с дверью что будете делать?

— Никого к ней не подпускать, — сказала Ивена. — Даже если человек придёт с длинными щипцами и благими намерениями.

Последние слова предназначались Нарену.

— Я хотел как лучше, — сказал Нарен.

— Я заметила. Поэтому ключ останется у меня.

Ивена убрала людей от дальней стены, забрала у служащего ключ от запасной двери и положила его себе за пазуху. Потом принесла лист для отчёта.

— Пиши всё по порядку. Копию отправлю Элиру Асту с первой повозкой после смены.

— Он в двух днях пути.

— Поэтому повозка уйдёт сегодня.

Нарен сел за стол и взял перо левой рукой.

Сначала он записал, что увидели все: рука Лиора двигалась к двери; браслет коснулся его запястья; на третьем ударе сердца в контейнере появилась нить; после размыкания Лиор различал касание и боль.

На строке со своим именем Нарен задержался.

«Временное онемение правой кисти после перехвата тяги».

Это было правдой. Он не написал, что онемение поднялось к локтю, на кисти проступили красные линии, из-под браслета пошла кровь, а четвёртый удар пришёл уже после падения Лиора.

— Дай руку, — сказала Ивена.

— Сначала закроем контейнер второй оболочкой.

— Нить за пять минут не сдвинулась.

— Поэтому её и надо сохранить такой.

Ивена посмотрела на правый рукав Нарена.

— После контейнера покажешь руку.

Нарен кивнул.

Ивена щипцами перенесла нижнюю чашку к столу с воском и достала чистую оболочку.

Нарен стянул перчатку зубами. На подкладке осталась свежая кровь поверх засохшей. Он обернул запястье чистой тканью, но левой рукой не мог затянуть узел.

Лиор подошёл и взял свободный край.

— Из-за меня?

— Из-за круга и моего решения. Ты сделал всё, что я велел.

— Тогда хотя бы не шевелись.

Лиор затянул ткань ровно настолько, чтобы остановить кровь, и отпустил.

Ивена вернулась с опечатанным контейнером. В другой руке держала отчёт.

— Прочти, — сказала она Лиору. — Если чего-то не хватает, говори сейчас. Потом лист уйдёт с повозкой.

Она положила перед ним перо.

Лиор прочитал строку про онемевшую кисть. Посмотрел на повязку Нарена. За стеной снова закашлялся Тавен, а от лечебного навеса позвали Мейру.

Лиор взял перо.

— Где подписать?

Глава 6. Ни шагу до рассвета

Контейнер не вскрывали. Тёмная нить проступала за маленьким мутным окошком в железной стенке. Чтобы добраться до неё, пришлось бы сломать наружную оболочку и печать Халена. Никто не знал, удержит ли после этого железо то, что Нарен отвёл от Лиора.

Лиора перевели в комнату у главных ворот. Нарен оставил у контейнера служащего, а сам освободил длинный стол. До вечернего колокола оставалось меньше двух часов. Мейра выделила заставе две вязанки из дорожного запаса. Ивена велела расколоть поленья во дворе и вынесла туда две лампы. В комнате осталась одна.

Правую руку Нарен держал на перевязи под кафтаном. После опечатывания контейнера Ивена потребовала исполнить обещание. Нарен показал ей пальцы, но повязку не снял.

— Тёплые. Большой и указательный двигаются.

— Я просила руку, а не два пальца.

— Остальное после решения по людям.

Ивена записала его отказ на полях отчёта и велела не снимать перевязь. Повязку у запястья она видела, красные линии выше скрывал рукав.

Нарен протянул по столу шнур Лиора. Мейра расставила вдоль него восемь камешков — от первой повозки до последней. Рядом легли обломок крепления, сапог с нерастаявшей полоской льда вдоль шва и снятая утром повязка Овена.

Нарен завязал на шнуре одну свободную петлю.

— Что считаешь? — спросила Мейра.

— Потерянные часы. Каждая петля — час.

— Тогда одной мало. По бочке выходит не меньше четырёх.

Он добавил ещё три. Левой рукой затягивал неровно: один узел вышел тугим, другой почти расползался. Нарен оставил как есть.

Мейра перевернула дорожную дощечку. На обороте появились ещё четыре отметки: сломанный борт, распоротая рука Овена, разбитое колено и жар Саны.

— Овен распорол руку до ремонта или после? — спросил Нарен.

— После. Услышал впереди крик и побежал туда. А потом снова оказался возле той же повозки — уже с распоротой рукой.

— Это со слов Овена?

— Да. Клянётся, что всё время бежал вперёд.

Служащий привёл Овена. Тот выглядел хуже, чем утром: лицо посерело, перевязанную руку он прижимал к груди.

— Покажи на столе, как всё было, — сказал Нарен.

Овен поставил два пальца перед третьим камнем.

— Обошёл эту повозку. Потом услышал крик впереди, у первых повозок. Решил, там ещё кого-то придавило, и побежал.

Его пальцы двинулись вдоль ряда к началу каравана, миновали второй камень, затем первый и пошли дальше по пустому столу. Мейра взяла третий камень и поставила перед его рукой.

— А ударился ты опять об эту повозку, — сказала она.

Овен посмотрел на камень, потом на повязку.

— Об эту. Я сперва решил, что в темноте перепутал дорогу. Только я ведь всё время бежал прямо.

— Ни одного поворота не было?

— Не было. Повозки шли слева, обрыв — справа. Так и бежал между ними.

— До удара хоть раз останавливался? Замедлял шаг?

— Нет. Бежал, пока снова не врезался в борт. Только тогда увидел кровь.

Мейра вернула камень на место. Следом к столу подошёл Кел с перевязанным коленом. Он тоже провёл пальцами вдоль ряда. Когда миновал третий камень, Мейра снова переставила его вперёд.

— Вот сюда и врезался, — сказал Кел. — Прямо коленом в задний борт. Я его запомнил: на доске сучок торчит. Когда проходил в первый раз, ещё ладонью задел.

— Кто из раненых остался на месте? — спросил Нарен.

Мейра сверилась с зарубками.

— Лиор никуда не отходил от сломанного борта. Сана лежала. Девушка с разбитой губой сидела возле неё. Утром все трое были там же, где и ночью.

— У Лиора была кровь? — спросил Нарен.

— Только ссадина на виске. Борт ударил его до остановки, кровь уже засохла. У девушки губа ещё кровила.

Оба пути на столе замкнулись у третьей повозки. Дорога возвращала раненых, которые пытались идти дальше. Людей с кровью, оставшихся на месте, она не тронула.

— Значит, незнакомец сначала увидел, как вернулся Овен, — сказала Мейра. — Поэтому и велел остальным не двигаться.

— Или сам заставил дорогу возвращать раненых, — сказал Кел.

— Мы знаем только, что после возвращения Овена он велел всем стоять. Что происходило раньше, никто не видел. Спрашиваем дальше.

Овен убрал руку со стола.

— Если бы я его послушал, рука была бы цела?

— Если всё было так, как ты рассказал, — скорее всего.

— Откуда мне было знать, что он нас спасает? Решил, чужой просто командовать вздумал.

Мейра подвинула Овену табурет.

— Садись. В следующий раз сначала слушай, потом спорь.

— В следующий раз сама беги на крик.

— Я и тогда побежала.

Овен поднял голову.

— И куда вернулась?

— Никуда не вернулась. Добежала до первых повозок. Там было тихо — даже лошади не дёрнулись.

Нарен посмотрел на неё.

— Кровь на тебе была? Своя или чужая?

— Ни царапины. И чужой я не касалась.

Значит, одной крови было мало. Дорога брала лишь тех, кто был ранен и продолжал идти. Лиор и девушка у Саны не уходили от повозок — утром их нашли там же.

Этого хватало, чтобы больше не вести раненых по старому участку. Почему дорога замкнулась, Нарен не знал.

Он попросил привести тех, кто видел незнакомца у камня.

Внешность каждый запомнил по-своему. Овен говорил о лысом старике в сером плаще. Женщина из второй группы видела мужчину не старше Мейры, с волосами до плеч. Третий свидетель уверял, что плащ казался белым от каменной пыли.

Нарен выслушал их и отложил перо.

— Хватит о внешности. Где он стоял?

— Под обвалившейся крышей, — ответил Овен. — Под ней большие светлые плиты. Лежат прямоугольником, а по краю идёт тёмный шов.

— За этот шов он выходил?

Овен задумался.

— Когда я побежал, он шагнул следом. Я ещё подумал, что погонится за мной. Но он дошёл до шва и остановился. Будто в стену упёрся.

— А когда ты снова оказался у повозки?

— Он согнулся и схватился за грудь. Рот открывал, а вдохнуть не мог. Я решил, сейчас кровью пойдёт.

Женщина из второй группы подалась к столу.

— Я ближе стояла. Когда он наконец вдохнул, захрипел так, будто железный обод протащили по сухому камню.

— Он на кого-нибудь нападал? — спросил Нарен.

— Меня оттолкнул. Но не ударил — просто не пустил дальше.

— Где ты стояла?

— Я подошла к самому шву. Хотела посмотреть, за чем он следит. Он развернул меня за плечи и толкнул обратно, на светлые плиты.

— Сама была ранена?

— Нет, ни царапины.

— После этого снова оказалась возле той же повозки?

— Нет. Отошла к повозкам как обычно. Он меня больше не тронул.

О росте, волосах и плаще свидетели так и не договорились. Зато все помнили светлые плиты, тёмный шов и то, как незнакомец хрипел после каждого возвращения раненого.

Служащий принёс карту старой дороги. Крытый водосброс на ней совпадал с нынешним трактом: прямоугольник из двенадцати светлых плит, отделённых тёмными швами. Две плиты за годы просели, крыша обвалилась, но каменный пол уцелел.

Ивена положила палец на край прямоугольника.

— Никто не видел его за швом?

— Никто из троих.

— Значит, шов его держит.

— По крайней мере, за шов он не выходил.

— Проверишь, сможет ли?

— Не стану. Для этого кому-то пришлось бы выманивать его за шов. Ни себя, ни людей Мейры я приманкой не сделаю.

— Тогда что пишем?

— Он ни разу не сошёл со светлых плит. После каждого возвращения раненого незнакомец задыхался. Нераненая женщина подошла к нему и ушла своим ходом. Его крик остановил остальных.

— Кто он такой? — спросила Мейра.

— Похож на перегоревшего дорожного мага. Он не сходит со старого камня и задыхается после каждого возвращения. Но сами мы его не осматривали.

— Он спас Овена или запер его?

— Криком он не дал Овену покалечиться ещё раз. Кто замкнул дорогу, свидетели не видели.

Мейра посмотрела на повязку Овена.

— Для начала хватит и этого.

Нарен вернулся к креплению. Под краем свинцовой прокладки засохла грязь. Он соскоблил её тупой стороной ножа и увидел три короткие насечки.

Первая насечка означала: видел сам. Вторая: причины не назвал. Третья: не отделять находку от места и показаний свидетелей.

Хален показал ему эту запись в первый год ученичества. Нарен тогда заявил, что след не умеет лгать. Наставник разложил перед ним шесть одинаковых оттисков и спросил, какой из них оставил преступник. Нарен выбрал самый глубокий.

Все шесть оттисков сделал Хален.

— Ты опять спросил у следа не то, — сказал он тогда.

Теперь рядом с печатью Халена были выбиты те же три насечки. Они не объясняли, что произошло ночью. Тот, кто их оставил, велел сохранить контейнер, крепление и показания вместе. Сам контейнер он спрятал под пластиной.

Ивена постучала ногтем по насечкам.

— Это сделал Хален?

— Может быть. На креплении его печать, а контейнер спрятан так, как он меня учил. Но самого Халена на стоянке никто не видел.

— А насечки для кого?

— Для любого очистителя, который найдёт крепление.

Нарен провёл левым большим пальцем рядом с насечками, не касаясь их.

— А где искать самого Халена?

— Насечки не указывают, куда он ушёл. Здесь только предупреждение для того, кто найдёт крепление.

— Что он успел сделать на стоянке?

Нарен посмотрел на тёмную нить в окошке контейнера.

— Человек с печатью подготовил контейнер, спрятал его под креплением и оставил предупреждение. Тёмная нить появилась уже здесь.

Ивена принесла доску, на которой отмечала людей и свободные места в каждом дворе.

— Большая группа почти вышла. Что делаем с оставшимися?

— Сану перенесём в жилой двор. Овен останется с ней. Пятеро, которые помогали с повязкой, побудут под навесом до утра. Им нужны тепло и наблюдение. Ещё один магический круг ничего нам не даст.

— Сану приходится поить, — сказала Мейра. — За ней смотрит Овен. И Тавена я второй раз от матери не отделю.

— Мать Тавена останется с сыном, — сказал Нарен. — Служащий будет проверять жар и повязки.

— А Лиор? — спросила Ивена.

— Пока в комнате у главных ворот. После записи выведем его через главные ворота. Запасную дверь не открываем.

Мейра нахмурилась.

— Снаружи или снова под замком?

— Снаружи. Он останется на заставе с тобой до утра. Служащий будет рядом, но дверь за ним запирать не станут.

— Так лучше.

Сломанная дуга, вскрытая бочка и вещи со светлой каменной крошкой остались у Нарена. Остальное Ивена могла вернуть владельцам.

— Старую дорогу я закрываю, — сказала Ивена.

— Пока не осмотрим водосброс. Раненых туда не пускать. С оружием к незнакомцу не идти.

— Значит, оставляем его там? — спросила Мейра.

— До утра. Если пойдём сейчас и кто-нибудь поранится, дорога может замкнуться снова.

Мейра провела ногтем по краю дощечки.

— Так и напиши: дорогу закрыли, к незнакомцу до утра не пошли. А то потом кто-нибудь сократит до «опасность устранена».

— Напишу.

Ивена открыла старый журнал на странице с двумя давними печатями.

— Второго знака, который раньше ставили на другом конце, у нас нет.

— Подменять его чужой печатью не будем. Я запишу только то, что видел: тяга шла от двери к Лиору, а не от него. Ты подтвердишь, что берёшь Лиора под надзор после выхода через главные ворота.

— А запасная дверь?

— Останется закрытой.

Ивена придвинула к себе лист с пустой строкой.

— Пиши. Я поставлю печать рядом.

Мейра положила рядом дощечку с тридцатью двумя зарубками.

— Тогда не тяните. Дров до ночи не хватит.

Глава 7. После срока

Засов главных ворот вышел из стены с долгим скрежетом.

Лиор поднял с пола ящик с инструментами. Держал его левой рукой, а правое запястье то и дело растирал о рукав. Ивена уже спрятала ключ от запасной двери за пазуху.

— Теперь можно? — спросил Лиор.

— Через главные ворота, — сказала Ивена. — К запасной двери не подходи даже попрощаться.

— Я с ней и не здоровался.

В журнале уже стояло решение Нарена: дверь тянула Лиора к себе; от него к двери ничего не шло. Это не делало Лиора виновным, но и отпускать его без наблюдения было рано. Ивена прижала рядом свой знак: до утра за него отвечала застава.

Во дворе служащие торопили последних людей к выходу. Свет на верхушках стен стал медным. До вечернего колокола оставалось меньше часа.

Лиора поставили в конец очереди. Нарен шёл рядом и поглядывал на дальнюю стену. Запасная дверь оставалась запертой, ключ лежал у Ивены за пазухой.

За воротами Мейра встречала людей у белых камней. Каждого касалась рукой за плечо и только потом пропускала дальше.

Лиор остановился перед ней.

— Меня до утра будут передавать из рук в руки?

— Можешь постоять сам, — сказал Нарен. — За камни не уходи.

— А если уйду?

Мейра забрала у Лиора ящик.

— Догоню и заставлю нести это самому.

— Убедила.

Следом вышел Тавен. Мать держала его за капюшон, чтобы мальчика не утянуло потоком людей. Уже за воротами она посмотрела вниз и увидела на сыне чужие сапоги.

— А твои где?

Тавен показал на погонщика, который ждал очереди босиком и переступал с ноги на ногу.

— В снегу остались, — сказал погонщик. — Мальцу эти нужнее.

— Я верну, — пообещал Тавен.

— Вернёшь, когда разбогатеешь.

Тавен важно кивнул.

— До лета разбогатею.

Погонщик улыбнулся.

— Тогда летом и рассчитаемся.

Мать подтолкнула Тавена к повороту. Погонщик прошёл следом, уже не глядя на сапоги.

С шестой повозкой пришлось хуже. Под её креплением нашли контейнер, поэтому сломанную дугу и снятые пластины Нарен оставил во дворе. Там же задержали вскрытую бочку и вещи со светлой каменной крошкой. Ящики разнесли по другим телегам, но два рулона ткани не поместились.

Мейра вручила их владельцу.

— Я за место платил.

— Место осталось вон там, вместе с повозкой. Можешь оставить товар рядом.

Мужчина взвалил один рулон на плечо. Второй соскользнул и ударил его по сапогу.

— А если по дороге всё вымокнет?

— Если вымокнет — ругай дождь. Со мной поругаешься утром.

Он прижал оба рулона к груди и зашагал к воротам.

Лиор смотрел, как разбирают его повозку, но за белые камни не заходил.

— Караван без мастера далеко не уйдёт.

— Сегодня никто далеко не идёт, — сказала Мейра. — Встанем за поворотом. На старую дорогу ночью людей не поведу.

— Значит, я всё ещё ваш мастер?

— Повозка твоя здесь. Инструменты у меня. Кем ещё тебе быть?

Когда последний человек вышел, створки начали закрывать. Мейра дождалась, пока они сойдутся, и протянула Ивене дощечку с зарубками.

— Двадцать три на стоянке. Мы с Лиором у камней. Семеро внутри. Все тридцать два на месте.

Ивена провела пальцем по своему списку.

— Пятерых осмотрим утром. Если жара не будет, выпустим. Сана проведёт эту ночь у печи, потом ещё две под наблюдением. Овен остаётся с ней.

— Овен здоров, — сказала Мейра. — Он носит ей воду. Так и запиши.

Ивена поправила строку и захлопнула журнал.

— Теперь скажи, когда мне останавливать всех, — потребовала Мейра у Нарена. — Только без длинной проповеди. Мне это в дороге помнить.

— Если кто-нибудь снова потеряет кусок времени. Если впереди дважды окажется один и тот же участок. Или если люди услышат одну команду, а запомнят разные.

— Останавливаю караван и сначала ищу раненых?

— И кровь. Пока не проверишь людей, никто не идёт ни вперёд, ни назад.

— А если возчик проспал поворот?

— Потеряешь час.

— Час я переживу. Зато не оставлю этой дороге ещё одну повозку.

Она убрала дощечку за пазуху.

За белыми камнями вспыхнули дорожные жаровни. Люди ставили котлы, распрягали лошадей, натягивали между телегами полог. Во дворе заставы топоры умолкли: последние поленья оставили на ночь.

Ивена подняла песочные часы. В верхней колбе песок лежал тонким серпом.

— Четверть часа. Закрывай акт.

***

В комнате второй двери стало непривычно тихо.

Днём здесь спорили, таскали вещи, чертили круг на полу. Теперь в углу стоял запечатанный контейнер, а за стеной лежала закрытая старая дорога. На светлых плитах возле водосброса оставался человек, которого никто не решился тревожить до утра.

Нарен положил акт рядом с футляром Халена.

Правая рука за время выпуска устала сильнее левой, хотя он почти ею не пользовался. Под повязкой не болело. Большой палец коснулся указательного — прикосновение пришло слабое и далёкое.

Внизу страницы оставалась строка: «Проверку завершил». Под ней требовались время и печать.

Нарен перечитал незаконченное дело. Людей выпустили. Повозку, вскрытую бочку и груз со светлой крошкой оставили. Но дорогу не осмотрели, контейнер не передали Элиру, Лиор оставался под наблюдением.

Снаружи ударил вечерний колокол.

Ивена вошла с половиной дощечки поручения. Вторую Нарен достал из футляра. Половины сошлись по неровному краю. Выжженное солнце потемнело и погасло.

Чернила над пустой строкой ещё блестели. Нарен мог поставить время на несколько минут раньше. Печать Халена лежала рядом. Бумага не стала бы спорить.

— Если допишешь, что закончил до колокола, я не поставлю свой знак, — сказала Ивена.

— Знаю.

Нарен закрыл футляр и подвинул его к ней. Строка осталась пустой.

— Что не закончено?

— Мы не осмотрели дорогу и не подошли к человеку у водосброса. Контейнер не передали Элиру. Наблюдение за Лиором закончится только утром.

— Тогда перечисли на обороте. Своим именем.

Он писал левой рукой. Строки ползли вверх; в слове «контейнер» пришлось исправить две буквы. Когда Нарен поставил точку, Ивена накрыла отчёт футляром Халена.

— Теперь снимай повязку.

— После передачи контейнера.

— Элир в двух днях пути.

— Значит, через два дня.

— Ты обещал показать руку после контейнера.

— Он всё ещё у меня.

— Даже для тебя слабая уловка.

Нарен спрятал правую руку под край стола.

Въездной колокол ударил один раз: человек со служебным знаком.

— За печатью должен был приехать писец, — сказала Ивена.

Они вышли во двор.

Служащий уже отодвигал малую створку. Первой вошла невысокая серая лошадь. На седле и боках засохла соль. Всадник спешился за воротами, взял её под узду и только потом ступил на заставу.

Радан Кер был широк в плечах и коротко острижен. На дорожной куртке не было украшений, только три тёмные полосы карантинной службы. Передав повод служащему, он сразу оттолкнул от прохода пустую тележку.

— Носилки теперь пройдут?

— Пройдут, — ответила Ивена.

— Где больные?

— Сана с жаром в жилом дворе, рядом с ней раненый Овен. Ещё пятеро под навесом, — ответила Ивена.

За футляром Халена Радан не спросил.

Радан прошёл в жилой двор, узнал имя Саны и дождался, пока она сама ответит. Потрогал кружку в руках Овена, спросил, когда меняли повязку. Пятерых под навесом пересчитал сам и с каждым заговорил.

Возле контейнера он остановился так, чтобы лампа осветила обе наружные печати. К мутному стеклу не приблизился.

Только после этого Радан вошёл в комнату второй двери.

— Совет прислал вас забрать печать? — спросила Ивена.

— За печатью хватило бы писца. Я приехал решить, кому позволено работать завтра.

Ивена положила перед ним незакрытый акт.

— Тогда начните с него. Здесь видно и что Нарен сделал, и чем заплатил.

***

Радан остался стоять.

Он перелистнул записи о разделении людей и груза, задержался на пустой последней строке.

— Не успели до колокола?

— Не успели, — сказала Ивена.

— Почему не закрыл раньше?

Нарен кивнул на оборот.

— Дорогу не осмотрели. Незнакомец остался у водосброса. Контейнер не передан Элиру. Лиор под наблюдением до утра.

Радан прочёл написанное левой рукой и вернулся к середине акта.

— На третьем ударе сердца в контейнере появилась нить. Что было дальше?

— Лиор упал. Тяга не отпустила браслет.

— Сколько продержалась?

— Ещё один удар.

Радан развернул лист к Нарену.

— Здесь его нет.

— Я потерял счёт.

— Первые три запомнил. А четвёртый, после которого онемела рука, забыл?

Нарен промолчал.

— Почему не записал?

— Проверка должна была закончиться раньше.

— Поэтому четвёртый удар важнее первых трёх.

Радан подал ему перо. Нарен взял его левой рукой и дописал пропущенную строку.

Ниже стояло: «Временное онемение правой кисти».

— Кто решил, что оно временное?

— Два пальца уже двигаются.

— А чувствуешь ими?

Нарен сжал руку под столом. Кулак закрылся, но ногти не отозвались в ладони.

— Не всё.

Радан зачеркнул одно слово.

— Значит, рука онемела. Вернётся ли чувствительность, ты не знаешь.

Он посмотрел на Ивену.

— Повязку снимал?

— Нет. Пальцы показал, руку спрятал.

— Сними сейчас, — сказал Радан.

— После передачи образца Элиру.

Радан положил перо поперёк акта.

— Пока лекарь не снимет повязку, я не поверю ни одному твоему слову о цене.

Ивена скрестила руки.

— Отстраните его. Я не отправлю человека с такой рукой на следующее дело.

— Кого отправишь вместо него?

— Человека, который не станет проверять неизвестную силу на собственном теле.

Радан потёр соль на рукаве.

— Свободного и осторожного? Такого я бы прислал ещё утром. Только у меня его нет.

Он открыл дорожную сумку и достал узкую деревянную палочку. На одном конце было выжжено заходящее солнце. К нему тянулись двадцать семь коротких насечек. Поперёк шли ещё три — глубокие.

— Полной печати не будет, — сказал Радан. — Получишь три поручения. Одно дело — одна глубокая насечка. Без письменного основания палочка не действует. На двадцать восьмой день твоя половина сгорит, используешь ты три дела или ни одного.

Ивена взяла палочку.

— И снова полезет в неизвестное, пока его не оттащат?

— Больше один не полезет. Перед такой проверкой Нарен объяснит риск второму человеку, и тот сможет всё остановить.

— Даже если Нарен не согласится?

— Особенно тогда.

Нарен посмотрел на три глубокие насечки.

— Почему три?

— Одно верное решение ещё не заслуживает собственной печати. Один неполный отчёт ещё не заслуживает отстранения. После трёх дел станет ясно, что ты делаешь чаще: спасаешь людей или скрываешь цену.

— А если второй человек откажет?

— Тогда остановишься. Без него проверка не начнётся.

Радан протянул руку за палочкой, но Ивена не сразу её отдала.

— Он уже соврал о цене.

— Поэтому перед каждым действием будет называть все симптомы. Не в конце отчёта. Не после того, как его поймают.

Под повязкой стянуло кожу.

— Онемение поднялось до локтя, — сказал Нарен. — Большой и указательный пальцы двигаются.

— Боль? Слабость? Жажда?

— Нет. Только онемение.

Красные линии оставались под тканью.

— Если скроешь хоть один признак, в тот же день потеряешь поручение, — сказал Радан.

— А если не приму?

— Вернёшься в ученики и дождёшься нового наставника. За отказ не накажут.

Снаружи лошадь Радана ударила копытом по камню. За стеной заставы темнела дорога, на которой оставались чужой человек и след исчезнувшего наставника.

— Контейнер передадим Элиру, — сказала Ивена. — Копия акта останется у меня.

Радан забрал палочку и расколол её вдоль. Дерево разошлось по заранее прорезанной линии. Одну половину он отдал Ивене, вторую протянул Нарену.

Нарен взял её правой рукой.

Шершавый излом лёг поперёк пальцев. Возле большого торчала щепка. Нарен видел её, но не чувствовал и смотрел на собственную руку, чтобы половина поручения не выскользнула.

— Принимаешь условия? — спросил Радан.

— Принимаю.

Первое условие он нарушил ещё до того, как поручение стало его.

Глава 8. Цена закрытых ворот

Торговец яблоками положил одно яблоко рядом с листом возмещения и разрезал пополам.

Нож легко прошёл через белую мякоть. На срезе выступил сок. Гнили не было, но под кожицей расплылось мягкое тёмное пятно: яблоко отсырело во внешнем дворе.

— Ешьте, — сказал хозяин служащему. — Раз оно целое.

Служащий отодвинул лист подальше от половинок.

— В форме написано, что товар не уничтожен. Про то, что его можно есть, там ничего нет.

— Покупатель ушёл вчера. К следующему рынку эти мешки потекут. Что именно у меня осталось целым?

Служащий посмотрел на Мейру. Она сидела по другую сторону стола и не спешила его выручать.

Караван простоял ночь за белыми камнями. На рассвете пятерых из-под навеса осмотрели и выпустили. Сана осталась у печи, Овен — рядом с ней. Наблюдение за Лиором закончилось, но его повозку всё ещё держали во дворе как часть дела.

Утром владельцы принесли на заставу всё, что можно было положить перед служащим: мокрые яблоки, сколотую посуду, бочку с сорванной печатью. Пропущенный рынок, лишний корм и пустое место погонщика на стол не помещались.

Нарен писал левой рукой. Правую держал на колене. Почерк получался крупнее и злее обычного.

Мейра придвинула к нему свою дощечку.

— Начнём с того, что застава готова признать.

На лицевой стороне значились бочка масла с сорванной печатью, сломанная дуга и два мешка яблок. Рядом Мейра записала владельцев и прежнюю стоимость товара.

Служащий провёл пальцем по строкам.

— За масло и дугу можно просить возмещение. Яблоки придётся осмотреть каждое.

— Осматривай, — сказала Мейра. — Только сложи обратно так, чтобы ни одного не помять.

Он убрал палец.

На обороте теснились потери, которые нельзя было принести в комнату. Объезд добавлял день пути и лишний корм. Сане предстояло провести у Ивены ещё две ночи. Овен оставался с ней, и Мейре требовался другой погонщик. Мать Тавена заплатила за лечебный отвар и пропустила утренний рынок в Ренне, где собиралась продавать медную посуду.

Служащий прочитал оборот и положил дощечку рядом с формой.

— Это приложим к жалобе. В возмещение войдёт только имущество, повреждённое по приказу заставы.

— А по жалобе заплатят? — спросил торговец.

— Решит совет.

— Значит, не знаешь.

— Не знаю.

Мужчина забрал одну половинку яблока. Вторую оставил возле формы.

В дверях ждал владелец масляных бочек. Выданный ему дорожный лист направлял караван к северному столбу по дороге, которую месяц назад закрыли. За ошибочный маршрут полагалось возмещение; сумма уже стояла внизу бумаги.

Мейра сравнила её со своими расчётами.

— За неверный лист ему вернут меньше, чем торговец яблоками потерял за одно утро.

— Ошибку в маршруте, испорченный груз и лечение рассматривают разные люди, — сказал служащий.

— А платить будет один совет.

Служащий взял новый лист.

— Запишу приложением. Решения не обещаю.

— Решения от тебя никто и не просит. Записывай.

Она повернула дощечку к Нарену.

— Подтверди, когда закрыли ворота и почему нас не выпустили.

Напротив имени Саны стояло: «Три ночи у Ивены из-за задержки».

— Первая ночь была из-за жара, — сказал Нарен. — Её не выпустили бы и при открытых воротах.

— Ночь у печи — лечение, — согласилась Мейра. — Ещё две ей назначили после контакта с кровью. Раздели причины. Овен всё это время останется с ней.

Нарен взял отдельный лист. Указал время закрытия и открытия ворот, затем записал: Сана Вель получила лечение в первую ночь из-за жара; по его решению оставлена ещё на две ночи для наблюдения; Овен остаётся с ней и не может вести повозку; остальной караван пропустил утренний рынок.

Внизу он подписался своим именем.

Половина палочки Радана висела у него на поясе, но к делу каравана она не относилась. Нарен подписал лист просто своим именем.

Мейра прочла запись и передала торговцу.

— С этим мне заплатят? — спросил он.

— Если бы я решал, мы бы не сидели над тремя разными формами. Я могу подтвердить, сколько вы здесь простояли и по чьему приказу.

Торговец провёл пальцем по подписи.

— Этим листом я за яблоки не заплачу.

— Нет. Но без него совет сможет сказать, что они испортились в дороге.

Мужчина подумал, забрал лист и ушёл.

Мейра собрала остальные бумаги. Сверху положила оставленную половинку яблока. Срез уже начал темнеть.

— В следующий раз перед закрытием спроси три вещи, — сказала она. — Куда люди едут, сколько у них корма и кто останется с больным.

— Ворота всё равно пришлось бы закрыть.

— Пришлось бы. Но я могла отправить в Ренн всадника, пока рынок не открылся. Переложить корм. Заранее найти другого погонщика.

Нарен посмотрел на длинный оборот её дощечки. Ночью все эти потери умещались для него в одном слове: задержка.

— В следующий раз спрошу до закрытия.

— Вот и славно.

К полудню караван ушёл в составе двадцати девяти человек вместе с Мейрой. Сана и Овен остались в жилом дворе. Лиор — у главных ворот, рядом с ящиком инструментов и ещё не выправленной дугой.

— До Ренна дойдём без мастера, — сказала ему Мейра. — Дальше догонишь.

— Если застава отдаст повозку.

— Не отдаст — вернусь и заберу вас обоих.

Передняя повозка тронулась. Стоя на подножке, Мейра пересчитала людей. У поворота она спрыгнула, поправила верёвку на ящиках хозяина яблок и только тогда подняла Нарену руку.

Он ответил левой.

Последней за поворотом скрылась повозка с яблоками.

***

Лист первого поручения ждал Нарена на доске заставы, прижатый плоским камнем.

Радан уехал до рассвета. Он записал только необходимое: в Лаирских Кровлях три ночи подряд рабочие просыпаются с порезами; старший смены просит проверить возможное заражение и разрешить охоту.

Нарен мог осматривать людей и до утра закрывать доступ к опасному месту. Менять защитный круг или пропускать чужую тягу через себя — только при втором человеке, указанном в основании.

Ивена прочла запись через его плечо.

— Второго у тебя пока нет.

— Я еду только осмотреть людей. С этим справлюсь один.

— А если снова увидишь чужую тягу?

— Не полезу один.

Ивена не потянулась за своей половиной палочки.

— Сначала рука.

Нарен прижал большой палец к указательному. Касание чувствовалось, нажим — нет.

— Рука онемела до локтя, выше не идёт. Большой и указательный двигаются. Повязка не промокла.

— Это всё?

Красные линии оставались под рукавом.

— Всё.

Ивена сняла с пояса свою половину палочки, Нарен — свою. Излом совпал; сошлась и первая из трёх глубоких насечек.

На обороте вызова Нарен написал основание: повторяющиеся ночные раны, возможная опасность для посёлка, причина не установлена. Ивена поставила рядом знак заставы и вернула ему половину палочки.

— Кровли можешь закрыть до осмотра. К защитному кругу не прикасайся.

— Не прикоснусь.

Перед дорогой Ивена достала из запертого шкафа контейнер Халена. Обе печати остались целы. Она обернула его войлоком и уложила в седельную сумку.

— Передашь Элиру. Только в руки.

— С радостью. Чем быстрее эта дрянь окажется не в моих руках, тем крепче я буду спать.

Из конюшни Ивена вывела гнедую кобылу. Нарен набросил седло и поймал конец подпруги правой рукой. Пальцы разжались прежде, чем ремень дошёл до пряжки.

У ворот ждал возчик с пустой телегой. Он спрыгнул, забрал ремень и затянул одним движением.

— Я бы справился, — сказал Нарен.

— Тогда придержи кобылу. С ремнём я уже справился.

Ивена проверила пряжку. Нарен взял поводья левой рукой.

— До постоялого двора нам по пути, — сказал возчик. — Если седло поползёт, окликни.

Они выехали вместе.

Дорога спускалась в Айрен между затенёнными склонами. На верхних террасах ещё лежал снег. Ниже вода бежала по канавам, а за мокрыми стволами чернели сады.

Возчик рассказывал о брате, который сломал ось на ровном месте и потом месяц обвинял дорогу. Когда между деревьями показалась крыша постоялого двора, брат в его рассказе всё ещё был ни при чём.

***

У постоялого двора их ждал человек на муле.

Рабочий пояс он не снял даже в дорогу; светлая каменная пыль забилась в швы. Правое плечо было перевязано поверх рассечённой рубахи. На повязке от ключицы к спине проступили три узкие полосы крови.

— Кто из вас очиститель? — спросил он.

Нарен спешился.

Мужчина осмотрел седло, не увидел оружия и кивнул на футляр с перьями.

— Берен просил прислать опытного охотника с оружием. А прислали писаря.

— Оружие не объяснит, как тебя порезали в запертом доме.

— Пять мужиков за три ночи проснулись в крови. Берену объяснения уже поперёк горла.

Мужчина набрал воздух, поморщился и прижал ладонь к повязке.

Нарен указал на скамью у стены.

— Садись. Кто перевязывал?

— Жена сперва. Потом женщина из лечебной мастерской.

— Как они?

— Жена с утра ругается, значит, здорова. У второй тоже ни жара, ни порезов.

— Остальным кто помогал?

— Жёны да ещё две женщины из мастерской. Никто не слёг.

— Сними повязку. Сам.

Мужчина развязал узел левой рукой. Нарен придержал ткань, чтобы грязный край не лёг на кожу.

Под ней тянулись три неглубоких пореза. Края уже стянулись. Кожа вокруг не потемнела и не распухла. Прорези на рубахе точно совпали с ранами.

— Рассказывай с вечера, — сказал Нарен.

— Лёг дома, рядом с женой. Ночью не просыпался. На рассвете плечо жжёт, рубаха к спине прилипла. Жена кровь увидела и решила, что я опять с кем-то сцепился.

— Дверь?

— На засове. Жена его утром сама отодвинула.

— Окно открывали?

— Оно под самой крышей. Я туда и голову не просуну, разве кошка пролезет.

— На кровлю ночью выходил?

— Спал я. Сапоги у двери стояли. Жена бы услышала, если бы я за ними полез.

Светлую пыль на одежде он мог принести со смены. Сама по себе она ничего не доказывала.

— У остальных такие же порезы? — спросил Нарен.

— По три или четыре. Всё по плечам. Берен говорит, следующему горло располосуют.

— У тех, кто смывал кровь, за три ночи никаких признаков. Запирать их вместе с ранеными нет основания.

Мужчина поднял брови.

— Значит, не зараза?

— Значит, жёны не болеют, а эта рана не гниёт. Этого достаточно, чтобы не запирать людей до осмотра Элира. Откуда взялись порезы, будем искать в домах и на кровлях.

Мужчина снова затянул узел.

— На кровлях уже ищут. Берен выставил мужиков с копьями.

— Что они видели?

— Ночью скребло по камню. Дежурный заметил тень.

Нарен достал лист первого поручения.

— Передай Берену: до темноты снять людей с кровель. Пусть унесут инструменты, а лестницы уберут снизу. После колокола всем оставаться в домах. Копья оставить у дверей. Если что-то спустится во двор, не окружать и не преследовать. Следы не смывать и не засыпать солью.

— А если ночью снова нападёт?

— Закрытые двери дадут больше защиты, чем копья на скользком камне.

— Ты даже не знаешь, что там ходит.

— Поэтому и не позволю охотникам загнать это между домов.

Возчик уже доставал из телеги мешок овса.

— Если у вас есть послание в город, могу передать.

Нарен сел на край скамьи и написал Элиру: пять раненых за три ночи; неглубокие порезы через одежду; среди тех, кто касался крови, нет ни жара, ни похожих ран. Нужен независимый осмотр, прежде чем посёлок признают заражённым.

Ни слова о безопасном посёлке. Ни слова о чудовище.

Он сложил записку и отдал возчику.

— Элир Аст. Передай: я еду в Лаирские Кровли. Пусть найдёт меня там.

— А если не застану?

Без второго человека Нарен не мог менять защитный круг или пропускать чужую тягу через себя. Нарушать этот запрет ради Берена он не собирался.

— Оставь записку. Пусть едет следом. Ночью я всё равно останусь внизу.

Раненый усмехнулся.

— Берен ждал очистителя, который полезет на крышу.

Нарен поставил ногу в стремя и взял поводья левой рукой.

— Тогда пусть сначала снимет оттуда своих охотников. Я не стану искать следы под их сапогами.

Глава 9. Соль на плитах

Первый раненый расстегнул рубаху и с сомнением посмотрел на широкий стол.

— Ляг на правый бок, как лежал, когда проснулся, — сказал Нарен. — И руку положи туда, где она была.

— Если бы я ещё помнил. Проснулся на этом боку: плечо огнём горит, рубаха к спине прилипла. Жена кровь увидела и решила, что я ночью опять с кем-то сцепился.

Он улёгся и сунул левую ладонь под щёку.

— Рука под щекой была?

— Всегда так сплю... Хотя нет — не так. В ту ночь она вдоль тела лежала. Затекла так, что я её сперва поднять не мог.

Мужчина вытянул руку. Три пореза на плече стянулись у шеи и легли ровнее возле лопатки.

Нарен приложил к верхнему порезу тонкую деревянную планку, не касаясь кожи. Отметил начало и конец углём.

На соседнем столе второй рабочий уже снял рубаху. Четыре полосы пересекали правое плечо. Ширина и глубина были почти те же, но шли они от лопатки к ключице — навстречу порезам первого.

— Вот, — сказал Берен Тей. — Один в один.

Он стоял у двери, перекрывая её почти целиком. Рабочий плащ он не снял. Светлая пыль въелась в ткань от манжет до локтей.

— Похожи, — сказал Нарен. — Только первого ударили со стороны шеи, второго — со стороны спины.

— Да плевать мне, с какой стороны их резали. Пять мужиков изрезаны. Скажи, кого ловить и с чем на него идти.

За Береном ждали ещё трое раненых. Две женщины из лечебной мастерской держали чистые повязки и таз с остывшей водой. В комнате пахло железом, варёными травами и старым рассолом.

Через открытое окно были видны две восточные кровли. На одной кровле женщины сворачивали лечебное полотно, на другой рабочие таскали корзины с солью. Ниже, за домами, били клинья в карьере. Лаирские Кровли работали в два яруса: сорок человек добывали светлый камень внизу, ещё двадцать семь сушили соль, травы и ткань над домами.

— Сам удар кто-нибудь видел? — спросил Нарен.

— Дежурный видел тень на верхней кровле, — сказал Берен. — А потом заметил какого-то человека внизу, между домами.

Он подозвал худого рабочего. Тот протиснулся мимо раненых и снял шапку.

— Я стоял у соляного навеса, — сказал он. — На верхнем ряду крикнули. Глянул туда — по крыше тень метнулась. Потом внизу человек выбежал из прохода и побежал к нижним домам.

— Он с крыши спустился?

— Если и спустился, то не при мне. Я вниз глянул — он уже между домами мелькал.

— Лицо видел?

— Какое там лицо. Спину только. Куртка серая, штаны тёмные. Да у нас так половина посёлка ходит.

— Тогда не хватайте первого встречного в серой куртке. Может, он за помощью бежал.

Дежурный помял шапку.

— У нас как закричат — половина бежит смотреть, вторая подальше. А этот куда торопился, я не разглядел.

— Из нижних он, — сказал Берен. — Нашим с верхнего ряда там ночью делать нечего.

— Найдите его, — сказал Нарен. — Только сначала спросим, а потом будем вязать.

— Сначала закончи с ранеными, потом займёмся им.

Берен кивнул в сторону окна.

— Пока вы меряете царапины, у меня шестьдесят семь человек ждут: работать им сегодня или по домам расходиться. Камень сам из ямы не выйдет. Полотно само не высохнет.

— Карьер не закрываю. В мастерских тоже работайте. На кровлях закончите работу до заката. Ночную смену туда не выпускайте.

— А если зря на крыши грешите?

— Утром снимем запрет. Но пока следы только наверху, ночью туда никто не полезет.

В дверях появился Элир. Он передал дорожный плащ дежурному и вместо приветствия подошёл к женщинам с повязками.

— Кто менял повязки?

— Мы обе. И жёны раненых помогали: воду держали, ткань прижимали, — сказала женщина с тазом.

— Голыми руками кровь трогали?

— Куда там за перчатками бежать, когда мужик весь красный. Конечно, трогали.

Элир осмотрел их ладони, кожу вокруг ногтей и запястья.

— С тех пор у кого-нибудь был жар? Пятна, слабость, онемение?

— Ничего. Началось бы — сюда прибежали бы раньше тебя.

Элир снял верхнюю повязку с первого рабочего. Кровь подсохла узкой полосой. Кожа вокруг порезов не потемнела и не распухла.

— Сколько раз меняли с утра?

— Дважды. После полудня ткань сухая.

— Значит, кровь не заразна? — спросил Берен.

— За сегодняшний день никто не заболел, а сами раны не гниют и не меняются, — сказал Элир.

— Когда скажешь, выпускать их на смену или держать здесь?

— Когда осмотрю остальных. Дай закончить.

Берен потёр большим пальцем светлую пыль на рукаве.

— Двоих знатоков прислали, а вы оба мямлите.

— Дай нам четверть часа. После осмотра скажем, кого можно выпускать на смену.

Берен хмыкнул и отступил от двери, освобождая проход.

Остальных раненых по очереди уложили на столы. Женщины снимали старые повязки, Нарен отмечал направление порезов, Элир проверял края ран и кожу. У каждого порезы шли по-своему. Никто не помнил самого удара.

Нарен встал так, чтобы его слышали у двери.

— Карьер и мастерские не закрываем. Раненых не запирать. Ночью рабочих на кровли не пускать. Старые повязки и рубахи с кровью отложите до утра.

— Наши и раньше ночью на крышах не ходили, — сказал Берен.

— Значит, до утра для вас ничего не изменится.

Первый рабочий снял рубаху со спинки стула, но не надел. Скомкал её, подумал и сложил прорезями внутрь.

Пока женщины накладывали чистые повязки, Нарен достал из седельной сумки контейнер Халена. Элир проверил обе наружные печати и убрал его в дорожный ящик.

— Не открывали?

— Нет.

— До Ренна и не будем. Здесь мне хватает чужой крови.

***

После полудня крыши нагрелись сильнее воздуха. Камень грел через подошвы, от влажного полотна поднимался пар.

Лаирские Кровли спускались к карьеру широкими ступенями. Между домами лежали доски. По ним переносили корзины с солью, рулоны ткани и вязанки трав. С одной кровли можно было перешагнуть на соседнюю, не спускаясь на улицу.

На восточном ряду пятеро рабочих снимали полотно. Трое сворачивали его на длинные жерди, двое сыпали соль вдоль тёмных швов между плитами.

— Зачем сыплете? — спросил Нарен.

Молодой рабочий опустил ковш.

— Чтобы дрянь из щелей выжечь.

— С чего взяли, что сработает?

— Раны солью моют. Мясо в ней не тухнет. Если в шве что живое, ему тоже не понравится.

— До нашего приезда ждать было неизвестно сколько, — сказал Берен. — Вот и засыпали всё, куда коготь пролезет.

Соль лежала вокруг люков, у дымоходов и вдоль каждой трещины. На сухом камне она белела. Там, где плиты не высохли после утренней мойки, превратилась в серую кашу.

Нарен присел у ближайшего шва. Опираться на правую руку не стал. Перенёс вес на левое колено.

С одной стороны от трещины крупинки разлетелись веером. С другой слежались в гладкую дугу шириной в два пальца.

— К шву после засыпки кто-нибудь подходил?

— Я подходил — досыпал. Больше никого не видел, — сказал молодой. — Утром соль доходила до края плиты. К полудню у самого шва стало голо. Я досыпал, а она опять разошлась.

— Давно досыпал?

— Может, час назад. Я ещё на обед не ходил.

Ветер шёл от карьера. Нарен высыпал рядом свежую щепоть. Несколько лёгких крупинок покатились по камню, остальные остались на месте. Гладкой дуги ветер не оставил.

У соседней плиты нижняя соль успела прилипнуть, а верхний слой был сдвинут поверх неё. Шов пересекали два следа: старый, влажный, и свежий по новой насыпи.

Нарен растёр крупинки между пальцами. От соли пахло железом, горькой травой и рассолом из лечебной комнаты.

— Эту соль откуда взяли?

— Из мастерской, — ответил Берен. — Та, что остаётся после просушки. Для ран её уже не берут. На камень не жалко.

Молодой рабочий посмотрел на ковш.

— Мы его сюда приманили?

— Не отпугнула, это точно. Может, оно идёт на соль. Может, на запах из мастерской.

— И как теперь понять, тянется оно к соли или просто ходит где вздумается?

— Оставим соль на пустом складе, а с остальных крыш смоем. Если след появится только там, значит, кто-то приходит именно к этой соли. Потом заменим её чистой и проверим ещё раз.

— А если там снова человека распорют? — спросил Берен.

— Ночью на склад никого не пустим.

С соседней кровли женщина перестала собирать траву.

— Подо мной дети спят. Оставите соль — сама смою.

— Над жилым домом не оставим, — сказал Нарен. — Нужен пустой склад.

Берен указал на низкое здание в конце ряда. Обычный путь на склад вёл с ближней кровли по широкой доске над узким проходом. С противоположной стороны соседний дом был выше склада, а его каменный борт скрывал дальний край крыши. На тот дом тоже вела доска, но с контрольной кровли её не было видно.

На плитах склада сушилась лечебная ткань.

— К вечеру как раз высохнет, — сказал он. — Снимем сейчас — завтра снова раскладывать.

— Вы хотите выяснить, кто ходит по крышам и режет ваших людей?

— Для того тебя и вызвали.

— Тогда мне нужна пустая крыша на одну ночь. Полотно придётся снять.

Берен посмотрел вниз. Из карьера доносились ровные удары клиньев.

— Снимаем, — сказал он. — Только уберите полотно в сухое место. Отсыреет — мастерская с меня кожу снимет.

— Найдём место.

Ткань скатали на жерди и по широкой доске перенесли под навес. Потом доску спустили во двор. На крыше склада оставили два засыпанных шва. С остальных кровель соль смыли чистой водой, собрали у водостоков в вёдра и спустили вниз. Лестницу к складу велели убрать до вечернего колокола, дверь — запереть снаружи.

Нарен провёл углём три линии возле ближнего шва: поперёк соли, вдоль неё и у края плиты.

— Дай щепку, — сказал он молодому рабочему.

Тот протянул обломок от жерди. Нарен провёл им через соль от дымохода к краю кровли. Поперечная линия оборвалась в месте входа. Продольную смазало вправо, у края вырос короткий валик.

— По разрывам увидим, откуда пришли и куда ушли, — сказал Нарен. — Сапог оставит подошву, метла — борозды. Если след будет другим, будем разбираться дальше.

Молодой лёг на живот и прищурился, разглядывая угольные линии вдоль плиты.

— А если к утру всё останется как было?

— Значит, склад выбрали зря. Перенесём соль к другому шву.

Нарен разровнял пробный след и восстановил линии.

С соседней кровли крикнула женщина:

— Теперь смывать?

— Смывайте. Только чистой водой и всё собирайте в вёдра.

Она завязала мешок с остатками соли, спустила его во двор и велела унести подальше от дома.

***

Вечерний колокол только стих, когда Берен вошёл в лечебную комнату и положил перед Элиром лист совета.

У двери стояли рабочие ночной смены с сумками для еды. Они ждали, разрешит ли Берен спускаться в карьер. Первый раненый сидел у стены с расстёгнутой рубахой. Женщина из мастерской меняла ему повязку.

На листе совета были три готовые строки: «заражение подтверждено», «заражение исключено», «требуется закрытие». Берен прижал ногтем вторую.

— Подпишите. Тогда люди спустятся в карьер, а соль без спроса больше никто не тронет.

Элир повернул лист к свету.

— Эту строку не подпишу.

— Опять мямлить будешь?

— Буду писать то, что видел.

— Совет бумагу с приписками назад швыряет.

— Пусть сначала прочитает.

Берен постучал ногтем по готовым ответам.

— Пока совет читает, смена сидит без платы.

Элир подозвал первого раненого.

— Встань. Руку подними.

Мужчина поднял левую руку до плеча, затем выше. Лицо у него напряглось, но новая повязка осталась белой.

— Голова кружится?

— Нет.

Элир повернулся к женщине, которая его перевязывала.

— Покажи ладони ещё раз.

Она показала обе руки. Кожа вокруг ногтей была чистой.

— Пятерых не запирайте, — сказал Элир. — Кто хорошо себя чувствует, может работать в помещении. Пусть перевязывают их те же люди. Если поднимется жар, потемнеют края ран или появится новый порез, звоните и останавливайте смену.

— И долго нам за ними караулить? — спросил Берен.

— До осмотра на рассвете.

Один из рабочих у двери переступил с ноги на ногу.

— В карьер нам можно или так и будем сумки греть?

— Смена идёт в карьер и мастерские. На кровлях ночью никто не работает. За складом будем смотреть мы трое с соседнего дома.

— Вот это и пиши, — сказал Берен.

Нарен взял перо, перечеркнул все три готовые строки и перевернул лист. На чистой стороне он разрешил работу в карьере и помещениях до утреннего осмотра. Элир добавил условие остановки при новом признаке. Берен прочитал, слишком глубоко обмакнул перо и поставил имя, оставив жирную кляксу.

Увидев подпись, рабочие один за другим вышли во двор. Через несколько минут снизу снова застучали клинья.

Нарен положил на лист свою половину палочки и потянулся за углём, чтобы обвести первую насечку — отметить начало поручения. Уголь в правой руке выскользнул и покатился к чернильнице. Элир поймал его двумя пальцами.

— Левой.

Нарен переложил уголь и обвёл первую насечку.

К складу они пришли втроём.

Лестница и широкая доска лежали во дворе. Дверь склада была заперта. На кровле напротив за низкой стенкой поставили два фонаря. К дымоходу привязали верёвку, чтобы наблюдатели могли спуститься, не приближаясь к складу.

— Когда сняли лестницу? — спросил Нарен.

— До колокола, — ответил Берен. — Сам смотрел.

— После этого кто-нибудь поднимался на склад?

— Никто. Пятеро, которые снимали полотно, ушли раньше. Я сам дождался, пока унесут лестницу.

Они поднялись на кровлю напротив. В последнем свете соль на складе казалась нетронутой.

Нарен взял один из двух фонарей, поставил его на камень и прикрыл боковое стекло ладонью. Низкий свет прошёл вдоль крыши. Средняя угольная линия была разорвана гладкой дугой.

К соли приходили после того, как лестницу убрали. Значит, на склад вёл ещё один путь.

Глава 10. Неправильная высота

На крышу склада всё-таки вела вторая доска.

В темноте её скрывал высокий каменный борт соседнего дома. Нарен увидел доску, когда рассвет выбелил верхний ряд крыш. Один конец лежал на дальней кровле, другой — на краю склада.

Берен выругался и полез наверх первым.

— Значит, склад был открыт с другой стороны.

— И кто-то ходил по доске, пока мы караулили напротив.

На доске белели два следа. У одного почти не отпечаталась пятка: каблук стёрся с наружного края. Второй пересекала полоса от поперечной заплаты. Оба следа вели на склад и обратно.

Нарен вернулся к разорванной угольной линии. Следы сапог остановились в трёх шагах от неё. Дальше по соли тянулась гладкая дуга, будто там провели согнутым краем.

Люди прошли по крыше раньше. Тот, кто оставил дугу, пришёл после них или прошёл другим путём.

— Кто носит такие заплаты? — спросил Нарен.

Берен присел возле следа.

— Наш сапожник ставит их всем, кто работает на плитах. Половина верхнего ряда ходит с такими.

— Тогда начнём с пятерых раненых.

Искать пришлось недолго. Трое явились на осмотр в сапогах с поперечной заплатой.

***

Элир велел вынести из лечебной комнаты два стола. На пол положили свёрнутые плащи, рядом — одеяла и прорезанные рубахи.

— Опять ложиться? — спросил Вет, молодой рабочий с порезами на левом плече.

— На этот раз с одеялом, — сказал Нарен. — Покажи, как проснулся.

Вет лёг на правый бок, натянул край до подбородка и спрятал левую руку под ткань.

Нарен разложил рядом его рубаху. Четыре прорези начинались выше плечевого шва. Если бы удар пришёл к спящему человеку, одеяло рассекло бы раньше рубахи.

На ткани не было ни одного пореза.

— Откинь одеяло и встань, — сказал Нарен.

Вет сел. Светлая пыль высыпалась из складки на его рубахе.

Элир подцепил несколько крупинок деревянной лопаткой. Пыль застряла внутри свежей прорези и присохла к крови. Со смены она могла остаться на спине или локтях. Внутрь разреза попала, пока кровь ещё текла.

— Ты был одет, — сказал Нарен. — И стоял там, где летела каменная пыль.

— В карьере пыль везде.

— Ночью карьер закрыт, — сказал Берен от двери.

Вет посмотрел на остальных. Один мужчина отвёл глаза. Второй принялся разглаживать своё одеяло.

— На крышах тоже пыль, — сказал Элир. — Вставай. Проверим высоту.

На складе Нарен приложил деревянную планку к царапинам на каменном борту. Нижняя начиналась выше его плеча. Когда Вет лёг на плащ, линия прошла над ним. Когда встал у стены левым боком, пришлась точно к порезам.

Другого рабочего поставили правым плечом. Направление совпало и с его ранами.

— Одного задело слева, другого справа, — сказал Нарен. — Вы не лежали. Вы стояли и смотрели в разные стороны.

— Мы не воровали, — сказал Вет.

Берен перестал смотреть на планку.

— Я пока не спрашивал, что вы делали наверху.

— После первого раненого у нас пропало два полотна. Потом из корыт стали исчезать куски соли. Мы решили, что нижние лезут сюда перед сменой.

— Кто велел караулить?

— Никто.

— Я не велел, — сказал Берен.

Вет повернулся к нему.

— Ты спросил, кто заплатит, если унесут ещё одно полотно. И сказал, что пропажа сама в расход не запишется.

Остальные заговорили разом. Ночные обходы устраивали по двое. В журнал их не вносили. Если слышали скрежет, шли по доскам к складам и соляным корытам. Утром возвращались домой, прятали сапоги у двери и рассказывали жёнам, что спали всю ночь.

— А человек между домами? — спросил Нарен.

Вет поднял руку.

— Я бежал за лекаркой после первого пореза. Куртка серая. Спускался через нижний проход.

— Дежурному ты этого не сказал.

— Берен уже решил, что это вор.

Берен шагнул к нему.

— Потому что вы три ночи врали мне в лицо.

— Они врали о ночных обходах, — сказал Элир. — Это объясняет человека внизу и разрезы выше плеча. Но не объясняет, кто ударил.

Берен крикнул помощнику принести доску смен.

— Всем пятерым вычесть за ночной выход.

— Подожди до конца проверки, — сказал Нарен.

— Я сам решаю, за что платить.

— Вычтешь сейчас — остальные начнут врать, лишь бы не остаться без денег. Дай мне договорить с ними до конца.

Берен взял доску у помощника, но мел не тронул.

— До утра, — сказал он Вету. — Потом решу.

***

Общая яма лежала ниже лечебной мастерской. К ней спускался каменный желоб, белый от высохшего рассола. Над настилом висела доска вывоза. Последнюю зарубку поставили восемь дней назад.

— Вывоз каждые три дня, — сказала работница мастерской. — Осадок выскребаем в бочки и отвозим за южный склон.

— Почему нельзя держать дольше?

— Свежий только щиплет. Полежит в воде — обжигает кожу. Перельётся в канаву, потом весь нижний ряд будет без воды.

Нарен посмотрел в яму. За восемь дней жижа должна была подняться почти до желоба. На стене сохранилась белая полоса прежнего уровня, но осадок доходил лишь до половины.

— Телега сломалась, — сказал Берен.

— На какой день?

— На второй после вывоза.

— Через день мастерскую должны были остановить.

— Нашли другую телегу.

— Кто повёз бочки?

Берен посмотрел на доску, потом на журнал смен. На доске последний настоящий вывоз остался восемь дней назад. В журнале стояла более свежая запись, сделанная его рукой, но записи о приёме бочек за южным склоном не было.

— Никто не повёз, — сказал он.

У ближнего края в грязи отпечатались рабочие сапоги. Дальний край оставался влажным и гладким. Там Нарен увидел только короткие параллельные царапины.

Он приложил к ним планку с расстоянием между порезами. Совпало.

В осадке темнели округлые выемки. Ковш срезал бы прямую стенку. Здесь плотные куски вытаскивали по одному.

— Дай крюк, — сказал Нарен.

Работница протянула длинное древко. Правые пальцы не удержали вес. Нарен подхватил крюк левой рукой, поддел ближайший кусок и вытащил на настил.

Снаружи серую корку пересекали три гладкие борозды. Внутри торчали травяные волокна. Пахло железом, горькой травой и старым рассолом — так же, как соль на кровлях.

— Для крыш брали отсюда? — спросил Нарен.

Работница посмотрела на Берена.

— Только сухой верх. Его всё равно надо было вывозить.

— Кто разрешил?

— Я, — сказал Берен. — Мастерскую закрывать не хотел. Другую телегу просили за тройную цену, а бочек на полную повозку ещё не набралось. Решил подождать.

— И записал, что осадок вывезли.

— Записал.

Из двери мастерской вынесли стопку чистых повязок. Над чанами шёл пар.

— Мы сушили верхний слой на крышах, — продолжил Берен. — Думали, он закроет швы и освободит место. Но вручную унесли только часть.

— То, чего не унесли люди, забирали с дальнего края, — сказал Нарен. — Там нет следов сапог.

Элир поднял кусок деревянной лопаткой и сравнил борозды с планкой.

— Расстояние одинаковое. Это ещё не доказывает, что тем же краем порезали людей.

— Но теперь мы знаем, что кто-то ходит от ямы к соли на крышах, — сказал Нарен. — А люди по ночам приходили туда же.

Берен прислонил доску к желобу.

— Внесёшь это в отчёт — совет закроет мастерскую.

— Внесу. Закрывать мастерскую сейчас не нужно. Яму накроем решёткой. На ночь переложим осадок в то, что есть, а утром найдём целые бочки. Три куска оставим на контрольной крыше и посмотрим, кто за ними придёт.

— Поймаем?

— Сначала увидим. Потом решим, нужно ли ловить.

***

Железная пыль на двух пластинах осталась ровной.

Перед проверкой Элир показал пластину молодому рабочему. Если рядом действовала магическая тяга, пыль должна была собраться у одного края или вытянуться дугой. Одну пластину он подержал над ямой, вторую положил возле царапин. Ни одна крупинка не сдвинулась.

— Значит, зверь, — сказал рабочий.

— Значит, здесь ничего не тянет силу так, чтобы ответила пыль, — сказал Элир. — А кто оставил царапины, она нам не покажет.

— А заражение?

— Раны чистые. Пыль лежит ровно. Пока нет ни одного признака заражения.

Рабочий покосился на браслет Нарена.

— По посёлку говорят, ты на заставе вытянул из человека чужую силу. Этой штукой поискать нельзя?

— Браслет ничего не ищет, — сказал Нарен. — На заставе тяга уже шла к человеку, а рядом был контейнер. Здесь мне нечего перехватывать и некуда отводить.

— А если всё-таки попробовать?

— Могу сам открыть путь туда, где его не было. Тогда опасность появится из-за моей проверки.

Рабочий отошёл от браслета на полшага.

Элир убрал пластины в отдельные конверты.

— И страховочную верёвку Нарен держать не будет.

Берен посмотрел на правую перчатку.

— Нас отправили на крышу с очистителем, который не удержит верёвку?

— Верёвку возьмёт человек с целой рукой, — сказал Нарен. — Я буду смотреть за следом.

— Перед подъёмом руку покажешь, — сказал Элир.

Нарен кивнул.

На крыше склада оставили прежнюю соль и три куска осадка. Рядом Нарен поставил деревянную рамку. Тонкая нить уходила от шва к камешку над жестяной чашей. Первое касание выдернет нить из прорези, и камень упадёт.

— Ловушка? — спросил Вет.

— Сигнал. Он только звенит.

— Тогда вам понадобится то, ради чего зверь рискнёт прийти, — сказал незнакомый голос снизу.

К лестнице шёл охотник. За ним на натянутой верёвке хромала молодая коза. На передней ноге темнела свежая повязка.

— Кровь уже есть, — сказал охотник. — Осталось поднять повыше.

Глава 11. Ночной скрежет

Козу звали Жила. Подниматься на крышу она не собиралась.

Охотник потянул верёвку. Жила упёрлась тремя здоровыми ногами, мотнула головой и едва не столкнула хозяина в водосборную канаву. Повязка сползла с передней ноги. Под ней открылся ровный порез.

Нарен присел перед козой.

— Сам резал?

— Кровь нужна свежая.

— Кому?

Охотник вынул короткий нож и вытер лезвие соломой.

— Всё ночное идёт на кровь.

— То, что приходит на крыши, восемь дней таскало осадок из ямы. Крови там не было.

— Зато на людях была.

— После того как люди полезли к соли.

Жила спряталась за хозяина и взялась жевать край его плаща. Охотник выдернул ткань из зубов.

— Привяжем на час. Придёт к козе — узнаем, что оно хищник.

— Узнаем только, что оно пришло к раненой козе, которую мы впервые оставили рядом с кормом.

— Какая разница, если поймаем?

— Мы не знаем, кого ловим. Кровь может научить его приходить не только за солью.

Берен стоял у лестницы с двумя копьями. Одно держал сам, второе приготовил охотнику.

— Без приманки можем проваляться до утра. Через два часа проснётся ранняя смена.

— Разбудишь позже.

— За простой заплатят шестьдесят семь человек.

— Если оно попробует кровь и вернётся за ней, платить будут все Кровли.

Берен посмотрел на тёмную каплю под ногой Жилы.

— Что предлагаешь?

На складе лежали три куска осадка из общей ямы. За ними уже приходили. Теперь от засыпанного шва к деревянной рамке тянулась нить. Первое касание уронит камешек в жестяную чашу.

— Оставляем старый корм и смотрим, кто его берёт. Ничего нового не добавляем.

Охотник прищурился.

— А если обойдёт нить?

— Ничего не услышим.

— Хороша ловушка.

— Это не ловушка. Она никого не держит.

Элир вышел из мастерской с тазом и чистой тканью.

— Козу во двор.

— Я её для дела порезал, — сказал охотник. — Неглубоко. Она и ходить может.

— Вижу. Больше никакой самодеятельности. И держи нож подальше от живности.

Охотник убрал нож в ножны и повёл Жилу во двор.

Пока Элир промывал рану козы, Нарен приготовил ещё две нити. Один камешек должен был упасть на сложенное вчетверо полотно, другой — на голую плиту. Так можно было проверить, на что отзовётся тот, кто придёт: на звук в воздухе или на удар, прошедший через крышу.

Доску между кровлями убрали. От парапета до дальней лестницы разложили три полосы плотной ткани, чтобы при отходе не стучать сапогами по камню.

Наверх поднялись Нарен, Берен, охотник и Вет. Элир остался в комнате под ними. Из окна он видел лестницу и мог принять раненого, не выходя во двор.

— Почему Вет? — спросил Нарен.

— Лучше всех ходит по крышам, — ответил Берен.

— Сегодня главное — не ходить.

— Тем лучше. Пока Вет лежит, он меньше спорит.

Вет затянул узел на лестнице.

— Только потому, что ты слова вставить не даёшь.

Берен проверил узел следом за ним и ничего не ответил.

***

После полуночи крыша остыла первой.

Под ними ещё звякала посуда, хлопали двери, за тонкой стеной кто-то долго кашлял. Потом люди легли. Остался ветер. Он трогал края полотна и приносил запах карьера.

Нарен лежал за парапетом, подложив ткань под колени и локти. Перед подъёмом Элир перевязал ему кисть и запретил доверять правой руке верёвку. Две сигнальные нити лежали у левой ладони.

Красные полосы до запястья Нарен показал. Те, что поднимались выше, оставил под рукавом.

На складе белел соляной шов. Жестяная чаша стояла на сложенной ткани, чтобы звон не ушёл в камень.

Прошёл час.

Охотник дважды прошептал, что Жила давно решила бы вопрос. Берен считал огни карьера. С каждым погасшим окном он сильнее стискивал древко: скоро люди проснутся и потребуют работу или плату за простой.

Вет задремал на локтях. Очнулся, вытянул ногу и задел щебёнку.

— Не двигайся по плите, — сказал Нарен.

— Я на ткани.

Под каблуком хрустнул камешек.

— Тогда не шевелись и на ткани.

Вет замер.

Чаша звякнула.

Один короткий удар — и снова ветер.

Нарен поднял заслонку фонаря на ширину пальца. Узкая полоса света легла поперёк склада.

На парапет легла серая передняя лапа. Вдоль неё белела костяная пластина, острая по краю. Следом из темноты поднялась широкая спина. Существо подтянулось на крышу и замерло на четырёх цепких лапах. Размером оно было с крупную собаку, но передняя часть тела казалась тяжелее задней. Короткие перепонки между боками и задними лапами сложились складками.

Существо не искало людей. Оно прижало голову к шву и стало вынимать осадок передними лапами.

Следом на крышу перескочило второе существо, вдвое меньше. Над улицей перепонки на миг раскрылись и удержали его в воздухе. Оно ударилось о плиты, распластало лапы и замерло.

— Скребни, — прошептал Берен.

Охотник положил ладонь на древко копья.

Взрослый скребень прижал кусок осадка к камню. Костяная пластина прошла по серой корке. Остались три борозды — на таком же расстоянии, как порезы на плечах рабочих.

Молодой скребень подошёл к рамке, коснулся нити носом и повернул голову к шву. Камешек ещё качался над чашей.

Охотник подался вперёд. Древко царапнуло голую плиту.

Оба скребня развернулись одновременно — к месту, где дерево коснулось камня.

Нарен накрыл древко полотном. Охотник перестал тянуть копьё.

Скребни постояли, широко расставив лапы. Взрослый первым вернулся к осадку.

Нарен потянул первую нить. На складе маленький камень соскользнул на сложенную ткань. Раздался глухой шорох. Скребни не подняли голов.

Он потянул вторую.

Другой камень упал на открытую плиту. Щелчок получился тише звона чаши, но взрослый скребень сразу повернулся. Молодой скребень сделал два шага следом.

Вет придвинулся к Нарену.

— Они слышат крышу.

— Чувствуют удар в камне. Через ткань не почувствовали.

Берен посмотрел на тёмные окна карьера.

— Хватит. Уходим, пока смена не проснулась.

— По одному, — сказал Нарен. — Только по ткани. Остальные лежат.

Охотник первым пополз к лестнице. Передал копьё Элиру и спустился. Берен дождался, пока лестница перестанет дрожать, и ушёл следом.

Нарен жестом велел Вету оставаться на месте.

Рабочий кивнул слишком быстро.

***

Молодой скребень прыгнул без разбега.

Перепонки раскрылись над улицей. Он перелетел на наблюдательную крышу и приземлился у дальнего края полотна. Плита под лапами отозвалась глухим толчком.

Вет вскочил.

Нарен поймал его за куртку левой рукой, но ткань выскользнула из пальцев. Первый шаг Вета пришёлся на полотно. Второй — на голый камень.

Взрослый скребень перескочил улицу ниже молодого, развернулся боком и взмахнул передней лапой.

Костяная пластина прошла там, где только что было колено Вета. На плите остались четыре свежие белые полосы.

Рабочий отшатнулся. Каблук снова ударил по крыше.

— К лестнице! — крикнул Берен снизу.

— Стой, Вет, — сказал Нарен.

— Оно меня режет!

— Не двигайся. Каждый шаг показывает ему, куда бить.

Вет дёрнулся к лестнице. Взрослый скребень качнул лапу вслед за новым ударом сапога.

Нарен бросил перед рабочим свёрнутое полотно. Ткань раскрылась и накрыла две плиты до самого люка.

— Один шаг. В середину полотна.

— Оно рядом.

— Вижу. Шагай.

Вет поставил ногу на ткань. Крыша не отозвалась. Скребень остался боком к прежнему следу.

— Теперь замри.

Вет застыл, раскинув руки. Между ним и поднятой лапой скребня оставалось три шага.

Нарен опустился на колено и левой рукой подтянул свободный конец ткани к люку. Правая висела вдоль тела и мешала держать равновесие. Весь вес пришлось перенести на левую ногу.

— Ещё шаг.

Вет переставил сапог. Полотно смялось беззвучно.

Молодой скребень попятился от движущейся ткани. Взрослый не пошёл за ним. Он замер у последнего места, куда Вет ударил каблуком.

Рабочий добрался до люка, лёг на живот и спустил ноги к лестнице. Берен ухватил его снизу за пояс.

Нарен остался один.

Он передвигал ткань перед собой и ждал после каждого шага. У люка пришлось повернуться спиной к скребням. Правая рука не удержала ступеньку. Нарен перехватил край левой, опустил ногу на первую перекладину и лёг животом на крышу.

Элир поддержал его за голень, пока вторая нога не нашла лестницу.

Скребни не подошли к люку. Молодой скребень вернулся на склад первым. Взрослый ещё постоял над белыми царапинами, потом перескочил улицу и снова опустил голову к осадку.

Во дворе Вет сидел у стены и ощупывал колени.

— Оно хотело меня убить.

— Тогда погналось бы следом. А оно осталось возле корма.

— Мне от этого не спокойнее.

— Рано успокаиваться. Но теперь мы хотя бы не полезем к ним с копьями.

Охотник посмотрел на Жилу. Коза спала у тёплой стены, поджав перевязанную ногу.

Берен поднял фонарь к свежим полосам на камне.

— Как убрать их с крыш?

Нарен посмотрел на куски осадка за улицей.

— Перенесём корм туда, где нет домов. А отсюда оставим им свободный выход.

Глава 12. След на юг

К рассвету скребни нашли дорогу обратно к общей яме.

Под решёткой осадок лежал нетронутым. Зато на камне возле неприкрытого края белели три свежие царапины, а одна из клёпок выгнулась так, что под неё вошёл носок ножа.

Берен качнул решётку сапогом. Железо загудело над пустотой.

— Ещё ночь выдержит?

— На одну ночь решётки хватит. Ещё одного такого удара клёпки не выдержат.

У стены стояли три старые бочки. Ночью работницы выгребли в них осадок, но до утра не протекла только одна. Две другие пустили тёмный рассол: он блестел у обручей и медленно полз к водосборной канаве — к воде, которой пользовался весь нижний ряд.

Нарен присел возле ближней бочки и провёл сухой щепкой по мокрому шву. Дерево разбухло, а щель осталась.

— Эта бочка в дороге разойдётся.

— Я и сам вижу, — сказал Берен. — Лучше скажи, где мне до вечера взять новые.

Работница у желоба перестала скрести осадок и оглянулась.

— У красильщиков две обмазанные.

— Попробуй отними, — сказал Берен.

— Я жить хочу. Вы старший.

Из мастерской донёсся плеск, потом крик. Вода в закрытом желобе поднялась до края корыта и уже переливалась на пол.

— Вода через край! Чаны зальёт! — крикнула женщина из дверей.

Рассол возле бочек добрался до первого камня питьевой канавы.

Берен выругался, но спорить перестал.

— Освобождайте красильные бочки. Краску — в кувшины, в кадки, хоть в ночные горшки. За испорченное отвечу сам.

К полудню во двор прикатили две тёмные бочки, обмазанные светлым камнем изнутри, — красильщицы держали их суше и крепче, чем свои телеги. Старшая шла рядом, следя за ними строже, чем охотник за раненой Жилой.

— Поцарапаете — заберу новую из жалованья заставы.

— Из моего жалованья уже бочки заказаны.

— Значит, будете должны две.

Работницы переложили осадок деревянными лопатками, стянули крышки верёвкой и укрыли промасленной тканью. Когда первую бочку покатили к телеге, Нарен машинально протянул правую руку. Пальцы легли на обруч и тут же соскользнули. Он уступил место рабочему, будто так и собирался.

Элир заметил. Ничего не сказал.

Телега ушла нижней дорогой к заброшенной выработке за южным склоном — к старому солончаку, голому камню за земляным валом, вдали от домов и питьевой воды. На каждом повороте возчик сбрасывал по куску осадка. Редкий белёсый след тянулся от ямы к открытой земле — приманка, которая должна была увести скребней от людей до наступления темноты.

— Они ведь за нами пойдут? — спросил возчик, не оборачиваясь.

— За осадком.

— Очень утешает.

Он тронул лошадь и больше вопросов не задавал.

***

Яйцо нашла женщина из нижнего ряда, едва телега добралась до первого поворота.

Она ворвалась во двор с двумя детьми.

— Берен! У нас на крыше яйцо! Прямо над постелью детей.

Нарен поднялся вслед за ней на соседнюю кровлю. Яйцо лежало в неглубокой нише за последним рядом плит. Оно было чуть больше двух сложенных ладоней; серая матовая скорлупа почти сливалась с камнем. Вокруг валялись крошки осадка и узкие полоски ткани, утащенные с сушильных крыш.

Охотник пришёл с коротким молотком.

— Пока взрослые ушли, разбиваем и сбрасываем вниз.

Женщина отвела детей к лестнице, подальше от ниши.

— Разбивайте. Только быстрее.

— Взрослые вернутся сюда, — сказал Нарен.

— Вернутся — получат копьём.

Охотник сжал рукоять молотка.

— Их двое. И бьют они быстрее, чем ты замахиваешься.

— До утра? Над детьми? — Женщина схватила младшего за плечо.

— Уведите детей в мастерскую, — сказал Нарен. — Утром снимем яйцо, когда взрослые уйдут к солончаку.

— Место найдём, — сказал Берен снизу. — И еду тоже. Спускайтесь.

Он уже посылал людей за длинными шестами. Между ними привязали полосы старого полотна: две с западной стороны ниши, ещё две с северной. Верёвки спустили во дворы, чтобы ни одному человеку не пришлось лезть на крышу, когда вернутся скребни.

Южный край не закрывали. От водосборного желоба там белела первая крошка осадка, за ней — следующая. След уходил к нижней дороге.

— Если они повернут на юг, не гонитесь следом, — сказал Берен людям у верёвок. — И на крышу не лезьте, что бы ни услышали.

— А если они потащат яйцо? — спросил охотник.

— Пусть тащат, — сказал Берен. — Ты только не лезь.

Охотник убрал молоток за пояс, но остался.

Скребни вернулись перед закатом.

Взрослый поднялся на стену со стороны карьера. Плиты глухо отозвались под его весом. Молодой перелетел с кровли красильни и тяжело ударился о камень возле ниши. Оба замерли, широко расставив лапы. Взрослый опустил голову к плите. Молодой шагнул к яйцу.

Берен опустил руку.

Полотно с запада скользнуло по камню и хлестнуло воздух у самой морды взрослого. Тот отшатнулся, щёлкнув челюстью на пустое место. С северной стороны сразу ответила вторая полоса, ударив по плите за его спиной. Третья ударила левее, четвёртая — ближе к нише, ни разу не по цели, только вокруг неё, вокруг, вокруг. Скребень крутился на месте, переступая с лапы на лапу, не успевая выбрать, куда прыгнуть. Молодой прижался к парапету и не двигался вовсе. Внизу, во дворе, мать всё ещё держала старшего мальчика за плечо, и оба смотрели наверх, не дыша.

На юге было тихо. Свободный край ткани дрогнул на ветру, не задев камня. Возле желоба белела крошка осадка.

Молодой скребень заметил её первым. Спрыгнул на нижнюю стену, прижал голову к камню и двинулся к следующей крошке — за ней к третьей, дальше от гнезда с каждым шагом. Взрослый ещё постоял возле ниши, коснулся её края пластиной, но бить не стал. Потом развернулся и пошёл за молодым.

Люди во дворе молчали, пока оба не скрылись за южной стеной.

— Теперь можно разбить? — спросил охотник.

— Не трогай, — сказал Нарен. — Утром снимем яйцо вместе с плитой и отвезём к солончаку.

Женщина с детьми уже ждала у двери мастерской. Старший мальчик всё пытался высмотреть скребней между домами — мать снова тянула его внутрь.

***

На солончак они пришли следом за последним светом.

Лошадей оставили за земляным валом. По рыхлой почве можно было идти почти беззвучно; только у самой бочки из земли выступал плоский камень.

Скребней оказалось трое. Один взрослый соскребал осадок с края открытой бочки. Второй держался возле старой стены. Молодой подбирал крошки, рассыпанные по дороге. До ближайшего дома было так далеко, что в сумерках не разглядеть дыма над трубой. Здесь, в темноте, людей от скребней отделял только земляной вал.

— Пришли, — сказал Берен.

— Вижу.

Короткое копьё охотник всё-таки принёс.

Он ступил на плоский камень и перехватил древко двумя руками. Под каблуком хрустнул щебень. Оба взрослых скребня подняли головы. Молодой распластал лапы возле бочки.

— Сойди с камня, — сказал Нарен.

— Боишься?

— Да. Они уже тебя услышали. Сойди, пока стоят на месте.

Охотник не двинулся, только перехватил древко ещё раз. Костяшки побелели.

— Малого свалю первым. Без него взрослые уйдут.

— Или оба ударят, пока ты будешь вытаскивать копьё, — сказал Берен. — Тогда домой понесём уже тебя.

— Вчера ты сам хотел разбить яйцо!

— И чуть не наделал бед, — сказал Берен. — Сегодня обойдёмся без твоего копья.

У дальней стены рабочие снимали с телеги вторую бочку. Один ком осадка выпал из-под крышки, стукнулся о старую кладку и раскололся.

Ближайший к стене скребень повернулся на звук и двинулся к рассыпавшемуся осадку. Второй не пошёл за ним. Он опустил голову к камню и замер напротив охотника.

— Сойди с камня, — повторил Нарен.

Охотник шагнул назад, на рыхлую землю. Скребень остался на месте. Охотник отступил ещё на шаг. Только тогда зверь повернулся и пошёл за первым. Молодой помедлил над прежним кормом и всё же поспешил следом.

Охотник проводил их остриём, не опуская копья.

— Осадок кончится.

— Завтра привезут ещё. И послезавтра. Теперь осадок будем свозить сюда.

Охотник опустил остриё к земле, но древко из рук не выпустил.

В ту ночь чаша на контрольной крыше не звякнула.

***

Утром каменщики сняли две плиты возле ниши и подвели ремни под каменную полку. Женщина смотрела из двора, прижимая младшего ребёнка к себе. Старший вырвался и подбежал ближе, пока охотник не поймал его за ворот.

— Пусти, я только посмотрю.

— С земли смотри. Мне сегодня и без тебя хватило охоты.

Полку опустили целиком. Яйцо даже не качнулось. Его поставили на отдельную телегу и укрыли войлоком, не касаясь скорлупы. Охотник пошёл рядом. На первом повороте велел возчику не гнать, на втором повторил то же самое громче.

Каменщики закрыли нишу новой плитой. Следом на крышу поднялась смена с мокрым полотном. Женщины развернули его от одного парапета до другого, расправили складки и прижали края камнями.

Ветер подхватил середину. Полотно вздулось, опало — и накрыло старые царапины, будто их и не было.

Глава 13. Ученица

Берен успел вывести одну строку, прежде чем Нарен потянул лист к себе.

«Из-за гнили у склада завелись скребни».

— Совету хватит, — сказал Берен.

— Яму засыплют. А почему пятерых порезало?

Берен подвинул к нему перо.

— Ты видел. Говори — я допишу.

— Скребни полезли наверх, когда смена загрохотала над кормушкой.

У окна Вет сидел без рубахи. Элир разматывал повязку на его плече, а охотник подпирал дверной косяк и следил за руками лекаря внимательнее самого раненого.

Нарен кивнул Вету.

— Нас ночью не будет. Если снова услышишь скрежет — что будешь делать?

Вет потянулся за рубахой. Элир перехватил его руку, не дав коснуться бинтов.

— Сниму людей с соседних крыш. Сам встану у двери мастерской, чтобы наблюдать.

— А если скребни уже на складе?

— Подниму полотнища со двора. Южную сторону оставлю открытой — пусть бегут через неё.

— А копья? — спросил Берен.

Вет покосился на охотника.

— Оставлю у лестниц. Возьму, только если зверь спустится во двор. На крыши никто не полезет.

Охотник скрестил руки.

— Услышат скрежет над головой — и всё равно полезут.

— Тогда стой у лестницы. Тебя они хоть иногда слушают.

Элир стянул старую повязку. Рана на плече Вета затянулась тёмной коркой; кожа вокруг оставалась чистой.

— Запиши дословно. Завтра нас здесь не будет, — сказал Нарен.

Берен ткнул пером в короткую строку.

— Так я до вечера просижу.

Нарен подтащил к себе доску учета. Сразу под крайней чертой виднелась лишняя насечка. Берен успел тиснуть её утром, пока телега стояла во дворе.

— Не вздумай соскабливать, я всё равно уже знаю.

Берен положил перо.

— Хочешь, чтобы нам вообще не заплатили?

— Хочу, чтобы в следующий раз телегу отправили.

— А про скребней?

— Уже сказал: полезли на шум над кормом.

Элир наложил Вету чистую ткань.

— Про заражение не пиши, — сказал Элир. — Три дня прошло: жара ни у кого нет, раны чистые. Даже у тех, кто менял повязки.

— Значит, зараза мимо? — спросил Берен.

— Пока никого не зацепило. Начнёт лихорадить — пошлёшь за лекарем.

Берен посмотрел на свою короткую строку, перечеркнул её и перевернул лист.

— Ладно. Говори медленнее, у меня пальцы уже немеют. Я ж в грамотеи не подряжался.

Нарен положил рядом половину палочки поручения.

К полудню отчёт лежал в дорожной сумке Элира, а порядок ночной смены висел в караулке над кружками. Под ложной отметкой Берен поставил своё имя.

Половину палочки поручения он вернул Нарену последней. Возле следующей глубокой насечки темнело: «После переноса осадка новых ран нет».

— Проверяющий всё равно приедет, — сказал Берен.

— Пусть приезжает.

— Тогда скажи ему, чтобы захватил ещё одну бочку.

Нарен убрал палочку левой рукой.

***

Перед дорогой Элиру понадобились чистые полосы для повязок. Нарен взял ножницы и сел у окна.

Инструмент был под правую руку. В левой он скользил, рвал кромку и давил на костяшки. Первую полосу пришлось выбросить. Вторую забрал Элир.

— Я ещё режу.

— Ты тянешь ткань. Я тебе помогу.

Элир закрыл дверь, вымыл руки и достал из ящика иглу. Повернул её тупым концом к ладони Нарена.

— Снимай перчатку.

— До выезда меньше часа.

— Как раз хватит тебя осмотреть. Если сведет пальцы в дороге, можешь поводья не удержать.

Нарен стянул правую перчатку. Красные линии дошли до запястья и скрылись под рукавом. Выше они стали длиннее, но рукав Нарен не поднял.

Элир коснулся иглой середины ладони. Нарен дёрнул мизинцем.

— Сюда отдаёт.

Элир перенёс иглу к основанию пальца.

— А здесь?

Нарен видел, как тупой кончик лёг на кожу. Он покачал головой.

— Давно?

— Со вчера. После крыши два пальца будто чужие.

— Утром ты только кулак сжал. Про онемение промолчал.

— Кулак сжался. Я решил, хватит.

Элир убрал иглу.

— Ещё раз сожми.

Боль потянулась к запястью.

— До запястья достаёт.

— Правой сегодня ничего не бери. Ни оружия, ни верёвки, ни груза. Повод держи левой. И один не поедешь.

Элир перевязал кисть. Нарен натянул перчатку и согнул пальцы. Ткань собралась в кулаке, но Нарен не почувствовал ладонью ни кожи перчатки, ни грубых швов.

— Радану доложишь?

— Ему плевать на твои секреты. А вот если кисть отнимется на переправе, вытаскивать тебя некому.

— Напиши, что круг и браслет я не использовал.

— Напишу. И про ножницы тоже напишу.

Элир убрал ножницы в дорожный ящик.

***

За расчётом они пришли в мастерскую Эссы Лор.

У порога молодая женщина в сером фартуке тянула к двери деревянный ящик. Днище зацепилось за камень, внутри звякнули инструменты. Женщина отпустила ручку и на мгновение прижалась ладонью к косяку.

— Тава Рен, ученица Эссы? — спросил Элир.

Она выпрямилась.

— Бывшая ученица. Теперь закрываю её мастерскую.

Тава взяла с крышки сложенный лист и протянула Нарену. Он пробежал глазами несколько строк и убрал расчёт в сумку.

— А твоя работа где?

— Нигде. За неё никто не заплатит.

— Когда уходишь?

— Как только закрою чаны. К вечеру придёт Кавен. Теперь тут всё его. Что не вынесу — останется ему.

На рукоятях в ящике темнели одинаковые угольные черты. Тава наклонилась за маленькими щипцами, выпавшими на пол, и поднялась не сразу.

В дальней комнате стояли три высоких чана. Над открытыми горловинами дрожал тёплый воздух. У двери висела медная пластина с двумя выбитыми именами: имя Эссы перечеркнули, под ним осталось имя Тавы.

Рядом с пластиной стояла кружка воды. Тава отпила и несколько мгновений держала воду во рту.

— От духоты? — спросил Элир, придерживая её под локоть.

— Медь... — выдохнула Тава. — Только дотронусь, и крышки сами падают.

Тава поставила кружку на место.

— При Эссе одного глотка хватало... — она перевела дух. — Теперь всю кружку выхлебаешь — и то мало.

Нарен посмотрел на перечёркнутое имя.

— Вы делили смены? Утро — её, вечер — твой?

— Да. Теперь всё на мне.

— Всю неделю... одна?

— Больше некому. Руки уже не держат.

Тава взялась за край стола, прежде чем сделать шаг к пластине.

Элир загородил ей дорогу.

— Оставь чаны. На сегодня всё.

— Я не могу! Если брошу сейчас — весь котёл под списание.

— Ты едва дотащила ящик до двери.

— Ящик... зацепился. До пластины дойду...

— У меди свалишься. Кто тебя потом из-под пресса вытаскивать будет?

Тава убрала руку со стола.

— Кавен вычтет испорченное из моих инструментов. Я не уйду отсюда с пустыми руками.

Она обошла Элира и положила ладонь на медь.

Пластина потемнела по краям.

Первая крышка опустилась на чан. Вторая дёрнулась и замерла на ладонь выше горловины. Третья не сдвинулась.

Тава побелела. Плечи у неё опустились, будто на них разом легли все три крышки. Она рванула локтем назад, но пальцы свело. Ладонь не отрывалась от меди.

— Тава, убери руку! — крикнул Элир.

Она не ответила.

Колени подломились. Элир поймал её под плечи. Нарен ухватил Таву за запястье левой рукой и рванул на себя.

Ладонь оторвалась от меди.

Первая крышка поднялась. Вторая отскочила назад. Нарен попятился и задел ногой ящик. Тот упал набок, инструменты рассыпались по камню.

Элир опустил Таву на пол и прижал пальцы к её шее.

Над тремя открытыми чанами дрожал тёплый воздух.

Глава 14. Обязательство

Тава открыла глаза и сразу увидела рассыпанные инструменты.

Она потянулась за щипцами. Элир перехватил её за запястье.

— Не торопись.

— Тогда соберите мои вещи с пола. Не хочу, чтобы Кавен разбирал их без меня.

— Уберём. Сначала попробуй сесть.

Тава повернула голову к двери.

— И мастерскую без меня не закрывайте.

— Не закроем, — сказал Нарен.

Он левой рукой накрыл медную пластину деревянной крышкой и подпер её обломком рейки. В дальней комнате над тремя чанами дрожал тёплый воздух. Едкий запах уже добрался до передней; во рту першило даже у порога.

Элир свернул фартук Тавы и подложил ей под голову. Она прополоскала рот водой и выплюнула в таз.

Тава медленно села. Элир держал ладонь у её плеча, но не касался её.

— Что-то заметила необычное? — спросил он.

— Пока искала инструменты, кажется, медь потемнела. Пары до меня ещё не дошли. Потом свело пальцы и ноги подкосились.

Нарен присел возле рассыпанного ящика.

— Что ты делала перед нашим приходом?

— То же, что всегда. Собрала инструменты, взяла ключ и пошла закрывать чаны.

Тава посмотрела в дальнюю комнату. Все три крышки оставались подняты.

— К утру закрепитель возьмётся плёнкой.

Так в мастерской называли едкую жидкость, которой пропитывали окрашенную ткань. Оставленная открытой, она покрывалась плёнкой и к утру уже не годилась для работы.

— Сегодня тебе к меди лучше не подходить, — сказал Элир.

— Кавен вычтет испорченное из моих инструментов.

— Мы подождём Кавена вместе с тобой и всё объясним.

— Он всё отнимет. Вы его просто не знаете.

Тава упёрлась ладонью в пол и поднялась. Элир не стал её удерживать, но находился рядом. До стены она добралась сама. Постояла, переводя дыхание, и выпрямилась.

На полу лежали маленькие щипцы с угольной чертой на рукояти. Тава нагнулась и подняла их.

Элир взял её за запястье.

— Положи щипцы.

— Они мои.

Рукоять дрогнула в её пальцах. Тава привалилась плечом к стене.

— Я же к меди даже не подошла.

— Да, — сказал Нарен. — Когда мы вошли, ты точно так же собирала инструменты.

— Это просто мои инструменты.

— А ноги у тебя всё равно подкосились.

Щипцы звякнули о камень. Элир подхватил Таву и опустил на пол у стены.

Он накрыл рассыпанные инструменты полотном. Нарен достал из-под ящика выпавший ключ и левой рукой положил его рядом с Тавой.

— Больше ничего не трогай, — сказал Элир. — Я ловлю тебя уже второй раз.

Нарен встал.

— Я позову Кавена. Ящик разберём при тебе.

Тава перевела дыхание.

— Ничего ему не отдавайте.

— Без тебя не отдадим.

***

Кавен Ир пришёл, когда у стенки ближнего чана уже собралась прозрачная плёнка.

Он снял у двери чистый тёмный кафтан, оставшись в рубахе, и прошёл в дальнюю комнату. Поддел плёнку ногтем, растёр между пальцами и вытер руку о край стола.

— Ещё ночь — и весь закрепитель пропадёт. Почему крышки не опустили вручную?

— У них нет засовов, — сказала Тава. — Эсса сняла их, когда поставила печать.

— Значит, придётся снова запустить печать.

— Не заставляй меня.

Кавен оглянулся. Тава сидела у стены, вытянув ноги. Одной рукой она всё ещё упиралась в пол.

— Что с ней произошло?

— Тава коснулась меди и не смогла оторвать ладонь, — сказал Элир. — Потом подняла щипцы, и ноги снова подкосились. Второй раз к пластине она не подойдёт.

— А кто тогда закроет чаны?

— О чем ты беспокоишься кроме того, что продукт испортится?

Кавен посмотрел на тёмное отверстие под потолком.

— Если пары затянет в верхний канал, в соседнем дворе придётся вылить всю воду.

— Все так, — сказала Тава. Она перевела дыхание. — Но к меди не подойду.

Кавен присел возле ящика и откинул полотно. В одну сторону отложил инструменты с угольной чертой, в другую — тяжёлый медный скребок и две рамы.

— Щипцы, иглы и ножи забирай. Скребок и рамы останутся здесь, в мастерской.

Элир потянул к себе пустой ящик. Кавен придержал его ладонью.

— Инструменты получишь после того, как мы безопасно закроем чаны.

Тава подняла на него глаза.

— Если ради своих ножей я должна ещё раз коснуться меди, оставь их себе.

— Дело не в ножах. Если вовремя не закрыть чаны, может случиться беда.

— Тогда сам и закрывай чаны.

Кавен посмотрел на медную пластину под деревянной крышкой.

— Кто может сделать это вместо тебя?

Тава отвернулась. Элир поставил рядом с ней кружку воды.

— Плату за неделю забирай. И долю ткани. Но инструменты отдай.

— А заказ совета кто закончит?

— Ищи нового мастера. Я вместо Эссы работать не останусь.

Тава оттолкнула ключ.

Кавен накрыл его ладонью.

— Ладно. Забирай инструменты. Больше я от тебя ничего не требую.

Под деревянной крышкой стукнула медь.

Тава резко согнулась и хрипло выдохнула. Элир опустился рядом и удержал её за плечи.

Кавен отдёрнул ладонь от ключа.

— Я к пластине не прикасался.

— Тава тоже, — сказал Нарен. — Медь стукнула, когда ты разрешил ей уйти.

Тава попыталась вдохнуть глубже, но не смогла.

— Я же отказалась...

Нарен посмотрел на ключ, на инструменты и на закрытую деревянной крышкой пластину.

— Где лист, по которому Тава должна закрывать чаны?

Кавен достал из настенного ящика сложенный лист.

— Здесь местная копия. Заверенный лист хранится в Ренне.

— А тот, по которому Тава начинала работать?

— Оригинал тоже должен быть там.

— Сначала проверим твою копию. Потом сравним оба листа в Ренне.

***

Нарен положил местную копию на стол, но не дал Кавену развернуть её целиком.

— Найди строку про Таву.

Тава посмотрела на деревянную крышку поверх медной пластины.

— Не прикоснусь к ним больше.

Нарен встал между ней и пластиной.

— К ней никто не подойдёт.

Элир протянул руку.

— Дай запястье.

Тава положила ладонь в его руку. Кавен развернул местную копию.

— Тут сказано: после смерти Эссы чаны должна закрывать Тава.

— Не пересказывай, — сказал Нарен. — Прочти как написано.

Тава повернула к нему голову.

— Я помогала Эссе. Работать вместо неё я не соглашалась.

— Знаю. Но нам нужно услышать, что записано на бумаге.

Она помедлила и кивнула Кавену.

— Читай.

Кавен нашёл нужное место.

— «После смерти Эссы Лор закончить её работу и закрыть чаны поручено Таве Рен».

На последних словах дыхание Тавы сбилось. Она вцепилась в рукав Элира и опустила голову.

— Хватит, — сказал Элир. — Где болит?

— В груди. И ног не чувствую.

— Не двигайся. Смотри на меня.

Кавен бросил лист на стол.

— Это от прочитанного ее так крутит?

— Второй раз читать не будем, — сказал Нарен. — Ей стало хуже на словах «поручено Таве».

Тава кивнула на лист.

— Просто вычеркните меня.

— В копии что-то менять бесполезно, в Ренне имя останется. Сначала нужно добраться до заверенного листа.

Нарен забрал у Кавена местную копию.

— Едем в Ренн. Сейчас.

Тава подняла голову.

— Я тоже еду.

Из дальней комнаты потянуло резче. Плёнка на ближайшем чане собралась у края тусклой складкой.

Кавен распахнул дверь во двор.

— Мокрые полотнища сюда! Верхний канал открыть. В соседнем дворе до утра воду не брать!

Он снял с ближайших чанов дощечки заказов и положил их на стол лицом вниз.

— Эту партию уже не спасти. Остальное попробую удержать до утра. Сравните листы и возвращайтесь. Вторую ночь с открытыми чанами я не оставлю.

— К пластине никого не подпускай, — сказал Нарен. — Вернёмся, как только проверим старую запись.

Кавен кивнул одному из работников на ящик Тавы.

— Отнеси это к выходу. Всё с угольной чертой принадлежит ей.

Нарен убрал копию в сумку и вышел искать повозку.

Тава сняла с пояса половину палочки с именем Эссы. Пальцы слушались плохо. Элир поднял с пола фартук, завернул в него палочку и подхватил Таву на руки.

— В Ренне говорить буду сама, — сказала она.

— Конечно, сама.

Во двор они вышли навстречу людям с мокрыми полотнищами. Рабочим пришлось прижаться к косяку, пропуская Элира с Тавой. Следом вынесли её ящик.

Нарен уже подвёл к открытой двери повозку из соседнего двора. Когда Элир усадил Таву на сложенный плащ, внутри мастерской зашипело первое полотнище.

Повозка тронулась. Тава прижала к груди завёрнутую палочку, стараясь не смотреть в сторону мастерской.