Чужая квартира

Глава 1 - Временно

Дождь начался, пока он шёл от остановки, и к третьему этажу волосы у него прилипли ко лбу. Ключ лежал под ковриком, как и было обещано, холодный, с налипшим листом. Василий вытер его о полу куртки, отпер дверь и перенёс через порог сумку.

В квартире пахло пылью, картошкой и чем-то старым, вроде выключенного утюга. В коридоре горела лампочка без плафона. У стены стояли чужие ботинки, а рядом большая картонная коробка с надписью «кухня» по трафарету.

Он поставил сумку, выглянул на площадку, убедился, что там никого, и закрылся: повернул оба замка, накинул цепочку, подёргал дверь для верности. Потом привалился к ней спиной.

— Всё, — сказал он вслух.

Голос в чужой прихожей прозвучал глупо, и он об этом сразу пожалел. Куртку повесил на спинку стула, не на крючок: крючок был чужой. Достал телефон, набрал Гришу.

— Гриш. Я на месте. — Он ходил по коридору, стараясь ничего не задеть. — Да, зашёл, всё нормально. Ключи под ковриком, как ты сказал. — Он послушал трубку, кивнул своим мыслям. — Слушай, спасибо тебе. Я этого не забуду. Две недели, максимум три. — И снова послушал. — Что? Гриш, я не слышу. Гриша.

В телефоне шёл ровный шум, как из пустой комнаты. Василий посмотрел на экран, повертел аппарат в руке, поднёс к окну, будто там было больше связи, и показал экран сам себе.

— Пропал.

Он положил телефон на стол и пошёл осматриваться. В шкафу лежал шуруповёрт в зелёном ящике, мотки провода, три зимние шапки, чужой детский самокат. У стены стояла гитара без двух струн, на подоконнике аквариум без воды. Холодильник гудел, внутри была банка огурцов, полбутылки водки, кусок сыра в фольге и яйца в дверце. На дверце, под магнитом с видом моря, торчала записка. Василий снял её и прочитал вслух:

— «Вась. Располагайся. Продукты в холодильнике, не стесняйся. Только дверь никому не открывай». — Он перевернул бумажку. — «Я серьёзно. Гриша».

Он хмыкнул и повесил записку обратно на магнит.

— Смешно.

Диван отозвался скрипом и провалом под левой лопаткой. Василий подвигался, нащупал яму, устроился в ней, достал из папки ноутбук и поставил на колени. Ноутбук он не открыл. Вместо этого набрал другой номер.

— Это я. — Он смотрел в тёмное окно, на фонарь во дворе. — Нет. И не приеду. — Пауза вышла длинной, он сам её слышал. — Скажи ему, что меня нет в городе. Всё, что угодно скажи. — Голос сел, стал жёстче. — Я не буду это подписывать, я уже говорил. Я не в том положении, чтобы...

Стук в дверь. Один раз, коротко.

Василий замолчал. Посмотрел на дверь, потом в трубку, шёпотом:

— Перезвоню.

Он сбросил вызов и сидел неподвижно. За окном проехала машина, шурша по луже. Тогда он медленно встал, подошёл к двери и приник к глазку. За дверью была стена, перила и больше ничего.

— Никого, — сказал он негромко.

Вернулся к дивану, сел. Стук повторился, громче и настойчивее, четыре раза.

— Кто там? — спросил он, не подходя.

— Гриша, открой.

— Гриши нет.

— Свет горит.

Василий посмотрел на люстру. Люстра горела, три рожка из четырёх, и в одном лампочка была слабее.

— Я снимаю. Я снимаю у Гриши.

— С какого числа?

Он не нашёл, что ответить. Подошёл к двери, приник к глазку и отшатнулся.

— Чёрт.

На площадке стояла женщина в халате, платке и галошах на босу ногу. В одной руке у неё была папка с квитанциями, в другой связка ключей и пустой пакет, и она смотрела прямо в глазок, будто видела его насквозь.

— Я слышу, что ты там стоишь, — сказала она через дверь. — У меня глаз, я тебя вижу.

— Вы меня не видите.

— По тени вижу. Открывай.

Василий отошёл от двери на шаг, потом ещё на шаг, будто это что-то решало.

— Я не открою.

— Это почему?

— Потому что я вас не знаю.

— А я тебя знаю. Ты Вася. Гриша сказал, что Вася приедет.

Василий замер. В коридоре стало слышно, как в подъезде где-то этажом ниже хлопнула дверь, как за стеной у соседей зашумела вода.

— Когда сказал?

— Позавчера. Он мне ещё мешок картошки оставил, я не просила. Вася, открой, мне не поговорить, мне банки забрать.

— Какие банки?

— Мои. Три трёхлитровых. Я ему в мае дала под огурцы, а он их под саморезы приспособил. Вон они у него на подоконнике стоят, я в окно видела.

— Я не знаю, где его банки.

— А я знаю. Открой, я покажу.

— Я не могу. Я тут не хозяин.

— А кто?

— Никто. Я живу. Временно.

— Как это никто? Живёшь ведь.

Василий ничего не ответил. За дверью помолчали, потом вздохнули, и голос пошёл ровнее, спокойнее, будто через дверь и правда было удобнее разговаривать.

— Я в этом доме с семьдесят девятого, я тут все стены знаю. Банки я не оставлю. У меня рассол готов, огурцы второй день лежат. Пока я их не закатаю, я спать не лягу. А к Лидии Степановне я не пойду, у неё тоже банки есть, и она мне в марте сказала, что я неправильно живу. А я живу правильно. Понял?

— Не очень.

— Открой, я заберу и уйду. Мне на укол в девять.

Василий постоял, глядя на цепочку. Потом снял её, повернул нижний замок и приоткрыл дверь на ширину ладони.

В щель тут же просунулась нога в галоше.

— Так, стоп. Стоп, стоп, стоп.

— У меня на девять укол, я не могу на площадке стоять.

Он отступил. Женщина вошла, аккуратно обтёрла галоши о половик, поставила папку на стол и прошла в комнату как к себе. Огляделась.

— А он тут всё ещё с этим аквариумом. Двадцать лет рыбы нет, аквариум стоит.

Она подошла к подоконнику, взяла банку с саморезами и вытряхнула их в миску.

— Осторожно, там саморезы.

— Вижу, что не огурцы. — Она взяла вторую банку. — Он говорил, ему для мебели. Мебель у него с девяносто восьмого года, а саморезы новые.

— Он вернётся, сам вам отдаст.

— Он мне их три месяца отдаёт. Я ему в мае дала, в июне он сказал «завтра», в июле я его встретила вот с этими банками, он говорит: «Зоя Михайловна, они у меня в работе». Чем в работе, говорю, ты же в них саморезы держишь? — Она посмотрела в миску. — Вот.

— Я с ним про банки не разговаривал.

— А он с тобой и про картошку не разговаривал. Он вообще ничего не говорит, он оставляет. — Она сложила банки в пакет. — Ты мокрый.

— Дождь.

— Дождь. А сумка одна.

Василий промолчал. Зоя Михайловна посмотрела на сумку, потом на него, и в её лице ничего не изменилось.

— Люди с одной сумкой на неделю в гости не ездят. Люди с одной сумкой бегут.

— Я не бегу.

— А два замка зачем?

— Привычка.

— Привычка бывает, когда один замок. — Она взяла пакет с банками. — Не хочешь говорить, не говори. Мне какая разница.

У двери она остановилась и обернулась.

— У нас на кухне батарея греет вполсилы. Гриша сказал, посмотрит. Гриша всё говорит, что посмотрит.

Василий подумал, что сейчас она попросит его самого, и не ошибся.

— Я посмотрю.

— Вот. — Она открыла дверь. — Я в шестьдесят шестой, если что. Только не ночью, ночью я не открываю.

Дверь закрылась. Василий повернул оба замка, накинул цепочку, постоял, глядя на миску с саморезами. Потом пошёл на кухню и поставил чайник.

Звонок в дверь ударил коротко и настойчиво, два раза подряд. Василий замер с чашкой в руке. Звонок повторился.

— Никого, — сказал он, подойдя к глазку.

— Доставка! Гриша, вы дома?

— Гриши нет.

— А вы кто?

— Я сосед.

— Сосед мне не нужен, мне подпись нужна.

— Я не могу подписать.

— Вы же дома.

Василий отошёл от двери и сел на диван. За дверью было слышно, как человек снимает с плеч рюкзак, ставит его на пол, шуршит пакетом. Потом в подъезде стало тихо, и от этой тишины захотелось встать и уйти куда-нибудь в комнату, где не слышно.

Он набрал Гришу. Пошли гудки, длинные, ровные, потом женский голос сказал, что абонент не отвечает. Василий убрал телефон и остался сидеть.

Звонок ударил снова и не отпускал, будто там прижали кнопку и держали. Василий подошёл, снял цепочку и приоткрыл дверь.

— Хватит.

В проёме стоял парень лет двадцати двух в жёлтой куртке, с коробкой в руках и телефоном на шнурке.

— Здравствуйте. Тимур, доставка. Коробка для Григория, оплачена картой. Вот здесь подпишите.

— Я не заказывал.

— Заказывал Григорий. Он в приложении написал, что дома будет мужчина.

— Когда написал?

— Позавчера. — Тимур развернул экран. — Вот, семнадцать сорок два. Мужчина, значит, вы.

Василий посмотрел на экран, потом на парня.

— Он написал «дома будет мужчина»?

— Так и написал. Подпишите, у меня ещё три заказа.

— Я не знаю, что там.

— Я тоже не знаю. Я не вскрываю.

Василий взял ручку. Подпись вышла кривая, как в поликлинике. Тимур передал ему коробку, и коробка оказалась тяжёлой, тяжелее, чем выглядела; Василий принял её двумя руками и от неожиданности присел.

— Осторожно, хрупкое.

— Что там?

— Не знаю. Хрупкое.

Тимур уже шёл вниз, перескакивая через ступеньку, и на площадке остался запах мокрой куртки и чужой еды. Василий занёс коробку в комнату, поставил на пол, вернулся и закрылся.

Коробка была обклеена скотчем крест-накрест, а поверх скотча, синей ручкой, было написано: «Васе. Не открывать до моего звонка».

Василий обошёл её кругом, будто она могла что-нибудь сделать. Присел рядом, потрогал пальцем букву, встал. Набрал Гришу ещё раз. Гудки, потом тот же женский голос.

— Гриша, это уже не смешно, — сказал он в трубку.

Стук в дверь был короткий и требовательный, но невысоко, кулаком, не взрослым.

— Кто? — спросил Василий, не вставая.

— Гриша дома?

— Нет.

— А вы кто?

— Сосед.

— Сосед — это я. Я с пятого.

Василий подошёл к двери и посмотрел в глазок. В глазке было пусто, только перила и кусок стены.

— Тебе чего?

— Шуруповёрт.

— Какой шуруповёрт?

— Гриша обещал. Он в шкафу, в зелёном ящике.

Василий обернулся на шкаф. Постоял, взвешивая, что будет хуже: открыть или объясняться через дверь с ребёнком. Открыл.

Мальчик лет одиннадцати вошёл, не дожидаясь приглашения, снял кроссовки, поставил их носками к стене, как делают в гостях, где боятся наказания. Куртка на нём была не по погоде, тонкая, а из рюкзака торчал провод.

— А вы правда сосед?

— Я Вася. Я у Гриши живу. Временно.

— А Гриша где?

— Уехал.

— Куда?

— К матери.

— Она же в области?

— Наверное, — сказал Василий, и сам услышал, как это прозвучало.

Мальчик прошёл в комнату, увидел коробку и остановился.

— А это чё?

— Не знаю.

— А чего не открываете?

— Нельзя.

— Почему?

— Написано не открывать.

Мальчик присел на корточки и прочитал вслух, медленно, ведя пальцем по буквам:

— «Васе. Не открывать до моего звонка». Это вам.

— Мне.

— А звонка не было?

— Не было.

— Ну и не открывайте. — Он отошёл от коробки. — А шуруповёрт?

Василий пошёл к шкафу, открыл дверцу, отодвинул мотки провода.

— Слева, в зелёном, — сказали у него за спиной.

— Этот?

— Этот.

Мальчик взял шуруповёрт, нажал кнопку. Патрон дёрнулся и замер.

— Аккумулятор сдох.

— Зарядка есть?

— У Гриши была.

Василий начал рыться в шкафу. Мальчик сел на диван, поставил рюкзак на пол и стал смотреть, как чужой человек ищет в чужом шкафу зарядку к чужому инструменту.

— А вы откуда?

— С окраины.

— А чего тут живёте, если с окраины?

— У меня ремонт.

— Какой?

— Потолок.

— У вас потолок упал?

— Меняют.

— Долго меняют?

— Две недели.

Мальчик помолчал, и в этой паузе было слышно, как на кухне тихо закипает чайник.

— У нас в третьем подъезде потолок упал, полгода делали. — Он снова помолчал. — А вы не врёте?

— Не вру.

— Врёте. У вас руки трясутся.

Василий посмотрел на свои руки. Они тряслись, и он это заметил только сейчас.

— Мне Гриша говорил, что к нему приедет человек, которому надо спрятаться. — Мальчик сказал это без нажима, как сообщают погоду. — Только он не «спрятаться» сказал, он другое слово сказал.

— Какое?

— Не помню. Взрослое.

Василий нашёл зарядку на дне ящика, среди шурупов и обрезков провода, и протянул её мальчику. Тот взял, сунул в рюкзак вместе с шуруповёртом и встал.

— Я вечером зайду, принесу. — Он пошёл к двери, сел на пол обуваться. — Только вы дверь открывайте, а то стоите там, я слышу.

— Я не стоял.

— Стояли. — Мальчик затянул шнурок. — Тут у вас ещё тётенька с пятого этажа была, я её видел. И курьер. — Он выпрямился и взялся за ручку. — Вы им тоже «временно» говорили?

Василий промолчал.

— Понятно.

Дверь закрылась. Василий повернул оба замка, накинул цепочку и прислонился к двери затылком. Постоял так, пока в подъезде не стихли шаги этажом выше и не хлопнула далёкая дверь. Потом прошёл в комнату, сел на пол рядом с коробкой и стал смотреть на надпись. В комнате пахло мокрой тканью и пылью, чайник на кухне щёлкнул и выключился, а за окном снова шёл дождь.

Звонок в дверь был долгий, ровный и уверенный, будто звонил человек, которому здесь точно откроют. Василий не встал. Звонок повторился с той же ровностью, ни громче, ни короче, и он поднялся с пола, пошёл в прихожую и зачем-то поправил рубашку, которую никто не видел с обеда.

— Гриша не...

Он замолчал. На пороге стояла женщина лет тридцати восьми, с чемоданом на колёсах и большой сумкой на плече. Пальто расстёгнуто, волосы мокрые, и по лицу было видно, что она шла под дождём долго и уже не обращает на него внимания.

— Здравствуйте. А Гриша?

— Уехал.

— К матери?

Василий открыл рот и закрыл.

— К матери.

— Понятно. — Она взялась за ручку чемодана. — А вы кто?

— Вася.

— Оля.

Она переступила порог, покатила чемодан за собой по коридору, и колесо по линолеуму пошло с мягким стуком.

— Он мне сказал, что можно пожить.

— Он и мне сказал.

Её чемодан встал. Василий смотрел на него, на мокрые полосы на полу, на её плечо под лямкой сумки и слышал, как в подъезде за закрытой дверью продолжается обычная жизнь: где-то наверху передвигают стул, в стояке шумит вода, и кто-то идёт по лестнице, не зная, в какую квартиру ему сегодня ещё постучат.

— В смысле? — сказала она.

— В прямом. Он мне тоже сказал, что можно пожить.

Она посмотрела на него внимательно, без раздражения, как смотрят на расписание, которое поменяли в последний момент и о котором пока некому сказать. Потом перевела взгляд на дорожную сумку в прихожей, на его мокрые ботинки, на куртку, повешенную на спинку стула.

— На сколько?

— На две недели.

— А мне на месяц.

— Мне он сказал две недели, максимум три.

— А мне месяц. — Она выговорила это ровно, как человек, которому не в первый раз приходится объяснять одно и то же разным людям. — Он всегда так: одному две недели, другому месяц.

Она поставила чемодан и придержала его коленом, чтобы не отъехал.

— У вас тут что, общежитие?

— Я не знал.

— Я тоже не знала.

Она сняла пальто, стряхнула с него воду на половик, повесила на крючок, потом распутала шарф и положила его сверху. Под пальто оказался свитер с затянутой на локте петлёй, и она одёрнула рукав привычным движением.

— Хорошо, что хоть чемодан на колёсах.

Василий смотрел на крючок, где теперь висело чужое пальто, и с пальто на линолеум уже натекла тёмная лужица. В квартире пахло мокрой шерстью, и чайник на кухне, остывая, щёлкнул ещё раз.

Ольга подхватила чемодан и повезла его в комнату. Там она остановилась посреди и огляделась не как гостья, а как человек, который прикидывает, где что будет стоять: продавленный диван, шкаф с приоткрытой дверцей, аквариум без воды, гитара без двух струн у стены.

— Это что? — Она кивнула на коробку.

— Не знаю. Нельзя открывать.

— Кому нельзя?

— Мне.

Она подошла, присела на корточки и прочитала надпись на скотче сверху вниз, как читают объявления на подъездной двери, где всё давно не к ним.

— «Васе. Не открывать до моего звонка». — Она выпрямилась, отряхнула колени. — Знакомая манера.

Василий хотел что-нибудь ответить, но в голову пришло только «ага», и он промолчал. За стеклом ползли капли, во дворе зажглись окна напротив, и где-то этажом ниже женщина в галошах собиралась к девяти на укол. В подъезде пахло мокрой известью, и на первом этаже хлопнула дверь.

Глава 2 - Коробка

Чемодан Ольга поставила у стены, между шкафом и диваном, расстегнула и откинула крышку.

Внутри лежало ровно, как в чужой посылке: свитер, две пары обуви, сушилка для белья в чехле, книга, косметичка. В комнате сразу стало тесно, будто и без чемодана в ней было мало воздуха.

Дом вокруг жил своей жизнью. В стене закипала вода, наверху двигали мебель, в подъезде кто-то прошёл по лестнице и остановился на площадке, постоял и пошёл дальше. Василий слушал это внимательнее, чем слушал бы раньше, и понимал, что теперь ему придётся слышать всё, что делается в доме: кто пришёл, кто ушёл, кто забыл закрыть дверь.

Василий остался стоять у двери с чашкой в руке. Чай в чашке давно остыл, но он всё держал её, потому что некуда было деть руки.

— Это моя комната, — сказал он.

— Это комната Гриши. — Ольга вынула свитер и повесила его на спинку кресла.

— Но я первый занял.

— А я первый раз с чемоданом.

Она достала обувь, поставила её в ряд у шкафа, потом выпрямилась и посмотрела на шкаф так, будто что-то вспомнила.

— О, самокат. Я его год назад искала.

— Он в шкафу стоял.

— В шкафу стоял, а я искала.

Она выставила самокат к стене, рядом с чемоданом, и достала из шкафа три зимние шапки. Сложила их стопкой на кресло, разгладила верхнюю ладонью.

— Чьё это?

— Не знаю.

— И я не знаю. — Она оглядела шапки, свитер на спинке, гитару без струн, аквариум. — У него половина дома чужих вещей. Как у ломбарда.

Она достала сушилку, раскрыла её и поставила в углу у батареи. Книгу положила на подоконник рядом с миской, и Василий заметил, что страница заложена сложенной салфеткой. Обувь встала в ряд у шкафа, чемодан закрылся с мягким щелчком, и от всей этой аккуратности сразу стало видно, как мало в комнате места для двоих.

Василий подумал, что его куртка на стуле теперь тоже часть ломбарда, и промолчал. Ольга взяла с подоконника миску с саморезами, посмотрела в неё и поставила на место.

Она открыла балконную дверь, и в комнату потянуло холодом и мокрым бетоном. Достала из кармана свитера сигареты, прикурила, встала в проёме, спиной к комнате.

— Гриша не разрешает курить.

— Гриши нет.

Дым пошёл наружу, в дождь, и сразу растворился. Василий смотрел на её спину, на то, как она стряхивает пепел в жестянку из-под кофе, которая стояла на перилах вместо пепельницы, и понял, что она тут не в первый раз.

— Кто у вас тут уже был? — спросила Ольга, не оборачиваясь.

— Соседка снизу. Зоя Михайловна.

— С банками?

— С банками.

— Она каждый раз с банками. Я думала, это только мне так везёт.

Она затянулась и добавила, спокойно, будто про погоду:

— Хорошая женщина. Только из-за неё в подъезде все знают, кто когда пришёл.

Телефон Василия зазвонил в кармане. Он достал его, увидел на экране «Гриша», и лицо у него изменилось раньше, чем он успел придумать, кому и что теперь врать.

— Это Гриша.

— Ну так возьмите.

Он взял.

— Гриша! Ты где?

— Вась, слушай, я тебе забыл сказать. Только ты не кричи.

Ольга подошла, спокойно протянула руку и забрала телефон, будто ей его и передали.

— Гриша. Это Оля. Я у тебя, с чемоданом. — Она послушала и подняла бровь. — Да, и Вася здесь. — Ещё послушала. — Нет, Гриша. Это ты не понял.

Василий стоял рядом и слышал только шипение, будто связь шла через мокрую тряпку. Он показал Ольге жестом, что трубку надо отдать, но она отвернулась.

— Гриша, ты где? — Она смотрела на дождь за балконом. — Насколько не в городе? — Пауза. — А вернёшься когда? — Пауза. — Понятно.

— Дай.

— Сейчас. — Она подняла руку, не оборачиваясь. — Гриша, у тебя тут человек. Говорит, ему надо спрятаться. — Пауза. — Я знаю, что это не твои проблемы. Я предупреждаю: он уже в квартире, он уже выпил твой чай, и он, по-моему, сейчас заплачет.

— Я не...

— Не сейчас. — Она снова ушла в трубку. — Что? — Пауза. — Какой Эдик?

Она повернулась к Василию, и в трубке стало слышно Гришу так ясно, будто он стоял в прихожей.

— Какого Эдика? — спросил Василий.

— Эдуарда. Он взрослый, в пальто. Если придёт, скажи, что меня нет в городе, — сказал Гриша так громко, что стало слышно не только Ольге.

Василий опустился на стул.

— Гриша. Я тебе по-человечески. Я к тебе приехал, потому что мне надо было, чтобы меня не нашли. У меня в городе три человека, которым я должен объяснить...

— Вась, я тебе всё объясню. Только не сегодня.

— А когда?

— Когда я решу один вопрос.

— Какой вопрос?

— Один. Небольшой.

В трубке что-то щёлкнуло, и стало тихо, только дождь по подоконнику.

Василий посмотрел на телефон, потом на Ольгу.

— Он не в городе.

— Он не в городе.

Он положил телефон на стол экраном вниз.

— Врал.

— Все врут. — Ольга села в кресло, подвинув к себе поближе стопку шапок, будто в комнате стало холоднее. — Зато голос бодрый. Живой.

Дверь квартиры открылась снаружи. Своим ключом, без стука, двумя поворотами, спокойно и уверенно, как открывают свою собственную дверь. Василий успел только привстать.

На пороге стояла женщина в плаще, с пустой сумкой-переноской в руке. Она вошла, не постучав, оглядела прихожую, увидела чужие ботинки, чемодан и самокат у стены, и лицо у неё сделалось такое, будто она вернулась в свой подъезд и обнаружила, что подъезд переехал.

Плащ она не сняла, будто не собиралась задерживаться.

— Здравствуйте. А Гриша?

— К матери, — сказали Василий и Ольга вместе.

— К матери он в прошлом году собирался. — Она прошла в комнату, не разуваясь, и остановилась перед шкафом. — Ладно. Мне самокат нужен и коробка с вещами. Коробка где?

— Какая коробка?

— С детскими вещами. Зимние ботинки, комбинезон. Он сказал, что в шкафу.

— Самокат вот, — сказала Ольга и показала.

Виктория посмотрела на самокат, потом на Ольгу, потом снова на самокат.

— Вы кто?

— Оля.

— Понятно.

Она открыла шкаф, вытащила с нижней полки коробку, поставила на пол и выпрямилась.

— А вы? — обернулась она к Василию.

— Вася.

— Тоже живёте?

— Временно.

— Все временно.

Она открыла коробку, проверила, на месте ли ботинки, и поставила крышку обратно. Посмотрела на чемодан Ольги, на коробку с надписью, на миску с саморезами, на куртку на спинке стула.

— У вас тут что, приют?

— Общежитие, — сказала Ольга.

— Ага. — Виктория подхватила самокат и коробку. — Слушайте, у меня электричка через час.

По дороге она закрыла дверцу шкафа, поправила носком половик и поставила стул, который стоял поперёк прохода. Движения были быстрые, привычные, и от них в комнате стало ровнее, а Василию от этой ровности сделалось ещё хуже.

У двери она обернулась, и по её лицу было видно, что она говорит это не из вредности, а потому что считает нужным предупредить.

— Там внизу человек на лавочке сидит. Спрашивает, кто в шестьдесят первой живёт. Я сказала, что не знаю. — Она открыла дверь. — Он в пальто, между прочим.

Дверь закрылась. Ключ в замке повернулся с той стороны, и в квартире стало слышно, как она идёт по лестнице, как стукает коробка о перила.

— В пальто, — медленно сказала Ольга.

— В пальто, — медленно сказал Василий.

Он вспомнил записку на холодильнике и то, как аккуратно повесил её обратно на магнит. «Только дверь никому не открывай. Я серьёзно». За вечер он открыл эту дверь пять раз и каждый раз говорил себе, что это в последний.

— Это он, — сказала Ольга. — Сидит на лавочке и ждёт, пока мы тут пересчитаем друг друга.

— Может, не он.

— Может, и не он. — Она встала и одёрнула свитер. — Сейчас узнаем.

Стук в дверь был негромкий и вежливый, три раза, с одинаковыми промежутками. Василий и Ольга посмотрели друг на друга. Стук повторился так же вежливо, и от этой вежливости в прихожей стало нехорошо.

— Кто?

— Эдуард. Я к Грише.

Ольга беззвучно показала пальцем на дверь и помотала головой. Василий открыл.

Вошедший был в хорошем пальто, с кожаной папкой под мышкой, и от него пахло одеколоном, чистым и дорогим, как в парикмахерской перед праздником. Он аккуратно вытер ноги о половик, снял пальто, встряхнул его и повесил на крючок поверх Ольгиного.

— Добрый вечер. — Он прошёл в комнату, огляделся. — Оля, здравствуйте.

— Здравствуйте.

— А вы, значит, Вася.

— Я Вася.

— Я ненадолго.

Стул он подвинул ровно, не глядя, потом достал из внутреннего кармана платок и протёр очки. Было заметно, что на этом стуле он сидел не впервые и знает, что тот скрипит на правой ноге.

Он сел, поставил папку на стол, раскрыл её, достал бумаги и ручку, разложил перед собой ровно, как перед приёмом, надел очки и только после этого посмотрел на Василия.

— Григорий Иванович должен мне сто двадцать тысяч. С марта. Я ему три раза продлевал. В марте он сказал: «Эдик, я решу». В июне он сказал: «Эдик, я решу». В августе он перестал брать трубку.

— Я не Гриша.

— Я в курсе. — Эдуард поднял глаза. — Григорий написал мне вчера, что в квартире будет его друг Вася и что Вася всё решит.

Пауза вышла такая, что стало слышно, как на балконе капает с перил.

— Что решит?

— Он не уточнил.

— Мне он сказал, что я здесь поживу, — сказала Ольга.

Эдуард посмотрел на неё.

— Месяц?

— Месяц.

— Мне он говорил, что здесь до осени никто не живёт. — Он поправил очки и посмотрел на свой лист. — Значит, нас уже трое.

Он заметил коробку, повернулся на стуле и посмотрел на неё поверх очков.

— А это что?

— Не знаю. Нельзя открывать.

— Кому нельзя?

— Мне.

— Понятно. — Эдуард подвинул к себе бумаги. — Ну, тогда я подожду.

— Сколько?

— Столько, сколько нужно.

Он снял очки и стал смотреть на Василия спокойно, без всякого выражения, будто перед ним была не квартира, а очередь, в которой он твёрдо решил дослужить до окна. В комнате стало тихо. Ольга вышла на балкон, закурила вторую, потушила о жестянку и вернулась, но дверь за собой прикрыла уже без стука.

Стук в дверь на этот раз был другой: костяшками, коротко и требовательно, по-служебному, снизу вверх, как стучат люди, которые знают, что им откроют.

Василий не двинулся с места.

— Ещё кто-то.

— Открывайте. — Эдуард сложил бумаги углом, не поднимая головы. — Я не открою, я тут не хозяин.

На пороге стоял мужчина в форме, без единой складки, с папкой под рукой. Он не улыбался, но и не хмурился, а смотрел на Василия так, как смотрят на человека, к которому пока нет вопросов, и это было хуже всего.

— Здравствуйте. Участковый, Мельников. — Он показал удостоверение, дал посмотреть ровно столько, сколько нужно, и убрал. — Заявление от гражданки Ковалёвой, Зои Михайловны.

Василий на секунду отвлёкся: значит, она успела к девяти, успела на укол, а потом, не снимая галош, села писать заявление. Он не понимал, уважать её за это или бояться.

— На что заявление?

— Шум. Посторонние лица. Курение в неустановленном месте. — Он поднял голову и принюхался. — Это у вас на балконе курили?

Ольга смотрела в сторону.

— Наверное.

— Я пройду.

Сергей Анатольевич не спешил. Он посмотрел на вторую чашку на столе, на три пары обуви у двери, на крючок, где мужское пальто висело поверх женского, на миску с саморезами и на балконную дверь, за которой ещё висел дым.

Он прошёл в комнату, и здесь его наконец удалось удивить: за столом сидел Эдуард с разложенными бумагами, на полу стояла коробка, у стены чемодан, а на крючке висели два пальто.

Эдуард приподнялся и кивнул.

— Здравствуйте. Вы кто?

— Эдуард Викторович. Я по гражданско-правовому вопросу.

— Это не ко мне.

— Я знаю.

Сергей Анатольевич сел за стол, открыл папку, достал протокол и ручку. Ручка не писала. Он попробовал на уголке, потряс её, посмотрел на стержень, потом на Василия, будто в том была виновата квартира.

— Так. Кто хозяин квартиры?

Все молчали.

— Понятно. Кто вы?

— Василий.

— Фамилия?

— Петухов.

— Адрес регистрации?

— Окраина.

— Точнее.

Василий назвал улицу.

— Так вы здесь и зарегистрированы.

— Нет, я там... это другой дом.

— Дом другой, улица та же.

— Я имел в виду, я снимаю там, — сказал Василий и сам услышал, как это звучит.

— Там или здесь?

— Здесь.

— А регистрация где?

— В области.

— Где в области?

Василий назвал райцентр. Ручка остановилась, и Сергей Анатольевич посмотрел на него дольше, чем требовалось, потом снова наклонился над протоколом.

— Хорошо. Кто ещё в квартире?

— Ольга. Я гостья.

— С какого числа?

— С сегодняшнего.

— С сегодняшнего. — Он записал это так, что стало ясно: дата останется в бумагах навсегда. — А вы? — Он посмотрел на Эдуарда.

— Я тоже гость. Кратковременно.

— Кратковременно. — Сергей Анатольевич положил ручку. — У меня заявление: шум, посторонние лица и курение. Посторонние лица у нас есть. Курение подтверждается. По шуму вопрос: у вас тут что происходит?

Все молчали.

— Молчим. — Он оглянулся по сторонам и увидел коробку. — А коробка чья?

— Неизвестно.

— Как неизвестно? Стоит у вас в комнате.

— Написано: «Васе. Не открывать».

Он подошёл, присел, прочитал надпись на скотче, не касаясь руками, и выпрямился.

— И что вы не открываете?

— Нельзя.

— Гражданин Петухов. Вы понимаете, что если там что-нибудь такое, то вы уже не свидетель?

Пауза.

— Какое «такое»?

— Разное бывает.

Он сказал это ровным голосом, каким читал заявление, и в комнате повеяло бумагой.

Телефон Василия зазвонил на столе, экраном вверх, и все посмотрели на него, как смотрят на человека, который в комнате единственный знает, где выход.

— Возьмите, — сказал Сергей Анатольевич.

Василий взял. Рука не слушалась, и он прижал телефон к уху обеими руками, но Гриша говорил так громко, что его слышали все.

— Вась! Слушай меня внимательно. Открывай коробку.

— Гриша, тут люди.

— Какие люди?

— Участковый, Эдуард Викторович и Оля.

В трубке стало тихо. Василий слышал, как в ней шумит ветер и как где-то далеко, в том конце связи, проезжает машина.

— Все вместе?

— Все вместе.

— Тогда доставай мою мать.

— Что?

— Мать доставай. Она внутри.

Гриша всегда говорил так: коротко, будто за ним стояла очередь, и от этой уверенности любое его «я решу» какое-то время держалось на весу. Василий знал за ним эту манеру. Он смотрел на коробку и чувствовал, как чужая уверенность кончается ровно на нём.

Василий медленно опустил руку с телефоном и посмотрел на коробку. Потом на участкового, который стоял с открытым протоколом и не писал в нём ни строчки. Потом на Эдуарда: Эдуард поправил очки, и от этого движения в комнате стало ещё тише.

Он положил телефон на стол, экраном вниз.

— Что он сказал? — спросил Сергей Анатольевич.

— Сказал, что там его мать.

— В коробке?

— В коробке.

Василий стоял над коробкой и думал совсем не о том, что в ней лежит. Он думал, что за один вечер эта квартира перестала быть местом, где можно спрятаться, и стала проходным двором, в котором за него всё уже решили. Вспомнил папку с документами, которую не открывал с утра, вспомнил три человека, которым должен объяснить, вспомнил, что дверь так и не запер, и что запирать её теперь бессмысленно: ключи есть у всех.

Коробка была тяжёлая и тёплая сверху, будто в ней ехало что-то живое. Если там бумаги, участковый их сейчас прочитает. Если деньги, на них посмотрит Эдуард. Ни того, ни другого Василий бы уже не вынес.

Ольга не двинулась с места и не сказала ничего. Она только откинулась в кресле, будто собиралась смотреть кино.

Василий подошёл к коробке. Присел на корточки, достал из кармана тот самый ключ из-под коврика и надрезал скотч по длинной стороне. Скотч поддался с сухим треском, будто рвалась бумага. Он отогнул один клапан, потом второй, потом развёл картон в стороны и заглянул внутрь.

Все, кто был в комнате, смотрели на его затылок. Стало тихо так, как бывает тихо, когда сразу пять человек перестают дышать.

— Ну? — спросил участковый.

Василий не ответил. Он всё ещё смотрел в коробку, и в комнате от этого становилось только тише.