Чужая искра. Маг, которого не должно быть

Глава 1. Искра: погашена

Утро для Алексея Воронецкого началось совершенно обычно. Чёрный городской экипаж затормозил у широкой чугунной решетки. Извозчик, не глядя назад, закричал:

- Выходите, барин, мы прибыли.

Алексей ступил на мостовую и на секунду остановился у кованых ворот.

Здание Императорского Пажеского корпуса высилось над ним каменной четырехэтажной громадиной строгой архитектуры. Портик главного входа украшали полдюжины греческих колонн. Воронецкий взглянул на просторные окна, затем пробежался глазами по чёрным кованым фонарям с обеих сторон лестницы. Именно так и должно выглядеть место, где готовили людей, которым однажды придется командовать полками.

Во дворе уже шумели. Кареты подъезжали одна за другой, а юные аристократы приводили в порядок свежесшитые мундиры. Кто-то явно волновался и неуклюже скрывал это за громким смехом и разговорами. А кто-то, напротив, вел себя с ярко выраженным аристократическим благородством.

Алексей остановился у ворот, испытывая знакомое смущение.

Три месяца назад он находился на другом дворе - у старого загородного дома дяди Бориса Николаевича. Там всё было легко и ясно. Здесь же он чувствовал себя неуютно – среди незнакомых лиц и чужих имен.

Ну что ж, - подумал он. - И сделал шаг вперед.

Высокие узкие окна на верхних этажах взирали на новичков с холодным безразличием. Над центральной аркой был подвешен бронзовый двуглавый орёл с мечом и скипетром в лапах, а утренний свет отражался от его крыльев холодными бликами.

Императорский Пажеский корпус располагается тут на протяжении почти двух веков. С эпохи Петра Благословенного, который привез из своих европейских вояжей передовую для того времени в России идею – обучать высшую аристократию в одном учреждении по единой для всех программе. С тех пор через казармы и аудитории Пажеского прошли тысячи молодых людей из дворянских семей империи. Многие из них потом становились офицерами лейб-гвардии и адъютантами при дворе.

Одним словом – элита. В столице любили говорить, что Пажеский - не просто училище., а своеобразное преддверие Двора: здесь юные дворяне осваивали не только военную подготовку, но и искусство налаживания связей и построения карьеры.

В своей не совсем военной форме юнцы выглядели до смешного пафосно - в темно синих мундирах с серебристым кантом, лакированных сапогах с высокими голенищами, ровно застегнутых ремнях и незастегнутых нижних пуговицах на рукавах.

Во дворе уже выстроились в каре новые кадеты. Мундиры на них были еще не ношеные, воротнички натирали шеи. Некоторые явно впервые носили такую форму и старались держаться так, как, по их мнению, подобает офицерам.

Получалось, мягко говоря, не у всех. Застывший взгляд и идеально прямая осанка одних - выглядевших будто проглотили палку, странно смотрелась на фоне других - нервно переминавшихся с ноги на ногу. Несколько человек вполголоса переговаривались. Но даже самые смешливые время от времени бросали опасливые взгляды в центр двора, где на тяжёлом каменном столе лежал Имперский Эталон Искры.

Артефакт казался непримечательным. Не совсем таким, как ожидалось от вещи, определяющей судьбы. Это была ровная пластина тёмного металла, по размеру примерно как большая книга. На поверхность были нанесены узкие серебряные линии, образуя сложный орнамент. Иногда в них мерцал тусклый свет - словно под металлом что-то тлело.

Позади стола стояли преподаватели Пажеского.

Первым, кто бросался в глаза, был полковник Фридрих Карлович Ливен - сам из остзейских немцев, подтянутая по военному фигура, ни грамма лишнего жира, бакенбарды в пол лица. Судачили, что он служил ещё при прежнем начальнике корпуса. Пережив трех военных министров, Ливен редко повышал голос, но имел удивительный дар - стоило ему только взглянуть, как самые шумные кадеты внезапно вспоминали о порядке.

Инструктор по фехтованию капитан Борис Егорович Карелин являл собой совсем иной типаж. Широк в плечах, с короткой чуть седой бородкой - сама серьезность. И только некогда сломанный нос и крепкие руки выдавали в нем человека, большую часть жизни проведшего не на паркете, а на настоящих дуэльных площадках.

Если верить слухам, Карелин раньше служил в гвардии и участвовал в трех войнах. Разочаровался в командовании и ушел преподавать, со словами «юнцов учить проще, чем генералов».

Немного в стороне стояла подполковник Елена Сергеевна Тарская.

Единственная наставница среди мужчин, и одновременно одна из самых требовательных. Не красавица, но высокая и стройная, с тёмными волосами, собранными на макушке в плотный узел. Ее холодный рыбий взгляд скользил по людям вокруг, словно те были шахматными фигурами на доске.

Тарская преподавала военную историю и тактику, верховую езду и славилась тем, что могла за одно занятие довести до отчаяния половину курса.

По левую руку от нее находился наставник дисциплины майор Лебедев. Семён Семёнович был мужчиной невысоким, плотного сложения, с густыми усами и красноватым лицом. Он постоянно держал руки за спиной и зорко следил за строем. Лебедев был человеком, знавшим о внутренней кухне корпуса чуть больше, чем следовало бы. От него не укрывалось ничего - ни припрятанная под матрасом бутылка вина, ни опоздание на построение, ни ночная вылазка за ворота.

Особняком стоял магистр магической подготовки Илларион Петрович Мещерин. Его взор то и дело возвращался к Имперскому Эталону, отчего наставник казался немного рассеянным. Со стороны выглядело так, что артефакт волновал его больше, чем кадеты, чьи карьеры он либо делал легкими, либо пускал под откос.

Церемония уже стартовала. Кадеты подходили по очереди. Каждый делал несколько шагов вперёд, клал ладонь на артефакт и ждал. После этого серебристые линии загорались мягким светом, и внутри пластины сами собой выстраивались слова.

- Третий ранг, - сказал Мещерин.

По толпе прокатился одобрительный гул. Парень заметно успокоился и отступил назад.

Следующий кадет был удостоен второго ранга. Кто-то с завистью свистнул.

Алексей Воронецкий стоял почти в самом конце шеренги и следил за происходящим. Вокруг него обсуждали церемонию, но он почти не слушал.

Провожая на учёбу, дядя сказал ему лишь одно.

- В Пажеском корпусе главнее всего не то, какой ранг искры у тебя, а то, как ты ведёшь себя, когда его объявляют.

Отставной подполковник Борис Николаевич Красин высказывался о таких вещах, основываясь на личном опыте. Как человек, который провёл на войне полжизни.

Когда поток кадетов закончился, полковник Ливен взглянул в конец списка и объявил:

- Алексей Воронецкий.

Некоторые пажи в строю покосились на него, кто-то обменялся многозначительными взглядами с соседом, кто-то приподнял брови. Фамилия была узнаваемой - не громкой, но из тех, что когда-то звучали в офицерских клубах и на придворных балах, потом неожиданно пропали, оставив больше вопросов, чем ответов.

Алексей на ватных ногах приблизился к столу с Имперским Эталоном.

С каждым шагом он всё яснее ощущал на себе чужие взгляды. Некоторые наблюдали без интереса, другие уже слегка улыбались, как будто ждали подходящего момента для злого подшучивания. А третьи смотрели внимательно и с настороженностью.

История семьи Воронецких в столице была предметом для досужих сплетен, но обычно её упоминали без деталей.

Алексей замер перед столом. Имперский Эталон готовился определить его судьбу.

- Руку, - велел Мещерин, указав на артефакт чуть заметным жестом.

Алексей сделал еще полшага вперёд и приложил ладонь к гладкой чёрной поверхности. Металл оказался тёплым, под ним как будто медленно струилась какая-то скрытая сила. Сначала не происходило ничего, и это ожидание казалось невыносимым.

Потом вырезанные в металле серебряные линии засветились мягким светом, змеёй пробегая по узору, словно оживляя его, и внутри пластины начали постепенно формироваться буквы. Алексей стоял ближе всех к артефакту и первым заметил их.

Спустя мгновение буквы стали видимыми для всех, кто находился во дворе.

ИСКРА: УГАСЛА

Тишина продолжалась секунду, внезапно прервавшись шквалом неукротимого смеха.

- Угасший?

- В корпус приняли угасшего?

-- Это что, новая традиция?

Алексей убрал руку с Эталона. Он уже намеревался отойти, когда к нему подошел высокий парень из толпы. По строю прокатился тихий шёпот: "Романов".

Некоторые парни в строю моментально выпрямились, как будто само появление Романова требовало от них казаться лучше, чем они есть. Кто-то негромко прошептал соседу что-то на ухо, и тот слегка усмехнулся.

Для большинства он здесь был не просто камер-пажом, то бишь старшим курсантом. Романовы были частью тех семей Империи, имена которых в столице произносили почти шепотом - не из страха, а из-за привычки уважать значимость их обладателей. Его отец командовал гвардейской дивизией, дядя работал обер-камергером при дворе, а старший брат уже носил офицерскую форму и участвовал в придворных мероприятиях.

Поэтому, когда Дмитрий Романов вышел из толпы и остановился перед Воронецким, многие кадеты наблюдали уже не столько за самим Алексеем, сколько за ним - предвкушая, как победитель-аристократ поставит на место какого-то бездарного выскочку, неведомо как оказавшегося в их рядах.

Он передвигался с расслабленной грацией, как будто происходящее его искренне развлекало. Всё в нём выглядело так, будто мир с самого начала решил быть к нему благосклонным. И темные локоны, и тонкие поджатые губы и правильные черты лица и породистый нос с легкой горбинкой. Экстерьер аристократа в бог знает каком поколении.

- Так вот кого теперь набирают в Пажеский корпус. Угасших. - с вызовом произнес он, остановившись прямо перед Алексеем.

Толпа снова загомонила. Романов же склонил голову, разглядывая упорно хранившего молчание Воронецкого.

- Скажи, Воронецкий, ты сюда случайно не конюхом записался?

Смех стал громче, но Алексей и на этот раз на провокацию не поддался:

- Я записался кадетом. А выпущусь - пажом.

Губы Романова растянула ухмылка. Он шагнул ближе.

- Правда? Я-то думал, для этого нужна искра.

При этих словах он легонько задел Алексея плечом. На мгновение их руки соприкоснулись, но кроме Имперского Эталона это никто не заметил.

Полковник Ливен негромко кашлянул.

- Господа. Императорский Пажеский корпус - не место для балагана.

Смех стих, сменившись оживлением после следующей фразы полковника:

- Чтобы разрядить атмосферу, объявляю поединок чести.

- Учебный. - поспешно добавил полковник. - На шпагах и без магии.

При этих словах он бросил взгляд на Алексея.

- Это условие, полагаю, никого не затруднит.

По строю снова прокатилась волна смешков.

Дуэльную площадку освободили быстро. Алексей взял шпагу. Сталь легла в руку знакомо и уверенно. На мгновение он вспомнил двор старого дома, где дядя заставлял его часами повторять одни и те же движения, пока они не стали выходить автоматически.

Сейчас он видел Романова напротив, уже ставшего в стойку.

Карелин коротко просигналил:

- Начали.

Романов атаковал первым - быстрым и точным выпадом. Уже через несколько мгновений все глаза смотрели только на них двоих.

Звон клинков наполнил пространство. Романов атаковал снова и снова,

Шпаги звенели, ударяясь друг о дружку. Романов атаковал снова и снова, Алексей ушел в оборону и только уворачивался. Выпады Романова становились все быстрее и жёстче, явно с расчетом завершить поединок одним стремительным наскоком. Но странное дело - каждый его удар натыкался на точную и уверенную защиту. Клинок Алексея будто сам находил зазор в атаке, перехватывая инициативу там, где следовало. Со стороны казалось, что рука Воронецкого работает отдельно от тела и такая работа ей привычна.

С каждым новым столкновением клинков смешки в толпе постепенно стихали. Кадеты видели, что происходит нечто странное, но не могли понять и главное - высказать, что именно идет не так.

Романов тоже это понял. Его движения стали быстрее, взмахи шпаги резче. Он пошёл в атаку с намерением задавить противника темпом и силой - именно так он привык делать на тренировках.

Но именно в этот момент Воронецкий обманул ожидания противника. Вместо того, чтобы защищаться, он сам бросился навстречу атаке, резко отвел клинок и ответил точным выпадом. Судя по секундному замешательству Романова, этот маневр Алексея стал для него сюрпризом.

Острие его шпаги коснулось груди Романова и в тот же миг на площадке установилась тишина, как будто всех накрыл звуконепроницаемый купол.

Последовала отмашка от Карелина:

- Достаточно.

Несколько секунд ушло на осмысление, будто зрители ещё не успели понять, что именно произошло.

Потом толпа удивленно загомонила.

- Он что… победил?!

- Романова?

- Просто повезло.

- Случайность. Он просто не принимал его всерьез, а потому расслабился.

Сам же Романов стоял неподвижно, с удивлением разглядывая клинок, который только что коснулся его мундира. С его лица будто ветром сдуло привычную маску надменной уверенности. Спустя мгновение он коротко кивнул, и, не удостоив соперника ни словом, развернулся и молча покинул площадку.

Когда двор начал постепенно пустеть и шум расходящихся кадетов растворился в коридорах Пажеского, у стола с Имперским Эталоном задержался только один человек.

Магистр Илларион Петрович Мещерин.

В Пажеском его звание звучало странновато. Все остальные наставники здесь были военными - полковники, подполковники, капитаны, были даже лейтенанты. Мещерин же оставался единственным человеком без погон, зато с академическим титулом, который не слишком вписывался в строгую военную систему корпуса.

Когда-то он преподавал в Императорской академии магических наук и считался перспективным исследователем резонансов искры. Но несколько лет назад произошло странное - Мещерин неожиданно оставил кафедру и оказался здесь, в Пажеском корпусе, заняв должность наставника магической подготовки.

Официальная версия гласила, что корпусу нужен специалист по магии. Неофициальных версий ходило больше - от тихого конфликта в академии до таинственного неудачного эксперимента, после которого Мещерин якобы предпочёл более спокойную службу при военном ведомстве. Сам он на эту тему никогда не распространялся, так что в корпусе довольно быстро привыкли к этой странности: среди суровых "погон" и "сапог" прижился "штафирка" в простом тёмном сюртуке, к которому все обращались не по званию, а по титулу — магистр.

Сейчас он стоял неподвижно, сцепив руки за спиной, и смотрел на артефакт так внимательно, словно ожидал от него ещё какого-то ответа. Двор уже почти опустел, лишь у дальних ворот перекликались караульные.

И в этой тишине гладкая поверхность металла вдруг треснула. Линия трещины была незаметной, тонкой, узкой и едва различимой. словно кто-то провёл по металлу иглой. Серебряные прожилки внутри артефакта на мгновение вспыхнули ярче обычного, и свет в них пробежал нервным, неровным импульсом.

Мещерин сразу подался вперёд и наклонился ближе, почти касаясь пальцами края стола.

Серебряные линии снова загорелись, на этот раз резче, чем во время обычной проверки искры. Внутри пластины начали медленно складываться буквы.

Магистр прочёл их почти сразу.

АНОМАЛИЯ ОБНАРУЖЕНА

В глазах его мелькнуло выражение, бывшее редким гостем на его обычно спокойном лице. Сейчас там читалась небезосновательная тревога. Еще бы - привычные правила на глазах были нарушены. И как - слишком явно и нарочито грубо. Мещерин замер, обдумывая эту мысль.

Он видел этот артефакт сотни раз. Имперский Эталон был старым и капризным прибором, но его поведение было изучено почти до мелочей. Он показывал ранг искры. Да, сбои случались. Иногда прибор медлил с результатом. Но подобной формулировки Мещерин не видел никогда.

Магистр прищурился, будто надеясь, что глаза его обманывают. Серебряные линии мигнули ещё раз - и надпись исчезла. Поверхность артефакта снова стала гладкой и неподвижной, как будто и не было ничего. ничего.

Мещерин медленно выпрямился, почесал аккуратную бородку и нахмурился.. Несколько секунд он продолжал смотреть на пластину, словно ожидая, что странное сообщение появится снова. Но артефакт лежал на столе так же спокойно, как сотни церемоний до этого.

Аномалия.

За свою жизнь Мещерин успел повидать достаточно странностей в магии, чтобы понимать: древние артефакты не выдают таких формулировок без причины. Старые имперские устройства были грубоватыми, но невероятно прямолинейными. Если уж они фиксировали аномалию, значит, произошло нечто такое, что не укладывалось в обычные схемы.

Он невольно вспомнил лицо юноши, только что стоявшего у стола.

Воронецкий. Искра погашена.

Мещерин ещё раз глянул на артефакт. Если это была ошибка, она была очень странной. Он тихо выдохнул и произнёс вполголоса:

- Так-так-так...И что же это у нас?

Он ещё раз вызвал в памяти лицо этого Воронецкого, стараясь сохранить его в памяти. Затем распрямил сгорбленные плечи.

- Понаблюдаем - бросил он вдогонку.

Это выглядело как обещание, данное неведомо кому - не то себе самому, не то кому-то, кто остался за кадром.

Теперь Мещериным двигала естественная опаска свидетеля события, выходящего за обычные рамки и грозящего в будущем обернуться крайне неприятными последствиями.

Глава 2. Жизнь угасшего

Утреннее построение завершилось почти так же быстро, как и началось. Кадеты ручейками расходились по корпусным зданиям, и вместе с ними шум голосов медленно перемещался со двора в широкие коридоры, по которым разносилось гулкое эхо шагов.

Алексей шёл вместе с остальными, стараясь не слишком выделяться из строя.

Длинные коридоры, светлый паркет полов, широкие лестницы с перилами из темного дерева. Стены, обшитые панелями высотой в половину человеческого роста, высокие окна, сквозь которые внутрь лился холодный утренний свет. Кое-где по стенам висели портреты в золоченых рамах - на портретах этих были изображены в полный рост гвардейские офицеры, генералы и придворные, для которых Пажеский стал альма-матер.

Кадеты первого года обучения размещались в длинных общих комнатах на втором этаже. Когда Алексей вошёл в свою, несколько человек уже успели занять кровати и разложить вещи.

Комната была просторной, с двумя рядами железных коек и длинным столом у окна. На столе уже лежали какие-то книги, у столов стояли наполовину разобранные дорожные чемоданы, а на стульях - сложенная аккуратными стопками форменная одежда. Аскетичное убранство комнаты дополнял шкаф для личных вещей у стены, и умывальник с большим медным краном - рядом со шкафом.

Всё было обустроено просто и практично, без ненужной в этом месте роскоши.

- Ну что, - произнес чей-то голос, - вот и наш угасший.

Несколько человек синхронно повернули головы, в то время как Алексей поставил свой саквояж на свободную кровать.

Стоявший у окна парень рассматривал его с явным интересом. Был он высок, широкоплеч, имел круглое лицо и живыми серые глаза, смотревшие на мир так, будто находили в нем нечто забавное.

- Николай Ордынцев, - представился он, протягивая руку. - Сын тульского помещика, будущая гроза неприятельских армий и по совместительству самый неудачливый маг Пажеского.

Он улыбнулся так широко и открыто, что невозможно было понять, шутит он или говорит правду.

Алексей пожал протянутую руку.

- Воронецкий.

- Я знаю, - ответил Ордынцев, заговорщически понизив голос. - После вчерашней истории у Имперского Эталона о тебе судачит половина Пажеского.

С соседней койки поднял голову другой юноша. Он был худощавым, аккуратно причёсанным, с тонкими чертами лица и внимательными карими глазами.

- Ковалевский, - представился он коротко. - Артём Сергеевич. - и продолжил копаться в своих вещах.

У противоположной стены, опираясь плечом о шкаф, за ними наблюдал ещё один кадет.

- Ян Дворжак, - представился он, не меняя позы. - Богемское дворянство на службе империи.

Его русский был безупречен, но в голосе слышался лёгкий чужой акцент.

- Любопытная ситуация, Воронецкий. Человек без искры в Пажеском корпусе. Должен признать, подобного я ещё не видел.

- Привыкай, - веселился Ордынцев.

- Не уверен, что хочу, - беззлобно огрызнулся Дворжак.

Двери комнаты распахнулись, явив еще двоих будущих пажей.

Первый был худощавым, с узким лицом и резкими движениями. Второй - заметно крупнее, почти на голову выше большинства.

Остановившись у двери они окидывали помещение хозяйскими взглядами.

- Вот он, - сказал первый.

Алексей сразу понял, о ком речь.

- Угасший, - продолжил тот, и по лицу его расползлась довольная улыбка. - Ланской. Игорь Максимович. Запомни на всякий случай.

- Бекетов, - добавил его спутник.

Кирилл Бекетов говорил мало, но даже молча выглядел так, будто привык решать споры не словами, а кулаками.

- Романов будет рад узнать, что мы с тобой в одной казарме, - продолжил Ланской. - Он любит коллекционировать разные забавности.

Ордынцев негромко фыркнул.

- Не знал, что Романов теперь собирает личную коллекцию.

- Заткнись, Ордынцев, - осадил его Ланской.

В комнате на мгновение стало тихо. Потом в коридоре раздался зычный голос дневального:

- Построение через десять минут!

Кадеты засуетились, приводя себя в порядок.

***

Первая тренировка состоялась уже через час.

Фехтовальный зал представлял собой большую светлую комнату на первом этаже. Гладкий пол, стены, украшенные стойками с учебными клинками, деревянные манекены вдоль стен - для отработки ударов.

Капитан Карелин стоял у стены, наблюдая за кадетами.

- Начнём с простого, - сказал он. - Работа в парах.

Алексею вручили учебную шпагу. Выйдя на площадку он тут же очутился на перекрестье множества внимательных взглядов

- Смотрите, - съехидничал кто-то из пажей. - Сейчас угасший покажет класс.

Слова прозвучали негромко, вызвав волну нестройных смешков.

Кадеты начали разбиваться на пары. По залу заскрипели сапоги, звякнули клинки, несколько человек из тех, что уже нашли себе противников, отошли на свободные участки площадки.

И только Алексей остался стоять там, где стоял. Было чертовски обидно: взгляды задерживались на нём лишь на мгновение, после чего соученики быстро отворачивались, словно невзначай, и выбирали себе в пару кого-нибудь другого.

- Я с Ковалевским, - скороговоркой выпалил один.

- Тогда я с Ордынцевым.

- Дворжак, идёшь?

- Разумеется.

Несколько человек понимающе переглянулись, и один из них нарочито громко произнёс:

- Простите, господа, но я не уверен, что правилами предусмотрены поединки с угасшими.

И снова эти гадкие смешки.

- Осторожнее, - добавил другой голос. - Вдруг это заразно.

Смех стал громче, а на душе у Воронецкого еще гаже.

Ланской, уже стоявший со шпагой в руке, подлил масла в огонь своей репликой.

- Я бы предложил ему в пару манекен, - сказал он. - Там хотя бы не будет риска задеть чью-нибудь искру.

Стоявший рядом с ним Бекетов хмыкнул.

Алексей все еще на что-то надеялся. Но через несколько секунд стало ясно, что эти надежды - пустой самообман. Вокруг него образовалась небольшая, но зримая пустота. Враждебности не было, по крайней мере, явной, но отчуждение ему демонстрировали вполне расчетливо.

Карелин наблюдал за этим молча, все так же стоя у стены, сложив руки за спиной и медленно скользя по залу тяжелым взглядом из-под полуприкрытых век.

Затем прозвучало короткое и резкое:

- Прекратить балаган.

Смех мгновенно стих. Карелин шагнул вперёд.

- Бекетов.

Кирилл Бекетов повернул голову.

- Да, господин капитан.

- В пару с Воронецким.

На лице Бекетова на секунду появилось выражение явного раздражения. Он посмотрел на Алексея так, будто только что услышал приказ таскать мешки с песком.

- Господин капитан… - начал было он.

Карелин даже не повысил голос.

- Отставить.

Несколько пажей тихо зашипели от удовольствия, предчувствуя зрелище. Бекетов тяжело выдохнул, подошёл к Алексею и встал напротив него, держа шпагу так, словно она была ему сейчас особенно не нужна.

- Повезло тебе, угасший, - сказал он вполголоса. - Сегодня я выполняю приказ. Не больше.

Он поднял клинок с ленивой небрежностью и слегка кивнул, показывая, что готов начинать - но вся его поза ясно давала понять, что происходящее он считает пустой формальностью.

И именно в этот момент Карелин коротко бросил:

- Начали.

Бекетов сделал первый осторожный выпад. Алексей легко парировал.

Второй удар - защита. Третий - ответное движение.

Через несколько секунд их клинки уже звенели быстрее.

Карелин наблюдал за схваткой сначала издали, как наблюдают за обычным учебным поединком, в котором ничего неожиданного происходить не должно. Однако уже через несколько секунд его брови медленно сошлись на переносице. Он слегка изменил позу, будто пытаясь рассмотреть происходящее внимательнее, и сделал несколько неторопливых шагов в сторону площадки.

Капитан остановился почти у самой линии, за которой обычно держались наблюдатели, и теперь смотрел на поединок совсем вблизи.

В этот момент клинки снова со звоном сшиблись в быстрой связке ударов. Алексей отразил выпад, развернул клинок и коротким движением коснулся груди противника.

- Стоп, - обьявил Карелин.

Он посмотрел на Алексея внимательнее. Взгляд наставника был тяжёлым, оценивающим.

- Воронецкий.

Алексей опустил шпагу. Карелин же не то похвалил, не то упрекнул:

- Для человека без искры ты дерёшься подозрительно хорошо.

***

Пажеский корпус засыпал помалу. Первыми стихали шаги в коридорах, затем один за другим гасли газовые рожки в учебных залах, закрывались двери казарм, и только редкие лампы оставались гореть в дежурных помещениях, да издалека иногда доносился глухой звук шагов караульных, медленно обходивших двор.

В казарме первокурсников уже давно погасили свет.

Два ряда железных коек тянулись вдоль стен. Утомлённые первым днём учебы новоиспечённые кадеты сопели и ворочались во сне. Кто-то храпел - хорошо что остальные этого не слышали, иначе боя подушками было бы не избежать. Иногда кто-то сонно переворачивался на другой бок.

Алексею не спалось. Он так и лежал на спине, разглядывая потолок.

Даже героически предпринятая с похвальным упорством – дважды! - попытка пересчитать несуществующих овец не помогла. Мысли упорно возвращались к событиям прошедших дней - к холодной поверхности Имперского Эталона, к смеху, прокатившемуся по строю в момент, когда стало ясно, что искра его погашена, и к самодовольной роже Романова, на которой тогда мелькнуло выражение злобного торжества человека, получившего удобный повод для травли.

Но больше всего его беспокоил сегодняшний поединок. Точнее то, насколько легко он для него прошел. И это было странно.

Начать с того, что Бекетов был старше, тяжелее и, что важнее всего, уже несколько лет тренировался в Пажеском. Люди вроде него обычно не уступают новичкам за несколько коротких обменов ударами, особенно если этот новичок, по официальной версии, не имеет даже искры.

И всё же во время поединка Алексей двигался так, будто заранее чувствовал, где окажется следующий удар.

Эта мысль не давала покоя.

Он медленно повернулся на бок и посмотрел на соседнюю кровать. Ордынцев спал без всяких сомнений и тревог, уткнувшись лицом в подушку и тихо сопя, словно сегодняшний день не оставил в его голове ни одного вопроса.

Алексей осторожно сел на кровати и несколько секунд прислушивался. Казарма дышала ровно и спокойно. Он тихо поднялся, нащупал сапоги, накинул мундир и, стараясь двигаться так, чтобы не задеть ни одной койки, направился к двери.

Дверь он открыл медленно и аккуратно придержал рукой, чтобы петли не издали ни малейшего звука.

В коридоре было пусто.

Тусклый свет газовых рожков растекался по длинному коридору казармы, освещая ряд одинаковых дверей и широкие доски пола, которые тихо поскрипывали под осторожными шагами. Алексей шёл медленно, время от времени останавливаясь и прислушиваясь. Где-то далеко хлопнула дверь. Потом снова стало тихо. Он спустился по лестнице, прошёл через пустой вестибюль и вышел во двор.

Ночной воздух оказался холоднее, чем он ожидал. Дальний плац, который днём был заполнен кадетами, теперь лежал пустой и тёмный, освещённый лишь одним фонарём у края площадки. Свет фонаря падал на каменные плиты и оставлял остальное пространство в мягкой тени, так что казалось, будто территория стала значительно больше и глубже, чем днём. Алексей остановился на краю плаца и внимательно огляделся. Никого.

Он медленно вытащил учебную шпагу из ножен, и клинок тихо звякнул, отражая свет фонаря. Если искры у него действительно нет, значит остаётся единственное, на что можно рассчитывать: собственное тело, ловкость рук и быстрота реакции.

Дядя всегда говорил, что хороший клинок опасен сам по себе, даже если в нём нет ни капли магии.

Первый выпад Алексей сделал медленно и аккуратно, как будто проверяя собственные движения.

За первым последовал и второй. Клинок плясал в холодном ночном воздухе, описывая короткие дуги и рассекая тишину лёгким свистом стали. Он повторял знакомые связки - шаг, поворот кисти, отвод клинка, короткая контратака - постепенно ускоряя темп.

Прошло несколько минут, когда Алексей остановился и нахмурился. Что-то было не так. Он снова повторил связку ударов, старательно вспоминая тот момент, когда сегодня на тренировке всё пошло необычно легко.

Шаг. Поворот кисти. Резкий взмах клинка.

У самого кончика шпаги на мгновение вспыхнула крошечная оранжевая точка - настолько маленькая, что её можно было принять за случайную искру света.

Алексей замер, медленно подняв клинок и внимательно посмотрев на сталь.

Ничего необычного. Тёмная поверхность отражала только свет фонаря.

- Показалось… - тихо пробормотал он.

Но на всякий случай всё равно повторил движение: шаг, поворот, взмах.

Искра возникла снова - маленькая, яркая и совершенно реальная. Алексею показалось, будто из воздуха на мгновение вырвался крошечный огонёк.

Воронецкий резко остановился. Несколько секунд он стоял неподвижно, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Искра была огненной, крошечной. Но все равно это была магия.

Он медленно выдохнул и прошептал:

- Нет…

Этого не могло быть. Имперский Эталон сказал совершенно ясно: искра погашена. А артефакт не ошибается, об этом знают все. Допусти Эталон хоть одну ошибку – об этом бы уже гудели везде – от княжеских салонов до императорского двора и военного министерства.

Алексей осторожно поднял шпагу и повторил движение ещё раз, почти боясь увидеть результат.

Искра вспыхнула снова. Короткая, тонкая, похожая на светлячка. И сразу исчезла.

Он смотрел на клинок так, будто держал в руках чужую вещь.

Это вне всякого сомнения была магия. Он ощущал её почти физически - лёгкое тепло, пробежавшее по руке. Но что абсолютно точно - она не могла быть его.

Парень опустил шпагу и медленно провёл ладонью по лицу, пытаясь собрать мысли.

И в этот момент память неожиданно подсунула ему короткий, почти незаметный эпизод, на который днём никто не обратил внимания.

Двор корпуса. Толчок. Романов, лениво усмехающийся прямо ему в лицо.

И то самое мгновение, когда их руки на долю секунды соприкоснулись.

Мысль сначала появилась где-то на самом краю сознания - слабая, неоформленная, звучащая слишком странно и слишком опасно. Но чем дольше Алексей стоял посреди ночного плаца со шпагой в руке, тем упрямее эта мысль возвращалась, постепенно становясь тревожной и очень неприятной догадкой.

Он снова поглядел на клинок, словно пытаясь прочитать в нем ответ.

В памяти всплыло высокомерное лицо Романова и тот миг, когда их руки соприкоснулись.

В голове у Воронецкого появилась мысль, настолько странная, что её даже было неловко произносить вслух.

А если…

Алексей медленно провёл пальцами по гарде шпаги, чувствуя, как внутри начинает расти тревожное и болезненное возбуждение.

Если эта искра действительно чужая, значит ли это, что он каким-то образом её украл?

Сама формулировка казалась нелепой, но она упорно не уходила из головы.

Он нахмурился и снова вспомнил, как легко сегодня двигалось тело во время поединка. Как будто кто-то незаметно подправил его движения, добавил скорости, реакции, уверенности.

Словно внутри вдруг появилась сила, которой раньше не было.

Он поднял шпагу, посмотрев на неё ещё раз.

- Не может быть… - все еще не веря пробормотал он.

Но крамольная мысль уже пустила корни: а что, если это и есть его дар? Аномальный. Нераспознанный Имперским Эталоном. Если магия не его самого, а приходит откуда-то ещё. Например, от другого человека. Того, к кому он прикоснулся.

Алексей стоял на пустом ночном плацу и чувствовал, как от этой догадки внутри медленно нарастает странная смесь страха и опасного возбуждения. Ему хотелось, чтобы все происходящее оказалось правдой. Ведь тогда...Собственно, он так до конца и не мог сформулировать эту мысль до конца. Но она ему определенно нравилась.

Он медленно выдохнул и опустил клинок. Чем больше становилось мыслей, тем сильнее они путались.

- С этим надо переспать, - приказал он самому себе.

Алексей ещё раз оглядел пустой плац, вложил шпагу в ножны и заковылял обратно к казарме. С такими мыслями лучше было не стоять посреди ночного двора, а обдумать их на свежую голову.

Если, конечно, к утру всё это не окажется обычной глупостью.

Глава 3. Новая жертва

Едва рассвело, как дверь общей спальни распахнулась так решительно, будто внутри могли скрываться неприятельские диверсанты. На пороге возник майор Лебедев.

- Подъём, господа будущие герои империи! - громко объявил он. - Через час построение!

Казарма ожила мгновенно. Кто-то вскочил, ругаясь вполголоса, кто-то на ходу натягивал сапоги. Ордынцев, сидя на кровати, таращился вокруг сонными глазами и выглядел так, будто его только что вытащили из очень приятного сна.

- Я начинаю подозревать, - бормотал он, - что служба родине требует от человека слишком многого.

Алексей уже стоял у умывальника и плескал холодную воду на заспанное лицо.

Ночь не принесла ответа. Только странное ощущение, что вчерашняя догадка не исчезла вместе с первыми утренними лучами.

Искра. Крошечная огненная искра у кончика шпаги.

Воронецкий несколько раз попытался убедить себя, что это была иллюзия, игра света, случайная искра металла. Но где-то в глубине души он понимал, что это было не так.

Утро в столовой Пажеского корпуса начиналось шумно. Длинный зал с высокими окнами уже был заполнен разноголосьем, звоном посуды и запахом горячей каши, свежего хлеба и крепкого чая. За длинными столами сидели кадеты разных курсов.

Алексей вошёл вместе с Ордынцевым и Ковалевским.

- Если это и есть знаменитая корпусная кухня, - негромко сказал Ордынцев, оглядывая зал, - то я начинаю подозревать, что гвардия побеждает врагов исключительно крепостью желудка.

- Сядем там, - предложил Ковалевский, указывая на свободное место у дальнего стола.

Воронецкий не возражал и направился через зал к столу, где уже устраивались Ордынцев и Ковалевский. Он шёл не спеша, лавируя между стульями и кадетами, которые поднимались из-за столов или, наоборот, только усаживались завтракать.

До стола оставалось всего несколько шагов, когда случилось это. В тот самый момент, когда Воронецкий сделал очередной шаг вперёд, чья-то нога вдруг почти незаметно вытянулась из-под соседнего стула, перегородив ему путь. Алексей не успел даже сообразить, что происходит. Сапог зацепился за чужую ногу, тело потеряло равновесие, и в следующую секунду он с тяжёлым грохотом рухнул на пол прямо посреди прохода.

Стул опрокинулся, металлическая кружка со звоном прокатилась по полу.

На мгновение в столовой стало тихо. Потом раздался смех. Он вышел разным: кто-то хохотнул громко и без всякого стеснения - будто ждал повода. Кто-то лишь коротко усмехнулся и тут же опустил глаза в тарелку, не желая быть замеченным ни с одной из сторон. Несколько человек продолжали есть, как ни в чем ни бывало, делая вид, что ничего не произошло, - но именно их нарочитое равнодушие ощущалось сильнее всего.

В Пажеском быстро учились: смеяться над слабыми безопасно, но молчать - ещё безопаснее.

- Осторожнее, господа! - раздался насмешливый голос. - Угасшие плохо держатся на ногах.

Алексей поднял голову. Над ним стоял высокий камер-паж с узким лицом и аккуратно зачёсанными назад волосами. Он смотрел на происходящее с выражением показного удивления, но в уголках губ уже играла довольная улыбка.

- Надеюсь, я вас случайно не задел, Воронецкий? - нарочито вежливо поинтересовался он.

За соседним столом сидел Дмитрий Романов, наблюдавший за сценой с видом человека, которого происходящее скорее развлекает, чем по-настоящему интересует.

Камер-пажу явно хотелось произвести впечатление.

Смех вокруг становился громче.

Ордынцев уже поднялся со своего места, но Воронецкий успел встать раньше. Сначала на четвереньки, а затем выпрямиться в полный рост, отряхнувшись, поставив на место упавший стул, и подняв кружку.

Алексей чувствовал, как к лицу приливает горячая кровь, и на секунду ему показалось, что взгляды всего а устремлены только к нему.

Это было короткое, но достаточно острое мгновение. Унижение иногда длится всего несколько секунд, однако запоминается на годы.

Воронецкий поставил кружку на стол и сел на место. Внешне он выглядел совершенно невозмутимым. Но где-то глубоко внутри в этот момент тихо и туго завязался маленький узелок.

Никто.

Никогда.

Больше так со мной не поступит.

Воронецкий ещё не знал, во что именно выльется это его обещание самому себе - в упрямое превозмогание, в холодную злость или во что-то более опасное, - но уже чувствовал, что развязать этот узел обратно не получится. Такие вещи не проходят даром. Они просто ждут своего часа.

Смех в столовой постепенно стихал, разговоры возвращались к обычному шуму завтрака, и через несколько минут всё уже выглядело так, будто ничего особенного не произошло.

Однако для Алексея этот эпизод уже не забудется.

***

Плац за корпусом представлял собой широкое пространство, разделённое на несколько участков. На одном занимались строевой подготовкой, на другом отрабатывали фехтование, а ближе к дальнему краю стояли тяжёлые деревянные мишени для стрельбы.

Сегодня занятия вёл капитан Карелин.

Он стоял перед строем, опираясь на трость - не потому, что нуждался в ней, а скорее как человек, привыкший держать в руках любой предмет так, чтобы тот становился продолжением его внимания. От его внимательного цепкого взгляда не спасали ни звания, ни родословные.

- Сегодня, господа, - негромко объявил он, - проверим не столько меткость, сколько способность держать голову холодной, когда руки уже хотят дрожать.

Кадеты заинтересованно загудели.

Карелин чуть заметно усмехнулся.

- Стрельба. Револьверы. Пять выстрелов. Дистанция - двадцать шагов. Мишени - стандартные, но с сюрпризом. Кто начнёт спешить - промахнётся. Кто начнёт думать - тоже. Нужно что-то среднее.

Кадеты заметно оживились. Стрельба давала иной вкус, чем фехтование: здесь нельзя было спрятаться за серией движений - каждый выстрел оставался на виду.

На краю плаца уже выставляли стойки с мишенями. Белые круги с чёрными центрами слегка покачивались на ветру, и в этом было что-то почти насмешливое - будто они заранее сомневались в способностях стрелков.

Жребий распределяли быстро.

Кадеты по одному выходили вперёд, получали револьверы, проверяли барабаны, делали выстрелы - сначала осторожно, затем всё увереннее. Гул разговоров постепенно сменился короткими хлопками выстрелов и характерным металлическим щелчком взводимых курков.

Алексей наблюдал со стороны. Его поставили позже, когда несколько серий уже завершились, и на мишенях появились первые аккуратные группы попаданий и первые позорные промахи.

- Воронецкий, - произнёс Карелин, глядя в список. - Рудаков.

Из строя вышел высокий юноша с резкими чертами лица и коротко остриженными светлыми волосами.

Виссарион Рудаков.

Он шёл уверенно, с той лёгкой небрежностью, которая появляется у человека, привыкшего не сомневаться в результате.

- Осторожнее, господа, - донеслось из строя за спиной Алексея. - Угасший против мага. Сейчас будет представление.

Рудаков усмехнулся, принимая протянутый револьвер.

- Ничего, - бросил он. - Постараюсь не испортить ему настроение.

Он взвёл курок, проверил прицел и, не спеша, поднял оружие.

- Смотрите, - тихо сказал Ордынцев рядом. - У него фокус с воздухом. Любит подправлять траекторию.

Рудаков сделал первый выстрел.

Хлопок прозвучал резко и чисто, и почти одновременно с ним воздух у дула чуть дрогнул - едва заметно, словно кто-то невидимый мягко подтолкнул пулю вперёд. На мишени появилась аккуратная пробоина почти у самого центра.

Второй выстрел - чуть быстрее. Третий - уже с уверенностью.

Каждый раз этот короткий, почти незаметный эффект повторялся: воздух словно помогал пуле найти путь.

То было не просто умение - привычка. Рудаков даже не задумывался, что делает: движение, выдох, лёгкий сдвиг воздуха - всё складывалось воедино, как отработанный жест. Это выглядело эффектно. И, что важнее, работало. Карелин коротко кивнул, ничего не комментируя.

- Воронецкий.

Алексей принял револьвер. Металл оказался холоднее, чем он ожидал, и тяжелее. Баланс был другим, непривычным после шпаги, и рука на мгновение ощутила это как лишнюю нагрузку.

Он поднял оружие. Рукоять легла в ладонь непривычно тяжело, холод металла сразу пробрался в пальцы. У шпаги всё решала кисть и скорость, здесь - вес, отдача и спокойствие. Палец лёг на спуск неуверенно, и Алексей на мгновение поймал себя на том, что дышит чуть чаще, чем нужно.

Мишень стояла чуть в стороне, покачиваясь на ветру, и это движение почему-то сразу сбило привычный ритм.

Алексей не любил огнестрельное оружие. Слишком прямолинейное, слишком шумное - в нём не было той точности, к которой он привык. Но сейчас выбирать не приходилось.

Первый выстрел.

Хлопок прозвучал глуховато, и пуля ушла чуть в сторону - не критично, но далеко от центра.

В строю кто-то тихо хмыкнул, но Алексей и не думал реагировать на очередную подколку. Он сделал вдох, медленно выдохнул и снова поднял револьвер.

В этот момент он вдруг поймал знакомое ощущение - то самое, которое уже однажды появлялось в поединке: лёгкое напряжение, словно пространство перед ним можно было чуть-чуть «сдвинуть».

Он не стал разбирать ощущение по частям и искать ему объяснение, понимая, что в такой момент любая попытка «понять» только собьёт прицел, - просто позволил телу сделать то, что уже однажды сработало, и нажал на курок.

Выстрел прозвучал резко, и почти одновременно с ним у самого дула едва заметно дрогнул воздух, словно на мгновение уступая траектории пули. И это ощущение было слишком знакомым - как будто он не помогал выстрелу, а лишь позволял проявиться чему-то уже существующему.

Этого слабого, почти неуловимого сдвига оказалось достаточно: вторая пуля легла заметно ближе к центру.

Алексей не ускорился, но и не стал тянуть время, поймав нужный ритм. Третий выстрел вышел ещё точнее, четвёртый почти повторил его, будто рука, наконец, нашла правильное положение, а перед пятым он на долю секунды задержался, не сомневаясь, а скорее перестраховываясь, и только после этого плавно нажал на курок.

Последняя пуля вошла в самое тёмное кольцо, почти у самого центра.

На мгновение над площадкой повисла пауза - не полная тишина, а тот короткий провал, когда люди не сразу понимают, как именно следует реагировать на увиденное.

Рудаков нахмурился, глядя на мишень, и в этом выражении уже не было прежней уверенности: такого результата он явно не ожидал.

Карелин сделал шаг ближе, посмотрел на мишени, затем перевёл взгляд на Алексея и чуть прищурился, словно отмечая про себя что-то, что не собирался пока озвучивать.

- Неплохо, - сказал он наконец. - Для человека без искры.

В голосе не было ни насмешки, ни похвалы - только сухая фиксация факта.

- Подойдите.

По правилам, после состязания соперники должны были подтвердить результат и пожать друг другу руки.

Рудаков подошёл первым.

Он протянул ладонь неохотно, с демонстративной сдержанностью, призванной показать: это всего лишь вынужденная формальность.

Алексей коснулся протянутой руки, и в то же самое мгновение знакомое ощущение вернулось - короткое, тёплое, почти электрическое, будто внутри на долю секунды сработал какой-то скрытый механизм, вставая на место с тихим, но ощутимым щелчком. И вместе с этим щелчком возникло странное, не очень приятное ощущение - словно что-то изменилось не только в нём, но и во внешнем мире. Как будто равновесие, о существовании которого он ещё вчера не подозревал, на мгновение было нарушено.

Воронецкий едва заметно замер, уловив этот импульс, но сразу же разжал пальцы, не позволяя себе выдать реакцию. Рудаков, занятый своими мыслями о результате, этого даже не заметил. Он уже отвернулся, бросив короткий, раздражённый взгляд на мишень, как будто пытался понять, где именно налажал.

- Свободны, - сказал Карелин.

Кадеты снова зашевелились, обсуждая результаты, сравнивая попадания и споря о том, что было решающим - рука, глаз или магия.

Алексей отошёл в сторону, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и только тогда заметил, что ощущение тяжести револьвера всё ещё будто сохраняется в ладони, хотя оружие он уже давно вернул.

Это было странно, но куда сильнее тревожило другое - то внутреннее чувство, которое поднималось следом, медленно и настойчиво, словно напоминая о себе. Оно было слишком знакомым, чтобы от него можно было отмахнуться, и слишком отчётливым, чтобы продолжать убеждать себя, будто всё происходящее - всего лишь случайность.

Тренировка продолжалась.

Поединки следовали один за другим, клинки звенели, револьверы палили, иногда вспыхивали короткие всплески учебной магии, и весь плац постепенно наполнялся привычным шумом тренировочного боя. Время тянулось незаметно; прошло, вероятно, около получаса, прежде чем Алексей, стоявший у края площадки и наблюдавший за происходящим, снова обратил внимание на Рудакова.

Тот внезапно выругался.

- Что за…

Рудаков поднял шпагу и с привычной уверенностью повторил движение, которым несколько минут назад так эффектно сопровождал свои выпады. На кончике клинка на мгновение вспыхнул знакомый голубой отблеск - тонкий, холодный, словно кусочек зимнего неба, - однако почти сразу же этот свет дрогнул и погас, будто кто-то невидимый просто задул его.

Рудаков нахмурился. Он на секунду замер, явно пытаясь понять, что именно пошло не так, затем раздражённо повёл плечом, словно отгоняя досадную мелочь.

- Ладно…

Он снова поднял шпагу и повторил тот же приём, на этот раз сосредоточившись заметно сильнее. Клинок описал в воздухе короткую дугу, и перед ним едва заметно дрогнул воздух, словно заклинание попыталось родиться, но не смогло до конца удержать форму.

Рудаков недовольно скривился.

- Странно, - пробормотал он, уже без прежней уверенности.

Ордынцев смотрел на это с интересом.

- Что, резонанс не держится? - полюбопытствовал он.

- Не твоё дело, - буркнул Рудаков.

Но в его голосе слышалась плохо скрываемая досада.

Рудаков упрямо повторил движение ещё раз, стараясь вернуть заклинанию прежнюю силу, однако результат оказался почти тем же самым: голубой свет у кончика клинка вспыхнул на мгновение и тут же погас, будто внутри самой магии внезапно ослабла невидимая пружина, удерживавшая её форму.

Алексей наблюдал за этим в молчании, с медленно поднимавшимся откуда-то глубоко изнутри знакомым ощущением тревожного узнавания. Он невольно вспомнил ночной плац, тихий свист клинка в воздухе и ту крошечную огненную искру, которая вспыхнула у кончика шпаги, словно чужая, случайно оказавшаяся в его руках.

Мысль о коротком прикосновении во время рукопожатия с Рудаковым всплыла почти сразу, и на этот раз она появилась гораздо быстрее и отчётливее, чем ночью.

Неужели это просто совпадение?

Алексей на мгновение опустил взгляд на свою руку, затем снова посмотрел на Рудакова, который всё ещё пытался заставить заклинание работать как прежде, и впервые по-настоящему задумался о том, что вчерашняя догадка могла оказаться не просто беспокойной ночной фантазией, а чем-то более реальным, и, возможно, гораздо более опасным. И если это действительно было связано не только с ним, то вопрос уже стоял иначе: не что происходит - а что он может случайно сотворить с другими.

Глава 4. Краденой Искре в зубы не смотрят

Следующие три дня в Пажеском корпусе пролетели быстро, шумно и без особой жалости к тем, кто ещё не успел привыкнуть к новому ритму жизни.

Каждое утро начиналось с построения. За ним следовала строевая подготовка, когда майор Лебедев с поразительной точностью находил малейшие ошибки в положении плеч, рук или ног и заставлял весь взвод повторять одно и то же движение до полнейшего автоматизма.

После строевой начинались собственно занятия. Иногда это было фехтование у Карелина, иногда - тактика у подполковника Тарской, где кадеты часами двигали по карте деревянные фигурки рот и эскадронов, пытаясь доказать друг другу, кто из них смог бы победить в сражении.

Но для Алексея эти дни были заняты еще одним, куда более странным делом. Он занимался… инвентаризацией. Иначе назвать это было трудно.

Каждый раз, когда выдавалась свободная минута - а иногда и тогда, когда ее не было, он пытался осторожно повторять движения, которые делал ночью на плацу. Иногда это происходило в фехтовальном зале, когда остальные были заняты своими упражнениями. Иногда во дворе, когда он оставался на несколько минут один.

И постепенно странная догадка начала превращаться в факт.

В один из таких моментов Алексей снова поднял шпагу и повторил движение, которое видел у Рудакова: поворот кисти, короткий взмах клинка. На этот раз искра вспыхнула сразу. Тонкая голубая дуга скользнула у кончика шпаги, едва заметно искривив воздух перед клинком. Продержалась долю секунды и исчезла.

Алексей медленно опустил шпагу. Сердце билось немного быстрее обычного.

Он попробовал снова. На этот раз движение вышло увереннее. И голубой всплеск появился снова. Небольшой, но совершенно настоящий. Тот самый эффект, который Рудаков показывал на тренировке.

Алексей некоторое время смотрел на клинок, словно надеясь, что тот сам объяснит происходящее.

Но тот не спешил с объяснениями. Зато сомнений теперь почти не оставалось. - эта искра не была случайной. После рукопожатия с Рудаковым у него появилось то, чего никогда раньше не было – способность, которой теперь обладал и он сам.

И это была способность Рудакова.

***

Аудитория военной истории подполковника Тарской отличалась от остальных с первого взгляда. Здесь не было ни суеты, ни привычного гомона перед занятием - кадеты рассаживались с такими минами, словно заранее знали, что хихикать над анекдотами им тут не дадут.

Не зря к Елене Сергеевне прилепилась редкое в плане единодушия прозвище «Гранит науки». И оно было вполне заслуженным – по части въедливости и дотошности Тарская - единственная в Пажеском преподаватель-женщина, - давала прикурить большинству коллег-мужчин. Как бы отыгрываясь этим за общее предубеждение против женского пола в наставнической среде.

На доске уже была развернута схема местности. Тонкие линии обозначали русло Евфрата, рядом - условные холмы, стрелки движения войск, короткие пометки аккуратным, сухим почерком.

Тарская стояла к классу спиной.

- Битва при Каррах, - назидательно изрекла она, не оборачиваясь. - Июнь, пятьдесят третий год до нашей эры. Марк Лициний Красс против парфянина Сурены.

Она повернулась.

- Тридцать- сорок тысяч римлян. Против меньших по численности, но куда более подвижных сил Парфии. Итог вам известен.

В классе никто не спешил отвечать. Здесь не любили лезть, как говорили выходцы из Малороссии, «впереди батьки в пекло» - а допрос с пристрастием в исполнении «Гранита науки» мог стать для кадета тем еще пеклом.

- Во всяком случае, я очень на это надеюсь, господа, - прибавила она.

Тарская медленно прошлась вдоль доски и коснулась указкой одной из стрелок.

- Римляне. Тяжёлая пехота. Плотный строй. Давление. Парфяне. Конные лучники. Катафрактарии. Манёвр. Дистанция. Изматывание.

Она остановилась и оглядела притихших кадетов взглядом удава.

- Главная ошибка Красса?

Как и следовало ожидать, Романов потянул руку первым.

- Он принял бой на неудобной местности, - уверенно заявил он. - Открыл фланги, позволил себя окружить и не смог навязать ближний бой.

Тарская кивнула.

- Очевидно. Это уровень учебника. Дальше?

- И, - добавил Романов, - он недооценил противника. Посчитал, что дисциплина перевесит мобильность.

Несколько человек переглянулись, кто-то сделал вид, что внимательно изучает карту, но руку больше никто не тянул.

Взгляд Тарской скользнул по рядам и остановился на Воронецком.

- А вы, молодой человек?

Алексей на секунду замешкался, разглядывая схему. Линии, стрелки, условные обозначения сложились в движение. Он видел не карту - решение.

- Красс проиграл раньше, чем началась сама битва, - начал он.

Сзади кто-то тихо хмыкнул.

Тарская не изменила выражения лица.

- Продолжайте.

Алексей встал и приблизился к доске.

- Он принял бой там, где не мог контролировать дистанцию, - продолжил он. - Парфянские лучники держали строй вне досягаемости римских копий и стрел, а римляне не могли навязать контакт.

Он указал на схему.

Несколько голов в аудитории поднялись.

- Но главное…

Он на секунду замолчал.

- Боезапас.

В наступившей тишине было слышно дыхание сидящих в первом ряду.

- Парфяне переиграли римлян логистикой, - уверенно продолжал Алексей. - У них была организована подвозка стрел. Сотни верблюдов несли на себе эти запасы в течение всего похода. Так что они могли вести обстрел часами, не теряя ни темпа, ни интенсивности.

Он перевёл взгляд на Романова.

- Так что Карры - это не столько битва, сколько методичное истощение противника.

Романов едва заметно сжал губы, но промолчал.

Тарская не сдавалась.

- Хорошо. Тогда следующий вопрос. Как, по-вашему, Красс мог избежать поражения?

Алексей ответил не задумываясь:

- Вообще не принимать бой. Уклониться.

С задних рядов послышался чей-то ехидный голос. - «Логично. Трусость – тактика угасшего».

При этих словах в классе кто-то хмыкнул. Но Воронецкий, казалось, уже не обращал внимания на реакции сокурсников. Он вдохновенно вещал, глядя в одну точку – переносицу подполковника Тарской:

- Отступить к Евфрату. Сократить линию фронта. Лишить противника свободы маневра или вынудить его приблизиться на расстояние долета стрелы.

Алексей сглотнул, продолжив:

- Или использовать союзников из местных арабских племен, как лёгкую конницу, а не тащить тяжёлую пехоту в открытую степь против конных лучников.

Он на мгновение замолчал, затем добавил:

- Красс пытался воевать так, как привык сам. А должен был воевать так, как это делал противник.

- Это уже задним числом рассуждать удобно, - холодно парировал Романов.

Алексей повернул голову в его сторону.

- Стрелы у парфян не заканчивались не задним числом. - возразил он. - Это была заранее спланированная и всем известная тактика. Римляне поплатились за ее недооценку.

В классе кто-то громко втянул воздух носом. Лицо Тарской лучилось легким одобрением.

- Наконец-то разговор вышел за пределы очевидного.

Она повернулась лицом к аудитории.

- Запомните одно - поражения редко терпят на поле боя. Обычно они предопределяются заранее - решениями, которые в моменте их принятия кажутся разумными и логичными.

Тарская взяла паузу, позволяя словам осесть в головах кадетов.

- Садитесь, Воронецкий.

Алексей вернулся на своё место. Несколько человек проводили его взглядами - уже не такими, как раньше. Кто-то с интересом, кто-то с явным недовольством.

Занятие продолжилось своим чередом. Когда прозвенел звонок, Воронецкого перехватили уже на подходе к двери. Он поднял голову. Романов стоял слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. За его спиной маячили ещё двое.

- Ты что, тут самый умный? - с вызовом процедил аристократ.

Алексей не стушевался, и за словом в карман не полез.

- Ну, допустим. И что такого?

- А то, угасший, - Романов не удержался и лишний раз поддел Алексея отсылкой к его закрепившемуся в Пажеском нелестному прозвищу, - что здесь всяк сверчок знает свой шесток.

- Выходит, - сплюнул аристократ, - все, кроме тебя.

Воронецкий пожал плечами, демонстрируя, в каком месте он видел романовские представления об иерархии.

- Как-нибудь сам разберусь, где мое место.

На этом разговор был окончен. Алексей понимал, что Романов не отстанет, но почему-то больше не робел, как в тот, первый день, перед Имперским Эталоном. Неожиданная способность перехватывать чужую искру, исподволь, но радикально меняла его отношение к себе и к окружающим. Он еще не чувствовал себя настолько сильным, чтобы открыть миру свою тайну, но уже и не комплексовал, слыша за спиной презрительное «Угасший».

***

Вечером того же дня Алексей сидел на подоконнике в коридоре казармы, когда рядом появился Ордынцев.

- Я начинаю подозревать, - сказал он, прислоняясь к стене, - что ты самый странный человек в Пажеском.

Алексей поднял глаза.

- Почему это?

- Потому что люди без искры обычно ведут себя иначе.

- Как именно?

Ордынцев задумчиво почесал затылок.

- Обычно они либо очень тихие… либо очень злые. Иногда сразу и то и другое.

Он посмотрел на Алексея внимательнее.

- А ты ходишь так, будто всё это тебя не особенно беспокоит.

Алексей усмехнулся.

- Ошибаешься.

- Тогда ты очень хорошо это скрываешь.

Они синхронно замолчали. Во дворе как раз шла вечерняя смена караула. Дежурный взвод строился у входа, и по плацу разносились команды.

Ордынцев поглядел в окно.

- Кстати, ты уже слышал местные правила?

- Какие именно?

- Дуэльные.

Алексей удивленно посмотрел на товарища.

- В Пажеском разрешены дуэли?

- Не совсем, - замялся Ордынцев. - Официально - нет. Но если два курсанта решили выяснить отношения и сделали это по правилам, начальство обычно закрывает глаза.

- А подробнее?

- Ну, секунданты. Оружие. И главное - никаких попыток убить друг друга. Бой до первой крови.

Он усмехнулся.

- В общем, всё как в приличном обществе.

Алексей некоторое время молчал.

- А магия?

- Разрешена в разумных пределах.

Ордынцев пригляделся к нему внимательнее.

- Слушай.

- Что?

- Я всё думаю о той тренировке с Рудаковым.

Он прищурился.

- Ты же видел, что с ним потом было?

Алексей пожал плечами.

- Его искра.

- А что с ней?

- Он перестала ему откликаться.

Алексей отвернулся к окну.

- Бывает.

Ордынцев некоторое время молчал, потом задумчиво добавил:

- Странное совпадение. До боя с тобой он резонировал со своей искрой прекрасно.

Ордынцев вдруг улыбнулся.

- Хотя, конечно, это глупость.

- М?

- Что угасший может как-то влиять на чужую магию.

Он покачал головой.

- Это же невозможно.

Алексей как мог изобразил улыбку. Но когда Ордынцев ушёл, он ещё долго сидел у окна и смотрел во двор, подводя итоги. Теперь у него было уже две техники. Огненная искра Романова. И воздушный вихрь Рудакова.

А это означало только одно. Вчерашняя догадка оказалась правдой.

***

Чужая искра.

Само словосочетание звучало странно, почти неловко. Он никогда не думал о магии в таких выражениях, будто речь шла о кошельке или часах на цепочке, которые можно случайно подобрать на улице. Однако факт оставался фактом: способность, которую он только что использовал, принадлежала не ему. Её он не унаследовал, не учил, не развивал с помощью наставников.

Краденому, как и дарёному, в зубы не смотрят, - мелькнула мысль.

Фраза вышла грубоватой, но неожиданно точной. Если судьба вдруг решила выдать ему такой щедрый аванс - чужую искру вместо собственной, - было бы глупо отказываться только потому, что способ её появления выглядел слишком экзотическим.

Он опустился на скамью у стены и на несколько секунд прикрыл глаза. Мысли сами собой начали уходить куда-то далеко, за пределы не только Пажеского, но и вообще сегодняшнего дня.

Сад. Летний вечер. Маменька сидит на веранде, держа в руках книгу, но почти не читает - больше смотрит на дорожку, по которой Алексей носится как угорелый с деревянной шпагой, изображая из себя героя какой-нибудь старой книжки.

- Алеша, - смеётся она, - если ты так размахиваешь оружием, враг успеет спокойно выпить чай, прежде чем ты до него доберёшься.

Папенька, стоящий у перил, только улыбается.

Обычно строгий и сдержанный, он редко смеялся громко, но когда это случалось, казалось, будто в доме становится светлее.

- Пусть машет, - говорил он тогда спокойно. - Рука должна привыкнуть.

Отец брал у него деревянную шпагу и показывал движение - короткое, точное, без лишнего размаха.

- Вот так. Запомни. Клинок не должен гулять по воздуху, как пьяница в кабаке.

Алексей старательно повторял за отцом, стараясь удержать клинок именно так, как это делал он. Иногда у него получалось довольно сносно, иногда шпага упрямо уходила в сторону, превращая точный приём в неловкий взмах, и тогда отец подходил ближе, брал его за запястье и терпеливо направлял руку, снова и снова возвращая движение к той короткой, уверенной линии, которой должен был следовать клинок.

Воспоминание было таким ярким, что на секунду казалось - стоит открыть глаза, и он снова увидит ту веранду, тёплый вечерний свет и спокойную фигуру отца у перил.

Но увидел он другое. Тот же самый дом, только окна закрыты, шторы задёрнуты, а зеркала завешены тёмной тканью. В коридорах слишком тихо. Слуги ходят бесшумно и разговаривают вполголоса. А в большой комнате стоит гроб.

Алексей помнил, как стоял у стены и не понимал до конца, почему всё вокруг вдруг стало таким чужим и холодным.

Маменька сидела в кресле, не двигаясь. Её лицо было бледным, будто из него ушла вся жизнь. Рядом стояла горничная и что-то тихо говорила, но маменька, кажется, даже не слышала слов.

А в передней уже шумели кредиторы. Голоса их были раздраженные и злые.

- Господа, мы выражаем искренние соболезнования, однако вопрос долгов Глеба Николаевича нельзя откладывать на неопределённый срок…

Алексей тогда не понимал, как можно говорить о деньгах в доме, где ещё не успело остыть тело хозяина. Для него это казалось чем-то неприличным, словно эти люди пришли не в дом скорби, а на биржу.

Но взрослые, похоже, воспринимали происходящее совершенно иначе. Голоса в передней звучали деловито и настойчиво, и только старая кухарка Глафира, служившая в доме ещё со времён деда, была, кажется, полностью на стороне мальчика.

- Ироды… - возмущённо бурчала она себе под нос, гремя посудой у плиты и сердито помешивая что-то в кастрюле.

Она продолжала колдовать над ужином по привычке, хотя в тот день в доме никто так и не сел за стол.

Картина в памяти потемнела, словно её затянуло дымом. Вместо нее в памяти вдруг всплыл голос.

- Слушай внимательно, Алексей.

Дядя Борис стоял тогда у окна, сложив руки за спиной. Он никогда не повышал голос и не любил длинных речей.

- Мир не станет мягче только потому, что тебе плохо, - сказал он тогда. - Поэтому учись держаться на ногах.

Алексей помнил, как смотрел на него тогда снизу вверх.

- А если меня будут давить?

Дядя коротко усмехнулся.

- Тогда становись сильнее.

Он немного помолчал и добавил:

- Запомни одну простую вещь. У человека могут отнять деньги, дом, имя, но пока у него есть сила и голова на плечах, его ещё рано списывать.

Воспоминание рассеялось. Алексей медленно открыл глаза. Перед ним снова была казарма Пажеского корпуса. Где-то за окном раздавался звон клинков и отрывистые команды наставников.

Он посмотрел на свои руки. Если судьба вдруг дала ему силу - пусть даже такую странную и чужую - значит, ею придётся пользоваться. Другого пути всё равно нет.

Глава 5. Романов начинает беспокоиться

Дом Христофора Ильича Халкиди стоял на тихой улице неподалёку от Литейного проспекта - в той части столицы, где жили люди обеспеченные, но не стремящиеся ежедневно демонстрировать своё положение всему городу.

Это был трёхэтажный каменный дом с аккуратным фасадом светлого цвета, без излишней вычурности. Никаких модных у скоробогатьков гипсовых львов у входа, никаких колоннад - только широкие окна, чугунные перила крыльца и латунная табличка у двери:

Доктор медицины господин Христофор Халкиди врач по внутренним и магическим повреждениям

Дверь открыл старый слуга, который служил у почтенного эскулапа уже много лет и давно перестал задавать лишние вопросы посетителям.

- К господину доктору? - уточнил он.

- Разумеется, - с ноткой легкого раздражения ответил Дмитрий Романов, стягивая перчатки чуть резче, чем обычно.

Его пропустили в дом. Внутри пахло лекарствами, сушёными травами и крепким кофе.

Кабинет доктора находился на втором этаже. Это была большая комната с двумя высокими окнами, выходящими во двор, и почти вся она была занята книжными шкафами. На полках стояли медицинские трактаты, старые университетские издания, толстые тетради с заметками и несколько странных стеклянных приборов, которые могли бы показаться алхимическими, если бы не аккуратные подписи на латыни.

У стены стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами. Рядом - медицинский стол для осмотра пациентов.

Христофор Ильич стоял у окна и перелистывал какой-то справочник.

Ему было около пятидесяти. Высокий, худощавый, с аккуратно подстриженными седыми волосами и короткой бородой, он больше походил на университетского профессора, чем на врача, который регулярно имеет дело с последствиями дуэлей и магических экспериментов.

Его происхождение угадывалось сразу.

В его лице были заметны черты южной крови - смуглая кожа, тёмные глаза, чуть более резкие линии скул, чем у большинства столичных жителей. Семья Халкиди происходила из понтийских греков, которые переселились в Россию ещё при матушке Екатерине, и сам доктор иногда шутил, что его предки занимались врачебным делом ещё тогда, когда греки лечили людей без всякой магии.

- Дмитрий Львович, - поприветствовал он гостя, закрывая книгу. - Рад вас видеть.

Романов сел в кресло напротив.

- Надеюсь, вы не из-за очередной дуэли?

- К сожалению, нет.

Халкиди слегка приподнял бровь.

- Это звучит тревожно.

В этот момент в кабинет тихо вошла пожилая женщина с подносом.

Это была Пелагея - кухарка и одновременно хозяйка дома, которая управляла всей бытовой частью жизни доктора уже почти двадцать лет. Она поставила на стол чашки с кофе и, бросив исподлобья быстрый взгляд на молодого посетителя, так же бесшумно вышла.

- Итак, - сказал Халкиди, устраиваясь за столом. - Что вас беспокоит?

Романов некоторое время молчал, будто подбирая слова и взвешивая, всю ли правду вывалить доктору или только ее часть.

- У меня появилась странная слабость.

- Физическая?

- Магическая.

Халкиди обратился в слух.

- Опишите.

- Заклинания работают… хуже.

- Насколько хуже?

Романов пожал плечами.

- Сложно сказать. Иногда всё нормально. Иногда техника просто… не удерживается. Все как будто плывет перед глазами.

- Когда вы впервые это заметили?

- После тренировочной дуэли.

- С кем?

- С одним из первогодков.

- Имя?

Романов чуть замешкался.

- Воронецкий.

Халкиди кивнул.

- Хорошо.

Он поднялся и подошёл к медицинскому столу.

- Руку.

Сканирование магической ауры со стороны всегда выглядело немного странно. Христофор Ильич положил ладонь на запястье Романова и прикрыл глаза. Несколько секунд он сидел неподвижно, слегка раскачиваясь взад-вперед и сосредоточившись на ощущениях, которые обычные люди могли бы просто не заметить.

Сильная огненная искра пациента ощущалась почти сразу. Наследственный дар рода Романовых.

Но спустя мгновение лицо доктора слегка вытянулось. Ощущение сбилось - будто пальцы на мгновение ухватили…пустоту. Он нахмурился и открыл глаза.

- Любопытно… - повторил он тише, уже без прежней лёгкости.

Халкиди снова сосредоточился и провёл рукой чуть выше солнечного сплетения Романова. Теперь сомнений не было: в структуре ауры молодого наследника рода было повреждение. Небольшое, едва заметное. Но совершенно неправильное.

Он видел подобные повреждения много раз - после тяжёлых магических перегрузок, после дуэлей, выгорания и неудачных экспериментов.

Но это было другим. Словно из самой структуры искры аккуратно вырвали небольшой кусок. И место разрыва не зарастало, так и зияя рваной дырой в переплетении магических потоков.

- Дмитрий Львович… - медленно начал он. - Скажите, пожалуйста, во время той дуэли происходило что-нибудь необычное?

- Нет.

- Вы уверены?

- Абсолютно.

Халкиди задумчиво провёл пальцами по бороде.

То, что он почувствовал, показалось ему странным - настолько странным, что Христофор Ильич не сразу поверил собственным ощущениям и решил проверить ещё раз. Он снова сосредоточился, медленно провёл пальцами вдоль запястья пациента и вновь погрузился в привычное для него внутреннее ощущение чужой магической структуры.

Убедившись, что не ошибся, доктор наконец отпустил руку пациента.

- Ничего критического, - уверенным тоном заявил он. - Некоторое время воздержитесь от интенсивной магической нагрузки.

Романов нахмурился.

- Это серьёзно?

- Пока нет.

Это была правда. Но не вся.

Когда Романов ушёл, Халкиди некоторое время сидел недвижимо. Потом медленно поднялся, подошёл к письменному столу и открыл толстую тетрадь в кожаном переплёте.

Это был его личный журнал наблюдений. Врачебный дневник, который доктор вёл уже много лет.

Он взялся за перо, обмакнул его в чернила и сделал новую запись.

Запись №1847

Сегодня осматривал Дмитрия Романова, восемнадцати лет, наследника известного рода; искра у него огненная, сильная и в обычных условиях отличается высокой стабильностью, что полностью соответствует семейным особенностям Романовых. При осмотре обнаружено небольшое локальное повреждение ауры. Само по себе оно не представляет непосредственной опасности, однако характер повреждения выглядит нетипичным и не соответствует тем случаям, которые обычно наблюдаются после перегрузки магии, дуэльных травм или неудачных заклинаний. Структура искажённого участка производит странное впечатление: возникает ощущение, будто из общей схемы искры аккуратно изъят небольшой фрагмент. Подобный феномен мне доводилось видеть лишь однажды - во время экспедиции в Малой Азии (дело № 12). Случай требует дальнейшего наблюдения.

Халкиди некоторое время разглядывал на последнюю строку.

Потом аккуратно закрыл тетрадь. И впервые за весь вечер позволил себе не спешить с выводами.

Потому что если его предположение окажется верным, то где-то в столице появился человек с очень редкой и очень опасной способностью.

Выйдя на улицу, Романов не стал спешить в экипаж. Некоторое время он постоял у крыльца, будто вспоминая, зачем вообще сюда приехал, затем медленно натянул перчатки и, не глядя по сторонам, прошёлся вдоль фасада особняка Халкиди к соседнему дому. Дойдя до угла, свернул в арку, ведущую во двор.

В подворотне было тихо и никто не мешал. Шум улицы оставался за спиной, приглушённый каменными сводами, и только где-то из глубины двора доносились негромкие голоса.

Романов огляделся по сторонам и сделал пасс правой рукой. Жест был привычный, отработанный до автоматизма - короткое, чёткое движение пальцев, за которым обычно следовал отклик. Огонь не требовал усилия. Он всегда был рядом.

Но не в этот раз. Аристократ повторил пасс, и тот вышел нервным, торопливым, но снова без какого либо видимого результата. Его огонь, родовой романовский огонь, предмет гордости и ощущения превосходства над остальными в Пажеском, упорно молчал, не желая подавать признаков жизни.

Дмитрий нахмурился, снова повторил движение, чуть резче, с внутренним нажимом, словно подталкивая собственную искру. На кончиках пальцев на мгновение мелькнуло слабое, почти жалкое пламя - и тут же погасло, будто его задул ветер.

Романов бессильно выругался, потом резко тряхнул головой, пулей вылетел из подворотни и, в несколько быстрых шагов догнав экипаж, велел извозчику трогать.

Уже в дороге он тихо выдохнул сквозь зубы, несколько раз с силой рубанув ребром ладони по обитому кожей подлокотнику.

- Чёрт. Черт… Черт!

Глава 6. «Барановский сокол»

Утро в Пажеском началось с обычного хаоса, который здесь почему-то называли дисциплиной.

На плацу взвод пажей-первокурсников уже полчаса пытался синхронно повернуть направо по команде майора Лебедева и каждый раз умудрялся изобретать новую геометрическую фигуру. В какой-то момент построение стало напоминать скорее стаю перелётных гусей, чем будущих офицеров императорской гвардии.

- Господа, - устало произнёс Лебедев, - если завтра начнётся война, я лично попрошу противника атаковать нас строевым шагом. У вас, по крайней мере, будет шанс запутать его окончательно.

Ордынцев тихо шепнул Алексею:

- Видишь? Стратегия.

- Какая?

- Победить врага хаосом.

Ковалевский рядом прыснул в кулак.

- Удивительно, - невозмутимо добавил Ордынцев, - но работает.

После строевой кадетов отправили на занятия по холодному оружию. На этот раз капитан Карелин решил разнообразить жизнь воспитанников.

На длинных стойках вдоль стены лежали тренировочные клинки непривычной формы - изогнутые, более тяжёлые и заметно короче обычных шпаг.

- Сегодня, господа, - спокойно объявил Карелин, - вы познакомитесь с оружием, которым наши южные соседи решают большинство дипломатических вопросов.

Он поднял один из клинков.

- Персидский шамшир.

Клинок был тонким и сильно изогнутым, будто его специально выгнули под удар.

- Как видите, это не привычные вам шпаги, - продолжил Карелин. - Тут нужно работать корпусом.

Ордынцев взял один из тренировочных мечей и с сомнением повертел его в руке.

- С такой дипломатией, - глубокомысленно изрек он, - переговоры выйдут очень короткими.

Тренировки начались спокойно. Пары менялись, клинки звенели, Карелин время от времени вмешивался, поправляя стойку или движение.

Алексей старался держаться как можно незаметнее.

После истории с Рудаковым и странными мыслями о чужой магии ему меньше всего хотелось привлекать к себе ненужное внимание.

Но Пажеский был тем местом, где желание остаться незаметным обычно приводило к прямо противоположному результату.

- Воронецкий!

Окликнувший его голос сочился довольством.

Это был Ланской. Рядом с ним стоял Бекетов. Ну конечно, подумал Алексей, прямо парочка попугаев-неразлучников.

- Как насчёт небольшой тренировки? - с вызовом произнес Ланской.

Ордынцев тихо простонал:

- Началось.

Ланской же улыбался той самой улыбкой, которую люди обычно надевают перед тем, как устроить кому-то пакость.

- Думаю, угасшему будет полезно немного размяться.

Несколько человек вокруг сразу навострили уши. Бой против двоих - это уже выглядело развлечением.

Карелин глядя на происходящее, все больше нахмурился… но вмешиваться не стал.

- Только без глупостей, - коротко предупредил он.

На языке немногословного капитана это означало разрешение.

Алексей взял тренировочный шамшир, проверил балансировку. После шпаги клинок ощущался непривычно тяжёлым.

- Начали, - дал отмашку наставник.

Ланской атаковал первым. Его шамшир рассёк воздух широким дуговым ударом. Алексей вовремя отступил и отвёл клинок. Бекетов сразу пошёл с другой стороны. Теперь это был уже не поединок, а настоящая маленькая свалка.

Алексей прекрасно понимал одну простую вещь. Если он снова победит, вопросы начнут задавать уже всерьёз. Угасший, внезапно ставший непобедимым после позора на глазах у всего Корпуса, это по любому выглядело бы подозрительно.

Поэтому на этот раз он решил действовать иначе. Он не атаковал – только защищался. Пару раз даже позволил клинку Бекетова задеть свой рукав. Со стороны это выглядело так, будто угасший просто держится из последних сил.

Толпа уже начинала терять интерес к происходящему. Но в какой-то момент они сблизились слишком резко.

Бекетов рванулся вперёд. Алексей парировал. Ланской попытался обойти его сбоку. И именно тогда произошло короткое столкновение.

Они сблизились слишком резко, почти столкнувшись корпусами. Локоть ударился о плечо, клинки на мгновение перепутались, и в этой тесной, короткой свалке рука Алексея скользнула по запястью противника.

Соприкосновение длилось всего долю секунды, но он сразу почувствовал знакомое ощущение - короткий тёплый толчок, будто внутри вдруг прошёл лёгкий электрический разряд и на мгновение щёлкнула невидимая пружина. Алексей едва заметно вздрогнул, однако схватка уже неслась дальше, и времени разбираться с этим ощущением просто не было.

Через несколько секунд он намеренно ошибся в защите. Клинок Ланского коснулся его груди.

- Достаточно, - остановил бой Карелин.

Толпа разочарованно загудела.

- Ну вот, - вздохнул Ордынцев. - А я надеялся на кровопролитие.

Через некоторое время тренировка продолжалась уже обычным порядком.

Именно тогда всё и произошло. Сергей Барановский - один из камер-пажей со старшего курса - как раз показывал товарищам свою любимую технику. Её в корпусе знали многие - «Барановский сокол». Само это гордое название подчеркивало, что перед вами не просто механические приемы, а фамильное наследие, передаваемое от отца к сыну уже многие века.

Короткое движение клинка - и вокруг него вспыхивали быстрые воздушные потоки, формируя стремительный режущий вихрь.

Техника на самом деле выглядела эффектно. И Барановский этим явно гордился.

- Смотрите, - красовался он.

Барановский уверенно сделал привычное движение клинком, активируя свою коронную технику. Воздух перед мечом едва заметно дрогнул, словно собираясь закрутиться в вихрь, однако на том всё и закончилось: ожидаемого стремительного потока не возникло.

Парень нахмурился, явно решив, что просто-напросто сбился с ритма.

- Странно…

Барановский повторил приём, на этот раз чуть медленнее и внимательнее, однако вместо резкого воздушного вихря вокруг клинка возник лишь слабый порыв ветра, который почти сразу рассеялся.

- Что за…

Он попробовал снова, уже с заметным напряжением, но результат оказался тем же.

Техника, которой он владел много лет и которую выполнял почти автоматически, вдруг просто перестала получаться, словно из неё исчез какой-то невидимый, но необходимый элемент.

Барановский потерянно стоял посреди площадки, тяжело дыша и медленно бледнея лицом.

- Не может быть… - ошеломленно повторял он.

Алексей наблюдал за этим со стороны. В груди его медленно поднималось знакомое чувство. Он уже знал его. Потому что внутри него только что появилась ещё одна способность.

Чужая.

И очень эффектная.

Тем временем у стены Ордынцев пытался объяснить Ковалевскому, как именно он собирается пронести в казарму самовар.

- Это стратегическая операция.

- Почему самовар?

- Потому что чай в Пажеском - это преступление против человечества.

Ковалевский задумчиво поглядел на него.

- Тебя когда-нибудь выгонят отсюда.

- Возможно, - охотно согласился Ордынцев. - Но хотя бы с комфортом.

Алексей слушал их вполуха. Его внимание было приковано к Барановскому.

Тот всё ещё стоял на площадке и глазах в его постепенно разгоралось что-то похожее на настоящую панику.

Глава 7. Границы возможного

Утро у доктора Христофора Ильича Халкиди начиналось одинаково уже много лет.

Сначала кофе.

Причём, относился он к этому напитку с той степенью серьёзности, какую обычно проявляют либо истинные гурманы, либо люди, привыкшие жить по строгим ритуалам.

Зёрна он покупал у старого торговца-грека на Сенной, утверждавшего, что они приходят через Одессу прямо из Смирны, а туда прибывают из самой Абиссинии. И доктор, как человек подозрительный и склонный к проверке фактов, однажды действительно проследил весь путь поставки.

Обжарку Халкиди предпочитал тёмную, но не до угольной горечи, а до той стадии, когда поверхность зёрен начинает едва заметно блестеть маслом и кухня наполняется густым запахом дыма, карамели и чего-то чуть пряного.

Варил он кофе по-старому, в маленькой медной джезве, доводя напиток до подъёма пены дважды, но не позволяя ему кипеть, а пил всегда из маленькой фарфоровой чашки без ручки, размером не больше половины ладони. Кофе получался густым, почти чёрным, и Христофор Ильич пил его медленно, маленькими глотками, словно проверяя, достаточно ли проснулась голова, чтобы снова иметь дело с человеческими болезнями, слабостями и тайнами.

После кофе - короткая прогулка по внутреннему дворику с крошечным садом - привычка, оставшаяся ещё со студенческих времён, когда он повторял перед экзаменами латинские названия болезней, расхаживая между столами.

И только потом – пациенты.

Дом уже жил своей тихой, аккуратной жизнью. На кухне Пелагея гремела посудой и что-то сердито обсуждала с кухонной девкой, старый слуга внизу принимал посетителей, а сам доктор стоял у окна и перелистывал толстую тетрадь в кожаном переплёте.

Он в который раз перечитывал вчерашнюю запись в дневнике, словно пытаясь поймать за хвост упрямо ускользавшую от него мысль.

Дмитрий Романов. Повреждение структуры искры. Форма аномальная.

Халкиди нахмурился. Такого рода магические травмы не возникали сами по себе. Обычно им требовалась серьезная причина.

Но какая именно?

В его практике бывали случаи, когда после сильных нагрузок боевые маги просто выгорали. Некоторые – навсегда. Бывали и другие случаи. Рваные повреждения ауры - после неудачных связок заклинаний, когда поток силы срывался и бил по собственным каналам, оставляя в них перекосы, словно плохо сросшиеся переломы. Пережоги - при работе с избыточным резонансом, когда структура искры начинала «спекаться», теряя гибкость и отклик.

Иногда встречались и внешние вмешательства: грубое подавление чужой магией или, наоборот, попытка насильственно встроить в себя чужой поток, что почти всегда заканчивалось распадом.

Но даже в таких случаях след оставался понятным. Узнаваемым. Тут же…

Он уже собирался закрыть журнал, когда снизу раздался голос слуги:

- Господин доктор! Ещё пациент.

Халкиди вздохнул.

- Впустите.

Через минуту в кабинет вошёл молодой человек с перевязанной рукой.

Доктор сразу узнал его.

- Денис Маркович Эйхнер, если не ошибаюсь?

- Совершенно верно, - ответил тот.

Эйхнер выглядел раздражённым, но не испуганным. Скорее так выглядит ребенок, у которого внезапно сломалась любимая игрушка.

- Что случилось?

- Магия ведёт себя странно.

- Конкретнее.

Эйхнер пожал плечами.

- Техника рассыпается.

- Какая?

- «Ледяная нить».

Халкиди удивленно поднял бровь. Это была довольно сложная техника магического боя, присущая магам воды.

- Покажите руку.

Осмотр занял меньше минуты. И когда доктор закрыл глаза, проверяя структуру ауры, выражение его лица снова изменилось.

Почти то же самое. Небольшой участок магической структуры выглядел так, словно из него аккуратно вырезали маленький фрагмент.

Он отпустил руку пациента.

- Ничего опасного, - соврал Христофор Ильич, чтобы не пугать и без того расстроенного пациента своими подозрениями. - Несколько дней без интенсивной магии.

- Это серьёзно?

- Пока нет.

Эйхнер ушёл, не задавая лишних вопросов. Но Халкиди ещё некоторое время сидел в задумчивости.

Он уже собирался сделать очередную запись в журнале, когда слуга снова постучал.

- Господин доктор… ещё один.

- Кто?

- Говорит, что Барановский.

Халкиди медленно поднял голову.

Сергей Барановский ворвался в кабинет стремительно, как человек, который слишком долго собирался с духом и в последний момент решил больше не тянуть. Хлопнув дверью чуть громче, чем следовало, он уже одним этим жестом давал понять, что сильно нервничает.

- Доктор… - начал он без всяких предисловий. - Со мной что-то происходит.

Халкиди спокойно указал на кресло напротив.

- Сядьте и расскажите по порядку.

Барановский последовал его совету, но выглядел так, словно ему трудно усидеть на месте.

- У меня не работает родовая магическая техника.

- Какая именно?

- «Барановский сокол».

Доктор не сразу сообразил, о чём идёт речь, но затем память услужливо подсунула нужную ассоциацию. Да, воздушная техника - сложная, довольно эффектная и, что важно, весьма характерная: Барановский действительно был известен тем, что владел ею особенно хорошо.

Халкиди поднялся.

- Дайте руку.

Осмотр занял меньше времени, чем сам разговор. Он положил пальцы на запястье пациента и сосредоточился, прислушиваясь к знакомому рисунку магической ауры.

И почти сразу почувствовал то, что уже ожидал. Небольшой участок в структуре искры выглядел так, словно из сложной магической схемы аккуратно вынули одну деталь, не разрушив остального механизма, но оставив в нём пустоту.

Халкиди медленно открыл глаза и отпустил руку пациента.

Несколько секунд он молчал, разглядывая Барановского с тем вниманием, которое обычно появляется у врача, когда медицинский случай вдруг начинает выходить за рамки обычной практики.

- Скажите, - произнёс он наконец, - когда вы впервые заметили проблему?

- После тренировки.

- С кем именно вы тренировались?

Барановский нахмурился, вспоминая.

- Да со многими… обычные спарринги.

Он уже собирался пожать плечами, но вдруг остановился.

- Хотя…

На секунду он задумался, будто в памяти неожиданно всплыло что-то, на что раньше не обращал внимания.

- Был там один первогодок.

- Имя?

- Воронецкий.

Халкиди едва заметно кивнул. Лицо его при этом осталось совершенно бесстрастным.

Позже в журнале появилась новая запись.

Запись №1849.

Сегодня осмотрел ещё двух пациентов: Дениса Марковича Эйхнера и Сергея Юрьевича Барановского. У обоих обнаружено повреждение структуры искры, идентичное тому, что ранее наблюдалось у Дмитрия Романова. Повреждения небольшие, однако форма совпадает практически полностью. Создаётся впечатление, будто из магической схемы удалён определённый фрагмент.

Все трое пациентов в последние дни участвовали в тренировках в Императорском Пажеском корпусе.

Совпадение возможно. Но вероятность такого совпадения представляется… сомнительной.

Необходимо дальнейшее наблюдение.

***

Тем временем в Пажеском Алексей Воронецкий даже не подозревал, какой переполох вызвали его недавние поединки. Он был поглощен занятиями, которые официальная программа обучения, разумеется, не предусматривала.

Для этих упражнений он довольно быстро нашёл подходящее место.

Библиотеку.

Не потому, что она особенно его интересовала - хотя книг там действительно было немало, - а потому, что вечером – после занятий и еще до отбоя - туда почти никто не заходил. Большинство пажей предпочитали проводить свободное время гораздо шумнее: кто-то спорил или резался в карты в казармах, кто-то тренировался на плацу, а кто-то отправлялся искать приключения в городе выпросив у смотрителя дисциплины увольнительную на вечер..

Библиотека же после ужина становилась почти пустой.

Высокие шкафы с книгами тянулись вдоль стен до самого потолка, так что до верхних полок можно было добраться разве что на приставной лестнице, предусмотрительно оставленной у одной из стен. Между шкафами лежали длинные полосы полумрака, и в этой тихой, немного пыльной атмосфере Алексей мог позволить себе то, что на плацу было бы слишком заметно.

Он встал между двумя стеллажами и осторожно поднял шпагу.

Движение должно было быть простым. Шаг вперёд. Поворот кисти. Короткий взмах клинка.

На этот раз у кончика шпаги действительно вспыхнула тонкая голубая дуга, едва заметно искривившая воздух перед клинком.

«Барановский сокол». Воздушный вихрь.

Алексей сразу опустил оружие и быстро огляделся.

Никого.

- Неплохо… - беззвучно пробормотал он.

Через секунду попробовал повторить и другое движение. На этот раз без размаха клинка - лишь короткий жест пальцами, почти незаметный со стороны. Но результат не заставил себя ждать - у острия шпаги вспыхнула крошечная огненная искра.

Алексей замер.

Он всё ещё не до конца привык к этому ощущению. Каждый раз, когда техника срабатывала, возникало странное чувство, будто в его теле вдруг обнаруживались новые мышцы, о существовании которых он раньше даже не подозревал, и теперь приходилось учиться управлять ими так же осторожно, как когда-то учился держать шпагу.

Он повторил движение. На этот раз искра получилась ярче и продержалась чуть дольше.

И именно в этот момент за дверью послышались шаги.

Алексей моментально опустил шпагу, сделав вид, что сосредоточенно рассматривает корешки книг на ближайшей полке.

Дверь скрипнула. В библиотеку вошёл ее смотритель - сухой старик с внимательными, немного подозрительными глазами, который, казалось, считал своим личным долгом следить за тем, чтобы кадеты не относились к книгам слишком легкомысленно.

Он остановился у входа и посмотрел на Алексея.

- Вы… читаете?

Алексей взял с полки первую попавшуюся книгу.

- Пытаюсь.

Старик бдительно оглядел его с ног до головы ещё несколько раз, словно пытаясь понять, не скрывается ли за этим «пытаюсь» что-то более подозрительное.

Потом степенно кивнул.

- Это похвально.

Когда шаги старика окончательно затихли в дальнем конце библиотеки, Алексей судорожно выдохнул.

Пронесло.

***

Еще одно место неожиданно оказалось весьма полезным для его тайных упражнений - помывочная.

Поздно вечером и рано утром она почти всегда пустовала. Алексей стоял у каменной стены, пока вода из медного крана медленно стекала в большой медный таз.

Он снова и снова тестировал новую технику. «Ледяная нить», пытаясь довести ее до совершенства. Выходило с переменным успехом.

Движение получилось слишком резким. Нить спонтанно возникла в воздухе, закрутилась клубком - и с грохотом опрокинула деревянную скамью, рассыпавшись мелкими осколками льда.

Алексей замер, вслушиваясь.

Из соседней комнаты послышался высокий, чуть шепелявый голос.

- Там что, опять трубы лопнули?

- Не должны, - меланхолично ответил другой. - На той неделе только чинили.

Алексей медленно поставил скамью обратно. Ещё немного - и его бы поймали.

Он посмотрел на свои руки. Теперь он довольно сносно владел уже несколькими техниками. И каждая из них могла выдать его в любой момент.

Но остановиться он уже не мог. Потому что с каждой новой попыткой становилось ясно одно: он действительно мог пользоваться чужой магией.

И получалось это у него всё лучше.

***

Аудитория теории магии выглядела непривычно пустой. Ни оружия, ни мишеней, ни даже привычной доски с расписанием упражнений - только длинные столы, кафедра и странные приборы на стеллажах вдоль стен, назначение которых было не очевидно с первого взгляда.

Кадеты рассаживались без особого энтузиазма. Теория в Пажеском не пользовалась популярностью: она не давала ощущения быстрых побед и не приносила аплодисментов.

Магистр Илларион Мещерин вошёл без лишнего шума, но так, что его появление сразу почувствовали все. Когда дверь за ним закрылась, разговоры сами собой стихли.

Он не был похож ни на строевого офицера, ни на кабинетного учёного в привычном смысле. В Пажеском он выглядел белой вороной в своем неизменном темном сюртуке. Здесь все носили погоны, говорили отрывисто и норовили не ходить, а маршировать. Мещерин же оставался единственным человеком без воинского звания, которого называли не «господин подполковник», а просто - магистр.

- Магия, - сказал он, встав за кафедрой, и привычным движением одернув рукава мантии, - не есть сила.

- Это ошибка, которую вы будете повторять до тех пор, пока она не станет для вас фатальной.

Он обвёл класс строгим и внимательным взглядом.

- Сила - это следствие. Магия - это взаимодействие.

Кто-то из задних рядов не выдержал:

- Взаимодействие с чем?

Мещерин по птичьи склонил голову набок.

- С тем, что вы, господа, еще не научились контролировать, - съязвил он. - И с тем, что контролирует вас сильнее, чем вы думаете.

Магистр взял со стола небольшой металлический прибор - тонкое кольцо с вставленным в него мутноватым камнем.

- У каждого из вас есть так называемая искра, - продолжил он. - У кого-то она сильнее, у кого-то слабее. У большинства - предсказуемая.

- А у некоторых её вообще нет, - негромко бросил кто-то с задних рядов.

В классе прошла короткая волна сдержанных смешков. Несколько человек даже демонстративно обернулись в сторону Воронецкого - разве что пальцем на него не показывали.

Мещерин остряков не поддержал, но и не сделал им замечания.

- Бывает и так, - пожал плечами он. - Отсутствие искры - редкое, и недостаточно изученное отклонение.

Но добавил после недолгой паузы:

- Только это не означает, что в таком случае нет… взаимодействия.

Лёгкое движение пальцев - и камень внутри кольца, которое магистр все еще держал в руке, едва заметно засветился.

- Искра - это не запас энергии, - продолжил он. - Это способ взаимодействия. Канал. Настройка.

Он обвел аудиторию. Взглядом, словно желая убедиться, что его слова дошли до слушателей.

- Именно поэтому большинство из вас никогда не выйдет за пределы того, что уже задано природой.

Несколько человек за партами заметно напряглись. Мещерин продолжил, как ни в чем не бывало.

- Вы будете усиливать те задатки, что у вас есть. Шлифовать свой Дар. Доводить его до совершенства.

Он медленно прошёлся вдоль первого ряда.

- Но вы не измените сам принцип.

Пауза.

- И в подавляющем большинстве случаев, это - нормально.

Алексей слушал молча. Слова магистра звучали странно и непривычно, но в них было что-то, что не давало отмахнуться.

Мещерин как раз остановился у его стола. На мгновение их взгляды встретились, затем магистр двинулся дальше.

- Теперь вопрос, - произнёс он, возвращаясь к кафедре. - Что произойдёт, если взаимодействие окажется… нестабильным?

В классе кто-то неуверенно ответил:

- Срыв?

- Частично, - кивнул Мещерин. - Потеря контроля. Перегрев. Повреждение магических каналов.

Он сделал паузу.

- А если не только это?

Ответом ему было молчание. Магистр улыбнулся и ответил за всех разом:

- Тогда мы получаем аномалию.

Слово прозвучало сухо, почти казенно. Но почему-то сразу повисло в воздухе.

- Аномалии редки, - продолжил он. - И почти всегда опасны. Вы спросите почему?

И сам же ответил:

- Потому что они нарушают предсказуемость.

Он снова обвёл класс взглядом.

- А всё, что нельзя предсказать, нельзя и контролировать.

Мещерин развернулся всем корпусом, заложив руки с прибором за спину.

- На следующем занятии мы разберём типы магического резонанса, - закончил он. - А пока постарайтесь усвоить простую мысль.

Он положил прибор на стол.

- Если вам кажется, что вы понимаете, как работает ваша магия - это значит лишь то, что вы ошибаетесь.

Звонок прозвенел неожиданно резко. Кадеты зашевелились, собирая книги и тетради. Кто-то скептически усмехался, а кто-то пытался спорить уже между собой.

Алексей не торопился вставать из-за стола. Почему-то ему казалось, что сказанное магистром относится к нему больше, чем к остальным. Когда он отмер и все же поднялся, Мещерин уже покидал аудиторию.

Но на мгновение, у самой двери, магистр чуть повернул голову - как будто с намерением что-то сказать.

Взгляд его на секунду задержался на Воронецком.

И он передумал.

Глава 8. Императорский бал

К Летнему дворцу в этот вечер вела непрерывная вереница огней.

Кареты подъезжали одна за другой, с гербами на дверцах, освещаемые фонарями, что отбрасывали мягкий золотистый свет на гравий дворцовой подъездной аллеи. Лошади фыркали, кучера переговаривались, лакеи распахивали дверцы с выверенной синхронностью, будто участвовали в заранее отрепетированном спектакле.

Иногда в этот ровный поток врезалось нечто новое и пока ещё редкое - моторные экипажи, шумные, пахнущие маслом и прогрессом, вызывавшие у старших дам одинаковую смесь любопытства и лёгкого презрения.

- Варварство, - тихо заметила одна пожилая княгиня, поправляя перчатку. - Слишком быстро и слишком громко. Да еще и воняет.

- Мода переменчива, - многозначительно протянула её спутница. - А значит, и это переживём.

Сам дворец сиял. Снаружи - строгий и светлый, с ровными линиями фасада и высокими окнами, он казался почти спокойным. Но внутри всё менялось.

Залы были залиты светом. Хрустальные люстры сверкали так, что казалось - воздух сам стал прозрачнее и легче. Музыка уже звучала, мягкая, но живая, и по мраморным полам скользили первые пары.

Воспитанники Пажеского корпуса входили в зал группами. Их парадные кители ещё не несли на себе настоящих знаков отличий, но уже выглядели так, будто в будущем на них обязательно появятся, как минимум, ордена.

- Смотри, - тихо сказал Ордынцев, оглядывая зал. - Вот это я понимаю - служба. Хотел бы я попасть в свитские.

- Ты здесь не служишь, - заметил Ковалевский. - Ты здесь смотришь по сторонам и не позоришься.

- Пока, - философски уточнил Ордынцев.

Алексей их почти не слушал. Он стоял у края зала приемов, внимательно разглядывая происходящее.

Помещение жило своей особой жизнью. Гости представлялись друг другу и представляли спутников и спутниц, склоняя головы ровно настолько, чтобы не показаться ни чрезмерно почтительными, ни чрезмерно равнодушными.

- Князь Андроников, к вашим услугам… - Графиня Трегубова… - Дом Ланских…

- Позвольте представить, мои дочери Анна и Николина.

- Кто этот представительный молодой человек? - Ах, да, наслышана…

Разговоры текли мягко, но под этой мягкостью чувствовалось напряжение.

- Говорят, реформы государя встретили настороженное отношение в Европе… - После того, что было в прошлом году, это неудивительно… - Террористы не успокоятся…После убийства генерал-губернатора…

- Его Императорское Величество Павел Александрович слишком мягок, - тихо произнёс кто-то.

- Или слишком упрям, - ответили ему.

Никто не говорил этого вслух, ибо моветон, но каждый понимал, о чем речь. Среди столичной аристократии, всегда отличавшейся своими фрондерскими настроениями, давно бытовало мнение, что имя у нынешнего государя «проклятое». И этому находили логичное обьяснение. Прадед Павла Александровича, в честь которого он и был назван, закончил свое царствование архискверно – тоже затеял громадье реформ, ни одну из которых так и не довел до ума, а вдобавок ко всему резко сменил внешнеполитический курс: рассорившись с прежними союзниками -англичанами и австрияками - заключил союз с Францией. Результатом этого крутого поворота стала табакерка в висок одной душной июльской ночью. Разумеется, официально было обьявлено об апоплексическом ударе.

Чуть дальше шептались уже иначе.

- Романова младшая… - Елизавета? - Говорят, её прочат в свиту великой княгини Марианны…

- Да не прочат, она сама хочет. - Удачное семейное вложение.

- Если не испортит всё сама, - с лёгкой усмешкой добавил чей-то голос. - Уж больно девица не по годам прыткая.

Музыка сменилась. Объявили первый танец. Пары закружились по залу, сразу наполнив его движением.

Именно тогда Алексей впервые увидел её.

Елизавета Романова стояла в кругу великосветских девиц своего возраста, беседуя с какой-то дамой постарше, прибившейся к этому девичьему кружку. Она держалась спокойно и уверенно, но без той показной надменности, которую он уже успел наблюдать у её брата.

Тёмные волосы были собраны в сложную причёску, лицо - спокойное, внимательное, с лёгкой тенью иронии в глазах.

Её платье сразу выделяло её среди остальных, но не кричащей роскошью, а именно тем выверенным вкусом, который не нуждается в лишних доказательствах. Тёмно-изумрудный шёлк мягко ложился по фигуре, подчёркивая тонкую талию и плавную линию плеч, лиф был отделан тонкой вышивкой с едва заметным золотым отливом, а рукава, чуть укороченные по последней моде, открывали запястья с аккуратными платиновыми браслетами.

Ткань при движении словно жила собственной жизнью, ловя свет люстр и возвращая его глубокими, почти холодными отблесками, а вся композиция выглядела именно так, как и должна выглядеть на балу при дворе: дорого, сдержанно и без единого намёка на случайность.

Она кивала собеседнице, но, судя по выражению лица, думала о чём-то своём.

- Не смотри так, - одернул Алексея наблюдательный Ордынцев.

- Как «так»?

- Как человек, который сейчас сделает глупость.

Алексей не ответил.

Музыка внезапно оборвалась, словно кто-то незримой рукой приглушил весь зал разом, и после короткой паузы распорядитель объявил второй танец, уже более плавный, требующий не столько показной выучки, сколько умения держать ритм и чувствовать партнёра.

Алексей сам не уловил момента, когда оказался рядом с Лизой.

Сначала - просто движение в общем потоке, поворот, шаг, ещё один, и вдруг она оказалась перед ним так естественно, будто это было заранее решено кем-то более предусмотрительным, чем он сам.

Он чуть склонился, как учил дядя Борис, не слишком глубоко, но с тем точным чувством меры, которое отличает выучку от старания.

- Воронецкий Алексей Глебович, - произнёс он, приложив ладонь к груди.

Девушка ответила лёгким кивком - не холодным и не приветливым, а скорее внимательным, как если бы она отмечала про себя детали, которые не спешила озвучивать.

- Елизавета Львовна, позвольте… - он развернул ладонь в сторону танца, выдержав паузу ровно настолько, чтобы это выглядело не как просьба, а как предложенное равенство.

Она на мгновение задержала на нём взгляд.

Не долгий, но достаточно внимательный, чтобы Алексей вдруг остро почувствовал, что его сейчас оценивают - не по имени, не по положению, а целиком, как человека, которого нужно быстро и точно понять.

- Отчего же, сударь, - ответила она спокойно, с едва уловимой ноткой игры в голосе.

Это значило: приглашение принято.

Он коснулся её ладони. И в этот момент всё вокруг словно немного отступило.

Рука у неё была тёплой и лёгкой, но не безвольной - пальцы лежали уверенно, с той едва заметной упругостью, которая выдавала привычку держать себя в рамках, не позволяя лишнего ни себе, ни другим.

Они сделали первый шаг.

Алексей двигался уверенно - не идеально, но достаточно ровно, чтобы не сбиться, и в этом была заслуга дяди Бориса, который когда-то с упорством, достойным строевой подготовки, вбивал в него мысль о том, что офицер обязан держаться одинаково достойно и в бою, и на паркете.

Но уже через несколько тактов он понял, что сейчас танец перестал быть просто набором выученных движений.

Потому что она двигалась иначе.

Елизавета не просто следовала фигурам - она будто слегка опережала их, угадывала переходы ещё до того, как они происходили, и в её движении была та мягкая точность, которая делает танец живым. Платье, светлое, с тонкой, почти незаметной вышивкой по линии корсета, ловило свет ламп и каждый раз при повороте едва заметно меняло оттенок - от холодного серебра к тёплому перламутру. Ткань скользила по полу беззвучно, и это придавало её движениям ещё большую плавность.

Он невольно отметил, как при каждом повороте у неё чуть меняется выражение лица: то лёгкая, почти незаметная улыбка касается губ, то взгляд становится внимательнее, сосредоточеннее, словно она в каждый момент решает, стоит ли делать следующий шаг ближе или сохранить дистанцию.

Её глаза - серые, с холодным оттенком, - не были неподвижными; в них постоянно что-то менялось, как в отражении воды, и Алексей поймал себя на том, что слишком внимательно за ними следит.

Это было неразумно.

Но он всё равно смотрел.

- Вы из Пажеского? - спросила она вдруг, не сбиваясь с ритма.

Голос у неё оказался ровным, с той лёгкой насмешливой интонацией, которая делала вопрос одновременно и простым, и чуть провокационным.

- Да. Как и большинство здесь.

- Первый курс?

- Да.

Она чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка была уже другой - не для зала, а для него.

- Значит, вы ещё не успели разочароваться.

Алексей на секунду задержал шаг чуть дольше, чем требовалось.

- А должен был?

Она приподняла бровь, и в этом движении мелькнула живая, почти озорная искра.

- Все рано или поздно разочаровываются. Такова жизнь.

Она говорила это легко, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, но в голосе не было ни усталости, ни горечи - только наблюдение, сделанное человеком, который привык смотреть чуть дальше остальных.

- А вы? - спросил он.

- Я? - она на мгновение повернула голову, и свет скользнул по её лицу, подчёркивая чёткую линию скулы и мягкий изгиб губ. - Я просто наблюдаю.

И в этот момент Алексей вдруг понял, что она не столько участвует в этом вечере, сколько оценивает его - людей, разговоры, движения, связи между ними.

И, возможно, его самого тоже.

Музыка в зале текла ровно и мягко, словно кто-то осторожно вёл её по воздуху, не позволяя ни одному звуку сорваться или стать резче, чем положено. Свет люстр отражался в зеркалах, скользил по шёлку платьев, по золоту мундиров, по лицам людей, которые умели выглядеть спокойными даже тогда, когда внутри у них, возможно, происходило совсем иное.

Алексей двигался в такт, отвечал, улыбался, поддерживал разговор - и вдруг с неожиданной ясностью поймал себя на том, что не может отделаться от утреннего воспоминания.

Оно возникло без всякого перехода, словно поверх этого сияющего зала наложили другую, гораздо более жёсткую картину.

Карета, спешащая к Летнему дворцу тогда свернула с обычного пути. Кучер, желая сэкономить время, решил объехать скопление экипажей и повёл лошадей через соседнюю улицу, уверяя, что так будет быстрее. Быстрее не получилось.

Улица оказалась забита людьми.

Толпа стояла плотно, почти неподвижно, и уже по этому напряжённому, сжатому молчанию было ясно, что происходит нечто большее, чем обычная городская суета. Впереди виднелись цепи солдат, выстроенные ровными рядами, а за ними открывался Семёновский плац.

Снег там ещё лежал, но уже потемневший, изъеденный оттепелью, с широкими проталинами и лужами. Утреннее солнце стояло высоко и беспощадно освещало всё происходящее, не оставляя ни тени, ни возможности отвернуться.

Людей было множество. Они заполняли всё пространство за линиями войск, стояли плечом к плечу, и при этом почти не шумели. Эта тишина казалась неправильной, слишком тяжёлой для такого количества людей.

Алексей невольно приподнялся, стараясь разглядеть, что происходит впереди за плотной линией солдат, и в следующую секунду картина открылась ему целиком: на плацу возвышался грубо сколоченный деревянный помост, на котором стояли пять виселиц, а под ними - пятеро людей уже ждущих своей участи.

Их только что вывели из Дома предварительного заключения - это легко угадывалось по казённой одежде: серые штаны, тяжёлые полушубки, поверх - чёрные арестантские армяки, сапоги, фуражки с ушами. Только одна из них, женщина, была одета иначе - в простое тиковое платье с мелким полосатым рисунком, и от этого её фигура казалась ещё более беззащитной и чуждой всей этой тяжёлой, казённой обстановке.

На шее у каждого висела деревянная табличка.

«Убийца».

Слово было выведено чётко, без всякого смягчения.

Осуждённые стояли спокойно, но это спокойствие не было ни показным, ни мужественным в привычном смысле. Они были смертельно бледны, и в их неподвижности ощущалась не сила, а скорее уже почти полное отсутствие сопротивления происходящему.

Особенно выделялся один из мужчин. Он стоял неподвижно, почти не моргая, с таким пустым, застывшим выражением лица, будто внутри него уже ничего не осталось.

Кто-то рядом сказал, почти шёпотом:

- За бомбу в генерал-губернатора… те самые…

Петли уже были накинуты на шеи. Кто-то из осуждённых пытался заговорить - губы двигались, но слов почти не было слышно.

Потому что именно тогда, откуда-то совсем рядом раздался оглушительный звук духовых. По какой-то почти издевательской прихоти судьбы именно в этот момент, буквально за ближайшим переулком шла репетиция военного оркестра перед завтрашним парадом, и громкие, чёткие звуки труб и барабанов вдруг вторглись в происходящее, совершенно не считаясь ни с местом, ни с моментом.

Музыка ворвалась в пространство резко и громко, с барабанами, с чётким ритмом, с медными трубами, и эта живая, бодрая маршевая мелодия странным образом накрыла собой всё происходящее на плацу, заглушая последние слова людей, стоявших под петлями.

Контраст был почти невыносимым.

Жизнь, торжественная и организованная, шла своим чередом буквально в нескольких шагах от смерти.

Сначала в толпе чувствовалась злость. Кто-то говорил, что им еще мало за содеянное. Что так им и надо. Но вот один из осуждённых сорвался…Верёвка дёрнулась, тело резко пошло вниз.

Его подняли. И снова попытались завершить казнь.

Во второй раз в толпе уже не было прежнего напряжённого ожидания. Настроение неуловимо изменилось. И в этой тишине вдруг появилось что-то неловкое, тяжёлое, почти похожее на сочувствие, которое никто не хотел признавать, но которое всё равно присутствовало.

Алексей тогда выглядывал из окна кареты и не мог отвести взгляд от происходящего. Пока, наконец, кучер, раздражённо ругаясь, не вывел экипаж из толпы и не повёл его дальше, прочь от этого места.

Музыка в зале незаметно сменилась, став мягче и спокойнее, свет люстр будто приглушился, а вместе с ним вернулись обычные голоса, негромкий смех и лёгкий шум светского разговора. Алексей моргнул, словно стряхивая с себя наваждение, и вновь оказался в настоящем - перед ним был Летний дворец, сияющий, живой и совершенно чуждый тому, что он только что видел.

Елизавета стояла рядом - живая, спокойная, с лёгкой улыбкой, и всё вокруг выглядело так, будто мира за пределами этого зала не существует.

Объявили третий танец. На этот раз дамы выбирали кавалеров. Елизавета подошла к нему, вызвав тихий восторг однокашников за спиной.

- Надеюсь, вы не против?

- Уже нет.

На ее лице появилось озорное выражение.

- Быстро учитесь.

Со стороны это выглядело почти невинно. Лёгкий интерес, ничего более.

Но в другом конце зала не обошли вниманием эту сцену.

Старшие Романовы стояли в кругу знакомых.

- Это кто? - тихо спросил генерал от кавалерии Лев Викторович, отец Дмитрия.

- Воронецкий, - ответили ему.

Пауза.

- Из тех самых?

- Именно так, ваше превосходительство.

Его супруга недовольно поджала губы, будто вспомнив о чем-то крайне неприятном. В противоположность своему статному, высокому и подтянутому мужу с тяжелым подбородком, чуть седеющими бакенбардами и властным взглядом действующего военачальника, Софья Михайловна была невысокой, сухой женщиной под пятьдесят, с завитыми в букли темными седеющими волосами, вострыми злыми глазками и таким же маленьким и острым носом.

Его старший сын Пётр, гвардейский офицер, прищурился.

- Интересно.

Рядом стоял его дядя, камергер двора Александр Викторович Романов. Он смотрел на происходящее с миной человека, который привык замечать больше, чем показывает.

- Молодость, - со значением произнес он. - Всегда тянется к неприятностям.

И отвернулся, будто это было неважно.

Впрочем, дядя лукавил. Просто пока ещё никто не понимал, насколько.

Глава 9. Подозрение

Вечером следующего дня в доме княгини Радзивилл собирался её привычный субботний салон - одно из тех светских собраний, которые не числились в официальном календаре двора, но тем не менее считались обязательными для всех, кто хотел оставаться в курсе настоящей, а не парадной жизни столичного общества.

Это был не бал и уж тем более не дипломатический раут с выверенными поклонами и тщательно отмеренными фразами. Здесь позволялось чуть больше свободы - ровно настолько, чтобы создать иллюзию непринуждённости, не разрушая при этом сложной системы негласных правил, по которым жила аристократия. Гости собирались без излишней помпы, экипажи у подъезда не выстраивались в строгую очередь, разговоры текли легче, чем при дворе, а в интонациях появлялось полутона, невозможные под бдительным оком имперских чиновников.

Большая гостиная была освещена мягко и тепло; лампы под абажурами давали ровный свет, в котором лица казались чуть спокойнее и моложе. Дамы расположились за низкими столиками, уставленными тонким фарфором, и пили чай маленькими глотками, словно сам ритуал чаепития помогал выдерживать нужную дистанцию между любопытством и приличием.

На блюдцах лежали тонкие ломтики лимона, варенье в прозрачных вазочках поблёскивало густым сиропом, а разговоры текли вокруг, переплетаясь, возвращаясь к одним и тем же именам и историям.

- Вы слышали про Муравицких? - произнесла одна из дам, чуть понизив голос, но так, чтобы её всё равно услышали за соседним столиком.

- Разумеется, - ответила другая с лёгкой, почти удовлетворённой улыбкой. - Там всё давно шло к этому.

- Ах, не скажите… - мягко возразили ей, и в этом «не скажите» уже чувствовалось желание продолжить разговор, перемыть все косточки этим неведомым Муравицким, и, по возможности, добавить к ней пару новых подробностей.

В сигарной комнате атмосфера была иной. Там воздух был гуще от табачного дыма, на столах стояли графины с коньяком, и мужчины позволяли себе говорить прямее, чем в присутствии дам, хотя и здесь осторожность оставалась привычным фоном любого разговора.

- Если так пойдёт дальше, - говорил кто-то, стоя у камина и лениво покачивая бокал, - реформы нам ещё аукнутся.

- Они уже аукнулись, - спокойно ответили ему. - Просто мы предпочитаем делать вид, что не слышим.

Среди гостей находились дядя Алексея Борис Красин, и старинный друг семьи Воронецких Захар Багратуни.

Захар Давыдович Багратуни принадлежал к боковой ветви старого грузинского княжеского рода, чьи представители когда-то служили еще при дворе в Тифлисе, а затем, как и многие, прочно обосновались в столице империи, приняв её правила игры, но, не утратив при этом собственного характера.

В его облике легко угадывались южные черты: тёмные, внимательные глаза, густые брови, чуть более резкие линии лица, чем было принято в северной столичной среде. Он держался спокойно, без лишней суеты, и говорил негромко, но так, что собеседник неизбежно начинал слушать внимательнее.

С Воронецкими его связывали давние отношения, начавшиеся ещё на военной службе, когда он и Глеб Воронецкий прошли последнюю турецкую кампанию и вышли из неё не просто сослуживцами, а людьми, которым не нужно было лишних слов, чтобы понимать друг друга.

После гибели друга Багратуни не отвернулся от семьи, как это сделали многие, предпочтя держаться в стороне от чужих неприятностей, а продолжал помогать - осторожно, без показной щедрости, но всегда вовремя, так, что эта помощь выглядела не милостью, а чем-то само собой разумеющимся.

Сейчас оба они – Борис и Захар - сидели чуть в стороне от большинства гостей, у окна, где было немного тише, и разговаривали негромко, не привлекая к себе лишнего внимания.

- Так значит, Алексей уже в Пажеском? - спросил Багратуни, выпустив причудливое колечко табачного дыма.

- Да, - коротко ответил Борис.

- Пажеский…

В голосе грузина прозвучало одобрение, без всякой показной торжественности, но вполне искреннее.

- Я помню его мальчишкой - серьёзный был. С характером. Не из тех, кто ломается сразу.

Он на секунду замолчал, словно прикидывая в уме, каким мог вырасти этот мальчик, и затем спросил уже внимательнее:

- И как у него идут дела?

На этих словах Борис чуть помедлил. Совсем немного, но этого было достаточно, чтобы стало ясно: ответ не из простых.

- Искра так и не проявилась.

Багратуни нахмурился, явно не сразу уловив смысл сказанного.

- В каком смысле?

- Имперский Эталон показал, что она угасла

Несколько секунд он молчал, глядя куда-то мимо собеседника, словно пытаясь сопоставить услышанное с тем образом ребенка Воронецких, который отложился в его голове. Затем медленно покачал головой и тихо выдохнул.

- Бедный мальчик. Представляю, каково ему было в этот момент. Особенно если учесть повадки нашей юной аристократии.

Борис на это ничего не ответил. Он и сам все прекрасно представлял.

- Если понадобится помощь, - продолжил Багратуни уже более твёрдым тоном, - скажи. На Романовых я, конечно, надавить не смогу…

Он усмехнулся, но в этой усмешке было понимание границ возможного.

- Они не те люди, на которых давят.

- Знаю, - спокойно ответил Борис.

- Но с Ливеном поговорить - вполне.

Борис кивнул.

- Это может пригодиться.

Багратуни не лукавил, давая это обещание. В аристократических кругах он славился как человек, чьим жизненным кредо были слова «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Среди обширного круга его знакомств были люди весьма полезные. Как вот, например, начальник Пажеского корпуса, полковник Фридрих Карлович Ливен - имевший репутацию человека строгого, но справедливого, как и все его предки из обрусевших остзейских немцев, вот уже почти сто лет служившие Империи по военной и цивильной линиям.

***

Камер-паж Барановский не был глупым человеком, и, что, пожалуй, важнее, он не принадлежал к тем, кто охотно успокаивает себя удобными объяснениями, лишь бы не думать лишний раз о неприятном.

Сначала он, конечно, попытался.

Попытался убедить себя, что всё происходящее вполне укладывается в рамки обычного. Магическая перегрузка. Усталость. Нервное напряжение после тренировок. Подобные сбои случались даже у сильных магов - об этом не раз говорили и преподаватели, и старшие кадеты, и в любой другой ситуации он бы без особых колебаний принял это объяснение.

Но дни шли, а техника не возвращалась.

«Барановский сокол», которым он привык пользоваться не задумываясь, который знал до последнего движения и считал чем-то вроде продолжения собственной руки, исчез без следа. Он не ослаб, не стал хуже или нестабильнее - он просто перестал существовать, словно его аккуратно вырезали из памяти тела, оставив после себя странную пустоту, которую Барановский ощущал почти физически.

Всё это выглядело неправильно - не просто странно или досадно, а именно выбивалось из привычной логики настолько, что объяснить происходящее случайностью уже не получалось. Эта мысль упрямо возвращалась, не давая успокоиться, и в какой-то момент Барановский понял, что единственный способ разобраться - это заново, шаг за шагом, восстановить в памяти последние дни.

Снова и снова прокручивал он их в голове, как будто мог найти в них ту самую точку, где всё пошло не так. Тренировки, поединки, разговоры, короткие столкновения, случайные касания - всё это сначала казалось хаотичным, бессвязным набором эпизодов.

Но чем дольше он перебирал в памяти отдельные эпизоды, тем явственнее из этого беспорядка начинала проступать одна и та же деталь. Поначалу она была почти неразличима и похожа на случайное совпадение, но чем дальше, тем все более отчётливой и настойчивой она становилась, Пока, наконец не оформилась в конкретное имя.

Воронецкий.

Когда эта мысль впервые сложилась до конца, Барановский невольно усмехнулся - слишком уж нелепо это звучало. Угасший паж, человек без искры, каким образом вообще мог оказаться связан с тем, что происходит?

Связь между ним и исчезновением техники выглядела настолько абсурдной, что сама постановка вопроса казалась почти оскорбительной для здравого смысла.

И всё же он не смог отмахнуться от этой мысли, как от пустой нелепицы, потому что память в самый неподходящий момент услужливо подбросила ещё один эпизод, на который раньше он не обратил внимания. Всплыл сам бой - тот момент, когда они слишком резко сблизились, почти столкнулись в тесной схватке, и в этой короткой, почти случайной путанице движений произошло то самое касание, едва заметное и тогда показавшееся совершенно незначительным.

И то странное ощущение, которое тогда мелькнуло и исчезло, оставив после себя лишь лёгкое, неясное раздражение, на которое он не обратил внимания в пылу поединка.

Теперь это ощущение всплыло заново, зазвучав иначе.

Барановский медленно поднял голову, глядя перед собой так, словно пытался собрать в одно целое разрозненные куски слишком странной картины.

Он медленно покачал головой, словно пытаясь отогнать эту мысль.

- Абсурдно же… - в который раз за вечер произнёс он, но уже без прежней уверенности.

Это не было доказательством и даже не тянуло на полноценную гипотезу - всего лишь догадка, причём слишком шаткая и на первый взгляд почти нелепая. Однако, возникнув, она неожиданно прочно зацепилась и теперь не отпускала, возвращаясь снова и снова, с той же упрямой настойчивостью, с какой он ощущал отсутствие своей техники - не умом, а почти физически.

Он нахмурился, медленно выпрямился и уставился в пространство перед собой.

- Если это не случайность…

Фраза повисла в воздухе, так и не получив продолжения, потому что слова в этот момент уже не имели особого значения. Гораздо важнее было то, что изменилось внутри.

Раздражение никуда не делось. Но теперь к нему примешалось другое чувство - более тяжёлое, холодное, собранное. Взгляд Барановского стал внимательнее, глубже, будто он наконец увидел перед собой не просто проблему, а цель.

Злость..

Причём не вспышка, не горячая, мгновенная ярость, а холодное, нарастающее чувство, которое не исчезает само собой.

- Тогда я это проверю, - сказал он почти шёпотом.

И в этот момент его мысль окончательно перестала быть просто подозрением. Она начала превращаться в намерение.

А намерение - в одержимость.

***

Тем временем гостей салона княгини Радзивилл пригласили оценить последнюю новинку из Парижа. Знаменитый синематограф, который в последние годы завоевывал умы и сердца жителей одной страны за другой.

Небольшое помещение, отведённое под новомодное развлечение, было нарочно затемнено, так что, переступая порог, человек на мгновение терял ощущение пространства, словно попадал в чужую, немного нереальную среду. На дальней стене натянули белое полотно, и перед ним стоял аппарат - тяжёлый, металлический, с блестящими деталями, который с тихим, но настойчивым треском протягивал через себя ленту, будто сам был живым существом, занятым своей непонятной, но важной работой.

На экране беззвучно двигались люди. Делали они это с той странной, чуть дёрганой плавностью, которая одновременно притягивала взгляд и вызывала лёгкое беспокойство, словно происходящее было не совсем настоящим, а только изображением жизни, вывернутым наизнанку.

Это была комедия - простая, почти грубоватая, построенная на падениях, неловких движениях и неизменных столкновениях персонажа с окружающим миром. Человек на экране спотыкался, падал, поднимался, снова попадал в нелепую ситуацию, и каждый раз публика реагировала по-своему: кто-то смеялся открыто и громко, кто-то отпускал комментарии, кто-то, наоборот, наблюдал с недоверием, словно не до конца решив, можно ли воспринимать это всерьёз.

Живой смех, шёпот, приглушённые возгласы смешивались с равномерным треском аппарата, и вся сцена приобретала странную двойственность: с одной стороны - почти домашнее, лёгкое веселье, с другой - ощущение, что перед глазами происходит что-то новое, ещё не до конца понятное и потому слегка тревожное.

Борис и Багратуни следили за действом без особого интереса. Грузин какое-то время смотрел на экран, потом тихо усмехнулся в усы.

- Дожили… - высказался он, и в этом коротком слове не было ни осуждения, ни восторга, только удивление человека, который видел на своем веку уже немало перемен и не спешил принимать новые за истину. - Теперь людей показывают на стене, и, судя по всему, это только начало.

Борис скользнул взглядом по полотну, где в какого-то чудака один за другим летели торты, и подумал, что в этом есть своя странная логика: зрелище, лишённое звука и запаха, лишённое настоящей боли, оказывается куда безопаснее и потому удобнее настоящей жизни.

Они некоторое время молчали, погружённые каждый в свои размышления, пока Багратуни, будто приняв какое-то внутреннее решение, не перевёл разговор в другое русло.

- Что с делом Глеба?

Борис ответил не сразу. Он смотрел на экран, где человек снова падал, снова вставал, и эта повторяемость вдруг показалась ему почти издевательской.

- Официально закрыто, - произнёс он наконец.

Багратуни едва заметно прищурился. Официально, значит. Оговорка Бориса говорила сама за себя.

- И ты, разумеется, в это не веришь, - подумал он, прежде чем задать вопрос вслух.

Борис повернул голову.

- Нет.

Коротко. Без объяснений.

Багратуни медленно кивнул, словно подтверждая не столько услышанное, сколько собственные ожидания.

- Я тоже не поверил бы, - мелькнуло у него.

Он немного помолчал, собирая в уме возможные варианты, и затем спросил уже более прямо:

- Ты ведь копал?

- Копал.

Ответ был таким же коротким, но за ним стояла работа, о которой не говорят вслух.

Борис на секунду отвёл взгляд в сторону экрана, где всё тот же персонаж снова попадал в нелепую ситуацию, и только после этого продолжил:

- Не просто копал - нанял сыщика частного.

Багратуни навострил уши. Частный сыщик означал, что Борис с самого начала не поверил официальной версии.

- И что нарыл твой пинкертон?

Борис чуть помедлил, словно решая, насколько можно говорить здесь и сейчас, даже в этом полутёмном зале, где все были заняты своим.

- В день своей гибели Глеб не должен был быть там.

Багратуни нахмурился.

- То есть?

- Его вызвали.

- Кто?

- Неизвестно.

Ответ был сухим, но именно в этой сухости чувствовалось, сколько за ним скрыто.

Багратуни прищурился, и мысль оформилась почти сразу.

Подставная встреча.

- Похоже на то, - сказал Борис, словно подтверждая его внутренний вывод.

Он на секунду замолчал, затем добавил:

- И ещё.

Багратуни уже не перебивал, просто ждал.

- Один из свидетелей… исчез.

Он не стал уточнять сразу, потому что и без этого было понятно: речь идёт не о случайности.

- Умер? - спросил Багратуни, хотя почти сразу понял, что это было бы слишком просто.

Борис покачал головой.

- В том то и дело, что нет. От покойника остается тело. И определенность - тела не воскресают, если ты не Иисус. А этот же - просто сгинул. Растворился в тумане.

На несколько секунд между старыми друзьями повисло тягостное молчание. Смешной человек на экране в это время снова спотыкался на ровном месте и падал, и зал откликался на эти незатейливые трюки смехом, лёгким, почти беззаботным.

Этот смех звучал особенно резко на фоне сути их разговора. Контраст был почти оскорбительным.

- И это всё? - спросил Багратуни наконец.

Он уже знал ответ.

- Пока да.

Мало.

Слишком мало для выводов.

Но достаточно, чтобы понять главное.

- Слишком мало, - тихо согласился Борис, глядя куда-то мимо экрана, словно пытаясь увидеть за пределами этого зала ту самую недостающую деталь. - Но это уже не случайность.

Багратуни медленно кивнул. Дело принимало серьезный оборот.

- Значит, будем копать дальше, - подумал он, не спеша произносить это вслух.

В этот момент они поняли друг друга без слов: история семьи Воронецких вовсе не завершилась вместе с гибелью её главы - напротив, она лишь вступала в ту фазу, где всё самое важное и опасное только начинало проявляться.

Глава 10. Разоблачение

Плац для верховой езды располагался за главным корпусом - там, где ровная, утоптанная земля постепенно переходила в широкое поле с полосой препятствий, и всё вокруг уже несло на себе следы недавних заездов: выбитые копытами колеи, взрыхлённая почва, чуть осевшие барьеры и длинные, неровные полосы следов, уходящих к дальнему краю. В воздухе стоял густой, почти тёплый запах лошадей, кожи и пыли, и в этом запахе было что-то живое и упрямое, словно сама площадка не терпела тех, кто приходил сюда без должного уважения.

Сегодня занятие вела подполковник Елена Сергеевна Тарская, и уже одно её присутствие заставляло кадетов держаться чуть прямее, чем обычно. Она стояла немного в стороне, не повышая голоса и почти не двигаясь, но при этом казалось, что она видит всё сразу - и то, как держат повод, и то, как сидят в седле, и даже то, о чём каждый из них думает в этот момент.

- В седле, господа, - произнесла она спокойно, - вы либо управляете, либо вас несут. И если вас несут, то недолго.

Кони уже выводились на линию старта, и каждый из них был отдельной историей: один нервно перебирал ногами и вскидывал голову, другой, наоборот, казался слишком спокойным, почти ленивым, но при этом внимательным, третий косился на соседей, будто заранее решал, кому из них доверять, а кому - нет. Алексей получил гнедого жеребца с тёмной гривой и живым, настороженным взглядом, в котором не было ни злобы, ни покорности - только сдержанное ожидание, как у существа, которое не собирается подчиняться просто потому, что так принято.

Он осторожно провёл ладонью по его шее, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, и конь коротко фыркнул, не отстраняясь, но и не расслабляясь до конца, словно принимая прикосновение лишь как часть сделки, условия которой ещё предстояло уточнить.

- Не дави, - негромко сказал сбоку один из конюхов, наблюдавший за ними с тем вниманием, которое не встретишь у случайного человека. - Он не любит, когда его ломают. С ним нужно договариваться.

Алексей едва заметно кивнул, хотя сам не до конца понимал, как именно «договариваются» с животным, которое в любой момент может решить, что ты ему больше не нужен.

- Дистанция стандартная, - продолжала Тарская, словно читая мысли сразу всех. - Барьеры стоят не для украшения. Кто будет прыгать с запасом - потеряет время. Кто полезет без расчёта - полетит вниз. В остальном - всё просто.

Это «всё просто» вызвало едва заметное напряжение в строю: каждый понимал, что за этой простотой скрывается ровно столько риска, сколько он сам в неё вложит.

По сигналу кони сорвались с места почти одновременно, и первые секунды гонки были больше похожи на хаос, чем на выверенное движение: кто-то слишком резко дёрнул повод, кто-то попытался вырваться вперёд, кто-то, наоборот, сдержал коня, боясь потерять контроль. Земля под копытами загудела, воздух наполнился тяжёлым ритмом, и строй мгновенно распался, превращаясь в стремительно меняющуюся линию.

Алексей сначала отстал.

Не потому, что не мог идти быстрее, а потому что его конь не спешил подчиняться, проверяя каждое движение и отвечая на давление лёгким, но ощутимым сопротивлением. Первый барьер они взяли чисто, но слишком осторожно, с лишним запасом, и Алексей сразу почувствовал, как уходит время, как впереди уже формируется тройка лидеров - Рудаков, Дворжак и Ковалевский, - и как за ними начинает выстраиваться остальная группа.

Он наклонился чуть вперёд, ослабляя давление на повод, и вместо того чтобы тянуть, попробовал вести - не заставлять, а предлагать движение, и в какой-то момент конь под ним словно принял это, перестал сопротивляться и пошёл ровнее, глубже, увереннее. Второй участок они прошли быстрее, третий барьер взяли уже на скорости, почти без лишнего запаса, и это сразу дало результат: Алексей начал сокращать дистанцию, сначала обойдя одного из кадетов, затем другого, а на повороте - Ковалевского, заняв третье место.

Впереди оставались только двое.

Финальный отрезок был прямым, открытым, и именно здесь решалось всё - не столько техника, сколько готовность рискнуть и удержать контроль до самого конца. Алексей почувствовал, как конь под ним собирается для рывка, как напряжение в его теле становится плотным и упругим, и уже начал смещаться, выбирая линию для обхода, когда сзади резко приблизился ещё один всадник.

Игорь Ланской.

Он шёл слишком близко, без всякой попытки держать дистанцию, словно сама идея честного заезда казалась ему излишней. Его конь почти касался крупа гнедого, дыхание сбивалось в один ритм, и в этом сближении было не просто стремление догнать - было намерение вытеснить.

- Дорогу! - выкрикнул он, хотя места было достаточно.

И, не дожидаясь ответа, подался вперёд, вдавливаясь в линию движения, вынуждая Алексея смещаться в сторону, к краю, где земля была рыхлее, а контроль - хуже.

Конь под Алексеем резко дёрнулся, почувствовав давление сбоку, вскинул голову, и на мгновение всё стало слишком хрупким - баланс, ритм, сам ход заезда.

- Спокойно… - сквозь зубы бросил Алексей, пытаясь удержать повод и не дать ситуации сорваться.

Но Ланской не отставал.

Он снова подался вперёд, и на этот раз сближение стало опасным: плечи почти соприкоснулись, кони задели друг друга, и в эту короткую, напряжённую секунду Алексей потянул повод, пытаясь выровнять движение, - и их руки столкнулись.

Коротко.

Скользяще.

Но этого оказалось достаточно.

Импульс пришёл мгновенно - резкий, тёплый, почти болезненный, словно внутри на долю секунды провернули невидимый механизм, и что-то встало на место с сухим, внутренним щелчком. Алексей едва удержал концентрацию, но этого мгновения хватило, чтобы потерять ритм.

Конь под ним рванул в сторону, почти встав на дыбы, и только за счёт резкого, почти инстинктивного движения он удержался в седле, вцепившись коленями и перехватывая повод. Мир на секунду смазался - шум, крики, удары копыт - всё слилось в один глухой поток, из которого он вынырнул, уже выравнивая движение, но понимая, что момент упущен.

Вперёд уже ушли.

Рудаков и Дворжак пересекли финиш, не сбавляя хода.

Алексей пришёл третьим.

Он остановил коня, тяжело дыша, чувствуя, как под ним всё ещё дрожит напряжённое тело животного, и медленно провёл рукой по его шее, успокаивая - больше его, чем себя. Где-то сбоку уже звучали голоса, обсуждения, чьи-то раздражённые замечания, чьи-то усмешки, и среди них - короткий, ничего не значащий взгляд Ланского, словно произошедшее было всего лишь частью обычной гонки.

Но Алексей уже не слушал.

Потому что внутри поднималось знакомое ощущение.

И на этот раз оно было слишком явным, чтобы продолжать делать вид, будто это случайность.

***

Кабинет Христофора Ильича Халкиди в этот час был погружён в ту особую тишину, которая возникает не от отсутствия звуков, а от их приглушённости: где-то в глубине дома осторожно двигалась прислуга, в коридоре едва слышно скрипнула дверь, на улице проехал экипаж, но всё это не мешало сосредоточенности, а, напротив, словно отгораживало врача от внешнего мира, оставляя его наедине с собственными мыслями и записями.

На столе перед ним лежали раскрытые тетради, несколько листов с аккуратными пометками и два коротких заключения, сделанных с интервалом в несколько дней, но пугающе похожих по сути. Халкиди сидел, чуть наклонившись вперёд, опершись пальцами о край стола, и в который раз мысленно возвращался к увиденному, прокручивая детали так, как опытный хирург прокручивает в голове сложную операцию, прежде чем решиться на следующий шаг.

Повреждение ауры было локальным и при этом поразительно «чистым»: без малейших следов перегрузки, без тех характерных разрывов и искажений, которые неизбежно остаются после любой магической травмы, словно вмешательство было выполнено с холодной точностью и пониманием структуры. Оно выглядело слишком аккуратным, чтобы объяснить его случайностью, и слишком похожим от случая к случаю, чтобы продолжать считать его исключением. Начало формы

Конец формы

Он медленно провёл ладонью по странице, словно пытаясь на ощупь найти в этих записях то, что ускользало от прямого взгляда, и на мгновение прикрыл глаза. В памяти всплыло дело из Малой Азии - старое, почти забытое, но теперь неожиданно вернувшееся с пугающей ясностью: тогда он тоже видел нечто подобное, и тогда это закончилось плохо. Очень плохо.

- Нет… - тихо произнёс он, уже не столько отбрасывая мысль, сколько проверяя её на прочность.

Если это совпадение - оно слишком изощрённое. Если закономерность - то опасная.

И если он прав хотя бы наполовину, то речь идёт не о частной аномалии, а о явлении, которое не должно было существовать вовсе. Маг, способный похищать чужие способности – это катастрофа для магического сообщества.

Он выпрямился, закрыл тетрадь и на мгновение задержал руку на обложке, словно принимая окончательное решение, после чего поднялся, накинул пальто и, не теряя времени, приказал подать экипаж.

В Императорский Пажеский корпус он приехал уже с готовым намерением не столько просить, сколько аккуратно настаивать.

Кабинет начальника корпуса располагался на втором этаже административного крыла и был выдержан в строгом, почти сухом стиле: тяжёлый письменный стол, карты на стенах, аккуратно разложенные бумаги, ни одной лишней детали. Фридрих Карлович Ливен стоял у окна, когда Халкиди вошёл, и обернулся лишь тогда, когда дверь за гостем тихо закрылась.

- Христофор Ильич, - произнёс он, кивнув, - нечасто вы балуете нас визитами без предварительного уведомления.

- Тем больше причин считать сегодняшний случай заслуживающим внимания, - спокойно ответил Халкиди, снимая перчатки и откладывая их на край стола.

Ливен жестом предложил ему сесть, но сам остался стоять, внимательно наблюдая за собеседником.

- Слушаю.

Халкиди не стал сразу переходить к сути.

Он сделал короткую паузу, словно взвешивая, какую часть информации можно позволить себе озвучить, а какую - пока лучше удержать при себе, и только после этого заговорил:

- За последние дни ко мне обратились двое ваших кадетов с весьма… необычными жалобами. На первый взгляд - ничего выходящего за рамки: снижение эффективности магических техник, нестабильность отклика, субъективное ощущение «потери формы». Однако при осмотре я обнаружил нечто, что не укладывается в привычные схемы.

Ливен чуть сузил глаза.

- Конкретнее.

- Повреждение структуры ауры, - ответил Халкиди, и его голос стал чуть тише, но от этого - только более весомым. - Локальное. Чистое. И, что особенно важно, идентичное по характеру у обоих пациентов.

Ливен медленно прошёлся вдоль стола, остановился напротив и опёрся ладонями о его край.

- Вы хотите сказать, что в корпусе кто-то намеренно калечит кадетов?

- Я хочу сказать, - так же спокойно ответил Халкиди, - что мы имеем дело с явлением, природа которого мне пока не ясна, но которое повторяется с тревожной точностью.

Он на мгновение замер.

- И прежде чем делать какие-либо выводы, мне необходимо проверить одну… теорию.

Ливен ответил не сразу. Он смотрел на врача так, как смотрят на человека, который либо сейчас произнесёт нечто крайне важное, либо перейдёт границу допустимого.

- И что именно вы предлагаете? - наконец спросил он.

- Внеплановую проверку аур всех кадетов, - сказал Халкиди, не повышая голоса, но и не оставляя места для двусмысленности. - Полную. Без исключений.

В кабинете на секунду воцарилась тищина.

- Это серьёзное вмешательство, - медленно произнёс Ливен. - Подобные процедуры не проводятся без веской причины.

- Именно поэтому я здесь, - ответил Халкиди. - Причина есть.

- И вы не собираетесь её озвучивать?

Халкиди выдержал паузу.

- Пока нет.

Ливен чуть усмехнулся - не весело, а скорее с оттенком профессионального недоверия.

- Вы ставите меня в довольно неудобное положение, Христофор Ильич.

- Понимаю, - кивнул тот. - Но в данном случае прошу вас довериться моему опыту. Если результаты проверки подтвердят мои предположения… вы, Фридрих Карлович, будете первым, кого я посвящу в подробности.

Он произнёс это с той спокойной уверенностью, которая обычно не оставляет сомнений в серьёзности намерений.

Ливен долго не отвечал. Он отвернулся к окну, на мгновение задержал взгляд на плацу, где вдалеке ещё виднелись марширующие кадеты, и, казалось, мысленно примерял на себя последствия такого решения - административные, политические, личные.

- Вы уверены, что это необходимо? - спросил он, не оборачиваясь.

- Я уверен, что без этого мы рискуем пропустить нечто, о чём потом пожалеем, - ответил Халкиди.

Пауза затянулась.

Затем Ливен медленно кивнул.

- Хорошо, - сказал он. - Будет вам проверка.

Он повернулся обратно.

- Но если это окажется ложной тревогой, Христофор Ильич…

- Тогда я лично принесу вам извинения, - спокойно закончил за него Халкиди.

И в этот момент оба понимали, что речь идёт не об извинениях.

***

Осмотр назначили на следующий же день, и уже к утру по корпусу поползли слухи, как это всегда бывает в местах, где слишком много молодых людей, привыкших замечать малейшие отклонения от распорядка. Официально всё выглядело вполне безобидно - внеплановая проверка состояния ауры, «в целях профилактики и уточнения учебных показателей», - но сама формулировка звучала настолько не по-военному расплывчато, что вызывала больше вопросов, чем ответов.

К назначенному часу кадеты выстроились в одном из учебных залов, освобождённом от мебели и приведённом в почти стерильный порядок. У дальней стены стоял стол с аппаратурой - тонкие металлические рамки, несколько стеклянных пластин, знакомый чёрный модуль измерителя, - и рядом с ним уже находился Халкиди, в тёмном сюртуке, сосредоточенный и чуть более собранный, чем обычно. Чуть поодаль, с холодным вниманием наблюдателя, стоял Ливен.

Разговоры шли вполголоса.

- С чего это вдруг?

- Может, кто-то перегорел на тренировках…

- Или наоборот - нашли кого-то с нестабильной искрой…

- Или кого-то с лишней, - тихо добавил Дворжак, и несколько человек рядом усмехнулись, бросив короткие взгляды в сторону Воронецкого.

Он стоял в строю, стараясь держаться ровно и спокойно, но тело его предавало. Пальцы невольно сжимались и разжимались, дыхание сбивалось, и, что хуже всего, он чувствовал, как внутри поднимается то самое напряжение - не страх даже, а ожидание неизбежного, как перед ударом, который ты уже видишь, но ещё не получил.

«Спокойно», - сказал он себе, хотя сам не до конца верил, что это возможно.

Очередь двигалась медленно. Кадетов вызывали по одному.

Подход - рука на пластину - короткое считывание - тихий обмен репликами - следующий.

Иногда Халкиди задавал уточняющие вопросы, иногда делал пометки, иногда просто кивал, но в каждом его движении чувствовалась внимательность, не имеющая ничего общего с формальной процедурой. Он не просто фиксировал - он искал.

Когда назвали фамилию Рудакова, тот вышел вперёд с привычной уверенностью, хотя в его движениях уже чувствовалась лёгкая скованность, как у человека, который не хочет, чтобы в нём что-то нашли, но понимает, что скрыть это не получится.

Халкиди провёл осмотр, задержался на мгновение дольше обычного, сделал запись и отпустил его без комментариев.

Следом пошёл ещё один. Очередь неумолимо приближалась.

Алексей чувствовал, как с каждым шагом напряжение внутри растёт, становясь почти физическим, словно что-то под кожей начинало двигаться, реагируя на близость проверки. Ладони стали влажными, и он незаметно вытер их о бок мундира, пытаясь вернуть себе хотя бы внешнее спокойствие.

«Ничего не будет», - уговаривал он себя.

«Эталон не увидел. Значит, и это…»

Но мысль не успела завершиться. Потому что теперь он уже знал: происходящее с ним, не укладывается в обычные рамки.

- Воронецкий, - дошла очередь до него.

Фамилия отозвалась внутри, как удар.

Он вышел из строя, чувствуя на себе взгляды - уже не только насмешливые, как раньше, а внимательные, настороженные, будто окружающие сами не понимали, чего ждут, но чувствовали, что сейчас может произойти что-то интересное.

До стола было всего несколько шагов, но они показались длиннее, чем вся утренняя пробежка.

Халкиди поднял на него короткий оценивающий взгляд.

- Руку, - сказал он.

Воронецкий положил ладонь на поверхность прибора. Металл оказался тёплым - почти неприятно тёплым, словно уже знал, что именно сейчас через него пройдёт.

Тишина вокруг словно сгустилась, отсекая лишние звуки.

И в этот момент Алексей отчётливо почувствовал, как внутри что-то откликнулось медленным, тяжёлым движением, как если бы невидимые механизмы пришли в движение под кожей, отвечая на внешний сигнал.

Халкиди не отрывал взгляда от показаний.

Сначала его лицо оставалось таким же спокойным, почти равнодушным, как и раньше, но затем в нём появилось едва заметное изменение - не движение, а напряжение, как у человека, который наконец видит то, что искал.

Он не сказал ни слова. Только чуть прищурился, вглядываясь в структуру, которую фиксировал прибор.

И в этот момент Алексей понял. Не по словам - их не было. А по выражению лица врача. Там не было ни удивления, ни растерянности.

Только тихое, почти холодное удовлетворение человека, чья догадка только что получила подтверждение.

Глава 11. Катастрофа

Алексей заметил Барановского ещё издалека и сразу понял, что сейчас произойдёт - в его непривычно жестком взгляде не осталось ни малейшего сомнения или колебания: губы сжаты, взгляд сосредоточен и холоден, и те, кто случайно попадался ему навстречу, инстинктивно уступали дорогу. Барановский уже всё для себя решил, и теперь шёл не разговаривать, а доводить это решение до конца.

- Воронецкий, - произнёс он, остановившись в нескольких шагах, и голос его прозвучал достаточно громко, чтобы на него обратили внимание окружающие.

Несколько человек замедлили шаг.

- Есть разговор, - добавил он, и в этой фразе не было ни малейшего намёка на возможность отказаться.

Алексей коротко выдохнул, чувствуя, как внутри снова поднимается то самое напряжение, и заставил себя ответить спокойно:

- Говори.

- Здесь? - Барановский усмехнулся, но улыбка вышла холодной. - Или ты предпочитаешь, чтобы все слышали?

Это было сказано не просто так, а с холодным, показным расчётом, и окружающие мгновенно это почувствовали: кто-то остановился, не скрывая интереса, кто-то сделал вид, что идёт дальше, но невольно замедлил шаг, прислушиваясь, и коридор незаметно начал наполняться напряжённым, цепким вниманием.

- Говори, - повторил Алексей, уже понимая, что отступать поздно.

Барановский сделал шаг ближе, окончательно сокращая расстояние между ними.

- Забавно выходит, - сказал он негромко, но так, что его слова всё равно разошлись по коридору. - Угасший. Без искры. А вокруг него почему-то начинают исчезать техники.

Тишина стала плотнее.

- Совпадение? - он чуть склонил голову. - Или ты хочешь сказать, что у нас тут новая разновидность чуда?

Алексей не ответил. И это молчание было воспринято как ответ.

- Я долго думал, - продолжил Барановский, и теперь в его голосе уже не было насмешки - только напряжённая, злая уверенность. - Слишком долго, если честно. Но знаешь, что самое интересное?

Он сделал ещё шаг, почти вплотную к Воронецкому и опасно понизил голос.

- Каждый раз это происходило после контакта.

Где-то в стороне кто-то едва слышно выдохнул, и этот звук только подчеркнул возникшую паузу, в которой слова повисли тяжелее, чем должны были. Барановский чуть наклонил голову, словно смакуя собственную догадку, и добавил уже с нажимом:

- Слишком близкого контакта.

Алексей почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются, будто тело уже готовится к удару раньше, чем разум успевает вмешаться.

- Осторожнее, - произнёс он негромко, но в этом тихом предупреждении уже не было ни попытки уйти от конфликта, ни желания сгладить ситуацию.

- А то что? - мгновенно отозвался Барановский, и теперь он уже не скрывал намерения говорить так, чтобы слышали все. - Украдёшь у меня ещё что-нибудь?

Фраза прозвучала громко, с явным расчётом на публику, и в этот момент внутри у Алексея что-то оборвалось - резко, окончательно, без возможности вернуться назад.

Первый толчок был не сильным - скорее толчок в грудь, проверка, граница. Алексей отступил на шаг, удерживая равновесие, но Барановский не остановился. Он ударил снова, уже без всяких оговорок, и теперь это была не провокация, а открытый вызов.

Они сцепились почти сразу.

Без красивых стоек, без правил, без расчёта - жёстко, резко, с тем животным напряжением, которое возникает, когда разговор окончательно перестаёт иметь смысл. Удар, захват, резкий рывок - кто-то вскрикнул, кто-то отшатнулся, освобождая пространство, и коридор мгновенно превратился в круг, в центре которого уже не было ни курсанта, ни дисциплины - только двое, слишком увлечённых, чтобы остановиться.

- Прекратить! - крикнул кто-то из камер-пажей, но голос утонул в шуме.

Алексей чувствовал, как внутри поднимается нечто знакомое, но на этот раз гораздо сильнее, чем раньше. Это уже не было коротким импульсом, не было случайной вспышкой - это было давление, которое рвалось наружу, требуя выхода, и с каждым движением, с каждым выбросом адреналина становилось только сильнее.

«Остановись», - мелькнула мысль. Но тело уже не слушало.

Барановский снова пошёл вперёд, уже не скрывая намерения довести столкновение до конца, и в этот момент Алексей ударил - не кулаком и даже не осознанным движением, а чем-то иным, тем самым ощущением, которое раньше лишь на долю секунды проскальзывало в нём, а теперь вырвалось наружу резко, почти грубо, с силой, к которой он сам оказался не готов.

Воздух перед ним сжался и дрогнул, словно подчиняясь чужой воле, и в следующую секунду сложился в знакомый рисунок - точный, выверенный, безошибочно узнаваемый.

Тот самый приём. «Барановский сокол».

Удар вышел чистым и прямым: Барановского отбросило назад, он потерял равновесие, не удержался на ногах и с глухим, тяжёлым звуком ударился о стену, на мгновение лишившись дыхания.

Тишина обрушилась резко, почти болезненно, как если бы кто-то одним движением оборвал все звуки сразу.

Алексей замер.Он слишком поздно осознал, что произошло.

Барановский медленно поднял голову, и в его взгляде не было ни растерянности, ни удивления - только холодное, тяжёлое подтверждение того, что он уже и так знал.

- Я… - выдохнул он, с трудом восстанавливая дыхание, и голос его прозвучал глухо и хрипло. - Я же говорил…

За спиной Алексея кто-то пораженно воскликнул:

- Это же его родовая техника…

- «Сокол»…

- Но… как?..

Голоса начали множиться, накладываться друг на друга, превращаясь в глухой, нарастающий гул, и уже никто не пытался делать вид, что происходящее можно проигнорировать.

- Угасший… - крикнул кто-то, и в этом слове теперь звучало не презрение, а растерянность. - У него же магия.

- Да не просто магия…

- Он украл…

Слово прозвучало негромко, но разошлось по коридору так, будто его произнесли в полный голос.

- Проверку! - резко потребовал кто-то из тех, кто уже потерял свои техники. - Немедленно!

- Да, пускай его проверят!

- Откуда у него это?!

Кто-то отступил. Кто-то, наоборот, подался вперёд, но уже не с интересом, а настороженным отвращением. На лицах мелькало разное - злость, страх, недоумение. Алексей стоял посреди коридора, ощущая на себе десятки взглядов, и четко понял: назад пути больше нет.

***

В кабинете теории магии стоял гул, совершенно не соответствующий его назначению: сейчас сюда стекались преподаватели, кадеты, случайные свидетели недавней сцены, и все напряженно чего-то ждали.

Алексея поставили у стола, почти в центре, как предмет изучения, и это ощущалось физически - каждый взгляд был направлен на него, каждая пауза будто требовала объяснения, а каждое слово могло стать приговором. Халкиди стоял чуть в стороне, не вмешиваясь сразу, но наблюдая с той внимательностью, которая выдавала в нём человека, давно ожидавшего именно такого поворота событий, тогда как остальные ещё только пытались осмыслить происходящее.

Вопросы посыпались почти сразу, и поначалу они были разрозненными, но быстро превратились в допрос, пусть и прикрытый академической формой: когда это началось, при каких обстоятельствах, осознаёт ли он что делает, может ли объяснить механизм, понимает ли последствия. Алексей отвечал, стараясь держаться ровно, но чем дальше заходил разговор, тем очевиднее становилось, что одними словами здесь не обойтись, и в какой-то момент один из профессоров, не выдержав, потребовал демонстрации.

Это решение было встречено почти с облегчением, как если бы всем присутствующим нужно было не объяснение, а подтверждение собственных догадок.

Алексей на секунду замер, затем поднял руку, и то, что раньше проявлялось отрывками, теперь вышло почти без сопротивления: сначала - короткая, узнаваемая вспышка огня, та самая манера, которой пользовался Романов, с характерной «пульсацией» у основания, затем - воздушный срез, чистый и резкий, как у Рудакова, после - более сложная, почти хищная форма «сокола», которую невозможно было перепутать ни с чем другим, и, наконец, ещё одна техника - более редкая, тонкая, принадлежащая Эйхнеру, с характерным «ломающимся» вектором, который обычно давался лишь после долгих тренировок.

С каждым новым проявлением в зале становилось всё громче. Сначала - приглушённые возгласы, потом - открытые выкрики, затем уже почти крик.

- Это моя техника!

- Он украл!

- Вы видите это?!

- Это невозможно!

Голоса накладывались друг на друга, превращаясь в шум, в котором уже не было ни логики, ни порядка, только растущее возмущение, и в какой-то момент кто-то прямо потребовал наказания, причём немедленного, не дожидаясь никаких формальностей.

Халкиди не вмешивался. Он лишь смотрел. И, кажется, уже не сомневался ни в чём.

Следующий эпизод этой драмы разворачивался в кабинете полковника Ливена, где атмосфера была иной - не менее напряжённой, но куда более тяжёлой, потому что теперь в ней присутствовали не только преподаватели, но и родители тех самых кадетов, чьи способности оказались «повреждены».

Люди, привыкшие к власти, к уважению, к тому, что их слово имеет вес, говорили уже не как обеспокоенные родственники, а как представители фамилий, для которых произошедшее было не просто личной потерей, а ударом по статусу.

- Это недопустимо, - говорил один, не повышая голоса, но так, что его было слышно всем. - При вашем попустительстве происходит… это, - он даже не сразу подобрал слово, - и вы хотите сказать, что ситуация под контролем?

- Речь идёт о репутации, - добавил другой, более резко. - Под патронатом Его Императорского Величества обучаются наши дети, а мы узнаём, что среди них находится… вор.

Слово прозвучало уже без всяких оговорок.

- Его необходимо исключить, - сказал третий. - Немедленно. С позором и без права восстановления.

- Это бросает тень на всех, - подхватил кто-то ещё. - На корпус, на преподавателей, на нас.

Ливен слушал, не перебивая, но по тому, как он держался, было видно, что давление он ощущает в полной мере. В конце концов, кто-то из сановных родителей не выдержал и выставил полковнику ультиматум: или исключение Воронецкого, или все они – не последние люди в Империи! - пойдут на личный прием к государю. И тогда Пажескому не избежать проверок. И полетят головы многих.

Однако прежде, чем решение было озвучено, фокус разговора неожиданно сместился.

- Вопрос не только в наказании, - произнёс один из присутствующих, оборачиваясь к стоявшему чуть в стороне магистру Иллариону Мещерину. - Мы хотим знать, можно ли вернуть украденное?

Все взгляды повернулись к нему. Мещерин на мгновение замялся.

Он сжал губы, подошёл к столу, на котором лежала раскрытая книга, и начал листать страницы, словно надеясь найти там если не ответ, то хотя бы намёк на него. Пальцы его двигались быстрее, чем нужно, взгляд перескакивал с одной строки на другую, и в этой спешке чувствовалась неуверенность, которую он обычно тщательно скрывал.

Наконец он остановился. Провёл пальцем по одной из записей. Помолчал.

- Теоретически… - произнёс он, и уже это слово заставило нескольких присутствующих нахмуриться. - Существует один ритуал. Старый. Крайне редко применявшийся даже в своё время.

Магистр поднял взгляд.

- Но его не проводили очень давно. Более века, если быть точным.

- Нас интересует не история, - резко перебили его. - А результат.

- Я не могу гарантировать его, - Мещерин пытался быть честным с этими людьми. - Попытаться мы можем, но я не уверен, - он вновь замялся - что полученный результат будет тем, на который вы рассчитываете.

И в этой фразе было ровно столько сомнения, сколько нужно, чтобы никто из присутствующих не почувствовал облегчения.

***

Ритуал решено было проводить немедленно, пока ситуация не вышла из-под контроля окончательно, и уже через час один из больших учебных залов превратили в импровизированное святилище, где привычная строгая обстановка уступила место чему-то куда более древнему и тревожному.

Пол очистили, на камне вычертили мелом сложную схему - круг, вписанные в него руны, пересекающиеся линии, напоминающие не столько чертёж, сколько запечатлённое движение, - и в узловых точках расставили металлические чаши, в которых медленно разгорались узкие, почти неподвижные языки огня. Свет стал неровным, живым, и тени от людей и предметов начали двигаться сами по себе, будто подчиняясь не только пламени.

Алексея поставили в центр круга.

По периметру заняли места Мещерин, Халкиди и ещё двое преподавателей с магическим даром, чьё участие было необходимо для поддержания структуры, тогда как Ливен остался чуть в стороне вместе с родителями и кадетами, не вмешиваясь, но наблюдая так внимательно, словно от этого зависело больше, чем просто исход одного эксперимента.

- Держите его в пределах круга, - негромко сказал Мещерин, и голос его звучал неуверенно лишь в самом начале, но быстро приобрёл привычную чёткость. - И что бы ни произошло - не разрывайте контур.

Он провёл рукой над линиями, и те отозвались тусклым, внутренним светом, как если бы под камнем скрывалось что-то, ждущее сигнала. Пламя в чашах дрогнуло, вытянулось вверх, и воздух в зале стал плотнее, тяжелее, словно наполняясь невидимым давлением.

- Начинаем.

Сначала это было едва заметно - лёгкое изменение в ощущении пространства, как перед грозой, затем линии круга начали медленно светиться, и от них к центру потянулись тонкие, почти прозрачные нити, словно сама схема пыталась нащупать то, что находилось внутри.

Алексей почувствовал, как эти нити касаются его, проникают глубже, скользят по чему-то, что раньше оставалось скрытым, и в тот же момент внутри отозвалось знакомое напряжение - но теперь оно было не его собственным, а как будто вызванным извне.

Мещерин произнёс несколько коротких фраз на магическом праязыке, и свет усилился.

На секунду показалось, что всё происходит как надо: в центре круга вспыхнули сразу несколько разноцветных отблесков - огненный, голубой, почти прозрачный, - словно разные структуры откликнулись одновременно, и в зале раздался гул, в котором смешались напряжённое ожидание и сдержанное торжество.

- Есть отклик, - тихо сказал кто-то.

Но в следующий момент всё пошло иначе: свет не разделился и не разошёлся по линиям, как того требовала логика ритуала, не потянулся обратно к своим предполагаемым источникам, а, напротив, начал сжиматься, стягиваясь к центру, словно вся конструкция вдруг потеряла направление. Он собирался в плотный, напряжённый узел внутри круга и, вместо того чтобы выйти из Алексея, уходил в него глубже, будто сама система не находила точки выхода и, не в силах разомкнуться, замыкалась на нём.

Мещерин резко изменил интонацию, попытался скорректировать ход ритуала, усилил давление, и линии круга вспыхнули ярче, почти ослепительно, но эффект оказался обратным: напряжение в пространстве возросло, воздух задрожал, и пламя в чашах рванулось вверх, вытягиваясь в тонкие, нервные языки.

- Держите контур! - резко бросил он.

Алексей в центре на мгновение согнулся, словно по нему прошёл удар, и в этот момент сразу несколько техник откликнулись одновременно - неуправляемо, хаотично, накладываясь друг на друга. Вспышка огня, резкий срез воздуха, короткий, хищный импульс «сокола» - всё это мелькнуло почти в одной точке, заставив стоящих по периметру инстинктивно отступить.

Халкиди шагнул вперёд, но не вмешался, лишь внимательно следя за тем, как ведёт себя структура.

- Остановить, - коротко приказал он.

Мещерин колебался лишь долю секунды. Потом резко опустил руку. Свет погас почти сразу, словно его обрубили. Следом исчезли нити, а языки пламени в чашах опали.

Зал снова стал просто залом. Только воздух ещё некоторое время оставался тяжёлым, будто не до конца отпустил произошедшее.

Алексей выпрямился, тяжело дыша. Посмотрел вглубь себя магическим зрением. Внутри всё было на месте. Ничего из способностей не исчезло.

Мещерин стоял, глядя на схему, которая уже начинала тускнеть, и в его лице не было ни ярости, ни паники - только усталое, сухое осознание результата.

- Обратного хода нет, - произнёс он наконец. - Ритуал не вернет дары.

Тишина, наступившая после этих слов, отличалась от прежней - в ней не было ни растерянности, ни ожидания, она легла тяжёлым, холодным слоем, словно окончательно фиксируя то, что только что стало очевидным для всех, и именно поэтому она продержалась лишь мгновение, прежде чем дать трещину.

- Как это - нет? - резко, почти срываясь на крик, спросил один из родителей.

- Вы хотите сказать, что наши дети… - начал другой, но оборвался на полуслове, будто сам не решился договорить.

- Вы обязаны были предусмотреть подобное!

- Это недопустимо!

Все разом загалдели, перебивая друг друга. Только прежнего азарта уже не было. Ответ-то только что прозвучал, и он оказался до ужаса простым. Теперь в голосах уже отчетливо слышалась злость. Похоже, они уже выбрали себе мишень и отпускать ее просто так не собирались. Несколько кадетов смотрели прямо на Алексея, даже не пытаясь как-то скрыть свои истинные чувства. В их взглядах уже не было ни растерянности, ни тени сомнения – только железная решимость вернуть свое любой ценой.