Чужъ. Чернобог

Глава 1. Чернобог

Темнота сжимала грудь. Тяжёлая, плотная, как мокрая шерсть, забилась в рот и ноздри. Я не мог дышать. Грудь поднялась, упёрлась в землю, воздух не шёл, рот наполнился чем-то прелым и кислым. Запах был сырой, густой, как старые опилки, смешанные с глиной и гнилью. Он лез в горло, оседал на языке.

Тяжёлые, чужие пальцы лежали в земле. Я попробовал сжать их в кулак — вышло едва, мышцы двигались как сквозь вязкую воду. Ногти заскребли по мокрой земле, вбиваясь под них липкой жижей.

Влага была везде. Она пропитала рукава, забралась под спину, в шею, текла по рёбрам. Тугое давление, как если бы на меня навалили мокрой земли мешок и не снимали, ждало, пока перестану возиться. Тянуло вниз, вдавливало, держало. Я чувствовал каждую крупинку, что набилась под ногти, в уши, между губ.

Глухой стук сердца где-то под ключицей, как будто внизу ещё кто-то хоронится и бьёт кулаком изнутри.

Сначала я услышал скрежет. Он шёл сверху, сквозь толщу земли, глухой и далёкий, как если бы кто-то точил нож о камень. Потом звук стал ближе, жёстче — когти рвали дёрн, раздвигали корни, осыпали вниз комья. Земля вздрагивала над грудью, давила сильнее, потом отпускала на мгновение, и снова наваливалась.

Я начал чувствовать тело. Сначала шею — как она вывернута, как мышцы натянуты до боли. Тяжёлые плечи. Спина ощутила холод, ноги — сырость, пальцы — липкую глину. Тело возвращалось по частям.

Свет пробился тонко, серо, неразличимо. Сначала он был как воспоминание, потом стал шире, бледной полосой лёг на лицо. Что-то коснулось груди, тёплое, шершавое, быстрое. Провело раз, другой. Земля над лицом шевельнулась и ушла в сторону.

Меня откапывали.

Они разгребали землю. Слышно было только их рваное дыхание. Комья летели в стороны, вниз сыпалась труха, корни трещали, ломались. Темнота над веками редела, а потом ушла совсем.

Небо распахнулось. Звёзды горели так ярко, что резало глаза, как будто на чёрной воде рассыпали горячие угли. Луна стояла высоко, полная, белая, с мутным ободом. Свет её лился в яму, заливал края, серебрил мокрые стенки.

Вокруг ямы стояли волки. Шестеро. Крупные, выше колена, с жёсткой серой шерстью, что торчала клочьями, как старая пакля. Бока у них ходили часто. Глаза горели жёлтым, как угли в печи, и ни один не отводил взгляда. Морды вытянутые, пасти приоткрыты, пар от дыхания поднимался вверх и таял. Тот, что стоял ближе всех, был самым крупным, с рваным ухом и белой проточиной на груди.

Я сделал вдох. Первый за долгое время. Воздух вошёл в горло, разодрал его, рассёк до самого нутра. Пахло лесной ночью и звериной мокрой шерстью. Грудь расправилась, рёбра заныли, и сердце ударило так, что я услышал его ушами.

Волки попятились. Выбирались из ямы по одному, не сводя с меня жёлтых глаз. Я смотрел на их лапы. Шерсть на них слиплась от крови, когти были сбиты, подушечки содраны до мяса, и на краю оставались тёмные влажные следы. Свора стояла на содранных лапах смотрела, как я лежу в разрытой могиле.

Позади них поднималась гора земли. Выше моего роста. Тёмная, комковатая, перемешанная с белыми корешками и сухой травой. Они выскребли всё это из-под себя, выгребли из глубины, пока не добрались до моего лица. Гора стояла за их спинами, как холм, и по ней стекали мелкие камешки, тихо постукивая внизу.

— А теперь пошли вон! Брысь!

Девичий голос прозвучал откуда-то сверху. На толстой ветви дуба, что навис над ямой, сидела птица. Чёрная, крупная — с половину взрослого тела. Перья на ней были острые, словно вырезанные из тёмного металла, и в лунном свете переливались ядовитыми оттенками: сизым, зелёным, синим. На кончиках крыльев цвет вспыхивал ярче, будто тлело изнутри.

Лапы у неё были крупные, птичьи, с когтями, как лезвия, что блестели, когда она переступала по коре. Шея тонкая, плавно переходящая в молодое, женское, бледное как мел лицо. Глаза чёрные, без белков, глубокие, как ночь. Брови тонкие, ресницы пышные, с алым отливом, будто их обожгло по краям. Волосы длинные, чёрные, прямые, сальные, свисали вниз, покачивались от ветра.

Волки дрогнули. Задняя пара прижала уши, передний, с белой проточиной на груди, оскалился, но не зарычал — только втянул воздух и попятился. Их тела напряглись, шерсть на загривках встала дыбом, хвосты опустились. Один за другим, они отступали в темноту.

Я упёрся ладонями в мокрую землю. Встал тяжело. Комья сыпались с плеч, с волос, из складок одежды. Я был весь в пыли и влажной земле, она набилась за ворот, в сапоги, липла к коже холодными ошмётками.

Ноги утопали. Каждый шаг давался с усилием, как будто земля не хотела отпускать, засасывала по щиколотку. Я хватался за край ямы, подтягивался, снова оступался и наконец выбрался.

Вокруг лес. Деревья уходили вверх чёрными столбами, без ветра, без шороха. Воздух был влажный, тёплый. Он не бодрил, а мягко ложился на кожу, как пар от реки. Я чувствовал его всем телом, и тело оживало, но вместе с тем в нём просыпался голод. Он шёл изнутри, из каждой кости, из жил, из-под ногтей, из затылка. Жажда, что растягивала нервы, как струны.

Я поднял ладонь и провёл по лицу. Гладкое. Ни морщин, ни трещин, ни старой сухости.

— Отвратительно, — сказал я.

— О чём ты? — спросила птица.

— Я голоден, как человек.

— И выглядишь так же, Чернобог.

Я посмотрел на неё. Она сидела подавшись вперёд. На бледном лице проступила лёгкая улыбка. А чёрные глаза не выражали ничего.

Внизу, в яме, блеснуло. Слабый стальной блик пробился сквозь землю там, где копали волки. Я прыгнул вниз, приземлился тяжело, ноги снова ушли в рыхлую жижу. Рукой разгрёб мокрую землю и достал короткий меч в ножнах. Ножны старые, истёртые, с пробитыми заклёпками. Отряхнул с них пыль, провернул в ладони. Вынул лезвие.

— Ржавое, — сказал я.

— Он и в прошлый раз был смешон. Выбрось. Сколько лет уже прошло, — отозвалась птица.

— Нет.

Я закинул меч за спину. Ремень местами рвался. Стянул концы пальцами, завязал потуже, чтобы не болтался. Узел лёг туго, врезался в плечо.

Рядом лежала софна. Длинное оружие с широким изогнутым лезвием, что уходило в темноту. Лезвие всё в трещинах, по краям щербины, местами тронуто ржой. Древко подгнило, потемнело от влаги, на сгибе уже мягкое, трухлявое. Красная, выцветшая до бурого старая тряпка обматывала место крепления лезвия к древку и скрывала гниль.

— Я думала, ты не встанешь. Как грудь? — птица спустилась с ветви, мягко села на землю и подошла ко мне. Когти её бесшумно ступали по мокрой листве.

Поднял руку и потрогал свою грудь. Пальцы легли на холодную кожу, прошли по рёбрам. Всё на месте. Под ладонью, глубоко, толкалось сердце.

— Всё цело. Сердце бьётся.

— Апостол промахнулся?

— Нет. Земля залатала дыру, — я струхнул пыль с одежды, сбил налипшую глину с плеч и груди. Ладони сами прошлись по телу, как будто проверяя, не осталось ли где пустого места.

— Гамаюн, за тобой не следили?

— Никто.

— Хорошо. Будет время накопить силы.

— Времени мало. У них глаза и уши повсюду, а последователей больше, чем у тебя.

Гамаюн засмеялась. Звонко, переливчато, как будто в тишине ударили по серебряной чаше. Смех рассыпался между деревьями. В голове зашептали. Сначала тихо, как будто ветер задел сухую траву. Потом отчётливее — жалобный, неразборчивый шёпот, в котором не было слов, только мольба. Он разливался по телу, проходил от затылка к плечам, спускался по позвоночнику, щекотал кожу изнутри, как будто под ней шли чужие пальцы. Он облепил изнутри, мягкий, навязчивый, как тёплый туман.

— Нам пора, — сказал я.

— Я отведу, — отозвалась Гамаюн.

Она сорвалась с места, ударила крыльями и взмыла над лесом. Чёрная, с ядовитыми отсветами на перьях, она поднялась высоко, заложила круг, второй. А потом полетела в сторону, не оглядываясь, указывая путь.

Я шёл по лесу. Воздух казался гуще, чем был, и каждый запах входил остро, как нож. Пахло прелой листвой, мокрой корой, звериным следом, остывающей золой. Я не ощущал воздух так давно, что теперь он резал ноздри, и я остановился.

Сорвал лист с куста. Поднёс к лицу. От него пахло зеленью, соком, молодой горечью, как от раздавленной в пальцах крапивы, сладковатым, едва уловимым, как от луговых цветов на изломе дня.

Провёл ладонью по шершавой, холодной коре дерева. Под пальцами крошился мох, осыпался на землю. Я коснулся гриба, что рос у корня. Твёрдый, с влажной шляпкой. Отломил кусок. Поднёс к губам. Укусил.

Вкус был сырой, землистый, с лёгкой горечью. Он растёкся по языку, отдал в нёбо, в скулы. Я прожевал и проглотил.

— Тебя ждут! — прокричала Гамаюн. Она кружила над берёзой, чёрная на фоне неба, как вырезанная из ночи. — Иногда мне кажется, ты делаешь это по добру.

— Как придём, не говори моё имя.

— Вот как. Хитёр. Мне даже жаль тебя, но ты этого не заслуживаешь.

Она взмахнула крыльями и ушла вперёд.

Я пошёл дальше. Ветви редели. Впереди сквозь стволы проступил оранжевый свет. Костёр.

Пробрался через последний ряд кустов и вышел на поляну. Утоптанную, очищенную от травы. Земля твёрдая, по ней ходили долго и часто.

Посреди поляны стоял идол. Грубо вырезанный из тёмного дерева, с кривым ртом и пустыми глазницами. К нему был привязан человек. Голова его висела, подбородок упирался в грудь, рубаха на груди разодрана, и по телу, по верёвкам, по ногам текла кровь. Густая, тёмная, она собиралась у подножия идола в лужу.

Вокруг стояли люди. Мужики в простых рубахах, женщины в платках. Увидев меня, попятились. Расходились по краям поляны.

У идола остался только старик. С длинной седой бородой, что доходила до пояса, и редкими клочками волос на голове. Его руки дрожали.

— Вы… вы… владыка Чернобог? — старик опустился на колени. Нож выпал из его руки, воткнулся в землю у самого идола.

По поляне прошёл шёпот. Люди жались к деревьям, крестились, прикрывали рты ладонями.

— Это что, мертвец? — Гляди, с него земля сыпется… — Из могилы поднялся…Краснолицый.

Голоса были тихие, сдавленные, но в ночном лесу слышался каждый.

— Нет. Я его посланник, моё имя Сварг, — сказал я.

— Сварг, вы служите Чернобогу, примите наш дар, — старик указал обеими руками на человека, привязанного к идолу.

Я перевёл взгляд. Это был ордынец. Широкоплечий, смуглый, с раскосыми чёрными глазами, что уже заплыли от побоев. Одежда на нём чужая, степная: стёганый халат, разодранный на груди, шаровары, сапоги с загнутыми носами, один слетел. На поясе ещё висел ремень с медными бляшками, а на шее — железная гривна, простой, кованой работы.

— Это поганый. Поймали его. В жертву приносим его душу тебе. Помоги нам, слуга заступника земли нашей.

Старик склонился до земли, ткнулся лбом в утоптанный грунт. Остальные за его спиной тоже начали оседать на колени.

— Что у вас случилось? — спросил я. Поднял голову. Гамаюн кружила над нами, чёрная на фоне луны.

— Поветрие напало на селение, две дюжины скосило, и детей, и молодых, и старых, — начал старик, вцепился пальцами в землю. — Знахарку позвали, так она тоже слягла, бедненькая. Так помочь нам хотела.

Он перевёл дух.

— Сначала пятна идут по телу. Красные, потом чернеют, как угли. Язвы открываются, мокнут, гноятся. Во рту, на языке, на дёснах — всё в язвах. Человек и слова сказать не может, только мычит. Жаром горит, бредит, воду не держит. А к утру уже и не дышит. И так каждый день. Каждый день кого-то уносим.

Старик поднял лицо. Глаза у него были светлые.

— Мы уж и молились, и жертвы малые приносили. Всё без толку. Вот и поймали поганого, думали — его душа Чернобогу угодна будет.

Позади кто-то из женщин всхлипнул, но быстро осёкся, как будто сам испугался своего голоса.

Я взял его за шиворот и поднял. Он задрожал сильнее, засучил ногами, но не сопротивлялся. На груди у него висел осиновый крест, грубо вырезанный, с обгрызенными краями. Я взял его в руку, провёл пальцем по перекладине.

— Не помогает?

— Молчит… — выдохнул старик.

— Кто сказал вам к Чернобогу молить?

— Знахарка та, что помочь хотела. Сказала душу отдать Чернобогу, видела, что встанет скоро ото сна. Говорит, сделки соблюдает и народ наш любит, хоть и сгинет скоро…

— Сгинет? — я оттолкнул его, и смех вырвался из груди. — Кто она такая, что осмелилась?

— Не гневайся, прошу тебя, — старик снова завопил, ладони сцепил и пал к ногам. — Внуки мои трое погибли, и четвёртый и дня три не проживёт. Горло уже сдавило у него, так что хрипит.

Я подошёл к ордынцу. Он висел на верёвках, дышал через силу, с хрипом и свистом. Осмотрел его с головы до ног. Потом прижал ладонь к его груди. Сердце билось под рёбрами — тяжёлое, с перебоями. Я чувствовал каждый удар через кожу, через мокрую рубаху.

— Старик. Скажи, он в твоей власти?

— Как… что…

— Ты можешь отнять у него жизнь. Она сейчас в твоих руках?

Старик поднялся с колен, пошатнулся. Подобрал нож из земли. Руки его тряслись.

— Д-да…

— Вырежь ему сердце, — я отошёл в сторону.

Старик замер с ножом. Он смотрел на ордынца, на верёвки, на свои руки. Губы шевелились, будто он хотел что-то сказать, но не мог. Он то поднимал нож, то опускал. Люди по краям поляны прекратили шёпот.

— Ну… — он сглотнул. — Коли велено… коли велено…

Он шагнул вперёд, споткнулся о корень, но устоял. Подошёл к идолу. Остановился у самой груди ордынца. Поднял нож, приставил остриё к коже, туда, где билось сердце. Лезвие коснулось и чуть продавило.

Ордынец поднял голову. Глаза его раскрылись, он дёрнулся на верёвках, завопил на своём языке. Ноги застучали по земле, тело забилось, как рыба в сетях. Старик зажмурился и замахнулся.

Лезвие вошло в кожу. Совсем немного. Кровь поползла вниз, тёмная, тягучая. Ордынец закричал, глаза зажмурил.

Нож застыл, вошёл на кончик.

Я держал старика за руку. Его кисть дрожала под моей ладонью, как натянутая верёвка. С головы его капал пот, падал на землю, смешивался с кровью ордынца.

— Хорошо. Теперь отойди, — сказал я и отбросил нож в сторону. Старик отступил и выдохнул с облегчением, как будто с плеч его сняли мешок. Он отходил задом, не сводя с меня глаз, пока не наткнулся на кого-то из своих. Тогда и осел на землю.

Я подошёл к ордынцу. Взял его голову обеими руками, развернул к себе лицом. Пальцы легли на виски, сдавили. Он попытался дёрнуться, но тело уже не слушалось. Глаза поганого закатились, рот раскрылся в зевоте, кожа на скулах натянулась и треснула с тихим звуком.

Из его рта, из глаз, из-под век пошла белая дымка. Она текла ко мне, втягивалась в лицо, как пар в щель. Чужая душа входила медленно, густо, растекалась под кожей, наполняла рот, нос, глазницы. Я чувствовал, как она перетекает, как чужое тепло скользит по нёбу, спускается в грудь, в живот, в кончики пальцев. Лицо накалялось, будто его поднесли к углям. По телу шёл жар, волнами, до самых костей, и каждая жила натягивалась, как струна.

Перестало. Тело ордынца закоченело. Кожа стала серая, постарела на глазах, обвисла на костях. Глаза белесые, пустые, как у варёной рыбы. Он так и остался стоять, привязанный к идолу, с раскрытым ртом. По лицу, по шее, по рукам пошли трещины, и из них, как пыль из старого полотна, посыпалось серое крошево.

Я поднял руку и потрогал бороду. Короткая, чёрная, гладкая. Пальцы прошлись по скулам, по подбородку. Кожа на лице была тёплая, ровная, без единой морщины.

Тело налилось спокойным жаром, что расходился от груди к рукам, к ногам, к затылку. Я чувствовал, как в жилах не кровь, а плотный огонь, как мышцы налились и зазвенели, как будто внутри всё затянули заново. Каждый палец, каждый сустав, каждый вздох — звонкий, острый, пылкий.

Я повернулся к людям.

Они падали на колени, хватались за землю, прижимались лицами к утоптанной траве. Я подошёл к идолу. Дерево было тёмное, грубо рубленное, выше человеческого роста. Лицо у идола не имело глаз, только пустые впадины. Рот кривой, прорезан неровно, топором. На плечах у него были вырезаны узлы, на груди — спирали, стёршиеся от дождей и рук. К нему были прислонены дары: пучки полевых цветов, свежее молоко в глиняном горшке, куски хлеба.

Я провёл ладонью по его боку. Дерево было сухое, тёплое от костра. Под пальцами оставались занозы. Взял один цветок. Луговой, с жёлтой сердцевиной. Поднёс к лицу, вдохнул. Пахло пыльцой, мёдом, сухой травой и немного речной сыростью.

Взял горшок с молоком. Поднёс к губам, отпил. Вкус был мягкий, жирный, с лёгкой сладостью, как от парного, что ещё не остыло. Молоко прошло в горло, смыло горечь земли и чужой души. Я сделал ещё глоток и закусил куском чёрствого хлеба. — Ведите.

Глава 2. Земля

— Что встали! — Гамаюн села на верхушку идола, вцепилась когтями в дерево. Крылья всколыхнули воздух, пламя костра закачалось. — Бегите!

Люд сорвался с мест. Женщины заголосили, мужики побежали, пригибаясь, будто от стрелы. Кто-то упал, поднялся, снова упал. Крики резали лес, метались между деревьями, пока не затихли вдали. Поляна опустела.

— Ты чего так? — спросил я.

— Видел бы ты их лица, — усмехнулась птица.

— Ты знаешь, где это селение?

— Я всё знаю.

Я закинул на плечо софну. Древко легло на плечо, лезвие оттянуло назад.

— У тебя красивая бородка. — закружила Гамаюн.

— Короткая. Пока что.

Она взлетела. Чёрной тенью поднялась над идолом, сделала круг и пошла в сторону тропы. Я двинулся за ней.

— Только не начни людей губить беспорядочно, ты обещал помочь.

— Помогу.

Она летела низко, почти цепляя крыльями верхушки кустов. Я шёл следом. Тропа была узкая, заросшая, местами пропадала совсем. Ветви смыкались над головой, небо только угадывалось. Лес начал редеть. Между стволами впереди проступил просвет, и я увидел селение.

Оно лежало в низине, за частоколом. Десятка полтора дворов, дома рубленые, крытые почерневшей соломой. Над крышами поднимались дымы, но редкие, вялые, как будто печи топили нехотя. Церквушка с покосившимся крестом, колодец, огороды за тыном. У ворот стоял столб с потухшим факелом. Ни одного человека снаружи. Ни собаки, ни курицы, ни звука. Вороны сидели на плетнях и не шевелились.

— Ну что, Сварг, люди ждут. С тобой не пойду, буду кружить над всеми. Если увижу неприятеля — сразу скажу, а ты беги, понял?

— С чего мне бежать?

— У меня память хорошая. В прошлый раз тебя чуть на части не разорвали. А с каждым столетием ты всё ближе к человеку. Не завидую я тебе. Два пути осталось: либо человеком стать, либо чудовищем.

— Нет участи хуже, чем лишиться разума. Если мне надо отобрать десятки душ, я сделаю это.

Гамаюн приземлилась напротив. Выпустила когти, те вошли в землю, как в масло.

— Только попробуй. Тебе отчётливо дали понять: договор, плата — душа, ты исполняешь. Не смей делать то, что хочешь. Иначе тебя найдут раньше, и ничего тебе уже не поможет. А я оставлю тебя. Я не служу чудовищам, Чернобог.

— Не томи меня.

Я прошёл мимо. За спиной вздохнули крылья, воздух качнулся, и Гамаюн ушла в небо. Тень её скользнула по земле, по частоколу, по крышам и пропала.

Вошёл в деревню через распахнутые ворота. Они висели на одной петле, скрипели от ветра. Небо на востоке едва серело, но земля ещё была в темноте. Дома стояли чёрные, притихшие, как будто вросли в ночь.

Смрад сочился сквозь воздух, как из-под земли. Тянуло серой, тухлым, пеплом. Запах лип к языку и оседал в горле. Я дышал через рот, но и так чувствовал его на нёбе.

Из домов доносились тихие голоса. Кто-то перешёптывался, кто-то стонал, кто-то кашлял долго, надсадно. Стон сменялся плачем, плач — тишиной. И снова кашель.

Я вышел на улицу, ладонью провёл по воздуху. Он был влажный, густой, как пар над болотом. Я опустился на колено. Земля под ним подалась мягко. Осмотрел её. Верхний слой был рыхлый, неровный, будто его недавно ворошили. Плотность изменена, не как на обычной утоптанной дороге. Земля словно набита чем-то посторонним.

Я взял горсть. Поднёс к лицу. Пальцы ощутили не только землю, но и что-то сухое, колючее. В ладони, среди тёмных комьев, лежал пепел, серый, лёгкий, как пыль. И зёрна мака. Мелкие, сизо-чёрные, блестящие, как крошечные жуки.

Из часовенки вышел поп. Маленький, сонный, в длинной серой рясе, подол волочился по земле. Он нёс перед собой бадью, переваливался с боку на бок. Остановился на пороге, вывернул воду наружу. Та хлынула на землю, пар поднялся. Поп зевнул, широко, до слёз, и потёр глаза кулаком.

Потом увидел меня. Замер. Прищурился, подался вперёд, как близорукий. Я пошёл к нему. Он попятился, но не успел. Я схватил его за шиворот, притянул к себе. Он вскрикнул и закрыл лицо руками.

Я взял его за лицо. Развернул к светлеющему небу. Глаза у него были мутные, с красными прожилками, белки жёлтые. Зрачки дёргались.

Открыл ему рот. Пальцы нажали на скулы. Внутри было сухо. Язык обложен белым, у корня — серым, как плесень. Дёсны сизые, у зубов чёрные точки. Изо рта пахнуло гнилью.

Я отбросил его. Поп упал на землю, задом пропахал по грязи. Вскочил, схватил бадью, метнулся внутрь. Дверь захлопнулась, и с той стороны торопливо заскрёб крючок. Раз, другой.

— Негоже гостю вести себя так, — прокашляла рыжая женщина.

Она стояла у плетня, в походной одежде: длинная тёмная рубаха, поверх — душегрея на шнуровке, на ногах высокие сапоги, поношенные, со следами засохшей грязи. Через плечо холщовая сумка, из которой торчали пучки сухих трав. Молодая, с веснушками на носу и скулах. Глаза зелёные, светлые, но блестели, как у горячечной. Лоб перевязан серой тряпкой. По левой руке, от локтя и ниже, нарывали язвы, мокрые, с багровым ободом. От неё несло травами.

— Кто ты? — спросил я.

— Веселина, знахарка. — Она снова закашляла, ладонью провела по потной щеке. — А ты, видать…

— Да, — ответил я. — Сколько тебе осталось?

— Глядя на остальных, на отварах до следующего утра дотяну.

— Чем ты пробовала излечить болезнь? — я подошёл ближе, взял её руку. Пальцы легли на запястье, провели по язвам. Кожа была горячая, неровная, под ней пульсировало.

— Полынь, зверобой, душицу, — она сглотнула, дыша через рот. — Отвар из коры ивы, настой на золе. Всё, чем жар сбивают и гниль тянут. Припарки на гной, на рваные язвы. Сначала думала, поветрие моровое, как бывает в болотных землях. Но нет у него такого хода. Слишком быстро жрёт. Слишком ровно. Я за жизнь такого не видела.

Она облизала губы.

— Болезнь не из ран. Не от воды. Не с воздуха. Она как будто уже была в людях, только спала. А потом проснулась разом во всех. Я не могу понять, откуда она пришла. И почему не кончается.

Веселина подняла на меня глаза.

— Думала, порча. Но следов не видно. Ни кукол, ни земли с могил, ни соли под порогом. Всё чисто. А люди гниют заживо.

Голод проснулся. Он пошёл из груди, расползся по плечам, поднялся в шею, ударил в затылок. Пальцы начали подрагивать. Я сжал руку в кулак, но дрожь не ушла. Поднял ладонь и взялся за лицо, провёл по щеке, по бороде. Скулы налились жаром.

— Что с тобой? — спросила Веселина.

— Ничего. Надо быстрее с этим покончить, — ответил я. Огляделся.

Деревня просыпалась. Утро наступало. На улицу выходили единицы, и те были уставшие, вымученные. Женщина с ведром, согнувшись, тащилась к колодцу. Старик у плетня сидел на корточках и смотрел под ноги, даже не поднял головы на нас. Мужик в одной рубахе вышел на крыльцо, зевнул, закашлялся и вернулся обратно. Люди двигались, как в воде, с трудом, с остановками, не обронив ни слова.

— Иди, готовь свои травы и давай людям, — сказал я и вышел за забор.

Поле лежало за деревней, широкое, серое в предрассветном тумане. Трава на нём стояла высокая, прибитая росой, с бурыми проплешинами. Вдалеке темнел лес, как щетина. Земля под ногами была рыхлая, в трещинах.

Я вставил в рот два пальца и свистнул. В вышине захлопали крылья. Гамаюн сошла с неба, сделала круг и опустилась на протянутую руку. Когти вошли в кожу, проткнули рукав.

— Что надо тебе, немощный?

— Ты видишь будущее. Мне нужно знать, что будет с этой землёй.

— Хитёр. Спрашиваешь, что будет с землёй, а не с людьми. Потому что людская судьба имеет множество ветвей, а вот судьба земли…

— Либо говори, либо не трать время.

— Хорошо. Но сначала плата.

— Говори.

— Твой палец.

Я поднёс левую руку ко рту, оттопырил мизинец.

— Нет. Безымянный.

Я убрал мизинец, сжал его в кулак. Поднёс ко рту безымянный. Зубы легли на второй сустав. Кожа была холодная, солёная от пота. Я сдавил. Сначала мягко, потом сильнее. Зубы вошли в плоть, прокусили до кости. Хрустнуло. Кровь брызнула на губы, на подбородок. Я сжал челюсть ещё раз, повернул. Палец отошёл с треском, как сухая ветка. Я выплюнул его в ладонь, кровь заливала руку, капала в траву. Протянул Гамаюн. Она взяла палец, запрокинула голову и проглотила.

— М-м-м… Отвратительно, — улыбнулась она, облизнула губы.

— Живее.

Гамаюн подняла голову к небу. Глаза её дрогнули, и чернота в них будто перекатилась, пошла рябью, как вода. Потом стала прозрачной, до самого дна, и в них отразилось небо: светлеющее, сизое, с последними звёздами.

— Скоро поганые придут сюда. Землю сожгут, город поблизости заберут. Будут жечь заживо стариков, детьми колодцы забивать, женщин ловить, насиловать, мужчин резать, как свиней, у них на глазах. Никто им не поможет. Защитник земли, князь, слаб и проиграет битву. На условия ордынцев не пошёл, гордыня не дала, отчего все, кто живут, будут перебиты. Муки ждут их. Таков порядок.

Она медленно опустила голову, посмотрела на меня. Глаза её снова были чёрными, глубокими, как ночь.

— Порядок значит, — я ухмыльнулся. — Я его нарушу.

— Ты только этим и занимаешься. Только платить за это тоже придётся.

— Пусть попробуют взять плату.

— Ты уже знаешь, что с людьми?

— Это Морова Дева. Она собирается выкосить мором жителей, дабы они не перенесли страдания хуже болезни.

— Разве это милосердие?

— Нет, она сеет смерть, как крестьянин сеет зерно. Исполняет природный цикл. Решила забрать их раньше, чем гнев Орды.

— Это… милость? — спросила Гамаюн.

— Такие твари, как она, не способны на милость. Я бы сказал, пытается забрать себе их жизни раньше, чем это сделают поганые.

— Что будешь делать?

— Найду и убью её.

Гамаюн поднялась ввысь. Я подошёл к деревне с краю, встал у плетня. Осмотрел её снаружи: притихшую, серую, с вялыми дымами. Никто не выходил, только где-то глухо бухала дверь, да ветер носил по улице сухую траву.

Сделал глубокий вдох через нос. Воздух вошёл в грудь, прошёл до самого низа. Сквозь запах дыма и гнили я почувствовал, как из-под земли что-то исходит. Будто испаряется, воды в котелке, как дыхание спящего. Слабое, тёплое, поднималось сквозь пласты, сквозь корни, к самой поверхности.

Я опустился на корточки, потом встал на четвереньки. Запустил пальцы в землю. Глубоко, до середины ладоней. Земля была сырая, холодная, но глубже — тёплая. Я раздвинул пальцы, прижал ладони, прислушался.

И услышал пульс кожей своих пальцев. Он шёл через землю, как через живое тело. Медленный, тяжёлый, само нутро, что дышало в глубине. Каждый толчок поднимался в ладони, проходил по рукам, отдавался в затылке.

Я слышал, как шевелится земля, как ползёт крот, торопливо, слепо, как дышит в своих ходах, как осыпаются крупинки с его шёрстки. Как корни деревьев сжимаются и отпускают, как вода сочится по глине тонкими нитями. И под всем этим — пульс. Стук в глубине, разносился по всей земле, от края до края.

Сжал зубы. Жар вспыхнул от бороды, прокатился по лицу, по шее, спустился в грудь и ушёл в живот. Тело затрясло, как от внутреннего ветра. Я вцепился пальцами в землю сильнее, ногти ушли в глину. Живот скрутило туго, до рези. Борода на лице села, укоротилась до колючей щетины, и по коже пошла горячая дрожь.

Из самого низа живота, из-под рёбер, поднималось. Прошло по пищеводу медленно, горячо, как рвотный ком. Горло разодрало, рот сам раскрылся. Меня выгнуло вперёд, и изо рта вышли три круглых яйца. Они упали в землю передо мной, мокрые, в прозрачной слизи.

Каждое было вытянутое, гладкое, с тёмными прожилками по бокам, под оболочкой уже шевелилось. Светлые, почти белые, но в глубине просвечивало тёмное пятно. Они лежали в грязи, слизь на них дрожала, и одно из яиц едва заметно покачнулось.

— Лучше бы я этого не видела, — крикнула в воздухе Гамаюн.

— Ты только что съела палец, — ответил я.

Яйца лежали в грязи, слизь на них мутнела, пузырилась. Одно дрогнуло, пошло трещиной, тонкой, как нить. Скорлупа разошлась сбоку, и оттуда вылезла голова. Маленькая, слепая, с шевелящимися жвалами. За ней тело — бледное, членистое, в редких щетинках. Первые ножки заскребли по земле, вытянулись, толкнули оболочку. Сороконожка выпросталась из яйца, мокрая, мягкая, и сразу принялась жрать. Вгрызлась в землю, втянула в пасть кусок, ещё один, ещё. Челюсти работали как две косы. Следом лопнуло второе яйцо, потом третье. Все три твари извивались, скручивались, впивались в почву и пожирали её, будто только для этого и родились.

Они росли на глазах. Тела вытягивались, сегменты крепли, покрывались бурой броней. Ноги удлинялись, остро, как иглы, цеплялись за землю, рыли. Спины поднялись, засветились мутным отливом. Хребты выгнулись, панцири трещали, растягивались, и твари становились всё шире, всё длиннее. Уже по колено, уже по пояс. Жвалы вгрызались в землю, рыли, пожирали её, уходили вглубь, оставляя за собой извилистые борозды. Земля дымилась под их телами, будто внизу горел огонь. И каждая из сороконожек, извиваясь, шла под деревню, прогрызая путь к тому, что пульсировало внизу.

Они грызли землю, как голодные псы. Жвалы врезались в почву, рвали корни, крушили камни, оставляли за собой широкий, извилистый проход. Тоннель медленно уходил вниз, осыпался по краям. Я смотрел, как он чернеет, как тьма внутри густеет, и оттуда тянет холодом и подземным теплом разом.

Я потрогал щетину. Короткая, жёсткая, как после болезни. Мышцы поднывали, как будто я нёс что-то тяжёлое долгие вёрсты. Я повёл плечами, хрустнул шеей.

Земля наверху дрогнула, стала рыхлой, поползла вниз. Потом затихла. Ещё раз дрогнула. Края дыры начали осыпаться ровнее, как будто изнутри их заглаживали. Потом из черноты показались усы. Длинные, быстрые, они щупали воздух. Следом вылезла первая сороконожка. Она выбралась целиком, мокрая от земли, в бурой броне, с блестящими боками. За ней вторая, третья. Они выползли на поверхность, замерли на краю, извиваясь.

— Хорошо, — сказал я, приготовил софну. — Теперь исчезните.

Сороконожки дрогнули разом. Первая изогнулась, подняла голову и укусила себя за бок. Жвалы вошли в собственный панцирь, с хрустом разорвали сегмент. Из раны брызнуло белёсым. Она рвала себя, отрывала ноги, жрала собственное тело, быстро, остервенело. Вторая свернулась кольцом и впилась в хвост. Хруст. Панцирь лопнул, внутренности вывалились, и она тут же втянула их обратно. Третья грызла себя поперёк, разламывая тело на куски. Земля под ними потемнела от сока. Они пожирали сами себя, не останавливаясь, пока не остались только головы, что ещё двигались, да тающая слизь на траве.

Я влез в тоннель. Сначала на четвереньках, потом лёг на живот. Земля сжимала со всех сторон. Свод нависал низко, задевал спину. Я полз, цепляясь пальцами за рыхлые стенки, и они осыпались, забивались под рукава. Каждый толчок вперёд давался с усилием, как будто земля не пускала, облепляла грудь, давила на рёбра. Дышать приходилось через раз, воздух был спёртый, густой, с привкусом глины. Позади слышно было, как осыпается порода, как будто тоннель за мной закрывался сам собой, медленно, но верно. Впереди — темнота, и только я двигался в ней, как слепой червь.

Чем глубже, тем тяжелее дышать. Локти горели, колени сбились. Я в какой-то момент перестал понимать, ползу я или земля сама несёт меня вниз. Тоннель сужался, потом резко пошёл под уклон. Я съехал ниже, упёрся ладонями, и тут впереди забрезжило. Слабо, синевато, как от гнилушек.

Я выполз на край.

Под деревней открылась пустота. Большая, как площадь, и будто не земля вовсе. Свод уходил вверх. Стены были гладкие, оплывшие, будто земля здесь плавилась и застывала снова. А по всей этой глубине летали светлячки. Десятки, сотни. Синие, зеленоватые, они поднимались от пола к своду, висели в воздухе. Их свет ложился на стены, на влажные камни, на меня. Они освещали всё вокруг ровным, дрожащим сиянием, и в нём было видно, как далеко уходит эта подземная площадь. В темноту, под корни, под всю деревню.

Глава 3. Разум

На потолке вниз головой висела женщина. Обнажённое бледное туловище в талии перетекало в телесные щупальца — формы живого пышного платья, лишь красный мак местами украшал их. Они присосались к потолку и сокращались, концы уходили в землю.

Я спрыгнул вниз, протянул софну вперёд. Она смотрела на меня белыми глазами. Бледная кожа покрыта синими венами, волосы напоминали те же щупальца с цветами. Губы красные, яркие.

— Как ты сюда попал? — улыбнулась она, руками прикрыла грудь. — Ты не из этой деревни.

Я пошёл вдоль стен. Светлячки разлетались от шагов и сбивались в облака. Я смотрел под ноги, на свод, на то, как щупальца Моровой Девы входят в землю. Они прорастали сквозь породу, уходили вверх и в стороны, тянулись слепо, как корни. Вокруг них земля темнела, становилась рыхлой. Каждое щупальце шло под селение, расходилось под домами, под дворами, под колодцем. Я кожей чувствовал их ход.

Здесь пахло цветами. Тяжёлый, сладкий дух, как от поля маков в полдень, когда воздух уже не движется. Под землёй этот запах не таял, а стоял густо, липко, как сироп. К нему примешивалось нечто сырое, тёплое, как от парного молока и размятой травы. От Моровой Девы несло этой сладостью, волнами, до дурноты.

Щупальца пульсировали. Каждое отдельно, в своём ритме. То сжимались, то растягивались, и по ним пробегала дрожь, как по венам. Под бледной кожей переливалось тёмное, густое, и это тёмное шло снизу вверх.

— Эй ты, я с тобой говорю…

Я подкинул в руке софну. Развернулся. Бросил лезвием вперёд. Лезвие пробило грудину, вышло сзади с влажным треском. Дева застыла с открытым ртом, воздух застрял у неё в горле.

Кровавые пальцы схватились за лезвие. По древку, по её руке, по бледной коже потекла синяя кровь. Она шла изо рта — густая, тёмная, как чернила. Стекала по подбородку, по груди, по животу, капала вниз, на земляной пол. Щупальца на потолке дёрнулись разом.

— Ты… ты… — цедила она. Отростки одно за другим выходили из-под земли, свисали с потолка, извивались, как потревоженные змеи. — Как ты посмел…

Она рухнула с потолка тяжёлым, мокрым телом, завалилась набок, задёргалась. Софна торчала у неё из груди, древко ходило с её судорогам. Издав пронзительный, девичий визг притихла.

Я подошёл ближе. Тело её лежало в синей крови, бледное, с распахнутыми белыми глазами. Кожа уже обвисла, будто вся влага ушла из неё. Вены посинели, губы раскрылись, мокрые, яркие до последнего.

Я схватился за древко, ногой упёрся ей в горло, дёрнул. И тут меня рвануло за ногу. Щупальце обвило до колена, сжало, дёрнуло в сторону. Софна выпала из рук, покатилась по земле. Её туловище поднялось, как на верёвках. Она завопила, схватила мои руки. Лицо исказилось: рот растянулся до ушей, глаза выкатились, белые, с лопнувшими прожилками, щёки ввалились, кожа на лбу пошла складками. Из глотки вырвался долгий, мокрый визг.

— Ты сгниёшь!

Я попытался вырваться. Руки не слушались. Её ладони обхватили мои запястья, и от них пошёл жар. Глубокий, плотный, он заходил под кожу, разливался по венам, жёг изнутри, как кипяток. Я чувствовал, как по рукам, от ладоней, поднимается боль. На коже стали вспухать язвы. Одна, вторая, третья. Мокрые, багровые, с жёлтым ободом. Они покрывали руки от ладони до плеча, шли выше, по шее, как будто кто-то выжигал их изнутри. Дышать стало тяжело, горло сдавило, каждый вдох шёл со свистом. Грудь сжало, и в ней что-то булькало.

Тело обвил другой отросток. Сдавил поперёк. Я услышал хруст, не сразу понял, что это мои рёбра. Боль прошла насквозь, от позвоночника к груди, и дыхание сорвалось.

— Сдохни! — она рванула щупальцем, и меня отбросило в сторону.

Я покатился по земле. Язвы нарывали, лопались, сочились сукровицей. В боку кололо при каждом движении. Левая рука висела, как чужая. Во рту стоял вкус земли и собственной крови. Светлячки расплывались перед глазами в мутные пятна.

Я лежал на боку. Тело не слушалось. Ни рук, ни ног, ни пальцев — будто всё, что ниже головы, залили глиной. Голова завалилась набок, щека вжалась во влажную землю. Я смотрел, как она поднимается.

Морова Дева встала. Не спеша, шатаясь, как будто тело ещё помнило смерть. Повела плечами. Кожа на ней пошла рябью, стала подтягиваться, разглаживаться. Морщины уходили, складки расправлялись, лицо наливалось прежней бледной гладкостью. Грудь поднялась, округлилась, натянулась. Синие вены на руках проступили ровнее, будто кто-то прочертил их заново.

Она не обращала на меня внимания. Склонилась к ране в груди. Пальцами раздвинула края, посмотрела внутрь. Потом подняла одно щупальце, толстое, как рука, и вставила его конец в дыру. Оно вошло с чавканьем, прижалось, затвердело. Кровь перестала течь. Синие потёки всё ещё остовались на коже, и она смахнула их ладонью, как воду.

Я дышал через силу. Горло сдавило, в груди что-то ходило, будто осколки. Она закончила, провела по волосам, встряхнула их, и маки в них раскрылись снова. Живые, красные.

Я медленно выдохнул. Воздух вышел с хрипом, но грудь отпустило. Щетина на лице дрогнула и стала уходить, втягиваться под кожу, оставляя её гладкой, тёплой. По телу прошла приятная волна, как от горячей воды, пущенной по жилам.

Язвы начали сходить. Сначала края их стянулись, как раны, что зашивают изнутри. Кожа сомкнулась, покраснела, потом побледнела. Гной и сукровица впитались, будто их и не было. Одна за другой язвы закрывались, выравнивались, пропадали, не оставляя рубца.

Под рёбрами хрустнуло. Внутри, глубоко, кость встала на место. Ещё хруст. Я чувствовал, как рёбра срастаются, как возвращается опора грудной клетки. Дыхание стало глубже, полнее. Каждый вдох распирал грудь, как новая кожа на старом мехе.

По телу разлилась бодрость. Она шла от груди к рукам, к ногам, к затылку. Мышцы наливались, суставы распрямлялись. Я пошевелил пальцами. Сжал кулак. Поднял голову. Светлячки снова стали чёткими, ясными, как угли. И я, упёршись ладонью в землю, начал подниматься.

— Что это значит? — она вытянулась вперёд, собрала отростки к себе, как подол.

— Ты не умерла, — я встал на ноги. Поднял софну, покрутил в руке. С лезвия капала синяя кровь. — Хотя я поразил твоё сердце. Тварь, которая обретает плоть, уязвима.

— Я богиня, — усмехнулась Дева. Руками провела по телу. — Ты ведь тоже не человек. Не думал ли ты, что так просто убьёшь меня, пронзив сердце? Я бессмертна, как сама природа. Ты даже не знаешь, против чего вышел. Против порядка вещей.

— Или, может, у тебя несколько сердец? — я указал остриём на каждое щупальце. — Я слышу, как они бьются на концах. Что будет, если вырву все восемь?

— Попробуй, — прошипела Дева.

Щупальца взвились разом. Все восемь, как плети, рванули вперёд. Я ушёл в сторону, софна рассекла воздух перед собой. Один отросток пролетел у виска, второй хлестнул по плечу, сбил с шага. Они вытяшивались, меняли форму и длину. Я перекатился через спину, вскочил, рубанул наотмашь. Лезвие снесло кончик щупальца, синяя кровь брызнула на землю, зашипела.

Они охватывали с двух сторон, как живой капкан. Одно обвило древко, рвануло вниз. Я ослабил хватку, шагнул к ней, развернулся, выпустил софну из левой руки, подхватил правой и срезал отросток у самого плеча Девы. Она взвизгнула, отшатнулась.

Ещё один удар пошёл сверху. Я упал на колено, пропустил его над головой, рубанул по дуге. Ещё одно щупальце ушло в сторону, как обрубленная верёвка. Она била быстро, но уже не вслепую.

Меня снова опутали. На этот раз два сразу, стянули ноги, потянули в разные стороны. Я не стал рваться. Уперся древком в землю, толкнул себя вверх, вывернулся, перехватил софну обратным хватом и ударил сверху вниз, разрубив одно из щупалец у основания. Другое ослабло. Я выдрал ногу, откатился, встал.

По лицу текла её кровь. Она смотрела на меня сцепив зубы. Щупальца дёргались, как змеи, которым некуда деться. Я перехватил софну.

— Осталось четыре, — сказал я. — Чувствуешь забвение?

— Кто ты такой? — она вытерла с губ свою кровь пальцем, пришипела. — Как ты смеешь мешать мне?

— Это сделка. Мне нет до тебя дела.

Она вытянулась, оттолкнулась щупальцами от земли и рванула ко мне, брюхом по земле. Два отростка вышли по бокам, метя в бока. Я прокрутил софну, срезал одно, повернулся ко второму, рубанул наискось. Синяя кровь брызнула на грудь, на лицо. Но она уже была рядом. Вцепилась в плечи пальцами, повернула меня к себе. Рот раскрылся. Челюсть отвисла до груди, как у гадюки. Из горла выползло нечто цветочное, алое, с чёрными вкраплениями. Органические лепестки расцвели, раскрылись, и из самой сердцевины вырвалась чёрная пыль.

Она попала в нос, в рот. Вкус был сладкий, горький, как маковая пыль, что оседает на языке и душит. Я вдохнул — и мир поплыл. Изображение её размазалось, светлячки растянулись в светящиеся полосы. Земля ушла из-под ног, и я провалился.

Я стоял в лесу из костей.

Деревья уходили вверх, чёрные, голые, из рёбер и хребтов. Ветвями торчали пальцы, суставы, расколотые черепа. Земля под ногами была серая, как пепел, и из неё повсюду торчали руки. Они шевелились, скребли почву, ломали ногти, тянулись вверх, как слепые ростки. Воздух стоял мёртвый, без ветра, без запаха. Скрежет — сотни рук скребли землю.

Я сделал шаг. Под ногой хрустнуло. Это была грудная клетка, вросшая в землю. Ещё шаг. Из почвы высунулось лицо, без глаз. Впереди, между костяными стволами, висела луна — мутная, жёлтая, как гнилой глаз.

— Почему ты ещё жив? — из земли появилось человеческое лицо, без глаз, носа и ушей. — Иди к забвению.

— Только слабые цепляются за жизнь, — голоса становились ярче, появлялись новые, простирались повсюду.

— Ваше время прошло. Дай ей убить себя.

Позади меня стоял стол. Я услышал запах тёплого хлеба, топлёного молока, печёной репы, мёда и сушёных трав. Запах плыл по мёртвому лесу, как живой. Я моргнул.

И уже сидел за столом.

Дом был старый, сложенный из брёвен, с низким потолком и волоковым оконцем, затянутым мутным пузырём. В углу — очаг из камней, по стенам — пучки трав, глиняная посуда, костяные гребни, обереги из птичьих лапок. Пол земляной, утоптанный, местами прикрытый шкурами.За окном, за тонкой кожей пузыря, угадывался серый, но тёплый день.

Напротив сидела она. Моровая Дева, но другая. Руки и ноги, лицо, грудь — всё человеческое. На ней было цветочное платье с вышитыми маками и широкими рукавами. Волосы как колосья, светлые, перехваченные красной нитью. Глаза зелёные, щёки розовые. Она улыбалась. Рукой подпёрла подбородок, другой пододвинула ко мне тарелку.

— Скушай. Ты устал, ты голоден, у тебя был долгий путь.

В тарелке лежала каша. Тёплая, густая, с масляной каплей посередине. От неё поднимался пар, пахло зерном и печным дымом.

Я остановил дыхание. Сердце замерло, потом ударило глухо, через силу. Я сидел, не двигаясь, и тело начало меняться. Сначала ладони, что лежали на столе: кожа на них высыхала, стягивалась, шла морщинами, как земля в засуху. Пальцы худели, ногти желтели, трескались. По рукам, по жилам испарялась влага. Я чувствовал, как внутри гаснет тепло, как мышцы сохнут, прилипают к кости. Лицо стянуло, щёки впали, губы сжались, стали тонкими. Шея ослабла, голова потяжелела. Даже воздух, что застрял в лёгких, стал холодным, как из склепа.

И в этой тишине, в этой сухости, в голове проступило тепло. Одно пятно, как от солнца. Оно расплывалось, жгло затылок. Реальность рядом с ним задрожала, пошла трещинами, как пересохшая глина. Сначала у краёв, потом ближе, по стенам, по столу, по её лицу. Всё трещало по швам. Дом расходился, как старая шкура. Мир лопался, слюдой осыпался вниз.

Тело распадалось. С рук кожа отсыпалась, как прах, а с лица — клочьями. И в то же время, как сквозь трещину в этом мире, проступало другое. Я медленно видел перед собой цветок, что тянется из глотки Моровой Девы, и ощущал своё тело, что висит в её щупальца и чувствовал её хватку.

Под опадающей кожей проступили чёрные когтистые руки с кривыми, длинными пальцами. На локтях — чёрная шерсть, жёсткая, как щетина. Из глазниц вытекло то, что ещё оставалось, и вверх рванули рога, кручёные, тёмные, как корни. Лицо потянуло вперёд, челюсть удлинилась, щёки провалились, и через мгновение я уже не чувствовал на себе самим собой. Уши вытянулись, заострились. Язык вывалился из пасти, длинный, чёрный. Тело налилось мраком, зрение изменилось. Всё вокруг пропало, осталась только тьма, и в этой тьме — тело Девы, подсвеченное изнутри.

Я видел её вены, как древесную сеть. Видел мёртвое сердце в груди, неподвижное, как комок старой глины. Видел, как синяя кровь перекачивалась по четырём щупальцам, толчками, из-под пола в тело, обратно. Из неё уходила красная дымка, слабая, дрожащая, как пар над раной. Пахло страхом. Густой, кислый запах.

Она попятилась. Рот её ещё был раскрыт, цветок в глотке дрожал. Моя лапа рванулась вперёд, вошла ей в рот, сомкнулась на стебле. Я вырвал цветок. Кровь хлынула из горла, залила грудь, пошла волной. Она заверещала, попыталась убрать щупальца. Но мои длинные пальцы на ногах уже вцепились в них, рвали, отрывали от земли. Я укусил её в шею. Ровные зубы вошли в плоть, дошли до позвонков. Я сдавил. Треск. Я чувствовал, как её кость ломается на зубах, как что-то хрустит и оседает. Голова её запрокинулась, тело упало замертво.

Она падала, но я не отпускал. Длинный хвост взвился, обрушился на два оставшихся щупальца, вошёл в них, передавил. Раздавил оба, они опали, расползлись по полу, как выпотрошенные. Дева рухнула. Я принялся рвать её на части. Щупальце за щупальцем, отрывая от тела, от потолка, от земли. Синяя кровь заливала всё вокруг. Я рвал, пока не осталось только мёртвое тело на земле, бледное, искромсанное, с открытыми белыми глазами.

Рёв вырвался из меня. Я рванул на четвереньках по земле, разгоняя светлячков. Потом вцепился когтями в стены, полез вверх. Когти рвали землю, оставляли борозды. Я полз по своду, как по полу, и чувствовал: где-то наверху дышат. Тёплое, живое дыхание, далёкое, но ясное.

Я сорвался. Упал вниз, ударился спиной, но тут же снова вцепился в стену. Полез в нору. Тело моё было слишком большое для неё, но я втискивался, ломал свод плечами, заваливал за собой проход. Рога не проходили, бурлили землю. Брыкался, скрёб лапами, прогрызал путь. Земля набивалась в пасть, в шерсть, под когти. Тоннель сжимал, но я продирался, как червь, всё выше и выше, пока не вырвался наружу.

Тьма. Ночная, прохладная. Я слышал всё разом: дыхание людей в домах, стук их сердец, скрип ставень, мышь под полом, сову на опушке. И на окраине — тело. Человеческое. Одно.

Я бросился к нему. Лапы били по земле, как молоты. Он не успел обернуться. Я вцепился в спину, внёс его в землю. Он закричал визгом, тонко, по-заячьи. Я завалил его, сдавил виски лапами до крови. Он бился подо мной.

Потом он зевнул. Широко, до хруста челюсти. Изо рта его полился свет. Белый, тёплый, как утренний. Он лился мне в лицо, в пасть, в глаза. Тело подо мной стало иссыхать, как будто свет выпивал его. А моё тело начало меняться.

Шерсть втягивалась, когти укорачивались. Лапы теряли звериную силу, пальцы становились человечьими. Рога уходили в череп, лицо стягивалось, челюсть возвращалась. Я чувствовал, как тело сужается, как кости перестраиваются, как кожа натягивается заново. Дыхание рваное, сердце бьётся уже в человеческом ритме. И я, стоя на коленях над высохшим телом, провёл рукой по лицу. Оно было гладким. Своим. В глазах потемнело, я рухнул.

Глава 4. Перья

Темно. Ни зги. В воздухе плыл густой запах цветов, сухих трав, кореньев. Пахло ромашкой, полынью, мятой, терпим, рядом ломали стебли и растирали их в пальцах.

Слышал ступку, камень о камень. Рядом шаги. Мягкие, босые, по земляному полу. Шуршание — ощипывают листья, ломают стебли. Звякнул котелок, его бросили на пол с железным стуком.

Слушал, как возятся рядом, как пересыпают сухую траву, как трещит огонь в очаге и вода в котелке закипает поднимаясь к краю.

Я лежал на мягком. Подо мной шкуры, тёплые, пахли домом. Потолок низкий, стены тёмные, тесные, как нора. В носу всё ещё стоял запах трав и дыма.

Кто-то окунул пальцы в мазь. Зелёный, острый запах пробил нос. Чистотел и сало, наверное немного мёд. Пальцы едва коснулись кожи, тёплые, лёгкие, как дыхание.

— Стой, — я открыл глаза.

Надо мной наклонилась рыжая знахарка. Железный кулон свисал с её шеи, лёг мне на грудь, холодный. От неё пахло лавандой. Она прикусила губу, сосредоточенно прищурилась, будто я был не человеком, а раной, которую надо осмотреть до конца.

Язв на её руках не было. Кожа чистая, гладкая, только рыжие волоски на предплечьях, как позолота. Она держала пальцы на весу.

— Я хочу помочь, — сказала она.

— Не нужно, — я встал, опёрся руками о край лежанки. Осмотрел свои руки. От меня несло шерстью. Щетина выступила на щеках и подбородке, жёсткая, чёрная. Одежды на мне не было. Глаза знахарки уставлены на мою грудь. Рваная рана зажила, но кожа в этом месте была светлее, будто натянули сверху, как заплату.

— Ты правда… Чернобог? — спросила она.

— Моё имя Сварг, и тут мои дела закончены.

Я одевался. Рубаха, порты, пояс.В углу увидел свою софну и меч.

— Кто достал мои вещи?

— Люди говорили, птица сбросила их на крышу. Большая.

— Вот как.

Я закинул меч за спину. Знахарка подошла сзади и провела рукой по ножнам.

— На рукояти письмена, — сказала она тихо. — И на ножнах. Я такие видела только на старых камнях у реки. Там и боги, и звери, и люди с рогами. Тут тоже: птица с человечьим лицом, змей, что сам себя ест, и всадник на волке.

Она убрала руку.

Я повернулся и увидел её лицо. Рыжие волосы, собранные кое-как, пучком, с прядями у висков. Светлые веснушки по носу и щекам. Глаза зелёные, с острым блеском. Губы обветренные, подбородок чуть вздёрнут, будто она всегда знает чуть больше, чем говорит.

— Ты сказала людям провести ритуал.

— У меня не было выбора. Мор пожрал бы всех без тебя.

— Откуда у тебя такие знания?

— Их недостаточно, чтобы справиться с Моровой Девой.

— Все видели, что случилось с тем, кого я…

— С батюшкой? — перебила она. — Я сказала, что ты вытащил его из-под земли. Таким.

— Это ложь.

— Оставь людям надежду на чудо.

— Их всех вырежут в скором времени. Ордынцы.

— Не только их, но и многих других. Если никто не остановит нашествие.

— Есть вещи, которые должны случиться.

— Но тебя они не касаются, так ведь? — она чуть улыбнулась.

— Ты играешь с огнём, девочка, — я поправил пояс. — То, что я забрал души двоих, не останется тайной. Я украл их не только у Мары.

— Ты спас на моих глазах целое селение. Что бы ты ни сделал, это намного больше, чем любые молитвы и требы.

Я вышел на улицу. Погода стояла солнечная. Свет заливал дворы, крыши, пыльную дорогу. Люди бродили живее: женщина несла корзину с яблоками, мужик колол дрова, дети гоняли куриц, на лбу у них ещё были мокрые повязки.

Веселина вышла следом.

— Посмотри, — сказала она, поставила руки в боки, улыбнулась. — Это настоящее чудо. Ещё вчера все готовились к смерти.

— Рано или поздно она придёт за всеми. Такая короткая жизнь не имеет значения. Сегодня ты умрёшь или через год. После тебя ничего не останется, даже праха, а вскоре и памяти.

— Поэтому она так ценна, — Веселина поправила походную кожаную сумку на плече. — Ну что, идём?

— Не говори, что ты собралась со мной.

— Ты произвёл на меня впечатление. Я всю жизнь борюсь с болезнями, мором, успокаиваю духов и буйных домовых, но такое вижу впервые. — Её зелёные глаза горели, а улыбка ползла до ушей.

— Ложь.

Она чуть прищурила зенки, надула губы, зрачки посмотрели вверх.

— Предсказание.

— Какое? — спросил я.

— Что найду я ни человека, ни чудище, ни мёртвого, ни живого. И будет он как свет во тьме, очищать черноту и плату брать самым дорогим, — сказала она. — И должна я буду спасти тебя.

— Спасти? — усмехнулся я. — Меня? Ты не знаешь, что тебя ждёт. Однако твои навыки могут потребоваться. Моё тело имеет склонность к разрушению, голоду и боли. Но я не обещаю, что ты выживешь.

— Большего я и не прошу, — она пошла вперёд. — Идём. Я знаю место, где ты нужен.

Мы пошли промеж дворов. Дома стояли кособокие: где-то стучал топор, где-то баба выбивала половик, в огороде пололи гряды. Ребятишки носились вдоль плетней, куры разгребали пыль, пёс лениво зевал на солнце.

У выхода собрались жители. Теснились, перешёптывались. Вперёд вышел старик, упал на колени. Рядом с ним стояла девочка, лицо ещё бледное.

— Великодушный Сварг, благодарю вас, благодарю! Вы спасли нас. Мы будем требы проводить Чернобогу. Каждый месяц благодарить о спасении. Все наши поколения будут чтить и помнить о его милости.

— Хорошо. Только Чернобог не помогает за обычные мольбы, — улыбнулся я. Подошёл к девочке, положил ладонь на голову, взъерошил волосы.

— Все мы за что-то платим, и иногда плата эта не нужна никому, и ответа на неё нет. Батюшку жаль да благословит господь его душу, — старик подошёл к Веселине, взял её за руки. — Дорогая моя, тебе всегда мы будем рады. Добрейшая душа. Никогда не забудем.

— Ну хорошо, я проверю, — ответила она.

К нам подошла женщина с мешком. Протянула его Веселине, затараторила, что там яйца, молоко парное, мясо и денег немного, что наскребли.

— Это тебе, Веселина, — сказала девушка.

— Эй, Сварг, брать этот мешок? — Веселина повернулась ко мне.

— Ты его утащишь?

— Ах вот как ты заговорил, — она почесала затылок, улыбнулась криво девушке. — Так много не утянем, уж прости.

Она покрутилась, оглядела дворы. И показала рукой на один из домов. Там сушилось платье. Зелёное, яркое, как свежая листва. Она показала на него пальцем.

— Вот это. Хочу то платье.

Жители переглянулись. Старик подошёл к своим, зашептался. Из толпы вышла молодая девушка, надула щёки. Подошла к верёвке, отцепила платье, понесла Веселине. Отдала не глядя и ушла обратно.

Веселина рассматривала его с восторгом. Платье было длинное, зелёное, с вышивкой по подолу и рукавам, тонкая шерсть, лёгкое. По краю шла красная нить. Она гладила его по рукавам, прикидывала к себе, не могла оторвать глаз.

— Это где ж ты такое взяла? — произнесла Веселина, рукой поглаживая ткань.

— Жених подарил, — девичий голос из толпы.

— А где жених твой?

— Помер.

— Вот незадача, — протянула знахарка. — Но я возьму, ты не против?

— Забирай. Он всё равно гулял на стороне, — ответила девушка.

Крылья забились наверху. Гамаюн кружила над нами, как вырез в небе. Белое перо медленно падало сверху, крутилось в воздухе, легло на дорогу у моих ног.

— Пора, — я прошёл через жителей, шагал быстрее.

— Подожди! — Веселина бросила вслед. — Я хотела надеть сначала!

Я зашёл в лес. Тишина накрыла разом, как будто за спиной закрыли дверь. Ни птиц, ни ветра, ни далёких голосов. Шагал по прелой листве. Деревья старые, с тёмной корой. Солнце едва пробивалось, ложилось пятнами на мох и сухие папоротники. Ветки висели низко, цеплялись за плечи, как руки. Впереди стволы смыкались, и тропа уходила в зеленоватый полумрак.

— Стой! — Веселина бежала за мной, край зелёного платья торчал из сумки. — Куда ты собрался?

— Подальше отсюда, — ответил я.

— Я же сказала тебе, что знаю, где ты нужен…

— Попалась! — рядом с Веселиной, как призрак, спикировала Гамаюн. Захохотала, когтями вонзилась в землю.

Знахарка закричала и упала. Перебирала ногами по земле, отталкивая себя к стволу дуба. Пальцем показала на птицу.

— Это… птица с женской головой!

Гамаюн продолжала смеяться.

— Она со мной, — сказал я. Подошёл к птице и закрыл ладонью ей рот.

Гамаюн цапнула зубами за руку, взлетела и села на ветку над головой Веселины. Девушка перебралась на другое место.

— Поверить не могу… — проговорила Веселина.

— Что, никогда не видела такую красавицу, как я?

— Вовсе нет… то есть да… то есть… — знахарка встала на ноги, отряхнула платье. — Ты ведь Гамаюн. Вестница богов. Ты знаешь всё, что было и будет. Это так?

— Так, — подняла выше голову птица.

Веселина подошла ближе, опустилась к ней.

— А ты можешь сказать, что меня ждёт?

— Зачем тебе?

— Хочу знать кое-что…

С неба стали падать белые перья. Медленно, как первый снег, ложились на листву, на плечи, на зелёное платье. Я поймал одно. Белое, с серебряным отливом.

Солнце засияло ярче, будто кто-то раздвинул тучи. Я посмотрел наверх, в сторону селения. Из самого неба летело нечто. Строго вниз. Яркое, как выпавший из руки бога уголёк. Хвост за ним горел, расходился белым и серебряным, распадался на искры, что не гасли. Оно шло ровно, беззвучно, и от него дрожал воздух. Я вскинул софну в руки, схватил зубами алое тряпьё и завязал узел, чтобы не колыхалось.

— Что это? — всматривалась в небо Веселина. Ладонь прижала ко лбу, прикрывшись от света.

Гамаюн вспорхнула, схватила лапами за древко, вырвала из руки и поднялась над нами.

— Нет. Нам надо уходить, ты ещё не отрастил бороду, — сказала она.

— Рано или поздно мы встретимся, — ответил я.

— Конечно. Не стоило тебе красть душу того святоши. На него не было сделки, — фыркнула птица.

— У меня не было выбора, я не рассчитал силы на Морову Деву.

— Я видела, что могло случиться. Если хочешь остаться бешеным зверем, как все твои сородичи, то продолжай в том же духе. Мы уходим отсюда. — Гамаюн скинула софну. Я поймал и ещё раз посмотрел на свет в облаках.

— О ком вы говорите? — спросила Веселина.

— А ты думаешь, отчего мы все тут, в лесах да болотах? — усмехнулась птица. — Уходим, я поведу. Доверьтесь мне. — Стой. Сначала, я переоденусь…

Мы шли через лес уже несколько часов. Сначала тропа была различимой — утоптанная зверем, примятая человеком, с редкими зарубками на стволах. Потом и она растворилась в подлеске, ушла в папоротник, в мох, в бурелом. Гамаюн вела по каким-то своим приметам: то срывалась вперёд, то кружила над кронами, то вдруг падала ниже, проносилась между стволами чёрной тенью и снова уходила вверх.

Я шёл первым. Софна лежала на плече, ржавый меч бил по спине. Веселина поспевала сзади. Её зелёное платье то и дело цеплялось за колючие кусты, и она, не останавливаясь, дёргала подол, шипела от недовольства. В сумке у неё уже лежало несколько пучков трав, сорванных по пути: она не могла пройти мимо зверобоя, мяты или дикого лука, чтобы не срезать стебель и не спрятать его в холстину.

На болотах стало хуже. Земля сначала зачавкала под сапогами и ноги пошли вглубь. Туман поднимался от кочек, цеплялся за стволы, висел над трясиной. Гамаюн летела низко, почти касаясь крыльями мха, и кричала:

— Сюда! На эту кочку! А теперь на ту! Не останавливайся, немощный!

Я шёл, не глядя под ноги. Кое-где доски, что были брошены прежними путниками, прогнили и уходили в чёрную воду. Веселина за спиной прикусывала губу, прикидывала, куда поставить ногу, и шла. Один раз она всё-таки провалилась по колено. Я остановился, подал руку. Она ухватилась, дёрнула себя из трясины с чавканьем, вытерла сапоги о кочку.

— Спасибо, — сказала она.

Дальше вышли к реке. Вода тёмная, быстрая, с белыми бурунами у камней. На том берегу чернел ельник. Гамаюн перемахнула реку одним крылом, села на ветку и принялась чистить перья.

— Тут брод, — сказала она. — Идите по камням, что выше по течению.

Меж камнями пенилась вода. Я пошёл первым, не снимая сапог. Веселина сбросила сапоги, связала их за уши и повесила на шею. Ступни её побелели от холода, но она ступала осторожно, разводя руки в стороны, как цапля. На середине реки её качнуло. Она всхлипнула, но удержалась.

— Ловкая, — кинула Гамаюн с ветки.

— Молчи, птица, — отозвалась знахарка.

На том берегу она села на траву, растёрла ступни, обулась. Гамаюн уже снова поднялась в воздух и ушла вперёд, к синеющей кромке леса.

Потом пошли по суше, и идти стало легче. Берёзы стояли белые, светлые, листва шелестела. Веселина отстала — сперва на несколько шагов, потом на десяток. Я слышал, как она возится в кустах, что-то срывает, ломает ветки. Потом нагнала, рот у неё был перепачкан чем-то тёмным.

— Ты чего ешь? — спросил я.

— Черника, — ответила она, разжёвывая. — Сладкая. Хочешь?

Она протянула горсть. Ягоды были мелкие, тёмные, с сизым налётом. Я взял одну, поднёс к губам, попробовал. Вкус был сладкий, с лёгкой кислинкой, и пахло летом.

— Вкусно, — сказал я.

Веселина засмеялась, сунула в рот ещё горсть и пошла вперёд, обгоняя меня.

К вечеру лес начал темнеть. Сначала потемнели вершины, потом стволы, потом воздух между ними. Солнце садилось за деревьями, разливало по небу рыжий, почти красный свет. Он ложился на мох, на корни, на спины. Тени вытянулись, стали длинными, слились в одну. Птицы замолчали одна за другой. Где-то далеко заухал филин.

Гамаюн спустилась ниже, села на плечо. Когти легко вошли в ткань.

— Ещё немного, — сказала она тихо. — Нас встретят.

Лес поредел. Впереди, за стволами, блеснул свет. Я остановился. Веселина догнала его, встала рядом, придерживая сумку.

— Кто там? — спросила она.

— Скоро узнаешь, — ответила Гамаюн. Поляна открылась перед нами, словно лес сам расступился, выпуская путников в круглую, залитую вечерним светом прогалину. Трава здесь была ниже, примята ветром, пахло сухой земляникой и нагретой сосновой корой. По краям, как стражи, стояли старые ели, а между ними, в самом центре, догорало невидимое солнце.

Подул лёгкий ветерок. Тёплый, неслышный, он прошёл по траве, тронул подол зелёного платья, шевельнул перья на крыле Гамаюн. И в этом дуновении, как по негласному знаку, в трёх шагах от нас проявилось существо.

Оно было высокое, соразмерное человеку, но всё его тело — с головы до ступней — обтягивала гладкая, тугая кожа. Ни волос, ни ногтей, ни губ, ни бровей. Только белёсая, натянутая на кости плоть, как если бы с человека сняли лицо и оставили лишь оболочку. На месте глаз темнели впадины, тени перетекали друг в друга. Пальцы длинные, перепончатые, сжимали древко факела. Огонь на нём не дрожал, хотя ветер всё ещё гулял по поляне.

Веселина ахнула и отступила за мою спину. Прижала руки к груди, вцепилась пальцами в сумку.

— Кто это?

— Встречник, — ответил я, не оборачиваясь. И посмотрел на Гамаюн. — Зачем ты привела меня сюда?

— Он преследует разбойников, что загубили его семью. Его отчаяние выло за несколько вёрст. Он может только ходить за ними, смотреть, но не может навредить. Если ты отомстишь, он отдаст свою измученную душу.

— Так не пойдёт. Его душа испорчена ненавистью. Она проклята и зацепилась за этот мир.

— Ох, кого-то он мне напоминает, — усмехнулась птица.

Встречник всё это время стоял неподвижно. Потом медленно, как во сне, склонил голову набок. Кожа на шее натянулась, собравшись складками. Он опустился на колени, не сводя пустых впадин с моего лица. Огонь в его руке качнулся и стал ярче. А затем он протянул вперёд обе руки — ладонями вверх, как просят подаяние. Перепончатые пальцы дрожали.

— Оно умоляет, — прошептала знахарка.

— Если ты возьмёшь проклятую душу, никто не заметит её пропажи, — негромко сказала Гамаюн, переступив когтями по моему плечу. Я стряхнул её.

Затем подошёл. Опустился на одно колено напротив существа, так, что наши лица оказались напротив друг друга. Смотрел в бесформенную гладь, в тёмные впадины, где нет ни глаз, ни боли, ни надежды.

— Я заберу твою душу. Ты понимаешь?

Встречник кивнул.

— Знаешь где они? Он встал и указал путь.

Глава 5. Судьба

Встречник вывел нас на тропу. Утоптанную повозками, изрезанную следами. Земля на ней была голая, твёрдая, как камень. Колёса оставили глубокие борозды, копыта выбили ямы, по краям — конский навоз, сломанная ось, клочья сена. Вдоль тропы росли высокие сорняки, прибитые пылью. Кое-где из земли торчали старые верстовые камни, поросшие мхом, с выщербленными боками.

— Я никогда не была в этих краях, — сказала Веселина.

— Мы идём далеко на юг. Тамошние места отличаются от северных княжеств, — ответила Гамаюн, пролетая над головой.

— А что это за княжество? — спросила девушка. — И кто князь?

— Ветроборье, — сказала птица. — Здесь нет князя.

— Что с ним стало? — спросил я.

— За ярлыком поехал в степи. Там и пропал.

На обочине стояла пустая телега. Разваленная, кособокая, с треснувшим колесом. Оглобли лежали на земле, задранные вверх. В досках застряли обломки стрел, по краю кузова тянулась засохшая кровь. Тёмная, впитавшаяся в дерево, с чёрными мухами, что ещё кружили над ней.

Рядом лежало тело. Гниющее, раздутое. Стрела пробила спину, вышла под ключицей. Руки так и сжимали поводья, пальцы свело намертво. Кожа на лице почернела, губы растянулись.

Конь лежал в упряжке. Бок вспорот, язык вывален. И пять стрел. Все в голову. Одна вошла в глаз, другая в ноздрю, третья пробила щёку насквозь, остальные торчали из шеи и лба. Пахло падалью. Тяжёлый, сладковатый запах, что оседает в горле и не уходит.

Я вырвал стрелу из коня, потом вторую с его головы. Древки были разные: одна лёгкая, с узким наконечником, оперение из серых перьев. Другая тяжелее, древко толще, наконечник широкий, с зазубриной. Я повертел обе в руках.

— Степняки… и наши, — сказал я.

Телега была пуста. Старая, рассохшаяся. В щелях виднелись остатки какой-то мелочёвки: битые горшки, пустые короба, рассыпанное зерно, тряпьё. На дне — след от бочонка, что стоял, да пара мотков верёвки.

— Грабили? — спросила знахарка. — Вряд ли вёз что-то ценное... Да и убивать его. Можно было просто...запугать?

Встречник стоял спиной, с факелом в руке, дальше по дороге. Небо затягивало тучами. Серыми, с рваными краями. Солнце ушло, свет стал плоским.

— Гамаюн, ты сказала, что князь пропал. Но кто правит вместо него? — я поднял голову. Птица кружила над телегой.

— Жена его, Афонья, и Бурчак, жених из Орды.

Вдалеке зазвенел гром. Глухо, как будто кто-то прокатил бочку по небу. Сверкнула молния, ветвистая, на миг высветила край леса. Похолодало. Ветер потянул сыростью, и вдали, за холмами, проявился дождевой след — серая стена ливня, что поливала землю.

— Промокнем, — сказала Веселина, скрестила руки и приподняла плечи.

Встречник пошёл вперёд, уводя нас дальше. Поля по обе стороны были бедные, с тощей рожью. Леса вырублены, пни торчали, да редкие кривые берёзы жались к обочине. Земля под ногами стала глинистой, скользкой. Ветер гнал по дороге пыль и сухие листья.

Вдалеке виднелся дым. Он поднимался серым столбом за деревьями, как указатель. Гамаюн сорвалась с места и ушла туда. Встречник повёл в ту же сторону.

Деревня открылась за поворотом. Часть изб стояла без крыш, с проваленными стенами. Другие — одни головешки. Плетни повалены, ворота сорваны с петель. Ни собаки, ни курицы, только пепел и вонь.

Тела висели на столбах, на воротах, на деревьях. Вздутые, синие, с задранными головами. У одного живот вспорот, внутренности вывалились и присохли к земле. У другого нет рук, вместо лица — чёрная дыра. Детей нанизали на колья, как птиц. Женщин распяли на снятых дверях. Ноги у них были разорваны, груди отрезаны. Китайского помоями.

Веселина закрыла пальцами нос. Дышала ртом, шла сзади, не поднимая головы.

Гамаюн сидела на крыше разваленного терема. Над ней вился дым, и перья её казались частью этого дыма.

Встречник сел на колени у входа в терем. Спина прямая, руки вытянул вперёд, ладонями вверх, указывая внутрь.

Я вошёл внутрь. Веселина следом. Пол терема был завален досками. Они лежали косо, одна на другой, придавленные тяжёлыми лавками. На них обглоданные кости, раздавленные яблоки, рассыпанное пшено, куски хлеба, опрокинутый кувшин, из которого что-то тёмное вытекло и присохло.

Заглянул под доски. Там лежали тела. В ряд, их уложили в ряд, чтобы пол не ходил. Несколько девочек, разных возрастов. Одни ещё совсем дети, с косичками, с грязными ладошками. Другие постарше, худые, с разорванными рубахами. Их придавило досками, вмяв лица в земляной пол. Между ними две женщины. Одна лежала на боку, закрывая собой ребёнка. Другая — на спине, с вытянутыми руками. И трое мужчин. Все в ряд, как подпорки. Лица серые, глаза открыты. У одного челюсть свёрнута набок. У другого пальцы сломаны — видно, как держался, пока доски опускали.

— Что за звери, — сказала Веселина, прикрыла лицо руками и вышла наружу.

Я осмотрел их головы. У всех из ушей текла засохшая кровь. Тёмные дорожки тянулись по шее, затекали за ворот, за уши. У кого-то кровь запеклась на щеках, у другого — на висках.

Вышел на улицу. Взял софну, срезал тех, кто висел на верёвках. Тела падали на землю как мешки. Разогнал мух, покрутил головы. У каждого с двух сторон по шее — густые кровяные следы. Багровые, с чёрным.

— Гамаюн, за что их так? — знахарка посмотрела наверх. Птица молчала.

— Таков порядок. Судьба, — сказал я. Снял ребёнка с крючка над домом. Уши забиты красными комками. — Так она ответит.

— То есть, так было суждено? Но это не оправдание, — возмутилась девушка. Руками показала на Встречника, что так же сидел с протянутыми руками у входа в терем и не двигался. — То есть, он хочет отмщения, справедливости, и он за это проклят? А тот, кто это сделал, где-то… пирует уже на других костях?

Веселина подошла к Встречнику. Опустилась рядом, села на колени. Положила ладонь на его руку. Тот слегка повернул голову к ней.

— Гамаюн, — она посмотрела наверх. — Ты правда считаешь, что это судьба?

— Нам пора идти, — птица сорвалась с места.

Веселина повернулась ко мне.

— А ты, тоже промолчишь?

— Я не верю в порядок.

Встречник стиснул древко факела, и пламя взметнулось вверх, будто не подвластное ветру. Он поднялся с колен, пошёл вперед.

Дорога уводила от мёртвой деревни. Гром гремел далеко, за холмами, перекатывался по небу тяжёлыми волнами, как кто-то сталкивал над землёй огромные камни. Вспышки молний высвечивали края туч. Воздух стал прохладнее, свежее, пах сыростью и прибитой пылью. Он входил в лёгкие легко, и каждый вдох снимал с языка привкус падали.

Мы шли по свежим следам. Они отпечатывались в глине: множество ног, лошадиные копыта, глубокие борозды от телег. Земля ещё не заветрилась, края следов были влажными и мягкими.

Вышли к реке. Она открылась внезапно, за полосой кривых берёз. Течение шло плавно, лишь у берега вода бурлила вокруг камней. Дальний берег терялся в сумерках. Слева от нас, по берегу, стелился луг, поросший высокой травой, уже тронутой желтизной. Ветер гнул её, и она шумела, как море. Справа, вплотную к тропе, стоял тёмный, влажны лес с запахом прели и грибов. Между деревьями висели уже бледные косые лучи.

Следы вели вдоль воды. Гамаюн летела где-то высоко, лишь изредка её тень проносилась по траве.

Ночь наступала, но луна взошла почти полная, огромная, залила всё серебряным, почти дневным светом. Тени от деревьев стали резкими, чёткими, как чернила на светлом полотне. Вода в реке блестела, точно жидкое серебро, и в ней отражались звёзды, что высыпали над лесом.

Впереди, у самого берега, показались кони. Около дюжины. Они стояли кучно, опустив морды к воде, и пили. Вода стекала с их губ, звенела, разбиваясь о речные камни. Некоторые были взнузданы, другие без седел, с мокрыми боками.

Чуть выше по берегу, на плоских валунах, сидели двое. Склонившись к воде, они тёрли одежду, выкручивали её, колотили о камни. Доносились обрывки их сиплых голосов. Один зачерпнул ладонью воду, плеснул в лицо, отёрся рукавом. Другой выжимал рубаху, и с неё капало, блестя в лунном свете.

Встречник остановился,сел на колени. Я взялся за софну.

Гамаюн приземлилась рядом.

— Разбили лагерь. Около сорока. Дезертиры, воры, насильники. Несколько пленных девушек из деревни связаны у дерева. Они их насилуют во время пира. Игрище устроили, кто дольше продержится.

— Ужас. Могла бы этого не говорить, — скривилась Веселина.

— Они отвлечены, это самое главное, — ответила птица. — Один из них необычный. Сидит на дереве с трубкой. Посвистывает. Судя по внешности, вожак.

— Хорошо, — сказал я и подошёл к реке. — Теперь ждите здесь. И не подходите.

Я сел у берега. Вода была тёмная. Тело скрутило изнутри. Живот свело, по пищеводу поднялся горячий ком. Щетина на лице дрогнула, ушла в кожу. Я открыл рот. Два склизких, круглых яйца выпали в воду без всплеска. Течение подхватило их, понесло вниз, туда, где у коней стояли двое. Вода потемнела на миг, потом снова стала прежней.

— Что ты сделал? — спросила Веселина.

— Рыжая, уйди подальше, — сказала ей птица.

Течение неслось вниз. Луна вышла из-за туч и осветила воду. В ней плыли два светлых, прозрачных тела. Извивалась как змеи.

У берега, где стояли двое у коней, они ушли под воду. На миг всё замерло. Потом выпрыгнули. Разом, как две белые плети. Одна вошла мужику в рот. Он упал на спину, задергался. Тело его выгнуло, ноги забили по земле, руки захлопали, как сломанные крылья. Внутри у него крутилось, ходило под кожей, распирало горло.

Второй в ужасе попятился, упал. Сороконожка обвила его шею, потом руки. Сжала, как верёвка. Послышался хруст. Тварь разжала ему челюсти, лапами разрывая губы, отталкиваясь от зубов, и пробилась в рот, уходя глубже. Потом обе исчезли.

Тела лежали на земле.

— Вставайте, — сказал я.

Туши не шевельнулись. Потом ударила дрожь. Один выгнулся в припадке. Позвоночник хрустнул, ноги стали вытягиваться, кожа на них затрещала, пошла белыми растяжками, лопнула на коленях. Кости ломались и срастались заново. Руки росли, выламывая плечи, пальцы распухали, как налитые. Грудная клетка расширялась, рёбра выпирали, тянули кожу, пока она не рвалась с мокрым звуком.

Второй вставал рывками. Ноги его подгибались в обратную сторону, как у зверя. Тело раздувалось, будто изнутри давили кулаками. Челюсть с хрустом отвисла до груди, изо рта потекла слюна. У первого — пена, густая, розоватая, пузырями. Глаза вылезли из орбит, набрякли, смотрели в разные стороны.

Они поднялись. Огромные, с терем высотой, неуклюжие, как идолы, что слезли со столбов. Длинные руки висели до земли, качались. Кожа вся в растяжках, местами порванная, висела клочьями. Сквозь дыры белели рёбра. Они мычали как скот на бойне. Один пошатнулся и раздавил куст. Другой двинулся вперёд, волоча руки по земле.

Позади кто-то упал. Это Веселина. Она села на землю, прижимая ладонь ко рту, не могла отвести взгляд от этих тел.

Я пошёл к ним. Указал острием лезвия в сторону леса, туда, где слышались голоса и трещал костёр.

— Туда.

Они побежали. Земля дрожала. Один вломился в заросли, ломая стволы, как прутья. Второй вырвался к коновязи. Лошади заржали, забились, посрывались с привязей. Некоторые рванули в лес, ломая поводья. А тех, что не успели, он бил сверху. Ломал хребты одним ударом. Топтал. Давил по головам, по крупам. Лошадиный визг стоял над лесом. Он хватал их за шеи, швырял о землю.

На шум выбежали несколько мужиков с копьями. Застыли на краю. Один выронил копьё. Великан нагнулся, поднял тушу коня, как куль, и бросил в них. Двоих сшибло с места, отбросило в кусты.

Они ворвались в лагерь, как звери в овчарню. Первый снёс плечом молодую ель у края поляны и наступил на двоих, что спали у костра. Я слышал, как хрустнули грудные клетки, как лопнули животы. Тела превратились в месиво, прилипли к пяткам. Великан шёл дальше, размазывая их по земле.

Второй схватил разбойника, что вскочил с топором. Тот замахнулся, попал по бедру, оружие врезалось в мясо, застряло. Великан обхватил его за руки и рванул в стороны. Плечи вышли из суставов с влажным треском, кожа лопнула, остальное посыпались на землю. Он швырнул одну половину в костёр, другую — в толпу.

Лагерь тонул в хаосе. Крики, ржание, огонь. Кто-то бежал с луком, пускал стрелы. Они втыкались в туши, как в колоды. Кто-то колол копьём в бок. Копьё ломалось. Один из разбойников забился под телегу, но великан поднял её, как корзину, и опустил. Из-под дерева брызнуло.

Они убивали одного за другим. Били, рвали, топтали. Одному разбойнику оторвало руки, и он ещё бежал несколько шагов, пока не упал, поливая кровью траву. Другого насадили на сук. Он висел, дёргая ногами, пока не обмяк.

Четверо вырвались из лагеря. Бежали прямо на меня. Спотыкались, падали, поднимались. Без оружия, в ужасе, с разинутыми ртами. Я шагнул навстречу, софна пошла по дуге. Первому снесло горло, он упал на колени, булькая. Второго — поперёк груди, разрубив до позвоночника. Третий вскинул руки, но лезвие срезало обе, а следом и голову. Четвёртый был уже совсем близко. Я развернулся, рубанул снизу вверх. Софна вошла под рёбра, вышла через плечо. Он сделал ещё шаг и развалился надвое.

На ветви сидел человек. Невысокий, плотный. В каждой руке по сабле. На голове ордынский шлем с мехом, глаза мелкие, щуристые. Полноват, пузо выбилось из-под рубахи. На груди золотые украшения с дорогими камнями. Вместо рта — отверстие, небольшой круг, и вокруг него стянута кожа. По кругу зубы, острые, растущие наружу.

Он втянул воздух. Грудь вздымалась. Затем свистнул.

Звук ударил, как нож в уши. Я замер. Слух пропал — сначала пошёл звон, потом треск, внутри лопнуло. Из ушей потекло тёплое, по шее, за ворот. Мир стал ватным, далёким, как под водой.

Двое великанов застыли. Один покачнулся. У обоих головы задрожали, кожа на висках натянулась. Потом разорвало. У первого череп лопнул, как перезрелый плод, разлетелся ошмётками. У второго голова разошлась надвое, будто по ней ударили топором. Они рухнули, подняв землю.

Разбойники рядом хватались за головы. Из ушей шла кровь, из носа, из глаз. Кожа на лицах трескалась, расходилась. У одного лопнул лоб, как сухая глина. У другого глазницы провалились внутрь. Они падали один за другим, корчились, замирали.

Я сел на колено. Софна дрожала в руке, лезвие содрогалось от звука, будто и оно живое. Земля подо мной гудела. Он всё свистел, не отпуская, и поляна перед ним превращалась в мёртвое поле.

Я уже не слышал звука. Только видел, как тела великанов разрывало на части. Куски мяса разлетались в стороны, рёбра торчали из земли, руки валялись отдельно. Он спрыгнул с ветви, вытянул голову вперёд и продолжал свистеть. Звука не было, но воздух вокруг него гудел рябью. Только боль. Она шла из головы вниз, пронзала тело до самых пят.

Сороконожки пытались выползти из туш. Я видел, как их корчило, как тела раздувались и лопались. Их рвало на части, будто изнутри били ножами. Секунды — и они затихли, расползшись белой слизью по траве.

Потом он замолчал. Вытер дыру рукавом от слюны.

Тепло пошло от моего лица вниз, к шее, в грудь, в руки. Слух возвращался. Сначала звон, потом шорохи, потом стоны. Кожа покрылась морщинами, стянулась, будто отдала всё, что было. Боль ушла. Я встал и подобрал оружие.

Лагерь лежал в дыму. Кто-то ещё жил — стонал в кустах, держался за голову. А обнажённые девушки, что были привязаны к деревьям, лежали разорванные. У одной голова свисала на жилах. У другой грудь вмята, тело разошлось по шву. Третью, видно, ударило звуком так, что не осталось лица. Они висели на верёвках, как сломанные куклы.

Вожак повернулся ко мне.

— Ты чего ещё стоишь, урус? — голос мерзкий, пронзительный, как свинячий визг. Дыра на лице задёргалась, выдавливая слова.

Глава 6. Воздух

Софна потяжелела. Плечо потащило вниз, предплечье истончилось, будто из него вытянули жилы.

— Ты, ты почему не сдох? — повторил вожак. Вынул из ножен две сабли, покрутил в руках. — Меня Соловей кличут. Знаешь почему?

Дыхание перехватило. Затылок и глаза налились тяжестью. Слух вернулся полностью, но зрение подсело. Я посмотрел вбок. Несколько человек катались по земле, держась за виски. Другой поднялся, и его повело в сторону. Ещё один опёрся о дерево и блевал.

— Наглый старик! — Соловей сорвался с места.

Первая сабля пришла сбоку под рёбра. Я повёл софной вниз, отбил, но вторая уже свистела сверху, в шею. Я рванулся назад, лезвие полоснуло кожу на щеке. По лицу защекотала кровь.

Сабли ходили по кругу. Я выставил софну, ловил удары на древко, на лезвие, навершие. Каждый удар отдавался в плечи, в спину, в позвоночник. Руки забились. Софна с каждым разом тяжелела, пила мою силу.

Он теснил к костру. Я упал на колено, пропустил одну саблю над головой, вторую отбил плоскостью. Древко треснуло. Он ударил ногой в грудь, опрокинул. Я перекатился через чью-то тушу, вскочил, рубанул наотмашь. Он поднырнул, прошёл под лезвием, как под веткой, и всадил саблю мне в бок. Я не успел уйти — только довернул тело. Сталь вошла неглубоко, но обожгла. Тёплое потекло по поясу.

Я схватился за его запястье левой, сжал. Правая рванула софну вперёд. Древко ударило его в дыру рта. Он захрипел, отпрыгнул, но саблю из моего бока выдернул с мясом. Я пошатнулся. Прижал локоть.

Он встал, встряхнул головой, покрутил сабли. И снова пошёл. Руки дрожали. Пепел летел в глаза. Он бил с двух рук, как молотил. Я отступал, ловил, отводил. Соловей ухмылялся дырой. Сабли свистели у висков, рвали рубаху, цепляли плечи, руки. Я исходил кровью.

Он перехватил обе сабли обратным хватом и прыгнул. Я ушёл с линии, ударил ногой по земле, подняв пепел. Он пролетел вслепую, и я врезал древеом ему по затылку. Хрустнуло. Он упал на бок, перекатился, вскочил. Из дыры на лице текла слюна, смешанная с пеплом.

— Ладно, хватит играть с тобой, — сплюнул Соловей.

Мой нос забился пылью. Дыхание ускорялось. Руки и ноги трусило. Он схватил две сабли одной рукой, зажал рукояти между длинными пальцами.

Позади него, в густой чаще, на толстом дереве блеснуло белым. Я смотрел ему через плечо. На ветви, вниз головой, висело белое пушистое существо с человеческим лицом. Крылья, как у мотылька, но больше и шире, с тонкими прожилками. Руки и ноги длинные, человечьи, как у трупа с жилами. На спине белая шерсть с жемчужным отливом. Кожа бледная. Лицо мужчины, но зубы навыкат, прижатые друг к другу, рот без губ. Вместо глаз — усики, длинные, с его тело. Они торчали в стороны, дрожали, кончики были направлены в нашу сторону.

Мурашки прошли по телу. Глаза расширились сами. Позади всё ещё стонали. Колени затрясло по-человечески, в животе расплывался жар.

— Странный ты. Не больной ли часом? — проговорил Соловей.

Существо на ветви водило по воздуху усиками.

— Уж лучше я пожру весь мир, — я посмотрел в глаза Соловью, — чем позволю миру пожрать себя.

Я зачерпнул лезвием софны землю, ударил ногой по древку. Оружие полетело в лицо разбойника. Тот увернулся, но земля уже оросила глаза. Он схватился за лицо, побежал в сторону, махая саблей по воздуху.

Я бросился к ещё живому телу. Поднял его за кольчугу, повернул лицом к себе. Он хрипел, губы синие, глаза закатились. Я сжал его виски ладонями, притянул к себе. Он зевнул широко, до хруста. Изо рта пошёл свет. Он лился в меня, в лицо, в грудь. Я чувствовал, как тело наливается, как морщины уходят, как кожа на руках разглаживается, становится тугой. Тело разбойника иссыхало в моих ладонях, кожа пергаментом обтянула кости. Я разжал пальцы. Он упал, как пустой.

Пошёл ко второму, что ещё дышал у куста. Тот пытался ползти, скрёб пальцами землю. Я наступил ему на спину, перевернул, снова взял за голову. Сдавил. Он забился, зевнул. Свет хлынул в меня. По жилам прошёл огонь. Щетина на лице кололась сильнее, тянулась, густела. Раны затянулись. Я отпустил. Провёл ладонью по подбородку. Короткая борода. Я выпрямился и повернул голову туда, где в траве, вытирая глаза, уже поднимался Соловей.

Разбойник рассмеялся.

— А я думал, это я подлый! — раскрыл покрасневшие глаза.

Белая тварь заклекотала. Крылья сжались, голова задёргалась, будто в судорогах.

Соловей набрал в рот воздух. Грудь стала широкой, как кузнечный мех. Внутри его тела засвистело. Рядом с моей ногой лежал шлем. Я пнул его. Он врезался точно в кадык. Соловей закашлялся, схватился рукой за шею. Прыгнул в мою сторону, сжимая две сабли в одной руке, грудь наполнялась ещё больше. Я ударил навершием точно в кисть. Сабли выпали. Глаза его распахнулись. Я отбросил оружие, схватил его за нагрудник, рванул. Кольца лопнули, нагрудник сорвался и полетел в траву.

Под ним, через рёбра, выпирали лёгкие. Огромные, вздутые, как два мешка, налитые воздухом. Они просвечивали сквозь кожу, розовые, с синими жилами. Кожа натянулась до блеска, будто вот-вот лопнет. С каждым вдохом они поднимались, раздвигая рёбра, и было видно, как внутри них ходит воздух.

Я вонзил ему в лёгкое два пальца. Кожа под рёбрами лопнула с влажным звуком. Пальцы вошли внутрь. Он закричал с захлёбывающимся криком.

Грудь его заходила. Лёгкие продолжали втягивать воздух, раздувались, поднимали рёбра. Одно уже пробито, но второе работало за двоих. Оно наливалось, распирало грудную клетку, как пузырь. Кожа на груди пошла трещинами. Рёбра заскрипели, как доски под грузом. Он кашлял, из дыры на лице брызгало розовым. Лёгкое выталкивало воздух наружу, свистело, хлюпало. Я чувствовал, как оно сжимается вокруг моих пальцев, как будто жуёт.

Он упал на колени, вцепился мне в запястье. Пальцы его скользили. Из груди шёл пар, смешанный с кровью. Второе лёгкое всё надувалось, уже не помещалось. Одно ребро хрустнуло, выгнулось наружу, прорвало кожу. Он выгнулся назад, задыхаясь. Глаза закатились, рот-дыра раскрылся. Лёгкие так и не остановились. Они втягивали воздух, пока грудь не разошлась по швам и Соловей не застыл глядя пустыми глазами в пустоту.

Я поднял голову. Белой твари не было.

— Помогите, — хрипел у дерева мужчина. — Помогите. Помогите.

Я подошёл. Лицо у него было в земле, губы дрожали. Нижнюю часть тела раздавило. Ног не было только месиво, примятое к корням, и вывернутые кости. Он лежал, как полураздавленный жук, и всё ещё скрёб пальцами по коре.

Я опустился к нему.

— Ещё жив. Это хорошо, — сказал я.

Взял его за голову, сдавил виски. Свет хлынул в меня. Тёплый, густой, он проходил через лицо, шею, грудь. Борода тянулась вниз, густела, ложилась на грудь. Сила входила в руки, в спину, в ноги. Я отпустил, его голова упала набок.

Огляделся на каждый ствол, на каждый куст. Везде лежали тела. У одного ещё дёргалась рука. Я пошёл туда. Поднял за шиворот, повернул к себе. Глаза его плавали, как у пьяного. Я сжал. Жар разлился по телу, как после долгого сна.

Дальше третий. Прибитый к земле колом, ещё дышал. Я присел, вырвал кол из груди, перевернул его. Лицо было залито кровью. Он смотрел, но уже не понимал. Я взял его за виски. Последний вздох, зевок.

Затем прошёлся по лагерю. Всё было перевёрнуто, растоптано. Котёл валялся на боку, из него вытекла жирная каша. Телега сломана, борта в крови. Одежда, оружие, мешки — всё разбросано по поляне. Костёр ещё дымил, по земле стелился чёрный дым. У дерева корчился молодой разбойник. Он полз, из ушей у него шли бульбы и пузыри. Губы раздувались, лопались. Глаза косили в разные стороны.

Я взял его за руку, поднял с земли.

— Ничего. Я закончу это, — сказал я.

Руку цапнули когти. Распороли кожу. Гамаюн схватила тело разбойника и оттащила в сторону. Парила у моего лица, кровь капала с разреза.

— Совсем разум потерял! — зашипела она. — Кто тебе дал такое право!

Я протянул руку вперёд. Рана затягивалась на глазах, края сходились, как тесто.

— Не мешай мне, — ответил я.

— Ты погубишь нас обоих! — махнула крыльями птица.

— Ужас… — Веселина стояла посреди трупов, закрыв ладонью рот.

— Ты ещё в обморок упади. Ты знахарка, с гнойниками возишься, — села на ветку Гамаюн.

Веселина осмотрела меня, затем старые, высохшие тела у моих ног.

— У тебя борода… длинная. И лицо красное, как помидор. Ты выглядишь, как богатырь. Это потому что ты их души… того? — она показала себе на живот и потёрла.

— Не совсем. Но ты поняла верно, — сказал я. Подобрал софну, закинул на плечо. Лёгкая, как тростинка. — Вот что значит идти за мной. Дальше будет только хуже.

— Они это заслужили, — знахарка показала на ствол дерева с остатками девушек.

— Не думай так, девка. Не очаровывайся его бородой, — Гамаюн повернула ко мне голову. — И он за это ответит.

— Раньше, чем ты думаешь, — добавил я. — Они уже знают. Надо закончить дело.

Встречник сидел у дерева, где ещё болталась на верёвке девичья рука. Протянул руки, ладонями вверх.

Я подошёл к нему.

— Пора отдавать, — сказал я.

Встречник покорно склонил голову. Я взял его за виски, надавил. Из него прошла по телу дымка. Серая с запахом старого пепла. Она втянулась в меня, прошла по лицу, по горлу. Борода коснулась живота. Чёрная как уголь, гладкая как шёлк. Волосы легли на плечи. Я разжал руки. Кожа Встречника трескалась, рассеялась в прах.

Я вышёл быстрым шагом к дороге. Ветер нёс гарь. Запах стоял как мокрое дерево, что уже остыло после пожара. Небо затянуло низкими тучами. Собирался дождь, но пока только ветер хлестал по лицу и трепал полы одежды.

Веселина шла позади. Гамаюн летела над нами.

— Он обрёл покой? — спросила Веселина.

— Его душа в теле Чернобога. О каком покое ты говоришь? — отозвалась Гамаюн. — Это не смерть и не небытие. Она течёт по его венам с кровью, даже после поглощения. Душа должна либо упокоиться в руках Мары, либо уйти к Порядку.

— А как понять, куда уходит душа после смерти?

— Зависит от того, каким ты был на смертном одре.

— Праведником или грешником? — спросила знахарка.

— Праведников не бывает, — сказал я. Посмотрел в сторону. Белка перепрыгнула с ветки на ветку. — Скоро всё будет уходить к Порядку. И наступит время молчания. Забвения. Связи между человеком и богом больше не будет. Человек останется предоставлен сам себе, а свободу и волю назовут Божественным даром.

— Ты сам-то бог? — спросила Веселина. — Или… чудовище?

— Я ближе к человеку, чем ты думаешь.

Впереди, на дороге, показались дружинники. Человек десять. Конные, одни в кольчугах с красными щитами, в шлемах, и несколько ордынских, в стёганых халатах, с луками за спиной. Сабли, копья, щиты. Кони шли шагом, пыль поднималась из-под копыт и относилась ветром. Один, что ехал первым, поднял руку. Отряд остановился.

— Куда путь держите? — спросил воин в сверкающем шлеме. Борода русая, на груди зерцало. Запрокинул голову, смотрел на Гамаюн, что летела над всеми. — Какой здоровый. Это что, сокол?

— Да не, — задрал голову другой, ордынец. Вытащил лук, накинул стрелу и прицелился. — Сейчас собью.

Он выпустил стрелу. Та ушла вверх, точно в птицу. Потом пропала. И через миг сверху посыпались обломки. Разломанная на части стрела падала вниз, куски древка и перья.

— Ты видел, Айдар? — пробормотал один из дружинников.

Ордынец разинул рот, веками хлопал, как будто в глаз попала мошка. Гул прошёл по отряду.

— Соловей бы точно сбил, — рассмеялся дружинник и похлопал стрелка по плечу.

— Путники, — прокашлялся бородатый. — Спокойно по дороге прошли? Проблем не было?

— Всё спокойно, — вышла вперёд Веселина. — У вас очень гостеприимный край.

— Видать, Соловей богатыря испугался, — засмеялся другой.

— Я не богатырь, — сказал я.

— Монах? — спросил дружинник.

— Не важно.

— Удача сегодня с вами, раз прошли так далеко без приключений. Видать, Соловей теряет хватку. Куда путь держите?

— В город ваш.

— Путь к Ветроборью стоит нынче недёшево, — отозвался Айдар.

— Вы разбойники? — спросила Веселина.

— За языком следи женщина, мы хранители порядка. Не хотим, чтобы всякие попрошайки шастали по улицам, вот и проверяем, кто сможет горсть отсыпать, а кто нет.

Веселина подтянула свою походную сумку, показала пучки трав, набитые доверху, ступку покрутила в руках.

— Я знахарка Веселина. Хожу по миру и несу помощь всем нуждающимся. А этот мужчина, — показала рукой на меня, — священник кровей старых. Словом лечит. И… проклинает, если надо.

Дружинники переглянулись. Бородатый прищурился, почесал затылок.

— Ну… Знахарка пригодится, людей нынче больных стало больше, а пахать землю меньше. А вот священнику своему скажи, чтобы копьём не размахивал да рот на замке держал, у нас там свои порядки. Проходите.

Мы прошли через дружинников. Гамаюн скользнула над нами всю дорогу.

Дорога свернула на широкий тракт. Земля под ногами была избита копытами, изрезана колеями, залита старой грязью. По обочинам лежали сломанные телеги, клочья сена, гнилые тыквы. И вскоре вдали показался город.

Ветроборье стоял за старыми стенами. Бревенчатыми, кое-где с каменными вставками, с почерневшими башнями. Ворота были распахнуты, а створки висели криво, одна на одной петле, и при порывах ветра глухо стучали. Над аркой, на верёвках, качались трое повешенных. Ветер поворачивал их, как туши на бойне. У одного лицо уже сгнило, на шее вздулись жилы. У другого изо рта вывалился язык. Третий был совсем мальчишка, ноги синие, в синяках, и босые ступни тёрлись о камень, будто он и после смерти хотел опереться.

Два стражника у ворот сидели на бочках. Один грыз мосол, второй точил копьё, не поднимая головы. Увидели нас — даже не встали. Один сплюнул под ноги, скользнул взглядом по софне, по бороде.

Мы вошли.

Внутри пахло гнилой капустой и конским навозом. Улицы были почти пустые. Люди если и ходили, то жались к стенам. Баба тащила вёдра, шла, согнувшись, не глядя по сторонам. Старик на лавке штопал сеть. Дети играли в пыли. Один гонял палкой колесо, и оно, крутясь, стучало по камням.

Дома стояли кособокие, с закрытыми ставнями. Многие заколочены. Где-то крыша провалилась, где-то дверь снята с петель. У одного двора торчал шест с бараньим черепом, у другого — с пучком полыни. На перекрёстке баба перебирала гнилые яблоки, на земле стояла корзина, и к ней даже не подходили. В конце улицы кузнец бил по наковальне. Один на всю округу. Стук его разносился по улицам, как единственный живой звук.

Мы шли по мостовой, мимо лавок. Торг стоял полупустой: мясник выложил несколько кусков, накрытых тряпьём от мух, да старуха с мелкими пирогами сидела у стены. Ветер носил по земле солому, чешую и обрывки старых грамот.

— Это у них тут такая ярмарка? — ухмыльнулась Веселина.

Баба с яблоками подняла голову. Девушка осеклась, отступила на шаг.

Из дома, через два двора от нас, вытащили девушку. Волокли за волосы. Трое ордынских. Тащили по улице, как куль. Она брыкалась и визжала, цеплялась ногами за землю, за порог, за плетень. Проходящие мимо лишь проважали взглядом, а кто-то не открывался от своих дел. Один намотал ей тряпку на рот, второй заламывал руки. Она рвалась, пыталась кусаться, извивалась всем телом. Тогда второй ударил её по голове. Коротко, кулаком, в висок. Она повисла у них на руках. Её потащили дальше, волокли лицом по пыли.

— Воровка! — процедил стражник. — Сгниёшь заживо.

— Такое место не жалко, — я поставил софну на землю, вжал навершием вниз. Над головой пролетела стая птиц.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Веселина.

Глава 7. Тошнота

Мы пошли дворами. У одного хлева на привязи стояла коза. На голове у неё был рваный чепчик, завязанный под мордой, на шее — обрывок бабьего платка. Коза жевала пук сухой травы. В другом дворе свинья лежала в луже, на ней было грязное платье, натянутое через передние лапы. Она хрюкала во сне, дёргала ухом. Хозяин сидел рядом на бревне.

Дальше была корчма. Дом крепкий, из тёсаных брёвен, с крыльцом и навесом. Над дверью — яркая вывеска с нарисованной кружкой. Ставни открыты, но окна запотевшие. Изнутри пахло горячим хлебом и брагой.

Мы зашли. Внутри чисто: столы тёмные, выскобленные, лавки вдоль стен. Пол метён. Полный мужик с усами разносил напитки двум дружинникам. Те сидели у окна, пили, смеялись. Один стучал кружкой по столу, второй ржал, откинувшись к стене. Больше никого.

Мы прошли к дальнему столу, сели. Дружинники у окна понизили голос, не оборачиваясь. За окном гулял сухой ветер, и где-то снова застучал кузнец.

Мужик подошёл. Лоб у него был потный, чёрные усы дёргались вместе с губами. Улыбнулся искренне, как будто и вправду обрадовался.

— Гости дорогие, рад видеть вас в нашем заведении «Золотая брага». Прошу, скажите, чего желаете.

Веселина резко подняла руку и затараторила:

— Щи с зайчатиной, кашу гречневую с маслом, пирог с рыбой, кисель овсяный, репу пареную, лепёшки ржаные, молока топлёного и мёд, если есть. А ещё хлеба, свежего, и сбитень горячий.

— Милая моя, половины нет, — ответил мужик.

— Тогда неси что есть, — она повернулась ко мне, прикрыла рот рукой и прошептала: — У тебя, надеюсь, есть чем заплатить за девушку?

— Нет, — ответил я.

Веселина вздохнула. Выгребла из кошеля серебряки, положила горсть мужику в руку. Тот пересчитал, брови вскинул. Сунул монеты в кармашек грязного фартука.

— Маловато будет, но посетители у нас редки. Тем более такой красивой сударыне трудно отказать, — он наклонился ниже и пробормотал: — Красивым тут не рады. Пожалуйста, уходите как можно скорее, как покушаете.

Развернулся и быстро ушёл на кухню. Через миг оттуда уже гремели горшки, и его голос:

— Зара, печь раздуй сильнее! Щи ставь, что с утра томились, да не разбавь! Репу достань из погреба, лепёшки утром не все вышли? Хлеб режь! Масло не жадничай, кисель в горшке под полотном! Да не руками, ложкой! Ложкой, говорю!

На миг в проёме мелькнула девушка. Толстая, с раскосыми глазами и сонным лицом. Из кухни снова загремело. Дружинники у окна притихли, косились на наш стол.

Веселина подпёрла рукой подбородок и постукивала пальцами по столу.

— Ты не хочешь есть?

— Пока нет.

— Ясно… — она осмотрела корчму. — А Гамаюн всегда прячется в таких местах?

— Представь, если её кто-то увидит, — сказал я.

— Точно. С такой башкой. Ну, она довольно-таки симпатичная на личико. Но вот после шеи, — девушка чуть скривилась, — жуть ещё та. Вы с ней не очень ладите, да?

— Нам не нужно ладить, чтобы быть рядом.

— Она часто тебя ругает. Кажется, что с тобой находится через силу.

— У неё нет выбора. Такой либо летать со мной, либо сгинуть в лесах и отправиться в Забвение.

— А что это такое, это Забвение?

— Место, где о тебе никто не вспомнит. Где ты не услышишь ни молитв, ни просьб, ни попробуешь на вкус подношений. Бесконечная тьма. Там нет ни звука, ни света, и тебя прежнего там нет.

— Это смерть?

— Нет.

— А где находится это место?

— Далеко за облаками. За небом и солнцем.

Веселина открыла рот и вздохнула.

Принесли щи в глиняной миске, с паром, густые, с капустой и куском зайчатины. Рядом легла гречневая каша, масляная, в деревянной плошке. Потом лепёшки, две, ржаные, тёплые, с подпалинами. И кисель в горшке, под полотном. Пирога с рыбой не было. Молока не было. Мёда не было.

Мужик вытер тряпкой усы, лоб блестел. Расставлял всё, суетился.

— Прошу простить, что так мало. Повариха у нас совсем недавно. Если будет невкусно, бросьте щепотку соли. А если…

Веселина уже ела. Щи хлебала с краю, дула на ложку, жевала с хлебом. Откусывала от лепёшки, заедала кашей. Глаза у неё блестели, а щёки раскраснелись.

— Наслаждайтесь, — пробормотал мужик и отошёл.

— Вкусно? — спросил я.

— Ты вообще-то отказался, — говорила она с набитым ртом. — Не в обиду, но не поделюсь.

В корчму зашёл мужик с ведром молока. Рядом, на верёвке, коза. На голове у неё красный платок, завязанный под мордой. Шла тихо, цокала копытами по полу. Мужик вёл её, глядя в сторону.

Дружинники в углу засмеялись.

— Почему ты ходишь с животным? — спросила Веселина. — У вас какой-то праздник?

Мужик оглянулся, опустил глаза. Мельком взглянул на дружинников, сжал верёвку.

— Это… это… моя… супруга.

Веселина поперхнулась, закашляла, постучала себя по груди. В углу один ратник упал со стула, скорчившись в ржании. Второй стучал ладонью по столу, аж кружки прыгали.

— Как? Супруга? — спросила знахарка. — То есть у всех, у кого дома… разодетые… ну… все жёны?

— Верно, — бросил дружинник. Встал, поправил кольчугу, надел шлем на лысую голову. Второй тоже поднялся. — Вы слишком любопытные. Видать, недавно тут. Надо бы вас допросить. Не лазутчики ли часом.

Они подошли к нам. Тени накрыли стол. Лысый упёрся ладонями в столешницу, наклонился. От него воняло брагой. Второй встал сбоку, перекрыв выход. Мужик с козой прижался к стене, не смея шевельнуться. Веселина замерла, ложка в её руке остановилась.

В корчму ворвался толстяк. Чуть не выбил дверь из петель. Гладкий, с блестящей от пота кожей, в халате, шитом золотой нитью. Глаза мелкие, испуганные. В руках он держал стопку бумаг и прижимал к груди. За ним — два дружинника.

Он подбежал к нашему столу, согнулся, поклонился Веселине.

— Вы знахарка? Вы ведь? Прошу, пройдите к княжне! Она требует вас! Ей нужна помощь! Она вознаградит вас!

Веселина приподняла бровь. Съела ещё ложку щей, положила ложку в тарелку.

— Сколько внимания, — посмотрела на меня. — Только он пойдёт со мной.

— Хорошо, хорошо! Прошу, пройдёмте!

Нас повели к большому терему. Он поднимался над городом, как каменный утёс, огороженный частоколом. Ворота кованые, с медными кольцами, начищенными до блеска. Внутри двор вымощен белым камнем. Ни травинки, ни соринки. Стены терема свежие, все ещё пахли сосной. На окнах — слюда в свинцовых переплётах. По бокам крыльца резные столбы, кони и птицы, покрытые позолотой.

Внутри ещё чище. Полы тёплые, устланы шкурами и цветными дорожками. По стенам — вышитые полотна, мечи, щиты, чучела птиц. Слуги сновали тихо.

Толстячок остановился у двери. Сложил бумаги, вытер лицо рукавом.

— Меня зовут Добрило. Прошу, скажите княжне Афонье, как я был вежлив с вами. Замолвите словечко.

Он поклонился до земли. Спина его хрустнула. Он так и остался стоять согнутым, пока перед нами открывали двери.

Зал был высокий и светлый, с бревенчатыми стенами, крытыми белой известью. На полу — шкуры, одна на другой, волчьи, медвежьи, лисьи. Вдоль стен стояли лавки с резными спинками, над ними горели светильники на цепях.

В конце зала, на возвышении, стояло кресло. Широкое, с высокой спинкой, крытое алым сукном. В нём сидела княжна. Молодая, чернобровая, волосы тёмные, убраны под золотую сетку. Платье синее, тяжёлое, с серебряным шитьём по подолу. Лицо красивое, ровное, но глаза… с возбужденным блеском. Будто изнутри подёрнуты маслом.

Рядом, на высоком кресле, сидел раскосый ордынец. Широкий, грузный. Лицо плоское, с тёмной щетиной, глаза узкие, взгляд тяжёлый. Одет в парчовый халат, на пальцах — перстни с камнями. В одной руке держал кубок, другой сжимал руку княжны. Увидел нас — пробормотал что-то на своём, качнул кубком.

Княжна подняла подбородок и улыбнулась, одними губами.

— Дорогие гости, — начала княжна. Голос нежный, но с хрипотцой, как трещина в мёде. — Я и мой любимый муж Бурчак рады видеть вас в Ветроборье. Скажите, что вас привело к нам?

Бурчак помахал кубком, выплеснул вино себе на рукав и проговорил что-то на своём. Длинное, певучее, бессвязное.

— Да, любимый, да, — посмотрела на него Афонья. — Воровка очередная пришла. Но она будет полезна. Знахарка, невзгоду решит.

— Я не воровка, — скрестила руки на груди Веселина. — Но знахарка, да.

— Врёшь, — расхохоталась Афонья. — В Ветроборье только одна красавица — это я.

— На твоего мужа не претендую, — ответила знахарка.

— Кто знает. Вы, лисы, распустите свои хвосты и виляете ими перед моими мужчинами. Ты рыжая, конопатая, и глаза у тебя хитрые. Талия тонкая, груди большие, бёдра сочные. Ты хочешь сказать, что не за вниманием сюда пришла?

— Кхм… — Веселина почесала затылок. — Спасибо, конечно, за такие слова… Но не совсем.

— Тогда зачем? — княжна посмотрела на меня. — Этот богатырь — защитник твой? Муж?

Бурчак вскрикнул на своём, указал на Веселину, затем на свои колени и похлопал.

— Ты с ума сошёл, любимый, — возмутилась Афонья. — Она рыжая. Такие, как она, ведьмы все поголовно. Я её не для этого сюда позвала.

Знахарка посмотрела на меня.

— Меня сейчас стошнит.

— Щи были из несвежей капусты? — спросил я.

— Не думаю, что в этом дело.

— Знахарка! Я позвала тебя за помощью, — Афонья поднялась, подошла к Бурчаку. — Ты умеешь исцелять, так ведь? Недуги лечить?

— Умею, — ухмыльнулась девушка. — Но на коленки ему не сяду.

— Любимый мой совсем по-нашему не говорит. Я его не понимаю, — начала княжна. — Ты можешь сделать так, чтобы заговорил?

— Нет. Не думаю, что проблема в недуге, — ответила Веселина.

С потолка падало перо. Белое, с жемчужным отливом. Оно качались, не спешило. Наконец легло на лезвие моей софны.

— Я так и знала. Бестолочь как и все остальные, — выдохнула Афонья. Взяла руку Бурчака, растопырила ему пальцы, протянула указательный. — Тогда помоги ему с раной. Заноза вошла глубоко. У него болит.

— Заноза? — скривилась Веселина. — Ты хочешь, чтобы я вытащила ему занозу из пальца?

— Да. Приказываю тебе, — повторила княжна.

Дружинники окружили нас. Встали полукругом, руки на поясах.

— Хватит игр, — сказал я, повернувшись к знахарке. — Веселина, ты либо поможешь в её глупой просьбе, либо мы уходим сейчас. В любом случае, если нас тронут, все будут убиты. Решай.

Девушка сглотнула, посмотрела на софну.

— Чего это вы там шепчетесь! Помоги моему мужу! — продолжила Афонья.

— Всего лишь заноза, — усмехнулась Веселина. — Что мне… сложно, что ли.

— Тогда быстрее. У нас мало времени.

Веселина медленно подошла к ним. Достала из сумки иглу, узкую, в тряпице. Бурчак протянул руку. Не глядя на палец, он смотрел на её грудь и облизнулся. Потом потянулся ладонью вперёд.

Афонья ударила его по руке.

— Не смей, любимый! Не позорь меня!

Он отпил из кубка, выругался на своём, отвернулся.

Веселина взяла его палец, прищурилась.

— Не дёргайся, степняк, — сказала она. — Кожа у тебя как у борова.

Игла вошла под кожу, сбоку от занозы. Он зашипел. Знахарка вела остриё ровно, поддевала. Заноза показалась чёрной точкой. Она потянула, вытащила. На кончике — длинная, с засохшей кровью.

— Вот и всё, — она вытерла иглу о тряпицу. — А ты боялся.

Бурчак посмотрел на палец, потом на неё. Что-то буркнул. Афонья взяла его руку и осмотрела.

— И правда, — сказала она. — А теперь скажи, знахарка, что у него с языком. Почему он не говорит по-нашему? Он же князь. Ему скоро править.

— Я не ведунья. И с языком у него всё в порядке, — ответила Веселина. — Просто он не говорит по-вашему. Это не хворь. Это чужой язык.

— Он должен говорить, — отрезала Афонья. — И он заговорит. Ты поможешь. А если нет — пеняй на себя.

Она кивнула дружинникам. Те сомкнулись плотнее. Я перехватил софну. Перо с него сорвалось и легло на пол.

С потолка посыпались другие перья. Одно, второе, потом ещё. Они падали не кружась, как будто их опускали на невидимых нитях. Воздух в тереме стал густым, свежим как после грозы. Дышать тяжелее, в грудь давило.

Дружинники задрожали. Один за другим. Сначала ноги, потом плечи. Они подняли головы вверх, и колени их поджались, подкосились. Опустились на пол. Стояли на коленях, шеи выгибались назад, натягивались до предела, до хруста. Рты раскрывались, скулы сводило судорогой.

— А-а-а-а, — выдавливали они со скрежетом.

Руки сцепили на груди. Смотрели вверх, словно кто-то невидимый держал их за горло.

Княжна сидела на коленях. Пальцы сцепила. Бурчак рядом — так же. Лицо его задралось, рот приоткрыт.

— Сварг… что со мной… — проговорила Веселина.

Она опускалась. Сначала на одно колено, потом на оба. Руки сложились на груди. Рот открылся. Лицо поднялось к потолку. И она застыла, как все. Плечи дрожали, но она не двигалась.

Терем замолчал. Перья всё падали. Белые, с жемчужным отливом. Ложились на пол, на плечи и на запрокинутые лица.

В окно влетела Гамаюн. Створки рвануло, слюда брызнула в стороны, полетела по полу. Она вломилась с треском, задев крылом светильник. Огонь качнулся, тени по стенам дрогнули.

— Чернобог! — вопила она, пролетая среди застывших тел. — Ты что стоишь? Беги!

— Нет, — я закинул софну на плечо. Повернулся к выходу.

— Что?! — Гамаюн села у дверей. — Ты… Я поняла… Ты специально пришёл сюда. Знал, что тебе не убежать. Ты хочешь биться здесь! Ты жестокое чудовище!

— Посмотри на это место. Оно не заслуживает жить.

— Тут же всё сгорит! Все погибнут!

— Они давно уже мертвы.

— Ты хочешь, чтобы они стали помехой для врага. Так?

— Не мешайся, иначе попадёшь под горячую руку, Гамаюн. Освободи Веселину и выведи отсюда.

— Ты знал, что он идёт за тобой, — птица подлетела к Веселине. Укусила её за шею до крови.

Девушка пришла в себя. Тело ещё трусило.

— Что это было со мной? — она держалась за лицо. — Как будто я… раскаивалась…

— Тебе повезло, что ты не… — начала Гамаюн.

И осеклась.

У княжны губы поползли вверх, будто их тянули крючьями. Кожа в уголках рта натянулась, побелела. Потом лопнула. Раздался влажный треск. Рот раскрывался шире, задирался к носу, к скулам. Щёки пошли рваными трещинами. Она хрипела без слов. Глаза закатились. Лицо стало сплошной раной. Кровь стекала по шее, капала на грудь. Она сидела, не падая, с разорванным лицом.

У Бурчака челюсть пошла вниз, как будто кто-то давил на подбородок. Сустав хрустнул, лопнул. Рот раскрылся до груди. Скулы свело вбок, лицо перекосило. Он выл хватая воздух. Из горла выходил только хрип. Голова дёргалась, шея натянулись.

Первый дружинник стоял на коленях, шея выгнута, лицо к потолку. Губы его начали расходиться, медленно, их раздирали изнутри. Кожа на подбородке лопнула, и рот раскрылся до отказа. Челюсть вышла из сустава, хрустнула, отвисла к груди. Он захрипел, язык вывалился, почернел. Глаза закатились, веки задрожали. Скулы пошли трещинами, как глина в жару. Кровь хлынула из носа, из уголков рта, залила кольчугу. Он ещё дышал.

Второй застонал, как зверь. Рот его растягивался в стороны, будто невидимые крючья тянули за углы. Губы порвались одновременно, верхняя и нижняя. Обнажились дёсны, зубы. Челюсть клацнула, вывернулась, как дверца. Он пытался сжать лицо руками, но руки были сцеплены на груди, и он не мог их разжать. Кожа слезла с одной стороны, обнажив мясо.

Трое других продолжали стоять на коленях. Глаза их слезились, а зрачки дрожали, как у перепуганных лошадей. Они смотрели вверх, и по щекам у них текли слёзы.

— Эти, видать, бед не успели натворить, — кивнула на них Гамаюн.

— Веселина, — сказал я. — Докажи свою пользу. Найди место за городом. Готовь мази, зелья, всё, что залечит раны, всё, что не даст голове помутиться и забыться. Гамаюн, выведи её отсюда.

— А если ты не вернёшься, как нам быть? — спросила птица.

— Мне уже не будет дела.

Глава 8. Бесконечность

Я затянул алую тряпку на древке, ногтем стёр застывшую кровь с лезвия. Она отходила тёмной пылью, оставляя на стали тусклый след.

Слышал шаги Веселины. Они уходили вглубь терема.

— Сварг! Я не знаю, что там, но ты часть моего предсказания, а значит, не должен умереть! — выкрикнула девушка.

— Нашла чем вдохновить! Беги, рыжая! — Гамаюн затолкала её в дверной проём.

Я открыл дверь и вышел наружу.

Небо затянуло неподвижными облаками. Луна загораживала солнце. Тёмное колесо висело над городом, и из-под него выбивались лучи, острые и белые как лезвия. Свет ложился на крыши.

Жители сидели у своих домов, у лавок, на улице. На коленях, руки сложены. Лица подняты к небесам. Никто не двигался.

На крышах сидели белые твари. У каждой на спине шерсть, длинная, с жемчужным отливом. Крылья как у мотыльков, сложены вдоль позвоночника. Руки и ноги тонкие, человечьи. Лица мужские, бледные, с зубами навыкат. Вместо глаз — усики. Длинные, в рост тела, они торчали в стороны, вздрагивал и щупали воздух. Пальцы тварей цеплялись за края крыш, впивались в доски. И все они смотрели на меня.

Я пошёл по дороге. Существа с крыш провожали меня взглядом. В конце улицы, у входа в город, промеж застывших стражников, шло чудище.

Как человек. Но голова словно перевёрнутая пирамида. Она была человеческой, с узким подбородком и висками, что выпирали чересчур. Всё тело белое. Вместо глаз — малые бугорки. Вместо носа — две тонкие щели. Рот — такой же бугорок у сужения скул.

Тело человеческое, с белой кожей, прозрачной настолько, что было видно каждый орган в мутной белой массе, каждую мышцу под жемчужной кожей что переливалась на тусклом свету, и было самым ярким пятном в этом мире. На спине справа — перепончатое крыло, что двигалось само по себе. На месте левого — лапа с когтями, свисала, как обломок ветви, почти до земли.

Бесполое, нагое. Остановилось напротив. Я видел его позвоночник. Он просвечивал сквозь прозрачное тело, поблёскивал слепящими, короткими бликами. На нём — семь бугорков. Семь сердец качали по очереди жидкость. Апостол.

Твари на крышах заклекотали. Сорвались вверх, зависли над нами. Крылья шумели, как сухие ветви на ветру. Свет от луны падал на их белые спины, и по ним шла рябь.

Оно остановилось. Острый подбородок чуть поднялся. Бугорки смотрели в мою сторону. Позвоночник в его теле сверкнул на миг, мышцы и органы всколыхнулись, как муть в воде. Бугры на лице ушли внутрь головы. И в один момент на их месте появились глаза. Смотрели бледными зрачками себе под ноги, с опущенными веками.

— Быстро ты нашёл, — сказал я. Протянул лезвие в его сторону. — На этот раз я избавлюсь от тебя. Ты… подобие живого.

Апостол вытянул правую руку вперёд. Я видел, как кости предплечья скрутились между собой в спираль. С хрустом, будто внутри тела наматывали жилу на вал. Кости вышли остриём через ладонь. Кожа лопнула, но без крови. Только белёсая слизь потянулась за костяным шипом. Пальцы удлинились, срослись, стали острыми, как гранёные копья. Рука превратилась в шипастое оружие.

Апостол чуть согнул колени. Мышцы на ногах стали шире, налились, как корни. Я прикрылся софной и он тут же прыгнул.

Костяные шипы летели в тело. Один я отбил, он вжикнул у виска. Второй пробил плечо насквозь. Боль ударила в шею, в грудь, прострелила до пят. Я не успел вдохнуть, как третий вошёл под локоть. Горячий, колючий, как ржавый гвоздь. Руку свело, пальцы на древке дрогнули.

Я упёрся в его тело, попытался оттолкнуть. Он стоял как скала. Не покачнулся. Тогда я перехватил софну и лезвием воткнул ему под рёбра слева. Позвоночник его сверкнул. К тому месту прилила прозрачная жидкость, обволокла точно до удара и покрыла её костью. Лезвие упёрлось в твёрдое.

Он вытащил из меня костяные шипы. Замахнулся снова, в грудь. Рядом сидела женщина, смотрела в небеса. Я схватил её за шиворот, выставил перед собой. Апостол ударил и застыл перед ней. Шипы остановились у её лица. Женщина не содрогнулась.

Я успел отбежать. Кончик бороды пополз вверх. Раны медленно затягивались, стягивались, как глина. Тёплая волна прошла по телу. Плечо ещё горело, но уже слушалось. Я вытер кровь с о своего лицо и встал напротив него. Он отвёл рукой женщину в сторону. Та упала перед ним, склонила голову.

Часть моей бороды втянулась. Руки стали тёмными, пальцы стекали, как грязь. Я упёрся ладонями в землю, они вошли в неё, как в воду. Апостол сделал шаг и замер.

Из-под земли вырвались гнилые руки. Обвили его ноги, затягивали вниз. Обхватили до колен. Он опустил голову и смотрел, как твёрдая земля под ним стала тягучим болотом, куда его затаскивают мертвецы.

— Я затащу тебя на самое дно, чудовище, — я сжал зубы.

Он уходил по самые бёдра. Не шевелился. В груди у него сверкнуло, свет прошёл от позвоночника к ногам. Я напрягся. Рядом со мной из земли вышли два костяных шипа. Пробили ладони насквозь. Боль вспыхнула, как от калёного железа. Шипы стали мягкими, как мышцы, как белые щупальца. Обвили руки по самые плечи, придавили вниз. Они сжимались, ломали кости. Я слышал, как они трещали. Боль шла по рукам, в грудь, в спину. Я стиснул зубы до звона. Упёрся коленом в землю. Рванул. Раз. Другой. Мышцы трещали, кожа натянулась. Я тянул, вырывал свои руки по плечи. Не выходило. Тогда я пошёл вверх всем телом. С криком. Голос рвал горло. Кожа на плечах лопнула, мясо разошлось. Я слышал, как ломается ключица. Потом хруст. Ещё. И я поднялся.

Руки оторвались. Обе. От самого плеча. Остались в белых щупальцах. Те дрогнули, как сытые змеи, и ушли под землю, утягивая за собой моё мясо.

Я стоял без рук. Из рванья текла кровь. Густая, чёрная, она лилась по рёбрам, по бокам, на землю. Дымилась.

Апостол перекрутил руку. Шипы слились в лезвие. Он срезал гнилые руки, что уже хватали его за плечи и тянули глубже. Те отваливались, скрюченные, падали в болото. Он сделал шаг, ещё и снова стоял на твёрдой земле.

Я подбил ногой древко софны вверх, на уровень лица. Подхватил его зубами. Сжал до хруста. Лицо покрылось холодным липким потом. Он сочился отовсюду, как из выжатой тряпки. С ним уходили силы.

Глаза Апостола ушли внутрь, снова стали бугорками. На месте рта кожа разинулась, появилась длинная пасть с белыми зубами, без губ. Они растянулись в широкой улыбке до того места, где должны быть уши, но были только дыры.

Руку его снова покрыли костяные шипы. Он оттолкнулся в мою сторону. Тем же ударом. Я прокрутился вокруг себя, пригнулся под его руку. Софна пошла по дуге, лезвие вонзилось в живот. И снова его кожа стала костяной. Твёрдой. Лезвие упёрлось.

Борода резко сократилась наполовину. Из кровавых дыр вырвались руки, в миг кости обтянулись мышцами, затем и кожей. Я схватил ими меч за спиной, вынул и одним ударом срезал ему обе ноги. Под коленями. Он подкосился и упал. Культи покрылись белой жидкостью.

Оскал пропал. На месте рта снова бугорок. Он повернул безликое лицо к своим ногам, что лежали отдельно. Попытался упереться руками, отползти.

— Не спеши, — сказал я. Перехватил меч.

Под ним вырвались мои оторванные руки их под земли. Схватили его за локти и придавил. Не давали двигаться. Пальцы впились в белую плоть. Он дёрнулся, но не смог подняться.

Я наставил остриё на его грудь. Приметил первое сердце на позвоночнике. Оно бешено качало жидкость. Он замер. Я поднял меч и со всей силы вонзил в его тело. Позвоночник перевернулся, сместил сердца вбок. Лезвие вошло, но органы раздвинулись, пропустили меч сквозь мышцы. А затем уплотнились вокруг, не давая достать меч обратно.

Вместо бугорков у Апостола вырвались белые, длинные, закрученные рога. Рёбра его треснули, вышли из грудины острыми концами, прорвали кожу и вонзились мне в туловище. Они входили, как копья. Я чувствовал, как они проникают внутрь, пробивают мясо. Лёгкие. Я не мог дышать. Воздух ушёл, и вместо него в груди застрял холод. Я висел на его рёбрах, как на кольях.

Собрал последние силы, рванул меч из его тела. Наконец вырвал. Мои оторванные руки тянули его вниз. Из культей его перестала идти жидкость. Рога вились. Сердца вновь встали на место и забились очень быстро, по очереди. Ускорялись. Через жемчужное тело стали набухать вены. Они появлялись по всему телу, наливались, пульсировали, как реки перед паводком.

Белые твари, что витали в воздухе, начали спускаться. Одна за другой хватали людей, стоящих на коленях, под руки, под мышки, и выносили. Из домов, из дворов, с улиц. Их становилось всё больше. Они работали как рой. Людей уносили прочь из города, в темноту, за стены. Над нами мелькали их тени. Крылья шумели, как сухие листья. Небо заслоняло их телами, лунный свет дробился, прыгал по земле.

Рёбра Апостола торчали в стороны. Моя борода стала щетиной. Я сделал глубокий вдох. Воздух вошёл в лёгкие, обжёг. Убрал меч. Схватил софну.

Твари всё летели. Тени их скользили по стенам, по земле, по нам. Существо покрывалось венами всё сильнее. Они вздувались, переплетались. Места ранений набухли разом, внутри него распирало.

Последнее существо пролетело с двумя детьми в тончайших руках. Когда оно скрылось, из культей Апостола вырвалась жидкость. Под давлением такой силы, что срезало крышу дома. Та вспыхнула пламенем. В местах, где были рёбра, струи рванули в стороны, срезая всё на своём пути и поджигая то, мимо чего проносились.

Я упал на живот. Надо мной била жидкость. Она свистела, как раскалённый ветер. Дома вспыхивали один за другим. Огонь вздымался. Горело всё: крыши, заборы, телеги. Даже земля тлела. Вода в колодцах парила и занималась огнём.

Апостол сидел в центре. Из него била смерть. Вокруг заполыхало так, что воздух стал как смола. Я отполз в сторону. Оторванные руки были разорваны кровью существа. Сердца его бились так, что глаз не улавливал. Они дрожали. Пыль под Апостолом поднималась в воздух.

Существо становилось тоньше. Ноги его дрогнули. Суставы менялись, кости перестраивались. Начали отрастать новые. Белые, с вывернутыми коленями, как у собаки. Они рвались из культей, влажные, дрожащие. Апостол вставал на четвереньки. Из новых ног выросли еще одни, человечьи. Он поглядел на эти обрубки из белых мышц, появился оскал на его лице и он отгрызал лишнее из себя. Оно снова росло, он продолжал грызть. Сквозь сумасшедшее пламя, что поднималось до самого неба.

Я побежал к воротам. Горел каждый дом. Земля. Вода. Воздух искрил. Я бежал, пригнувшись, и город рассыпался позади, как сухая лучина.

Струя задела плечо, срезав мясо. Тело вспыхнуло. Огонь пошёл по одежде, по коже, как жидкий. Сначала резкий жар, как будто к плечу прижали калёное железо. Потом кожа лопнула. Запах палёного мяса ударил в нос. Я чувствовал, как горит моё тело. Как огонь ест руку, плечо, бок. Волосы на предплечье свернулись в чёрные узелки. Кожа пузырилась, чернела, слезала. Жир капал с меня на землю, шипел, оставляя тёмные пятна. Каждый вдох был как глоток дыма. Я бежал.

Последнее, что я видел, — тварь сидела на том же месте. И грызла неправильные выросты.

Я выбежал из города с криком. Горло раздирало. Тело горело. Пламя ещё пытало плечи, спину. Я упал на землю за воротами, покатился. Сбивал огонь. Земля подо мной шипела. Кожа слезала пластами. Обнажалось мясо. Я дышал ртом, но воздух обжигал. Перед глазами плыло. Воняло палёным, горелым, смертью. Моё тело дымилось.

Я стянул всё, что чувствовал, в себя. Огонь постепенно тлел на мне. Затухал. Дым поднимался от плеч и от спины. Я упал в землю, набрал её в рот. Жевал. Песок скрипел на зубах, глина липла к дёснам. Я глотал, давился. Огонь внутри сдавался. Уходил.

Плоть снова появлялась. Кожа натягивалась, старая. Мышцы были тонкими, как верёвки. Лицо ввалилось, щёки осели. Я лежал, и тело моё возвращалось, но из последнего что есть. Из левого глаза вырвался рог. Тёмный, закрученный, он вышел из глазницы, раздвинув веко. Я слышал, как он растёт, скрипя о кость.

Встал. Пошёл. Тело болело. Каждый шаг отдавался в позвоночник. Я зашёл в лес. Ветки цепляли. Плечи горели. Кости трещали во мне, как будто расходились. Я падал. Поднимался. Снова падал.

Копчик начал удлиняться. Я чувствовал, как он тянется вниз, как позвонки срастаются в хвост. Я сжал зубы, стиснул кулаки. Пытался остановить это.

— Нет. Нет, нет. Не сейчас.

Упал. Схватился за голову. Перед глазом пролетали образы. Неясные, скомканные. Чужие лица, огонь, перья, белые твари. Я взялся руками за рог, что торчал из глаза. Попытался отломить. Кричал. Давил. Рог не поддавался. Сидел в глазнице как вросший корень.

Когти стали расти. Пальцы удлинялись. Кости вытягивались, кожа на кончиках лопалась. Я смотрел, как ногти чернели, заострялись. Сжимал руки, пытался вдавить их обратно. Мышцы дрожали. Жилы на шее вздулись. Я сидел на земле, вжав ладони в грязь, и не мог остановить это. Тело рвалось в зверя. А я держал его, как мог. Только скулил сквозь зубы, уткнувшись лбом в мокрую землю.

Я чувствовал своё правое лёгкое и сосредоточился на нём. Сжал его волей, как кулак. Оно задрожало, потом застыло. Стало твёрдым, как кусок мяса в груди. Отмерло. Я выдохнул, и дышать стало легче. Вдох шёл через одно лёгкое. Короткий, рваный, но осознанный. Каждый вдох был как глоток сквозь тряпку.

Руки становились человеческими. Когти втянулись, кожа на пальцах затянулась. Образы в голове прояснились. Лес перестал плыть. Я встал. Пошёл вглубь. Ноги вязли в прелой листве. Рог всё ещё торчал из глаза, но я уже не трогал его.

Волки появились. Сначала глаза в темноте. Потом тела между стволами. Они шли поодаль, не приближались. Сопровождали меня. Я оказался на спине и смотрел в небо. Оно было обыкновенное. Серое, с редкими облаками, что не двигались. На западе, за чёрными верхушками, ещё тлела полоса заката. И больше ничего. Ни лунного колеса, ни перьев, ни белых тварей.

Воздух пах сырой корой. От земли тянуло грибами, старой листвой и рекой. Река была где-то близко. Я кажется слышал её. Холодный, плотный воздух входил в одно лёгкое, до самого низа. Выходил паром. Я чувствовал, как расправляются рёбра, как внутри всё дрожит, но уже не от боли.

Тёмные сосны уходили вверх. Ветки наверху покачивались, будто хотели что-то сказать. Между стволами висела мгла. В ней терялись кусты, коряги, силуэты волков. Они лежали неподалёку. Один морду положил на лапы. Второй сидел у ели, как изваяние, и пар от дыхания выдавал.

Тишина стояла такая, что слышно было, как осыпается иглица с ветки. Как где-то далеко ухнул филин. Как под лапой волка хрустнул сучок. Впитывал лес, как воду.

Над лесом тянулись утки. Чёрные, быстрые, они резали небо косо. Летели низко, почти над верхушками, и я слышал, как свистят их крылья. Вожак впереди, за ним ещё десяток. Они держали строй, будто сшитый невидимой нитью.

Тело лежало тяжёлое, вдавленное в землю, и каждая мышца отпускала по очереди. Сначала ноги. Они будто растворились в мокрой листве. Потом руки. Пальцы перестали чувствовать холод. Грудь дышала как во сне. Сердце стучало всё тише.

Перед закрытыми глазами плыли тёмные пятна. Они качались, сливались и гасли. В голове стало мягко, пусто, как в остывшей избе. Звуки леса отодвинулись. Ветер, филин, шорох, всё повисло где-то снаружи, за плотной пеленой. Я уже не лежал. Я висел в темноте.

Голоса вокруг. Крылья над головой, стук ног по земле. Слышал, как кто-то опустился рядом. Рыжее пятно повисло надо мной, колыхалось, как огонь.

Глава 9. Хаос

По коже бежал холодок, от затылка к плечам. Рука растирала шею. Мазь пахла резко, пучком трав, таких, что бьют в нос и прочищают голову. Впитывалась. Я чувствовал, как кожа втягивает её, как становится теплее под пальцами.

Вдалеке ещё пощипывало. Рог в глазнице распирал, как больной зуб. Я открыл глаз.

Веселина сидела надо мной. Убрала ладонь. Лицо у неё было серьёзное, щека в саже. Потом встала, отошла к костру. Котелок кипел, пахло горько и парно. Она слила отвар в сложенный лист как в чашку. Приподняла мою голову за шею, поднесла к губам.

— Выпей, — сказала она. — Чтобы бред прошёл.

— Бред?

— О, ещё какой! — говорила над головой Гамаюн. — Такое нёс, что здоровому человеку не представить.

Я сделал глоток. На вкус как молоко с зеленью. Горячий, с кусочками, что напоминали глину. Жар разошёлся по горлу, упал в живот, потом — по всему телу.

— Надо срезать рог, — сказал я.

— Зачем? — спросила птица. — Пусть все видят, какое ты чудище.

— Ты ещё не видела чудищ, — ответил я.

В голове стало ясно. Давление в глазах спало. Я слышал лес, костёр, дыхание Веселина.

— Город до сих пор пылает, — сказала знахарка. Растёрла ладони и принялась водить ими по моим рукам. — Ожоги на твоём теле затягиваются быстро. Поначалу пенились пузырями. Гамаюн сказала, что надо не дать тебе уйти в сон. Ты выпил отвар несколько раз. И когда приходил в себя, раны затягивались. Это… не знаю даже.

— Все твари так умеют, девочка. Тело восстанавливается, но не всё, — сказала Гамаюн.

Дыхание шло тяжело. Одно лёгкое. Грудь поднималась выше, чем надо. Воздух входил, но его не хватало. Как будто дышишь через с закрытым носом и ртом. Каждый вдох получался, но внутри всё равно стояла пустота, будто часть груди не заполнялась. Я чувствовал, как второе лёгкое грузом.

— Надо привыкнуть, — сказал я.

— Это ведь не ты поджёг Ветроборье? — спросила Веселина.

— Не я.

— Врёт! — крикнула Гамаюн. — Он нарочно решил биться с Апостолом. Знал, что идут за ним. Думал, тот не станет разрушать всё сразу. Потому что в открытом столкновении ему не выстоять, даже с длинной бородой. Повёл нас туда и ждал, чтобы использовать живых людей как щит.

— Как видишь, не помогло, — сказал я. Схватился за рог, потянул. Не поддавался. В глазу закипало, дрожь пошла по телу.

— Так значит, курица говорила правду…

— Курица?! — Гамаюн слетела с ветки, приземлилась у костра. — Рыжая, ты имей в виду, я старше тебя на несколько веков.

— Прости. Твоё имя кажется мне нелепым, — почесала затылок Веселина.

— Ещё лучше, — фыркнула птица.

— Да, она говорит правду, — начал я. Указал пальцем на живот. Там была белая, чужая кожа, стянутое на половину туловища. — В прошлый раз я столкнулся с ним в открытом поле. Он чуть не убил меня.

— А кто он такой? Такое же чудовище, как и ты? — спросила девушка.

— Ответ в вопросе, рыжая.

— Существо Порядка. Я до сих пор не понял, что оно есть, — я приподнялся, опёрся на локти. Смотрел на плывущее серое облако, что срывалось в дождь. Запах гари доходил до нас и стоял туманом в лесу. — Моих сил не хватант. Он с первого броска чуть не убил меня.

— Не всё же тебе одному всех карать, — ухмыльнулась Гамаюн.

— Проклятая тварь намерена убить меня, — я сжал зубы, пальцами врылся в землю. — Я дольше живу в этом мире. Как он посмел решать, кому стоит жить, а кому нет!

— Тебе надо прилечь. Дай телу отдохнуть, — протянула руку Веселина.

— Нет, — я схватил её за запястье. Она попыталась вырваться. — Эта тварь не отдыхает. Она выслеживает. У неё повсюду ищейки, которые будут тут как тут, когда почуют во мне больше душ, чем нужно. Оно преследует меня много веков, чтобы стереть с мира память обо мне! Оно не имеет на это права! Кто дал ему власть решать?! Я решаю! Всегда решал, кому жить, а кому умереть! И я убью его, несмотря ни на что!

— Отпусти! — девушка дёрнулась.

Я подтянул её к себе, лицом к лицу. От неё веяло теплом. Я чувствовал грудью, как сердце бьётся второпях. Прижал её лоб к своему. Лицо моё загорелось. Девушка открыла рот, и тепло её духа устремилось ко мне.

— Ты поможешь в этом. Не стать чудовищем и выжить, — сказал я.

Когти впились в моё лицо. Пробили щёку. Глаз. Боль взорвалась, как удар под корень языка. Я не успел вдохнуть. Голова откинулась, из раны полилась кровь. Веселина упала к костру. Гамаюн ударила мне в лицо лапами ещё раз. Кровь заполнила рот. Губы горели, глаз залило. Внутри всё жгло.

— Кажется, чудовищем ты уже стал, — сказала птица. Расправила крылья, прикрыв Веселину.

— Мне нужны силы, чтобы встать и идти, — сказал я. Перед лицом стояла болезненная темнота. — И не превратиться в то, что пожрёт и тебя, и её, и всех.

— Тебе ведь… плевать на людей, так? — спросила Веселина сквозь тьму. Я слышал, как она встала.

— Нет, — сказал я. — Без них и моё существование не имеет смысла. Мой народ, который я вывел из лесов, отдал им степи и землю, прогнал врагов и съел их сердца. Наполнил землю силой, что живёт рядом и защищает. Всё это часть меня.

— Тогда почему ты готов был пожертвовать всеми?! — спросила девушка.

— Потому что пусть платят! Я приходил, когда им был нужен. Теперь их время отдавать, — мой рог затрещал и впитал воздух, звук. Во тьме появились дрожащие силуэты: костёр, листва, птицы, что летали вокруг, черви и животные, что бегут подальше от дыма пылающего Ветроборья. — Не может такого быть, чтобы пришёл кто-то и надел на мой народ ошейник Порядка, убивал богов прошлого, забирал души себе и решал, что с ними делать!

— Может, Порядок как раз то, что нужно людям, ошейник? — спросила Гамаюн.

Я рассмеялся.

— И ты задаёшь мне этот вопрос? — дождь заморосил по листьям.

— Может, курица права? И всему своё время? Жить и умирать, править и исчезнуть? — добавила знахарка, присела у костра спиной ко мне, помешивала палкой жижу в котелке.

— Во времена бытности моей каждый мог заполучить то, что хотел. Каждый мог сам решать, кем быть, как прожить жизнь. Кому жить, а кому умереть, кому отвечать за поступки, а кому нет. Все говорили, что это хаос. Но всё сущее соткано из хаоса. — Я раскинул руки. — Я, ты, птица, камень, огонь — всё это результат нескончаемого хаоса. А что делает Порядок? Порядок — это иерархия, от высшего к низшему. И знаешь, где находимся ты и я? Внизу. Одна душа рождается, чтобы стать правителем, другая — чтобы стать калекой. И Порядок говорит, что это значит — принять свою судьбу. Не пытаться изменить её, а принять. Свою погибель, своё несовершенство, свою ущербность. И возлюбить её. Понимаешь? Я хочу, чтобы каждый имел право как быть ничтожеством, так и правителем. Призвать к себе такого, как я, и отдать за своё желание самое дорогое, что есть. Стремиться получить то, что по его мнению принадлежит ему по праву. Не по праву рождения, а по праву желания! Порядок учит смирению со своей судьбой. Я говорю — иди и возьми своё. Пусть твоя решимость определит твоё будущее!

— Любовь — это принятие, — попробовала слова Веселина. — Я знаю это. Любовь к своему ближнему — это высшая правда. Смирение и добродетель. То, к чему нужно стремиться.

— Это сказки для тех, кто рождён внизу. Тот, кто стоит выше, всегда будет делать так, как хочет. И нет тут никакого порядка. И нет тут справедливости, — я встал, сделал пару шагов. Ноги ещё немели, но не подкашивались.

— Гамаюн, как ты считаешь? — девушка посмотрела на птицу.

— Не знаю наверняка, — ответила та и взлетела над нами.

— Я выжил в этом граде, потому что огонь моей души горел ярче пламени вокруг, — сказал я.

Сделал пару шагов, откинул ветви и пошёл дальше.

— Куда ты собрался в таком виде? — бросила вслед Гамаюн.

— Я не могу в одиночку убить Апостола. Пойду к тому, кто поможет мне в этом.

— Никто не поможет тебе, древний глупец! — добавила птица.

— Верно. Никто, кроме меня самого.

— Ты хочешь пойти к древу?! Ты с ума сошёл. Тебе нельзя показывать никому путь туда.

— Что за древо? — спросила Веселина.

— Рыжая, позже. Собирай вещи и пошли за ним. Хотя… ты можешь уйти и поступишь правильно. После его выходки.

— Я пойду, — сжала кулаки Веселина, улыбнулась. — Знаю, что должна быть рядом. Это моя судьба, и я принимаю её.

— Тогда в путь. И отвар свой держи наготове. Отпаивай его. Он прав в том, что рассудок терять ему нельзя. А твоя бодяга, кажется, действует.

Я шёл впереди. Лес был сырой и глухой. Под ногами мох, палая листва и гнилые стволы. Ветки били по лицу, я отводил их рукой и шёл дальше.

Веселина шла следом с котелком в руке. Слышал, как она спотыкается, как цепляется сумкой за кусты. Иногда вскрикивала, когда ветка хлестала по щеке. Гамаюн летела над нами, то ныряла между стволами, то садилась на дерево и ждала, пока мы пройдём.

Вышли к реке. Берег в глине, в следах и вода тёмная. У камней белая пена. Я пошёл напрямую. Вода залилась в сапоги, холодная, как нож. Дно скользкое, камни, коряги. Веселина шла сбоку, держалась за мой рукав. На середине её качнуло, она вцепилась мне в локоть. Я повёл дальше.

На берегу сел на поваленную ёлку, вылил воду из сапог. Веселина вытряхнула свои, растёрла ступни. Гамаюн сидела на ветке и смотрела на нас, как на дураков. Потом мы снова пошли. Я впереди.

Лес стал древнее. Стволы ближе, бурелом и папоротник. Я шёл, ломал ветки, что лезли в лицо. Веселина иногда нагибалась, срывала траву, совала в сумку. Гамаюн поднималась выше, осматривала путь и снова возвращалась.

— Все стоять! — закричала Веселина позади. Стояла, опершись о колени.

— Скажи ещё, устала, — бросила птица.

— Почти, — девушка показала пальцем на дерево. — Гляди, рыжики. И подосиновики, целая гряда. Их бы пожарить, с луком, с солью. Не знаю, как вы, а я ноги стоптала. Есть хочу.

— Прости, у нас нет времени, — сказал я и пошёл дальше.

— Так, — она вытянула перед собой котелок. — Я сейчас вылью его на землю. И превратись ты хоть во что хочешь. Пока я не поем и не отдохну, никто никуда не пойдёт.

Я свёл брови. Гамаюн села мне на плечо и рассмеялась.

— Ах ты чертовка! Твоя взяла!

Веселина взялась за костёр. Собрала сушняк, наломала лапника. Потом вытащила кресало, ударила раз, другой. Искра никак не выскакивала. Гамаюн сидела на ветке, смотрела, как девушка пыхтит.

— Ты так до утра будешь, — сказала птица. — Сухой мох нужен, а не гнильё. И ветки не на земле, а на щепку, поняла?

— Я знаю, как разводить костёр, — буркнула Веселина, не поднимая головы.

— Ну-ну. Пока искра твоя долетит до хвороста, мы здесь корни пустим.

— Смотри, курица, как бы я из тебя перьев на растопку не надёргала.

— Я Гамаюн, не курица. И перья у меня не горят.

— Это мы ещё проверим.

Искра наконец ударила в мох. Веселина подула, сложив губы трубочкой. Огонёк зацепился, затрещал. Она подбросила тонких веток. Костёр поднялся, жёлтый и невысокий.

Я сидел, опершись спиной о дерево. Рог улавливал звуки, как ухо. Каждый треск костра отдавался в глазнице дрожью. Я видел не огонь, а силуэты, что выплывали из темноты: рука Веселины с палкой, крыло Гамаюн, стволы деревьев. Всё как будто из густого дыма, без цвета, без чётких краёв. Звук бился внутри головы, как жила, и рог вёл меня в темноте.

— Не так держишь. Гриб соскользнёт, — снова встряла Гамаюн.

— Не соскользнёт. Я сто раз так жарила.

— Где? В поле у костра с пастухами?

— А ты, видать, каждую ночь ужинаешь у богов?

— Я вообще не ем.

— Оно и видно. Тощая, как жердь.

Гамаюн аж крыльями хлопнула, но отвечать не стала. Веселина насадила грибы на палку, сунула над огнём. По лесу пошёл сытный запах. Она повертела палку, сняла один, подула, сунула в рот.

— М-м-м. Лучше всякого пира, — проговорила с набитым ртом. — Жаль, соли нет.

— Зато характер... солёный, — сказала Гамаюн.

— Пфф... Солёный, ну и ляпнула, у кого? — Веселина прожевала и облизнула пальцы. — У меня характер мёд. Это у тебя, птица, вместо перьев одни занозы.

Она сняла ещё гриб и засмеялась. Дым уходил вверх к чёрным веткам.

Я почувствовал запахи сильнее. Каждый слой леса: мокрый мох, дым, грибы, сало с губ Веселины. Звуки стали другими. Я слышал, как бежит кровь под её кожей, как бьётся сердце. Её вены и жилы проступили перед глазом. Свет костра лился по ним и пульсировал. Рог рос. Я ощущал, как он тянется вверх, давит изнутри, распирает глазницу.

Я сцепил зубы, упал на землю. Схватился за него, потянул. Не вышло. Боль шла по лицу, в затылок, а от него в плечи. Пальцы скользили.

— Эй, ты чего! — знахарка схватила котелок, сунулась ко мне. — Вот, хлебай. Только два глотка. Если выпьешь больше, даже не знаю, в каких мирах побываешь.

Я вырвал котелок, сделал глоток. Второй. Выдохнул. Горечь прошла по горлу. Перед глазом всё поплыло, потом стало ровным. Рог перестал тянуть. Запахи притупились, звуки становились тише.

— Надеюсь, ты сама шляпками грибов не ошиблась, а то миры иные будете созерцать оба. И, вероятно, в них вы не пересечётесь, — сказала Гамаюн.

Я встал. Голова прояснялась. Протянул девушке котелок.

— Мы близко. Надо ещё немного пройтись. Ты поела?

— Угу.

Мы шли ещё. Я вёл их по одному себе известному пути, пока впереди не открылась поляна.

Пустая и круглая. Вычищенная от листвы, будто кто-то подметал её каждое утро. Земля тёмная без травы. Деревья вокруг стояли по краю, как стражи, и ни одна ветка не заходила внутрь.

— Пришли, — села на землю Гамаюн.

— Это что за поляна такая? Я думала, мы идём к древу, — грызла ягоды Веселина.

— Оно тут, — сказал я.

Я упал на колени. Ладонями лёг на землю и проникал глубже. Она была холодная сверху, но внутри — тёплая, как печь, что вот вот остынет. Я растопырил пальцы.

Из темноты пошли корни. Сначала тонкие, как нити. Они обвили запястья, локти, поползли вверх, к плечам. Потом из-под земли полезли толстые отростки. Они выходили с треском, раздвигали грунт, выворачивали комья. Ветвились на глазах, набирали толщину, тянулись вверх.

Сначала ствол, тёмный, в изломах, как жила, что встаёт из глубины. Потом ветви с хрустом, одна за другой. Кора затягивала их, чернела и покрывалась трещинами. Корни вгрызались в землю и оплетали поляну, затем уходили в стороны, как змеи. Ветви поднимались всё выше, тянулись к небу. На них лопались почки, выстреливали листья. Дерево расправлялось. Огромное, выше сосен. Оно заслонило луну, и поляна провалилась в его тень.

Я стоял на коленях у подножия. Руки ещё в земле. Корни стали отпускать и уходить откуда пришли. Веселина отошла на край поляны. Смотрела вверх, запрокинув голову. Гамаюн сидела на корне, что поднялся из земли, как скамья.

— Ты вырастил дерево! — показала пальцем знахарка.

— Ничего он не растил, — фыркнула Гамаюн. — Оно выращено из семени Матери Земли. Которое она дала ему и его брату. Всегда было тут.

— Брату? — спросила девушка. — У тебя есть брат?

— Я ей про мать подсказку даю, а она про брата, — добавила птица.

Я подошёл к дереву. Протянул руку, провёл по коре. Шершавая с глубокими трещинами. Я вёл ладонью и не видел края ствола. Он уходил в стороны, как стена. Чтобы обойти его, пришлось бы идти шагов десять, не меньше. Толщина такая, что за ней пропадал свет и край поляны. Ствол возвышался, как чёрная скала, вросшая в землю. Ветви его терялись в вышине, и небо просвечивало сквозь них, как сквозь решето. Корни лежали по всей поляне, толстые, в два обхвата, и уходили в лес.

В коре дерева появился силуэт. Сначала едва заметный, как тень под мокрой корой. Потом ствол вздулся, пошёл трещинами, и из них начали выходить корни. Они сплетались, вытягивались, складывались в тело. Дерево выдавливало его наружу. Когда он вышел, ствол за его спиной сомкнулся, но остался проход — чёрный, уходящий внутрь.

Он был ростом в два человеческих. Весь из корней, перевитых, как верёвки. Плечи широкие, руки длинные, пальцы — тонкие отростки. В каждой щели между корнями сидел жёлтый глаз. Они двигались, моргали, смотрели в разные стороны: на меня, на Веселину, на Гамаюн, на лес. Зрачки у них были тёмные, как дыры, и каждый жил сам по себе.

Он посмотрел на меня всеми глазами разом. Потом склонил ломотл что напоминал голову.

— Владыка, — голос шёл из глубины, как треск старого дерева. — Вход только для вас. Я исполняю вашу волю до конца.

Он отошёл в сторону. За ним, в толще ствола, чернел проход.

Глава 10. Целое

Я вошёл в тёмную полость. Внутри было пусто и тихо. Шаги глохли, как в могиле. Бугристые стены сплетены из корней. Света не было, и всё тонуло во тьме, пока в глубине не проступил белый силуэт.

Он висел поодаль. Его тело освещало корневые стены. Длинные, жилистые руки свисали с обрезанного туловища по самую грудину. Рёбра поднимались при дыхании. Голова с длинными белыми волосами, что спускались до места, где должен быть живот. Плечи широкие. Прозрачные ветви из-под земли впились ему в позвоночник, перекачивали из земли прозрачную жидкость. Она текла по корням, по жилам, вверх и вниз. Тело было всё проколото ветвями.

Он приподнял голову. Лицо молодое, бледное. Глаза горели лучами солнца.

— Ты сохранил мой меч? — спросил он. Голос твёрдый, молодой.

— Да. Поржавел чуть, — я подошёл ближе.

— Как и ты. Время никого не щадит, даже богов. Выглядишь как проклятый старик, который всё никак не умрёт.

— Ты об этом, — я провёл пальцами по лицу, по рогу. — Это временно.

— Если ты в этом цикле не избавишься от Апостола, то будущего у тебя нет, — сказал он.

— Мне не нужно это говорить.

— Но с этим ты не справишься. Поэтому у тебя есть два пути, — он поднял руки, начал загибать пальцы. — Либо скрываться всю свою жизнь в теле проклятого старика, либо принять Забвение.

— Не мой путь, — ответил я.

— Знал, что ты это скажешь. Поэтому наконец увижу, как Апостол закончит с тобой. — Он опустил руки.

— Или же… — я взял его за горло, сдавил. Он не шевельнулся. — Ты поможешь мне, Белобог.

— Зачем мне? Я жив, пока жив ты. Ты спрятал меня, потому что я часть тебя. Мы одно целое. Ты думаешь, если твоё тело будет развеяно, а я останусь целым, ты выживешь. Поэтому спрятал меня в корнях Матери Земли.

— Разве не так?

— Если ты берёшь меня с собой, и нас убьют обоих, ты исчезнешь. Значит, ты в отчаянии. Как человек.

— Заткнись, — я сжал сильнее пальцы на его шее. Чувствовал удары сердца, корни, что качали кровь.

— Ты видел мою встречу с Апостолом?

— В Ветроборье. Я вижу всё, на что падают лучи солнца, — ответил Белобог.

— Ты первым дал им бой. Первый, кто выступил против Порядка. Пока они пожирали наших братьев, ты единственный, кто выстоял и своим мечом срубил ему голову, — сказал я.

— Это ничего не поменяло. Я поздно понял, что времена сменяются, как день и ночь. И наше время подошло к закату.

Я взял его за плечи. Корни, что шли по позвоночнику Белобога затрещали.

— Я не на твоей стороне, — сказал он.

— Мне это не нужно.

Я рванул его тело на себя. Корни сорвались с плеч как старые верёвки. Прозрачный сок брызнул на пол, на стены. Белобог выгнулся в судорога. Я схватил софну, срезал остатки один за другим. Лезвие входило в корни, как в мокрую плоть. Они падали, извивалась и истекали. Из каждого лился холодный, липки сок. Стены вокруг начали трещать. Земля дрожала, с потолка посыпалась кора.

Я вырвал туловище Белобога. Он висел на мне, лёгкий, как связка сухих веток. Я скинул одежду. Оголилось дряхлое тело, в шрамах и ямах. Поднял Белобога над головой развернул к себе спиной и прислонил к своей.

Кожа на моей спине разошлась. По обе стороны позвоночника. Я вжался в него лопатками. Наши позвонки соприкоснулись. Из моей спины вырвались алые нити. Они вошли в его спину и в его позвоночник, начали сплетаться. Белобог вздрогнул и снова выгнулся.

Кожа на наших спинах поползла, срослась. Я чувствовал, как его сердце бьётся у меня между лопаток. Как мы дышим одним движением. Мы срослись. Два тела, две головы, два туловище которые смотрели в обе стороны сразу. Я вперёд, он назад. Алые нити пронзили его тело через позвоночник и я почувствовал каждую часть.

Рог дрогнул. Пошёл вниз, в глазницу, как зверь в нору. Я чувствовал, как он укорачивается, втягивается, как кость трётся о кость.

Потом рог ушёл полностью. Вместо него — пустота. Мокрая, тёплая. Из неё начало подниматься зрение. Сначала темнота, потом мутное пятно, потом свет. Я моргнул. Веко легло на глазное яблоко. Глаз появился. Я видел им, как видел раньше. Кожа натягивалась, как после долгой жажды. Морщины уходили со лба, со щёк, с рук. Там, где были ямы, проступала плоть. Мышцы наливались, как весной ветви. Плечи распрямлялись, грудь поднималась. Я чувствовал, как внутри перестраиваются кости, как позвонки встают на место. Лицо гладкое.

— Ты можешь управлять моим телом, но не мыслями, — сказал Белобог, глядя назад.

— Сгодится, — ответил я. Вытащил меч из расписных ножен и протянул ему.

Он взял его за лезвие, провёл пальцем по рукояти.

— Прекрасная работа. Жаль, что кровь Апостола портит такую сталь. Наполовину испорчен.

— Я думал, что срубил его ноги твоим мечом, потому что поймал момент, — сказал я. — Но, может, он особенный?

— Думай как хочешь, — улыбнулся Белобог. Расправил плечи, они затрещали. Сделал замах мечом, ещё один. Снова посмотрел на лезвие.

— Не скажешь.

— Нет. Теперь иди. Тебя ждут снаружи.

— Уверен, что ждут? — спросил я.

— Ты сентиментален из-за того, что мы стали одним целым?

Я тряхнул головой. В теле лёгкость, сила. Мышцы и связки ждали действия. Повернул голову вбок. Сзади, из шеи, сидела голова Белобога, светлый затылок, спутанные временем волосы.

— Не смей влиять на мои решения. Мы вместе на время, — с этими словами я направился наружу.

Снаружи уже была ночь. Луна окрашивала в серебро землю. Корневик стоял на том же месте. Его глаза резко повернулись ко мне. Гамаюн слетела с ветви, попыталась подлететь. Корневик вскинул руку. Из неё вырвались гибкие ветви, загородили путь, взяли нас в кокон листвы с зелёными бутонами.

— Владыка, — заскрипел он. — Я исполняю вашу волю до конца.

— Ты препятствуешь? — спросил я.

— Вы сказали, что я должен впускать только вас. И когда вы станете настолько слабым, что выйдете отсюда с кем-то другим, я должен остановить и уничтожить вас, — ответил Корневик, по всюду начали раскрываться бутоны белых цветов.

Свет пропал. Лишь кожа Белобога освещала наши тени в деревянной тюрьме.

— Многое изменилось, мой друг, — сказал я.

— Твоя гордыня велит убить ничтожного тебя, — произнёс Белобог за спиной. — Ну так что, позволишь ей исполнить твою волю? Или отринешь её и выступишь в бой против своего прежнего слова? В обоих случаях ты проиграл. — Тогда почему ты медлишь? — спросил я. — Боишься навредить своему владыке?

— Я жду, — ответил Корневик. — Бутоны за мной уже выделяют ядовитую пыльцу. Скоро вы умрёте, и я упокою ваши тела под корнем древа Матери.

На стенах начали раскрываться бутоны. Они висели гроздьями, прижатые к коре. Теперь расходились, лепесток за лепестком, белые, восковые и тёмные по краям. Внутри у каждого — мелкие тычинки, опушённые жёлтой пылью.

Запах внутри стал кисло-пыльным. Он щипал ноздри, лез в горло. Как сухая гниль, смешанная с ландышем. Воздух густел. Грудь сдавило сильнее. Цветы раскрывались дальше, как звёзды перед рассветом. Я посмотрел на свои руки. Вены на них поднимались, как реки в половодье. Набухали и чернели под кожей. Кожа натянулась, стала тонкой, просвечивала. Пальцы дрожали, потом их свело. Я не мог разжать кулак.

Горло раздувало. Я хотел вдохнуть, но воздух шёл туго. Внутри всё распухало, давило на дыхание. Язык стал толще, не помещался во рту. Во рту — привкус пыли и кислоты. Глаза резало.

Вены на левой руке лопнули. Под кожей что-то щёлкнуло, потом пошло горячо. Кровь хлынула в мясо, в суставы. Рука стала тяжёлой. На коже выступили сизые пятна, быстро расползались к плечу. Я слышал, как хрустят жилы, как лопается следующая. На правой руке вены вздулись ещё сильнее. Кожа не выдержала, разошлась. Кровь брызнула на лицо, на грудь. Я закашлялся, но горло уже не открывалось. Тело выгибало. Внутри всё горело, как будто по жилам пустили кислоту. Цветы белели на стенах, сыпали пыльцой. Перед глазами — белые пятна.

Я дёрнул софну, нацелился в голову Корневику. Тело не двинулось. Опустил взгляд. Мелкие корни вошли от пят и поднимались по всему телу. Они держали, как верёвки, вросли в плоть. Я сжал зубы, что есть сил тянул лезвие к древесному слуге. Едва сталь коснулась его, он ударил по моей руке своей. Софна вылетела из пальцев и покатилась по земле.

Его глаза смотрели на меня. Я не мог ничего ответить.

— Ты думаешь, почему я ничего не делаю? — спросил Белобог. — Я смотрю на твою агонию. Ты стал жертвой своей глупости. Иного пути ты не знаешь.

На колени давило тело. Я медленно опускался. Язык распух так, что загородил глотку, не давал дышать. Глаза подкатились сами.

— Поверни меня к нему, — сказал Белобог.

Я медленно повернулся набок, пытался не упасть. Вертелся на месте, хрипел. Белобог повернулся к Корневику, протянул длинную руку, положил ему на грудь. Тот стоял как вкопанный. Ветви, что окутали нас, вились. Глаза смотрели на меня. Пальцы перестали дрожать. Сначала в них появилось напряжение, как будто кости вспомнили себя. Вены, что лопались, больше не кровоточили. Кожа на руках натянулась, но уже не рвалась. Язык уменьшился, отлип от нёба, и я сделал вдох. Грудь поднялась, воздух прошёл до конца. Я услышал чистое, собственное дыхание. Глаза снова видели.

Затем по спине прошло тянущее ощущение, как будто из позвоночника вытягивают нить. Всё, что в теле было чужое, шло туда, в сросшуюся плоть, в Белобога. И уже от него — в руку, что лежала на груди Корневика. Тот не двигался. Ветви его набухали, по ним шла рябь. Глаза его стали мутными, как у рыбы, что засыпает.

Пальцы Белобога лежали на груди Корневика. Под ними расходилась кора. Чёрное пятно поползло в стороны, ушло к сердцевине.

Первый глаз лопнул. Жёлтая влага потекла по плечу. За ним второй, третий. Кора вспучилась, треснула. Из трещин пошёл дым и бутоны срывались с белыми лепестками.

Руки Корневика скрутились. Ветви на них отсыхали, ломались и опадали. Тело проседало и становилось ниже. Кора сходила пластами. Он скрипел. Протяжно, как дерево после спила. Оставшиеся глаза затянулись трещинами, высохли и осыпались.

Раздался треск. Тело переломилось. Корневик рухнул вперёд. Белобог убрал руку. На ладони — серая пыль. Он разжал пальцы. Она осыпалась на землю. Ветви осыпались трухой над нашими головами, освободив небо над нами.

— Если бы Апостол разрезал меня надвое, — сказал я, подхватив софну. — Ты смог бы перенаправить это на него?

— Хочешь попробовать? — улыбнулся Белобог.

Гамаюн присела рядом. Задрала голову, смотрела в лицо Белобогу. Губы раскрыла, потом распушила крылья.

— Вы тут… вы тут… — голос птицы стал горьким, и она тянулась перьями к туловищу.

Веселина стояла дальше, придерживалась за кусты. Лицо бледное, потное.

— Я тут, Гамаюн, — сказал Белобог и погладил её по крылу.

Её глаза заблестели.

— Вы двое как… ты… с лунной кожей, ты живой, — знахарка подошла ближе, всматривалась в нас. — Вы срослись спина к спине, как бывает, рождаются дети. И телята.

— Меня зовут Белобогом, — повернул он голову к ней. — Рад тебя видеть, Веселина.

— Ты знаешь моё имя? — девушка осматривала тела туманными глазами, пыль от Корневика, дерево что возвышалось над всем и пала без сознания.

— Я всё думала, когда она с ума сойдёт, — усмехнулась птица.

— Она в себе. Просто видела много и съела не то, — сказал Белобог.

— Расскажите мне, как вы были всё это время, в одиночестве? — спросила птица, прижалась к моей ноге.

— Хватит, — оттолкнул я её.

— Злодей! — фыркнула Гамаюн.

— У нас будет время для разговоров, Гамаюн, — ответил Белобог и повернул голову набок. — А теперь надо отнести девушку, накормить нормальной едой и напоить водой. Кажется, она объелась вредных грибов.

— Ты теперь старший? — спросил я.

— Она человек. Она нужна тебе, а ты ей. Не оставишь же ты её волкам. Возьми её на руки и ищи реку или дай это сделаю я.

Я отдал софну и меч через плечо в руки Белобога. Подошёл к девушке, взял на руки. Она была лёгкая, но горячая. Бормотала во сне. Зрачки бегали под веками. Тело пропотело, рубаха липла. Пальцы жили сами по себе, то сжимались, то распрямлялись, цеплялись за мой ворот. Я понёс её. Ночь лежала над лесом. Неторопливая река уходила вдаль. Веселина лежала у берега на расстеленной одежде. Металась во сне. С губ срывалось бессвязное, пальцы впивались в траву.

Мы ходили по кромке леса. Я — вперёд, Белобог — спиной к моей спине, срезал что-то на ходу, нюхал, бросал через плечо. Я собирал то, что он называл.

— Клевер, — говорил он. — Не тот, что цветёт. Ищи у воды, с тремя листьями. Нужен корень и стебель. Но не рви с землёй, бери ножом.

— Нож у тебя.

— Возьми мой.

Я вытащил меч, срезал пучок. Протянул ему. Он понюхал, кивнул.

— Ещё зверобой. Не цветущий. Где трава посуше. И крапиву, только верхушки.

— Крапиву? — я ухмыльнулся. — Ты собрался лечить её или наказывать?

— Она отвар пить будет. Крапива кровь чистит. А вот эту траву не тронь, это волчье лыко. От него бред только гуще станет.

— Ты говоришь так, будто сам её рвал.

— Рвал. В прошлой жизни. Когда ещё был телом, а не спиной у тебя.

Я сорвал зверобой, сунул в общий пучок. Белобог снова повёл нас вдоль берега.

— Ей надо очиститься, — сказал он. — От грибов, от пыли, от страха. Иначе будет бредить. И не только во сне.

Мы вернулись к реке. Я сел у костра, Белобог начал перебирать травы, раскладывать на чистую тряпку. Я смотрел через плечо, как его пальцы мнут листья, как он отрывает лишнее, как подносит к лицу, щурится.

— Заваривай, — сказал он. — И умой её. Холодной водой. Ей полегчает.

Белобог выложил травы на тряпку. Клевер, зверобой и крапива. Потом он взял котелок, налил воды из реки, поставил на угли. Вода сразу зашипела у краёв.

— Крапиву не всю, — сказал он. — Иначе горечь забьёт. Дай половину пучка.

Я подал. Он окунул стебли в кипяток, помешал. Вода потемнела, пошёл зелёный дух. Потом зверобой. Он клал по одному стеблю. Клевер — в самом конце, когда вода уже не кипела, а тлела пузырями у дна. Котелок переставил на камень. Накрыл лопухом.

— Чернобог чуть эту девку не погубил, — сказала Гамаюн. — Душу чуть не забрал.

— Я видел, — говорил Белобог.

— Можешь наругать меня, — сказал я.

Отвар под лопухом задышал. Пахло паром, горечью, рекой. Белобог приподнял лист, заглянул, снова накрыл.

— Не буду. Ты не знал, как поступить.

— А ещё он… — начала Гамаюн.

— Прекрати, — оборвал я. — Он и так всё знает.

Отвар стал тёмно-зелёным и густым. Белобог снял лопух, вдохнул пар. Мы сидели спиной к спине. Он поднял руку назад, нащупал голову Веселины, приподнял. Девушка не открывала глаз, но губы дёрнулись. Он поднёс край котелка к её рту, дал хлебнуть. Она глотнула, закашлялась, снова глотнула. Отвар потёк по подбородку. Белобог вытер её рукавом, уложил обратно. Раздвинул ей веки. Зрачки были мутные, но уже не бегали.

— Очнётся — попросит есть, — сказал Белобог.

— Пока не очнулась, пусть спит.

— Ей силы нужны. А не сон.

— Ну так поймай ей рыбу.

— Я бы поймал. Только я с тобой сросся, а ты сидишь.

— Я не сижу. Я решаю, что делать.

— Ты решаешь слишком долго.

— А ты слишком говоришь.

— Вы оба, — Гамаюн вспорхнула с ветки. — Я сама.

Она ушла вниз по течению. Встала на камень и вгляделась в воду. Ударила лапами. Рыба ушла. Она фыркнула, перепрыгнула на другой камень. Ударила ещё раз. Мимо. Перья намокли.

— Кости уже верно не те, — сказала она.

— Мы видим, — согласился я.

— Умолкни.

Она сложила крылья, выждала. Рванула. На этот раз вышла с рыбой. Крупная, серебристая. Гамаюн подлетела и бросила её к нашим ногам.

— Жарьте.

— Ты поймала, ты и жарь.

— Опалю перья.

Я поднял рыбу за хвост. Белобог развернулся, чтобы мне было удобнее. Я выпотрошил её прямо у реки. Чешуя липла к пальцам. Насадил на палку, сунул над огнём.

Глава 11. Утро

— Ты ей помог, но остановок стало ещё больше, — я повернул голову вбок.

Белобог потирал подбородок, потом скрестил руки на груди и закрыл глаза.

— Очищение тела не проходит по щелчку пальцев, — ответил он. — И тебе не стоит торопиться.

— Не люблю незаконченные дела. Я знал, что появись ты — путь станет долгим.

— Не слушайте его, — Гамаюн подлетела к Белобогу. — Он злодей, думает только о себе.

— Было бы это так, ждал бы он Веселину? — улыбнулся Белобог.

— Она нужна ему, — сказала птица.

— Нет. Просто она верит в него больше, чем он сам. Даже если ошибается.

— Стоило оставить твоё тело, но лишить языка, — сказал я.

Кусты забились вдалеке. Из-за них вышла Веселина. Она мельтешила ногами по сухим веткам, была чуть согнута, держалась за живот.

— Простите, — сказала она и вытерла рукавом потеющий лоб. — Человеческие нужды.

— Сколько ещё продержишься до следующих кустов? — ухмыльнулась Гамаюн.

— Молчи, — девушка выровнялась и пошла вперёд.

— Нам не в ту сторону! — взмыла в воздух птица.

Мы вышли к погосту. Покосившийся тын ограждал пригорок. Потемневшие деревянные кресты вросли в землю, а просевшие голбцы нависали над могилами. Трава между ними пожухла. Ветер таскал сухие листья от одной могилы к другой.

У самого края, в ряд, лежали девять свежих могил. Невысокие холмики, ещё не осевшие. Тёмная земля, перемешанная с глиной. Лёгкие еловые кресты без надписей. Крайняя была засыпана неуелюже, а наверху лежал венок из васильков.

Я подошёл. Вдохнул. Здесь воздух был сырой с едва уловимой сладостью увядших цветов.

— Маленькие могилы, — сказала Веселина.

— Дети, — ответил я.

— Умерли один за другим, — сказал Белобог. — Разница между смертями — день.

— Болезнь? Проклятье? — спросил я его.

— Не вижу. Всё случилось затемно.

Я положил руку на холодную землю. Каждая песчинка отзывалась. Я закрыл глаза. Под веками темнота пошла дрожью. Проступили очертания могил. Дети разных возрастов. У каждого приплюснула челюсть и горло. Шейные позвонки раздроблены, а головы свёрнуты набок. Кроме одного мальчика, что лежал с руками на груди.

— У всех раздавлены шеи, но не у всех, — сказал я. — Хватали за затылок.

— Ты видишь через землю? — спросила девушка.

— Он просто не может пройти мимо детских душ, — бросила птица.

Я отдёрнул руку.

— Они уже мертвы.

— Детские души, — потёрла затылок Веселина. — Ты их тоже… ел?

— Когда-то.

— Их приносили в жертву?

— Да.

— Детские души ценнее обычных, — подхватила Гамаюн. — Злодей наверняка тоскует по ним.

— Потому что они невинны? — спросила Веселина.

— Взрослая душа покрыта накипью лжи, шрамами обид, тяжестью компромиссов, — добавил Белобог. — Новая душа — это неисчерпаемые возможности. Поглощая её, он поглощает не одну жизнь, а бесконечное множество непрожитых миров. Она совершенна в своей пустоте.

— Тогда я, или другие взрослые… уже не так ценны? — спросила Веселина.

— Это не так, — сказал Белобог. — Ты совершенна в своём существе и выборе.

— Если забирать душу детей, не значит ли это совершать страшное преступление? — вскинула руки знахарка, посмотрела на меня.

— Значит, — ответил я.

Гамаюн сорвалась с места.

— Сюда идут люди!

Я глянул на дорогу. От леса, по пыльной колесе шла толпа человек в двадцать. Впереди двое мужчин несли на досках маленькое тело, укрытое серым полотном. За ними бабы в тёмных платках, старики и дети. Шли сбившись в кучу. У одной женщины лицо опухло от слёз, она шла, не глядя под ноги. Мужики несли лопаты. У одного за поясом — верёвка.

— Сварг! — повернулась Веселина. — Тебе надо…

Белобог не дал ей договорить. Его тело втягивалось в мою спину. Я чувствовал, как чужие лопатки прижимаются, как кости входят в мои, как кожа срастается, затягивая его. Сначала исчезли руки, втянулись, как ветви в ствол. Потом плечи ушли в мои. Шея, затылок, волосы — всё вбиралось без боли. Последней закрылась спина. Моё тело налилось тяжестью, словно выпило двойную порцию силы. Внутри стало тесно переполненно.

Знахарка раскрыла рот.

Люди подошли. Двое мужиков сняли шапки, остановились у края поля. Один взялся за лопату. Второй размотал верёвку, спрыгнул в старую яму, стал подравнивать края и начали копать. Потом доски с телом опустили на землю. Женщина в тёмном платке упала на колени и завыла. Пели птицы вокруг, ранее, свежее утро.

Яму выкопали глубже, чем кажется нужным. Веселина пару раз пыталась отвести меня уцепившись за рукав. Двое мужиков сменяли друг друга, затем снова брались за лопаты. Земля летела в сторону и росла горкой. Потом один положил лопату, спрыгнул вниз, простучал стенки, подровнял углы. Вылез.

Тело сняли с досок. Женщина в тёмном платке поднялась с колен, шагнула к нему. Погладила грудь поверх полотна. Двое мужчин взяли тело, опустили в яму. Сверху набросали еловых веток. Один старик развязал котомку, достал глиняный горшок. Протянул к яме, вылил на дно. Похоже, кутья. Ещё кто-то кинул горсть зерна. Один мужик воткнул в изголовье крест из свежей ели. Женщина снова завыла. Ей подпели, вразнобой.

Потом стали засыпать. Землю бросали по очереди. Каждый по три горсти. Сначала мужчины, потом женщины. Последней — мать. Она набрала земли, поцеловала, кинула в яму. Ком упал глухо. Остальное засыпали лопатами. Горка выросла над могилой, чуть выше остальных. Сверху уложили дёрн и поправили ровнее крест.

После этого мужики отошли, сели прямо на землю. Достали хлеб, лук, варёные яйца. Поминали. Мать так и стояла у могилы. Ветер трепал её сальные волосы, седые как пыль.

— Вам нужна помощь, — я подошёл к ним. Они подняли головы. — Завтра снова будет жертва.

— Кто ты такой, молодец? — спросил старик с резным крестом на шее. — Что тебе известно о нашем горе?

— Он краснолицый колдун, а я знахарка, — вышла вперёд Веселина, кинула мне улыбку через плечо. — Так что имейте в виду: пока мы рядом, иной помощи вам не найти.

— Колдун? Боже упаси, — перекрестился старик. — Господь поможет нам.

— Когда ещё десяток поляжет? — сказал я. — Хорошо. Ваша воля.

Я вскинул софну на плечо и пошёл прочь.

— Постой, колдун! — выбежала женщина. — Не слушай старика. Помощь нам нужна, любая.

— Хватит, Марфа, всё это потому, что грехи наши отмолить не можем. Оттого что ордынцам помогали. — продолжал дед.

— Всё это потому, что от помощи отказываетесь, — говорила Веселина.

— Колдун плату берёт. А грех на душу мы возьмём, — продолжал старик. — А потом и дети наши поколениями вперёд.

— Всё что угодно отдам, лишь бы Ванька мой жил, — грузно проговорил мужик в фартуке. — Каждую ночь засыпаем с жинкой, так дрожим, чтобы живым проснулся.

Толпа забурлила. Один кричал, что надо звать попа. Другой — что поп уже не помог. Бабы тянули мужей за рукава. Мужики спорили, толкались, хватали друг друга. Старик стучал палкой по земле, пытался перекричать.

— Негоже на кладбище споры вести, — вышел вперёд грузный мужик. — Если завтра никто не умрёт, заплачу чем смогу.

— Скажи, колдун, что тебе надо? — спрашивала женщина в слезах.

— Душу, — ответил я.

Старик заскрипел зубами, смотрел под ноги. Остальные замолчали, переглядывались.

— Мою возьми, — сказала женщина. — У меня дочь малая осталась. Старшая похоронена. Не хочу, чтобы следующей была.

— Хватит! — дед схватил палку. — Уходи отсюда, искуситель. Ничем ты помочь не сможешь, и души ничьей не получишь. Ты проклятый, одержимый. Господь с нами, он поможет. Службы вести будем днём и ночью.

Он повернулся к остальным.

— У меня корова так больна была, пена со рта. Я молился ему три дня и три ночи в часовне, и вымахала Бурёнка. Так и тут. Каждый из вас с пят до макушки в деяниях тёмных. Молиться будем, и простит он нас и наших детей.

— Почём мой Мирослав виноват был? Пять лет отроду. Что он сделал кому, что не проснулся утром? — вышел из толпы усатый мужик, схватил деда за грудки. Потом взглянул на меня. — Скажи, чью душу хочешь. Мы не отступим.

— Его, — я указал пальцем на старика.

Тот перестал вырываться.

— Сварг… — Веселина подошла ближе, зашептала: — Мы же говорили только о… ценности души. Почём тебе этот старик? Ему один вдох до могилы.

— Последнего из праведных забрать хочешь, — процедил дед. — Сатана.

— Решено. Помоги нам, колдун. Всё, что хочешь, отдадим, — сказал мужик. Двое других схватили старика за руки, поволокли.

— И ещё одно, — добавил я. — Если завтра каждый ребёнок встанет живым с постели, возведёте капище Чернобогу в лесу. Будете дары ему приносить и чтить.

— Клянемся, лишь бы чудо случилось.

Люди повели нас в деревню. Дорога уходила вниз, в широкую колею, что тянулась вдоль ржаного поля. Впереди мужики, позади бабы с детьми. Старика тащили под руки. Он спотыкался, загребая ногами пыль. Иногда вскидывал голову, хрипел ругательства, и тогда кто-то из мужиков дёргал его сильнее.

Деревня встречала лаем собак, они бросались на цепи, захлёбывались. За высокими воротами мычала скотина. Дома стояли с резными наличниками.

Улица была широкая, в колеях от телег и следов. Вдоль заборов — лавки, на них старики. Дети высыпали из дворов.

Из толпы вышел усатый мужик. Высокий, в длинной рубахе, подпоясанной верёвкой. На руках — следы смолы.

— Мирослав. Староста здешний. Ночлег дам. Баня есть, поесть дадим.

— Просто не мешайте.

Он кивнул, махнул своим, чтобы расходились. Люди начали отставать, но не уходили далеко. Толпились у дворов и шептались.

Старика поволокли к амбару. Тот упирался, цеплялся за землю, выкрикивал:

— Проклятые! Гореть вам! Чернокнижник и ведьма! Душу мою захотели! Земля вас пожрёт! Небеса развергнутся над головами!

Голос его рвался. Кто-то из мужиков зажал ему рот. Он замычал, забился, но его уже тащили. Дверь амбара распахнулась и закрылась за ним. Засов лёг в пазы.

— Ты правда думаешь, что мы справимся до следующего утра? — спросила Веселина.

— Надо закончить к наступлению ночи, — я потёр гладкий подбородок.

— Ты уже чувствуешь, что творится тут?

— Нет, — я скрестил руки. — Очевидно, дети перебиты во сне. Удушены, все одинаково. Один за другим, каждую ночь кого-то забирают. Началось около десяти дней назад. Так как десять жертв.

— Десять похорон, — девушка покачала головой. — Неудивительно, что от горя они были согласны на что угодно.

— Отчаяние толкает на вещи, цену которых осознаёшь позже, — я прикрыл рукой глаза, посмотрел на солнце. Гамаюн кружила над деревней. — Надо поговорить с птицей.

Мы вышли за дома. Гамаюн спустилась с неба, села на плетень.

— Если ты хочешь узнать у меня причину, то ничем не могу помочь, — сказала она.

— Не будь такой вредной и бездушной. Тут дети гибнут, — сказала знахарка.

— Понимаю. Да только если и вижу будущее, то лишь очертания грядущего, — сказала птица. — Но не то, что ты будешь готовить в полдник, залезет заноза в палец тебе или дочери твоей.

— Ты знаешь, что у меня есть дочь? — прищурилась Веселина.

— У тебя есть брошенная дочь? — повторила Гамаюн.

— Я бы запомнила нашу встречу с тобой. С такой-то головой попробуй забыть. Но мы с тобой... не встречались случаем ранее?

— Что за вопросы, рыжая?

— Уж больно голос твой знаком.

Из затылка появилась голова Белобога. Я чувствовал, как кожа на шее раздвигается, как чужие скулы выходят из моего черепа, как волосы щекочут плечи. Сначала его лоб, потом глаза, нос. Голова вышла, и мир за моей спиной стал его миром.

— Ты видишь всё, на что падают лучи солнца, — сказал я. — Что скажешь?

Белобог посмотрел в небо. Над деревней пролетали утки. Крякали на лету.

— Дети собирались за деревней и играли в игры. Все, кроме одного. Он сидел дальше остальных, с палкой в руках. Дети кричали на него, обкидывали землёй, дразнили. Он был крупнее их и гонялся, однако из-за своей неуклюжести не мог никого догнать. Дети просили снова и снова. Он дарил им смех, а они ему — горечь на сердце. И так каждый день. Он выходил во двор, они звали его с собой, и он снова оставался один среди остальных. Был вынужден бегать за ними, терпеть насмешки, задир. Десять дней назад они завели его на то же место, да только он не вернулся.

— Что было дальше? — спросил я.

— Закат. Я ничего не вижу. В том месте больше никто не играл, — закончил Белобог.

— Вот как, — я осмотрел деревню. — Я не чувствую тут ни проклятья, ни духа, ни твари.

— Белобог, с тем мальчиком случилось что-то плохое? — спросила знахарка.

— Дети порой не знают пределы жестокости, — ответил он.

— Так, я всё поняла, — улыбнулась Веселина. — Все за мной. Сварг, спрячь голову. До вечера мы всё выясним.

Она пошла широкими шагами в деревню.

— Ты слышал её? — спросил Белобог.

Его грловп ушла обратно. Я почувствовал, как кожа на затылке стягивается, как чужие скулы втягиваются в мой череп. И снова остался один.

Пошёл за Веселиной. Улица широкая, а заборы высокие и крепкие. У одного двора висели связки лука, у другого на кольях сохли глиняные горшки. Дым витал над крышами. Собаки лаяли из-под ворот.

Веселина подошла к женщине с ведром воды у колодца.

— Здравия вам, красавица, — начала она. — Мы тут, чтобы помочь и остановить детские смерти. Меня зовут Веселина, я знахарка. А это Сварг, краснолицый колдун. Ответьте на наши вопросы, пожалуйста.

— Я помогу чем смогу, — чуть сжалась женщина.

— Вот, уже приятно, — улыбнулась знахарка. — Я-то думала, что тут начнётся: испугаются вопросов, убегут, расскажут про проклятье и не захотят с этим связываться. Так бывает часто, знаете ли.

— Нет, я правда хочу помочь. У меня племянница ещё мала, — женщина опустила ведро и потянулась к уху Веселины. — Прячем её в погребе с сестрой.

— В погребе? Давно? — спросил я.

— Дней пять. Замёрзла, бедная, да только жива, и слава Богу. Подкармливаем бедолажку. Ждём, когда всё это закончится.

— Вы же её как в темнице держите, — развела руками знахарка.

— Зато дышит по утрам, — отвернулась женщина.

— У вас в деревне жил… — начал я, но Веселина перебила.

— Не порть, — сказала она мне и перегородила рукой женщину. — У меня всё уже получается.

Знахарка прокашлялась в кулак. Поправила воротник.

— У вас в деревне жил мальчик? Такой грузный, неуклюжий? Его ещё дети дразнили здешние.

— Тихон? Был такой. Это старика внук, которого в амбар уволокли, — ответила женщина. — Его в земле нашли, прикопанного.

— Он первым был, с кем это случилось? — спросила Веселина.

— Не знаю. Помер вроде как в то же время. Вообще мы его редко видели. Дед его при себе держал, — женщина покусывала губу, щурилась, покачивала ведром. — Придёт, бывало, с дедом в деревню, и всё молчком. Дед ему слово сказать не даёт. Всё работа да работа. То воду таскает, то дрова колет, то забор чинит. А сам дед рядом сидит, палкой по земле стучит, командует. Пацан всё делал, не отлынивал. Я ему раз лепёшку дала, так дед её назад вернул. Сказал, не заслужил. Так и жил у него, как работник. Вроде как старик не разрешал ему с парнишками общаться.

— Почему? — спросил я.

— Внук у него один. Больной вроде как, — продолжала женщина. — Родился с головой огромной, пальцев шесть на ногах. Толстый был и длинный. Мать свою убил при родах. Потом ещё отлёживался младенец пару дней, еле дышал. Так старик за него молился, с колен не вставая, пока глазки не раскрыл. Берег его сильно. Да не вышло.

— Где их дом? — спросил я.

— За деревней, у старой мельницы, — женщина махнула в сторону леса. — Тропа там вниз, к реке. Дом ещё от дедова отца. Врос в землю по самые окна. Забор новый, целый. Внук за всем следил. Дрова колол, грядки полол, крышу латал. Старик его с рассвета до темноты гонял. Всё сам, всё руками. Соседей не пускали. Да и в деревне они как чужие.

Глава 12. Полдень

Тропа увела в сторону от деревни. Плетень кончился, дома остались позади. Дальше — только поле, за ним лес, и в стороне, у самой опушки, стояла хижина.

Она осела набок. Один угол ушёл в землю глубже другого, и вся изба перекосилась, будто её вдавили с одного края. Крыша просела в середине, солома почернела, а местами провалилась, и сквозь дыры торчали голые жерди. Труба сложена из битого камня, скреплена глиной, но наверху выкрошилась. Окна маленькие, в две ладони. Одна стена подпёрта косым бревном, чтобы не завалилась совсем. Бревна в стенах серые, растрескались вдоль, паклю из щелей вытянуло ветром, и она висела клочьями.

Но двор стоял чистым.

Дорожка от калитки к порогу выметена, песок подсыпан ровным слоем. Дрова сложены под навесом, полено к полену, торцами вперёд. Тугой, свежий плетень вокруг, лоза не топорщится, колья вбиты один в один. Грядки взрыхлены, сорняк выбран, между рядами ни травинки. У колодца ведро висит на новой верёвке. Даже плошка для собаки у порога вымыта, перевёрнута кверху дном, чтоб не набрало дождя. — А парень старательный был, — сказала Веселина.

Я прошёлся по двору. Шлядел то на дрова, то на грядки. Обошёл колодец, заглянул под навес и свернул к крыльцу.

Под порогом, в тени, что-то лежало. Васильки, собранные в пучок, ещё не увядшие. Рядом венок, плетёный наполовину, васильки вперемешку со стеблями, дальше пустое кольцо из голой лозы, недоделанное. Кто-то бросил на середине.

Я взял его в руку, поднёс к лицу, понюхал. Пахло травой, горьковато, и чуть сладко, как пахнет свежий срез стебля на солнце.

— Маленький, — вырвала венок из моих рук знахарка.

— На малую голову, — добавил я.

Я открыл дверь. Она царапнула низом по земле. Внутри было темно, свет падал только сквозь мутные окна.

Изба в одну комнату. Пол земляной, утоптанный, подметённый. Стены голые, в углу образа, под ними лавка. У одной стены кровать — единственная в доме. На ней ворох: взрослая рубаха, порты, пояс, шапка, всё скинуто как попало, одеяло сбито в ком. Рядом — сундук с откинутой крышкой.

В другом углу, у самой стены, лежанка из соломы. Тонкая, притоптанная, прикрытая рядниной. У неё, прямо на полу, стояла миска — пустая, чисто выскобленная. И кружка, глиняная, с тёмным осадком по стенкам.

Веселина подняла кружку. Поднесла к носу, повела над ней ладонью, вдохнула. Запустила два пальца внутрь, выгребла со дна мокрые травинки, размяла и лизнула.

— Пустырник, — сказала она. — Валерьяновый корень. Синюха. — Она снова понюхала, прищурилась. — И омела чуть-чуть. — Помолчала, покатала траву на языке. — Это не от хвори. Это чтоб не бился. Чтоб унять, когда трясёт. От падучей поят таким, когда припадок валит. По ложке на ночь, чтоб спал и не заходился.

Она опустила кружку. — Жаль парня, — сказала Веселина. — Скажи, ты думаешь он стал мстительным духом и убивает тех кто издевался над ним?

— Было бы это так, первой жертвой стал бы дед.

— Справедливо, — кивнула Веселина. — Только дети привыкают к суровости своих близких, а вот к пакости сверстников...

Потолок заскрипел над нами. Три тяжёлых шага прошлись над головами. Босые ноги вдавливали доски, и труха осыпалась. За ними — дыхание, как через забитый нос. Знахарка припала к моей груди, смотрела наверх.

— Ты слышал? — прошептала она.

Я достал софну из-за спины, медленно. Шаги продолжались.

— Были глаза старыми сейчас, — сказал я. — Разглядел что это.

Сопение участилось, бродило то туда, то сюда.

— Крыша низкая совсем, там нет места чтобы бродить.

Я перехватил софну обеими руками, примерился и резко ударил лезвием вверх. Железо вошло в потолок, доски треснули, разошлись, посыпалась щепа. Лезвие пробило насквозь и застряло.

Тишина.

Потом наверху рвануло рёвом, как у разъярённого быка, — и тут же в стену рядом с нами ударило. Будто с размаху вбили бревно. Стена дрогнула. С полок посыпалось, миска слетела, кружка покатилась по полу, всё, что стояло на столе, попадало разом.

Дыхание коснулось затылка. Волосы шевельнулись. Я стоял спиной к стене, но чувствовал — в ней что-то есть. Что-то двигалось за брёвнами, скользило вдоль. Я обернулся.

Стена как стена. Бревна серые, растрескавшиеся, паклей забитые щели. Образа в углу, лавка под ними. Ни дыры, ни хода. Лишь паутина дрожала в углу, будто по ней прошла волна. И одна щель между брёвнами была темнее прочих, глубже, и оттуда тянуло холодом.

— Ай! — вскрикнула Веселина. Я повернулся, она сжала в руке волосы. — Что-то коснулось моих волос.

Я осматривал каждый угол. Водил лезвием вдоль стен, заглядывал за сундук, под лавку. Половица скрипнула под ногой. Я вонзил софну в пол, надавил, провернул. Вынул — ничего. Пустая земля под доской.

— Давай уйдём отсюда, — потянула меня за рукав знахарка.

— Стой, — остановил я. — В стенах кто-то есть. Станем спина к спине.

— У тебя для этого Белобог есть, — девушка смотрела то вверх, то вбок, то вниз. — Надо уйти. Если это дух, то его изгнать.

— Не дух. Если оно бьёт и может коснуться этого мира, значит оно уже приняло его правила, — ответил я.

Снаружи скрипнула калитка. Петля пропела тихо, потом стукнула доска о столб. Кто-то толкнул её и вошёл во двор. Шаги по выметенной дорожке.

— Это может быть оно, — сказал я и выбежал наружу.

— Эй, не оставляй меня тут!

Во дворе стояла девочка лет десяти на вид. В руках — васильки, целая охапка, прижатая к животу. Босая, в холщовой рубахе до колен, подпоясанной верёвочкой. Волосы светлые, спутанные, выгоревшие на концах. Лицо худое, скулы острые, глаза большие. Увидела меня — вздрогнула, попятилась к калитке. Прижалась спиной к жердям, смотрела снизу вверх.

— Вы колдун краснолицый? — спросила она.

— Ты кто? — спросил я. — Зачем носишь эти цветы?

Веселина выбежала наружу с оглядкой. Смотрела на меня и указывала пальцем внутрь.

— Клянусь, там стол стал двигаться! — говорила она, затем посмотрела на девочку, вытянула спину и улыбнулась. — Милая сударыня, а ты кто такая?

— Нежка, — прижала цветы к груди девочка.

— Какое красивое имя, — знахарка чуть наклонилась к ней. — А я Веселина, у меня дочь есть, твоя ровесница. Тебе семь-восемь?

— Девять, — ответила Нежка.

— Какие красивые васильки, — сказала Веселина. — Ты венки с них вьёшь?

Нежка закивала.

— Ты знала Тихона? — спросила знахарка.

Девочка опустила глаза.

— Дружила с ним?

— Да.

— Ты пришла проститься? — спросил я.

Нежка нахмурилась.

— Я хочу венок забрать, что Тихон мне плёл.

Я подошёл к порогу, туда, где лежал венок. Поднял его, отряхнул от пыли. Протянул ей. Девочка потянулась, схватилась пальцами за край — я убрал руку. Венок ушёл вверх, от её пальцев.

— Сначала расскажешь нам о Тихоне, — сказал я.

— Совсем уже? — Веселина выхватила у меня венок. — Отдай ей!

Она присела перед девочкой и вложила венок ей в руки. Нежка прижала его к груди обеими ладонями.

— Хочешь, я доплету его? — сказала знахарка.

— Ты умеешь?

— Конечно, — девушка протянула руку, и Нежка положила ей на ладонь недоделанный венок и свежие васильки.

Веселина принялась вплетать. Развернула кольцо, взялась за стебли, повела один под другой — и остановилась. Нахмурилась. Повертела в пальцах, потянула за узел. Попробовала снова.

— Погоди-ка, — пробормотала она. Ковырнула ногтем, пригляделась. Повернулась ко мне, глаза загорелись. — Ты глянь, как заплетено. Тут не просто в обхват стебель к стеблю. Тут стебель надломлен и заведён в петлю, потом обратно, и ещё раз, крест-накрест. — Она подняла венок к свету, крутила его. — Держится намертво, не расползётся. Я так не умею. Это ж терпение какое надо, пальцы стёрты будут. Каждый цветок отдельно вплетён, и не гнётся, и не вываливается. Гляди, гляди, — тыкала она мне венком. — Я венки с малолетства вью, а такого не встречала.

— Только Тихон так умел, — приподняла голову девочка.

— Как же мне стыдно, Нежка, — опустила голову Веселина. — Я не смогу.

— Ничего, — взяла венок девочка. — Красиво, правда?

— Да.

— Я видела, как дедушку в амбар закрыли. Думала забрать венок, на память оставить. Я плела своими руками ему на могилку, да вышло плохо, — говорила Нежка.

— Главное, ты старалась. Остальное неважно, — встала во весь рост Веселина.

— Ты ждала, когда старика тут не будет? Он не был рад вашей дружбе? — спросил я.

— Нет. Прогонял меня.

— Почему?

— Он Тихона ни к кому не пускал. Тот болел сильно, мог упасть при всех и распугать. Я никогда не боялась, потому что он вставал и дальше играл. А дедушка увидел однажды, да спрятал его в доме. Он с тех пор долго не выходил. Только когда сбегал.

— Из-за болезни? — спросила Веселина.

— Мама сказала, потому что стыдно ему за Тихона.

— Тихон был злым на него за это? На детей, что пугались? — спросил я.

— Нет, никогда. Он боялся, что дедушка сердитый будет. И Бабая.

— Кто такой Бабай? — спросил я.

— Дедушка говорил, что если Тихон его не будет слушаться, то его Бабай заберёт. Он всех непослушных детей забирает.

— Непослушных, — повторил я.

— Что Тихон говорил тебе о Бабае? — спросила Веселина.

— Он говорил, что с ним дружил, пока взаперти сидел. И ему тоже венки вил. Когда он сидел долго, то всем ребятам наплёл.

— Ты была там, когда ребята игрались с ним? После чего он… ну… — начала Веселина.

— Была. И убежала, — покачала головой девочка.

— Почему?

— Тихон сбежал от деда, а мы играли в «царя горы». Пришёл Тихон и попросился с нами. А Милана сказала, что если он венок сплетёт из осоки, то примут его. Осока у реки, высокая, края у неё как ножи. Он стал рвать. Пальцы и ладони сразу в кровь. А они смеялись.

— Осока, — задумалась знахарка. — Листья у неё длинные и жёсткие. По краям зубчики, мелкие, как у пилы. Проведёшь рукой — кожу режет до крови. А он венок плёл. Голыми ладонями.

— Где сейчас Милана? — спросил я.

— В подвале сидит. Её тётя с матушкой посадили, боятся, что с утра не проснётся, — ответила девочка.

— Нежка! Я сказала тебе туда не ходить! — позвала её женщина с охапкой травы вдалеке.

— Пока, — бросила Нежка и побежала.

Сухая трава хлестала её по щиколоткам. Коса прыгала по спине. Женщина ждала у тропы, прижимала охапку к груди, и губы у неё были уже сжаты. Нежка подбежала. Женщина перехватила траву одной рукой, другой взяла её за плечо, наклонилась, заговорила быстро и вполголоса. Девочка смотрела в землю. Потом они пошли вместе. Женщина всё выговаривала, а Нежка время от времени кивала. Они свернули к деревне.

— Это жестоко, — скрестила руки на груди знахарка. — Пойдём к Милане?

— Нет. К старику. С девочкой всё ясно.

Я пошёл в сторону амбара. Дорога вела через деревню. Полдень только спустился с неба, и жара стояла сухая и пыльная. Кое-где бабы вывесили бельё на плетни. У одного двора мужик сидел на бревне и плевал на точило, у другого дети гоняли курицу. Та орала бессвязно и хлопала крыльями. Из открытых дверей хижин, из печей доносился ветром запах хлеба. Скрипел журавль у колодца. Старики сидели на лавках, щурились на солнце.

Амбар стоял на отшибе, за последними дворами. Крепкий, рубленый из досок, с глухой дверью. По стенам — трещины. Снаружи на двери — старый, но крепкий кованый засов. Под ногами у входа земля утоптана, в следах от лаптей и сапог. У стены — пустая телега с поднятыми оглоблями, под ней куры рылись в трухе.

Староста с усами сидел на опрокинутой бочке. Рядом, на земле, привалившись спиной к стене, сидел мужик. Шапка лежала на коленях, руки висели между ног. Оба смотрели на нас. Мужик лениво поднял голову.

— Надо поговорить со стариком, — сказал я.

— Ну, как дело идёт? — спросил староста.

— Думай о плате, — ответил я. — Открывай.

Староста встал, кивнул мужику. Тот поднялся, размял плечи, шагнул к двери. Засов ушёл с железным скрежетом. Дверь распахнулась.

Внутри было сухо, пахло сеном и пылью. Пол земляной, у стены — старые мешки с зерном, перевязанные верёвками. У другой стены — вилы, грабли, рваная сбруя на крюках. Свет падал из открытой двери, выхватывал из темноты старика.

Он сидел связанный в углу. Руки за спиной, верёвка шла через грудь. На лице свежие ссадины, под глазом — тёмный синяк. Губа рассечена, на бороде запёкшаяся кровь. Рубаха порвана на плече.

— За что вы его так? — спросила Веселина.

— Проклинал детей наших, — сплюнул в сторону деда мужик. — Не долго ему осталось. Ну и хорошо. Всем погостом нам противен.

— Оставьте нас, — бросил я.

Староста взял мужика за руку, и они вышли. Дверь осталась открытой.

Я наклонился к старику. Он двинулся, а только поднял мутные от времени глаза.

— Уже пришёл за душой моей, колдун? — скривился он.

— Она мерзкая и никчёмная, — начал я. — Думаю, даже на вкус противна. На что ты потратил свою жизнь, жалкий старик?

— Я честно жил. С Богом в сердце. Детей лишился, жены и двух внуков, не отчаялся. Один у меня Тихон был. Давал ему всё, что мог, — ответил он. — Насмехаешься, что вот так вот жизнь свою закончу? Зачем она теперь? Без внука моего. Ничего после себя не оставлю.

— Ты его запугал. Посадил на цепь, как пса, — вышла вперёд Веселина.

— Может. Пусть лучше так, чем жить в презрении. Я сам так прожил и не хотел, чтобы эти мерзкие выродки травили парня. Он у меня толковый был. На все руки мастер. Да говорил плохо, да пальцев было шесть, да падучей страдал. Но душа и сердце у него были светлыми. А что эти? — кивнул он на дверь. — Заслужил он такого отношения? Побежал играть к ним, сбежал, пока я с хворью бредил. Да нашёл потом его под дождём с резанными руками, смотрящего в небо. Его даже набок никто не положил когда упал. Разбежались.

Веселина отошла в сторону, смотрела под ноги.

— То есть, ты любил его. По-своему, — она обняла себя руками. — У меня тоже есть дочь. Зоря. Её презирают из-за меня.

— Береги её тогда. От злобы этой. Взрослые хоть понимают пределы зла. А дети? Как мне надо было уберечь его, как? — он поднял голову. — Скажи мне, краснолицый колдун.

— Ты никогда его не любил, — сказал я.

— Как ты смеешь так говорить? — оскалился старик.

— Ты никогда не верил в него. В силу его сердца. В доброту, что способна покорить существо иного мира, которое теперь убивает за него, — я опустился к деду, посмотрел в морщинистое, опухшее лицо. — Ты сделал его изгоем. Запер ото всех из-за своих страхов, и остальные стали смотреть на него как на тебя. Люди презирают страх. Тех, кто боится и прячется, даже если сами подобны крысам. Посмотри на себя. Сидишь тут, отданный на съедение, и никто не пожалеет. Кроме тебя самого.

Старик прикрыл глаза.

— Сварг, — прошептала знахарка.

Я встал. Положил руку на лезвие софны, провёл по нему, собирая пыль.

— Что ты знаешь о Бабае? — спросил я. — Существе, которое убивает тех, кто посмел издеваться над твоим внуком?

— Это только страшилка, — покачал головой дед с закрытыми глазами.

— Тихон что-то говорил тебе о нём? О своём новом друге? — спросила Веселина.

— Не было у него друзей. А бредил он часто, особенно перед припадками. Говорил, что друг есть у него, что живёт в стенах да по ночам с ним разговаривает. А он ему венки вил.

— Ты видел его?

— Нет.

— А слышал?

— Ветер через щели дул. Доски старые лопаться могли от влаги после дождя. Так я Тихону всегда говорил.

Мы вышли во двор. За спиной глухо легла дверь амбара. Засов задвинули снаружи. Я встал у стены, поднял голову.

Тучи собирались над деревней. Сходились, как зверьё на запах. Белые и рыхлые, что темнели у краёв. Потом набухли и наливались сизым. Небо стало ниже. Ветер переменился, потянул с реки свежестью. Ветки на берёзах зашевелились, повернулись изнанкой. Пыль на дороге поднялась, закрутилась у заборов. Бабы на улице торопливо собирали бельё, мужики гнали скотину под навесы. Вдалеке громыхнуло.

Глава 13. Вечер

Мы сидели с Веселиной на лавке, сбитой из доски и подпёртой двумя пеньками, у поваленного забора. Я перебирал в пальцах травинки. Надламывал стебель у сгиба, заводил под соседний, протягивал петлю, прижимал большим пальцем. Брал следующий. Надлом, петля, прижим. Пальцы шли от стебель к стеблю, круг смыкался к кругу.

— Значит, в доме старика живёт Бабай? — спросила Веселина.

— Жил бы он там — не убивал своих жертв в кроватках их домов, — ответил я.

— Меня бабушка пугала Бабаем. Говорила, что если не буду вести себя хорошо, то он придёт ко мне. Конечно, я не слушала, звучало как бредни... Никогда бы не подумала, что он может быть настоящим. Скажи, у тебя есть мысли, как избавиться от него?

— Никогда не встречал такое существо, — ответил я. Надлом, петля, прижим. — Если оно живёт в стенах дома, то почему я не попал по нему. Если оно убивает и в других местах, то почему не добрался до той девочки, что сидит в погребе.

— Я тоже об этом подумала, — сказала она. — Если рассказ Нежки правда, то он должен был начать с неё.

— Каждое существо живёт по одним и тем же законам, — говорил я.

— Каждое-каждое? — переспросила Веселина. — Даже люди?

— Верно.

— Мы слишком противоречивы. А уж чудовища-то… поди пойми, что у них на уме.

— Нет. Ты, как и они, — я кивнул на проходящую мимо пару, что несла огромную охапку белья в дом. — Живёте ради одного — оставить после себя потомство, воспитать его, защитить, вырастить и умереть, оставив вашу часть в нём.

— Какое-то узкое замечание для бога, прости уж, — развела руками знахарка.

— Веселина, — моё лицо сместилось в сторону, и на его месте явилось лицо Белобога. Знахарка опешила. — Он имеет в виду, что каждое ваше действие направлено на выживание. До тех пор, пока тело не откажет. Люди боятся смерти, поэтому вся ваша жизнь направлена на сохранение своего тела и возможности подольше задержаться в этом мире. Через память, поступки что пройдут через вечность. Но это примитивное желание — лишь вспышка отчаяния души. Тело работает по чётким законам: родиться — вырасти — найти партнёра — воплотить часть себя в детях и умереть. Короче говоря, весь смысл вашей жизни — бесконечное выживание. Всё остальное вытекает из этих простых истин, и менее значимо в это мире как они. Если ты начинаешь пренебрегать ими, то теряешь себя и становишься чужим для самого себя. Так и у иных существ. Однако вы с ними — порождения разных причин. Бабай убивает детей, тех, кто вёл себя плохо. Значит он повсюду. Его смысл существования это наказание за непослушание.

— Все жертвы были схвачены за затылок, а их шеи раздавлены, — произнёс я.

Мимо ковылял пьянчуга. Ноги заплетались, вело то к забору, то в колею. Он поравнялся с нами, остановился. Качнулся вперёд, качнулся назад. Прищурился, ткнул в меня пальцем.

— Два... — выговорил он. — Два лица у тебя.

Помотал головой. Протёр глаза кулаком. Посмотрел снова. Перекрестился торопливо, задом наперёд, и кинулся прочь. Запнулся, упал, поднялся и снова упал. Нога поехала по грязи.

— Он появлялся под кроватями убитых, хватал через неё за горло и сжимал кулак, — говорил Белобог. — Значит, он проходит через предметы по своему желанию. Сила хватки так велика, что он способен сломать позвоночник одним нажимом.

— Почему я не попал по нему в доме? — спросил я. — Я бил наверняка. Точно по месту, где он должен был быть.

— У меня есть мысли на этот счёт, — посмотрел в мою сторону Белобог. — Но я не могу быть уверенным, так как его не видел. У тебя времени до ночи. Не трать его на посиделки.

— Я не должен ошибиться при встрече с ним. Ты мне поможешь? — спросил я его.

— Нет.

— Ты не будешь вступать в бой?

— Могу лишь обещать, что не дам тебе умереть, — лицо Белобога скрылось, а моё снова встало на место.

— Бабай обычная тварь. Он не сможет убить меня, — сплюнул я.

— Допустим, каждое существо живёт по простым истинам, и суть Бабая — наказывать детей за непослушание, — встала Веселина и начала бродить, закинув руки за спину. — То почему тогда он решил убивать детей? Разве не вели они себя и раньше плохо?

— Вели.

— Значит, он так прикипел к Тихону, что начал убивать каждый день, — подмигнула девушка.

— Так.

— Получается, его смерть настолько задела саму суть Бабая, что он начал мстить, — продолжала она. — И нарушать свои же законы. Становиться чужим для самого себя.

— Ненависть заставляет его нарушать свой же смысл существования, — добавил я. — Значит, чтобы он явился, надо зажечь её сильнее.

— Именно, — подняла палец вверх Веселина. — У тебя есть идеи, как это сделать?

Я встал с лавочки и огляделся.

— Тебе это не понравится. Я прислонил ладонь к земле. Вдавил, впился пальцами, и они вошли глубже, в холодную сырость, сквозь корку, в мякоть земли. И земля открылась мне.

Я слышал её всю. Как ползут корни, разбирая почву по волокну, тянутся к воде. Как под полем идёт жила — вода бежит в глубине, обкатывает камни. Где-то в стороне деревни в колодец опустили бадью, она черпнула, вода качнулась в срубе, круги пошли по стенкам, верёвка потащила её вверх, и по земле разошлась дрожь. Дальше — кроты рыли ходы, дождевые черви шли сквозь чернозём, мыши сновали в норах под погребами. Земля ворочалась, полнилась мелкой возней.

Кроме одного места. Под домом в центре деревни была пустота. Полость, вырытая или проломленная, — не понять. Пальцы упирались в глухую стену, будто там кончалась земля и начиналось ничто. Ни воды, ни корней, ни возни. Оттуда веяло холодом. И странное дело — вся округа будто утекала к нему. Вода забирала в ту сторону, корни отворачивались, черви обходили. Земля стекалась к пустоте и обрывалась на её краю.

Я отнял руку и пальцы свело.

Мы пошли к тому дому. Он стоял в середине деревни, ничем не приметный крыша под соломой, наличники простенькие, резные. Двор широкий, утоптанный. Поленница у стены, телега без одного колеса, прислонённая к сараю. Куры разгребали землю у крыльца. На верёвке между столбами сохло тряпьё.

Мы вошли в калитку. Я шагнул и остановился. Под ногами, вдоль порога и по краю двора, была рассыпана соль. Белая полоса, свежая, кое-где сбитая куриными лапами, но подсыпанная снова. Тянулась вокруг всего дома, замыкала его в кольцо.

— Кто-то уже готовился к приходу Бабая, — сказала Веселина.

— И мы знаем кто.

На порог вышла женщина. Та самая, что встретила нас у колодца с вёдрами. Молодая ещё, круглолицая, рукава закатаны, руки красные от воды. Прижалась плечом к косяку. Позади неё, из темноты сеней, вышла другая — постарше. Сухая, высокая, лицо в морщинах, губы поджаты. Глаза запавшие, тёмные. Волосы под тёмным платком, повязанным до самых бровей. Руки сложила под грудью, спрятала в передник.

— Вы за Миланой пришли? — спросила та, что постраше. — Мне надо поговорить с ней, — ответил я.

— Ничего плохого ей не сделаем, — вышла вперёд Веселина.

— Она ещё ребёнок. Пожалуйста, не впутывайте её, — сказала женщина.

— Всё, что происходит сейчас, связано с ней. И чтобы помочь деревне, нужна её помощь, — сказал я. Они переглянулись между собой, молодая опустила глаза.

— Зайдите, — показала рукой женщина на вход.

Мы вошли в дом. Внутри было сумрачно и тепло. Свет падал через два окошка. Печь белёная, большая, занимала половину угла, на ней горшки, ухваты у стены. Над лавками — полки, на полках миски, крынки и туеса. В углу образа, лампадка теплилась. Пучки трав висели под потолком, вязанками, головками вниз. Стол выскоблен добела, лавки вдоль стен, у окна прялка с недопряденной куделью. Всё небогато, но прибрано, каждая вещь на своём месте.

Нас усадили за стол. Молодая захлопотала у печи. Сняла с полки крынку, зачерпнула воды, слила в чугунок. Поставила на угли, пошевелила кочергой, подгребла жар. Потянулась к вязанкам под потолком, отщипнула сушёных ягод

— малины, смородинного листа, — покрошила в ладонь. Бросила в воду. Отломила кусочек чего-то тёмного, добавила туда же. Помешала деревянной ложкой, накрыла. Ждала, пока подойдёт. Потом сняла, дала осесть, разлила по кружкам. Пар пошёл вверх, запахло ягодой и мёдом. Поставила перед нами, отёрла руки о передник, отступила к печи.

Веселина взяла кружку обеими руками, поднесла к губам, выпила с закрытыми глазами. Улыбнулась.

— Славный.

— Спасибо, — ответила женщина, вытерла руки о тряпку на столе.

Я отпил. Взвар был тёплый, кисло-сладкий, с лесной ягодой. Терпкость осталась на языке. Поставил кружку на стол.

— Милана нужна мне как приманка, — начал я. — Тварь, что давит детей, жаждет её больше всего. Я намерен выманить существо и убить.

Женщина постарше сглотнула и побелела. Вторая села на скамейку с грохотом.

— Милана… девочка наша, — закрыла лицо руками одна.

— Мы её не отдадим, — подняла голову вторая. — Что хочешь делай. Хоть режь, убивай, проклинай.

— Сварг, — подтянулась ко мне Веселина. — Можно было помягче…

— Тогда я соберу жителей всей деревни, — говорил я. — И расскажу им, что, пока не будет отдана Милана ему на съедение, он не успокоится. Посмотрим, что случится.

— Ты зверь! — вскочила женщина. — Не только она насмехалась над тем мальчиком!

— Значит, вы всё понимаете? — спросила Веселина.

— Вы её всё равно не получите!

— Сварг защитит её. Нам нужно только выманить, мы хотим помочь, — попыталась подойти к ней Веселина, но та оттолкнула её.

— У меня нет времени на бабьи слёзы, — я встал с места, показал рукой под скамейку, под ней лежали вещи. — Я слышу, как холод ходит по полу. Под тем тряпьём на земле — погреб. Не знаю, чем вы его замуровали, но я открою его.

— Нет! — перегородила девушка комнату, расставила руки. — Прошу вас. Он каждый день по стенам стучит, по окнам. Знаем мы всё. Только не говорите никому.

— Что вы знаете? — спросила знахарка.

— Говорил он, что, пока её не отдадим, не оставит детей в покое, — у неё полились слёзы.

— Вы всё это время знали, что Бабай будет убивать одного за другим, и молчали? — вскинула брови Веселина.

— А что нам было делать?! — встала к ней женщина. — Она одна у нас. И разве заслужила она такого? Мы попа вызывали. Он сбежал отсюда ночью. Помог спрятать её и пропал. Не заслужила она такого! А скажи кому, так её вместе с нами убили бы.

— Тогда дайте нам помочь, — смягчилась Веселина, взяла женщину за руку.

— Вы её Бабаю отдадите, и он уйдёт. Он сам так говорил.

— Не отдадим. Правда ведь, Сварг? — посмотрела на меня знахарка.

— Правда. Открой, — сказал я. — Выбора у вас нет.

Женщины переглянулись. Потом отбросили тряпьё в сторону. Под ним — крышка погреба, обитая железом, с двумя замками. Они опустились на колени, вынули ключи. Замки щёлкнули по очереди. На крышке, потемневшей от времени, было выведено распятие, пальцем по саже. Они подняли крышку.

— Вот. Она тут, — показала рукой девушка.

Я спустился первым. Лестница скрипела. Ступени уходили вниз, в холодную темноту. Запах земли перебивал ладан. Дышать было тяжело.

Внизу горело много свечей. Они стояли вдоль стен, на полу, на перевёрнутых горшках. Неровные огоньки дёргались от сквозняка. Погреб был невелик, но полон. Каждый вершок — под защиту. Стены увешаны иконами. Тёмные лики, потрескавшиеся доски, серебряные оклады без блеска. Между ними — пучки полыни, сухие страницы книг, восковые потёки. Свечи оплывали, сало капало на пол, застывало неровными буграми.

Вдоль стен, у самого пола, лежали обереги. Костяные гребешки, красные нити, узелки с солью, ладанки.

В центре, на куче тряпья, сидела девочка. Лет восьми. Русые спутанные волосы падали на плечи. Белое, но местами в пятнах платья. Она сидела, поджав колени, и смотрела перед собой. Под ногами — тарелка с обглоданными косточками и кусок хлеба. Рядом — кувшин с водой. Хлеб был сухой и потрескавшийся. Косточки лежали кучкой.

— Милана, — подсела рядом Веселина. Девочка задрожала, изо рта выходил пар. — Не бойся. Мы хотим помочь.

— Кто вы такие? Где мама с тётей? — поджалась она.

— Они остались в доме. Меня зовут Веселина, я знахарка, — улыбнулась девушка. — А это Сварг, краснолицый колдун. Мы тебя вызволим отсюда.

— Нельзя. Мама говорит, там чудище, — она указала пальцем наверх. — Когда уйдёт, тогда и можно вылезать.

— Чтобы оно ушло, нам надо вместе его прогнать, — продолжила знахарка. — А без такой смелой девочки, как ты, не справиться.

— Я не смелая. Я злая, злая, злая! — опустила голову Милана. — Это из-за меня Тихон… Я дразнила его и сказала всем бежать, когда он упал. Я не хотела. Не хотела.

— Поднимайся, — сказал я. — Вспомнишь об этом, когда вырастешь. Тогда это чувство будет ещё чудовищней.

— Сварг! — раскрыла глаза Веселина, взяла девочку за руку. — Нам надо всё исправить. Помоги нам.

— Иначе сегодня ночью убьют ещё одного ребёнка, — добавил я, присел напротив. — Ты же не хочешь этого?

— Не хочу, — покачала головой Милана. — Это… это виновата, да?

— Нет, — ответила девушка. — Это всё Бабай. Ты тут ни при чём. Пошли.

Веселина встала, протянула ей руку. Милана робко потянулась, взялась за ладонь. Поднималась медленно, как будто ноги у неё затекли. Мы вылезли из погреба.

Наверху её ждали мать с тётей. Милана бросилась к ним. Мать поймала её, прижала к себе. Тётя обхватила обеих, уткнулась лицом в спутанные волосы. Мать гладила её по спине, по голове, всё повторяла что-то одними губами. Затем накинула длинный платок на плечи и прикрыла голову.

— Иди с ними, девочка наша, — посмотрела на меня женщина. — Они помогут. Мы пока ужин сделаем тебе. Репу с мёдом потушим, как ты любишь. И лепёшек тёплых напечём.

Милана кивнула, вытерла щёки. Потом обернулась к нам. И пошла. Маленькая, но уже не поджатая. Веселина взяла её за руку. Я пошёл первым. Дверь за нами закрылась, но ещё долго было слышно, как тётя плачет за ней, а мать гремит у печи.

Дождь сорвался разом. Небо лопнуло и вода пошла стеной. По крышам застучало, по дороге, по плетням. Пыль вмиг стала грязью, потекла ручьями вдоль заборов. Листья на берёзах потемнели, прижались к веткам. Собаки ушли под навесы. Куры сбились под телегу. Всё живое убралось с улицы.

Солнце заходило за лесом. Сплошная серая пелена. Только на западе, у края, небо светилось как остывающий уголёк. Этот свет ложился на мокрые крыши, на лужи и наши лица. Вода стекала с волос, за ворот, в сапоги. Я шёл вперёд. Веселина вела Милану. Та держалась за её руку и смотрела под ноги, в грязь, где плыли щепки и листья.

Деревня опустела. Окна закрыты. Ставни заперты. Из труб шёл дым, и его тут же прибивало к крышам. Улица блестела. Вода бежала по колеям, как по руслам. И в этом шуме не было слышно ни голосов, ни собак.

Веселина поправила на Милане платок, подвязала, спрятала плечи.

— Куда мы? — спросила девочка.

— В дом Тихона. Там всё решится, — ответил я.

Мы пошли по улице. Грязь впитывала нас под ногами, дождь молотил по спинам. Кое-где в окнах горел свет, но никого не было видно.

— Там страшно, — сказала девочка.

— Это уж точно, — добавила знахарка.

Мы подошли к дому. Дождь стучал по крыше, вода лилась с просевшей стрехи. Калитка стояла открытой. Я вошёл во двор. Дверь в дом распахнута настежь, прихвачена верёвкой, чтобы ветер не носил её.

На пороге — следы. Огромные. Вдавленные в мокрую землю, полные воды. Пятка широкая, глубокая, будто на порог не встали, а вдавили тяжесть. Следы шли из дома и обрывались у крыльца. Дальше — только грязь и дождь.

— Сварг, — показала Веселина пальцем на окошко.

В окошке горел тусклый свет. Свежая свеча стояла на подоконнике.

— Что ты чувствуешь? Там кто-то есть? — сглотнула девушка.

— Уже есть.

Глава 14. Ночь

Мы вошли в дом. Милана застыла на пороге, вцепившись в косяк. Веселина склонилась к ней, поймала взгляд снизу, улыбнулась.

— Не бойся.

Я прошёл внутрь. Всё было прежним. Только на столе горела свеча, оплывая набок, и лежанка Тихона в углу теперь была заправлена — солома взбита, рядно натянуто без единой складки.

Я обвёл глазами стены. Провёл ладонью по брёвнам, там, где утром ходило нечто. Тронул пол носком сапога, прислушался к каждой доске. Воздух в избе стоял тягучий как застоявшийся мёд, — его будто нужно было проталкивать в грудь.

— Мы привели тебе девочку, — сказал я. — Выходи.

Тишина. Огонёк на лампаде дрогнул, по стенам качнулись тени. За окошком догорал день, и синий вечер наконец опустился на округу.

— Ты уверен, что он тут? — спросила Веселина.

Я прислушался. Где-то за печью скреблась мышь. Слышно было, как снаружи начал накрапывать дождь: капли стучали по соломе вразнобой, а в дальнем углу крыша текла, и вода падала на пол — раз, и не скоро другой, — набухала на балке и срывалась вниз тяжёлой каплей.

— Видать, испугался нас, — выдохнул я. — Трусливо затих. Неудивительно, что он убивает только спящих детей. Видать, Тихон был под стать его никчёмности.

— О чём ты говоришь? — нахмурилась Веселина.

— Тихон был неудачником, обречённым с самого первого дня, — я опёрся рукой о стену, о холодные брёвна. — Может, оно и к лучшему, что он кончил именно так. Он так пытался затесаться к обычным детям, что не понимал: с ним что-то не так. Хорошо, что он умер, так и не поняв, что никогда не будет ими принят. Это правда жизни. Ему могли бы улыбаться, принимать, но до конца он так и не стал бы своим. И когда бы он, уже взрослый, это понял, всё было бы кончено.

— Сварг! — оскалилась Веселина. — Заткнись!

— Ты понимаешь, что я говорю правду. Это человеческая жестокость. В своей сути она хуже самой изощрённой пытки. Мир позволил ему родиться, но для чего? — я потёр рукой стену. — Есть ли у мира разум? Если да — он позволяет случаться тому, что случается. Но я всё же думаю, что мир пуст и холоден. Той самой бесконечной пустотой, которая равнодушно смотрит на нас каждый день. И, глядя на мальчика, который в наивной надежде плетёт свои венки, никому не нужные, он не вызывает ничего, кроме отвращения.

— Зачем ты говоришь это? — девушка отвела за себя Милану. — Ты так не считаешь. Иначе бы не держался за него!

— Правда в том, что я люблю видеть страдания других, — я подошёл к лежанке мальчика. — Потому что природа говорит тебе: любуйся. И я хотел увидеть страдания существа, которое полюбило этого проклятого мальчика и стереть вместе с ним память о нём. Я взялся за заправленную лежанку Тихона, сорвал бельё и выбросил на пол.

Треск. Рёбра щёлкнули. Стена расплылась в одном месте, и из неё вырвалась рука. Серая, почти человеческая, поросшая мускулами, что рвали кожу. Огромные пальцы сжаты в кулак. Удар пришёл в тело. Я упал, разнёс спиной стол. Выдохнул, изо рта брызнула кровь.

Милана закричала. Веселина подхватила её на руки.

Я вскочил, вскинул софну. Стена снова была обычной. Я бросал взгляды в угол, но ничего. Пусто.

— Сварг!

— Бегите! — выкрикнул я.

Дверь захлопнулась с такой силой, что щепки от ставней посыпались на пол. Лампада потухла. Я услышал, как что-то растекается под ногами знахарки. Обернулся. Из пола выныривали руки Бабая. Я оттолкнул девушку. Она ударилась о стену, но девочку удержала. Ручища высунулась по локоть, но схватить не успела. Я ударил лезвием софны. Оно чиркнуло, как палец по ткани. Пореза нет. Рука исчезла в полу.

Сзади бульканье. Я отклонился, рука проскользнула рядом. Я схватил её и потянул, но сила была такой, что она снова ушла в стену, расцепив захват. Я вонзил оружие в это место, пробил до середины лезвия. Вынул.

— Чистая, — произнёс я с хрипом. Дышал со свистом. — Его нельзя ранить.

— Что нам делать? — спросила Веселина. Она прикрывала голову Миланы.

— Я прорублю вам выход, — я повернулся к противоположной стене, прокрутил софну и ударил по стыкам между брёвен.

Едва лезвие коснулось дерева, как застыло в ладони Бабая. Он держал за оружие. Рука высунулась по предплечье из стены, которая ходила рябью.

— Не уйти, — разнёсся голос по дому, как из бочки. Смесь мужского голоса и рёва кабана. Исчез.

Я вырвал лезвие и отошёл к центру комнаты.

— Сюда, — сказал я знахарке. — Тут его длина рук не достанет. Следи за…

Едва я успел договорить, как Веселина вскрикнула. Её ноги оторвались от пола. Из потолка огромная рука тянула её за волосы. Девушка била ногами по воздуху. Вторая рука вылезла рядом и тянулась к Милане, что была прижата к знахарке. Тварь показалась по плечо, затем вышла часть мускулистой спины, потом лысая макушка. И лицо. Пустое. Лишь два отверстия, как пуговицы, вместо глаз. Толстая шея. Две точки на месте носа. Слипшийся рот, местами дававший разрывы. Бабай тянул руку к Милане, к её шее.

— Сварг! Лови! — крикнула Веселина и толкнула девочку мне.

Я поймал её. Она дрожала и дышала взахлёб. Девушка упала. Тварь исчезла, отпустив её.

Я взял Веселину за руку, подтянул к себе.

— Будь тут, — сказал я.

— Я закрою Милану, — знахарка прикрыла её собой, гладила по голове, оглядывалась.

Мы стояли посреди комнаты. Я чувствовал, как стены ходят сами по себе. Девочка уткнулась ей головой в плечо.

— Если ты неуязвим для моего лезвия, — говорил я, — тогда почему не явишься весь? Быть может, ты не можешь находиться долго в нашем мире?

— Дай девочку, — голос Бабая.

— Сколько ещё ты хочешь убить? — говорила Веселина. — Они дети. Нельзя судить их так!

— Дай девочку, — повторил он.

Дождь усилился. Он шёл по крыше и солома глухо гудела под ним. Вода собиралась на кровле, находила прежние ходы, стекала к углу и падала на пол.Свеча оплывала. Воск сползал по боку, застывал наплывами на столешнице. За мутным окном темнело. По пузырю в раме ползли струйки, дробили последний свет на осколки. Стекло запотело изнутри. Я прищурил глаза и облизал губы. В избе пахло сыростью и дымом. Травы под потолком отсырели и обвисли. По брёвнам стен блестела влага, выступала в щелях между паклей.

— Если отдадим, ты дашь нам уйти? — спросил я.

Дверь, вбитая в проём, слегка приоткрылась в ответ.

— Хорошо. Тогда забирай её, — сказал я и убрал софну.

— Нет, мы не отдадим! — отошла в сторону Веселина.

— Отдадим. У меня нет возможности одолеть его. Я недостаточно поглотил душ, чтобы сражаться с таким, как он. Моё оружие не берёт его. Он не выпустит нас, пока не отомстит, — сказал я и потёр бок. — Тем более моё лёгкое пробито осколком ребра. Долго я не протяну.

— Нет… нет-нет, мы не можем так поступить, мы должны закончить дело.

— Ты хочешь выжить? — я протянул руку к Милане смотрел на девушку. — Тогда доверься мне.

Веселина сглотнула. Медленно отпустила девочку. Та дрожала с закрытыми глазами, вцепившись в её рубаху на руках. Знахарка отцепила её хватку.

Я взял её за руку. Воткнул софну в пол рядом с нами. Повернул Милану лицом к стене.

— Вот. Бери, — сказал я.

Мы стояли в центре. Стена напротив пошла волнами, как вода. Доски прогнулись наружу и заскрипели. Потом из них вышло тело.

Массивное. Мускулистое. Голое, серое, как мокрый камень. Мышцы на спине и плечах перекатывались, как змеи под кожей. Кожа блестела, натянутая до предела. Руки огромные, до колен, с толстыми жилами, что вздувались при каждом движении. Ростом он был на голову выше меня. Вышел не спеша, как будто выдавливал себя из стены. Пол под ним просел. Он сделал шаг и уставился на меня своими мёртвыми дырами вместо глаз, и казалось, где-то там во тьме склер были бледные зрачки.

Он протянул одну руку и раскрыл ладонь рядом с нами. На ней лежал венок из осоки, сплетённый наполовину. Он показывал его девочке. Та смотрела, раскрыв губы, влажные от слёз. Затем он убрал руку и раздавил венок. Сделал второй шаг.

— Врун! — прогудел он.

Я откинул девочку к Веселине и вырвал оружие. Бабай закинул руку для удара и, как кувалдой, вбил её в пол. Я пронёсся под ним, зашёл за спину. Вонзил лезвие слева под рёбра. Кожа не поддавалась. Ни раны, только след.

Он разворачивался для следующего удара. Я упёрся ногами в стену и оттолкнул его в центр комнаты. Кулак просвистел над головой. Бабай быстро огляделся и начал пятиться к стене, что рябила за ним. Я снова обогнул его и встал между ним и стеной. Он замахнулся с рёвом. Я кольнул софной ему в лицо. Остриё вошло в глаз. Но не продавило. Застыло там, как палец во влажной глине, что никак не размягчится. — Что ты такое! — крикнул я, пытаясь вдавить сильнее. Бабай стоял на месте. — Не может быть, что я не могу прикончить низшую тварь!

— Отдай девочку — дам уйти, — пробубнил Бабай и вырвал у меня из рук оружие, бросив на пол.

— Нет. Я, и только я, ставлю условия.

Бабай схватил меня за шею, поднял. Я слышал, как рвутся под его пальцами мышцы. Горло сдавило, перекрыв воздух. Я вцепился в его руку, пытаясь разжать хоть для вдоха.

— Сварг! — Веселина бросила в него кружку, затем стул. Они разбивались о тело Бабая. Он не обращал внимания.

— Отдай, — повторила тварь.

— Нет, — выжал я сквозь зубы.

Сознание уплывало. Перед глазами сгущалась тьма. Я слышал собственное сердце. Пальцы на шее сжимались, как железные клещи. Я перестал чувствовать ноги, потом руки. Оставалась только шея, которую ломали, и голос Веселины, далёкий, как сквозь толщу воды.

— Я не хотел, — сдавил хватку сильнее Бабай.

— Не… дашь… умереть… что ж… — я опустил руку.

Хруст. Мои позвонки на шее лопнули. Голова завалилась набок. Боль полыхнула, как молния, и тут же ушла. Всё стало далёким, ватным. Я ещё слышал крик Веселины, но он размывался, как всё остальное. Мир съёживался в точку. Тело не держало. Дышать больше нечем. Темнота уже была везде, тёплая, как ил, и тянула вниз.

Тут же голова Бабая так же свалилась набок. Хрустнула.

Моё сознание возвращалось. Из моей груди торчала рука Белобога, выходила из моего тела. Бледные пальцы касались тела Бабая. Тот замер. Его хватка ослабла. Я рухнул на пол, как мешок. Шея хрустела, вставала на место. Воздух вошёл в горло, как нож. Я закашлялся, перевернулся на бок, и меня вырвало кровью. Но я дышал. И Бабай рухнул с грохотом.

Дверь отворилась. Как если бы её толкнули изнутри. В щели потекли струи дождя, разлились по полу.

Тело Бабая начало оседать. Сначала пальцы, как глина в воде. Потом ладони, локти, плечи. Мышцы оплывали, теряли форму. Серая кожа лопалась и впитывала сама себя. Он оседал, как восковая фигура у огня. Ноги подломились, тело стекло на пол. Лужа. Широкая, серая, дымящаяся. Она ещё пыталась держать очертания. Потом и это ушло. Вода вскипела, пошла паром. И пар потянулся к двери, к дождю и растворился.

Воздух стал свежим. Холодным, промытым. Я вдохнул, и в груди закололо. В доме больше не висела та сырая, тесная тьма. Дождь шумел за порогом.

Веселина вздохнула, посмотрела на девочку в своих руках. Та спала и медленно дышала.

— Ты как? — спросила она.

Я прошёлся по жиже, что осталась от монстра, поднял оружие.

— Ошеломлён, — ответил я.

— Я думала, тебе конец.

— Так и было, — я провёл рукой по груди. Пусто. — Белобог не дал мне умереть. Ты знала, что так будет?

— Если скажу, что да, то признаю, что надеялся на него, — улыбнулся я.

— Разве это не так?

— Он отказался сражаться со мной бок о бок, но пообещал, что не даст мне умереть. Я использовал его.

— По крайней мере, ты не дал Бабаю нас убить. И не отдал девочку. Ты противоречив, Сварг, — Веселина закинула девочку поудобнее и встала у двери.

— Противоречия делают нас живыми.

Ночь редела. Небо над лесом посерело, звёзды гасли одна за другой, и только с краю, над полем, держалась заря — узкой холодной полосой. Веселина спала, откинув голову мне на плечо. Она вернулась под утро, когда отвела Милану домой, села рядом и не заметила, как задремала. Губы были приоткрыты, рыжая прядь прилипла к щеке. После дождя пахло свежо. Мокрой землёй, прибитой пылью, корой. От поля тянуло рожью и травой, что всю ночь копила влагу, а теперь отдавала её остывшему воздуху. Пахло дымом — где-то уже затопили печь. Бок резал, но это уже был вопрос времени.

Деревня просыпалась. Первым закричал петух спросонья, за ним подхватил другой, дальше, у околицы. Скрипнула калитка. Загремело ведро о сруб колодца, звякнула цепь, замычала корова, требуя дойки. Хлопнула дверь. Прошли босые ноги по мокрой траве. Заря разгоралась, наливалась розовым, и первый луч лёг поверх забора, тронул лужи во дворе. В них дрожало небо. С крыш ещё капало, и капли ловили свет.

Туман стоял по колено, стелился между дворов и оседал в бороздах поля. Из него выступали плетни, поленницы. Пар поднимался с земли, с мокрых крыш, тянулся к свету. Где-то заплакал ребёнок по дворе.

К амбару подошли. Рядом стоял староста с усами, тёр глаза, как будто не спал всю ночь. Вокруг собирались жители. Они вставали полукругом.

— Краснолицый колдун, — отвесил староста неряшливый поклон в нашу сторону. — И знахарка Веселина. Сегодня утром дети проснулись живыми. Всё спасибо вам. Мы не знаем, как благодарить.

— Вы знаете, — сказал я.

— Дай Бог вам здоровья, — выкрикнула одна из баб.

— Век помнить будем, — добавил мужик в фартуке.

— Мы уж и не чаяли, — проговорил мужик позади. — Но своё слово держим. Капище поставим, как велено.

Мать Миланы и её тётя стояли в стороне. Девочка — рядом с ними. Смотрела под себя, не поднимала глаз.

Амбар отворили. Дверь ушла в сторону. В темноте, под потолочной балкой, висел старик.

Верёвка врезалась ему в горло, натянутая до предела. Шея вытянута, голова свешена набок, подбородок прижат к плечу. Лицо синее и распухшее. Глаза полуоткрыты, белки покраснели. Рот приоткрыт, из уголка тянулась уже застывшая нитка слюны. Тёмный между зубов, как варёная печень. Руки вдоль тела, ладони вывернуты наружу, пальцы скрючены. Под ним лежала опрокинутая бочка. Рядом — срезанные верёвки. Неровные куски, в крови.

Поднялся крик. Бабы заголосили, мужики полезли вперёд, пятились, с детьми расходились. Староста растолкал народ, влетел внутрь, заорал на мужика, что замер у двери.

— Как такое может быть! Куда ты смотрел!

— Клянусь, староста! Я всю ночь не спал, охранял. Ничего не слышал. Никого тут не было.

— Не было… — повторил я.

Тело висело на верёвке. Старик выпутался из пут. Они лежали в стороне, на земле. Комки верёвок, пропитанные кровью. Рядом с ними серп. Я взял его, поднёс к лицу. Сталь холодная, в тёмных пятнах. Вдохнул.

— Вот что он выбрал, — опустила голову Веселина.

— Цветы, — сделал я глубже вдох. — Таволга.

— Что же нам теперь делать! — взялся за голову усатый. — Как нам теперь расплатиться с колдуном…

Я поднял серп. Провёл языком по рукояти. Дерево отдавало солью. Запах таволги бил в нос, сладкий, приторный, как от мокрых цветов у реки. Ещё вкус юной кожи. Едва уловимый, ещё не ушедший.

— Говоришь, никого тут не было? — спросил я сторожа.

Тот не знал, куда себя деть.

— Клянусь! — он прижал руки к груди. — Уснул, может. Не помню, чтобы глаза смыкал. Старика навещал. Лежал он калачиком, дышал. Я сам проверял.

— Трусливым был дед, — подхватил староста. — Не думал, что духу на это хватит.

Я выбросил серп. Он воткнулся в землю.

— Сварг, — подошла ко мне Веселина.

В висках била кровь. Пальцы сжимались сами.

— Как… отплатить нам? — заикнулся староста.

Местные, кто остался, притихли, глядя на меня.

— Уговор был — душа, — сказал я. — Иного быть не может. Плата должна быть.

— Но у нас… мы не знаем…

— Мою, — вышла вперёд мать Миланы. — Пусть мою заберёт.

— Ты уверена? — спросил староста. — Дара?

— Да. Надо отплатить…

Сестра рванулась к ней. С вытянутыми руками, с криком. Звала её, плакала, била сторожа в грудь, тянулась через его плечо. Тот не пускал. Потом вывел наружу. Крики стали глуше. Дверь амбара закрылась. Староста дёрнул створку, и всё стихло.

— Почему ты? — спросила Веселина.

— Ты и сама знаешь, — слегка улыбнулась Дара. Подошла ко мне вплотную. — Забирай мою душу. Может, хотя бы так… я расплачусь за тех, кого не стало.

Я взял Дару за виски. Сжал. Посмотрел на Веселину. Та кивнула, вывела старосту наружу. Мы остались одни.

Дара стояла с закрытыми глазами. Потом рот её открылся в беззвучном, широком зевке. Тепло пошло из неё. Я чувствовал, как оно входит в меня. В лицо, в грудь, в живот. Мягкое, тёплое, как пар от парного молока. Она отдавала себя и не сопротивляясь. Тело её начало сохнуть. Кожа стягивалась, желтела. Волосы седели, как трава на корню, а пальцы истончались. Она оседала. Потом рассыпалась. Одежда просела, и на пол легла труха. Лёгкая, как зола.

Я положил то, что осталось, на пол. Вышел наружу. Провёл пальцами по гладкой бороде, что свисала до груди. Толпа расступилась. Милана стояла рядом с тётей, которую всё ещё держал сторож и смотрела на меня туманными глазами. Веселина поравнялась со мной и мы пошли прочь из деревни.

Глава 15. Друг

Мы сидели у реки. Вода тихо билась о камни у берега, несла жёлтые листья, кружила их в маленьких воронках у коряги. Лес за спиной, солнце пробивалось сквозь листву пятнами, на траву, на воду.

Я поглаживал шёлковую бороду, мягкую под пальцами — и смотрел, как Веселина возится с повязкой на моей груди. Она хмурилась, прикусив язык, напыжив брови, туго затягивала холст на боку.

— Вот так, не туго? — спросила она.

— Достаточно, — ответил я. — Лёгкое в норме, но восстанавливать кости — дело затратное.

Гамаюн сидела на ветке над нами.

— А ты жаден до чужого, — проворчала птица.

— Не могу разбрасываться тем, что имею.

— А когда ты используешь силу чужой души, что становится с ней? — Веселина затянула последний узел, отодвинулась, оглядела свою работу. Ткань топорщилась, один край торчал криво. — Нет, не годится, меня засмеют.

Она снова потянулась поправить, но я уже накинул плащ на плечи.

— Хватит, — сказал я.

— Ну так что, расскажешь? — повторила знахарка, отодвинувшись назад. — Души ведь не испаряются?

— Кажется, я говорил уже, что нет. Они продолжают мою жизнь даже после того, как я выжимаю из них всё.

— Выжимаешь... Звучит злодейски, знаешь ли, — присела у костра Веселина, сложила руки на коленях и смотрела на алое пламя.

— Он же злодей, я всегда так говорю, — добавила Гамаюн.

— Эх... поесть бы чего, — схватилась за живот девушка.

— Пособирай грибочков, рыжая.

— Сама их ешь. Я не думала, что такие растут в этих краях, они конечно показались мне пыльными немного, но... Рядом ведь степи бескрайние, так?

— Да, — ответила птица. — За этим лесом лежат пустыри, где гуляет орда, что не суётся через наши леса и болота.

— Боятся? — спросила Веселина.

— Нет, им хватает городов на сожжение, — сказала птица.

— Ужас, — девушка поджала ноги, живот проурчал.

— Надо было остаться в деревне и потребовать пищу в награду, — я подкинул веток в костёр.

— Нет уж, после того что было мне хотелось быстрее уйти... Такой стыд, что не до еды.

— Кто-то сказал еда!? — из-за веток послышался юный голос.

Ветки расступились, шаги становились громче. Я схватил софну и вскочил, и к нам вышел Перелик. Молодой парень, одет по-простому — рубаха с красным подвязом, ворот нараспашку. Волосы белые, взъерошенные, длинные, а чёлка будто резана вручную, наискось. Сапоги блестели, начищены свежо. Роста он был малого, да с лёгким горбом на спине. Лицо мальчишеское, конопатое. В одной руке — плоский булыжник, в другой — мясо. Целая нога, оленья, судя по кости.

Он подошёл к костру, улыбнулся.

— Перелик! — воскликнула Веселина. Подскочила, обняла его игриво. — Наконец-то, это ты нам такой мосол притянул?

— Конечно, — махнул он рукой, нога качнулась под тяжестью. — Ох, тяжёлая. Думал, спина ещё горбатее станет.

— А то мы тут без тебя да без тебя, — улыбнулась Гамаюн.

— Да ладно тебе, подруга, — ухмыльнулся юноша, положил у костра плоский булыжник, а на него — кусок мяса.

Кость торчала с одного края, обрубленная топором, белая, с розовым исподом. Мясо тёмно-красное, с прожилками жира, местами задубевшее по краю, где успело обветриться в пути. На копыте ещё держался клок бурой шерсти, и оттуда торчало само чёрное, раздвоенное копыто. По мясу шла свежая царапина от ножа

— Сварг, мой друг, — повернулся ко мне Перелик. — Как ты тут без меня?

— Мы тут все без тебя как не свои, — ответил я. И в груди потеплело.

— Отлично, — щёлкнул пальцами Перелик, оглядел всех. — А сейчас я покажу вам, друзья мои, как еда готовится в настоящее блюдо, о котором даже князьям мечтать не приходится.

— Ох, покажи да покажи нам, — слетела с ветки Гамаюн, села возле юноши. — Уже слюнки текут.

— И животы ваши бурчат, — посмеялся Перелик, смех звонкий, разнёсся по берегу.

Он присел на корточки перед камнем, закатал рукава. Достал нож из-за голенища, попробовал лезвие пальцем, кивнул сам себе. Взялся за ногу, повернул её кострой стороной, и повёл ножом вдоль кости — снял плёнку, обрезал лишнее сухожилие, отбросил в сторону. Влажное мясо под ножом блестело.

Он хлопнул в ладоши, отряхнул руки о порты и полез по карманам. Из одного вытянул тряпицу, развернул, а там соль, крупная, серая, с каменной крошкой. Из другого — ломкий пучок сушёного укропа, крошащийся между пальцами. Из-за пазухи достал маленький мешочек, потянул завязку зубами, вытряхнул на ладонь щепоть чего-то тёмного, растёртого — то ли ягода, то ли кора, но пахнуло остро.

— Тут у меня всё своё, — бормотал он, не поднимая головы. — Ничего покупного, боже упаси.

Он натёр ногу солью, вдавливая пальцами в мясо, растирая по всей длине, до самой кости. Присыпал укропом, растёр между ладонями чеснок дикий — выдернул откуда-то из-за пояса целую головку, раздавил рукоятью ножа, размазал сок по мясу. Пальцы у него потемнели, заблестели от жира и сока. Понюхал руки и хмыкнул довольно.

Рядом разгрёб костёр, подвинул угли ближе, надул щёки и дунул раз, другой — угли вспыхнули и полетели искры. На горячие камни у самого огня он положил ветки ольхи, обломанные тут же, у берега, содрал с одной кору ножом, понюхал срез.

— Дымок должен быть сладкий, — сказал он.

Ногу он не бросил на угли — уложил на плоский камень, а камень придвинул к самому жару, чтобы грелся снизу, а мясо доходило от тепла камня, не горя. Сверху накрыл широким лопухом, прижал веткой.

Мясо зашипело сразу, сначала тихо, потом громче, сок под лопухом забулькал. Потянуло сначала палёным листом, а следом — жиром, солью, дымным духом ольховой коры. Запах густел, стелился над берегом, забивался в нос, и живот у всех разом отозвался урчанием — даже у Гамаюн,

Перелик присел на пятки, довольный, обтирал нож о штанину, поглядывал на свёрток из лопуха, откуда уже тянулась тонкая струйка пара.

— Надо же, какой запах, — втянула воздух Веселина, расплылась в улыбке.

— Такой я не слышала даже на пирах богов, — добавила птица.

— Верно, — я ухмыльнулся. — Надо бы Белобогу показать.

Я повернулся спиной. Кожа у меня на загривке разошлась беззвучно, будто ткань разомкнулась по шву, и оттуда пошла голова — темя, белые пряди, слипшиеся, потом лоб, закрытые веки. Шея тянулась следом за ней, длинная, бледная, покрытая тонкой плёнкой, что лопалась и стекала каплями. Волосы хлынули следом, потоком, рассыпались по спине и дальше — до самой земли, до травы, устилая её белым.

Перелик забил ногами по земле, отполз на локтях подальше. Вытянул палец, тыкал в мою сторону. Лицо вспотело, дышал рывками.

— Это... Это... — выдавливал он.

Веселина и Гамаюн бросились к нему, обхватили с двух сторон.

Мы смотрели на него, будто видели впервые. Белобог приподнял голову, разлепил веки, повёл взглядом на юношу.

— Ты... — начал он, но тут же принюхался, повернул лицо к камню с мясом. — Вот это да. Кто это сделал?

— Перелик, — сказал я.

— Кто? — спросил Белобог.

— Я, — наконец ответил юноша, и на губах у него мелькнула улыбка. — Не признал сразу тебя, брат Белобог!

— Перелик! — вздохнула голова. — Вот теперь ясно, кто тут мастерит. Жаль, я не ем ничего, так бы и попробовал.

— Белобог, — подошёл ближе юноша, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Пожуёшь немного, ради вкуса. Для тебя старался.

— Ради вкуса?

— Ага, — Перелик присел рядом на корточки, махнул рукой в сторону мяса. — Люди-то думают, еда — это чтобы брюхо набить, силы взять, и дальше пошёл. А оно ведь не так, брат Белобог. Вкус — это отдельная вещь совсем, к сытости и касательства не имеет.

Он поднял с земли веточку, покрутил в пальцах.

— Вот смотри. Соль — она не просто солёная. Есть соль что на языке колется, а есть что тает, как снег в ладони. Дым от ольхи — сладкий, а от берёзы — горький, будто обида чья. Сложи их вместе неправильно — и всё испортил, сложи верно — и получишь то, чего ни в одной жизни не забудешь. Это ж как песню сложить, только не ушами слушаешь, а языком.

Он снова кивнул сам себе, довольный сказанным.

— Человек может месяц голодать и кору жевать, лишь бы жив остаться. А может сытый быть, да несчастный — потому что ел мочало, а не еду. Вкус — он душу трогает, не брюхо. Оттого и боги, слышал я, к жертвам принюхиваются, а не глотают. Им сытость без надобности. Им — вот это, — он повёл рукой над дымящимся свёртком, — само наслаждение, чистое, без нужды никакой. Оттого и стараюсь. Не ради того чтоб живот заполнить, а чтоб хоть на миг... хорошо стало. По-настоящему.

— Ах, как красиво говорит, — ткнула веткой в мясо Веселина.

— Мастер не только кишки набивать, но и слух ласкать, — сказала Гамаюн.

— Перелик, ты меня заинтриговал. Кусочек я попробую, и думать буду о вкусе, — улыбнулся Белобог.

Я окинул взглядом Гамаюн, затем Белобога и глянул под ноги.

Перелик, довольный, склонился над ногой снова. Снял лопух, отложил, потыкал мясо пальцем — проверял, дошло ли. Взялся за нож. Повёл вдоль кости, отделяя волокна пластами, и раскладывал куски — каждому свой. Веселине протянул первый, обжаренный с корочкой снаружи. Гамаюн бросил кусок помельче. Себе оставил самый неказистый, с хрящом. А последний, с краю, где мясо сочилось сильнее всего, поднёс Белобогу.

Я взял свою долю, откусил. Мясо разошлось на языке мягко, почти таяло. Сначала соль — та, что колется, а следом накатывала сладость тёплого дыма, смолистая, с горчинкой ольховой коры. Под ней проступал дикий чеснок — резкий, но не грубый, и на самом дне — ягодное. Жир тёк по губам, пришлось облизаться.

— Ммм, — Веселина зажмурилась. — Пальчики оближешь.

— Ем мясо редко, — каркнула Гамаюн, теребя свой кусок. — А такое — впервые. Не жалей дыма, Перелик, не жалей.

Белобог откусил краешек, подержал во рту, зажмурился. Прожевал не спеша.

— Теперь понимаю, о чём ты толковал, — сказал он тихо. — Хорошо. По-настоящему.

— Да. Это и правда вкусно, — сказал я жуя.

Перелик светился, наравне с лучами солнца. Ел он жадно, обеими руками, обгладывал кость дочиста, чавкал с удовольствием, облизывал пальцы один за другим — и после каждого куска косился на нас, ловил похвалу глазами. Это, кажется, и было для него самым вкусным во всей трапезе.

— Кстати, Сварг и Белобог, — жевала Веселина, — вы вот вроде бы как люди и не люди. Скажите, вы кто такие вообще?

— Боги они, — подхватил Перелик, не переставая жевать. — Самые крепкие из всех.

— Вы с неба появились? — продолжала девушка.

— И да, и нет, — ответил Белобог. — Это долгая история.

— Я вообще-то не собиралась до вечера идти в путь. Я человек, мне нужен отдых, — сказала знахарка, оглядела всех, ожидая возражения. — Да и пузо у меня забито. Так что, время есть.

— Верно говоришь, Веселина. Отдохнём, пойдём в поле чуть позже, ближе к вечеру. — добавил Перелик.

— В поле? — спросил я.

— Перелик нас ведёт, ты что, забыл, злыдень? — гаркнула Гамаюн.

— Были времена, когда к людям, живущим здесь, спустились существа с мест, которые дальше видимого неба, — начал Белобог, глядя вверх с улыбкой. — Они так полюбили людских женщин и так впечатлились их красотой, что вступали с ними в браки вопреки воле Порядка, и стали появляться у них дети. Такие, как мы. Они получали благословение предков с небес, тела предков с земли и проклятье Порядка на их души. И силы были у них, и бессмертие, и возможности, что делали их хозяевами всех просторов.

— Таких, как вы, было много? — спросила Веселина.

— Слишком много, — продолжил Белобог. — Не все видели в людях братьев и сестёр по крови, и тех, с кем можно жить рука об руку, помогая друг другу. Иные видели в людях пищу и рабов своих желаний, слабых и немощных существ. И тогда таких, как вы, становилось всё меньше и меньше. Многие защищали людей, сражаясь с братьями, те называли их предателями. И тогда у людей появились защитники — те, кому они поклонялись, а первые помогали им выживать во все времена.

— И что было дальше?

— Боги проигрывали войну, а те, кто желал смерти людям, побеждали. Нас становилось всё меньше. И тогда сама природа решила покончить с этим. Вода появилась из ниоткуда и затопила всё живое, кроме горстки людей, что истинными хозяевами были на этой земле.

— А защитники? Боги этих людей?

— Выжили лишь немногие, — улыбнулся Белобог. — Вопреки воли земли, которую мы называем своим домом.

— То есть, — почесала затылок девушка, — место, которое есть ваш дом, хотело убить вас?

— Да, — опустил голову Белобог. — Это так.

— Это был Порядок, а не природа, — я протянул руку к земле, и корни появились из неё, вились, обволакивали пальцы. — Она до сих пор откликается мне, как хозяину. Значит, хочет, чтобы я жил.

Белобог не ответил. Он лишь улыбнулся без радости.

Я одёрнул голову, посмотрел на Перелика.

— Ты сказал поле.

— Да, мы идём в поле.

— Почему туда?

— Туда лежит наш путь, — улыбнулся он.

— Это опасно.

— Да ладно тебе, мы же рядом, — сказала Гамаюн.

Я отложил оставшийся кусок в сторону. Встретился взглядом с Переликом.

— Веселина, — сказал я.

— Что?

— Мне нужно твоё снадобье, — не сводил глаз с юноши. — То самое, которое давала мне.

— У тебя что-то...

— Живее, — оборвал я. — Рёбра всё ещё не заросли после боя. Да и шея болит, уснуть не смогу.

— Старик, — захохотала птица.

— Ладно, ладно, — встала Веселина. — Только эффект будет хуже, молока нет.

— Неважно.

Веселина уселась у плоского камня, пристроила ступку меж колен и принялась толочь травы — пестиком вниз, вверх, разминая листья в кашицу. В другой руке держала недоеденный кусок мяса, откусывала между делом, жевала, не прерывая работы.

— Тебе помочь? — подошёл к ней Перелик.

— Конечно!

— Перелик, — окликнул я его. — Мне нужна твоя помощь, друг.

— Конечно, — улыбнулся он. — Какая?

— Пойдём за хворостом. Холодает.

Мы отошли от костра, углубились в лес. Под ногами хрустела прошлогодняя листва. Перелик шёл впереди, пригибался под низкими ветками, высматривал землю.

— Сухое бери, что от земли отходит легко, — сказал он, наклонился, поднял ветку, переломил через колено. — Вот такое годится.

Я шёл следом, подбирал упавшие сучья, отряхивал от земли и мха, ломал по длине — короткие в одну сторону, что подлиннее в другую.. Перелик выискивал у стволов, там, где сушняк скапливался горками, сгребал охапками. Нашёл упавшую сосну, отломил от неё смолистую щепу, понюхал, сунул в общую охапку. Белобог скрылся.

Мы обходили поваленные стволы, собирали с них сухие сучья, что торчали, как рёбра. Перелик подпрыгивал, доставал до низких сухих веток, обламывал руками, не тратясь на нож. Я подбирал с земли, складывал в вязанку, перехватывал верёвкой, что нашлась у пояса. Набралось быстро — обе охапки полные, тяжёлые, пахли смолой и прелой корой.

Мы вернулись, сбросили охапки у костра. Сушняк застучал, посыпался ветками во все стороны.

— Молодцы, — крикнула Гамаюн.

— Готово? — спросил я у Веселины.

— Да, но горячее ещё...

Я вырвал у неё из рук котелок. Поднёс к губам, запрокинул голову и выпил залпом, не давая себе времени передумать. Варево обожгло горло изнутри, прокатилось вниз огненным комом, рот свело от горечи — травы драли язык, вязали нёбо, оставляли за собой вкус земли и золы, мерзкий, застревающий где-то в глотке. Слёзы выступили, а дыхание перехватило.

— Ты что творишь, это много! — схватилась за рукав Веселина.

Я отшвырнул котелок, он покатился по траве.

Земля качнулась подо мной. Звук стал глуше, будто уши заложило ватой, растянутые голоса доносились издалека. Потом костёр расплылся, огонь стал шире, чем был, и цвет его потёк, смешался с сумерками. Тело как будто отходило от меня по частям: сначала пальцы на ногах перестали чувствоваться, потом руки отяжелели, стали чужими, висели плетьми.

Лица вокруг поплыли. Веселина превратилась в размытое пятно с рыжим у висков. Гамаюн — тёмный ком перьев, качающийся, двоящийся. Я моргал, пытался поймать резкость, и на миг она вернулась — коротко, рывком, — и я поймал взглядом Перелика с охапкой дров в руках.

— Ты... — я схватил софну дрожащей рукой, с трудом удерживая рукоять непослушными пальцами, и наставил лезвие на Перелика. — Кто ты такой...

Глава 16. Семья

— Сварг, ты перебрал! — между мной и Переликом встала Гамаюн. — Немедленно ложись спать!

— Брат, что ты делаешь? — спросил из-за спины Белобог.

— Откуда он взялся? Его не было с нами. Никто не знаком с ним, — ответил я. Поднял на плечо софну, сделал замах, чтобы бросить. Но Веселина закрыла юношу своим телом.

— Это всё мак, — сказала она. — Ты выпил слишком много. У тебя помутится рассудок.

— Именно поэтому я и выпил. Уйди от него, знахарка! Его надо убить, до того как он убьёт нас.

— Как… как я могу убить вас? — глаза Перелика наполнились слезами. — Вы мои друзья… Я готовил для вас, радовался, когда вы оценили этот вкус. Прошу вас, вам нужно отдохнуть. Я могу приготовить очищающее снадобье. Позвольте мне помочь вам.

— Он говорил искренне. Я чувствую, — добавил Белобог.

— Как именно ты ничего не видишь? — я повернул голову вбок. — Его не было с нами. Ты не мог его знать. Ни я, ни Гамаюн, ни она. Он делает что-то с нашим восприятием. Он явился из ниоткуда. Никто не может назвать его другом. Даже Гамаюн не язвит ему в ответ.

— Это моя вина, — сказала знахарка. — Прости, Перелик…

— Нет, — оборвал я. — Ты всё сделала верно. Отойди от него. Он опасен. Если ты этого не сделаешь, я убью тебя вместе с ним.

— Кровавый убийца, — возмутилась птица. — Ты перегнул!

Я бросился на юношу и размахнулся лезвием вверх. Он застыл с дрожащими губами. Веселина растопырила руки и зажмурилась. Их образы расплывались, но землю я чувствовал твёрдо.

Бледная рука вырвалась из груди и схватила меня за горло. Я остановился. Белобог второй рукой схватил меня за плечо и тянул назад. Я сцепил зубы.

— Брось меня… Ты должен видеть всё. Не доверяй ему… — скрипел я.

— Прости, но ты сходишь с ума, — ответил Белобог. — Тебе надо поспать.

Силы покидали меня. Бодрость и опьянение смешались с жуткой сонливостью. Вены на шее набухли. Белобог забирал мои силы и отпустил хватку. Я упал на колени и смотрел на Перелика. Он был напуган. Честно, искренне. Держался белыми пальцами за плечи Веселины. Но на поясе у него сверкал серп с зелёной тряпкой на рукояти.

Борода сократилась. Во рту, у самой глотки, поднялся мухомор. Он рос изнутри, раздвигал нёбо, упирался в язык. Шляпка холодная, гладкая, с влажными пластинками снизу.

Я сжал зубы, и мякоть лопнула. Вязкий, тёплый сок пошёл по языку, сладкий до тошноты, как забродившее молоко, смешанное с землёй. Потом горько, ржаво, будто лизнул старый гвоздь. Горечь поползла в нос, в горло, в голову.

Проглотил. Ком прошёл тяжело, как глина. За ним тьма.

Мир полетел. Краски поплыли, как масло в воде. Деревья вытянулись, стали мягкими. Стены дома вздохнули. Пол под ногами пружинил, чмокал, как болото. Голоса ушли в колодец, потом пропали.

Поле. Ночь. Мокрая трава по пояс. Луна огромная и треснувшая. Из трещины течёт кровь, капает на землю. Где падает, вырастают грибы. Я иду по ним босиком. Ноги вязнут в шляпка и хрустят. Из-под земли шёпот, слова не разобрать, только звук.

Удар. Ещё удар. Тело упало. Я тянул веки вверх, тошнота застоялась в теле. Вокруг начинало темнеть. Я сидел спиной к дереву, со связанными руками. Трава проредела, вдали шумел бегущий ветер. Краем глаза ловил жёлтое поле.

Удар. Я поднял голову. Перелик держал за волосы окровавленную голову Веселины, а в руке — камень. Он тяжело дышал и вытирал кровавой рукой слёзы на щеках, оставляя полосы влаги, размытые красным. Вокруг были перья. На соседнем суку висела на верёвке Гамаюн головой вниз, в её теле торчал деревянный кол.

Перелик наклонился к лицу знахарки, взял в руки локон её волос, занюхал и глубоко выдохнул. Затем опустился к шее и медленно облизал её.

— Тварь… — выдавил я.

Он отскочил и выбросил камень из рук, спрятал её за спину.

— Сварг, друг мой, — шмыгнул носом Перелик. — Наконец-то ты пришёл в себя. Случилась беда.

— Заткнись! Твои чары не подействуют на меня, — ответил я. Вены жгло по всему телу. — В моей крови мухомор. Ты не можешь влиять на замутнённый разум.

Перелик убрал испуганный вид, почесал затылок.

— Не хотел я этого, клянусь, — начал он. Голос юношеский, без тени сомнений. — Я не убил никого, просто сделал так чтобы не мешали. Я правда считаю вас друзьями. Вы приняли меня, улыбались. Не хотел, чтобы всё так вышло.

— Можешь петь мне сколько хочешь… Я встречал много чудовищ на своём пути, и ни одно из них не выжило после встречи со мной, — я сплюнул в его сторону. — Моё тело наберётся сил, и я разорву тебя на части.

Перелик подбежал и присел напротив. Свёл колени друг к другу, смотрел своими зелёными глазами в мои. Голос перешёл на шёпот.

— Я не убил никого, клянусь. Я правда не желаю вам зла, — сказал он.

Он подбежал к Веселине, двумя ладонями взял её за грудь, смял.

— Слышу, её сердце бьётся, — сказал он, закрыв глаза и подняв голову вверх.

Я дёрнул руками. Мышцы ослабли, ноги путались между собой. Верёвки вдавливались глубоко.

— Что тебе надо? — спросил я.

— Клянусь, мне ничего, — он вскочил и снова присел напротив. — Маре надо. А она с моим братом. Ну, ты понимаешь… Любовь у них. Она дала серп, чтобы души твои забрать.

— Поэтому ты привёл меня к полю, — сказал я. — Намерен убить меня?

— Не хочу убивать, Сварг, ни тебя ни кого другого, — он схватил меня за плечи, слёзы текли по лицу. — Забрать души поручили. Особенно детские. Вернуть Маре моей.

Половина лица Перелика исказилась. Вытянулась.

— Хватит ему объяснять, червяк, — говорила часть лица Перелика. Голос его рычал, был низким. — Вырежи ему кишки и всё. Ты слишком много говоришь, тварь. Немедленно убей ту девку и птицу. И вспори ему спину, чтобы убить его брата!

— Прости, прости, — заговорил Перелик сам с собой. — Но я не могу убить их… Оставь в живых, прошу тебя. Они ни в чём не виноваты. И Сварг тоже. Он сам отдаст души Маре. Правда, Сварг?

— Ты ничего не получишь. Кто бы ты ни был, я убью тебя. Двоедушник, — ответил я.

— Брат, что нам делать! — схватился за голову Перелик. — Он понял, кто мы!

— Тащи его быстрее в поле. Пока не пришёл в себя. И вспори ему живот. Серп заберёт души. — говорил голос.

Перелик в панике схватил меня за руку, дёрнул.

— Он тяжёлый, — тужился юноша, пытаясь сдвинуть меня с места. — Я не такой сильный.

— Дай мне, — рука Перелика вытянулась, мышцы и жилы набухли. Он схватил меня за шиворот и поволок в поле.

Спина заскользила по земле. Комья, корни, сухая трава — всё впивалось и царапало. Я дёрнулся, попытался распутать верёвки. Запястья резало, а пальцы немели. Я цеплялся ногами за ветки. Одна хрустнула, вторая выскользнула. Меня тащило дальше.

— Ты обезоружил его?! — хрипел голос.

— Да, у него была палка с лезвием длинным. Я её оставил там, — говорил Перелик.

— У него был меч. Где он?

Юноша отпустил меня, начал хлопать по телу. Ладони били по груди, по бокам, по ногам.

— Нет его. Нет меча, брат! — визжал он. — Что мне делать?

— Раз его нет, то без разницы, — хрипел тот, дёрнул рукой и потащил быстрее.

Трава хлестала по лицу, по шее, по рукам. Острые и сухие, резали кожу. Я закрывал глаза, но они били по лбу, по щекам. Пыль набивалась в рот и в нос. Меня волокли в поле, где колосья стояли стеной.

Колосья редели. Ветер бил по верхушкам и по белому платью девушки. Светлая, будто прозрачная кожа отражала лунный свет. Она стояла, держа колосок у груди, и запах таволги покрывал всё вокруг. Перелик бросил меня и отошёл в сторону.

— Чернобог, — сказала она мягким, певучим голосом. — Почему ты ещё бродишь по этой земле?

— Мара, — оскалился я. — Ты думаешь, что твой прихвостень может меня убить?

— Перелик хороший человек, — она подошла ближе, пальцами коснулась плеча юноши. Тот покраснел и вжал голову. — Он родился таким… необычным. И я не смогла забрать его душу. Потому что они срослись, как порой срастаются тела. К примеру, моих двух братьев.

— Братья? — усмехнулся я. — Ты называешь меня и Белобога так, будто мы люди. Ты сама смерть. Питаешься душами…

— Я не питаюсь. Я направляю их в иной мир. Не тот, что у Порядка, — она поправила белые волосы на лбу. — А вот ты… Используешь их не по назначению, пачкаешь их. Мои души продолжают жить. А души Порядка воссоединяются в единую суть. А вот те, которые ты у нас воруешь, текут по тебе вместе с кровью.

— Убей меня. Не тяни, — я пошевелил пальцами.

— Почему бы тебе нельзя было жить просто как человеку? — продолжала Мара. — Ты просишь убить, но я знаю насколько ты живуч, как ты вцепился в жизнь мёртвой хваткой. Я заберу все души, что дают тебе жизнь. Начну с детских.

— Души из Нави просачиваются в этот мир, становятся тварями, что сеют ужас, — сказал я. — Плохой из тебя жнец душ.

— Такое бывает, — улыбнулась она. — Прости, брат. Мне придётся сделать это. Я не прощаю тех, кто забирает моё.

Она кивнула Перелику. Тот смущённо закивал и подошёл ко мне.

Он наклонился. В руке держал серп, чьё лезвие отражало луну. Мара подошла ближе, взялась за него ладонью. Кровь сочилась по стали, и свечение оружия стало ярче.

— Перелик, сделай это, — погладила она его по голове.

— Мара, давай это сделаю я, — скрежетал голос из уголка рта Перелика.

— Ты сразу же убьёшь его. А надо сначала вернуть души, — улыбнулась Мара.

— Когда надо будет прикончить его, позовёшь? — снова заговорил тот.

— Конечно, милый. Я так жду встречи с тобой, — она обняла юношу. У него задрожали руки.

— Не смогла забрать его душу и решила приручить? — сказал я. — Жалкое зрелище, когда моя сестра не может сама разрешить свои беды.

— Болтай, пока есть время, — Мара ходила по одной линии, касалась пальцами верхушек колосьев.

Перелик выдохнул, прислонил серп к моему животу.

— Прости, Сварг… — он надавил сильнее.

Я почувствовал, как внутри, в месте, где холодное лезвие касалось кожи, всё бурлит. Будто кровь всего тела собиралась возле серпа и ждала воссоединения с ним.

— Надави, — сказал я с улыбкой. — Пронзи меня.

Его рука задрожала. Он взялся за рукоять двумя руками, но не решался.

— Не позорь меня, — говорил голос. — Режь. Забери для моей Мары всё, что она пожелает.

— Я знаю… Я знаю… — набрал воздуха Перелик. — Сейчас…

Он прикусил язык, сделал резкий взмах и ударил в живот лезвием. Из моей груди вырвалась бледная рука и кулаком врезалась ему в бок. Рёбра Перелика хрустнули, в боку образовалась вмятина. Его откинуло, он упал на землю и кричал, держась за бок.

— Мара! Мара! Помоги! — он начал рыдать.

Богиня смотрела на него сверху вниз, не сбавляя шага. Ходила по кругу, смотрела то на него, то на меня. Рука Белобога вошла обратно в грудь, а из затылка появлялась его голова. Из позвоночника — тело. Верёвки были завязаны туго. Белобог вцепился в них зубами и начал грызть.

— Вот как, — выдохнула Мара. Подошла к Перелику, гладила по голове, вытирала ладонью слёзы.

— Пора. Приди ко мне, любовь моя.

Тело Перелика застыло. Руки и ноги начали менять форму, становились длиннее, жёстче. Он вставал на ноги, и рост его становился выше, а горб на спине исчезал. Волосы удлинились, рубаха рвалась, обвисая лохмотьями. Передо мной стоял стройный мужчина, редкой красоты. Светлые волосы отдавали малиновым оттенком, губы налились красным, зелёные зрачки стали ярче. Он размял шею. Рана на боку исчезла.

Мара подошла к нему сзади, обняла, положила ладони на грудь. Водила по линии мышц. А тот смотрел на меня с выражением лица, полного ненависти и наслаждения.

— Наконец-то ты прогнала это ничтожество, — сказал он. Голос такой же резкий и грубый.

— Не говори так. Вы с ним одно целое, — ответила Мара. — А теперь забери мои души, милый. Затем мы пойдём с тобой дальше.

— И ты больше не прогонишь меня?

— Нет. Отныне Переликом будешь ты.

— Это хорошо, — он прокрутил в руке серп и наставил на меня. Мара за ним исчезла. — Я слышал, тебя невозможно убить. Что ж, посмотрим…

— Когда он нападёт, развернись, — прошептал Белобог.

Перелик ходил вокруг меня, играя с оружием.

— С какой бы части начать? — говорил он. — Ты хранишь души других в своём теле, так? Что будет, если я буду рубить тебя на куски?

— Не попробуешь — не узнаешь, двоедушник, — сказал я.

Перелик кинулся сбоку, занёс серп над моей головой. Я повернулся к нему спиной и услышал звон металла. Лязг. Двоедушник отскочил и прищурился.

— Вот значит где он был, — ухмыльнулся Перелик.

К нему лицом был Белобог. Из его рта наполовину торчал меч. Он поднял голову вверх, горло заработало, меч вытянулся, обвитый слизью и слюной, и лезвием встал на кончике языка Белобога. Затем он смахнул им и поймал оружие рукой, разрезав путы.

— Проклятый недотепа. Я говорил ему присматривать за оружием, — поднял брови Перелик. — Значит, теперь двое против одного. Я думал, это я урод.

— Ты не так страшен, как думаешь, — сказал Белобог.

— Мара говорит, что я самый красивый мужчина в её жизни.

— Ей неважно мужское внимание, Перелик. Мне очень жаль, — ответил Белобог.

— Заткнись!

Перелик бросился в мою сторону, атаковал серпом в грудь. Белобог подкинул меч себе за спину, точно в мою руку, и я отбил удар. Искры сверкнули на мгновение. Затем я рассек воздух около груди двоедушника, но тот отскочил.

— Было близко, — улыбнулся Перелик.

На его груди вдруг появился разрез, из которого хлынула кровь, густотой спускалась по животу. Он растопырил глаза.

— Как?! Я увернулся!

— Не всё, что ты видишь, — истина, — сказал Белобог.

Перелик рассмеялся, смахнул с себя кровь и согнул колени, готовясь к броску.

— Тогда я тоже покажу вам тоже кое-что, — он побежал справа, с такой же атакой, сверху вниз.

Перед тем как он ударил, я отбил удар мечом. Серп вонзился мне с противоположной стороны, Перелик стоял уже там. Сталь вошла в живот, и из моего тела в неё полился свет. Я чувствовал, как душа уходит из тела, а мой мизинец на левой руке посинел и обвис.

Я отпрыгнул в сторону, держась за рану. Двоедушник тут же ударил прямо в грудь. Я снова отбил лезвие. В тело Белобога вошёл серп. Перелик стоял сзади и впитывал душу вместе с кровью. Боль пронзила тело. Слух в правом ухе пропал. Я подкинул меч Белобогу, и тот резанул по воздуху, двоедушник уже отскочил. Он облизывал кровь на лезвии.

— Молодые души — они основа твоего тела, — засмеялся Перелик. — Значит, взрослые — для силы, а для тела — детские. И это ещё меня брат называет чудовищем.

— Ты что, не видишь, как он бьёт? — спросил Белобог.

— Вижу. Он атакует одну сторону, а удар приходится в противоположную. Но чтобы прочитать его, надо получить несколько ударов, — ответил я.

— Соедини наши головы, — сказал Белобог. — Мы должны объединить зрение.

Двоедушник побежал снова. На этот раз низко, ударил в ногу справа. Я прыгнул назад, но лезвие встретило моё бедро с противоположной стороны. Вместе с кровью по нему лилась душа. У меня выпало три сгнивших зуба во рту. Я сплюнул их и ушёл в сторону.

— По артерии немного не попал, — улыбнулся Перелик. — Ничего. Осталось немного.

— Рефлексы бесполезны, — сказал Белобог. — Если ты не считаешь его движения…

— Ты считаешь их? — спросил я.

— Уже.

— Хорошо.

Мы прислонили затылок к затылку. Кожа на коже, волосы в волосы. Сначала холод. Потом жар. Потом треск. Кости затылка разошлись, как швы. Мясо вскрылось. Я почувствовал, как его череп входит в мой, как позвонки сплетаются, как жилы тянутся одна к другой и срастаются. Боль была короткой, а з ней — тишина. И зрение.

Я видел спереди. И сзади. Одновременно. Своими глазами — Перелика. Его глазами — то что сзади. Два потока, две картинки, они шли внахлёст, и от этого мир раздваивался. Голова выла. Глаза жгло. Но я видел всё.

И в этом двойном зрении я различил то, чего не было раньше. Перелик стоял напротив. А рядом с ним — едва уловимое отражение его же. Второй силуэт. Смазанный, как отпечаток на мокром стекле.

— Что ты сделал?! — оскалился Перелик.

Глава 17. Шёпот

Я сделал шаг вперёд. Перелик — шаг назад, и двойник повторил движение, будто тень.

— Тебе страшно? — спросил я.

— Мне? — усмехнулся двоедушник. — Нет. Я уже вижу, как разорву тебя на части. Если бы не этот скучный сбор душ, я бы просто вспорол тебе живот и придушил собственными кишками.

— Тех, над кем у Мары нет власти, она подчиняет иначе, — я сделал ещё шаг. — Ты неподвластен смерти. Зачем служишь ей?

— Я люблю её, — Перелик прокрутил серп в руке. — Она доверила мне самое важное — жатву душ. Всегда была рядом, с самого детства ждала у края леса. Когда другие ненавидели мою вторую половину, она оберегала меня. Я сделаю ради неё всё, что угодно.

— Твои способности впечатляют, — сказал я, глядя на двойника. — Служи мне. Я найду применение и твоей ненависти, и твоему таланту — по достоинству.

— Я не предам её!

Он бросился в атаку. Один — слева, едва различимый двойник — с другой стороны. Настоящий целил в плечо сверху вниз, второй — снизу вверх.

«Видишь? Он зеркалит не только тело, но и удары. Такова его суть — будучи двоедушником, он существует в двух местах сразу. Полагаю, он волен менять сущности по желанию: видимую — на скрытую, и обратно. Стоит тебе парировать удар справа — он поймёт и начнёт меняться, чтобы запутать тебя. Прикончи его сейчас, второго шанса не будет... Проваливай из моей головы, Белобог... Заметил, ты никогда не мыслишь... За сотни лет я понял: худший враг — твои же мысли... Мудро. Не ожидал».

Перелик, бежавший справа, резко поменялся местами с двойником — и тот обрёл плоть. Удар — я резанул по настоящему и отсёк ему руку. Враг выпучил глаза, отскочил. Я ударил в шею, но он упёрся ногой в моё предплечье в момент замаха и оттолкнулся, уходя от лезвия. Кувыркнулся, перехватил серп уцелевшей рукой. Кровь хлынула из культи.

Лицо его исказила злоба — вены на щеках вздулись, как будто вот-вот лопнут. Он посмотрел на кровавый обрубок и сунул его себе в рот. Кровь закапала на землю.

— Вкусно? — спросил я.

— Заткнись! — зарычал Перелик, вылизывая кровь со своей руки.

«Я тебе сказал убить его с первого раза. Дальше будет хуже, он всё понял... Не мешай».

— Кажется, ты начал видеть то, что не видно другим, — сказал Перелик.

— Ты неуязвим в бою против обычного врага, — сказал я. — Но ты мне не ровня. Никто не ровня.

Двоедушник рассмеялся. Возле него появился ещё один двойник, затем второй, третий, четвёртый, пятый — десяток фигур, множащихся друг за другом, и настоящий менял с ними плоть, перескакивая из тела в тело неуловимо.

— Думаешь? — сказал он справа.

— Что я так прост? — отозвался тот, что сзади.

— Закон ясен, — сбоку.

— Тот, кто решил появиться в этом мире из иного, — спереди.

— Чтобы навредить — получает плоть, и уязвим, — тот, что слева.

— Ты успеешь понять, кто ударит тебя? — голос сверху.

Я задрал голову — и над моей головой, спрыгнул Перелик, вонзил лезвие серпа мне в горло. Оно вошло в кадык, распороло кожу и провалилось глубже, в мягкое.

Сперва — холод, острый, металлический, будто в горло влили лёд, а следом взорвалась жаром, растеклась по шее, ушла в затылок, вспыхнула за глазами.

Кровь хлынула внутрь, потекла в глотку горячей волной, солёной, густой, забивая дыхание. Я закашлялся, и кашель пополам с кровью вырвался наружу, забрызгал подбородок. Во рту стоял жёсткий, тошнотворный металл.

Голос пропал — вместо слов осталось только хриплое бульканье. Шея дёрнулась, попыталась сглотнуть и не смогла — горло было разорвано, кровь шла и шла, заливала гортань, душила изнутри.

— Ты видишь всё вокруг, но не смотришь в небо, — вогнал серп глубже двоедушник.

Вместе с кровью уходила душа — она впитывалась в лезвие, и серп разгорался ярче с каждым мгновением. Левая рука посинела по самое плечо, обмякла, стала чужой, будто её отняли у меня заживо.

— Хорошая душа, — добавил Перелик. — Видимо, должна была стать чем-то большим в этом мире. Как меня бесят те, кто решает, кому жить, а кому умирать. Я стану тем, кого они боятся, рядом с Марой.

«Белобог. Коснись его и передай ранение ему».

Из груди вырвалась бледная рука — тянулась к Перелику, пальцы искали хватку. Не вышло. Он вынул серп резким рывком и отскочил в сторону, ускользнув из-под пальцев.

Я схватился за горло, пытаясь зажать ладонью горячую кровь, что рвалась наружу сквозь пальцы. Рука висела безжизненно вдоль тела, будто неживая. Дышал я через нос, захлёбываясь на каждом вдохе.

«Ты пытаешься сражаться как человек, как тот, кого ты презираешь, я чувствую это. Но презираешь ты людей, или то, что сам отчасти один из них?.. Не сейчас... Используй силу... Нет, я не буду больше тратить души ради мелких стычек... Тогда ты умрёшь... Я выкарабкаюсь откуда угодно... Ты боишься его ударов, замираешь перед ними, теряя время. Потому что он забирает души? Если это так, то подставь под удар то, чего не жаль. Меня...»

Двойники забегали в разные стороны, множились, путались друг в друге, и лишь один из них поочерёдно обретал плоть вокруг меня. Я посмотрел наверх — никого. Удар пришёл сбоку, слишком близко, не уйти. Я дёрнулся и подставил под серп свою мёртвую руку.

Лезвие вошло в неё с сухим треском, будто в трухлявое дерево. Крови не было — только посыпалась серая труха. Перелик рванул серп обратно, но я уже перехватил его за горло и подтянул к себе.

Лицо моё раскраснелось. Мы смотрели друг другу в глаза, его были испуганы. Жар прошёл волной по телу. Рот двоедушника раскрылся в беззвучном зевке, и оттуда потянулась душа — тёплая, густая, с алой мутной сердцевиной — вливаясь в меня через поры. Перелик мычал беспомощно, жизнь утекала из его тела и насыщала моё. Борода моя росла, спускалась ниже. Двойники гасли один за другим, как задутые свечи.

Серп выпал из раны, выскользнул из ослабевших пальцев.

Старость накатила на него. Кожа на лице обвисла, покрылась морщинами. Белые волосы, ещё недавно взъерошенные и живые, потускнели, поредели, стали ломкими, сыпались прядями на плечи. Спина сгорбилась сильнее, горб вырос, потянул тело вниз. Руки иссохли, кожа на них стала пергаментной, просвечивала синими венами. Конопатое мальчишеское лицо провалилось, щёки впали, губы истончились, обнажив дёсны. Глаза выцвели и подёрнулись мутной плёнкой. Он упал на землю.

«Ты забрал себе две неправильных души. Это было глупо, даже Мара не стала забирать их... Я не моя сестра... Ты справился, но о последствиях, как всегда, не подумал... Потому что мне плевать на них».

Ветер задул, и из жёлтой стены колосьев вышла Мара. Она двигалась легко, руки за спиной, а бледное лицо терялось на фоне лунного света, падающего на поле. Только красные серьги в виде ягод украшали её существо.

Рана на горле затянулась.

— Душа твоего питомца оказалась на редкость сильной, — я размял шею.

Потянул руку к серпу, но кончики пальцев обожгло свечение. Он остался воткнутый в землю.

— Твоя рука мертва, и части тела, — сказала Мара. — Он выполнил обещание, вернул мне души.

Я подбросил меч в руке и бросился на Мару, взмахнул и разрезал её пополам. Сталь прошла насквозь, а богиня не шелохнулась.

— Прячешься, — сказал я. — Боишься меня. Только покажись — я тут же отправлю тебя в Забвение.

— Думаешь, сможешь вечно плодить хаос вокруг? — она зашла сбоку, посмотрела на лицо Белобога, торчащее из затылка. — Брат, почему ты не образумишь его?

— Мара, — начал Белобог. — Воля каждого существа священна. Если бы я делал исключения, был бы я тем, кто я есть?

— Вот как, — она погладила пальцами его по щеке. — За это я и люблю тебя.

Мир перестал плыть по кругу, зрение сменилось. Расплывчатые пятна, что минуту назад были лицами и тенями, обрели края, чёткость, глубину. Белобог качнул головой у меня на затылке, начал уходить обратно. Кожа на шее беззвучно разошлась, впуская его — сначала темя, белые пряди утянулись в разрез, затем лоб, закрытые веки. Шея его втягивалась следом, укорачиваясь, погружаясь в мою плоть, как нить в ушко иглы. Позвоночник на миг налился жаром, разошёлся и сомкнулся снова. Плечи чуть повело, когда последняя прядь белых волос скрылась под кожей.

— Сварг... — голос Веселины. Она шла шаткой походкой, держась за голову, вышла к нам. Смотрела на меня, на ещё дышащее тело, что цеплялось за этот мир одной лишь волей. Мары уже не было. — Что тут произошло... Почему мы тут?

— Ты жива, — улыбнулся я. — Это хорошо.

— Кто это? — спросила она, показывая пальцем на иссохшего Перелика.

— Перелик.

— Кто?

— Забудь.

— Надо помочь ему, — она подошла ближе. Из затылка у неё ещё капала кровь.

— Ты выглядишь плохо.

— Да, тошнит, и всё кружится перед глазами. Там Гамаюн пытается вытащить кол из своей тушки. Меня не подпускает, говорит органы задену.

— Она жива. Хорошо.

Веселина наклонилась над телом, прощупывала горло.

— Надо помочь ему?

— Нет. Это враг. Он скоро умрёт.

— А это что? — она подошла к серпу.

— Серп, пожинающий души, — ответил я.

Она взяла его в руки.

— Тяжёлый, и не похож на обычный. Скорее... на боевой.

— Бери его с собой, — сказал я. — А теперь идём.

— Я могу спасти этого человека, — кивнула она на Перелика. Убрав за пояс серп.

Я подошёл к нему, поднял над головой меч и вонзил в череп. Сухой треск — и тишина.

— Идём. Поможем Гамаюн.

«Вот значит как у тебя внутри. Ты неплохо нажрался за эти века. Как же ты пропитан гнилью».

Меня затрясло, я взялся за голову и присел. Сердце заколотилось, ладони вспотели.

— Что с тобой, Сварг? — остановилась Веселина.

— Белобог? — спросил я. — Это ты?

«Ты знаешь, кто это? Тот, кого нельзя поглотить. У меня не простая душа, она лепится к твоим, как клещ. И я вижу их прошлое, их судьбы, страдания и сожаления. И твои тоже».

— Тварь. Покажись, — я смял на груди одежду.

«Ты поедал первенцев, чтобы обрести мощь, но она с каждым годом покидает тебя. В тебя не верят люди, они уходят в лапы Порядку, а ты выброшен временем, как рыба на сушу. И каждый глоток воздуха приближает твой конец. Ты вынужден жить за счёт других, потому что не можешь прожить за счёт себя. Я вижу твою мелкую душонку, спрятанную в глубине. Слышишь? Я дышу около неё. Ты боишься, что не сможешь противостоять Апостолу — он бил тебя трижды, но каждый раз тебе удалось убежать. Но сейчас в тебе меньше силы, чем когда-либо. Ты хочешь насытиться свежими душами и уже принял решение сделать это. Вот только у тебя два пути: либо стать зверем без чувств и забыть, кто ты есть, либо быть уничтоженным. Ты несёшь только страдания и сеешь смерть. Ты завидуешь Маре, потому что она сумела выжить в новом мире, а ты нет. Ты бегущий пёс, что некогда служил верой и правдой, но был предан своим хозяином — людьми, что почитали твоё имя. Ты знаешь, что не вернёшь веру в себя, и тебе противно само твоё существование. Только принять свою судьбу никак не можешь, потому что ты трус. Посмотри на свой меч. Вонзи его себе в сердце и исчезни. Наберись мужества. Не позорь людскую память о тебе. Некогда великого бога».

Я рассмеялся, поглаживая бороду. Смотрел на луну, что была прикрыта серым облаком. И улыбался.

«Почему ты смеёшься?!»

— Потому что ты прав во всём, — сказал я.

— Сварг… Ты с кем говоришь?

— С самим собой, — ответил я, закрыв глаза. — Так и есть. За столько веков я видел всё, и ничему меня не удивить. Я такой, какой я есть, и в этом моя суть. Существо, что считает часть своей жизни ошибкой, недостойно жить. Существо, что сожалеет о прожитых днях, всегда будет добычей для других. Существо, что считает свой выбор ошибкой, не умеет жить. Жизнь прощает всё только тогда, когда ты прощаешь себя.

«Эти красивые слова… ты пытаешься прятать за ними…»

— Худший враг — мои мысли. Поэтому я всегда держу их в темнице своего разума, — я опустил голову и посмотрел на Веселину.

— Ты… закончил? — спросила она. — Не хочу портить тебе, судя по лицу, хорошее настроение. Только я думаю, Гамаюн не сможет достать из себя дрын. А ещё у меня сотрясение. Надо выпить отваров, что снимут давление в голове.

Мы вернулись в лес. Гамаюн висела головой вниз на ветке и грызла деревянный кол в своём теле.

— Наконец-то! — посмотрела она. — Срежь быстрее верёвку и вытащи из меня эту деревяшку!

— Ты попалась на уловку, — я взял софну, срубил бечевку. Птица опустилась на землю. — Я думал, ты видишь дальше, чем остальные.

— Он менял восприятие. Я не смогла раскусить его, — она подошла ближе и кивнула на кол. — Тяни.

Я вырвал из неё деревяшку с влажным лязгом и бросил в сторону.

— Как ты понял, что он враг?

— О ком вы говорите? — разводила костёр Веселина.

— Неважно, рыжая. Твою голову он и вовсе в кашу превратил, — огрызнулась Гамаюн.

— Видимо, у меня провалы в памяти, — почесала затылок знахарка.

— Когда ты начала ворковать возле него. Обычно ты делаешь это только перед Белобогом. Это единственная деталь, что навела меня на мысль, будто я сплю, — сказал я.

— Это выглядело так фальшиво?

— Очень, — я присел возле неё и осмотрел рану. Дыра кровоточила, но заживала на глазах. — Ты подвела меня. Твоя задача — следить за всем подозрительным.

— Ты редко бываешь прав, — она взлетела и села на ветвь. — Судя по твоей бороде, беспокоиться больше не стоит?

Веселина поставила котелок на угли, достала из сумки травы. Сухие, перевязанные пучки. Она разложила их на тряпице, начала перебирать, отрывать лишнее. Вода в котелке зашипела.

— Его душа иная. Она живёт во мне своей жизнью. Я не могу подчинить её, — сказал я. — Однако, она может стать полезной.

— Знаю я твою пользу, — фыркнула птица. — Наведёт ещё ужаса.

Утро приходило неохотно. Сначала небо на востоке посерело, потом по нему прошла тонкая полоса. За ней вторая, третья. Тьма редела, как дым от сырых дров. Птицы начинали напевать. Трава стояла мокрая и прибитая к чёрной, влажной земле. В глубине леса застучал дятел. Свет с туманом стелился низом по земле, цеплялся за стволы.

Пламя шло низом. Сырые дрова шипели и выгоняли влагу, и только потом брались с одного бока. Кора чернела, трескалась. Угли оседали в золу. Полено лопнуло да брызнуло искрами.

Трава лежала поблёскивая. Роса на ней тяжёлая, крупная, на каждом листе. Гнула их к земле. У углей трава высохла и свернулась в трубочку. Дальше, за камнями, стояла нетронутая, серебрилась. Стебель наклонился и капля упала.

Веселина сидела у костра, пила отвар маленькими глотками, согревая чашей руки. Пар шёл над лицом, глаза были прикрыты.

— Я видел Мару, — сказал я, указав на серп, что висел на поясе Веселины.

— Мара, — вздохнула птица. — Значит, она вывела тебя в поле, чтобы убить. Вижу руки лишить смогла...

— Сама не решилась.

— Мара — это богиня смерти? — попивала отвар знахарка. — Та, что за душами приходит?

— Только за теми, кто колдует и лезет не в своё дело, рыжая. За такими, как ты, — добавила Гамаюн.

— Я не колдую.

— А дар тебе целительства откуда попал?

— Мать научила. Это не дар, это знание.

— А как ты знание от дара отличишь, глупая?

— Вот так и отличу. Чему ты сам научился — то есть знание. А когда проснулся и понял, что умеешь что-то эдакое, чего раньше не умел, — это дар. Но такого не бывает. А значит, и забирать меня Маре не за что.

— Вот ты ей так зубы и заговоришь, — фыркнула Гамаюн. — Посмотрела бы я в её глаза в этот момент. Жаль только, говорить с теми, за кем приходит, не умеет.

Гамаюн внезапно подняла голову, вытянулась и подлетела вверх. Смотрела на восток, перья встали дыбом.

— Что там? — спросил я.

— Требы. Тебе требы делают, — сказала птица.

— Где?

— Велиж. Там недавно половцы город сожгли. Князь Всеволод отдаёт своих…

— Хорошо, — я встал и отряхнулся одной рукой.