Чумной браслет

Часть первая. Пролог.

Пресветлому и преподобнейшему господину, Его Преосвященству Паоло Джустиниани Гримани, Патриарху Аквилеи — от смиренного слуги Христова.

С глубочайшим почтением довожу до Вашего сведения, что во Фриули, в разных приходах Патриархата Аквилейского, выявлены крестьяне, именующие себя бененданти. Они утверждают, будто в особые ночи выходят душой из тела и сражаются за урожай со вредоносными малефиками. Явление сие глубоко укоренилось во Фриули, и я, по долгу своему, вознамерен довести эту информацию до Священной Конгрегации Римской инквизиции.

Прошу Вашего совета и высочайшего дозволения принять меры к привлечению адептов сего заблуждения, обладающих умениями выхода из тела в духе и силой духовной, на службу Пресвятой Церкви, если сочтете оный случай достойным большего внимания.

Смиренно пребываю, Фатер Феличианус Нульо, брат ордена Проповедников, инквизитор Апостольской Веры во Фриули.

***

Удине, монастырь Ордена Проповедников, официальная резиденция святой инквизиции во Фриуле. Год 1565*. (На самом деле допрос Паоло Гаспарутто состоялся в 1575 году, на десять лет позже.)

Все в этом человечке вызывало в нем раздражение. Дикий страх загнанного зверя в глазах. Сгорбленные плечи, неопрятная крестьянская одежда и огромные красные руки, которые тот не знал куда деть: то прятал под стол, то принимался рассматривать мозолистые пальцы с грязными ногтями, то выбивал ими какой-то ритм по дубовой столешнице. Испытуемый воровато отводил взгляд, отчаянно трусил, но все равно пытался сохранять видимость достоинства.

Фра Фелициано Нульо, епархиальный инквизитор Аквилеи и Каподистрии, преодолев волну неприязни, принял самое ласковое выражение лица, на которое был способен, и вновь обратился к допрашиваемому:

— Сын мой, повторяю: никто тебя не обвиняет. Ты был вызван лишь ради прояснения неких странных слухов, дошедших до нас. Скажи, верно ли, что ты называешь себя бенанданти?

Крестьянин вздрогнул, поднял взгляд почти черных, от расширенных зрачков, глаз и начал скороговоркой:

— Досточтимый отец, так меня называли в деревне. Но я добрый христианин, на мессы всегда хожу и причащаюсь, да! И делаю только то, что велено Господом!

Лицо Фра Фелициано на мгновение скривилось. Уж сколько раз довелось ему слышать это «велено Господом», и не счесть.

— Каждый колдун пытается оправдать свою малефицию волей Бога. Добрый христианин не похваляется ночными странствиями, тем более — сражениями в духе, уж поверь. Паоло, давай начистоту. Что ты делал в ночь Святого Иоанна?

— Преподобный отец, я не колдун!!! Я бенанданти! Мы не творим зла! А в ночь ту… как бы объяснить-то? Мы уходим… не телом, нет. Духом уходим из наших тел и летим на битву со злыми ходоками — маланданти. Колдунами да ведьмами, теми, кто губит урожай, высасывает молоко у коров, насылает болезни и изводит младенцев! В наших руках стебли фенхеля, ими мы и бьемся. А у тех, значит, сорго в руках. Ими и лупим друг друга. И тут уж кто победит… Если побеждаем мы — будет хороший год. Если они — всё начисто пропадёт! Мы Богу служим, спасением клянусь!! Мы не причиняем вреда! Я только пытался защитить свое село от зла!

— От зла, говоришь? — Фра Фелициано уставился в круглые честные глаза крестьянина. — А с чего ты взял, сын мой, что то, о чем ты рассказываешь, — воля Божья, а не дьявольское наваждение? Откуда тебе знать, кто дал тебе эту силу, это умение? И с каких пор ты выходишь в духе, оставляя свое тело, на такие ночные битвы?

— Досточтимый отец, я ж с рождения отмечен! Я ж в рубашке родился, а у нас знается — если кто на свет так появится, то это знак, что будет бенанданти. Вот и я… И зла мы не творим. Наоборот! Как, значит, вылетим на поле Гиосфата, так и драться с маланданти, с малефиками начинаем. Мы ж за добро всеобщее! За царство Божие! И я ж не один! Много нас. А вы в моем селе спросите — так любой скажет, что я, Паоло Гаспарутто, добрый католик!

Инквизитор вновь поморщился. И почему любое заблуждение, любое сельское верование, если и упоминает какое явление, то уж с библейским размахом. И тут вам, пожалуйста — «поле Гиосфата», поле последней битвы Апокалипсиса. На мелочи не размениваются.

Безобидное на первый взгляд суеверие глубоко проникло в умы селян. А тут и до рождения ереси недалеко. И вытравить ее будет непросто. Искоренять огнем — нет смысла, ибо и зла особого не несет, да и адептов сего верования немного, а выявить их непросто. Местные же жители свято верят в чудесную защиту, и в случае расправы над теми, кого называют бенанданти, молчать и терпеть не будут.

Однако далеко не все среди «светлых ходоков», как те сами себя окрестили, являются безобидными чудаками. Есть, он точно это знал и чувствовал, есть те, кто наделен настоящей способностью к волшбе. Вот если бы их, так называемую «духовную силу», да поставить на службу церкви…

Взрослые мужчины и женщины для этого подойдут вряд ли — как из-за своей повальной темноты и неграмотности, так и в силу сложившихся убеждений и привычек.

Но ведь бенанданти не становятся, ими рождаются. А вот дети… «Конечно же, дети! Если допросить повитух, принимающих роды у местных крестьянок, и найти… Возможно, попробовать стоит».

Глава 1.

Венеция. Год 1569. Приют для девочек Оспедале делла Пьета, Богоугодный приют Милосердия.

В длинном недавно побеленном коридоре, когда все сидят на занятиях и ничто не мешает звукам, — шаги отдаются гулким эхом. Здесь хоть и с трудом, но можно представить себя в сумраке дубового леса, возле потока, что протекает за селом. А узкие ниши со скульптурами скорбящих святых — стволами вековых деревьев.

Диана глубоко вздохнула, прижала покрепче кипу нотных листов к груди и зажмурилась, перенесясь в мыслях из холодного неуютного помещения на знакомую залитую солнцем поляну рядом с домом. Вспомнила запах травы и жужжание пчел, вылетающих из плетеных ульев отца. И спелую никем не убранную землянику, которую они с младшим братом обнаружили в то лето. Лето, когда ее, тогда одиннадцатилетнюю девочку, увез из дома сухопарый молчаливый монах-доминиканец, путешествующий в сопровождении слуг — очень набожной пары престарелых супругов и двух откровенно скучающих конных охранников. И который искал и увозил из их домов таких же, как она.

Разом вспомнились слезы мамы, дружный рев братьев и сестер, потупленный взгляд, сжатые кулаки отца и тихие увещевания доминиканца. Его заверения в том, что, отдавая свою дочь на богоугодное дело, вся семья получает благословение и прощение от Бога.

Одна бабушка тогда вступилась за нее, попытавшись вырвать внучку из цепких пальцев преподобного падре, да только куда там… А потом долгий путь в скрипучей телеге с несколькими подобными ей детьми. «Нечистыми», «дьявольскими бенанданти», «отродьями малефиков» — как называли их слуги и охранники.

Когда их странная компания прибыла в Удине, город, после ее села показавшийся тогда огромным и многолюдным, монах оставил трех старших мальчиков за высокой каменной оградой стен монастыря Ордена Проповедников. Затем очередь дошла до Дианы. Эх, если бы тогда, когда дом еще не был так далеко, удалось сбежать…

Когда фра Фелициано отвел ее, единственную девочку в компании «нечистых детей», в стены монастыря Санта Кьяра, мать-настоятельница с трудом скрыла негодование на просьбу оставить ей на воспитание ребенка бенанданти.

Инквизитор с аббатиссой, споря и переругиваясь, удалились в глухую каменную постройку возле старинной церкви, оставив Диану во дворе ожидать решения их спора. Она потопталась с минуту на солнце, выжидая, когда сестры потеряют интерес к происходящему и разойдутся по своим делам. Затем тихо выскользнула за ворота на улицы города и побежала по узким переулкам в ту сторону, которая должна была вывести на дорогу к дому… Что и говорить — поймали ее быстро. Но зато и в монастырь клариссинок не приняли.

Возможно, причиной был не столько ее побег, сколько ссора монаха с настоятельницей из-за того, что сестринство увлеклось новомодными еретическими веяниями. Поэтому Диане и не влетело — доминиканец плевался в сторону обители, потрясал кулаком и грозился проверками, позабыв про ее проступок.* (В конце XVI века монастырь клариссинок Санта Кьяра подозревали в связи с протестантскими настроениями, и в 1584 году проводилось расследование по этому делу.)

На следующий день оставшихся младших мальчиков-бенанданти оставили неподалеку, в Джемоне, в приорате Санто Спирито, а ее увозили все дальше и дальше.

В обители Святой Агнессы настоятельница лишь руками обвела обветшавший двор и покосившиеся здания, посетовав, что монастырь в тяжелом запустении и бедности и взять на себя заботу о малом ребенке никак не может.

В цистерианском Санта Мария-дель-Пиаве, по слухам, заразная лихорадка косила сестер, и, поразмыслив, фра Фелициано приказал объехать аббатство стороной.

В итоге путь свой Диана завершила в столице Светлейшей Республики, Королеве морей — Прекраснейшей Венеции. Но и здесь, в приюте Богоугодного Милосердия, никто не пришел в восторг от появления отца-инквизитора со странной воспитанницей, к тому же говорящей на фриульском языке, немного отличающемся от итальянского. Но фра Фелициано настоял, чтобы его подопечную определили в лучший музыкальный класс приюта.

По прошествии пары месяцев казалось, все о ней позабыли. Потянулись серые будни, где каждый день в точности повторял предыдущий. И только через год сестра Бенедетта позвала ее в свои служебные покои наставницы музыки, используемые для приемов важных особ — покровителей приюта или дам из благотворительных обществ.

Диана робко вошла, подняла взгляд и едва не бросилась на шею сидящему за дубовым столом фра Фелициано, горячо надеясь, что вот сейчас он возьмет и вернет ее домой! Она снова увидит маму с папой, и бабушку, и братьев с сестрами!

Но под строгими взорами стоящей рядом наставницы и незнакомого горбоносого доминиканца, сидевшего поодаль, лишь сделала скромный реверанс и потупила глаза.

— Подойди, дитя, — голос незнакомого монаха был властным и звучным. — Ответь, за этот последний год выходила ли ты «в духе»? Как там у вас? На битву?

— Нет, мессер. Не выходила. И не на битву. А к Светлой Госпоже. Женщины выходят к Светлой Госпоже.

Монах поморщился, словно хлебнул уксуса, и махнул рукой:

— Хорошо. К Светлой Госпоже. Ну же? Не стесняйся.

— Нет, преподобный отец.

— Ни разу? А сны? Видишь ли ты подобные сны? Когда духом летаешь?

— Нет, преподобный отец, — ее ответ был искренен. В своих снах она не летала ни над городами, ни над лесами или морем и в звездную вышину не поднималась. Просто как-то сразу оказывалась на залитой нездешним светом поляне. А о полетах знала лишь по рассказам бабушки.

Монах откинулся на спинку стула.

— Что и требовалось доказать. Ни один из детей… ни один не обладает настоящим даром. А ведь я твердил, что никакой специальной магии бенанданти не существует. Есть сила, которую мы называем духовной или, если угодно, — магической, и разные способы ее проявления. Эти, по-видимому, черпают ее из места, где живут. Может, и от семьи, рода… Их оторвали от земли, и этой силы не стало, — он обращался к задумчивому фра Фелициано.

Тот лишь скривился.

— Признаю, брат Микеле. Мой проект провалился. И все же… Все же я вырвал несколько душ из когтей опасного дьявольского искушения.

Повисла пауза. И только Диана набралась храбрости спросить священника, когда он наконец вернет ее домой, как второй, строгий фра Микеле махнул рукой наставнице.

— Отведите воспитанницу на занятия. Пусть продолжает жить здесь, как и раньше, — и сестра Бенедетта, сжав ладонь, молча, почти насильно вывела Диану в коридор. А она почувствовала себя так, словно ее с головой окунули в стоячую воду, разом затушив радость и надежду вернуться.

Диана глубоко вздохнула, возвратившись мыслями в реальность.

За четыре года пребывания в Светлейшей Венеции из всего «прекраснейшего» она видела лишь строгие стены Оспедале делла Пьета, маленький внутренний дворик и приходскую, небогато украшенную капеллу. Да прошлым Рождеством — церковь Сан-Джованни ин Брагора, куда ее взяли вместе с церковным хором, чтобы перелистывать ноты и подносить партитуры поющим и играющим на музыкальных инструментах девочкам. Да еще, если везло и никто не мешал, то, поднявшись на верхние этажи приюта, она жадно разглядывала лагуну и острова Сан-Джорджо и Джудекка с кораблями и гондолами, снующими по водам залива.

Оторвавшись от воспоминаний, Диана развернулась и бегом бросилась к музыкальному классу, пока сестра Бенедетта не потеряла терпение и не послала кого-нибудь по ее душу. Когда у тебя напрочь отсутствует музыкальный слух, не стоит лишний раз злить настоятельницу хора. Которая и так с трудом терпит твое присутствие в элитном музыкальном классе, не понимая, как и большинство, почему вынуждена это делать. И называет тебя не иначе как «девочка при хоре».

Успех в постижении письма, каллиграфии и основ латыни классную даму совершенно не интересует. Как и не интересует умение готовить мази и уксусные настойки, за что Диану неизменно нахваливает сестра Антония. А уж ее любимое умение смешивать краски и копировать красивые заглавные буквы и миниатюры из иллюстрированных житий святых в крохотном книгохранилище приюта, так и вовсе раздражает. Единственным полезным искусством, кроме обычных умений, необходимых в жизни всякой девушки, сестра Бенедетта считает музыку, и только музыку. А себя — чуть ли не единственным проводником божественных гармоний в этот несовершенный мир. Усохшим таким, с вечно недовольным лицом и сжатыми в брезгливую линию губами, проводником.

Дверь резко распахнулась, и от неожиданности, не успев притормозить, Диана влетела в музыкальную залу, где лучшие воспитанницы обучались сольфеджио, пению и игре на «пристойных, подходящих девицам инструментах», запнулась о низкий порожек и растянулась на полу. Нотные листы с партитурами и тетради с записями псалмов веером разлетелись по классу.

Медленно, с замиранием сердца, она подняла взгляд вдоль нависшего над ней подола грубой шерстяной туники наставницы, мимо нервно скрещенных рук поверх черного скапулярия* (элемент католической церковной одежды), к застывшему в гневе худому лицу, обрамленному черной вуалью. И неожиданно на секунду увидела себя глазами монахини — такой, какой ее видит сестра Бенедетта: «зеленоглазой ведьмой» и «нечистым отродьем». Девушкой, слишком дикой для этих стен.

Отведя глаза, Диана пробормотала извинения и начала поспешно собирать рассыпавшиеся листы, искренне надеясь, что преподобная сестра не придаст особого значения случившемуся.

— Диана, дитя, что означает твое столь поспешное появление здесь? Разве пристало порядочной девице бегать, словно неразумному ребенку?! — голос наставницы был приторно сладок, что не сулило ничего хорошего. — А твои волосы?! Посмотрите-ка все, как не надо появляться на людях! — обратилась она к остальным воспитанницам, указывая воздетым перстом на выбившиеся из-под косынки пепельно-русые вьющиеся пряди, всегда вылезающие не ко времени и ни к месту.

Диана бросилась заправлять их под ткань платка, снова выронив пару нотных записей. Щеки пылали.

Орсола, лучшая подруга и самая красивая девочка хорового класса, начала поднимать выскользнувшие листы, пытаясь сгладить гнев сестры Бенедетты и возникшую неловкость.

— Тот, кто утешает провинившегося, и сам пребывает в греховной ошибке! — как всегда, досточтимая сестра не говорила. Она изрекала. Торжественно и напыщенно, словно выступала то ли перед епископом, то ли перед самим дожем.

Подруги переглянулись, и на губах Орсолы мелькнула улыбка, к счастью не замеченная монахиней. Кто-то из девочек, кажется, Франческа Цатта тихо фыркнула, но тут же осеклась под строгим взглядом наставници. Та всем корпусом уже развернулась к понявшей свой промах воспитаннице.

— Дитя мое, поведай, чего смешного ты услышала в моих речах?

Франческа, постоянно попадающаяся на каких-то мелких прегрешениях и частенько лишаемая за это ужина, переменилась в лице, и Диане стало ее жаль.

— Сестра Бенедетта, Франческу рассмешила моя неловкость! Извините…

Монахиня раздраженно взглянула в ее сторону.

— Разве я дозволяла тебе говорить? Тебе так необходимо выделиться среди воспитанниц? Ну то ж… петь ты не умеешь. В таком случае иди и прочитай нам вслух поучения святых отцов, — она кивнула на толстую книгу, разложенную на столе, которую всюду таскала с собой.

Диана послушно подошла к столу и, вздохнув, громко начала читать первые увиденные строки, особо не вдумываясь в смысл:

«Христос нас учил любви, он сам и есть любовь. А какой образ веры вы запечатлеете в хрупких душах? Глядя на вас, они возненавидят добродетель, ибо вы превратили ее в бич. Не вы ли должны быть зеркалом Христа, а не его палачом?»

Кто-то снова тихонечко хмыкнул, Диана подняла взгляд на переменившуюся в лице настоятельницу хора. Та шумно сглотнула.

— Хватит. Довольно. С этого момента ты помогаешь в прачечной. Уж слишком много мечтаешь в последнее время, отсюда рассеянность и расхлябанность! Никакого книгохранилища! И никакого времяпровождения с сестрой Катериной! Ставь партитуры вот сюда, — она указала на свой заваленный бумагами стол, — а эти вот ноты отнесешь назад. Заодно предупредишь, чтобы сестра не рассчитывала на твою помощь некоторое время. Займешься чем-то более соответствующим твоему таланту, что, наконец, вернет тебя на землю!

Диана молча кивнула, стараясь ничем не выдать своего разочарования, взяла врученные ей ноты и двинулась назад по гулкому коридору к каморке, занимаемой приютской библиотекой.

Не помогать сестре Катерине… Несколько дней! Не смешивать красок, не держать в руке кисти, не рисовать! Уж лучше бы ее заперли одну в холодной келье или лишили обеда вместе с ужином.

Сестра Катерина повздыхала расстроенно, добродушное круглое лицо на мгновение приняло сердитое выражение, сделавшее ее похожей на нахохлившегося лесного дрозда, но уже в следующее мгновение просветлело:

— Дианетта, детка, все это сущие пустяки! Сейчас я сообщу тебе нечто, что тебя, несомненно, обрадует! Да что там обрадует — осчастливит! Но только если обещаешь держать язык за зубами и не выдашь меня!

Столь интригующее начало заставило Диану торжественно поклясться молчать. Она с интересом и даже волнением уставилась в карие глаза любимой наставницы каллиграфии, которая заодно приглядывала за приютским книгохранилищем.

— Тебя собираются удочерить!!! Нет, не фыркай так скептично! Речь идет не об абы ком! Твой родной дядя! Брат твоей матушки. Уж который месяц хлопочет об этом по просьбе твоих… Не стала рассказывать тебе об этом раньше, чтобы не вселять ложных надежд. Но теперь… Так что, милая моя, еще месяц-другой — и мы расстанемся. И не хмурься! Твой ангел-хранитель расстарался не на шутку! Ты знаешь, кто он, брат твоей матери? — убедившись, что воспитанница отрицательно и недоуменно качает головой, сестра Катерина торжественно и радостно провозгласила. — Твой дядя, Джероламо ди Артенья — художник! Пусть не из самых известных, но он член Гильдии декоративных и прикладных маляров — Арте деи Депинтори. Художник! А?! Как тебе такая новость?!

Диана потрясенно молчала, ловя воздух ртом, словно рыба, выброшенная на сушу. С первых дней пребывания в приюте она страдала, мучилась вопросом — почему ее все забыли, и мама, и папа, и даже бабушка?! Почему никто не заберет ее отсюда? Со временем стало понятно, что сделать это нелегко, что, возможно, они попросту не знают, где она. Но душу глодала обида — могли хотя бы попробовать! Бабушка… ведь она могла бы поискать ее по-другому, по-своему…

И вот все оказалось совсем не так, как она думала! Ее искали, за нее хлопотали. И дядя… Она слышала о родном мамином брате, гордости семьи, преуспевшем в самой столице. Но представляла его эдаким сказочным персонажем, живущим где-то там, далеко-далеко… Диана шумно выдохнула и бросилась на шею сестре Катерине, слезы сами, вопреки воле, нахлынули на глаза.

— Ну, ну! Что ты, деточка! Все хорошо будет! Сейчас уже точно! Потерпи еще немножко! — монахиня провела теплой ладонью по ее щеке. — А теперь ступай. И никому ни слова. Хоть и знаю я вас, девчонок. Болтушки. Ступай.

Остаток дня, прошедший в наполненной паром кипящих котлов прачечной за полосканием белья в чанах с ледяной водой, с перерывом на обед и молитвенное чтение, протек в каком-то тумане, в грезах о будущей жизни, совсем не похожей ни на эту, ни на ту, что осталась в далеком детстве. И подумать только — о жизни в доме художника!

Орсола, заметив волнение подруги, порой кидала косые взгляды из-под опущенных густых ресниц в ее сторону. Но расспрашивать принялась лишь по окончании вечерней молитвы, когда девочки из музыкального класса начали укладываться в узкие кровати, стараясь как можно удобнее угнездиться на соломенных матрасах. Она расплела свои толстые косы, прошлась гребнем по золотистым волосам, перекрестилась на распятие, висящее в изголовье, и, укутавшись одеялом, наконец спросила Диану, лежащую на соседней койке, — что случилось такого, что та ходит целый день словно зачарованная.

Диана потянулась к уху соседки:

— После я тебе все-все расскажу, когда никто услышать не сможет! Это… это так неожиданно!!! Я прям… я поверить не могу… И мне немного страшно. Слишком все… здорово складывается!

— Эй, там, может, хватит шептаться! Фурланка*, (фурлане — название жителей области Фриули) Дианетта, давай, рассказывай, что случилось! Мы все приметили, что тебя словно подменили. Уж не из-за прачечной ли такая драма? — раздался голос слева. Кажется, это говорила Аньолетта, прозванная однокашницами Агнессой с Моста Грудей, по месту промысла ее матери и нимало не стыдящаяся этого.

— Нет! Прачечная тут ни при чем, — Диана лихорадочно соображала, что бы рассказать соседкам по спальне. Наконец придумала. К тому же этот вопрос до сих пор нешуточно ее волновал. — Просто сестра Бенедетта опять напомнила мне, кто я. А какое время приближается? Великий пост и весенний эмбер… ну, вы поняли.

— Никак решила раскаяться в грехах?! — тоненько хихикнула Франческа Цатта из противоположного угла спальни.

— Да нет же! — преодолев легкое раздражение, ведь та специально ее поддевает, Диана присела на кровати. — Как будто вы не знаете! Сто раз уже рассказывала!

— Так расскажи еще раз! С тебя убудет, что ли? Интересно ведь!

— Давай, фурланка!

— Ладно, мне не жаль! Только уж не упоминайте это при сестре Бенедетте! Прошлый раз меня чуть живьем не съела за греховные россказни. Слушайте.

Эту историю она повторяла уже не единожды, как и другие, о лесе, своем доме и селе, а главное, о бененданти. Ей хотелось, чтобы подруги видели тех, о ком она рассказывает, не темными дикими селянами, а такими, какими видит их она — храбрыми, свободными. Защитниками от зла.

Диана поудобнее уселась на жестком матрасе, подоткнула одеяло и начала: — Моя бабушка, мать отца, Катарина Зампелис ди Годия, самая старая и уважаемая из Светлых ходоков в нашем селе. А сколько всего знает — вы не поверите! К ней на лечение со всей округи люди съезжаются! Сестра Антония и в половине всяких трав и зелий не разбирается, как моя бабуля. Я ее единственная внучка, которая, как и она, родилась “в рубашке”, с родовым пузырем на лице, так мне рассказывали. А это означало, что и я должна стать бенанданти, Светлым ходоком, защитницей урожая. Как многие мужчины и женщины нашего рода, — Диана обхватила руками плечи, представляя вереницу образов людей, живших задолго до ее рождения.

— Вот, везет же некоторым! Я, может, тоже “в рубашке” родилась. Да кто ж мне об этом скажет? Сколько себя помню — всю жизнь в Приюте Милосердия. Хоть бы, как наша Орсетта, помнить лицо своей матушки. Так нет. Ни-че-го! — горестно прервала рассказ Дианы Франческа Цатта. На нее зашикали, и в комнате повисла пауза.

В памяти Дианы всплывали мельчайшие подробности того дня, когда, покинув духом спящее тело и совершив свой первый полёт, она попала прямо на Великую Битву — ту, что испокон веков вершилась каждые четыре года в первую неделю Великого поста.

Орсола прикоснулась к ее руке, и Диана вздрогнула, словно проснувшись. Оглядела едва видимые в темноте, освещенной глухим огоньком лампадки, лица и продолжила рассказ, в мыслях снова переживая шок и удивление той ночи:

— Мы, бенанданти, рождаемся для того, чтобы охранять наши сёла и города от злого колдовства. Четырежды в год — во время эмбера, дней поста и покаяния, когда границы между миром людей и миром духов истончаются, — в наш мир приходят тёмные силы. В те дни злым ведьмам и колдунам раздолье! Тогда они сильнее всего. Могут безнаказанно губить урожай, морить скот, выпивать жизненную силу из обычных людей, особенно младенцев и детей. Творить такие проклятья, что честные люди будут беднеть, а они от этого богатеть.

Вот против таких-то мужчины бенанданти и выходят на битвы. Зимнюю, весеннюю, летнюю и осеннюю. А женщины встречаются со Светлой Дамой. Кто-то говорит, что это сама Богородица приходит учить их врачеванию, знанию трав, умению принять роды, защитить от зла свой и чужие дома… А некоторые женщины-бенанданти умеют увидеть приближающуюся к человеку смерть и отвести ее! Правда, отец Филициано называл это еретическим заблуждением и злом. Но если бы он хоть раз увидел Светлую Госпожу, то понял, что она — что угодно, только не зло! Она такая… красивая, что глаз не оторвать. И добрая! Так вот. Выходят бенанданти своим духом, когда тело спит. И будить их тогда не стоит — дух может заблудиться, не вернуться, и человек умрет. А чтобы дух вернулся, не потерялся — у каждого бенанданти есть вот такая, как у меня, ладанка. В ней зашит крохотный кусочек от высушенного плодного пузыря.

Кто-то тихонько ахнул, а Аньолетта, пробормотав начало «Ин номине Патрис», недовольно прокомментировала: — Лучше б ты отца инквизитора слушала, а не россказни своей бабки ведьмы!

— Сама ты ведьма! — Диана могла бы пропустить мимо ушей насмешку в свой адрес, но Аньола задела бабушку! — Иногда лучше помолчать и не показывать своей трусости и тупости!

Орса тут же вступила в перепалку. — Рассказывай, Дианетта! Агнесса у нас в святые метит, так что, если ей не нравится — пусть не слушает! Вон, псалом какой-нибудь вспомни и читай. Только про себя, нам не мешай! — бросила она обиженно сопящей соседке по спальне.

Диана протянула руку и благодарно сжала ладонь подруги. Вздохнула и продолжила, стараясь подобрать слова так, чтобы понятно описать приключившееся с ней событие, увлекаясь и припоминая подробности.

— Но есть особые дни, которые повторяются раз в четыре года, в первую неделю Великого поста. Тогда не только мужчины, но и все женщины со всех окрестных земель слетаются на Большую битву. Тут и бенанданти, и крестники из Далмации, здухачи из Зеты* (современная Черногория) и даже из Рашки* (историческая область Сербии), все-все Светлые ходоки! А против них маланданти — и колдуны, и ведьмы, и нечистые духи! И от того, кто победит, решится, будет ли мир, родят ли рожь и пшеница, случится ли моровое поветрие. Если победим мы — всем хорошо! А вот если маланданти — жди беды, да немалой! К такой битве все готовятся заранее. Моя бабушка постилась, читала специальные молитвы, окуривала дом и пила отвары из волшебных трав. Я тогда еще маленькой была, только десять лет исполнилось, в таком возрасте бенанданти обычно еще не выходят из своих тел.

Перед глазами Дианы живо встали низкие каменные стены дома, увешанные пучками сухих пахучих растений, широкая дубовая кровать, которую она разделяла с сестрами и братьями, и ароматный запах дыма. В ту ночь сон никак не приходил к ней. От очага веяло теплом, отблески огня играли на закопченных потолочных балках, создавая причудливые тени. Тихое дыхание домочадцев умиротворяло, и постепенно она начала погружаться в дрему. Пока не началось ЭТО…

Сперва ей показалось, что затряслась кровать, а вместе с ней целый дом. Тряска нарастала, в ушах раздался странный гул. Навалился такой страх, что она не могла ни пошевелиться, ни проснуться. А когда рванулась из этого страшного оцепенения, увидела себя со стороны. Крепко спящей, уткнувшейся носом в подушку возле лица сестры. Новая волна ужаса заставила взглянуть на себя, ту, что смотрит сверху, и нахлынувшее удивление смыло страх. Она была кошкой. Маленькой серой кошкой, котенком. Она протянула руку и с удивлением увидела пушистую лапу с белым “носочком” и цепкими коготками. Инстинкт погнал ее куда-то прочь от дома, вверх, по воздуху, над крышами села, над лесом. Всё выше и выше, в бескрайнюю темноту ночи, расцвеченную россыпями незнакомых созвездий.

Наконец впереди мелькнул свет. Яркий, живой. И Диана очутилась на самом чудесном поле из всех, которые когда-либо видала. Цветы, как знакомые, так и никогда ею не виданные, светились, переливаясь теплыми разноцветными огнями. Трава, небо и всё вокруг было невообразимо ярким и в то же время умиротворяющим. Она вновь осознала себя, с радостью обнаружив, что снова стала девочкой. Внимательно огляделась по сторонам. Страха совсем не осталось — это место было слишком прекрасным, чтобы бояться.

Поодаль стояли люди. Много человек. Обычных и не очень. Тоже светящихся неярким золотистым светом. Она попыталась найти среди них бабушку, но людей было столько… Облик их расплывался, то и дело слегка меняясь. Диана приблизилась к этим выстроенным в длинный ряд фигурам. Лиц, сколько ни старалась, разглядеть она не могла. Кроме одного — во главе этого собрания стоял рыцарь без шлема, с развевающимися светлыми волосами и чеканным профилем, в сияющих белизной и золотом доспехах и золотым знаменем на сверкающей пике. Именно так, по мнению девочки, должны были выглядеть ангелы, разве что крыльев не хватало. Белый конь под ним стоял смирно, лишь изредка потряхивая благородной мордой. Все смотрели на всадника, словно ожидая приказа.

Оторвав взгляд от прекрасного рыцаря, Диана обнаружила шеренгу людей, стоящих напротив, с первого взгляда ничем не отличающихся от тех, в ряды которых ее занесло. Но что-то в них показалось ей чудным и даже страшным. Она не сразу поняла, что от тех не струится теплый свет. Они стоят, словно окутанные клубами туманной тьмы, такой нелепой, неуместной в этом месте. И среди них тоже возвышается рыцарь — огромный, страшный, чернобородый, с красным вымпелом на черной пике. Только сидит тот не на благородном скакуне, а на бесформенном сгустке мрака, постоянно меняющем форму, превращаясь то в черного змея, то в крылатого демона. От этого зрелища ей стало не по себе.

Тут люди, что стояли рядом, увидели ее, и какой-то мерцающий теплым свечением мужчина, показавшийся ей очень большим, наклонился и приказал возвращаться домой, немедля ни секунды. Полная женщина в таком же золотистом ореоле произнесла, что поздно, и ее голос прозвучал прямо в голове. Она сунула Диане в ладонь длинный стебель невзрачного растения с резким ароматом — фенхеля — и приказала обороняться им от нападения других, тех темных, и ничего не бояться. Диана и не боялась — все происходящее казалось волшебной сказкой.

Неожиданно раздался странный протяжный звук, и поле ожило. Противостоящие воинства двинулись навстречу, а она осталась стоять, словно вкопанная, с изумлением наблюдая, как светлые и темные фигуры бросаются друг на друга, стараясь ударить противника стеблем, зажатым в руке. Ей даже стало смешно, всё это напоминало нелепую детскую игру, которую почему-то ведут взрослые, с азартом и задором лупя один другого по чему придется.

Вот темный гибкий силуэт молодой женщины отделился от общей схватки и быстро приблизился к ней, так и не сдвинувшейся со своего места. Расплывчатое лицо, обрамленное распущенными, клубящимися словно змеи волосами, мелькнуло, смерив ее черными провалами глаз, раздался свист, и Диана почувствовала резкий удар, отдавшийся острой, непереносимой, но совсем не телесной болью. Ее сковал страх, а рука женщины, зажимающая стебель сорго, вновь поднялась для удара. Светлый вихрь сбил темную с ног, потащил прочь . Две фигуры, сцепившись, покатились по лугу, давя и срывая головки цветов.

И тогда Диана побежала. В панике, без цели. Лишь бы подальше от этой свары. Заметалась, поднимаясь всё выше над местом схватки, видя, как Светлых ходоков сминает атака малефиков, вынуждая отступать к краю поля. И как там, где прошли маланданти, прекрасный луг превращается в пепелище. Как светлые вновь медленно смыкают ряды и теперь сами теснят темных. Как малефики разбегаются под их напором, покидая чудесное поле, как за ними устремляются бенанданти, и вновь вернувший свое свечение луг постепенно пустеет.

Диана же бестолково, словно испуганный воробей, всё носилась и носилась, глядя откуда-то сверху на опустевшее поле битвы, и никак не могла его покинуть, постоянно возвращаясь на одно и то же место. Она напрягала все силы и бежала, летела, куда глядят глаза, но неизменно оказывалась там же, откуда начинала свой бег, или, если быть точнее, полет.

Когда паника захлестнула ее, а отчаяние достигло пика, Диана почувствовала чье-то присутствие. В ужасе развернулась и с облегчением поняла, что от возникшей рядом фигуры идет теплый свет, яркий и успокаивающий. Она замерла на месте, а человек приблизился к ней, и, к своему удивлению, Диана поняла, что это не взрослый, а долговязый мальчишка, постарше ее. Смотрит и поигрывает в руке стеблем фенхеля. Такого же, какой вручили ей и который она успела потерять.

Он улыбался. Лица, как и у всех здесь, разглядеть она не могла, но могла поклясться — его улыбка была невероятно милой, сразу же захотелось улыбнуться в ответ.

— Ты потерялась и не можешь вернуться? — вопрос прозвучал прямо в голове, и она, не зная, как отвечать, энергично ею затрясла. Мальчишка засмеялся и передразнил, изобразив, как она машет головой. Он проделал это так забавно, что развеселил и ее. Они парили над светящимся полем, пытаясь разглядеть друг друга и заливались смехом. Наконец он протянул ладонь:

— Хочешь, я отведу тебя домой? Людям иногда случается заблудиться и застрять здесь… а я умею найти их дом, лишь бы нить была крепка, — в его словах сквозила нотка превосходства, но она обрадовалась.

Диана ни слова не поняла, о какой нити идет речь, снова глупо закивала и почувствовала прикосновение к руке его ладони — словно дуновение теплого воздуха.

Теперь мальчик тянул ее прочь от прекрасного луга в пугающую темноту, и она дернулась, не желая окунуться во мрак.

— Да не бойся ты! Смотри! — он ткнул себя в грудь и повел рукой в сторону, и тут она увидела и поняла, что он имел в виду. От центра его груди куда-то в бесконечность уходила светящаяся тонкая струна, та самая нить. Диана огляделась и обнаружила такую же у себя, тянущуюся от ладанки, неизменно висящей на шее рядом с нательным крестом, вьющуюся, переплетающуюся с нитью мальчишки.

— Просто иди по ней, и вернешься домой! Ничего проще! — он потянул за руку, и Диана вновь ощутила стремительное движение, полет. Уже через мгновение она висела над крышей своего дома, над пустым двором, темными сараями и коровником. Мальчик все еще держал ее за руку, а ей все никак не удавалось увидеть черты его лица. — Ну вот ты и дома, — вздохнул он. — Ладно, прощай! И не забывай о своей нити в следующий раз!

Он выпустил ее кисть и начал медленно удаляться, таять в воздухе. Диане стало зябко, хотелось вновь ощутить тепло прикосновения. — Постой! Мы увидимся еще? — это были ее первые слова за все это время. Светящаяся фигура неожиданно и резко вновь возникла прямо перед ней. — Четыре года! Через четыре года! — на мгновение долговязый силуэт приблизился, и Диана почувствовала прикосновение теплых губ к своим, после чего провожатый исчез, а она очнулась в своей кровати, окруженной испуганными и взволнованными родителями и бабушкой.

Диана замолчала, молчали и девочки, переваривая только что услышанное. Наконец голос подала Франческа Цатта: — Так ты с ним поцеловалась?! С мальчиком?! О-па! Этого ты нам раньше не говорила!

Диана ощутила, как кровь бросается в щеки и заливает уши, и порадовалась, что тусклый свет лампады не дает этого увидеть. — Нет же! Это же было… не по-настоящему! Это не считается! — Еще как считается! — ехидно возразила Агнесса. — Кто бы мог подумать?! Наша безголосая Дианетта! Ведьма-искусительница! — хихикнула она. — А ты видела его потом? В другие разы, когда выходила духом из тела? — Орсола задала вопрос, от которого стало как-то немного грустно. — Нет, Орсетта. После я выходила совсем в другое место, на другое поле. Там стоял колодец, а возле него сидела Светлая Дама. И там были только женщины. А она всех учила. Как лечить, как защищать… Я не знаю даже, существует ли тот мальчик на самом деле и откуда он. — Значит, та самая светящаяся нить идет прямо из твоей ладанки, — снова прервала ее Агнесса. — Ну да. Я потом не проверяла. Как-то само возвращаться получалось. А когда меня привезли сюда — и вовсе перестала выходить “в духе”. Так, совсем немного… Но скоро, кажется, проверю. Прошло четыре года… Ладно, давайте все спать. Завтра вставать рано.

Когда спальня погрузилась в относительную тишину — где-то на краю еще невнятно шептались девочки, а кто-то начал похрапывать, — Диана склонилась к уху Орсолы и пересказала дневной разговор с любимой наставницей. — Так скоро мы расстанемся?! — не на шутку огорчилась подруга. — Наверное, да. Ну и что? Совсем скоро и ты выпустишься из приюта, выйдешь замуж или тебя оставят преподавать здесь! Мы найдем друг друга! И что нам помешает дружить дальше?!

В темных миндалевидных глазах Орсетты мелькнул отблеск огонька лампады: — Обещаешь? — Клянусь!

***

Следующий день прошел так же, как и предыдущий. C той лишь разницей, что после мессы, обязательного обучения катехизису, чтению и постного неаппетитного завтрака вместо занятий рукоделием, каллиграфией и приготовлением лекарственных снадобий Диана трудилась в приютской прачечной, бесконечно полоская и развешивая простыни и пеленки, длинные девичьи рубашки и детские распашонки. Работы было так много, что даже на то, чтобы помечтать, представляя себе скорое будущее, сил не оставалось.

А когда после обеда в молитвенном классе сестра Бенедетта поманила Диану к себе, надежды на то, что наставница сменит гнев на милость, пошли прахом, стоило лишь взглянуть в ее лицо.

— Диана, дитя, подойди-ка ко мне поближе! — тон и голос святой сестры были такими тягучими и сладкими, что от неприятного предчувствия по спине побежали холодные мурашки. — А ну-ка, покажи мне твой нательный крест! — сестра Бенедетта стремительно протянула руку и крепко схватилась не за него, а за крохотную ладанку на шее воспитанницы.

Волна нешуточного страха окатила Диану. Она почувствовала секундную слабость, панику и попыталась вырвать свой оберег из рук воспитательницы. Щеку обожгла звонкая пощечина, а наставница, резко дернув за грубую нить, сорвала ладанку с ее шеи и зашипела:

— Я, кажется, уже не раз говорила — прекрати свои дьявольские россказни!!! Ты впадаешь в грех самообольщения сама, но этого мало — ты вовлекаешь в него других воспитанниц!

Взгляд Дианы сосредоточился на ладанке, раскачивающейся в руках монахини: влево-вправо, влево-вправо. Весь мир сосредоточился на этом предмете, горло пересохло…

— Пожалуйста, сестра Бенедетта!!! Пожалуйста, верните мне ее!!! Это мое, из моего дома!!! — Диане казалось, что она кричит, но голос звучал едва слышным, жалким писком.

Сестра Бенедетта оглядела сбившихся в кучку девочек, со страхом и жадным любопытством наблюдающих за происходящим, и подняла над головой свою добычу.

— Вот как следует поступать с погаными языческими суевериями! — она брезгливо, двумя пальцами, словно огромного паука, зажала крохотный, вышитый бабушкой мешочек, сделала два шага к камину и швырнула его на тлеющие угли.

Диана почувствовала слабость и головокружение, мир поплыл и завертелся, теряясь во вдруг повалившем от углей густом белом дыме, запахе ладана и вспышке пламени. А следующим ощущением были жесткие ладони наставницы, похлопывающие ее по щекам.

— Я же говорила, ничего страшного! Уж я отучу вас от глупостей! Очнулась? — холодные рыбьи глаза уставились ей в лицо. — Вот и хорошо! Отныне после завершения своих обязанностей в прачечной отправляешься в изоляцию, пока не опомнишься! Довольно смущать умы воспитанниц! Десять дней поста на воде и холодная келья!

Диана водила ладонью по груди, ощущая такую пустоту, словно вместе с ладанкой оторвалась и сгорела очень важная частица ее самой. В голову тупо и равнодушно толкнулась мысль: “Начинается весенний эмбер… Уже скоро”.

Глава 2

В крохотной неотапливаемой келье согреться не получается, как ни старайся и ни заматывайся в тонкое одеяло. Руки трескаются от цыпок. И сон, как назло, не приходит, несмотря на усталость. Интересно всё-таки, кто нажаловался сестре Бенедетте? Впрочем, какая разница… Скоро её здесь не будет, и единственной, по кому она будет скучать, и скучать сильно — это Орсетта, Орсола ди Марина, дочь честной куртизанки, чью мать в приступе ревности убил какой-то рьяный любовник.

Орсетта помнила и иногда рассказывала Диане про счастливое время, когда жила в большом светлом доме, окружённая заботой прислуги и любовью матери. В Приюте Милосердия она сумела пережить своё горе, справиться и с суровыми, в сравнении с предыдущей жизнью, условиями, и страхами, и ревностью девочек. Наверное, поэтому была мягкой и доброжелательной снаружи и решительной, даже твёрдой внутри. По непонятной причине, с самых первых дней Орсола взяла новенькую под свою опеку: разъяснила правила и тонкости поведения в этом богоугодном заведении и первое время защищала от нападок старших воспитанниц. И делала это до тех пор, пока Диана не освоилась настолько, что всякого, кто пытался обидеть, пришлось защищать уже от неё.

Подруга, которой можно рассказать всё — абсолютно всё, и быть уверенной, что ни одна живая душа не узнает о рассказанном. Которая не подведёт и не выдаст. И ещё, пожалуй, будет недоставать наставницы каллиграфии…

Что случится, когда её природа бенанданти снова отделит дух от тела и отнесёт его на место Великой битвы, Диана старалась не думать. Она не хотела признаваться себе, что побаивается, и тайно надеялась, что, если уж жизнь увела её так далеко от дома, может, ничего и не случится — ведь и встречи со Светлой Дамой здесь стали редкими и отрывочными. И в то же время жарко желала вновь увидеть светящиеся фигуры, прекрасного светлого рыцаря, и, может, если повезёт — бабушку. И того мальчишку.

Диана опять заворочалась на досках кровати, пытаясь хоть как-то укрыться от вездесущих сквозняков, разносящих по келье запах плесени и сырости. Наконец, обхватив плечи руками, ей удалось прикорнуть, погрузившись в поток серых образов, когда, на самой границе крепкого сна, сознание снова уловило нарастающую дрожь.

Как и в первый раз, охватил страх, но на сей раз она знала, что её ожидает, и страх отступил. Зато мысль, что теперь с ней нет заветной ладанки, пугала, но она старалась не размышлять о том, что будет потом.

Диана зеленоглазой кошкой вновь бежала в бесконечную тьму, точно угадывая направление звериным инстинктом, ожидая в любой момент увидеть свет небесного луга. Но очутилась на нём как-то сразу — секунду назад неслась во мраке, перебирая ловкими пушистыми лапками, и вот уже очнулась среди светящихся зарослей, и не кошкой, а собой — тонкой высокой девушкой-подростком.

Она провела ладонью по нежным соцветиям. От золотого зверобоя пахнуло теплом, солнцем и силой этого места. Диана зачарованно разглядывала его, затем нагнулась и сорвала один стебель с россыпью ярко-жёлтых цветов, оказавшийся, в отличие от земного, мягким и гибким, и машинально заткнула его за пояс грубого платья. Найдя по пути цветущий невзрачными зонтиками, но пряно пахнущий мёдом и летом фенхель, она сорвала и его, вспомнив предыдущий опыт. И вновь увидела длинную шеренгу выстроившихся в ряд Светлых ходоков, с неизменным рыцарем-капитаном во главе.

Её приветствовали как старую знакомую, как свою. При этом голоса раздавались прямо в голове, а она озиралась в попытке найти, почувствовать кого-то из близких. Ну или того мальчика, который, наверное, уже вырос в юношу. Она была уверена, что узнает его, несмотря на невозможность видеть лица. Но не успела. Их капитан приложил к губам белый рог, и длинный мелодичный звук пролетел над полем. Ему вторил другой — раскатистый, похожий на рёв быка. Великая четырёхлетняя битва началась.

На сей раз Диана не стояла. Её дух сам бросился в гущу схватки. Она бежала, стегала, уклонялась и получала удары, всё сильнее распаляясь и входя в азарт, одновременно испытывая странную раздвоенность — часть её наблюдала за схваткой словно со стороны. Краем глаза она заметила, что противоборствующие пытаются ударять друг друга, хлестнув крест-накрест, и получивший такой удар надолго выбывает из драки, оставаясь лежать на траве, собирая крохи оставшихся сил, чтобы убраться с небесного луга.

Фигуры метались, катались по траве, летали над полем. Несколько раз её хлестнули стеблями сорго — больно, но не нанеся серьёзного вреда. Несколько раз она сама попала по расплывающимся тёмным туманом противникам. Диана потеряла счёт времени, впрочем, в этом месте времени словно не существовало. Битва из хаотичной драки всех со всеми переросла в организованное дружное наступление бенанданти. Ещё никогда ей не приходилось чувствовать такую силу, которую бабушка называла магической, переливающуюся по рядам Светлых ходоков. Диану захватила эйфория победы.

Когда последний тёмный бежал с поля боя, мерцающие фигуры закружились в огромном хороводе, который затем распался на группы и пары, рассыпающиеся в разные стороны. Её манили и звали с собой, и она полетела куда-то сквозь тьму с весёлой шумной компанией молодых и не очень людей, то ли из окрестностей Триеста, то ли откуда-то из Далмации.

Их несло над черепичными крышами незнакомого города, словно стаю светящихся стрижей, которые лавировали между каменных стен, облетали ратуши и шпили церквей, заглядывали в переулочки, выискивая источники воды. Всех одолевала жажда, вызванная недавней битвой. Они ныряли в колодцы, залетали прямо сквозь стены в погреба трактиров, припадали к воде или вину, жадно пили и снова продолжали полёт. Постепенно от стремительно летящей компании начали отделяться и исчезать сплетённые в страстных объятиях пары, взгляд на которые заставлял её краснеть, затем люди поодиночке растворялись во мраке ночи. Пока Диана не осталась одна.

Она всё ещё наслаждалась полётом, разглядывая с огромной высоты мрачные заросшие вековыми лесами горы, редкие спящие поселения и ломаную линию морского берега, постепенно светлеющую от зарождающегося на востоке рассвета. Но откуда-то из глубин сознания тяжело всплыла неприятная тянущая мысль, что она должна вернуться. Вернуться в серый мир, где нет полётов и первых отсветов холодного солнца над морем…

Одолев искушение рвануть дальше, навстречу водной глади, Диана остановилась и, поборов возвратившийся было страх и неуверенность, сосредоточилась в поисках светящейся струны, нити, соединяющей её с телом — и увидела её.

Тонкую, прозрачную и почти невидимую, но увидела!

Она потянулась вдоль этой нити, и всё пришло в стремительное движение, перемешавшее верх и низ, горные вершины и блеск моря…

Диана очнулась над плотными рядами крытых черепицей кирпичных домов и белокаменных палат, густо засеявшими острова и островки, разрезанные лаковыми линиями водных каналов. Она парила над золотыми крестами на куполах, украшенных мозаикой и скульптурами соборов, отражающихся в мирных водах лагуны. Над лесом мачт и изящными корпусами кораблей, дремлющих у пристаней, и скорее догадалась, чем узнала столицу. Светлейшая. Венеция…

Почувствовав облегчение и радость, она бросилась вниз, к тесно сбитым домам, и снова повисла в воздухе, не имея ни малейшего понятия, где именно находится Оспедале делла Пьета. Она вновь сосредоточилась на сияющей нити, ведущей к спящему телу, и с ужасом поняла, что больше не видит и не ощущает её. И даже приблизительно не знает, где искать среди этих улиц и улочек здание Приюта Богоугодного Милосердия. За всё время своего пребывания она ни разу не выходила за его пределы. Кроме редких посещений праздничных богослужений вместе со своим музыкальным классом, где перелистывала ноты поющим девочкам на хорах, отгороженных ото всех резной деревянной решёткой, скрывающей юных певиц от нескромных взглядов прихожан.

Преодолевая растерянность, она начала лихорадочно вспоминать всё, что видела возле приюта и из его окон. Церковь… Приходскую церковь. Найдя взглядом вроде бы похожую крышу, она стремительно двинулась к ней и остановилась в недоумении. Место было незнакомым. Диана снова сделала попытку найти нечто узнаваемое и снова очутилась на неизвестной ей маленькой площади, кампо, возле безлюдного колодца. Небо озарил розовый свет восхода, а город продолжал выглядеть призрачно пустым, беззвучным и застывшим. Не двигалась вода, облака не меняли свой облик, не ощущалось ни дуновения воздуха, разом показавшегося душным и густым.

«Ничего страшного. Не бояться! Я никуда не спешу. Буду осматривать церковь за церковью, площадь за площадью, пока не увижу знакомые стены! Южные окна Оспедале выходят на лагуну. Я их найду, пролечу внутрь и там увижу себя…»

Поднявшись выше, она вновь начала облетать улицы со стороны лагуны в надежде увидеть приземистое здание приюта. Но замерший город словно издевался над ней. Перед глазами мелькали золотые палаты и кружевные церкви, барельефы и скульптуры львов, статуи бронзовых коней, закрытые лавки торговцев и дома, дома… И только большая постройка Оспедале делла Пьета словно исчезла с улиц зачарованной Венеции.

Диана испугалась, почувствовав, как тают её силы, как тяжелее и тяжелее ей сосредоточиться на мелькающих образах, как труднее и медленнее она летит над освящёнными холодным светом крышами. Её пробрала дрожь. И пришло понимание, что, если это продолжится, если она не вернётся в ближайшее время, то навсегда останется здесь, носиться над пустыми улицами всё медленнее, забывая, кто она и откуда, до полного исчезновения.

Как и четыре года назад, её охватила паника, с той лишь разницей, что на сей раз она перестала метаться, зависла над самой большой и красивой площадью с огромным дворцом, словно кружевами украшенным галереями и арками, над прекрасной белокаменной церковью и мысленно закричала… Снова облетела круг. Начала молиться, но знакомые с раннего детства слова путались. «Помогите! Хоть кто-нибудь! Выведите меня отсюда!!!» Она опустилась прямо на каменные плиты площади, села, обхватив себя руками, и заплакала без слёз — в этом месте не существовало тел, а значит, и слёз.

— Ну, ты и здорова орать, — от голоса, звучавшего, казалось, отовсюду, она подпрыгнула и со страхом уставилась на высокий силуэт. — Удивительно, что на твои вопли не слетелись все малефики города!

Если бы не смех, она точно не узнала бы того самого мальчишку, вернувшего её домой четыре года назад. Он подрос, вытянулся ещё больше, и теперь язык не поворачивался назвать его мальчиком.

— Это ты!!! Опять! — вспыхнула радость, которую она тут же постаралась скрыть, приличия ради. — А я тут… — как объяснить, что произошло, Диана не знала.

— Вижу. Опять заблудилась? Давай уберёмся отсюда, ты вопила так, что слышно было во всём городе. А здесь Тёмных ходоков живёт немеряно, — он снова взял её за руку и, отлетев в сторону от площади, спросил: — Откуда тебя занесло в Венецию-то? Кажется, прошлый раз мы расстались возле какой-то глухой деревушки? Давай, рассказывай.

В его тоне сквозило снисхождение и покровительственные нотки — то, что её всегда страшно бесило. Но сейчас она так обрадовалась, что решила пропустить это мимо ушей. Диана коротко объяснила, как попала в столицу Светлейшей республики, как в приюте сестра Бенедетта бросила в огонь её заветную ладанку, как она вспомнила о светящейся нити и вернулась сюда. И как уже в городе, казалось бы, так близко от приюта, не может его найти. Что силы заканчиваются, и она уже подумывала, что исчезнет, умрёт, пока не встретила его.

— Постой! Значит, ты одна из тех девочек-хористок, что по праздникам поют на хорах в Сан-Джованни ин Брагора? Надо же!

— Да. То есть нет! Я не пою. Я вообще петь не умею и терпеть не могу! Я им ноты сперва переписываю. А потом их же и перелистываю. Когда выступают.

Парень снова засмеялся, но обидно не было.

— Значит, кроме своего Оспедале, ты ничего здесь не видела?! Ну, что ж… Давай руку. Прежде чем вернуть тебя… э-э-э… в тело, предлагаю показать город. Он того стоит!

И снова полёт, но теперь она ощущала тепло и силу его руки.

Оказалось, что огромная палата с кружевными окнами и арками галерей — это Дворец Дожей, знаменитое Палаццо Дукале. А собор, сияющий золотом мозаики и украшенный четвёркой коней — главная базилика Сан-Марко, посвящённая небесному покровителю столицы. Между колонной с крылатым львом и скульптурой святого Теодора казнят преступников, и проходить между ними — плохая примета. И что Оспедале делла Пьета находится в двух шагах от главной площади города.

Когда же они оказались над массивной крышей приюта, юноша сделал широкий жест:

— Вот вы и на месте, донна… А, кстати, как имя прекрасной донны? — в голосе звучала неприкрытая насмешка, но это «прекрасная» всё-таки вызвало у неё смущение.

— Диана. Меня зовут Диана.

— Вот вы и на месте, донна Диана!

Они опустились на крышу Оспедале, и она почувствовала там, внутри, своё спящее тело и, подавив искушение сразу же броситься к нему, подняла взгляд:

— А ты? Как тебя зовут?

— Никола. Здесь меня называют Николо ди Каттаро. Ладно, Дианетта миа. Пора прощаться. В следующий раз, когда придёт время расстаться с телом — забей в изголовье нож. Любой. Помогает, проверено. И вернуться легче, и охраняет — никакая инфернальная тварь к телу не подберётся.

Они стояли друг напротив друга, всё ещё не двигаясь с места, и Диана поймала себя на мысли, что ей нравится находиться с ним вот так, рядом… Но тело настойчиво звало, нарастало беспокойство, сопротивляться которому становилось всё труднее. Снова взглянула на парня, волна благодарности захлестнула её, и, неожиданно для себя, она бросилась к нему на шею и крепко обняла, чего никогда бы не позволила себе в обычной, «нормальной» жизни, и ощутила его руки на своих плечах.

— Спасибо тебе, Николо. Ты снова меня спас!

— Да ладно, ерунда… — его объятия разжались не сразу.

Диана оглядела себя и с удивлением увидела позабытый стебель небесного зверобоя, заправленный за пояс платья, всё такой же свежий и яркий.

— Постой! Дай руку! — сказала она, и парень с усмешкой протянул ей правую ладонь, словно площадной гадалке.

Диана накрутила гибкий стебель вокруг его запястья, нашептала оберегающий заговор, выученный от бабушки, и завязала хитрым узлом. Кажется, его это удивило.

— Вот. Теперь у тебя есть мой оберег. И если будет нужна помощь, ты меня позови, и я услышу. И приду. В духе, конечно, — смутившись, произнесла она.

— Хорошо, Диана из приюта. Может, доведётся встретиться и по-настоящему, в теле, — он широко улыбнулся и растаял, а её понесло вниз, и последней мыслью было то, что она так и не рассмотрела его лица, а следующее, что она ощутила, была резкая боль в ноге.

Над ней склонилось испуганное лицо сестры Антонии, а приходящий в редких случаях к больным в приют мессер Людовико Сандарини прикладывал раскалённую докрасна иглу к её пятке. Диана охнула и села. Почувствовала слабость, головокружение и боль и снова откинулась на подушку.

— А я говорил, что старинные средства порой самые надёжные! — мессер Людовико довольно обвёл глазами собравшихся возле больничной кровати монахинь.

На лицах сестры Катерины и сестры Антонии читалось облегчение. Сестра Бенедетта, как всегда, не показывала никаких эмоций.

— Дианетта, дитя, тебе лучше?! Как же ты нас напугала, милая! Три дня лежать ни живой ни мёртвой! Слава Всевышнему! — наставница каллиграфии широко перекрестилась. — Мы уже и не знали, что сообщить твоему дяде. А уж как он расспрашивал о тебе! Ожидает! На следующей неделе ты переселяешься в его дом!

Кажется, на эти слова сестра Бенедетта облегчённо вздохнула.

Про этот свой вылет Диана не рассказала никому. Ну, кроме Орсетты, разумеется. Ей выложила всё, даже то, как сама бросилась на шею спасителя. И то, что он тоже из Венеции и зовут его Николо. И что ей очень бы хотелось хоть раз, хоть мельком увидеть его ещё раз. По-настоящему.

А уже в конце следующей седмицы Диана обнималась с подругами, плакала, прощаясь с Орсолой и сестрой Катериной, собирала немногочисленные вещи — немного одежды и вышитые ею же на уроках рукоделия пару рубашек и скатерть.

Вскоре она уже шагала по плиткам венецианской мостовой в сопровождении сухопарого, слегка сутулого человека, бросая косые взгляды на его добродушное лицо, выискивая и находя в его облике мамины черты — разрез глаз, зелёных, такого же оттенка, который унаследовала и она, рисунок губ, немногословность и даже манеру улыбаться. Оспедале делла Пьета скрылся за поворотом.

***

Год 1570, апрель.

Генуэзская торговая галера Сан Витторе вошла в лагуну и неспешно причалила к Рива дельи Скьявони. Немногочисленные пассажиры столпились возле трапа, ожидая своей очереди сойти на торговую пристань, где их уже поджидал чиновник санитарной службы и портовый писец с переносной конторкой.

После краткого формального осмотра — нет ли на открытых частях тела путешественника подозрительных язв и не выглядит ли тот больным, — писец записывал в книгу имя, происхождение и цель приезда каждого новоприбывшего. После чего тот мог забрать свои уже осмотренные вещи из лодки таможенников и отправляться в город по своим надобностям.

Невысокий неприметный мужчина терпеливо дождался своей очереди и, пройдя обычную процедуру, окинул взглядом широкую набережную, полную нарядных людей, проводящих воскресное утро в приятной праздности. На мгновение его лицо исказила ненависть, но лишь на мгновение. Он прибыл сюда, чтобы выполнить заказ очень влиятельных людей, согласных платить полную и весьма немалую цену за его услуги. А заодно — посчитаться с этим городом. После чего он отправится на заслуженный покой, наслаждаться мирной и роскошной жизнью. Сможет себе позволить.

Предстояло найти подходящего исполнителя технической, ремесленной части его задания. В огромном городе с массой мастерских ювелиров, литейщиков и граверов хоть один такой человек да найдется, в этом он не сомневался.

Он еще раз обвел взглядом каменную набережную со шныряющими меж толпой разносчиками уличной еды. Взглянул на торговцев мелкой галантереей, на гондолы, ожидающие путников, и на корабли, покачивающиеся на якорях. Зло посмотрел на широкую площадь с двумя высокими колоннами, увенчанными скульптурами человека и крылатого льва, и еще на огромное, но кажущееся воздушным строение, окруженное по периметру двумя рядами арочных галерей и широкими островерхими окнами. Усмехнулся и пешком направился вглубь города. Багажа с ним не было.

Если бы кому-нибудь пришло в голову проверить запись о нем в книге прибывших, то он не обнаружил бы ни строчки. А капитан и команда Сан Витторе лишь недоуменно пожали бы плечами. Никто бы даже не вспомнил невзрачного пассажира.

***

Мастерская члена Гильдии Орефичи — золотых дел мастеров, ювелира Джулиано Альфани, район Марчерии. Год 1570.

Медная заготовка, покрытая парой первых слоев эмали, была еще теплой. Сразу три головы — мастера и двух подмастерьев — склонились над ней, чуть было не столкнувшись лбами.

— Я же говорил, что получится! Итого — двумя обжигами меньше! И полировать не надо! Пари за мной! — юноша лет двадцати с убранными в хвост, чтобы не лезли в глаза, темными волосами и возбужденно блестящими светло-карими глазами сиял, словно начищенный серебряный сольдо.

— Посмотрим, посмотрим… Что принесет следующий обжиг. А если цвета поплывут? Как наш синьор Николо тогда будет выворачиваться? — голос Джулиано Альфани, известного ювелира и хозяина мастерской, сочился сарказмом.

Парень взглянул на мастера с высоты своего немалого роста и широко улыбнулся:

— Не поплывут. Рисунок лег идеально, не придраться. И следующий слой не хуже ляжет. Хотите еще одно пари? Это вы проиграли, маэстро. Так что…

— Не скалься. Свои улыбочки оставь девкам с Сисечного моста, глядишь, скидку получишь, — маэстро Альфани ворчал больше для проформы, он и сам был доволен результатом. Предложенная мальчишкой техника показалась ему рисковой, но попробовать стоило. И вот — рисунок смотрится солидно, еще всего один обжиг, и эмалевая пластина готова. А это экономия времени, денег и угля, пожираемого муфельной печью в немалых количествах. Да и во время летней жары в мастерской и без горящей печи будет не продохнуть.

— Если мессере выплатит мне проигранные три сольдо, то и скалиться — и, кстати, я девушкам не скалюсь, а мило улыбаюсь — ради скидки нужды не будет. Начну расточать свое обаяние просто так, чисто ради хорошего настроения и времяпрепровождения. Так что? Ведь мы договорились? Если все получится по-моему — отпускаете в Палермо на полгода? Ну, глупо ведь не воспользоваться такой возможностью! Сальваторе Марроне — непревзойденный мастер филиграни! Да еще и эмальер! Представьте ваши изделия в таких вот оправах! Искуснейшая венецианская эмаль с лучшей филигранью! А я буду лучшим! Во всяком случае, уж не хуже маэстро Марроне.

Ювелир глубоко вздохнул. Принесли же черти этого сицилийского орефиче* (ювелира) прямо к нему в мастерскую, по договору с Гильдией. Что и говорить, мастером тот был отличным, и сам Джулиано подсмотрел у него пару полезных трюков. И проблем с сотрудничеством в изготовлении реликвария для частицы мощей самого Николая Мирликийского, дара семейства Контарини храму Сан-Сальвадор, не возникло. И выгоду от этого заказа получили все.

Но вот задурил же тот голову его лучшему подмастерью! У парня и так амбиции через край лезут, воображает себя невесть кем. Так и сицилиец подлил масла в огонь, начав расхваливать талант его ученика, теперь работающего в мастерской за плату. Вполне щедрую, между прочим, для его-то возраста и опыта. И это дурацкое предложение — за каких-то полгода выучить Николо тонкостям перегородчатой эмали и филиграни. И по сравнению с другими желающими освоить секреты этого искусства — всего за треть цены. А дурень уши развесил. И какая сила дернула его, опытного мастера, заключить с мальчишкой пари…

Он нахмурился.

— Еще один обжиг. Соглашусь, если изделие будет идеальным, черты лица святой Магдалины не поплывут и не потемнеют. Если же нет…

— Готовьте обещанные семь недостающих мне дукатов, мессере! Не пожалеете, вернутся вам вдвойне! — Николо, мурлыкая себе под нос, направился к верстаку заканчивать гравировку на золотом браслете, заказанном купцом, торговавшим шелком на Риальто, для «предмета страсти», как он напыщенно называл смазливую вдову портного.

Маэстро Джулиано Альфани лишь покачал головой и перекрестился на изображение святого Элигия, покровителя всех честных мастеров ювелирного искусства, написанное еще его дедом. Он ни дня не пожалел, что выпросил у посредственного ювелира из маленького провинциального Котора сына, разглядев талант у тогда еще одиннадцатилетнего Николо, чтобы обучить мальчика благородному ремеслу в столице Венецианской республики. Но талант талантом, а упрямства и самоуверенности в ученике оказалось с лихвой. До сих пор, когда разозлится, требует называть себя Николой Ковачевичем вместо нормального Николо ди Каттаро* (Никола из Котора) — язык сломаешь об их скъявонские* (славянские) фамилии.

А чего стоят его, слава богу, редкие выпадения из реальности — когда спит, словно мертвый, целый день, буди не буди… Первый раз он успел перепугать всех, включая супругу маэстро. К счастью, случалось такое редко, сам мальчишка страшно стеснялся происходящего, так что в конце концов все привыкли. Вот и совсем недавно, во время великого поста, проспал, сукин сын, целый день. Пробудился — и снова впал в чудную летаргию. К счастью, тогда обошлось без срочных заказов.

Была у его ученика и еще одна странность. Впрочем, странность эта обычно шла на руку мастерской и делу. Если тот брался за изделие с удовольствием и хорошим настроением — продавалось оно по самой высокой цене, не успев и дня полежать на витрине. А вот если он был на что-то зол… К счастью, Николо любил свою работу, и чем сложнее было задание, тем с большим воодушевлением он за него брался. Некоторые покупатели на полном серьезе утверждали, что его изделия приносят удачу.

А как быстро он учился, схватывая на лету тонкости искусства! А портреты! Набрасывает за десяток минут — и схожесть невероятная! Лишаться такого подмастерья на целых полгода не хотелось. К тому же, признавался себе Джулиано, его злило, что сопляк, пусть всего на полгода, но променяет его благородное искусство эмалевой живописи, выученное мастером в Лиможе, на варварское уменье, перенятое у восточных мастеров. «Ну что ж… пусть будет филигрань и перегородчатая эмаль… Но по возвращении мальчишке придется изрядно попотеть, чтобы возместить его вложения и долгое отсутствие в мастерской».

***

Семью месяцами позднее. Венецианская торговая галера, близ мыса Санта-Мария-ди-Леука, побережье Апулии.

— Еще пару дней, и если ветер и Бог будут к нам милостивы, причалим в Бари, а там уже безопасно. И без остановок — до Венеции.

Капитан Зорзи Бембо осматривал береговую линию, и весь его вид демонстрировал, как горячо он желает избавиться от навязчивого собеседника — насмерть перепуганного рассказами о пиратах, промышляющих в этих водах, торговца тканью Бартоломео Сантори. Купца, вложившего свой капитал в партию шелка и успешно продавшего его в Палермо и горячо желающего поскорее довезти выручку до дома.

Ранним апрельским утром, возвращаясь с полугодового обучения, Никола Ковачевич, подмастерье известного столичного ювелира, наблюдал за их беседой, в очередной раз восхитившись капитаном — это ж надо иметь такое терпение! Облокотившись на борт, он щурился, глядя на восходящее солнце, и лениво размышлял, не стоило ли всё-таки принять предложение маэстро Сальваторе, да и остаться в Палермо. И звание мастера, как и членство в местной гильдии, были бы обеспечены. И племянница его… ничего так, симпатичная. Но долг перед маэстро Джулиано… Да и если копнуть поглубже, не лежит у него сердце ни к Палермо, ни к племяннице мастера. Так что решение вернуться он принял правильно, и нечего жалеть.

Он тяжело вздохнул, ибо получить вожделенный статус золотых дел мастера ему, выходцу из Стато да Мар, заморских владений, в Светлейшей столице было затруднительно. Как-никак, не в кожевники метит. Но зато это было вызовом, заслуживающим трудов и усилий. Успешный ювелир в Венеции — это не то же самое, что и «успешный золотых дел мастер» в Палермо, а уж тем более в родном Которе. Он похлопал по почти пустой поясной сумке, главной ценностью внутри которой было рекомендательное письмо мессера Сальваторе Марроне о блестяще освоенном ремесле. В Венеции, правда, эти рекомендации не стоили и ломаного гроссо* (серебряная монета, равная 2,5 сольди), но всё же могли открыть кое-какие двери.

Капитан, избавившись наконец от назойливого купца, подошел к нему.

— Эй, которанин, скажи, тебе доводилось стрелять из аркебузы?

Этот вопрос застал Николу врасплох.

— Нет, синьор. Я ювелир, а не наемник.

— Жаль. Научись. Как ты, к дьяволу, работаешь с золотом, если не владеешь оружием?! А могло бы быть кстати… не дай Бог, конечно. Ну, драться-то хоть дрался? — с сожалением оглядывая высокую фигуру Николы, спросил он.

— Драться приходилось, — вспомнились частые потасовки с подмастерьями литейщиков и живописцев, он криво усмехнулся, а потом нахмурился. — А к чему эти вопросы, капитан?

— Ни к чему особенному. Так, на всякий случай. Не нравится мне истерика этого торгаша. Накличет еще беду, — он мелко перекрестился и отправился к клюющим носом наемникам, охраняющим груз, затем спустился к гребцам.

Капитан вызывал у Николы симпатию, почти восхищение. Этот мужчина лет сорока внешне почти не отличался от рядовых моряков, но пользовался беспрекословным авторитетом. Всегда сдержанный, немногословный и неизменно любезный. И, в отличие от всякой тщеславной шушары вроде того мелкого купчишки, никогда не демонстрировал своего превосходства, ровно разговаривая как с ним, подмастерьем, так и с известным венецианским нотариусом по имени Томмазо Брагадин, занявшим лучшую каюту на галере.

Никола примостился на палубе, в тени между двумя закрепленными бочонками с вином, и закрыл глаза, подложив под голову дублет* (верхняя одежда, куртка) и укрывшись плащом.

Апрель выдался солнечным и ветреным, и почти всё плавание он дремал, стараясь выспаться с запасом, прекрасно зная, что ожидает по возвращении — маэстро Джулиано будет подгонять его с работой, словно грузового осла.

Разбудили его звуки молитвы. Корабельный капеллан громко и распевно прочитал «Ин номине Патрис», а затем перешел на «Патер ностер». Никола подумал, что проспал аж до вечерни, однако солнце еще висело на востоке, гребцы орудовали веслами особо слаженно, матросы и охранники толпились вдоль правого борта, напряженно вглядываясь вдаль. Он вскочил на ноги и подошел к ним.

На горизонте двумя треугольниками белели паруса небольших судов, ходко приближающихся к их галере. Выглядели кораблики безобидно и даже романтично, но напряженные лица команды рассеивали это впечатление.

— Святой Марко, берберские фусты! Идут под флагами осман… Не уйдем! — сказав это, стоящий рядом моряк злобно выругался, помянув и Пречистую Деву, и Иосифа, и всех святых.

Зорзи Бембо бросил злой взгляд в сторону превратившегося в уши купца, пробормотал что-то вроде «Накаркал, кретин…» и гаркнул:

— Спустить парус и развернуться кормой к берегу! Открыть амбразуры носовых пушек и все к оружию!

Галера, нагруженная товаром пшеницы, поворачивалась тяжело и неуклюже, стремясь подставить приближающимся суденышкам лоб, вооруженный четырьмя бронзовыми орудиями. Канониры разжигали факелы. В руку Николы кто-то вложил рукоятку, видимо трофейного ятагана. Даже немолодой, всегда выглядящий несколько напыщенно пожилой нотариус, прихрамывая, выбрался из своей каюты, опираясь на эфес массивной шпаги.

— Это пираты?! Синьоры, я требую что-то предпринять! Все мои сбережения здесь со мной! И если что… Я пропал, я разорюсь!!! Я заплатил сполна за этот путь! За безопасность! — голос Бартоломео Сантори резанул сосредоточенную тишину.

Капитан сплюнул, бросил презрительный взгляд на купца, но сдержался и ответил:

— Две фусты… Отобьемся!

Косые паруса приблизились настолько, что до ушей стал доноситься бой барабана и выкрики на арабском.

— Приготовиться к бою! — голос Зорзи перекрыл все звуки.

— Капитан, сзади! — в раздавшемся вопле послышалась паника, и все разом повернули головы.

Из-за выступа скалы к галере бесшумно приближалось третье судно. На сей раз выругался уже капитан. Сантори обвел мутным взглядом замершую перед схваткой команду и заголосил.

— Выкуп! Надо предложить и заплатить им выкуп! Иначе всем конец! Я слышал, что они делают с людьми, — он схватил за рукав Зорзи Бембо, стараясь заглянуть капитану в лицо.

Тот вновь ругнулся и оттолкнул купца.

— Пали!

Грохнули бронзовые пушки, одна фуста покачнулась, парус дрогнул и скривился — ядро угодило точно в гущу толпящейся на борту команды.

Никола словно во сне, словно в ночной битве на небесном поле, наблюдал, как берберские корабли расходятся, обступая галеру с обоих бортов, как в дерево вцепляются крюки, как к их корме подходит третья фуста и как бородатые, до черноты загорелые мужчины, одетые в широкие шальвары и безрукавки, запрыгивают на борт.

Он дрался вместе со всеми, сбивая в кровь кулаки, сразу потеряв в кутерьме почти бесполезный ятаган, орудовать которым не умел. Он бил и пинал, чудом уворачиваясь от ударов сабель, пока здоровенный бородатый мужик не оскалился и со всей дури не двинул его по голове тупым концом копья. Мир покачнулся, а когда способность соображать вернулась — всё уже было кончено. Он сидел на палубе среди разоруженных матросов, в окружении смуглых людей с кривыми саблями в руках. С кормы доносился визг престарелой паломницы, плывшей в Бари на поклон к мощам святого Николая, а двое пиратов деловито отделяли из пленников богато одетых пассажиров, чтобы получить за них выкуп. Оставшихся мужчин, включая и его, переправили на одно из судов, подгоняя пинками и тычками, подавляя малейшие попытки к сопротивлению. Команды действовали слаженно, и большая часть груза уже перекочевала на пиратские корабли.

Наконец, вычистив из трюмов и кают всё, представляющее мало-мальскую ценность, фусты отчалили от галеры, беспомощно покачивающейся на волнах и дымящей сперва белым едким дымом, а потом занявшейся яркими языками пламени.

Команда потрясенно, словно за смертью близкого, наблюдала за агонией корабля.

В сопровождении двух слуг — огромного бородача, в котором Никола узнал ударившего и оглушившего его человека, и переводчика, явно европейца, — к ним приблизился невысокий тип, одеждой и осанкой резко отличающийся от массы пиратов. Шелковая, искусно вышитая по вороту туника, синие шелковые же шальвары, опоясанные кожаным поясом с заткнутым за него стволом пистоля с одной и крепящимся ятаганом в ножнах с другой стороны, добротные сапоги, на голове небрежно повязанная куфия. И рыжая окладистая борода.

Он щелкнул пальцами, и сопровождавший его невзрачный европеец вышел и встал перед шеренгой пленников. Рыжебородый заговорил, и переводчик повторил его слова на прекрасном итальянском с небольшим греческим акцентом:

— Я капитан Ильяс Фратези. Ваша команда нанесла ущерб одному моему судну и убила моего офицера. А за такое придется заплатить вам всем. Или… Я понимаю, что все вы здесь люди подневольные. Меня интересует капитан, отдавший команду стрелять. Где он?

Пленники стояли молча, не поднимая взглядов, старательно разглядывая доски палубы.

Никола подавил желание оглянуться на Зорзи Бембо, сжимающего раненую руку у него за спиной.

— Ты! — пиратский предводитель упер палец в худого матроса. — Имя, должность. И где твой капитан?

— Матрос я. Джованни Зано. Погиб капитан. Ваши его во время абордажа того… порешили.

— Ты?

— Гребец… не знаю. Нет его тут, а я греб и, видать, ничего не видел.

— Ты? — палец уперся в старого седоусого моряка.

Тот поднял взгляд слезящихся прозрачных глаз, откашлялся и смачно харкнул, попав желтой слюной на тунику пирата. Тот вытащил вышитый платок из рукава и вытер плевок, не изменившись в лице. Огромный бородач выдернул старика из рядов пленников, подтащил к краю борта, вытащил из-за пояса нож и полоснул им матроса по горлу, направив брызнувшую кровь в морские волны. И сделал это так буднично и сосредоточенно-повседневно, что у Николы волосы на голове зашевелились, а к горлу подкатил липкий ком.

Подождав, когда булькающие звуки и судороги умирающего тела стихнут, палач так же невозмутимо перевалил его за борт, вытер о доски измазанные кровью пальцы и снова приблизился к своему господину. Тот обводил взглядом ряды пленных матросов, и Никола вдруг понял, что перед ним не араб и не турок, а, судя по чертам лица, перешедший в османскую веру христианин — не то из Фракии, не то из Албании. Его взгляд на секунду пересекся со взглядом ренегата.

— Ты! — к нему тут же подошел бородач, оказавшийся на полголовы выше и почти вдвое шире в плечах, запустил ладонь в его волосы и поднял голову, заставляя глядеть в глаза капитана пиратов.

— Я путник… Подмастерье… Капитан погиб… — от стука сердца он не слышал своего голоса, показавшегося сдавленным и прерывистым.

Палач усмехнулся и похлопал его по щеке, затем сам, без команды, схватил за шиворот купца, стоящего подле Николы, и вытер нож о его рубашку.

— Не я! Н-не капитан я! Я купец!!! Я выкуп заплачу! — почти завизжал тот. Бородач нагнулся, дохнув ему почти в самое лицо, Бартоломео Сантори дернулся. — Да не я же! Тут он, он капитан!

— Заткнись, гад! — кто-то из задних рядов двинулся к торговцу, но был остановлен товарищами. Палач оторвался от купца и задумчиво уставился в сторону говорившего, а Сантори продолжил.

— Вот же он, капитан-то! За нами стоит, Зорзи Бембо зовут. Вот он!!! Вот!!!

Николу передернуло от злости и отвращения. Подчиняясь импульсу, не раздумывая о последствиях, он отклонился в сторону и что есть силы ударил Бартоломео Сантори по губам, только бы заткнуть, заставить молчать, не слышать. Что-то хрустнуло, визжащая речь купца сменилась подвываниями.

Его вместе с Зорзи Бембо вытащили из толпы подбежавшие берберские матросы. Ильяс Фратези сказал пару слов на арабском, капитана разложили на палубе, и бородатый палач деловито и сноровисто пресек сухожилия на его ногах и здоровой руке. Зорзи Бембо изогнулся от боли, но не издал ни звука. Предводитель берберов махнул платком, и двое пиратов бросили венецианца в волны за борт фусты. Николу подтащили к ограде, и он, задохнувшись от ужаса, приготовился к смерти. Но, заставив досмотреть до конца на судорожные попытки капитана выгрести к, казалось бы, такому близкому берегу, его снова отвели на середину палубы и сдернули рубашку. Опять заговорил капитан берберов, и его слова подхватил переводчик:

— Поскольку я человек деловой, то не желаю терять товар. Но оставить твой поступок без наказания не могу. Поэтому даю шанс и тебе, и себе. Если ты выдержишь до завтрашнего дня и сможешь подняться на ноги, я подарю тебе жизнь. Если нет… Посмотрим. Всем остальным советую хорошо подумать, как вести себя на моем корабле.

Когда его привязывали к мачте, он понял, что его ожидает, и обещал себе, что не будет кричать и молить о пощаде. Постарается.

Первые несколько ударов бича он и молчал. Не из-за попытки сохранить достоинство или силы воли. От шока не мог издать ни звука. Потом кричал, ощущая, как лопается кожа на спине, снова и снова, пока не сорвал голос и не провалился в красное марево боли. А придя в сознание, ощутил себя повисшим на связанных, обнимающих мачту ладонях. И мух, жирных, неизвестно откуда появившихся в апреле, вьющихся вокруг, жужжащих, доводящих до безумия… Обожгла мысль, что еще немного, и его перетянутые веревками руки уже никогда не смогут писать миниатюры и крутить проволоку в филигранные узоры…

Сознание то гасло, то возвращалось вновь, а день растянулся в бесконечность. Ему постоянно то ли снилась, то ли мерещилась вода. Много холодной, чистой воды. Несмотря на свежий ветер, было жарко и сухо — губы, горло, язык казались забитыми мелкой пылью. Ночь принесла прохладу, затем ледяной холод, и его дух начал выскальзывать, отделяться, уноситься всё выше, облетая незнакомый берег, вдоль которого шли три быстроходные фусты, и тогда ему было не больно и не страшно.

Что-то привлекло внимание. На запястье правой руки светилась яркими цветами накрученная веточка зверобоя. Он удивился, что цветок до сих пор на месте. Вспомнил девочку, девушку. Диану. И подумал, как хотел бы хоть раз увидеть ее в обычной жизни, на улицах Венеции, прикоснуться. И что этого, вероятно, уже никогда не произойдет. Сознание резкими толчками то возвращалось во мрак боли, то вылавливало тонкий светящийся силуэт той девушки, о которой он думал не раз и силился представить или нарисовать ее лицо. Дух снова отдалился от бессильно повисшего, трясущегося крупной дрожью тела, и он подумал, что возвращаться, чтобы вновь чувствовать боль, отчаяние, холод и снова боль, нет смысла. И что он может улететь куда хочет, стоит лишь порвать нить.

Он поднялся выше и рванул светящуюся струну. Но тут что-то подхватило его дух, потащило назад, к мачте, а в голове раздалось отчаянное: «Не смей!!!»

Николе показалось, что произошедшее — лишь новая порция бреда, вызванная агонией тела и светлыми воспоминаниями. Он старательно сфокусировал внимание и увидел рядом фантомный силуэт.

Не бред. Она. Снова обнимала его, толкая назад, в мучения, крича и плача, силясь объяснить, что так надо, что он должен бороться за свою жизнь. Он нехотя подчинился, не мог не подчиниться, и очнулся. Он по-прежнему висел, уткнувшись лицом в дерево мачты. Но что-то изменилось. Его обнимали тонкие призрачные руки, и через них в тело вливалась жизнь, а слабость медленно отступала. Стало тепло, и сознание начало уплывать уже не от боли, а от усталости и странного облегчения. Небо на востоке посерело и начало розоветь.

— Возвращайся, пора. Ты очень далеко… — прохрипел он, и светящийся силуэт прижался к нему.

— Только никогда больше не пытайся порвать нить, обещай! — пронеслось в голове.

— Обещаю. И обещаю найти тебя, Диана из приюта. Если вернусь, то найду! — он вновь почувствовал прикосновение тепла и света, потом — вспышка, и она исчезла.

Несколькими часами позже бородатый палач перерезал веревки, и Никола рухнул на доски палубы, хватая ртом воздух. Он взглянул в холодно-насмешливые глаза берберского капитана, и злость с упрямством наполнили его решимостью выжить. Трясясь словно больной падучей, он поднялся на четвереньки, потом, совершив невероятное усилие, шатаясь, выпрямился, с ненавистью глядя в лицо Илиаса Фратези. Тот усмехнулся и трижды ударил ладонью о ладонь, изображая аплодисменты. Ноги подкосились, и Никола снова упал. Капитан с удивлением поглядел на его поджившую за ночь спину, покачал головой и велел напоить и отнести в тень.

Через месяц на невольничьем рынке в Константинополе Никола был продан в гребцы на османский галеас Сулеймание.