Чудовища зелёного края

Глава 1

Он очнулся на грубом ложе из соломы, в срубленной из тёмных плах избе. Сквозь приотворённую дверь струился солнечный свет, ложился на его уже поседевшую бороду, длинные волосы и измождённое лицо, испещрённое морщинами и старыми шрамами. Рядом, кряхтя, возилась старуха — срывала подвязанные к потолку пучки трав, добавляла их в деревянную миску и растирала тяжёлой толкушкой.

— Съешь, — сказала она, протягивая ему чашку с тёмной гущей.

— Что это? — голос у мужчины вышел хриплым, будто проржавевшим.

— Лекарство. Поможет твоему плечу. Только не спрашивай, из чего сделано. Скажу только, что куриный помёт здесь самое безобидное. Три дня ты проспал. Не думала уж, что к жизни вернёшься. Глубоко стрела, зараза, вошла. Как зовут-то тебя?

— Гурий, — ответил раненый, морщась от содержимого плошки.

— Меня Дарёной с детства кличут. А тебя, похоже, сами боги к моему порогу принесли. Мальчонка один, с псом своим, тебя в овраге отыскал. Еле допёрли мы тебя, медведя такого. Здоровый ты вымахал, зараза!

Гурий кивнул, прижимая ладонь к раненому плечу.

— Столько таургов один положил! Я сочла потом — семь тел в овраге осталось. Давно они здесь, на севере, не появлялись. А теперь, видать, и до нас война добралась.

Дарёна помолчала, поправила сползший платок.

— Только непонятно мне, мил человек. Дремонахов я повидала на своём веку. Ты уж меня прости, но не похож ты на того, кем прикидываешься.

Гурий, переборов боль и тяжесть в теле, поднялся на ноги. Знахарка потянулась, чтобы удержать его, но он уже отстранил её лёгким движением, пересёк избу и вышел на крыльцо, стоя в одной поношенной рубахе, едва прикрывавшей колени.

Перед ним открылось обширное поле. Ветер гулял по нему вольным зверем, клоня к земле высокие травы. Зелёное море колыхалось от края до края, и в этом живом, дышащем просторе мирно паслось козье стадо, рассыпавшись по склону блёклыми серыми и белыми пятнами. Позади хибары, где жила старуха, вставали стеною гигантские ели, сосны и пихты. Тёмные, в мшистых бородах, они уходили макушками прямо в низкое небо, и на их фоне убогая лачуга казалась вовсе не домом, а случайно брошенным наземь грибом. По поляне, рядом с козами, носился рыжий мальчонка. Следом за ним, высунув розовый язык, бежала чёрная косматая собака. Мальчик бросал ей корягу, та с радостным, заливчатым лаем мчалась её приносить. Чуть поодаль паслась тощая гнедая лошадь, с облезлым поводом, намотанным на тонкую берёзку. Она не обращала внимания ни на коз, ни на мальчишку, ни на собаку. Только временами поднимала морду, принюхивалась к ветру, что тянул с поля запахом козьего молока и далёкой грозы.

— Как ты одна здесь выживаешь, бабка? Откуда вообще в этих дебрях взялась? Или ты колдунья какая?

— Сам-то не сильно моложе меня! Усы одни, как смоль, остались, — огрызнулась старуха, но ответила. — Заболела я два лета назад, да и в лес ушла, помирать. Ауки меня спасли. Я их боялась сначала, думала, они только то и делают, что народ с лесной тропинки сбивают, так эти меня листвой укрывали, ягодами с орехами кормили. Когда хворь прошла, решила назад в деревню не возвращаться. Только коз своих перегнала. Нашенские чуть в обморок не попадали, увидев меня живёхонькую. Видел бы ты их рожи. Ну их, ту деревню. Ауки мне со временем и избушку здешнюю поправили, и загон для коз смастерили. Добрые они, сердцем чистые. Не то что люди порой.

— Редкая удача, — тихо отозвался Гурий, всё ещё глядя вдаль. — Добрый лес. Ауки ныне почти не показываются. Повезло тебе, Дарёна

— Повезло, не спорю, — кивнула старуха. — Мальчик-то, что тебя нашёл, с той стороны леса, из деревни. Ко мне порой наведывается. Мать ему лошадь запряжёт, гостинцы пошлёт — так и перебиваюсь.

Гурий усмехнулся в бороду. Тёплый ветер приятно перебирал серые пряди волос. Отовсюду доносились разные звуки: щебетали птицы, стрекотали кузнечики, иногда мекали козы. Было спокойно. Когда последний раз он чувствовал подобное? Наверное, в детстве.

— Но ты мне всё-таки скажи, где дремонах так топором воевать научился? — нарушила идиллию Дарёна. Голос у неё был спокойный, но в глазах затаился лукавый огонёк. — Я ж ваше племя знаю. К нам в деревню тоже, бывало, захаживали. Все в чёрных плащах, с дубовым листом на застёжке. Так они бельмо с глаз убрать могли, роды принять и у людей, и у коров. Дрекаваков из чащи уводили, чтоб людям добрым спокойно спалось по ночам. Неужто плащ-то чужой? А я ведь тебе его заштопала, пока ты в отключке был.

Гурий не ответил. Только желваки заходили на скулах.

— А топор мой куда дела? — задал вопрос Гурий, не отводя взгляда с летнего пейзажа.

— Да там он, под стол убрала.

Он вернулся в избу, молча облачился в шаровары, сапоги, подвязал пояс, продев в него топор. Малейшее движение правой руки отдавало острой болью, поэтому управляться приходилось в большинстве своём левой. Напоследок накинул плащ, глубоко натянув капюшон на голову.

— Я ухожу. Спасибо за помощь, — поспешно бросил Гурий.

— Подожди, как уходишь? — Дарёна проворно засеменила следом, ухватив его за рукав. — Рана ещё не зажила! Вот так вот и окочуришься в какой-нибудь канаве. Да стой ты! Слушай, когда с тобой разговаривают! Ничего не забыл? А это?

Она сунула руку в складки одежды и вытащила увесистый, приятно звенящий мешочек.

— Обокрасть меня решила, бабка? Возвращай немедля.

— Не обокрала, а взяла то, что что мне причитается, — твёрдо парировала Дарёна и швырнув кошель ему в ладонь. — За лечение. Знаешь, сколько ушло мёда на твои примочки? За нитки, которыми я твою одежду заштопала. И за потраченное время. Не серчай. Тебе ведь лошадь нужна, правда? Ты мальчонку-то проводи до деревни. А там Тихомира найдёшь, скажешь, что от меня. Он тебе в половину цены свою лучшую лошадь отдаст! И мне спокойнее будет, и тебя никто не обидит.

Гурий молча смотрел ей в глаза. Тёмные, умные, не мигающие, словно у старой вороны. Затем перевёл взгляд на мальчишку. Тот радостно пытался оседлать упрямого белого козла — и в очередной раз шлёпался наземь.

— С чего ты взяла, что мне можно доверить дитя? — голос Гурия прозвучал глухо из-под капюшона.

— А ты кошелёк не силой взял. Мог топориком махнуть — и нет меня. Мог и мальчика пришибить, коня его забрать. А ты — нет. — Она ловко вывернула рукав, обнажив короткий, тускло блеснувший кинжал. — Я тоже не промах. Всякий человек попасться может.

Гурий окинул взглядом лес, его тёмные стволы, нависшие ветви, узкую тропу, уходящую вглубь.

— Хорошо. Я согласен. Сколько нам ехать?

— Дня два неспешным шагом.

— Долго.

— В любом случае ты уже согласился, — усмехнулась Дарёна и, сложив ладони рупором, крикнула в сторону поля. — Эй, Велимир! Подь сюды!

Паренёк резко обернулся на крик. Недолго думая, он побежал прямо к ним. Козы пугливо расступались перед ним, шарахались в стороны. А может, и не его боялись козочки, а чёрную собаку, что бежала рядом.

— Это Гурий, — сказала Дарена. — Он проводит тебя до деревни. Ты знаешь лес как свои пять пальцев, верю, но мне будет спокойнее, если дремонах тебя проводит. Гурий, это Велимир. Ему двенадцать лет.

— О-о-х, — протянул Велимир, осматривая Гурия с головы до ног. — У тебя лицо бывалое. Такие истории знают. Расскажешь дорогой парочку?

— Истории, мальчик, не рассказывают. Их проживают.

В тишине вдруг отчётливо послышалось, как где-то в глубине леса хрустнула ветка. Не от ветра. Не от зверя. Тот, кто стоял там, даже не думал прятаться, он просто слушал. И ждал.

— Запрягай лошадь, — бросил Гурий. — Времени у нас меньше, чем кажется.

Велимир разинул рот, чтобы спросить, о чём это он, но встретился с глазами Гурия и позабыл все слова. В них было то, чего мальчишка пока не знал: холодная собранность хищника перед прыжком.

Велимир сглотнул и побежал к коновязи.

А Дарёна, глядя ему вслед, прошептала три слова: «Ступайте с миром». Старый дом за её спиной скрипнул, будто согласно кивнул.

Глава 2

Собака осторожно переставляла лапы по редкой лесной траве, скрываясь среди высоких стволов деревьев. Пса вёл его нос так, что телу оставалось лишь поспевать за петляющей мордой. Следом неспеша шагала кобыла. Гурий, усадив мальчика перед собой, держал поводья, и хмурился от солнечных лучей, что пробивались сквозь прорехи в ветвях.

Велимир, напротив, лучился.

— ... про День и Ночь, про Мать Сыру Землю, про Зарю-Заряницу, про Жар-птицу, — перечислят он свои любимые истории. — Мама мне в детстве их часто рассказывала.

— И какая твоя любимая? — спросил Гурий больше ради приличия, чем из любопытства.

— Про Вольгу Святославовича, конечно! — Велимир аж подпрыгнул в седле. — Говорят, он умел превращаться в горностая, пробираться в лагерь врагов и разгрызать им тетивы лук. А в бою оборачивался волком, перекусывал горло лошадям. А однажды вообще превратил всю свою дружину в муравьёв! Те забрались на стены осаждаемого города, и там Вольга вернул им человеческий облик.

Мальчишка разразился громким, заливчатым смехом. Гурий дождался, когда смех утихнет, и сказал негромко:

— Говорят, что кур доят.

— Это всё правда! — горячо возразил Велимир, даже обиделся.

— Разумеется. — Гурий криво усмехнулся. — Что ещё тебе бабушка надвое сказала?

— Не бабушка, а мама. — Мальчик надул губы. — Ты совсем меня не слушаешь, дрилмо... деревомо...

— Дремонах? — перебил Гурий.

— Точно. Так тебя баба Дарёна назвала. А что это значит?

— Спросишь у мамы, как приедем.

— Расскажи сейчас.

— Из меня рассказчик не из лучших, мальчик.

— Ну и что? — Велимир дёрнул плечом. — Важна сама история. Ты, главное, начинай.

Гурий вздохнул. Почесал задумчиво бороду и начал неохотно:

— Что ж, дремонахи... что-то вроде чародеев. Колдунов. Знахарей. Волшебников, если хочешь.

— Что, в остроконечных шляпах? — тут же вставил мальчишка. — С большими посохами?

— Не перебивай. Нет. — Гурий откашлялся. — Дремонахами их окрестили люди из-за чёрного одеяния. Живут они далеко на севере. Иногда странствуют, помогают селянам и разным чудовищам. Вот, кажется, и всё.

— Как всё? — Велимир даже рот раскрыл от изумления. — Где на севере? Чем помогают? Зачем помогают?

— Слишком много вопросов, мальчик. — Гурий помрачнел. — Где их дом, не скажу. Тайна всё-таки. А помогают чем смогут. Зачем? — Он помедлил. — Потому что так надо.

— Расскажи поподробнее, — не унимался Велимир. — С деталями.

— Предлагаю лучше в игру сыграть. В молчанку.

— Нет. — Мальчик замотал головой. — Если не хочешь рассказывать, давай сыграем в другую.

— Когда я был ребёнком, — Гурий бросил взгляд на мальчишку, и в его глазах мелькнуло что-то далёкое, почти печальное, — мой отец играл со мной в одну игру. Называлась она «Лишнее слово — лишний зуб». Правила простые: сказал глупость — готовься, что на один зуб во рту станет меньше. Отец был человеком суровым, но справедливым. За одно слово — зуб. За два — два. Быстро научился думать, прежде чем открывать рот.

Велимир невольно прикусил губу и прикрыл рот ладонью.

— А много ты зубов... того? — спросил он осторожно.

— Достаточно, — усмехнулся Гурий. — С тех пор молочные у меня кончились быстро. Зато коренные выросли крепкими. Так что, хочешь попробовать? Правила те же.

Угроза подействовала. Велимир обиженно замолчал, насупился, отвернулся и решил, кажется, не разговаривать с Гурием до самого конца пути.

Лошадь фыркала, недовольная холмистой дорогой, то и дело спотыкалась о корни. Пёс иногда возвращалась назад, чтобы проверить, куда подевались его спутники: бежал рядом, глядя снизу вверх, и снова убегал вперёд, исчезая в папоротниках.

Они пересекли ручей по старому деревянному мостику. Вода под досками темнела, пахла тиной и чем-то холодным, глубоким. Остановились напоить кобылу: та жадно пила, вытянув шею, и кончик её хвоста чуть подрагивал от удовольствия.

Свернули на тоненькую тропинку, едва заметную в траве. И тут на дорогу высыпали они.

Зелёные человечки с большими, раздутыми животами толпились прямо среди тропы, целая ватага. Завидев пришельцев, они радостно загудели, заспешили навстречу, и гул их был похож на жужжание огромного шмелиного роя: «Ау... Ау...»

— Тише, карапузы, расступись, — негромко бросил Гурий, придерживая лошадь. — Не то затопчем. Никогда столько аук в одном месте не видел.

Но ауки не расступались. Напротив, они окружили лошадь плотным живым кольцом и принялись тянуть руки вверх, к Велимиру. Один из них, самый маленький, с пузом, похожим на спелую дыню, подпрыгнул и ухватился за стремя.

— Чего им надо? — спросил Велимир, забыв о своей обиде.

Гурий прислушался. Гул аук складывался в слова, если вслушаться хорошенько:

— Ау... упало... ау... потеряли... ау... помоги...

— Они что-то потеряли, — перевёл Гурий. — Кажется, свой горшок с кашей.

Велимир тут же оживился, сполз с лошади и присел на корточки перед ауками.

— Куда упало? Где искать? Показывайте!

Самый маленький аук, тот, что хватался за стремя, схватил мальчика за палец и потащил за собой. Остальные расступились, загудели одобрительно: «Ау! Ау! Добрый!», но сами ни шагу не сделали дальше. Только тыкали пухлыми пальцами куда-то вверх, в сторону высокой старой сосны.

Гурий подъехал ближе, прищурился.

— Ах вот оно что, — протянул он. — Горшок-то у них не просто упал. Вороны утащили.

На самой верхушке сосны, в развилке толстых сучьев, чернело огромное воронье гнездо — из прутьев, мха и всего, что плохо лежит. А в гнезде, поблёскивая на солнце глиняным боком, сиротливо белел тот самый горшок. Крышка съехала набок, и вокруг неё суетились два ворона — сердито каркали, хлопали крыльями, никак не хотели уступать добычу.

Велимир задрал голову.

— И как мы его достанем? Сосна высокая.

— А никак, — пожал плечами Гурий. — Ауки сами не полезут — боятся. Вороны для них страшнее любого зверя. Они вообще народ неконфликтный. Если враг сильнее, они не дерутся, не спорят, а сразу зовут на помощь. Или плачут. Или просто уходят и долго грустят.

— Так ты поможешь? — спросил Велимир.

— А я-то тут причём? — Гурий скрестил руки на груди. — Вороны меня тоже особо не жалуют. Да и сосна тонковата, мой вес не выдержит.

Мальчишка посмотрел на него, потом на сосну, потом на аук. Те стояли кучкой, прижавшись друг к другу, глядели на гнездо с большим ужасом. Самый маленький аук всхлипнул и вытер нос пухлым кулачком.

— Я полезу, — сказал Велимир твёрдо.

Гурий поднял бровь.

— Ты?

— А что такого? Я по деревьям лазать умею. Мы в деревне каждое лето на деревья к гнёздам лазаем. Правда, за яйцами, — добавил он честно.

Гурий хотел было возразить, но посмотрел в его серьёзные глаза и только махнул рукой.

— Ладно. Но я снизу. Если что, падать будешь не на меня, а на землю.

Велимир фыркнул.

— Не упаду.

— Все так говорят, — буркнул Гурий, но в уголках губ мелькнула едва заметная усмешка.

Велимир подошёл к сосне, обхватил ствол руками, нашёл ногой первую шершавую развилку и полез. Быстро, ловко, по-мальчишечьи.

Ауки замерли. Даже гудеть перестали. Стояли тихо, задрав головы, и смотрели, как маленькая фигурка в серой рубашонке поднимается всё выше и выше.

Гурий тоже не отводил глаз. Стоял под сосной, расставив руки на всякий случай.

Вороны заметили непрошеного гостя. Закаркали зло, тревожно, заметались вокруг гнезда. Один даже спикировал на Велимира, хлопнул крылом по голове, но мальчишка только отмахнулся, прижался к стволу и полез дальше.

— Не бойся! — крикнул снизу Гурий. — Они не тронут, только пугают. У них клюв для семечек, не для мальчиков.

— Сам знаю! — донеслось сверху.

Велимир добрался до развилки, где торчало гнездо. Осторожно перехватился одной рукой, другой нашарил горшок. Вороны орали как резаные, кружили у самого лица, но мальчишка не обращал внимания. Он подцепил горшок за край, вытащил из гнезда и прижал к груди. Тёплый, шершавый, пахнущий птицами и старым мхом.

— Есть! — крикнул он.

— Полегче теперь, — сказал Гурий. — Горшок держи крепко, но руками не выпускай ствол.

Велимир послушался. Спускался медленнее, чем лез, потому что одной рукой приходилось прижимать горшок к животу. Ноги скользили по коре, сердце колотилось где-то у горла. Пройдя две трети пути, он наступил на сухой сук, тот хрустнул и сломался. Мальчишка вскрикнул, повис на руке, болтая ногами в воздухе.

Гурий мгновенно оказался под ним, подставил плечи, придержал, хотя сам же велел падать на землю.

— Не дёргайся, — сказал он жёстко.

Гурий подхватил его, поставил на ноги и тут же отстранился, делая вид, что ничего особенного не случилось.

— Молодец, — буркнул он. — Хотя мог бы и разбиться.

Велимир поставил горшок на пенёк и вытер вспотевший лоб. Крышка съехала ещё сильнее, изнутри пахло мёдом — густым, тёмным, давно засахарившимся.

Ауки тут же окружили горшок, загудели радостно, запрыгали. Самый маленький залез на пенёк, обнял горшок обеими ручонками и принялся гладить его, будто котёнка.

— Мёд? — спросил Велимир, заглядывая внутрь.

— Ага. Цел, — кивнул Гурий. — Немного вытекло, но ничего. Они и такому рады будут.

Самый большой аук, пузатый и степенный, подошёл к Велимиру, низко поклонился и протянул маленький кожаный мешочек.

— Ау, — сказал он важно. — Аууу. Ау.

— Это вам, — перевёл Гурий. — За помощь. И за смелость.

Велимир заглянул в мешочек. Там лежала горсть сухих ягод, пара пёстрых перьев и маленький, гладко отшлифованный камушек с дырочкой посередине.

Мальчик повертел камушек в пальцах, поднёс к глазам, подышал на него и протёр о рубаху. Потом сунул обратно в мешочек вместе с ягодами и перьями, затянул шнурок и спрятал за пазуху.

— Разумно, — кивнул Гурий. — Ты, парень, умнее, чем кажешься.

— Это ты не очень умный, — парировал Велимир без обиды. — Сказал же на землю падать, а сам подставился.

— А я не тебя ловил, — усмехнулся Гурий. — Я горшок ловил. Ты просто прилип заодно.

Они посмотрели друг на друга, и Велимир не выдержал, засмеялся. Гурий тоже усмехнулся, но коротко, по-своему, и сразу отвернулся к лошади.

Ауки расступились, загудели напоследок, и самый маленький, что обнимал горшок, вдруг отлепился, подбежал к Велимиру и обхватил его ногу, прижавшись пухлой щекой к колену. Затем разжал ручки, шмыгнул носом и убежал обратно к горшку.

Велимир немного постоял, глядя на него, а после полез в седло.

— Поехали, — сказал он тихо.

Они отъехали уже довольно далеко, когда Велимир вдруг обернулся и спросил:

— Слушай, а как ты их понимаешь? Ауки ведь только «ау» говорят, а ты переводишь, будто по-нашему.

— Дремонахи многому учатся. Языки зверей, птиц и всякой лесной мелюзги — это первое, чему учат. Вроде грамоты, только полезнее.

— И долго учиться?

— Всю жизнь, — ответил Гурий коротко.

Ауки давно скрылись из виду, но где-то далеко, за поворотом, ещё слышалось их тихое, прощальное «ау». Или это просто ветер шумел в кронах.