Чудовища Гризли-тауна

Введение

Говорят, что дом — это машина для жилья. Возможно… но тогда город — это машина для смерти. И я вам это докажу.

Все началось в субботу. Мы всей семьей отдыхали в мотеле в пригороде Гризли-тауна, когда меня срочно вызвали в мой отдел полиции.

Шеф был мрачен и немногословен:

— Питер, началось Смещение! Люди пропадают бесследно!

Нас перевели на казарменное положение, и родных я больше не видел.

Когда я снова вернулся домой, квартира была пуста. Как будто семьи тут никогда не было. Родные исчезли! И мать, и отец, и брат Сэм. Я был в шоке. Я не знал, что делать.

И таких случаев становилось все больше. Нашему отделу полиции поручили расследовать эти пропажи.

Глава 1. Нечисть Гризли-тауна

На брифинге в понедельник шеф довел до личного состава отделения неприятные новости. В городе завелась нечисть. И стала нападать на горожан. Это все из-за Смещения. Странное объяснение...

Нападающие были разные. Первый тип нечисти у нас прозвали Крекерами. Когда они зажимали голову жертвы в челюстях, слышался звук «крэк», как будто лопался спелый арбуз.

Крекеры были неповоротливы, но вот Лизуны были шустриками — они своими языками залезали глубоко в рот человека и лизали, пили его кровь изнутри.

Скакуны всаживали свои хищные отростки в спину, наскакивая на людей сверху.

Такие данные к нам поступали из Исследовательского института Смита, который смог обобщить имеющийся опыт свидетелей и патологоанатомов.

Но сами твари не попадались в ловушки. Они быстро исчезали, словно испарялись из виду. Смещались в другое измерение, как говорил мне мой напарник Джим. Он был изрядный фантазер и придумывал всякие нелепые объяснения. Но в этом случае, похоже, он был близок к истине. Захваченных чудищ в клетках полиции не было!

...Я провел ладонью по лицу, стирая пот, которого не было. В нашем отделе было холодно, как в морге, хотя за окном стоял июльский зной. Мне кондиционер не помогал. Меня трясло.

Джим сидел напротив, вертел в пальцах незажженную сигарету и смотрел на меня своими белесыми глазами.

— Ты слышал, что я сказал? — переспросил он. — Они не просто исчезают. Они смещаются. Я нарыл в архивах старые дела. Двадцатые годы. Сороковые. Всегда одно и то же. Пропажи, паника, а потом — тишина. Город затягивает раны, и люди забывают.

— Забывают? — усмехнулся я. — Как можно забыть, что твоя семья испарилась?

Джим щелкнул зажигалкой, но так и не поднес огонь к сигарете.

— А ты помнишь, что было в прошлую субботу? До того, как тебя вызвали?

Я открыл рот и… ничего не пришло в голову. Суббота. Дача. Звонок шефа. А до этого? До этого — пустота. Белое пятно. Я попытался вспомнить лицо матери, голос отца, как Сэм дразнил меня за завтраком — и с ужасом понял, что не могу. Картинки были, но они казались чужими, словно я смотрел старый фильм про другого человека.

— Видишь? — тихо сказал Джим. — Они забирают не только тела. Они стирают само существование. Твоя семья была — и вдруг ее не стало, и никто, кроме тебя, не помнит, что они вообще жили. Соседи говорят, что квартира всегда стояла пустой. Твоя начальница в участке — она знает твоего отца? Нет. Для нее ты всегда был сиротой.

Я встал, опрокинув стул. В груди закипала злоба, но страх был сильнее. Я подошел к карте города на стене. Красные булавки отмечали места пропаж — они выстраивались в странный узор. Круги. Спирали. Будто кто-то чертил по асфальту гигантскую воронку.

— Шеф сказал, что это Смещение, — пробормотал я. — Но он не сказал, что мы можем с ним сделать.

— Потому что мы ничего не можем, — Джим наконец-то бросил сигарету в пепельницу. — Мы можем только наблюдать. Исследовательский институт Смита закрылся вчера. Всех ученых — кого нашли мертвыми, кого — просто не нашли. Директор Смит лично пришел ко мне за час до того, как исчезнуть. Он сказал одну вещь.

— Какую?

— Он сказал: «Город — это живой организм. И он голоден».

Я усмехнулся, но в горле пересохло. За окном начало темнеть — стремительно, неестественно, хотя было только три часа дня. Тени от ламп на стенах удлинялись, изгибались, и мне показалось, что одна из них шевельнулась сама по себе.

— Питер, — прошептал Джим. — Не смотри на них.

Но я уже смотрел.

Тень на стене напоминала человеческий силуэт, но с неестественно длинными руками, которые тянулись к моему отражению в стекле. Она не двигалась — она пульсировала. Словно дышала.

Я сделал шаг назад, и в тот же миг свет моргнул. Тень исчезла. На полу остался только мокрый след. Будто кто-то большой и склизкий прополз по линолеуму.

— Лизун? — выдохнул я.

— Нет, — Джим был бледен, как мел. — Это что-то другое. Смотри.

Он указал на карту. Красная булавка, отмечающая мой собственный дом, вдруг начала дымиться. Пластмасса оплавилась, потекла черной каплей, и на ее месте осталась маленькая, идеально круглая дыра.

Где-то в коридоре раздался звук. Знакомый. Хрустящий. «Крэк».

Я схватил табельный револьвер. Джим — свою дубинку, хотя против Крекеров она была бесполезна. Мы вышли в коридор — и увидели его. Существо стояло в конце, прижавшись к стене. Оно было похоже на человека, но слишком худое, с неестественно вывернутой головой. Челюсти его были разинуты так широко, что казалось — сейчас они лопнут, и оттуда полезет еще что-то.

Но вместо того, чтобы напасть, Крекер… заговорил.

Голос был скрежещущий, будто по стеклу провели гвоздем. Но слова я разобрал отчетливо.

— Вы… ищете… семью? — проскрежетало оно.

Я замер. Револьвер дрожал в руке.

— Где они?

Крекер дернул головой — и я услышал, как хрустнули позвонки.

— Они уже здесь. Они — часть города. Как и вы скоро станете.

Оно исчезло. Просто растворилось в воздухе, оставив после себя запах озона и горелой резины.

...Постепенно шок от встречи с нечистью прошел. Мы стояли, переглядываясь. Джим опустился на колени и поднял с пола что-то маленькое, блестящее.

Это был значок. Школьный значок моего брата Сэма. Но надпись на нем была странной: «Средняя школа № 17. Мичиган роуд, 55».

Но школы № 17 в нашем городе не было. Никогда не было.

Я схватил Джима за плечо:

— У тебя машина заправлена?

— Да, полный бак.

— Тогда поехали по адресу с этой булавки. Где-то в городе существует эта школа. Я чувствую.

Джим посмотрел на меня с ужасом. Не потому, что я бредил. А потому, что он знал — я прав.

— Питер, — прошептал он. — Если мы туда поедем… мы можем не вернуться. Город не любит, когда копаются в его прошлом.

— Я не хочу возвращаться, — ответил я. — Я хочу найти свою семью.

Мы вышли в ночь и сели в машину. И поехали по адресу на значке.

Улицы были пусты, но мне казалось, что каждый фонарь провожает нас взглядом.

Глава 2. Школа номер семнадцать

Ночь встретила нас тишиной, но не той, что бывает за городом, — а мертвой, ватной, будто весь мир засунули в вакуумную упаковку. Мы неслись по пустым улицам на раздолбанном «Форде», и единственным лишним звуком было дребезжание отваливающегося глушителя.

— Ты уверен, что нам туда? — спросил Джим, вцепившись в руль побелевшими костяшками. — Может, вернемся, выпьем вискаря и сделаем вид, что Крекер нам просто привиделся?

— Твой вискарь — это паленый самогон из-под полы, — огрызнулся я. — И ты сам слышал эту тварь. Она знает про Сэма.

— Да пошел ты, Питер! — Джим стукнул ладонью по рулю. — Я не для того десять лет в полиции оттрубил, чтобы меня сожрала тварь из параллельной вселенной! У меня жена, ипотека, теща — между прочим, ее я бы с удовольствием скормил этим… этим…

— Лизунам?

— Да хоть Крекерам! Но я хочу жить, понял?

Я промолчал. Он был прав. Мы оба были правы. Но внутри меня горела такая пустота, что страх казался роскошью. Я потерял семью. Хуже того — я терял память о них каждую минуту, и если я не найду ответов, то через месяц забуду даже имя брата.

Мы подъехали к перекрестку, которого на карте не существовало. Фонари здесь не горели, но асфальт светился сам — тусклым, болотным фосфоресцирующим светом. Впереди высилось здание. Огромное, серое, с облупившейся штукатуркой, но окна его горели ровным, неестественно белым светом. Никаких штор, никаких силуэтов. Просто свет. Словно внутри горела люминесцентная лампа в тысячу ватт.

— Школа номер семнадцать, — выдохнул я. — Она существует!

— Она существует в их мире, — возарил Джим. — В нашем её нет, это явно галлюцинация.

— Ты чувствуешь запах? - он опустил стекло и вдохнул ночной воздух.

Я принюхался. Воздух вокруг здания пах озоном, горелой проводкой и… сладковатой тухлятиной. Будто кто-то смешал больничный антисептик с протухшими цветами. От этого запаха тошнило, но он же и притягивал, гипнотизировал, заставлял сделать шаг вперед.

Мы вышли из машины. Я сжимал револьвер, Джим — монтировку, которую всегда возил в багажнике «на всякий случай». Кожа на затылке у меня стянулась, волосы встали дыбом. Мне казалось, что за нами следят из каждого окна, хотя внутри было пусто.

— Давай, — прошептал Джим. — Только быстро. Я хочу убраться отсюда, пока яйца не отвалились от страха.

Мы толкнули тяжелую металлическую дверь. Она открылась без скрипа — неестественно легко, словно была сделана из картона. Внутри нас накрыла тишина. Гробовая, звенящая — я слышал, как бьется мое сердце, и как Джим сглатывает вязкую слюну.

Коридор был длинным, бесконечным, с рядами дверей по бокам. Я увидел, что стены покрывала странная плесень — серая, пульсирующая, словно живая. Она слабо светилась, и именно от нее исходил тот самый больнично-цветочный запах.

Мы зашли в первую классную комнату. И замерли.

Парты здесь стояли не как в обычной школе. Каждое место было устроено как кокон — полупрозрачный пластиковый купол, нависающий над стулом. Оттуда тянулись шланги: одни толстые, гофрированные, другие — тонкие, как вены, по которым что-то переливалось с тихим шипением. Провода оплетали ножки столов, уходили в пол, и на концах этих проводов поблескивали металлические зажимы — вроде тех, что используют в реанимации. Но самые жуткие были шланги с иглами на концах. Они свисали с потолка над каждым сиденьем, нацеленные острием вниз, будто ждали, когда кто-то сядет, чтобы воткнуться в затылок.

— Господи… — прошептал Джим. — Они не учились здесь. Их… подключали к чему-то.

Я подошел к доске. Но это была не доска. Огромный плоский аквариум, вделанный в стену. Внутри него плавала мутная зеленоватая жидкость, и в ней — нечто, напоминающее свернутый эмбрион. Оно медленно пульсировало, и каждый раз, когда оно сжималось, свет в комнате становился чуть ярче.

— Твою мать, — выдохнул я. — Это не школа. Это черт знает что!

Мы пошли дальше. Коридор сворачивал, расширялся, и мы оказались в главном холле. Там не было лестницы — вместо нее зиял круглый провал, уходящий вниз, в абсолютную черноту. Но по краям провала стояли те же парты-коконы, и от них к центру тянулись шланги, словно питали саму бездну.

— Джим, тут сейф! — крикнул я. Обычный металлический шкаф, на фоне всего этого безумия он казался почти родным.

Я рванул дверцу. Сейф был не заперт. Внутри на полек лежала книга. Металлическая. Тяжелая, с листами из тонкого полированного алюминия. Я вытащил ее, открыл наугад — и в тот же миг надо мной развернулась голограмма.

Крекер. Я узнал его по чудовищным челюстям, разведенным в стороны, как у акулы-молота. Он был в три раза больше того, которого мы видели в отделе. Голограмма была настолько детальной, что я видел капли слюны, стекающие по его подбородку. Тварь зашипела, дернулась вперед — я почувствовал, как воздух вокруг сгущается, становится горячим.

— Сдохни! — заорал я и перевернул металлический лист.

Голограмма сменилась. Теперь там было существо, отлитое словно из тусклого серебра, — с длинным чешуйчатым хвостом и кожистыми крыльями, сложенными за спиной. Оно спало, свернувшись в клубок: я видел, как медленно вздымается его брюхо. Из пасти торчал раздвоенный язык, похожий на клинок.

— Живая энциклопедия! — крикнул я Джиму. — Это каталог тварей! Смотри — тут даже крылатые есть!

— Питер! — завопил он в ответ от ямы, и голос его сорвался на визг. — ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ!

Я поднял голову. Воздух в холле начал мерцать, как в жаркий полдень над асфальтом. Из ниоткуда стали появляться силуэты — прозрачные, неустойчивые, но с каждой секундой все более плотные. Они походили на людей, но лица их были неестественно гладкими — без глаз, без ртов, только кожа, натянутая на череп. Они открывали рты — там, где должны были быть губы, зияли черные дыры — и издавали звук, похожий на детский плач, только ускоренный в десять раз.

— БЕЖИМ! — заорал я, прижимая книгу к груди.

Мы рванули к выходу. Шланги на партах зашевелились, словно змеи, потянулись к нам. Провода вспыхнули искрами, одна из игл вонзилась в пол в сантиметре от моей ноги. Существа в холле становились все плотнее, они уже не плавали в воздухе — они топали ногами, хватали друг друга, пытались нас догнать.

Я вылетел в дверь, Джим за мной, с размаху задев плечом за косяк. Мы упали на фосфоресцирующий асфальт, хватая ртами воздух. Я заставил себя обернутся.

Школа дрожала. Стены ее пошли рябью, как поверхность воды от брошенного камня. Крыша просела, окна погасли, и с глухим, утробным стоном здание начало проваливаться сквозь землю. Без треска, без пыли — просто уходило вниз, как тонет корабль, оставляя на месте идеально гладкий бетонный квадрат, словно там никогда ничего не было.

— Мы живы… — просипел Джим. — Мы, мать твою, живы!

— Заткнись, — сказал я, и у меня дрожали руки. — Просто заткнись.

Мы сидели на холодном асфальте, глядя на пустое место, и молчали. В груди колотился страх, смешанный с облегчением, а в руках я сжимал металлическую книгу — единственное доказательство того, что мы не сошли с ума.

***

В отдел мы вернулись рано утром. В коридорах горел тусклый свет, из стекляшки доносился храп дежурного.

У нас с Джимом были такие лица, что даже вечно сонная секретарша мисс Барбара, которая курила у окна, присвистнула:

— Ребята, вы на войну сходили? У вас глаза — как у вареных окуней.

— Барбара, сделай кофе, — буркнул я. — Крепкого. И гамбургеры принеси. Жирные, с двойным сыром.

— Сейчас восемь утра, Уитли! Где я тебе гамбургеры найду?

— В автомате. У тебя ключ есть. Я знаю, — устало сказал я.

Она фыркнула, но ушла. Мы с Джимом сели в моем кабинете, плюхнувшись на стульях. Я бросил книгу на стол. Она глухо стукнула металлом о дерево.

— Шеф будет в девять, — сказал Джим, потирая ушибленное плечо. — Что мы ему скажем? «Начальник, мы нашли школу из ада, там парты подключают детей к электричеству. А потом она провалилась в жопу мира»?

— Скажем как есть. Он видел Крекеров. Он знает.

Барбара принесла гамбургеры — холодные, с засохшим сыром, и две банки пепси-колы. Мы жрали в тишине, как животные, не чувствуя вкуса. Пепси шипело, крошки сыпались на пол. Джим прожевал половину и выдохнул:

— Знаешь, Питер, я ведь тебя ненавижу.

— Знаю.

— Ты втянул меня в это дерьмо. Я мог бы сейчас лежать в кровати, обнимать свою жену, слушать, как она храпит, и мечтать о пенсии. А вместо этого я видел, как членистоногие твари вылупляются из воздуха.

— Ты сам пошел со мной, — ответил я, не поднимая глаз. — Никто тебя не заставлял.

— А что мне было делать? Оставить тебя одного? Чтобы ты сдох там, а потом твой призрак являлся ко мне по ночам с упреками? Нет уж. Лучше я буду ныть тебе в лицо, пока мы оба живы.

Я усмехнулся, но улыбка вышла кривой. Джим был придурком, циником и паникером, но он был моим другом. Единственным, кто не смотрел на меня как на сумасшедшего после пропажи семьи.

Мы дожевали гамбургеры, запили их теплой пепси (она была приторно-сладкой и почему-то пахла той самой плесенью из школы), и провалились в тревожный сон прямо на стульях.

Разбудил нас голос шефа. Он стоял в дверях, с папкой в руках, и смотрел на металлическую книгу на столе. Его лицо, обычно красное и злое, стало белым, как бумага.

— Это откуда? — спросил он тихо, без обычного рыка.

— Из школы, сэр, — хрипло ответил я. — Из семнадцатой. Которой нет.

Он подошел к столу, взял книгу, не открывая, и сунул под мышку. Потом уставился на нас своими маленькими, колючими глазками.

— Я приказываю вам забыть это. Вы меня слышите? Забыть. Книга будет у меня. Идите домой, отдыхайте. Вы ничего не видели! Никуда не ездили!

— Но, сэр! — запротестовал я. — Моя семья… брат… они пропали. Я должен найти их. Эта книга — единственный ключ к поиску!

— Я сказал — идите! — рявкнул шеф, и на его виске вздулась вена. — Питер, ты понял?

Я молча кивнул. Но в душе я дал другую клятву. Я поклялся молчать как рыба — на людях. Но ночью я вернусь. Я обыщу его кабинет. Я найду эту книгу и узнаю, как вернуть свою семью.

Шеф вышел, хлопнув дверью. Джим посмотрел на меня:

— Ты не будешь это терпеть, да?

— Нет.

— Я так и знал. Ладно.

Я похлопал его по плечу и пошел домой. Квартира встретила меня тишиной и пылью. Никто не ждал у плиты. Никто не включил телевизор. Моя собственная жизнь казалась мне чужой, фальшивой, как декорации из школьного спектакля.

Я упал на кровать, уставился в потолок и дал себе волю. Я заплакал. Горько, тихо, по-детски, сжав кулаки и кусая подушку, чтобы соседи не услышали.

Потому что я понял одну вещь: Смещение не вторгается в наш мир. Оно всегда было здесь. Просто мы не замечали, что живем на чужой территории. А теперь территория проснулась и захотела нас съесть.

И я поклялся, что найду свою семью. Даже если для этого придется сместиться самому.

Глава 3. Крекер в парке

Я патрулировал город уже шестую ночь подряд. Шеф, конечно, не одобрял самодеятельности, но я говорил ему, что отрабатываю сверхурочные, а сам просто искал. Искал знаки. Искал следы. Искал ту самую дверь, которая могла бы привести меня к Смещению — или к моей семье.

Глаза слипались, ноги гудели от усталости, а в животе урчало так, что будь я Крекером — сожрал бы самого себя. За весь день я проглотил только сухой бутерброд, купленный в придорожной забегаловке, и запил его водой из крана в общественном туалете. Хорошо еще, что Джим подкинул мне пачку жвачки — хоть иллюзию сытости создавала.

Город ночью выглядел так, будто его вырезали из картона и забыли раскрасить. Фонари горели тускло, половина из них моргала, создавая эффект дешевого диско. Прохожие попадались редко — и те шли, вжав голову в плечи, словно боялись, что с неба упадет кирпич. А может, они просто чувствовали то же, что и я: воздух стал гуще, тяжелее. Он пах сыростью и железом, а иногда — если принюхаться — тем самым сладковатым запахом, который оставался после Крекеров.

Я свернул в парк. Обычный городской парк с облупившимися скамейками, высохшим фонтаном в виде дельфина и аллеей, уходящей в темноту. Здесь было тихо — слишком тихо. Даже сверчки не стрекотали. Только мой шаг по гравию нарушал эту ватную, липкую тишину.

А потом я услышал крик.

— ПОМОГИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА! КТО-НИБУДЬ!

Женский. Высокий, срывающийся на визг. Он разорвал ночь как бритва по стеклу, и у меня вмиг пропали и усталость, и голод — остался только адреналин, холодный и острый, как клинок.

Я побежал. Ноги сами вынесли меня с аллеи вглубь парка, к старой беседке, где когда-то играли дети. И там я увидел их.

Она была молодая — лет двадцать пять, в легком платье, босая. Туфли валялись в стороне. Она пятилась спиной, выставив перед собой сумочку, как щит, и кричала. А перед ней стоял ОН.

Крекер. Самый крупный из тех, что я видел. Его челюсти были разведены почти на сто восемьдесят градусов, обнажая ряды острых стальных зубцов — они не были похожи на человеческие, скорее на пилу с мелкими, хищными зазубринами. Из горла вырывалось довольное урчание, похожее на гул дизельного двигателя. Тварь не торопилась — она наслаждалась моментом, как кот, играющий с мышью.

Я рванул кобуру — но вдруг мир сломался.

Время растянулось, как резиновый шнур. Каждое движение стало вязким, каждое мгновение — бесконечным. Я видел себя со стороны, и в то же время — три картинки одновременно, наложенные друг на друга, как на старых телевизорах в магазине электроники.

Первый экран: Женщина бежит. Она мчится по гравийной дорожке, сумочка хлопает по бедру, платье развевается, и она почти ушла, почти спаслась, она уже видит впереди фонарь и дорогу...

Второй экран: Она не бежит. Она отбивается. Сумочка — не сумочка, а какой-то дикий гибрид щита и дубины, она машет ею перед собой, попадает Крекеру по морде, и тот на мгновение отшатывается, а она вырывается, падает, встает, бежит...

Третий экран: Крекер уже схватил ее. Челюсти смыкаются на ее голове с тем самым звуком «крэк» — влажным, гулким, как удар кувалды по арбузу. Кровь и ошметки мозговой ткани разлетаются в стороны, тело дергается в предсмертной агонии, а тварь урчит, слизывая длинным шершавым языком серое вещество, вытекающее из расколотого черепа. Она еще жива — руки дрожат, ноги судорожно бьют по земле, но это уже конец, это просто электричество в мышцах, последние искры умирающего сознания...

Я не мог понять, где правда. Все три реальности были одинаково яркими, одинаково настоящими. Я слышал и ее крик, и ее молчание, и хруст костей одновременно. Я чувствовал и ее надежду, и ее страх, и ее смерть — всё вместе, одним комком, вливающимся в мой мозг через глаза, уши, поры кожи.

А потом — щелчок. Мир схлопнулся, как мыльный пузырь. Три экрана слились в один, и осталась только одна реальность.

Крекер стоял над телом. Женщина лежала на земле — ее голова была размозжена, волосы слиплись от крови, и в проломленном черепе торчал язык твари. Она уже не дергалась. Все было кончено. Все уже случилось — пока я стоял как истукан, пока он кормил меня иллюзией, показывал мне кино, пока паразитировал на ее мозге.

— Ублюдок! — заорал я, и голос сорвался на хрип.

Я наконец-то вырвал револьвер из кобуры. Руки дрожали, но я прицелился — в широкую, лоснящуюся спину, в позвоночник, туда, где у нормальных существ обычно находятся жизненно важные органы.

Выстрел. Громкий, сухой, он расколол тишину парка на тысячи осколков.

Крекер дернулся. Из его спины брызнула черная, густая жидкость, пахнущая серой и гнилью. Он медленно, невероятно медленно — будто время снова начало растягиваться — развернулся ко мне.

Я ждал, что он рухнет. Я ждал, что он завоет, схватится за рану, упадет. Но он просто стоял. И смотрел на меня.

И тогда я увидел его лицо.

Челюсти все еще были разведены, и из пасти капала кровь, смешанная с ликвором. Лоб — неестественно выпирающий, как у какого-то чудовищного младенца. Кожа — серо-зеленая, с прожилками, пульсирующими в такт сердцебиению. Глаза — огромные, желтые, с вертикальными зрачками, как у рептилии.

Но форма черепа. Линия скул. Изгиб надбровных дуг.

Я знал эти черты. Я видел их каждый день, глядя в зеркало. Я видел их на старых фото. Я держал их в памяти, стараясь не забыть, пока Смещение стирало мою семью из существования.

— Сэм… — прошептал я. Голос мой был едва слышен, как шелест бумаги.

Крекер моргнул. Его голова чуть наклонилась, словно он пытался понять, что я сказал. На мгновение мне показалось, что в этих желтых глазах промелькнуло узнавание. Искра. Вспышка того, что когда-то было моим младшим братом — того, кто рисовал динозавров на обоях, кто боялся темноты до двенадцати лет, кто называл меня «Пит-стоп» и хихикал, когда я спотыкался.

Но это длилось лишь секунду. Потом зрачки сузились, челюсти медленно сомкнулись, и тварь продолжала стоять. Смотрела на меня без страха, без злобы, без интереса. Как смотрят на мебель. Или на случайного прохожего в метро.

Я держал пистолет нацеленным в его голову. Палец лежал на спусковом крючке. Одно движение — и я мог бы остановить все. Отправить его в небытие. Отомстить за женщину. За мать. За отца. За то, во что превратился мой брат.

Но я не мог.

Моя рука дрожала так, что пистолет ходил ходуном. Я слышал собственный пульс в ушах — громкий, панический. Пот катился по вискам, заливал глаза. Передо мной стоял не монстр. Передо мной стоял Сэм. Тот, кого я искал. Тот, кого я потерял. Тот, кого я должен был спасти, но пришел слишком поздно.

— Сэм, — повторил я, и в голосе дрожали слезы, которые я сдерживал из последних сил. — Сэм, это я. Питер. Ты помнишь меня?

Тварь моргнула. Из ее пасти вырвалось нечто, похожее на вздох — глубокий, грудной, с примесью рычания. Она сделала шаг назад. Потом еще один. И еще.

Она уходила. Спокойно, с какой-то ужасающей грацией — не торопясь, не оглядываясь. Потом нечисть просто развернулась и побрела вглубь парка, в темноту, оставляя на гравии следы из черной сукровицы. Я смотрел, как она исчезает между деревьями, и не мог пошевелиться. Пистолет в моей руке казался игрушечным, ненастоящим. Будто я держал муляж.

Я не выстрелил второй раз.

Даже когда тень скрылась за поворотом, я стоял с поднятым стволом, глядя в пустоту. Спусковой крючок холодил подушечку пальца, но я так и не нажал на него.

Только когда ночной ветер принес запах крови — резкий, металлический, невыносимый — я опустил руку. Меня вырвало. Прямо на асфальт, рядом с телом женщины. Я стоял на коленях, дрожал и смотрел на свои руки.

Руки полицейского. Руки, которые должны были защищать. Руки, которые дали клятву. Руки, которые не смогли нажать на курок.

Я поднес их к лицу. Они тряслись, как у алкоголика в похмелье. На коже — черные маслянистые капли — его кровь, Сэма, попала на меня, когда я стрелял. Я смотрел на эту черноту и не верил, что это случилось. Я выстрелил в брата. И не добил его. И отпустил.

Мой мозг кричал: «Ты коп! Ты должен был!» Но сердце выло: «Это Сэм. Это твой Сэм».

Я с трудом поднялся, шатаясь, оперся спиной о скамейку. Голова кружилась, перед глазами плыли круги. Я нашарил рацию на поясе — холодный пластик, знакомые кнопки. Нажал на передачу, и голос мой прозвучал чуждо, хрипло, словно не мой:

— Это Уитли. Срочно. Парк Линкольна, центральная аллея. Жертва… — я запнулся, глядя на изуродованное тело, — женщина. Крекер, нападение. Женщина мертва. Преступник… скрылся. Нужна «скорая», нужно оцепление.

Я продиктовал координаты, отключил рацию и рухнул на скамейку. Сел — и снова уставился на свои руки. Черные капли уже подсыхали, въедались в поры, становились частью меня.

Со мной такое было впервые. Я не смог выстрелить в преступника.

И самое страшное — я знал, что, если бы увидел Сэма снова, я бы не выстрелил и в следующий раз. Я стал слаб. Я стал тем, что патрульные называют «перегоревший». Только моя горечь была не от усталости — от любви.

Где-то вдалеке завыли сирены. Они приближались, резали ночь, как хирургический скальпель. Но внутри меня было тихо. Так тихо, как бывает только в могиле.

Я закрыл глаза. В голове всплыла та самая картинка — три экрана, три реальности. Только теперь на всех трех был я. Я, стреляющий в Сэма. Я, отпускающий Сэма. И я, падающий на колени и молящий бога, которого не существует, вернуть моего брата обратно.

Экран погас.

Я ждал патрульных. И я знал, что этот кошмар только начался.

Глава 4. Напряжение

Утро встретило меня серым, мутным светом, который пробивался сквозь жалюзи, будто сам не хотел впускать этот день в мое сознание. Я сидел на скамейке в парке уже час, дожидаясь подкрепления. Тело женщины увезли, место оцепили, и какой-то молодой лейтенант, бледный как смерть, брал у меня показания. Он смотрел на меня с смесью ужаса и сочувствия, и я понимал почему. Я выглядел как живой труп. Глаза красные, под глазами мешки, на рубашке — засохшие брызги крови. Не моей.

— Вы уверены, что хотите сегодня работать, офицер Уитли? — спросил он, записывая что-то в планшет. — Может, лучше отдохнуть?

— Я хочу на брифинг, — ответил я, и мой голос прозвучал как скрип несмазанной петли. — Я должен быть там.

Он пожал плечами и уехал. Я побрел к участку пешком, потому что машину оставил у ворот парка, и мне было плевать на расстояние. Ноги двигались сами, а мозг перемалывал одно и то же лицо. Сэм. Желтые глаза. Черная кровь. Челюсти, смыкающиеся на чужом черепе.

Я вошел в отдел в половине девятого. В коридорах уже толпились ребята — кто-то жевал пончики, кто-то пил кофе из картонных стаканчиков и курил в форточку. Джим стоял у автомата с водой, заметил меня и присвистнул:

— Твою мать, Питер. Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, а потом развернулся и доехал заново.

— Спасибо за поддержку, — буркнул я.

— Да ладно. Я слышал про парк. — Он подошел ближе, понизил голос. — Говорят, ты стрелял в Крекера, а он не сдох. И что ты просто стоял и смотрел, как он уходит. Мужики уже обсуждают. Некоторые думают, что ты перетрусил.

— Мне плевать, что они думают.

— А мне нет! — Джим схватил меня за плечо, сжал, заставляя посмотреть в глаза. — Ты мой напарник, понял? Если ты сдал, если у тебя в башке червяк завелся — скажи мне. Мы вместе справимся. Но если будешь делать вид, что все нормально — ты сдохнешь. И я с тобой.

Я посмотрел на него. В его белесых, вечно выцветших глазах была такая искренняя тревога, что мне захотелось просто лечь на пол и разреветься, как ребенок. Но я сдержался.

— Потом, Джим. После брифинга. Я расскажу. Ладно?

Он кивнул и отпустил плечо. Мы вместе пошли в актовый зал, где уже собирались все свободные офицеры.

Брифинг открыл наш шеф. Он стоял за кафедрой, злой и красный как рак, сжимал в руках пульт от проектора и сверлил нас взглядом, будто мы лично виноваты в том, что происходит.

— Ситуация хуже некуда, — начал он без предисловий. — За последнюю неделю в городе зафиксировано тридцать семь нападений. Тридцать семь! Это в три раза больше, чем за весь прошлый месяц. Крекеры, Лизуны, Скакуны — они становятся смелее, они заходят в жилые кварталы, они не прячутся по подвалам и паркам. Вчера тварь влезла в открытое окно на третьем этаже, — он сделал паузу, чтобы мы прочувствовали, — и сожрала двух детей, пока родители смотрели телевизор в соседней комнате.

В зале повисла гулкая тишина. Кто-то из молодых полицейских сглотнул. Пожилой сержант Морган, сидевший рядом со мной, перекрестился на иконку в углу, хотя сам был заядлым атеистом.

— Конгрессмен от нашего штата, — продолжал шеф, — уже получил семь тысяч жалоб от избирателей. И он звонил мне лично. Лично, мать вашу! Он сказал, что если мы не наведем порядок в ближайшие сорок восемь часов, город закроют. Полностью. Блокпосты на всех въездах, патрулирование периметра, вылеты отменяются. Мы станем зоной карантина. Как в том фильме про зомби, только хуже.

— И что нам делать? — крикнул кто-то из заднего ряда. — Нас же мало!

— Нам выделяют подкрепление из федералов, — ответил шеф, поправляя галстук. — И ученых. Сегодня к нам приедут спецы из исследовательского центра. У них есть техника, которая якобы может обнаруживать тварей на расстоянии. Поймаем пару живьем, изучим — возможно, поймем, как с ними бороться.

Я почувствовал, как внутри закипает злость. Наивные теоретики! Они видели только отчеты, только цифры, только сухие строчки протоколов. Они не стояли ночью в парке, глядя в глаза твари, в которой билось сердце твоего родного брата. Они думают, что это звери. Мутанты. Биологические ошибки.

Я знал правду. Это не ошибки. Это те же люди. Прошедшие Смещение. Ставшие частью того, другого мира.

Но я молчал. Пока молчал.

Брифинг закончился. Все разошлись по постам. А я вернулся домой.

Квартира встретила меня привычной пустотой. Ключи звякнули о тумбочку, я скинул ботинки, прошел на кухню. Холодильник гудел ровно и бессмысленно. В нем была только старая бутылка молока, срок годности которой истек еще в прошлом месяце, и пачка засохшего сыра. Я закрыл дверцу, не взяв ничего.

Потом я зашел в гостиную. На стене, над старым диваном, висела фотография. Мать и отец — они стояли на крыльце нашей дачи, той самой, где я видел их в последний раз. Мама улыбалась, прятала глаза от солнца. Отец обнимал ее за плечи. А рядом, на ступеньках, сидел Сэм — лохматый, веснушчатый, с наушниками на шее, и показывал пальцами знак мира.

Я провел пальцами по стеклу. Пыль на нем была тонкой, потому что я вытирал ее каждое утро, как религиозный ритуал.

— Я найду вас, — прошептал я в тишину. — Я обещаю. Даже если мне придется пойти за вами в ту сторону, из которой не возвращаются.

Глаза защипало. Я упал на колени перед диваном, схватился за обивку и дал себе волю. Рыдал — глухо, тяжело, с хрипами и всхлипами. Слезы текли по щекам, падали на пыльный паркет, оставляли темные пятна. Я не знал, где моя семья. Я не знал, живы ли они. Но тела их не нашли. Значит, была надежда. Нить. Тонкая, как паутина, но я за нее держался.

Вечером я снова пришел в отдел и записался в ночной патруль. Дежурный сержант посмотрел на меня с сомнением:

— Уитли, ты же только что с суточного. Ты спишь вообще?

— Я не могу дома, — сказал я. — Там слишком тихо. Я слышу только собственные мысли, а они меня убивают.

Он вздохнул, почесал затылок и махнул рукой:

— Ладно. Бери машину 24, патрулируй северный сектор. И держи рацию включенной.

Я взял ключи и вышел в ночь. Город за окнами патрульной машины был уже не тем, что я знал. Фонари горели реже. Людей на улицах почти не было. Только иногда — одинокие фигуры, спешащие под козырьки домов, и мне казалось, что их тени движутся с задержкой, как в старом испорченном кино.

***

На следующий день приехали ученые. Я увидел их в холле — трое мужчин в белых халатах, с портфелями и очками, от которых пахло стерильностью и высокомерием. Они привезли с собой четыре ящика, и когда их распаковали, я увидел странные приборы. Похожие на металлоискатели, только с большими квадратными экранами, на которых мелькали синие и зеленые линии.

— Это эхолокаторы нового поколения! — вещал главный ученый — тощий, с лысиной и прыгающим кадыком. — Они улавливают аномальные вибрации пространства! Если рядом находится существо, прошедшее через Смещение, приборы зафиксируют искажение!

Нас построили в ряд и начали учить. Процесс был сложным, как сборка конструктора без инструкции. Приборы пищали, мигали, показывали сигналы то слева, то справа, но когда мы вышли на улицу и попытались найти что-нибудь реальное — тишина. Никакой реакции. А через час в соседнем квартале Лизун залез в подвал и высосал двоих бомжей. Приборы молчали.

— Ваше оборудование — говно! — рявкнул Морган, швыряя прибор на стол. — Оно даже мертвого кролика не найдет!

— Это потому что вы неправильно его настраиваете! — обиженно закричал главный ученый, его кадык запрыгал чаще. — Вы, полицейские, не имеете должной квалификации! Мы привезли вам технику, а вы не умеете ею пользоваться!

— А вы выйдите с нами на патруль! — крикнул кто-то из наших. — Покажите, как ловить этих тварей! Лично!

Ученые переглянулись. На их лицах мелькнул страх. Тот, что был с бородкой, побледнел и шагнул назад.

— Мы… мы не полевые сотрудники, — пробормотал он. — Мы теоретики. Мы предоставляем средства, а вы уже применяете.

— Бегите, бегите, — усмехнулся Морган. — Кишки тонкие.

Они обиделись. Покидали приборы обратно в ящики, загрузили в свой микроавтобус и уехали, оставив после себя только запах спирта и разочарования. Мы остались с тем, что было — с нашими пистолетами, дубинками и глазами, которые уже устали вглядываться в пустоту.

— Теперь только мы, — сказал Джим, провожая их взглядом. — Никаких волшебных палочек. Старый добрый способ — смотреть в оба.

— И надеяться, что пули работают, — добавил я.

Но я уже знал, что пули не всегда работают. Особенно когда в твари узнаешь брата.

Глава 5. Сетки и разрывные

В следующий понедельник нас снова собрали на брифинг в общем зале. Шеф стоял за кафедрой, но выглядел сердитым и уставшим. Под глазами залегли синие тени, галстук сидел криво, и он то и дело поправлял его дрожащими пальцами. Рядом с ним стоял незнакомый мужчина в идеально выглаженном костюме.

— Из Вашингтона, - шепнул мне Джим. - Федерал.

— Внимание, — начал шеф, и голос его звучал глухо, словно он говорил через вату. — У нас новые вводные. Официально. Слушайте внимательно и запоминайте.

Он кивнул федералу. Тот вышел вперед, щелкнул пультом, и на экране за спиной шефа появились изображения. Крекер. Лизун. Скакун. Я узнал их по голограммам из металлической книги, но эти картинки были плоские и грубые, словно наспех нарисованные на рисовальном планшете.

— То, что вы видели на улицах, — начал федерал, и голос у него был сухой, как бумага, — не монстры из другого измерения. Это люди. Мутировавшие люди. Зараженные неизвестным вирусом, который вызывает необратимые изменения в организме. Они опасны. Они агрессивны. Но они — все еще люди.

В зале повисла тишина. Кто-то сзади тихо выругался. Я сидел с каменным лицом, но внутри все кипело. Люди. Да. Я знал это лучше, чем они. Я видел своего брата.

— Ваша задача, — продолжал федерал, — задерживать их живыми. По возможности. Для этого вам выдают новое оружие.

Он кивнул, и двое помощников внесли в зал ящики. Внутри лежали ружья. Не похожие на стандартные полицейские дробовики — более легкие, с широкими раструбами на стволах и с катушками.

— Сеткометы, — пояснил федерал. — Стреляют специальными сетями с грузилами. Обездвиживают цель, не нанося смертельных повреждений. Мы должны сохранить мутантов для исследований. И для лечения.

Я смотрел на эти ружья и чувствовал, как желчь подступает к горлу. Сети. Они хотели, чтобы мы ловили нечисть сетями. Как диких зверей. Как животных. И лечить. Лечить от того, во что их превратило Смещение.

— А если не получится? — спросил кто-то из заднего ряда. — Если они нападут на нас?

Федерал помедлил. Его глаза на секунду встретились с моими, и мне показалось, что он знает. Что он читает мысли.

— Тогда действуйте по обстановке, — сказал он. — Но помните: они все еще люди.

Он вышел. Шеф остался, провел рукой по лицу и достал из кармана пачку сигарет, хотя курить в помещении было строжайше запрещено.

— Теперь слушайте меня, — сказал он тихо, почти шепотом. — То, что сказал федерал — официальная позиция. Но я скажу вам как есть. Вы все знаете, что в городе творится. Нападения учащаются. Людей погибает все больше. У нас нет времени на ловлю сетями, если тварь уже вцепилась кому-то в глотку.

Он полез в другой ящик, стоящий у его ног, и вытащил помповое ружье. Похожее на модель «Ремингтон-870», стандартное ружье для охоты на крупного зверя. Только ствол был чуть короче, а магазин расширен.

— Это вам, — сказал шеф. — Разрывные патроны. Двенадцатый калибр. Такими медведей гризли валят с одного выстрела. А гризли у нас, сами знаете, расплодились — воруют кур, нападают на скот. Фермеры жалуются. Говорят, пора отстреливать, чтобы остановить бесконтрольное размножение.

Он сделал паузу. Смерил нас тяжелым взглядом.

— Так что запомните, парни. Если увидите гризли — стреляйте. Если увидите что-то, что можно принять за гризли — тоже стреляйте. И возвращайтесь домой живыми. Ясно?

В зале зашумели. Кто-то одобрительно хмыкнул. Морган, сидевший рядом, хлопнул ладонью по столу:

— Вот это по-нашему! А то сети, лечение — бред собачий.

Джим наклонился ко мне и прошептал:

— Ты понял? Он сказал «гризли». Это код. Мы не охотники на мутантов. Мы охотники на медведей. Официально. Так что если я пристрелю Крекера, в рапорте напишу — медведь напал, пришлось застрелить.

Я кивнул, но во рту был кислый привкус. Я смотрел на помповое ружье в руках шефа. Разрывные патроны. Голова, разнесенная в клочья. Я представил, как эта пуля входит в череп. В череп, который когда-то был моим братом.

Я подошел и взял выданное мне шефом ружье. Оно было тяжелым. Намного тяжелее моего старого револьвера.

***

После брифинга я вышел на улицу и увидел ее. Тяжелую технику. Она двигалась по главной магистрали медленно, грозно, как стая металлических чудовищ. Бронетранспортеры с знаками национальной гвардии, за ними — грузовики с солдатами в камуфляже, а впереди, на перекрестке, уже стояли два танка. Их длинные стволы смотрели в сторону въезда в город, будто ждали врага.

— Вот это да, — присвистнул Джим, выходя следом. — Они что, реально город собираются изолировать?

— Реально, — ответил я.

Мы стояли и смотрели, как солдаты разворачивают колючую проволоку. Бетонные блоки, такие же, как на военных базах, выгружали из трейлеров и ставили в ряд, перекрывая дорогу. Со стороны въезда уже скопилась очередь из машин. Я видел фермерский пикап, доверху набитый ящиками с овощами — морковь, картошка, помидоры выглядывали из деревянных решеток. Фермер, сутулый мужик в кепке и выцветшей рубашке, спорил с молодым сержантом, тыча пальцем в свой грузовик.

— У меня продукты! — кричал он. — Куда я их дену? Они испортятся! У меня семья, у меня хозяйство! Вы не имеете права!

Сержант, бледный, с испуганными глазами, стоял на своем:

— Приказ. Из города никто не выезжает. Все въезды перекрыты.

— А въехать?

— Тоже нельзя. Только по специальным пропускам. Для военных и ученых.

Фермер сплюнул, повернулся и уехал. Я видел, как его пикап поехал обратно из города, и ящики с овощами тряслись на ухабах, словно гробы на похоронах.

Дальше стояла девчонка — студентка, не старше двадцати, с рюкзаком за спиной и большими растерянными глазами. Она пыталась пройти через оцепление к автобусной остановке "Грейхаунд" на заправке, но солдаты ее остановили.

— Мне в университет! — кричала она. — У меня сессия, экзамены! Я приехала к родителям на выходные, а теперь что мне делать?

— Возвращайтесь домой, — сказал ей сержант, отводя взгляд. — Здесь карантин. Никто не выезжает.

Она села прямо на асфальт, обхватив колени, и заплакала. Я хотел подойти, но что я мог ей сказать? Я отвернулся.

Вдоль периметра уже устанавливали прожектора на вышках. Солдаты смотрели вдаль, в сторону холмов и леса, где начинался национальный парк Линкольна. Им было приказано стрелять в любого, кто попытается прорваться через оцепление. Даже если этот кто-то просто запаниковал и бежал.

Город превращался в клетку. И мы были внутри.

***

На следующий день Джим отпросил у шефа два часа на «отработку нового оружия». Мы взяли помповые ружья, ящик патронов с разрывными пулями — и поехали за город. Но не к блокпостам. Джим знал заброшенный гравийный карьер на южной окраине, милях в пяти от города. Туда вела старая грунтовка, которую давно не чинили, и ни один солдат нас там не увидит.

Карьер был похож на вырванный зуб — огромная яма с крутыми склонами, поросшими диким кустарником. Внизу валялись ржавые баллоны, обломки техники и пустые бочки из-под пива. Ветер гулял по котловине, поднимая мелкую пыль.

— Красота, — усмехнулся Джим, открывая багажник. — Никто не помешает.

Мы зарядили ружья. Механизмы щелкнули с металлической уверенностью. Джим поставил пустую пивную бочку на ржавый булыжник метрах в двадцати — железный цилиндр, помятый, но все еще крепкий.

— Смотри, — сказал он и прицелился.

Выстрел грянул, как удар грома. Отдача толкнула его в плечо, но Джим устоял. Бочка взорвалась. Я не видел, как пуля вошла в металл — я видел только, как она вышла. И вынесла с собой кусок железа размером с мою голову. Бочку разорвало пополам, острые края засверкали на солнце, а из дыры вылетел фонтан осколков.

— Вот это мощь! — заорал Джим, перекрикивая звон в ушах. — Я так разнесу голову Крекеру! Вдребезги! Нафиг эти сетки!

Он хлопнул меня по плечу, сияя. А я смотрел на то, что осталось от бочки, и молчал. Перед глазами всплыло лицо Сэма. Того Сэма, что стоял надо мной в парке. Желтые глаза. Разведенные челюсти. Кровь на его подбородке — не его, а чужая.

Я представил, как разрывная пуля входит в его череп. Как разрывает кость, мозг, все, что осталось от того, кого я знал. Как голова его разлетается вдребезги, как эта бочка. И он падает.

Мой палец дрожал на спусковом крючке.

— Питер? — Джим перестал улыбаться. — Ты в порядке?

— В порядке, — соврал я.

— Не похоже.

Я опустил ружье. Все мышцы напряглись, но сердце колотилось глухо и медленно. Я смотрел на свою руку. Она не тряслась. Она была спокойна. И это пугало больше, чем если бы она дрожала.

— Джим, — сказал я. — А если это действительно люди? Что если они не виноваты?

Джим помолчал. Потом поднял с земли стреляную гильзу, повертел ее в пальцах.

— Слушай, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты видел в парке. Я знаю, что там был твой брат. Мне рассказали — в участке все уже знают. Кто-то видел через бинокль, кто-то просто услышал по рации. Но Питер… если это был Сэм, то Сэма больше нет. Там только тварь. Чужое тело. Оболочка.

Он посмотрел мне в глаза.

— Если он снова нападет, и я буду рядом — я буду стрелять. Не потому что я хочу причинить тебе боль. А потому что я хочу, чтобы ты остался жив. Ты понял?

Я не ответил. Я смотрел на разорванную бочку, на куски металла, разбросанные по серой глине. И думал о том, что, может быть, где-то есть способ. Лекарство. Вакцина. Возможность вернуть Сэма.

Но глядя на ружье в своих руках, я понимал, что времени остается все меньше.

— Понял, — сказал я наконец. — Давай еще постреляем.

Джим кивнул. Мы зарядили ружья снова. Выстрел за выстрелом разрывал утреннюю тишину, разнося в щепки старые бочки, ржавые плиты, обломки бетона. Я стрелял, чувствуя, как грохот отдается в груди. И в каждом выстреле мне чудился треск лопающегося арбуза. «Крэк».

Где-то там, за холмами, зеленое зарево Смещения становилось все ярче. Город дышал — и его дыхание становилось дыханием смерти.

Глава 6. Пар сверху

Начальник вызвал нас в кабинет на следующее утро. Он сидел за столом, постукивая пальцами по папке, и выглядел еще более измотанным, чем обычно. Под глазами — мешки, щетина на подбородке, галстук съехал набок. Он даже не пытался привести себя в порядок.

— Садитесь, — буркнул он, кивая на стулья. — Есть информация.

Мы с Джимом сели. Шеф раскрыл папку и развернул перед нами карту города. На ней красными кружками были отмечены точки — десятки, сотни точек, сгруппированных в районе старого делового центра.

— Мы проанализировали все случаи Смещения за последние три месяца, — сказал он. — Пропажи, нападения, исчезновения. И выявили закономерность. Больше всего превращений происходит вот здесь.

Он ткнул пальцем в центр красного пятна. На карте был обозначен квадрат здания с пометкой «АТС».

— Это бывший дата-центр, — продолжил шеф. — Двенадцать этажей, без окон, стены толщиной в метр. Раньше там была телефонная станция и серверная местного банка. Считалось, что железобетонные стены защитят оборудование от любых внешних угроз. И защитили. Но только не от того, что пришло изнутри.

Он закрыл папку и посмотрел на нас.

— Служащие начали сходить с ума. Одни исчезали, других находили в подвалах — они сидели в углах и бормотали что-то на непонятном языке. Банк и АТС переехали в новое место. А здание забросили. Пытались продать, потом сдать в аренду — не вышло. Так и стоит.

— И кто там сейчас? — спросил я.

— Бродяги, — ответил шеф. — Безработные, алкаши, все, кому некуда идти. Поначалу городские службы пытались их выселить — это же муниципальная собственность. Но потом махнули рукой. Они вели себя тихо, никому не мешали. Пока не случился массовый психоз.

Он достал из ящика стола фотографию. Снимок был мутный, явно сделанный на телефон с плохой камерой, но я разглядел десяток людей, лежащих на асфальте с закатившимися глазами. Их лица были спокойны, даже блаженны.

— Три недели назад, — сказал шеф. — Скорая забрала четырнадцать человек. Всех из этого здания. Те, кто мог говорить, твердили одно: на них снизошло Откровение свыше. Они видели свет, слышали музыку, чувствовали, как их наполняет великая сила. А потом их мозг просто… сгорал.

— Сгорал? — переспросил Джим. — В прямом смысле?

— В прямом. У троих патологоанатомы обнаружили, что серое вещество буквально спеклось. Как будто их прожарили изнутри. — Шеф поморщился. — Остальные просто сошли с ума навсегда. Их отправили в закрытую клинику в Хелена. Но часть бродяг — те, кто жил на нижних этажах, — они просто встали и ушли. Покинули город. Больше их никто не видел.

Я перевел взгляд на карту. Здание стояло на пересечении двух улиц, прямо в центре одного из тех районов, где я видел зеленое зарево. Совпадение? Вряд ли.

— Ученые, — продолжал шеф, — предположили, что это воздействие — материальное. То есть его можно вдохнуть. Поэтому они рекомендуют при работе в здании использовать вот это.

Он показал на два черных больших кейса. Открыл один. Внутри лежали изолирующие противогазы — тяжелые, с толстыми стеклами, напоминающие военные шлемы. Сбоку торчали баллончики со сжатым воздухом и кислородом.

— Противогазы с принудительной подачей, — пояснил шеф. — Как у пожарных. Включаете наддув — и дышите своим воздухом, а не тем, что там. Надеюсь, пользоваться умеете?

— Умеем, — ответил Джим. — Я в армии служил.

— Отлично. Значит, сегодня ваша задача —обследовать это здание и подняться на крышу. Зафиксировать все, что покажется необычным. И не вздумайте снимать маски. Ясно?

Мы взяли кейсы и вышли.

Здание оказалось именно таким, как описывал шеф. Огромный серый куб из железобетона, без единого окна, с толстыми стенами, которые делали его похожим на наземный бункер. Входная дверь была сорвана с петель и валялась в стороне в бурьяне. Внутри пахло сыростью, мочой и еще чем-то странным — сладковатым, приторным, как перезревшие фрукты.

Мы двинулись по лестнице. Джим тащил на себе оба кейса с противогазами — он был крепче меня и всегда брал на себя тяжелую ношу. Я пыхтел, стараясь не отставать. Этажи мелькали один за другим: разрушенные офисы, пустые серверные, стены с ободранными кабелями. На пятом этаже мы увидели первых бродяг. Они сидели в углах, прижавшись к стенам, и смотрели в потолок пустыми глазами. На нас — ноль внимания. Мы были для них тенями. Призраками. Не настоящими.

— Похоже, они уже на первой стадии, — прошептал Джим.

— Угу, — ответил я. — Уход от людей. Не хотят нас видеть.

Мы поднимались выше. Шестой. Седьмой. Джим начал тяжело дышать, пот градом катился по его лицу. Он остановился на площадке, согнулся, упершись руками в колени.

— Твою мать, — прохрипел он. — Двенадцать этажей. Я сдохну раньше, чем увижу это Откровение.

Я усмехнулся и взял у него один из кейсов. Открыл, достал противогаз. Надел его, включил подачу воздуха — в шлеме зашумело, засвистело, и я почувствовал, как свежий, прохладный воздух омывает лицо. Идти стало удивительно прикольно — я чувствовал себя космонавтом или водолазом. Все звуки стали приглушенными, мир отделился от меня прозрачной стеной.

— Ну что, водолаз, — проворчал Джим, — пошли дальше. А то твой космический скафандр скоро сядет, и ты задышишь этой дрянью.

— У меня запас на два часа, — отозвался я голосом, который в шлеме звучал глухо и механически. — Хватит до крыши и обратно.

Мы поднялись на последний этаж. Дверь на крышу была открыта, и через нее струился мутный дневной свет. Мы шагнули наружу — и замерли.

Крыша была покрыта странным серым налетом, пульсирующим, как живой. На ней лежали матрасы, тряпки, пустые бутылки — все, что бродяги использовали для ночлега. Но сами бродяги стояли, глядя в небо. Человек двадцать. Их позы были странными — руки раскинуты, головы запрокинуты, глаза закрыты.

А потом я увидел трубу.

Она спускалась прямо с неба. Толстая, металлическая, ржавая, она выходила из низких облаков и шла прямо к центру крыши. Словно кто-то воткнул в нее гигантский шланг.

И из этой трубы струился пар.

Слабый, почти прозрачный, но когда я пригляделся, я увидел, как он мерцает зеленоватым светом. Тот самый свет, что я видел над городом по ночам. Смещение. Оно текло, как жидкость, но в воздухе становилось газом. Пар опускался на крышу, оседал на лицах людей, проникал в их легкие.

И вдруг зазвучала музыка.

Я не мог понять, откуда она — из трубы? Из самого воздуха? Она была странной, чужеродной: похожей на переливы колоколов, смешанные с гудением, от которого закладывало уши. Она проникала в мозг, вибрировала в костях, заставляла сердце биться в неестественном ритме. От этой музыки хотелось бежать. Хотелось сорвать маску и закричать. Хотелось лечь на серый налет и закрыть глаза, чтобы она исчезла.

— Заткни уши! — крикнул я Джиму, но мой голос потонул в этом гудении.

Я засунул пальцы в уши — шлем не мешал, в нем были специальные отверстия. Джим сделал то же самое. Но музыка была внутри нас. Она не уходила. Она пульсировала в затылке, как второе сердцебиение.

А потом люди на крыше изменились.

Те, кто стоял, открыли глаза. Их зрачки расширились, заполнив почти всю радужку. Они начали вдыхать пар — глубоко, судорожно, как ныряльщики, которые хватают воздух перед погружением. Их лица разгладились, на них появилось выражение абсолютного блаженства.

Они начали танцевать.

Это не было похоже на танец, который я знал. Это был хаос. Движения — ломаные, дерганые, неестественные. Руки дергались вверх, ноги подгибались, тела извивались, словно у них не было костей. И они кричали. Не слова — просто звуки. Восторг. Боль. Экстаз.

Один из них — высокий мужчина в грязном пальто — побежал к краю крыши. Я хотел крикнуть ему, остановить, но он уже прыгнул. Развел руки в стороны, как птица, и полетел. Мгновение — и я услышал глухой удар внизу.

Другие не реагировали. Они продолжали танцевать, а потом, словно по команде, развернулись и начали спускаться по лестнице. Молча. Стройными рядами. Как солдаты, выполняющие приказ.

Я повернулся к Джиму, чтобы сказать, что мы должны спуститься и остановить их, хотя бы вызвать помощь — и увидел, что он лежит на сером налете.

Он не дышал.

Маска была у него на поясе. Он не успел ее надеть. Или снял.

— Джим! — заорал я, забыв про музыку, про пар, про все на свете.

Я упал на колени рядом с ним, сорвал с его пояса шлем, натянул ему на голову, включил подачу воздуха. Потом начал нажимать на его грудь. Равномерно, сильно, как учили на курсах первой помощи. Раз, два, три, четыре. Вдох — маска подавала воздух, но он не вдыхал. Еще раз. Еще.

И вдруг он закашлялся. Захрипел. Тело выгнулось дугой, и он открыл глаза.

— Джим! — крикнул я. — Ты слышишь меня?

Он смотрел на меня. Но в его глазах не было узнавания. Они были пустыми, безумными. Как у тех бомжей на нижних этажах. Зрачки расширены, взгляд блуждает, губы шевелятся, произнося непонятные слова на языке, которого я не знал.

Он вдохнул Смещение.

— Джим, — прошептал я. — Твою мать, Джим, не уходи.

Я повернул вентиль на его баллоне, увеличив подачу чистого кислорода. Он снова закашлялся, задышал чаще, и через несколько секунд его зрачки начали сужаться. Он моргнул. Снова. Еще раз.

— Пи… тер? — прохрипел он. — Где… я?

— Ты на крыше, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается облегчение. — Зачем ты снял маску?

— Она… тяжелая, — выдохнул он, с трудом приподнимаясь на локтях. — Голова кружится… музыка…

— Сможешь идти?

Он посмотрел на меня. Взгляд был еще мутным, но он медленно кивнул.

— Смогу.

Мы спустились. Я поддерживал Джима, чувствуя, как он шатается и опирается на меня всей тяжестью. Лестница казалась бесконечной. Каждый этаж был забит бродягами — они стояли неподвижно, глядя в стены, или сидели на корточках, раскачиваясь вперед-назад. Никто не обращал на нас внимания. Мы были частью фона.

На улице я вызвал дежурный наряд и скорую. Когда мы вышли из подъезда, я увидел, что на земле уже лежат несколько тел. Они разбились при падении — руки раскинуты, как у тех, кто прыгал с крыши, представляя себя птицами. Рядом сидели другие бродяги, сомнамбулически раскачиваясь, пытаясь встать, но ноги не держали их. Первая фаза Смещения. Уход от людей.

Джим сидел под деревом, прислонившись спиной к стволу. Противогаз он не снял — и правильно.

А я вдруг почувствовал, что мне не стало хватать кислорода. Видимо, запасы воздуха в баллонах закончились.

Маска давила, жала, мешала дышать. Я хотел чувствовать воздух, настоящий воздух. Я снял противогаз и глубоко вдохнул.

Пахло розами. Нет, не просто розами — розовой пудрой. Сладкой, приторной, как парфюм старой женщины. И еще чем-то сладким. Медом. Ванилью.

Мне стало хорошо. Легко. Весело.

Музыка вернулась, но теперь она не пугала. Она звала меня танцевать. И я танцевал. Кружился на асфальте, поднимал руки к небу, кричал гимн бойскаутов, который помнил из детства. Слова вылетали сами собой, глупые, смешные:

«Будь готов! Всегда готов! Вперед, бойскаут, будь готов!»

Кто-то смеялся рядом. Или плакал. Мне было все равно. Я танцевал, пока не почувствовал, что вокруг меня сжимается кольцо людей. Крепкие руки взяли меня под локти. Кто-то говорил что-то в рацию. Потом — темнота.

Глава 7. Люди в черном

Я очнулся в медицинском фургоне.

Белые стены. Белый потолок. Полка с какими-то инструментами, запах спирта и резины. Я лежал на кушетке, и надо мной нависали двое мужчин в черных костюмах. Такие же, как те, кого я видел в коридоре в офисе. Лысые. С рыбьими глазами. С одинаково равнодушными лицами.

— Питер, — сказал один из них. Голос был монотонным, лишенным интонаций. — Ты в порядке? Можешь говорить?

Я моргнул. Губы пересохли. Голова гудела, но в ней прояснялось. Я вспомнил трубу. Пар. Музыку. Танец.

— Могу, — хрипло ответил я.

И понял, что это была не просто вежливость. Они ждали, что я скажу. Что-то важное. Что-то такое, что могло спасти город...

— Кто вы такие? — спросил я, садясь на кушетке. Голова кружилась, но тошнота отступала. В горле пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

Один из мужчин — тот, что был повыше, с идеально выбритой головой и глазами цвета мокрого асфальта, — протянул мне пластиковый стакан с водой. Я взял его дрожащими пальцами и выпил залпом.

— Мы — те, кто убирает за вами, — сказал он брезгливо. — Мы не существуем. Нас здесь тоже не было. Запомните.

— Это я уже понял, — огрызнулся я. — Вы забрали альбом из кабинета шефа. Металлическую книгу.

Второй мужчина, маленький и незаметный, как мышь, чуть заметно улыбнулся. Улыбка была неприятной — как трещина на фарфоре.

— Мы забрали много чего, офицер Уитли. Ваш шеф оказался не очень хорошим хранителем. Книга — не единственное, что мы изъяли. Но вы правы. Мы — люди в черном. Мы приходим, когда случается что-то, чего не должно быть. И сейчас в вашем городе случилось именно это.

— Смещение, — сказал я.

— Смещение, — согласился высокий. — Мы знаем о нём. Знаем давно. Оно случалось и раньше. В двадцатые. В сороковые. Всегда в местах, где тонка мембрана между мирами. Гризли-таун — одно из таких мест. Медвежий угол, как говорят русские. Медведи здесь всегда были особенными. Вы знаете, что название города — не случайность?

Я молчал. Голова гудела, но я слушал.

— Есть мир, который называется Берхаген, — продолжал высокий. — В переводе с древнего наречия — «медвежья изгородь». Он существует параллельно нашему. Там живут люди, но они используют магию. Не так, как в сказках. Магию производят на заводах, разливают в цистерны, перевозят по трубам. Это технология. Техномагия. Их мир старше нашего на тысячи лет. Они создали нас. Мы — их эксперимент. Молодая ветвь, которая должна поставлять ресурсы: зерно, металлы, золото и прану — концентрированную энергию людей.

Я смотрел на него, не веря. Но в то же время — верил. Всё сходилось. Крекеры, Лизуны, Скакуны. Смещение. Школа № 17, которой не должно быть.

— Магия Берхагена, — продолжал маленький, — не всегда идеальна. Иногда на заводах выпускают некондицию. Бракованную жидкость. Её запрещено использовать. Но один подпольный завод — его владелец, маг по имени… впрочем, неважно... решил слить брак в наш мир. Создал трубу. Прорвал мембрану. И теперь эта дрянь испаряется и копится в вашем городе, отравляя людей, превращая их в нечисть.

— Мутанты, — сказал я. — Крекеры, Лизуны, Скакуны. Это люди, которые вдохнули эту гадость.

— Да. Люди подвергаются мутациям. Первая фаза — уход. Они прячутся, исчезают, забывают свою жизнь. Вторая — плотоядная. Органы тварей растут, требуют мяса. Третья — вегетарианская, если они выживают. Но для размножения им снова нужно мясо. Это цикл.

— А Школа № 17? — спросил я. — Я видел её. Парты-коконы, иглы, аквариумы с эмбрионами. Что это было?

Высокий помолчал. Потом сказал:

— Это их лечебница. Там пытаются помочь заражённым перейти на растительное питание. Аквариумы — для медитаций. Иглы — для инъекций. Но "школа" появляется только тогда, когда накопилось достаточно проблем. Она — часть Берхагена. Мост в наш мир. Мы не контролируем её.

— Мой брат, — сказал я, и голос мой сорвался. — Сэм. Я видел его. Он стал Крекером.

Мужчины переглянулись. Маленький чуть наклонил голову.

— Мы знаем, — сказал он. — Ваш брат — один из немногих, кто сохранил искру сознания. Он не напал на вас. Он ушёл. Это значит, что процесс обратим. Если ввести вакцину вовремя.

— Вакцину? — Я вскинул голову. — Существует вакцина?

— В разработке. Берхаген предоставил формулу. У вас есть время. Не много. Если Сэм перейдёт в третью фазу — вегетарианскую — вернуть его будет сложнее, но возможно. Если в четвёртую — размножение — уже нет.

Я сжал кулаки. В груди горело так, что я едва мог дышать.

— Что мне делать? — спросил я.

Высокий достал из кармана визитку. Чёрную, с серебряным тиснением — только номер телефона, без имени.

— Позвоните, когда придете в себя. Мы дадим вам вакцину. Найдите вашего брата и дайте ее ему. Но помните, офицер: вы должны быть готовы к тому, что он не захочет возвращаться к людям. Или что возвращение будет неполным.

Он открыл дверь фургона. Снаружи был вечер, серый и тихий. Джим сидел напротив на бордюре, живой и бледный, с противогазом на коленях.

— И ещё одно, — сказал маленький, прежде чем уйти. — Не доверяйте шефу. Он знает больше, чем говорит. Намного больше.

Я смотрел, как Джим поднимается ко мне в скорую.

— Ты как? — спросил он хрипло.

— Живой, — ответил я. - Нам нужно поговорить.

Глава 8. Признание

Мы сидели в старой машине Джима, которая дребезжала, даже когда ее мотор работал на холостом ходу. Я рассказал ему всё. О людях в чёрном. О Берхагене. О трубе на крыше. О брате, который не напал, а ушёл.

Джим слушал молча, жевал незажжённую сигарету и смотрел в лобовое стекло, где капли дождя рисовали косые линии.

— Значит, — сказал он, когда я закончил, — это не вирус. Это магия. Из другого мира. И наш шеф знает об этом больше, чем говорит.

— Да.

— И твоего брата можно спасти.

— Да.

Джим помолчал. Потом вытащил сигарету изо рта и убрал в пачку.

— Ну что ж, — сказал он. — Тогда мы его спасём. Но сначала нужно разобраться с шефом. Он забрал альбом. Он знает про трубу. И он молчит. Почему?

— Может, боится, — предположил я. — Может, ему приказали.

— Или он заодно с этими… из Берхагена. — Джим поёжился. — Слушай, я не верю в магию. Я полицейский. Я верю в факты. Но факты таковы, что над крышей этого здания торчит труба из другого мира, и наш шеф об этом знает. Знает и ничего не предпринимает.

- Нужно проверить его кабинет. - По-настоящему. - Не как в прошлый раз, - подвел итог разговора напарник.

Я кивнул. У меня в кармане лежала визитка с номером. И рисунок Лизуна, который я забрал из стола шефа. Пора было действовать.

Глава 9. Шеф

Когда я поправился и снова вышел на работу, мы вернулись к нашему замыслу. Ночью мы с Джимом пришли в участок, когда все разошлись. У Джима были отмычки — не те хлипкие, что он дал мне в прошлый раз, а настоящий набор взломщика, который он хранил «на всякий чёрный день». Чёрный день настал.

Замок на двери шефа щёлкнул за четыре секунды. Мы вошли.

В кабинете ничего не изменилось — тот же запах табака и лекарств, та же гора бумаг на столе. Но теперь я знал, что искать. Джим встал на шухере у двери, а я принялся за ящики.

В нижнем ящике, под папкой с отчётами о нападениях, я нашёл второе дно. Фальшивое. Под ним — пачка документов. Я вытащил их на стол и при свете настольной лампы прочитал первый лист.

Это был рапорт. Датированный тремя неделями раньше. Подпись шефа. В рапорте говорилось: «Обнаружена несанкционированная утечка магической субстанции из Берхагена. Место утечки — труба на крыше здания АТС. Рекомендовано: не трогать. Ждать указаний сверху».

— Ждать указаний, — прошептал я. — Он знал. С самого начала знал.

Джим обернулся:

— Что там?

— Шеф знал о трубе. Он послал нас на крышу, чтобы мы увидели. Может быть, надеялся, что мы погибнем. Или наоборот — что найдём что-то, что он сам не смог найти.

Я продолжил копать. Второй документ был ещё интереснее. Это было письмо — на бумаге, которой я никогда не видел: тонкой, полупрозрачной, с водяными знаками в виде медвежьих голов. Текст был на непонятном языке, но внизу стоял перевод, сделанный от руки:

«Уважаемый начальник полиции Гризли-тауна. Ваш город стал зоной прорыва. Мы, Совет Берхагена, приносим извинения за неудобства. Владелец завода, допустившего утечку, будет наказан. Однако мы не можем закрыть трубу, пока не будет утилизирован весь некондиционный материал. Просим вас не препятствовать распространению субстанции. С уважением, Совет».

Я перечитал письмо дважды. Потом положил его на стол.

— Они знали, — сказал я. — Берхаген знал, что труба течёт. И они не закрыли её. Потому что им нужно было сбросить всю некондицию. Они использовали наш город как свалку.

— А шеф? — спросил Джим.

— Шеф получил письмо. И спрятал его. Он не сказал нам. Он посылал людей на смерть, зная, что это не вирус. Зная, что это испорченная магия.

В этот момент в коридоре раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. Мы едва успели закрыть ящик и отскочить к окну, как дверь открылась.

Шеф стоял на пороге. В руке у него был пистолет. Лицо — серое, усталое, но глаза горели жёстко.

— Я так и знал, — сказал он тихо. — Знал, что вы полезете. Уитли, ты никогда не умел вовремя остановиться.

— Вы знали о трубе, — сказал я, не двигаясь. — Вы знали о Берхагене. Вы получили письмо и спрятали его. Почему?

Шеф помолчал. Потом опустил пистолет.

— Потому что мне приказали, — сказал он. — Сверху. Из Вашингтона. Они сказали: не трогать. Ждать. Берхаген обещал, что всё образуется. Они обещали вакцину от мутаций. Обещали, что скоро всё закончится.

— И вы поверили? — спросил Джим.

— А что мне оставалось? — Шеф повысил голос, и в нём впервые за всё время прозвучала не злость, а отчаяние. — Мне сказали сидеть тихо. Не поднимать панику. А твари жрут людей! Каждую ночь! Я посылал вас на смерть, потому что не знал, что делать. И я до сих пор не знаю.

Он сел в кресло, положил пистолет на стол и закрыл лицо руками.

— Я устал, Питер. Я старый человек. Я не для этого шёл в полицию. Я хотел ловить воров и пьяных водителей. А не монстров из другого мира.

Я смотрел на него и чувствовал странную смесь жалости и гнева. Он предал нас. Он знал и молчал. Но он был не злодеем — просто стариком, которого прижали к стене.

— Где вакцина? — спросил я. — Люди в чёрном сказали, что она существует. Берхаген дал формулу.

Шеф поднял голову.

— Люди в чёрном? Вы с ними говорили?

— Да.

— Они забрали у меня металлический альбом, — Шеф горько усмехнулся. — Я думаю, они его уничтожат. Это единственный каталог всех тварей. Если бы он попал не в те руки…

— Где взять вакцину от мутаций? — повторил я.

Шеф помолчал. Потом открыл ящик стола — тот самый, где я нашёл рисунок Лизуна. Он нажал на потайную кнопку, и задняя стенка ящика отъехала в сторону. За ней был тайник. Внутри лежали три стеклянных флакона с голубоватой жидкостью.

— Вот она, — сказал шеф. — Пришла вчера. С курьером из Берхагена. Три дозы. Мне сказали использовать только в крайнем случае. Для себя. Если я заражусь.

Он вытащил один флакон и поставил на стол.

— Берите. Ищите своего брата. А я… я, наверное, уйду на пенсию. Напишу рапорт. Скажу, что всё было из-за вируса. Что мы боролись как могли. Но я не справился...

Я взял флакон. Он казался холодным на ощупь.

— Это не решение проблемы, — сказал я. — Вы знаете, где труба. Знаете, что она до сих пор работает. Пока она течёт, люди будут заражаться. Нам нужно её закрыть.

Шеф поднял на меня усталые глаза.

— Чтобы её закрыть, нужно попасть в Берхаген. А туда не так просто попасть. Мембрана открывается только в определённых местах. И для тех, кого пропустят.

— Значит, мы найдём такое место, — сказал я. — И заставим их пропустить.

Джим шагнул вперёд:

— Я с тобой.

Шеф посмотрел на нас обоих. Потом медленно кивнул.

— Ладно. Труду на крыше уже перекрыли. Но труба на крыше — не единственная. Есть ещё одна, в подвале здания. Та, через которую они сливали другую некондицию. Если вы сможете туда попасть и перекрыть клапан — это остановит утечку. Но подвал охраняется. Там стоят те самые… клоны.

— Клоны? — переспросил я.

— Люди из Берхагена. Или не люди. Я не знаю. Они выглядят как люди, но у них нет души. Они выполняют приказы. И они не остановятся.

Я сжал флакон в кармане:

— Тогда мы их убьем.

Глава 10. Подвал

Мы вернулись к зданию АТС на рассвете. На этот раз с нами был не только Джим, но и сержант Морган, который, услышав нашу историю, сплюнул и сказал: «Чёрт с вами, я в деле». Он прихватил с собой помповое ружьё с разрывными, и это придавало уверенности.

Перед входом мы снова надели изолирующие противогазы. Вход в подвал был с другой стороны здания — заросшая плющом металлическая дверь. Замок был новый, электронный. Джим достал отмычки, но они не понадобились: дверь открылась сама, когда я поднёс к ней руку. Видимо, магия Берхагена чувствовала заражённых — а я еще был заражён. В малой дозе, но достаточно.

Подвал оказался огромным. Бетонные стены, тусклые лампы, трубы под потолком. В центре стояла большая цистерна, от которой отходила та самая труба, что мы видели на крыше. Рядом с цистерной возились двое — люди в чёрных комбинезонах. Они обернулись одновременно, как будто почувствовали нас.

— Стоять! — крикнул один из них. Голос был механическим, без интонаций. — Вы не имеете права находиться здесь!

— Это вы не имеете права травить наш город! — рявкнул Морган и вскинул ружьё.

Выстрел грянул в бетонных стенах, как гром. Один из клонов отлетел к стене, но не упал — просто встал и пошёл на нас, не обращая внимания на дыру в груди. Из неё не текла кровь — только голубоватый дым.

— Магия, — прошептал Джим. — Чёртова магия.

Я выхватил пистолет. Два выстрела в голову — клон рухнул. Второй побежал к лестнице, но Морган успел выстрелить ему в спину. Разрывная пуля разнесла его на куски, и они растворились в воздухе, оставив после себя запах озона.

Я подбежал к цистерне. На ней был вентиль — большой, красный, с надписью на непонятном языке. Я схватился за него и повернул. Раздался скрежет, труба задрожала, и поток пара, который струился из неё, начал слабеть.

— Получается! — крикнул я.

В этот момент за спиной раздался знакомый голос.

— Питер.

Я обернулся.

В дверях стоял Крекер. Он пришел с улицы. Он что-то искал.

Крекер - тот самый, из парка. С жёлтыми глазами и разведёнными челюстями. Но сейчас его челюсти были сомкнуты, а в глазах что-то иное. Узнавание. Боль.

— Сэм, — выдохнул я машинально.

Он сделал шаг вперёд. Морган вскинул ружьё, но я схватил его за ствол.

— Не стреляй!

— Питер, это же тварь!

— Это мой брат!

Крекер — Сэм остановился. Он смотрел на меня, и в его жёлтых глазах я видел борьбу. Он поднял руку, и я увидел, что она дрожит.

— П-питер… — прохрипел он. Голос был скрежещущий, но слова были человеческие. — Я… помню… тебя…

— Я… не хочу… быть… как они… — прохрипел он.

— Как кто? - спросил я.

— Как те… кто ест… людей…

Он вдруг схватился за голову: — Я… голоден… Питер… постоянно… голоден.

Я шагнул к нему. Достал из кармана флакон с вакциной.

— Сэм, я могу тебе помочь. Это лекарство. Оно вернёт тебя. Вакцина остановит это. Ты снова станешь собой.

Он молчал. Потом медленно опустился на колени. Его челюсти разошлись, и я услышал странный звук. Это был звук, с которым Сэм — мой брат пытался сдержать рыдание.

Я подошёл и всадил ему шприц в шею. Голубая жидкость ушла в вену. Сэм дёрнулся, закашлялся, и рухнул на пол.

Я начал его тормошить, пощупал сонную артерию на шее. Он был жив!

Мы вытащили брата на воздух, посадили на траву, прислонили к дереву и стали ждать. Вакцина должна была подействовать. Я верил.

Прошел час, потом другой. И его тело начало меняться. Челюсти уменьшились, кожа из серо-зелёной стала бледной, но человеческой. Глаза потускнели, зрачки сузились.

Через три часа передо мной сидел мой брат. Худой, бледный, дрожащий, но — человек.

— Пит… — прошептал он, глядя на меня. — Пит-стоп…

Я обнял его. Крепко, как в детстве. И почувствовал, как он плачет — беззвучно, содрогаясь всем телом.

— Всё, — сказал я. — Всё закончилось.

Но это было не так.

Глава 11. Вакцина

Мы повели Сэма к машине. Он едва держался на ногах, и Джим поддерживал его с другой стороны. Морган шёл впереди, держа ружьё наготове. А город жил обычной жизнью — серый, мокрый после ночного дождя, но живой.

Шеф ждал нас у машины. Увидев Сэма, он вздрогнул, но не сказал ни слова. Только кивнул.

— Труба перекрыта, — доложил я. — Клоны уничтожены. Утечка остановлена.

— На время, — сказал шеф. — В Берхагене есть другие трубы. И другие заводы. Пока мембрана открыта, они будут сливать.

— Значит, нужно закрыть мембрану.

Шеф посмотрел на меня.

— Это не так просто. Мембрана — не дверь. Это материя времени. Её нельзя просто захлопнуть. Нужен специалист из Берхагена. Или очень много магии.

Я вспомнил слова людей в чёрном. «Позвоните, когда будете готовы».

— У меня есть номер, — сказал я.

***

Люди в чёрном приехали через час. Тот же фургон, те же лица без эмоций. Они вышли, посмотрели на Сэма, на перекрытую трубу, на нас — и высокий сказал:

— Хорошо. Вы сделали больше, чем мы ожидали.

— Закройте мембрану, — сказал я. — Вы можете это сделать.

— Можем. Но для этого нужен доступ к Континууму. Время в Берхагене нестабильно. Разрыв Мембраны — это трещина в Континууме. Чтобы её заделать, нужно золото. Много золота.

— У нас нет золота.

Маленький улыбнулся своей трещиноватой улыбкой.

— У нас есть. Берхаген задолжал нам. Мы предоставим золото. И специалистов. Но с одним условием.

— Каким?

— Вы забудете. Все, кто знает о Берхагене. Вы, ваш брат, ваш напарник, ваш шеф. Мы сотрём память о том, что произошло. Официально это будет вирус. Мутировавший грипп. Люди болели, видели галлюцинации, нападали друг на друга. Медведи гризли, которых развелось слишком много, довершили картину. Так будет проще жить всем.

Я посмотрел на Сэма. Он сидел в машине и ел гамбургер. Бледный, худой, но человек. Не мутант.

— А что будет с заражёнными? С теми, кто уже стал мутантом?

— Вакцина. Мы передадим формулу вашим учёным. Часть удасться спасти. Тех, кто уже перешёл в глубокую плотоядную фазу, придётся изолировать. Но это будет гуманно.

Я кивнул. Потом спросил:

— А Сэм? Он забудет?

— Все забудут. Кроме вас. Вы будете помнить. Кто-то должен помнить, чтобы это не повторилось.

Я посмотрел на брата. Он поднял голову и улыбнулся мне — слабо, но по-настоящему.

— Я согласен, — сказал я.

Глава 12. Все хорошо

Прошло три месяца.

Город залечил раны. Улицы снова ожили, фонари горели ровно, люди ходили без страха. В газетах писали о «массовом психозе», вызванном неизвестным вирусом, и о героической работе полиции. Медведей гризли, которые якобы нападали на фермы, отстреливали по квоте, и поголовье их сократилось.

Шеф ушёл на пенсию. Его место занял новый начальник — молодой, корректный и скучный. В его кабинете всегда идеальный порядок, и ящики стола он даже не закрывает на ключ. Говорят, он из Вашингтона.

Сэм вернулся в школу. Он отстал за эти месяцы, но учителя говорили, что он быстро навёрстывает. По вечерам мы сидели на кухне и пили чай. Он почти не помнил, что с ним было. Только иногда, во сне, кричал и просыпался в холодном поту. Тогда я приходил, садился рядом и говорил, что всё хорошо. Что он дома.

Мы с Джимом вкололи себе по дозе вакцины в ту же ночь, как вернулись из АТС. На всякий случай. Неизвестно чем мы надышались. Джим потом ещё неделю проверял себя в зеркале — не желтеют ли глаза.

А еще Джим получил повышение. Он теперь сержант, и у него в подчинении трое молодых полицейских, которых он гоняет так, что они воют. Но они его уважают. И он всё ещё жуёт незажжённые сигареты.

Морган ушёл на пенсию и завёл пасеку. От монстров и всех этих событий у него обострилась язва желудка. Пусть лучше меня кусают пчелы, чем Скакуны, - заявил он на отвальной вечеринке в баре.

Я вернулся к ночным дежурствам. Дома меня все равно никто не ждал. Иногда, проезжая по пустым улицам, я смотрел на небо и вспоминал зелёное зарево. Оно исчезло. Мембрана была закрыта. Трубы перекрыты. Магия больше не текла в наш мир.

Но иногда мне снился странный небесный Берхаген. "Медвежья изгородь". Город магов Иркин — зеркало Гризли-тауна в ином мире. Раздражающий людей город. Сбрасывающий на них испорченную магию. Контролирующий нашу жизнь. И я просыпался с мыслью, что это ещё не конец.

Эпилог

В ту ночь мы с Джимом патрулировали северный сектор. Всё было спокойно. Рация молчала. Город спал.

А потом я увидел свет.

В конце Мичиган роуд, там, где раньше был пустырь, земля вдруг вспучилась. Асфальт треснул, и из-под земли, медленно, с утробным гулом, начала подниматься Школа № 17. Та самая. С горящими окнами, с пульсирующими стенами.

Джим ударил по тормозам.

— Какого чёрта…

Я смотрел, как школа растёт, как распахиваются двери, и из них вырывается шум — гул голосов, музыка, звон.

А потом из дверей вылетели они.

Крылатые создания из ада. Похожие на тварей из металлической книги. Серебристые, с длинными хвостами, они взмыли в ночное небо и закружились над городом, освещая его своим сиянием.

— Смещение продолжается, — прошептал я.

И потянулся к рации.