Чудовищ нет

Часть I. Навстречу неизвестности

1

Чудовище

– Зря ты это затеял, Фе́рнанс, – Гильдри́ра покачала головой, с тоской и тревогой поглядывая на полог, закрывавший вход в соседнюю пещеру. – И совсем не вовремя.

Её муж нахмурился и нервно пригубил остывший чай.

– Какая разница, – упрямо пробормотал Фернанс. – Рано или поздно ей всё равно придётся выбирать, за кого выходить замуж. Так почему бы не сейчас?

Гильдрира закатила глаза, но ничего не ответила. В последнее время они с мужем слишком часто и слишком безрезультатно спорили на данную тему, чтобы поднимать её снова. Вместо этого она поднялась из-за стола и пошла повесить чайник над огнём.

Нет, Фернанс не был ни тираном, ни идиотом. В противном случае он не пользовался бы таким уважением у союзников, таким доверием и преданностью подданных. Фе́рнанс Рейеса́т был королём Гонфиди́лии, огромной страны на самом северном приграничье Кир-Дора, и правил ею в согласии с женой, мудро и справедливо. Но в то же время он отличался несгибаемым упрямством. Если его величество что-то вбивал себе в голову, выбить это оттуда можно было только кузнечным молотом.

– Да. Почему бы не сейчас? – согласился с Фернансом О́тро. – Тем более, что с годами ваша дочурка не становится ни красивее, ни покладистее, – хохотнул он.

Гильдри́ра громко фыркнула.

Отро был ближайшим другом и советником её мужа, а так же опытным воином и лучшим лекарем во всём Ворле́ске. Тем не менее, порой она едва сдерживалась, чтобы не отвинтить ему голову.

Фернанс ничего не ответил другу-насмешнику. Лишь смерил того тяжёлым взглядом и забарабанил пальцами по столешнице.

За пологом тем временем шла неспешная беседа. Казалось, ничто не предвещало беды.

– Пока всё вроде бы хорошо, – с напускной бодростью заметила Гильдрира, поставив на стол три большие деревянные кружки с горячим чаем.

Она обежала взглядом просторную светлую пещеру, служившую им столовой и кухней, ища, чем бы ещё себя занять. Но тут муж легонько взял за руку, указав глазами на стул. Гильдрира ответила на его тревожный взгляд усталой улыбкой и села вплотную к Фернансу, положив голову ему на плечо.

Уставившись в одну точку, Отро большими глотками прихлёбывал чай, будто не замечая, насколько тот горяч.

Все трое замерли в ожидании развязки, которая не преминула наступить.

Некоторое время спустя в соседней пещере воцарилась подозрительная тишина. А через секунду она взорвалась треском и грохотом.

– Ну вот, начинается, – в предвкушении Отро потёр руки, но тут же смешался под стальным блеском глаз королевы.

«Вот ведь фурия, – поёжился он. – Съест любого одним взглядом».

«Мужику пятьдесят один год, а ведёт себя как шкодливый мальчишка», – Гильдрира сердито фыркнула в его сторону и поморщилась.

За пологом раздался резкий хлопок, после чего в гостевую пещеру выдуло волну гусиных перьев.

– Подушки в ход пошли, – угрюмо вздохнул Фернанс.

– Хоть не ноги от табурета, как с предыдущим, – утешил лекарь, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Побоище продолжалось ещё какое-то время, а потом из-за полога вылетел Де́зрек. Очередной жених, которого Фернанс сватал их дочери.

Теперь настала очередь Гильдриры прятать усмешку. Дезрек, парень видный и обычно щеголеватый, сейчас был похож на петуха, сперва оттрёпанного кошкой, а затем ощипанного поваром. Сходство усиливали подбитый глаз и приставшие к одежде перья.

– Прости, государь, – обратился он к Фернансу, тяжело дыша. – Но твоя дочь – сущее чудовище! Я ни за что не…

Договорить он не успел. Ибо на сцене возникло упомянутое «чудовище» с видом разъярённой кошки, плюющейся вырванными у противника перьями, и отвесило оному пинок под зад. Дезрек коротко вскрикнул и полетел кубарем.

Отро, который больше просто не мог держаться, захохотал так, что опрокинулся со стула кверху сапогами.

Глядя на гогучущего приятеля, багровеющего мужа, на дочь, застывшую в позе атакующей курицы, и на парня, уползающего будто из-под вражеского обстрела, Гильдрира шумно выдохнула и плеснула себе в лицо ледяной водой. Должен же хоть кто-то в этом балагане сохранять ясную голову.

– Андариа́на!!! – загремел Фернанс, наконец, обретя дар речи. – Да сколько же можно-то?!

Дезрек был уже седьмым отвергнутым кандидатом.

– Да, отец, сколько можно? – воинственно развернулась к нему девушка, резкими отрывистыми движениями стряхивая с себя перья. – Сколько можно сватать меня за козлов и слюнтяев?!

– Поясняю: Дезерека записали в слюнтяи, – прокомментировал Отро, приняв вертикальное положение. – Козлам она обычно разбивает носы. Ой! – он стремительно юркнул под стол, потому что Андариана запустила в него попавшейся под руку кружкой.

– Да за кого тебя ещё сватать, если всех остальных женихов ты уже давно разогнала! – Фернанс вскочил, отбросив стул, и встал перед дочерью, уперев руки в бока.

– Ни за кого! – с вызовом отрезала Андариана, неосознанно скопировав позу отца. – С чего ты вообще решил выдать меня замуж?!

В отличие от мужа Гильдрира ни разу не подталкивала дочь к такому шагу.

– А может я помирать собрался!

– Ага щас! Да и при чем тут это?! По нашим законам, мне не обязательно иметь мужа, чтобы принять от тебя трон! – продолжала кипятиться девушка. – Или…? – в её глазах блеснула догадка и подозрение. – Так ты надеешься привести меня в чувство после Анда́эра?

Фернанс только хмыкнул в ответ, но яростный огонь в его глазах погас. В свои двадцать два года дочь, несмотря на её упрямство, вспыльчивость и недальновидность в отдельных вопросах, порой являла небывалую проницательность.

– Андри, – произнёс он уже спокойнее и мягче. – После гибели твоего брата прошло почти два месяца, а ты по-прежнему…

– Что, папа? – процедила она сквозь зубы, прищурившись и чуть склонив голову на бок. – Не в себе? Спасибо, что наконецзаметил!

На этот упрёк Фернансу тоже было нечего возразить.

В первые же дни после того, как погиб Анда́эр, младший брат Андариа́ны, и ещё девятеро молодых воинов: их ближайших друзей детства, дочь сразу сказала, что с ней что-то не так.

«Злюсь? Нет, это не просто злость, – пыталась донести она родителям. – И не просто мысли. Я постоянно в ярости! У меня в душе будто извергается вулкан гнева. А когда кто-то говорит или делает что-то мне поперек, я буквально вижу, как перерезаю ему горло. Вижу во сне! Вижу наяву! И это касается не гоблинов с оборотнями, из-за которых погибли Андаэр и остальные, а людей, с которыми я живу. Я по-настоящему боюсь кого-нибудь убить! И это…это не я! Эти чувства, эти мысли – они не мои!»

Сперва никто не придавал её словам особого значения. В самом деле, Андри была натурой горячей, вспыльчивой и с раннего детства прослыла известной задирой. Сколько Фернанс помнил свою дочь, любые чувства били в ней через край. Так чего же удивляться, что теперь, когда она потеряла любимого брата, потеряла друзей, которые были ей почти такими же родными, её переполняли горе, боль, злость, желание крушить и убивать?

В отличие от мужа, Гильдрира отнеслась к словам дочери серьёзно, хотя тоже не понимала ни что с ней творится, ни как ей помочь. Тем не менее, она делала единственное, что было в её силах. Она старалась быть рядом: выслушать Андариану, когда бы и с чем бы она к ней не пришла. Выслушать внимательно, без упрёков и насмешек.

Поначалу Фернанс вместе с женой старался успокаивать и утешать дочь, но потом её жалобы и страхи стали его утомлять и даже казаться абсурдными. Тем более, что в таком мнении его утвердил Отро. Андри как-то обратилась к нему со своей проблемой, как к врачу, но Отро не смог объяснить её странное состояние ничем иным, как потрясением и горем в сочетании со взрывным нравом. Со временем отец и лекарь даже стали подшучивать над ней, но вскоре Фернансу стало совсем не до смеха.

Недавно дочь начала ходить во сне, а неделю назад она серьёзно повздорила с Фа́нагом.

Никто не помнил, с чего началась та ссора. Зато все помнили, как от криков Андри и Фа́нага с соседнего склона сошла небольшая лавина, хотя теперь для них было ещё не время. И как потом эти двое сцепились в отвратительной драке, хотя приятельствовали с детства. Фанаг был головы на две выше Андарианы и гораздо тяжелее. Несмотря на это, девушка быстро уложила его на обе лопатки и, если б её ни оттащили, непременно отправила бы парня на тот свет. А следующей ночью Андри проснулась в пещере Фанага, стоящей над его кроватью с боевым ножом. При этом она не понимала, ни как оделась и вооружилась, ни как добралась до дома Фанага на другом конце города-крепости.

Лишь после этого случая Фернанс Рейеса́т понял, что с его дочерью действительно что-то происходит.

«Хорошо ещё она заявилась к нему не голая», – продолжал шутить Отро, но Фернанс больше не смеялся.

Он даже стал задумываться над тем, чтобы послать дочь в ХанЭ́ред, к эльфийским целителям. Жена давно говорила ему об этом, но… Андри сильно недолюбливала эльфов, и он опасался, что в ХанЭ́реде она правда кого-нибудь убьёт. Потому для начала Фернанс решил попытаться её отвлечь.

– Если хочешь, чтобы я отвлеклась от того, что творится у меня в голове, – продолжала напирать дочь, – отпусти меня на Дальние Заставы, а ещё лучше – к Радужной Горе.

Фернанс длинно вздохнул, чувствуя, что снова начинает злиться.

– Андри, мы уже сто раз обсуждали это на советах.

– Обсуждали? – вклинилась девушка. – По-моему вы все только ржали.

Король вновь проглотил резкие слова: тут дочь тоже была права.

- Дорога даже к самой близкой к нам горе – чистое самоубийство. А уж подняться на неё из-под покрова мглы просто невозможно.

– Возможно! – упёрлась Андариана. – С камнем!

– Камень ты не получишь! – несмотря на данный себе зарок, Фернанс вновь повысил голос. – Сколько можно повторять?! Да и что тебе вообще далась эта затея с самоцветами?! Никто не гарантирует, что камень Триалла́ра сможет оживить сияющую гору! К тому же, – его тон стал язвительным, – этот план предложил эльф.

Андариана взглянула на отца с горечью.

– Ирри́ди так и не оправилась с последней Долгой Ночи. Отец, она помешалась, а ей только девять лет. Девять! А Форук и Браз, её ровесники, так и сгинули после прогулки к озеру. Хотя все считали дорогу к нему безопасной! Сколько ещё наших детей должно лишиться рассудка из-за морока ликов? Сколько ещё их должно погибнуть в тисках подземных многоруков? – в её голосе звучала неподдельная боль, почти надрыв. – Мгла от Радужных Гор медленно, но неуклонно ползёт на нас. Из-за этого в наших землях становится всё больше ликов. С каждым Полнолунием они подбираются всё ближе к нашим домам. Их сила растёт. План, предложенный владыкой Эарло́ром, это шанс всё прекратить. Да эредейнхо́т никуда не денутся, но они хотя бы перестанут шастать у самого нашего порога! Ты называешь дорогу к Радужным Горам самоубийством, а я говорю, что самоубийство – это сидеть на заднице и ничего не делать.

– Мы делаем, – отрезал Фернанс. – Мы сражаемся, как и наши союзники.

– И где результат?! – Андри воздела руки к потолку. – Наши воины всё также сотнями гибнут в бесконечной мясорубке на Дальних Заставах! Наши дети сходят с ума и исчезают чуть не с порога родного дома! А нашим союзникам, – она ухмыльнулась ядовито и горько одновременно, – я очень сочувствую, учитывая кто ими правит.

Фернанс шумно выдохнул, стараясь держать себя в руках.

– Владыка Галатри́эл…, – начал он, но Андариана его перебила.

– …остроухий придурок!

– С которым ты никогда не встречалась, чтобы так говорить! – гаркнул отец, в ответ на что дочь одарила его насмешливым взглядом.

– Владыка Галатри́эл – умелый воин и мудрый правитель, который уже тысячи лет сражается со злом из-за Хребта…

– Значит ещё и старый придурок!

– У него всяко больше опыта в таких делах, чем у нас всех вместе взятых. Не прислушиваться к его словам – верх глупости. А он не поддержал план Эарло́ра, –попытался он убедить её доводами разума, но добился прямо противоположного результата.

– Да чего вообще можно ждать от твоего расчудесного Галатриэла, если он заключил союз с оборотнями?! – взвилась Андри.

– Только с теми, что исконно жили по эту сторону Пограничного Хребта и никогда не принадлежали к числу эредейнхот, – резонно возразил Фернанс, но его слова только ещё больше взъярили девушку.

– Да какая разница?! – проорала она. – Они все монстры! Чудовища, которые в полнолуние обрастают шерстью и дуреют от жажды крови!

С каждой минутой оба распалялись всё больше, и Отро откровенно залюбовался Андарианой. Дочь Фе́рнанса, короля Гонфидилии и его лучшего друга, никогда не слыла первой красавицей. Высокая, плотная, с глубоко посаженными глазами и через чур резкими чертами лица, она казалась не по-женски мощной и грубой. Но сейчас, споря с таким самозабвением, девушка будто преобразилась. Казалось, все недостатки внешности стирались в свете её внутреннего огня, который разгорался всё ярче и ярче.

Из созерцательного состояния Отро вырвала довольно таки болезненная затрещина по затылку. Он даже вскрикнул от неожиданности.

– Ты чего дерёшься? – лекарь с возмущением и недоумением воззрился на Гильдриру.

– Перестань раздевать глазами мою дочь, и не буду драться, – королева нависла над ним подобно грозовой туче, готовой в любой момент поразить его молнией.

Отро мысленно выругался: неужели у него всё столь ясно написано на лице. Вообще-то, он никогда не ухлёстывал за женщинами моложе себя, тем более настолько моложе, но за взгляды, которые бросал на них, уже не раз получал на орехи от рассерженных родителей.

– Да я ничего такого даже и не думал! – заявил он с апломбом.

– Думал-думал, – ядовито передразнила его Гильдрира. – Вон, уже слюнки потекли, как у кота на сметану.

Поняв, что отвести подозрения не удастся, лекарь перестал отпираться.

– Ну что тут скажешь. Я умею ценить прекрасное, – развёл он руками.

– Щас я одному такому ценителю дам по шее! – она замахнулась, чтобы привести в исполнение свою угрозу, но Отро проворно юркнул под стол, где и решил отсидеться до конца семейных разборок.

Королева угрожающе зарычала ему в след и снова сосредоточилась на дочери с мужем.

Метаморфозу, так заворожившую Отро, она наблюдала уже не первый раз и не только с Андри. Фернанс сутуловатый, кривой на правое плечо из-за давнего ранения, тоже будто становился прямее и выше ростом, когда говорил так же пламенно, как сейчас или вёл воинов в бой. Однако сейчас Гильдриру поразило совсем другое: оказывается, Андри знала, что творилось с маленькой Ирриди, а так же о недавнем исчезновении мальчиков.

Вообще-то Андариана не любила возиться с детьми. О чём и заявила родителям ещё в пятнадцать лет. В этом возрасте, по обычаям Гонфидилии, молодым воинам впервые поручают обучать малышей от трёх лет и старше начальным боевым навыкам.

«Это просто какой-то кошмар! Они постоянно хнычут, вопят и воняют! – вопияла Андри после первой тренировки с четырёхлетками. – Противные писклявые сопливки! Никогда не заведу себе такого, и не надейтесь!» – выдала она отцу с матерью, которые как-то раз имели неосторожность помечтать вслух о внуках.

Тем не менее, в последний год, когда особенно усилился морок ликов, когда подземные многоруки (дальние, но оттого не менее опасные родичи морских спрутов) необычайно расплодились и начали устраивать настоящие облавы на детей, именно Андариану чаще всех остальных молодых наставников заставали с «писклявыми сопливками». Она не просто тренировала детей, обучая их приёмам выживания, а также ведения рукопашного и мечного боя. Она с ними разговаривала, что редко водилось за учителями данной породы. Она утешала, ободряла, рассказывала истории и легенды, хранившие в себе вековую мудрость. И даже закрывала глаза на то, что многие из этих историй принадлежали эльфам.

Уже многие в Ворлеске замечали, что дети, с которыми занималась принцесса, реже других попадаются в ловушки многоруков. Даже Долгие Ночи, когда лики – человекоподобные оборотни, силой своего морока насылают на людей кошмарные видения, её воспитанники переносили как будто легче.

Андариана искренне жалела детей и переживала за них. Однако, когда её заставали в обществе малолеток, она продолжала делать вид, что оказалась с ними совершенно случайно. Чем нимало веселила последних.

«Вылезает же всякое в людях, – тепло улыбнулась про себя Гильдрира. – Глядишь, ещё приласкаем с Фернансом внуков на старости лет. Конечно, если, – тут же напомнила она себе, – найдётся молодой человек, способный принять Андариану такой, какая она есть. Дезрек и остальные шестеро мальчиков, которых предлагал ей Фернанс, явно были не из таких».

– Всё хватит! – оборвал Фернанс затянувшуюся перепалку. – Не хочешь выбирать себе жениха и Бог с тобой! Ещё зашибешь кого-нибудь из парней. Но о Радужных Горах и думать забудь! Ты никуда не пойдёшь! Нет! – он вскинул указательный палец, когда Андариана набрала в грудь воздуху для ответной тирады. – Остынь, дочь!

– Как прикажете, государь, – процедила она так едко, что Фернанс поморщился.

Развернувшись на каблуках, девушка схватила тёплый кафтан и плащ.

– Правильно, проветрись, – бросил отец ей в спину. – А лучше сходи на спарринг, если кто-то рискнёт вступить с тобой в поединок,– добавил он резко. – Может, наконец, спустишь пар.

– А ещё лучше, – в своей беспечной манере посоветовал Отро, высунвшись из-под стола, – найди парня, который тебе не вовсе противен, и проведи с ним ночь.

В ответ Андри взревела так, что сделала бы честь любому лику.

– Хватит меня сватать!!! – проорала она и вылетела из пещеры, едва ни сорвав тяжёлый полог, закрывавший вход.

Отро иронически покачал головой, собираясь отпустить очередную колкость на счёт взабалмошных принцесс, но под убийственными взглядами короля и королевы почёл за благо промолчать.

– Кажется, я догадываюсь, за кем она придёт следующей ночью, – проговорил Фернанс с такой мрачностью, что Отро невольно втянулся обратно под стол.

– Шёл бы отсюда горе-целитель, – скорее устало, чем зло произнесла Гильдрира. – А то, как я погляжу, у тебя на всё одно лекарство.

Тем временем Андариана выбежала за стены Ворлеска и упала лицом в сугроб, колотя по снегу руками и ногами.

«Кретины! Болваны! Идиоты! Я просила помощи, а вы оба предлагаете мне остыть?! Да ещё… таким образом! Придурки!!!»

Из её горла вырвался звериный вой. Злость на отца, на Отро стучала пульсом в ушах, разливалась огнём по венам, наполняя всё её существо нечеловеческой силой.

Именно в этот момент появилась Ми́три. Крупная красивая волчица с длинной отливавшей серебром шерстью и почти по-человечески умными карими глазами. Митри была самым преданным другом Андри, извечной спутницей её охотничьих и боевых вылазок.

Чувствуя, что с хозяйкой творится неладное, Митри подбежала к девушке, тревожно ткнулась в неё носом и… отлетела со скоростью пущенного из катапульты булыжника.

Андариана, готовая врезать первому, кто попадётся под руку, ударила Митри с такой силой, что та взвилась в воздух и, пролетев несколько метров, ударилась о скалу.

Лишь услышав её жалобный визг, Андри пришла в себя.

– Митри, – выдохнула девушка в ужасе от того, что совершила.

Неловко барахтаясь в снегу, Митри выкарабкалась из плотного сугроба, смягчившего её падение, и посмотрела на подругу глазами, полными недоумения, боли и обиды. Этот взгляд резанул Андри больнее ножа.

- Девочка моя, – проговорила она срывающимся голосом. – Прости, я не хотела.

Она сделала движение, чтобы приблизиться к волчице, но та в ужасе ринулась наутёк.

Глядя, как она скачет на трёх ногах, поджимая левую заднюю лапу, Андри упала на колени, задыхаясь от отчаяния и страха.

– Да что со мной происходит?! – выкрикнула она в серые небеса. – Это не я! Ведь это не я! Я не такая!

Тут Андри увидела своё отражение в большой прозрачной сосульке, намёрзшей у каменного выступа. Причудливо, даже уродливо искаженное оно будто возражало ей, говоря: «Такая. Ты такая, какая есть! Ты чудовище!»

Застрявший в горле комок прорвался слезами. Позорными, как она посчитала бы в другое время слезами, недостойными воителя народа Гонфидилии.

2 Угасшие горы

Гонфидилия – прекрасная, суровая и обширная страна, была самой северной областью Ки́р-Дора, заселённой людьми. Основная её часть приходилась на большой горный массив, вплотную прилегавший к Пограничному Хребту. Потому гонфидилийцы исстари были народом воиов.

Пограничным Хребтом звалась могучая горная цепь. Протянувшаяся через весь Кир-Дор с востока на запад, она отделяла солнечные земли, издревле населённые эльфами, людьми и гномами от Бессве́тья.

Бессветьем, или Мёртвыми Землями, именовался бесплодный край, над которым никогда не вставало солнце. Именно оттуда приходили все эредейнхот, «твари из-за Хребта»: жуткие живые тени, ужасные призраки ночи, дала́ры-кровопийцы, хищные многоруки, гоблины, драконы и лауру́ки.

Говорят, Пограничный Хребет стоял даже в те времена, когда Кир-Дор ещё не стал Кир-Дором, «Раздробленной Землёй», а был Аки́рфой. Огромным цельным материком, что омывался водами трёх океанов: Колькольного, Штормового и Северного.

Много веков назад, в разгар Великой Войны, развязанной драконами и лауру́ками, произошло Бедствие. Стали ли тому причиной драконы, что выжигали и опустошали все земли, до которых добирались, или лауруки, что насылали на подсолнечне края убийственные грозы, огненные смерчи, ледяные бури, провоцировавшие обвалы и наводнения - точно неизвестно. Только в один далеко не прекрасный день против угнетателей из-за Хребта как будто восстала сама природа, истерзанная их злобой. По всей Акирфе прокатилась волна сильнейших землетрясений, сотрясавших её почти целый месяц. Все её вулканы начали разом извергаться, что сопровождалось чудовищными грозами и ураганами, с которыми не могли справиться даже драконы и лауруки. Южная часть материка раскололась на острова и полуострова, связанные друг с другом узкими отмелями и перешейками. Север Акирфы раздробился не так сильно, но пострадал отнюдь не меньше. В одних местах он провалился глубокими пропастями и длинными извилистыми каньонами, а в других вздыбился новыми горными вершинами неприступной высоты.

Именно в это страшное время, когда надежда на победу таяла с каждым днём, а привычный мир буквально разваливался на куски, земные недра исторгли светящиеся горы. Позднее жители Кир-Дора окрестили их Радужными.

Радужные Горы целиком состояли гигантских кристаллов, никем не виданных доселе, и походили на прозрачные ледники, которые сияли и переливались всеми цветами радуги. Их свет был настолько чистым, сильным и ярким, что никто из обитателей Мёртвых Земель не мог его выносить. Благодаря Радужным Горам в Великой Войне наступил перелом. Жители Кир-Дора, к тому времени во множестве угнетённые и порабощённые, смогли отстоять свой дом и изгнать эредейнхот обратно в их бессолнечные владения.

После Бедствия, породившего Радужные Горы, Великая Война закончилась. Акирфа стала зваться Кир-Дором, Раздробленной Землёй, и до поры на её просторах установился мир.

Разбросанные по всему Пограничному Хребту Радужные Горы многие столетия сдерживали натиск эредейнхот, облегчая долю защитников Кир-Дора.

Таковых же было очень немного.

Изначально, ещё до Бедствия, заставы на Хребте держали только жившие на нём эльфы, гномы и оборотни. Из всех человеческих народов в своё время лишь предки нынешних гонфидилийцев пожелали поселиться там и разделить с соседями тяжкую долю пограничных стражей.

Остальные людские племена поддерживали тех, кто охранял границы припасами, оружием и воинской повинностью. По древним законам Кир-Дора каждый мужчина, начиная с восемнадцати летнего возраста, должен был отслужить на пограничных заставах не менее пятнадцати лет. Сравнительно небольшой срок, учитывая, что люди Кир-Дора жили не менее чем по два века.

В первое тысячелетие после Великой Войны все страны Раздробленной Земли исправно выполняли эту повинность, но потом стали относиться к ней небрежно.

Как известно, у людей короткая память. Посему в свете Радужных Гор и с течением лет забывалась опасность, которую несли в себе эредейнхот. Умалялось почтение к делу пограничников, а вместе с тем стиралось и понимание того, что охранять покой Кир-Дора должны не только те, кто живёт на его границах.

Около ста лет назад люди Кир-Дора совсем перестали посылать своих воинов на границы.

«Разве не сияют на севере Радужные Горы? – говорили они. – Разве их свет не достаточная защита от посягательств эредейнхот на наши земли? Для чего же мы должны тратить свою жизнь на прозябание на заставах?»

«Да сейчас Радужные Горы не пропускают тварей из-за Хребта в ваши земли, – но нельзя полагаться толь на них, – много раз повторяли короли приграничья на встречах с правителями срединных и южных областей Кир-Дора. – Ибо в глубине Мёртвых Земель, вдали от света Радужных Гор эредейнхот собираются с силами, и с каждым годом их мощь растёт. На Дальние Заставы, что выставлены по ту сторону Пограничного Хребта, постоянно ведутся атаки. А у нас уже не хватает сил для регулярных рейдов по Мёртвым Землям. Нас стало слишком мало, чтобы хотя бы раз в год углубляться в Бессветье и сокращать численность наших врагов вблизи Хребта».

Но люди Кир-Дора оставались глухи к предостережениям пограничников.

– Да не ждал я такого от своих соплеменников, – тяжко вздохнул Рейес, пожилой король Гонфидилии той поры. Он только что вышел из зала совета после очередной бесплодной встречи с правителями внутренних королевств Раздробленной Земли. – Своим упрямством они не уступают гномам, а своей слепотой – кротам. Ну да, они ещё очнутся.

– Очнутся, – ответил шагавший рядом Галатриэл, владыка Ги́львара, эльфийского пограничного королевства. Он был очень высок, черноволос и статен. Его странные фиолетовые глаза, какие бывают только у эльфов, затуманились, когда он сказал: – Очень скоро может статься, что эредейнхот войдут в силу и измыслят новое зло, против которого будут бессильны и наша доблесть, и свет Радужных Гор. Тогда, верно, твои сородичи и очнутся, только будет уже поздно. И расплачиваться за их ошибку придётся нам.

Всего через полвека слова эльфийского владыки обернулись истиной.

Для того, чтобы Радужны Горы могли светить, им самим нужен был свет: солнечный, лунный или звёздный. Потому драконы и лауруки, самые сильные и хитроумные из всех эредейнхот, сделали так, чтобы над Горами и в их окрестностях всегда клубилась мгла. Враги и прежде предпринимали попытки разрушить или затемнить Горы, но раньше у них не доставало для этого сил. Теперь же Горы начали тускнеть.

Человеческие племена Кир-Дора возобновили воинскую повинность, но, как и предсказывал Галатриэл, было слишком поздно. Сколько бы отрядов кир-доряне ни слали за Хребет, сколько бы эредейнхот ни истребляли, добраться до тех, кто управлял мглой, они могли.

Через десять лет после прихода мглы, когда над Кир-Дором, казалось, нависла угроза новой Великой Войны, появилась самоцветы Триалла́ра.

Триалла́р был великим эльфийским мастером, который создал рукотворные камни, способные впитывать любой свет и хранить его в себе. В ту мрачную пору его изобретение стало лучиком надежды в сгущающемся сумраке страха и отчаяния и настоящим подспорьем для всех кир-дорян в Долгую Ночь. Особенно в зимнюю Долгую Ночь, когда тьма укрывала землю не на три-четыре дня, а на целых три месяца. Самоцветы Триаллара, расставленные на вышках по периметру селений или городов, отгоняли от их стен ликов и даже ослабляли действие морока.

На стенах Ворлеска по сей день сияли три таких самоцвета: солнечно-жёлтый, льдисто-голубой и красно-бордовый.

Ребёнком Андариана могла часами любоваться переливами их волшебного света. Повзрослев, она почти перестала замечать самоцветы, ставшие чем-то привычным и обыденным. Однако каждую Долгую Ночь, когда вдали раздавался вой оборотней, а в голове роились странные мысли, навеваемые мороком, её взгляд устремлялся к самоцветам с той же надеждой и трепетом, что и в детстве. Ведь только они не подпускали оборотней вплотную к стенам города-крепости, и только они не позволяли ликам свести с ума всех в Ворлеске. По крайней мере, так думала Андариана.

Триаллар дарил свои самоцветы щедрой рукой каждому, кто просил. Потому при его жизни они распространились по всему Кир-Дору в великом множестве. К несчастью, спустя всего семь лет после создания самоцветов, этот замечательный мастер вместе со всеми его учениками был убит гоблинами. Так секрет самоцветов канул в небытие, и до сих пор никто более не смог создать подобного им.

А ещё через тринадцать лет Радужные Горы погасли окончательно.

Даже с камнями Триаллара, которые эредейнхот крали и уничтожали при любой возможности, это было страшное время. Год, когда произошло Угасание, навсегда остался в памяти кир-дорян как Нирнаэ́л – Год Тьмы и Слёз.

Почти все Дальние Заставы пали. Многие страны, граничившие с Бессветьем, были уничтожены или разорены, а их народы перебиты или уведены в рабство. Пал и Ги́львар – самая северная и самая суровая, но оттого не менее прекрасная вотчина эльфов. Галатриэл, владыка Гильвара, был захвачен в плен.

Гонфидилия выстояла. Но в жестоких боях за её границы сложил голову король Рейес, и правление принял молодой принц Фернанс. В ту пору ему едва сравнялось сорок лет, и он был всего два дня женат на Гильдрире.

В год Нирнаэ́л многие перевёртыши, жившие в подсолнечных землях, перекинулись к эредейнхот. Из-за их предательства доверие к оборотням, оставшимся верными Кир-Дору, оказалось подорвано. Посему к концу первого года после Угасания пограничные племена полностью и окончательно рассорились с двуликими, с коими прежде были в дружбе. Гонимые, презираемы и озлобленные оборотни Кир-Дора покинули свои прежние обиталища на Пограничном Хребте, где соседствовали с эльфами, людьми и гномами, и скрылись в глухих чащобах страны Великих Лесов, далеко-далеко на западе Раздробленной Земли.

Некоторое время спустя пограничники почувствовали, какой силы они лишились, порвав с оборотнями, и поняли, что совершили огромную ошибку.

Они отправили к двуликим посольство с просьбой о восстановлении прежнего союза, но оборотни не откликнулись ни тогда, ни после. Укрывшись под зелеными сводами Великих Лесов, они прекратили всякое общение с внешним миром и стали глухи к его бедам и горестям. Не посылали они воинов на границы и не приходили на помощь тем, кто забредал в их владения.

Стоит ли удивляться, что поколение Андарианы, не знавшее других оборотней, кроме эредейнхот, относилось враждебно ко всем двуликим, независимо от того, с какой стороны Хребта они жили. Стоит ли удивляться, что сама Андариана так злилась на Галатриэла, которому недавно удалось возродить прежний союз с оборотнями.

Пленённый при разорении Ги́львара, Галатри́эл бежал из Мёртвых Земель после десяти лет неволи. Говорят, из-за того, что с ним сотворили лауруки, в Кир-Дор он вернулся больше похожим на зверя, чем на эльфа. И телом, и разумом. Галатриэл поселился в Великих Лесах вместе с оборотнями и прожил с ними ещё пять лет. Лишь по истечении этого срока к нему вернулся рассудок и память.

Придя в себя, он разыскал и собрал вместе свой народ, в ту пору бесприютно скитавшийся по всему приграничью небольшими ватагми. Эльфы встретили Галатриэла с изумлением и радостью. Они охотно вновь признали его своим повелителем и без сомнений последовали за ним, когда он повел их на Пограничный Хребет. При поддержке оборотней народ Галатриэла выбил эредейнхот из обширного горного края, прежде принадлежавшего Кир-Дору. После Угасания сюда нахлынули гоблины и вампиры, изничтожившие небольшое человеческое племя, что жило здесь раньше. Теперь же в этих землях, очищенных от «тварей из-за Хребта», обосновался народ Галатриэла, который не мог вернуться в Ги́львар. Родной их край был слишком сильно разорён и опустошён, чтобы там мог жить кто-то, кроме теней и призраков ночи, что его наводнили.

Свой новый дом эльфы назвали ХанЭ́редом, Сердцем Гор, ибо местность, где они поселились, находилась на стыке трёх горных цепей. В ХанЭреде народ Галатриэла выстроил крепости и укрепления, выставил надёжные заставы, закрыв большую брешь в защите границ Кир-Дора.

Галатриэл сразу предложил оборотням жить вместе с его народом, и некоторые двуликие действительно остались с эльфами. Но лишь спустя ещё целых девять лет, всего полгода назад, перевёртыши публично заявили о восстановлении своего союза с другими народами Кир-Дора. Они вернулись на Пограничный Хребет, но жили и сражались только в пределах владений Галатриэла, который снискал у них искреннее уважение, доверие и дружбу. С другими же соседями оборотни до поры старались не пересекаться.

Хотя воины Галатриэла значительно увеличили силы защитников Кир-Дора, их все же было недостаточно. Мгла от Радужных Гор начала расползаться по всему Пограничному Хребту, и чем больше она разрасталась, тем наглее делались эредейнхот, тем все более дерзкие нападения они совершали. Волей-неволей многие кир-доряне всё чаще возвращались мыслями к вопросу о том, как оживить светящиеся горы, как вернуть им свет.

И вот, около года назад молодой эльфийский принц именем Эарло́р предложил дерзкий план. Проведя свои изыскания, он пришёл к выводу, что самоцветы Триалла́ра могли бы оживить Радужные Горы, хотя бы на время. По идее Эарлора, камень следовало поместить как можно глубже внутрь Горы. Тогда свет самоцвета, тысячекратно усиленный и отражённый гранями самой горы, будет питать её изнутри, а не снаружи. Гора перестанет зависеть от небесных светил и будет сиять сама по себе, по крайней мере, до тех пор, пока не погаснет камень. А до сих пор такого не случалось.

Однако ж эту идею никак не удавалось проверить.

Сейчас самоцветы Триаллара стали самой большой драгоценностью, которой только возможно обладать в Кир-Доре и с которой никто не желал расставаться. Народы, жившие к Бессветью так же близко, как народы Эарлора и Галатриэла, в этом отношении можно было понять. Запас самоцветов у них был крайне не велик и постоянно уменьшался. Их владения вплотную примыкали к Пограничному Хребту, и эредейнхот регулярно крали или разбивали камни, установленные на стенах крепостей. Несмотря на то, что камни тщательно охранялись, а их свет причинял «тварям из-за Хребта» нестерпимую боль. Потому эльфы не могли пожертвовать ни одним из своих самоцветов. Иначе вампиры и тени попросту смели бы их заставы.

У людей, живших в некотором удалении от Хребта, самоцветов было больше. В Гонфидилии под них была отведена целая сокровищница. Однако Фернанс ни за что не хотел расстаться с камнями, которые хранились у него. Нет, он не был жаден и охотно делился самоцветами с соседями, которые просили их для охраны своих жилищ. Но король Гонфидилии ни за что не желал рисковать волшебными камнями ради способа, который мог и не сработать. Кроме всего прочего, он хотел, чтобы его мастера расщепили несколько камней и попытались разгадать их секрет.

Впрочем, это была лишь одна причина, по которой пограничникам не пришлось по вкусу предложение эльфийского принца. Вторая же заключалась в том, что сама дорога к сияющим горам была чистым самоубийством.

Понимая, как опасны для них Радужные Горы, эредейнхот перекрыли все подступы к ним. Все тропы, перевалы, ущелья и лога, по которым прежде можно было подобраться к Радужным Горам, кишмя кишели ловушками и засадами.

По мнению большинства пограничников, тот, кто отправился бы туда с камнем, был обречён на смерть. И хуже того, собственноручно преподнёс бы самоцвет врагам.

Пограничные владыки много спорили на эту тему, но так и не пришли ни к какому решению. К тому времени, о котором идёт наш рассказ, большинство из них уже отбросили эту идею, как не стоящую внимания. Но только не принцесса Гонфидилии.

3 За стенами Ворлеска

Фернанс ошибся.

Этой ночью Андариана проснулась не у дома Отро, а далеко за стенами Ворлеска, главной гонфидилийской крепости на Пограничном Хребте. Она очнулась у подножия крутой горной тропы, которая вела к границам владений её народа.

Ночь была морозной. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. В чернильном небе яркими самоцветами переливались звёзды. Тихо падал редкий серебристый снег.

«И какого перепуга я тут делаю? – осмотревшись, Андри поняла, что находится в паре лиг от крепости. – Да ещё при полном параде?»

Оглядев себя, она обнаружила, что одета и снаряжена как для дальнего похода.

Спустя мучительную минуту она, наконец, сообразила, что происходит. Ей снова приснился сон. Один из тех до жути правдоподобных кошмаров, в которых она кого-то убивала в порыве ярости.

На сей раз ей приснился Галатриэл.

Отец был прав. Андри никогда не встречалась с этим эльфийским владыкой, но во сне увидела его очень отчетливо. Высокий, статный, сероглазый, черноволосый, с правильными, без единого изъяна, чертами лица, с гладкой молодой кожей, он был красив эдакой нечеловеческой, бессмертной красотой. А богатая одежда, изукрашенная серебром и драгоценными камнями, вкупе с золотой короной на голове делали его просто неотразимым.

Красивый, богатый, бессмертный и высокомерный, как, впрочем, и все эльфы в представлении Андри. Вообще, она мало зналась с эльфами, но те, с которыми свела её судьба, оставили у девушки именно такое впечатление: надменные засранцы, застывшие в своей бессмертной красоте и смотревшие на людей с их немощными телами, подверженными старению и болезням, как на второй сорт.

В своём сне Андри о чём-то просила владыку. О чём? Она не помнила. Помнила только, что просила, прямо таки умоляла, стоя на коленях, а он смеялся над ней. Смеялся так же, как сегодня смеялся Отро. Как смеялись военачальники отца на совете над её предложением отправиться к Радужной горе. Как посмеялся однажды отец, когда она пришла к нему и матери со своими кошмарами и злостью. Во сне Андри захлестнули отчаяние и ярость, а рука, как на грех, удобно легла на рукоятку ножа. Она выхватила оружие, кинулась на эльфа и… проснулась здесь.

Девушка стянула со спины увесистый заплечный мешок с подвязанной к нему объёмистой охапкой хвороста и раскрыла, поставив на каменный выступ. Да, всё было как надо: запас сухарей и солонины, прочная верёвка со скалолазными крюками и штырями, кремень с огнивом и ещё кое-какие мелочи, потребные в переходе по горам.

На самом дне мешка Андри обнаружила небольшой холщёвый свёрток и маленькую шкатулку. Развернув холстину, девушка обомлела. На ладони у неё лежал большой, с два кулака, прозрачный камень с гранёной поверхностью. Камень переливался живым золотистым светом, словно маленькое холодное, но ослепительно яркое солнце. Лишь спустя секунду Андри сообразила, что держит в руках камень Триаллара.

«Здорово, – Андри огорошено почесала в затылке. – Значит, во сне я не только ушла в горы, но ещё и обокрала отцовскую сокровищницу. Любопытно, что ещё я оттуда умыкнула?»

С этой мыслью она раскрыла шкатулку, в которой обнаружился золотой медальон на тонкой цепочке. Тот самый медальон, что они с братом нашли в заброшенном горном поселении буквально за час до стычки с гоблинами и оборотнями. Шумно выдохнув, девушка нахмурилась. Её пальцы непроизвольно стиснул деревянную коробочку. Именно из-за этой вещицы в тот день её брат Анда́эр потерял бдительность, а потом и жизнь.

В отличие от старшей сестры, Андаэр был в восторге от эльфов и всего эльфйского. А медальон, он в этом не сомневался, раньше принадлежал эльфам.

«Ты понимаешь, какая это находка?! – говорил он, показывая сестре маленький золотистый овальчик, на котором в причудливом узоре переплетались изображения цветущего дерева на фоне восходящего солнца и двух перекрещенных мечей, как бы их защищавших. – Это же один из медальонов, выкованный для эльфийских владык, которые противостояли злу из Бессветья».

В начале Великой Войны именно эльфийские владыки дали отпор лаурукам и пробуждённому ими злу. Благодаря королям эльфов Кир-Дор не пал в первые же дни под натиском эредейнхот и продержался более двадцати лет, до самого Бедствия. В помощь бессмертным воителям и были созданы волшебные медальоны.

Рассказывали, что они увеличивали силу того, кто их носил, делали его более быстрым, выносливым, позволяли легко исцеляться от ран и хворей; согревали в мороз и дарили ощущение прохлады в зной.

Про некоторые медальоны (ведь все они разнились по силе) ходили и вовсе небывалые слухи. Будто они могли сделать своих владельцев невидимыми или переместить из одного места в другое за тысячу лиг, либо позволить увидеть, что происходит на другом конце света.

Люди не носили медальоны. Лишь бессмертным было под силу совладать с их мощью.

«Мы преподнесём медальон в дар владыке Галатриэлу, – говорил Андаэр, бережно пряча драгоценную находку в походную сумку. – Своего-то он лишился, когда попал в плен».

Брат всё ещё расписывал сказочные свойства медальонов (Андри только улыбалась его мальчишескому энтузиазму), когда из-за засады на них выпрыгнул лик. Человекоподобный оборотень, огромный, чёрный, красноглазый, сбил Андаэра с ног и располосовал ему горло когтями.

«И куда я теперь с эдаким богатством?» – девушка переводила растерянный взгляд с самоцвета на медальон.

Здравый смысл требовал поскорее вернуться в Ворлеск и положить всё на место, но… С тех пор, как погиб Андаэр и ещё девятеро близких друзей, с которыми они росли, мало что в её жизни подчинялось здравому смыслу. К тому же чутьё подсказывало ей не возвращаться домой. То, что все не считали болезнью, росло внутри неё и набирало силу. В конце концов, она это чувствовала, оно могло довести её до беды.

Разглядывая золотой медальон, красиво уложенный в шкатулке, она подумала, что можно бы, наконец, познакомиться с владыкой Галатриэлом.

Но зачем?

Чтобы умолять о помощи в путешествии к сияющей горе?

Чтобы набить ему морду за то, что вернул двуликих на Пограничный Хребет?

Чтобы убить его в угоду собственной ярости?!

Или чтобы швырнуть медальон ему под ноги, обвинив в гибели брата? Как будто от этого станет легче.

Подспудно Андариана винили эльфийского владыку в гибели друзей и брата, поскольку подозревала, что именно его оборотни напали на них с Андаэром в тот злосчастный день.

Остальным её соплеменникам такое предположение казалось полным абсурдом. Мать с отцом безоговорочно верили словам Галатриэла. А тот, в свою очередь, утверждал, что никто из ханэредских оборотней не симпатизирует эредейнхот и ни за что не перекинется на их строну. Кроме того, по словам владыки, все двуликие, жившие в его землях, в достаточной мере контролировали свои инстинкты, чтобы не напасть на собственных союзников, поддавшись порыву.

В это Андри, пожалуй, верила. Ведь иначе эльфы Галатриэла пали первыми жертвами буйства перевёртышей. Но всё остальное выглядело для неё крайне подозрительным.

По сведениям разведчиков, в местах, где погиб её брат, эредейнхот не наблюдалось уже довольно давно. Так откуда же свалилась та стая ликов?! Зато оборотни Галатриэла регулярно патрулировали тамошние окрестности вместе с эльфами. Они же и спасли Андариану и ещё двоих уцелевших гонфидилийцев. По крайней мере, так ей сказали.

Вот только как в таком случае эльфы и оборотни проморгали такую большую стаю? Как узнали об отряде Андри и так быстро отыскали его в том лабиринте теснин, ущелий и распадков?

В минуты, когда Андариана могла рассуждать спокойно и здраво, собственные подозрения начинали казаться ей сомнительными и необоснованными. Но в таком состоянии, как сейчас: когда на сердце будто лежал камень, а в груди всё металось и бурлило от страха и гнева, они представлялись ей более чем оправданными.

«Нет, – наконец, решила про себя Андри. – С Галатриэлом мне встречаться нельзя. Если я его и не убью, не поколочу и не оскоблю его эльфиское величество, он наверняка тоже откажет мне в помощи. Ещё, чего доброго, задержит и отправит к отцу».

Её взгляд вновь обратился к тропе, уводившей прочь из родной страны.

«Лучше в одиночку попытаться добраться до ближайшей Радужной Горы и оживить её. Там я хотя бы не смогу никому навредить».

Собственно, почему бы и нет. Камень она добыла, а весь план Эарлора строился именно на нём. Что до всех опасностей, которые будут поджидать её на пути… Пусть защитой от них ей будет удача и эльфийский медальон. Да, он не предназначен для смертных. Да, его использование, скорее всего, убьёт её. Но когда не останется других вариантов, она его наденет. Если этот поход будет стоить ей жизни, так тому и быть. Жить с такой лютой и такой необъяснимой злобой в сердце всё равно невыносимо.

Спрятав обратно самоцвет с медальоном, Андариана забросила мешок за спину и решительно зашагала по тропе на северо-восток. Навстречу неизвестности.

4 Когда нужно отпустить

– Как она могла так поступить?! – громко топая, Фернанс влетел в пустой зал совета и заметался по просторному помещению, как зверь в клетке.

Не более получаса назад королю с королевой сообщили, что сокровищница с самоцветами взломана, а один из камней исчез. Немногим позже обнаружилось, что исчезла и принцесса.

– Стащить самоцвет, удрать из дома ночью, никому ничего не сказав, как какая-то ворюга! Что эта девчонка вообще себе думает?!

Схватив подвернувшийся под ноги стул, Фернанс запустил им в стену с такой силой, что тот разлетелся в щепки.

Двое военачальников, торопившихся к нему с докладом, замерли в дверях и, медленно попятившись, скрылись в коридоре замка.

Гильдрира, которая пришла вместе с Фернансом и теперь стояла, прислонясь к стене, осталась на месте. Она не боялась мужа. Да, порой его темперамент разгорался так ярко, что в окнах дрожали стёкла, а мебель летала по комнате, но король никогда не опускался до того, чтобы запустить ею в кого-то. И тем более, чтобы поднять руку на жену или дочь. К тому же сейчас, королева видела это очень ясно, Фернансом двигала скорее тревога за Андри, чем злость за неё.

Заметив краем глаза отступление своих военачальников и осуждающий взгляд жены, Фернанс прекратил метаться по залу. Он распахнул окно и, опершись о подоконник, высунулся наружу, подставляя лицо морозному утреннему ветерку.

Рассветные лучи заиграли розовато-золотистыми отсветами на его седеющих волосах. Невесомые снежинки, ворвавшиеся в зал вместе с потоком студёного воздуха, закружились над королём крохотными тайфунчиками, оседая искристой пыльцой на его грубом кожаном камзоле.

В отличие от жителей центральных и южных областей Кир-Дора, гонфидилийцы чуждались роскоши. Здесь, в холодной пограничной стране, знать жила и одевалась так же просто, как все остальные. Чужеземец, впервые попавший в Ворлеск, по одежде ни за что не отличил бы короля от конюха. Тем более, что король любил возиться с лошадьми и не чурался самой чёрной работы на конюшнях.

– Ну, что? Что я должен был сделать? – почти простонал Фернанс через несколько минут, обернувшись к жене. – Отпустить её на Дальние Заставы?

– Нет, – откликнулась Гильдрира спокойно и печально. Подойдя к мужу, она встала рядом с ним у окна. – Там, да ещё в таком состоянии, она погибла бы наверняка.

– Она и сейчас может погибнуть, – мрачно проговорил Фернанс. – Притом не менее жуткой смертью, чем на заставах.

Распахнулась дверь, и в зал быстрым шагом вошёл молодой капитан: командир одного из отрядов, которые Фернанс оправил прочёсывать окрестности Ворлеска в поисках Андри.

– Нашли что-нибудь? – обратился к нему король.

– Нет, государь, – коротко поклонился командир. – Ночью прошёл сильный снегопад, все следы замело. Едва ли теперь удастся узнать, куда направилась принцесса.

Гильдрира восприняла эту новость со спокойствием, показавшимся её мужу почти противоестественным при её живой, деятельной натуре и нежной привязанности к дочери. Сам же Фернанс помрачнел ещё больше. Его серые глаза потемнели, широкие плечи ссутулились.

– Так, – шумно вздохнув, король стиснул двумя пальцами переносицу. – От Ворлеска можно добраться до двух из угасших гор, – он начал рассуждать вслух. – Но мы не знаем, к которой из них направится Андариана. К той, что западнее? Она ближе к нам. Мгла в той стороне не так густа, и эредейнхот у неё отирается мало. Или к той, что восточнее? Хотя идти до неё на десять лиг дольше, и места там гораздо опаснее.

На месте Андри Фернанс выбрал бы западную Гору (если бы ему, конечно, пришла такая блажь, как в одиночку отправиться к Радужным Горам). Но при норове дочери нельзя было исключать никакие варианты.

– Так же мы не знаем, не решит ли Андри для начала наведаться в ХанЭред, – добавил он глухо.

Теперь пришла очередь Гильдриры удивляться своему мужу.

– Ты серьёзно считаешь, что наша дочь способна нагрянуть к нашим же союзникам и убить их короля? – спросила она, догадавшись по тону Фернанса, что он имел в виду именно это.

– После того, что произошло с Фанагом, я уже не знаю на что она способна, – жёстко ответил тот жёстко, однако, Гильдрира прочла в его глазах смятение. – Мне кажется, Андри и сама не знает, – он горько вздохнул. – Тем более в последнее время, – тихо добавил король, – при одном только упоминании Галатриэла она приходила в такое бешенство, что мне невольно думалось: окажись эльф сейчас перед ней, она прикончила бы его на месте.

На это Гильдрира лишь печально покачала головой. Она и сама замечала за дочерью эту странную ненависть к эльфийскому владыке.

– Так или иначе, – продолжил Фернанс уже громче, – но я считаю, что Галатриэла нужно предупредить. Я напишу ему письмо, в котором объясню нашу ситуацию, и отправлю к нему гонца на древегу́ре.

Он выразительно посмотрел на капитана, и тот понимающе кивнул.

– После этого, – помолчав, сказал король, – нужно отобрать два отряда разведчиков, человек по десять – двенадцать каждый, – он нервно потёр шею, прикидывая что-то в уме. – Один отправится на запад, а второй на восток по направлению к Радужным Горам. Выйти они должны, как можно скорее. Через две недели наступит Полнолуние, и я не хочу, чтобы наши люди застряли в горах в Долгую Ночь…

– Подожди, Фернанс, – мягко перебила его жена. – Гир, оставь нас на минутку, – обратилась она к капитану. – Посмотри пока, кого можно послать в ХанЭред.

– Да, государыня, – Гир поклонился королю с королевой и вышел.

– Что у тебя на уме? – король воззрился на жену с удивлением и долей недовольства, оттого что она прервала ход его мыслей.

– Не надо никого никуда посылать, – спокойно сказала Гильдрира, глядя ему в глаза.

– Что?! – Фернанс не поверил своим ушам.

– Отправь гонца в ХанЭред, но не посылай никого за Андарианой.

– Что?!!! – король едва не задохнулся от возмущения и изумления. –То есть ты предлагаешь просто бросить нашу дочь на произвол судьбы?! Да она же погибнет там одна!

– А ты предлагаешь травить нашу дочь, как зверя?! – в тон ему возразила королева.

Фернанс открыл рот, чтобы ответить, но тут же запнулся и умолк, так ничего и не сказав.

– Я предлагаю не бросить Андариану, а отпустить её, – сказала она уже спокойнее. Помолчав, чтобы смысл её слов лучше дошёл до мужа, она продолжила: – Мы не смогли помочь ей своими силами. Не отправили её к тем, кто помочь смог бы, – в её голосе проступила лёгкая укоризна. – Да что теперь об этом говорить. Теперь же, я считаю, нам нужно отпустить её, поскольку травлей мы ей не поможем точно.

Фернанс шумно втянул носом воздух и отошёл к открытому окну, скрестив на груди руки. Гильдрира обняла его за плечи.

– Что ни говори, наша дочь – умелый боец и искусный следопыт, – мягко, но настойчиво проговорила она. – Если она не захочет быть найденной, мы ни за что её не отыщем. Своими поисками ты скорее загонишь её в ловушку эредейнхот, чем она сама в неё попадёт. Притом, – добавила она, помолчав, – по-моему, в этом походе у Андри не меньше шансов выжить, чем у лучших твоих воевод и разведчиков.

Не посылай за ней поисковиков, – повторила королева, когда Фернанс вновь взглянул на неё, оторвавшись от созерцания гор, залитых рассветным золотом. – Этим порывом ты ей только навредишь и, вполне возможно, погубишь ещё кого-то из наших людей.

– Порывом, – фыркнул он. – Может, я порывист, но ты-то почему так спокойна? – спросил недоумённо, почти с осуждением. – Разве ты совсем не переживаешь за Андри?

– Конечно, переживаю, – горячо воскликнула Гильдрира. – Просто… Как бы тебе объяснить, - она закусила губу, подыскивая слова. – Каждый раз, когда ты сватал Андри, у меня на душе делалось темно и тяжко. Когда она заговаривала о Дальних Заставах, или когда я видела, как она борется с чем-то внутри себя, мне становилось страшно за неё. Но сейчас, – она взглянула в лицо Фернансу чистым ясным взором, – страх прошёл. Сейчас, когда Андри отправилась к Радужной Горе, мне почему-то стало так легко и спокойно, будто она, наконец, там, где должна быть.

С минуту Фернанс всматривался в лицо жены, будто силясь разгадать неразрешимую загадку.

«Как знать, может, она и права, – подумал король. – Не даром говорят: сердце матери - вещун».

За двадцать пять лет совместной жизни Фернанс уже не единожды убеждался, что Гильдрира, опираясь на сочувствие и интуицию, принимает гораздо более правильные решения, чем все высокоумные мужи его совета, полагавшиеся на холодную логику. Уже не раз и не два ему приходилось горько пожалеть о том, что он прислушивался к своим советникам, а не к своей жене.

– Хорошо, Гильди, – проговорил король после долгого молчания. – Будь по-твоему. Я никого не пошлю на поиски Андри.

Он обнял жену за плечи, и она ответила едва заметной улыбкой, в которой отразились его собственные страх и надежда.

– Будем надеяться, наша девочка справится без нас.

Едва он договорил, как в зал снова влетел Гир.

– Государь, беда! Мгла идёт на нас!

– Что?! – Фернанс с Гильдрирой отстранились друг от друга.

Оказалось, что мгла, клубившаяся над Радужными Горами снова начала разрастаться. Собственно, она росла постоянно, но очень медленно. Последние десять лет мгла продвигалась в сторону гонфидилийских застав не более чем на несколько метров в год. Теперь же всё снова изменилось. Мгла будто ожила и поползла вперёд в разы быстрее.

– Это точно? – спросил Фернанс, выслушав Гира.

– Да, государь. Несколько часов назад плотный туман накрыл нашу заставу, раньше располагавшуюся в пяти лигах от границы завесы. Туда сразу хлынули далары. Если бы не стая древегуров, пролетавших неподалёку, бы из наших людей никто бы не спасся.

Древегуры были племенем разумных крылатых котов. В год Угасания эредейнхот истребили их практически полностью. Даже сейчас на Пограничном Хребте жило всего несколько десятков этих красивых добрых созданий, тогда как раньше их вид исчислялся сотнями тысяч. Несмотря на то, что так умалился их род, и на то, что никто из пограничников никогда не требовал от них участия в боях, древегуры всегда охотно приходили на помощь эльфам и гонфидилийцам, уважавших их и понимавших их мысленную речь.

– И при такой скорости мгла будет у нас…?

– В Долгую Ночь, государь, – закончил Гир. – В разгар Полнолуния «саван», - так ещё именовали мглу, - накроет Ворлеск.

Говорил командир абсолютно спокойно, но в его серых глазах плескался ужас, а лицо сделалось белее снега за окном. Долгая Ночь была для пограничников настоящим воплощением ужаса. Избавление от него приносил лишь рассвета. «Саван» лишал этого избавления, грозя навсегда запечатать Гонфидилию в тенех мглы, морока и страха.

Фернанс с Гильдрирой обменялись болезненно-тревожными взглядами. Оба подумали об одном и том же. Андариана! Она сейчас там совершенно одна и направляется прямиком навстречу смерти.

– Гир, прикажи отозвать всех охотников, разведчиков и сторожевые отряды с застав, – медленно проговорил король, не глядя на него. – Пусть все наши люди соберутся в крепости. Будем готовиться к обороне.

– Мы не уходим из Ворлеска? – спросил Гир со смесью страха и сомнения.

Вопрос молодого воина был продиктован не столько испугом, сколько растерянностью. Все заставы, до которых добирался «саван» немедленно оставлялись. Ибо под его непроницаемым покровом люди оказывались практически беззащитны перед эредейнхот. Лишь народ Галатриэла продолжал охранять несколько застав, поглощённых туманом: для обострённых чувств эльфов и оборотней он не представлял такой смертоносной помехи, как для смертных.

– Нет, капитан, – спокойно, без тени раздражения ответил король. – Вместе с гонцом, которого я собирался послать к Галатриэлу я передам просьбу о помощи, чтобы он прислал нам хотя бы небольшой отряд эльфов и двуликих. Они помогут нам с обороной периметра города.

На бледном лице Гира появился проблескнадежды. Он молча поклонился и выбежал из зала.

– Андри, – проговорила Гильдрира едва слышно, – она…

– Окажется прямо на пути мглы, – закончил Фернанс, нервно проведя рукой по короткой бороде. – И не узнает об этом, пока не станет слишком поздно. – Его губы дёрнулись в нервной усмешке. – По-прежнему веришь, что с ней всё будет хорошо? – спросил он с иронией в голосе и с надеждой в глазах.

Жена помолчала, будто прислушиваясь к себе.

– Да, – ответила она твёрдо. – Верю.

– Тогда и я буду верить, – вздохнул Фернанс. – Теперь нам всё равно не остаётся ничего другого.

***

На следующий день произошла еще одна неожиданность. В Ворлеск возвратился гонец, посланный накануне в ХанЭред. Он принес странные вести. Владыки Галатриэла не оказалось в долине. За старым эльфом водилась привычка по временам исчезать неизвестно куда, никому не сказавшись. Потому его подданных эта внезапная отлучка не особенно удивила. Фернанс, тем не менее, обеспокоился не на шутку. Тем более, что сосед и союзник исчез аккурат в ту же ночь, что и Андариана.

– Сговорились они, что ли? – ворчал он, гневно покусывая ус. – Оба удрали неизвестно куда, да еще в такое время. Это ж надо!

Однако чем сильнее нервничал Фернанс, тем спокойнее становилась Гильдрира. Ей почему-то казалось, что все вокруг только теперь становится на свои места.

5 Бремя дара

Многие считали его способность предвидеть будущее даром. Из-за этого дара одни уважали и чтили его, другие пытались убить, а третьи лишить его этой способности. Если бы все они знали, какое это тяжкое бремя и как сильно ему порой самому хотелось его сбросить.

Он считался сильнейшим провидцем своего времени, но и для него будущее было далеко не всегда ясно. Чаще всего оно открывалось ему не в вещих снах и видениях, как считали многие, а в предчувствиях. Иногда предчувствия приходили тихо, пробуждая в душе неожиданную радость или неясную тревогу, а иногда обрушивались на него ледяным водопадом, буквально вышибая из него дух, лишая способности рассуждать и оставляя лишь волю к немедленному действию.

Так произошло и теперь.

Леденящее предчувствие неотвратимой беды пронзило его, будто ножом. Оно вырвало его из сна, выкинуло из палатки и заставило нестись сквозь морозную ночь, не разбирая дороги.

Он бежал изо всех сил, но все равно чувствовал, что не успевает. Почти физически ощущая, как утекают драгоценные минуты, он опустился на руки и ноги и дальше помчался на четвереньках. Хотя он и не был настоящим оборотнем, передвигаться таким образом у него все равно получалось быстрее.

Он не знал, куда бежит, не знал, зачем бежит. Знал только то, что должен торопиться вперед, на северо-восток. Знал, что если опоздает, то случится что-то плохое. Что-то очень плохое. И не только для ХанЭреда, но и для всего Кир-Дора.

Мчаться навстречу неизвестности, надеясь, что не напортачишь еще больше, чем если бы ничего не предчувствовал и не предпринимал – такова была участь каждого, кто владел его даром.

«Какой там дар! – он досадливо поморщился, клацнув когтями по обледенелым камням. – Не дар, а сплошная головная боль».

Он устроил привал лишь вечером следующего дня. И тогда ему приснился сон. Очень хороший сон. Так бывало, когда он, подчиняясь предчувствию, делал что-то правильно. Когда он ошибался или пытался отмахнуться от своих предчувствий ему снились кошмары.

Во сне он вышел из леса на берег большого живописного озера с высоким водопадом на дальнем его краю. Стоял чудесный вечер. Лес дышал теплом и покоем, утопая в закатном золоте позднего лета. Водопад сверкал, будто окутанный солнечной дымкой, а в мареве брызг у его подножия сияли десятки радуг.

А потом появились они.

Сперва у озера показалась молодая девушка. Вроде бы человек, но красотой и статью не уступавшая бессмртным. Высокая, черноволосая, с правильными чертами лица, она была одета как воин. Серый поношенный плащ прикрывал лёгкую кольчугу, а из-под полы поблескивал крупный сапфир, украшавший рукоятку узкого изогнутого меча.

Не замечая разлитой вокруг красоты и неги, она с тревогой осматривалась по сторонам и чутко вслушивалась в лес, будто ища кого-то. Предмет ее поисков вышел к озеру немного погодя и точно так же озираясь, замер на высоком взгорке. То был совсем молодой эльф, тоже в кольчуге и при мече. Впрочем, первое впечатление оказалось обманчивым. И снаряжение, простое, но добротное, и оружие в потертых ножнах, но содержавшееся в отличном состоянии и вся его повадка держаться, выдавали в нем опытного воина и походника. Однако же открытое лицо с ясными по-детски наивными глазами делало его похожим на мальчишку.

Когда взгляды девушки и эльфа встретились, они бросились друг другу навстречу и обнялись. Их губы слились в жарком поцелуе.

В этот миг он вдруг осознал: эти двое уже не чаяли увидеть друг друга живыми. Теперь же, когда они встретились вопреки всему их, лица в лучах заката сияли такой любовью и радостью, что у него защемило сердце.

Подхватив возлюбленную на руки, эльф закружил ее в своих объятиях. Потом он споткнулся о толстый древесный корень, и они со смехом скатились в неглубокий ложок, выставленный мягким мхом.

Проснулся он с чувством светлой бурной радости и понял. То, что он увидел, исполнится, пусть и в отдаленном будущем, если сейчас он продолжит свой путь. Куда? Зачем? Покажет время. А пока он выбрался наружу из сугроба, в котором ночевал подобно лику, и приветствовал рассвет раскатистым полным восторга рыком. После чего ринулся вниз с горы, со звериной ловкостью перескакивая с отрога на отрог, с уступа на уступ. Он вновь мчался вперед. Навстречу неизвестности.

И надежде.