Чудо
Вступление
ЧУДО
Роман о тех, кто выжил
Бог не на стороне правых.
Бог на стороне живых.
Семён Белов
---
АННОТАЦИЯ
Они не хотели быть героями. Они хотели выжить.
Февраль 2022. Маленький мост через реку становится линией фронта, где решается судьба пятерых солдат. Командир взвода, старый прапорщик, сержант-контрактник, вчерашний деревенский парень и молодой лейтенант. У каждого своя история, своя правда, своя война.
Восемь часов боя. Восемь часов надежды. Восемь часов, которые изменят их навсегда.
Это роман о тех, кто выжил. О тех, кто не выжил. О тех, кто ждал дома. О том, что даже в аду можно остаться человеком.
«Бог не на стороне правых. Бог на стороне живых.»
---
Пролог
Февраль 2022 года.
Западная граница. Маленький мост через реку, которого нет на картах. Обычный мост — бетон, арматура, ржавые перила. Таких тысячи по всей стране.
Через несколько часов здесь будет ад.
Через несколько часов пятеро незнакомых друг с другом солдат станут одной семьёй.
Через несколько часов кто-то из них поймёт, что умирать не страшно. Страшно — не успеть сказать главное.
Но пока — тишина.
Только ветер гонит по мосту сухую прошлогоднюю листву.
Только где-то далеко лает собака.
Только женщины в деревнях зажигают свечи и шепчут одно слово:
— Вернись.
---
Глава 1. Егоршин. Дом
Деревня Малые Озерки стояла на семи холмах, если верить местным старикам. На самом деле холмов было три, а озеро — одно, и то наполовину заросло тиной. Но для рядового Егоршина, который значился в военном билете как Егоршин Александр Сергеевич, это место было всем миром.
Здесь он родился 15 мая 2001 года. Здесь научился ходить, говорить, врать матери, что не курит, и ловить карасей голыми руками в мутной воде у старой плотины. Здесь похоронил отца — спился, царствие небесное, хотя какое там царствие, если в церковь за всю жизнь ни разу не заходил. Здесь целовался с Настькой Ковалёвой за клубом, пока она не уехала в город и не забыла писать.
Дом, в котором они жили, был старым, ещё дедовским. Бревенчатые стены, скрипучие полы, русская печь, на которой Егоршин любил спать в детстве — зимой там было жарко, а летом просто тепло. Мать говорила: "С печи свалишься — все кости переломаешь". Но он не свалился. Ни разу.
— Саша, иди жрать! — кричала мать с крыльца.
Голос у матери был зычный, командирский. Тридцать лет проработала на ферме, доила коров и ругалась с начальством так, что мужики курили в сторонке и боялись слово вставить. После фермы пошла уборщицей в школу — легче, говорила, а то спина совсем ни к чёрту.
Егоршин шёл через огород, срывая по пути зелёный лук и засовывая в рот. Мать ругалась: "Обожрёшься, живот схватит". Но лук был сладкий, майский, первый. Грядки с луком соседствовали с картошкой, морковкой и свеклой — мать умудрялась выращивать всё сама, чтобы "не покупать эту химию в магазине".
В доме пахло щами и пирогами. Мать стояла у плиты, повязанная старым ситцевым платком, и помешивала в чугунке. Рядом на лавке дремал кот Васька — толстый, ленивый, мышей не ловил, но мать его любила.
— Садись, — кивнула она на стол. — Поешь, пока горячее.
Егоршин сел. Взял ложку, зачерпнул, подул.
— Мам, — сказал он, не поднимая глаз. — Я тут это... В военкомат сходил.
Ложка звякнула о край чугунка. Мать замерла. Кот Васька проснулся и настороженно уставился на хозяйку.
— Зачем?
— Контракт подписал. На три года.
Тишина повисла в кухне такая, что слышно было, как за стенкой мышь скребётся. Мать стояла неподвижно, спиной к нему. Только платок на плечах дрожал мелко-мелко.
— Мам...
— Я слышала, — голос у неё сел, стал чужим. — Слышала, Саша.
Она повернулась. Глаза были сухие, но Егоршин знал эту её сухость. Когда отец умер, она тоже не плакала. Три дня молчала, ходила по дому и переставляла вещи с места на место. А на четвёртый пошла на кладбище и вернулась уже нормальная.
— Почему? — спросила она просто.
— Денег нет, мам. Сама знаешь. Ферму закрывают, школу скоро закроют, ты без работы останешься. А там и платят, и форма есть, и кормят. Я тебе помогать буду.
— Мне не надо помогать. Мне надо, чтобы ты жив был.
Егоршин отложил ложку.
— Да что со мной будет? Учения, стрельбы... Не на войну же.
Мать посмотрела на него долгим взглядом. Хотела что-то сказать, но промолчала. Только перекрестила его в спину, когда он вышел курить на крыльцо.
На крыльце он постоял, глядя на закат. Солнце садилось за озеро, окрашивая воду в розовый цвет. Красота такая, что дух захватывало. И мысль: "А вдруг я это в последний раз вижу?"
Он закурил, хотя мать не разрешала. Но сейчас можно. Сейчас он уже взрослый. Контрактник.
— Саша, — мать вышла на крыльцо, села рядом. — Ты это... пиши. Ладно?
— Буду, мам.
— Каждый день. Хоть строчку. Чтобы я знала, что ты живой.
— Буду.
Они сидели молча, глядя на закат. Кот Васька вышел, потёрся о ноги Егоршина, замурлыкал.
— Васька, — погладил его Егоршин. — Смотри, без меня мать не съешь.
— Он у меня умный, — мать усмехнулась. — Он знает, кто его кормит.
А через месяц началось.
---
Две недели до отправки.
Егоршин ходил по деревне, прощался. Зашёл к соседке тёте Зине, которая всегда давала ему конфеты, когда маленький был. Тётя Зина всплакнула, сунула ему в карман три рубля — "на счастье".
Зашёл к другу детства Серёге, с которым вместе рыбачили. Серёга тоже собирался в армию, но по срочке, позже.
— Вернёшься? — спросил Серёга.
— Вернусь, — ответил Егоршин. — Куда я денусь.
— А если не вернёшься?
— Тогда ты за меня рыбачь.
Они засмеялись, но смех получился нервный.
В последний вечер Егоршин пошёл на озеро. Сидел на берегу, смотрел на воду, на уток, на закат. Думал о том, что будет там, за горизонтом. О том, что война — это не кино. О том, что мать останется одна.
Домой вернулся затемно. Мать уже спала, но на столе оставила ужин — картошка с мясом, солёные огурцы, пирожки. Записка: "Сынок, поешь. Завтра рано вставать".
Он поел. Погладил Ваську. Лёг спать.
Утром его забрали.
---
Проводы.
Автобус стоял на остановке, дребезжал старым мотором. Мать куталась в платок, хотя было тепло. Рядом стояли тётя Зина, Серёга, ещё пара соседей.
— Пиши! — кричала мать. — Каждый день пиши!
— Буду, мам!
— Береги себя!
— Буду!
Он зашёл в автобус. Сел у окна. Автобус тронулся. Мать бежала рядом, махала рукой, пока хватило сил. Потом остановилась, сгорбилась, закрыла лицо платком.
Егоршин смотрел в заднее стекло, пока деревня не скрылась за поворотом. Потом отвернулся и уставился в пол.
Рядом сидел такой же пацан, тоже в форму переодетый.
— Провожаешь? — спросил он.
— Ага.
— Тоже мать осталась?
— Ага.
— Моя тоже плакала, — пацан вздохнул. — Говорит, не возвращайся без медали.
— А ты?
— А я сказал, что без себя вернусь. Живого.
Они помолчали.
— Меня Серёгой зовут, — сказал пацан.
— А меня Сашей.
— Будем знакомы.
Автобус вёз их в новую жизнь. В которой не будет материнских пирожков, озера, закатов. Будет казарма, плац, автомат и война.
Но они ещё не знали.
Ничего не знали.
---
Глава 2. Дедов. Афган
Прапорщик Дедов, он же Николай Иванович для тех, кому за сорок, и просто Дедов для всех остальных, сидел на перевёрнутом ящике из-под снарядов и чистил автомат. Руки делали это сами, на автомате, как он любил шутить. Тридцать лет привычки — не отвыкнешь.
Рядом курили молодые. Те, кого призвали месяц назад. Смотрели на него с уважением пополам со страхом. Дедов знал этот взгляд. Сам так смотрел на стариков, когда только попал в Афган.
Афган.
Дедов отложил затвор, достал папиросу. Закурил, глядя в одну точку. Молодые притихли — знали, что, если Дедов смотрит в никуда, лучше не подходить.
Он вспоминал.
---
1986 год. Провинция Кунар. Место, которого нет на карте.
Духота стояла такая, что плавились мозги. Дедову — тогда просто Кольке, двадцатилетнему сержанту — казалось, что он никогда больше не почувствует холода. Даже ночью, когда температура падала до пятнадцати, он всё равно просыпался в поту. Форма прилипала к телу, в сапогах хлюпало, а в голове гудело от постоянного недосыпа.
— Колька, — окликнул его земляк, рядовой Цыганков. — Ты чего не спишь?
— Не спится, — ответил Дедов. — Думаю.
— О чём?
— О доме. О матери. О том, что мы здесь забыли.
Цыганков вздохнул.
— Я тоже думаю. Только толку? Здесь мы, здесь и будем. Пока не убьют или пока война не кончится.
— Война не кончится, — Дедов сплюнул. — Она вечная.
Они сидели в окопе, курили "Беломор", смотрели на звёзды. Звёзды здесь были чужие — яркие, крупные, но чужие. Не такие, как дома.
— Колька, — спросил вдруг Цыганков. — А ты письмо от Нинки получил?
— Получил.
— И что пишет?
— Пишет, что ждёт. Что любит. Что всё будет хорошо.
— Будет, — Цыганков усмехнулся. — Обязательно будет. Только не для всех.
Дедов промолчал. Он знал, что Цыганков прав.
---
Через три дня. Бой в ущелье.
— Подъём! — заорал замкомвзвода. — Духи в кишлаке!
Дедов вскочил, нашарил автомат. Спросонья ничего не соображал, но тело работало само. Подсумок, каска, броник — всё на местах. Руки делали это на автомате, как потом всю жизнь будут делать.
Бэтээр взревел двигателем. Они неслись по пыльной дороге, подпрыгивая на ухабах, и Дедов думал только об одном: лишь бы не в голову, лишь бы не в живот, лишь бы сразу. Мать потом легче будет хоронить, если тело целое.
Кишлак встретил их тишиной. Слишком тихой.
— Не нравится мне это, — сказал старлей Воронцов, молодой, только из училища. — Засада.
— Разрешите проверить, товарищ старший лейтенант? — спросил Дедов.
— Давай. Троих возьми.
Дедов взял троих: Цыганкова, Петрова и Кузьмина.
Пошли по улице, прижимаясь к дувалам. Пыль, запах ишаков, где-то лает собака. Слишком мирно.
— Командир, — шепнул Цыганков, — глянь.
Дедов глянул. На крыше мелькнула тень. Потом ещё одна.
— Ложись!
Он упал за стену за секунду до того, как ударил пулемёт. Пули взрыли пыль в том месте, где они только что стояли. Цыганков не успел — закричал, схватился за ногу.
— Цыганков! — Дедов рванул к нему, подхватил, потащил за угол.
Пулемёт бил короткими, методично. Профессионал работал.
— Восьмого! — заорал Дедов в рацию. — Работайте по крыше!
Бэтээр ударил из пушки. Крыша разлетелась в щепки и глину. Пулемёт замолчал.
Дедов сидел за стеной, прижимая к себе Цыганкова. Пацану было девятнадцать. Из Воронежа. Письмо от невесты в кармане носил, всем показывал. Люба.
— Дыши, — говорил Дедов. — Дыши, слышишь?
Цыганков не дышал. Глаза открытые, смотрят в небо. И небо афганское, чужое, в них отражается.
Дедов закрыл ему глаза ладонью. Посидел так минуту. Потом встал и пошёл дальше.
Потому что война не ждёт.
---
Тот же день. Вечер.
Бой затих. Духи ушли в горы. Наши потеряли троих: Цыганкова, Петрова и ещё одного, совсем молодого.
Дедов сидел у костра, смотрел на огонь. В руках — письмо Цыганкова, которое тот не успел отправить.
"Люба, здравствуй! У меня всё хорошо. Кормят нормально, командиры хорошие. Скоро дембель, приеду и сразу к тебе. Ты там жди. Целую, твой Коля".
— Не успел, — прошептал Дедов. — Дурак.
Подошёл старлей Воронцов. Лицо чёрное от копоти, глаза красные.
— Дедов, ты как?
— Нормально.
— Цыганкова жалко.
— Жалко, — Дедов кивнул. — Он хороший был.
— Все хорошие, — Воронцов вздохнул. — Плохие долго живут.
Они помолчали.
— Ты это, — сказал Воронцов. — Письмо отправь. Родным.
— Отправлю.
— Иди спать. Завтра опять в рейд.
— Иду.
Дедов лёг, но долго не мог уснуть. Смотрел на звёзды и думал о том, что где-то там, далеко, Нинка его ждёт. Пишет письма, верит, что всё будет хорошо.
А он здесь. И здесь смерть ходит рядом.
---
1987 год. Возвращение домой.
Дедов демобилизовался через год. Вернулся в родной городок, где ничего не изменилось. Те же улицы, те же лица, та же жизнь.
Нинка встретила его на вокзале. Бросилась на шею, заревела.
— Живой! — кричала она. — Живой, родной!
— Живой, — Дедов гладил её по голове. — Живой, Нин.
Дома его ждал стол. Мать напекла пирогов, отец налил водки.
— С возвращением, сынок, — сказал отец. — Слава богу, живой.
— Живой, батя.
Они выпили. Потом ещё. Потом ещё.
Ночью Дедов не спал. Лежал, смотрел в потолок и вспоминал Цыганкова. И Петрова. И того молодого, без имени.
— Ты чего? — спросила Нинка.
— Ничего. Спи.
— Не спится?
— Не спится.
Она обняла его.
— Всё пройдёт, — сказала она. — Всё забудется.
— Не забудется, — ответил он. — Такое не забывается.
Она промолчала. Только прижалась крепче.
А через год они поженились. А через два родился сын. А через пять Дедов уехал в Чечню.
А потом была Сирия.
---
2022 год. Наши дни.
— Дедов, — голос Саенко выдернул его из прошлого. — Ты с нами?
Прапорщик моргнул, посмотрел на командира.
— А? Чего?
— Я говорю, связь с штабом есть? — Саенко стоял рядом, обеспокоенно вглядываясь в лицо Дедова.
— Нету связи. Глушат.
Саенко вздохнул.
— Ты это... если тяжело, ты скажи. Может, в санчасть?
Дедов усмехнулся.
— Кому тяжело, командир? Мне? Я лёгкий. Это память тяжёлая.
Он встал, отряхнул штаны.
— Ты пацанов береги, — сказал он вдруг серьёзно. — Они у тебя зелёные совсем. Егоршин этот... мать у него, поди, ждёт. А там, — он кивнул в сторону моста, — там пули не разбирают, чья мать ждёт, а чья не дождётся.
Саенко промолчал. Только посмотрел в ту сторону.
— Знаю, — сказал он тихо. — Потому и стоим здесь.
Дедов кивнул.
— Ну, стой. А я покажу этим орлам, как автомат чистить. Чтоб в нужный момент не заклинило.
Он пошёл к молодым. А в голове всё ещё было то, чужое небо, и глаза Цыганкова, и пыль афганских дорог.
— Дедов, — окликнул его Егоршин. — А вы расскажете? Ну, про ту войну?
Прапорщик посмотрел на пацана. Чистые глаза, ещё не видели смерти. Только в кино, наверное.
— Расскажу, — сказал он. — Когда-нибудь. Если живы будем.
Он сел на ящик и взял автомат Егоршина.
— Смотри сюда. Затворная рама. Чистить надо так. Каждый день. Даже если не стрелял. Потому что грязный автомат — мёртвый автомат. А мёртвый автомат — мёртвый ты. Понял?
— Понял, — кивнул Егоршин.
— Вот и молодец. Учись, пока я жив.
---
Глава 3. Саенко. Училище
Старший лейтенант Саенко, Дмитрий Михайлович, двадцати семи лет от роду, сидел в командирской БМП и смотрел на карту. Смотрел уже полчаса, хотя знал её наизусть. Просто надо было чем-то занять руки и голову, чтобы не думать о том, что будет через час.
Он вспоминал, как всё начиналось.
---
2014 год. Новосибирское высшее военное командное училище.
Вступительные экзамены Саенко сдал на четвёрки. Мог бы на пятёрки, но специально не выкладывался — не любил выпендриваться. Рос без отца, мать работала в две смены, чтобы одеть-обуть, и Дима с детства усвоил: хочешь чего-то добиться — не ной, а делай.
Первое построение запомнилось на всю жизнь. Плац, солнце, сотни таких же пацанов в новенькой форме. Командир роты, капитан с усталым лицом, проходил вдоль строя и вглядывался в каждого.
— Саенко! — гаркнул сержант-курсант на построении. — Выходи!
Он вышел. Строй замер. Сержант обошёл его кругом, придирчиво оглядывая.
— Ботинки почему не чищены?
— Чистил, товарищ сержант.
— Плохо чистил! Будешь чистить, пока не станут как зеркало. Всю ночь, если надо. Свободен!
Это была дедовщина? Нет, это была школа. Саенко быстро понял: здесь никто не будет сюсюкать. Хочешь стать офицером — терпи, учись, становись лучше.
В казарме было душно. Сорок человек в одной комнате, запах пота, носков и казённого мыла. Саенко лежал на койке и смотрел в потолок. Рядом ворочался сосед, Витька Соболев из Омска.
— Не спишь? — спросил Витька.
— Не сплю.
— Я тоже. Думаешь, чего сюда попали?
— Думаю.
— И чего надумал?
— Ничего, — Саенко вздохнул. — Надо просто пройти через это.
— Пройдём, — Витька усмехнулся. — Куда мы денемся.
Они подружились с первого курса. Витька был из многодетной семьи, старший, привык отвечать за младших. Саенко — одиночка, привык рассчитывать только на себя. Вместе они дополняли друг друга.
— Слышь, Димон, — говорил Витька перед отбоем. — А давай после училища вместе служить попросимся?
— Давай, — соглашался Саенко.
Они не знали тогда, как сложится их жизнь. Что Витьку распределят на Север, а Саенко — на Запад. Что увидятся они ещё не раз. И что однажды встретятся при обстоятельствах, о которых сейчас лучше не думать.
---
Второй курс. Первая любовь.
Её звали Лена. Она училась на курсах медсестёр при училище и иногда приходила в казарму — проводить лекции по оказанию первой помощи. Саенко с первого взгляда влюбился так, что искры из глаз.
— Ты чего на неё уставился? — толкнул его Витька. — Как баран на новые ворота.
— Заткнись, — буркнул Саенко.
Но Лена заметила его взгляд. Улыбнулась. И Саенко пропал окончательно.
Они начали встречаться. Тайком, потому что в училище это не поощрялось. Бегали в самоволку, сидели в парке до утра, целовались под луной. Лена пахла яблоками и чем-то таким родным, что у Саенко каждый раз сердце заходилось.
— Дим, — спросила она однажды. — А ты меня любишь?
— Люблю, — ответил он, и это была чистая правда.
— А после училища что?
— После училища поженимся.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он обещал. Искренне, от всей души. Но судьба распорядилась иначе.
На четвёртом курсе Лена уехала с родителями в другой город. Созванивались по ночам, когда была связь, потом реже, потом совсем перестали. А через год Саенко увидел её фото в «ВКонтакте» — с мужем, с ребёнком, счастливую.
Он тогда напился в первый и последний раз в жизни. Сидел в общаге, смотрел в стену и думал: «А ведь могло бы быть по-другому». Но не случилось.
— Забудь, — сказал Витька, сидя рядом. — Все бабы — дуры. Настоящие только матери.
— Ты прав, — кивнул Саенко. — Только легче от этого не становится.
— Не становится, — согласился Витька. — Но жить надо.
Саенко жил.
---
Четвёртый курс. Учения под Омском.
Мороз под сорок, техника глохнет, патроны примерзают к магазинам. Саенко стоял на посту и молился, чтобы никто не напал — пальцы не сгибались от холода.
Командир взвода, капитан Селезнёв, старый афганец, подошёл к нему, протянул флягу.
— Пей, — сказал он. — Согреешься.
Саенко сделал глоток. Обожгло. Спирт.
— Спасибо, товарищ капитан.
— Не за что. Как замерзаешь — сразу пей. Иначе отморозишь всё, что можно.
Селезнёв смотрел на него долгим взглядом.
— Ты, Саенко, запомни, — сказал он. — На войне главное — не геройство. Главное — вернуться. И людей сохранить. Героев много не бывает, потому что герои часто дохнут.
— А как же долг, товарищ капитан?
— Долг — это когда ты делаешь то, что должен. А геройство — когда лезешь под пули без нужды. Разницу чуешь?
— Чую.
— Ну и хорошо. Ты парень толковый, из тебя офицер выйдет. Только не забывай: офицер отвечает за людей. А люди — это не цифры в сводках. Это живые.
Селезнёв хлопнул его по плечу и ушёл.
Саенко запомнил этот разговор на всю жизнь.
---
2018 год. Выпуск.
Торжественное построение, оркестр, слёзы матерей. Саенко стоял в строю, чувствуя, как сердце колотится от гордости. Лейтенант! Настоящий лейтенант!
Мать приехала, плакала, обнимала его.
— Сынок, — говорила она. — Какой ты красивый! Какой взрослый!
— Мам, я всегда был взрослый, — улыбался он.
— Не всегда. Помню, как ты маленький бегал, как я тебя купала в корыте...
— Мам, хватит, — смущался он.
Они смеялись, обнимались, фотографировались. А потом мать уехала обратно, а Саенко остался ждать распределения.
Через месяц он узнал, что его отправляют в часть. Туда, где через три года начнётся то, что потом назовут «спецоперацией».
Но тогда он ещё не знал.
---
2020 год. Известие.
Саенко сидел в кабинете, заполнял бумаги. Зашёл сослуживец, лица нет.
— Ты слышал? — спросил он.
— Что?
— Селезнёв... капитан Селезнёв... погиб.
Саенко замер.
— Как?
— В Сирии. Прикрыл собой молодого лейтенанта. Тот выжил, а Селезнёв — нет.
Саенко молчал. Смотрел в одну точку.
— Представили к награде, — продолжал сослуживец. — Посмертно.
— Посмертно, — повторил Саенко.
Он вышел из кабинета. Достал папиросу. Руки тряслись.
— Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак, капитан. Сам же учил: не лезь под пули. А сам...
Он не договорил.
В тот вечер он напился. Один, без компании. Сидел в казарме, пил водку и вспоминал слова Селезнёва: «Герои часто дохнут».
— Ты был героем, капитан, — сказал он вслух. — Самым настоящим.
И выпил до дна.
---
2022 год. Мост.
— Товарищ старший лейтенант! — голос Егоршина выдернул его из воспоминаний. — Там Дедов сказал — через час выступаем.
Саенко кивнул.
— Знаю. Иди готовься.
Егоршин ушёл. А Саенко снова уставился на карту. Мост. Лесополоса. Деревня. Противник. Где ты, капитан Селезнёв? Научил бы, как быть, когда приказ есть, а сил нет.
Но капитан был там, откуда не возвращаются. И Саенко понимал: теперь он сам за всё отвечает. За себя. За Дедова. За Егоршина. За всех.
— Справимся, капитан, — прошептал он. — Обещаю.
Он сложил карту, вылез из машины. Подошёл к Дедову, который курил в сторонке.
— Дедов, — сказал он тихо. — Если что... ты пацанов выводи. Лады?
Дедов посмотрел на него долгим взглядом.
— Не выйдет, командир. Ты без меня не управишься. И пацаны без тебя пропадут. Так что давай без геройства. Вместе придём — вместе уйдём.
Саенко хотел возразить, но передумал. Кивнул.
— Вместе, — повторил он.
И пошёл проверять личный состав.
А в голове всё крутились слова Селезнёва: «Главное — вернуться. И людей сохранить.»
Попробуем, капитан. Попробуем.
---
Глава 4. Снегирёв. Город N.
Лейтенант Игорь Владимирович Снегирёв, двадцать два года, выпускник Казанского высшего танкового командного училища, прибыл в часть за две недели до начала. Прибыл он на новенькой «Ниве», которую ему купил папа — не то чтобы очень богатый, но достаточно обеспеченный, чтобы сынок не ездил на электричках, как всякое быдло.
Но это сейчас. А сначала было детство.
---
1999 год. Город N. Обычная семья.
Отец, Владимир Иванович, работал инженером на заводе. Мать, Елена Петровна, — учительницей младших классов. Жили скромно, но дружно. Игорь был единственным ребёнком, любимым, но не избалованным.
— Пап, а кем я буду, когда вырасту? — спросил Игорь лет в пять.
— Кем захочешь, сынок, — ответил отец. — Главное — человеком хорошим.
— А ты кем хотел стать?
— Я? — отец усмехнулся. — Я хотел лётчиком. Но не взяли по здоровью. Вот и пошёл на завод.
— А я буду танкистом! — заявил Игорь. — Как в кино!
Отец тогда посмеялся, но запомнил.
В школе Игорь учился средне. Не отличник, но и не двоечник. Любил историю и физкультуру, ненавидел математику и химию. Дрался редко, но если дрался — бил до конца. Характер с детства был упёртый.
— Ты как танк, — говорила мать. — Если чего решил — не переубедить.
— Значит, мне в танкисты надо, — отвечал Игорь.
И шёл играть в компьютерные игры про танки.
---
2014 год. Выпускной.
Одиннадцатый класс. Игорь стоял в толпе одноклассников, слушал напутственные речи. Рядом крутилась Ленка Смирнова, в которую он был влюблён с восьмого класса.
— Игорь, — шепнула она. — А ты куда поступать?
— В танковое, — ответил он.
— В танковое? — удивилась она. — Там же армия, дисциплина, казарма...
— А мне нравится. Я с детства хотел.
— Ну, как знаешь, — она пожала плечами. — А я в педагогический. На учителя.
— Будешь детей учить?
— Буду.
— Хорошо, — он улыбнулся. — А я буду Родину защищать.
---
2015 год. Подготовка к поступлению.
Год после школы Игорь работал, готовился к экзаменам, подтягивал физическую форму. Отец посмеивался:
— Всё ещё хочешь в танкисты?
— Хочу, пап.
— Ну-ну. Дело хорошее. Только учёба там тяжёлая.
— Я справлюсь.
---
2016 год. Казанское высшее танковое командное училище.
Первое впечатление — запах. Запах казармы, машинного масла, пота и политуры. Игорь стоял в строю таких же пацанов и чувствовал, как сердце колотится от восторга. Наконец-то! Настоящая армия!
— Снегирёв! — гаркнул сержант. — Выходи!
Он вышел.
— Почему форма мятая?
— Так вещи не успел разобрать, товарищ сержант!
— Не успел? — сержант усмехнулся. — А ну бегом в казарму, разобрать, погладить, через час чтобы как с иголочки!
— Есть!
Он бежал и улыбался. Ему всё нравилось. Даже этот ор.
— Ты чего лыбишься? — спросил сосед по казарме, Валерка из Челябинска.
— Нравится, — ответил Игорь. — По-настоящему всё.
— Дурак, — Валерка покачал головой. — Это только начало. Потом поймёшь.
— Посмотрим.
Учёба давалась легко. Танки Игорь любил с детства, знал их устройство чуть ли не с закрытыми глазами. Тактика, стрельба, вождение — всё шло как по маслу.
— Снегирёв, — сказал как-то командир взвода, майор с усталым лицом. — А ты неплох. Из тебя толк выйдет.
— Стараюсь, товарищ майор.
— Старайся. Только не зазнавайся. На войне зазнаек быстро убивают.
— Я не на войне, товарищ майор. Я в училище.
Майор посмотрел на него долгим взглядом.
— Война, курсант, приходит всегда неожиданно. И к тому времени ты должен быть готов. А готовность — это не только стрелять метко. Это голову на плечах иметь.
Игорь запомнил. Но понял позже.
---
2020 год. Выпуск.
Красный диплом, похвальные грамоты, фотографии на память. Отец приехал, гордый, с букетом цветов.
— Молодец, сынок, — сказал он. — Лейтенант! Я тобой горжусь.
— Спасибо, пап.
— Теперь куда? Распределение?
— На запад. В приграничную часть.
— Ближе к Украине, значит, — отец нахмурился. — Там сейчас неспокойно.
— А где сейчас спокойно? — Игорь усмехнулся. — Я офицер, пап. Моё дело — служба.
— Твоё дело — живым быть, — отец вздохнул. — Ладно, поехали домой. Мать заждалась.
Дома был праздничный стол. Мать плакала от гордости. Соседи заходили поздравлять. Игорь чувствовал себя героем.
— Сынок, — спросила мать вечером. — А там опасно?
— Мам, везде опасно. Но я осторожно.
— Ты главное — пиши. Каждый день.
— Буду, мам.
Он писал. Каждую неделю. А потом началась война.
---
2022 год. Февраль.
— Тревога! — заорал дежурный. — Срочное построение!
Игорь вскочил, натянул форму, выбежал. На плацу уже строились. Командир части, полковник Генералов, стоял на крыльце с бумагой в руках.
— Товарищи офицеры, — начал он. — Получен приказ. Началась спецоперация. Наша часть выдвигается к границе.
У Игоря ёкнуло сердце. Началось. То, к чему готовился все эти годы.
— Снегирёв! — окликнул его майор. — Твой взвод идёт первым. Готовность — час.
— Есть!
Он побежал к своим. Танкисты уже суетились вокруг машин.
— Мужики! — заорал он. — В бой! Мы идём в бой!
Петрович, механик-водитель, посмотрел на него с усмешкой.
— В бой, говоришь... А стрелять-то умеешь, лейтенант?
— Научился!
— Ну-ну, — Петрович сплюнул. — Посмотрим.
Через час они выдвинулись. Игорь сидел в командирской башне, смотрел на убегающую назад дорогу и думал о том, что где-то там, далеко, мать, наверное, смотрит телевизор и не знает, что её сын едет на войну.
— Не дрейфь, лейтенант, — сказал Петрович. — Первый раз всегда страшно. Потом привыкнешь.
— Я не боюсь, — соврал Игорь.
— Врёшь, — усмехнулся Петрович. — Но это нормально. Бояться — не стыдно. Стыдно — когда из-за страха товарищей бросаешь.
— Я не брошу.
— Посмотрим.
---
Час спустя. Подход к мосту.
Танки шли по просёлку, поднимая пыль. Игорь вглядывался вперёд. Где-то там уже стреляли. Звуки доносились приглушённо, но от этого становилось только страшнее.
— Товарищ лейтенант, — голос Петровича в наушниках. — Вижу пехоту. Наши, похоже.
Игорь посмотрел в бинокль. Впереди, у моста, копошились фигурки в камуфляже. Одна БМП дымилась.
— Похоже, они уже в жопе, — прокомментировал наводчик, молодой парень по фамилии Цыплаков. — Без нас не обойдутся.
— Заткнись! — рявкнул Игорь. — Жди команды!
— А ты не ори, — спокойно сказал Петрович. — Орать каждый может. Ты командуй, если умеешь.
Игорь сглотнул. В животе противно заныло.
— Вперёд, — сказал он тихо. — К мосту.
Танк лязгнул гусеницами и покатил вперёд.
Навстречу своей судьбе.
Игорь ещё не знал, что через несколько часов он потеряет Петровича. Что будет стрелять во врагов и видеть в прицеле такие же лица. Что его вырвет прямо в башне от первого убийства. Что Дедов назовёт его «дураком», а потом скажет: «Из дурака в мужика превращаешься».
Он ничего этого не знал.
Он просто ехал к мосту.
И молился, чтобы выжить.
---
Глава 5. Кротов. Срочная
Сержант Кротов, он же Серёга, он же "Крот" для своих, лежал на койке в санчасти и читал старый журнал "За рулём". Журнал был за прошлый год, но машины всё равно красивые. Особенно "Волга" — мечта идиота, как говорил его батя.
В груди саднило. Осколок, сука, даже сейчас, месяц спустя, напоминал о себе. Врачи сказали: повезло. В сантиметре от сердца. Ещё бы чуть-чуть — и встречайте сержанта Кротова на том свете. А там, говорят, пайка хуже, чем в армии, и дембель не светит.
Кротов усмехнулся своим мыслям. Чёрный юмор — последнее, что отнимают у солдата. Когда вокруг смерть, либо смейся, либо сходи с ума. Он предпочёл смеяться.
Но чтобы понять, почему он такой, надо вернуться назад.
---
2000 год. Город Энск. Квартира на первом этаже.
Запах перегара, дешёвого табака и вечного неуюта. Отец, Андрей Кротов, сидел на кухне с бутылкой, смотрел в одну точку. Мать, Надежда, плакала в комнате. Серёже было шесть лет, он сидел на полу с игрушечным автоматом и стрелял по воображаемым врагам.
— Батя, — позвал он. — А поиграешь со мной?
— Отстань, — буркнул отец. — Не до тебя.
— А мам?
— Маме тоже не до тебя.
Серёжа вздохнул и продолжил играть один. Он привык. Он всегда был один.
В школе его не любили. Одёжка плохая, из дома вечно несёт перегаром, дерётся больно. Классная руководительница, тётка лет пятидесяти, однажды сказала при всех:
— Кротов, из тебя ничего путного не выйдет. Будешь всю жизнь подзаборным.
Он запомнил. И затаил.
— Серёжа, — сказала как-то соседка, тётя Клава. — Ты чего такой злой?
— А чему радоваться? — огрызнулся он.
— Жизнь она разная бывает, — вздохнула тётя Клава. — Ты главное — не озлобляйся. А то как батя твой станешь.
— Не стану, — отрезал он. — Я лучше в армию пойду.
— В армию? — удивилась она. — Там же стреляют.
— А здесь что, не стреляют? — он усмехнулся. — Здесь по-другому, но тоже больно.
---
2015 год. Военкомат.
— Кротов Сергей Андреевич? — спросила тётка в окошке, не поднимая глаз.
— Он самый, — Кротов облокотился на подоконник, стараясь выглядеть круто. Получалось плохо — в плечах узковат, ростом не вышел, да ещё и прыщ на носу вскочил.
— Образование?
— Девять классов. Потом ПТУ, автослесарь.
— Судимости?
— Не, ну что вы. Я ж приличный.
Тётка подняла глаза. Посмотрела на прыщ. Вздохнула.
— Годен. Категория А. Будешь служить по контракту?
— А можно?
— Можно. Деньги платят, форма казённая, кормят. Три года подпишешь — и человеком станешь.
Кротов подумал секунду. Домой возвращаться не хотелось. Батя пил, мать плакала, младшие орали. А здесь хоть какая-то жизнь.
— Давай, — сказал он. — Подпишу.
Так Кротов стал контрактником.
---
Учебка. Декабрь 2015 года.
— Кротов! — орёт старшина. — Ты почему сапоги не чистишь?
— Так чистил, товарищ старшина!
— Чистил он! Вон у тебя на голенище грязь!
Кротов нагибается, смотрит. Грязи нет. Старшина ржёт.
— Шутка, салага. Учись жить в армии. Здесь либо ты шутишь, либо над тобой шутят. Выбирай.
Кротов выбрал. Через месяц он уже травил анекдоты про поручика Ржевского так, что молодёжь валялась под койками. Старшина зауважал.
— Из тебя, Кротов, толк выйдет, — сказал он как-то. — Ты не тупой. А в армии это главное. Тупые долго не живут.
Кротов тогда не придал значения этим словам. А зря.
---
2016 год. Первая встреча с Дедовым.
Часть, куда распределили Кротова, стояла под Ростовом. Дедов там был уже лет двадцать. Прапорщик, вечно с папиросой, вечно с прищуром.
— Кротов? — спросил он, окинув взглядом новобранца. — Слышал про тебя. Шутник, говорят.
— Бывает, — осторожно ответил Кротов.
— Шутить — это хорошо, — Дедов выпустил дым. — На войне без юмора никак. Только знаешь, в чём разница между шуткой и правдой?
— В чём?
— Шутка — это когда смешно. А правда — это когда больно. Ты пока шути, а правду узнаешь потом.
Кротов тогда не понял. А через год, когда уже отслужил по контракту первый срок, их отправили в командировку.
---
2017 год. Сирия. Первый бой.
Кротов сидел в засаде вторые сутки. Жрать хотелось зверски, а паёк кончился. Командир взвода, капитан Селезнёв, разрешил курить, но по очереди, чтоб огоньки не засекли.
— Товарищ капитан, — шепнул Кротов. — А правда, что в плен лучше не попадать?
— Правда, — так же шёпотом ответил Селезнёв. — Так что, Кротов, у тебя два варианта: либо ты их, либо они тебя. Третьего не дано.
— А если что?
— Если что — последний патрон всегда для себя. Поверь.
Кротов поверил. И с тех пор всегда оставлял один патрон. На всякий случай.
Через час началось.
Стреляли отовсюду. Кротов вжался в землю, стрелял короткими очередями, матерясь сквозь зубы. Рядом упал кто-то из своих, закричал. Кротов подполз, перевернул — лицо знакомое, из его взвода. Глаза открыты, но уже не видят.
— Суки! — заорал Кротов. — Суки!
Он вскочил, побежал вперёд, стреляя на ходу. Пули свистели мимо, но он не слышал. Только крик в ушах и кровь на руках.
— Кротов, ляг! — услышал он голос Дедова. — Ляг, придурок!
Но он не ложился. Бежал. Стрелял. Пока не кончились патроны.
Потом его сбили с ног. Дедов навалился сверху, прижал к земле.
— Успокойся, — шипел он. — Успокойся, мать твою! Живой хочешь быть?
Кротов дышал тяжело, смотрел в небо.
— Я убил его, — прошептал он. — Я убил.
— Убил, — согласился Дедов. — И ещё убьёшь. Такова война.
Тот бой он запомнил навсегда. И лицо убитого. И руки в крови. И голос Дедова, который вытащил его с того света.
---
2018 год. Госпиталь.
Ранение было не тяжёлым — пуля задела плечо, кость цела. Но лежать пришлось месяц. Кротов маялся от безделья, курил в форточку и думал о том, что будет дальше.
— Кротов, — зашёл к нему Дедов. — Чего грустишь?
— Думаю.
— О чём?
— О будущем. Контракт заканчивается. Куда я поеду? К бате? К матери? Там всё то же.
Дедов сел на табуретку, закурил.
— А ты не езди, — сказал он. — Оставайся. Новый контракт подпиши.
— На ещё три года?
— Ага. Платят, кормят, и здесь хоть люди нормальные. А там... там ты быстро сопьёшься или сдохнешь от тоски.
Кротов молчал.
— Ты, Кротов, — продолжал Дедов, — из тех, кому в армии самое место. У тебя башка варит, руки из нужного места растут, и юмор есть. А юмор на войне — это броня. Так что оставайся.
— Подумаю, — сказал Кротов.
Он думал три дня. А потом подписал новый контракт.
---
2022 год. Мост.
— Кротов! — крикнул Саенко. — Ты как?
— Нормально, командир! — отозвался он. — Держусь!
Он держался. Даже когда осколок вошёл в грудь, он держался. Упал, но продолжал стрелять. Пока Дедов не оттащил его в укрытие.
— Кротов, — Дедов склонился над ним. — Ты чего, сдурел? Лежать надо!
— Не могу, — прохрипел Кротов. — Там же пацаны.
— Лежать, я сказал!
Дедов перевязал его, как мог, и пополз дальше.
Кротов лежал, смотрел в небо и думал о том, что, наверное, это конец. И вдруг вспомнил слова Дедова: «Тупые долго не живут». А он не тупой. Значит, есть шанс.
— Кротов! — услышал он голос санитара. — Живой?
— Живой, — ответил он. — Еле-еле.
— Сейчас вытащим.
Его грузили на носилки, а он смотрел на небо и улыбался.
— Чему радуешься? — спросил санитар.
— Живу, — ответил Кротов. — Живу и радуюсь.
Он выжил. Как всегда.
Потому что Дедов был прав: он был нужен.
---
Глава 6. Петрович. Механик
Он лежал на спине и смотрел в небо. Небо было серое, низкое, как будто придавливало к земле.
Петрович не знал, сколько прошло времени. Может, минута, может, час. Рядом кто-то кричал, стрелял, бегал. Но ему было всё равно.
«Вот и всё, — подумал он. — Вот и отвоевался, Петрович».
И перед глазами поплыла жизнь.
---
1970 год. Деревня Глуховка. Там, где нет дорог.
Родился он в семье тракториста и доярки. Пятый ребёнок, последний. Жили бедно, но весело. Отец, Пётр Иванович, пил редко — некогда было, работа в полях с утра до ночи. Мать, Анна, крутилась как белка в колесе: огород, корова, куры, дети.
— Колька! — кричала она. — Иди картошку окучивать!
— Иду, мам!
Он бежал, рослый не по годам, с вечно разбитыми коленками и вихрастой головой. Учился в школе через силу — не любил сидеть на месте. Зато технику любил. Уже в двенадцать лет умел разобрать и собрать трактор с закрытыми глазами.
— Из тебя, Колька, толк выйдет, — говорил отец. — Будешь, как я, трактористом.
— Не, бать, — качал головой Колька. — Я лучше танкистом буду.
— Танкистом? — отец усмехался. — Там же стреляют.
— А здесь не стреляют? — Колька пожимал плечами. — Здесь тоже жизнь — как на войне. Только враги другие.
Отец тогда не понял. А Колька уже знал: в этой деревне ему делать нечего.
---
1988 год. Военкомат.
— Петров Николай Петрович? — спросил военком.
— Он самый.
— Образование?
— Школа, потом ПТУ. Тракторист-механик.
— Годен. Пойдёшь в танковые войска.
Николай улыбнулся. Сбылось.
— Ты чему радуешься? — спросил сосед по очереди.
— Мечта сбывается, — ответил он.
— Дурак, — сказал сосед. — Там же убивают.
— Везде убивают, — Николай пожал плечами. — Главное — не бояться.
---
1989-1991 годы. Служба в Германии.
Группа советских войск. Николай попал в танковую часть, стал механиком-водителем. Танки он любил сразу и навсегда. Эта махина, пахнущая солярой и металлом, слушалась его как живая.
— Петров, — говорил старшина. — Ты с танком разговариваешь?
— Ага, — кивнул он. — Он понимает.
— Ненормальный, — усмехался старшина, но уважал.
Там, в Германии, его впервые назвали Петровичем. По отчеству. И это имя прилипло на всю жизнь.
---
1992 год. Возвращение в Россию.
Развал Союза, вывод войск, хаос. Петрович вернулся в никуда. Деревня развалилась, колхоз сдох, отец спился, мать плакала.
— Петя, — говорила она. — Оставайся. Поможешь.
— Не могу, мам, — качал он головой. — Я без танков не могу. Это как наркотик.
Он уехал в город. Записался в военкомат, попросился обратно в часть. Его взяли.
Так началась его настоящая война.
---
1994 год. Чечня. Первая кровь.
Петрович сидел за рычагами, смотрел в смотровую щель и слушал, как работает двигатель. Ровно, как часы. Хороший мотор, надёжный.
— Петрович, правее дай! — крикнул командир. — Не вижу!
Он дёрнул рычаги, танк послушно развернулся.
— Так хорошо? — спросил он.
— Нормально. Замри.
Петрович замер. Слышно было только, как гудит мотор и как дышит наводчик, молодой лейтенант, только из училища.
— Цель вижу, — сказал наводчик. Голос дрожал.
— Огонь! — скомандовал командир.
Наводчик нажал на спуск. Танк вздрогнул. Снаряд ушёл в цель.
— Есть! — заорал наводчик. — Попал!
Петрович молчал. Он чувствовал, как вздрогнула машина, как откатилась пушка. Где-то там, впереди, сейчас умирали люди.
— Петрович, вперёд давай! — крикнул командир. — Не стой!
Он выжал газ, танк рванул.
Работаем. Работаем дальше.
---
1999 год. Дагестан. Вторая кампания.
Снова танки, снова бои, снова смерть. Петрович уже не чувствовал ничего. Автомат, танк, приказ — и поехали.
— Петрович, — спросил молодой лейтенант. — А вам не страшно?
— Страшно, — ответил он. — Но это не важно.
— А что важно?
— Важно, чтобы пацаны живыми вернулись. Остальное — фигня.
Он вытаскивал раненых, чинил подбитые танки под огнём, учил молодых. Его уважали. Его боялись. Его называли «дед».
— Петрович, — сказал как-то комбат. — Ты бы в отпуск съездил. Семья же есть.
— Есть, — кивнул Петрович. — Только они меня уже не ждут.
Он был прав.
---
2001 год. Дом. Развод.
— Коля, — сказала жена. Её звали Таня, и она плакала уже второй час. — Я так больше не могу.
— Чего не можешь?
— Ждать. Каждый раз, когда ты уезжаешь, я не знаю, вернёшься ли. А когда возвращаешься — ты чужой. Спишь с автоматом, вздрагиваешь от каждого звука, молчишь днями.
— Война, — ответил он.
— Не надо мне про войну! — закричала она. — Я не на войне! Я здесь, дома! И я хочу жить нормально!
— Живи, — сказал он и собрал вещи.
Сын, Колька маленький, смотрел на него из угла.
— Пап, ты уходишь?
— Ухожу, сынок.
— А вернёшься?
Петрович посмотрел на него долгим взглядом.
— Не знаю, — ответил он честно. — Но ты не жди. Живи своей жизнью.
Он ушёл. И больше никогда не видел сына.
Только фотографии в соцсетях. Колька вырос, женился, своих детей завёл. Иногда писал: «Пап, как ты?». Петрович отвечал: «Нормально». И всё.
---
2008 год. Грузия.
Снова война. Снова танки. Петрович уже старший прапорщик, механик-водитель с двадцатилетним стажем. Молодые смотрят на него с обожанием.
— Петрович, — спросил один. — А сколько вы уже воюете?
— Давно, — усмехнулся он. — Ещё при царе Горохе.
— А не надоело?
— Надоело, — признался он. — А что делать? Другой жизни не знаю.
После Грузии его хотели комиссовать. Возраст, здоровье уже не то. Но он настоял.
— Я без танков сдохну, — сказал он. — Оставьте.
Оставили.
---
2015 год. Сирия.
Петрович уже и не помнил, какая это по счёту командировка. Пальмы, жара, чужие лица. Танки те же.
Он сидел в танке, смотрел в прицел и думал о доме. О сыне. О бывшей жене. О том, что жизнь прошла где-то мимо.
— Петрович, — окликнул его молодой лейтенант. — Ты чего задумался?
— Да так, — ответил он. — Жизнь вспоминаю.
— Успеешь ещё, — усмехнулся лейтенант. — Навоеваться успеешь.
Петрович посмотрел на него долгим взглядом.
— Успею, — сказал он. — Куда я денусь.
---
2022 год. Встреча со Снегирёвым.
— Товарищ лейтенант, — представился молодой. — Снегирёв.
Петрович окинул его взглядом. Новенький, чистенький, с дипломом и амбициями.
— Петрович, — ответил он. — Механик-водитель.
— Очень приятно.
— Посмотрим, — усмехнулся Петрович. — Приятно будет, если живыми останемся.
Снегирёв смутился. Петрович вздохнул.
— Ладно, не дрейфь, лейтенант. Научу, чему смогу. А остальное — сама жизнь научит.
— Спасибо, — сказал Снегирёв.
— Не за что.
Они сидели в танке, смотрели на закат.
— Красиво, — сказал Снегирёв.
— Ага, — согласился Петрович. — Жаль, что такие закаты только перед боем бывают.
Снегирёв покосился на него, но ничего не сказал.
— Ладно, — сказал он. — Завтра покажешь, чему научился. А сейчас — спать.
— Есть, — ответил Снегирёв.
Петрович закрыл глаза.
Завтра будет новый день.
---
Глава 7. Проводы
Это была отдельная глава, которую не напишут в штабных сводках. Проводы.
В них не было ничего героического. Только слёзы, объятия, последние слова, которые потом будут вспоминать ночами. Только матери, которые врут, что всё будет хорошо. Только отцы, которые не показывают, как у них дрожат руки.
---
Малые Озерки. Мать Егоршина.
Она встала в четыре утра. Не спала всю ночь — лежала, смотрела в потолок и считала трещины. Тринадцать трещин. Плохое число. Она не была суеверной, но сейчас считала.
Напекла пирожков. Целую гору. С капустой, с картошкой, с мясом. Сын любил с мясом.
— Мам, ты чего так много? — спросил Егоршин, выходя на кухню.
— В дорогу, — ответила она. — Там небось не кормят.
— Кормят, мам. Я ж говорю.
— А я не верю. В армии всегда голодно. Мой отец рассказывал.
Она упаковывала пирожки в пакет, завязывала узелками.
— Мам, — Егоршин подошёл, обнял её. — Не плачь.
— Я не плачу, — сказала она, вытирая слёзы фартуком. — Это просто... от лука.
— Лука нет, мам. Я же вижу.
Она всхлипнула, уткнулась ему в грудь.
— Сашенька... сыночек... ты береги себя. Слышишь? Не лезь никуда. Пусть другие лезут. Ты живи.
— Буду, мам. Обязательно буду.
Они стояли так долго. Потом за окном засигналил автобус.
— Пора, — сказал Егоршин.
— Иди, — она отпустила его. — Я провожу.
На остановке стояли соседи. Тётя Зина принесла варенье, сунула банку в рюкзак.
— Это на счастье, — сказала она. — Моё варенье, очень счастливое.
— Спасибо, тёть Зин.
Серёга, друг детства, пожал руку.
— Возвращайся, — сказал он. — Порыбачим ещё.
— Обязательно.
Автобус подошёл. Егоршин забрался внутрь, сел у окна. Мать стояла на остановке, маленькая, сгорбленная, куталась в платок.
— Пиши! — крикнула она. — Каждый день пиши!
— Буду!
Автобус тронулся. Мать побежала рядом, махала рукой, пока хватило сил. Потом остановилась, закрыла лицо платком.
Егоршин смотрел в заднее стекло, пока деревня не скрылась за поворотом.
— Мам, — прошептал он. — Я вернусь. Обязательно вернусь.
---
Новосибирск. Мать Саенко.
Она узнала о том, что сын уезжает, за три дня. Позвонил вечером, голос уставший:
— Мам, я на задание. Долго не смогу звонить. Ты не волнуйся.
— Хорошо, сынок, — сказала она ровно. — Я не буду волноваться. Ты береги себя.
Положила трубку. Посидела минуту. Потом встала, налила в чашку воды, выпила залпом. Села обратно.
Всю ночь она просидела у иконы Николая Чудотворца, которую ей мать передала. Шептала:
— Спаси и сохрани. Спаси и сохрани. Спаси и сохрани...
Утром пошла на работу. Никто ничего не заметил.
В день отъезда она приехала на вокзал. Саенко стоял на перроне с вещмешком, курил.
— Мам, ты зачем? Я же просил не приезжать.
— А я не послушалась, — она обняла его. — Димочка... сынок...
— Мам, не надо, — он гладил её по голове. — Всё будет хорошо.
— Ты пиши. Каждый день. Хоть строчку.
— Буду.
Поезд подошёл. Саенко поцеловал мать, забрался в вагон. Она стояла на перроне и смотрела, как состав уходит, увозя её единственного сына.
Домой она вернулась только вечером. Соседка спросила:
— Проводила?
— Проводила.
— И что?
— Ничего, — ответила она. — Будем ждать.
Закрыла дверь и долго стояла в прихожей, прислонившись лбом к косяку.
---
Город N. Снегирёв и его отец.
Отец не плакал. Он вообще не умел плакать. Просто смотрел на сына долгим взглядом, курил одну за другой.
— Вещи собрал? — спросил он.
— Собрал, пап.
— Документы?
— В порядке.
Отец кивнул. Помолчал.
— Игорь, — сказал он вдруг. — Я тобой горжусь.
Снегирёв удивился. Отец редко говорил такие слова.
— За что, пап?
— За то, что выбрал сам. Не я за тебя решил, не мать. Сам. Это дорогого стоит.
— Спасибо, пап.
— Ты там... это... — отец замялся. — Если что, я всегда рядом. Мысленно.
— Я знаю.
Мать вышла на крыльцо, вытирая слёзы.
— Игорёша, — сказала она. — Ты кушай там хорошо. Я тебе сухой паёк собрала.
— Мам, там кормят.
— А я не верю. В армии всегда голодно. Мне моя мать рассказывала.
Она сунула ему огромный пакет с едой. Снегирёв усмехнулся, взял.
— Ладно, — сказал он. — Я пошёл.
— Сынок... — мать обняла его. — Ты пиши.
— Буду.
Он сел в «Ниву», завёл мотор. Отец стоял у калитки, мать рядом. Смотрели, как машина уезжает.
— Вернётся? — спросила мать.
— Должен, — ответил отец. — Он у нас крепкий.
---
---
Часть неизвестно где. Жена Петровича.
Ей позвонили из военкомата. Сказали: ваш муж убывает в зону СВО. Можете попрощаться, если успеете.
Она успела. Приехала на вокзал, нашла его в толпе солдат. Постарела, осунулась, но глаза те же.
— Коля, — подошла она.
— Таня? — удивился он. — Ты зачем? Мы же разошлись.
— А мне плевать, — она обняла его. — Ты дурак, Коля. Самый настоящий дурак.
— Знаю, — он усмехнулся.
— Возвращайся, — сказала она. — Слышишь? Возвращайся. Я... я буду ждать.
— Не надо, Таня. Я тебя не прошу.
— А я не тебя прошу. Я сама решила.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом поцеловал в лоб.
— Ладно, — сказал он. — Если вернусь... может, и поговорим.
— Если вернёшься — поговорим обязательно.
Поезд тронулся. Она стояла на перроне и махала рукой. А он смотрел на неё из окна и думал: «За что ты меня любишь, дура? Я же тебе только боль приносил».
Но ответа не знал.
---
Дети.
Кротов прощался с младшими братьями. Те смотрели на него с обожанием.
— Серёжа, — спросил Вовка, семилетний. — А ты на танке поедешь?
— На танке, — улыбнулся Кротов.
— А стрелять будешь?
— Буду.
— А врагов убьёшь?
Кротов замялся.
— Не знаю, Вов. Надеюсь, что нет.
— А если они тебя?
— Не убьют. Я живучий.
Он обнял их обоих.
— Слушайтесь маму. Помогайте ей. И учитесь хорошо. Я вернусь — проверю.
— Вернёшься? — спросил маленький Петька.
— Обязательно.
---
Общее.
Проводы — это всегда одинаково. Матери плачут, отцы молчат, дети не понимают. Солдаты уходят, а женщины остаются ждать.
Их не показывают в новостях. Про них не пишут в газетах. Но они есть. И они ждут.
— Я буду ждать, — сказала мать Егоршина.
— Я буду ждать, — сказала мать Саенко.
— Я буду ждать, — сказала мать Снегирёва.
— Я буду ждать, — сказала жена Петровича.
Каждая из них осталась на своём пороге. Каждая смотрела вслед уходящему поезду, автобусу, машине. Каждая верила, что он вернётся.
Потому что только вера и остаётся.
---
Глава 8. Последняя ночь
Ночь перед боем — самая длинная. Она тянется бесконечно, но пролетает мгновенно. В ней нет сна, только мысли. В ней нет тишины, только звуки, которых не слышно днём.
Где-то лают собаки. Где-то плачет ребёнок. Где-то женщина зовёт мужа, который уже не вернётся.
А здесь, у моста, тихо. Слишком тихо.
---
Саенко.
Он сидел на броне БМП и смотрел на звёзды. Звёзды были чужие — не такие, как дома. Дома они были ближе, теплее. А здесь — холодные, равнодушные.
— Не спится? — подошёл Дедов.
— Не спится.
— Думаешь?
— Думаю.
— О чём?
— О разном. О матери. О том, что завтра будет. О том, что я за всех отвечаю.
Дедов сел рядом, достал папиросу.
— За всех отвечаешь, — повторил он. — Тяжело?
— Тяжело, — признался Саенко. — Но я привык.
— Привыкнешь, — Дедов усмехнулся. — Ты, командир, из тех, кто привыкает. Это хорошо. Или плохо — не знаю.
Они помолчали.
— Дедов, — спросил Саенко. — А ты боишься?
— Боюсь, — ответил прапорщик. — Каждый раз боюсь. И каждый раз думаю: может, в этот раз не повезёт?
— И как?
— А никак. Живой пока. Значит, везёт.
Саенко кивнул.
— Иди спать, Дедов. Завтра тяжёлый день.
— Иду, — Дедов встал. — Ты тоже спи. Командир должен быть выспавшимся. Чтобы думать хорошо.
Он ушёл. Саенко остался один.
Смотрел на звёзды и думал о матери. О том, что она сейчас, наверное, не спит. Молится. Ждёт.
— Я вернусь, мам, — прошептал он. — Обещаю.
---
Дедов.
Он лёг, но не спал. Смотрел в темноту и вспоминал.
Афган. Чечня. Сирия. Грузия. Столько войн, что уже и не сосчитать. Столько смертей, что лица слились в одно.
— Цыганков, — шептал он. — Петров. Кузьмин. Где вы теперь?
Они были там. В той земле, чужой, далёкой. А он здесь. Живой.
— Зачем? — спрашивал он себя. — Почему я, а не вы?
Ответа не было.
Он вспомнил жену. Нинку. Как стояла на перроне, махала рукой. Как сказала: «Я буду ждать».
— Дура, — усмехнулся он. — Чего ждать-то? Я же не человек уже. Я солдат.
Но в глубине души было тепло. Кто-то ждёт. Кто-то есть.
— Ладно, — сказал он себе. — Спи, старый. Завтра опять в бой.
Закрыл глаза. Но сон не шёл.
Только звёзды смотрели равнодушно.
---
Егоршин.
Он лежал в окопе, укрывшись плащ-палаткой, и смотрел в небо. Звёзды были такие же, как дома. Или нет? Дома они казались ярче.
— Мама, — прошептал он. — Ты там как?
Он вспомнил её лицо, когда садился в автобус. Как она бежала рядом, махала рукой. Как потом стояла на остановке, маленькая, сгорбленная.
— Я вернусь, мам, — пообещал он. — Обязательно вернусь. Пирожков поем.
Рядом заворочался Кротов.
— Не спишь? — спросил он.
— Не сплю.
— Я тоже, — Кротов сел. — Думаешь?
— Думаю.
— О чём?
— О маме. О доме. О том, что завтра будет.
— Будет бой, — сказал Кротов. — А после боя — или жить, или нет.
— Страшно?
— Страшно, — признался Кротов. — Но ты не бойся. Я рядом.
— Спасибо, — Егоршин улыбнулся. — Легче как-то.
— Бывает, — Кротов усмехнулся. — Спи давай. Завтра рано вставать.
— А ты?
— А я ещё посижу. Подумаю.
Егоршин закрыл глаза. Уснул быстро — молодой организм взял своё.
А Кротов сидел и думал о своём. О том, что завтра может стать последним днём. О том, что так и не успел ничего в этой жизни. О том, что, наверное, зря не женился.
— Аня, — прошептал он. — Ты там как?
И сам удивился. Почему вдруг Аня? Медсестра из госпиталя, которую видел один раз?
Но сердце почему-то ёкнуло.
— Ладно, — сказал он себе. — Завтра разберёмся.
И лёг спать.
---
Снегирёв.
Он не спал. Сидел в танке, смотрел на приборы. Петрович дремал рядом.
— Лейтенант, — позвал он вдруг. — Ты чего не спишь?
— Не могу.
— Боишься?
— Боюсь, — признался Снегирёв. — А вы?
— А я уже нет, — Петрович усмехнулся. — Я своё отбоялся. Теперь просто делаю дело.
— Научите?
— Чему?
— Не бояться.
Петрович посмотрел на него долгим взглядом.
— Не бояться нельзя, — сказал он. — Можно только привыкнуть. Как к плохой погоде.
— А вы привыкли?
— Привык, — Петрович вздохнул. — Только это не сделало меня счастливее.
— А что делает?
Петрович задумался.
— Наверное, память, — сказал он. — Что ты кого-то спас. Что ты не зря. Что те, кто погиб, не просто так.
— Я запомню, — сказал Снегирёв.
— Запоминай, — Петрович кивнул. — А теперь спи. Завтра покажешь, чему научился.
— Есть.
Снегирёв закрыл глаза. Но сон не шёл.
Он думал об отце. О том, что сказал: «Я тобой горжусь». О том, что это, может, в последний раз.
— Я не подведу, пап, — прошептал он. — Обещаю.
---
Кротов.
Он всё сидел и смотрел на звёзды. Вспоминал детство, батю-пьяницу, мать, вечно уставшую. Вспоминал, как уходил из дома, как подписывал контракт.
— Дурак, — сказал он себе. — Надо было на гражданке оставаться. Колёса крутить.
Но тут же поправился:
— Нет, правильно сделал. Здесь я нужен.
Рядом зашевелился Егоршин. Что-то бормотал во сне. Наверное, маму звал.
— Спи, пацан, — прошептал Кротов. — Спи. Завтра я тебя прикрою. Если что.
Он сам не знал, почему это сказал. Просто вырвалось.
Наверное, потому что старший. Потому что сержант. Потому что так надо.
---
Где-то там, далеко.
Мать Егоршина не спала. Сидела на кухне, пила чай и смотрела на фотографию сына.
— Сашенька, — шептала она. — Живи. Пожалуйста, живи.
Мать Саенко тоже не спала. Стояла у иконы и шептала молитву.
— Спаси и сохрани. Спаси и сохрани. Спаси и сохрани...
Жена Петровича лежала в кровати и смотрела в потолок.
— Коля, — шептала она. — Возвращайся. Я тебя прощаю. За всё прощаю. Только вернись.
Отец Снегирёва курил на балконе и смотрел на звёзды.
— Держись, сынок, — говорил он. — Держись.
---
Рассвет.
Он пришёл незаметно. Сначала посерело небо, потом порозовело, потом взошло солнце.
Саенко открыл глаза и посмотрел на мост.
— Пора, — сказал он.
Дедов встал, потянулся.
— Пора, — согласился он.
Егоршин проснулся, протёр глаза.
— Начинается, — сказал он.
Кротов сжал автомат.
— Начинается, — повторил он.
Снегирёв завёл танк.
— Вперёд, — скомандовал он.
Петрович усмехнулся.
— Вперёд, лейтенант.
И они пошли.
Навстречу своей судьбе.
---
Глава 9. Свои и чужие
Колонна остановилась за полчаса до рассвета. Саенко вылез из БМП, размял затёкшие ноги и вдохнул сырой, холодный воздух. Пахло прелой листвой, дымом от работающих двигателей и ещё чем-то чужим, тревожным — так пахнет земля, по которой ещё не стреляли, но скоро начнут.
— Товарищ старший лейтенант, а кормить сегодня будут? — спросил рядовой Егоршин, круглолицый пацан из-под Рязани, позавчера только прибывший в часть.
Саенко посмотрел на него. Егоршин стоял, переминаясь с ноги на ногу, автомат висел на плече, как сумка с продуктами — ремень перекрутился, магазином вверх. Наверняка патрон в патроннике нет.
— Будут, — коротко ответил Саенко. — После моста.
— А если не будет?
— Будет, — Саенко усмехнулся. — Знаешь, чем армия от гражданки отличается?
— Чем?
— На гражданке ты сначала жрёшь, потом работаешь. В армии сначала работаешь, потом жрёшь. Иногда вместо жратвы — пули. Но это уже деликатес, для гурманов.
Егоршин нервно хихикнул. Дедов, подошедший сзади, хмыкнул:
— Командир юморит. Хороший знак. Когда командир шутит перед боем — значит, не ссыт. Или ссыт, но маскирует.
— А вы, Дедов, ссыте? — спросил Егоршин и сразу пожалел.
Дедов посмотрел на него долгим взглядом. Потом достал папиросу, прикурил, выпустил дым.
— Я, пацан, столько раз срал от страха, что уже привык. Это как зубы чистить. Неприятно, но надо.
Егоршин снова хихикнул, но уже неуверенно.
Саенко отошёл к капоту, раскрыл планшет. Карта была старая, ещё советская, с пометками красным карандашом — кто-то другой, давно, планировал здесь учения. Мост через реку, впереди — лесополоса, справа — деревня. По данным разведки — тихо.
— Тихо, — повторил он вслух.
— Тихо — это когда покойники лежат, — сказал Дедов, подходя. — А пока живые — всегда шумно.
Подошёл сержант Кротов, командир первого отделения.
— Товарищ старший лейтенант, людей бы покормить. Сухпай есть, но горячего бы...
— Некогда, — отрезал Саенко. — После моста.
— А если моста не будет? — спросил Кротов с совершенно серьёзным лицом.
Саенко посмотрел на него. Кротов выдержал взгляд.
— Будет, — сказал Саенко. — Или не будет. Тогда кормить будет нечего и некого. Так что потерпи.
Кротов кивнул, отошёл.
Дедов докурил, затоптал окурок.
— Слышь, командир. А если там правда встретят?
— Где?
— Там. — Дедов кивнул на мост.
Саенко помолчал. Потом сказал тихо:
— Дедов, а ты в Бога веришь?
— Не, — прапорщик усмехнулся. — Я в армию верю. В Бога только бабки верят, потому что им больше не во что.
— А если Бог есть?
— Тогда он мудак, — просто ответил Дедов. — Потому что допускает такое.
Саенко хотел возразить, но не успел.
---
Егоршин тем временем отошёл в сторону, сел на траву, достал фотографию.
Мать. Дом. Кот Васька на крыльце.
— Скучаешь? — подсел Кротов.
— Ага, — Егоршин вздохнул. — Дом вспоминаю.
— У всех так, — Кротов кивнул. — Первое время всё время дом снится. Потом привыкаешь.
— А вы привыкли?
— Я уже не помню, где дом, — усмехнулся Кротов. — Армия — вот мой дом.
— А мать?
— Мать есть, — Кротов помрачнел. — В деревне живёт. Пишу редко. Стыдно.
— Почему стыдно?
— Потому что не оправдал надежд. Не стал человеком. Солдатом стал.
— Солдат — тоже человек, — сказал Егоршин.
— Для кого-то — да, — Кротов покачал головой. — А для матери — сын. Который мог бы инженером стать, или врачом, или просто рядом быть. А он где-то там, под пулями.
Они помолчали.
— Ладно, — Кротов встал. — Не грузись. Живы будем — всё наладим.
— А если нет?
— Если нет, — Кротов усмехнулся, — тогда уже не важно.
---
Саенко смотрел на часы. До начала движения — пятнадцать минут.
— Круглов! — крикнул он. — Связь с штабом есть?
Капитан Круглов, связист, сидел в БМП с рацией. Нажал кнопку, послушал.
— Глушат, товарищ старший лейтенант. Ничего не слышно.
— Плохо, — Саенко нахмурился.
— Это нормально, — Дедов пожал плечами. — Перед боем всегда глушат. Чтобы паника была.
— Чтобы связи не было, — поправил Саенко.
— И чтобы паники, — Дедов усмехнулся. — Без связи паники больше. Это они знают.
Саенко хотел ответить, но не успел. С той стороны, из-за реки, донёсся звук. Сначала далёкий, почти неразличимый, а потом всё ближе, ближе — гул двигателей.
— К бою! — скомандовал Саенко. — Занять позиции!
Бойцы заметались. Егоршин споткнулся, упал, вскочил, побежал к БМП. Дедов, не торопясь, снял автомат с предохранителя, передёрнул затвор.
— Спокойно, пацаны, — сказал он негромко. — Работаем. Как учили. Первые полчаса всегда самые весёлые. Потом или привыкаешь, или уже всё равно.
Из-за поворота показался бронетранспортёр — чужой, с жёлто-голубыми полосами на борту.
Саенко поднял руку.
— Огонь только по моей команде. Ждём.
— Чего ждём? — шепнул Егоршин.
— Чуда, — ответил Дедов. — Или приказа. Что первое подоспеет.
Тишина повисла над мокрым полем, над рекой, над мостом. Тишина перед адом.
Саенко смотрел на приближающуюся технику и думал о матери. О том, что она сейчас, наверное, завтракает. Пьёт чай. И не знает.
— Дедов, — позвал он тихо.
— Чего?
— Если что... ты понял.
— Понял, — кивнул Дедов. — Только не надо о плохом. Мы справимся.
— Справимся, — повторил Саенко.
И тишина лопнула.
Первый снаряд прилетел через минуту.
---
Глава 10. Танкисты
Танк трясло на ухабах так, что Снегирёв прикусил язык. Во рту появился металлический привкус крови. Он сплюнул в сторону, но ветер вернул плевок обратно, на щеку.
— Красота, — усмехнулся Петрович, глядя на командира. — Товарищ лейтенант уже собственной слюной умывается. Прямо как младенец.
— Заткнись, — буркнул Снегирёв, вытирая лицо рукавом.
— А чего затыкаться? Я ж по-доброму. Ты главное — не ссы. Ссать потом будешь, когда в танк прилетит. Там уже без разницы — в штаны наложил или нет, всё равно горелым воняет.
Цыплаков, наводчик, нервно хихикнул. Снегирёв покраснел.
— Я не ссы, — сказал он максимально твёрдо, хотя внутри всё дрожало.
— Не ссышь — это хорошо, — Петрович сплюнул в смотровую щель. — А стрелять умеешь?
— Умею, — ответил за Снегирёва Цыплаков. — Мы вместе училище заканчивали.
— Я не тебя спрашивал, — усмехнулся Петрович. — Ладно, наводчик у нас Цыплаков, это главное. Ты, лейтенант, командуй, а парни своё дело сделают.
Снегирёв сглотнул. В горле пересохло.
— Петрович, — спросил он вдруг. — А страшно?
Петрович посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся.
— Страшно, лейтенант. Конечно, страшно. Только толку от этого страха? Он не помогает. Он мешает. Так что ты командуй, а мы будем работать. Механик — тащит, наводчик — бьёт, командир — думает. Всем дело найдётся.
Цыплаков кивнул.
---
Три минуты до выхода на позицию.
Снегирёв смотрел в бинокль. Там, у моста, он видел фигурки в нашей форме. Одна БМП горела ярко, чёрный дым поднимался к небу. Рядом кто-то стрелял из укрытия.
— Выходим, — сказал он. — Приготовиться.
Танк выполз из-за пригорка.
И Снегирёв увидел ад.
---
Время: 10:47 утра.
Мост был перед ними. Метров триста, не больше. По нему бежали люди. Падали. Вставали. Бежали дальше. С той стороны бил пулемёт, длинными, методичными очередями.
— Видишь пулемёт? — крикнул Снегирёв. — Цыплаков, видишь? Вон там, в здании, справа!
— Вижу! — отозвался наводчик.
— Огонь! — скомандовал Снегирёв.
Цыплаков нажал на спуск. Танк вздрогнул. Снаряд ушёл в сторону здания. Взрыв. Пулемёт замолчал.
— Есть! — заорал Цыплаков. — Попал!
— Не расслабляться! — крикнул Снегирёв. — Сейчас ответят.
Петрович глянул на командира с одобрением.
— Умничает, — буркнул он. — Но правильно.
С той стороны, из лесополосы, ударила пушка.
Снаряд прошёл в метре от башни.
— Танки! — заорал наводчик. — Там танки!
Снегирёв увидел. Три машины. Жёлто-голубые полосы на борту.
— Цыплаков, работай! — закричал он. — Огонь!
Цыплаков выстрелил снова. Промах.
— Дыши! — крикнул Снегирёв. — Дыши и наводи! Не спеши!
Цыплаков выдохнул. Прицелился. Нажал.
Попадание.
Чужой танк вспыхнул, как спичка. Из люка никто не вылез.
— Ещё! — заорал Цыплаков. — Есть ещё!
Он стрелял снова и снова. Петрович маневрировал, слушаясь команд.
— Левее! — кричал Снегирёв. — Дай ему сектор!
— Понял, — бросал Петрович и дёргал рычаги.
— Снаряды кончаются! — крикнул Цыплаков.
— Добивай последний! — скомандовал Снегирёв.
Цыплаков выстрелил. Попал. Но и противник не дремал.
— Петрович, уходи! — заорал Снегирёв, заметив, как башня вражеского танка разворачивается в их сторону.
— Вижу! — Петрович рванул рычаги. Танк дёрнулся, пошёл юзом.
Снаряд прошёл в сантиметре.
— Уходим! — крикнул Снегирёв. — Быстро!
Но было поздно. Второй снаряд ударил в борт.
Танк вздрогнул, задымился. Снегирёва швырнуло внутрь, ударило головой о прицел. В глазах потемнело.
— Лейтенант! — услышал он голос Петровича. — Лейтенант, вылезай! Горим!
Снегирёв открыл глаза. В танке было темно, пахло гарью. Он попробовал пошевелиться — ноги слушались.
— Петрович! — крикнул он.
— Я здесь! — Петрович возился у люка. — Люк заклинило! Вылезай через мой!
Снегирёв пополз. В дыму ничего не видно. Нащупал люк, открыл, вывалился наружу.
Упал на землю, закашлялся. Оглянулся.
Танк горел. Из люка никто не вылезал.
— Петрович! — заорал Снегирёв. — Петрович!
Он рванул обратно, но его схватили чьи-то руки.
— Нельзя! — кричал кто-то. — Взорвётся!
— Пусти! Там Петрович! Он меня спас, он...
— Поздно!
Взрыв отбросил их в сторону. Снегирёв лежал на земле и смотрел, как горит танк.
— Петрович... — прошептал он. — Петрович, нет...
---
Глава 11. Мост
Первый снаряд прилетел через три минуты после того, как Саенко подал команду.
Саенко не видел, откуда именно били, но звук был знакомый — миномёт. «Василёк», автоматический, наша разработка, ещё советская. Только стреляли из него сейчас по ним.
— Рассредоточиться! — заорал он, хотя голос уже тонул в грохоте. — Кротов, со своим отделением — в кювет! Дедов, прикрываешь!
Егоршин стоял столбом посреди поляны, вцепившись в автомат так, что побелели костяшки. Саенко подскочил к нему, схватил за бронежилет и швырнул к земле.
— Лежать, придурок! Голову подними — осколок поймаешь!
Мины рвались вокруг. Одна — метрах в тридцати, подняла фонтан грязи и дыма. Вторая — ближе. Осколки зацокали по броне БМП, как град по подоконнику.
Дедов, не меняя позы, короткими очередями бил в сторону леса, откуда, по его расчётам, должен был появиться противник. Саенко подполз к нему.
— Видишь кого?
— Нет, — Дедов сплюнул грязь. — Но чуйка говорит — сейчас вылезут.
И точно. Из лесополосы, рассыпавшись цепью, вышли люди в камуфляже. Шли уверенно, с оружием наизготовку. Саенко насчитал человек двенадцать. Может, пятнадцать.
— Огонь! — скомандовал он.
Заговорили автоматы. Егоршин стрелял длинными очередями, ствол у него задрало в небо, пули уходили в никуда. Саенко подполз, прижал приклад к плечу пацана.
— Короткими, мать твою! По одному! Целься!
Егоршин всхлипнул, но выстрелил снова — уже короче, уже прицельней. Кажется, один из тех, в цепи, упал.
— Молодец! — крикнул Саенко. — Так держать!
БМП взревела двигателем. Механик-водитель, старый знакомый Дедова ещё по Чечне, дал газу и вывел машину на прямую наводку. Ударила пушка — резко, оглушительно. Снаряд разорвался прямо в цепи наступающих. Людей разметало, как кегли.
— Есть! — заорал кто-то из пацанов. — Классно! Положили их!
Дедов только покачал головой.
— Рано радуетесь, — сказал он Саенко. — Это разведка. Сейчас основное пойдёт.
— Откуда знаешь? — снова спросил Саенко.
— А ты посмотри, — Дедов кивнул в сторону леса. — Видишь пыль?
Саенко присмотрелся. Над лесополосой поднималась пыль — не от ветра, от техники. Много техники. Тяжёлой.
— Твою ж... — выдохнул он.
В наушниках зашипело, потом пробился голос:
— Берёза-3, я Заря-1! Держитесь! К вам идёт подмога! Повторяю, держитесь, подмога идёт!
Саенко выругался. Подмога. Через час, может, через два. А у них — два отделения, одна БМП и полтора десятка зелёных пацанов, у которых от страха руки трясутся.
— Дедов, — позвал он. — Сколько мы продержимся?
Прапорщик посмотрел на него долгим, усталым взглядом.
— Сколько надо, столько и продержимся, — ответил он. — Ты, командир, главное — не дёргайся. Пацаны на тебя смотрят. Если ты побежишь — побегут все. Если ты тут, с ними — и они будут.
Саенко кивнул. Встал, отряхнул колени. Выпрямился во весь рост, хотя осколки всё ещё свистели над головой.
— Взвод! — крикнул он. — Приготовиться к обороне! Кротов — левый фланг! Дедов — правый! Механик — работаешь по тяжёлой технике, как только увидишь! Всем — стоять насмерть!
Егоршин поднял голову из грязи, посмотрел на командира. В глазах у пацана был ужас, но ещё там было что-то другое. То, что Саенко видел у тех, кто уже прошёл через это. Решимость.
— Товарищ старший лейтенант, — спросил Егоршин. — А мы ведь выживем?
Саенко хотел соврать, сказать «конечно», как говорят в кино. Но посмотрел на Дедова, на лес, откуда уже доносился лязг гусениц, и ответил честно:
— Не знаю, рядовой. Но сделаем всё, чтобы ты вышел отсюда.
Из лесополосы выполз первый танк.
---
Кротов на левом фланге.
Он лежал за поваленным деревом и смотрел на приближающуюся технику. Три танка. Бэтээры. Пехота.
— Ни хрена себе, — прошептал он. — Нас тут сейчас...
— Кротов! — крикнул кто-то из пацанов. — Что делать?
— Лежать и стрелять! — рявкнул он. — По танкам не стрелять — бесполезно. Жди пехоту!
Он сам ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом зашевелился молодой, из пополнения.
— Страшно? — спросил Кротов.
— Очень, — признался пацан.
— Молись, — посоветовал Кротов. — Или матери вспоминай. Помогает.
— А вы?
— А я уже всё вспомнил, — усмехнулся Кротов. — Теперь просто стреляю.
Танки ударили. Снаряды взрыли землю вокруг. Кротова накрыло комьями грязи.
— Не дрейфь! — заорал он. — Держись!
---
Дедов на правом фланге.
Он курил. Да, прямо под огнём, привалившись спиной к камню, курил. Молодые смотрели на него с ужасом.
— Дедов! — крикнул кто-то. — Ты чего? Убьют же!
— Не убьют, — спокойно ответил он. — Пока папироса не кончится — живой буду.
Он докурил, затоптал окурок, взял автомат.
— Ну, погнали, орлы. Работаем.
Первая волна пехоты накатила минут через пять. Дедов бил короткими, прицельными. Один, второй, третий...
— Есть! — заорал молодой рядом.
— Не ори, — оборвал Дедов. — Считай. И экономь патроны.
Сам он не считал. Зачем? Всё равно потом не забудешь.
---
Егоршин.
Он лежал за бетонным блоком и смотрел, как танки Снегирёва разворачиваются на позиции. Хорошие ребята, хоть и с налётом штабной дури у лейтенанта. Но стреляют метко — это главное.
Рядом, прижимаясь к блоку, сидел Саенко.
— Товарищ старший лейтенант, — спросил Егоршин. — А вы любили когда-нибудь?
Саенко опешил. Вопрос застал врасплох.
— С чего вдруг?
— Не знаю, — Егоршин смотрел в небо. — Думаю просто. Если сейчас убьют, а я так и не узнал, что это такое. Настоящее.
Саенко помолчал. Потом сказал:
— Была одна. В училище. Курсанткой. Мы с ней в самоволку бегали, в парке сидели до утра. А потом распределение — она на запад, я сюда. И всё.
— А почему не поженились?
— Молодые были. Глупые. Думали, ещё успеем.
— А теперь?
— Теперь? — Саенко усмехнулся. — Теперь она замужем, двое детей. Я «ВКонтакте» видел. Счастливая.
— Жалко?
— Нет, — Саенко покачал головой. — Не жалко. Это жизнь. Главное, что было.
Где-то рядом разорвался снаряд. Осколки взвизгнули над головой.
— Ложись! — заорал Саенко.
Они вжались в землю. Когда пыль осела, Саенко поднял голову и увидел, что танки Снегирёва уже вступили в бой. Один вражеский танк горел ярким факелом.
— Молодцы танкисты, — сказал он. — Хорошо работают.
— Товарищ старший лейтенант, — Егоршин показал в сторону. — Там наши! Из леса выходят!
Саенко посмотрел. Действительно, из лесополосы выбегали фигурки в нашей форме. Человек десять. Бежали к мосту.
— Это подмога! — закричал кто-то.
— Не спеши радоваться, — остановил Дедов, подползая. — Может, и подмога, а может...
Он не договорил. С той стороны ударил пулемёт. Двое бегущих упали. Остальные залегли.
— Твою мать, — выдохнул Саенко. — Прикрыть их! Огонь!
Затрещали автоматы. Дедов бил короткими, злыми очередями, матерясь сквозь зубы. Егоршин стрелял, не целясь, просто в сторону врага. Саенко пытался разглядеть, кто там, в лесу.
— Вижу! — крикнул он. — Наши! Точно наши!
Пулемёт с той стороны замолчал. То ли подавили, то ли перезаряжали.
— Вперёд! — Саенко вскочил. — За мной!
Они побежали. Пули свистели со всех сторон, но думать об этом было некогда. Надо было успеть. Надо было вытащить тех, кто залёг под огнём.
Саенко бежал и думал о матери. О том, что она сейчас, наверное, смотрит телевизор и не знает, что её сын бежит под пулями. О том, что если он упадёт, то уже не встанет. О том, что жить хочется так сильно, что аж зубы сводит.
Рядом бежал Егоршин. Молодой, зелёный, но не отставал. Дышал тяжело, но бежал.
— Не останавливайся! — крикнул Саенко. — Беги!
Добежали. Упали рядом с залёгшими.
— Командир! — один из них, сержант с перепачканным лицом, узнал Саенко. — Мы думали, не успеем!
— Успели, — Саенко перевёл дух. — Сколько вас?
— Было двенадцать. Двое убитых. Двое раненых.
— Раненых тащите. Остальные — прикрывают. Двигаем к мосту. Там наши.
— А вы?
— А мы прикроем. Вперёд!
Сержант кивнул, скомандовал своим. Они подхватили раненых и побежали к мосту. Саенко с Егоршиным и Дедовым остались прикрывать.
— Красиво живём, — прокомментировал Дедов, меняя магазин. — То мы прикрываем, то нас прикрывают. Круговорот людей в природе.
— Заткнись, Дедов, — усмехнулся Саенко. — Стреляй давай.
— Стреляю, командир. Стреляю и думаю: а ведь могли бы сейчас в тёплой казарме сидеть, чай с баранками пить...
— Не ной, — оборвал Саенко. — Потом наностальгируешься.
С той стороны снова ударил пулемёт. Пули зацокали по камням совсем рядом. Саенко пригнулся, выглянул из-за укрытия.
— Вижу пулемёт. Вон тот бугорок. Егоршин, гранату!
Егоршин достал гранату, выдернул чеку.
— Кидай!
Егоршин размахнулся, кинул. Граната упала точно в цель. Взрыв. Пулемёт замолчал навсегда.
— Молодец, — похвалил Саенко. — Научился.
Егоршин улыбнулся сквозь грязь и копоть. Улыбка вышла кривая, но счастливая.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал он. — А я ведь живой.
— Живой, — подтвердил Саенко. — И дальше живи. Пошли.
Они поднялись и побежали к мосту, туда, где уже собирались свои. Туда, где их ждали.
---
Танкисты.
Снегирёв стрелял, пока не кончились снаряды. Петрович орал, матерясь, Цыплаков подавал.
— Ещё! — кричал Снегирёв. — Ещё!
— Нет больше! — заорал Цыплаков. — Пусто!
— Твою мать!
Снегирёв высунулся из люка. Вражеский танк, последний, разворачивал башню прямо на них.
— Петрович! — закричал он. — Наводка!
— Вижу! — Петрович рванул рычаги. Танк дёрнулся, пошёл юзом.
Снаряд прошёл в сантиметре.
— Уходим! — заорал Петрович. — Быстро!
Но было поздно. Второй снаряд ударил в борт.
Танк вздрогнул, задымился. Снегирёва швырнуло внутрь, ударило головой о прицел. В глазах потемнело.
— Лейтенант! — услышал он голос Петровича. — Лейтенант, вылезай! Горим!
Снегирёв открыл глаза. В танке было темно, пахло гарью. Он попробовал пошевелиться — ноги слушались.
— Петрович! — крикнул он.
— Я здесь! — Петрович возился у люка. — Люк заклинило! Вылезай через мой!
Снегирёв пополз. В дыму ничего не видно. Нащупал люк, открыл, вывалился наружу.
Упал на землю, закашлялся. Оглянулся.
Танк горел. Из люка никто не вылезал.
— Петрович! — заорал Снегирёв. — Петрович!
Он рванул обратно, но его схватили чьи-то руки.
— Нельзя! — кричал кто-то. — Взорвётся!
— Пусти! Там Петрович!
— Поздно!
Взрыв отбросил их в сторону. Снегирёв лежал на земле и смотрел, как горит танк. Тот самый, в котором только что был Петрович. Который учил его, ругал, спасал.
— Петрович... — прошептал он. — Петрович, нет...
Он заплакал. Впервые за много лет.
А вокруг продолжался бой.
---
Саенко подбежал к нему.
— Снегирёв! Ты как?
— Петрович... там Петрович...
— Я видел, — Саенко присел рядом. — Прости.
— Он меня спас, — Снегирёв смотрел в одну точку. — Он меня спас, а сам...
— Такое бывает, — Саенко сжал его плечо. — Ты теперь за двоих жить должен. Понял?
Снегирёв не отвечал.
— Понял? — повторил Саенко.
— Понял, — выдавил Снегирёв.
— Тогда вставай. Война не кончилась.
Снегирёв встал. Посмотрел на горящий танк. На дым. На небо.
— Я вернусь, Петрович, — прошептал он. — Обещаю.
---
Чудо.
Саенко обернулся на звук. С той стороны, из-за реки, оттуда, откуда они сами пришли несколько часов назад, вылетала вертушка. Ми-24. Наш. За ним ещё один. И ещё.
— Воздух! Воздух свои! — заорал кто-то.
Вражеские танки на опушке засуетились. Один попытался развернуться, уйти назад, в лес, но было поздно. Первый вертолёт уже заходил на цель. Саенко увидел, как отделились от крыльев ракеты, как понеслись к земле, оставляя белые хвосты.
Удар. Ещё удар. Танк, тот самый, что стрелял по ним, вдруг подпрыгнул, развалился на две половинки, и оттуда ударил фонтан огня.
— Есть! — заорал Егоршин. — Есть, суки! Получите!
Вертолёты утюжили лес, превращая опушку в ад. Второй танк загорелся сразу, третий попытался уйти — не успел.
А потом наступила тишина. Звенящая, нереальная. Только трещало пламя в сгоревшей технике и где-то далеко-далеко стрекотал удаляющийся вертолёт.
Саенко поднялся. Ноги не слушались. Он сделал шаг, другой, подошёл к тому месту, где лежал Кротов. Сержант был жив. Глаза открыты, смотрит в небо.
— Кротов, — позвал Саенко. — Слышишь?
Кротов перевёл взгляд на него.
— Слышу, командир. Чудо, да?
— Чудо, — согласился Саенко.
Подбежал Дедов. Левая рука у него висела плетью, но правой он держал автомат. Лицо чёрное от копоти, глаза красные.
— Уходить надо, — сказал он хрипло. — Сейчас пехота подойдёт. Ихняя или наша — не разберут сразу. В суматохе пристрелят — и всё.
— Кротова тащить надо, — ответил Саенко. — Егоршин, помоги.
Егоршин, трясущимися руками, подхватил сержанта под здоровый бок. Кротов застонал, но смолчал.
— Куда? — спросил пацан.
— К реке, — Дедов кивнул в сторону моста. — Там наши должны быть. Если вертушки прислали, значит, связь заработала. Значит, знают.
Они пошли. Медленно, оступаясь в воронках, перешагивая через обломки. Саенко нёс автомат Кротова. Дедов прикрывал тыл, то и дело оглядываясь на лес, откуда всё ещё тянуло гарью.
Мост был цел. Чудом, наверное. Или просто не успели разбомбить. По нему уже бежали люди в нашей форме — человек десять, с оружием.
— Свои! — крикнул Егоршин и рванул вперёд.
— Стоять! — рявкнул Саенко. — Пароль!
Егоршин замер. Из бегущих отделился один, поднял руку.
— Север! — крикнул он. — Отзыв?
Саенко выдохнул.
— Полюс, — ответил он и вдруг почувствовал, как подкашиваются ноги.
Он сел прямо на землю, посреди дороги, и уставился на мост. По нему шли свои. Много. С оружием, с техникой. Шли туда, откуда он только что вышел.
— Товарищ старший лейтенант, — услышал он голос Егоршина. — А мы выжили?
Саенко поднял голову. Пацан стоял рядом, грязный, обожжённый, с красными от слёз и дыма глазами.
— Выжили, — сказал Саенко. — Иди помоги Кротова грузить.
Егоршин кивнул и побежал к подошедшей санитарной машине.
Дедов сел рядом с Саенко. Достал папиросу, прикурил здоровой рукой. Протянул командиру.
— На, закури. Заслужил.
Саенко взял папиросу, затянулся. Горький дым обжёг горло.
— Дедов, — спросил он. — А ведь это не чудо было. Связь заработала, вертушки подняли... Кто-то там, в штабе, решился.
Дедов усмехнулся.
— Решился не решился... — он махнул рукой в сторону горящего леса. — Вон их сколько положили. А могли бы мы там лежать.
— Это да, — Саенко докурил, затоптал окурок. — Ладно, прапорщик. Поднимайся. Война не кончилась.
Дедов тяжело поднялся, посмотрел на мост, на колонну, уходящую в ту сторону, откуда они пришли.
— Не кончилась, — согласился он. — Для нас теперь точно не кончится.
Саенко кивнул. Он знал, что прапорщик прав. То, что они пережили сегодня, останется с ними навсегда. Но сейчас, глядя на то, как санитары грузят Кротова в машину, как Егоршин стоит рядом и машет им рукой, он чувствовал одно — облегчение.
Живы.
Чудо.
---
Глава 12. Стратеги
Штаб разместили в здании бывшей сельской администрации. Двухэтажный особнячок с лепниной на фасаде, внутри — дубовые панели, мягкие кресла и портрет местного «главы», который вчера ещё висел в кабинете, а сегодня лежал в подсобке лицом вниз.
Полковник Генералов сидел во главе длинного стола, застеленного зелёным сукном. Перед ним стояла чашка с недопитым кофе, лежала карта, исчёрканная разноцветными стрелами, и громоздилась стопка донесений, которые он даже не открывал. Генералов был гладок, холён и пах дорогим одеколоном, который ему привозили из Москвы. В свои пятьдесят два он ни разу не был под обстрелом, но умел говорить так, что казалось — без него армия развалится.
Рядом с ним сидел начштаба, подполковник Бережной — тощий, нервный, с тиком на левом глазу. Он отвечал за «оперативную обстановку», то есть за то, чтобы доклады Генералову звучали красиво, даже если всё идёт по пизде.
Дальше, у окна, пристроился майор Охрименко, начальник разведки. Он сидел с краю и старался не отсвечивать. Охрименко был из тех, кто знает правду, но давно понял: правда никому не нужна. Нужны правильные слова.
Капитан Круглов, связист, сидел в углу с рацией и нервно теребил шнур. Он только что принял доклад с передовой: противник подтягивает резервы к мосту. Но Круглов молчал. Его дело — передавать, а не думать.
Ещё были двое штабных офицеров, фамилии которых Охрименко постоянно путал. Кажется, один из них отвечал за снабжение, второй — за что-то ещё, столь же важное и столь же бесполезное.
---
Генералов обвёл взглядом присутствующих.
— Значит, так, — начал он. — По докладам с мест, операция развивается по плану. Темпы наступления — выше запланированных. Противник деморализован и бежит.
Охрименко поднял глаза. Он хотел сказать, что «темпы выше запланированных» означают только то, что снабжение отстало на сутки, а фланги оголились так, что любой мало-мальски грамотный командир ударит и разрежет группировку на две части. Но он промолчал.
— Товарищ полковник, — осторожно начал Бережной, — по линии Саенко есть некоторые сложности...
— Какие сложности? — Генералов нахмурился.
— Мост. Там скопление техники противника. Разведка докладывает, что они подтянули резервы.
— Разведка, — Генералов усмехнулся и посмотрел на Охрименко. — Майор, что у вас?
Охрименко вздохнул. Выбора не было.
— Подтверждаю, товарищ полковник. Танки. Три, может, четыре. Пехота до батальона.
— До батальона? — Генералов удивился. — Откуда?
— Перебросили ночью. Мы не засекли.
— Не засекли, — Генералов покачал головой. — А зачем вы тогда нужны, майор? Чтобы не засекать?
Охрименко сжал зубы.
— Мы делаем свою работу, товарищ полковник. Противник тоже не дурак.
— А вы дурак? — Генералов повысил голос. — Вы мне тут умничать будете?
— Никак нет.
— То-то же.
В комнате повисла тишина. Бережной нервно застучал пальцами по столу. Круглов уткнулся в рацию, делая вид, что занят.
---
Охрименко смотрел на Генералова и думал.
«Сидит тут, в тепле, кофе пьёт, бутерброды с икрой жуёт. А там, у моста, люди умирают. Молодые пацаны, которые могли бы жить. И он называет это «операция развивается по плану». Какой план, идиот? Там план один — выжить».
— Товарищ полковник, — сказал он вслух. — Разрешите предложить?
— Предлагайте.
— Нужно отправить вертолёты. Сейчас. Пока не поздно. Если мост не удержат, противник выйдет нам в тыл. А там — штаб. Здесь, то есть.
Генералов посмотрел на него с лёгким раздражением.
— Майор, вы в бога не верите? А я верю. Бог — он на стороне правых. А мы правые. Значит, всё будет хорошо.
— А если нет? — спросил Охрименко.
— Что «если нет»?
— Если бога нет? Или если он на другой стороне?
Генералов опешил. Такого ему ещё никто не говорил.
— Вы... вы что, майор? — заикнулся он. — Вы в бога не веруете?
— Я в разведку верую, — спокойно ответил Охрименко. — А разведка говорит: если не отправим вертолёты сейчас, через час моста не будет. И людей не будет.
---
В комнату вошёл адъютант с подносом.
— Обед, товарищ полковник, — доложил он.
На подносе были бутерброды с икрой, тонкие ломтики лимона, свежий кофе.
Генералов оживился.
— А, хорошо. Давайте сюда.
Он взял бутерброд, откусил, зажмурился от удовольствия.
— Вы будете, майор? — спросил он с набитым ртом.
— Нет, спасибо, — Охрименко покачал головой. — Не хочется.
— А вы, Бережной?
— Я... пожалуй, воздержусь.
— Зря. Икра отличная. С Дальнего Востока. Спецпоставка.
Он ел, причмокивая, и не замечал, как на него смотрят остальные. Охрименко смотрел с ненавистью. Бережной — с усталостью. Круглов — с равнодушием человека, который всё уже видел.
За окном, далеко-далеко, ухнуло. Тяжело, басовито.
Генералов вздрогнул, пролил кофе на карту.
— Что это? — спросил он испуганно.
— Артиллерия, — ответил Охрименко. — Наша. Или не наша. Там, где Саенко, уже не разбирают.
Генералов промокнул карту салфеткой. Разноцветные стрелы расплылись, смешались в одно большое грязное пятно.
— Ничего, — сказал он, успокаивая себя. — Выправим. Прорвёмся.
— Товарищ полковник, — снова начал Охрименко. — Разрешите мне выехать на позиции. Посмотреть своими глазами.
— Сидеть! — рявкнул Генералов. — Майор, вы в своем уме? Вам здесь работы — край. Аналитика, сводки, планирование. А на передовой без вас управятся.
Охрименко замолчал.
---
В наушниках у Круглова зашипело.
Он нажал кнопку, послушал, побледнел.
— Товарищ полковник, — сказал он тихо. — Связь с Саенко... оборвалась.
— Как оборвалась?
— Потеряли. Глушат, наверное. Или...
— Или что?
— Или уже некого слушать.
В комнате стало тихо. Только муха билась о стекло, пытаясь вырваться наружу.
Генералов посмотрел на карту. Пятно от кофе расползлось аккурат на то место, где был мост.
— Ладно, — сказал он буднично. — Дайте команду на отход. Пусть отходят. Если успеют.
— А если не успеют? — спросил Охрименко, хотя уже знал ответ.
Генералов пожал плечами.
— Значит, герои. Представим к наградам. Посмертно.
Он взял следующий бутерброд.
Охрименко смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает ярость.
— Товарищ полковник, — сказал он, вставая. — Разрешите идти?
— Идите, — махнул рукой Генералов. — Работайте.
Охрименко вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза.
— Суки, — прошептал он. — Какие же вы суки.
Он постоял так минуту, потом открыл глаза и пошёл к себе. Работать. Докладывать. Считать потери.
А где-то там, у моста, умирали люди.
Которых через месяц назовут героями.
Посмертно.
---
Через час.
— Товарищ полковник! — Круглов подскочил. — Связь! Связь восстановилась! Саенко жив!
Генералов отложил бутерброд.
— Что?
— Жив! Они выжили! Танкисты помогли, вертолёты подоспели... Чудо какое-то!
Генералов выдохнул. Непонятно, с облегчением или с досадой.
— Ну, хорошо, — сказал он. — Хорошо.
Охрименко, который зашёл с докладом, стоял в дверях и смотрел на него.
— Товарищ полковник, — сказал он. — Вертолёты... это вы отправили?
Генералов помолчал.
— Отправил, — сказал он тихо. — После вашего доклада.
Охрименко удивился.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — Генералов отвернулся к окну. — Идите, майор. Работайте.
Охрименко вышел.
А Генералов смотрел в окно и думал о том, что, наверное, впервые в жизни сделал что-то правильное.
Не по бумажке. По-человечески.
---
Глава 13. Свои (после боя)
Саенко сидел на обломке бетона и смотрел, как санитары грузят раненых. Дела у них шли споро, без суеты — наработались уже за сегодня. Трое «двухсотых» лежали в стороне, накрытые плащ-палатками. Саенко старался не смотреть туда. Он знал, что если начнёт считать, если начнёт вспоминать лица — сломается. А ломаться нельзя. Война не кончилась.
Рядом пристроился Дедов. Прапорщик молча достал папиросу, прикурил, протянул Саенко.
— На, закури.
— Не хочу.
— Надо. После боя надо курить. Кровь успокаивается.
Саенко взял папиросу, затянулся. Горький дым обжёг горло.
— Дедов, — спросил он тихо. — Сколько наших?
— Шестеро. Трое раненых, трое... — он кивнул в сторону плащ-палаток.
— Кто?
— Механик. Помнишь, он ещё всё шутил про «танк как баба»? И двое молодых. Одного я не знал, второй... кажется, из взвода Снегирёва. Танкист.
Саенко помолчал.
— А Снегирёв?
— Жив. Танк его подбили, но он успел выскочить. Петрович... Петрович нет.
— Жалко Петровича, — Саенко вздохнул. — Хороший мужик был.
— Все хорошие, — Дедов покачал головой. — Плохие долго живут.
Они сидели и курили, глядя на закат. Небо было красным — то ли от заходящего солнца, то ли от пожаров. Где-то далеко ещё стреляли, но здесь, у моста, наступила странная, звенящая тишина.
— Красиво, — сказал Дедов. — Небо красивое. Жаль, что такое небо только после боя бывает. Или перед смертью.
— Ты, Дедов, как всегда — оптимист.
— Я реалист. Красота и смерть всегда рядом. Особенно на войне.
Подошёл Егоршин. Пацан был грязный, обгоревший, с красными от дыма и слёз глазами. Но держался. Автомат висел на плече ровно, не как в первый раз.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал он. — Там Кротов... он вас зовёт.
Саенко встал, отряхнул штаны.
— Иду.
---
Кротов лежал на носилках, укрытый окровавленной курткой.
Лицо у него было белое, как мел, но глаза смотрели ясно.
— Командир, — позвал он. — Подойди.
Саенко присел рядом.
— Чего, Кротов?
— Я это... того, — Кротов попытался улыбнуться. — Отвоевался, похоже.
— Заткнись, — сказал Саенко привычно. — Врачи говорят — жить будешь.
— Врачи много чего говорят. А я чувствую.
— Чего ты чувствуешь? Глупости не говори.
Кротов помолчал, собираясь с силами.
— Командир, — сказал он вдруг. — А ты помнишь, как мы в часть приехали? Я тогда на тебя посмотрел и думаю: «Ну, ещё один лейтенант, сейчас командовать начнёт, а сам ни хрена не умеет».
— Помню, — усмехнулся Саенко. — Ты тогда ещё всё с Дедовым шушукался, обсуждали меня.
— Ага. А потом ты в первый раз в караул пошёл, ночью, и я за тобой следил. Думал, спать ляжешь, а ты всю ночь ходил, проверял всё. Я тогда Дедову и сказал: «Этот — нормальный».
Саенко промолчал.
— Командир, — Кротов закашлялся. — Ты это... не вини себя. Ни за кого. Мы сами выбрали. Я, например, выбрал. Мог на гражданке колёса крутить, а остался. Значит, сам.
— Я знаю.
— Ну, знаешь и хорошо. — Кротов закрыл глаза. — Устал я, командир. Пойду посплю.
— Спи, — Саенко сжал его руку. — Выздоравливай.
Он встал и отошёл. Санитары подхватили носилки и понесли к машине. Кротов открыл глаза, посмотрел на небо и улыбнулся.
— Красивое, — прошептал он. — Прямо как дома.
---
Снегирёв сидел на перевёрнутом ящике и смотрел в одну точку.
Перед ним стояла фляга с водой, но он не пил. Просто сидел и смотрел. Саенко подошёл, сел рядом.
— Лейтенант, — позвал он.
Снегирёв не ответил.
— Снегирёв, — повторил Саенко. — Ты меня слышишь?
— Слышу, — голос у Снегирёва был хриплый, чужой.
— Как ты?
— Нормально.
— Врёшь.
— Вру, — согласился Снегирёв. — Петрович погиб. Он меня спас, а сам...
— Я знаю. Я видел.
— Он говорил... он говорил, что я из дурака в мужика превращаюсь. А сам погиб.
— Такое бывает, — Саенко вздохнул. — Старики всегда уходят. Чтобы молодые жили.
— А я не хочу, чтобы он уходил. Я хочу, чтобы он был рядом. Учить меня. Ругать. Курить в танке.
— Хочешь, — согласился Саенко. — Но не будет. Теперь ты сам за себя. И за него.
Снегирёв молчал.
— Ты прости, лейтенант, — сказал Саенко. — Но война не ждёт. Ты сейчас посиди, поплачь, если надо. А завтра — в строй. У нас ещё много работы.
— Я понял, — Снегирёв поднял глаза. — Я справлюсь.
— Справишься, — Саенко хлопнул его по плечу. — Ты теперь не лейтенант. Ты — человек.
---
Егоршин сидел чуть поодаль и смотрел на санитарные машины.
Они одна за другой увозили раненых. Тех, кто уже никуда не поедет, складывали в ряд и накрывали плащ-палатками.
Он считал. Шесть, семь, восемь... Насчитал двенадцать.
— Двенадцать, — прошептал он. — За один день.
— Привыкай, — раздался голос за спиной.
Егоршин обернулся. Рядом стоял незнакомый сержант, весь в бинтах, с перевязанной головой.
— Ты кто? — спросил Егоршин.
— Я? Никто. Из пополнения. Вчера только приехал, а сегодня уже... — он махнул рукой на плащ-палатки.
— Повезло?
— Повезло, — сержант усмехнулся. — Ранение — это повезло. Живой. А они — нет.
Они помолчали.
— Страшно? — спросил Егоршин.
— Страшно, — ответил сержант. — Но уже не так, как утром. Привык, наверное.
— К такому привыкнуть нельзя.
— Можно, — сержант покачал головой. — Ко всему можно привыкнуть. Даже к смерти. Особенно к чужой.
Он пошёл к санитарной машине, прихрамывая на правую ногу. Егоршин смотрел ему вслед и думал о том, что этот сержант прав. Сегодня он сам, Егоршин, видел столько смертей, сколько не видел за всю жизнь. И ничего. Сидит, дышит, даже плакать уже не может. Привык.
— Эй, Егоршин! — окликнул его Дедов. — Иди сюда, дело есть!
Егоршин встал и пошёл. Ноги слушались плохо, но он шёл. Потому что надо. Потому что он теперь солдат.
---
Дедов сидел на ящике и перебирал автомат.
— Садись, — кивнул он Егоршину. — Смотреть будешь. Учиться.
— Чему?
— Жить учиться, — Дедов усмехнулся. — Автомат чистить — это жить. Потому что грязный автомат — мёртвый ты. Понял?
— Понял.
— Вот и молодец. Смотри: затворная рама, газоотвод, ствол. Всё должно блестеть. Как у бабки в доме.
Егоршин смотрел, как ловко работают руки Дедова. Одна рука в бинтах, но всё равно справляется.
— Дедов, — спросил он. — А вам больно?
— Больно, — кивнул Дедов. — А ты думал, я железный?
— А чего не в госпитале?
— Некогда, — Дедов пожал плечами. — Война не ждёт. Да и не люблю я эти госпиталя. Там тихо, скучно, одни бабы в белых халатах. А я без баб и без войны скучаю.
Егоршин усмехнулся.
— Ты, пацан, — сказал Дедов, — запомни: на войне главное — не геройство. Главное — надёжность. Чтобы товарищи знали: ты не подведешь. Не убежишь. Не предашь.
— Я понял.
— Ничего ты не понял, — Дедов покачал головой. — Поймёшь потом, когда второй раз сходишь. И третий. А сейчас — учись автомат чистить.
---
Ночь опускалась на мост быстро.
Санитарные машины уехали. Те, кто остался, разбредались по укрытиям. Кто-то уже спал, кто-то тихо переговаривался, кто-то просто смотрел на звёзды.
Саенко сидел у костра и смотрел на огонь.
Рядом улёгся Дедов, закутавшись в плащ-палатку.
— Командир, спи давай. Завтра опять в бой.
— Знаю, — Саенко лёг, глядя в звёздное небо. — Дедов, а как ты думаешь, мы выживем?
— А куда мы денемся? — прапорщик усмехнулся. — Мы, командир, живучие. Нас даже смерть боится.
— Почему?
— Потому что мы дураки. Дураков смерть не берёт. Или берёт, но сразу мучается.
Саенко усмехнулся.
— Спи, Дедов.
— Сплю.
Тишина. Только треск костра и далёкие разрывы.
Где-то рядом заворочался Егоршин, что-то бормоча во сне. Наверное, маму звал. Или ту девушку, которую так и не встретил.
Саенко закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новая война. Новая смерть.
Но сегодня они выжили.
И это было главное.
---
Глава 14. Чудо
Саенко нажал на спуск. Очередь ушла в сторону танка — длинная, злая, бессмысленная. Пули зацокали по броне, как горох об стену. Танк даже не дрогнул.
— Ложись! — заорал Дедов откуда-то справа.
Саенко рухнул на землю, прикрывая собой Кротова. Сейчас ударит. Сейчас превратит их в мокрое место. Он зажмурился и вдруг вспомнил, как в детстве они с отцом ходили на рыбалку. Раннее утро, туман над рекой, поплавок замер в воде. Отец сидел рядом, курил «Беломор» и смотрел на воду. Тогда было спокойно. Тогда было хорошо.
Выстрела не было.
Саенко открыл глаза. Танк стоял на месте. Ствол смотрел в небо. Из люка высунулся человек в чёрном комбинезоне, посмотрел в сторону леса, потом на Саенко, потом снова в лес.
— Твою мать, — сказал Дедов. — Смотри.
Саенко обернулся.
С той стороны, из-за реки, оттуда, откуда они сами пришли несколько часов назад, вылетала вертушка. Ми-24. Наш. За ним ещё один. И ещё.
— Воздух! Воздух свои! — заорал кто-то, кажется Егоршин.
Танки на опушке засуетились. Один попытался развернуться, уйти назад, в лес, но было поздно. Первый вертолёт уже заходил на цель. Саенко увидел, как отделились от крыльев ракеты, как понеслись к земле, оставляя белые хвосты.
Удар. Ещё удар. Танк, тот самый, что стоял напротив них, вдруг подпрыгнул, развалился на две половинки, и оттуда ударил фонтан огня.
— Есть! — заорал Егоршин, выскакивая из кустов. — Есть, суки! Получите!
Саенко сгрёб его за шиворот и швырнул обратно в укрытие.
— Лежать, придурок! Осколки!
Но осколки свистели мимо. Вертолёты утюжили лес, превращая опушку в ад. Второй танк загорелся сразу, третий попытался уйти — не успел.
А потом наступила тишина. Звенящая, нереальная. Только трещало пламя в сгоревшей технике и где-то далеко-далеко стрекотал удаляющийся вертолёт.
Саенко поднялся. Ноги не слушались. Он сделал шаг, другой, подошёл к Кротову. Сержант был жив. Глаза открыты, смотрит в небо.
— Кротов, — позвал Саенко. — Слышишь?
Кротов перевёл взгляд на него.
— Слышу, командир. Чудо, да?
— Чудо, — согласился Саенко.
Подбежал Дедов. Левая рука у него висела плетью, но правой он держал автомат. Лицо чёрное от копоти, глаза красные.
— Уходить надо, — сказал он хрипло. — Сейчас пехота подойдёт. Ихняя или наша — не разберут сразу. В суматохе пристрелят — и всё.
— Кротова тащить надо, — ответил Саенко. — Егоршин, помоги.
Егоршин, трясущимися руками, подхватил сержанта под здоровый бок. Кротов застонал, но смолчал.
— Куда? — спросил пацан.
— К реке, — Дедов кивнул в сторону моста. — Там наши должны быть. Если вертушки прислали, значит, связь заработала. Значит, знают.
Они пошли. Медленно, оступаясь в воронках, перешагивая через обломки. Саенко нёс автомат Кротова. Дедов прикрывал тыл, то и дело оглядываясь на лес, откуда всё ещё тянуло гарью.
Мост был цел. Чудом, наверное. Или просто не успели разбомбить. По нему уже бежали люди в нашей форме — человек десять, с оружием.
— Свои! — крикнул Егоршин и рванул вперёд.
— Стоять! — рявкнул Саенко. — Пароль!
Егоршин замер. Из бегущих отделился один, поднял руку.
— Север! — крикнул он. — Отзыв?
Саенко выдохнул.
— Полюс, — ответил он и вдруг почувствовал, как подкашиваются ноги.
Он сел прямо на землю, посреди дороги, и уставился на мост. По нему шли свои. Много. С оружием, с техникой. Шли туда, откуда он только что вышел.
— Товарищ старший лейтенант, — услышал он голос Егоршина. — А мы выжили?
Саенко поднял голову. Пацан стоял рядом, грязный, обожжённый, с красными от слёз и дыма глазами.
— Выжили, — сказал Саенко. — Иди помоги Кротова грузить.
Егоршин кивнул и побежал к подошедшей санитарной машине.
Дедов сел рядом с Саенко. Достал папиросу, прикурил здоровой рукой. Протянул командиру.
— На, закури. Заслужил.
Саенко взял папиросу, затянулся. Горький дым обжёг горло.
— Дедов, — спросил он. — А ведь это не чудо было. Связь заработала, вертушки подняли... Кто-то там, в штабе, решился.
Дедов усмехнулся.
— Решился не решился... — он махнул рукой в сторону горящего леса. — Вон их сколько положили. А могли бы мы там лежать.
— Это да, — Саенко докурил, затоптал окурок. — Ладно, прапорщик. Поднимайся. Война не кончилась.
Дедов тяжело поднялся, посмотрел на мост, на колонну, уходящую в ту сторону, откуда они пришли.
— Не кончилась, — согласился он. — Для нас теперь точно не кончится.
Саенко кивнул. Он знал, что прапорщик прав. То, что они пережили сегодня, останется с ними навсегда. Но сейчас, глядя на то, как санитары грузят Кротова в машину, как Егоршин стоит рядом и машет им рукой, он чувствовал одно — облегчение.
Живы.
Чудо.
---
Глава 15. Госпиталь
Полевой госпиталь развернули в здании бывшей школы. В классах ещё висели старые советские плакаты: «Будь готов к труду и обороне», «Слава КПСС», «Учись на отлично». Теперь на партах лежали раненые, доски исписали историями болезней, а в коридорах пахло не мелом и букварями, а кровью, йодом и смертью.
Кротова привезли под вечер. Дорога была долгой, тряской, каждый ухаб отдавался в груди острой болью. Он лежал на носилках, смотрел в потолок санитарной машины и считал трещины. Тринадцать трещин. Потом сбился и начал заново.
— Живой? — спросил санитар, молодой парень в окровавленном халате.
— А сам не видишь? — прохрипел Кротов.
— Вижу. Но спросить надо. По инструкции.
— Инструкция у них, — Кротов попытался усмехнуться, но вышла гримаса. — В аду такие инструкции писали.
— Может, и в аду, — санитар кивнул. — Но мы тут. Потерпи, сейчас врач придёт.
Врач пришёл через полчаса. Женщина лет сорока, усталая, с мешками под глазами и руками, которые, кажется, не знали усталости.
— Что тут у нас? — спросила она, разматывая бинты.
— Осколок, — ответил Кротов. — В груди.
— Вижу. Давно?
— Часов восемь.
— Терпеливый, — она покачала головой. — Другие бы уже орали.
— А я молчаливый. У нас в роду все молчаливые.
— Ну-ну. Сейчас будем резать. Наркоза почти нет, так что потерпишь.
— А если не потерплю?
— Значит, умрёшь. Но ты не умрёшь. Ты мне нужен живой.
— Зачем?
— Затем, что мест мало. Мёртвых мы в подвал складываем, а там уже нет мест. Так что живи.
Кротов усмехнулся. Чёрный юмор врача ему понравился.
— Давай, доктор, режь. Я потерплю.
---
Операция длилась два часа.
Кротов то терял сознание, то приходил в себя. В какие-то моменты ему казалось, что он парит под потолком и смотрит на себя со стороны. Лежит, бледный, с развороченной грудью, а женщина в окровавленном халате копается в нём, как в старом моторе.
— Не помирай, — говорила она. — Слышишь? Не смей.
— Не буду, — шептал Кротов. — Я же молчаливый.
Очнулся он в палате. Точнее, в бывшем классе биологии. На стене ещё висели скелеты человека и лошади. Лошадиный скелет почему-то улыбался.
— Очухался? — раздался голос справа.
Кротов повернул голову. На соседней койке лежал мужик лет пятидесяти, лысый, с перевязанной культёй вместо левой ноги.
— Ага, — ответил Кротов.
— Повезло тебе. В грудь — это не в ногу. В ногу хуже.
— Почему?
— Потому что без ноги жить можно, а без сердца — нет. У тебя сердце цело?
— Вроде да.
— Значит, повезло. А я вот без ноги остался. И зачем я теперь такой?
— Жить, — сказал Кротов. — Для этого.
Мужик усмехнулся.
— Жить... Легко сказать. Ты попробуй без ноги поживи.
— Попробую, — пообещал Кротов. — Только сначала с грудью разберусь.
Они помолчали.
— Меня Сидорычем звать, — представился мужик. — Из-под Воронежа. Тракторист.
— Кротов. Сержант.
— Сержант, значит. Молодой ещё. А я вон, старый дурак, на войну попёрся. Думал, снайпером буду. А меня в пехоту. И сразу — мина.
— Бывает, — Кротов закрыл глаза. — Сидорыч, а есть у тебя кто? Дома?
— Есть, — Сидорыч вздохнул. — Жена, две дочки. Старшая замужем, младшая в школе. Я им сейчас... обуза.
— Не обуза. Ты им отец.
— Отец без ноги — какой из меня отец?
— А такой. Который живой. Который вернулся.
Сидорыч долго молчал. Потом сказал:
— А ты, сержант, умный. Не по годам.
— Война научила, — усмехнулся Кротов. — Война, она знаешь, быстро учит. За один день — как за десять лет.
— Учит, — согласился Сидорыч. — Только цена у этого обучения больно высокая.
---
Вечером в палату зашли двое.
Молодой парень без руки и пожилой мужик с замотанной головой.
— Можно? — спросил парень.
— Места нет, — буркнул Сидорыч.
— А мы на полу. Нам не привыкать.
Они устроились у двери, на старых матрасах. Парень представился Лёхой, мужик — дядей Васей.
— Ты откуда? — спросил Кротов у Лёхи.
— Из-под Смоленска. Контрактник. Второй месяц воюю.
— А рука?
— Оторвало. Гранату кинуть не успел.
— Больно?
— Сначала нет. А потом да. Сейчас уже терпимо.
Дядя Вася молчал. Сидел, смотрел в стену.
— А вы, дядя Вася? — спросил Кротов.
— Я? — мужик вздрогнул. — Я... я не знаю. Контузия. Всё звенит в ушах. И голова болит.
— Пройдёт.
— Вряд ли. Мне врач сказал: может, на всю жизнь. Глухим буду.
— А семья?
— Жена есть. Сын. Он у меня тоже воюет. Только не знаю где. Письмо от него два месяца не было.
В палате стало тихо. Только скелет лошади улыбался со стены.
— Найдётся, — сказал вдруг Сидорыч. — Обязательно найдётся. Мы все найдёмся. Кто живой, кто... ну, не важно. Главное — не терять надежду.
— Надежду, — дядя Вася усмехнулся. — А она есть?
— Есть, — Кротов кивнул. — Пока живём — есть.
---
Ночью Кротов не спал.
Смотрел в потолок и думал о своём. О том, как он сюда попал. О том, что будет дальше. О том, что война для него, может быть, уже кончилась. А может, и нет.
В палату заглянула медсестра. Та самая, молоденькая, с косичками. Кротов узнал её.
— Вы? — удивился он.
— Я, — она подошла. — Не спится?
— Не спится.
— Больно?
— Нет. Просто... мысли.
— О чём?
— О разном. О жизни. О смерти. О том, зачем мы все здесь.
Она села рядом на табуретку.
— Я тоже часто думаю. Особенно когда раненых много. Зачем? Почему? Кому это надо?
— И что?
— Ничего. Ответов нет. Только работа. Нужно работать, чтобы спасать. Чтобы хоть кто-то выжил.
Кротов посмотрел на неё. В темноте она казалась совсем юной, почти девочкой.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Аня.
— Аня... Красиво. А меня Серёгой.
— Я знаю, — она улыбнулась. — Я ваши документы заполняла.
— И что там про меня написано?
— Что вы сержант Кротов, двадцати пяти лет, холосты, ранение в грудь, состояние средней тяжести.
— И всё?
— А что ещё? Характеристики мы не пишем.
— А зря, — Кротов усмехнулся. — Написали бы: «Характер нордический, к врагам беспощаден, к женщинам...».
— К женщинам что?
— Не знаю. Ещё не разобрался.
Аня засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить остальных.
— Вы funny, — сказала она.
— Я? — Кротов удивился. — Меня впервые так называют. Обычно говорят: «Кротов — дурак», «Кротов — придурок», «Кротов, иди сюда». А чтобы funny — впервые.
— Значит, я первая.
— Значит, ты особенная.
Они помолчали. Где-то в коридоре зазвенела капельница, прошли санитары.
— Аня, — спросил Кротов. — А ты замужем?
— Нет.
— А жених есть?
— Был. Ушёл на фронт и не вернулся.
— Прости.
— Ничего. Я привыкла.
— К такому нельзя привыкнуть.
— Можно, — она покачала головой. — Ко всему можно привыкнуть. Даже к тому, что те, кого любишь, уходят и не возвращаются.
Кротов взял её за руку. Она не отдёрнула.
— Я вернусь, — сказал он. — Обязательно вернусь.
— Ты сначала выживи.
— Выживу. Я живучий.
— Посмотрим.
Она встала, поправила халат.
— Спи, сержант. Завтра трудный день.
— Аня, — окликнул он. — Ты завтра придёшь?
Она обернулась, улыбнулась.
— Приду.
И вышла.
Кротов смотрел на дверь и думал, что, может быть, война не только отнимает. Иногда она даёт. Совсем немного. Крохи. Но иногда этого хватает, чтобы жить дальше.
---
Утром пришёл врач.
Та самая усталая женщина с мешками под глазами.
— Ну, Кротов, как ты?
— Живой, — отрапортовал Кротов.
— Вижу. Температуры нет, швы чистые. Ещё недельку полежишь, а потом в тыл. В настоящий госпиталь, с чистыми простынями и медсёстрами в мини-юбках.
— А здесь?
— А здесь война, Кротов. Здесь мини-юбки не носят. Здесь в халатах и с бинтами.
— Я заметил.
Врач посмотрела на него внимательно.
— Ты это... не влюбляйся тут. Сестричка наша, Аня, она хорошая девочка. Но у неё своя дорога. И у тебя своя.
— Я понимаю.
— Понимаешь он, — врач вздохнула. — Ладно, живи как знаешь. Моё дело — лечить, а не воспитывать.
Она ушла. Кротов закрыл глаза.
— Сержант, — позвал Сидорыч. — Ты чего?
— Думаю.
— О чём?
— О жизни.
— Думай, — Сидорыч кивнул. — Думать полезно. Только не передумай.
Кротов усмехнулся.
— Не передумаю.
---
Через неделю Кротова отправили в тыл.
Перед отъездом он нашёл Аню.
— Я вернусь, — сказал он.
— Зачем?
— За тобой.
Она покачала головой.
— Не надо. У тебя своя жизнь. У меня своя.
— А если я хочу, чтобы она стала общей?
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом вдруг поцеловала в щёку.
— Выживи сначала, — сказала она. — А там посмотрим.
— Посмотрим, — повторил Кротов.
Его увезли. Аня стояла на крыльце и смотрела вслед машине, пока она не скрылась за поворотом.
— Влюбилась? — спросила подошедшая врач.
— Не знаю, — ответила Аня. — Может быть.
— Дура, — вздохнула врач. — Все вы дуры. Влюбляетесь в тех, кто завтра может не вернуться.
— А если вернётся?
— Тогда, — врач улыбнулась, — тогда повезло. И тебе, и ему.
Они вошли в госпиталь. Война продолжалась.
А где-то в машине, трясущейся по ухабам, лежал сержант Кротов и улыбался.
— Чего лыбишься? — спросил сосед по носилкам.
— Живу, — ответил Кротов. — Живу и радуюсь.
— Чему?
— Тому, что живой.
— Дурак, — усмехнулся сосед.
— Дурак, — согласился Кротов. — Зато живой.
Машина увозила его в тыл. В новую жизнь. Где не стреляют.
Но это он ещё узнает.
---
Глава 16. Месяц спустя
Месяц спустя война всё ещё шла. Где-то далеко, за горизонтом, за лесами и реками, за линией фронта, которую каждый день перерисовывали штабные картографы. Но здесь, в прифронтовом городке, жизнь понемногу входила в колею. Работали магазины, ходили автобусы, даже кафе открылось на центральной площади — с вывеской «Уют» и пластмассовыми цветами в горшках.
Саенко сидел в этом кафе и пил чай. Чай был отвратительный — жидкий, с привкусом хлорки. Но горячий. А горячий чай после месяца в окопах казался роскошью.
Напротив сидел Дедов. Прапорщик мрачно жевал пирожок с ливером.
— Гадость, — сказал он, прожевав. — У нас в столовой лучше кормят.
— В столовой казённая еда, — усмехнулся Саенко. — А здесь — почти домашняя.
— Домашняя, — Дедов сплюнул в сторону. — Дома моя жена такие пирожки пекла — пальчики оближешь. А это... не знаю, из чего делали, но ливер там точно не ночевал.
— Привереда ты, Дедов.
— Я не привереда, я реалист. Если жрать — так жрать надо хорошо. А если плохо жрать — зачем тогда жрать?
Саенко засмеялся.
— Логика у тебя, прапорщик, железная.
— А то.
Дверь кафе открылась, вошли двое. Саенко узнал их не сразу — слишком чисто одеты, слишком мирно выглядят. Но когда второй снял кепку, стало ясно: Снегирёв. А рядом с ним — Егоршин.
— Товарищ старший лейтенант! — Егоршин расплылся в улыбке. — А мы вас ищем!
— Садитесь, — Саенко кивнул на стулья. — Откуда вы?
— Из санчасти, — ответил Снегирёв. — Выписали. Лёгкая контузия, пара царапин — всё зажило.
— А ты? — Саенко посмотрел на Егоршина.
— А я... ну, я же целый. Меня даже не ранило. Только царапнуло немного.
— Повезло, — Дедов хмыкнул. — В первый месяц не получить ни одной дырки — это надо уметь.
— Я не умел, — Егоршин покраснел. — Просто повезло.
— Везёт сильным, — сказал Дедов. — А слабых судьба бережёт. Ты какой?
— Я... не знаю.
— Ладно, не парься. Живой — и хорошо.
Подошла официантка, молодая девушка с усталым лицом.
— Что будете?
— Четыре чая, — сказал Саенко. — И пирожков. Что есть?
— С ливером.
— Давайте.
Девушка ушла. Егоршин смотрел ей вслед.
— Красивая, — сказал он мечтательно.
— Женись, — предложил Дедов. — Пока война, можно и жениться. Быстро, без заморочек. Загс за день оформит.
— Я не про то, — Егоршин смутился. — Я просто...
— Просто у тебя гормоны играют, — перебил Дедов. — Это нормально. У всех играют. Ты главное — не влюбляйся. На войне влюбляться нельзя.
— Почему?
— Потому что если влюбишься — начнёшь бояться. За неё, за себя, за будущее. А на войне бояться нельзя. На войне надо просто делать дело.
— А вы, Дедов, боялись?
Прапорщик посмотрел на него долгим взглядом.
— Боялся, — сказал он тихо. — Каждый день. И сейчас боюсь. Но я это дело делаю. Потому что надо.
Принесли чай и пирожки. Егоршин взял один, откусил, поморщился.
— Гадость, — сказал он.
— А мы о чём? — усмехнулся Дедов. — Добро пожаловать в мирную жизнь.
---
Они сидели и разговаривали.
О войне, о жизни, о том, что будет дальше. Снегирёв рассказывал, как его представляли к ордену.
— За что? — спросил Саенко.
— За танк. За тот самый, который я подбил. И за Петровича... — он запнулся.
— Петрович был хороший мужик, — сказал Дедов. — Я его знал. Ещё по Чечне.
— Вы знали?
— Ага. Вместе в разведку ходили. Он тогда молодой был, зелёный, как ты сейчас. А потом ничего, обтесался. Танкистом стал. Лучшим в полку.
— А как он погиб? — спросил Егоршин.
Снегирёв помолчал.
— Меня спасал. Танк подбили, я в башне застрял. А он вылез и начал отстреливаться. Чтобы я успел. Я успел. А он — нет.
— Бывает, — Дедов вздохнул. — На войне каждый день кто-то кого-то спасает. И каждый день кто-то не успевает.
— Я ему должен, — сказал Снегирёв. — Жизнью должен.
— Не должен, — оборвал Дедов. — Он сам выбрал. Он знал, на что идёт. Ты теперь живи за двоих. И помни.
— Я помню.
— Ну и ладно. А орден — это бумажка. Главное — память.
---
За соседним столиком сидели двое в штатском.
Один, толстый, с золотой цепью на шее, громко говорил по телефону:
— Слушай, я тебе говорю, там такие бабки можно поднять! Ты представляешь, сколько сейчас стоит броник? А форма? А сухпайки? Они там жрут это говно, а могли бы нормальные продукты...
Саенко сжал кулаки. Дедов положил руку ему на плечо.
— Не рыпайся, командир. Это тыловые крысы. Их много. На всех патронов не напасёшься.
— Суки, — выдохнул Саенко.
— Суки, — согласился Дедов. — Но они нужны. Без них война не выживет. Странно, да? Война держится на тех, кто на ней наживается.
— Это не война, — сказал Снегирёв. — Это бизнес.
— А ты думал? — Дедов усмехнулся. — Война всегда была бизнесом. Только солдаты об этом не знают. Или знают, но молчат.
Толстяк за соседним столиком продолжал говорить:
— ...Да плевать я хотел на этих солдат! Они своё дело делают, я своё. Каждый должен заниматься своим делом. Вот ты, например, чем занимаешься? А я — бизнесом!
Саенко встал. Подошёл к толстяку.
— Извините, — сказал он вежливо. — Вы не могли бы говорить потише? Мы тут отдыхаем.
Толстяк посмотрел на него снизу вверх. Увидел уставшее, обветренное лицо, военную форму, награды на груди.
— А ты кто такой? — спросил он нагло.
— Я тот, кто под пулями лежит, пока вы тут бизнесом занимаетесь.
— Ну и лежи дальше, — толстяк отвернулся. — Мне плевать.
Саенко схватил его за грудки и приподнял над стулом.
— Слушай сюда, крыса, — сказал он тихо, почти ласково. — Если я ещё раз услышу, как ты здесь рассуждаешь о солдатах, я тебя лично пристрелю. И поверь, мне за это ничего не будет. Потому что я герой. А ты — никто.
Толстяк побледнел.
— Вы... вы не имеете права...
— Я имею право на всё, — Саенко отпустил его. — Потому что я там был, а ты здесь сидел. Запомни это.
Он вернулся за свой столик. Толстяк быстро расплатился и выскочил из кафе.
— Красиво, — сказал Дедов. — Но глупо.
— Почему?
— Потому что такие, как он, всё равно своё возьмут. А ты себе врага нажил.
— Пусть наживает, — Саенко отхлебнул чай. — Мне терять нечего.
— Есть чего, — Дедов покачал головой. — У тебя жизнь есть. И люди, которые тебя ждут.
Саенко промолчал.
---
Через час они вышли из кафе.
На улице смеркалось. Где-то далеко ухало — артиллерия работала. Своя или чужая — уже не разобрать.
— Ну что, мужики? — спросил Дедов. — По домам?
— У меня нет дома, — сказал Снегирёв. — Только часть.
— Часть — это и есть дом. Для таких, как мы.
Они пошли по пустынной улице. Егоршин задержался, смотрел на витрину магазина. Там, за стеклом, стояли манекены в мирной одежде — куртки, джинсы, платья. Такая простая, такая недостижимая жизнь.
— Идёшь? — окликнул Саенко.
— Иду.
Егоршин догнал остальных.
— Товарищ старший лейтенант, — спросил он. — А вы думаете, мы когда-нибудь будем жить нормально?
— Как?
— Ну, как люди. Дом, семья, работа. Чтобы не стреляли.
Саенко посмотрел на него.
— Будешь, — сказал он. — Обязательно будешь. Ты молодой, у тебя всё впереди.
— А вы?
— А я... не знаю. Я, Егоршин, уже не могу без этого.
— Без чего?
— Без войны. Привык. Как наркотик.
— Это плохо?
— Это нормально. Для таких, как мы.
Они шли молча. Где-то в небе пролетел вертолёт, низко, почти над крышами.
— Наши, — сказал Дедов. — Или не наши. Хрен теперь разберёшь.
— Наши, — уверенно сказал Саенко. — Я по звуку узнаю.
— Ну, если по звуку, тогда наши.
Они остановились на перекрёстке.
— Ну, давайте, мужики, — Дедов протянул руку. — До завтра.
— До завтра, — пожали все.
— И вот что, — Дедов посмотрел на них. — Вы это... живите. Ладно? Назло всем. Им — назло, себе — в радость.
— А ты?
— А я уже пожил. Теперь за вас буду жить.
Он развернулся и пошёл в темноту. Саенко смотрел ему вслед.
— Хороший мужик, — сказал Снегирёв.
— Лучший, — ответил Саенко. — Таких больше нет.
Они разошлись. Каждый в свою сторону, в свою ночь, в свою войну.
А где-то там, за горизонтом, уже занимался новый день. Который мог стать последним. А мог — первым.
Никто не знал.
Никто не хотел знать.
---
Глава 17. Штаб после боя
Генералов сидел в том же кабинете. Та же карта на столе, те же бумаги. Только стрелки на карте ушли далеко вперёд, и икры на бутербродах уже не было — кончилась. Да и сам Генералов как-то сдал за этот месяц. Мешки под глазами, небритая щетина, мундир мятый.
Он смотрел в окно и думал. Думал о том, что месяц назад здесь, за этим столом, он ел бутерброды с икрой и рассуждал о стратегии. А там, у моста, умирали люди. Которых он мог бы спасти раньше.
— Товарищ полковник, — адъютант заглянул в дверь. — Там майор Охрименко. Говорит, срочно.
— Пусть зайдёт.
Охрименко вошёл. Усталый, осунувшийся, с красными от недосыпа глазами. Он только что вернулся с передовой, где своими глазами видел то, о чём писал в сводках.
— Товарищ полковник, разрешите доложить обстановку.
— Докладывайте, — Генералов махнул рукой. — Только коротко. Я устал.
— Потери за месяц: двести семнадцать человек убитыми, шестьсот сорок три ранеными. Техника: двенадцать единиц безвозвратно, двадцать три — в ремонте.
Генералов поморщился.
— Много. А трофеи?
— Захвачено три населённых пункта, установлен контроль над двумя дорогами. Противник отступил на запасные позиции.
— Отступил? — Генералов усмехнулся. — Значит, бегут. Хорошо.
Охрименко промолчал. Он хотел сказать, что «отступил» не значит «бегут». Что противник отошёл организованно, сохранив технику и личный состав. Что через месяц он ударит снова, и тогда потери будут ещё больше. Но он промолчал. Научился уже.
— Тот взвод, — спросил вдруг Генералов. — Ну, который у моста стоял. Как там они?
Охрименко удивился. Полковник редко интересовался конкретными людьми.
— Старший лейтенант Саенко представлен к награде. Сержант Кротов в госпитале, тяжёлое ранение. Рядовой Егоршин цел, медаль получил. Прапорщик Дедов — вернулся в строй. Лейтенант Снегирёв... тоже жив. Контузия, но лёгкая.
— Снегирёв, — Генералов задумался. — Это который из училища? С отличием?
— Он самый.
— И как он?
— Нормально. Мужиком стал. Говорят, танк подбил, экипаж спас. Петрович, механик его, погиб. Прикрыл лейтенанта.
— Молодец, — Генералов кивнул. — А тот, другой... как его... Егоршин? Из деревни?
— Из деревни. Мать одна, корову держит.
— Корову, — Генералов усмехнулся. — Хорошо. Пусть живёт.
Охрименко молчал. Он не понимал, к чему этот разговор. Генералов никогда не интересовался солдатами. Для него они всегда были цифрами в сводках.
— Товарищ полковник, — осторожно начал Охрименко. — Разрешите вопрос?
— Задавайте.
— Почему вы вдруг... ну, про людей спрашиваете?
Генералов посмотрел на него долгим взглядом. Потом встал, подошёл к окну.
— Майор, — сказал он тихо. — Вы знаете, сколько мне лет?
— Пятьдесят два, товарищ полковник.
— Пятьдесят два. И я ни разу не был под обстрелом. Ни разу. Всю жизнь в штабах, в кабинетах, с бумажками. А эти пацаны... им по двадцать. И они там.
— Вы тоже нужны, — сказал Охрименко. — Без штаба армия...
— Армия без штаба проживёт, — перебил Генералов. — А без солдат — нет. Я это понял только сейчас. Когда тот мост... когда я сказал «пусть отходят, если успеют»... я же их фактически на смерть отправил.
— Они выжили.
— Повезло. А если бы нет?
Охрименко молчал.
— Я тогда, с мостом... я неправ был, — сказал Генералов, не оборачиваясь. — Вы правы оказались. Спасибо, что настаивали.
— Виноват, не понял? — переспросил Охрименко.
— Вертолёты я отправил. После вашего доклада. Успели. Еле успели. Если бы не вы — лежали бы там ребята.
Охрименко опешил. Чтобы Генералов признавал ошибки — такого не было никогда.
— Я... я просто делал свою работу, — сказал он.
— Вот именно. Работу. А я свою не делал. Я сидел здесь, ел икру и рассуждал о стратегии. А стратегия, майор, она в окопах делается. Не здесь.
Он повернулся и посмотрел на Охрименко.
— Вы знаете, что я вчера сделал?
— Нет.
— Я поехал на передовую. Сам. Без охраны, без сопровождения. Просто сел в машину и поехал.
Охрименко удивился ещё больше.
— Зачем?
— Хотел увидеть. Своими глазами. Как там.
— И как?
Генералов усмехнулся.
— Страшно, майор. Там очень страшно. Я пять минут простоял на позициях, и мне показалось, что я там час провёл. А они там месяцами.
— Привыкают.
— К такому нельзя привыкнуть. Можно только притерпеться. Или сдохнуть.
Он сел обратно за стол.
— Ладно, майор. Идите. Работайте. И вот что... если будут проблемы с теми ребятами, с моста — сразу ко мне. Лично. Поняли?
— Так точно.
— Свободны.
Охрименко вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза.
— Чудо, — прошептал он. — Настоящее чудо.
---
Через час в кабинет к Генералову зашёл адъютант.
— Товарищ полковник, там к вам... ну, это... пришли.
— Кто?
— Солдаты. Те, с моста.
Генералов удивился.
— Зачем?
— Не говорят. Говорят, лично к вам.
— Пусть зайдут.
Вошли трое: Саенко, Дедов и Егоршин. Грязные, уставшие, но с каким-то странным выражением на лицах.
— Товарищ полковник, — начал Саенко. — Разрешите обратиться?
— Обращайтесь.
— Мы это... спасибо пришли сказать.
— За что?
— За вертолёты. Если бы не вы, нас бы там не было.
Генералов смутился. Он не привык к благодарностям.
— Я просто сделал свою работу, — сказал он.
— А мы свою, — ответил Дедов. — И теперь мы здесь. Живые. Благодаря вам.
Генералов посмотрел на них. На этих троих, которые прошли через ад и остались людьми.
— Садитесь, — сказал он. — Чай будете?
— Не откажемся, — усмехнулся Дедов.
Адъютант принёс чай. Пили молча. Потом Генералов сказал:
— Я тут подумал... может, мне на передовую перевестись? Хоть на месяц. Понюхать пороху.
Дедов поперхнулся.
— Не надо, товарищ полковник.
— Почему?
— Потому что вы здесь нужнее. Там таких, как мы, много. А здесь вы один. Кто будет бумажки писать? Кто будет вертолёты отправлять?
Генералов усмехнулся.
— Логично, прапорщик. Логично.
— А то, — Дедов отхлебнул чай. — Мы, прапорщики, народ простой. Зато логичный.
Все засмеялись.
— Ладно, — сказал Генералов. — Идите. Отдыхайте. Заслужили.
— Есть.
Они вышли. Генералов смотрел им вслед и думал о том, что война — это не стрелочки на карте. Это люди. Простые, живые, которые могут умереть в любую минуту.
И что он, Генералов, теперь за них отвечает. Не только бумагами. А по-настоящему.
— Адъютант! — крикнул он. — Кофе! И бутерброды! С икрой!
— С икрой нет, товарищ полковник. Кончилась.
— А с чем есть?
— С сыром.
— Давай с сыром. И побольше. Мы теперь экономные будем. Как солдаты.
Адъютант удивился, но спорить не стал.
Генералов сел за карту. Стрелки на ней уже не казались ему просто линиями. За каждой линией были люди. Которые ждали вертолётов.
И он пообещал себе, что больше никого не отправит на смерть просто так.
Никогда.
---
Глава 18. Дедов и новые
Казарма пахла потом, носками и казённым мылом. Запах, который Дедов знал уже тридцать лет. За это время он мог бы привыкнуть, но не привык. Только притерпелся.
Перед ним стояло пополнение. Десять человек. Молодые, зелёные, с испуганными глазами. Двое вообще похожи на школьников — щёки пухлые, взгляд наивный.
— Значит, так, орлы, — начал Дедов, прохаживаясь вдоль строя. — Меня зовут прапорщик Дедов. Для вас — товарищ прапорщик. Для тех, кто выживет — просто Дедов. Для тех, кто не выживет — уже не важно.
Он остановился напротив самого молодого.
— Как зовут?
— Рядовой Смирнов, товарищ прапорщик!
— Смирнов... из каких?
— Из Твери, товарищ прапорщик!
— Из Твери, значит. Город хороший. Волга, набережная. Был там один раз, в девяносто восьмом. Правда, не на набережную смотрел, а в прицел. Но всё равно красиво.
Смирнов сглотнул.
— Чего боишься? — спросил Дедов.
— Никак нет, товарищ прапорщик!
— Врёшь. Боишься. И правильно. Кто не боится — тот или дурак, или уже мёртвый. Ты не дурак?
— Не знаю, товарищ прапорщик!
— Не знает он, — Дедов усмехнулся. — Ладно, узнаешь. Война быстро учит. Месяц здесь — и ты уже не Смирнов из Твери, а Смирнов, который видел смерть. Хочешь увидеть смерть?
— Не хочу, товарищ прапорщик!
— Молодец. Честный. Запомни: на войне главное — не геройство. Главное — вернуться. И товарищей не бросать. Всё остальное — фигня.
Он прошёл дальше.
— А ты?
— Рядовой Петренко, товарищ прапорщик!
— Украина?
— Так точно. Сумская область.
— Сумская, — Дедов покачал головой. — А сейчас ты здесь, против своих.
Петренко сжал зубы.
— Они не свои, товарищ прапорщик. Они... другие.
— Другие, — Дедов вздохнул. — Слушай, Петренко. Я тридцать лет воюю. Был в Афгане, был в Чечне, был в Сирии, был везде. И знаешь, что я понял?
— Что, товарищ прапорщик?
— Что везде люди одинаковые. Там, — он кивнул в сторону окна, — тоже матери, тоже жёны, тоже дети. Им тоже страшно. Они тоже не хотят умирать. Запомни это. Когда будешь стрелять — помни, что ты в человека стреляешь. Не в абстрактного врага, а в такого же, как ты.
Петренко молчал.
— Я не говорю: не стреляй. Я говорю: помни. Потому что если забудешь — станешь зверем. А звери на войне долго не живут. Их убивают первыми.
Он отошёл в центр.
— Так, орлы. Слушайте сюда. Первое: автомат чистить каждый день. Даже если не стреляли. Даже если устали. Грязный автомат — мёртвый автомат. Мёртвый автомат — мёртвый ты. Понятно?
— Так точно! — грянул строй.
— Второе: не геройствуйте. Герои быстро дохнут. А нам нужны живые. Третье: слушаться командиров. Даже если командир дурак. Дурак, но твой. Если что — после боя разберётесь. А в бою — приказ есть приказ.
Он посмотрел на них долгим взглядом.
— Четвёртое: не забывайте, что вы люди. Там, — он опять кивнул в сторону окна, — война. Но вы не звери. Помогайте друг другу. Делитесь последним. Прикрывайте. Потому что только так и выживают.
В строю кто-то всхлипнул. Дедов присмотрелся — тот самый, из Твери, Смирнов. Плачет.
— Эй, Смирнов, — окликнул он. — Ты чего?
— Ничего, товарищ прапорщик. Это я так... от ветра.
— От ветра, — Дедов усмехнулся. — Ладно, бывает. Ты не стесняйся. Слёзы — это нормально. Это не слабость. Слабость — когда товарища бросаешь. А поплакать можно. Главное — чтобы никто не видел.
Смирнов вытер глаза.
— Я понял, товарищ прапорщик.
— Молодец. Давай в строй.
---
Вечером Дедов сидел в курилке с молодыми.
Те облепили его со всех сторон, как цыплята наседку.
— Дедов, расскажите! — просили они. — Про Афган, про Чечню, про Сирию!
— Чего рассказывать? — Дедов закурил. — Было дело.
— А страшно там было?
— Страшно, — Дедов выпустил дым. — Особенно первый раз. Когда ты ещё не знаешь, откуда прилетит, как пахнет смерть, как кричат раненые.
— А как пахнет смерть?
— По-разному. Порохом, кровью, дерьмом. Человек, когда умирает, он всегда в штаны делает. Это рефлекс. Так что смерть пахнет дерьмом. Запомните.
Молодые притихли.
— А вы убивали? — спросил Петренко.
Дедов посмотрел на него долгим взглядом.
— Убивал, — сказал он тихо. — Много. И своих, и чужих. И не спрашивай, как это. Не надо. Если повезёт — не узнаешь. Если не повезёт — сам поймёшь.
— А снится?
— Снятся, — Дедов вздохнул. — Каждую ночь. Лица, глаза, руки... Я уже привык. С ними, с мёртвыми, легче, чем с живыми. Мёртвые не предают.
Он затушил папиросу.
— Ладно, орлы. Спать давайте. Завтра стрельбы. Покажу вам, как правильно из автомата работать. А то некоторые, — он посмотрел на Смирнова, — автомат вверх стволом держат. Так только в кино стреляют.
Молодые засмеялись, разошлись.
Дедов остался один. Сидел, смотрел на звёзды. Где-то далеко ухало — артиллерия работала.
— Долго ещё? — спросил он у неба. — Сколько можно?
Небо молчало.
Только звёзды светили равнодушно, как светят они уже миллионы лет. Война для них — пустяк. А для Дедова — вся жизнь.
---
Утром стрельбы.
Дедов стоял за спинами молодых и смотрел, как они мажут по мишеням.
— Смирнов! — рявкнул он. — Ты куда целишься? В молоко? Мишень справа, а ты влево лупишь!
— Виноват, товарищ прапорщик!
— Виноват он, — Дедов подошёл, поправил приклад. — Смотри сюда. Приклад плотнее к плечу. Щёку на приклад. Целишься — выдыхаешь. На выдохе плавно на спуск. Понял?
— Понял!
— Стреляй.
Смирнов выстрелил. Попал.
— Молодец, — Дедов хлопнул его по плечу. — Будешь так стрелять — живой останешься.
Петренко стрелял лучше всех. Короткими, злыми очередями, точно в цель.
— Ты где так научился? — спросил Дедов.
— В школе, товарищ прапорщик. У нас военрук хороший был. Дед афганский.
— Дед, значит, — Дедов усмехнулся. — Передай ему спасибо. Если живой.
— Живой. Пенсию получает, внуков нянчит.
— Повезло, — Дедов кивнул. — Не всем так везёт.
Он посмотрел на остальных.
— Ладно, орлы. Неплохо. Для первого раза — неплохо. Но работать надо. Война не ждёт.
---
Через неделю пополнение отправили на передовую.
Перед отправкой Дедов подошёл к каждому, пожал руку.
— Смирнов, — сказал он. — Помни: приклад плотнее. И не дёргайся.
— Запомню, товарищ прапорщик.
— Петренко. Ты командира слушайся. И если что... если с той стороны кто-то свой окажется... не стреляй сразу. Подумай.
— Подумаю.
— Молодцы. Возвращайтесь.
Они ушли. Дедов смотрел им вслед и думал о том, сколько из них вернётся.
— Дедов, — подошёл Саенко. — Переживаешь?
— А то, — прапорщик усмехнулся. — Они же как дети. Смирнов этот... мать у него, поди, ждёт. Петренко... у него там, на той стороне, может, брат воюет. А я их отправил.
— Ты их научил. Это главное.
— Научил, — Дедов вздохнул. — А научит ли жизнь?
— Жизнь научит, — Саенко положил руку ему на плечо. — Всех научит. Кого захочет.
Они стояли и смотрели вслед уходящей колонне.
— Война, командир, — сказал Дедов. — Ничего не меняется. Тридцать лет назад я так же уходил. И так же за мной смотрели старики.
— И что?
— И ничего. Вернулся не весь. Но вернулся.
— Значит, и эти вернутся.
— Дай бог, — Дедов перекрестился. Впервые за много лет.
Саенко удивился, но промолчал.
Наверное, чудеса всё-таки бывают.
---
Глава 19. Возвращение
Война кончилась. Не так, как мечтали, не так, как обещали по телевизору. Просто в один день перестали стрелять. Сначала на одном участке, потом на другом, потом везде. Оказалось, что люди устали убивать друг друга.
И солдаты начали возвращаться домой.
---
Малые Озерки. Егоршин.
Автобус трясло на ухабах точно так же, как год назад. Те же берёзы за окном, те же поля, те же деревни. Только он сам был другим.
Егоршин сидел у окна и смотрел на знакомые места. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас, через полчаса, он увидит мать.
— Волнуешься? — спросил попутчик, пожилой мужик с мешком картошки.
— Волнуюсь, — признался Егоршин.
— Давно не был?
— Год.
— Год — это много, — мужик кивнул. — Моя вон два года не видел, когда на северах вахтил. Тоже волновался.
— А сейчас?
— А сейчас ничего. Привыкли.
Егоршин усмехнулся. К такому привыкнуть нельзя.
Автобус остановился на знакомой остановке. Та же старая скамейка, тот же покосившийся столб. И мать.
Она стояла и смотрела на автобус, прикрывая глаза ладонью от солнца. Маленькая, сгорбленная, в старом платке.
Егоршин выскочил из автобуса, даже не взяв вещи.
— Мама!
Она побежала к нему. Бежала быстро, как молодая, хотя ноги уже не те.
— Сашенька! — кричала она. — Сашенька, родной!
Они обнялись. Мать плакала, уткнувшись ему в грудь. Егоршин гладил её по голове и чувствовал, как у самого глаза намокают.
— Мам, ну чего ты... я же вернулся...
— Вернулся, — всхлипывала она. — Живой... родной... я каждый день... каждую ночь...
— Я знаю, мам. Я знаю.
Они стояли так долго. Потом мать отстранилась, посмотрела на него.
— Какой ты... взрослый стал.
— Постарел?
— Повзрослел, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Домой пошли. Пирожки ждут.
Дома всё было так же. Тот же запах, те же половицы, тот же кот Васька на печке.
— Васька, — позвал Егоршин. — Иди сюда, старый.
Кот лениво спрыгнул, потёрся о ноги, замурлыкал.
— Узнал, — мать улыбнулась. — Коты они помнят.
За столом было много еды. Борщ, картошка, котлеты, пирожки — горой.
— Мам, ты чего так много? Я же один.
— А я для тебя, — она смотрела, как он ест, и не могла насмотреться. — Ты ешь, ешь. Вон какой худой.
— Я нормальный, мам.
— Нормальный он, — она вздохнула. — Я тут без тебя ночами не спала. Всё думала: живой или нет?
— Живой, мам. Видишь?
— Вижу, — она погладила его по руке. — Вижу, сынок.
Вечером они сидели на крыльце, смотрели на закат. Тот же закат, что и год назад. Только теперь Егоршин понимал, как это дорого — просто сидеть и смотреть.
— Мам, — спросил он. — А ты меня ждала?
— Каждый день, — ответила она. — Каждую минуту.
— Я вернулся.
— Вернулся, — она улыбнулась. — Слава богу.
---
Новосибирск. Саенко.
Он не предупреждал мать о приезде. Хотел сделать сюрприз.
Стоял у двери своей квартиры и не решался позвонить. Год не видел. Год звонков, которые не всё рассказывали. Год её молитв.
Нажал кнопку звонка.
Дверь открылась. Мать замерла на пороге. Смотрела на него и не верила глазам.
— Дима? — прошептала она.
— Здравствуй, мам.
Она бросилась ему на шею. Заплакала. Засмеялась. Снова заплакала.
— Живой! Живой, сынок!
— Живой, мам.
— Заходи! Что ты стоишь? Заходи!
В квартире всё было так же. Его комната — нетронутая, чистая. Фотографии на стене. Книги.
— Я каждый день убиралась, — сказала мать. — Думала, вдруг приедешь.
— Приехал.
— Сейчас кормить буду! Ты, наверное, голодный?
— Не откажусь, мам.
Она суетилась на кухне, накрывала на стол. А он сидел и смотрел на неё. На её седые волосы, на морщины, которых год назад не было.
— Мам, — сказал он. — Ты прости меня.
— За что?
— За то, что заставлял волноваться. За то, что не звонил часто. За то, что...
— Молчи, — она подошла, обняла его. — Ты жив. Остальное не важно.
Они сидели на кухне до ночи. Говорили, вспоминали, молчали. И это было счастье.
Простое, тихое, домашнее.
---
Город N. Снегирёв.
Отец встретил его на вокзале. Стоял у машины, курил, смотрел на прибывающих.
— Пап, — Снегирёв подошёл.
Отец посмотрел на него долгим взглядом. Потом обнял. Крепко, по-мужски.
— Сынок, — сказал он. — Живой.
— Живой, пап.
— Молодец.
Они сели в машину. Ехали молча. Только у дома отец спросил:
— Тот... Петрович... ты писал про него. Ты к семье его ездил?
— Ездил, — кивнул Снегирёв. — К жене.
— И как?
— Тяжело. Она одна теперь.
— Помогать надо, — отец вздохнул. — Мы поможем. Чем сможем.
— Спасибо, пап.
Дома мать уже накрыла стол. Пироги, салаты, горячее. Бросалась на шею, плакала, смеялась.
— Игорёша! — причитала она. — Худой-то как! Не кормили там?
— Кормили, мам. Нормально.
— А я вот пирожков напекла. Твоих любимых. С капустой.
— Спасибо, мам.
Он ел и думал о Петровиче. О том, что тот уже никогда не увидит свою жену. Никогда не съест её пирогов.
— Ты чего грустный? — спросила мать.
— Да так, мам. Вспомнил одного человека.
— Хорошего?
— Хорошего. Лучшего.
Она погладила его по голове.
— Он теперь с тобой, — сказала она. — В сердце.
Снегирёв кивнул.
— Знаю, мам.
---
Госпиталь. Кротов и Аня.
Кротов вышел из такси и остановился перед зданием. Тот самый госпиталь, где он лежал. Где встретил Аню.
Она ждала его на крыльце. В белом халате, с косичками, с той самой улыбкой.
— Сергей! — она побежала к нему.
— Аня!
Они обнялись. Она была тёплая, пахла лекарствами и чем-то родным.
— Я вернулся, — сказал он.
— Я вижу.
— Обещал же.
— Обещал, — она улыбнулась. — Я ждала.
— Долго?
— Каждый день.
Он взял её за руку.
— Аня, — сказал он. — Я серьёзно. Выходи за меня.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты правда хочешь?
— Правда. Ничего в жизни так не хотел.
— А война?
— Война кончилась, — он усмехнулся. — Для меня. Теперь только жизнь.
Она молчала секунду. Потом улыбнулась.
— Да, — сказала она. — Да, Серёжа. Я согласна.
Он подхватил её на руки и закружил. Мимо проходили люди, улыбались, кто-то аплодировал.
— С ума сошёл! — смеялась Аня. — Поставь!
— Ни за что!
Он поставил её только через минуту. Запыхавшийся, счастливый.
— Аня, — сказал он. — Я тебя люблю.
— И я тебя, — ответила она. — Дурак ты, Кротов.
— Дурак, — согласился он. — Зато твой.
Они пошли в госпиталь, держась за руки.
Жизнь начиналась заново.
---
Часть. Дедов.
Он не поехал домой. Дома никого не было. Бывшая жена жила в другом городе, сын — вообще неизвестно где.
Дедов сидел в казарме, курил и смотрел на фотографию. Старую, выцветшую. Нинка, сын маленький, он сам — молодой, улыбающийся.
— Ну вот, — сказал он фотографии. — А я и не заметил, как жизнь прошла.
— Дедов, — зашёл Саенко. — Ты чего здесь? Домой надо.
— Нет у меня дома, командир.
— Как это нет? У всех есть.
— А у меня нет, — Дедов усмехнулся. — Казарма — вот мой дом.
Саенко сел рядом.
— Дедов, — сказал он. — Ты нас всех спас. Не один раз. Ты нам как отец.
— Был бы отец — своих бы детей нарожал, — Дедов махнул рукой.
— А мы и есть твои дети, — Саенко положил руку ему на плечо. — Все мы. Егоршин, Кротов, Снегирёв. Ты нас всему научил. Ты нас людьми сделал.
Дедов молчал.
— Поехали к нам, — сказал Саенко. — Мать моя пирожков напекла. Посидим, поговорим.
— Неудобно как-то...
— Неудобно на войне было. А здесь всё можно.
Дедов усмехнулся.
— Ладно, — сказал он. — Уговорил.
Они вышли из казармы. На улице светило солнце. Мирное, тёплое, такое, каким оно и должно быть.
— Красиво, — сказал Дедов.
— Ага, — согласился Саенко.
— Жить хорошо.
— А хорошо жить — ещё лучше.
Они засмеялись.
Война кончилась.
Начиналась жизнь.
---
Глава 20. Судьбы
Прошло пять лет.
Егоршин.
Он так и не уехал в город. Остался в деревне, рядом с матерью. Работает на ферме, женился на местной, дочку родили. По ночам всё ещё снится мост, но просыпается он теперь не в холодном поту, а просто смотрит в потолок и думает: «Живой».
Мать печёт пирожки. Дочка их любит. Жизнь идёт.
— Пап, — спрашивает дочка, маленькая Катя. — А ты на войне был?
— Был, дочка.
— А страшно?
— Страшно, — он берёт её на руки. — Но я вернулся. К тебе.
Она обнимает его за шею, и Егоршин чувствует, как внутри разливается тепло. Такое, какого не было даже в самые тихие мирные дни.
---
Саенко.
Он уволился через год после дембеля. Говорил: «Навоевался». Устроился в охрану, встретил женщину. Не героическую, не роковую — обычную продавщицу из магазина. Полюбил. Женился. Сын растёт.
Когда спрашивают про войну — молчит. Иногда снится капитан Селезнёв. Во сне Селезнёв улыбается и говорит: «Живи, командир».
Саенко живёт.
— Пап, — сын Димка показывает ему рисунок. — Это танк. Я нарисовал.
— Красивый танк, — Саенко гладит сына по голове. — А это кто в башне?
— Это ты, пап. Ты командир.
Саенко смотрит на рисунок и улыбается.
— Молодец, сынок.
---
Кротов.
Аня стала его женой. Свадьба была тихая — в кругу своих. Дедов гулял громче всех, даже медаль свою нацепил.
Сын родился через год. Назвали Серёжей, в честь отца.
Кротов хромает, но не жалуется. Работает в военкомате, учит пацанов, провожает в армию. Каждому говорит одно: «Возвращайтесь».
— Серёжа, — Аня смотрит на него с улыбкой. — Ты счастлив?
— Счастлив, — он обнимает её. — Аж страшно.
— Не бойся. Я рядом.
Вечером они сидят на кухне, пьют чай, смотрят на сына, который возится на полу с машинками.
— Знаешь, — говорит Кротов. — А ведь могло не быть ничего этого.
— Но оно есть, — отвечает Аня.
— Есть, — соглашается он. — И это главное.
---
Дедов.
Он остался в казарме. Куда ему идти? Казарма — дом, пацаны — семья.
Учит молодых. Тех, кто приходил после учебки. Смотрит на них и видит Егоршина, Кротова, Снегирёва. Таких же зелёных, испуганных, но с огнём в глазах.
— Запомните, — говорит он. — На войне главное — вернуться. И товарищей не бросать. Всё остальное — фигня.
Они кивают. Потом многие не возвращаются. Но Дедов продолжает учить.
По ночам снятся Цыганков, Петров, Петрович. Во сне они молчат. Просто смотрят.
Дедов просыпается, курит и думает: «Я скоро, мужики. Но не сегодня».
Иногда к нему в казарму приезжают старые знакомые. Саенко, Кротов, Егоршин, Снегирёв. Сидят в курилке, вспоминают.
— Дедов, — спрашивает Кротов. — А ты домой не хочешь?
— А у меня дом здесь, — усмехается он. — Вы — моя семья. Больше никого нет.
Они замолкают. Каждый думает о своём.
Потом кто-то говорит:
— А помните, как Петрович...
— Помним, — обрывает Дедов. — Но не надо. Они за нас, мы теперь за них.
Они сидят молча. Курят. Смотрят на звёзды.
---
Снегирёв.
Он поехал к семье Петровича через месяц после дембеля. Адрес нашёл в документах, которые отдали вместе с личными вещами.
Маленький дом на окраине города. Облупившаяся краска, покосившийся забор, старая яблоня в палисаднике.
Снегирёв постучал. Открыла женщина лет пятидесяти, усталая, с седыми волосами.
— Вам кого?
— Я... я Игорь Снегирёв. Я с Петровичем... с Николаем... вместе служил.
Женщина посмотрела на него долгим взглядом.
— Заходите, — сказала она. — Я Таня, жена его. Бывшая.
В доме пахло бедностью и горем. На стене — фотография Петровича в молодости, ещё без татуировок, с улыбкой во весь рот.
— Я это... пришёл рассказать. Как он погиб.
— Знаю я, как он погиб, — Таня усмехнулась. — Мне уже рассказали. Официально.
— А я не официально. Я хочу, чтобы вы знали: он герой. Он меня спас. Если бы не он...
— Если бы не он, ты бы сейчас здесь не стоял, — закончила Таня. — Я понимаю.
Она села на табуретку, устало оперлась о стол.
— Ты садись, чего стоишь.
Снегирёв сел.
— Таня, я... я не знаю, как помочь. Но если что-то нужно...
— Ничего не нужно, — она покачала головой. — Мне ничего не нужно. Дети выросли, разъехались. Я одна. А Коля... Коля теперь только на фотографии.
— Простите.
— Ты не виноват. Он сам выбрал. Он всегда сам выбирал. И войну выбрал, и смерть выбрал.
Они помолчали.
— Расскажи, — попросила Таня. — Как он там? В последний момент?
— Он улыбался, — сказал Снегирёв. — Перед тем как вылезти, он обернулся и улыбнулся. И сказал: «Я за тех, кто сзади».
Таня закрыла глаза.
— Дурак, — прошептала она. — Какой же дурак.
— Не дурак, — возразил Снегирёв. — Герой.
— Герои, они всегда дураки. Умные домой возвращаются.
Снегирёв посмотрел на свою ногу. На трость, на которой опирался.
— Возвращаются, — сказал он тихо. — Но не всегда целыми.
Таня посмотрела на него. Впервые за весь разговор — с теплом.
— Ты держись, — сказала она. — Живой — значит, справишься.
— Спасибо.
Он оставил на столе деньги — всё, что было с собой. Таня не взяла, но он положил и быстро ушёл.
На улице он выкурил папиросу и долго смотрел на яблоню. Яблоки уже созрели, красные, наливные. Петрович их никогда не увидит.
— Я вернусь, — пообещал он. — Буду приезжать, помогать.
Он сдержал слово.
---
Глава 21. Финал. Встреча
Они собрались у Егоршина в деревне. Саенко с женой и сыном, Кротов с Аней и маленьким Серёжкой, Дедов, Снегирёв с Леной и Колей.
— Ну, мужики, — Дедов поднимает рюмку. — За встречу.
— За встречу!
Пьют. Закусывают пирогами матери Егоршина.
— А помните мост? — спрашивает Егоршин.
— Помним, — кивает Кротов. — До сих пор снится иногда.
— И мне, — говорит Снегирёв. — Особенно Петрович. Как он из люка вылез...
— Не надо, — останавливает его Дедов. — Помнить надо, но не мучиться. Они за нас, мы теперь за них.
— Правильно, — Саенко кивает. — Мы живые — значит, они не зря.
Из дома выбегают Коля и Серёжка. Носились по двору, смеялись, падали, вставали и снова бежали.
— Смотрите, — Лена улыбается. — Друзья.
— Пусть растут, — Кротов обнимает Аню. — Без войны.
— Дай бог, — говорит Дедов.
Он смотрит на детей и думает о том, что ради них всё и было. Ради того, чтобы они бегали, смеялись, жили. Чтобы никогда не знали того, что знали они.
— Дедов, — подходит Егоршин. — А хочешь, оставайся у нас? Места много.
— Да ну, — отмахивается Дедов. — Я в части привык.
— А мы тебе в части комнату оборудовали, — говорит Саенко. — Чтобы было куда приехать. К семье.
Дедов смотрит на них. На этих четверых, которых он когда-то учил, ругал, спасал. Которые стали ему сыновьями.
— Ладно, — говорит он. — Уговорили.
Они стоят на крыльце, смотрят на закат. Пятеро мужиков, прошедших через ад. И двое детей, которые бегают вокруг и не знают, что такое война.
— Хорошо, — говорит Саенко.
— Ага, — соглашается Кротов.
— Жить хорошо, — добавляет Егоршин.
— А хорошо жить — ещё лучше, — заканчивает Дедов.
Они смеются. Старая, бородатая шутка. Но сейчас она звучит по-новому.
Потому что они живы.
Потому что они вместе.
Потому что война кончилась.
А жизнь — продолжается.
---
Глава 22. Эпилог. Память
Прошло десять лет.
Мост, который они защищали, отремонтировали, расширили, сделали современную трассу. Теперь по нему несутся фуры, автобусы, легковушки. Никто и не вспоминает, что когда-то здесь была война.
Кроме них.
---
Малые Озерки. Дом Егоршина.
Егоршин сидит на крыльце и смотрит на закат. Тот же закат, что и тридцать лет назад, когда он был пацаном. Только теперь рядом с ним его дочь, семилетняя Катя.
— Пап, — дёргает его за рукав Катя. — А расскажи про войну.
— Зачем тебе, маленькая?
— Хочу знать. Про тебя.
Егоршин берёт её на колени.
— Слушай, дочка. Только запомни: война — это плохо. Там стреляют, там люди умирают. И хорошо, что ты этого не видела.
— А ты видел?
— Видел.
— А страшно было?
— Страшно, — он гладит её по голове. — Но я вернулся. К тебе.
Она обнимает его за шею, и Егоршин чувствует, как внутри разливается тепло.
---
Город N. Квартира Снегирёва.
Снегирёв сидит за компьютером, просматривает старые файлы. Сын Коля, восьмилетний мальчишка, забегает в комнату с планшетом.
— Пап, — говорит он. — А у тебя есть фотки с войны?
— Есть. В облаке. А что?
— Покажи. Я хочу посмотреть.
Снегирёв открывает облачное хранилище, находит папку «2022». Там десятки снимков — танки, позиции, лица.
— Вот, — он открывает несколько фотографий. — Смотри.
Коля смотрит, увеличивает, рассматривает.
— А это кто? — спрашивает он, показывая на экран.
— Это Петрович, — голос у Снегирёва дрогнул. — Механик. Твой тёзка.
— В честь которого меня назвали?
— Да.
Коля долго смотрит на фотографию.
— Красивый, — говорит он. — Добрый.
— Он и был добрый, — кивает Снегирёв. — Лучший из нас. Я к его жене ездил, к Тане. Она одна теперь.
— А почему?
— Потому что война, сынок. Потому что война.
Коля помолчал, потом спросил:
— А ты скучаешь по нему?
Снегирёв обнял сына.
— Скучаю, сынок. Очень.
---
Часть. Казарма.
Дедов сидит на том же месте, на перевёрнутом ящике, и смотрит в телефон. Молодые давно разошлись, остался только он один.
Он листает галерею. Вот они с Петровичем в Чечне, молодые, зелёные. Вот Саенко на фоне БМП. Вот Кротов в госпитале, улыбается. Вот Егоршин с дочкой. Вот Снегирёв с сыном.
— Живые, — шепчет он. — Почти все.
Он закрывает галерею, открывает Телеграм. Находит чат «Свои».
Пишет: «Пацаны, давайте встретимся? Давно не виделись».
Через минуту приходят ответы:
Саенко: «Давай. Когда?»
Кротов: «Я за. В выходные?»
Егоршин: «У нас всегда можно. Приезжайте».
Снегирёв: «Буду. С Колей».
Дедов улыбается и убирает телефон.
Завтра — новый день. Новая жизнь.
Но память остаётся.
В телефонах. В облаках. В сердцах.
---
Глава 23. Послесловие от автора
Дорогой читатель!
Эта книга родилась из желания рассказать о тех, кто прошёл через ад и остался человеком. О тех, кто выжил. О тех, кто не выжил — но остался в памяти.
Все герои вымышлены, но за каждым из них — сотни реальных судеб. Солдаты, офицеры, прапорщики, медсёстры, матери, жёны. Все они — наша история. Наша боль. Наша гордость.
Я писал эту книгу долго. В ней нет политики — только люди. В ней нет пропаганды — только правда. В ней нет героев в киношном смысле — только обычные мужики, которые делали своё дело.
Если после прочтения вы обняли своих близких — значит, я писал не зря.
Если вы вспомнили тех, кто уже не вернётся — значит, они живы в вашей памяти.
Если вы задумались о том, как хрупка жизнь и как важны те, кто рядом — значит, книга достигла цели.
Спасибо, что прошли этот путь вместе с нашими героями.
Спасибо матерям, которые ждали.
Спасибо солдатам, которые выжили.
Спасибо тем, кто не вернулся — вечная им память.
Мира всем нам.
С уважением и благодарностью,
Семён Белов
2026 год
---
КОНЕЦ
Спасибо за чтение
Вернуться к книге