Чудно узорочье твое

Пролог 1

ПРОЛОГ

Лето 1220 г.

1

Ладьи зарылись носами в белый волжский песок, качнулись тяжелыми телами, опасно кренясь. Воины посыпались горохом на дно, но тут же резво повскакивали на ноги, выставляя вперед щиты и копья. Святослав ждал толчка, заранее расставив ноги и пригнувшись, а все ж не устоял, гремя броней, упал на правое колено. Недобрый знак. А плевать, не думать сейчас об том, ни о чем не думать. Только вперед, в сечу!

– Исполчиться! – прокричал он, не узнавая своего сбившегося на хрип голоса. Трубы отозвались низким ревом, разнося приказ по кораблям.

И десятки ног, разбрызгивая воду и вымешивая песок, кинулись на берег. Рассветное солнце заиграло в начищенных до блеска шишаках. Живая цепь протянулась у кромки Волги, загораживая не так спешно причаливающие с конями струги.

Да, верховыми оно верней будет, привычней, но свести норовистых коней по сходням, проверить упряжь – все требует времени, а враг рядом, может, уже за тем густым леском. Если бы сам Святослав ждал незваных гостей, он ударил бы сейчас, когда пришлое войско наиболее уязвимо. Налетел бы с трех сторон разом, чтоб и опомниться не успели.

Но булгары отчего-то не появлялись. Ветер раскачивал стволы старых верб, вытаскивая из них ворчливый скрип, высоко в небе растревожено кричали чайки, Волга лениво выталкивала мелкие волны. Мирно. Возникло даже неуместное подозрение, а к тому ли берегу причалили, нет ли ошибки? Да нет, вон следы предусмотрительно сожженного причала, а если посмотреть вправо, на убегающую в лес дорогу, можно разглядеть свежую засеку – склоняющие ветки подрубленные деревья и врытые наспех надолбы – находников ждали, готовились. Все верно, Ошель там, но где его ратная сила? Отчего не вышли к берегу? Хитрят?

Тягуче потянулось время. К Святославу подвели любимого Сивку, князь привычным жестом потрепал его по мягкой гриве.

– Разведать бы, чего без толку стоять, – скосил глаза на молодого князя опытный владимирский воевода Еремей.

– Твердяй, дозор шли, – не стал противиться чужому совету Святослав.

Пригибающиеся к земле воины заскользили вдоль камыша и, сделав небольшой крюк, исчезли в кустарнике.

– Как думаешь, чего не выходят? – обернулся Святослав к Еремею.

Владимирский воевода задумчиво пригладил всклокоченную бороду, повел богатырскими плечищами.

– Должно в лесу засаду сотворили.

– Коли так, то недобро. Много своих положим, – Святослав уперся глазами в лесную чащу, но ничего кроме мерно качающихся от ветра крон не увидел.

– Пусть дозор вернется, тогда уж и решать, – лениво кинул Еремей.

Воевода не добавил «будем», чтобы не умалять верховенство юрьевского князя, а все ж давал понять – ты хоть и брат Великого, но войско губить тебе никто не даст, вместе мозговать придется.

Тяготила ли князя опека чужого воеводы? И да, и нет. Била по самолюбию, чего ж таиться, – не доверяет Георгий меньшому брату, няньку приставил, и это ему-то, Святославу, уж давно не отроку, а мужу двадцати четырех лет от роду, в боях обтесанному; а с другой-то стороны – сколько голов под острую булгарскую саблю можно подставить, ежели ошибиться, с опытным советчиком, оно всегда вернее. И Святослав смирялся.

Подождем еще.

Выглянувшее было солнце, завернулось в пелену густых облаков, стало серо и неуютно. Верховые, оседлав коней, вытаптывали камыши справа и слева от пешей цепи, а дозор все не появлялся. Чего ж не возвращаются? Сгинули? Не к месту вспомнилась окаянная Липица, когда свои своих секли без счета… и удушливый запах пота, смешанный с кровью, а еще бегство, с холодком по спине, когда мучительно ожидаешь стрелу промеж лопаток.

Здесь, в лесной чаще, не свои, поганые, да и Святослав больше не побежит, спину не покажет, нет, он вроется по пояс в этот песчаный берег, а не уйдет.

А если там не только ошельская дружина, а целое войско из Биляра, изготовились и ждут, когда Святослав ошибется, сам в западню полезет? Уж наверняка купчины предупредили, что плывет от Оки большая рать. Было время собраться.

Сиплый свист неведомой птицы – долгожданный знак. Все благополучно. Дозор возвращался.

– За лесом они… в поле в броне стоят, – задыхаясь, выпалил безусый паренек, – дорогу на град заслонили.

– В поле?! – в два голоса проговорили Святослав и Еремей.

– В своем ли они уме? – нахмурил брови молодой князь. – Да ладно ли вы поглядели? Может, там и в лесу кто есть?

– Никого, все в поле. Конные.

Верхом? Стало быть, рассчитывают на равнине находников истоптать, полагаются на силу легкой и быстрой конницы.

– Много ли их?

– Поменьше нашего будет… крепко меньше.

Значит билярских полков пока нет. Но эти-то куда вылезли, неужто не знают, какая силища с заката привалила? Самоуверенность или просто глупость? Святослав ушам своим не мог поверить.

– Ну что, княже, кажись, мы удачу за хвост ухватили, – нетерпеливо потер ладони повеселевший воевода Еремей. – Вот дурни бесерменские.

– Выступаем! – гаркнул Святослав, указывая в сторону леса, время терять нельзя, оплошностью врага следует пользоваться. – Юрьевскому десному полку тут ждать, корабли охранять.

В своей дружине князь был уверен, умрут у лодей, а не отступят.

Гремя броней, под нетерпеливое ржание коней русское войско выступило к лесу.

Ломая кустарник подлеска, воины продрались сквозь чащу, впереди замаячил лоскут хмурого неба. Полился протяжный рев труб – это булгары подавали своим знак: «Готовься!»

Большая равнина раскинулась пред взором чужаков, есть где разгуляться, а посередине растянувшееся в цепь ошельское войско, закрывающее стоящий на холме град.

Град и не большой, и не малый, каких много и на Руси. То же дерево городни, те же отделяющие сторожевые башни прясла с массивным заборолом и чередой волоковых оконцев, даже выглядывающие за стенами маковки деревянных церквей словно суздальские, только вместо крестов узкие серпы месяцев.

Святослав поправил наручи, по венам побежал холодок, дыхание участилось, рука сжала навершее меча. Сейчас все русские полки выйдут из лесу, выровняют строй, и можно приступать. Сам Святослав встал в Большой полк с владимирцами Еремея и муромскими дружинами. В полк правой руки отправили ростовцев, слева – переяславцев.

Святослав вспомнил, как обиженно поджимал губы малой ростовский князь Василько, когда дядька Георгий велел ему дома дружины дожидаться. «Да пусть с нами плывет, – заступился за племянника Святослав, – двенадцать лет, уж и можно взять. Я бы прикрыл, ежели чего». «Себя прикрыть не забудь, – огрызнулся Георгий. – Не хочу, чтобы потом в глаза мне тыкали, мол, старший брат в могиле, так он и племянника туда спровадил. Пусть дома сидит, в Ростове». Ну, может, он и прав, бедовый Василько, ох, бедовый, и откуда что взялось, отец его Константин молитвенником был, степенный, тихий, а этот-то верткий да шумный, куда и не просят влезет. Только и забот было бы – за шиворот держать.

– Ты, княже, сам-то в гущу не лезь, не надобно того, – нудел рядом Еремей, для него сейчас сам Святослав был неумелым Василько, – и без тебя справятся, а войску голова нужна, без головы войско сгинет, а тебе сгинуть никак нельзя.

– Еще скажи – не велено, – усмехнулся Святослав.

– И это тоже, – не поддержал шутку Еремей.

«А ведь она рада будет, ежели меня в деревянной колоде привезут, – не к месту пришла Святославу дурная мысль. – Нет, ясное дело, и себе в том не сознается, поплачет для порядка. Благочестивым женам положено по мужу убиваться. Обедню заупокойную отслужить велит, милостыню на паперти щедрой ручкой раздавать станет, на гробницу белокаменную не поскупится… а уж потом и в заветный монастырь, в тишину кельи, дорожку в райские кущи топтать. Вишь, я ей дорогу к ангельскому обличью закрываю, живу да никак не помираю». Любит ли он Евдокию? Любил. Матери почти не помнил, тянулся к женскому теплу, ласки желал, деток хотел, а она… Не время сейчас думать о бабе. Людей сейчас на смерть вести.

Святослав окинул внимательным взглядом выстроившиеся полки, вынул из ножен меч, махнул им, разрубая воздух, и первым понесся на врага, оставляя советы опытного воеводы за спиной.

Пролог 2

2

Булгары бились с одержимостью обреченных, это читалось в их наполненных яростью и отчаяньем очах. Каждый понимал – за спинами матери, жены, дети, и оттого надо сражаться с удвоенной силой и умирать, стиснув зубы, есть за что.

А Биляр на помощь так и не пришел, там, в столице, либо не слишком расторопны, либо разумно решили бросить русским дружинам Ошель, словно собаке кость, – пусть нагрызутся, зубы пообломают, сильный голод утолят, а там, глядишь, и восвояси уплывут. Что ж, разумно. Глупость тоже может быть разумной.

Святослав пытался лезть в самую гущу, без устали работал мечом, но Еремей, давший слово светлейшему Георгию, всегда был рядом, у правого плеча молодого князя, первым принимал самые опасные удары и не давал Святославу разгуляться, но злости на то не было, у каждого свой долг.

Низкий утробный рев на мгновение оглушил, сеча замерла, а потом булгары хлынули к граду, стремительно отступая. Вот так, крепко стояли, и побежали, ловя спинами русские стрелы!

– Что случилось?! – проорал Святослав Еремею.

– Решили, что осаду на стенах держать сподручней. Затворяться станут.

– За ними!

Русское войско кинулось в погоню, рассчитывая «на плечах» замешкавшихся ошельцев ворваться в город, но ворота закрылись раньше, отсекая и находников, и задние ряды земляков. Последних перебили быстро. Теперь ничто не мешало осаде.

Прикрываясь щитами, русское войско кинулось рубить городню[1], на головы им полетели стрелы, копья, а затем и бревна.

– Берегись!!!

Люди повалились, что деревянные чурки. Новый натиск. Крики. Зловещий стук топоров. Лязг железа. Кровь. Смерть. Ветер усилился, он гнал по небу угрюмые тучи, поднимал столпы пыли, швыряя ее в лица осаждавших.

– Навались!!!

Частокол городни поддался, из пролома просыпалась земля. Русичи полезли по образовавшейся насыпи. Сверху их накрыл дождь из стрел, но хлынувшую лавину уж нельзя было остановить. Топоры заработали с удвоенной силой, высекая россыпь щепок. Пролом расширялся. Булгары сгрудились, усиливая оборону. Началась рукопашная, с остервенением, скрежетом челюстей и предсмертной хрипотой.

«Была б каменной стена, вот так не прорвались бы. Камень – граду защита, – рассматривал Святослав зияющую в прясле[2] дыру. – Да где ж его набраться в лесных краях?!»

– Жги! Жги!!! – заорал Еремей, видя, что владимирцы начали пятиться, уступая ярости булгар.

– Куда жечь, ветер же на нас?! – перекрикивая шум, прорычал Святослав.

– Прогорит.

Охапки приволоченного от причала сена занялись быстро. Пламя кинулось лизать подошвы прясел. Черные клубы дыма повалили вдоль стен с неожиданной прытью, но ветер не хотел, чтобы смрад портил кристальный волжский воздух, и пригнул дым к самой земле, заставляя его стелиться смертоносным туманом. Казалось, раскаленные стены Ошеля задышали сажей и пеплом. Жар опалил лица осаждавших русских воинов, полез в легкие, вытягивая кашель.

– Сами себя пожгли! – разозлился Святослав.

– Отойдем. Куда они денутся, – Еремей прятал досаду за видимым спокойствием.

– Отходим! Отходим!

Рев труб подавал знак отступать. С закопченными лицами и белозубыми улыбками, булгары улюлюкали со стен, радуясь временной победе. Им тоже досаждал дым, но они того не замечали, они нахваливали его за подмогу. Русские неспешно уходили к лесу. А кто говорил, что будет просто взять один из самых крепких градов Булгарии?

Река поманила, воины кинулись смывать сажу, промывать глаза. Кто-то повалился без сил прямо на траву, кто-то уже стягивал броню, вытряхивал песок из сапог. В небольшой ложбинке запылал костер, видно собрались обедать… Войско теряло удаль, растекалось, что жидкое тесто по сковороде.

– А ежели булгары с Биляра придут или с Булгара, не так тут и далеко, – высказал опасение Святослав, – да хоть эти же со стен слезут да подступятся?

– Не успеют, пусть дружины передохнут, – не поддержал князя Еремей. – Вон раненых перевязать надобно, потрапезничать. А темнеть начнет, пойдем мертвых соберем, а уж завтра…

Ждать до завтра?! Когда ошельцы потушат и подлатают стены, когда может подойти подкрепление? Ну, уж нет!

– Исполчиться!!! – заорал Святослав что есть мочи. – Исполчиться!!!

Сам вырвал трубу у растерявшегося гридня и яростно затрубил. Воины, недовольно бурча, все же поднялись, снова начали натягивать опостылевшую броню.

– Княже, зачем? – зло зашептал Еремей. – Люди устали.

– В могиле предлагаешь отдохнуть? – стрельнул колким взглядом во владимирского воеводу Святослав. – Обходить станем, с наветренной стороны. Град сегодня взять надобно.

Войско, обогнув град двумя железными потоками, выстроилось у главных городских ворот, ожидая приказа на новый приступ. Огонь продолжал бушевать с закатного конца Ошеля, где-то внутри слышались крики пытающихся затушить распоясавшееся пламя.

Святослав выехал пред полками, сейчас надобно, чтоб каждый его услышал, нужно вернуть боевой порыв:

– Братья и дружина, ныне нам два пути – или добро, или зло! Потянем быстрее!

– Потянем!!! – сотни глоток проорали ему в ответ.

Святослав с оголенным мечом ринулся к воротам, увлекая за собой дружину. Где уж тут успеть крупному и нерасторопному Еремею. А ветер грубо толкал в спину, нес над головами сухую траву, мятую листву и сломанные ветки – уж и не ветер, а могучий ураган. Да то и к лучшему.

Снова закипел бой. Ворота поддались быстро, они рухнули с глухим звуком, взбивая пыль. Русские ворвались в град. Их встретили ополченцы, без брони и шеломов, с топорами и рогатинами вместо мечей и сабель – мирный посад, растерянный и злой одновременно. А где же ошельское войско, где дружинники? Святослав закрутил головой. Да вон же они, затворились в детинце[3], бросили свой люд на растерзание, а сами засели за новыми крепкими стенами внутренней городни.

«Тянут время! Значит подмога будет, может, совсем рядом!» – пришла страшная догадка.

– Град надобно взять, нельзя медлить. И людей своих сберечь нужно! – проорал Святослав скорее себе, чем своим кметям.

«Жги! – яркой вспышкой ткнуло в голову. – И ветер тебе в помощь!»

– Детинец жечь! – отдал приказ Святослав.

– Ты что ж делаешь?! – забываясь, что пред ним князь, заорал на ухо подоспевший Еремей. – Меня за глупость ругал, а сам…

– Выкурить их надобно, подмогу они ждут. В ловушке окажемся, – кинулся растолковывать Святослав.

– Да ветер же какой дует, ветер! Сгорим вместе с ними. Дурни наши уж добро грабить кинулись, – Еремей указал на врывающихся в дома ратных. – Нельзя того…

Поздно, приваленный к подножию детинца стог соломы вспыхнул высоким зловещим столпом. Детинец занялся, огненные шары полетели на крыши домов. Ошель сгорал сухой былинкой. Теперь Святослав мог представить каков там ад, вот он, ад, сотворенный собственной рукой.

Трубы подали сигнал отступать, русские ратники, кого пламя не застало в огненной ловушке, спешно кинулись к выходу. Туда же в пролом вместо былых ворот бежал булгарский люд – женщины с младенцами на руках и детишки постарше. Ополченцы продолжали оказывать сопротивление, пытаясь прикрыть бегство близких.

За градом мужей рубили без разбору, несчастных жен и детей хватали в полон, а город пылал, трещал, обращался в пепел.

Внезапно из клубов едкого дыма, топча своих и чужаков, вылетела на равнину булгарская конница. Это местный воевода, вырвавшись из огненного кольца, расчищал себе дорогу.

– Хватай! Хватай! Уходят! – заорали сразу с нескольких сторон.

Русские кинулись к своим коням, тот, кто был уже верховым, встал, закрывая дорогу. Завязалась рукопашная. Один за другим, булгарские воины начали падать в измятую траву, но все ж сгрудившийся вокруг своего военачальника малый «таран» расшиб преграду из русских щитов и копий. Остатки ошельской дружины во главе с воеводой, отчаянно нахлестывая коней, подались к лесу.

– Упустили! – со злостью хлопнул себя по бедру Святослав.

– Там это, – подступился к нему чумазый сотник Твердяй, напоминавший сейчас беса из преисподней, – мы по детинцу успели пройтись, – шмыгнул Твердяй носом, – нарочитая их чадь своих баб и детишек посекли, чтоб в полон не попали.

– То не наша вина, – огрызнулся Святослав. – Не моя.

Сверху начали срываться крупные капли дождя. То небо сокрушалась о неразумных чадах своих…

[1] Городня – деревянная крепостная стена, наполненная землей.

[2] Прясло – крепостная стена между двумя башнями.

[3] Детинец – внутренняя крепость.

Пролог 3

3

На пристани ветер раскачивал огромные ладьи, что игрушечные, Волга гнала большие волны, перехлестывая их через борта. Частый дождь заливал все кругом – из огня да в полымя. Несчастные притихшие пленники жались друг к дружке под кронами прибрежных верб. Русичи спешно натягивали шатры.

«Ежели ветер не стихнет, корабли разобьет, западня захлопнется. Войско большое подойдет, наши дружины помяты, можем и не устоять, – Святослав с беспокойством смотрел на темно-синее грозовое небо, на сверкающие на полуночи тонкие стрелы молний. – Я не виноват, что они порезали своих! Тут или ты их, или они тебя. Так всегда было. Они Устюг что сухую былинку сожгли, так же, не лучше. Война».

– Полонян в шатры загнать и покормить! – гаркнул он, отирая лицо от небесной влаги.

– Княже, там, сказывают, остров есть. Вон там, шуя[1], – подступился сотник Твердяй, указывая сквозь хлеставший поток. – Туда бы перебраться, как у Христа за пазухой будем, тогда и передохнуть можно, а тут-то не надежно, хлопотно.

– Как чуть стихнет, и переберемся, – одобрил Святослав.

Три дня русские полки просидели на уединенном острове. Ветер стих, выглянуло солнце, река разгладилась, можно было плыть восвояси.

Корабли выстроились цепью, паруса распрямились, весла дружно погрузились в темную воду. Пленницы с тоской провожали родной берег, быстро скрывавшийся за окоемом.

Святослав с Еремеем после рокового штурма Ошеля почти не разговаривали, оба наделали ошибок, обоим было в чем упрекнуть друг друга, да и повиниться тоже было в чем. Владимирский воевода плыл на широкой насаде, чуть в отдалении от юрьевских. Волга гнала корабельный поезд к устью Оки.

Скоро к ним присоединится шаривший по Каме Воислав Добрынич, ростовский воевода, в задачу которого входило перетянуть внимание булгар на себя. Жив ли тот тертый сапог? Не сгубил ли вверенное войско?

– Булгары! – разорвало тишину.

Святослав невольно вздрогнул. Вот и ожидаемая столько дней засада. Наконец-то в Биляре проснулись. Большое булгарское войско показалось из-за поворота: конные и пешие ратники сгрудились вдоль выгнутого в сторону реки берега, а быстрокрылые ладьи спешно перекрывали дорогу по воде. Новая сеча была неминуемой.

– Исполчиться!!!

Трубный рев покатился мощными волнами, воины кинулись натягивать броню. Насада Еремея поравнялась с кораблем Святослава. Все же они были из одного теста, по одной мерке скроены, и сговариваться не пришлось. Воевода лишь кивнул лопатой бороды да повел густыми бровями в сторону пленников.

– Полон на борта расставляйте, – сухим голосом произнес Святослав.

«Бой начнется, полону все равно не жить», – успокаивал он совесть.

Жен и детей постарше потащили к краям. Полетела булгарская речь, о чем стенали несчастные, несложно догадаться. Там свои готовились дать последний бой, и у них были все шансы победить. Теперь их больше, чем находников, в разы больше, а корабли русичей тяжелобоки, нагружены добычей и полоном. Но цена победы – жизни тех, кто стоит на корме, обреченных полонянок и их детей.

– Играть громче! – рявкнул князь.

Загремели бубны, загудели дудки, трубы снова завыли, что быки на лугу.

– Весело идем! – подмигнул князю Твердяй.

– Весело, – мрачно отвечал Святослав, и тут его взгляд столкнулся с женским взглядом – карие очи опалили неприкрытой ненавистью. Красивая молодая баба, голова покрыта тонким дорогим убрусом[2] – не из простых, из нарочитых, видно ее муж не решился сгубить такую красоту, просто бросил в горящем граде, а, может, раньше погиб. Брови красавицы нахмурены, нос горделиво вздернут, на губах злая улыбка. Мгновение. И женщина прыгает за борт.

– Куда! – ахнули рядом воины.

Ее подруги испуганно уставились в черноту воды.

– Баб держи, держи баб!!!

Воины стали хватать женщин, чтобы те не повторили шаг отчаянья.

Святослав подбежал к борту, мимо него пронеслось что-то маленькое:

– Анне! – вырвался тонкий писк и комочек кинулся вниз.

– Малец! Малец в воде!

Новый всплеск, это один из воинов прыгнул следом…

Мальчишку достали. Выловил тот самый парнишка-дозорный, молоденький да безусый. Схватил за волосья и выволок, сам чуть не утоп, в броне же сиганул, дурной, сапогами воды загреб, хорошо – за весло успел ухватиться. Воины перегнулись, руки подали, достали обоих. А бабу не смогли, сгинула, и следа на воде не осталось, камнем на дно пошла.

– Вольга, сынка себе достал? – похлопал Твердяй своего воя по плечу.

– Божья душа, – буркнул парень. – Мать его должно была.

– Бедовый, – Твердяй присел на корточки рядом с мокрым мальчонкой. – Лета четыре, не более, внучок мой как раз в такой поре. Эй, тебя как звать, утопленник?

Мальчонка только испуганно водил большими карими глазами.

– Вольга, приглядывай за ним. Ну, чего встали, исполчиться, в сечу готовься!

Корабли стремительно сближались. Дудки трубили все яростней. Сейчас начнется, понесет Волга алые потоки к далекому Хвалынскому морю. Пленницы обреченно сникли, бормоча молитвы…

Булгары не напали, расступились, пожалели пленников, не утратили надежду на выкуп, а, может, оценили чужие силы, предпочитая выпустить русское войско – Ошель уж из пепла не воскресить, а своих губить за зря кому охота.

Вернувшийся целым и невредимым с Камы ростовский воевода Воислав догнал русские корабли в устье Оки, и тоже, проныра, с богатой добычей. Дома ждет почетная встреча, великий князь Юрий будет доволен – дружины сберегли, большой полон с собой прихватили, не взяли Биляр с Булгаром, так и что ж, все равно булгары теперь притихнут, а то и сами приплывут замириться. Того и надобно было.

На привале вкруг костров царило радостное оживление. Святослав, выпив с воеводами и муромскими племянниками, велел гридям тащить за собой бочку с брагой – настало время по старому обычаю лично уважить дружину.

Юрьевский князь переходил от костра к костру. Дружинники торопливо вскакивали, низко кланялись, тянулись за братиной, крестились, желали здравия князю, отхлебывали и довольно крякали, краем рукава отирая усы. Все как обычно, честь по чести.

Последний костерок чуть поодаль, небольшой, дозорный. От него в глухую ночь будут уходить легкие тени, высматривая возможную погоню. Вряд ли булгары кинутся догонять, а все же.

Дозорные заметили князя, с поклоном выступили вперед. Вот и юный Вольга среди них, суровостью лица добавляет себе годков.

– Куда мальчонку дели? – вспомнилось Святославу.

– Да вот он, – Вольга отступил, открывая расстеленный на траве кусок рогожи, на котором, подложив ладони под щеку, спал бедовый малец. А волосы светлые, чуть кудрявые, что у суздальцев, только лицо скуластее, нос прямее, с узкими крыльями.

– Чего ж их бабам его не отдали? – нахмурился Святослав.

– Не признали, говорят – не наш.

– И утопленницу не признали?

Вольга отрицательно покачал головой.

– Чудно́, – буркнул себе под нос Святослав.

– Он этого… – кашлянул в кулак Вольга, – не слышит ничего… глухой.

– С чего ты взял, – вскинул очи князь, – по-нашему просто не понимает?

– Да нет, тоже так думали, все пытались разговорить. Прокоп по-ихнему бормотать умеет, так сказал – глухой, и все тут.

– Он же лопотал что-то по-ихнему, стало быть, слышит.

Вольга отрицательно покачал головой:

– Мы над ухом хлопали, дудели, а малец и головы не повернет, ни вздрогнет. Глухой как есть, – молодой воин тяжко вздохнул, – но не плачет, тихий.

Святослав снова посмотрел на подрагивающего во сне мальчика.

– Зато, глянь, княже, чего смастерил, – Вольга разжал ладонь и показал плоский белый камешек, на нем мелкими штрихами была процарапана диковинная птица с бойким хохолком, распустившая крылья к полету. – Я ему ножичком хотел зверушку какую нацарапать, а он вырвал у меня да сам.

– Неужто сам? – Святослав заводил пальцами, повторяя изгиб крыла.

– Как есть сам, я только вот тут подправил, – Вольга указал мизинцем на когтистые ноги.

– До Владимира доберемся, в артель его к камнерезам отдам, авось кому и глухой сгодится, – рассудил Святослав, снимая с себя груз.

Вольга что-то хотел сказать, но видно не посмел, лишь снова поклонился. Святослав быстро побрел прочь.

А ночью, стоило сомкнуть отяжелевшие веки, привиделся горящий град – бегущие с распахнутыми от ужаса очами люди, кровавое зарево за их плечами и черный, ядом сочащийся по земле дым. Сон был так ярок, что у Святослава даже перехватило дыхание, а в легких запекло. Огненный шар перелетел через голову, едва не опалив волосы, под ногами захрустел снег… Снег?! Истоптанный, щедро припорошенный пеплом. Откуда снег летом? А ведь это не Ошель горит, не Ошель… это же Юрьев, его Юрьев пылает! Святослав проснулся в холодном поту, долго тер глаза, сплевывал воображаемую гарь.

«Господи, прости меня, я все отмолю, я искуплю! Крест своей рукой выбью, во славу тебе, белокаменный. Собор дедовский обновлю, так украшу, что и не снилось. Дивным узорочьем все покрою от земли до неба… Рати сторониться буду без надобности, руку на братьев не подниму… – Святослав воздел очи к небу, рассматривая крупные звезды, – ее отпущу, коли пожелает, не стану держать. Только милость свою прояви… – замолчал и все ж добавил, оглядываясь, – но пусть будет не как я хочу, а как ты хочешь, Господи».

Небо отозвалось тишиной, глубокой, умиротворяющей. Святослав вскочил на ноги и спешно, почти бегом, пошел к дозорному костру.

– Вольга где? – закрутил головой.

– В череду к лесу доглядывать пошел.

– А малец его где?

– Так тут, не просыпался.

Святослав присел на корточки пред спящим.

Мальчик словно почуял, открыл темные как у матери пронзительные очи, но не испугался, лишь внимательно, открыв рот, принялся разглядывать Святослава, пальчиком провел по витой шейной гривне.

– Передайте Вольге, пусть себе его забирает, я на содержание серебра даю, – Святослав снял с шеи гривну, одевая ее на ребенка. – Свою артель камнерезную сколотим, не хуже владимирской будет.

Старший брат Георгий ликовал, обнял на радостях так меньшого, что аж кости затрещали, поднял в обхват, отрывая от земли.

– Ну, угодил, брате, так угодил! Знал, что справишься, и не сомневался. Ай да, сокол наш!

– То Еремей все твой, он подсказывал, – Святославу отчего-то стало неуютно и даже тяжко от удушливой похвалы.

– Нет, светлейший князь, я тут маху дал, – пробасил владимирский воевода, – старею. Князь Святослав все осилил, его слава, – и в знак искренности слов Еремей широко перекрестился.

– Ну, так молебен благодарственный служить, да за пир, – похлопал Георгий меньшого брата по спине. – Уж и в горле пересохло.

Закат алел на окоеме, а ночь уже смотрела в спины, и юрьевская дружина наконец-то подъезжала к родному граду. Юрьева еще не было видно, но вызывающие сердечный трепет знакомые места говорили, что он должен вот-вот показаться из-за ближайшего поворота. Хмель разгульного владимирского пира давно выветрился, Святослав ехал налегке, в одной рубахе, скинув тяжелый корзень и свитку на руки денщику, свежий ветер после жаркой и пыльной дороги приятно холодил лицо. Надобно было бы приодеться, негоже в Юрьев въезжать в непотребном виде… пред ней представать помятым, но отчего-то накатывало раздражение, и Святослав упорно не облачался.

Издали долетел радостный перезвон. В граде уж знали – князь возвращается.

Большая делегация встречала на дороге, за оборонительным валом: нарочитая чадь, попы, черноризцы с хоругвями, простой люд. Особо любопытствующие горожане гроздьями висели на крыше крепостной стены.

Сотник Твердяй молча забрал у денщика корзень и протянул князю. Святослав, мгновение раздумывая, все же накинул богатый плащ на плечи, приосанился – положено так, народ во славе правителя желает видеть.

Толпа загудела. Встречающие и возвращающиеся вот-вот должны были поравняться. Далее Святославу следовало, как требовал древний обычай, спешиться, смиренно поклониться на три стороны, принять благословение от духовенства, по обычаю перекреститься и поцеловать протягиваемую ему икону Пресвятой Богородицы, вновь вскочить на коня и въехать в град под звон била и колоколов. Все продумано до мелочей и повторялось уже не раз.

И тут князь заметил свою княгиню. Евдокия бежала к нему, нарушая все обычаи, ветер трепал шелковый убрус за ее плечами, очи блестели подобно диковинным смарагдам. Ждала. Ждала! Святослав слетел с коня, рванул ей навстречу. Порывисто обнял, целуя в уста, тут же отпрянул, как бы не обиделась, что вот так, прилюдно, тревожно заглянул в любимое лицо.

– Я так боялась, что ты не вернешься… что больше тебя не увижу… что вот так вот расстались… – начла лепетать Евдокия, смахивая слезу.

– Сына мне родишь? – шепнул Святослав.

– Рожу.

Поклонившись горожанам, получив благословение, поцеловав святой образ, Святослав взял жену за руку и пешим пошел в град.

[1] Шуя – слева.

[2] Убрус – платок, шаль.

Глава I. Дорога

Лето 1933 г.

Телега протяжным скрипом жаловалась на бездорожье, подпрыгивая на ухабах и проваливаясь в рытвины. Лида одной рукой цепко держалась за борт, а другой прижимала холщовый мешок, в котором хранились все ее скудные пожитки: смена белья, теплые носки, альбом, два деревянных огрызка, когда-то именовавшие себя карандашами, аккуратно сложенные в дядюшкин жестяной портсигар пастельные мелки и пакет самаркандского изюма; остальные припасы, собранные теткой на дорожку, были съедены еще в поезде.

Почему холщовый мешок? Ведь от мамы осталась прекрасная ковровая сумка с распустившими хвосты павлинами, и эта прелесть уж точно лучше бы смотрелась в руках девятнадцатилетней девицы, но тетка сказала: «Не стоит привлекать к себе внимание карманников, при твоей рассеянности, Лидия, тебя обворуют на первой же станции». И сумка осталась ждать хозяйку дома.

Это была первая настоящая экспедиция студентки отделения искусств и по совместительству уже шесть месяцев как штатной сотрудницы реставрационных мастерских. «Если окажешься полезной, следующий будет Юрьев-Польский», – пообещал Игорь Эммануилович. Легко сказать – полезной. Главная цель экспедиции – обмер деревянной церкви Иоакима и Анны. Чем может быть полезной хрупкая девушка при обмерах? Вот Зина, да. Лида покосилась на сидевшую позади старшую подругу. Зина была настоящей богатыршей, кровь с молоком – высокая, плечистая, коротко стриженная, с большими мужицкими руками. В застиранной гимнастерке и кепке Зину легко можно было бы принять за парня, если бы не выдающаяся грудь. Такая дева, если нужно, и топором сможет работать, и леса поможет поставить, сдвинуть там чего-нибудь.

А что делать на замерах Лиде? Зарисовки церквушки сделать с разных ракурсов, но, говорят, у Бараховского есть фотоаппарат. Щелк, потом в Москве проявил, распечатал, и все можно рассмотреть в деталях, без особых усилий.

Если честно, Лиду брать на север и не собирались. Митю, Плотникова и Зину командировали на помощь отряду Бараховского, который вот уже четвертый месяц к ряду болтался в окрестностях Плесецкой. Себя Лида в приказе не обнаружила. Как же так? Что за отчаянная несправедливость?

Лида наседала на двоюродного брата, обхаживала Зину, увивалась вокруг Игоря Эммануиловича, подкармливая вечно занятого начальника все тем же самаркандским изюмом, благо дядька привез его по осени целый мешок, и в конце концов надавив последним старорежимным аргументом, что Зине неприлично одной быть в мужском обществе, Лида выбила заветное место. А скорее всего всем просто надоел ее по щенячьи преданный, просительный взгляд.

Северное солнце тускло светило сквозь кроны деревьев, с запада его настигала сизая туча. Комарье притихло, предчувствуя дождь. Пара лошадей брела уверенным, упорным шагом, волоча груз. Лида видела их мерно вздымающиеся бока. Позади Плотников заливался соловушкой, окучивая Зинаиду – по-кавалерийски лихо спрыгивал с телеги, срывая в дар полевой цветок, цитировал Блока, пятерней приглаживал жиденькие волосенки и, воровато озираясь, незаметно гладил округлое женское колено. В других обстоятельствах шустрый парнишка предпочел бы Лиду, но нарываться на кулак Дмитрия ему не хотелось, да и последствия возможны, с этими комсомолками потом проблем не оберешься. В общем Зина в качестве полевой музы Плотникова вполне устраивала. Нравился ли самой Зинаиде худощавый, узколицый, пахнущий табаком, в несвежей рубашке, но не лишенный обаяния кавалер, оставалось загадкой.

Митя ехал рядом с возницей, и дремал под мерное бубнение словоохотливого старика. Тот перемывал косточки неизвестным соседям, невесткам, куму, председателю и запойному колхозному конюху.

– А вот стесняюсь спросить, – понизил старик голос, – за что ж вас, сердешных, сослали?

Митя не ответил, очевидно не расслышав вопроса. Плотников лишь хмыкнул, а Зина нахмурилась. Повисла неловкая пауза.

– Нас не сослали, – встрепенулась Лида, раз остальные решили отмалчиваться, – мы добровольно едем. У нас экспедиция.

– Ну, не хотите, не признавайтесь, – не поверил дед. – У нас тут много таких, в эхспедициях, раскулаченные в основном, ну и из бывших, на бывших вы так больше смахиваете, ручонки беленькие.

– Мы реставраторы, церковь обмерять едем, – Лида придвинулась ближе к вознице. – Там уже Петр Дмитриевич Бараховский работает, не слыхали?

– Нет, не довелось, – недоверчиво протянул дед.

И что за упрямый тип попался!

– А мы из реставрационных мастерских, – посчитала она нужным добавить.

– Вот дались вам те церкви, прости, Господи, – перекрестился дед, – стоят себе и стоят по реке, там-то и народу уж никого почти не осталось. Глядишь, от времени и сами развалятся, чего их разбирать, греха набираться.

– Вы не понимаете, – разволновалась Лида, – мы же наоборот, чтобы сохранить. Если памятник представляет интерес, так это народное достояние, простой народ рубил, труд свой прилагал, хоть и объект культа. Это сохранить нужно… для потомков. Петр Дмитриевич музей деревянного зодчества хочет в Коломенском делать, чтоб все полюбоваться могли.

– Это что ж, разберут, а потом в другом месте снова поставят?

– Да, – кивнула Лида.

– А служить там будут? – кинул ей через плечо старик.

– Н-нет, это ж музей.

– Вот и говорю, оставили бы в покое… А сенокос у нас нынче знатный выдался, сенца запасли много, трава жирная, – перевел дед разговор в другое русло.

Старый, его уж не переделать.

Дождь начался не сразу, вначале стало нестерпимо влажно, мелкая морось упала на одежду, потом обернулась частыми каплями и, наконец, сменилась холодным ливнем.

Дед поворотил телегу к лесу. Путники прижались к стволам раскидистых елей. Митя растянул над головой сестры куртку.

– И так здесь постоянно, – назидательно прокомментировал он, намекая, что надо было не в меру шустрым девицам сидеть дома.

– Отличная погода, – не сдалась Лида, выходя из-под импровизированного зонта.

– Ну-ну, – усмехнулся в усы Митя, стряхивая с куртки влагу.

– Крепко прошу прощения, – крякнул рядом дед, – но ежели дорогу сильно развезет, телега груженной не проедет, пешими придется, рядком.

– Рядком так рядком, – меланхолично согласился Митя, закуривая и протягивая вторую папиросу деду.

– Э-э нет, я таким не балую, – отказался тот от подарка.

– Лука Макарыч, а сколько нам еще?

– До вечера не добраться, ночевать станем, а там, глядишь, к обеду прибудем.

Лида невольно вздохнула, окинув печальным взглядом черную стену леса. Небо заволокло не на шутку, плотная серая масса растянулась во все стороны до самого горизонта и лишь на востоке виднелась тонкая голубая полоска – привет от сбежавшей хорошей погоды.

– Давайте здесь заночуем, – предложила Зина, – а завтра просто пораньше выедем.

Ее горячо поддержал Плотников. Митя все же посчитал нужным посоветоваться с Макарычем и только тогда дал добро разбивать лагерь.

Лошадей возница определил в ельнике, натянув над ними рогожу. Митя с Плотниковым поставили для девушек палатку, а сами собирались вместе с дедом разместиться под телегой на пригорке.

Макарыч не без усилия развел костерок и поделился с оголодавшей компанией крупой. Лида кинула в пшенку изюм, чтобы подсластить постную трапезу. Каша пошла хорошо, согревая и навевая дремоту. Срочно спать!

Проснулась Лида от охватившего ее непонятного беспокойства. Рядом безмятежно сопела Зина, прикрывшись кофтой. Определить, который час, было невозможно, часы были только у Мити. Северная ночь оказалась скорее туманно-сумрачной, нежели темной. Дождь прекратился, в воздухе витал приятный запах мокрой хвои.

– Интересно, мы не проспали, ведь хотели же пораньше выехать? –сказала сама себе Лида и высунула нос из палатки.

Можно было бы пройтись, размять ноги, умыться росой, но сумрак казался недружелюбно зловещим, отбивая охоту к прогулкам. В этих краях, кроме редких поселений местных, разместили много ссыльных, возможно и уголовников. Правда и у Мити, и у Плотникова есть оружие. А завтра они выйдут к отряду Бараховского. И все же смутная тревога царапала грудь, заставляя осмотрительно сидеть на месте.

А еще тишина. Вот в чем дело! В воздухе замерла абсолютная тишина, ни скрипа веток, ни шорохов, ни шелеста листвы. Безветренно и тихо, до дрожи. Лида даже, наклонившись, зашарила перед собой, и, подобрав ветку, щелкнула ей. Эхо подхватило щелчок, уволакивая его в чащу.

– Поваляюсь еще, раз все спят, – сказала сама себе Лида, пятясь назад.

И тут ухо уловило смех, женский смех заливистым бубенчиком. Смех? Где-то впереди, по лесной дороге, там, куда не доехали, кто-то определенно смеялся. Лида вышла из палатки, напрягая слух. Показалось? Да, показалось. Она уже поворотила назад, и снова это «хи-хи-хи», и песня… плавная, ручейком. Какие там слова? «Шев мой милой бережком, шев сердешной крутеньким, переходу не нашёл…» И на несколько задорных девичьих голосов: «Нашел милой жердочку, нашел милый тоненьку…»[1].

– Какое нынче число? Может, они Купалу отмечают? – Лида смело шагнула на дорогу и пошла на голос.

А дорога-то уводила все дальше и дальше. Смех и голоса манили, кажется, Лида уже видела сквозь ветки огонек костра. Еще немного, и он выглянет из-за поворота вместе с хороводом озорных девиц. Лида ускорила шаг. Зачем ей нужно к этому гульбищу, она и сама объяснить не могла, да и не задумывалась, просто шла вперед.

Лес расступился, открывая пойму спящей реки и… никого. Ни костра, ни хороводов, ни девиц. Только серый бескрайний луг, подернутый первыми перышками тумана.

– Неужели померещилось?

Лида потерла глаза, помассировала виски, прислушалась и расслышала легкое колыхание воздуха. Ветер? Нет, это шаги, кто-то или что-то шагало по петляющей раскисшей дороге: «шмяк – шмяк – шмяк». Только сейчас Лида заметила, что ее собственные ботиночки обхватывает жирная грязь. Нужно бежать назад, к лагерю. Лида вырвала ногу из жижи, и это «чвак» показалось оглушительно громким.

А из узкой полосы тумана выплыло белое пятно, оно двигалось прямо в ее направлении. Теперь уже не было никаких сомнений в материальности объекта. Зверь? Человек? Силуэт уплотнился. Человек, высокий и худой. Что он делает здесь ночью, да на пустой дороге? Добрые люди ночью не ходят, или все же бывает? Надо бежать к телеге, к Мите. Лида развернулась и, разбрызгивая лужи, побежала к лагерю. Она бежала и бежала, казалось, уже вечность, а серая палатка и телега не появлялись.

– Ну, не могла же я завернуть не туда? Здесь же только одна дорога? Где тут можно заблудиться? – всхлипнула Лида, чувствуя, как подступает дикий страх.

Что же делать? Может, крикнуть? Митя проснется, услышит. А если тот услышит раньше? У правого плеча над дорогой нависло корявое дерево.

– Мы его проезжали вчера! Выходит, я мимо лагеря пролетела, нужно назад вернуться.

Лида развернулась, пускаясь обратно.

– Только я могу влипнуть в такую дурацкую историю, – начала она себя ругать, чтобы взбодриться и унять страх. – Да куда же все подевались? Спрячусь и подожду, пока тот пройдет.

Она залезла в подлесок и присела в ожидании, потянулись минуты, но никто не появлялся. «Но тот должен же был уже пройти, или он куда-то свернул, а, может, снова померещилось, сумерки же, все не тем кажется?»

Лида вылезла, зябко потирая плечи.

– Студено как-то… Ай, мама!!!

Она чуть не налетела на высокого человека и тут же отшатнулась, отбегая на десяток шагов.

– Эй, ты кто?! – не нашла ничего лучшего, как громко с угрозой произнести Лида, вжимаясь в заросли кустарника.

Человек остановился, не пытаясь приблизиться, но ничего не ответил. Секунда, вторая, третья.

– Ты что, немой?! – разозлилась на затянувшееся молчание Лида.

– Я Николай Колмаков, – четким молодым голосом отозвался незнакомец. – А вы от Грабаря?

– Д-да, – опешила она.

– Меня Петр Дмитриевич встретить вас на станции послал, но, видно, я опоздал.

Лида выдохнула и отделилась от кустов. Человек приблизился. Лицо в тени елей плохо просматривалось, кажется, молодой мужчина, без бороды. Одет в крестьянскую полотняную рубаху, как у Макарыча, через плечо торба, на ногах кирзачи.

– Меня Лидией зовут, – пролепетала Лида, – Скоркина.

– Дмитрий Александрович с вами? – спросил Николай ровным тоном.

– Да, все под телегой спят, – наугад указала Лида в сторону ельника, и, о чудо, рассмотрела свою палатку и мерно качавших шеями лошадей.

– А вы, товарищ Скоркина, почему не спите? – голосом тетушки упрекнул Николай. – Здесь не самое лучшее место для прогулок, особенно ночью.

– Я же далеко не отхожу, – кинулась оправдываться Лида, чувствуя железную правоту этого Колмакова. – А если бы я погулять не вышла, вы бы, между прочим, мимо прошли, – нашла она единственный, оправдывающий ее аргумент.

– Тут не поспоришь, – охотно согласился Николай.

Они пошли к лагерю.

– Колька, ты, что ли? – радостно принялся хлопать по плечу друга Митя. – А Петр Митрич?

– Пыхтит, как всегда, загонял себя, ну, и нас в придачу. Девиц-то зачем понабрали? – кивнул Николай в сторону притихшей Лиды.

– Отцепишься от них, – буркнул Митя.

– Это я уже понял, – в тон ему отозвался Колмаков. – Намучаемся с таким приданым.

Лида обиделась. Этот Колмаков оказался еще хуже приторно-галантного Плотникова, с его излишними любезностями.

[1] Клавдия Николаевна Рябова, 1909 г.р., деревня Казарино, Кич-Городецкий район, Вологодская область - Шёв мой милой бережком //https://pesni.guru

Глава II. Суета

Добраться к обеду не удалось, дорогу сильно развезло, приходилось по возможности в траве объезжать лужи и выталкивать телегу из липкой жижи. Чтобы облегчить лошадям и без того трудную задачу, в конце концов малый отряд спешился, и даже Макарыч спрыгнул с козел и повел измученных лошадок под уздцы, нашептывая им что-то ласковое.

Лес сменился широким лугом в речной пойме, пару раз заходил дождь, но не сильный, скорее нудный в своей настойчивости.

Митя с Колмаковым подталкивали телегу сзади, упираясь в дубовые бока, и порядком умаялись. Вначале они бойко обсуждали результаты экспедиции, о чем-то негромко спорили, но под конец выдохлись и шли молча, смахивая пот тыльными сторонами ладоней. Тощий Плотников предлагал поменяться, но так робко и издали, что его никто не слушал.

А этот Колмаков при свете дня оказался вовсе и не красавцем. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Обветренное, покрытое бурым загаром скуластое лицо, узкий подбородок, русые с рыжиной коротко стриженные волосы, белесые брови, голубиными перышками выделяющиеся на загорелой коже, серые с хитрым прищуром глаза, курносый нос и тоненькие усики над верхней губой. Пожалуй, Плотников, ежели его выпроводить в баню и обрядить в чистую одежду, будет даже посимпатичнее.

«Так что все равно, что он там обо мне думает», – сделала выводы Лида и успокоилась. Зине на ухо она в красках рассказала о своих ночных злоключениях, ожидая понимания и сочувствия.

– Тебе поменьше следует сказок читать, чтобы ничего не мерещилось, –сделала обидный для Лиды вывод подруга.

– Да при чем здесь сказки?! – разозлилась Лида. – Я их слышала, как вот тебя.

– Кого их? – прищурила Зина левый глаз.

– Ну, девушек этих, что смеялись и пели.

– Я же и говорю, с таким воображением, как у тебя, и не такое померещится.

– Какое там воображение, нет у меня никакого воображения, – проворчала Лида.

– На вот, лучше семечек погрызи, – высыпала Зина в тонкую ладонь Лиды черную горку.

Ну, что с нее взять, с этой материалистки до кончика ногтей. Пока сама не услышит, не поверит, а то и саму себя откажется понимать.

Первой уставшие путники увидели церковную колокольню, она плавно выплыла из луговой травы и по мере приближения начала расти, устремляя в небо сизую маковку. Затем стали появляться крыши разбросанных по округе домов. И никаких тебе сараев, хозяйственных построек и даже заборов – один большой в два этажа дом, под двухскатной гонтовой крышей, за ним уходящий к реке огород и в стороне маленькая клеть бани.

Дом – полная чаша, там тебе и хлев, и амбар, и место для разобранных до зимы саней, а наверху пятистенка, с притулившимися к печке комнатами: бабий кут, полати, окошки под выбитыми занавесочками – все в наличии. Рассмотреть местный быт Лида успела, когда ночевала в доме Макарыча на станции. Городская девушка ни в одном поколении с любопытством взирала на посеревшие от времени добротные деревенские дома.

– Зин, а ты смогла бы здесь жить?

– А чего тут мудреного, – пожала Зина большими плечами, – папаша мой из деревни был, я у деда часто бывала, печь топить обучена. У нас правда победнее было, соломой крыто, это здесь привольно, леса полно.

– А вот такие как вы барышни, Лидия Федоровна, тут не выживают, – вставил свое веское слово Плотников.

– Можно подумать, такие как ты, прямо от сохи, – окинула презрительным взглядом Лида Зининого кавалера.

– Вы зря обижаетесь, я только факты излагаю, – миролюбиво парировал Плотников.

– Это не факты, а ваши гипотезы, – для большей колкости тоже перешла на вы Лида.

– Ну, у нас еще будет возможность их проверить, – зловеще произнес Плотников, указывая на покосившийся нужник у межи одного из огородов.

Лида лишь фыркнула. Чего с ним спорить, все равно ничего не докажешь.

На сельской площади возле церкви стояли в ряд три палатки отряда Бараховского. К колокольне тянулись сколоченные леса, по ним сновали люди. Один, маленький и верткий, уже залез почти на самый верх и стоял на бревне у маковки, собираясь привязать веревку к кресту.

– Что он делает?! – в негодовании воскликнул Митя. – Дождь прошел, скользко же!

– Ну, что ты Петю не знаешь, сроки поджимают, – пожал плечами Колмаков, но по его напряженной спине Лида поняла, что и он с волнением наблюдает за акробатическими действиями товарища.

Лиде вспомнились смутные образы из прошлого – вот папа в смешном полосатом костюме приветливо машет ей рукой, по-гусарски лихо подкручивает ус и торопливым шагом выбегает на сияющий огнями манеж. Грохот аплодисментов. Прыжок через голову, второй. Публика ликует, а отец начинает взбираться по веревочной лестнице, все выше, выше и выше, полоски костюма сливаются в единое пятно…

Страшный скрежет вырвал Лиду из воспоминаний.

– Господи, помилуй! – прокричал Макарыч.

Митя с Колмаковым сорвались с места. А маленькая фигурка, только что балансировавшая над бездной, полетела вниз вместе с рассыпающимися карточным домиком лесами. Грохот, столб пыли.

– Убился! Убился!!! – полетели истошные крики.

– Петя!!!

Толпа окружила место падения, кинулась разбирать доски завала. Лиде были видны только мужские спины.

– Он дышит?

– Петр Дмитриевич?!

– Петя?

Общее оцепенение.

– Убился.

– Не уберегли, – послышались причитания Макарыча.

Мужики начали стягивать шапки. Умер? Лида бочком протиснулась вперед и увидела лежащее на земле тело с раскинутыми руками. Небольшого роста щуплый брюнет под сорок, с острым носом и темной чеховской бородкой. Это и есть Бараховский? При жизни Лида его ни разу не видела, правда много слышала от Игоря Эммануиловича, тот его ценил, но называл бедовым. Вот беда и пришла.

– Леса плохо сколотили и мокро, – прохрипел севшим голосом Митя.

Седой полноватый мужчина присел на корточки и попытался прощупать пульс, на лицах собравшихся отразилась надежда, чтобы тут же погаснуть, потому что седой отрицательно покачал головой.

– Вот так приехали, – услышала Лида ворчание Плотникова.

– И куда его? – кто-то подал голос.

– В церковь пока занесите, в притвор, – распорядился Колмаков.

Тело переложили на доски и понесли в открытые двери.

Мужчины спорили у входа в притвор. Седой напирал на Макарыча, чтобы тот немедленно вез Колмакова на станцию, дать телеграмму родным Бараховского. Макарыч упирался в ответ, настаивая, что лошади крепко устали и дорогу развезло, а покойнику теперь все равно, узнает его семья чуть раньше о случившемся или позже.

– Где хоронить, они должны написать, где его хоронить? – настаивал седой.

– Известное дело – где, вона-тама у них погост, – указывал Макарыч на редколесье с крестами домовин.

– Семья должна решить, где хоронить, – повторял седой.

– Так вы его все равно сейчас в такую даль не довезете. Лето на дворе.

– Дмитрий, ну что ты молчишь? – чуть дернул седой Митю за рукав. – Семье же нужно телеграмму дать.

– Которой семье? – без тени иронии проговорил Митя, и все разом замолчали. Повисла неловкая пауза.

– Евдокие Ивановне, конечно же, – почесал пухлую щеку седой. – Нужно немедленно дать телеграмму, – как заговор снова произнес он, словно клочок бумаги разом мог решить все проблемы.

– Телеграмму мы дадим, Виктор Иванович, – встряхнул соломенным чубом Колмаков, – но чуть позже, когда дорога просохнет. Сейчас нужно тело обмыть и приготовить к погребению, как положено. Хоронить будем на станции, оттуда проще потом будет забирать. Родные сами решат, эксгумировать тело или нет, и где хоронить. У него братья на Смоленщине, может, они за все возьмутся. Начальство тоже нужно в известность поставить.

– Это да, это да, – запричитал седой.

– Ну, и Игоря Эммануиловича тоже, пусть там соберут, кто сколько сможет – помочь нужно, затраты большие, – Колмаков по возрасту был младше остальных, но говорил так твердо и уверенно, что все невольно прислушались, не решаясь возразить. – И леса нужно восстановить, а работу завершить в память о Пете. Здесь есть, кто гроб сколотить сможет? – обратился он к Макарычу.

– Так и я могу, чего уж там хитрого.

– А поесть с дороги чего-нибудь нельзя? – робко спросил Плотников. – Очень есть хочется, – сконфуженно вжал он голову в плечи.

– Можно, – задумчиво произнес Колмаков и его серые глаза уперлись в тихо стоявших в сторонке девушек. – Сударыни, надо обед на отряд приготовить, вон в той палатке припасы, и по округе пройтись – бабулек, чтобы все, что нужно, сделали, найти.

– Я, чур, обед, – почти бегом кинулась к палатке Зина.

Лида осталась стоять одна, испуганно хлопая ресницами.

– Пойдете, товарищ Скоркина, по бабушкам? – скривил улыбку Колмаков. – Вы прогуливаться любите.

– Я сам схожу, – вступился за сестру Митя, чувствуя ее растерянность.

– Нет, я смогу, – встрепенулась Лида, – куда идти? Туда? – указала она на разбросанные серые крыши домов.

– Туда-туда, – закивал Макарыч.

Лида на мягких ногах пошла к ближайшей улице. Себя она считала вполне общительной девушкой, не дичилась, слыла активисткой, но здесь, в чуждой ей среде, налетела робость. Куда стучать, и что говорить?

«Лучше бы я готовила», – вздохнула Лида у высокого крыльца первого дома, ступая на скрипучую ступеньку.

Глава III. Вечер

На робкий стук, дверь открыла угрюмого вида старуха в полинялом платке.

– Здравствуйте, – пролепетала Лида, – мне бы…

Договорить она не успела, женщина захлопнула дверь и больше не вышла. Лида потопталась на крыльце и медленно спустилась вниз.

– Хорошие здесь люди, душевные, – проворчала она себе под нос и пошла к следующему дому.

Навстречу с заливистым лаем вылетела бойкая рыжая собака. Лида вскрикнула и отпрянула назад. Между ней и крыльцом возникла непреодолимая преграда. Собака явно забавлялась ее испугом, делала вид, что вот-вот цапнет, наскакивая, но тут же отбегала, чтобы повторить действие снова.

– Что ж делать-то?

В одном из окошек наверху колыхнулась занавеска, но никто так и не вышел. Местные явно не хотели общаться. «Да он специально меня сюда отправил, поиздеваться!» Пятясь, чтобы не подставлять зубастому неприятелю тылы, Лида пошла к следующему дому.

Здесь тоже была собака, но на привязи. Псина рыкнула пару раз, больше для порядка, и улеглась, положив лобастую голову на большие лапы. Лида прошла к крыльцу и начала подниматься. Дверь открыла миловидная молодая женщина с годовалым карапузом на руках, она с интересом принялась разглядывала Лидин бежевый беретик.

– Извините, мне бы какую-нибудь бабушку найти, – осмелев, бойко начала Лида, – у нас тут несчастье случилось и нам надо...

– Степанида, кто там? – долетел грубый мужской голос.

– Из нехристей, что церковь ломать собрались, – крикнула в открытую дверь Степанида.

За ее плечом появился большой бородатый мужик. Он тоже с любопытством посмотрел на гостью.

– Мы, наоборот, сохранить вашу церковь хотим, – выдохнула Лида, – замечательный образец деревянного зодчества. Петр Дмитриевич погиб, обмеры делая, а вы помочь не хотите.

– Попа нашего куда дели? – грозно выдал хозяин.

– Я не знаю, мы только церковь реставрировать хотим, а я вообще только приехала…

– Крайний дом от реки, – указал мужик через огород.

– А что там?

– Читака, тебе ж, чтоб над покойником почитать.

– Мне тело подготовить.

– Все сделает, ежели понравишься.

Лида побрела вдоль огорода в указанном направлении.

У очередного дома она долго собиралась с силами, чтобы ринуться на новый приступ. Усадьба дышала ветхостью и неухоженностью. А живет ли там вообще кто-нибудь, или над приезжей жестоко пошутили? Только узкая стежка среди мятой травы к крыльцу, говорила, что сюда все же еще захаживают люди. «Хотя бы собаки нет, уже хорошо». Лида сосредоточенно рассмотрела все трещинки седого покосившегося порога, затем выдохнула и, взлетев по певучим ступеням, забарабанила раскрытой ладонью в дверь.

Опасения были напрасны. Старушка неожиданно оказалась очень разговорчивой и радушной. Сразу затащила Лиду в дом и, несмотря на вежливые отказы, усадила за стол, выставив перед гостьей чугунок с теплой картошкой и крынку с квасом.

– Разбился, говоришь, сердешный?

– Разбился.

Худая, сгорбленная от непосильной работы хозяйка, раскрыв сундук, тонкими скрюченными пальцами стала извлекать какие-то вещи и складывать их в большую суму.

Комнаты внутри оказались чистенькими, полы застелены полосатыми половичками, древняя печь подмазана и забелена, расшитые полотенца прикрывали уставленный иконами красный угол, между двух окон висело даже большое зеркало в резной деревянной раме.

– Сама-то как здесь оказалась? – через плечо начала выспрашивать хозяйка Лиду.

Гостья сбивчиво принялась объяснять про экспедицию.

– Бесприданница, стало быть? – сделала свой вывод бабка.

– Почему? – растерялась Лида.

– Ну, так на поденщину только от бедности идут. Вон и на юбку ткани-то не хватило, в такой-то срамоте, сердешная, ходишь.

Лида перевела глаза на свою, как ей казалось, вполне приличную юбку, не только прикрывавшую колени, но и длинной доходившую до середины икры.

– На-ка вот. От дочки моей осталась, почти новая, – протянула бабка синюю поневу в мелкие розовые и желтые цветочки.

– Да нет, спасибо, мне не нужно, – поперхнулась Лида.

– Да как же не нужно, там поди ж ты кавалеры есть, а ты без юбки. Бери-бери, тебе в пору будет. Маня уж так ее у меня выпрашивала, а я не отдала, как знала, что кому и покрепче пригодится. Бери.

– Не удобно, это ж вашей дочки, – попыталась найти последний аргумент Лида, чтобы отказаться от щедрого подарка.

– Вот и бери, поминай. Она у меня бойкая, навроде тебя, была, – старушка тяжело вздохнула.

Как тут откажешься, зачем же хозяйку обижать в такой малости. Лида пошла за угол печки переодеваться. От поневы пахло полынью и нафталином. Лида надела ее поверх своей юбки.

– Иди в зерцало поглядись, полюбуйся, – поманила бабка. – Я вот тебе еще бусы отдам, куда они денутся.

– Кто? – Лида подошла к помутневшему от времени зеркалу.

Русые кудри непослушного каре под бежевым беретом, смотрелись несколько нелепо с пестрой поневой до пят.

– Как кто, женихи, – одела ей бабка на шею нитку зеленого бисера. – Красавица, в девках не засидишься. Тебя как звать?

– Лида.

– А меня Дарьей, баб Дашей. Ну, пошли. На-ка вот это понеси, а я Псалтырь возьму, отец Олексий, сердешный, мне оставил, – она перекрестилась.

Они вышли из дома. Лида с непривычки путалась в юбке, все время опасаясь наступить на подол. На дворе начинал сгущаться сумрак, неужели уже так поздно?

– А родители у тебя есть? – продолжала вести разговор баб Даша.

– Тетушка есть, дядя Саша – это муж ее, еще брат двоюродный, его жена Лёля, – начала перечислять свою родню Лида.

– Сиротка, стало быть, – опять вздохнула бабуля. – Оставайся у меня, – неожиданно предложила она.

– Да нет, меня тетя дома ждет и работа.

– Да что это за тетка такая, что приданого не дала и на поденщину отправила.

– У меня хорошая тетя, это вы зря, – улыбнулась Лида. – Это я сама напросилась, а она отговаривала.

– Старших слушать надобно, зря своевольничала, – поджала губы старушка, – а у кумы моей внучок в года входит. На станции живут. Крепкий, работящий, не употребляет, и к учению тянется, ФЗУ заканчивает, да-да. Ой, вы б хорошей парой были. Он такой мордатый, кровь с молоком.

Лида уже почти ненавидела Колмакова и хитрую Зину в придачу. К счастью, впереди показались палатки и темный церковный сруб.

– А новопреставленный ко мне приходил, – неожиданно перевела баб Даша беседу, – да. Его тут невзлюбили, ой, невзлюбили. В Никольском-то новая власть церковь порушила, так-то… Долго мы с ним говорили, долго… Вишь, жалко ему красоту. Говорит, не в то время я родился. А я ему – самое твое, кто ж, коли не ты, сбережет? А, вишь, как вышло, – старушка печально закивала головой.

– Лида, что ж так долго? – навстречу им выскочил Митя. – Мы уж тебя искать собрались.

– Не бранись, я ее задержала, – отмахнулась баб Даша. – Это кто ж таков? – шепнула она Лиде.

– Брат мой.

– А куда новопреставленного дели?

– В церковь отнесли, в притворе лежит.

Бабуля твердым шагом пошла к открытым церковным воротам.

– Лида, ты иди поешь, мы тебе там оставили, – немного виноватым голосом проговорил Митя.

– Меня баб Даша покормила.

Лида заметила, что обрушившиеся леса уже разобрали и разложили по кучкам, чтобы завтра по светлому сколачивать заново. Между бревнами бродил Колмаков, что-то бормоча себе под нос. Время от времени он наклонялся и пядями вымерял бревно.

– Эй, Лидка, чего там застряла, со мной пошли, – прикрикнула на Лиду старушка.

– Меня удочерили, – усмехнулась Лида, показывая брату длинную цветастую юбку. – Иду-иду, – послушно поспешила она за своей предводительницей.

Перед входом в церковь старушка чинно трижды осенила себя распятием, сопровождая земными поклонами.

– Крестись, – цыкнула она на Лиду.

– Я не могу, я комсомолка.

– Ну, тогда я домой пошла, – развернулась баб Даша, отбирая у Лиды суму и укладывая в нее Псалтырь.

Лида торопливо перекрестилась, повторять свои приключения заново ей совсем не хотелось.

Изнутри шел неровный свет свечей. Стало страшно, в этом Лида наконец-то себе призналась.

«Зачем она меня позвала, помогать? Я, наверное, не смогу… или смогу. Лида, ты же не суеверная, что здесь такого, надо себя перебороть».

– Вечер добрый, – между Лидой и баб Дашей вырос Колмаков. – Я к вам на помощь. Поднять покойника, перевернуть там. А девушка пусть идет, – он слегка потянул Лиду за рукав, мол, иди.

«Решил, что я слабачка», – вместо благодарности обиделась Лида.

– Я тоже могу помочь, мне не трудно, – первой шагнула она в свет свечей.

Покойник лежал на широкой лавке у самой стены, руки были вытянуты вдоль туловища.

Колмаков взял свечу, и все трое приблизились.

– Вот, наш Петр Дмитриевич, – севшим голосом поговорил Николай, и Лида заметила, как по небритой щеке покатилась слеза.

– Все сделаем как надо, – погладила его по плечу баб Даша. – Не переживай, посвети вот сюда.

Колмаков поднял и слегка наклонил свечу, расширяя круг света, капля воска упала на шею покойнику и… Бараховский открыл глаза.

Лида завизжала так, как никогда не визжала в своей жизни, казалось, и сама ее душа обратилась в один отчаянный визг. Отлетая, она больно ударилась головой о бревенчатую стену.

– Митрич, живой, живой, чертяка! – давясь слезами, сгреб Николай Бараховского в объятья.

– Не чертыхайся в храме, – одернула Колмакова бабка.

– Спина болит, Коля, не тряси, – слабым голосом проговорил Бараховский.

– Ну, с такой-то спиной теперь до ста лет не прожить, – сделала бабка вывод, – но до девяносто доковыляет. Дел-то много?

– Много, – со стоном проговорил Бараховский, чуть приподнимаясь.

Лида привалилась к стене, отходя от пережитого шока, ноги сделались чугунными и не хотели двигаться, сердце продолжало бешено колотиться. Из противоположного угла на испуганное чадо с печальной улыбкой смотрел вырезанный из дерева Николай Угодник.

– А-а-а!!! Силы небесные! – загремело от дверей.

Это восставшего со смертного одра узрел седовласый Виктор Иванович.