Чудиковатый остров

Глава 1

« – Не знаете ли вы, как мне выйти отсюда?

– Это зависит от того, куда ты хочешь прийти, – ответил Кот.

– Мне все равно, куда бы ни… – начала Алиса.

– Значит, тебе все равно, в какую сторону идти, – перебил ее Кот.

– Куда бы ни выйти, лишь бы куда-нибудь прийти, – договорила Алиса.»

«Алиса в стране чудес» Л. Кэрролл

Король – не пешка.

— А если прыг — всё равно приземлишься. И зачем тогда прыгать? — почесал бровь Шкряк.

— Ну и глупый ты! Ты ведь будешь выше! — рассмеялся Грук.

— А толку, — надулся Шкряк. — Всё равно будешь потом стоять. Лучше уж ползать.

— Ползать... оно как-то надёжнее, — добавил Грук, кивнув. — Стабильнее. Ползёшь — значит, ползёшь. А прыг — прыгнул, а потом бам! И стойка.

— А если можно долго-долго быть выше, когда прыжкаешь? — зачирикал Шкряк, сам не веря в такое.

— А как это? Так?

И тут Грук схватил лохматой лапой маленького чешучайтого Шкряка — и подкинул его высоко-высоко, прямо туда, где чудили крылатые чудики.

— ААААА!!! — задребезжал в воздухе Шкряк. — Вверх не вкусно! Ползти — аппетитнее!

— А поверхай, поверхай! — крикнул снизу Грук, смеясь. — Распробуешь!

Шкряк всё летел и летел вверх — так высоко, что ему стал виден весь остров.

Это был остров чудиков. На нём жили чудаковатые чудики. Каждый был чуден по-своему: кто-то был весь в меху, кто-то — жёлтый как солнышко, а кто-то... жидкий. И все они жили своей чудной жизнью.

Каждое утро (а кто-то просыпался наоборот — ночью), чудик прокручивался три раза на голове или ноге — как кому удобно, — и отправлялся на ближайшую поляну. Там все собирали смехофрукты.

Смехофрукт — это такой фрукт, который может быть круглым, квадратным, а иногда даже треугольным. Он может быть тяжёлым, как мысль, или лёгким, как чих. Всякой формы и цвета. Чудной он, да.

Чудики ели эти смехофрукты. Ели и ели. Иногда — нюхали. Иногда — просто смотрели. А потом... смеялись. Уж очень смешно и весело им становилось. От одного вида смехофрукта у кого-то лопались щёки. У кого-то — пузыри. От смеха.

А потом — искали себе занятие. Кто-то прыгал по деревьям, кто-то разговаривал со своими ушами, а кто-то хохотал так сильно, что надрывал свой смешной пузырь. Тогда ему становилось, как говорили чудики — солёно.

Да, тут не знали, что такое "хорошо" и "плохо". Знали только:

"сладко, вкусно, аппетитно"

и

"солёно, невкусно, навыворот".

Так чудики и жили.

Шкряк начал падать.

Деревья приближались. Цвета становились цветнее. А голос Грука — громче.

Бум! — Шкряк приземлился.

— Ну уж нет, — фыркнул он, потирая голову. — Лучше ползком, чем прыги. Боль болит, когда стойку делаю. Даже если лёжа стою. Не нравится мне так.

— Несмешной ты! На, смешнякайся! — и Грук с размаху впихнул ему в пасть смехофрукт.

Люлю и Рантус на миг повернули головы в сторону Шкряка, а потом снова вернулись к своей партии. Они сидели, стояли и лежали одновременно на огромном розовом валуне. На острове их считали умниками. Во-первых, потому что они носили очки. Во-вторых — потому что они однажды вынули из голов всю мякоть и солому, и засунули туда всяческого рода думы. С тех пор мысли всё время чесались в их головах.

— Так, на чём мы остановились... А! Пешка делает ход! — с важным видом заявил Люлю, подвинув фигуру.

— Ну ты и чудик, — фыркнул Рантус, поправляя очки. — Пешки не делают ходы. Их двигают.

— А если никто не двигает, а она сама пошла?

— Тогда это уже катастрофа. Или чудо. Никакой разницы, впрочем.

Они продолжили играть, посапывая, посвистывая, похрюкивая. Такая симфония звуков объяснялась их умным умом.

Умников уважали по всему острову, даже в его самом конечном конце. К ним приходили с важными вопросами вроде: "С какой стороны грызть смехофрукт?", "Можно ли лежать стоя?" или "Что делать, если смешной пузырь больше не смеётся?".

— Рантус, может похрумкаем смехофруктов? — спросил Люлю. — А то мы с тобой только думы думаем, уже внутри солёно.

— О, друже-друг, смехофрукт бывает сладким, но это не значит, что сладко станет тебе.

— Это потому, что мы много думаем… А если долго думать, можно стать пылью.

— Верно. Но зато какой пылью! Ароматной, шуршащей, блестящей. А если не думать – можно стать плесенью.

— Грязью быть надёжнее. Грязь она… основательная.

— А вот тут я с тобой поспорю. Грязь — она вязкая и прилипчивая. А пыль летает.

— Летать хорошо. До первого чиха или порыва ветра.

— Тогда лучше уж снова думать. Хотя это — хворь.

— Лечится?

— Шахматами.

— Мат, — сказал Люлю, двигая фигуру. — Всё таки ты прав. Если бы она двигалась сама – мата бы не было.

— Вот именно. Фигуры надо двигать умникам. А если они пойдут сами — будет не партия, а танец чудиков. Как у них, посмотри.

Рантус указал своим длинным цветочным когтем на поляну, где чудики катались по земле, хохотали, кто-то прыгал с дерева на дерево, а кто-то — прямо с дерева на чудика. Только один сидел, плотный, как связка ковров, круглый, как катящийся шар, и смотрел куда-то в небо, как на черничный пирог, запах которого пахнет, но укусить который нельзя.

— Рантус! — ахнул Люлю. — Смотри, этот отличается. Он не смеётся!

— Странно… — протянул умник, щурясь. — А ведь смехофрукт жуёт.

— Ой-ой-ой… — Люлю схватился за голову двумя клешнями и стал качать её из стороны в сторону. — Он тоже заболел!

— Угу. Диагноз на лицо. Он начал думать.

— Бедняга… Он ведь даже в шахматы не сможет сыграть!

— Почему же? Шахматы ведь есть, и играть никто не запрещал.

— Нет, Рантус. Во-первых: он не умеет. Во-вторых: мы уже играем. А в-третьих — с кем он играть будет?

— Значит, нужен ещё один, кто тоже начнёт думать. Иначе — лопнет. Жалко будет. Он ведь так в небо смотрит, будто не с земли.

— Да, одному чесать мысли — как смотреть на воду и не пить. Горько это.

— Хорошо, что мы есть друг у друга.

— Верно, друг умник! Дай руку!

— Но у меня клешня!

— Тогда найди руку и дай!

Брюм сидел и жевал смехофрукт. Не веселило.

Тогда он попробовал засунуть его в нос — тот же эффект. Вроде как и сладко, но внутри — горько. Но ещё не солёно.

Впихнуть в ухо тоже не помогло.

«Наверное, просто смехофрукт испорчен», — подумал он и взял другой.

Результат не изменился.

«Если смехофрукт не испорчен, значит, испорчено что-то другое. Наверное… я», — грустно пронеслось в голове.

Откуда ни возьмись выкатился Лорк — старый, старее самой старости, друг Брюма.

История их знакомства ничем не примечательна — как и у всех чудиков. Просто веселились вместе.

Но нашлось у них общее занятие, в чём-то отличное от остальных.

Они бросались мыслями. Это было не совсем думание. Больше напоминало игру в мяч — только с думой.

— Ты всё сидишь, смотришь в небо и держишь эту свою кислятину на лице! — сказал Лорк, зелёный, овальный, пружинистый.

— И кислая она у тебя не как кислота, а... по-солёному кислая!

— Не знаю… — Брюм чихнул, и из ушей его вытекла вода. — Что-то не так со мной. Не смешняво. Не смеякуюсь. Наверное, заболел.

— Тогда нутро набей хихафруктом! У меня как раз один завалялся. Будешь?

Лорк достал из своего пузокармана маленький фиолетовый треугольник — от него несло радостью, как от тысячи смехофруктов сразу.

Хихафрукт — это много-много смехофруктов в одном.

— Нет… Не хочу. Вот съем я его — и что дальше? Ничего же не изменится.

Только даром хахашеньку на меня потратишь. — Брюм выдал это почти шёпотом.

— Ничего не изменится потом, а сейчас всё же станет повеселее! Съешь!

— Лучше поползу. Идти нет настроения. — Брюм лёг на землю и пополз.

Над ним тут же сгустилась тучка. Из неё пошёл дождь. Тихий и мокрый.

— И куда ты, глупый, поползешь? — спросил Лорк.

— Туда, где по-другому. Тут... ничего не меняется.

Рантус поднёс свой цветочный коготь к уху, втянул его и шепнул:

— Люлю, смотри. Он всё-таки заболел. Я слышал!

— А я видел. Потому что ты слышишь, а я вижу. — Люлю поправил очки, снял их, снова надел — для важности.

— Да, мы идеально дополняем друг друга. Как молоко и стакан.

— Или как вода и соль. — глубокомысленно выдал Люлю.

— Плохой пример. — покачал головой Рантус.

— Зато правдивый!

— Это да. А знаешь, что это значит? Пешка, выходит, сама пошла!

— Пешки не должны сами ходить! — всполошился Люлю. —Лучше, чтобы сам пошёл король. Оно так логичнее выходит.

— Значит, началась другая партия?

— Да. Не наша. — Люлю глянул на доску. — Но я бы посмотрел. Хоть что-то интересное.

— А я бы послушал. — растопырил уши Рантус. — Первая стадия! Он хочет, чтобы всё изменилось. А чтобы что-то изменилось… нужно что-то менять.

— Или что-то найти. Думаешь, он будет менять или искать?

— Ой! Самому интересно!

***

«Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!»

«Алиса в стране чудес» Л. Кэрролл

2. Не здесь, не тут, а там

Брюм полз.

Он ползал с поляны на поляну, но всё оставалось по-старому. Ничего не менялось.

В какой-то момент он начал идти — чтобы быть быстрее. Но все поляны походили одна на другую.

Брюм подумал:

«Это всё потому, что я хожу по кругу. Надо ходить по квадрату.»

И он пошёл по квадрату. Но всё равно ничего не изменилось — те же поляны, тот же остров, те же чудики.

Тогда он решил:

«Все ходят — по кругу, по квадрату, по весёлому. А я побегу! По-другому. Как никто!»

И он побежал. Спотыкался, кувыркался, переворачивался в воздухе по несколько раз.

Иногда падал — и становился пятнышком.

Наверное, из-за тучки. Она сначала всё время летала и сопровождала Брюма.

И самое неприятное — тучка была никакая. Ни сладкая, ни солёная, и что хуже всего — не говорливая!

— Может, ты уже начнёшь болтать?! — прорычал Брюм. — А то зачем ты за мной?

— Я над тобой. — лениво сказала тучка. — И о чём болтать, если ты не дождишь, чудик.

— Это я чудик?! — Брюм аж подпрыгнул. — Себя-то видела? Летаешь за мной и капаешь!

— Да, но хотя бы не бегаю. — возразила тучка. — И вообще, если бы ты не хотел — я бы не летала.

— Я тебя не хотел!

— Хотел. Просто не хочешь в этом признаться.

— Ну уж нет. И так горько — ещё и ты тут. Я хочу от тебя избавиться!

— Тогда иди на поляну тучек. Там их много. Я к ним присосусь и не буду над тобой летать. — протекла тучка.

"Вот оно что... Там нет чудиков, только тучки? Звучит по-другому!" — подумал Брюм, и внутри него что-то затеплилось.

— А где твои друзья тучки веселятся? — спросил он.

— Они не веселятся. Только дождят. — объяснила тучка. — Веселятся чудики. А мы мокрее, нам это не надо.

Идёшь по мокрому, капаешь — и придёшь туда, где мокро.

— По-другому? — в глазах Брюма вспыхнул огонёк. Такой горячий, что если бы много таких огоньков собрать — получился бы хихогонь.

— Для меня — по-обычному. — заважничала тучка. — А для чудика, наверное, будет необычно.

Брюм надулся, чихнул, и из его ушей снова полилась вода.

— Вот! — сказала тучка. — Уже мокришь. Ходи, чихай, мокри — и придёшь.

И Брюм пошёл.

Он чихал. Он мокрил. И наконец... пришёл.

Полянка была совсем не похожа на остальные. Там было пасмурно и тихо. Совершенно не весело.

Маленькие тучки, как ватные комки, медленно плавали в воздухе. Они сразу заметили Брюма — и зашептали недовольно дождя:

— И зачем нам тут этот чудик?.. — обратились они к тучке, которая была над Брюмом. — Без него столько дел важных!

— Он меня просто привёл. – оправдалась та. — Сейчас он уйдёт отсюда назад, хрумкать свои смехофрукты и ерунду делать!

— А вот и нет. — не согласился Брюм. — Я шёл сюда, чтобы не идти назад.

— И зачем ты нам такой сдался, чудик?! — разбушевались тучки, сгущаясь над Брюмом. — Уходи! Или мы будем мокрить так, что ты промокнешь и растечёшься!

И они стали дождить. Сильно. Не капать — а хлестать. Казалось, что вот-вот затопят весь остров.

Но Брюм только вытирал мокрую воду с морды, отряхивался и повторял:

— Я и сам мокрю! Если не перестанете — сожму вас в одну большую тучку, сяду и раздавлю! — Лучше уж научите меня не чудить... Научите, как оно?.. Тучиться!

Тучки устали. Брюм был упрям. Мокрый до жидкости, но не сдавался.

Тогда они перестали лить и стали жить свою обычную, тучную жизнь.

А Брюм стал пытаться жить, как они.

Он учился.

Иногда — капал. Иногда — шептал. Иногда просто тихо тек.

Скоро он подружился с тучками. Те даже разрешали ему на себе кататься.

Брюм стал смеяться по-новому. Не как от смехофрукта — а по-мокрому.

Как дождь, который не стучит — а мурчит.

«Так, наверное, веселятся тучки,» — думал Брюм.

«Мокрят.»

Так и шли дни. Текли, как любят тучки.

Брюм стал не только чудиком, но и немного тучкой. И ему это нравилось.

Однажды на поляну пришёл Лорк. Принёс смехофрукты.

Он скрутился, как макаронина и выжал из себя воду.

— Мокро здесь. — буркнул он. — Вернись лучше к чудикам. Чуди там. А тут не тучься.

— Не хочу, зелёный. — ответил Брюм и откусил смехофрукт.

Он засветился изнутри светлым светом и рассмеялся. — Мне тут по-другому. Не хочу я назад.

— Ты неправильно соломой бросаешься, Брюм. — прищурился Лорк. — Теперь здесь для тебя — обычное. А там, откуда ты ушёл — по-другому.

Брюм задумался.

Он ведь действительно научился мокрить. Чесать мысли, как тучки.

Он стал тучкой. И в какой-то момент... перестал замечать перемену.

Она просто — утекла.

— Нет, Лорк. — серьёзно сказал Брюм, перестав смеяться. — По-другому перестаёт быть, когда надоест. А пока не надоест — оно по-другому.

— Ты становишься... колючим. — обеспокоился Лорк. — Ты думы думаешь. Слишком много! А ну прекращай! Похрумкай лучше, пока я совсем не промок.

Они сидели и жевали смехофрукты.

Тучки не мешали — с пониманием тихо капали вокруг.

Брюм и Лорк смеялись. Иногда кидались думами. Чудно проводили время.

А когда Лорк укатился обратно — Брюму стало чуть-чуть солёно.

Но тучки не дали ему солонить.

Они дождили. А он — мокрил.

И было в этом что-то правильное. Как будто всё пока на своём месте.

В один день Брюм проснулся и увидел: тучки иссохли. Больше не лили воду.

Ему стало солёно. По-мокрому солёно.

Он подошёл к той самой тучке, которая когда-то привела его на мокрую поляну.

— Мой дождливый друг… что происходит? — тревожно спросил Брюм.

— Всё просто. — кашлянула тучка, и редкие капли воды с тяжестью железа упали на землю. — Мы заканчиваемся.

— Заканчиваетесь? — переспросил чудик. — А как это?..

— Как начинаться, только наоборот. — ответила тучка. — Ты вот начался как тучка, значит, где-то закончился как кто-то другой.

— Так начнитесь заново!

— Мы так не умеем. — пожала плечами, или чем она там могла, тучка. — Нам остаётся — только закончиться.

И Брюм закапал.

Не смешно, не мокро — а по-солёному.

Он катался по поляне, поливал иссохших тучек.

«А вдруг, если я дождю на них — они снова станут пушистыми и мокрыми?»

Он пробовал.

Но — ничего.

Только становилось солёнее. До невыносимости.

Он сидел и растекался, глядя, как его друзья исчезают, каплю за каплей.

На дереве сидели Люлю и Рантус. Обычно они туда не лазали — но быть там, где мокро, им уже не хотелось.

Шахматные фигуры крутились в лапах и клешнях.

— Как думу ловишь, он что-то ловит сейчас? — спросил Люлю.

— Ловлю. — кивнул Рантус. — Он чешется о том, что “по-другому” — не всегда сладко.

— Он должен не просто чесаться. Он должен это съесть. Как смехофрукт.

— Съест. Будет солёно — сказал Люлю. По его клешне сошла горечь.

— Назад уже нельзя. Он ведь не просто ушёл. Он добежал.

— Тем более.

Брюм оставался на поляне. Поливал тучки.

Те, обмякшие, изредка поднимались, чуть дождили, снова высыхали.

Они просили его уйти — иначе он сам высохнет.

Но он не уходил.

Однажды, в жёлтый солнечный день, пришёл Лорк.

Он увидел Брюма — сидящего в одиночестве, глядящего в небо.

Брюм не смеялся. Не дождил.

— А где твои тучные друзья? — спросил Лорк.

— Высохли. — безучастно сказал Брюм. — Но я им не верю.

— Ну, если их нет здесь — значит, они где-то не здесь.

— Нет. Не здесь. Не там. Где-то... не тут.

— И где это “не тут”?

Брюм мечтательно посмотрел в небо.

— Я чешусь и хочу сказать... — он прищурился. — Что они дождят — где-то наверху. Если по сторонам не дождят, значит — дождят там.

***

«Самое красивое всегда недоступно»

«Алиса в стране чудес» Л. Кэрролл

3. Отражение

Брюм и Лорк сидели посреди поляны.

Чудиков вокруг не было. Это была не мокрая поляна и не смешная — какая-то другая.

Деревья росли, плоды свисали, но всё казалось… выцветшим.

Сквозь листву едва пробивался солнечный жёлтый свет, и оттого всё вокруг было в полутьме.

Не чёрной, нет. Но такой, в которой красное почти не отличалось от зелёного.

— Слишком тут немного всего, Брюм. — сказал Лорк, жуя смехофрукт. Иногда он хохотал, но как-то лениво, с усталостью. — Совсем несладко. Лучше бы мы сидели там, где много всего. Много всегда вкуснее, чем мало.

— Зато тут — по-другому. Ни чудно, ни мокро. Просто пусто.

А пусто — значит, может стать сладко. Даже если сладости нет.

— Ску-у-чно!

— Катись тогда. Зачем сидишь?

— Потому что ты тут сидишь, глупый! — обиженно крякнул Лорк. — Что же я за друг, если ты сидишь, а я чудю? И вообще — зачем ты тут сидишь?

— Хочу, чтобы стало по-другому. — ответил Брюм и схватился за голову.

Там внутри что-то кольнуло. Наверное, дума. Она росла. Пухла. Давила изнутри плюшевую ворсистую голову.

— А если просто сидеть, оно станет по-другому? — спросил Лорк.

— Должно. Я поймал думу: всё всегда меняется, даже если ты не идёшь.

— А вот и нет! Там, откуда ты уполз — всё как было.

— Нет. Просто никто ничего не видит, не слышит и не нюхает. Там тоже стало другим. Только не поняли.

— Так пошли туда! Если там стало по-другому — давай проверим!

— Там стало по-другому, но мне — нет. А зачем возвращаться туда, откуда ты уже ушёл?

— Вообще-то ты уполз.

— Главное — я делал двиги. А чудить мне там больше нечего.

Лорк вытянулся — стал вдвое длиннее себя, потом хлопнул и растёкся по земле.

— И зачем ты стоишь лёжа? Мы же сидели.

— Устал сидеть. Лучше постою. Потом полежу. Это ведь тоже по-другому, видишь?

Я захотел — и сделал.

— Мало захотеть. Чтобы стало по-другому — другое должно само тебя найти. И случиться.

Брюм всё ещё сидел на поляне, глядя сквозь деревья в высокую высь.

Он часто думал о тучках. Думал, как они дождят где-то там, без него.

Иногда становилось солёно от мысли, что они дождят без него.

Иногда — сладко: ведь они дождят там, где больше никогда-никогда не высохнут.

Лорк время от времени навещал друга, приносил смехофрукты и болтал обо всём на свете.

Самая вкусная новость была о чудике, которого швырнули так высоко, что он до сих пор не приземлился.

Некоторые спорят:

— Приземлится ли? Или пробьёт верх и выскочит через низ?

А Брюм всё сидел.

Иногда стоял. Иногда ходил взад-вперёд. Но ничего не случалось.

От этого становилось солёно.

Но в один день...

— Ай-ай!

Рантус свалился с ветки. Шахматная доска вылетела у него из лап, фигуры разлетелись по зелёной зелени.

Вслед за ним на голову упала сначала ветка, а потом и Люлю.

При падении его клешня так сильно стукнула коробку с думой Рантуса, что ухо того выстрелило, отскочило в дерево и больно ударило Люлю по голове.

— Вот ты чудик! — возмутился Рантус, вставляя ухо обратно. — Это всё потому, что мы долго сидели.

— Ох… — Люлю потирал голову клешнёй, глядя на рассыпавшиеся фигуры. — Мы могли и стоять, и лежать — всё равно бы упали.

— Верно. Наверное, надо было просто поменять ветку.

— Да, всё дело в этом. Или вообще — не лезть. Тут ведь не мокро.

— Но тут пусто.

— Я бы возразил. Это смотря куда смотреть.

— Не чуди. Лучше собери фигуры. Как мы ими будем играть, если они не на доске?

— А почему я один? Ты ведь тоже тут! — фыркнул Люлю.

— Ты забыл? Я слушаю, ты смотришь. Как мне на слух фигуры поднимать?

— А ты забыл, что у меня клешни, а не руки! Один-один.

— А я говорил — найди руку. Так что поднимай.

— Ладно, ладно, рожа ты деревянная. — надувшись, хрюкнул Люлю и принялся собирать.

Брюм наблюдал за ними.

Умники щебетали, ворчали, Рантус пару раз даже хлопнул Люлю по пузу.

— Эй, умники! — позвал их Брюм. — Вы же умные! Почему я сижу и жду, пока станет по-другому, а по-другому не становится?

Умники переглянулись. Потом легли на траву и продолжили партию.

— Слышал? — сказал Люлю. — Он к нам обращается. Говорит, мы умники.

— А разве не так? Мы же умные.

— Это да. Но вот его проблема — не понимает, почему не становится по-другому.

— Может, уже стало? А он не понял?

— Нет. Он просто не смотрит.

— Слушает?

— И не слушает. Он ходит туда-сюда и ничего не замечает. А надо — походить туда. А потом обратно. Тогда можно что-то найти.

— Ты про воду в дереве? — уточнил Рантус. — Странно, что он раньше не увидел. Может, скажем ему?

— Зачем? Он ведь услышал. Теперь пусть смотрит.

Брюм прислушался.

И начал ходить туда — и обратно.

Вскоре он увидел. Зеркало.

Оно стояло как будто всегда было здесь.

Зеркало показывало что-то другое — не его отражение.

Такую же, на первый взгляд, поляну… Только там было больше светлого света.

А травинки в отражении были почти такими же, но как будто правильнее, острее, свежей.

— Вот, он молодец! — радостно сказал Люлю.

— Нет, он будет молодцом, если продолжит смотреть и слушать. А пока он просто чудик.

— Эй… — вдруг заметил Люлю. — Тут же черно! И как мы будем играть в шахматы, если не видно, у кого какие фигуры?

— Хм… — призадумался Рантус. — А так, кто какими хочет, тот такими и играет!

— Но ведь это не по правилам. — с непониманием посмотрел на своего друга Люлю.

— Да, но правила сейчас не играют, а мы играем, поэтому – ходи.

Брюм сидел днями напролёт перед зеркалом, внимая советам умников он всё больше смотрел и слушал, даже старался пореже моргать, чтобы смотреть как можно дольше. Брюм дорожил своей находкой, потому, когда к нему заглядывал его друг Лорк он возвращался сидеть на прежнее место. Ему почему-то не хотелось рассказывать о своей находке, но иногда он провоцировал разговоры:

— Лорк, а, Лорк? — спросил однажды Брюм у своего друга. — Чтобы ты делал, если однажды нашёл воду в дереве?

— Ну ты и чудик, фантазёр! — рассмеялся Лорк. — Такого ведь не бывает! Вода она в воде, а не в дереве. Ну или в тучке, на крайний случай. Ой…

Лорку вдруг сделалось горько от того, что он сделал неуместное напоминание Брюму, но тот будто и не заметил.

— И всё же, почеши. — продолжил Брюм — Если ты такую бы нашёл, только показывает она не тебя, а что-то другое?

— Хм. Я бы в неё смотрел, наверное. Попробовал бы покидать туда смехофрукты, посмотрел, тонут ли они.

— А если вода – твёрдая?

— Тогда, наверное, не кидал бы. Иначе твёрдая вода может стать много твёрдой водой. — зачесался Лорк.

— И всё же, вот ты нашёл воду в дереве. Что ты будешь делать?

— Да откуда я знаю! — Лорк покраснел, вскипел и засвистел. — У тебя изо рта всякие глупые глупости выходят в последнее время.

— Так и знал — Брюм расстроился — Ты меня не поймёшь.

Днями напролёт Брюм смотрел и слушал. Как и по его сторону зеркало меняло день и ночь. Иногда ползали жуки. Иногда, если прислушаться, где-то вдалеке был слышен смех и хруст. Брюм неожиданно для себя самого понимал, что слышит он это именно по ту сторону зеркала.

«И где это по-другому, почему я в этой воде себя не могу смотреть?» — часто думал он.

— Эй!

Из зеркала кто-то постучал. Брюм проснулся, потянулся и подошёл к зеркалу. На той стороне стояла чудиха. «Сладкая, как тучка и как чудик одновременно» подумал Брюм. Розовая, сложенная из двух треугольников, с глазами пуговками и антенной на голове, и огненным огнём вокруг контуров треугольников.

Чудиха подняла руку и Брюм поднял руку вслед за ней. Затем Брюм поднял другую руку — чудиха подняла руку за ним. Брюм поднял ногу, но она не подняла.

— Эй, а почему? — непонимающе уставился он. — Я ведь поднял! Это не как отражение!

Чудиха рассмеялась.

— Ну и чудной ты. Как же я её подниму, если у меня её нет?

— Хм… — Брюм сел перед зеркалом внимательно рассматривая незнакомку. — Ты ведь… Чудик!

— Эй, сам ты чудик! — обиделась она.

— Да я не в том смысле. — виновато сказал Брюм. — В смысле ты… Чудик-чудик?

— Да. А ты?

— И я, но уже не знаю. — Брюм прикоснулся рукой к зеркалу, но не ощутил ничего, кроме твёрдой гладкой поверхности. — Как тебя зовут?

— Тикша. — она села вслед за ним. — А тебя?

— Брюм.

— Ну, раз уж мы здесь, нам остаётся только чудить вместе. У тебя есть смехофрукты?

— Оставались. — Брюм отошёл к корзинке, которую ему постоянно пополнял Лорк и принёс плод. — Будешь?

Тикша откусила смехофрукт по свою сторону и рассмеялась.

— Как же ты мне его передашь, если вода твёрдая? Не переживай, у меня тоже есть.

— А если… А если сильно-сильно кинуть, он будет у тебя? — почесался Брюм.

— Нет. — печально ответила она. — Вода просто сгорит и всё, и мы друг друга больше не сможем смотреть.

— Сгорит? — Брюм чихнул, слегка замокрил.

— Да, как огоньки. Они горели, горели и сгорели. Сказали, что закончились.

Внутри у Брюма что-то щелкнуло. Он отлично понимал Тикшу, потому что пережил то же самое.

— Как мои тучки. Они иссохли и потом закончились.

_________________________________________________

— Люлю, а ну-ка посмотри! — Рантус указал на зеркало.

— Вот-вот! Он смотрел, слушал и что-то случилось, теперь он – молодец?

— Пожалуй, да. В этой воде в дереве он всё-таки увидел своё отражение.

— Хм. — Люлю щёлкнул клешнями и взял фигуру коня. — Как-то это отражение не очень на него похоже.

— Это с виду. Если только смотреть – то не похоже. А если слушать и смотреть, то

отражение почти не отличается

Люлю сходил конём, как ладьёй.

— Эй, так ведь нельзя! — возмутился Рантус.

— Нет? Правила ведь не играют, а мы играем!

— Правила – нет. А фигуры играют. Конь никогда не будет ходить как ладья. И пешка никогда не будет ходить назад.

— А он – пешка? — спросил Люлю.

— Пока неясно. Пускай походит, а там будет ясно.

— Фигура, которая ходит сама. Как же это вкусно и солёно одновременно! Новый вкус.

_________________________________________________

— Они, понимаешь… — продолжала Тикша. — Они научили меня гореть, отчего горели всё ярче и ярче, а потом схлопнулись и закончились.

— Сразу? — смотрел на неё Брюм.

— Нет, они начали тлеть, пепелиться. Я их поджигала, отчего они горели, но слабо. Я даже перестала смотреть. Не хотела видеть, как они заканчиваются.

— А я смотрел, только всё равно не увидел. Стоило моргнуть – и тучки закончились.

— Тебе… Солёно? — с волнением спросила Тикша.

— Нет. Иногда я мокрю в память о них и становится слаще, но всё равно не сладко.

— И я горю в память о них. Чешусь, что они где-то горят. Где-то не здесь.

— Здесь? Здесь я.

— А вот и нет, это я здесь.

— Не может быть такого, ты ведь там.

— Для меня там – это ты.

— Слушай… — в голове у Брюма зачесалась интересная мысль. — А давай поймём, здесь ты или не здесь?

— Ого, а как? — с интересом она подошла ближе к зеркалу.

— А вот сейчас внимательно смотри вверх!

Брюм взял надгрызанный смехофрукт и швырнул его высоко-высоко в высь.

— Видишь что-то? — с азартом спросил он.

— Нет, ни-че-го. — разочарованная она села назад.

— Это даёт нам понимание. Что я здесь, а ты не здесь.

— То есть что я тут, а ты там. — печально поправила она. — Даже нет. Ты в моём там, а я в твоём.

— А хотелось бы, чтобы мы оба были в «здесь». В общем.

__________________________________

Надгрызанный смехофрукт со свистом полетел вниз, задел ветку, и та упала прямо на доску к умникам, разбросав фигуры. Умники подскочили в воздух от неожиданности.

— Вот опять! — возмутился Люлю. — И собирать их – мне!

— Зато теперь появилось немного светлоты. Теперь видно, у кого какие фигуры.

— Но ведь мы не доиграли ту игру!

— Начнём новую, ничего солёного тут нет.

— Это всё потому, что этот чудик швыряет куда не попадя! — выругался Люлю

— Да ладно тебе, если бы он не швырнул – он бы не узнал. А так пускай знает.

***

« — Звёзды — это миллиарды маяков, стоящих на другом конце неба... Они хотят поговорить с другими маяками. Но не могут, потому что слишком далеко друг от друга и не слышат, что говорят другие. Они могут лишь... светить своими огнями вдаль. Вот и всё, что они делают. Светят другим маякам и мне.

— Почему тебе?

— Потому что когда-нибудь я подружусь с одним из них.»

«To the moon»

4. Маяк

Овальный зелёный Лорк сидел на плечах у Брюма и срывал смехофрукты, складывая в корзину.

Лорк был счастлив и без смехофруктов — ведь впервые за долгое время Брюм покинул свою одинокую, пустую поляну и пошёл с ним собирать плоды. Радость этого события была сравнима разве что с поеданием хихафрукта, только без хихишки.

— И всё же, Брюм, — обратился к другу Лорк, срывая очередной плод и складывая его в корзинку. — Я давно тебя таким не смотрел. Ты какой-то другой стал.

— Это потому, что стало наконец-то по-другому! — улыбнулся Брюм и встал на носочки, чтобы второму было проще дотянуться.

— А что стало по-другому? Ты ведь там так и сидишь и ждёшь. Расскажи! — Лорк слегка хлопнул своей рукой по макушке друга.

Брюм замешкался, на мгновение затучился, потом чихнул и разлился водой.

— Помнишь, я спрашивал про воду в зеркале? — решился рассказать он.

— Да, это же глупейшая из глупостей! — захохотал Лорк, встав ногами на плечи и укусив висящий на дереве смехофрукт.

— А вот и нет! — закипел Брюм. — Вовсе никакая и не глупышка! А настоящая вода в дереве! Только я тебе её всё равно не покажу.

— Вот такой ты мне, значит, друг?.. — захмурел зелёный и проглотил кусочек. Томно проглотил. Сурово. — А я бы тебе показал. И вообще: если захочу — сам найду. Не люблю тайные секреты.

— Да неужели?.. — Брюм рассмеялся, пребывая в сласти от того, что его тайна, даже если кто-то захочет её узнать, так и останется неузнаваемой. — Ну попробуй, только ты её всё равно не найдёшь.

— И почему же?

— Потому что ты не смотришь, не слушаешь и не ищешь. Но это полбеды.

— Хм… — Лорк серьёзно почесал думу. — И какая же вторая половина?

— Вторая заключается в том, что тебе не надо смотреть на то, что на тебя не смотрит, а смотрит на меня. Лучше посмотри в дерево. Результат будет такой же.

Лорк, казалось, обиделся на мгновение, но затем разжался.

— А знаешь… Мне это невкусно и несолёно, — сказал он. — Главное, что сейчас ты со мной, тут, собираешь смехофрукты. Хочешь смотреть в свою воду — смотри. Я как-нибудь переживу. Если тебе это идёт на пользу — я только рад.

Брюм подкинул друга в воздух и поймал его.

— Вот и славно! — расхохотался он.

Брюм и Тикша проводили много времени вместе, сидя перед зеркалом.

Рассказывали друг другу всё — и даже больше, чем всё. Всёшное всё.

Рассказывали и о чудачествах, минувших и предстоявших.

Рассказывали, когда им было сладко, и когда — солёно. Часто поедали смехофрукты, глядя друг другу в глаза и представляя, что никакой гладкой, твёрдой поверхности перед ними нет.

Тикша часто загоралась перед ним, а Брюм — мокрил.

Они находили в этом что-то очень личное. То, что остальным чудикам было не понять.

— Слушай… — вдруг пришла дума Брюму. — Я, кажись, дочесался, как нам устроить «здесь»!

— Ого, и как же? — вопросила Тикша.

— Надо, чтобы ты загорелась вблизи солёной воды, тогда я смогу тебя увидеть и понять, где твоё «здесь» и моё «там». — осенило чудика.

— А зачем тебе это? — удивилась она. — Мы ведь тут, а это — тоже что-то да значит. А гореть я буду не тут, а там.

— Потому что я очень хочу попружинькать тебя, понюхать и потрогать рукой, — ответил Брюм. — А через эту твёрдую воду… не получается.

Тикша раскраснелась и прикрыла своё мягкое лицо лапкой.

— Ну и чудной ты! — сказала она. — А вообще… хорошая дума! Я пойду гореть прямо сейчас!

— Тогда я пойду смотреть!

Они встали и разбежались — каждый побежал в сторону океана.

Пешка Рантуса съела слона Люлю.

— Рантус… — задумчиво задумался Люлю. — Знаешь, что мне кажется?

— И что же? — стукнул второй когтем по линзе.

— Мне начинает казаться, что фигуры всё же ходят сами, а не мы их двигаем. — ответил Люлю и подвинул ферзя. — Фигуры по-умному и осознанно растягивают эту самую игру. Сколько мы в неё уже играем?

— С того самого момента, как больше не темно. И почему ты так думаешь, ведь это мы их двигаем?

— Потому что если бы я их двигал — я бы поставил тебе мат три хода назад. А сейчас фигуры просто размениваются. Но не идут к королю.

— Действительно, — подметил Рантус. — Я бы мог поставить тебе мат два хода назад, но так и не поставил!

— Получается, фигуры двигаются сами?

— Но ведь мы их двигаем… — в непонимании Рантус осмотрел доску. — Не может такого быть.

— Значит, всё-таки кто-то двигает нас, чтобы мы двигали их, — догнал мыслю Люлю.

— Вот и она. Ка-та-стро-фа.

— Или — чудо.

— Без разницы.

Брюм бегал вокруг острова. Иногда ходил, а иногда ползал. Но так или иначе — постоянно делал двиги, вглядываясь в далёкую даль солёной воды, окружающей остров.

Ему становилось до одури солёно, когда он не видел посреди глади заветного огонька,

но становилось невообразимо сладко, когда он делал двиги дальше — в надежде его заметить.

И спустя какое-то время, посреди чёрной черноты и ночной ночи — он его увидел.

Там, вдалеке, за тысячу островов, горела Тикша.

Брюм улыбался, как будто бы в первый раз вкусил смехофрукт.

От сладости он начал дождить — в надежде, что та тоже его увидит.

И задождил он по-особенному:

так, что над ним прогромыхали редкие, но яркие молнии, которые отражались от солёной воды вспышкой.

На радостях Брюм побежал обратно к зеркалу —

а по ту сторону стояла запыхавшаяся Тикша.

— Я видела, видела! — восторженно затрепетала она и положила руку на зеркало.

— И я видел! — Брюм прислонился к поверхности.

В этот раз ему показалось, что вода вовсе и не твёрдая, и он ощущает тёплую и чудиковато-чудесную руку Тикши в своей.

— Знаешь, что это значит? — заулыбалась она. Улыбка поднялась выше головы.

— Что?

— Значит, что мы оба здесь. Просто между нами — «там».

— Слушай… — серьёзно начал Брюм, сел перед зеркалом и прикоснулся лапой к стеклу. — Я хотел спросить, но как-то не догонял думу до этого

— Что ты хотел спросить, мой чудный? — Тикша села перед ним и прикоснулась лапой в ответ. И снова – всё это было так, будто никакой твёрдой воды перед ними не было. Они чувствовали лапы друг друга, но сделать более ничего было нельзя. Нельзя было затащить её к нему или его к нему.

— А почему ты… Здесь?

— А где мне быть, если не здесь? — удивлённо прочирикала она.

— Нет, не то чтобы «здесь», а здесь, у твёрдой воды. Ты ведь не просто горишь и страшнякаешься сгореть, ты ведь хочешь, чтобы было по-другому?

Тикша на мгновение поймала думу, которая прорывалась через солому и мякоть. Те ей мешали, потому она достала их и швырнула в траву, куда радостно кинулись жучки. Они любили солому и мякоть.

— Ты… Правильно прав. — слегка потух её огонь. Брюм понял, от этой мысли ей стало не солёно, но солоновато. — По-другому. Вокруг одно чудачество, а хочется чудачества своего, не такого, как у чудиков. Иногда я даже проговариваю вслух: «а вдруг я не чудик-чудик, а просто чудик?»

— Это моя дума. — серьёзно сказал Брюм. — И ты её отражаешь. Причём уже не первая дума.

— Как и ты. — Тикша приподнялась и подошла вплотную к зеркалу.

Брюм прислонил морду, словно пытаясь понюхать её, но не чувствовал никакого запаха, кроме осевшего на шерсти смехофрукта. Тогда он представил её запах. Если хихафрукт — это много-много смехофруктов, собранных в одно, то она — бесчисленное количество хихафруктов, сжатых в одну маленькую точку. И то, та точка не может передать её аромат. Ведь она — всё, просто сейчас не здесь, а там, за твёрдой водой. Стоит разорвать эту воду, растоптать, замокрить или сжечь — и пространство вокруг будет пахнуть ею, и запах этот перебьёт абсолютно всё. Всё чудачество, всех чудиков, все смехофрукты и даже умников, которые валялись и двигали фигуры в десятке шагах позади, от которых так и несло умом за другой конец острова.

— Я сделаю двиг такой, который никто не делал! — мечтательно заявил Брюм. И настолько близко, насколько это было возможно, попытался соединиться глазами с Тикшей. — Я переплыву солёную воду!

— Брюм… — Тикша, огненная и пламенная, вдруг… замокрила. — Это ведь несладко. Невозможно! Там очень и очень много соли!

— А это неважно! — Брюм загорелся. Его нос стал дышать розовым, как Тикша огнём. — Я сделаю это — и для нас станет всё сладко по-другому! Вот, не веришь?

Он надкусил несколько раз смехофрукт, расхохотался, а затем подкинул его в лапе.

— Так вот! — продолжил он. — Я не съем больше ни одного смехофрукта, пока не словлю думу, как победить солёную воду!

— Это… чудно, — вытерла с мордочки воду Тикша. — По-сладкому чудно.

— А то-то! Не солонись. Жди меня у твёрдой воды. Я скоро сделаю двиг через «там», и настанет «здесь»!

И Брюм пошёл к солёной воде. Именно в то место, где видел, как вдалеке горела и пылала Тикша.

Сначала вошёл сам — стало до солёности солёно. Тогда стал кидать предметы.

Утюг — утонул.

Смехофрукт — то всплывал, то тонул, то плыл самостоятельно в неизвестном направлении.

Один раз хотел кинуть корзинку, но тогда почесал мысль: Лорк расстроится — ведь складывать смехофрукты будет больше некуда.

Кидал камни, швырял песок — но всё поедала солёная вода.

Брюм больше не появлялся на поляне. Не спал и не чудил — всё швырял всяческое в солёную воду, в надежде, что что-то будет держаться на поверхности.

Как-то Лорк прибежал на поляну и увидел, что друга здесь нет.

Тогда он покатился — и стал кататься по всему острову с точной точностью, что должен найти Брюма.

И он нашёл его — в тот самый момент, когда тот закинул плоского сиреневого чудика в солёную воду.

— Эй-эй-эй! — надулся и увеличился в размерах Лорк. — Ты это что такое чудишь, чудила?!

Брюм не ответил. Просто смотрел, как брошенный им чудик барахтается и с трудом выплывает на берег.

«Это „по-другому“ его как-то сделало другим. Даже не по-солёному, а как-то... ну совсем по-другому в самом солёном смысле!» — злобно почесался Лорк и подобрал палку, лежащую на песке.

— Эй, чудик чудовищный! Рожа кисло-солёная! — Лорк приближался к Брюму, сжав в руке палку.

Но Брюм не реагировал. Он просто смотрел, как чудик карабкается по воде, хлюпая и вопя.

— Я тебе говорю! А ну, на!

Лорк замахнулся и огрел друга палкой — так, что тот упал прямо мордой в солёную воду.

Зелёный замахнулся ещё раз, но ждал, когда Брюм встанет. Только тот не вставал — всё пускал носом пузыри.

Тогда Лорк взял его за шкирку, вытащил, толкнул в землю и замахнулся как можно сильнее, готовясь огреть палкой Брюма по самые чуди.

И в этот момент он увидел выражение его морды. По-другому солёное. Уставшее. И невесёлое настолько, насколько оно может быть невесёлым.

— Да какой ты есть!.. — гневно закричал Лорк и со всей яростью швырнул палку в воду. — А-а-а-а-а!

Вдруг Брюм оживился.

Чудик, которого он швырнул, выплыл, закашлял солёной водой, растёкся и стал кидать в сторону Брюма всяческого рода ругательства.

Мол, чтобы тот никогда не видел сладости, не нюхал вкусности, не трогал ароматности.

Брюму было всё равно. Он смотрел, как палка держится на поверхности солёной воды.

И глаза его загорелись розовым огнём.

А сам он стал по-светлому мокрить.

Лорк пыхтел, не понимая, что происходит с его другом.

— Ты... ты... ты-ты-ты-ты-ты-ты... — затараторил он. — Совсем сдурел? Ты что такое чудишь?!

Брюм не отвечал. Он просто пошёл в сторону, взял лежащую подле дерева палку — и кинул её в воду.

Та продолжала держаться на поверхности.

И он загорел, продолжая мокреть.

Запылал так, как ничто и никогда прежде не пылало.

Озарился так, что чудики с других островов подняли головы и увидели его.

И стали смотреть — так, что глаза их тоже начали загораться.

«Там ведь что-то горит, как и здесь… Значит, здесь — не только у нас», — думали чудики.

Умники лежали у доски и смотрели вдаль, туда, где на другом острове пылал Брюм.

— Смотришь, как оно получается? — спросил Люлю. — Теперь «там» для него стало «здесь». Очередное открытие.

— И чем больше он открывает, тем умнее становится, — ответил Рантус, подвинув фигуру. — Глядишь, и солому из головы достанет. Набьёт думами.

— Нет-нет-нет! — замахал клешнями Люлю. — Ему нельзя! Если он набьётся думами — откроет слишком много и лопнет. А в шахматы так и не сыграет!

— Он и так не сыграет. Всё должно следовать чёткому распорядку, мой умный друг, — заметил Рантус.

— И кто он в этом распорядке, где его место?

— Не мы. И не там, где мы.

— Это точно… Но почему мы вдруг оказались «там»? — нахмурился Люлю. — Разве мы не «здесь»?

— Хм… а ведь правда, — почесался Рантус. — Значит, нас кто-то двинул.

— Мне это кажется совершенно недопустимым! Кто-то двигает умников! Я не пойду по солёной воде, не поползу и не полечу! Эй! — закричал Люлю. — А ну-ка, двигай нас взад!

— Ловлю мыслю: нас подвинули неслучайно, — задумчиво произнёс Рантус, подойдя к берегу. Он смотрел на огромный розовый огонь вдалеке. — Кто-то не хочет, чтобы мы думали думы там, рядом с Брюмом. Потому и подвинул.

— А не хочет ли этот «кто-то» разбежаться хорошенько и врезаться башкой в дерево? Он меня не спрашивал!

— Нет, ты сейчас сглупил глупость. Разве ты спрашиваешь у шахмат, когда двигаешь их? — многозначительно сказал Рантус. — Мы ведь только что сами открыли открытие.

— Мы — фигуры? И нас кто-то двигает? Кто-то более умный, чем мы?

— Возможно, вовсе и не умный. Просто… делает нами двиги. А если делает — значит, зачем-то ему это надо.

— Пф! Я с этим не согласен! — фыркнул Люлю, взял пешку с доски и принялся её рассматривать. — Мы хотели смотреть и слушать, а нас подвинули туда, где не видно и не слышно. Это… неправильно.

Фииииииииииииить!

Что-то засвистело в небе.

Умники едва успели поднять головы, как Шкряк плюхнулся с выси прямо на доску, и из ушей у него посыпались звёзды.

— Ну это уже ни в какие ворота! — взвыл Люлю. — Это — чистой чистоты издевательство! А ну, прекращай!

Он стал хватать камни и кидать их в разные стороны.

Рантус же поднял Шкряка за шкирку, отряхнул и спросил:

— Это ведь он спрашивал, можно ли долго-долго быть вверху?

— Да какая разница?! — психовал Люлю. — Бросай камни! Если будем бросать, рано или поздно попадём в того чудика, который делает эти невесёлые двиги!

— Боль… болит… — простонал Шкряк, глядя на Рантуса потёкшими глазами.

— Прекращай, Люлю, — остановил того Рантус. — У меня появилась дума. Нам надо из стояния попасть в прыг, чтобы потом — в новое стояние. Вон туда.

Он указал на пылающего Брюма.

____________________________________________________________________________

«По-моему, если ты уже наполовину вылез, жаль останавливаться на полпути.»

Алан Милн

5. Плот

День сменялся ночью и наоборот. Брюм и Тикша давно перестали считать дни и чертить чёрточки на деревьях у зеркала. Круглыми сутками они болтали, квадратными — ели смехофрукты и смеялись, а когда сутки походили на ромб — горели и дождили по очереди.

Брюм научил её мокрить так, как умел только он, а Тикша в ответ — горечь и гореть ярче, чем самая яркая яркость.

— Что ты делаешь? — спросила как-то Тикша, глядя, как Брюм перебирает в лапах палки.

— Я ещё не дочесал, — ответил он. — Мне надо словить думу, как из малопалок сделать многопалку.

— Многопалка? — удивилась она. — Звучит чудно, но мне нравится. Ты перебираешь их так долго, а я всё равно не понимаю — зачем? Зато горишь ты при этом — как!

— Это всё солёная вода, — сказал Брюм, сжав очередную палку в кучку. — На солёной воде ничего не стоит. Ни утюг, ни смехофрукт. А вот палка — стоит. Только трудность в том, что я не стою на палке.

— И ты дочесался, что нужна многопалка?

— Да. Это я подсмотрел у чудиков, когда они вставали друг на друга. Один на одного — и внизу плюх. А если на много — держится. Даже если пойдут — он всё ещё стоит.

— Только палки двиги не делают.

— Это да. Но думы надо решать по мере думания. Сначала — как из палок сделать многопалку.

— А я, кажется, дочесалась, — Тикша достала из-за пазухи клубок. — Тебе нужна вязь.

— Вязь? Что это? — уставился на неё Брюм.

— Мы ею вяжем дороги, — ответила она. — Оставляем один конец в одном конце, другой — в другом. И если идти по вязи, обязательно придёшь туда, где её оставил.

— Это уже на думу умников похоже. Кто вычесал?

— А никто не знает. Все всегда вязали вязь — и всё.

— Только твоя вязь — в твоём «здесь», не в моём. — Брюм развалился на траве, и палки покатились по ней.

— Не расстраивайся, Брюм! — поддержала Тикша. — Всё, что надо, — придумать, как тебе найти вязь. Или как мне передать свою.

— Как всегда... — обречённо сел Брюм. — Вот она, твоя вязь — так близко, здесь, протяни руку...

— Или лапу, — улыбнулась Тикша.

— Одно и то же. Она — рядом. Видится. А толку, если всё равно взять нельзя?

— Но ведь её можно найти. Как мы нашли твёрдую воду.

— Можно. Только тогда я не смогу смотреть на тебя так часто, как смотрю сейчас.

Маленький несчастный Шкряк тянул верхушку дерева, тужась и пыжась, пока умники с умным видом расхаживали вокруг и бубнили.

— Я так больше не мо-гу! — взвыл Шкряк. — Мне тяжело! Помогите хоть!

— Слышал, Люлю? — расхохотался Рантус. — Он хочет, чтобы ему помогли.

— Потому что он неумный. Один считает думу, как прыгнуть, чтобы попасть в необходимое стояние, а кто-то — он.

— Вот именно. Поэтому он, превозмогая свою красноту, должен тянуть верхушку так, чтобы она стала низушкой.

— Хватит говорить так, будто меня здесь нет! — выругался Шкряк. — Умники вы умничающие! Вас — два по одному, а я — один! Если бы вы тянули верхушку со мной, всё было бы быстрее!

— Он считает, что его здесь нет. Рантус, а есть ли он здесь?

— Это как смотреть и слушать. Если смотреть и слушать там, где мы, — то он здесь. А вообще — он где-то там, как и мы сейчас.

— Если он продолжит тянуть верхушку — мы все окажемся там. То есть в том самом здесь.

— Это да. Только он много ноет.

— Пускай ноет. Главное — тянет.

— Я сейчас отпушу верхушку и не буду ничего тянуть! — залился краснотой Шкряк. — А вы будете тянуть её сами!

— Посмотри, он нас пугает! — умилился Люлю. — Маленький, несчастный, пугает, ноет... и тянет!

— Именно. Всё равно тянет. Потому что ему очень уж хочется плюхнуться на того, кто его поставил там.

— То есть — здесь?

— Тамоздесь. Именно. Потому пусть продолжает тянуть. Будет горько, местами солёно... Но когда он встанет в нужное стояние — станет очень сладко.

— Он забудет, как тянул верхушку в низушку?

— Возможно, не забудет. Скорее всего — нет.

— Эй, Тикша, обернись! — Брюм указал пальцем на умников, которые с умным видом расхаживали вокруг бедного Шкряка. — Они ведь были у меня. Здесь.

— Но сейчас они «здесь» у меня! — удивилась Тикша.

— Нет, нет. Здесь — и у тебя, и у меня. Просто между нами — там. Которая есть солёная вода.

— То есть они умничают в нашем общем «здесь»? — загорелась Тикша. — Значит, они могут передать тебе вязь?!

— Не знаю, что они чудят там... — подумался Брюм.

— А я вот сделаю к ним двиги — и узнаю!

Тикша отошла от зеркала и направилась к тому чудачеству, что чудили умники. Те, казалось, вовсе её не замечали. Разве что измученный, чешуйчатый Шкряк покосился на неё, продолжая тянуть верхушку дерева вниз.

Она обошла их кругом. Потом поползала рядом, прислушалась. Но умники всё бубнили и чертили что-то витиеватое на земле.

— А что вы… что вы чудите? — робко спросила она.

Умники переглянулись.

— Она спрашивает, что мы чудим. — сказал Люлю. — Как будто бы не смотрит и не слушает.

— Смотрит. И слушает. Просто не видит и не слышит. Или — не понимает. — подытожил Рантус.

— Ой-ой! Это ведь самое страшно-солёное! Смотреть и слушать, но не видеть и не слышать!

— Это потому что неумная.

— Определённо. Но если начнёт видеть и слышать — поймёт.

Тикша на миг обиделась, но подошла к Шкряку:

— Милый чудик, а что ты чудишь?

— Эй, сама ты чудик! — фыркнул тот.

— Нет-нет! Я — в смысле сладком! Хочешь смехофрукт? — она протянула ему плод.

Шкряк вытянул шею, надкусил, слегка посмеялся, а потом — снова тянул.

— Я делаю из верхушки низушку, чтобы дерево сделало хлыщ, мы — прыг, и оказались в стоянии там, а там стало здесь! Так эти двое дочесались!

— Ой, а можно с вами? — удивилась она.

— Рантус, а она, похоже, не такая уж неумная. Если ей не отвечают — спрашивает дальше. И ей отвечают! — заметил Люлю.

— Верно. Только она всё равно не настолько умна, чтобы понять, что сделать прыг-двиг-стояние с нами ей не получится.

— А почему? — спросила Тикша.

— Ведь что каждый должен делать то, что делает. — объяснил Рантус. — Мы — думать, чудик — тянуть, она — стоять.

— Но ведь я могу что-то сделать? Что-то дать вам, раз уж вы окажетесь «там»? — наивно уточнила она.

— Это... пожалуй, она может. — почесался Рантус. — Но не нам — чудику.

— Потому что мы смотрим и слушаем, но не делаем? — уточнил Люлю.

— Именно. А чудик может и сделать.

— Пожалуй, да. — щёлкнул клешнёй Люлю. — Правилам не противоречит. Сделать — можно.

Тикша наклонилась к Шкряку, аккуратно обвязала его вязью.

— Дорогой чудик, когда окажешься там — найди, пожалуйста, Брюма и передай ему эту вязь. И ещё — вот это.

Она цомкнула его в чешуйчатый лоб. Шкряк порозовел.

— Ой, вы такая сладкая! — засмущался он. — Я сделаю, как вы просите!

— Ему бы уже прекращать розоветь как розовое — и дотянуть. — буркнул Рантус.

— Может, и так, но вообще… разве не неумно с нашей стороны разговаривать с ним вслух? — сомневался Люлю. — Пусть просто тянет и слушает.

— Да сколько можно?! — взорвался Шкряк, надув жабры. — Почему вы делаете вид, что меня нет? Вы что, не можете говорить нормально — со мной?!

— Люлю, а как чешется тебе: он существует? — повернулся Рантус.

— В каком-то смысле. — пожал плечами Люлю. — Но определённо — меньше, чем мы. Он ведь меньше чешется, меньше говорит.

— А-а-а-а-а-а-а! — с яростью заорал Шкряк и резко оттянул верхушку вниз.

— Вот! Видишь?! — Люлю захлопал клешнями. — Он справился! Не забудь доску — нам ещё играть!

Умники уселись на свежевытянутую низушку.

— Так, а дальше что? — спросил Люлю. — Теперь низушка должна стать верхушкой, мы — прыгнуть в нужное стояние, и всё такое. Только… ничего не происходит!

— Потому что он держит и стоит. А надо — не держать и не стоять.

— Сидеть?

— Возможно.

— А кто должен держать?

— Тот, кто просто стоит.

Тикша улыбнулась, посмотрела на Шкряка и кивнула. Тот облегчённо передал ей тот кусок низушки, который он держал и сел рядом с умниками.

— Теперь ей нужно отпустить. — сказал вслух Рантус.

— Как трудно то держать! — тяжело рассыпалась словами Тикша.

— Её замечание, кстати, верно. А вот стоит отпустить – и будет легко, как пыль. — подметил Люлю.

— А вот не всегда. Может так хлестануть, что боль будет болеть ещё долго. — поправил Рантус.

Тикша не выдержала тяжесть дерева и умных умов, отчего резко отпустила низушку. Та пришла в состояние верхушки, а сидящие на ней, соответственно, пришли в состояние прыга.

Лорк долго дулся. Он не понимал, что происходит с его некогда самым весёлым на острове другом. Поступки, слова и действия Брюма вгоняли его в соль. Он надувался, лопался, слегка обижался, но по-настоящему сердиться долго не мог.

Поэтому в один день, набрав корзинку смехофруктов, Лорк покатился — от одного края острова до другого, проведать: не сгорел ли, не стёк ли, не рехнулся ли тот окончательно.

Овальный и зелёный чудик катился быстро и нахмурено. И вот, у самой кромки, он увидел друга, сидящего с грудой палок и очень, очень тяжёлой мордой.

— Ты, конечно, кислятина, — начал Лорк. — Но без тебя мне как-то несладко. Друг?

— Друг, друг… — отозвался Брюм, не поворачивая головы. Он крутил в лапах палки.

— Хоть бы взглянул на меня… — надулся Лорк и сел рядом. — Что с тобой такое чудится? Скажешь сказу?

— Я чешусь, как из много мало палок сделать одну большую многопалку. — всё так же без выражения ответил Брюм.

— Я не про палки, — вздохнул Лорк. — На, похрумкай.

Он протянул другу смехофрукт.

Брюм на миг застыл, потом отпустил палку, взял плод. Кусал. Жевал. Глотал. Но не смеялся.

— Лорк… — начал он, не глядя, — Ты никогда не чесался о том, что «по-другому»… очень далёкое?

— Ты ведь про меня чешешь, — хмыкнул Лорк. — А я на такое солому не трачу. Мне не нужно другое — мне хватает того, что вокруг. Иногда даже одного тебя — больше, чем надо.

— А если бы ты всё же захотел этого «другого», а оно оказалось ещё куда редче, чем редкость? Как хихафрукт. Намного. И оно такое… далёкое, долгое. Такое, что ты уже не знаешь, стоит ли оно того.

— Хм… — Лорк поймал серьёзную думу. — Думаю… это как мяч.

— М? — над головой Брюма скрючился вопросик.

Лорк достал из пузокармана мяч и кинул его другу. Тот поймал.

— Ну, а теперь — мне.

Брюм бросил в ответ. Потом они покидали мячик туда-сюда ещё несколько раз.

— Вот. Теперь дочесался?

— Не совсем. Что ты этим счудил?

— Ай, да какой ты стал тяжёлый! — закатил глаза Лорк. — Мы начали играть в мяч. Значит — надо продолжать в него играть.

— А заканчивать когда?

— Глупышка ты! — расхохотался Лорк. — Когда надоест. Но поймать мяч и не бросить его обратно — нельзя. Это как смехофрукт недоесть. Или кувыркнуться только наполовину.

Брюм закачал головой, улыбнулся уголком рта.

— А ведь правда… Ты правдиво прав.

Фииииииииииииить! Бах!

Сначала упал Шкряк. Затем на него — бахнулся Люлю, а сверху плюхнулся Рантус.

— Ойййй… — тихо простонал Шкряк, сплюснувшись в блин. — Как же боль болькает…

Умники поднялись, отряхнулись, подобрали шахматную доску и торжественно пожали друг другу клешни-руки.

— Спасибо за совместное думание, друг-умник!

— Нет, тебе спасибо! Если бы не ты, — Рантус воодушевлённо тряс клешню Люлю, — я бы в жизни не дочесался сделать из верхушки — низушку.

— А если бы не ты — я бы не догадался, что между стоянием «там» и «здесь» нужен прыг!

— Умники!

— Точно!

Они подпрыгнули, стукнулись пузами, затем спинами, затем лбами — и, развалившись на траве, снова принялись играть в шахматы.

Лорк и Брюм молча наблюдали.

— Знаешь, Лорк… — сказал Брюм, глядя на умников. — Иногда они мне кажутся слишком чудными. Даже для чудиков.

— А что ты хотел? Умники — они на то и умники.

Шкряк кувыркался по поляне.

— Ай, какая травянистая трава! — радостно радовался он. — Какая земля землянистая! Как сладко быть в двиге, а не в прыге! Какая прелесть!

Он устало повалился в траву и выдохнул так, что его сладкий выдох отразился от деревьев и слегка шлёпнул Лорка и Брюма по мордам.

— А… что? Брюм? Ты? — Шкряк поднялся, подошёл.

Лорк хрустел смехофруктом, хлопал глазами. Брюм просто сидел и внимательно смотрел на Шкряка.

— Тебе, это… просили передать. Подожди-ожидание, сейчас…

Шкряк начал распутывать вязь, обмотанную вокруг себя. Затем всучил её Брюму в лапы, встал на цыпочки.

— И ещё… вот это.

Он цомкнул Брюма в морду.

Брюм от неожиданности вскинул палку — и огрел Шкряка по низу, так, что бедный чудик снова полетел вверх, к выси.

— Будьте вы все солёными! Да когда же это всё закончится?! — завопил он в полёте.

Лорк одёрнул Брюма.

— Может, не стоило? Он, кажется, расстроился…

— Я это… от неожиданности…

— А чего он тебя цомкнул?

— А, да это… не он. — смутился Брюм. — Просто через него…

Он крутил в лапах вязь и улыбался.

— А что это вообще? — спросил Лорк.

— Это… вязь. С ней я сделаю многопалку.

— Многопалка — не звучит, — заважничал Лорк. — Палки и вязь… Палковязка!

— Тогда уж нет, — почесал думу Брюм. — Палки с вязью. Получается — палкосвязка!

— Точно! — подпрыгнул Лорк. — А самое главное — зачем она тебе?

— Завременило время всё тебе показать. Пошли.

Брюм посадил Лорка на плечи и пошёл. Пришёл — прямиком к зеркалу.

Лорк стоял и заворожённо глядел.

— Это… Вода в дереве?

— Да. Она самая. Только вот… — Брюм постучал по поверхности. — Там есть она. Но сейчас её здесь нет.

— А кто там должен быть? — изумился Лорк.

— Самая сладкая из всех сладостей, которые ты только видел. Просто сложность в том, что она – там. Как бы здесь, но не совсем. Точнее между моим здесь и её – там. А там – солёная вода.

— А, вот оно как. Поэтому ты всё в неё швырял. — понял его Лорк.

— Да-да-да. — закивал Брюм. — Теперь у меня есть вязь и палки, я смогу сделать палкосвязку и стоять на солёной воде.

— Ага… — Лорк, кажется, его понял.

Брюм присел и Лорк спрыгнул на землю.

— Хочешь, помогу с палкосвязкой? — сказал Лорк. — Только пойду ещё смехофруктов наберу, мне чешется – это надолго.

_____________________________

Конь ест пешку. Пешка ест коня.

— Невыгодный, однако, размен. — сказал Люлю

— Да, но ты же разменял. Значит, так надо.

— Ага. Я вот думу думаю, если мы сделали необходимое стояние через прыг, почему он так не сделает?

— Всё просто. Мы так можем, а он так не может.

— И что ему мешает?

— Правила. Или кто-то. Ему нужна палкосвязка, а не наш метод.

— Точно.

***

«Море и любовь не терпят педантов»

А. Грин «Алые паруса»

6. Солёная негладкая гладь

— Ты совсем в меня не смотришь! — Тикша поставила лапки в боки и недовольно глянула на Брюма.

— Я же говорил… — уставший Брюм связывал очередную палку. Он давно не спал: сон, крошечный синий чудик, прыгал у него на голове, но тот не обращал внимания. — Надо меньше смотреть, чтобы связать больше.

— А зачем вообще всё это? — с упрёком сказала Тикша. — Мы ведь и так близко-далеко. А когда ты не смотришь — становится ещё дальше.

— Чтобы однажды мы могли просто сидеть рядом, хрумкать смехофрукты, чесать думы и хлопать друг друга, — ответил Брюм, завязывая узел. — А чтобы это случилось, мне нужно вязать палки.

Тикша села у зеркала, глядя на него внимательно, мягко, с еле заметной тревогой.

— Хочешь что-то спросить у меня? — тихо поинтересовалась она.

— Да. Только не знаю, что, — пробурчал он.

— Тогда, может, рассказать тебе что-нибудь?

— Давай. Расскажи, как ты чудишь, когда не смотришь в твёрдую воду.

— Как и все, — пожала плечами Тикша. — Хрумкаю, смешнякуюсь, катаюсь, радуюсь.

— И совсем не чешешься? — поднял на неё взгляд Брюм.

— Я с тобой так начёсываюсь, что мне хватает! — рассмеялась она.

— А я всё думал, что ты чешешься. Как я. Постоянно. — Он снова взглянул на неё.

— Я не хочу стать умником, Брюм, — вздохнула Тикша. — Они… слишком чудные. Думать думы нужно в меру. А то станешь кем-то, кто уже не ты. Ты давно смешнякался? Я волнуюсь по мокрому.

— Не помню. Наверное, когда Лорк приходил… или чуть позже.

— Почему ты нас до сих пор не познакомил? Ты же о нём всё время рассказываешь! — покачалась её антеннка.

— Всегда выходит так, что когда он здесь — ты нет. Я даже подкидывал момент пару раз. Точнее, пытался. А как-то даже тряс воду в зеркале… Только ничего не вышло.

— Солёность какая, — осела Тикша. — А палкосвязку ты скоро доделаешь?

— Да. Чем меньше я на тебя смотрю — тем быстрее, — устало проговорил Брюм, не подумав.

Тикша надулась.

— Вот ты как! Тогда я просто посижу и буду смотреть в тебя. Ладно?

— Угу, — кивнул Брюм и снова углу бился в палки.

Брюм связывал и связывал. Порой он и вовсе забывал, что, кроме палок, вязи и зеркала, в мире что-то ещё существует. Сначала он перестал замечать умников, валяющихся, бубнящих и двигающих свои фигуры. Потом — всю поляну. Мир сузился до двух вещей: Тикши в зеркале и палкосвязки.

Пару раз он даже умудрился не заметить Лорка. Тот только понимающе кивал, ставил рядом корзинку со смехофруктами и катился прочь. Иногда Брюм хрумкал. Иногда — засыпал, но ненадолго. Потому что палкосвязка должна была быть связана.

Наверное, от недосыпа он стал и Тикшу порой не замечать. Даже когда та сидела прямо перед ним. Она обижалась, кричала, требовала, чтобы он всмотрелся. Иногда он смотрел. Иногда — продолжал вязать.

— Брюм, ты тут? — тихонько постучала она по стеклу.

— Конечно. Вернее — здесь. А где мне ещё быть? — сонно пробормотал Брюм, отвлекаясь от палок.

— Я хотела тебя спросить… — Тикша слегка замокрила, и Брюм с удивлением заметил, как капли воды проступают по его сторону. — Ты всё ещё хочешь, чтобы стало по-другому?

— Конечно! — он подошёл к зеркалу и приложил лапу. — Я ведь ради этого всё и связываю. Чтобы по-другому стало здесь.

— Брюм… — Тикша зачесалась. — А ты уверен, что по-другому — не сейчас?

— Не глупи глупости, — устало улыбнулся он. — Конечно, всё будет. Загорит, замокрится, завеселится.

— Почему ты так уверен?

— Потому что по-другому и быть не может.

«Он совсем не спит, совсем не смеётся», — шагал Лорк, нахмуренно, раскачивая корзинку с хихафруктами. Да, набрать целую корзинку таких плодов было сложно, но на то он потратил всё время, пока обижался. — «Ладно лопнуть от смеха — это смешно. Ладно лопнуть от соли — это солёно. Но лопнуть просто так?..»

Он вспоминал, как они познакомились. Вроде бы — ничего особенного. Очередное чудачество. Но теперь это чудачество казалось ему особенно сладким.

Много жёлтых солнц и ночных сыров назад, Лорк, тогда ещё маленький и только зеленеющий, бегал по поляне, пытаясь чудить как все. Только вот беда — был он столь мал, что не дотягивался даже до самой низкой ветки. И это его расстраивало. Он просил помощи у чудиков, но те только хихикали:

— Он невесёлый!

— Смехофрукт не жуёт!

— Зачем с ним разговаривать, время своё временное тратить?

А умники, тогда ещё не такие умные, как сейчас, сидели на ветке и бубнили:

— Не веселится…

— Солёно, не сладко…

— Ну и пусть. Если никто не поможет, значит ничего не случится.

— А даже если ничего не случится — что-то да случится.

Тогда он впервые увидел Брюма.

Тот, распихав чудика-спиральку и чудика-трапецию, в прыжке схватился за ветку, опустил её и стал запихивать в себя смехофрукты один за другим. Лорк подошёл ближе и заморгал. Брюм заметил.

— Эм... — рассмеялся он.

— Смешнякаешься?

— Сейчас буду. А ты? Будешь? — Брюм сорвал смехофрукт и протянул ему.

Маленький Лорк с опаской надкусил.

Засмеялся.

Потом засмеялся и Брюм.

И они лопали смехофрукты, и смеялись, и смеялись — так, что едва не лопнули в тот вечер.

А ещё Брюм как-то дочесался, как сделать маленького Лорка выше.

На одной из полян, где азартники играли в карты, он выкорчевал пень. И с тех пор таскал его с собой повсюду, ставя Лорка на него каждый раз, когда тот хотел быть заметнее. Тогда Лорк становился выше, и чудики больше его не задирали.

Наверное, дело было даже не в пне. А в Брюме, который носил этот пень всюду с собой, будто он был частью Лорка. Ведь кому захочется ругаться с тем, кто всегда таскает за собой пень?

«Это — друг», — тогда понял Лорк. Понял и твёрдо решил.

_____________________________________________________________________________

Лорк ступил на поляну.

Брюм стоял без цвета. Даже не серый — серее серого. Перед ним — зеркало, которое не отражало ничего, кроме редких, гаснущих языков пламени. У его ног лежала палкосвязка. Законченная.

— Брюм, ты как? Чудной или чудесный? — Лорк подошёл, аккуратно протянул руку к его плечу, но тот дёрнулся.

— Я сделал. Связал. Спалковал. — голос Брюма звучал иначе. Из его рта выходило пламя. Выходила вода. Земля. Небо. Он звучал как что-то начавшееся и завершившееся одновременно. Не чудик, не умник. Нечто.

— И… что теперь? — Лорк поставил корзинку, сел, полулёжа.

— Теперь я пойду по солёной воде. Теперь я сделаю по-другому. Теперь я сломаю «там» и принесу его сюда. Сделаю «здесь» — прямо здесь!

Брюм рассмеялся. Но смех его был горьким, пугающим. Смешного в нём не было.

— Брюм… — мягко сказал Лорк. — Ты совсем не смеёшься… и не спишь. Может, тебе пора? Отдохнуть? Ты чесал думы, вязал палки… но ни разу не смешнякался. Ни разу не спал. Ты сонный. И ты — серый.

— Нет! — огрызнулся Брюм, хватая палкосвязку. — Там — не ждёт. Я должен пройти по солёной воде. Иначе я никогда не увижу сна. И не услышу.

Лорк почесался. Он понял: остановить его — уже невозможно.

_____________________________________________________________________________

— Иии… честно говоря, я даже не понимаю, как ходить. — замешкался Люлю.

— Это не ты не понимаешь. Это тот, кто тебя двигает, не понимает. — Рантус кивнул многозначительно, как только умник и умеет.

— Какой же он всё-таки неумный, этот кто-то. Вот мы с тобой делаем двиги фигурами, рассчитывая на несколько ходов вперёд. А он… — Люлю взял ферзя и вернул его на начальное место. — Он двигает, ползёт — и ради чего?

— Наверное, хочет куда-то прийти. Только сам не понимает куда. Оттого и ходы — неучтённые, невкусные. — Рантус тоже вернул ферзя — рядом с королём.

— А знаешь, что я понял? — Люлю засиял клешнями и вернул всю доску в исходное положение. — Мат уже продуман. Просто он думает думу: а как к нему прийти? Как разменять фигуры? Вот и валится к нам всё время что-то на доску. Потому что для него важен мат — а не сама игра. Сам не играет — и нам не даёт.

— Тут он, конечно, плоский и глупый. — вздохнул Рантус. — Чесаться о мате, не думая о размене — значит, никуда не дойдёшь. Вот он и двигает тех, кто двигает.

— Слишком много власти у него. Мне кажется, он её и не заслужил.

— А так всегда, умнейший мой. Власть оказывается в руках…

— В клешнях? — подыграл Люлю.

— В клешнях, щупальцах, в лапах. Не суть. В держалках того, кто не знает, какие дела с ней делать.

— Вот это не чудо, но и не трагедия. Чудесная трагедия — глаза Люлю вспучились. — И что же делать нам?

— Играть в шахматы. — спокойно ответил Рантус. — И ждать, пока он всё-таки дочешется.

_____________________________________________________________________________

Впервые остров чудиков увидел то, чего не видел никогда. Кто не мог видеть — услышал, кто не мог услышать — унюхал.

В выси мокрили огромные, колюче-пушистые тучи, и из них вырывались молнии. Они били в деревья, в землю, в песок. Били бы и в чудиков, только те — напуганные — попрятались и позарывались по всему острову.

«Это сейчас закончится. Оно ведь было по-другому? Станет, как было. Обязательно станет», — чесались чудики.

— Вот, видишь? — сказал Брюм, глядя в небо. — Они не ушли, не иссохли. Они остались. Просто не здесь, а там — выше самой высокой выси. И они мокрят. Смотрят. Чуют. Становятся глазами и руками того, какое дело я сейчас сделаю!

Лорк уже не понимал, что ему делать. Казалось, он начал… мокрить.

Вода сначала стекала через его длинные, липкие пальцы. Потом — через локти.

— Брюм… Пожалуйста… Поспи. Сглотни смехофрукт. Я тебя прошу… Ты становишься смешным по-солёному и солёным по-смешному.

— Нет! Самое что нет! — рассмеялся Брюм. Но в его смехе было пламя, была вода, был вихрь. Он горел, мокрил, стал огненной мокротой и мокрым огнём.

— Палкосвязка — связана. Мне надо идти. Ты — узришь. Ты — свидишь.

Он бросил палкосвязку в солёную воду — и встал на неё.

Лорк попытался встать рядом, но Брюм оттолкнул его, и тот плюхнулся в мокрый песок.

— Нельзя! Иначе палкосвязка не пойдёт! — брюкнул Брюм.

— Брюм… — выдохнул Лорк, замокревший. Раньше он никогда не мокрел.

Теперь он не знал — это изнутри или снаружи? Капли с выси, или то, что в нём самом треснуло?

Брюм оттолкнул плот. Тот не пошёл. Тогда он стал бешено бить лапами по воде. И вдруг понял:

если бить с определённой частотой, правильной правотой и сторонней стороной — палкосвязка делает двиги. И идёт в нужную сторону.

Сквозь капли, мешающие смотроте, он видел тусклый, едва горящий розовый огонёк — где-то вдалеке.

«А что делать? Как это назвать?»

Он вслушался.

Капли. Идти. Капти.

Капти — решил Брюм.

И он каптил. В такт падающим в солёную воду каплям.

Но вода вдруг разбушевалась, словно была против его каптения.

Поднималась. Опадала. Бушевала. Била Брюма по морде — солью.

Но он не сдавался.

Он разгребал лапами солёность, вгрызался движением в воду, и плот шёл, то вверх, то вниз. Иногда — отбрасывало. Но он рычал и продолжал.

Он каптил, как никто никогда не каптил.

И тут…

Молния.

Она ударила в палкосвязку.

Плот разлетелся.

И Брюм…

Упал в воду.

Воды взбушевались, загорелись, метая Брюма из стороны в сторону и пичкая его солью. Лорку оставалось только стоять на берегу и смотреть, как солонится его друг. Он попробовал войти в солёную воду, но та шлёпнула его волной и отбросила назад. Вода то топила Брюма, то подбрасывала в низкую высь.

Брюм ничего не чувствовал. Он не успевал. Стоило попытаться замокрить — как он взлетал. Стоило загореться — тонул.

Солёная вода словно играла с ним… а потом — ей надоело.

Она выбросила его обратно на берег.

Брюм трижды кувыркнулся и шмякнулся на песок, прямо у кромки воды. Палкосвязка — располкована, развязана. Лежала рядом. «По-другому» стало ничем. Просто грудой палок, каптивших в солёной воде.

И Брюм замокрил. Так, будто все тучки, которые он поливал, теперь иссыхали внутри него.

— Да как же так… — простонал он. — Не может быть… Просто такое бытие не должно бывать…

Он лежал. Серый. Измученный. Иссыхающий. Почти закончившийся.

Лорк подошёл. Сел рядом. Молчал.

Кажется, теперь он понял. Только теперь — когда молния ударила в палкосвязку.

Его друг так горел, так мокрил, так выжимал из себя воду и огонь, что, похоже, начал сгорать. И иссыхать.

— Брюм… — только и выдавил он. Ни воды, ни огня. Только имя.

— Нет… Всё зря… Всё напрасно… — прошептал тот, уткнувшись мордой в песок.

— Оно ведь закончится, — мягко сказал Лорк. — Тучки уйдут. И станет снова жёлтое солнце. А потом мы с тобой похрумкаем. Почудим. Только поспи. Я тебя прошу.

— Нет… Нет-нет… — Брюм смотрел вдаль, туда, где еле-еле мерцал розовый огонёк. — Так нельзя… Так не должно!

— Оно так случилось, друг, — Лорк гладил его серую морду своей зелёной лапкой. — Сейчас не нужно «по-другому». Сейчас нужно, чтобы это «по-другому» стало другим.

— Палкосвязка… Вода… Надо было идти… Каптить… Почему не пошлось?.. Почему не каплось?.. — глаза Брюма закрывались.

Лорк начал напевать что-то чудиковатое. Спокойное. Сладковато-солёное.

А Брюм засыпал. Потому что не спать больше — не получалось.

_____________________________________________________________________________

Грянул гром. Порыв ветра ударил по доске — фигуры разлетелись.

Умники переглянулись.

— Знаешь, я уже начал привыкать, — сказал Рантус.

— Да, этот "кто-то" бесится. Или просто смеёвкается над нами, — отозвался Люлю.

— Над умниками, между прочим. Так не положено.

— И пускай, — Люлю принялся собирать фигуры, раскиданные вокруг. — Мы всё равно доиграем. Как бы он ни пытался.

Но стоило им расставить фигуры — как с неба, снова, плюхнулся Шкряк.

На этот раз из ушей у него сыпались не звёзды, а продолговатые, желейные червяки.

— Я больше не могу… — простонал он. — Не могу делать прыги… Каждый раз — падение. И вот опять к вам…

— Может, нам построить навес? Или закопаться? — задумался Люлю.

— Чтобы никто не падал?

— Ага. Это уже не просто чудит — это системное чудачество.

— Но, заметь, — приподнял лапу Рантус, — когда этот чудик свалился впервые — что-то случилось. И вот он опять…

— Чтобы что-то снова случилось?

— Определённо. Иначе бы не плюхнулся.

***

«– Тогда суди сам себя, – сказал король. – Это самое трудное. Себя судить куда трудней, чем других. Если ты сумеешь правильно судить себя, значит, ты поистине мудр.»

«Маленький принц»

7. Осколки

Лорк продолжал приходить на поляну. Продолжал приносить смехофрукты. Но всё чаще замечал: корзинки, что он оставлял раньше, так и оставались нетронутыми.

Брюм, казалось, сошёл с ума. Он уже не был таким серым, но всё ещё оставался бесцветным. Не горел. Не мокрил. Не смотрел в зеркало.

Иногда зелёный заставал его за вязанием — Брюм связывал очередную палкосвязку. И те копились. В какой-то момент вся поляна оказалась ими усыпана. Но он не останавливался. Связывал всё новые, складывал их друг на друга. Как будто пытался дотянуться до чего-то, что было выше самой выси.

Бывало и так, что Лорк заставал его у солёной воды — с очередной палкосвязкой в лапах. Он помнил, чем всё закончилось в тот самый раз. И старался удержать Брюма, не дать ему ступить. Но однажды и сам Брюм, кажется, понял. Стоило ему только начать каптить, как солёная вода начинала бушевать, а громыкий гром — громыхать.

Он больше не шёл. Только стоял. Смотрел вдаль. Туда, где всё ещё — горел тусклый розовый огонёк.

И вот в один день… он потух.

И Лорк это заметил первым.

— Брюм… — тихо позвал он и взял друга за лапу.

— Не говори слов. Просто… помолчи со мной. — выдохнул Брюм. — Она сгорела. Даже если не закончилась.

И они молчали.

Но в этом молчании было больше слов, чем в любом говорливом разговоре.

Больше дум, чем в самой глубокой думе.

Больше связи, чем в любой палкосвязке.

Сначала они молчали на берегу. Казалось, несколько дней.

Потом — на поляне у зеркала.

Однажды Лорк даже отвёл друга на поляну с чудиками. Но не ту, что была позади — а ту, что сбоку. Чтобы не идти в прошлое, но и не заглядывать в будущее. Просто — обойти боль.

Брюм не чудил. Смотрел. Хрумкал. Иногда — смешнякался в унисон с другими. Но как-то... без веселья.

И куда бы Лорк ни вёл его — Брюм возвращался назад.

К зеркалу.

К зеркалу, из которого на него больше никто не смотрел.

Палкосвязки лежали, вязь была хаотично обмотана вокруг деревьев, палки загромождали все возможные и невозможные стороны.

Иногда Брюм всё ещё ходил к берегу, надеясь увидеть розовый огонёк Тикши. В особенно ночные ночи ему удавалось его разглядеть.

Только вот… Брюм знал — никакого огонька там вовсе и нет.

Он видит его только потому, что очень хочет видеть.

По ночам к нему приходили тучки.

Во сне. Он мокрил — светло и мокро.

— Как же я рад вас видеть! — кричал Брюм, прыгая по ним, но так бережно, чтобы не раздавить.

Тучки не отвечали. Молчали. Но молчали так, как молчал с ним Лорк.

И в этом молчании было всё сказано.

Они лили воду, и капли этой воды оставались на его глазах даже после пробуждения.

Он задавал тучкам самые разные вопросы,

спрашил их обо всём, а они, если и отвечали —

то ни о чём.

Но Брюму хватало и этого.

В один из дней Брюм сидел на поляне, перед зеркалом.

И, сам не зная, почему не спросил раньше, вдруг обернулся к умникам, что вальяжно сидели на стопке его палкосвязок:

— Умники! Почему я ничего не вижу в твёрдой воде? Где она?

Умники не отвлеклись от своей игры.

Двигали фигуры. Молчали. Но не как Лорк. Не как тучки. А строго. Как будто с умыслом.

— Эй! Я здесь! А-ну, отвечайте! — закричал Брюм.

Умники подняли головы. Даже посмотрели на него. И снова — ничего. Потом продолжили.

Брюм закипел. Его бесцветный цвет стал злым, бесцветно-красным.

Он схватил палку, лежащую рядом, и швырнул её в умников, зарядив Люлю прямо по голове.

— Ай-ай! — вскрикнул Люлю, потирая голову клешнёй. — Зачем он так?! Он же мне все думы из головы выбьет!

Рантус рассмеялся, глядя на друга:

— Это он так хочет получить ответ на свой нелепый вопрос.

— А он не хочет сам подумать? — запыхтел Люлю. — Зачем обязательно боль делать? Мне, между прочим, это не нравится!

— Вот про это он как раз и не спрашивал, — захихикал Рантус.

— Смешно тебе! А если бы тебе палкой в тыкву?! — разозлился Люлю.

— А в меня он и не кинул! — и Рантус с весёлым гоготом кувыркнулся по траве.

Брюм услышал. Взял камень. И швырнул в Рантуса — так, что тот даже слегка приплюснулся.

— Аха… а-ха-ха-ха! — разразился Люлю: — Теперь и тебе досталось!

— Ой… — поплыл Рантус, лёжа в траве.

— Теперь, видимо, нам придётся ему отвечать, иначе он нас закидает до плоскости.

— Быть плоскими… — задумчиво сказал Рантус, кувыркнувшись три раза и усевшись обратно. — Это слишком. Потом придётся быть глупыми, а я так быть больше не смогу.

— Вот и не будем доводить до этого. Слушай: он смотрит в воду — и не видит отражения. В чём дело?

— Очевидно: не видит.

— Не себя! Видит, но не себя! А как можно увидеть отражение, если ты себя не видишь?

— Именно. Никак. Надеюсь, он слушает.

— Или нюхает!

— Да неважно. Главное — воспринимает. И чтобы не швырялся больше.

— Кстати! Может, он и перестал видеть себя — потому что слишком швыряется.

— Верно! Пускай теперь смотрит — и не кидает.

— Слушает.

— Нюхает.

— Чувствует?

— Мыслит.

Брюм поднял смехофрукт. Хотел швырнуть…

Но замер.

И услышал.

Он сел перед зеркалом. Тихо. Как будто впервые по-настоящему.

Зачесался. Не просто думу — себя самого.

«А кто я?» — чесалось в голове.

Когда-то он чудил. Чудил так, как не чудили самые чудиковатые чудики. Был другом. Был собой. Ел смехофрукты — не потому что все едят, а потому что… ну как же не съесть, если не ел давно? Сначала — потому что вкусно. Потом — потому что солёно. И от того было сладко.

Он дождил. Мокрил. Не потому что надо, а потому что тучки были друзьями. Он горел. Потому что Тикша научила. Он вязал палкосвязки. Потому что верил: вот если сделать — станет по-другому. Победа, там. Только, кажется, забыл, где было «здесь».

Он стал другим. Но не тем «другим», к которому стремятся. А тем, в кого не заметил, как превратился.

И в этом, внезапно, случилось прозрение.

Потому что по-другому — это не то, что приходит к тебе. Это ты приходишь к нему.

Когда становишься собой. Тем, кого действительно хочешь быть.

— Я… Я не «кто-то», — сказал Брюм. — Я не «где-то». Я — здесь. Я — Брюм.

И на глади зеркала что-то сгорело. Растаяло. Сломалось.

Что-то, что мешало ему видеть.

И он увидел. Увидел её.

Тикшу. Потерявшую цвета — но не потерянную. Не такую серую, как он сам был.

— Тикша! — воскликнул Брюм. Он подбежал к зеркалу, прижался мордой. Вдохнул — и ему даже показалось, что он учуял её сквозь стекло.

— Брюм… — она подняла взгляд. Выгоревший. — Да нет. Не может быть. Тебя ведь… не было.

— Глупая! — загорелся он. — Это я! Ну смотри!

Он начал корчить рожицы, прыгать, кувыркаться — как в былые.

Тикша слабо хохотнула. Может, рассмеялась бы сильнее — да только сил не было.

— Да вижу, вижу! — выдохнула она, чуть ярче.

— Вот! А ты не верила…

Они сели перед зеркалом. Лапы — к стеклу. Глаза — в глаза.

— Я видел, как ты горела… каждый раз, когда приходил к солёной…

— Ты ходил там? Почему ты не пришёл? — перебила она.

— Я… не смог… — выдохнул он.

— Но ведь у тебя были палки. Была вязь! Я видела, как мокрило сверху, как чудики прятались! Я знала, что ты идёшь! Я горела. Чтобы ты видел, куда идти! Я не пряталась! — не верила она.

— А солёная вода… будто была против. Против такого двига. Я всё смотрел — туда. Не смотря сюда. Я столько смотрел в «по-другому», что совсем забыл про «здесь». И за это, кажется… большая ломанная линия сделала трящ в мою палкосвязку. Я не видел тебя. Потому что давно не видел себя.

— Брюм… — Тикша замокрила вдруг. — Ты не просто себя не видел. Ты… не видел меня.

— Нет, я видел! — вскрикнул Брюм. — Я видел, как ты горела! Там, вдалеке!

— Вот именно, Брюм. Ты видел, как я горела там, но не видел, как я горела здесь.

Он опустил лапу. Томно, с солёной горечью посмотрел на неё. И увидел. Увидел всё, что раньше упускал.

Как её антеннка вяло свисала. Как пылающие, прекрасные волосы стали тусклыми. Как лапки оттянулись — тяжело, устало.

Она всё ещё была Тикшей, но без огня.

— Я… Я просто хотел пройти по воде. Хотел быть рядом. С тобой! Я хотел здесь! — закричал он, дрогнув.

— Брюм… — голос её был тише тишины — Твёрдая вода трескается. С каждым днём — сколов больше, чем целого. Больше большинства.

— Нет… Нет, нельзя! — зачесался он. — Я ведь понял! Я нашёл себя! Я пришёл к «по-другому» — пусть и по-другому! Она не должна трескаться! Я не хочу!

И Тикша взорвалась. Не громко, а внутренне. Молча. Почти лопнула.

Брюм пытался рассмешить её, кувыркался, говорил говоры, кидался смешнявками, даже проделал свой фирменный трюк со смехофруктами — подкидывал тройку, ловил их ртом, прямо из воздуха.

Когда-то она с этого каталась и ударялась в хохот. Сейчас — нет.

По ту сторону стекла — паутина. И он — в ней. Видимый лишь обрывками. Там, где голова — лапы, там, где лапы — нижние лапы. Где нижние лапы — спина.

Кусочки Брюма, которые она пыталась уловить. Но не могла увидеть всё сразу. Клейка не склеивалась.

— Брюм, хватит! — воскликнула она. — Вода… она разбивается! И самое страшное — она сама просит меня её разбить!

— Нет, милая, сладкая, нет! — Брюм метался. — Нельзя слушать воду! Она не делает ничего сладкого! Только солёное! Она подбрасывала меня, топила, била! Всё это...

— Это всё ты, Брюм! — воскликнула Тикша. — Не вода!

Она мокрила. Солёно. И эта соль пробивалась сквозь стекло, в Брюма.

Её слёзы — будто молнии, потоки, только солёные. И потоки этой соли прорывались через зеркало. Его бесцветно-жёлтый огонь горел — и сжигал её, а она всё равно лила соль.

— Тикша! — закричал он. — Я здесь, здесь! Даже если не там! Мы рядом!

Нельзя, слышишь? Нельзя слушать воду! Нельзя верить ей!

— Я почти тебя не вижу… — прошептала она. — Только обрывками. Сколами.

И от того мне солёно. Я не могу увидеть тебя, как раньше…

— Не слушай её, не слышь! — проорал Брюм, налившись серой, но чёрной чернотой, что была чернее, чем чёрное. — Не слышь воду!

— Я закончусь, Брюм. — сказала она, и в этом было всё. — Если не разобью воду — она сгорит. А я — вместе с ней. Я закончусь.

— Это я… — прохрипел он. — Это всё я. Что же я за чудик… чудила…

И в этот миг умники подошли к зеркалу.

С разных сторон.

Люлю — по ту сторону, к Тикше.

Рантус — со стороны Брюма.

Они отодвинули их — и сели у зеркала. Соединили половинки доски.

Брюм и Тикша не видели их. Не слышали.

Они смотрели только друг на друга.

И он видел её. Серую. Солёную. Несчастную.

А она видела его — не целиком. Осколками того, что она видела раньше.

— Я не могу! Я не хочу! — закричала Тикша. — Нельзя! Я лучше сгорю!

— Нет… — выдохнул Брюм.

Он больше не метался.

Он знал.

Он должен был сделать так, чтобы она горела.

Даже если сам — сгорит. Даже если закончится.

На доске — почти пусто.

Рантус — чёрными.

Люлю — белыми.

У чёрных — король.

У белых — король и две ладьи.

Щелчок когтя.

Чёрный король: e4 → e5.

— Тебе нельзя. Нельзя разбиваться. Нельзя заканчиваться — тихо сказал Брюм, подобрав смехофрукт.

— Что ты имеешь в виду?

Белая ладья: h8 → h6.

— Ты ведь смотрела в твёрдую воду. Сейчас. Что ты там увидела?

Тикша вытерла глаза.

— Себя. Только солёную.

Чёрный король: e5 → f6.

Он не играет. Он идёт — чтобы быть съеденным.

— Не смотри больше. — Брюм стал мокрым, иссохшим. Как тучка. — Не разбивай. Не сгорай. Лучше сгорю я.

Белая ладья: a8 → a5.

Подходит ближе.

Заманчиво. Слишком.

— Я чесалась, что ты придёшь… — сказала она. — Я так думала.

— И я пришёл. Только не через «там». Я вернулся сюда. К нашему «здесь».

Люлю нарушает правила.

Потому что правила — больше не играют.

Ладья: a5 → e5.

Не бьёт. Замирает. Остаётся.

— Нет! Брюм! — закричала Тикша. Она хотела коснуться стекла — но не могла.

Умники играли. Касаться — запрещено. Барьер, который не преодолеть. — Я не закончусь! Но и трогать воду — нельзя!

— Кто сказал? — Брюм стал ещё куда более чёрным. Чёрным не от злости. От решимости. — Я не позволю тебе закончиться.

Король идёт на смерть: f6 → e5.

— Нет! — взвизгнула она.

Брюм слышал.

Слышал, как не слышал слухом. Но шёл.

Смехофрукт в его лапе стал камнем. Каменнее самого камня.

Белая ладья: e5 × e5.

Доска утонула. Доска загорелась.

— Но ты ведь проиграл! Зачем ты сделал этот ход? — Люлю был в ярости.

— Мой умный друг, — сказал Рантус, не отрывая взгляда от доски. — Я проиграл… специально.

— Что, и ты хочешь сказать, что победил?!

— Именно. Я победил — проиграв.

Зеркало треснуло.

Зеркало разбилось. Разлетелось на множество множеств осколков.

Рука Брюма дрожно дрожала.

Измятый смехофрукт покатился по земле.

***

«Теперь он был рад, что перенёс столько горя и бед, — он мог лучше оценить своё счастье и окружавшее его великолепие»

«Гадкий утёнок», Г. Х. Андерсон

8. ???

— И, короче, вы будете ходить по солёной воде — и вам не будет солёно! — объяснял Лорк, стоя посреди поляны на старом, давно знакомом пне.

— Да не может такого быть. А зачем вообще делать двиги на этих палкосвязках? — спросил чудик из толпы. Невзрачный. Цветной, но серый. Не то чтобы неумный, но совсем неинтересный на слух.

— Глупый ты! — вмешался Грук. — Там ведь тоже чудики! И теперь мы можем не делать болезненный прыг, а двигаться плавно. Решительно. Мягко, как когда становится мягким смехофрукт после того, когда он побывал твёрдым.

— Вообще, — поправил Лорк, — это называется не двиг, а капт. Каптить. Как бы «капля» и как бы «идти». Получается — капти!

— И мы сможем чудить там, где ещё не чудили? — оживился кто-то из толпы.

— Именно! — закричал Лорк. — Принцип простой. Становитесь на палкосвязку, делаете лапами шмрюм-шмрямб — и БАЦ! Не здесь, а там!

— А что нужно отдать? — спросил Грук. — Просто так ведь не бывает. Что-то получаешь — что-то отдаёшь.

— И!!! — торжественно начал расхаживать Лорк по пню. — Вы отдаёте то, что не жалко. То, что не заберёт вашу сладость. Просто отдаёте… что-то. А получаете — отсутствие границы.

— А мы… мы что получаем? — спросил чудик с мордой, как у плоскости. Не плоской — но выглядевшей и звучавшей исключительно плоско.

— Отвечаю! — Лорк поднял лапу. — Вы получаете возможность не чесаться о «там», не нюхать и не гадать — а просто взять и сделать капт. А уже потом смотреть и думать.

— Не, ну так не пойдёт, — сел на землю чудик. — Сначала расскажите, что там чешется, пахнет и видится. А уж потом двигать.

— Ну и иди, не порть нам чудачество! — отмахнулся Лорк, и толпа захохотала.

Над чудиком с плоской мордой появилась тучка, и он уполз. Уполз, как гусеница.

— Так вот, — продолжил Лорк, — вы встаете на палкосвязку, гребёте солёную воду — и оказываетесь «там», которое становится «здесь».

— А зачем нам там превращать в здесь, если здесь и так тут? — поднялся ещё один вопрос.

— Да что ж вы такие… — прошептал Лорк и шлёпнул себя лапой по морде. — Это если тебе надоест твоё «здесь» — тогда ты превращаешь его в «здесь через там». Всё же просто!

— А что если нам и так хорошо? — вмешался очередной чудик. Только настолько пустой и неинтересный, что его даже не сразу заметили.

— Да как вы мне надоели! — взревел Лорк. — Те, кто не чешется — ползите, прыгайте, летите, как хотите, только не мешайте! Вы стукаете мне по думе!

Часть чудиков легла и поползла. У кого-то над головой заклубились тучки. У кого-то — прыгали мелкие, громко смеющиеся чудики.

А Брюм тем временем сидел. И вязал палкосвязки. На острове его теперь знали иначе. Он был не просто Брюм — он был Палковяз. Или, как говорили некоторые, Палкосвязец. И это вызывало уважение. Ведь Брюм понял: солёная вода издевалась только над ним. Другим она позволяла двигать свободно. Поэтому он просто продолжал держать вязь и палки. Вязать палки. Делать палкосвязки.

Поляна опустела. Палкосвязки разбирали, как пирожки — если бы на острове кто-то умел печь пирожки. Хотя тесто и начинка, конечно, существовали отдельно.

Брюм не солонил. Иногда он подходил к зеркалу. Твёрдой воды там уже не было — была кора, плоская и древесная. Дерево. На нём были выцарапаны слова:

Король — не пешка

Не здесь, не тут, а там

Отражение

Маяк

Плот

Солёная негладкая гладь

Осколки

???

Восьмая строчка, или по-чудачески неполноценно трижды третья, была вырезана криво. Настолько криво, что один знак вопроса был больше другого, а третий — походил на прямую линию с резким уводом вбок.

Но Брюм не особо обращал внимание. По правде говоря, он и половины слов, вырезанных на дереве, не понимал. Он возвращался туда не за смыслом, а потому что… видел Тикшу. Хотя её там и не было. Было только дерево. Но сквозь него — будто проступала старая твёрдая вода. Та самая, в которой когда-то отражалась она. И он знал: она не закончилась. Не сгорела. Она есть.

И само знание этого било ему в ноздри — как черничный пирог из начала. Тот, что можно понюхать, но нельзя укусить.

Но если можно понюхать — значит, чего-то уже да стоит?

— И, мой сладостный Брюм! — ворвался Лорк, хлопая лапами, — И того нам дают ничего, но помимо ничего — целую всякую всячность!

Он что-то начертал на древесной коре, а Брюм улыбнулся.

— Да неважно, — сказал тот. — Главное: каждому — по палкосвязке. Они будут делать капт, и солёная вода их больше не будет бить.

— Не сог-ла-сен! — возразил Лорк. — Главное, что теперь не надо искать хихафрукты! Их приносят! И — хихамножеством!

— Ну это ты хрумкай. — Брюм усмехнулся. — А я — палки вяжу. Они — каптят. А я — смеюсь. Не от смеха. По сладкому. Даже как будто для себя.

— Ой-ой, — всплеснул Лорк, — Ты так чесался, что, кажется, достал всю солому! А без соломы — тяжко. Либо пустеешь, либо становишься умником.

— Да нет же! — рассмеялся Брюм. — Они не только солому достали, но и мякоть. А с мякотью прощаться я не хочу. Пускай остаётся. А если вдруг и стану как умники — тогда стану безучастным и невкусным. А так — я вкусный. Хоть и местами несладкий.

— Я вот дочесался, — сказал Лорк, задумчиво, — что ты стал… «по-другому». Как тогда, только будто не назад шёл, а вперёд. Круг прошёл — и снова оказался здесь.

— Наверное. — кивнул Брюм. — Главное, что если я не могу ходить по солёной воде — я могу пускать других. А они зовут меня палковязом, несут мне всячности. И я, наверное, правда могу теперь смеяться. Даже без смехофрукта.

— Нам и славно! — развалился Лорк. — Значит, нам ничего и не надо!

— Неправильно ты чесанул правду. — Брюм встал, поправил палки, отряхнул и прокрутил трижды друга и себя. — Я — вяжу. А ты — рассказывай. Тогда они пойдут.

— Но всё же… — над головой Лорка стал кружиться маленький чудик. По часовой, потом против. — Зачем? Раздай палкосвязки — и пускай шмякаются кто хочет. Зачем им ещё рассказывать?

— Потому что если ты не расскажешь — никто не расскажет. А если расскажешь — пойдут. Пускай дают. Пускай каптят. Если они пойдут по солёной воде — я, правда, смеякнусь. Настояще.

— Да почему ж ты так, а? — кувыркнулся Лорк.

— Потому что я не смог. Мне нельзя. А им — можно. Вот и пускаю. Пусть каптят. Пусть капкают. Им — можно.

На полянке появился Шкряк. Такой же несчастный. Такой же чешуйчатый.

— Так! — начал он. — Я ничего вам не дам! Я тут — самое несчастное из всех несчастий! Меня всё время двигают вверх, в прыг, и даже когда я этого не хочу!

Брюм и Лорк рассмеялись.

— Вот только не надо мне этого! Уже не в первый и даже не в дважды первый раз! — завизжал Шкряк. — Это вы меня в прыг запрыгнули! Прыг, которого я не хотел!

Я ничего вам не дам, повторяю повтор — потому что я прыги делал, не по своей воле, между прочим, а у меня не временило времени на приобретение приобретений!

Всё, давайте мне палкосвязку — и я ухожу!

Он стоял. Маленький. Чешуйчатый. Побитый — потому что, правда, падал он левым боком, падал и правым. Падал верхним и, по вине Брюма, даже нижним.

Да, он взлетал. Но и падал. И болил боль.

— Дадим ему палкосвязку? — спросил Лорк.

— Да глянь ты на него, — ответил Брюм. — Он ведь иначе лопнет. Так долго прыгал, что уже не чесал, что двигать можно по-другому.

Он подошёл к Шкряку.

— Вот тебе палкосвязка! — торжественно положил её перед ним. — Капти! И ни в чём себе не отказывай!

— Ага, конечно, — недовольно сказанул сказ Шкряк. — Просто так! Хорошо, чтоб вы не солонились — это было бы слишком жёстко — но чтобы шли, да в дерево упёрлись и повернуть не могли! Вот так вам будет по делом!

— Эй ты! — крикнул ему вслед Лорк. — Неспасибошный! Тебе тут палкосвязку дали и ничего не попросили, а ты ещё и возмущаешься!

— Ой, конечно! — язвительно вскрикнул тот, удаляясь к солёной воде. — Просто так! Чтобы вам это «просто так» — спростотакнилось, чудики!

— Сам ты чудик! — крикнул Лорк.

— Да ладно тебе, — сладко улыбнулся Брюм. — Пускай идёт, потом ещё и по воде пойдёт. Главное — пойдёт. И от того мне будет смешняво. По-светлому так. Может, даже помокрю.

— А гореть будешь? — встревоженно спросил Лорк. Ведь гореть следовало аккуратно, так, чтобы не сгореть, не испепелиться и не закончиться.

— Не чешись, сладко всё будет, — успокоил его Брюм, глядя вслед уходящему.

— Тогда, может, сядем и пожуём?

— Похрумкаем?

— Посмехофруктуем?

— Посмеякаем плоды?

— Мы куда-то не туда шмрякаем, — остановил друга Лорк. — Давай просто есть и смеяться.

— А, да, давай, — кивнул Брюм. И улыбнулся. Так, как не улыбался даже в самом начале. Разве что в том, первом, которое никто не заметил и не услышал.

А чудики тем временем ходили по воде. Иногда падали — бывало солёно. Но они знали: главное — ухватиться за палкосвязку. Волны их не били, солёная вода не издевалась. Подтянуться, зацепиться, встать — и снова двигать. И каптить. Каптить туда, где вдалеке слышался смех. Даже несчастный, чешуйчатый Шкряк смог стать счастливым и шерстяным, стоило ему дошкрябать до того, что там, далеко. Он туда даже и не смотрел, просто делал двиги по солёной воде. А когда доплыл — с горячей теплотой вспоминал Брюма. Ведь тот, в отличие от умников, что-то ему дал. И дал такое, что не делало больную боль, а принесло сладкую сладость.

Брюм часто смотрел на солёную воду. Смотрел, как по ней ходят чудики. И от этого был по-счастливому счастлив — так, как никогда прежде. Иногда Лорк смотрел на тех, кто проходил мимо него, но больше радовался тому, что у них были смехофрукты. Утюги. Хихафрукты! И даже тесто с начинкой, хотя и по-прежнему — отдельно.

— Ходят и ходят! — смешнякался Брюм, покусывая хихафрукт. Хиха в нём он не находил, но тот помогал смотреть на бороздящих солёную воду чудиков с особенной теплотой. — Это ли не сладость?

— Сладость такая… — жевал хихафрукты Лорк. Жевал их так, как не жевал никогда. Наверное, потому что раньше столько не запихивал в пузосумку.

— Но не это важно, друг! — вскочил Брюм и зашагал туда-сюда, иногда даже обратно-вдаль. — Главное, палкосвязка — небесполезна. Ходят! Пусть и не я. Но кто-то — ходит.

— Ну и ладно, — хихикнул Лорк, жуя.

— Ай, ну тебя!

Шахматная доска была пуста.

— Нет, ну так не пойдёт! А где фигуры? — возмутился Люлю.

— Видать, доиграли игру, — с разочарованием отозвался Рантус.

— Вот и зачем оно такое было? — продолжал негодовать клешневый чудик. — Пострадали-то мы! Этот — ладно, а нам теперь играть не во что!

— Может, чешешь, сыграем во что-нибудь другое? Карты? — Рантус, незаметно для друга, вынул из пятки колоду.

— Нет-нет-нет, знаю я эти игровые игрища, — замотал клешнями Люлю. — Там не умы умнеют, а фигуристое вгоняется в плоское, отчего страдают угловые. А если совсем не повезёт — и те, кто их в плоское втиснул, тоже страдают.

— Это да... — Рантус проглотил колоду. — И всё же, а что нам теперь делать?

— А зачем делать? — удивился Люлю. — Мы ведь смотрим и слушаем. Делать — это не по правилам.

— И всё же… — прищурился Рантус. — Это ведь не кульминация, и даже не развязка. Значит, можно что-то додвигать. Финал?

— Двиг?

— Именно. Тот самый, что не получился. — Рантус постучал когтем по доске. — Нужно. Иначе не будет так сладко, как сладостилось.

— Ты какую-то новизну изобретаешь! — вскрикнул Люлю. — Хотелось же тебе сказать «хотелось».

— Может быть, может. — многозначительно кивнул Рантус.

Фиииииить!

Заносчиво насвистывал Шкряк, неся в лапах палкосвязку.

— Ну наконец-то! Пойду по воде! Наконец-то никто меня не швыряет! — радовался он.

— А вот и нет, стоп! — прозвучал голос где-то сверху.

— Ну не надо… — взмолился Шкряк. — Ну хватит! Я ведь не заслужил! Это уже издевательство!

БАЦ!

Шкряк свалился прямо перед умниками, вскипая и ругаясь. Только умники не слушали.

— И он опять тут. Правда, рядом, не на доску. — подметил Люлю.

— А какой смысл ему падать на доску, если там ничего не происходит? — рассмеялся Рантус. — У него теперь другая задача. И наконец поставим её мы.

— А как он пойдёт?

— Неважно. — Рантус посмотрел на Шкряка, который уже вовсю швырялся швырялками, а те летели обратно. Иногда — прямо по нему. Но тот не сдавался и продолжал метать.

— Дай угадаю, — почесался Люлю, — у него есть палкосвязка, и ему нужно додвигать туда, откуда был прыг?

— Да-да!

— Эй! — возразил Шкряк. — А меня кто-нибудь спрашивал?!

— Он думает, что его должны спрашивать... — умилённо защёлкал Люлю. — Самый чудной из всех чудиков в этой истории!

— Ладно, не трогай его уже, — Рантус покачал головой. — Если он должен двигать — он двинет. Наша власть велика лишь в том, что мы ничего не делаем.

— То есть — пускай двигает?

— Верно. Он двинет и без нас.

— И всё случится?

— Ага. Ведь кто-то это уже двинул.

_____________________________________________________________________________

Чаще частоты Брюм ходил к берегу. Смотрел, как чудики уводят своё «здесь» в «там». Иногда чудил — стоя на дереве, ведь оттуда видится больше. Порой рядом стоял Лорк, рассказывая, как чудики требуют ещё палкосвязок, как хрумкают в пути хихафрукты, как даже Шкряк больше не падает. Но Брюм слушал не ушами, а где-то через рядом.

Ведь он пришёл к главному.

К смыслу.

Он не ходил по воде.

Но давал тем, кто может.

И это — было по-другому. Настолько по-другому, что стало настоящим. Не чудиковатым — а чудесным.

Однажды, натрескавшись смехофруктов, он вернулся на ту самую поляну. Где серел. Где вязал. Где ждал. Где искал.

Там было зеркало.

Без надписей.

Без воды.

Просто — ничего.

Но многообещающее ничего.

Брюм подошёл. Наклонился. Постучал пальцем.

— Эй, чудик... — донёсся голос позади него. Весёлый. Звукнутый. И — пам! — что-то мягко стукнуло его по голове. Легко. Как будто дразня.

Он резко обернулся.

И увидел.

— Я здесь! — рассмеялась Тикша.

_____________________________________________________________________________