Чудаки и Чудовища

Пролог

Все началось, когда мне отрубили голову.

Раз — и всё. Голова отскочила и упала рядом с плахой. Палач усмехнулся, взял меня за волосы и поднял в воздух — показать толпе. Кто-то закричал, другие засвистели.

Но если бы я могла, я бы гордо вскинула подбородок, ухмыльнулась, как делают дочери благородные Цветочных домов — ведь в то мгновение я, безродная девчонка, всецело завладела вниманием Графства. Крестьяне и торговцы, купцы и придворные не сводили с меня глаз, повторяли мое имя, и на долю секунды мне почудилось, что совершенное преступление этого стоит.

А потом палач бросил мою голову в корзину рядом с плахой. Люди начали расходиться, а стражник, что силой притащил меня на казнь, поволок моё обезглавленное тело к телеге, бросил в неё и накрыл соломой.

И это все?!

Но знаете, за миг до того, как увянуть, я увидела моего Олеандра. Он стоял в толпе, бледный, замученный, будто это его неделями держали в темнице. Но даже страдая от любовного зелья, он был прекрасен: высокий, стройный, в темном камзоле, расшитом цветами. Светлые волосы зачесаны назад, обнажая острые уши, увешанные серьгами. Вот только его точеное лицо осунулось, под глазами залегли тени, угас свет золотых глаз, а для Детей Солнца, как называют ему подобных, это плохой знак.

Вот что я с ним сотворила. Из-за моей глупости он будет чахнуть, как бывает с каждым, кто выпьет любовное зелье. Я ведь не этого хотела, когда пошла к той травнице! И будь моя воля, сама бы её растерзала, не казни её раньше меня. Но теперь всё это не важно. Главное, травница успела поведать, как снять любовные чары и сделать Олеандра свободным. Глупо было думать, что, выпив зелье, он — наследник Цветочного графа, полюбит меня, прислугу из дешевой таверны.

Толпа на площади начала расходиться. Вдалеке заиграли уличные музыканты, торговцы на рыночной площади зазывали тех, кто готов был потратить пару монет, и сквозь эту кутерьму до меня донесся тихий звон колокольчиков.

А Олеандр стоял, не шелохнувшись, и не сводил с меня глаз, будто мог видеть зыбкую тень, которой я стала. Кто-то из слуг пытался его увести, но он, казалось, не слышал: смотрел перед собой немигающим взглядом и тихо повторяел моё имя.

Фиалка.

Звон колокольчиков стал громче, и я вздрогнула: страж Луны и Солнца, которому велено охранять границу миров, вот-вот предстанет передо мной и велит уходить туда, где я обрету покой и забуду о жизни, оборванной, как тонкая нить.

Колокольчики звенели совсем близко, и озорной смех Стража заполнил площадь. Он возник из ниоткуда — словно ветер обрел человеческую форму. Он был таким, как описывают в старых сказках: в пестром камзоле и шутовском колпаке, с озорной улыбкой, копной пшеничных волос и сталью в глазах.

— Твоя история подошла к концу! — сказал Страж, встав между мной и Олеандром, которого слуги все еще пытались увести с площади. — Пора! Я покажу тебе мир, где сияют звезды!

Страж сделал шаг мне навстречу и протянул руку. В тот миг я готова была поклясться, что слышу неземные голоса звёзд, что они, золотые и вечные, примут меня, дурнушку, перепачканную сажей. Не было больше ни сожалений, ни боли, - только забвение ждало меня впереди, и я знала: если повернуться к свету, однажды Луна подарит мне новую жизнь, полную любви и радости. И даже зло, что я по-глупости причинила, казалось неважным.

— Скорее! — Страж сделал шаг мне навстречу и колокольчики на его колпаке вздрогнули.

Он широко улыбался, и я почти вложила свою ладонь в его, как вдруг, уловила тихий шепот:

— Фиалка.

Голос Олеандра, хриплый, надтреснутый, вернул меня на городскую площадь.

— Олеандр увянет, если я его покину. — Сказала я, глядя на Стража.

— Теперь тебя это заботит?

— Я не этого хотела, когда наши судьбы решила связать! Думала, будем счастливы вместе…

— Но разве Судьба вас свела? — Страж больше не улыбался. — Разве Луна вас благословила?

— Поэтому я должна все исправить! Я опоила Олеандра, околдовала, как теперь могу его оставить? Он увянет от безответной любви! Зачахнет! Только я знаю, как чары снять!

— Но ты не можешь помочь, — Страж кивнул в сторону телеги, где покоилось мое обезглавленное тело.

Мужчина, кто привел меня на казнь, разговаривал о чем-то с палачом, и, спрятав в карман увесистый кошелек, посмотрел в нашу сторону.

— Ты стала воспоминанием. — Страж был непоколебим. — И должна уйти.

— Я не могу!

— Тебе здесь не место в Подлунном мире.

— Дай мне немного времени!

— Времени у тебя нет! — Голос Стража сделался грозным, — Если задержишься, тебя заберёт тьма! Станешь частью ее войска, голодного и хищного! Обугленной тенью, которая отвернулась от света!

— Тогда помоги мне! Пожалуйста!

Страж покачал головой и колокольчики на его колпаке вздрогнули.

— Ты ничего не можешь сделать! Ты увяла! Никто тебе не поможет!

— Должен быть способ! — Закричала я, и на мой голос обернулся мужчина, что вёл меня на плаху.

Я Луной готова была поклясться, что он смотрит мне в глаза, что с его губ слетает мое имя! Но в следующее мгновение он отвернулся и пошел прочь.

— Нет. — Снова сказала я Стражу — Я не могу сейчас покинуть Подлунный мир. И ты не прав. Есть тот, кто может помочь мне спасти Олеандра!

Глава 1

Раскаленное солнце полыхало в безоблачном небе. Горячий воздух шел рябью, и Георгину казалось, — еще миг и он ослепнет. Виски противно ныли, и Георгин часто заморгал, крепче сжав деревянное древко алебарды. Краем глаза заметив сидящую на ней птичку с малиновым хохолком, недовольно прошептал пересохшими губами:

— Снова здесь?

Птичка звонко чирикнула.

— Не время для песен! Улетай!

Расправив крылья, птичка — Цветочек, как прозвал её Георгин — взлетела и уселась на карниз городских ворот, забавно нахохлившись. Вот же упрямая!

Река путников, прибывших в Цветочное графство, расплывалась перед глазами: пестрели мужские дублеты, развевались на ветру разноцветные ленты девичьих платьев, ржали везущие тюки с товаром лошади и били копытом единороги, запряженные в кареты высокопоставленных господ. Несмотря на жару немыслимое количество гостей стекалось в город из-за предстоящего праздника урожая.

— Тихо! — зарычал Георгин, пытаясь усмирить шумных купцов, — Где разрешение на торговлю?

Выхватив из рук одного из мужчин пергамент, Георгин пробежал по нему глазами. Внизу стояла печать — лист дуба и желудь, значит, бумага была настоящей.

— Проходите! — гаркнул он, и купцы рассыпались в благодарностях.

По спине, под тканью камзола, струится противный липкий пот, нагрудник, который носили все стражники графства, раскалился, сдавливая ребра, и казалось, золотая пчела, высеченная на нем, жужжит и шевелит крылышками.

Если верить старым сказкам, в древние времена, когда деревья могли разговаривать, Королевством Вечных Дубов и Зеленого Клевера правил Деревянный Король — сила, древнее которой был только сам мир. Ему поклонялись дриады и фавны, кентавры и духи леса. Замок Короля был спрятан в дубовом дупле, а армией его были золотые пчелы. Рожденные из солнечных искр, они следили, чтобы тьма и свет оставались равны. Говорили, их жало даже дракона может обратить пыльцой.

Через городские ворота стекалась гудящая толпа: путешественники и торговцы, бродячие артисты и гости из соседних графств. И на мгновение среди них Георгину почудилась девчонка, которую недавно казнили на городской площади. В залитом кровью платье, с безобразным шрамом на шее, она свербила его взглядом. Она не была первой, кого Георгин провожал на плаху, но отчего-то именно ее он видел чаще других, и голос её, резкий и звонкий, никак не получалось выбросить из головы. По спине пробежали ледяные мурашки. Георгин моргнул, — и девушка исчезла.

“Проклятая жара!” — Он вытер рукавом испарину на лбу.

Вот бы сейчас выпить кружку холодной воды из колодца или отдохнуть под сенью дерева! Но это потом, сейчас главное — работа. Георгин крепче сжал рукоять алебарды и гордо расправил плечи.

— Следующий!

— Скорей бы Солнце уснуло. — Устало пробормотал Шиповник, стоявший по другую сторону городских ворот.

Шиповник хитро сощурил раскосые глаза, проверяя разрешение у купца в пестрых шароварах, прибывшего из Алмазного королевства, и, когда тот незаметно сунул ему в ладонь монету, спрятал ее и, вернув пергамент, кивнул: проходи. От жары бронзовое лицо Шиповника сделалось темнее, а жадные глаза сияли особенно ярко.

— Вечером наши собираются пойти в “Улей”. Ты с нами? — спросил он у Георгина.

По телу будто крапивой прошлись. Георгин даже забыл, что должен проверить разрешение на работу у бродячих музыкантов, просто впустил их в город.

— Шутишь?

— Испугался? — хохотнул Шиповник, — Думаешь, хозяин трактира набросится на тебя с кулаками? Отцом той девчонке он не был, держал при себе из жалости. Бесплатная прислуга. Ты же свою работу выполнял! Ты разве не из-за денег таких как она на смерть провожаешь? Платят-то немало.

Георгин промолчал. За проводы на казнь платили три золотых, половина месячного жалования. Но стоило подумать, как он переступит порог трактира, внутренности стягивались узлом. Георгин, конечно, не боялся, тем более толстяка-хозяина, с потной красной шеей и свиными глазками. Высокий и широкоплечий, Георгин мог запросто одолеть всех в том кабаке, в конце концов когда-то их — городскую стражу — приглашали посидеть за кружкой сладкого нектара: одним своим присутствием они сдерживали драки и стычки, которые в последние луны случались чаще. В Графстве Клена дракон захватил пещеру, где добывали руду, устроил в ней логово, и только сталь клинков смогла его прогнать. В Графстве Алого Мака – наследник одного из благородных домов так увлекся охотой, что выпустил стрелу, и она попала в сердце дочери леса, прекрасной дриаде. Вместо извинений отец юноши разозлился на отца девушки, и приказал вырубить его рощу. А в Графстве Ядовитого Плюща подземный народ, низкорослые и коренастые, сожгли целую деревню, где жили простые крестьяне, чтобы отыскать залежи драгоценных минералов. Всё это не сулило ничего хорошего. Никогда прежде между народами не было вражды, все чтили заветы Луны и Солнца. Но тьма ходила по королевствам, а её войско, свирепое и голодное, сеяло семена ненависти и злобы.

— Так ты идешь? — снова спросил Шиповник.

Пойти в “Улей” хотелось, даже очень. Не из-за нектара, приторно-сладкий напиток Георгин терпеть не мог, но сказки, которые рассказывали менестрели, он мог слушать часами, хоть и не признался бы в этом даже под пытками. Но в памяти остался взгляд, которым его наградила жена хозяина таверны, когда девчонке отрубили голову. Хозяйка вытирала слезы на впалых щеках, и когда раздался резкий удар топора, посмотрела на Георгина, стоявшего рядом с палачом, и прошептала одними губами: ты за это поплатишься.

— Ну что? — спросил Шиповник, спрятав в карман монету, которую ему дала старуха в рваном плаще. — С нами?

— Посмотрим. Где твой нагрудник? Капитан узнает, что ты не в форме, выгонят со службы, ещё и штраф велят заплатить!

— За те гроши, что мы получаем, он вообще должен быть благодарен, что я на службу пришел! — отмахнулся Шиповник, но несмотря на жару, плотнее укутался в плащ: как бы он ни храбрился, перед грозным капитаном стражи даже дерзкий Шиповник тушевался. — Ты-то свой нагрудник поди никогда не снимаешь! И каждую ночь спишь в обнимку со своей алебардой!

— А твоей я что-то не вижу! — прорычал в ответ Георгин.

Шиповник виновато отвел взгляд: именно он нёс дозор у арсенала, когда банда разбойников — Лихие — под покровом ночи вынесла половину оружия. Но самым унизительным для стражи было даже не то, что вторую луну им не удавалось найти логово преступников, а позор и насмешки, которые не смолкали в их сторону. Бедному Шиповнику пришлось провести несколько ночей в темнице — именно его подозревали в сговоре с Лихими, и если бы Георгин за него не поручился, тот давно бы попрощался с головой.

День тянулся, как сладкая патока, казалось, веренице путников не будет конца. Солнце должно было скрыться за Изумрудными холмами, но оно лишь ярче распылялось, и Георгин был уверен, что шея и лицо к вечеру покроются ожогами.

“Терпи. — Он крепче сжал челюсть, и зубы противно заскрипели. — Это твоя работа. Работа, за которую платят.”

Еще пара десятков лун усердной службы, и если патрулировать город по ночам и проводить на плаху парочку преступников, Георгин скопит достаточно, чтобы уехать в другое королевство, построить дом, может даже свяжет судьбу с румяной и веселой крестьянской дочерью, и та родит ему сыновей. Они будут возделывать землю и жить простой тихой жизнью.

— Георгин!

Кто-то коснулся плеча. Георгин вернулся в реальность и отточенным движением выставил вперед алебарду, и птичка, сидевшая на городской стене, встрепенулась. Перед Георгином стоял один из сослуживцев — Пион, который обычно следил за порядком на торговой площади. Выглядел Пион обеспокоенным: волосы всклокочены, круглые птичьи глаза, огромные и неморгающие, теперь занимали почти все лицо. Пион вскинул когтистые птичьи лапы, попятился и несколько перьев из его волос упали на землю.

— Чего тебе? — спросил Георгин, опустив оружие.

— Твой друг! — нахохлился Пион, и его каркающий голос зазвенел в раскаленном воздухе. — Он, кажется, сошел с ума! Бродит по торговой площади, ищет кого-то!

— Кого? — Нехорошее предчувствие заскреблось под ребрами.

Пион опасливо покосился на алебарду, которую Георгин сжимал до белизны в пальцах, и осторожно подошел ближе.

— Точно не знаю, но, кажется, какую-то девушку! — прошептал он, потирая горбатый нос-клюв.

Девушку?!

Георгин выругался и, пообещав отплатить Пиону парой кружек цветочного нектара, если тот подменит его у городских ворот, бросился в Цветочный город.

***

Расталкивая плечами шумную толпу, Георгин стремительно шел по торговой площади, пытаясь рассмотреть светлую макушку Олеандра, а маленькая птичка с малиновым хохолком летела за ним.

Георгин беспокойно озирался по сторонам, то и дело бормотал извинения за то, что наступил какой-то даме на подол платья. Олеандра нигде не было. Может, Пион обознался? Всё-таки у Олеандра — нового Цветочного барона — сейчас слишком много забот, чтобы средь белого дня бродить по улицам. Что Олеандр задумал? Неужели её ищет?

Невысокие каменные дома стояли ровными рядами, а между ними растягивались гирлянды из пестрых флагов. Лавки ремесленников были украшены кованными вывесками, пахло свежим хлебом и цветочной водой, сушеными травами и новыми сплетнями.

У витрины швейной лавки толпились девушки. У одних были круглые выпуклые глаза и стрекозиные крылья за спиной, другие, рыжие и стройные, скалили острые зубки, — лавка вот-вот должна была открываться, и красавицы мечтали скорее примерить наряды.

Да, Пион ошибся, решил Георгин, обходя девушек и делая вид, что не замечает, как они хищно улыбаются, глядя на него. Олеандр в семейном поместье, готовится к какому-нибудь приему или ворчит на старшую сестру за то, что она не хочет знакомиться с очередным юношей, которого пророчат ей в женихи.

Из кузницы донесся лязг молота, и, проходя мимо, Георгин удивился, зачем кузнец — потомок драконьего рода, который может голыми руками придать железу любую форму, взял в ученики смертного мальчишку. Какой от него толк? Ни острых зубов, чтобы перекусить железо, ни чешуи, которая спасет от ожогов. Может только молотом стучать да быть на посылках.

Со всех сторон раздавался смех, а под камзолом будто бегала сотня насекомых. Ускорив шаг, Георгин помчался дальше и оказался в самом центре площади, где стояли палатки и шатры торговцев.

Купец в ярких шароварах зазывал к прилавку, на котором лежали ароматные специи из Алмазного Королевства. По соседству с ним тощий паренек с копной рыжих волос и козлиными рожками продавал птиц в позолоченных клетках. Невысокие коренастые женщины, будто высеченные из камня, раскладывали на прилавке бусы из янтаря и гребни из малахита, браслеты и кольца. Купцы их Королевства Снежных Вершин продавали шерсть, рога горных козлов и волчью ягоду, из которой готовили противоядие от всех болезней.

— Извините! — снова пробормотал Георгин какой-то даме, которую случайно задел плечом.

Дама нахмурилась, и солнце отразилось бликами на ее витиеватых рогах, украшенных цветами. Она что-то сказала служанке — обычной девушке, которая несла тяжелую корзину — и, пронзив Георгина острым взглядом, пошла по своим делам.

Георгин пристально всматривался в толпу, которая расступалась перед ним, свирепым и грозным. Куда Олеандр мог отправиться? Обещал же, что пока не найдет противоядие от любовного зелья, не покинет поместье!

Заиграли бродячие музыканты, и летавшая над головой Георгина птичка села на кованную вывеску и залилась трелью.

Зазвенело в ушах, и Георгин поморщился. Перед глазами вспыхнул калейдоскоп искр, и, запнувшись носком сапога за выступающую плитку, он пошатнулся. К счастью, древко алебарды, как могучий ствол дерева, стало верной опорой. Георгин провел ладонью по лицу и втянул сквозь сжатые зубы горячий воздух. Только не сейчас… Не здесь, где могут увидеть или, еще хуже, он может увидеть больше, чем хочет. Сейчас нужно оставаться собранным! Снова вдох — и легкие обожгло раскаленным воздухом. Не сейчас, не сейчас! Наваждение стало отступать и, открыв глаза, он снова увидел шумную городскую толпу: купцы и слуги, мудрецы и шуты. А вдалеке виднелся зыбкий силуэт. Казненная девушка — Фиалка — испуганная и растерянная, беспокойно озиралась, будто тоже кого-то искала. Увядшая что-то прошептала, и Георгин мог прочитать на ее губах то же имя, что сам готов был прокричать во все горло.

Бродячие музыканты заиграли громче, и Фиалка исчезла. Растворилась как пыльца на ветру, как солнечный свет. Конечно, исчезла, подумал Георгин, сжимая древко алебарды, она всего лишь наваждение, мираж, морок пылающего Солнца!

Вдруг кто-то схватил его за руку, и Георгин не раздумываю, вывернул запястье нападавшего.

— Ай! Больно! Пусти! — завопил Олеандр.

— Что ты здесь делаешь? — закричал Георгин, схватив друга за предплечья.

Но Олеандр упрямо выставил вперед подбородок. Светлые волосы обрамляли точеное лицо, вышивка на дублете мерцала.

— У меня не было выбора! — упрямо сказал Олеандр, — Мне пришлось покинуть поместье. Я должен ее найти!

Он попытался вырваться, но Георгин сильнее сжал его руку.

— Зачем тебе ее искать? После всего, что она с тобой сделала! После всего, через что ты из-за нее прошел!

— Ничего плохого сделать она не хотела! Она просто мне назло это делает! Судьбу хочет обмануть!

— Нет у вас общей судьбы! У нее теперь никакой нет — она увяла!

— Что? — Олеандр вздрогнул. — О ком ты говоришь?

— О той девчонке! — прошептал Георгин, пытаясь отвести друга подальше от прохожих, которые беспокойно поглядывали на них.

— Ты про... Фиалку? Нет, Гео, я ищу Орхидею!

— Твою сестру? — Георгин отпрянул. — Что с ней?

— Орхидея пропала!

И сердце Георгина рухнуло на дно желудка.

Интерлюдия первая

Она стоит на самой высокой Снежной Вершине. За спиной — ледяной замок, впереди — бескрайнее серое небо. Ей Судьбой предначертано стать Королевой земель, где тысячу лун идет первый снег.

Снег идёт, идёт и никак не заканчивается, пробирается под кожу, заполняет изнутри, и отныне она — стужа да сталь.

Но пока она не видела ни Снежных Вершин, ни Короля, который ими повелевает, ни подданных, что будут склонять перед ней головы. Это будет позже. Когда придет время, она станет чьей-то женой, приведёт в мир детей с сияющими глазами, такими же, как были когда-то у неё.

Но сейчас она всего лишь девочка, или женщина, или что-то между.

Она мечтает, чтобы солнце никогда не переставало освещать её дни, чтобы смех оставался золотым и звонким, чтобы обернувшись, увидеть его, цветущего и пылкого, мужчину, который умел разговаривать с цветами, и заставлял её сердце биться чаще.

Но его больше нет.

Глава 2

Георгин исподлобья разглядывал темный зал “Улья”. Лениво подрагивало пламя в очаге, а от дешёвых свечей, расставленных на столах, исходил противный запах свиного жира.

Но это ничуть не мешало гостям: они хохотали, поднимая глиняные кружки, где-то играли в “кубки” — пытались угадать, в каком из семи налит нектар, а в каком — горький отвар полыни. Заезжий странник рассказывал столпившимся вокруг него зевакам сказку про башню между мирами, а те слушали, открыв рты. Кто-то играл в “Два меча” — пытался с закрытыми глазами попасть кинжалами в висящую на стене мишень.

Георгин и сам не понимал, зачем они с Олеандром заявились в таверну: по привычке или оба потеряли от жары разум. Оставалось надеяться, что без доспехов, в простой рубахе и желтом жилете, он не привлечет внимание.

— Надень, — Георгин набросил Олеандру на плечи свой плащ из грубой ткани.

К счастью, их любимое место за небольшим столом под лестницей было свободно, и они спрятались подальше от шума и любопытных глаз. Но неприятное чувство не отпускало. Скреблось под ребрами, бегало по коже цепкими мурашками, и Георгин как никогда чувствовал тоску по своей алебарде, которую пришлось оставить в арсенале.

— Нам не следовало сюда приходить. — пробурчал он.

Олеандр ничего не ответил. Сидел, опустив голову, и, когда мимо прошла хозяйка таверны, попросил наполнить его кружку. Хозяйка пронзила Олеандра колючим взглядом и, поджав губы, налила цветочный нектар, расплескав половину на щербатый стол.

— Благодарю. — тихо сказал Олеандр, не поднимая глаз.

Женщина набрала в грудь воздуха, будто хотела что-то сказать, но лишь нахмурилась и ушла прочь. И Георгин был уверен, что только обаяние Олеандра спасало их от её гнева.

— Ты как вообще? — Георгин с беспокойством посмотрел на друга.

— А ты? — Натянуто улыбнулся Олеандр, коснувшись пальцем сколотого края на кружке.

— Нормально. Хорошо. Сойдет.

— Ты был последним, кто...

— Это всего лишь работа! Та девчонка не первая, кого я отвел на казнь.

— Но...

— Она — преступница!

— Знаю.

Глаза Олеандра заблестели. Олеандр резко провел ладонью по лицу, вытирая подступившие слезы, а потом залпом выпил нектар.

Георгин искоса поглядывал на друга, пытаясь понять, стало ли тому хоть немного легче. Он слышал, что лекарства от приворотного зелья так и не нашли, даже волчья ягода не помогла, и, выходит, Олеандр все еще во власти чар. В этом и была опасность любовных зелий — они не только подрывали чужую волю, если выпивший зелье не мог связать жизнь с тем, кто его отравил — начинал чахнуть от несчастной любви.

Как бы не храбрился Олеандр, было ясно — с ним это и происходит. Его прекрасное лицо осунулось, под глазами залегли тени, светлые волосы давно пора было освежить, и даже в острых ушах не было украшений. А ведь “дети Солнца” гордились своей особенностью и с раннего детства носили бесчисленное количество сережек. Георгин невольно потянулся к мочке уха — круглого, как морская раковина. Ему, человеку, гордиться было нечем: ни солнца в крови, ни когтей, ни крыльев.

Какое-то время они сидели молча, думая, каждый о своем, и Георгин вспомнил день, когда увидел Олеандра впервые. Младший сын Цветочного барона, которого отец выгнал из дома без единой монеты, несколько дней бродил по улицам Цветочного города, просил кусок хлеба и спал, где придется. В итоге на Олеандра напали: сорвали с него богатый дублет, вытащили золотые серьги из ушей. Тогда Георгин решил, что перед ним какой-то бродяга, но решил помочь: приютил испуганного парня в своей коморке, научил готовить и штопать вещи, даже использовал связи, чтобы устроить его на службу писцом в городской суд. И почти дюжину лун они жили как братья: хохотали перед сном, рассказывая, как прошел день, подшучивали друг над другом, спорили, чья очередь убирать их комнатушку. Но одной ночью на пороге появилась служанка, которую послала старшая сестра Олеандра, — Орхидея, и сообщила, что их отец серьезно болен. И вскоре Олеандр стал новым Цветочным бароном.

Рыжее пламя свечи на столе подрагивало, веселые голоса звучали всё громче, но неожиданно их прервал другой — звонкий, как птичья трель. Младшая дочь трактирщика затянула песню. Девушка пела неумело, и ее пухлые щечки наливались румянцем, видимо, не привыкла к вниманию. Олеандр шумно выдохнул, должно быть вспомнил Фиалку. Как она встряхивала темными волосами перед тем, как запеть, кружилась, пытаясь увернуться от тех, кто тянул к ней лапы, и игриво журила их.

Не сказав ни слова, Олеандр взял наполненный до краев кубок Георгина и поднес его к губам.

— Что с твоей сестрой? — спросил Георгин, чтобы отвлечь его от нектара.

— Сбежала. — Олеандр поник. — Но Орхидея не могла далеко уйти! Её лошадь в конюшне, вещи на месте, драгоценности тоже…

— Что случилось?

— Она должна выйти замуж.

— Должна? — Невольно усмехнулся Георгин. — Говоришь так, будто не ты принял это решение.

— Я не принимал!

— Как это? После смерти отца — ты глава семьи!

— Дело не в этом! — Горячо прошептал Олеандр, отпив нектар. Резким движением он вытер губы тыльной стороной ладони. — Я не решал! Её выбрали!

— Кто?

Олеандр нервно обернулся и, придвинувшись ближе, прошептал:

— Снежный Король!

— Быть не может!

Олеандр серьезно кивнул.

— Ты ведь знаешь, у нового Короля нет наследников: из-за холода, который царит в Королевстве Снежных Вершин, его новорожденный сын умер, не прожив и ста дней. Даже Королева, храни ее Луна, увяла. Или как у них говорят? Замерзла? Как бы там ни было, как только закончится траур, Король снова может жениться. Но он — человек! Последний из древнего рода, и если у него не будет наследников, могут начаться битвы за трон, и Королевство падет! Говорят, сама Луна ему явилась! Сказала: он должен выбрать в жены ту, в чьих венах течет золотая кровь. “Дочь Солнца”!

— Но почему именно Орхидея?

— Кто-то рассказал о том, что ей предначертано. Что она избранная. — Олеандр едва заметно поморщился. — Мол, Луна её матери явилась, и рассказала, что та возвысит свой род. Люди Снежного Короля прибыли к отцу в прошлом году. Представляю, как он был счастлив! — Лицо Олеандра искривила злая гримаса. Повторял, что всегда знал, что его редкий цветок, Орхидея, станет особенной! Когда отца не стало, они пришли снова. Принесли дары, напомнили о договоре. Я испугался. Что будет с нами, если я откажусь отдавать за него сестру? Все решено. У меня не было выбора. А ей… Сказочно повезло!

— Как она отреагировала? — Георгин представил растерянный взгляд Орхидеи, поникшие плечи, дрожащий подбородок.

— Пожала плечами. Сказала: “Хорошо. Как скажешь.” Даже голос не дрогнул, даже бровью не повела! Ушла в свои покои, и... ничего! Веришь? Быть не может, чтобы она смирилась с тем, что ей Судьба приготовила!

Наступила ночь, всё было тихо, дом спал. Я выпил лекарство, ну, от приворотного зелья. Оно даже не действует, только глаза слипаются, и голова плывет, а я и рад: лишь бы не думать о Фиалке. Как проснулся, помчался к сестре. Дверь заперта, ставни на окнах закрыты, а на кровати — служанка. Не знаю, как Орхидея прошла мимо стражи у наших ворот. Я не стал никому говорить, соврал матушке, что ей нездоровится. Узнают, что она свадьбе со Снежным Королем противится, всем нам несдобровать. Вот я и бросился ее искать…

— Что она, по-твоему, задумала?

— Даже думать об этом не хочу! — Олеандр потер тонкую переносицу. — Ты же знаешь ее скверный характер! Отец ей во всем потакал: лучшие наряды, украшения, даже учиться разрешил! А она — никакой благодарности! Упрямая и самоуверенная! — Бархатный голос Олеандра превратился в шипение. — Может, к сногадателю пошла, может, амулет купить. Но я должен найти её и вернуть домой. Люди Короля приедут за ней перед Урожайной луной.

— Но это совсем скоро!

— Что с того? — Олеандр встряхнул головой, и светлая прядь упала на лоб. — Испугался? Или правда то, что говорят про вас?

— Ты переходишь черту! — Георгин сжал под столом кулаки. — Я охранял её по поручению старого барона. Ничего более.

Георгин и прежде замечал, что Олеандр бывает резким, нетерпеливым, даже немного гордым, но сказав лишнее, сразу же извиняется. Это всё зелье вскрывает червоточины в его характере. А кто не будет вести себя грубо, лишившись сна?

— Прости… Лишнее сказал. — Олеандр сделал виноватое лицо. — Поможешь её найти?

— Помогу. — Кивнул Георгин, глядя на еще один кубок, который хозяйка таверны поставил рядом с Олеандром. — Ты бы сильно не налегал.

— Сладкое.

Олеандр пригубил нектар, и на его щеках расцвел румянец. Вскоре на столе появилось ещё несколько кубков, и когда они опустели, Олеандр положил голову на стол и закрыл глаза.

Фиалка, должно быть, совсем бестолковая, раз решилась на такой отчаянный шаг. Знала ведь, что может поплатиться жизнью! Чего хотела добиться? Стать женой барона? Но разве простушка, которую даже красавицей нельзя назвать, смогла бы сравниться с благородными дамами?

Но было кое-что, что не выходило у Георгина из головы. Почему зелье не подействовало на Олеандра сразу? Почему сработало, лишь когда её арестовали? Фиалка ведь потому и вернулась в лавку, где его купила, уверенная, что травница её обманула. Потому и попалась страже, которая пришла проверить тайный донос. Но даже когда зелье подействовало, почему Олеандр не бросил мир к ногам возлюбленной? Почему просто смирился с её участью?

Дверь с грохотом распахнулась, и в таверну ввалилась шумная компания. Взглянув на них, Георгин замер.

Лихие. Проклятые разбойники, мошенники, воры! Сердце забилось яростнее, волна жара пробежала по спине. Как смеют они беззаботно расхаживать по Цветочному городу, радоваться и… праздновать? Кулаки начали зудеть, и с нечеловеческими усилиями Георгин заставил себя сидеть на месте.

Главарь банды — Тис — “сын леса”, с длинными рыжими волосами и хитрым лисьим прищуром, бросил хозяину пару монет, велел нести лучшее угощение. Вот же сорняк! Резко обернувшись, Тис дернул длинным носом и оскалился. Учуял? Его стая заняла центральный стол. Лютик, с вытянутым носом и раскосыми глазами, довольно щерился, Белладонна — с черными всклокоченными волосами, горбатым носом и острыми птичьими когтями закинула ногу на ногу и обвела взглядом посетителей. С ними было еще с полдюжины тех, кого Георгин не знал, должно быть, Тис заманил к себе дураков, наобещав им сытую жизнь.

После того, как прежнего главаря — Аконита — казнили, Лихие ненадолго затихли. “Ушли в спячку” — так они это называли. А потом на городской площади появилась небольшая лавка — “Нора” — в которой продавали ягоды и целебные коренья.

— Мы теперь честную жизнь ведем, братец! — Каждый раз повторял Тис, увидев Георгина, и бесстыже подмигивал.

И как бы Георгин ни пытался убедить капитана, что Тис знает “Лисий путь” — тайные лазейки, через которые можно перевозить товары, минуя стражу и “забывая” заплатить пошлины. А капитан только повторял, что одного чутья недостаточно. Лихие как ни в чем не бывало расхаживали по улицам Цветочного города, шастали по торговой площади при свете дня, развлекались в таверне. Заручились чьей-то поддержкой, не иначе. И самое гадкое, что против них не было доказательств. Разве что изредка покупатели жаловались, что хитрые лисьи дети их обсчитывают.

Но Георгин знал: у Лихих есть и другие развлечения. Они выслеживали на охоте знатных юношей, заманивали далеко в лес, затравливали, как зверей, а потом просили у их отцов выкуп. Вербовали к себе тех, кто попал в неприятности, брали, как говорила Беладонна “под крылышко”, а когда бедолага устраивался в лавку или становился подмастерьем — намекали, что он должен отплатить, и выручка хозяина вполне сгодятся. А для тех, у кого было полно золота и никаких принципов, Лихие становились ручными зверьками — брались за любые грязные дела, могли сорвать выгодную помолвку, похитить чью-то неверную жену или подбросить “колдовские” амулеты в лавку добропорядочной травницы.

Тис о чем-то заговорил с хозяином таверны, а остальные расселись за одним из центральных столов и поманили к себе новую девушку, разливавшую нектар. Даже из своего укрытия Георгин видел: она задрожала, как цветок на ветру, вжала голову в плечи и наполнила их глиняные кружки. Лихие стали ухмыляться и хищно скалиться, поглядывая на девушку, и Георгин невольно вспомнил увядшую Фиалку, и день, когда они с Олеандром чудом спасли ее от нападения.

И снова среди шума и хохота почудился звонкий голос. Лился рекой цветочный нектар, посетители пытались перекричать друг друга, галдели, рычали, горланили. А Георгин неотрывно смотрел на неё. Зыбкая, как утренний туман, полупрозрачная, будто чье-то воспоминание, Фиалка стояла у исполосованных дверей и свербила его холодным взглядом. Она была как живая, и волосы на затылке встали дыбом. Резко поднявшись, Георгин ударился макушкой о низкую лестницу, и когда вновь посмотрел туда, где стояла увядшая, — никого не увидел.

Зато несколько пар хищных глаз смотрели на него. Тис оскалился, обнажив острые зубы, и от его хищного взгляда сердце подскочило к горлу. Рука потянулась к алебарде, но наткнулась на пустоту.

Георгин уставился на Тиса в ответ, и мышцы окаменели. Он мог бы запросто уложить всю банду, сколько лет оттачивал мастерство боя и фехтование, сколько раз побеждал на городских турнирах! Но теперь, когда многие ополчились на него из-за той девчонки, драка в таверне могла закончиться непредсказуемо. А еще был Олеандр, который и на ногах-то едва стоял. Чутье подсказывало: пора уходить. Георгину совершенно не нравилось, как злобно на них поглядывает жена хозяина, и заметив, что она что-то нашептывает Лихим, толкнул Олеандра.

— Просыпайся! — Прошептал Георгин, не отводя взгляд от женщины, которая незаметно положила в ладонь Тиса кожаный кошель, — Олеандр, нам, кажется, пора.

Георгин толкнул его, но Олеандр только простонал в ответ что-то невнятное. К счастью, дочь трактирщика вышла в центр зала и запела веселую песенку. Воспользовавшись тем, что все отвлеклись, Георгин взвалил Олеандра на плечи и вышел на свежий воздух.

На черном небе виднелась старая щербатая Луна — уже завтра она умрет, и родится новая. От прохладного воздуха разум начал проясняться. Быстрым шагом (насколько это возможно, когда несешь на спине спящего сына Солнца) Георгин шел по темным улицам. Лавки ремесленников были закрыты, на окнах — ставни, как всегда делали перед смертью Луны, веря, что если попадешься ей на глаза — жди беды. У запертых дверей стояли катушки ниток, а на ручках развивались ленты: алые, желтые, зеленые — для Лунной Пряхи, которая бродит по земле, отводит несчастья и сплетает нити жизней в бесконечное полотно.

Придерживая Олеандра, Георгин сворачивал по узким переулкам, то и дело беспокойно оглядываясь: казалось, кто-то следует за ними по пятам. То ему мерещились черные всклокоченные волосы Белладонны, то хитрые лисьи глаза Лютика, то он видел Фиалку, с распоротой кожей и шрамом на шее, потухшим взглядом и окровавленным лицом. Хотелось сбежать от наваждения, убраться подальше от таверны, где всё началось.

Оказавшись у лавки пекаря, Георгин усадил спящего Олеандра на клумбу, а сам присел на корточки и вытер рукавом залитый потом лоб. Ночная мгла легла на плечи, и по спине пробежали мурашки.

Олеандр устроился поудобнее, обхватил себя руками, будто ребенок и, кутаясь в штопаный плащ Георгина, сладко спал. Георгин даже не мог злиться, только фыркнул, глядя на друга: слишком много он пережил в последнее время.

Но на сердце было неспокойно. Чей-то взгляд, цепкий и пристальный, пробирался под кожу, и Георгин резко обернулся. Если это Лихие, он запросто их одолеет, главное, чтобы не трогали Олеандра. Георгин набросил ему на голову капюшон и решил проверить, кто может скрываться в переулке.

И вдруг в темноте промелькнул знакомый силуэт. Даже не увидел — заметил краем глаза, как фей, которые прячутся в розовых бутонах и вылетают на солнечный свет с первыми лучами Солнца.

Орхидея.

Длинные светлые волосы спрятаны под темным капюшоном плаща, который скрывал их сияние. Но блеск янтарных глаз ничем не спрячешь. Орхидея быстро куда-то шла, и, не задумываясь, Георгин бросился за ней. Сворачивая по узким улочкам, она миновала торговую площадь, городской суд и квартал ремесленников. И догадавшись, куда она направляется, Георгин так сильно сжал зубы, что челюсть свело. Ее целью был переулок нищих, где ютились попрошайки и юродивые.

Совсем разум потеряла? Разве не она недавно плакала из-за того, что про неё говорят? Мол, сбегает по ночам из дома, чтобы встретиться с возлюбленным. А потом ещё эти менестрели, будь они неладны! Распевали про Орхидею на площади пошлые песенки.

— Мне всё равно! — Расхаживая по саду, Орхидея вытерла рукавом слезы, — Пусть болтают, всё ложь!

А сама, вместо того, чтобы дома сидеть, подогревает слухи, разгуливая по ночам! Ну он ей задаст, когда догонит!

Георгин потер ноющие виски — в голове снова раздавался назойливый звон колокольчика. Не сейчас! Не здесь! Он часто заморгал, стараясь сосредоточить взгляд на тех, кто притаился в полумраке. Вдоль заброшенных каменных бараков сидели какие-то существа в лохмотьях. Среди них были люди, лишившиеся дома, и те, кто был на них не похож — с рогами и крыльями, шерстью на щеках или жабрами на шее. Изгнанные своими народами, они лишились не только статуса, но и имени. Теперь их называли унизительным словом, от которого сводило скулы. Чудовища. Сбившись в небольшие группы, они грелись у разожженного костра, жались друг к другу и с удивлением смотрели на заплутавшего шута в рваном колпаке, который подбрасывал в воздух бутоны цветов и, когда те падали на землю, надрывно смеялся.

Зачем Орхидея пришла сюда в такой час? Что искала в этом Луной забытом месте? Снова решила позлить мачеху и вышла к простому народу, желая выслушать его горести и облегчить страдания, раздавая отцовское серебро?

Стараясь оставаться незамеченным, Георгин шел за Орхидеей по пятам и, когда она остановилась у разбитого крыльца, на котором сидела слепая старуха, нырнул в темную подворотню. Говорили, эта старуха видит то, что другим не позволено, и знает, что им неведомо. Неужели…

Орхидея опустилась рядом со старухой, разжала ее костлявые пальцы и вложила в них золотую монету. Старуха растянула рот в беззубой улыбке. Ее седые волосы были сбиты в колтуны, а слипшиеся веки напоминали расплавленный воск. И когда старуха взяла лицо Орхидеи в ладони и притянула к себе, Орхидея вздрогнула.

— Красавица. — прошептала слепая.

Георгин задержал дыхание.

— Расскажи мне сказку. — Раздался в тишине дрожащий голос Орхидеи.

— Какую?

— О том, кто смог обмануть Судьбу.

Старуха погладила Орхидею по щеке и начала рассказ. Георгину чудилось, что время остановилось, а сердце забыло, что должно биться — только слова старой сказки раздавались в тишине. И, когда старуха замолчала, он жадно втянул сквозь зубы смрадный воздух.

— Благодарю тебя. — Сказала Орхидея, поднявшись на ноги.

Она расправила плечи, поправила капюшон плаща и, не сказав ни слова, пошла прочь.

Выбравшись из переулка, долго петляла по узким улочкам, ловко перепрыгивала через выбоины на мостовой, стараясь не промочить расшитые зеленые туфельки, а Георгин шел следом, отчетливо понимая, что идет она отнюдь не в семейное поместье, которое находилось в противоположной стороне.

— Стой! — Закричал он, и суровый голос пронзил тишину.

Орхидея ускорила шаг. Георгин бросился за ней, но в ушах зазвенело, закружилась голова. Звон был таким резким, что перед глазами замелькали искры. Кружились в темном небе мириады звезд, и на миг почудилось, что он слышит их неземные голоса. Но та, кто сейчас важнее всего, была на земле — мерцали в полумраке золотые глаза, слышался шелест платья и сбивчивое дыхание.

— Дея, остановись!

Орхидея остановилась у высокой деревянной двери, над которой висела кованая вывеска с дымящимся котлом.

— Стой, где стоишь! — прорычал Георгин, дернув головой, — Я не твой брат, хватит со мной играть!

Глядя на него в упор, Орхидея сняла капюшон и, улыбнувшись, вошла в травяную лавку. Какая же она всё-таки вредная! Или она так забавляется, зная, что скоро должна будет стать смиренной женой?

— Дея! — позвал Георгин, ворвавшись в лавку.

Нос защекотало от развешанных под потолком трав. Георгин пригнулся, но все равно задевал их макушкой. В лавке всё осталось так же, как в день, когда стража арестовала её хозяйку: на полу валялись разбитые склянки, перевернутый котел лежал рядом с очагом, колдовские книги были свалены в кучу. И никого. Ни силуэта, ни тени.

— Дея! — закричал Георгин, но ответом была тишина. — Выходи! Хватит! Олеандр жутко переживает, возвращайся домой!

Он слышал, как она усмехнулась. Заглянул за высокий прилавок, но за ним никого не было. Не было ни в кладовой, ни в подвале, ни в комнатах, где прежде жила травница. Всюду царила разруха — валялись вещи, книги, разбитые горшки, ростки и семена. Стража, кажется, искала яды. Согласно анонимному доносу, травница продавала их особенно ценным клиентам.

На полу у прилавка что-то замерцало и, нагнувшись, Георгин подобрал круглый желтый камень. Янтарь. А в нем, расправив крылья, замерла большеглазая стрекоза.

Вдруг затылок пронзила резкая боль, зазвенело в ушах. Пытаясь устоять на ногах, Георгин коснулся затылка, и пальцы погрузились во что-то липкое. В следующий миг он почувствовал щекой что-то твердое. Стрекоза выскочила из пальцев и гулко покатилась по каменному полу.

И сквозь слипающиеся веки Георгин увидел, как в двери исчезают расшитые золотом девичьи туфельки.

сказка о Судьбе и Случае

Как известно, у сказочного короля было три дочери.

Младшая, Удача, прождав сотню Лун своего возлюбленного, стала совсем седой и обратилась звездной пылью. Средняя, Мечта, была наивной и невозможной, а старшая, Судьба, жила отшельницей в дальней части замка и лишь изредка выходила погулять в сад.

Одни говорили: она глупа и безобразна, оттого король прячет ее от чужих глаз. Другие верили: нет никого прекрасней, и любой, кто увидит даже тень принцессы, потеряет от любви разум. Многие глупцы пытались проверить, какие слухи правдивы, но высокий колючий терновник, стеной смыкавшийся вокруг сада, никому не позволил подобраться к девушке.

Никому, кроме Случая.

Осторожно ступая по мягкой траве, шел Случай по саду, в котором не было ни стражников, ни придворных, и наделся хоть одним глазком взглянуть на Судьбу. И когда Луна спряталась и на небе зазолотились первые лучи зари, он увидел её.

Судьба стояла у пышных кустов, нежно гладила спящие бутоны, что-то рассказывала цветам, а те заливались румянцем. Судьба ласково улыбалась, глядя на притаившихся в листве птиц, а за её спиной извивалась причудливая тень, напоминавшая горбатую старуху. Случай моргнул — и тень исчезла в лучах утреннего солнца.

— Кто здесь? — спросила Судьба, резко обернувшись.

Случай боялся вымолвить слово, притаился за сиреневыми кустами и пытался унять гулкий стук сердца. Напрасно Судьба ждала ответа, не решался он открыться перед ней, только наблюдал: одну ночь, вторую, третью.

— Каждые вечер ты приходишь сюда, — сказала однажды Судьба, зная, что он наблюдает. — Не спрашиваешь, не просишь. Что тебе надобно?

Набравшись смелости, Случай вышел, пал к ее ногам и прошептал, касаясь дрожащими пальцами подола ее платья:

— Видеть лик твой, озаренный лунным светом, слышать песни, что ты поешь цветам. Быть тенью твоей и быть подле тебя.

— Даже если головы можешь лишиться?

— Даже если свет солнца никогда боле не увижу!

— Тогда посмотри на меня! — велела Судьба, и когда их взгляды встретились, она попятилась и ахнула.

— Как знаешь, — сказала она, побледнев, — Но узнает отец, что ты в сад пробрался, головы тебе не сносить!

Сменяли друг друга Солнце и Луна, листья на деревьях наливались багрянцем, обращались трухой, прятались под первым снегом, пробивались зелеными ростками, а Случай прятал руки в прохудившиеся карманы дуплета, кутался в штопаный плащ и любовался Судьбой.

И каждый вечер, сбегая из башни, которая с детства была для нее убежищем, Судьба надеялась, что Случай придет. И он приходил. Смотрел, наблюдал, но не спрашивал.

Знал ли он, что Судьба могла видеть будущее, взглянув на любого, кто появится перед ней? Знал, что за руку и сердце её королю обещают неведомые сокровища и необъятные земли, только бы Судьба, гордая и непреклонная, досталась тому, кто сможет её покорить?

— Моя старшая дочь бесценна! — отвечал Король и прогонял женихов прочь.

Он велел слугам рубить головы каждому, кто осмелится позариться на Судьбу, милосердную и ведающую.

Король приносил в дар дочери наряды и сундуки, набитые драгоценностями, сладостями и чудесами — дабы она не печалилась, что красота ее увядает, а достойного мужа не нашлось.

— Им ведь не ты нужна, дитя, а дар твой. — повторял Король, — Но тот, кого сердце твое ждет, однажды появится. А пока, скажи, что уготовано нашему Королевству? Кто из подданных замышляет против меня зло? Кто одержит победу в предстоящем походе?

И Судьба говорила. Но отводила глаза, лишь бы не видеть, что отец будет следующим, кто увянет от бархатной лихорадки, которая безжалостно косит жизни, что младшая сестра состарится, так и не дождавшись своего чудака, а средняя — Мечта — сгинет в далеких краях.

И только в глазах Случая Судьба не видела неизбежного. Не знала, что ему уготовано, а он и не спрашивал. Случай был добр и весел, рассказывал о землях, где побывал и странниках, которых встречал на своем пути. И Судьба воображала, что бывала там с ним вместе. Он стал её садом и утешением, единственным, кто дарил ей настоящее. Случай спрашивал о саде, что Судьба так любила, о птицах, что наблюдали за ними, и цветах, что были её единственными друзьями.

— Ты знаешь, кто я. — сказала однажды Судьба, — Разве не хочешь узнать будущее?

— Но я его уже знаю! — улыбнулся Случай, коснувшись ее руки. — Когда уснет Солнце, я буду ждать тебя в нашем саду, и если ты будешь благосклонна, мы снова встретимся.

Он коснулся губами ее запястья.

— Встретимся, — ответила Судьба, пряча улыбку.

А за высокой терновой стеной шли битвы, царствовал голод и смертельные болезни разрастались сорняками по внутренностям, ломали кости и обрывали нити жизней.

— Если бы лихорадка меня коснулась, — спросил Случай, — Ты бы горевала?

— Я бы весь мир обошла, чтобы лекарство отыскать.

— Лекарства нет, мой первоцвет, — печально улыбался Случай. — Не грусти, я глупость сказал. До меня болезни той не добраться. Я здесь! Я с тобой!

И взяв его лицо в свои ладони, Судьба пристально взглянула в глаза Случая, впервые надеясь увидеть будущее, уготовленное её возлюбленному. Но видела только ночную мглу в его взгляде.

“Если он сложит голову во время битвы? — Думала она, когда просыпалось Солнце, — Если звери его растерзают, пока он идет ко мне через Дремучую чащу? Если увянет от заразы, что без разбора губит все живое на своем пути?”

Сердце стонало, душа терзалась и плакала.

— Я бы нашла способ спасти тебя, — упрямо сказала Судьба. — Если коснется тебя бархатная лихорадка, знай, лекарство есть! В Медовом городе есть поле душистого клевера. И среди тысячи одинаковых соцветий нужно найти единственный четырехлистный клевер, собрать с него утреннюю росу, и она, как живая вода, вернет тебя к жизни. Одной капли будет достаточно, чтобы ты исцелился! Не смотри на меня так! — испуганно прошептала Судьба, когда Случай почти выпустил ее ладонь из своей. — Эту тайну я хранила, потому что всех спасти не могу! Росы той только на один глоток хватит, а если кто про нее узнает, битвы могут начаться, падут королевства, каждый захочет тот клевер себе забрать!

— Не заберут. — Прошептал Случай, касаясь губами ее губ.

Но придя следующим вечером в сад, Судьба не нашла там возлюбленного. Ждала, бродила, слушая вой ветра, а цветы шептали:

— Он обманул! Предал!

— Молчите! — Сердилась Судьба, сжав до боли кулаки, лишь бы не оторвать цветам головы.

Но солнце снова уснуло, а Случай не появился.

“Он увял! Звери ворвались в его дом! Болезнь его истязает!” — Судьба металась, выла с ветром и глаза ее почти не видели от пролитых слез.

— Он предал, предал! — Твердили цветы. — Он обманул!

Судьба рассвирепела и голыми руками их обезглавила. Она топтала и проклинала их, лишь бы не слышать тихого шепота.

— Пощади! — взмолился последний цветок. — Я знаю, как всё было! Я покажу!

И прикоснувшись к его увядшим лепесткам, Судьба впервые увидела чужое прошлое.

Вот Случай пробирается через терновую ограду, стеной окружавшую королевский сад. А до этого — идет пешком несколько лун до королевства. Стоит на развилке — и подбрасывал в воздух золотую монетку.

— Направо или налево? — спрашивает он, и когда монета ложится на его ладонь, сворачивает к замку.

— Искать Судьбу или нет?

— Выйти к ней навстречу или притаиться в саду?

Всё в своей жизни Случай делал играючи, все решали “птица” и “клетка” на его монете. Поэтому будущего у него не было, оно всё принадлежало ему!

— Обманул… — прошептал цветок, скорбно склонив голову. — Предал…

— Неправда! — рассвирепела Судьба. — Он мудрец! Он выше этого мира, оттого и живет по своим правилам! Говори, где найти его!

И когда цветок поведал, откуда пришел Случай, Судьба впервые вышла за пределы своего сада. Бежала в его деревню, стерла ноги в кровь, а платье ее превратилось в лохмотья. Но она молила Луну, чтобы та позволила найти Случая живым, услышать его голос и взглянуть в его темные глаза.

Деревня, где жил Случай, встретила ее песнями и смехом: в одном из домов играли свадьбу. Гости кричали молодым поздравления, желали тысячу счастливых лун, а, увидев Судьбу, растрепанную и грязную, хмурились и, принимая её за нищенку, протягивали монеты. Судьба почти ослепла от пролитых слез, но по-прежнему видела, что ждёт людей: счастье и радость, прощание и разбитые сердца. Каждый шаг заставлял согнуться от боли, каждое видение шипами пронзало сердце.

Но больнее всего было увидеть молодых. Невеста была прекрасна: румяная, полноватая, смешливая. А жених…

Увидев его, Судьба замерла. А потом расправила плечи и горько улыбнулась.

— Вот для кого ты росу искал. — прошептала она, глядя в испуганные глаза Случая. — Обманул меня. Предал.

— Смилуйся! — Он крепко взял за руку ту, что стояла подле него, и они оба пали к ногам Судьбы. — Обмануть тебя не хотел! Но без любимой жизнь для меня не имеет смысла!

И слова эти были хуже стального меча.

— Но и ты сердцу моему дорога стала, — прошептал Случай, подняв глаза на Судьбу. — Обидеть тебя не хотел.

— Но играть тебе было весело? С сердцем моим? С моею душой? — усмехнулась Судьба, пряча боль, — Так давай теперь вместе сыграем! Где же твоя монета?! Бросай!

От голоса её, гулкого и грозного, содрогнулся мир.

Поднявшись на ноги, Случай достал из кармана монетку. Дрожащими руками подбросил в воздух. Монетка завертелась, закрутилась, почти упала ему на ладонь, но Судьба схватила её на лету и, сжав в кулаке, спрятала за спину.

— Не узнаем, что нам выпало. — Оскалилась Судьба. — Это лишь время покажет. Но я подарок вам сделать хочу. Желаете знать, что вас ждет? — Сказала она, пристально глядя в глаза девушки с цветочным венком на голове.

И от одного взгляда Судьбы, безжалостного и злого, цветы увяли.

Случай побледнел и прижал к сердцу любимую.

— Не можем мы принять твой подарок, слишком большая честь для таких бедняков, как мы.

— Этого будет достаточно! — Судьба показала ему золотую монетку, — Слушайте теперь! Сплетутся нити ваших жизней на бесконечном полотне. Вы приведете в мир детей, но однажды, любимая твоя увянет. На твоих руках увянет, мгновенно, молниеносно! — Злая улыбка расцвела на губах. — Когда это будет? Завтра? Через одну луну? Через пять? Десять? Сто? И никакая живая роса не поможет боле. — Рассмеялась Судьба. — Звезды твои мольбы не услышат, даже Удача не улыбнется!

Она видела, как испугался Случай, как едва стоит на ногах его любимая.

А в сердце Судьбы проросли колючие шипы, глаза жгли злые слезы, и она едва могла видеть. Согнулась к земле, сжимая в кулаке украденную у Случая монету, побрела прочь.

Говорят, по сей день она, беспощадная и неумолимая, бродит по свету, ищет того, кто пытается её обмануть и, когда отчаявшийся осмелится взглянуть в её слепые глаза, спрашивает:

— “Птица” или “Клетка”?

Глава 3

Холодная ладонь коснулась лица, и Георгин застонал. Голова гудела, что-то вязкое стекало по затылку.

— Просыпайся! — Раздался встревоженный голос. — Открой глаза!

Но веки налились тяжестью. Тело затекло от неудобной позы, и сквозь забытье Георгин осознал, что запястья царапает колючая бечёвка. Она же стягивает плечи, сковывает движения, и он снова застонал — не от боли, от стыда. Угораздило попасться! И кому?! Девчонке, которая и оружия в руках не держала!

От терпкого запаха трав засвербило нос, легкие наполняла едкая горечь, и Георгина затягивало в забытые воспоминания. Мертвый город. Медовые соты. Кораблики в журчащем ручье.

Крик разъяренной толпы. Не сказанное “прощай”.

Чудилось, что он снова оказался в городе, который давно увял и теперь существует только на старых картах. Кто-то повторял его имя, но голос, отчаянный и надломленный, тонул в раскаленном воздухе Мертвого города.

— Я сказала: открой глаза!

Кажется, кто-то пытался его коснуться, и стылый холод пробрал до костей.

— Посмотри на меня! — Не унималась девушка.

— Тебе лучше меня не трогать. — прорычал Георгин сквозь сжатые зубы. — Иначе…

— Иначе что? Что ещё ты мне сделаешь?

“Силой приволоку домой, а еще лучше — в Королевство Снежных вершин!” — подумал Георгин, поморщившись.

— Ты должен мне помочь! — повторила девушка, — Эй! Я сказала: посмотри на меня!

Собрав силы, Георгин поднял голову, которая так и норовила упасть на грудь, и открыл глаза. Но стоило посмотреть на ту, что так отчаянно его будила, по спине пробежал озноб

Фиалка, увядшая и потерянная, смотрела на него в упор, а на её шее растягивалась темная полоса, из которой сочилась кровь.

— Ты! — зашелестела Фиалка, тыча в него пальцем. Её полупрозрачная рука прошла сквозь Георгина, и он вздрогнул. — И как тебе спится после того, как ещё одному человеку помог увянуть?

Она уперла руки в бока и, что-то бормоча себе под нос, подошла к стрекозе, валявшейся на полу. Фиалка пыталась ее коснуться, но стрекоза не поддавалась: дразнила янтарными боками, сияла сколотым краем, но оставалась неподвижной. Фиалка резко поднялась, и голова ее немного съехала набок.

— Так не пойдет! — Она взглянула на Георгина, а он невольно вжался в деревянную балку, к которой был привязан.

Фиалка ему чудится! Георгин часто заморгал. Очередной приступ помутил разум, вот и мерещится всякое! Георгин смотрел куда-то сквозь нее, лишь бы Фиалка не поняла, что он ее видит, что слышит ее голос, хотя понимал, что давно себя выдал. Нужно скорее освободиться! Георгин задергался из стороны в сторону. Орхидея связала его неумело, узел был слабым, но колючая бечёвка царапала кожу на запястьях, обвивалась вокруг них упрямой змеей. Стараясь не смотреть в сторону увядшей, Георгин потирал веревкой по деревянной балке, и узел, наконец, стал ослабевать.

— Ты видел меня на площади! — Не унималась Фиалка. — Видел в таверне! Эй! Посмотри на меня! Я сказала! Посмотри! На! Меня!

От ее голоса, пронзительного и гулкого, разрывались перепонки, но Георгин упорно делал вид, что её не замечает. Фиалка еще долго пыталась привлечь его внимание, ругалась, пугала, сыпалась проклятиями. Она растворялась, будто туман, и собираясь по частям, будто забытое воспоминание, пела пошлые деревенские песни, даже пару раз пролетела насквозь Георгина, отчего его внутренности покрылись коркой льда, но он упорно продолжал ее игнорировать.

— Ладно. — Фиалка появилась перед ним. — Как хочешь. Оставлю тебя в покое! Отправлюсь в другой мир, а ты... — Она окинула его хитрым взглядом. — Сиди здесь, пока подружка твоя пытается из цепких лап вырваться!

Георгину будто дали под дых. Внутренности завязались узлом, который был намного крепче того, что он почти развязал.

— Что ты сказала?! — прошептал он, глядя на Фиалку.

Когда их взгляды встретились, Фиалка победно усмехнулась.

— Сказала, что подружка твоя так и норовит свою жизнь испортить!

Георгин не слушал. Как безумный пытался освободиться. Нужно скорее отыскать Орхидею. Лихие её схватили? Или она испугалась Мертвой Луны? А может, кто-то из чудовищ решил напасть?! Но они казались безобидными, даже… жалкими.

Веревка, наконец, поддалась, и, отбросив ее в сторону, Георгин вскочил на ноги, но не успел сделать и шага, как его повело в сторону. Развешенные на стенах травы поплыли перед глазами, тошнота подкатила к горлу, и он согнулся пополам, пытаясь прийти в себя.

— Стой! Куда собрался? — закричала Фиалка.

Смахнув с виска каплю крови, Георгин, пошатываясь, направился к двери, но Фиалка возникла из ниоткуда и, раскинув руки, преградила путь.

— Прочь! — прорычал Георгин.

— Нет! — Фиалка сделала шаг навстречу, и Георгин невольно попятился. — Ты должен мне! За то, что сделал!

— Я не сделал ничего плохого! Ты виновна и понесла наказание!

— Пусть так. — Фиалка вскинула подбородок, но уголки ее губ опустились вниз. — Но перед тем, как уйти в забвение, я должна всё исправить!

— Исправить?!

— Я знаю, как исцелить Олеандра. — Лицо её смягчилось. — Ты должен мне помочь! Он же тебе как брат, знаю, как много ты для него делал, когда… — Фиалка встряхнула растрепанными волосами. — Неужели позволишь ему завянуть, бросишь в беде?

— Из-за кого он в беде оказался? — Георгин ткнул в неё пальцем, — Всё королевство знает, что будет, если решишь колдовать! На что надеялась, когда другого хотела своей воле подчинить? Думала, полюбит тебя, будешь в шелках да драгоценностях расхаживать?

— Я не этого хотела, когда к той травнице пошла. — Пробормотала Фиалка, не поднимая головы. — Что теперь про это говорить? Ты прав: свое наказание я заслужила, но ты — единственный, кто меня видит. Поэтому прошу, помоги!

Она протянула руку, пытаясь коснуться руки Георгина, и мурашки оцарапали кожу. Фиалка печально вздохнула. Контуры её полупрозрачного тела задрожали, и Георгин отчего-то подумал, какая же она крошечная — едва доставала ему до сердца. Даже при жизни была хрупкой, как едва распустившийся цветок. И как Фиалке удавалось целыми днями бегать по поручениям хозяйки, ночи напролёт разливать гостям нектар и петь песни? В её темных волосах виднелась паутина, Георгин заметил это еще на площади, под глазами залегли тени, и то, что он сначала принял за веснушки на щеках, оказалось пятнами сажи. В груди неприятно защемило, и вдруг он увидел Фиалку прежней — веселой шумной девчонкой, которая пела песни, чтобы развлечь гостей и рассказывала им сказки.

— Почему я должен тебе верить? — спросил Георгин.

— Потому что не можешь позволить другу зачахнуть!

— Тогда скажи, как помочь Олеандру, и уходи!

— Только я могу снять чары. — тихо сказала Фиалка. — Только я. Нужно найти четырехлистный клевер с каплей утренней росы. Она исцеляет любые болезни, даже душевные раны. Помоги отыскать его? А взамен я скажу, куда пошла Орхидея.

— Я найду ее без твоей помощи.

— Но она будет уже далеко, пока ты отдаешь не след. А я укажу путь!

Георгин пронзил Фиалку взглядом. Вот же приставучая! Допустим, с ней найти Орхидею будет быстрее. Но вот клевер разыскать не так-то просто. Поля эти есть только в одном месте, а Георгин Луне поклялся, что в Мертвый город не вернется. Но разве эта липучка отстанет? Георгин всё ещё помнил, как галдела толпа, когда Фиалка казнили, как они свистели и хохотали.

— Ладно, — пробурчал он, глядя на увядшую. — Но сначала веди к Орхидее.

От радости Фиалка воспарила над землей.

— Тогда шевелись! И помни: нарушишь обещание, сотни Лун буду тебе во сне являться, с ума сведу, и не обрету покой, пока свое слово не сдержишь! И возьми, пожалуйста, мою стрекозу.

***

По улицам Цветочного города Георгин пробирался с опаской, будто сделал что-то нехорошее. Старался держаться тени и не привлекать к себе внимания, хотя кругом не было ни души.

— Прячутся. — сказала Фиалка, когда они прошли мимо квартала ремесленников, в котором все окна были закрыты ставнями. — Луна скоро умрет.

Голос Фиалки был тихий и печальный. Обхватив себя руками, она шла чуть поодаль и, с тоской посмотрев на звездное небо, прошептала:

— Пегас, Цефей, Волопас. Шеат, Альдерамин. Арктур такой яркий.*

— Хватит болтать. Идем. — пробурчал Георгин, стараясь лишний раз не смотреть на смертельную рану на ее шее. — Орхидея не могла уйти далеко.

Или могла? Сколько вообще он был без сознания? Час? Два?

В тишине чеканный шаг звучал непривычно громко.

— Погоди, — прошептал Георгин, когда они оказались у арсенала.

Несколько стражников, которое должны были нести дозор, спали, свесив головы на грудь. Вот же! Георгин едва сдержался, чтобы не растолкать их. Неудивительно, что даже городские мальчишки их дразнят. Тоже Мертвой луны испугались? Чудом сдержавшись, он отыскал в темноте свою алебарду, одиноко стоявшую у стены.

— Ты серьезно за топором своим вернулся? — Нахмурилась Фиалка, обернувшись через плечо, и на миг Георгину почудилось, что голова ее съехала на бок.

— Это не топор. Алебарда может пригодиться.

— Думала, ты и без этой штуки можешь любого на лопатки уложить. Почему ты вообще стал стражником?

— Хватит болтать! Показывай, куда Дея пошла!

Фиалка только закатила глаза.

По словам Фиалки, связывая его, Орхидея извинялась и прошептала, что должна найти кого-то за пределами Цветочного города. Кого? Неужели сбежала, потому, что сердце ее уже занято? Но она бы рассказала об этом Георгину, как рассказывала о том, как повздорила с мачехой, как отец прогнал очередного жениха дочери, посчитав его недостойным, как терзалась, если ссорилась с Олеандром. Для них обоих Орхидея была невыносимой старшей сестрой. Если Олеандр злился, находясь в тени ее “избранности”, придуманной старым бароном, чтобы выгоднее сосватать дочь (Георгин был в этом уверен), то для Георгина Орхидея стала близким другом. Холодная и сдержанная, рядом с Георгином она становилась шумной и вспыльчивой, без умолку рассказывала все, что было у нее на уме.

— Если бы ты мог исправить одну вещь в своей жизни, что бы это было? — спросила однажды Орхидея.

С тех пор этот вопрос занозой засел у Георгина в голове. Но в тот день он отчего-то солгал:

— Ничего.

За городской стеной простиралась широкая дорога, по которой каждый день проходила сотня путников. Наблюдая за ними, Георгин гадал, что привело их в Цветочный город, какой жизнью они живут, ждет ли их кто дома и найдут ли они то, что ищут. А вдалеке виднелся темный лес.

— Скорее! Нужно ее нагнать! — Георгин старался не поддаваться навалившейся усталости. — Что? Чего так на меня смотришь?

— В лес ночью пойдем? — Встрепенулась Фиалка, когда они подошли к высокой стене деревьев.

— Нужно срезать путь. Дея по чаще лесной не пойдет, скорее всего где-то на дороге. Но пока я без сознания был, времени потерял много, поэтому… Тебе, что, страшно? Чего бояться, ты же… Не важно. Просто держись меня.

Укрытые ночным сумраком, деревья покачивали ветвями, баюкая в дуплах зверей и птиц. В тишине раздавалось уханье, сверкали круглые совиные глаза. Под тяжелой подошвой сапог хрустели тонкие веточки, а прохладный воздух заставил поежиться.

Молча Георгин с Фиалкой брели по лесу, и каждый шаг отдавался Геогину болью. Голова гудела. Казалось, ее сжимают железными клещами, и вскоре все стало расплываться перед глазами. На миг почудилось, что перед ним не спящие дубы, а великаны. Протягивают к нему могучие руки и гудят: не пройдешь! Чудилось, что они, покрытые корой, сражаются в какой-то битве, бьются за своего короля с армией, страшнее которой нет ничего на свете: жуткой, голодной и мрачной.

— Мне не нравится здесь. — Прошептала Фиалка, и Георгин невольно вздрогнул.

— Тогда тебе следовало остаться в городе, а еще лучше — уйти в забвения.

Что-то недовольно заухало в темноте, раздался шелест крыльев.

— Говори тише! — Зыбкий силуэт Фиалки почти светился в сумраке, а лицо её казалось бледным до синевы. — Вдруг нас услышит Сын Ночи!

Ноги приросли к земле. Георгин вопросительно поднял брови, и виски пронзила резкая боль.

— Что так смотришь? — Фиалка понизила голос. — Он ведь… чудовище! Страшнее никого нет в Подлунном мире! Ходит, гремит костями!

— Да брось!

— Разве не слышал сказки? — Глаза Фиалки стали круглыми, как литья кувшинки. — “За черным выжженным полем, за темным поникшим лесом стоит замок. Стены его увиты ядовитым плющом, комнаты — пусты и холодны. Это дом Ночи и Сумрака, построенный из кошмаров и печали для их единственного сына, чудовища, страшнее которого только тьма, голодная и хищная.

Рожденный беззвездной ночью, сын Ночи страшится света. Бродит по пустым комнатам, воет и жаждет вонзить острые зубы в мягкую плоть. И когда мир накрывает мгла, выпускает клыки и выходит на охоту. Завидев его, прячутся звери, птицы не издают ни звука, а цветы увядают, не успев взмолить о пощаде. Знают: он может голыми руками любого распотрошить.

Сын Ночи рыщет по Дремучей Чаще ищет ту, что сердце ему отдаст. Горячее, алое, оно слаще меда. Вкусит его — и на сотни лун утолит голод, но главное, позволит забыть, что в его груди — пустота.”

— Прекрати. — Процедил сквозь зубы Георгин — такие сказки ему совсем не нравились.

— Страшно? — понимающе кивнула Фиалка. — Вот и шевели ногами, нужно скорее из леса выбираться!

Легко сказать. Каждый шаг отдавался болью в затылке. Голова пульсировала, ныла спина. Как же хотелось лечь, отдохнуть, выспаться! Вот бы присесть ненадолго, подремать под деревом…

— Тише, тише! — шелестели деревья.

— Отдохни. Она не уйдет далеко! — шептала бархатным голосом ночная мгла.

Но Георгин упрямо шел вперед, опираясь на алебарду.

— А ты ведь совсем не испугался, увидев меня. — Вдруг сказала Фиалка.

— Ты не выглядишь пугающей. — Глаза, как назло, искали рану на её шее.

Заметив, куда он смотрит, Фиалка неловко улыбнулась и как ни в чем не бывало сказала:

— Больно не было.

— Что? — Внутренности неприятно стянуло.

— Когда отрубили голову. Больно не было. Но это не значит, что я тебя простила!

— И в чем, по-твоему, моя вина? — Георгин споткнулся о вылезший из земли корень. — Не я, так другой бы привел тебя на казнь!

— Да забудь! — фыркнула Фиалка, скрестив на груди руки. Помолчав, она спросила. — Почему ты стал стражником?

— Почему ты стала служанкой в таверне?

— Не твое дело! — Фиалка надула губы. — Не забыл мою стрекозу?

— Не забыл.

Георгин сжал в кармане круглый камень. Разве мог янтарь принадлежать безродной девчонке? Украла? Или просто выдумала, надеясь утащить его с собой в забвение?

— Откуда у тебя стрекоза?

— Единственное, что мне досталось от матушки, — просто ответила Фиалка. — Когда-нибудь она узнает меня по этому камню.

Да уж, выдумывать она мастерица!

Ночь тянулась бесконечно. Борясь с усталостью, Георгин шел вперед, покорно следуя за Фиалкой. И чего он так легко ей поверил? Оттого, что вину чувствовал? Но он просто работу свою выполнял. Не он, так другой!

А в темноте мерцали птичьи глаза, что-то хрустело под подошвой сапог, а Георгину чудилось, что это Сын Ночи следует за ними. Выпрыгнет из темноты, выпустит клыки и его выпьет кровь до капли. Нет! Всё сказки!

Вскоре они вышли из леса и выбрались на дорогу, как раз, когда солнце выглянуло из-за горизонта. Оно пылало в безоблачном небе и жаркие лучи выжигали все на своем пути. После бессонной ночи Георгин едва передвигал ноги. А вопрос, который Фиалка так беззаботно проронила, зудел в голове, пробуждая старые воспоминания.

Смертоносный золотой рой. Рыжий мальчик в капкане. Кубки, наполненные ядом. Почему ты стал стражником?

Фиалка беззаботно порхала рядом, кружилась над землей, придерживая оборванный подол платья, как дочери благородных семей придерживают юбки пышных нарядов. В свете Солнца она казалась совсем прозрачной, и порой Георгин даже забывал, что она рядом. Но когда Фиалка начинала напевать песенку или бормотать себе под нос очередную сказку, Георгин крепче сжимал рукоять алебарды.

— Смотри! — вдруг воскликнула Фиалка, указывая куда-то вдаль.

Впереди простиралось поле золотых подсолнухов. Высокие и стройные, они гордо вскинули головы, приветствуя не только Солнце, но девушку, сиявшую в его лучах. Орхидея стояла в окружении цветов, как королева в окружении подданных, спина ровная, подбородок приподнят.

А Георгин будто стал ветром — невесомым и легким, — стрелой пересек разделяющее их расстояние и, схватив Орхидею за плечи, развернул к себе.

— Нашел! — прошептал он запекшимися губами.

— А вот и ты! — воскликнула Орхидея. — Как раз вовремя! Пойдем! Нельзя терять ни минуты!

----------------------------

*Пегас, Цефей, Волопас. Шеат, Альдерамин и Арктур — название созвездий и звезд.

Интерлюдия вторая

Его будит ворвавшийся в комнату свет. Должно быть, проснулось Солнце, думает он, зажмурившись. Под веки попадают золотые искры, и он невольно улыбается. Кожей чувствует, как лучи заполняют комнату, растворяют мрак, и тот отступает. Лопатки упираются во что-то мягкое, легкие одеяла обволакивают, а на окнах развиваются шелковые занавески. Его распирает от предвкушения и радости, как часто бывало в детстве. Что-то вздрагивает под ребрами. Под кожей разливается тепло, гудит в венах, — и сердце делает удар.

От забытого ощущения он выпрыгивает из кровати, бросается к зеркалу и застывает перед отражением. Из груди вырывается то ли смех, то ли стон. Коснувшись лица, он хохочет и не может поверить, тому, что видит. На щеках румянец, кости обтянуты чистой белой кожей, под которой сплетаются мышцы и сухожилия, пшеничные волосы вьются, а сердце — живое и жаркое! — стучит о ребра.

Откуда-то доносятся голоса тех, кто давно увял и спит под толщей земли: отца, матушки, сестер. Они ждут в столовой, пьют душистый чай, обсуждаю последние новости. Пахнет яблочным пирогом и весенним ветром. Так много хочется рассказать им! Увидеть их лица, спросить, как они поживали и… попросить прощения за то, что из-за него их род увял. Он даже не надевает дуплет, выбегает из своих покоев в одной ночной рубашке. Перепрыгивает через несколько ступеней, лишь бы скорее встретиться с теми, кого давно уже нет.

Но распахнув двери, оказывается в пустой комнате. На старом обеденном столе лежит поеденная молью скатерть. В вазе — увядшие цветы. На стенах — паутина, а под ногами — разбитые фарфоровые тарелки.

И тишина, оглушительная и глухая, наваливается, бьет наотмашь, и в одном из зеркал он видит худую сгорбленную тень. Сквозь серую кожу выпирают кости. Волосы свалялись в колтуны, а на ввалившихся щеках нет и намека на румянец. На миг ему кажется, что он сможет вынести и свое уродство, и пустой замок, где не бродят даже заплутавшие души, сможет вынести пустоту за обеденным столом — но не тишину в своей груди.

Хочется вспороть себе грудь, разломать ребра, вырвать сердце и, будто птицу, выпустить в небо. Может, встрепенется, взмахнет крыльями и полетит навстречу солнцу.

Глава 4

— Далеко собралась? — закричал Георгин, и от голоса его, гулкого и грозного, подсолнухи вздрогнули.

— Гео, нам нужно поторопиться! — Орхидея ускорила шаг. — Успеть, пока Солнце не уснуло!

— Вот именно! Вернуться в Цветочный город, пока не стемнело! Тебя скоро вся городская стража будет искать!

— Я найдусь, когда придет время.

— Твой брат с ума сходит!

— Не по моей вине!

— Да сколько уже можно! — встряла Фиалка, и Орхидея вздрогнула.

Вот только увядшей сейчас не хватало!

— Дея, — Георгин старался говорить спокойно, — Если ты до Урожайной Луны не вернешься, ни тебе, ни Андру несдобровать!

— Тогда не отвлекай меня!

— Ой, да хватай ее и пошли! — Снова раздался голос за спиной.

А мысль-то неплохая! Орхидея и взвизгнуть не успела, как Георгин обхватил её за талию и взвалил на плечи. Она колотила его кулаками по спине, велела поставить на место, но он только усмехнулся и, не сбавляя шага, направился в сторону Цветочного города.

— Я сказала: поставь меня на место! Будь у тебя сестра, её бы отдал замуж за первого встречного? — завопила Орхидея, и Георгин замер на месте.

Ноги приросли к земле, колючая волна разлилась по телу. Будто во сне, он поставил Орхидею на землю и, глядя в ее янтарные глаза, невольно вздрогнул. И это первая красавица Цветочного города? Щеки раскраснелись, волосы выбились из косы, и она, разъяренная и свирепая, мало походила на холодную статую, какой всегда пыталась казаться.

— Отдал бы! — Процедил он сквозь зубы. — Не задумываясь!

— А чего мы хотим, вас не волнует?

— И чего же ты хочешь? — Луна видит, не хотел на неё голос повышать! — Отец желал для тебя лучшего, вот и ждал подходящей партии. Не только Олеандру было трудно, знаю, тебе тоже непросто пришлось. — Георгин осторожно потянул Орхидею за рукав платья. — Пойдем, если кто узнает, что ты снова… Ты можешь беду на себя накликать.

— Снова? — Лицо Орхидеи темнело, но она встряхнула головой и натянула улыбку. — Послушай, Гео, дело не в том, что я замуж не хочу. Хочу. Очень! Мечтаю, как судьбу свяжу с тем, кто мне звездами предназначен, как буду держать на руках своего малыша! Но так, как отец задумал, не хочу! Меня выбрали из-за глупого пророчества, якобы я что-то великое сделаю. Глупости всё это, ты лучше меня знаешь, что ничего необычного во мне нет. Пойми, я в Королевстве Снежных Вершин замерзну! Там снег идет с момента, как мир появился, а замок — изо льда! Король меня поцелует, и сердце мое замерзнет! А я любви хочу теплой и солнечной, чтобы в груди затрепетало, когда увижу того самого! Пусть я не знаю, кто он и где наши пути пересекутся, но счастье свое найду! И Судьба сжалится. Ты не переживай, — Орхидея хлопнула Георгина по плечу и хитро сощурилась, — С ней я договорюсь!

— Разве это не сказки? — Из ниоткуда между ними возникла Фиалка. — Если бы так просто было встретить Судьбу и уговорить ее помочь, уже бы тысячи свои жизни изменили!

— Мне не мерещится она! — Орхидея неотрывно смотрела туда, где стояла Фиалка. — Кто…

— Вот именно! — Не удержался Георгин. — Это все выдумки! Думаешь, Судьба увидит тебя и так просто поможет?

— Но попробовать я должна! А ты или возвращайся, или помоги! Путь непростой, от помощи не откажусь.

— Не откажется она! — Фиалка скрестила руки на груди. — Он тебе прислуга?

— Да кто здесь?!

— Да я это, я! — Закричала Фиалка в ухо Орхидеи, и Орхидея вжала голову в плечи.

Не было смысла притворяться, что ничего странного не происходит. Ну, подумаешь, привязался назойливый дух...

— Ты только сильно не пугайся. — Мягко начал Георгин, взяв Орхидею за предплечья. Она поймет. Орхидея всегда… понимала. В конце концов, сколько лет хранила его секрет и ни разу не обмолвилась, что всё знает. — Здесь есть кое-кто, тот, кто недавно… увял.

— У-увял? — Глаза Орхидеи округлились.

— Заблудшая душа. Девушка, что брата твоего приворожила.

Из груди Орхидеи вырвался смешок.

— Да ты шутишь!

— Я, по-твоему, на шутку похожа? — оскорбилась Фиалка.

— Но, если она увяла, почему в Подлунном мире бродит?

— Отказалась уходить в забвение. Знает, как с Олеандра чары снять.

— Ты правда знаешь способ его расколдовать? — Воскликнула Орхидея, завертев головой. Уголки ее губ сползли вниз, как бывало, когда речь заходила про Олеандра. Орхидея нахмурилась, хотела что-то сказать, но вдруг встряхнула головой и заулыбалась. Вот только улыбка до глаз не добралась. — Ну, удачи тебе с этим, милая. А мне пора.

Орхидея круто развернулась и пошла дальше. Ради Луны! Все это начинало раздражать, и не задумываясь, Георгин преградил ей путь и выставил вперед алебарду. А Орхидея только поморщилась. Ленивым движением отодвинула в сторону острый штык и прошла мимо Георгина, который возвышался над ней, будто один из сказочных великанов. И снова нехорошее предчувствие закопошилось под ребрами. Неужели…

— Кто он? — закричал Георгин, и подсолнухи вздрогнули, едва не растеряв лепестки. — Мужчина, к которому ты так спешишь?

И когда Орхидея застыла, он победно оскалился. Конечно! За тем она всё и затеяла, чтобы тайно выйти замуж за того, кому сердце свое отдала!

— Он тот, кто может помочь отыскать Судьбу. — сказала Орхидея, глядя себе под ноги.

— Поподробнее. — Получилось только прорычать.

Орхидея смерила Георгина пристальным взглядом, посмотрела куда-то за его плечо, будто проверяя, не подслушивает ли их кто, и краем глаза Георгин заметил, как златоглавые подсолнухи отвернулись.

Понизив голос, Орхидея прошептала:

— Мне нужно увидеть Сына Ночи!

Георгин едва не выронил алебарду.

— Шутишь?! — Вновь подала голос Фиалка. — С дуба упала? К Черному Тюльпану решила сунуться?

— Думаешь, все, что говорят про него, — правда? — Орхидея завертела головой, пытаясь её разглядеть.

— Ты о том, что сердце его не бьется? Что он кровь чужую пьет?

— Вот и я думаю, что всё это глупости! — натужно улыбнулась Орхидея. — Это же сказки! А если нет, Георгин нас защитит! Идём, проверим, правда ли он такой страшный!

— Да ради Луны! — Георгин потер ноющую переносицу. — Стой! Подожди! Одной я тебе к этому чудовищу идти не позволю!

***

К обеду солнце разгорелось ярче, разливалось золотом в небе. Георгин щурился, то и дело вытирал рукавом капли пота, застилавшие глаза. Рана на затылке зудела, но сжав зубы, он шел за Орхидеей, которая бежала чуть ли не вприпрыжку, улыбалась подсолнухам, а те ей кланялись.

А ведь они все, и правда, созданы Солнцем, подумал Георгин, стягивая с плеч промокший жилет. Те, кого называют “детьми Солнца” — с золотой кровью и сияющими глазами, ушами острыми, как кленовые листья, и светом в душе. Говорят, в прежние времена они могли излучать сияние, исцелять прикосновением тех, у кого в сердце пустила корни тьма, чье тело страдает от хворей, и видели ночью так же остро, как днём. Да что там! Видели истинную суть вещей — ложь, предательство. Но, живя в роскоши и удобствах, стали забывать, для чего были созданы, и Солнце лишило их этой силы. Но всё же по сей день его “дети” были “высшими” по праву рождения: занимали высокое положение в обществе, владения их были обширными, им были открыты любые двери. Оттого ли Олеандр злился, что кровь его была лишь наполовину золотой? Ведь его мать была всего лишь человеком.

— Здорово, что ты меня слышишь! — Фиалка парила рядом с Орхидеей. — А почему?

В ответ Орхидея улыбнулась и, глядя мимо неё, пожала плечами. Глядя на девушек, Георгин не переставал удивляться, какие же они разные. Как утро и вечер, как весна и поздняя, дождливая осень. Но это ничуть не мешало им найти общий язык и болтать ни о чем и обо всём сразу. Орхидея, казалось, совсем не злилась на Фиалку.

— Зачем ты приворожила Олеандра? — просто спросила она, будто речь шла не о ее младшем брате, а о каком-то мальчишке.

— Просто… — замялась Фиалка. — Он не такой, как остальные.

— Это уж точно.

— Он был добр ко мне и однажды подарил букет полевых цветов!

— Очень мило с его стороны. — Орхидея стала серьезнее. — Жаль, что ты из-за него увяла.

— Олеандр не виноват ни в чем! Просто так вышло. Я оказалась не в том месте, не в то время. Если бы не вернулась в лавку... Просто, понимаешь, я думала, что зелье не сработало. Прошла почти дюжина дней с того вечера, как я подмешала Олеандру любовное снадобье в нектар, а он даже не смотрел в мою сторону! Вот я и решила, что травница обманула. Пошла к ней обо всём расспросить. Думала, может, это отвар такой, ему время нужно пустить корни в сердце, а там — раз! — и стража ворвалась. Стали крушить всё, обвинили травницу, что она яд продает, арестовали… и меня вместе с ней. В общем, если уж кого и винить… — Фиалка обернулась и пронзила Георгина колючим взглядом.

— Да ради Луны! — проворчал он, хмурясь от солнечного света. — Что ты ко мне, как репей, прицепилась?

Фиалка ничего не ответила, только поджала губы, и в следующий миг растаяла в воздухе, оставив после себя едва заметную рябь. Орхидея пришпилила Георгина острым взглядом и, прихрамывая на одну ногу, побрела дальше. Это ещё что за реакция? Ей вообще всё равно, что её брат вот-вот потеряет от любви разум? Разве не должна она быть на его стороне? А с другой стороны… были они когда-то по одну сторону?

— Ты тоже считаешь, что я виноват? — Георгин покосился на Орхидею.

— В том, что ведёшь себя, как колючка придорожная?

Ладно, нехорошо вышло. Ну, а с другой стороны, что он не так сказал? Он Фиалке ничего не должен и ничем перед ней не виноват. И если кто и совершил непоправимую ошибку, так точно не он! Но в животе трепыхалось что-то скользкое. Георгин кожей чувствовал: Фиалка рядом, прячется за высокой изгородью подсолнухов, дуется.

Они были в пути почти целый день. Краем глаза Георгин заметил, что Орхидея морщится, прихрамывая на одну ногу — додумалась отправиться в путь в атласных туфельках!

— Гео. — Орхидея сделала жалостливое лицо.

— Даже не проси! — Он выставил перед собой руку и пошел вперед. — Я не понесу тебя на спине!

— Олеандра бы понес!

— Он мне больше нравится.

— Вам следовало родиться братьями!

— И жизнь наша была бы намного спокойнее. — проворчал Георгин, и в следующий миг в спину ему прилетела туфля.

Игнорируя ноющий затылок, он шел, опираясь на высокую рукоять алебарды, и старался не обращать внимание на беспокойные мысли. Почему Орхидея так уверена, что Сын Ночи расскажет, как отыскать Судьбу? И даже если он поможет (чего, конечно, не произойдёт), разве Судьба так просто поможет? А за этим следовали и другие вопросы. Все ли в Подлунном мире предрешено или есть способ изменить нить своей жизни прежде, чем Лунная Пряха вплетет её в полотно? Была ли история про Судьбу правдой или это только сказки, которые рассказывают менестрели? Но Георгин не мог не думать, что изменил бы, появись у него возможность что-то исправить. Внутренности скрутились жгутом, надрывно заныло в груди. А он старался не вспоминать матушку, которая ласково перебирала волосы, пока он, совсем ещё мальчишка, засыпал у неё на коленях, покрывала щеки поцелуями, и ругала, подбоченясь, когда он таскал сладкие медовые соты, приготовленные на продажу. Старался не думать об отце, высоком, широкоплечем, с густой бородой и искрами в глазах, как он сажал сына на шею и, по-драконьи рыча, выбегал на поляну перед домом. Который увял слишком рано, оставив их одних. И про сестру, юную, синеглазую и смешливую. Как они дрались с ней за место в повозке, на которой ездили на рынок, и сестра, старше Георгина почти на десять лун, капризно надувала губы, а ленты в ее волосах развевались на ветру. Желтые как солнце. Как самый вкусный на свете мёд.

— Смотрите! — вдруг воскликнула возникшая из ниоткуда Фиалка, указывая вдаль, и видения рассеялись.

Впереди простирались Изумрудные холмы, покрытые зеленым ковром. Казалось, они покачиваются, едва заметно шевелятся. Говорили, под землей спит дракон. Говорили, когда-то он полюбил звезду, недосягаемую и вечную, отчаянно пытался добраться до нее, да не смог. А потом увидел ее отражение в темном море и, решив, что она упала с неба, бросился в пучину и едва не утонул. А звезда, глядя на возлюбленного, взмолила Луну его пощадить, и Луна одарила дракона вечным сном, укрыла цветочным покрывалом, и проснется он, только когда любимая его поцелует.

На далеком склоне резвились белоснежные жеребята на тонких ножках, у некоторых между ушей уже появился золотой рог, а по синему небу следом за ними бежали кудрявые облака.

— Красиво! — прошептала Орхидея, глядя на бескрайние просторы.

Сняв туфли, она осторожно сделала шаг и сощурилась от удовольствия. Георгин невольно улыбнулся и вдохнул полной грудью душистый воздух.

Они шли не спеша, думая каждый о своем. Орхидея — Георгин был уверен, — воображала, как Чёрный Тюльпан расскажет, где отыскать Судьбу, а та, будто любезная тетушка, исполнит все её прихоти. Наивно и глупо. И Георгин представлял, как Орхидея испугается, увидев Сына Ночи, его обнаженные кости и налитые кровью глаза. Пусть пока наслаждается свободой и жарким летом, совсем скоро побежит обратно в семейное поместье, дрожа от страха!

Вдалеке показалось синее, мерцающее море. В волнах резвились русалки, а рыбаки швартовали лодки. Смех девушек разливался волшебной песней, и Георгина повело в сторону.

— Закрой уши! — скомандовала Орхидея, — Не слушай их зов!

А сердце пустилось вскачь. Они и правда, прекраснее, чем сама Луна? А их горячие губы слаще мёда? Завидев на горизонте корабль, русалки поплыли к нему, и когда голоса стихли, Георгин понял, что улыбается как мальчишка, впервые увидевший на ярмарке яблоко в карамели.

— Что? — Он провел ладонью по лицу, стараясь не ежиться от пронзающего взгляда Орхидея.

— Мужчины! — фыркнула Фиалка. — А знаете, — сказала она, подойдя к краю утеса, — Говорят в пучине есть Морской город. Дворец подводного короля — огромная раковина, сад — разноцветные кораллы!

— Но дети моря и по суше ходят. — перебила ее Орхидея. — Куда их рыбьи хвосты деваются?

— Ну так они в круглую Луну могут чешую сбросить, ты что, не знаешь? Рыбаки часто в жены берут русалок, связывают с ними судьбу, а спустя время находят на порогах своих домов новорожденных детей с жабрами на шее и неземными голосами.

— Но разве эта настоящая любовь? — удивилась Орхидея.

— Почему нет? Если они из разных миров, разве не может у них быть “долго и счастливо”?

Еще долго Фиалка рассказывала про морских коней с перламутровой гривой, про прекрасных стражников, охранявших дочерей Морского короля.

— Я слышала, — сказала Орхидея, — Дети Моря стали людей похищать.

— Они тонущих спасают! — Фиалка нахмурилась. — Моряков, чьи суда потерпели крушение.

— Но ни один из них домой не вернулся. Говорят, “детей моря” обвиняют в том, что они рыбаков зачаровывают, в других Графствах их даже решили отлавливать.

— Для чего?

Орхидея побледнела.

— Хватит болтать. — Встрял Георгин. Ему эти разговоры совсем не нравились. Лишний раз не хотелось думать про столкновения, которые пытались унять сталью клинков. — Скоро Солнце уснет.

Они миновали Изумрудные холмы и поля, усеянные полевыми цветами, и когда Солнце, наконец, померкло, впереди появились черные силуэты. Скрюченные и горбатые, они стояли, раскинув руки и, когда в нос ударил запах гари, Георгин понял, что перед ним сожжённые дотла деревья. А за ними, на высоком холме возвышался замок Черного Тюльпана.

— Почти на месте. — Орхидея, прямая как струна, нервно улыбнулась.

— Может, подождем до утра? — В отличие от неё Фиалка выглядела испуганной. — Он ведь на то и “Сын Ночи”, что становится ещё злее, когда гаснет солнце!

— У нас нет времени, — Георгин крепче сжал рукоять алебарды, — Утром мы уже будем дома.

И сделав судорожный вдох, первым сделал шаг во тьму.

***

Замок Тюльпана был не таким огромным, как Георгину помнилось, но было в нем что-то зловещее. Полуразрушенные башни устремлялись к черному беззвездному небу, а окна-бойницы взирали на мир пустыми глазницами. От замка отделял лишь каменный мост, и, сжав кулаки, Орхидея решительно на него ступила.

— Стой! — Георгин схватил ее за локоть. — Мост может быть разрушен. Фиалка, можешь проверить, что впереди?

— На-наверное. — Нахмурилась та, а потом исчезла во тьме. — Мост очень узкий. — сказала Фиалка, вновь возникнув за спиной Георгина. — Там обвалилось с одной стороны. Не пройдем!

— Но мы должны! — Воскликнула Орхидея.

— Так идите! А после — составите мне компанию!

Орхидея испуганно втянула воздух.

— Успокойтесь. — прошептал Георгин. — Держитесь меня и не отставайте.

Крепко сжимая древко алебарды, он медленно шел по щербатому мосту, под которым зияла черная пропасть. Каменная крошка хрустела под ногами, осыпалась и спустя время раздавался всплеск — под мостом протекала река. Темная пелена ночи застилала глаза, вокруг не раздавалось ни звука, даже звезды спрятались. Новая Луна едва родилась, и тонкой серебряная нитью виднелась на черном небе. Ветер сердито свистел и толкал назад, веля отступить.

— Мост же не обрывается? — спросил Георгин Фиалку.

Вдруг, решила отомстить? Или ей стало скучно одной на той стороне? Но когда Фиалка громко фыркнула, Георгин пожалел о своем вопросе.

Замок становился все ближе. Чудом миновав мост, они разглядывали высокие кованые ворота, увитые колючим шиповником. Георгин отворил их, и в тишине раздался протяжный скрип, от которого волосы на затылке встали дыбом.

Как же не хотелось заходить внутрь этого страшного холодного замка! Это казалось глупостью, ребячеством. Бывало, в детстве они спорили с мальчишками, кто не побоится добежать до ворот или бросить в окно сгнившее яблоко, и, чтобы доказать смелость, Георгин мчался первым. А теперь он и сам не знал, зачем во все это ввязался. Нужно было силой притащить Орхидею домой, но ее слова, как заноза, сидели под кожей. Воображение рисовало другую жизнь, и голос в голове спрашивал: а если бы всё стало иначе?

Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице, они оказались в одном из парадных залов. На стенах был нарисован Первородный лес — деревья тянулись к небесному своду, на котором сияли золотые звезды. Но созвездия давно стали обугленными метеоритами — и со временем померкли. В альковах и арках стояли изящные статуи, и, глядя на них, Георгин на мгновение замер, — они напоминали девушек из его кошмаров — дриад, закованные в смолу, ставшие трофеями какой-то чудовищной битвы. Но это лишь сон, напомнил себе он, это — неправда.

— И что дальше? — спросил Георгин Орхидею. — Какой у тебя план?

— Может, позвать Тюльпана?

— Не надо никого звать! — зашелестела Фиалка. — Говорят, он детей ест, и девушек, что вот-вот должны стать невестами, похищает и держит взаперти!

Георгин не мог ее видеть, но чувствовал: даже увядшая боится находиться в этом жутком месте.

— Это все глупости! — прошептала Орхидея, прячась за спину Георгина, — Никто никого не ест!

— Он кровь пьет! — Не унималась Фиалка. — Он же дитя Ночи!

— Тебе-то чего боятся? Ты увяла!

— И сердце его не бьется, потому что увял сотни лун назад! На свет не выходит, спит в каменном склепе, укрывшись сумраком! Говорят, он может голыми руками любого распотрошить, а потом пожирает его плоть!

— Перестань!

— И зрение у него острее, чем у “детей леса”!

Орхидея нервно вздохнула, а Георгин крепче сжал древко алебарды. Даже думать не хотелось, что будет, когда они встретят хозяина этого жуткого замка. Вряд ли он пригласит их выпить чай или предложит погреться у теплого очага. Или Орхидея надеется, что её обаяние подействует на чудовище? Как там сказала Фиалка? Может голыми руками распотрошить? И как назло, Орхидея светилась в полумраке — волосы ее казались золотыми, глаза мерцали топазами.

— Укройся! — Георгин натянул ей на брови капюшон плаща, — Твой свет может его рассердить.

Поднявшись по высокой лестнице, они оказались в галерее. Что дальше? Позвать его? Или, может, надо было внизу остаться? Позвонить в дверной колокольчик? Соврать, что заблудились и случайно забрели “в гости”?

— Куда дальше? — прошептала Орхидея.

— Никуда. Он, наверное, сам к нам выйдет.

Сумрак был таким густым, что Георгину казалось: он лишился зрения или же оказался под влиянием колдовства.

— Надо было взять с собой факел. — прошептала Фиалка.

— Ты что! — Голос Орхидеи дрожал. — Сын Ночи бы нас в миг раскусил!

— Да он же света боится!

— Тихо! — Георгин остановился, и обе девушки — живая и увядшая — налетели на него.

Они вглядывались в темноту, одновременно затаили дыхание, и Георгин прикусил губы, чтобы не зарычать на Орхидею, которая вцепилась ногтями в его ладонь.

В тишине раздавался неприятный звук, будто кто-то трясет мешком, полным камней. Они трутся друг об друга, противно стучат, и что-то надрывное, скрипучее им вторит. И вдруг в темноте вспыхнули налитые кровью глаза.

Орхидея вскрикнула и попятилась назад, Фиалка растворилась в воздухе, а Георгин отточенным движением выставил перед собой алебарду.

Черный Тюльпан — дитя Ночи — скалился, глядя на них, и когда он сделал шаг навстречу, снова раздался скрежет.

— Кто вы? — Голос его был хриплый и приглушенный.

Тюльпан сощурился, склонив голову, а Георгин не мог отвести взгляда от его острых когтей, появившихся мгновенно, длинных клыков, видневшихся из приоткрытого рта. Казалось, Тюльпан бросится на них диким зверем, распотрошит и выпьет всю кровь до капли.

Но Тюльпан не двигался. Стоял посреди пыльного зала и, сдвинув тонкие брови, буравил взглядом незванных гостей. Грудь его часто вздымалась и, казалось, сквозь обветшалую белую рубашку виднеются бугры костей.

— Мы не хотели нарушить твой покой! — Орхидея вышла вперед. Голос ее дрожал, но спина была прямая, подбородок гордо приподнят. — Хотели только спросить…

Дрожащими руками она опустила капюшон плаща. Золотой свет, тихий и теплый, разлился в темноте. Тюльпан отшатнулся и зашипел, обнажив острые клыки.

Оттолкнув Орхидею, Георгин выскочил вперед и, закрыв ее собой, выставил вперед алебарду.

— Прости нас, — отчеканил он, — Покой твой нарушить не хотели.

— Уходите! — зашипел Тюльпан, щурясь от золотого света.

В темноте лицо его казалось до синевы бледным, красные глаза слезились. Закрывая собой Орхидею — и чего она так сияет?! — Георгин попятился, на всякий случай, выставив вперед острый штык.

— Прочь! — закричал Тюльпан, замахнувшись на них, и вдруг, запнувшись за складку ковра, пошатнулся — и лезвие алебарды прошло мертвое тело насквозь.

Тюльпан вздрогнул. Обхватил двумя руками торчащее их груди древко и, оскалившись, выдернул. Гулко упала на пол алебарда, а Георгин не мог отвести взгляд от алого пятна, распустившегося на белой рубашке Тюльпана. Алебарда, его защитница, верная подруга, никогда не пробовавшая крови, впервые ее вкусила…

— П-прости… — прошептал Георгин онемевшими губами, — Я… не хотел.

Знал, даже потянуться к оружию не успеет, — хищные когти Тюльпана вонзятся в горло быстрее. Медленно, пронзая Георгина взглядом, Тюльпан приближался, а из раны в его груди сочилась кровь. Он яростно закричал, бросился на Георгина как дикий зверь, и щеку обожгло болью.

В темноте раздался крик Орхидеи.

— Прочь! — шипел Тюльпан, брызжа слюной. — Прочь из моего дома!

Снова и снова он замахивался, и когти, острые, будто стальные клинки, проносились у лица Георгина, он едва успевал уворачиваться.

— Оставь его! — воскликнула Орхидея, бросив в Тюльпана подсвечник, и, чудом увернувшись, Тюльпан вздрогнул он ее звонкого голоса.

Воспользовавшись его замешательством, Георгин схватил Тюльпана за воротник, и прижал к стене.

— Угомонись. — прошептал Георгин.

Тюльпан прерывисто дышал. Лицо его заострилось, алые глаза пылали. Пытаясь вырваться, он клацнул зубами, но Георгин крепче вдавил его в стену.

— Отпусти его! — взмолила Орхидея. — Гео, отпусти!

Услышав её голос, Тюльпан затих. Он, без сомнения, был очень сильным. Созданный Ночью и Сумраком, мог любого распотрошить. Но Тюльпан зажмурился от тихого сияния Орхидеи, и как бы та не пыталась спрятать волосы, закрыть лицо, отвести взгляд, всё равно светилась в полумраке.

Георгин немного ослабил хватку, и Тюльпан издал странный всхлип, будто испуганный мальчишка. В его спутанных волосах была паутина, губы — искусаны до крови, а на впалых щеках виднелись веснушки, серые, как погасшие звезды. И, осознав, что Тюльпан и был мальчишкой, чье время навсегда остановилось, Георгин разжал кулаки и отпрянул.

Вжавшись в стену, Тюльпан прошептал:

— Уходите…

— Мы хотели только поговорить. — Орхидея подошла к нему и протянула руку. — Твоя рана…

— Почти затянулась. — Тюльпан оттолкнул её ладонь.

Опираясь на стену, он поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел во тьму. За его спиной тянулись кровавые следы, а каждый шаг гулким эхом отражался от стен.

— Пожалуйста, выслушай нас! — Орхидея дрожала. — Позволь тебе помочь!

Остановившись у деревянных перил, Тюльпан обернулся, хотел что-то сказать, но только хватал обкусанными губами воздух.

— П-прочь..

По его подбородку текла тонкая красная нить. Вдруг глаза его закатились. Тюльпан повалился на рассохшиеся перила — и тишину пронзил глухой треск.

— Осторожно! — закричал Георгин, бросившись к нему.

Но костяное тело рухнуло вниз быстрее, чем он успел сделать шаг.

Интерлюдия третья

Он стоит посреди черного, выжженного поля. Быть может, когда-то здесь росли золотые подсолнухи или алые маки, а может, лунные цветы. Земля под ногами покрыта черной копотью, из широких трещин, напоминающих распоротую плоть, торчат коряги, — обугленные руки, которые хотят утащить его во тьму.

В воздухе летают белые хлопья.

Он протягивает раскрытую ладонь, ловит то, что напоминает снег, и морщится от боли, — горячий пепел прожигает кожу. Внутренности зудят от приторного запаха гари, свербит в носу. Он оборачивается, надеясь увидеть хоть что-то, но вокруг только мгла, сумеречная и беспросветная. Он пытается представить, что где-то спит солнце, и скоро его золотые лучи стрелами пронзят мрак, что впереди есть граница, которую он должен пересечь, чтобы обрести покой. Он должен найти ее, должен выбраться из череды повторяющихся дней, в которых только скука и одиночество!

И сжав кулаки, он идет вперед. Каждый шаг отдается болью. Гремят кости, из легких вырывается свист.

— Пожалуйста. — Шепчет он засохшими губами. — Прошу тебя, дай мне шанс всё исправить!

Он готов пасть на колени перед той, кто сделала его бессмертным, ползать, молить о прощении, но в то же время он боится предстать перед ней, беспощадной и безжалостной. Последние тысячи лун он то ненавидел ее, то жаждал встретить вновь. Искал способ призвать и в минуты отчаянья готов был сделать что угодно, лишь бы она взглянула на него и даровала свободу, позволила его нити, вплетённой в бесконечное полотно, оборваться.

Он идет по выжженному полю, а ветер толкает в грудь, не позволяет сдвинуться с места.

— Пусти меня! — Кричит он, пытаясь противостоять ветру, — Пожалуйста, пусти!

Но ветер становится ещё злее, ещё свирепее. Хлещет по щекам, тянет за волосы, и обессилев, он падает на колени и прижимается лбом к черной, холодной земле.

— Пожалуйста, — умоляет он, царапая когтями грудь. — Я хочу увидеть, как просыпается солнце.

А сердце не издает ни звука.

Под ребрами тишина.

Глава 5

Распахнув глаза, Тюльпан судорожно вдохнул затхлый воздух. Легкие сдавило. Что-то кололо под сердцем, и, положив ладонь на ребра, он коснулся выпирающей кости. Заживай, заживай…

Вокруг была непроглядная темнота, и он часто заморгал, пока зрение не стало вновь острым. Присмотревшись, понял, что лежит на старой софе посреди Парадной залы. Над головой медленно покачивалась увитая паутинной люстра, всюду разбросаны деревянные балки и щепки.

Он, кажется, откуда-то падал. Помнил свист, с которым лезвие алебарды рассекало воздух в сантиметре от лица, её жало и золотой свет, обжигающий глаза. Рана на груди заныла, напоминая о случившемся. Тюльпан чувствовал, как болезненно стягивается плоть, но даже спустя тысячу лун не мог привыкнуть к тому, как тело себя исцеляло.

— Очнулся? — Звонкий голос резанул слух, и Тюльпан вздрогнул.

Провел ладонью по лицу и заметил в полумраке женский силуэт. Взгляд девушки был беспокойным, волосы растрепаны, а подол платья порван. Но вся она светилась: глаза мерцали янтарем, волосы отливали позолотой. Глаза защипало, и Тюльпан снова застонал.

— Ты как? — спросила девушка, осторожно подойдя ближе, — Мы волновались. Какое облегчение, что ты пришел в себя!

Девушка пыталась помочь ему подняться, Тюльпан оттолкнул ее руку и зашипел — ладонь незнакомки была такой горячей, что на пальцах появились пузыри от ожога.

— Ты кто такая? — прохрипел Тюльпан.

Стоило сесть, из груди вырвался свист, сломанное ребро отдалось болью. Кости — не мягкая плоть, которая исцеляется за несколько минут, они срастались намного дольше.

— Зачем заявилась в мои владения? — Тюльпан исподлобья взглянул на девушку.

Девушка молчала. Выглядела беспокойной, сминала пальцами ткань платья. Несколько раз порывалась что-то сказать, но только хватала губами воздух. И что ей здесь надобно? Не слышала сказок про Сына Ночи?

Давно в старом замке не было гостей: последние, осмелившиеся проникнуть в убежище Тюльпана, бежали без оглядки, бросив золотые кубки и серебряные канделябры, он даже не успел показать клыки. А тех, что были ещё раньше, он, и правда, немного потрепал, разодрал когтями, даже почти попробовал на зубок кровь одного из охотников, который пытался вонзить кол в его сердце.

Девушка стояла рядом с обрушенными перилами и переминалась с ноги на ногу. Ее румяное лицо сияло, и Тюльпан запоздало сообразил, что она — дочь Солнца, свет у нее в крови. И он не мог не думать, какая ее кровь, должно быть, сладкая на вкус. Один глоток — и он сможет утолить голод на тысячу лун.

— Даже не думай! — В темноте раздался свирепый голос, и, резко обернувшись, Тюльпан выпустил клыки и зашипел.

Молодой мужчина, тот самый, что пронзил его штыком, подошёл к девушке и закрыл ее широкими плечами.

Кожа начала зудеть, раскалились кости, и мышцы налились свинцом. Интересно, а кровь этого великана какая на вкус? Горькая, как полынь? Терпкая, как шалфей?

— Я — Орхидея. — Вдруг сказала сияющая девушка и, виновато улыбаясь, заправила за острое ухо прядь волос.

— Д-дея?

— Орхидея. — Улыбка исчезла с ее лица, но через секунду появилась вновь.

Но глаза Орхидеи оставались холодными. Было что-то в её взгляде знакомое, то, что Тюльпан видел прежде у тех, кто называл его своей драгоценностью, своем счастьем. Не страх. Не ужас. Отвращение.

Пересилив себя, Орхидея снова улыбнулась и произнесла:

— У нас немного не заладилось…

— На заладилось?! — Закричал Тюльпан, вскочив на ноги, и сломанное ребро отдалось болью. — Твой великан меня чуть не убил!

— Георгин вовсе не хотел тебе навредить! И ты ведь… бессмертный! — Удивленно сказала Орхидея, будто замершее между ударами сердце было самой обычной вещью в Подлунном мире.

— Значит, меня можно ради забавы протыкать насквозь? — Прошипел Тюльпан, сделав шаг ей навстречу, и девушка отскочила, как испуганная кошка.

— Мы защищались! — Раздался еще один голос, — И к тому же, ты сам напоролся на штык!

Обернувшись, Тюльпан увидел зыбкий силуэт. Еще одна девушка парила над полом, теребила прозрачными пальцами темные волосы. Шея её была распорота.

— Ты.. заблудшая душа? — Забыв про остальных, Тюльпан бросился к увядшей, а она вздрогнула и растворилась как пыльца на ветру. — Ты видела его? — Закричал он, пытаясь понять, куда она делась. — Видела Стража миров? Какой он? Он просил тебя уйти с ним?!

Девушка притаилась в алькове и, когда Тюльпан бросился к ней, вздрогнула — и исчезла.

— Дурочка. — Крик вырвался против его воли. — Тебя же тьма заберет! Ты должна уходить, пока можешь!

— Угомонись! — сурово сказал Георгин. — Мы тебе навредить не хотели. Прости, за это недоразумение с алебардой. Как сказала Фиалка: мы защищались и не хотели причинить тебе вред. Мне очень жаль.

И когда он примирительно протянул руку, Тюльпан подавился ядовитым смешком. Недоразумение? Это теперь так называется?

— Зачем вы забрались в мой дом?

— Я искала тебя! — воскликнула Орхидея.

— Меня?! — Ничего более странного Тюльпан тысячу лун не слышал.

— Хотела кое-что спросить. — Орхидея медленно подошла ближе, улыбаясь и ласково на него глядя.

Тюльпан поёжился. Что с ней не так? Ей вообще страх не ведом? Как там было? “Может голыми руками любого распотрошить”, “ ищет ту, что сердце своё отдаст.” И всё равно осмелилась нарушить его покой?

— Ходят слухи, — осторожно начала Орхидея, — Ты знаешь, как найти Судьбу. Ну, раз ищешь ту, что сердце тебе отдаст. Это ведь Судьба тебе предсказала? Так вот, не мог бы ты, пожалуйста, рассказать…

Орхидея что-то говорила, кажется, спрашивала, как Судьбу найти, а Тюльпан забыл, как нужно дышать. Из легких выбило воздух, в горле встал ком, а сердце со звоном рухнуло на дно желудка. Он будто словно вновь увидел её, безжалостную и непреклонную.

— Уходите. — Парадная зала поплыла перед глазами.

— Пожалуйста! — Глаза Орхидеи невыносимо сияли. — Моя жизнь зависит от этого! Я должна найти её!

— Мне до тебя нет дела! — По спине разбежались злые мурашки. — Выметайтесь!

— Но мы только…

— Прочь! — Прорычал Тюльпан, выпустив клыки, и трое чужаков попятились.

А за окном, отзываясь на его голос, сверкнула молния, и Фиалка вздрогнула.

— Пойдем! — Георгин взял её за локоть, — Нам пора.

Но Орхидея упрямо отмахнулась.

— Пожалуйста! Расскажи, как найти Судьбу, мне большего ничего не надо!

И небо, чувствуя нетерпение и голод Тюльпана, разразилось слезами. Удары грома барабанами гремели за пределами замка. Увядшая девушка вскрикнула, спряталась за Георгина, а дочь Солнца, гордая и упрямая, расправила плечи и неотрывно смотрела на Тюльпана, отчего ему стало ещё больше не по себе.

Тяжелые капли дождя бились в оконные витражи, ревел за окном ветер, и Тюльпан снова повторил, глядя на незваных гостей:

— Вам пора.

— Выгонишь нас в такую погоду? — закричала Орхидея, и на её щеках расцвели некрасивые красные пятна. — Сердца у тебя нет!

— Раз ты знала, в чей дом заявилась, то прекрасно знаешь, что нет! — прошипел Тюльпан. — Смелая? Чудовища не боишься? — Он оскалился как дикий зверь, облизал клыки, и Орхидея попятилась назад. — Тогда оставайся! Станешь моей гостьей. Но когда сердце твое заберу, винить будешь только себя!

И, круто развернувшись, пошёл прочь.

***

Влетев в свои покои, Тюльпан запер дверь и прижался к ней спиной. Тело бил озноб, руки дрожали. Что это вообще было? Они, правда, взяли и просто пришли в заброшенный замок, где живет чудовище, чтобы “кое-что узнать”? Сон! Это сон! Тюльпану показалось. Это всё голод! Какая сегодня Луна?! Тюльпан бросился к небольшому столику, на где стоял флакон с отваром, который утолял жажду, и, наполнив кубок, залпом его осушил. Внутренности онемели, опалило гортань. Горькое! Ничего, ничего…

Тюльпан нервно хохотнул и, опустившись на кровать, провел ладонью по лицу. Померещилось… Но алые пятна на рубашке напоминали, что всё правда. Надо же было так глупо напороться на жало алебарды! Свалиться с балкона, потеряв сознание! Он же самое свирепое чудовище! Тюльпан застонал в ладони. А если они расскажут, что он вовсе не такой страшный, как рассказывают? Надо было сказку страшнее придумать!

Тюльпан сжал до боли кулаки. Какая сегодня луна? Кажется, родилась новая. До Осетрового полнолуния больше дюжины дней, но клыки невыносимо зудели. Эти чудаки ведь покинут замок к полнолунию? Должны уйти, им здесь нечего делать! А Тюльпан до сих пор слышал, как бешено бьется сердце Орхидеи, как солнечная кровь журчит в её венах, и, не сдержавшись, облизал губы. Кровь. Горячая, сладкая кровь. Смертные. Сказочные. Они здесь, в заброшенном замок. Никто не знает, что они пришли! Никто не узнает, если их не станет! Желудок свело, и рот наполнился слюной. Глупцы! Им следовало хотя бы дождаться утра, когда тьма под кожей Тюльпана уснет, когда он станет почти человеком. Но они осмелились заявиться к нему под покровом ночи.

Тюльпан вскочил, и в воздух понялось облако пыли. Ни сказки их не испугали, ни мост, который с трудом удалось разрушить, только бы отвадить незваных гостей! Даже жуткий вид хозяина замка не заставил бежать прочь: истлевшая плоть, потухшие глаза и засохшая кровь на губах. Но дело было не только в чудаках, которые нарушили покой, а в той, которую Орхидея так беззаботно упомянула, будто Судьба, слепая и грозная, была выдумкой или шуткой.

Прошла почти тысяча лун с их встречи, но до сих пор Тюльпан помнил смех Судьбы, как злорадно она смотрела на него, когда он осознал, что натворил.

Интересно, что Орхидея хочет исправить? О чем попросит Судьбу, раз даже страх перед жутким чудовищем её не остановил? Или Орхидея просто глупа и безрассудна? А Георгин? Было что-то в его взгляде печальное, какое-то чувство невысказанной тоски. А увядшая девушка? Вот она точно — дурочка! Обрекла себя блуждать между мирами, оттолкнула протянутую ей руку Стража. Ради чего отказалась от покоя и забвения?!

До боли в пальцах Тюльпан сжал кулаки. Он бы что угодно отдал, лишь бы увидеть Стража миров, и услышать заветное: “Следуй за мной!”, обратиться, наконец, костями и пылью, трухой и пеплом.

По спине пробежали злые мурашки. Холодно. Как же холодно! Он бросился к сундуку и достал теплые вещи, убеждая себя, что это поможет согреться. Натянул на тощие плечи жилет, поверх — два потрепанных дублета. Не удержался — и положил ладонь на грудь, но только поморщился, чувствуя выступающие ребра. Внутри была тишина. Сердце не издавало ни звука.

Тюльпан забрался с ногами на кровать и, прячась под тенью старого балдахина, зажмурился. Это сон. Он откроет глаза — и они уйдут. Рана на груди исчезнет. Кости срастутся. Почти срослись. И через пару дней он не вспомнит ни великана с алебардой, ни увядшую девушку. Глупая! Неужели не понимает, на какие муки себя обрекла? А если тьма доберется до неё и заберет в свое войско?

Сжавшись в комок, Тюльпан пытался не думать, как прекрасно должно быть забвение, не вспоминать золотые глаза Орхидеи, прожигавшие его душу. Но теперь от её “просто спросить” в голове зудела мысль, которая годами не давала покоя. Что, если найти Судьбу? Что она сделает, если Тюльпан падет перед ней на колени и будет молить о милости? Наказания хуже вечной жизни даже она придумать не в силах. Рассвирепеет и обратит его цветочной пыльцой? А он будет рад — потому что спустя время сможет переродиться и снова прийти в Подлунный мир, став кем-то другим.

Будто по воле злого шутника, дождь не заканчивался. Единственным утешением было то, что жара, которую Тюльпан терпеть не мог, утихла. Больше не мучалось иссохшее тело, не ломило кости, не ныли надрывно сухожилия. Дождь лил, как из решета. Закрыв глаза, Тюльпан слушал, как тяжелые капли срывались со статуй на крыше и гулко разбивались о каменные ступени. Запах влажной земли и аромат мертвых цветов, доносящийся из сада, успокаивал. Кап-кап. Вдох. Выдох.

Вдруг тишину прервал смех, и волна мурашек пробежала по позвоночнику. Весело им? Страх неведом?! Приподнявшись на локтях, Тюльпан напряг слух. Откуда этот звук? Парадная зала? Оранжерея? Нет, голоса звучали из другого места. Трапезная!

Смех Орхидеи был золотым и звонким, а Георгина — низким, медовым и немного печальным. Их бесстрашные голоса казались чужеродными в этих мрачных, пустых комнатах, где обитали только горькие воспоминания. Тюльпан и забыл, когда в этих стенах звучало что-то, кроме его воя. Звучала ли здесь прежде музыка или признания в любви? Раздавался ли среди ночи детский плач или, быть может, кто-то забирался на крышу и кричал свои желания звездам? С того дня, как Тюльпан поселился в замке, эти стены хранили только мольбы и стенания.

Голоса незваных гостей, гулкие и громкие, напоминали о жизни, и больше всего Тюльпану хотелось почувствовать хотя бы её мимолетное мгновение. Какого это, когда кто-то рядом с тобой улыбается и смотрит без опасения и страха?

Тюльпан набросил на плечи шерстяной плащ — ему всегда было холодно — и вышел из своих покоев. Как испуганный зверь, он крался по галереям и залам, и жадно ловил каждое слово, доносившееся из темноты.

— Фиалка, расскажи ещё историю! — просила Орхидея, — Расскажи про Чудака и Удачу!*

Эти трое, и правда, были в Трапезной. Осторожно приоткрыв дверь и стараясь оставаться незамеченным, Тюльпан заглянул внутрь. Орхидея и Георгин сидели на разбросанных на полу подушках и грелись у очага, в котором танцевало рыжее пламя, а увядшая девушка, Фиалка, протянула руки к огню. Вот чудная! Тюльпан не мог не смотреть на рану на её шее. Значит, она преступница? А что болит сильнее, когда жизнь обрывается на глазах у разъяренной толпы, тело или душа?

На круглом столе стоял высокий глиняный кувшин, рядом лежала разрезанная буханка хлеба и горстка ягод. В кладовую забрались? Никаких манер!

— “...А потом Удача обратилась звездной пылью.” — раздался голос Фиалки, и Тюльпан узнал слова старой сказки про Стража миров.

— Ты много историй знаешь. — Орхидея куталась в свой зеленый плащ. Всполохи огня делали ее волосы почти золотыми, и даже украшения в острых ушах не сияли так ярко, как её янтарные глаза.

— А ты нет? — удивилась Фиалка. — Их же на ярмарках часто рассказывают.

— Меня на ярмарки не пускали. Отец считал, что благородной девушке не следует бродить среди простолюдинов и слушать менестрелей.

— Можно подумать, тебя это когда-то останавливало, — пробурчал Георгин. Он сидел у огня и жевал ломоть хлеба. — А про Дровосека знаешь? Расскажи!

— Это я не очень хорошо помню, — Фиалка надула губы.

— Я знаю. — вдруг сказал Тюльпан, всё еще стоя в дверях.

Три пары глаз уставились на него, и он поёжился. И зачем влез? В горле встал ком. Неловко зайдя в комнату, Тюльпан заметил (а зрение у него было острее, чем у любого хищника), как Георгин напрягся, как потянулся к своей алебарде, как едва заметно нахмурилась Орхидея, хоть и пыталась казаться дружелюбной.

— Вы правда хотите услышать? — нахмурился Тюльпан, сделав шаг им навстречу.

Если бы его сердце было живым, то уже бы пробило грудную клетку. Если бы он мог краснеть, то сгорел бы от стыда и неловкости. Рассказать?! А что дальше? Пригласит их выпить чай с яблочным пирогом?

— Пожалуйста! — Орхидея вскочила на ноги, и Тюльпан вздрогнул.

— Л-ладно.

Он старался держаться от них на расстоянии, но пламя в камине, который Тюльпан не разжигал, кажется, двести лун, красиво танцевало, и над ним летали искры, напоминавшие светлячков.

— “Давным-давно, — начал Тюльпан, сев на край стола, — На окраине Первородного леса жил дровосек…”

Он рассказывал про лес, укравший любимую дровосека, о договоре, который дровосек заключил с лесом, чтобы её вернуть, и о её выборе, непростом, но понятном.

— Вы можете остаться, — тихо сказал Тюльпан, когда история подошла к концу. Опустил глаза, стараясь не встречаться с Орхидеей взглядом. — Но только пока дождь не закончится.

— Как мы можем быть уверены, что ты наши сердца не съешь? — нахмурился Георгин.

— Уж твое мне точно не по вкусу! — Усмехнулся Тюльпан, но сразу же напустил на себя грозный вид. Им незачем знать, что его сказка не совсем правдива. — Уходите, как только погода наладится. Нет! — воскликнул он, заметив, что Орхидея хочет что-то сказать, — Ничего про Судьбу я не скажу! Небо прояснится, и возвращайтесь в Цветочный город, к своей жизни и... смерти. — Он сердито посмотрел на Фиалку. — И если спросят, как прошло путешествие, не забудьте упомянуть, что едва спаслись от ужасного чудовища. А то, не приведи Луна, сюда заявятся еще какие-нибудь… чудаки.

----

*Сказка про Чудака и Удачу - https://author.today/reader/456557/4268543

Сказка про Дровосека

Давным-давно на окраине леса жил Дровосек. С юных лет он рубил деревья, распиливал на бревна вековые дубы, продавал тем, кому это было надобно. Так завещал ему отец, а тому — его отец.

С первыми лучами уходил Дровосек в чащу, заносил топор — и падали к его ногам старые сосны, летели головы тополей, ломались тонкие ветви берез.

Тук-тук. Тук-тук.

И от свиста топора, резкого и тяжелого, замирал лес. Замолкали птицы, прятались в норах звери.

— Такова жизнь, — говорил Дровосек деревьям, — Вы стоите сотни лет под синим небом, а мой век скоротечен. Я должен подготовиться к зиме, позаботиться о жене, которая ждет меня дома.

И она ждала. Трудилась, не покладая рук в крошечной хижине, доила коз, штопала старый плащ своего мужа, но, когда слышала доносящийся из леса стук, вздрагивала, будто над ней заносили тот топор.

— Немало он деревьев сгубил, — с укором говорила она мужу.

— Благодаря этому топору мы будем сыты зимой, — отвечал Дровосек и принимался точить стальное лезвие.

— Ты его больше меня любишь, — говорила жена с робкой улыбкой.

Дровосек сердился:

— Глупости это. Пойди собери хворост.

И она шла. Дрожала перед Дремучей Чащей, беспокойно оглядывалась на хижину, а ветер доносил до нее тихий шепот. Голос древний, трескучий и первородный.

— Иди ко мне! — шептал лес.

Он манил и очаровывал, пугал и заставлял дрожать, как лепесток на ветру.

— Дома ждёт меня муж, — сказала она, — Я должна накормить его и обогреть. Он рассердится, если не вернусь к вечеру, будет злиться и кричать, что плащ его не залатала, не принесла воды, не приготовила ужин…

— Посмотри на меня! — звал лес.

И она посмотрела. И пошла на его зов.

Медленно, осторожно, вслушиваясь в приветствующий ее мир. Щебетали над головой птицы с красными грудками, с желтыми хохолками и зелеными перышками. Их трели лились волшебной песней, и на сердце теплело. Золотые лучи пробивались сквозь листву, прыгали солнечными зайчиками по лесной тропе, жужжали пчелы. Мелькали среди цветов прозрачные крылышки стрекоз, а прохладный лесной воздух кружил голову.

Она увидела, как ласково встречают весенний ветер стройные березы, которые совсем недавно сгибались во время бури. Как распускаются под первыми лучами полевые цветы, которые спали всю зиму под тяжелым снежным покрывалом, как паутина, в которой увяла бабочка, сплетается в причудливый узор и колышется на ветру тонким кружевом.

— Иди к нам! — шелестели деревья.

Жена дровосека коснулась шершавой коры, погладила пальцами нежный мох, и под ладонью загудела древняя сила. И когда она зашла в чащу, сомкнулись за её спиной раскидистые ветви.

Миновал целый день, а жена дровосека не возвращалась. Дровосек рубил дрова, но топор выскальзывал из рук, пытался накрыть стол, но только перебил горшки, решил подоить коз, но те испуганно от него разбегались.

И когда на небе взошла Луна, Дровосек отправился искать свою жену. Может, звери ее растерзали? Или она, глупая, заблудилась в чаще? Оступилась, упала в болото, или крылатые Вестники унесли её в свои гнёзда?

Но когда Дровосек подошел к лесу, тот встал перед ним могучей стеной и сказал:

— Не пущу!

Дровосек бросался на дубы и березы, заносил топор, но тот, не успев коснуться стволов, выскальзывал из рук и падал на землю. Дровосек упрямо поднимал его и заносил снова, он рубил и кричал, пока не раскололось стальное лезвие. Тогда он бросил топор и силой пытался прорваться в чащу, но дикие звери встали на границе — и зарычали:

— Уходи!

Ухали в листве желтоглазые совы, грозно хлопали крыльями, а звери выли, ревели, рычали, гудели:

— Прочь!

— Прошу! — взмолился Дровосек, упав на колени. — Моя жена заблудилась, я должен ее отыскать!

— Она не потерялась, — отвечал ему лес, — Она теперь дома!

И эти слова тяжелым обухом обрушились на Дровосека.

— Ты украл её! — закричал он. — Забрал мою единственную!

— Но и ты у меня немало взял! Сколько моих детей склонили перед тобой головы! Дубы и березы, тополя и клены! Единственную? Когда она плакала, отдав земле сына, ты её даже не обнял! Когда сгорала от лихорадки, злился, что не может вести хозяйство! Но если ты выполнишь мою просьбу, покажу, как её отыскать. Сразись со мной! Найди оружие, что будет сильнее твоего топора! И если склоню перед тобой голову, сможешь вернуть то, что было украдено!

Вернувшись в хижину, Дровосек долго не мог обрести покой. Не потому, что погас очаг, и плащ превратился в лохмотья, а потому, что никто не спрашивал: отчего ты хмуришься? Отчего у тебя на душе неспокойно? Отчего сердце твоё надрывно стонет?

А хищное лезвие топора шептало:

— Выруби лес, уничтожь!

— Пусть сгорит, пусть обратится углем и пеплом! — вторило ему пламя в очаге.

— Пусть не останется ни деревца, ни цветка! — думал Дровосек, — Разве не знают они, кто вершит их судьбы, кто может оборвать их жизнь?

Но помнил, как лес кормил холодной зимой, как, умирая, падали к его ногам тонкие деревца — и огонь в очаге благодаря им не затухал, как предупреждали его об опасности птицы, как мелкие звери служили пропитанием.

— Не стану рубить, не стану жечь. — решил дровосек и, спрятав топор, взял несколько деревянных поленьев.

Он резал, стругал, мастерил и обтёсывал. Тук-тук. Тук-тук. Дерево таяло в его руках, меняло форму. Неотесанное полено превратилось в широкий меч, простой и плоский. А на рукояти его были высечены потерянные воспоминания.

Как жена пела ему, когда он был болен. Как плела венки из полевых цветов, украшала ими простую хижину. Глаза её были зеленые, как первая листва, смех — как журчащий весенний ручей, плечи — как лепестки цветов, гибкие и гладкие.

И когда меч был готов, Дровосек отправился в лес.

— Пора нам сразиться! — сказал он силе, древнее которой был только мир. — Вот мой меч. Рожден он был тобой, но я придал ему форму. Сила наша в этом клинке слилась!

Дровосек закричал, замахнулся — и воткнул меч в землю.

Задрожала земля, застонала. Расступились деревья, раздвинули мохнатые лапы, притаились звери и птицы — и, ступив в чащу, он увидел её.

Она стояла перед ним — лесная и дикая, окруженная солнечным светом и лесным сумраком.

— Я ждала тебя, — улыбнулась она, а Дровосек не мог отвести глаз от длинных волос, водопадом стекавших по обнаженным плечам, от губ алых, будто летние маки, от зелени глаз и лебединой шеи.

Она бросилась в его объятья, прижалась мягкой щекой к его колючей щеке, нежно погладила по волосам. Пахло от нее грибным дождем и весенним ветром, а смех её золотился и сиял.

— Ты не улыбалась так прежде, — сказал Дровосек, касаясь губами ее губ.

— Лес вдохнул в меня жизнь. Научил петь вместе с птицами, говорить с цветами, плести кружево из паутины и готовить лекарства из трав.

— Теперь я вижу. — горько улыбнулся Дровосек, — Мне вернули то, что было потеряно.

— Что же?

— Твою улыбку и сияющий взгляд.

Он поцеловал жену на прощание и, не оборачиваясь, побрёл домой.

С тех не звался он больше Дровосеком, не рубил деревья, не прикасался к топору, не продавал дрова тем, кому это было надобно. Будь у него сын, он завещал бы ему стать стражем — следить, чтобы никто не нарушил покой его возлюбленной.

Сидя на крыльце своей лачуги, он вырезал из поленьев воспоминания. Как она пускает кораблики по реке. Ждет его на крыльце дома. Как, закрыв глаза, поет вместе с соловьями и жаворонками. Собирает травы. Плетет паутину из росы и летает с бабочками.

И в сердце своем он хранил её ласковый шепот.

Её золотящийся смех.

Её нежный взгляд.

Глава 6

Косой дождь барабанил по оконному витражу, на котором из разноцветного стекла была нарисована пропавшая дочь Деревянного короля. Девушка притаилась между сплетенных ветвей, выглядывая кого-то. Глаза её были большие и темные, как у олененка, волосы цвета утренней зари, и одета она была в лепестки цветов. Была лесная царевна правдой или чьей-то выдумкой, никто не знал. Поговаривали, она покинула Чащу, пытаясь найти того, кому отдала свое сердце. Поговаривали, колдунья держит её в золотой клетке.

Капли дождя, стекавшие по щекам пропавшей девушки, напоминали слезы.

Орхидея закрыла глаза и судорожно выдохнула. Неужели та девушка, и правда, томится взаперти? Не видит солнечного света, не слышит песнь ветра? Какая несчастная жизнь... В груди потяжелело. Вдох. Вдох… Но горло сжала невидимая рука, тело сковало холодом. И судорожный выдох, будто кто-то ударил кулаком в живот. Согнувшись пополам, Орхидея сползла на грязный пол. Какая несчастная жизнь…

— У меня по-другому будет! — прошептала она, опустив голову на грудь.

По-другому. Она свою жизнь так просто в чужие руки не отдаст!

Но в памяти вспыхнула ночь, когда увял отец. Он, иссохший от болезни, лежит на широкой дубовой кровати, хватает ртом воздух, а его синие губы едва слышно произносят:

— Должна возвысить наш род!

Слова, которые когда-то были благословением, давно стали для Орхидеи проклятьем.

Костлявые пальцы сжимаются на запястье, едва удается вырвать руку, в которой она держит украденное письмо. Чудом успевает спрятать конверт в рукаве, когда в покои врывается жена отца, лекарь и Олеандр — все еще в старом дублете, со спутанными волосами, уставший и потерянный.

— Отец! — Горячо шепчет он, упав на колени перед постелью старика, — Прости меня!

— Избрана! — повторяет отец, указывая дрожащей рукой на Орхидею, которая превратилась в ледяную статую.

И сквозь подступающие слезы, она видит, как лицо Олеандра исказилось от обиды. Как он сверкнул глазами и оскалился. Злился не на отца, который выгнал его из дома, не на мать, которая ни разу его не пожалела. На сестру, которая пыталась сделать всё, чтобы отец позволил Олеандру вернуться. Ярость в глазах брата быстро угасает. Прижавшись щекой к холодной руке отца, он повторяет, как раскаивается, что сделает всё возможное, чтобы доказать, что достоин быть его сыном. Наследником. И отчего-то Орхидея ловит себя на мысли, что боится младшего брата. Того, на что он способен.

Выбежав из комнаты, она мчится по витиеватой лестнице. Только бы отец не успел им рассказать, только бы… И она начинает ненавидеть себя за эти мысли. Ворвавшись в свои покои, запирает дверь. Сердце неистово бьется, щеки пылают. Орхидея слышит громкие голоса и чей-то крик, он увял, увял, думает она, он не успел им ничего рассказать! Все плывет перед глазами и, опустившись на мягкую кровать, она разламывает дрожащими пальцами сургучную печать на конверте. Вся ее жизнь в этом письме, и оно теперь в ее руках!

Золотая печать с треском ломается.

“...Снежный Король просит руки… Невеста с солнцем в крови... Тысяча благих лет… Замок на самой высокой Вершине... Подарить наследников нашему Королю...”

Буквы разбегалются перед глазами, смысл написанных слов ускользает. Горячая слеза падает на письмо, и “вершина” снежинкой расползлась на бархатной бумаге.

Орхидея сидит, не шелохнувшись. Сжимает в одной руке свою украденную судьбу, в другой — золотую печать. Не слышит, как кто-то ломится в дверь, не оборачивается, когда в покои врывается взволнованный Олеандр, поздравляет с помолвкой, говорит, как ей повезло, что её, редкую и драгоценную, выбрал в жены сам Снежный Король, что Орхидее суждено возвысить их род, подарив тому наследников.

— Поздравляю, сестренка! — Улыбка Олеандра напоминает оскал. — Дождалась ты своего принца!

Он знает, думает Орхидея, он знает, что холод её убьет. И перед глазами появляются снежные вершины, слышится вой ветра, и она закусывает губу, чтобы не завыть вместе с ним. Вот, значит, для кого меня берегли, думает она. Отец, наверное, увял счастливым, убежденный в своей правоте! Избранная… Его редкий цветок окажется в зимнем саду.

А может, оно и к лучшему?

Весна, когда Орхидея впервые вышла в свет, давно миновала. Может, мачеха права, и она давно отцвела? Кому нужна такая невеста? И отчего-то вспомнился первый бал, долгожданный, волнительный, который закончился слезами.

— И на что ты надеялась? — Мачеха удивленно подняла тонкие брови, когда Орхидея нехотя рассказала, как другие девушки шептались за её спиной, повторяли, что не такая она и красавица, как про нее говорят, что платье ее слишком простое, а юноши обсуждали, получится ли расширить владения, если породнятся с Цветочным бароном. Услышав это, Орхидея стала колючей, держалась холодно и отстраненно, отказывала, когда приглашали на вальс.

— Думала, ты на самом деле особенная? — Рассмеялась мачеха, и цветы, украшавшие её прическу, вздрогнули. — Воображала, что кавалеры выстроятся в ряд, поверив в сказки, что про тебя рассказывает отец? Избрана возвысить род!Ягодка, ты же знаешь, что матери твоей это предсказали, чтобы она легче перенесла беременность. Здоровье-то у нее было хрупкое. А она, глупая, поверила в эти сказки. Отцу твоему внушила этот вздор!

— Как смеете так про нее говорить! — Обида крапивой опалила внутренности.

— Говорила и буду говорить! Не твоя судьба избранной быть! А мой Олеандр — другое дело! Он — мужчина! Наследник! А ты всего лишь избалованная девчонка. И, ради Луны, перестань делать такое лицо!

Орхидея выбежала из-за стола и бросилась в сад. Слезы душили. Пока не заметили слуги, спряталась под ивой, и та плакала вместе с ней. Столько было надежд на тот вечер! Так долго готовилась к первому балу. И ради чего? Неужели в ней видят только приданое да отцовы владения? Разве она не заслуживает, чтобы её полюбили? Не за красоту, а за то, что на душе? Но старые обиды сорняками прорастали на сердце. Сколько раз она слышала, что недостаточно хороша?

— Орхидея расцвела, как весенний цветок! — ворковала мачеха во время праздника, который Цветочный барон устроил в честь совершеннолетия дочери. — Хрупкая и ранимая, как первоцвет! Жаль только, что цветы недолговечны.

Она улыбнулась и заправила падчерице за ухо выбившийся локон. И, придвинувшись ближе, прошептала:

— Платье красивое. Отец будет в восторге, когда увидит тебя в нем. Золотой - его любимый цвет. Цвет династии. В нем ты почти как настоящая наследница.

А может, Орхидея ищет яд там, где его нет, и мачеха не хотела плохо сказать?

В саду раздались беспокойные голоса слуг, а потом в цветнике мелькнула светлая макушка, зазвенел мальчишеский смех, — и через четверть часа её обнаружили. Олеандр, которому тогда миновало десять, стоял позади матери, а та промокала кружевным платочкам скупые слезы и лепетала, глядя на мужа:

— Уж не знаю, почему она меня так невзлюбила.

Отец отчитывал Орхидею за то, что снова грубит, но Олеандр бросился вперед, и умолял простить сестру.

— Сестренка больше не будет! Пожалуйста, не сердитесь!

Цветочный барон только нахмурился.

— Прошу! — вымолил Олеандр. — Она не будет больше матушку обижать! Не будет сбегать на ярмарку! Не будет вечерами в саду гулять!

Отец пронзил Орхидею резким взглядом. Внутренности покрылись коркой льда.

— Я… — Орхидея открыла рот. — Ты специально! — Вспыхнула она, гневно глядя на брата.

Олеандр сделал обиженное лицо, глаза его заблестели.

— Я не хотел…

— Говоришь про меня всякое! Отцу! Слугам!

— Я не говорил!

— Не ты ли на мои книги чернила пролил?

— Я случайно! Задел…

— Не ты ли щенка моего в лес увёл?

Олеандр дернулся, как от пощечины.

— Не ты мне мышей мертвых под подушку кладёшь? — не унималась Орхидея.

— Хватит! — Голос отца, свирепый и грозный, заставил вздрогнуть. — Вон пошла! Из комнаты своей не выйдешь, пока прощения у матери и брата не попросишь!

Орхидея потеряла счет дням, что провела взаперти. Скука сводила с ума. Книги отобрали. Со служанками болтать не разрешали, да и не была она ни с кем близка.

— Не ровня они тебе! — кричал отец, — Ты другая, не забывай!

Оставалось вышивать да наблюдать, как распускаются цветы в саду.

Но вскоре двери отворились. Орхидея узнала, что Сосновый маркиз пришёл просить её руки. С чего бы? Она и имени его не знает.

— И не узнаешь. — отмахнулся отец, — Не пара он тебе. Владения у него одни старые сосны да деревянный замок. Не твоя он судьба!

Судьбой не был и сын Кленового графа. Племянник Лесного барона тоже был недостаточно хорош, не подходили, по мнению отца, и внуки Ольховой графини. Десятки других, которые приезжали просить её руки, уходили ни с чем. Годами Орхидея наблюдала, как отец прогоняет лучших: сыновей благородных домов, купцов, готовых отдать за нее набитые золотом сундуки, безумцев, что приносили в дар чудеса. Очень скоро сватовство к ней стало состязанием, женихи соревновались, пытаясь угодить ей отцу, приходили в их дом, полные азарта и куража. Мачеха и Олеандр забавлялись, обсуждая, как именно старый барон откажет очередному жениху, слуги даже делали ставки. А отец всё повторял: эти юнцы недостаточно хороши, от них толку мало.

— Мало? — удивлялась Орхидея, — Кого же ты мне в мужья пророчишь?

А потом появился Дубовый граф. Широкоплечий, статный. Говорили, служил Цветочному королю, сидел подле него по правую руку.

— А ты сомневалась? — ухмылялся отец, — Думала, весна твоя миновала? Ничего! Приоденем, побольше цветов в косы, и будешь свежа, как первоцвет!

К свадьбе готовились спешно, - жениха ждали ко двору. В ожидании свадьбы Орхидея не находила себе места. Может, он ей небом послан? Подарит долгожданную свободу? Орхидея расширит отцовы владения, и тот успокоится, забудет о глупом пророчестве. Она воображала, как Дубовый Граф увезет её в свое имение. А что потом? Пыталась представить, как с ним будет гулять по саду и делиться тем, что творится на душе, но представить не получалось.

Дни перед свадьбой пролетали стремительно, в поместье было полно гостей, не смолкали веселые голоса и лился рекой медовый нектар. А Орхидея не могла найти себе места. Скоро увезут её, запрут в другом доме, и что дальше? Хотелось скрыться от грядущего, забыться хотя бы на день!

— Могу я просить о подарке? — спросила Орхидея, когда получилось найти момент застать отца одного.

— Разве не подарил тебе муж твой шелка и драгоценности?

— Нет, я…

Она шумно вдохнула и сжала подол платья. Только один день! Только миг! А потом судьбу свою другому вручит!

— Я слышала, — выпалила она, — В город ярмарка приехала. Могу посмотреть?

Отец посуровел.

— Не подобает такой, как ты, среди просто народа гулять.

— Ну что с того? — Неожиданно вступилась за Орхидею мачеха. — Увидят нашу солнечную Орхидею, сотни лун будут о её красоте рассказывать!

Уж как мачеха отца убедила, Орхидея до сих пор понять не могла. Но следующим утром одна из служанок сообщила, что все готово к поездке, да к тому же без стражи отец разрешил отправляться. Ярмарка была веселой и шумной. Одевшись в скромное платье, Орхидея гуляла по Цветочному городу, рассматривала товары в лавках, смотрела выступление бродячих музыкантов и турнир на площади, а сколько они съели пряников! Будь они прокляты, те пряники.

Столько лун миновало, но до сих пор с содроганием Орхидея вспоминала, как на обратном пути перевернулась карета, как раздался крик кучера, как сопровождавшая её девушка выбежала и бросилась прочь. Кто-то вытащил её, ударил наотмашь.

Пронзительный каркающий смех. Раскосые лисьи глаза. Звон мечей.

Очнулась в темной комнате, билась, как птица в клетке, умоляя отпустить на волю. А через несколько дней дверь отворилась, и на неё обрушилась ночная мгла. Испуганная и уставшая, Орхидея брела на подкашивающихся ногах, умоляя Луну показать путь домой. А потом ревела, как маленькая, рассказывая про холодную комнату, в которой её держали, как билась в запертые двери, сбив руки в кровь.

Но вместо утешения получила взгляд отца, полный отвращения.

— Как ты посмела! — кричал он и бросил ей в лицо несколько писем. — Дрянь! С сыном садовника решила сбежать? Сердце своё безродному мальчишке отдала?

А она тупо смотрела на пергамент, на котором были написаны нежные слова. Её почерком. Подписанные её именем.

— Я не писала!

— Молчать! — взревел отец, — Где он теперь? Золото моё взял и след простыл? Как мне в глаза соседям смотреть? Ты хоть думаешь, как жениха своего оскорбила?

Жениха? Где же он, тот жених?

— Опозорила! — кричал отец, — Была избрана возвысить наш род! Сделать особенными мое имя, а вместо этого!..

С тех пор не смолкали насмешки и пересуды. Кто-то из слуг уверял, что видел, как Орхидея тайно ходит увидеться с юношей, соседи косо поглядывали, и вскоре менестрели в тавернах распевали песни о дочери Цветочного барона, которая лишилась и мужа, и того, кто ждал её по ночам. Отец немало сил приложил, чтобы замолчали злые языки, без умолки болтавшие про побег его дочери. Устраивал балы, звал на охоту соседей.

— Я не сбегала! — твердила Орхидея, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. — Почему мне не веришь?

— Хватит об этом! — отмахнулся отец. Он внимательно изучал письмо в конверте с золотой печатью. — В прошлом оставим. Все забудется. Скоро будут у нас в ногах ползать!

Он спрятал письмо в шкатулку и прошептал:

— Королевой будешь! Будут бояться тебе в глаза посмотреть!

Лесная принцесса на оконном витраже горько заплакала.

— Не нужно лить слезы, цветочек*. — Орхидея попыталась унять дрожь в голосе. Поднявшись на ноги, подошла к окну и коснулась лица девушки. Вся она — цветные стеклышки да померкший свет. — Назад пути нет. Всё исправлю. Меня больше в клетке не запрут.

Через силу Орхидея улыбнулась пропавшей принцессе и, не обращая внимания на ноющее сердце, вышла из комнаты.

------------

*цветочек — так называют тех, у кого нет имени или чье имя неизвестно.

Глава 7

Замок Тюльпана был огромным: бесчисленные залы перетекали один в другой, и Орхидея не могла не думать, какое, должно быть, это было прекрасное место в прежние времена. Но давно выцвели гобелены на стенах, рыцарские доспехи, служившие украшением парадного зала, съела ржавчина. В одной комнате Орхидея обнаружила десяток разбитых зеркал, в другой — склянки и книги на непонятном языке.

Толкнув высокую дверь, она оказалась в просторной комнате. Вдоль стен высились витражные окна, между мраморными колоннами стояли высоки вазы с засохшими цветами, а потолок был украшен золотой лепниной. В центре стоял накрытый гобеленом рояль. Вокруг — разбросаны ноты.

— “Цветочная песня”. — прочитала Орхидея, подняв желтый лист. — “Я посвящаю те строки всем звёздам на небе и всем полевым цветам. Я напишу свои тайны на белых ромашках, спрячу и никому не отдам…”

Текст был написан изящным витиеватым почерком, вензеля на заглавных буквах напоминали виноградную лозу.

А у стены стояли картины. На одной был изображен добродушный мужчина в темно-зеленом камзоле, на соседней — женщина, румяная, полноватая. Лицо ее обрамляла копна пшеничных волос, на губах расцвела ласковая улыбка. На соседних портретах были изображены молодые девушки, веселые, игривые, яркие. С последней картины робко смотрел юноша, робко улыбался, будто знал, как красив, и извинялся за прямой нос, высокие скулы, темные глаза и обрамляюшие высокий лоб волосы, пшеничные, как у матери.

Орхидея вдруг вспомнила испуганное лицо Тюльпана. Когда он оступился и упал, как пытался ухватиться за воздух. Хоть он и был чудовищем, которым пугали девушек, но как интересно он рассказывал истории!

Прошлой ночью Тюльпан поведал им про Драгоценный город, в котором дома построены из белого мрамора и хрусталя, тараторил, рассказывая, как по улицам Алмазного королевства гуляют золотые антилопы. Даже разрешил остаться, пока дождь не закончится и позволил выбрать каждому покои на свой вкус. Он то и дело спрашивал, как дела в Цветочном городе, и когда Георгин поведал о скачках единорогов, которые устраивал граф, удивленно хлопал лазами. И Орхидея не могла не замечать, что взгляд Тюльпана был полон любопытства и … тоски. Тюльпан покусывал губы, когда хотел о чем-то спросить, а когда смеялся над шутками Фиалки, на его щеках появлялись ямочки.

Орхидея встряхнула головой. Что еще за мысли? Она что, ямочек на щеках прежде не видела? Но в груди отчего-то потеплело.

Задумавшись, она сорвала гобелен с высокого зеркала — и вздрогнула. Увидел бы ее отец! Юбка разорвана, туфли едва не разваливаются, в волосах пыль да жухлые листья! И на губах расцвела улыбка — кривая, похожая на оскал.

Но вдруг изображение изменилось. В зеркале появилась женщина в черном платье с высоким воротом, а за спиной развевается черная вуаль. Сердце сковало льдом, не получалось сделать вдох. У ног её были ледяные волки. И, припав к заснеженной земле, вздыбили шерсть и зарычали.

Орхидея попятилась. Заморгала — и отражение изменилось. Девушка сидит в яблоневом саду. Ветер развевает светлые волосы, покрытая травой роса щекочет босые ступни, а солнечные лучи тянутся к младенцу, которого она прижимает к груди. Пахнет от него молоком и медом, волосики на голове вьются, и когда она тянется, чтобы пригладить их, мальчик (она откуда-то знает, что это мальчик), обхватывает ее пальцы липкой ладошкой и улыбается.

Глаза защипало, засвербело в носу, и Орхидея бросилась прочь. Не волки и не ледяные глыбы терзали душу, а мысль, которую она всячески пыталась отогнать. Останется ли в ее жизни солнечный свет, украсит ли ее настоящая любовь? Такая, от которой крылья за спиной вырастают, от которой море по колено и, увидев которую, Луна благословит и подарит сына.

Орхидея бежала по коридорам, надеясь забыть будущее, которое видела. А сердце стонало: ты веришь, веришь, что оно может случиться с тобой?

Легкие защекотал прохладный воздух. Орхидея и не заметила, как оказалась в саду. Моросил колючий дождик. Густой туман клубился под ногами, окутывал плечи, и она поежилась от холода.

Сад выглядел мертвым. Беседка увита плющом, каменная плитка под ногами — расколота, и сквозь нее проросли сорняки. Из разросшихся кустов шиповника выглядывали покрытые мхом каменные статуи, а ветер донес сладковатый аромат, и неведомая сила потянула вперед: хотелось узнать, что могло сохранить искру жизни в этом мертвом замке.

Орхидея не чувствовала, как кусается репейник, как жалит терновый куст. Любопытство овладело ей, сердце забилось чаще. И, оказавшись в центре сада, она застыла. На земле лежали пузатые тыквы и кабачки. Рядом росла морковь и свекла, высокие стрелы чеснока устремлялись в серое небо. Были там и травы: мята, шалей и полынь. Ромашка и чабрец. А в центре высилась яблоня. Зеленая, усыпанная красными яблоками. Они свисали с ветвей, раскалывались, падали на землю, и воздух становился слаще.

Живот свело от голода. Первым порывом было броситься к дереву, сорвать спелый плод, попробовать на вкус, но не пройдя пары шагов, Орхидея замерла: под деревом кто-то сидел. Не кто-то. Тюльпан. Спал, обхватив себя руками. Его бледное лицо было безмятежным, веки немного подрагивали. Первой мыслью было побежать обратно, в замок, но что-то заставило Орхидею подойти ближе. Выцветший, будто мертвый цветок, Тюльпан казался беззащитным. Как там было? “Ищет ту, что сердце ему отдаст. Горячее, алое, оно слаще меда...”

Орхидея невольно рассмеялась. И с чего его называют чудовищем? Тюльпан улыбался во сне, и на щеках появились ямочки. Вот только в уголках губ виднелась засохшая кровь.

Орхидея попятилась, но, поскользнувшись на мокрой листве, упала и громко вскликнула. Тюльпан распахнул глаза. Поморщился, будто не мог понять, где находится, смотрел куда-то сквозь нее, и его костлявые плечи часто вздымалась. Наконец, остановив взгляд на Орхидею, которая почти не дышала, он встрепенулся и бросился к ней.

Из груди вырвался крик и, закрыв ладонями лицо, Орхидея увернулась. Тело стало ватным, а сердце неистово билось в груди.

— Ты в порядке? — Голос Тюльпана был сиплый, надтреснутый. — Не хотел тебя напугать.

И убрав от лица ладони, Орхидея увидела его, растерянного и напуганного. Сердце сжалось, заклокотало в груди.

Тюльпан осторожно приблизился и опустился рядом на одно колено. Он был так близко, что Орхидея могла рассмотреть погасшие веснушки на его щеках.

— Сможешь подняться?

В ответ она рассеянно кивнула, но встать не смогла: лодыжка ныла, и не получалось на нее ступить.

— Держись. — Тюльпан протянул раскрытую ладонь. — Я помогу.

Орхидея с опаской посмотрела на его острые когти, но заметив какую-то невысказанную досаду в его глазах, взяла за руку. По пальцам пробежал озноб. Какой холодный!

— Осторожно. Обопрись на меня.

Лицо Тюльпана при свете дня сделалось мягче, только острые резцы чуть выступали из приоткрытых губ.

И разглядывая его, Орхидея отчего-то подумала, что он совсем юный.

— Что? — нахмурился Тюльпан, заметив ее пристальный взгляд.

— Сколько… тебе лет?

— Когда мое время остановилось, мне исполнилось двадцать пять. Добавь к ним еще тысячу лун.

Неспеша они брели сквозь молочный туман, а под ногами лежали кроваво-красные яблоки. Тюльпан усадил Орхидею на каменную скамейку, а сам подошел к дереву и поднял яблоко.

— Будешь?

Орхидея покачала головой. Тюльпан пожал плечами, вытерев яблоко о рубашку и впился острыми клыками в блестящий бок. Раздался хруст. По подбородку Тюлпана побежала нить алого сока. Тюльпан стушевался, и резким движение вытер лицо.

— Ты ешь такое? — удивилась Орхидея, и в ту же секунду пожалела о сказанном. — Просто... Я думала, ты... Что ты…

Щеки обожгло, и пришлось сделать вид, что она рассматривает лежащее на земле жухлые лепестки цветов. Какое-то неприятное чувство закопошилось под ребрами, захотелось исчезнуть. Она чувствовала, как Тюльпан на нее смотрит, и не знала, куда себя деть.

— Ты же кровь пьешь! — выпалила она, резко взглянув ему в глаза. В конце концов, все королевство так говорит, так почему ей должно быть стыдно?

— Давай проясним раз и навсегда. Кровь я не пью. Было пару раз, но я неплохо разбираюсь в травах и нашел лекарство, — Тюльпан гордо выставил подбородок, — Иногда, конечно, хочется, но я с этим борюсь. Но про сердце правда! — Резко добавил он, притворно нахмурившись, и Орхидея рассмеялась.

— Как там было? — Улыбнулась Орхидея. — “Ищет ту, что сердце ему отдаст. Горячее, алое, оно слаще мёда...” Ты это сам придумал?

Взгляд Тюльпана сделался озорным, и Орхидея убедилась в своей правоте.

— Есть в этих историях хоть слово правды?

— Как знать. — пожал плечами Тюльпан и надкусил яблоко.

Какое-то время они сидели молча, только ветер взметал в воздух опавшие лепестки цветов и разгонял туман.

— Разве так плохо быть бессмертным? — осторожно спросила Орхидея. — Все время на свете принадлежит тебе. Можешь делать, что вздумается, путешествовать, прочитать все книги на свете, учиться, а ещё…

Она замолчала. Что еще? Должно быть что-то…

— Вот видишь, — горько усмехнулся Тюльпан, — Ты даже не можешь придумать, чем это время занять. Но ты права. Я когда-то много путешествовал. Побывал в Королевстве Алого Сердца и в Алмазном, работал подмастерьем у одного художника, выступал с бродячими музыкантами, был менестрелем и садовником, даже пробовал научиться кузнецкому ремеслу, только с этим у меня не вышло. Но когда время твое останавливается, тяжело сохранить радость в душе — ей на смену приходит тоска. Тщетно я пытался забыться в книгах и людях, песнях и цветочном нектаре, все это только на краткий миг дарит забвение.

— Что ты пытаешься забыть?

— Тех, кого больше не смогу увидеть.

Ветер зашелестел зеленой листвой, взмыл в небо — и темные тучи, сгустившиеся над башнями, растаяли. Золотой луч упал на землю, а следом за ним последовали другие. Словно стрелы, выпущенные искусным лучником, они устремлялись к замку — касались витражей, и те оживали. Свет озарял сад — и тот просыпался: наполнился пением птиц, даже спящие цветы пробудились и повернулись к солнцу. И когда свет приблизился к Тюльпану, он вскочил и протянул Орхидее руку, мол, нам пора.

— Что? — нахмурился он, — Я не боюсь света, просто иногда он мне не нравится.

— А я?

— Ты?

— Таких, как я, называют детьми Солнца. — Орхидея коснулась острого кончика уха. — Ты разозлился, увидев меня впервые.

— Не ждал гостей.

Тюльпан вел ее по теневой стороне сада.

— Тебе не стоит искать Судьбу. — резко сказал он. — Дея, возвращайся к своей жизни. Тебя, я уверен, много хорошего ждет.

— Орхидея.

— Только твоему великану разрешено так к тебе обращаться?

— Георгин мне почти как брат! — Получилось резче, чем хотелось.

Тюльпан фыркнул.

— Как вы вообще познакомились? Он, кажется, простой стражник. Ты — из благородной семьи. Что вас связывает?

И как это объяснить? Орхидея отвела взгляд. Поймет ли Тюльпан, что чужой человек, ничем ей не обязанный, тот, кто мог бы осмеять и тысячу раз назвать капризной и упрямой, стал почти родным? Что он соглашался сопровождать ее в качестве охраны на балы или охоту. За плату, конечно, но внимательно слушал, когда она бесперебойно рассказывала, как мачеха забыла заказать у портнихи для нее новый наряд или как младший брат подменил цветы в её комнате на ядовитые? А Георгин убеждал, что Олеандр на такое не способен. Но всё же не рассказал отцу Орхидеи, как вместо того, чтобы ехать на ужин к дальней родственнице, она пошла в переулок нищих и раздала отцовское серебро. Что Георгин научил ее защищаться, так, на всякий случай, потому что “девушка должна уметь за себя постоять.”

— Мне было восемнадцать, когда мы познакомились, — вдруг сказала Орхидея. — Я должна была ехать на бал. Отец надеялся, что там найдется для меня достойный жених. Из-за болезни сам меня сопроводить не мог, вот и нанял того, кто должен был за мной присмотреть. И капитан городской стражи — его давний друг — посоветовал Георгина. Он меня и охранял.

Знаешь, я тогда впервые одна куда-то отправилась, думала, сердце от волнения из груди выскочит! Помню, выглядывала из окошка кареты, болтала о чем-то с Георгином, а он только хмурился да свербил меня взглядом. А я не могла найти себе места: свобода пьянила, я верила, это будет самый счастливый вечер в моей жизни! Глупая была.

Слова вылетали изо рта против воли, и когда закончилось дыхание, Орхидея закусила губу и отвела взгляд. И зачем рассказала? Он-то даже на один простой вопрос ответить не может!

— И ты его встретила? — спросил Тюльпан. — Достойного жениха? Поэтому идешь судьбу, чтобы она позволила вам жизни связать?

— Наоборот. Не хочу связывать ее с тем, кто меня выбрал. — и увидев замешательство на лице Тюльпана, объяснила, — Много лун назад, когда моя матушка узнала, что ждет ребенка, они с отцом отправились в Лунный храм. Сказительницы предрекли, что ребенку их будет дан шанс совершить что-то особенное. Отец мне с детства твердил, что я избранная. Меня такой и растили. Манеры, речь, походка — все должно быть идеальным. Нельзя громко смеяться, плакать — пока никто не видит, гневаться — никогда! Голос должен быть тихий и покорный, но, когда требуется, стальной и властный. Привязаться к кому-то — слабость, любить по-настоящему — значит быть уязвимой. Всю жизнь мне твердили, что я должна возвысить наш род. Мне говорили! Не брату, который так хотел это место занять! Олеандр, он... Он мог бы героем стать!

Тело била мелкая дрожь. Глаза предательски защипало.

— А девушка, — продолжила Орхидея, сминая пальцами складки платья, — возвысить род только одним способом сделать может. Каждый год ко мне сватались лучшие. Сыновья герцогов и баронов, благородные, воспитанные, сказочно богатые. И в каждом я видела того, кто подарит мне свободу. Не будет больше строгих отцовского взгляда и упреков мачехи, что я недостаточно хороша. И когда настала моя двадцать седьмая луна… — Она вдруг улыбнулась. По привычке. Как учили. —Я ведь совсем не особенная! Нет во мне ничего прекрасного, даже красота моя скоро увянет. Время сыграло злую шутку. — Подбородок дрожал. — Но Луна милостива, и оказалось, отец не напрасно ждал. Я стану женой Снежного короля. Что? Что ты так на меня смотришь? Недостаточно я хороша, чтобы королевой стать? Но если судьбу не найду, то придется.

— Ты же замерзнешь в тех землях! — прошептал Тюльпан, — Даже свет в крови не спасет!

— И что? Главное, сына ему подарить, а там будь что будет.

Взглянув в печальные, полные жалости глаза Тюльпана, Орхидея закусила губу, чтобы не разрыдаться. Даже он, забытый всеми, застрявший между мирами, её жалеет!

Стараясь унять дрожь в теле, она шла сквозь туман, а сад расплывался перед глазами. В глазах рябило от лежавших на земле яблок, и тошнота подкатила к горлу. Может, Тюльпан прав, и с Судьбой, великой и неумолимой, связываться не стоит. Может, она разозлится и сделает так, что Орхидею тут же отыщут и силой поведут к будущему мужу. А какой он? Холодный, убитый горем, похоронивший любимую жену. Король, холодный и снежный, повелитель острозубых вершин, которых никогда не касался солнечный свет, поцелует её — и сердце превратиться в льдинку. Увянет. Угаснет. Замерзнет. Говорят, в груди его лютый холод, глаза — черные, как ночь.

Слезы душили, и, отвернувшись, Орхидея закрыла лицо руками.

Тюльпан топтался рядом, повторял, что все будет хорошо, что она не сгинет в снежных землях, будет достойной королевой и принесет свет своим подданным. Орхидея чувствовала на плечах его холодные руки, запах яблок, пряный и сладкий, и зачем-то вцепилась в Тюльпана, будто ледяной вихрь вот-вот унесет её за три тысячи земель.

— Прости, — прошептала Орхидея, успокоившись. Пыталась улыбнуться, но вышло криво, нелепо. — Лишнего наговорила, я вовсе не хотела на жалость давить. — Она шмыгнула носом. — Ужасно выгляжу, да?

— Ужасно. — Тюльпан нахмурился, но уголки его губ дрогнули. — Цвет этого платья тебе совершенно не идет. Но я знаю, как это исправить!

***

— Невероятно! — Фиалка парила над сундуками, полными нарядов и украшений. — Красота!

То и дело она протягивала полупрозрачные руки к пышным юбкам и расшитым камзолам, но не могла их коснуться.

Георгин сидел на одном из сундуков и растирал шею. Выглядел он помятым: волосы топорщились, под глазами залегли тени. Неужели даже сон ему не помог? Или во сне он видит то, что его, смелого и воинственного, пугает?

— Чьи это вещи? — спросил Георгин у Тюльпана, не выпуская из рук алебарду.

— Девушек, чьи сердца я забрал. — С усмешкой ответил Тюльпан.

— Даже это? — Георгин взял двумя пальцами алый дублет и, приподняв одну бровь, показал Тюльпану.

В ответ тот фыркнул, обнажив клыки.

Комната была завалена одеждой и обувью. В сундуках пылились платья, сарафаны, камзолы, дублеты, простые рубахи из разноцветных лоскутков, и немыслимые головные уборы с длинными вуалями. Были там шляпы и сапоги, маски, мундиры, жилеты, шаровары и плащи из звериных шкур.

— Это же маскарадные костюмы! — догадалась Орхидея.

— Когда-то в этом замке проводили балы. — кивнул Тюльпан.

— Я тоже хочу новое платье! — заныла Фиалка. — Вон то, розовое с кружевом! И шляпу! Нет, лучше это! Зеленое с лентами! Можешь, пожалуйста, сжечь его для меня? — Она подлетела к Георгину и сделала жалостливое лицо. — Сожги для меня новый наряд!

— Сжечь?

— Это древний обычай, — объяснил Тюльпан, взяв в руки платье, расшитое цветными лентами. — Если бросить в огонь вещь и от всего сердца попросить Луну отдать её увядшему, тот сможет взять это с собой в забвение.

Георгин потер переносицу, будто что-то решая.

— Ладно. Только в этот раз, больше не проси. — проворчал он и, выхватив у Тюльпана из рук зеленое платье, направился к дверям.

Тюльпан с Фиалкой переглянулись и бросились за ним.

Оставшись одна, Орхидея опустилась на один из сундуков и закрыла лицо ладонями. Стыд крапивой жег сердце. И зачем только разболтала всё! Зачем про первый бал рассказала? А про Короля? Какое Тюльпану дело, что с ней станет? Ему все время мира принадлежит, он видел, как разрушаются крепости, как море стачивает скалы, она для него — песчинка, мимолетное мгновение, имя ее забудет, как только она за порог шагнет!

“И что? — Орхидея отдернула от лица ладони и выпрямилась. — Пусть забывает! Так даже лучше!”

Какая ей вообще разница, будет ли он помнить, как она рыдала у него на плече? Нос засвербело, и Орхидея вытерла его рукавом. А про Судьбу так ничего и не сказал!

— Чудовище бесчувственное…

И что дальше? Дождь-то почти закончился! Орхидея представила, как вернется домой, оборванная и уставшая, и какое-то неприятное чувство вспыхнуло в животе. Мачеха, наверняка, подожмет губы, и проронит, поморщившись, что понять не может, отчего Орхидею все считают красавицей.

— Только взгляните на нее! Благодари Луну, что отец этого не видит! — Она рассмеется, глядя на рваный подол платья падчерицы, — Быть может и была милой в свою шестнадцатую весну, да давно отцвела! Умойся, и будь благодарна, что судьба для тебя достойную партию приготовила, какую ты совсем не заслуживаешь!

А Олеандр? Ничего, конечно, не скажет, будет держаться в стороне, наблюдать, как она ковыляет в свои покои, едва держась на ногах от усталости. Уголки его губ дрогнут — никто этого даже не заметит, как и ядовитого отблеска в его глазах.

— Судьба ошиблась, — скажет он, когда никто не будет их слышать, — И ты это знаешь. — Голос его будет колючим, как стебель шиповника. — Я — тот, кому суждено род наш возвысить, да что там род! Весь Цветочный город будет мне поклоняться! Нет! — Глаза его вспыхнут. — Графство! Всё королевство!

Будут потом с матерью обсуждать, как Орхидея сбегала, надеясь что-то исправить. И придется проглотить обиду, найти силы стерпеть, и как бы ни было больно, изображать, что её это никак не задевает. И, может, день, когда за ней приедут, чтобы забрать в снежные земли, станет долгожданным.

Глаза снова защипало.

Ничего. Вытерпит. Выстоит. Докажет, что ничего ее не сломает, исполнит свой долг, как велел отец.

Орхидея вскочила и, обхватив себя руками, принялась расхаживать по комнате. Внутренности стали леденеть, невидимая рука сжала горло.

За окном золотились лучи солнца, пробивались в витражи, и на полу закружился калейдоскоп разноцветных солнечных зайчиков. А ведь дождь почти закончился, подумала Орхидея, и снова вспомнился беспокойный взгляд Тюльпана.

— Наверное, считаешь меня глупой, раз из-за такой ерунды слезы лью? — спросила она, когда они возвращались в замок.

Шла, опираясь на его руку, но не могла заставить себя посмотреть в его багряные глаза. Боялась увидеть в них разочарование.

— Не мне судить. — просто ответил Тюльпан. — У каждого в Подлунном мире свои надежды и страхи. Один, пройдя через огонь, стряхивает с себя пепел и мчится дальше, а другой, коснувшись искры, будет вспоминать о ней тысячу лун. Не потому, что слаб, просто у каждого в жизни свой путь и свои испытания. Другим их понять не дано. Идем скорее, твои туфли совсем порвались.

Тюльпан робко улыбнулся и, заметив, что Орхидея хотела что-то сказать, перебил:

— Нет! Про Судьбу ничего не скажу!

И в ответ она почему-то рассмеялась.

Глава 8

— Какое красивое! — воскликнула Фиалка, любуясь новым платьем из разноцветных лент.

Они оплетали её руки, стягивали стройную талию, струились за спиной, а пышная юбка, достающая до середины икры, кружилась колокольчиком. На шее, скрывая смертельную рану, тоже была повязана розовая лента. Воспарив над землей, Фиалка закружилась и залилась смехом.

— Спасибо! Это самое прекрасное платье на свете! — щебетала она, рассматривая себя в высоком зеркале.

Фиалка отражалась в нем, словно живая: на щеках играл румянец, косы, которые она короной уложила вокруг головы, блестели и отливали медью. Но стоило перевести взгляд на девушку, стоявшую рядом, Георгин видел лишь тень той, кто смотрела на него из отражения.

Но Фиалку это, казалось, нисколько не смущает. Она без устали благодарила Тюльпана за наряд, а Георгина — за то, что согласился провести ритуал, даже ни разу не упомянула, почему он не смел ей отказать.

Георгин наблюдал за её наивной радостью и, осознав, что сам по-мальчишески улыбается, прикусил изнутри щеки.

— Ты, кстати, неплохо выглядишь. — Сказала Фиалка, приподняв одну бровь, и Георгин неловко пригладил жилет. — Желтый тебе к лицу. Красивый цвет. Жёлтый как Солнце, жёлтый как подсолнух и пчёлы.

Чувствуя, что щеки начинают пылать, Георгин нахмурился и взъерошил волосы.

— Первое, что под руку попалось.

Почти не соврал. Он сразу заприметил этот жилет среди груды вещей, к тому же он был почти без дыр, разве что, чуть поеден молью. Ярковато, конечно, но что поделать, если только эта вещь пришлась в пору?

Облокотившись на каменную стену, Тюльпан наблюдал за ними, прищурив багряные глаза.

— Вы выглядите странно. — произнес он с усмешкой.

— На себя посмотри! — огрызнулся Георгин, по привычке ища взглядом алебарду.

Хоть Тюльпан оказался не таким жутким, как они представляли, лишняя осторожность не помешает. Переодевшись, Тюльпан выглядел намного лучше, чем в их первую встречу — сбросил свои плащи и жилеты, вместо них надел белоснежную рубашку с оборками, хотя такие не носили уже лун двести. Волосы зачесал назад, а его бледная кожа казалась фарфоровой.

— Ха! — Тюльпан встал рядом с ними напротив зеркала. — Как я выгляжу?

И, взглянув в отражение, Георгин удивленно ахнул. Рядом был юноша, по красоте не уступающий Олеандру. Но если красота Олеандра была холодная, немного дурманящая, то парень в отражении излучал тепло, будто долгожданный летний день. Пшеничные волосы завивались, обрамляя точеное лицо, на щеках расцвел румянец, а глаза были полны озорства и… печали.

— Ты был красавцем! — Воскликнула Фиалка. — Как вышло, что ты стал…

— Чудовищем? — Тюльпан печально улыбнулся. — Когда Сумрак и Ночь забрали меня, я долгое время пытался быть прежним, сражался со своей сутью. Потом перестал.

— Запустил ты себя.

В ответ Тюльпан только пожал плечами.

— Есть хочется. — Сказал он, положив руку на живот и хитро прищурившись, посмотрел на Георгина. — Идемте! Сейчас увяну от голода.

Вскоре они оказались на просторной кухне. На стенах висели начищенные медные горшки, под потолком были развешаны разноцветные пучки трав, а пол заставлен разными склянками, в которых были… маринованные овощи.

И яблоки. Яблоки были всюду: лежали в плетеных корзинах, рассыпаны на широком деревянном столе, ими были набиты холщовые мешки, стоявшие за дверью. Красные, кроваво-алые, они напоминали обнаженные сердца.

— Угощайтесь. — Тюльпан бросил одно Георгину.

Фиалка пыталась коснуться одного, но ее полупрозрачная ладонь проходила насквозь.

— Наш яблоневый сад раньше славился на всё Королевство! — Тюльпан почти что сиял. — Верили, что, вкусив одно, никогда не забудешь его вкус! “Яблоки радости” — так их называли. Говорили, помогут унять тоску на сердце, залечить душевные раны и заново пережить счастливые мгновения. Даже во дворец мы их поставляли!

Георгин поднес яблоко к лицу и вдохнул сладкий аромат. А какие радостные мгновения вспомнил бы он? Все счастливые дни давно были омрачены суровой реальностью.

Тюльпан расстелил на столе посеревшую от времени скатерть, расставил высокие серебряные кубки, четыре тарелки, расписанные изящным узором, ножи и вилки. Вскоре на столе появилось блюдо со свежими овощами, грибами, ягодами и орехами.

— Хлеба только нет. — Тюльпан рассеянно почесал затылок, глядя на накрытый стол.

— Откуда здесь это всё? — Георгин старался не обращать внимания на ноющий желудок, но есть украденное ему совсем не хотелось. — Думал, ты свои владения не покидаешь.

— Так и есть. Поэтому разбил небольшой сад. Присаживайся. — Тюльпан отодвинул Фиалке стул, и она расплылась в довольной улыбке.

— Ты же неувядающий, — нахмурился Георгин, — Голод тебя не убьет.

— Что с того? Кушать-то всё равно хочется.

Заметив суровый взгляд Георгина, Тюльпан насупился.

— Давайте проясним раз и навсегда. — Он упер руки в бока. — Это правда, что я сын Ночи, но кровь я не пью. Даже если очень хочется. Нашел лекарство.

— Помогает? — Фиалка удивленно захлопала глазами.

— Отчасти.

— А поподробнее? — Георгину вот эта часть совсем не нравилась.

— Тебе рецепт дать? — вспыхнул Тюльпан. — Полынь, ромашка, мята и пыльца лунных цветов! Вырастить, засушить, заговорить, истолочь, приготовить отвар! Два раза в день, пока растет луна!

— А потом? — Не отставал Георгин. И почему он алебарду не взял?

— Оставайся! — Тюльпан оскалился, обнажив острые резцы. — В полнолуние проверишь. Ты, вообще, как в чужом доме разговариваешь? Забыл, что ты — гость? Незваный, к тому же? Что из-за тебя, я чуть шею не свернул? Верни яблоко! — Тюльпан протянул раскрытую ладонь.

— Мы защищались! — Георгин демонстративно надкусил яблоко, и пустой желудок благодарно отозвался.

— Я всё ещё жду извинений!

— Извини!

— Не слышу искренности!

— Мне жаль!

— Вот вы где! — Раздался звонкий голос, и они разом обернулись.

В дверном проеме стояла Орхидея.

— Луна всемилостивая… — Прошептала Фиалка. — Где ты откопала этот наряд?

На Орхидее был красный дублет, отделанный по краям золотой нитью, широкие шаровары заправлены в высокие сапоги с отворотами, а волосы она собрала на макушке, обнажив шею.

— Ты как из сказки! — захихикала Фиалка, глядя на нее. — Про Чудака и Удачу!

— Благодарю. Уверена, и ты хороша в новом платье, — ответила Орхидея, глядя куда-то в сторону — Фиалки видеть она не могла.

Георгин и сам едва сдерживал улыбку. Орхидея напоминала бродячих артистов, которые веселили толпу на городской площади.

— А я был уверен, что потерял этот дублет, — серьезно сказал Тюльпан, глядя на Орхидею, и на её щеках расцвел румянец. Что ещё за смущённый взгляд? — Заходи скорее, — улыбнулся Тюльпан, отодвигая стул. — Будем ужинать.

***

Вечер шел легко и весело. Орхидея расспрашивала Тюльпана про земли, в которых он побывал, и он без умолку рассказывал про Королевство Алого Сердца, в котором под недрами земли билось сердце короля, про путешествие по Реке слез и звезды, которые по ночам рассказывают сказки. Орхидея слушала, перебирая тонкими пальцами пуговицы на дублете, и в глазах её отражался отблеск свечей.

— Хотела бы я побывать там однажды. — Она печально улыбнулась. — Увидеть своими глазами Лунный храм. Ты там бывал? Я слышала, он построен из хрусталя, а купол его тянется к самой Луне!

— А в саду растут диковинные травы и лунные цветы.

— Это правда, что они выросли из звездной пыли?

— Правда. — Тюльпан улыбнулся, и на его щеках появились ямочки.

— И что на берегу Вечного моря живут золотые саламандры?

— И? — Тюльпан приподнял одну бровь, глядя на нее Орхидею

— Что — “и”?

— Ты забыла в очередной раз спросить, как отыскать Судьбу. Тебе это больше не интересно?

— А ты расскажешь, если я снова спрошу? — Орхидея подалась вперед и прищурилась, как кошка.

— Конечно нет!

Раздался звенящий смех. Они еще долго обсуждали чудеса, которым богато Королевство Алого Сердца. Фиалка рассказывала истории, которые знала, но Георгин почти не слушал. Виски ныли. Всю ночь он проспал беспробудным сном, но голова ещё была тяжёлой. Снилось что-то темное, мрачное. Слава Луне, сон растворился туманом, как только Георгин открыл глаза, но его послевкусие горькой полынью горчило на сердце. Там, кажется, был огонь. Кто-то убегал, держа тяжёлый фонарь. Удар о землю. Звон стекла — и огонь вырвался на волю. Налетает ветер, и пламя стало разрастаться. А кто-то кричит и пытается бежать, а в темноте слышен взмах гигантских крыльев. Жар обрушивается с небес, отблесками отражаясь в раскаленной чешуе.

— Что с тобой?

Георгин вздрогнул и уставился на Фиалку.

— Ты в порядке?

— Голова. Болит. — Он заставил себя улыбнуться, стараясь не думать, чему стал свидетелем. Неужели это был дракон, который напал на деревню? Нет. Просто сон. Ничего больше.

Тюльпан суетился, разливал сладкий яблочный сок, накладывал в опустевшие тарелки сыр и овощи, и все извинялся, что может предложить только скромное угощение.

— Сыграем в кубки? — предложила Орхидея, когда кувшин с яблочным соком опустел.

— В эту глупость еще играют? — Тюльпан лениво откинулся на спинку стула.

— Боишься?

— Вот ещё!

— Тогда начинай! — На её лице появилась коварная улыбка.

Закатив глаза, Тюльпан снял с мизинца кольцо с черным камнем и положил в один из опустевших кубков.

— Твой черед! — Он хитро улыбнулся Орхидее, обнажив клыки.

Орхидея едва заметно вздрогнула, но, вернув себе самообладание, вытащила из уха одну из сережек, и положила в соседний кубок.

По спине заструился противный холодок. Эти игры Георгин терпеть не мог и давно дал себе обещание никогда больше не прикасаться ни к картам, ни к костям, ни к кинжалам, которые кидают в мишень. Став стражником, он всячески старался избегать подобных развлечений. Карты ему не нравились, потому что почти все, кто от скуки брал их в руки, быстро проигрывали последнее, что у них было, и надеясь вернуть хотя бы часть — снова возвращались за игральный стол. Игра в кости часто заканчивалась потасовками, особенно, когда у одного из игроков выпадало несколько “желудей” подряд, “Два меча”, которые нужно было бросить в цель с завязанными глазами — заканчивались еще хуже: после нескольких кувшинов медового вина рядом с мишенью на спор становился какой-то дурак. Но кубки, которые только и ждали, чтобы выведать чужие твои тайны, были куда опаснее.

— Чего ждёшь? — Орхидея многозначительно посмотрела на Георгина. — Твой ход!

Он покачал головой:

— Я пас.

— Ну уж нет! Играть, так всем! Фиалка! — Орхидея завертела головой.

— Я же напротив тебя сижу! Эй! — Фиалка повернулась к Георгину. — Положи, пожалуйста, от меня что-нибудь.

— Уверена?

— Мне скрывать нечего. — Фиалка пожала плечами, и в третьем кубке оказалась стрекоза в янтаре.

Чувствуя на себе пристальные взгляды, Георгин коснулся мочки уха. Серебряные колечки — подарок Олеандра, единственно ценное, что у него было. Они купили похожие на весенней ярмарке, и Олеандр с тех пор повторял, что они теперь выглядят почти как братья (что было очевидной ложью), но это Георгину ужасно льстило. Он нехотя вытащил сережку. Это всего лишь игра, глупая старая игра. Тайн у него нет. Больше нет. И даже если соврет — никто не узнает.

Тюльпан накрыл каждый из кубков салфеткой и, несколько раз поменял кубки местами. Кубки кружились, словно в танце, и совсем нельзя было различить, где чей. По правилам каждый из игроков должен был выбрать кубок, и тот, чья вещь попадется — обязан был поведать тайну. Часто просили рассказать о чем-то сокровенном, надеялись получить признания в чувствах или выведать важную информацию. Можно было отказаться и сохранить свои секреты, но взамен нужно было исполнить желание противника.

— Вы нарушили мой покой, поэтому я выбираю первым! — хитро улыбнулся Тюльпан.

Он протянул руку к стоящим в ряд кубкам и, глядя на своих гостей, водил над ними, пытаясь разгадать, где чей.

— Этот! — Он сорвал со стоящего в центре салфетку и достал золотую стрекозу.

Фиалка поежилась, но в её взгляде испуг смешался с любопытством. Опершись на сидение, она подалась вперед, любовно глядя на стрекозу на ладони Тюльпана. А его взгляд стал задумчивым. Закусив губу, Тюльпан нахмурился. Было видно, что он что-то решает, подбирает слова.

— Ты не ушла со Стражем, — спросил он, робко глядя на Фиалку, — Ты же знаешь правила. Тьма может тебя забрать. Как только Луна начнет стареть, она выйдет на охоту. Неужели то, ради чего ты осталась,, стоит этого?

Фиалка улыбалась. Лицо её озарилось тихим светом, хоть взгляд и остался печальным.

— Стоит. Я думала, что колдовством смогу заставить себя полюбить. Не вышло. Нет. Вышло, но слишком поздно. Я не могу его так оставить. Одного. С разбитым сердцем. Если бы я ушла, то оставила позади эту жизнь, а тот, кому я отдала сердце, зачах по моей вине. Но я его спасу! И если придется, сражусь с тьмой. Всю её армию ради Олеандра одолею! Мой ход. — Фиалка указала на кубок с краю и, когда Тюльпан сорвал с него салфетку, Георгин замер. Живот свело, в горле встал ком.

— Почему ты стал стражником? — прищурилась Фиалка.

— Почему тебя это так волнует? — Получилось слушком громко и, заметив на себе удивленные взгляды, Георгин сильнее сжал под столом кулаки. И чего она пристала с этим вопросом? Он старался казаться невозмутимым, но сердце стучало быстрее, мысли путались. — Просто работа, за это неплохо платят.

— Ты мог пойти в подмастерья. Выпекал бы хлеб, спал у теплого очага.

— Ты часто у очага ночевала?

— Ко мне жена хозяина хорошо относились! — оскорбилась Фиалка, — Даже однажды подарила ленту! Отвечай правду! Или мне загадать желание?

— Загадывай. — Георгин выставил подбородок.

Фиалка нахмурилась и скрестила на груди руки. От ее пронзительного, выжидающего взгляда, сделалось не по себе.

— Позже загадаю. — Она повела плечом. — Делай ход.

Георгин выдохнул и не глядя на остальных, коснулся кубка, который стоял ближе всех. Под салфеткой лежала золотая сережка.

— Возвращайся домой!

— Я же сказала, — вспыхнула Орхидея, — вернусь, как разыщу Судьбу!

Не дав Георгину и слова сказать, сорвала салфетку с последнего кубка. На ладонь ей упало тонкое кольцо с черным камнем. Орхидея задумчиво покрутил его в руках и какое-то время сидела молча, о чем-то размышляя. — Прости нас за вторжение, — она обратилась к Тюльпану. — Никому из нас не понять, какого это, когда один день сменяет другой, а все вокруг увядает. Дождь закончился, мы уйдем, как только проснется Солнце. — Орхидея робко улыбнулась. — Потому исполни моё желание. Расскажи мне историю.

— О чем? — Тюльпан выглядел удивленным.

— О любви, сильнее которой нет ничего на свете.

Наступила тишина. Тюльпан смотрел на Орхидею, и его багряные глаза мерцали рубинами в отблеске догорающих свечей. Он молчал, и время тянулось, будто медовая река. Трещали поленья в очаге, и глядя на поднимающиеся от огня искры, Георгин вспомнил обрывок сна, и его немного повело в сторону.

Разъяренный дракон. Паника. Крик. И огонь, пожирающий всё на своём пути.

Хриплый голос Тюльпана развеял наваждение.

— Давным-давно, — начал он. — Жил-был простой купец. В его саду росли дивные яблони и любой, вкусивший их плод, мог испытать давно забытую радость: заново пережить день, когда встретил любовь, вспомнить, как был молод, если тело его стало дряхлым и немощным, услышать шепот звезд, если отвернулся от света.

Купцу сад достался от отца, а тому — от его, и Купец тоже учил своего младшего сына ухаживать за садом. Жена и дочери купца тоже не чурались работы, хотя тот и ворчал, когда они надевали простые платья и вместе со слугами ходили собирать урожай.

Многие верили, что любовь, царившая в той семье, питала сад. Не было ни дня, чтобы матушка ходила хмурой, ни разу отец не ругал детей. Даже когда одна из старших дочерей решила связать судьбу с простым крестьянином, благословил их. Младшего сына родители всячески баловали, говорили, что он — их радость и счастье. Купец готовил его принять дела, когда придет время, учил заботиться о деревьях, говорить с цветами, матушка учила готовить яблочные пироги и варенье — пусть этим по традиции занимались женщины, но будущий хозяин должен знать и такое ремесло.

Младший сын ездил с отцом на рынок и в соседние графства, работал в саду и даже раз помогал доставлять яблоки на королевскую кухню.

Вот только однажды сын занемог, — в одной из поездок в тело его проникла Бархатная лихорадка. Сначала его захлестнуло уныние, всплыли в памяти старые обиды: как сестра в шутку назвала избалованным мальчишкой, как матушка говорила, что он нежнее цветка.

“Я — сын, я — наследник, — думал он, — Могу меч в руках держать, а они видят во мне только ребенка!”

Спорил с родными, кричал — и ярость разрасталась в душе сорняком. Сам он не замечал, что болен, а может, не хотел в это верить. Сердце его оплетали колючие ветви, шипы впивались в плоть, но он не чувствовал боли. Не испытывал он ни радости, ни сострадания, ни любви. До ужаса его раздражали сестры, мать казалась глупой и несуразной, а отец, которого он обожал и который был для него во всем примером, стал невыносим…

Тюльпан опустил взгляд и болезненно поморщился. Подбородок его дрожал.

— Было ясно, болезнь заберет сына, это вопрос времени. Он становился колючим и ядовитым, а шипы… — Тюльпан положил ладонь на сердце. — Тысяча мелких иголочек колола изнутри, и он готов был содрать с себя кожу, чтобы это прекратилось. Дом, в котором всегда царили любовь и понимание, стал полем битвы. Отец приглашал лучших лекарей, покупал самые редкие травы, чтобы исцелить младшего сына, но ничего не помогало. Сын кричал, выл зверем, бросался на родных, а потом болезнь захватила его целиком. Внутренности плавились, все горело внутри, и он не мог дышать. Однажды с трудом открыл глаза и увидел испуганное лицо матушки. Она что-то лепетала, гладила по волосам, а по ее осунувшимся щекам катились слезы. Прежде радостная и ласковая, она стала безликой тенью. Но без конца молила Луну о милости, просила сына открыть глаза, но он метался в бреду, тонул в темной пучине.

Он умирал. Жизнь его оборвалась как тонкая нить. Он стал пыльцой. Увядшим цветком. Воспоминанием. И ветер уносил его в забвение, в иной мир, где ждал долгожданный покой.

И вдруг раздался тихий звон. Был ли то человека или сказание о нем, но чудилось, будто он, вольный и встречный, в пёстром камзоле и рогатом колпаке, на котором не хватает одного колокольчика, протягивает руку, приглашая отправиться туда, где вечно сияют звезды.

Сын знал, что матушка убита горем и отец почти обезумел, но чувствовал себя легко и радостно. Легкий и невесомый, он воспарил, зная, что его история подошла к концу. Он устремился к свету, но вдруг неведомая сила потянула назад. Он падал, хватался за пустоту, кричал, и — очнулся. Зашелся в кашле. Воздух казался ядовитым, хотелось вспороть себе горло. Он снова был в своих покоях, а матушка сидела рядом и, тихо что-то бормоча, гладила по волосам.

Тюльпан замолчал. По его щекам катились слезы, лицо исказила мука. Фиалка замерла, а Орхидея сидела прямая, как натянутая струна, затаив дыхание. До белизны в пальцах она сжимала серебряное кольцо с черным камнем.

— Как им удалось тебя вернуть? — спросил Георгин.

— Не могли смириться с тем, что я увял, отказывались предать земле. Умоляли Луну, но она не отвечала, просили звезды, но те прятались за черными тучами, и тогда отец вспомнил, что по миру ходит Судьба, ищет того, кто осмелится с ней сыграть.

Она цветы ненавидит, это все знают, — Резким движением Тюльпан отер слезы, — Радуется, когда они падают к ее ногам, безжизненные и немые. Цветов у нас не было, только те, что выращивала матушка — её горшки отец разбил первыми. Велел выкопать розы, которые росли у дома, и сиреневые кусты, но Судьба не являлась. И тогда он велел сжечь сад. Никто не послушал его приказа, убеждали отпустить меня, но отец сам уничтожил его. Сжег. Пламя вздымалось до небес, поглощая всё на своем пути. Слуги едва успели погасить его прежде, чем добралось до нашего дома.

“И тогда явилась она. Неумолимая, беспощадная. Слепая старуха возникла из черного тумана, достала из кармана золотую монетку и прохрипела:

— Сыграем? Чего ты желаешь?

Купец упал перед ней на колени.

— Если выпадет “птица”, — сказал он Судьбе, — Верни моего сына! Он столько еще не успел сделать! Пусть всегда будет юным и проживет долгую жизнь!

Купец взял из рук Судьбы монету, подбросил, и она взлетела “птицей” вверх.

— Будь по-твоему. — рассмеялась Судьба. — Долгой его жизнь будет! Но ему решать остаться таким или уйти в землю. И если согласиться на жизнь вечную, Ночь, темная и беззвездная, станет ему вместо матери, холодный Сумрак заменит отца.”

И когда Судьба исчезла, я сделал вдох. Несколько дней, думал, что случившееся было сном, но смотрел на себя в зеркало, я понимал, со мной что-то не так. Не мог есть и спать, ничего меня не радовало. Когда увидел наш сад, мёртвый, обугленный, испугался, что сам это сделал да забыл. Отец видел, что я печалюсь и, испугавшись, что болезнь вернется, рассказал мне обо всём.

Но боялся он не напрасно. Луна росла — и просыпался голод. Я смотрел на сестер и слышал, как струится в их венах горячая кровь, как гулко бьются сердца. Они больше не улыбались, глядя на меня, стали тихие и осторожные. Слухи, что в доме нашем живой мертвец бродит, быстро разошлись по округе. Слуги разбежались, соседи обходили наш дом стороной. Да и отец стал холоден, отвел мне спальню в дальней части дома, запретил сестрам ко мне приближаться, а у меня в груди снова кололись ядовитые шипы. Я боялся им навредить. Луна росла, а я решил, что покину Подлунный мир. Раз небо так распорядилось, мы должны быть покорны. Теперь и отец это понимал, и готов был меня отпустить. Мы знали — Луна умрет, и я вместе с ней увяну.

Вот только в последнюю ночь в наш дом ворвались. Их было несколько дюжин, с факелами и мечами. Слуги, которые прежде помогали в саду, вооружились вилами, соседи — осиновыми кольями. Их яростные голоса слились в один утробный вой. Среди них были люди и дети леса, похожие на волков и медведей, дети неба — с перьями в волосах и звонкими голосами, но глядя на меня, они кричали:

— Чудовище!

Матушка плакала, умоляла меня пощадить. Отец пытался защитить, но его схватили, повалили на землю, кто-то ударил. — Тюльпан всхлипнул. — Но когда они выволокли из дома сестер… Не помню ничего. Глаза застилала ярость, закипела кровь. Я бросался на них снова и снова, рвал когтями, вонзал клыки в тела тех, кто причинил им боль, и вкусив крови — не мог насытиться. Сделал свой выбор. Стал чудовищем.

А после сбежал. Пытался забыться. Долго искал способ положить этому конец. Долго я странствовал по свету, притворялся... Да кем я только ни притворялся. Писцом и садовником, менестрелем и пиратом. Но голод… он был такой сильный. В храме Луны мне дали кров. Я учился лекарскому делу, перечитал все свитки, что смог найти. И спустя десятки лун смог изготовить лекарство, которое притупляет жажду.

Время шло. И через пять сотен лун я вернулся домой, и, конечно, никого из родных в нём не нашел. От дома нашего, шумного и веселого, остались руины да черная выжженная земля. А на ней лежало яблоко. Уж не знаю, как время его пощадило. Стоило коснуться его, оно обратилось трухой, и только два семечка остались на моей ладони. Я ушел на границу с Мертвым городом. Нет, — Тюльпан встряхнул головой. — Тогда его называли Медовым. Этот замок был пуст, и я решил в нём поселиться, распустил слух про чудовище, которое пожирает сердца, разрушил мост, надеясь, что это остановит любопытных. Вот почему не хотел говорить про Судьбу. — прошептал он, глядя на свои руки, — Стыдно и горько, что сам выбрал таким стать.

Тюльпан замолчал.

— Это так жестоко! — прошептала Орхидея. — Несправедливо!

— У всего есть последствия, — Георгин не узнал свой голос. Голова гудела, и он как наяву видел растерзанные тела на черной выжженной земле.

— Но он защищал тех, кто был ему дорог! — заступилась за Тюльпана Фиалка. — Судьба должна была понять!

— Судьба просто так не придет на твой зов. — Тюльпан неотрывно смотрел на Орхидею. Она сидела, не шелохнувшись, сосредоточенно смотрела перед собой, и морщинка между её бровей стала заметнее. — Судьба любит играть. Она подбросит монету, и даже если ты выиграешь, найдет способ обмануть! Не говоря уже о том, чтобы привлечь её внимание, нужно уничтожить что-то по-настоящему важное! Настолько ценное, что пошатнется мир!

— Что-то ценное… — прошептала Орхидея. Глаза её блеснули. Она резко вскочила и, широко улыбаясь, прошептала:

— Тогда и мы обманем Судьбу! Разрушим то, на чем держится мир! Убьём Деревянного короля!

Сказка про Деревянного Короля

Это было очень давно. Когда лес, густой и зеленый, звался королевством, а золотые пчелы были бессмертными. Когда не было времени, а ветер свободно гулял между мирами.

Это было очень давно. Когда деревья могли раговаривать, лисы были лисами, а волки — волками. Когда не было ни мечей, ни топоров, а девушка, которую давно никто не видел, ещё не покинула родного гнезда.

Это было очень давно. Когда деревья слушали сказки ветра, а потом пересказывали их цветам. До башен с алыми флагами, до кораблей с желтыми парусами.

До того, как появился человек, хотя именно он изменил эту историю.

Говорят, в те времена королевством, бескрайним и необъятным, правил Деревянный Король — сила, древнее которой только сам мир. Никто никогда не видел Короля. Он — тень в зеленой листве. Скрип ветвей и гибкие корни, вьющиеся под землей. Он — запах грибного дождя и едва уловимый шепот чащи.

Говорят, замок Короля спрятан в дубовом дупле, рыцари, с ветвистыми рогами и серебряными копытами, могут сразить армию тьмы. Пажи — цветущие и нежные, а менестрели заливаются соловьиными трелями.

Говорят, рожденный четырьмя стихиями, Король появился раньше других. Был не больше зернышка, долго спал под толщей земли. Ветер пел ему песни, питала вода и грело теплое солнце. И когда пришло время — он пробудился. Корни его уходили туда, где текла жаркая магма, а ветви устремлялись к звездам. Другие, похожие на него, появились после. Стройные и гибкие, цветущие и зеленые, были его верными подданными. Он был великаном и воином, мудрецом и отцом, что до сих пор ищет пропавшую дочь. В его ветвях находили убежище птицы, все звери были его детьми. Были, пока его не покинули.

Говорят, дочь Короля — лесная нимфа — нашла в чаще ребенка, от которого пошел человеческий род. Ребенок стал мужчиной, мужчина — стариком, и когда спустя сотню лун он обратился пыльцой, она долго горевала. Но за первым появились другие: сильные, смелые и — смертные. Они воздвигали королевства и валили лес, строили корабли и гремели сталью клинков. И когда пришло время, выбрали своего короля — из плоти и крови, а того, кто прятался в чаще, назвали забытой сказкой. Спорили, был он старым дубом или молодым ясенем, и так ли прекрасна его дочь, как говорят мудрецы.

Порой храбрецы пытались пробраться в чащу, чтобы принести смертному королю голову Деревянного, и тогда на защиту Короля встали те, кому не было места ни в одном из миров — отвергнутые и обездоленные. Они плели паутину, чтобы поймать в сети падких на сладостную приманку, вили гнезда, в которых лжецы находили свой последний приют, а тропы петляли и возвращали глупцов к началу пути.

И только тот, в чьем сердце цветет весна, сможет попасть во владения Деревянного Короля. Только тот, в чьей душе пылает жаркое лето, сможет найти тропу, которая проведет через сумрак. Когда девушка, покинувшая родное гнездо, вернется домой — Король склонит голову перед равным себе. Старый меч обретет хозяина, и королевство станет всего лишь лесом. Лисы останутся лисами, а волки — волками. От Короля останутся только щепки да старая сказка, а замок, спрятанный в дубовом дупле, долго будет пустовать.

Так начнутся Чудовищные битвы.

И первым падёт Деревянный Король.

Глава 9

Никто не решался нарушить воцарившуюся тишину. Потрескивали поленья в очаге, раздавалось хриплое дыхание Тюльпана, а гул в голове Георгина нарастал с каждой секундой. И когда все затараторили разом, едва удалось сдержать стон — виски пронзило болью.

— Шутка не очень смешная. — Натянуто рассмеялась Фиалка.

— Нет, вы только представьте! — звенела Орхидея, — Судьба обязательно появится, если Деревянному Королю будет грозить опасность!

— Да его же не существует!

— Тебе жизнь не дорога? — Тюльпан вскочил с места. Лицо его заострилось, глаза налились кровью. — Ты хоть представляешь, что поджидает в Дремучей чаще? Неведомые звери, тропы, которые уводят во тьму!

— Леса испугался? — Орхидея упрямо вскинула подбородок

— Да ты дальше крылатых Вестников не пройдешь!

— Не тебе решать, на что я способна! — Решительный голос Орхидеи рассек воздух, и Георгин поморщился — по ушам будто резанули.

Затылок начал пульсировать, перед глазами замелькал калейдоскоп искр. Не сейчас! Не сейчас… Георгин сжал под столом кулаки и втянул носом воздух.

— Мы же не по-настоящему его убьем! — Орхидея обошла стол и встала рядом с Тюльпаном, в котором появлялось все больше сумрачного. — Просто сделаем вид! А Судьба не позволит навредить силе древней, как сам мир! Мы разыграем представление. Судьба предстанет перед нами, и тогда…

Георгин не слушал. Вцепившись в деревянное сидение, неотрывно смотрел на танцующее в очаге пламя. Искры парили, напоминая светлячков, и отчего-то гудели. Нет, подумал он, стараясь не слушать тихий звон на задворках сознания. Не светлячки. Пчёлы. Они становились больше и превратились в созвездия. Георгина повело в сторону. Всё поплыло перед глазами, в ушах, как часто бывало перед началом приступа, зазвенело громче. Аромат яблок скрутил легкие, и от этого тошнотворного, приторно-сладкого запаха, едва получалось сдерживать тошноту.

— Все хорошо? — Голос Тюльпана звучал как из далекого сна.

— В по-порядке…

Согнулся пополам, Георгин пытался сделать вдох, но горло сжала невидимая рука. Холодный пот колол виски, и перед глазами мелькал хоровод лиц: мужчины, старики, дети и девушки, девушки, девушки! Люди в доспехах заносят топоры. Падают на землю деревья, склоняют перед ними головы. А “дочери Леса” — дриады — с бархатной кожей и шелестящим смехом кричат, пока их вырубают из стволов. Отчаянно цеплялись за ветви, умоляли пощадить, но хищные топоры со свистом рассекают воздух.

Он, кажется, рухнул на пол. Послышался звон бьющегося стекла, беспокойные голоса стали громче. Сильные руки схватили за предплечья, пытались помочь подняться, и Георгин застонал, когда в кожу вонзились острые когти.

— Я в порядке! — прорычал он, оттолкнув Тюльпана.

Орхидея что-то кричала, но, кое-как поднявшись на ноги, Георгин побрел прочь. Он шёл по темным коридорам, надеясь скрыться от преследующего его видения, но образы становились ярче. Щеки царапают острые ветви, надрывно кричат в листве птицы, а он, схватившись за голову, твердит себе, что он слишком далеко от леса, и всё это ему чудится.

Георгин выбежал на свежий воздух и, без сил опустившись на каменное крыльцо, закрыл лицо руками. В сердце впились шипы терновника, шумело в ушах. Проглотив ком в горле, он пытался равномерно дышать, растер ладонями шею, но кошмарное видение не хотело уходить. Перед глазами стояли искаженные страхом лица. Десятки девушек, одна другой краше, закованные в смолу и камень, застывшие во времени, ставшие трофеями какой-то чудовищной битвы. Они были прекрасными и пугающими. Георгин чувствовал, как под смертельными панцирями едва слышно бьются их сердца, видел на их лицах застывшие слезы, слышал едва различимые голоса, молящие о пощаде.

Каждый день он видел их на улицах Цветочного города, прекрасных, цветущих. Дочери леса смеялись, плели венки из полевых цветов, собирали травы, гуляли среди могучих деревьев и еще не знали, что их ждет.

— Только сон, — прошептал он, морщась от боли, — Всего лишь видение.

Но сбывалось всё, что он видел во снах и что мерещилось ему при свете дня. Яркие вспышки пронзали сознание в самые неподходящие моменты, во время дозора, за посиделками в “Улье”, на ярмарке или турнире.

Чудовища нападают на смертных.

Люди мстят, загоняют их в клетки.

Полыхают праведные костры и начинаются страшные битвы.

Было это проклятие, болезнь разума, а может, всё-таки дар, как Георгина пытались убедить? Он сжал руками голову, надеясь, что шум в ушах утихнет. Нужно сосредоточиться на настоящем.

Звездное небо. Сад. Разрушенный замок.

Но гул в ушах превратился в разъяренный голос.

— Сосредоточься, щенок! — Высоченная фигура нависла над ним, и придвинула ближе несколько кубков с янтарной жидкость. — В одном из них яд! В каком? Каком?!

Голос "учителя" был как звериный рык. Тяжелая ладонь опустилась на шею, и Георгина, совсем еще мальчишку, силой притянули к напиткам.

— Скажи! Увидь! Подсмотри, какой я отравил или я залью их в твою глотку!

А Георгин давился слезами, ещё больше раздражая “учителя”, повторял, что не знает, как работает дар и не может вызвать видения.

— Они просто вспыхивают! Мне это неподвластно!

От сильного удара повело в сторону.

— Жалкий сорняк!

Учитель схватил Георгина за волосы, запрокинув его голову, и гортань обожгло нектаром. Внутренности пылали. Георгин повалился на землю, пытаясь сделать вдох, раздирал ногтями шею. Сквозь забытье чувствовал, как кто-то силой разжал челюсть и заставил проглотить горсть ягод.

— Ешь, братец!

Голос доносился будто сквозь толщу воды. Георгин пытался сплюнуть, но на него навалились — и горький сок волчьей ягоды растекся по языку.

Столько воды утекло с тех пор. Давно увял тот, кто пытался “научить” его владеть даром, но вспоминая дни юности, Георгин до сих пор злился на себя за то, что не мог дать отпор.

— Ты особенный, мой мальчик. — Учитель довольно скалился, когда у Георгина, наконец, получалось подглядеть что-то в будущем. — Ещё пару тренировок, и твой дар станет сильнее!

Дар… Георгин растер ладонями щеки. Не дар. Проклятье!

Став свободным от прошлого, он старался не выдать себя. Но когда смотрел в глаза незнакомца — видел, что через час на того нападут, заберут кошель и бросят умирать в канаве. Видел счастливые пары — и перед глазами мелькало, как они тайно целуют других. Смотрел на младенца и понимал, что Луна не успеет родиться, как убитая горем мать будет лить слезы по своему малышу. Порой удавалось использовать “дар” для благого дела: спасти от нападения торговца, предотвратить пожар в лавке прежде, чем разведут в очаге пламя, но потом, получая благодарности от спасенных, врал, что просто проходил мимо, услышал крик, уловил запах гари…

Сослуживцы стали шутить, мол, у него “особое чутье”, смеялись, просили предсказать, кто выйдет победителем из карточной игры или кто получит повышение по службе, а Георгин смеялся вместе с ними, пытаясь сделать вид, что все это лишь совпадение.

— У Шиповника в рукаве туз! — говорил он, и когда тот вытаскивал Даму Сердец, разводил руками, мол, вы же знаете, никакого дара у меня нет.

Георгин хорошо знал, как другие могут использовать его силу, и рисковать больше не хотелось.

Втянув сквозь сжатые зубы ночной воздух, он встряхнул головой, будто мог разогнать мысли. Прохлада отрезвляла, и видения стали затухать, но голова раскалывалась, не было смысла даже пытаться подняться.

А в черном небе сиял молодой месяц — через дюжину дней наступит Осетровая луна.*

Луна… Сколько раз Георгин просил её о милости? Умолял сделать его обычным, таким же, как другие? Почему она его выбрала? Почему не дала силу “видеть” тому, кто её заслуживает? Или всё дело в том, что он получил её от другого человека, который не успел применить дар во благо?

— Пожалуйста… — Прошептал Георгин, глядя на растущий месяц. — Помоги мне, я умоляю…

Но Луна молчала.

— Ты, вместе с Солнцем, создала наш мир. Ты как мать для каждого существа. Но разве любящая мать будет жестока к своим детям?

Вдруг в полумраке раздалась тихая трель. Показалось? Георгин всмотрелся в темноту. Послышался шелест крыльев, и маленькая птичка с малиновым хохолком опустилась рядом на крыльцо.

— Откуда ты здесь, Цветочек? — Георгин улыбнулся и осторожно коснулся её перышек.

Цветочек радостно подпрыгнула и взмахнула крылышками. Она парила в сумраке, и, откинувшись на каменные ступени, Георгин наблюдал, как она резвится.

Вот бы избавиться от этого проклятия, думал он. Он бы что угодно сделал, чтобы жить простой жизнью. Возделывал землю, создал семью и, когда бы пришло время, состарился и обратиться пыльцой. Но что, если с годами видения будут усиливаться? Сведут его с ума? Что, если Луна однажды благословит детьми и это проклятье достанется кому-то из них? Что, если он сам увидит что-то по-настоящему страшное? Страшнее, чем мертвые дочери леса, сожжённые города и чудовищные битвы? Кому он должен молиться, чтобы избавиться от этого знания, если даже Луна не слышит?

— У сказочного короля было три дочери… — Раздался в тишине едва уловимый шепот, и по спине пробежали мурашки.

Георгин резко выпрямился.

— Младшая, Удача, прождав тысячу Лун своего возлюбленного, стала совсем седой и обратилась звездной пылью...

Георгин завертел головой. За спиной скрипела распахнутая дверь, тихонько свистел ветер, а вдалеке, на одной из каменных статуй сидела маленькая птичка с малиновым хохолком.

— Средняя, Мечта, была наивной и невозможной…

Георгин почти не дышал, жадно вслушивался в тихий голос.

— А старшая, Судьба…

— Могла видеть будущее. — прошептал он.

Цветочек внимательно посмотрела на него, склонив голову. Взмахнув крылышками, улетела — и через мгновение растворилась в темноте. А Георгин смотрел в пустоту и невольно повторял:

— Судьба могла видеть будущее.

И в голове закопошилась тихая мысль: что, если Орхидея права? Если им удастся найти Судьбу? Обмануть? Обыграть? И она позволит изменить нить жизни? Расскажет, почему Георгин видит то, что не должен, за что его наказали? Или подскажет, как избавиться от дара. Или передаст другому, достойному и мудрому?

Дверь снова заскрипела. На крыльцо вышла Орхидея.

— Ты как? — Она выглядела обеспокоенной. — Сказала остальным, что ты выпил слишком много яблочного нектара.

— Я не пил.

— Знаю.

Она опустилась рядом и, обхватив колени руками, спросила:

— Помнишь, когда ты сопровождал меня на бал в прошлом году и обмолвился, чтобы я многого не ждала? Вёл себя как колючка, а потом и вовсе сказал, что мне туда ехать не стоит. А после того, как я выбежала и расплакалась из-за того, что меня все обходили стороной, уверял, что просто угадал.

— Я и угадал, — упрямо сказал Георгин, хотя прекрасно понимал, что Орхидея знает о его тайне, и уже очень давно. — Спасибо, что никогда не спрашивала. — Он снова поморщился от головной боли. — Ты поэтому попросила присмотреть за Олеандром, когда отец его выгнал?

— Думала, если ему будет грозить опасность или если он оступится… — Орхидея запнулась, — Ты увидишь и предостережешь.

— Я не могу это контролировать. Ни разу не видел своего будущего, или того, что ждет кого-то из вас.

Нет, один раз было, подумал Георгин. Ему привиделось Орхидея. Она стоит на Снежной вершине, за спиной — ледяной замок, впереди — бескрайнее серое небо. На щеке у неё шрам-полумесяц, тянется от виска до уголка губ, а у её ног — снежные волки.

— Почему ты думаешь, что Андр может оступиться? — спросил Георгин, чтобы сменить тему. — Да, бывает он ведет себя резковато, но кто из нас идеален?

Орхидея молчала. Смотрела в пустоту, будто что-то вспоминая, и её янтарные глаза печально сверкнули.

— Что ты видел на этот раз? — спросила она, заправив за ухо прядь волос.

Как рассказать, что его мучают не просто кошмары, а предчувствие чего-то ужасного, беды, которая захлестнет целый мир? И мир не выдержит и пошатнется. Разобьется алое сердце, утонет в море золотого песка Драгоценный город, тьма доберется до подножия Снежных Вершин, а Первородный лес будет повержен.

— Когда мы впервые встретились, ты в шутку сказал, что я зря надеюсь, что человек, в которого я влюблена, на мне не женится. — Орхидея смотрела себе под ноги. — Ты тогда видел это?

— Ты не была влюблена. Искала повод сбежать от отца.

— Не говори так. Иначе я выгляжу плохой дочерью.

— Ты не плохая, просто твои родители… К чему вспоминать прошлое?

Орхидея придвинулась ближе и положила голову Георгину на плечо.

— Если бы мой отец узнал, что мы стали друзьями, он бы велел тебя казнить. — просто сказала она.

— Если бы барон узнал, что ты раздаешь своё приданое нищим, он бы приказал запереть тебя на тысячу вёсен.

— Тогда хорошо, что он…

Орхидея замолчала.

— Так и не узнал. — закончил за неё Георгин.

Он закрыл глаза, оперся щекой на её макушку и тихо застонал — рана на голове все еще болела.

— Зачем ты меня ударила? — спросил Георгин, не открывая глаз.

— Знала, что ты не позволишь мне далеко уйти. Нужно было выиграть время.

Из груди вырвался смешок.

— Скажи, что ты пошутила про Деревянного Короля. Тюльпан прав, сам лес на его защите. Да и никто не знает, где спрятан замок.

— Все это знают. — устало прошептала Орхидея, — Он в дубовом дупле самого первого дерева.

— Ты про Древо Жизни? Дурочка, знаешь, почему его даже городская стража не охраняет? Боятся в Чащу ступить, потому что там живут неведомые существа. Даже если удастся их миновать, что дальше будешь делать? Явишься к Деревянному Королю с топором, замахнешься и…

— Это дело я тебе доверю.

Георгин вопросительно посмотрел на Орхидею, и от её решительного взгляда всё внутри похолодело. Никогда прежде он не видел ее такой серьезной.

— Послушай, мы же не причиним ему вреда! — Глаза Орхидеи мерцали. - Просто разыграем! Сделаем вид! Судьба не позволит Королю пасть, она обязательно явится! И тогда мы подбросим монетку - сыграем с ней. И если суждено — один из нас победит!

Георгин закрыл глаза и вдохнул ночной воздух. Знал, Орхидея не сводит с него глаз, ждет, когда он сдастся, позволит уговорить себя.

— Тебе разве не хочется всё изменить? — прошептала она, — Только представь…

И он представил.

--------

*Осетровая луна – полнолуние августа.

Глава 10

Солнце пылало. Воздух, вязкий и тяжелый, обжигал лицо. Георгину казалось, они пробираются через кисель, каждый шаг давался тяжело, и всё время чудилось, что кто-то невидимый следует за ними по пятам. Оглянулся — и никого, даже ветер не шелестел кроной деревьев.

Фиалка беспокойно смотрела на замок Тюльпана.

— Уверен, что не пойдешь с нами? — осторожно спросила Фиалка у Тюльпана, когда они покидали его владения.

С момента, как Орхидея упомянула про Деревянного Короля, Тюльпан явно пожалел, что рассказал свою историю. Весь день он пытался переубедить Орхидею, кричал, спорил с ней, но она не желала даже слушать.

— Разве не затем рассказал, что есть, о чем сожалеть? Идём с нами! — Орхидея схватила его за руку, — Ты много знаешь про Дремучую чащу, с тобой мы скорее доберёмся до Древа, найдем Короля, и тогда…

— Как ты собираешься убить того, кто стар как наш мир? — Тюльпан вырвал ладонь, и на коже его остался красный след, — Ни один топор не может коснуться Древа Жизни!

— Тогда найдем оружие, которое сможет его сломить! Раздобудем Деревянный меч!

— С дуба упала?! — Тюльпан схватился за голову, — Меч в Мертвом городе! Целый город увял! Сила, что весь город уничтожила, может по сей день таиться за запертыми воротами! Фиалка! Скажи хоть ты что-нибудь!

— Нет там никакой силы. — Ответил за нее Георгин, и три пары глаз уставились на него. — Город увял из-за собственной глупости. Они расплатились за ошибку, которую совершили.

Слова оцарапали горло колючей крапивой, и Георгин прикусил изнутри щеки, чтобы не добавить — “они получили по заслугам”.

— Деревянный меч должен быть в доме Медового барона, — сказал он, стараясь не встречаться взглядом с Тюльпаном, который нервно расхаживал по трапезной. — Давным-давно барон велел отыскать меч, чтобы переманить на свою сторону Королеву пчел. Доберемся до Мертвого города, найдем поместье барона — и проверим, какие сказки правдивы.

— И ты называешь себя её другом? — Тюльпан в два шага пересек разделяющее их расстояние, и ткнул Георгина когтем в плечо. — Как ты говорил недавно? “Домой вернетесь до Осетровой луны?” Быстро своё мнение поменял!

Слова эти полоснули по самолюбию острой осокой. Пусть так. Пусть это безумие, и Георгин дурак, который пошел на поводу у Орхидеи, но назойливое “а что, если” не отпускало.

— Ты просто трус, — раздался стальной голос Орхидеи. Она смотрела на Тюльпана разочарованно. — Говоришь, для тебя невыносимо застывшее время? А что ты сделал чтобы что-то изменить? Спрятался в чужом замке? Похоронил себя в каменных стенах?

Тюльпан дернулся как от удара, и лицо его исказило болью.

— Ну и сиди здесь один. А мы пройдем темными тропами и изменим будущее. Идемте. — Обратилась Орхидея к остальным. — Дождь давно закончился.

***

Они были в пути целый день, шли под палящим солнцем, и Георгин не мог отделаться от ощущения, что кто-то не сводит с него пристального взгляда. Птичка с малиновым хохолком осталась в замке, провожала их, сидя на каменной статуе. А может, это Тюльпан крадется следом? Георгин снова обернулся. Никого. Заросли ежевики вдоль пыльной дороги зашевелились.

— Гео, не отставай! — Орхидея нетерпеливо помахала рукой.

Из-за её упрямства они слишком быстро покинули замок. Припасов взяли немного, было неловко просить у Тюльпана еды, учитывая, на какой ноте они расстались. Да и воды не хватит на долгий путь... А в Цветочном городе, думал Георгин, жизнь идет своим чередом. Колосится на полях рожь, плещутся в море русалки, а на городской площади шумит ярмарка. И силой он заставил себя не оборачиваться назад.

Целый день они брели по пыльной дороге к Мёртвому городу. Медовому, как его называли когда-то.

В прежние времена все дома в нём были расписаны цветочным узором, весело кружились флюгеры на крышах: ромашки, лютики, васильки. На торговой площади не стихали веселые голоса, и со всех графств съезжались желающие купить драгоценный мед: липовый, гречишный, фруктовый — какого только не было! Продавали там и дубовые бочки и соты, восковые свечи, украшенные травами, разливали в трактирах медовый нектар.

Прячась за высоким прилавком, где матушка продавала снадобья и мази из прополиса, Георгин обожал рассматривать покупателей. Среди них были гости из всех Цветочных графств: юноши с красивыми закрученными рогами, старики, похожие на важных птиц, девушки, с чарующими голосами и водорослями в волосах. Кто-то угощал детей травницы сливами и апельсинами, рассказывали, из каких земель прибыли, и, засыпая, Георгин с сестрой долго не могли угомониться, мечтали, как вырастут и увидят далекие земли своими глазами, а матушка притворно сердилась, но потом покрывала их щеки сладкими поцелуями.

Георгин растер шею и заставил себя идти дальше. До судороги в пальцах сжал рукоять алебарды, стараясь не думать про дом с водяной мельницей на окраине города. Колесо крутится, журчит вода, стекает по деревянным жердям, а они с сестрой пускают по волнам бумажные кораблики.

— Мой дальше уплывет! — кричит Георгин, наблюдая, как волны несут его кораблик вперед, — Смотри!

А сестра улыбается и треплет его по вихрастой макушке.

— Хочешь, — спрашивает она, — Расскажу тебе тайну?

Желтая лента в ее светлых волосах трепещет на ветру, а рукава платья раздуваются фонариками.

— Я видела сон. — заговорчески говорит она, — Видела, как по Сладкой реке плывет корабль с желтыми парусами, к Королеве Пчёл прибудет очередной жених, надеясь, что она согласится отдать ему сердце!

И следующим днём сон сбывается. А потом еще один, и ещё. Лучше бы они ей совсем не снились, те сны…

— Что здесь произошло? — спросила Фиалка, когда они остановились у высоких деревянных ворот. Замок давно поела ржавчина, и стоило рубануть по нему алебардой, он развалился и со звоном упал на землю, подняв в воздух облако пыли. — Просто целый город взял и увял?

— Прежде здесь были владения Королевы Пчел: пасеки и поля, засеянные душистым клевером. Для ее подданных. — объяснил Георгин. — Она не была королевой в прямом смысле, просто девушка, которую они выбрали, дочь кузнеца. Пчёлы умели видеть людей с чистым сердцем, а её было именно таким. Говорили, пчёлы созданы из солнечного света, и само Солнце велело им следить, чтобы тьма не захватила мир. Им нужен был тот, кто поведет войско, если тьма будет наступать. Пчёлы оберегали свою королеву, приносили много мёда, и жители города его продавали, готовили из него сладости и лекарства. Если в городе появлялась банда разбойников, Королева велела своей армии ее уничтожить — достаточно было одного укуса, чтобы те, в чьем сердце пустила корни тьма, обратились пыльцой. Укус пчёл пробуждал в душах сильные чувства, и если обида и злость были сильнее любви и веры, ужаленный увядал. Если же побеждал свет, то ужаленный оставался в живых. Многие после раскаивались в злодеяниях и начинали честную жизнь. Были и те, кто засыпал навсегда.

Знатные мужи хотели взять в жены Королеву пчел, но она была непреклонна, ставила долг превыше всего. Однажды Медовый барон захотел сделать её своей. Много раз сватался, но уходил ни с чем, однажды едва сбежал от жужжащего войска. И тогда он велел найти деревянный меч, и с помощью скрытой в нем силы, перед которой бессильны рожденные лесом, заставил Королеву его полюбить.

— Она полюбила? — спросила Орхидея.

— Заставила себя, ведь барон мог одним взмахом убить все её войско. А может, сила, скрытая в мече, запутала её разум. Как бы там ни было, она склонилась перед ним, и он запер её в своем доме, сделал своей женой.

Георгин замолчал. Столько раз он представлял, как она, сияющая и солнечная, чахнет в темной комнате, вдали от Солнца. Как плачет, когда он приходит к ней по ночам, как молит Луну её забрать.

— И пчёлы рассвирепели. Искали повсюду свою Королеву. Созданные из искр утренней зари, жалили каждого, кто вставал на их пути. Первой пала стража. Потом слуги, и, обезумев, пчёлы стали нападать на горожан. Может, чувствуя боль своей Королевы, пчелы решили отомстить. Началась паника, люди бросали дома и бежали. Но были те, кто сгорел дотла, даже костей не осталось. Превратились в пепел, в черную угольную пыль.

— Это ужасно, — покачала головой Фиалка.

— Они заслужили! — Процедил Георгин, но сердце разрывалось от боли — за каждого, кто увял, расплачиваясь за чужую ошибку, за себя и за девушку, с желтыми лентами в волосах, которую разъярённая толпа тащила на казнь.

— Если в этом мече, и правда, скрыта такая сила, почему же никто не осмелился его забрать? — Фиалка единственная не страдала от жары.

— Боятся мести пчёл.

— Разве они не увядают после того, как вонзят в кого-то жало?

— Увядают. Но страх сильнее здравого смысла, только дураки осмелятся проверить, где истина. Идёмте. Надо поторопиться.

Георгин нервно обернулся на своих спутниц и, крепче сжав рукоять алебарды, толкнул свободной рукой высокие деревянные ворота. Ворота протяжно скрипнули, осыпалась деревянная пыль с вырезанных на них барельефов, и, увидев город своего детства, Георгин вздрогнул. Он и сам не знал, что ожидает увидеть. Может, рой золотых пчел из-за которых всё и произошло. Может, вооруженных стражников, в таких же, как когда-то был у него, нагрудниках. А может, верил, что стоит пройти через городские ворота, перенесется в дни своего детства.

Но стоило войти в город, на них обрушилась оглушительная тишина, придавила к земле, и, несмотря на зной, по телу пробежала волна мурашек.

— Куда теперь? — Орхидея смахнула со лба капли пота.

— Дом Барона за городской площадью, — Охрипшим голосом прошептал Георгин и кивком головы указал в нужную сторону.

Молча они шли вдоль по желтой мощеной дороге, напоминавшей медовые соты. Рубашка потяжелела, противно липла к спине, и тело зудело от зноя. А всюду были разбросаны вещи. Детский башмачок. Разорванные девичьи бусы. Разбитая глиняная кружка. На брошенных прилавках был разложен товар — украшения, банки с медом, пучки трав, бесцветные, состарившиеся. Шляпы и перья, ленты, книги и щетки для волос валялись посреди дороги, будто те, кто спешил сбежать из Медового города побросали то, чем занимались, когда их атаковал золотой рой.

А под ногами лежали пчелы. Расправив полупрозрачные крылышки, сияя золотыми боками, они смотрели в пустоту. Они даже жизни не пожалели, чтобы отомстить! У лавки пекаря валялись перевернутые мешки с зерном, из которого пробились ростки, платья на витрине швейной лавки напоминали безголовые пугала. Будто никогда в этих стенах не звучали песни бродячих музыкантов и гомон толпы, звонкий смех девушек и гулкие голоса лесников. Город был мертвым. Как превратившиеся в труху цветы. Как выжженный дотла лес и иссушенные реки. И глядя на это, Георгин не смог сдержать улыбки. Они заслужили это, подумал он, все, кто жил здесь когда-то! Георгин с такой силой он сжал челюсть, что зубы неприятно заскрипели.

Они миновали городскую площадь и квартал ремесленников, пересекли по деревянному мосту Сладкую реку, в которой наконец смыли усталость и утолили жажду. Казалось, в отдалении слышались голоса, и Георгин старался не думать, помутился ли его разум из-за жары или грядет очередной приступ. Когда в небе полыхнул рыжий закат, они оказались у высокого каменного дома.

Сердце забилось быстрее, зашумело в ушах. На миг Георгину почудилось, что он снова стал мальчишкой, бежит за старшей сестрой, цепляется за её юбку, умоляя вернуться домой, давится слезами, зная, что больше её не увидит.

— Чего застыл? — Орхидея нахмурилась, глядя на него с крыльца.

А Георгин смотрел на неё — и видел другую, с жёлтыми лентами волосах и испуганным взглядом.

— Я должна предупредить их!

— Гео, скорее! — Голос Орхидеи вернул в реальность. — Ты чего?

В ответ он неопределенно мотнул головой и направился к дому.

Дом Медового барона был каменным, с высокими витражными окнами из желтого стекла, а на них — решетки. На черепичной крыше — несколько дымников, а флюгер-ромашка со скрипом следовал за ветром. Вокруг был небольшой сад, в котором росли пурпурные кусты барбариса да колючий терновник.

Стоило войти в дом, горло запершило от затхлого воздуха. Пахло воском и травами — ладаном, миррой. Неужели, правду говорили, и барон дурманил Королеву, надеясь лишить её воли? Стены Парадной залы были обиты резными деревянными панелями, вдоль которых висели изящные канделябры. Мебель была тяжелая, из дуба или красного дерева. Стулья и кресла обиты красным шелком, ножки, напоминавшие лапки насекомых, украшены позолотой.

Молча Георгин шел по пустому дому, и с каждым шагом сердце разрывалось от боли. Она так же шла, испуганная и упрямая, сжимая до дрожи в руках вплетенные в косы желтые ленты? Думал ли он, что сам повторит последний путь сестры?

Они миновали Парадную залу и столовую, золотой кабинет, от которого рябило в глазах, и наконец оказались в покоях барона. В центре комнаты стоял огромный стол, на котором была разложена карта Медового города. Тонкими иголочками к ней были приколоты мертвые пчелы: кузница, торговая площадь, порт у Сладкой реки. Широкая кровать с балдахином была не убрана. Говорили, барон в ней и увял, и, вглядевшись в ворох подушек и покрывал, Георгин замер. В горле встал ком. Обугленная рука выглядывала из-под шелка. Орхидея шумно втянула затхлый воздух.

— Вот он! — Фиалка указала на лежащий под кроватью деревянный меч.

Стараясь не смотреть на спящие в перинах кости барона, Георгин осторожно подошёл ближе и коснулся виднеющейся рукояти.

— И это нам поможет? — Фиалка осторожно выглянула из-за его плеча. — В мече нет ничего особенного.

На лезвии (если деревянный клинок можно назвать лезвием), были высечены чужие воспоминания, гарда (если деревянную рукоять можно назвать гардой), была украшена увядшими цветами. Меч был не такой тяжелый, как Георгин представлял. Широкий и плоский, высеченный из цельного куска дерева. Но стоило к нему прикоснуться, по пальцам пробежала волна тепла.

— И что теперь? — спросил Георгин, завернув меч в плащ, отдал Орхидее.

— Отдохнём и отправимся в Дремучую чащу.

Ладно. Так даже лучше. Покончить со всем побыстрее, и не терзаться от мысли, что они совершают непоправимую ошибку, что из Чащи живыми не выберутся.

— Давайте переночуем в другом месте, — сказал Георгин и, крепче сжав алебарду, вышел из дома.

Воздух на улице стал прохладнее, а рыжее солнце вот-вот должно было спрятаться за верхушками деревьев. Пахло пылью и сухой травой, и от этого запаха защекотало внутренности. Каменное крыльцо осыпалось мелкой крошкой, и, оступившись, Георгин едва не упал. Орхидея вскрикнула, должно быть, тоже оступилась. Георгин протянул ей руку, чтобы помочь спуститься, но она стояла в дверях и почти не дышала. И проследив за её взглядом, Георгин попятился и едва не зарычал.

— А теперь, — Ухмыльнулся Тис, — Положи меч на землю!

По спине разбежалась волна жара, а сердце неистово забилось о ребра. Тис довольно щерился, склонив голову набок, щурил раскосые лисьи глаза, а его медные волосы казались алыми в лучах заходящего солнца. Стая у него за спиной ожидала приказа. Белладонна не сводила совиных глаз с Орхидеи, Лютик скалился, сжимая в руках щербатый топор. Были и другие, имена которых Георгин не знал. Двое, косолапые, широкоплечие, с бурой шерстью на висках.

— Не приближайся! — прорычал Георгин, выставив перед собой алебарду.

А Тис только ухмыльнулся:

— Я же говорил, братец, наши пути однажды пересекутся.

Тис навострил уши. Георгин хорошо знал его повадки: вот Тис склонил голову, ощерился, незаметно выпустив когти. Вот, не сводя глаз со своей цели, мягкой поступью подошел ближе…

Лезвие алебарды рассекало густой воздух. Георгин бросился вперед, пытаясь закрыть собой Орхидею, но стоило сделать шаг — на него набросились двое, заломили руки и, оттащив в сторону, поставили на колени. Висок пронзила боль, в глазах потемнело. Послышался пронзительный крик. Проморгавшись, Георгин увидел, как Орхидея извивается в руках Тиса, а он только крепче обхватил ее за талию, вцепился рукой в волосы и, прижавшись лицом к ее шее, шумно вдохнул, обнажив острые зубы.

— Тише, красавица, — промурлыкал Тис.

Георгин пытался вырваться, но ещё один оглушительный удар обрушился на него. Тис бросил Орхидею Белладонне, и та вцепилась в Орхидею, схватила её за воротник дублета и пронзительно рассмеялась прямо ей в лицо.

— Оставьте нас! — завизжала Орхидея, пытаясь вырваться из её когтей.

Как бы Георгин ни пытался подняться, чувствовал только оглушительные удары, летящие со всех сторон. Закрыв голову одной рукой, пытался дотянуться до алебарды, но Лютик схватил её быстрее.

— Понежнее с моим братцем, — велел Тис, и послышался смех. Но удары прекратились.

— Что вам нужно? — прорычал Георгин. Кое-как поднялся, опираясь ладонями в пыльную землю, но затылок пронзило болью.

Тис присел перед Георгином на корточки и пристально на него посмотрел.

— Видишь ли, братец, кое-кто щедро заплатил, чтобы мы раздобыли деревянный меч.

— Кто?

Тис обернулся, будто с ними был кто-то ещё, кого Георгин не мог видеть.

— Сам понимаешь, секреты клиента превыше всего. — И резко приблизившись, прошептал, опалив дыханием шею: — Но, может, ты заглянешь в прошлое и сам узнаешь?

Заметив, как Георгин нахмурился, Тис расхохотался.

— Пора возвращаться, — скомандовал он стае. — Проверьте, есть ли что ценное в доме. Пчел нет, поэтому забираем всё, что сможем унести.

— Ты все так же подло ведешь дела? — Георгин сплюнул на землю красным, — Сорняк…

— Единственный, кто живет, как сорняк, это ты! — в живот прилетел удар, и Георгин согнулся пополам. — Это тебе за Аконита! Думал, время все исправит? Простим тебя? — процедил Тис, ударив Георгина снова, — Вставай! Чего же ты не защищаешься, предатель?

Внутренности скрутило, в горле встал ком. Нет! Он делал, что должен! Выбрал иной путь. Честный, правильный!

Собрав силы, Георгин поднялся. Голова гудела — и лицо Тиса троилось. И все три хитрые морды усмехались, глядя на него. Зарычав, будто сам был сыном леса, Георгин бросился на Тиса и, схватив поперек, повалил на землю. Из груди Тиса вырвался отрывистый звук. Замахнувшись, Георгин зарычал, но не смог нанести удар. Вместо ядовитого главаря банды, видел перед собой испуганного тощего мальчишку, попавшего в капкан. Вдруг что-то тяжелое прилетело в висок, и Георгин покачнулся.

Навалившись сверху, Тис сжал его горло и надавил с такой силой, что послышался хруст костей. Георгин не мог вдохнуть, хрипел, и вонзил ногти ему в глаза. Тис закричал, покачнулся, и, сбросив его с себя, Георгин зашелся в лающем кашле.

Раздался надрывный крик. Орхидея плакала, умоляла Белладонну её отпустить, и её голосу, испуганному и хриплому, вторил безумный смех.

— Кра-сивая! — радостно загалдела Белладонна, вырвав у Орхидеи из уха золотую сережку. — Кра-сивая! Больше не будешь!

И от резкого, пронзительного вопля, оборвалось сердце. Георгин бросился на помощь, но его снова повалили, прижали щекой к земле. Тис поднял лежавшую в пыли алебарду и, пошатываясь, подошел к Георгину. Один его глаз налился кровью, губы растянулись в безумном оскале.

— Прощай, братец! — прошептал он, замахнувшись.

И вдруг что-то огромное, белое, налетело на Тиса, выбило из рук алебарду и угрожающе зашипело. Тис заскулил как испуганный лисенок, но белая фигура в мгновение оказалась рядом с Белладонной.

— Не смей её трогать! — прорычал хриплый голос, и Георгин узнал Тюльпана.

Белладонна забыла про Орхидею, выхватила из ножен кинжал — но Георгин и моргнуть не успел, как Тюльпан выбил оружие из ее тощей руки, выпустил клыки — и вонзил в костлявую шею.

— Убирайтесь! — взревел Тюльпан, выпустив Белладонну, и её неподвижное тело рухнуло на землю.

— Взять его! — заревел Тис.

Его стая вышла на зов и бросив на крыльце награбленное, ринулась на Тюльпана. А он, распарывая когтями плоть, ревел, и когда первое тело упало к его ногам, облизнулся и, перешагнув через него, надвигался на остальных. Они ощетинились и глядя, как жадно он облизывает измазанные кровью губы, вздрогнули. Георгин и сам поежился, глядя на окровавленную одежду Тюльпана, на перепачканные в крови руки. Тис схватил алебарду и бросился на него, но Тюльпан выпустил клыки и зашипел. Глаза его стали багряными.

— Вон! — прорычал Тюльпан. Он снова облизал губы и безумно улыбнулся, глядя на Тиса. — Еще шаг — и будешь следующим…

Георгин видел, как замерла стая, то, что от неё осталось. Как Тис навострил уши, нервно посмотрел вдаль, будто во что-то вслушиваясь, а потом велел уходить.

Просто уйдут? В это с трудом верилось, но Георгин облегченно выдохнул, глядя, как они схватили награбленное и поковыляли прочь.

— Ещё сочтемся, братец. — прошептал Тис.

Георгин кое-как поднялся. Воздух пах железом, и тошнота подкатила к горлу. Подняв алебарду, Георгин опёрся на неё, надеясь, что мир перестанет кружиться. Но в тот же миг — завертелся по сторонам. В груди защемило.

— Фиалка! — закричал он, и жаркий воздух задрожал. — Фиа..!

А потом он увидел её.

Фиалка сидела на крыльце, забилась в угол, будто испуганная собачонка, зажала уши ладонями, и смотрела куда-то в пустоту.

— Слава Луне… — прошептал Георгин, сделав шаг к ней, но тут же замер.

Глаза Фиалки были черные, будто выжженные огнем, темный туман клубился у её ног. Тьма обнимала её за плечи, тянула покрытые сажей руки, звала.

— Фиалка! — Георгин бросился к ней, и туман рассеялся. — Ты как? Испугалась?

В небе пылал яростный рыжий закат. Окрасил огнем колючий сад и залитую кровью дорожку. Золотые лучи упали на землю, и раздался гул. Тихое, едва различимое жужжание.

Фиалка встрепенулась. Заморгала, и глаза её стали прежними. Но взглянув на Георгина, она еще больше побледнела.

— Не двигайся! — прошептала Фиалка, когда он сделал шаг ей навстречу. — Не шевелись!

Щеку защекотало. Не задумываясь, Георгин провел ладонью по лицу, и скулу опалило. Гул за спиной стал громче, и обернувшись, он увидел, как на него несется сияющее облако. Их было не счесть. Облаченные в полосатые доспехи, они окружили его. Воздух вокруг них зазолотился, а их прозрачные крылышки сияли в лучах заходящего солнца.

И снова острое жало опалило кожу. Шея. Ключица. Ладонь.

Георгин даже закричать не успел — выронил алебарду, и сам рухнул с ней рядом. Что-то жгучее, ядовитое растекалось под кожей. Внутренности плавились, превращаясь в перегной, а кости истончались как хрупкие стебли. Стало тяжело дышать — и Георгин готов был распороть себе горло, но, к счастью, не мог пошевелить даже пальцем.

Беспокойные голоса раздавались будто сквозь толщу воды, и, падая в темную бездну, он не мог понять, что кричит Орхидея. Холодная рука коснулась лица. Чьи-то пальцы взъерошили волосы и, чудом прикрыв глаза, Георгин увидел Фиалку — испуганную, уставшую.

— Ты не можешь уйти! Не смей! — прошептала она, — Мы еще должны найти клевер!

На лице её появилась вымученная улыбка. Почему она всегда улыбается? Она ведь даже улыбнулась на площади, когда шла на казнь. Улыбалась ему, мужчине, которые силой тащил её на плаху, будто пыталась его утешить.

“Найдем.” — пытался сказать Георгин, но слова застряли в горле, язык распух.

Георгин понимал, что увядает. Никогда не надеялся увидеть свое “долго и счастливо”, но разрешил себе мечтать, что сделает последний вдох в битве, в сражении, в дозоре, а может, спасая кого-то. Как же глупо вышло — увянуть от жала золотой пчелы!

— Не уходи, слышишь! Ты обещал найти клевер! Ты еще должен мне желание!

На платье Фиалки развевались ленты. Красные. Синие. Желтые.

Желтые как Солнце, как самый сладкий на свете мёд.

А потом все закружилось перед глазами, и мир исчез.

Глава 11

Один день сменялся другим. Засыпало Солнце, а молодой месяц почти превратился в круглый серебряный диск. Солнце снова просыпалось, алела на небе румяная заря, гуляли в бескрайнем просторе облака-барашки, а Георгин всё не открывал глаза, и Фиалка не могла найти себе места.

Они обосновались в небольшом доме рядом с заброшенной мельницей, в котором было несколько комнат. В одной лежал Георгин, другую заняли Орхидея и Фиалка, а Тюльпан спал в амбаре. Но спал ли? С того дня, как Георгин пал от жала золотой пчелы, Тюльпан почти не отходил от него, поил отварами, которые готовил на небольшой кухоньке, а травы для них собирал в диких полях Мертвого города.

Орхидея тоже не покидала Георгина, и как бы Тюльпан ни пытался заставить её отдохнуть, упрямо повторяла, что дождется, когда Георгин проснется.

— Сходи, пожалуйста, собери трав, — Тюльпан пытался отвлечь её домашними делами: то и дело отправлял за хворостом, собрать ягод или грибов.

Пока он объяснял, где найти цветы бузины и липы, как собрать кору плакучей ивы и воск со старых ульев, Орхидея нервно теребила острый кончик уха, и касаясь разодранной мочки, из которой Белладонна вырвала золотое украшение, морщилась. На правой щеке Орхидеи — от виска до уголка губ полумесяцем растягивался безобразный шрам. Фиалка знала, Тюльпан сам зашивал его, пока Орхидея повторяла, что всё хорошо, мол, до свадьбы заживет, а потом разрыдалась у него на плече.

Фиалка вовсе не хотела подглядывать или совать нос не в своё дело, но теперь, находясь с ними, ловила себя на мысли, что стала лишней. Замечала, как Тюльпан смотрит на Орхидею, нежно, с беспокойством, а она на него — с какой-то невыносимой тоской.

— Как думаешь, когда Георгин придет в себя? — спросила Фиалка, когда Орхидея ушла за травами. — Он же очнется? Если бы он… — Она осеклась, — Я бы увидела его, если бы его душа…

— Он очнется, — твердо сказал Тюльпан, — Но это нескоро может случиться. Могут понадобиться недели, чтобы выиграть сражение.

— Сражение?

— Пчелы жалят тех, кто перешел на сторону тьмы — и тогда те мгновенно увядают. Но ещё они жалят тех, кто оступился. Если в том, кого они выбрали, есть свет, который может сиять особенно ярко, они пробуждают его.

— Почему же Георгин не просыпается?

— Потому что свет внутри него должен победить, чтобы потом Георгин смог стать…

Тюльпан замолчал. Смочил в холодной воде лоскут ткани и приложил к воспалённым укусам на лице Георгина. Его плечи и шея были в нарывах, руки покрылись сыпью. Георгин застонал, заметался. Но лицо его было не таким восковым, как в первые дни.

— Кем стать? — снова спросила Фиалка.

Она стояла у стены рядом с деревянным сундуком, боялась подойти ближе. Вдруг её холод окутает Георгина, и он выберет забвение.

— Тем, кто станет их домом. — Тюльпан устало вздохнул.

Солнечные ожоги на щеках почти прошли, и теперь кожа на носу и скулах облазила. Даже белые одежды, которые Тюльпан носил как доспехи, не спасли от зноя. Глаза его были красными, руки дрожали, — Луна росла, а с ней и голод.

— Не бойся, я не наврежу им. — Тюльпан неподвижно сидел у лежанки Георгина и, сжимая в руке лоскут ткани, смотрел в пол. — Голод я утолил. — Закрыв глаза, он закусил губу, проткнув кожу клыком. — У меня не было выбора.

Фиалка не знала, кого он убеждает — себя или её. Но разве ей судить кого бы то ни было?

— Почему ты передумал и покинул замок? — просто спросила она, подойдя ближе.

— Из-за того, что сказала Дея. Не хочу быть трусом. Больше нет. Если суждено, пусть для меня всё закончится, но я должен взглянуть Судьбе в глаза. Должен.

— Отдохни, — Фиалка хотела его коснуться, но рука прошла мимо плеча Тюльпана. — Поспи. Я присмотрю за ним.

Заметив, что Тюльпан едва заметно нахмурился, будто что-то решая, она добавила:

— Позвать-то вас я смогу, если он очнется.

Когда. Когда очнется.

— Тогда помогу Орхидее. — Тюльпан кивнул. — Спасибо тебе.

Оставшись одна, Фиалка закрыла глаза и вдохнула душистый воздух. Он должен пахнуть зверобоем и полынью, пчелиным воском и липой. Она знала — чувствовать не могла.

Георгин хрипло дышал и звал кого-то. Что ему снится? Он очнется, он обязательно очнется! А как же клевер? А как же желание? Он должен…

В тишине раздалось тихое шипение, и Фиалка распахнула глаза. Снова почудилось? Подрагивали льняные занавески на открытом окне, ветер разметал по столу желтые соцветия календулы и листья полыни, горькие, терпкие. И где-то внутри Фиалки разлилась горечь. Тоска и отчаяние, которое она годами пыталась унять и прятала за улыбкой.

— Посмотри на меня! — раздался тихий голос, и она вздрогнула.

Запахло паленым, сажей или костром, и стало невыносимо холодно. Обхватив себя руками, Фиалка осторожно приблизилась к Георгину, опустилась на край лежанки, протянула руку, пытаясь коснуться его волос, но не смогла.

Горечь проедала изнутри, жгла крапивой, пронзала колючим терновником. В памяти назойливыми колючками всплыли слова, которыми её называл хозяин таверны: бесполезная, никчемная, глупая. Теперь Фиалка ощущала это особенно остро. Если раньше только улыбалась в ответ и заставляла себя работать усерднее, то теперь, и правда, стала не лучше пустоцвета. Орхидея, которая и к колодцу никогда не ходила, ходила в пустые соседние дома, надеясь раздобыть одежду, даже ходила в дикие сады собирать овощи, а Тюльпан почти без отдыха присматривал за Георгином, и несмотря на чудовищную усталость, готовил обед и ужин. А Фиалка… Только наблюдать за ними могла, быть рядом и… ничего более.

Георгин не увянет. Не сгорит. Яд золотых пчел сделает его сильнее. Взойдет солнце, и он откроет глаза, нахмурится, а потом сердито спросит: ты чего на меня так смотришь?

— Всё хорошо будет, — прошептала Фиалка, сама не зная, кого хочет утешить — себя или Георгина, который бормотал что-то бессвязное, кажется, повторяя чье-то имя. Астра. И Фиалка снова прошептала:

— Всё будет хорошо.

В эту ложь она заставляла себя верить с детства. Смеялась назло невзгодам, широко улыбалась, когда тьма, хищная и голодная, подкрадывалась ближе.

Заклокотало в груди, и, сорвавшись с места, Фиалка переместилась к раскрытому окну. Скоро солнце спрячется, и выглянет Луна. Она, милосердная и милостивая, не может позволить Георгину увянуть раньше времени. Она должна его помиловать, он должен найти то, что ищет, прожить долгую жизнь, а потом, когда станет совсем седым и обратится пыльцой, они с Фиалкой встретятся в забвении, а может, в следующей жизни, если будет суждено.

Он, сердитый и хмурый, невыносимый и упертый, был тем братом, о котором Фиалка мечтала в детстве. Который защитит от невзгод, и которого можно допекать глупыми вопросами и капризами. Она даже немного завидовала Орхидее, — у нее были Георгин и Олеандр. Почему кого-то Луна одаривает сразу двумя братьями, а про кого-то забывает?

Интересно, — Фиалка коснулась ленты на шее, — Георгин был добр к ней из-за чувства вины? Поэтому не спрашивал, почему она пошла на такой отчаянный шаг и купила любовное зелье? Нашел для нее стрекозу в янтаре, подарил платье, которое после всех передряг оставалось таким же прекрасным — без единого пятнышка и заплатки.

Будучи живой, Фиалка и мечтать не могла, что однажды сможет надеть такой красивый наряд: с бархатным корсетом и юбкой из разноцветного тюля. Красавицей Фиалка не была — и хорошо это знала. Вечно в саже, пахнущая приторным нектаром, спешащая по поручениям своей хозяйки.

— Она моя тетя! — упрямо повторяла Фиалка, а ложь легко слетала с губ.

А все только хохотали, знали: хозяйка таверны из жалости приютила сироту, едва не замерзшую под её дверью суровой зимой.

Тот день Фиалка помнила отчетливо, еще бы — не отворись тогда исполосованная ножами дверь, она бы не дождалась рассвета, превратилась в ледышку.

Увидев её, полная женщина удивленно вскинула брови и спросила:

— Ты что здесь делаешь? Потерялась?

— Давным-давно… — Пролепетала Фиалка онемевшими губами.

— Тогда заходи скорей!

Женщина протянула руку, и Фиалка за неё ухватилась. Ладонь была шершавая, грубая, но от исходящего от нее жара Фиалка невольно вздрогнула.

— Ты… мама?

— Не говори ерунды! — Лицо женщины на мгновение омрачилось, — Но, если будет хорошо себя вести и перестанешь хмуриться, можешь называть меня тетей. Мне помощница не помешает.

С того дня Фиалка помогала в таверне: чистила лук, репу и картофель для похлебки, перебирала зерно, следила за очагом, вычищала золу и носила дрова. А ещё мыла полы, скребла их щетками до судорог в пальцах, вычищала песком кувшины из-под вина и глиняные кружки, стирала вещи своих хозяев и улыбалась, улыбалась, улыбалась, ведь стоило показать усталость или печаль, хозяин рычал:

— Тебе у нас плохо? На улицу захотела?

— Вам показалось, дядя, — лепетала Фиалка, часто моргая — глаза отчего-то щипало.

— Смотри! Будешь жаловаться..! — Он грозил тяжелым кулаком.

Она улыбалась, когда носила воду из колодца, улыбалась, когда дочери хозяев воровали на кухне мятные леденцы и сваливали на неё, когда соседский пес сорвался с цепи и впился острыми зубами в голень.

Но всё это пустяки, ничего страшного, твердила себе Фиалка, сжимая в ладошке стрекозу в янтаре — единственно ценное, что было у нее в жизни. Хозяин прав: она живет неплохо. Есть крыша над головой, лежанка у очага, горячая похлебка, что еще надобно? Лучше так, чем на улице одной. В памяти все еще свистел ледяной хищный ветер, колючие снежинки жалили щеки, и она ближе придвигалась к огню и, засыпая, мечтала, как в один день все изменится: отворится дверь, и в шумную таверну, где воздух густой и плотный от запаха нектара и пота, войдет женщина в дорогом платье из розового шелка, опустит капюшон плаща и спросит:

— Вы, случайно не видели мою дочь?

Прическа её будет украшена чайными розами, ступать она будет так легко и грациозно, и, глядя на неё, все забудут, как нужно дышать. И когда Фиалка покажет стрекозу — женщина заплачет, бросится к ней и крепко прижмет к груди. Сквозь сон Фиалка чувствовала сладкий запах цветочной воды, а шелковистые локоны щекотали шею, но просыпалось Солнце — и ничего не менялось.

С первыми лучами Фиалка бежала к колодцу, мыла, чистила, скребла, штопала и — улыбалась. Гости все так же шумели и буянили, распивая нектар, играли в карты и кости, трактирщик ворчал, что она наполняет их кружки слишком медленно, а его дочери — подставляли подножки, когда Фиалка шла мимо с тяжелым подносом. Став старше, она стала замечать на себе хищные взгляды. Если раньше веселые гости с грохотом ставили пустые кружки и велели скорее их наполнить, теперь смотрели на неё бесстыже, и их красные сальные щеки растягивались от многообещающих улыбок. Фиалка быстро научилась уворачиваться от шлепков и других “знаков внимания”, за что порой на нее могли “случайно” пролить горячую похлебку, но даже тогда жаловаться было бесполезно.

— Ты это зря, деточка, — журила ее жена хозяина. — Тебе повезет, если кто-то из них решит на тебе жениться.

— Они не этого хотят… — Щеки пылали, как бывало, когда Фиалка засыпала слишком близко к огню.

— А ты сделай так, чтоб потом захотели! Тебе уже восемнадцать, еще немного и отцветешь!

Эти слова репейником засели в голове. Пройдет ещё пара десятков лун, и она станет как сморщенная яблоня. А если хозяин выгонит? Куда податься? Будет ли зрение таким же острым, чтобы зарабатывать, штопая чужие вещи, или, может, её возьмут служить в какой-нибудь дом? И такой будет вся жизнь? А жила ли Фиалка когда-то по-настоящему?

Засыпая, Фиалка вздрагивала от каждого шороха. Гудели от усталости ноги, ныла спина, а руки покрылись красными пятнами, от которых не помогали даже примочки из ромашки, которую Фиалка собрала у городской стены.

“Может, тетя права? — думала она, прижимая к сердцу стрекозу, — Что меня ждет?”

И снова просыпалось солнце. И снова колодец, горшки, сальные шутки и разрумяненные лица гостей.

— Пой нам! — кричали они, и, заставляя себя улыбаться, Фиалка затягивала песню.

Кружилась в танце, звенел переливом колокольчиков звонкий голос, и на краткий миг Фиалка забывала обо всём.

“Может, уйти в лес, как жена Дровосека?” — думала она, возвращаясь рано утром от колодца.

Тяжелое ведро тянуло вниз, и, взяв его двумя руками, Фиалка брела, стараясь не расплескать воду — иначе придется возвращаться. Может, сказки не лгут, и лес её примет? Она улетит, спрячется в дубовом дупле, в спящем бутоне или капле росы, а потом явится прекрасный незнакомец — и отыщет её.

Фиалка не заметила, как кто-то преградил путь. Незнакомец стоял, привалившись плечом к стене — и пожирал ее взглядом. Рыжий, с хитрым лисьим прищуром.

— Помощь нужна? — он оскалился и облизал губы.

— Н-нет, благодарю Вас. — Сердце пропустило удар, но Фиалка по-привычке улыбнулась.

Старалась обойти незнакомца, но стоило сделать шаг вправо — он ступал туда же. Влево — и он вырастал перед ней высокой стеной.

— П-пропустите. Пожалуйста. Меня ждет мой… отец. — пробормотала она, вжав голову в плечи. Старалась придать голосу твердости, но незнакомец только расхохотался.

— Не тот ли отец, что владеет “Гудящим Ульем” да заставляет тебя петь гостям? — он навис над ней и, Фиалка забыла, как нужно дышать.

Сердце бешено колотилось, ведро выскользнуло из мокрых ладоней и гулко покатилось по каменной дороге.

— Оставьте меня. У меня ничего нет, — Спина уперлась в каменную стену, — Ничего!

Фиалка не смогла даже закричать, когда тяжелая ладонь опустилась на плечо, когда незнакомец зажал ей рот и стал рыться в карманах платья. А когда на землю вывалилась стрекоза — горячая пощечина обожгла щеку. Ноги сделались ватными, глаза защипало. Незнакомец снова замахнулся, и Фиалка закричала, закрыв лицо ладонями.

— Даже не думай! — раздался то ли рык, то ли чей-то голос.

Широкоплечий, взъерошенный парень бросился на рыжего и сбил его с ног. Стрекоза выскользнула из его пальцев и полетела на землю.

— Я говорил тебе, что однажды поймаю! — Только сейчас Фиалка заметила, что взъерошенный парень был в доспехах, какие носили городские стражники.

Они сцепились, как звери, рычали, обещали друг друга растерзать, но все это казалось сном, голоса звучали как из толщи воды.

— Вы целы? Не ранены? — Кто-то коснулся её плеча, и Фиалка вздрогнула.

Тело било мелкой дрожью, ноги едва держали, но она кивнула:

— Д-да… Всё хорошо.

Кто-то взял ее за плечи, помогая подняться. И, когда глаза перестало щипать от подступивших слез, она увидела его.

Он сиял в лучах весеннего Солнца. Ветер развевал светлые волосы, локон упал на лицо, и парень забавно сморщил нос. Уши его были острые, как кленовые листья, а янтарные глаза, с каким-то лукавым отблеском, заставили сердце пропустить удар. В животе будто сотня мотыльков проснулась, и по телу пробежали мурашки.

Той ночью, лежа без сна, Фиалка вспоминала как юноша проводил её к колодцу и помог донести полное ведро воды до крыльца таверны, а вечером, распивая в шумной компании цветочный нектар, одарил её ласковой улыбкой. Каждый вечер она с нетерпением ждала, когда он переступит порог, сядет на своё излюбленное место и нежно посмотрит, когда она наполнит дрожащими руками его кубок.

— Благодарю, — ласково улыбался Олеандр, когда Фиалка приносила полную тарелку сыра и вяленого мяса, пока не видел хозяин.

— На что ты надеешься, дурочка? — смеялась жена хозяина, заметив, как Фиалка смотрит на юношу, — Он сын Цветочного барона! Ты ему даже в служанки не годишься!

— Барона? — Кувшин, который Фиалка все утро пыталась отчистить, едва не выпрыгнул из рук. — Он разве не писарем у городского судьи работает?

— Что еще ему остается, коли отец выгнал?

— Почему?

— Поди да спроси! — хохотнула тетка.

Но разговора не получалось. Да и что тут сказать? Спасибо, что спас? Это Фиалка говорила ни один раз, но Олеандр только отводил взгляд и повторял, что здесь его заслуги почти нет. Спросить, как прошел день? Понравилась ли ему весенняя ярмарка? Видел ли он выступление бродячих музыкантов? Заговорить Фиалка не решалась, прятала за спину покрытые язвами руки, переминалась с ноги на ногу и сжималась, как птичка, когда появлялся Георгин и, смерив ее пристальным взглядом, просил принести кружку воды.

— Может, нектар? — робко спрашивала она.

— Воды. — устало рычал тот.

— Всё же… Как я могу отблагодарить вас за спасение? — спросила однажды Фиалка, набравшись храбрости.

— Спой! — Олеандр расцвел, — Говорят, голос у тебя звонкий, будто перелив ветряных колокольчиков! Хотел бы я его услышать.

И каждый вечер Фиалка пела. Сердце бешено колотилось в груди, но она поправляла полевые цветы, которыми стала украшать косу, одергивала платье (почти без заплаток!) и затягивала песню. О первых цветах и озорном ветре. О золотых звездах и матушке-Луне.

Но однажды Олеандр перестал приходить. Его не было видно ни на городской площади, ни у судьи, где он работал.

— Барон, говорят, увядает, — рассказала тетка, — Видно решил твой ненаглядный с отцом проститься. Вот и закончилась твоя сказка, дурочка! Живи своей жизнью, и если уже решила последовать моему совету и найти себе мужа — выбирай из тех, кто тебе ровня! — Она поставила перед Фиалкой пустую корзину. — Сходи на рынок. Купи лука и картошки, и ради Луны, сделай что-то со своими руками, смотреть противно!

— Примочки не помогают, — Фиалка прятала за спину покрытые язвами руки.

— Тогда сходи к травнице и попроси чего получше! Вот! — тетка положила на стол медную монету. — И не смотри на меня так, деньги даю только из-за гостей. Увидят это уродство — несколько дней есть не смогут, а значит, прощай наши деньги!

Фиалка спрятала монету в карман передника и отправилась на рыночную площадь.

“Он не придет... — думала она, стараясь не обращать внимания на зуд под кожей, — И что тогда? Снова мыть горшки, стряпать, обслуживать гостей?”

Олеандр был для нее как солнечный свет после темной зимы, как небо, в котором сияли звёзды. Неужели никто так её и не полюбит? Не защитит? Никогда не придет на помощь? Права тетка, и Олеандр просто добрый и учтивый, а сердце его такое нежное, что её, безродную девку, он просто жалел? Если бы только он смог ее полюбить по-настоящему!

Придя на рыночную площадь, Фиалка решила сразу пойти в лавку травницы. Каждый раз, проходя мимо расписной деревянной двери, над которой висела изящная кованая вывеска, Фиалка чувствовала, как ей овладевает странное волнение. Ремесло травниц казалось колдовством, тайной, которая доступна лишь избранным. Фиалка знала, что существуют и сногадатели, и Сказительницы, которым ведомы все тайны Луны, есть даже настоящие колдуньи, но всё это казалось сказками. А вот женщина, которая могла заговорить простую ромашку так, чтобы та выгнала из тела хворь — была настоящей.

Фиалка толкнула дверь, и колокольчик, висящий под потолком, зазвенел. Вдоль стен стояли высокие деревянные шкафы, а на полках — изящные флаконы, наполненные целебными снадобьями, под потолком были развешаны пучки сухих трав, и казалось, что мир перевернулся и вместо неба был пестрый луг. На окнах стояли цветы в горшках и кадках. Увидев за прилавком высокую стройную женщину, Фиалка замерла. Платье травницы было из темно-зеленого бархата, волосы уложены вокруг головы, а взгляд хищных ястребиных глаз пронзал душу.

— Простите, — Фиалка крепче обхватила ручку корзины и заставила себя подойти ближе. — У вас есть что-то от такой хвори?

Нехотя Фиалка показала руки. Кожа потрескалась, и сквозь ранки виднелась запёкшаяся кровь, а между пальцами были нарывы — и когда они лопались, из них вытекала зловонная желтая жидкость.

Травницу это, казалось, ничуть не смутило.

— Подожди немного, приготовлю тебе мазь. — Сказала она, надевая передник. — Будешь наносить её утром и вечером, и старайся не мочить, пока кожа не сойдет!

— Но как же работа? — Удивилась Фиалка.

— Работа? — Травница смерила внимательным взглядом её платье в заплатках, грубые башмаки, застиранный передник. — Работа у тебя, вижу, слишком важная, — Хмыкнула она. — Тебе решать. Но если не будешь выполнять то, что велю, смысла нет в моём снадобье. Только хуже сделает.

— Но…

Фиалка осеклась. Стоит ли говорить, что о выходном не может быть и речи? Что, если хозяин решит, что она ленится, что не годна работать, а если… найдёт кого получше?

Травница вернулась к работе и принялась срезать с одного из горшков пышные рубиновые соцветия.

— Красивые, — Сказала Фиалка, наблюдая за ней, — Никогда прежде таких не видела. Для чего их используют?

— Для особенных зелий. — Хитро улыбнулась травница.

— Особенных?

В раскосых глазах травницы вспыхнул огонек. Она осторожно касалась бутонов, будто это были хрупкие обнаженные сердца. Они раскачивались на тонких стеблях, и внутри бутонов пульсировала неведомая сила, от которой по спине пробегали мурашки.

Если бы он мог полюбить по-настоящему.

Цветы дурманили, покачивались из стороны в сторону, и сердце билось в такт с ними. Их аромат, колдовской и чарующий, пробирался под кожу, в самое нутро — и сплетался с нитями души.

Если бы он мог полюбить по-настоящему.

— И… дорого стоит такое снадобье? — спросила Фиалка — и не узнала свой голос.

— Уж побольше, чем мазь, за которой ты пришла. — Ответила травница, не глядя на нее.

А если она станет кем-то другим, никто не посмеет с ней так говорить. Будут уважать, кланяться. И он будет рядом. Интересно, какого это просыпаться на мягкой перине, носить шелковую сорочку? А губы его, наверное, слаще мёда…

— Сколько стоит такое снадобье? — тверже спросила Фиалка, и, когда травница строго взглянула на нее, приподняв одну бровь, заставила себя не вздрогнуть.

Сердце стучало как бешеное, гул его колокольным звоном отражается от каменных стен, — и флаконы на полках подрагивают.

— Что ты можешь предложить? — спросила травница, пристально на неё гладя. — Одной медной монеты будет мало.

Она срезала один бутон, — и он тяжело упал на раскрытую ладонь. Тонкие пальцы сомкнулись вокруг цветка, и, будто дразня, травница поднесла его к лицу и вдохнула сладкий аромат.

Что ещё? Горло пересохло, заложило уши. Что ещё?! Фиалка полезла в карман — и коснулась стрекозы в янтаре. Нет, её нельзя отдавать… Как же без стрекозы её узнает матушка? Увидит перед собой замарашку, которая разливает разбавленный нектар в дешевой таверне — отвернется и уйдет прочь! Но если перед ней предстанет разодетая в шелка да драгоценности возлюбленная Цветочного барона, примет и полюбит!

Ладно. В конце концов, когда все закончится, у неё будут целые сундуки серебра! Что там сундуки! Свое поместье! Возлюбленный, который пронзит мечом каждого, кто посмеет её обидеть!

— Ну? — травница встала из-за прилавка и уперла руки в бока. — Или плати, или проваливай!

— Я заплачу! — Фиалка достала круглый камень. — Подойдёт?

И, зажмурившись, положила на прилавок янтарь, в котором вечным сном спала большеглазая стрекоза. Травница едва не выронила цветок.

— Откуда? — Губы её растянулись в довольной улыбке.

Положив бутон в небольшой котелок, она взяла стрекозу и, осторожно держа её двумя пальцами, поднесла к окну. Солнечный свет пронзил желтый камень, и он засиял. Глаза стрекозы были как синее море, перламутровые крылышки переливались. Фиалка и сама любила так разглядывать камень, спрятавшись на чердаке. Этот камень она знала до мельчайших деталей — круглые бока, которые нагревались, если держать янтарь в кулаке слишком долго, едва заметный скол с одной стороны, и глаза стрекозы, в которых отражались цветущие луга.

— Вот. — Травница поставила на прилавок флакон из темного стекла. — Добавить в нектар своему любимому. Новая Луна родиться не успеет, как он попросит тебя с ним судьбу связать.

Фиалка схватила снадобье, спрятала в карман и, не сказав больше ни слова, выбежала из лавки.

— Лавка была закрыта, — соврала она хозяйке, когда та вопросительно посмотрела на её изуродованные руки.

До самого вечера она старалась не думать про флакон, спрятанный в кармане платья. Но казалось, сладкий аромат наполняет комнату, растворяет смрадный запах в зале, где собирались посетители. Фиалка готовила, мыла, таскала воду — и старалась не слушать голос в голове, твердящий, что она собирается совершить что-то ужасное. Любовная магия была преступлением — ломала волю, лишала свободы.

Но сердце Олеандра сделало выбор, пусть он еще и не понял этого. Они славно заживут! Фиалка будет хорошей хозяйкой в его доме, будет добра к слугам, родит ему сыновей, таких же красивых, как он! Он ведь смотрел на неё так ласково, улыбался, был вежлив…

— Чего застыла? — гаркнул хозяин, и сердце пропустило удар. — Иди работай! Гости должны веселиться!

Фиалка разливала нектар, кивала невпопад на сальные шуточки, и вдруг увидела его. Сердитый и взъерошенный, Олеандр сидел за круглым столом под лестницей и, глядя в одну точку, водил указательным пальцем по ободку кубка. Рядом сидел кто-то в плаще, лицо было скрыто под капюшоном. Он что-то горячо шептал, и Олеандр ещё больше хмурился. Вдруг лицо его сделалось резким, глаза засияли. Олеандр схватил собеседника за полы плаща, притянул к себе — и что-то прошептал. По лицу его прошла судорога, исказив красоту. Его собеседник кивнул, взял со стола кошель — и ушел быстрой походкой, едва не сбив Фиалку с ног.

— П-плохой день? — спросила она, осторожно приблизившись.

Олеандр поднял голову — и пронзил её взглядом. В сердце будто стрела вонзилась, что-то перевернулось в животе.

— Это ты. — Губы его растянулись в подобие улыбки. — Налей мне чего послаще.

Волосы его были спутаны, лицо осунулось, а в глазах пылал янтарный огонь, нетерпеливый и жадный.

Фиалка взяла его кубок.

— У нас есть особый нектар, — На силу заставила себя улыбнуться. — На кухне. Подождите, я принесу.

Олеандр кивнул, глядя куда-то сквозь неё, а когда она поставила на стол вино, в которое добавила любовное зелье — выпил почти залпом. Даже не дал ей шанса передумать или отнять напиток.

“Такова воля Луны! — убеждала себя Фиалка, пытаясь уснуть. — Она нас благословила!”

Так и не сомкнув глаз, она мечтала, как славно они заживут. В доме их будет звучать смех и песни, они с Олеандром будут танцевать, любоваться звездами, а поцелуи его будут слаще любого нектара!

Днём, занимаясь делами, Фиалка вздрагивала от каждого шороха. Чудилось, что вот-вот распахнётся дверь, он ворвется, подхватит её на руки, закружит. Или падёт к её ногам, повторяя, что любит больше жизни. А может, возьмёт за руку — покрытую язвами, обтянутую лоскутом ткани — и уведёт в другую жизнь. Но солнце спряталось — и ничего не произошло.

Олеандр пришёл лишь через несколько дней — и одарил мимолетным взглядом. Нахмурился, когда она предложила наполнить кубок, рассеянно кивнул, когда спросила хорошо ли он поживает. И ничего более. Порой Фиалке мерещилось, что она видит его на городской ярмарке, что, спрятавшись за повозкой, он наблюдает за ней, смотрит, не отводя глаз, даже не дышит. Мерещилось, что рано утром он сидит у дверей таверны, ждёт, когда она пойдет к колодцу, но отворяла — и никого не было, только дорожка у крыльца была истоптана. А потом он вовсе перестал приходить.

— Ты обманула! — закричала Фиалка, ворвавшись в лавку травницы, — Зелье не работает!

— Глупости всё! — Травница ощетинилась, — Лучше моих снадобий нет во всём королевстве!

— Он на меня даже не смотрит!

Фиалка бросилась к травнице, но та кошкой отскочила от прилавка.

— А ты уверена, что он выпил?

— Выпил! Сама видела! Лгунья! Верни стрекозу!

И будто, откликнувшись на её голос, с грохотом отворилась дверь. На пороге стояло несколько стражников. Фиалка опомниться не успела, как её схватили под руки и потащили из лавки.

— Пустите! — Она попыталась вырваться, но чужие пальцы капканом сжали предплечья, — Я не виновата ни в чем!

Травница кричала проклятья, когда на глазах у толпы, ей зачитывали приговор, обвиняя в продаже ядов. А Фиалка лепетала, что ни в чем не виновата, но стражник только усмехнулся:

— Не ты ли толковала с ней о продаже любовного зелья?

Эти слова были хуже пощечины. Толпа загудела, кто-то испуганно перешептывался, другие показывали на них пальцем. И вдруг она увидела его. Олеандр стоил в толпе зевак, и на миг почудилось, что он — солнечный и прекрасный, бросится на помощь, вырвет из лап стражи и спрячет за далеким морем. Но он только вымученно смотрел, кусая до крови губы. Лицо его осунулось, глаза сияли как в лихорадке.

— Ты… — прошептал он, когда чьи-то сильные руки протащили Фиалку мимо, — Почему это сделала со мной? Как я теперь жить должен?

И эти слова полоснули по сердцу розгами.

Те несколько дней, что её держали в заточении, были долгими и мучительными. Фиалка сразу во всём призналась, её почти не допрашивали.

— На что ты надеялась, дурочка? — хмыкнул капитан стражи, — Ты родилась простолюдинкой, такая судьба, другой не дано. Таким, как ты, нужно уметь с этим смириться.

О предстоящей казни он сказал просто, будто говорил о погоде. Хлопнул печатью на желтый пергамент, отдал писарю, — и Фиалку снова отвели в камеру.

Травницу казнили первой, за то, что продала кому-то яд. Она даже не спорила, отправилась на плаху с гордо поднятой головой.

— Как спасти его? — кричала Фиалка, повиснув на прутьях решетки, когда травницу выводили из темницы, — Как снять чары? Умоляю, скажи!

Травница замедлила шаг, сощурилась и прошептала одними губами:

— Клевер.

Запертая в крошечной темнице Фиалке не могла найти себе места. Клевер… Клевер… Что это значит? А потом вспомнилась старая сказка, как Случай обманул Судьбу, чтобы спасти любимую.

А из темноты на нее смотрели хищные глаза. Желтые. Жадные. Пахло гарью и обгоревшей плотью, и когда Фиалка забывалась коротким тревожным сном, ей чудилось тихое шипение:

— Посмотри на меня, милая… Посмотри на меня.

Сжимаясь в комочек, она зажмуривалась и старалась не закричать, когда костлявая рука опускалась на шею, нежно гладила по волосам. Запах пепла и копоти становился нестерпимым, скручивал внутренности, чей-то шепот опалял кожу.

— Идём со мной, — Повторял хриплый голос, — Ты уже моя.

Ветер бился в запертое окно — Фиалка вздрогнула, заморгала и поняла, что сидит рядом с лежанкой, на которой беспокойно спит Георгин. В полумраке лицо его казалось восковым, из груди вырывался протяжный стон.

Но было что-то ещё. Темное. Мрачное. Жуткое. Оно пряталось в сумраке, смотрело хищно, ждало, когда Фиалка обернется — и она откуда-то знала: если посмотрит тьме в глаза, не сможет сопротивляться. Краем глаза уловила движение под кроватью. Что-то пряталось там, ждало, когда прозвучит приказ — и можно будет выбраться на волю. Хотелось кричать, позвать на помощь, но крик застрял в горле. В горле… Фиалка осторожно коснулась атласной ленты на шее, и пальцы погрязли в чем-то липком. Кровь сочилась из распоротой плоти, стекала по ключицам, заливала ворот платья. И когда Фиалка всхлипнула, за спиной раздался хриплый смех.

— Посмотри на меня, — Костлявые пальцы коснулись щеки. — Ты увяла, тебя нет больше! Но я могу даровать тебе силу безграничную! Будешь частью моего войска, безжалостного и беспощадного! Только взгляни… Посмотри на меня, моё солнце.

Тьма обволакивала мягким бархатом, нашептывала ласковые слова о мести и расправе с каждым, кто заставил Фиалку проливать слезы. В памяти кружился хоровод лиц: хозяин таверны и его жена, хмельные гости, даже матушка, которая так и не пришла за своей потерянной дочерью. Они даже имени её не вспоминают! Веселятся, смеются в то время, как она, забытая всеми, стала бесплотной тенью. Пусть каждый из них испытает тот страх, что следовал за ней по пятам, из-за которого она боялась сомкнуть глаза так же, как наступления нового дня! Пусть поплатятся! Они заслужили!

— Моя! — шептала тьма, гладя Фиалку по волосам, и от сладкого запаха гари закружилась голова. — Посмотри на меня!

И Фиалка открыла глаза. Сжала кулаки, шумно выдохнула — и готова была повернуться к тьме, как вдруг в тишине раздался медовый голос, и она вздрогнула.

— Фиа…

На изнуренном лице Георгина сияли темные глаза. Он облизал пересохшие губы и, приподнявшись на локтях, хрипло спросил:

— Ты мне снишься?

Интерлюдия четвертая

На долю секунды ему кажется, что мишень, висящая на стене, приближается, что земля под ногами дрожит. Во рту приторно-сладко, и он облизывает неповоротливым языком губы, надеясь, что на них осталась хотя бы капля цветочного нектара.

Кто-то предлагает завязать ему глаза, и, пошатываясь, Георгин пытается сказать, что это плохая идея, что после двенадцати кружек он всё равно что слепец. Но ему даже нравится, что разум настолько затуманен: увидь он сейчас, как содрогается мир, решил бы, что это сон.

Мишеней не стене становится с каждым вдохом все больше — три, пять, восемь. Георгин пытается найти опору, но голова так и норовит упасть на грудь. Моргает — и все мишени сливаются в одну.

— Бросай! — вопят возбужденные голоса, и голос Белладонны, каркающий и резкий, немного отрезвляет.

Кинжал какой-то неправильный, так и норовит выскользнуть из пальцев. Пол качается, как если бы они были на борту корабля. Расставив ноги шире, Георгин делает глубокий вдох, игнорируя назойливый звон колокольчика в голове — и делает бросок.

Кинжал рассекает воздух — и с глухим ударом врезается в деревянную мишень. Следом за ним — второй и третий. Но только один попал точно в середину — остальные рассредоточились по краям.

Вокруг раздаются нечеловеческие вопли, смех и дикий гул. Аконит, прищурившись, наблюдает, сдвинув кустистые брови к переносице. Волосы его всё равно что волчья шерсть, на широких плечах плащ с серебряной пряжкой. Аконит растягивает пасть в довольном оскале и велит принести его стае ещё нектара, а Георгин не успевает занять свое место рядом с ним, как откуда ни возьмись появляется Тис, и его раскосые лисьи глаза сияют от веселья.

— Славное вышло дело, братец! — в обнимку с какой-то девушкой Тис приземляется рядом с Георгином и забирает у него кубок. — Если бы не ты!..

Аконит шикает на него, и Тис, вжав голову в плечи, замолкает, но через мгновение шепчет к Георгину в ухо:

— Если бы не ты, мы бы попались в лапы городской страже!

Девушка на коленях у Тиса хихикает.

А Аконит, у которого в волосах появилось больше седины, а клыков стало на один меньше, по-отечески хлопает Георгина широкой ладонью по спине. Не ладонью. Лапой, на которой не хватает пары пальцев.

— Выкрутились бы как-нибудь, — Георгин ухмыляется и ерошит волосы.

Он ничего особенного не сделал, основную работу выполняли другие, он только сказал, где и когда проедет карета с золотом для казны, как перед этим рассказывал всё, что ему “виделось”. В голове снова звенит, и он просит хозяйку трактира наполнить кубок. Перед глазами мелькают разноцветные огни, и Георгин совсем не хочет знать, что последует за ними.

Во рту слишком сладко и сахарно, но послевкусие — горькое, как отвар полыни, и какая-то часть сознания понимает, что дело вовсе не в напитке. Эта же часть сознания не замолкает, когда Георгин совершенно трезв, назойливо нашептывает: ты часть стаи. Грабежи, разбои. Что будет следующим?

Но это всё глупости. Стая —семья, которая приютила его, потерянного и оборванного, когда он побирался и едва не увял от голода. Аконит дал ему кров и работу, и, конечно, он имеет право требовать плату за свою… (добротой Георгин почему-то это назвать не мог.) И взамен Георгин пытается быть полезным.

Они поднимают кубки, горланят песни, празднуя очередное “славное дельце” — и Георгин не сможет вспомнить потом, как до хрипоты спорил с кем-то, что сможет попасть в “яблочко”, выпив даже целую бочку нектара.

А они рычат и взвизгивают от радости. Кто-то (кажется, Тис и Белладонна), хватают Георгина, тащат в центр зала, и ладонь снова обжигает холодная сталь. Сначала ему завязали глаза, но кто-то решает, что это не так весело, и эту идею отметают. Им нужно что-то другое, что-то более забавное. И когда Тис, хитро щурясь, срывает с его глаз повязку, Георгин вздрагивает. В голове проясняется. В горле появляется ком.

Рядом с мишенью стоит девушка. Девочка. Что-то между. Она смотрит на Георгина испуганными темными глазами, в которых отражается пламя свечей. Тис подходит к девушке и ставит ей на макушку алое яблоко, и когда он, почти касаясь губами её уха, и шепчет “Не шевелись!” — девушка вздрагивает. Яблоко едва не падает.

Она на самом деле не шевелится, даже не дышит.

На миг Георгину чудится, что у неё на шее растянут уродливый красный шрам — и в голове проносится мысль, что у него должен быть такой же. У Тиса и Аконита, у Белладонны, Лютика и остальных, ядовитых и горьких.

“Вот как закончится твоя жизнь, — шепчет голос в голове, — Ты увянешь на плахе за все преступления, которым способствовал и которые сам совершал!”

— Кидай, малыш, — рычит Аконит, наблюдая, как веселятся его детишки.

В его взгляде появляется что-то дикое, и Георгин понимает, что это очередная проверка. Он должен доказать, что ему место в стае.

— Кидай! — шепчет одними губами Тис, который сказал прошлой ночью, когда они готовились идти на их “маленькое дельце”, что Георгин ему почти как брат и он благодарит Луну, что она свела их однажды.

Держа в ладони наточенный кинжал, Георгин поворачивается к девушке. Облизывает пересохшие губы, пытается найти опору. Земля под ногами качается, и он не может сосчитать яблоки. Сколько их? Два? Три? Пять? В какое нужно целиться?

Он делает вдох — и бросает. Через мгновение на пол падает рассечённое на части яблоко.

И когда Тис бросается на него, вопит от радости, что его братец ловчее всех, когда Лихие наваливаются на него с радостными криками, и даже когда Аконит довольно щерится, Георгин не может отвести взгляд от девушки, которая сползла по стене на пол.

Она почти не дышит. Шрам на ее шее исчез, и Георгин понимает, что снова увидел то, что ещё не произошло. Едкая горечь разъедает его изнутри.

Глава 12

Во рту было невыносимо сладко. Что-то гудело на задворках сознания, призывая открыть глаза. Георгин сделал судорожный вдох — и подчинился.

Сначала он решил, что лежит в лесу. Над головой смыкались голые ветви деревьев. Они напоминали сотню костлявых рук с обглоданной плотью, тянулись друг к другу скрюченными пальцами, пытались за что-то ухватиться. Пахло костром и влажной землей, страхом и пеплом.

Этот сон был куда страшнее тех, что ему доводилось видеть, и Георгин часто заморгал. От сладости во рту стало тошно, вот бы сейчас холодной воды… Он пытался встать, но голова была тяжелой. От малейшего движения под ребрами жужжало — и положив ладонь на грудь, Георгин почувствовал, как по пальцам прошла волна. Он не слышал стука собственного сердца, только чувствовал, как трепыхается в груди сотня крылышек. Заставив себя не провалиться в очередной сон, Георгин жадно втянул горький воздух (отчего-то пахло гарью) — и, распахнув глаза, увидел её.

— Фиа...

Облегчение растеклось в груди. Кое-как удалось сесть.

— Как долго я спал? Где мы?

Зыбкая тень испуганно смотрела на него. За её спиной сгущался черный туман, густой и вязкий, будто разлитые в воздухе чернила. Фиалка смотрела на Георгина черными, выжженными глазами, и на ее бледной коже расползалась темная паутина, будто тьма пробралась под кожу.

— Почему так на меня смотришь? — Голос её был как шелест старой листвы, как бьющиеся в окно ветви мертвого дерева. А лицо, залитое кровью, было слишком близко, и от запаха железа скрутило внутренности.

— Что ты... такое? — медленно произнес Георгин, и слова оцарапали гортань.

Фиалка дернулась как от пощечины, подбородок её задрожал, а тьма растеклась по ее телу густой смолой, превращая Фиалку в существо с разложившейся плотью, изъеденной насекомыми кожей и глазницами, в которых зияла пустота.

— Это же я! — пролепетала Фиалка, зажав ладонью сочившуюся из раны кровь. Густая и черная, она стекала по тонким ключицам, заливала ворот платья, и, падая на пол, испарялась. — Это же я…

В ответ Георгин издал сдавленный стон. Не такой он помнил девушку, которая умоляла найти клевер и, заливаясь смехом, рассказывала сказки. Это сон, подумал он, часто заморгав. Яд пчелы, просочившийся под кожу, заставляет видеть то, чего нет. Алебарда… Где его алебарда?!

И вдруг острый взгляд пронзил насквозь. Что-то притаилось в сумраке. Ступни обожгло холодом, и, взглянув вниз, Георгин увидел тень, не одну — тысячу. По-змеиному извиваясь, они вылезали из-под кровати и из расщелин в каменных стенах. Тьма вилась кружевным узором по потолку, пыталась дотянуть покрытые струпьями руки к Фиалке. Забравшись с ногами на кровать, Георгин завертел головой. Куда же запропастилась алебарда?!

А Фиалка застыла. Смотрела в пустоту черными глазами, а губы ее подрагивали.

— Солнце моё! — шипела тьма, подобравшись к ней. — Я сделаю тебя сильной и смелой! Они заплатят за всё! — Ласково обещала она, обволакивала Фиалку черным коконом. — Каждый, кто заставлял тебя плакать!

Туман на полу пошел рябью, вился ядовитым плющом на стенах, а в запертое окно неистово бился ветер. Угольных теней становилось всё больше. Бестелесные, они корчились и рычали, подбираясь к Георгину.

Было это сном или реальностью, он не понимал. Стоило пошевелиться, черные сгустки шипели, клацали зубами. И впервые в жизни Георгин почувствовал себя бессильным: Фиалка была так близко — протяни руку и коснешься ее холодной ладони, но он мог только наблюдать, как армия тьмы подбирается к ней. Лишь наблюдать. Быть свидетелем. Соучастником.

Тьма окутала Фиалку черным саваном, а Фиалка, будто попавший в паутину мотылек, даже не сопротивлялась.

— Они заплатят, — повторяла она посиневшими губами, и тьма довольно шипела.

— Нет! — Закричал Георгин и, вскочив на ноги, едва не упал — хищный туман осколками колол ступни. — Фиа, посмотри на меня!

Должно быть, это, правда, был сон, потому что он тряс Фиалку за плечи, гладил по щекам, надеясь, что в ней вспыхнет искра света. Пальцы на руках онемели, жужжание в груди стало громче, и Фиалка, наконец, вдохнула и часто заморгала.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Тюльпан. Увидев тьму, он страшно оскалился, выпустил когти и, бросившись на неё, стал разрывать в клочья. Где-то в темноте раздался сдавленный крик, сверкнули янтарные глаза.

— Впусти его! — закричал Тюльпан Орхидее. — Открой окно!

Георгин и моргнуть не успел, как Орхидея бросилась к окну и распахнула ставни. Ветер ворвался в комнату, зарычал так яростно, что заложило уши. Тьма шипела, не желая уходить, но ветер кричал:

— Она принадлежит свету! Ты её не получишь!

— Посмотрим! — прошипела тьма — и растаяла, оставив после себя приторный запах гари.

— Тебе пора уходить! — зашелестел ветер, толкнув Фиалку в грудь. — Твое время на исходе!

Фиалка дрожала, как загнанная в клетку птица, и Георгин закрыл ее собой. Ветер толкал в грудь, но Георгин расправил плечи, подставляя лицо под очередной удар, и холод пронзал насквозь.

— Ты должна решить, кому принадлежишь! — Просвистел ветер и улетел в раскрытое окно.

Наступила оглушительная тишина. Вдруг деревянные ставни протяжно заскрипели, и сердце отчего-то заныло.

— Ты в порядке? — дрожащим голосом спросила Орхидея, бросившись к Георгину.

Казалось, они не виделись несколько лет. Морщинка между ее бровей стала глубже, а на щеке — от правого виска до уголка губ, растягивался шрам.

— Это? — Орхидея коснулась пальцами аккуратно стянутой кожи, — Пустяки. Заживет до свадьбы. А может, не будет её? — Она попыталась улыбнуться, но поморщилась от боли. — Увидит меня Снежный Король и передумает. Фиалка, ты как? Милая, не бойся! Они ушли! Тебя никто не обидит!

Орхидея заглянула за плечо Георгина и попятилась.

— Фиалка! — Голос ее стал беспокойным, — Фиа!

Внутри все похолодело. Георгин обернулся — и никого не увидел.

***

— Куда она пропала? — снова спросил Георгин, пытаясь игнорировать назойливое жужжание в груди. — Где она может быть?

Они проверили дом и амбар, сад и заброшенную мельницу — Фиалки нигде не было. Даже не хотелось думать, что она оказалась в лапах тьмы, блуждает в её королевстве, холодном и темном.

Георгин расхаживал из угла в угол, обхватив себя руками, и от жужжания под ребрами тело дрожало.

— Для того, кто пролежал без сознания больше недели, ты слишком шумный. — Сгорбившись, Тюльпан сидел на широкой лавке у стены и массировал виски. На лице его не было ни капли румянца, а багряные глаза казались особенно яркими. — Ты как себя чувствуешь?

— Нормально.

— Не стоит благодарностей.

— Я и не собирался, — прорычал Георгин, хотя прекрасно понимал, что благодарить стоит, ещё как. Страшно подумать, что было бы, если бы Тюльпан не спугнул стаю Тиса. — Почему ты пришел на помощь?

— Стало скучно.

Тюльпан хотел сказать что-то ещё, но Орхидея опустилась рядом и как бы невзначай коснулась его руки. Это ещё что такое? Георгин едва не споткнулся об лежавшую на полу метлу.

— Как бы там ни было, Фиалка наверняка хочет побыть одна. — сказала Орхидея. — Я бы хотел, после такого…

— Но что это было? — Георгин нахмурился. Под кожей зудело. — Эти тени… Жуть какая-то.

Тюльпан смотрел в пустоту, не моргая.

— Тьма подбирается к Фиалке. — Тюльпан прочистил горло. — Фиалка должна была уйти в забвение сразу, как увяла, но она решила остаться. Почему?

— Чтобы спасти того, кому отдала сердце.

— Чудесно. — Тюльпан закатил глаза. — Есть способ?

— Нужно найти четырехлистный клевер, он поможет снять чары. Фиалка лично должна передать лепесток возлюбленному, — Георгин растер зудящую шею. — И только после того, как Олеандр его примет, чары спадут. Но он её даже увидеть не сможет.

Знал ли Олеандр, что стал причиной, по которой Фиалка отказалась от сладкого, манящего забвения? От шанса упокоиться и вернуться однажды в Подлунный мир кем-то другим?

— Так чего ждём? — Тюльпан вскочи на ноги, и его кости гулко хрустнули. — Поймите, чем дольше Фиалка будет привязываться к кому-то, тем сложнее ей будет уйти! Её будут одолевать сожаления и страхи, печаль будет поглощать с каждым днём всё сильнее, и тогда она забудет, что где-то есть свет!

Каждое слово обрушивалось, как удар топора, резкий и беспощадный.

— Теперь, когда ты очнулся, — сказал Тюльпан Георгину, — Мы можем отправиться в Дремучую чащу. А пока давайте поднимем Фиалке настроение? Всем нам не помешает немного веселья.

— Скоро Праздник первого урожая. — Орхидея заулыбалась. — Поставим в роще перед домом шатёр!

— Можно украсить цветочными гирляндами! — Тюльпан кивнул.

— Я видела лютню в соседнем доме! Сыграешь?

В ответ Тюльпан смущенно улыбнулся. И когда Орхидея залилась румянцем и улыбнулась ему в ответ, Георгин снова пожалел, что рядом нет алебарды.

Интерлюдия пятая

Разговаривая с ней, юноша старается держаться тени. Сумрак черным бархатом укрывает худые плечи, гладит по волосам, нашептывает: ты мой, ты мой, ты сделал свой выбор!

Но юноша улыбался девушке, стоящей у окна, в которое пробиваются солнечные лучи. Они окутывают её золотым сиянием и звенят: ты соткана из света, ты наша, ты наша!

Юноша замечает, что свет, исходящий от девушки, угасает, когда она говорит об отце или брате, о Короле, что ждет её, и о снеге, который идёт и никак не заканчивается.

— Ты будешь чудесной Королевой. — говорит юноша, выйдя из тени, но всё ещё стараясь держаться от солнца подальше. — Ты принесешь в те края радость.

Глядя в янтарные глаза девушки, он не сразу понимает, что пересек черту, которую обещал себе не переступать, и стоит рядом с ней у залитого светом окна. Лучи жгут его кожу, бледную, серую. Он старается не зашипеть от боли и, шумно выдохнув, возвращается в полумрак, но не сводит с девушки налитых багрянцем глаз.

— Расскажи мне про земли, в которых ты побывал. — просит она, которой хочется узнать, как он прожил каждый день своей невыносимо долгой жизни.

И он рассказывает про далекие королевства, сказочные и мрачные, про тех, кого встретил и тех, кто спит в мягкой земле.

— Что было потом? — спрашивал он, которому хочется узнать, как она жила до того дня, как нарушила его покой.

И она рассказывает про город, в котором выросла, про сад, в котором гуляла, про каждый цветок, на лепестках которого гадала на свою судьбу.

Юноша не замечает, как девушка подходит ближе и стоит рядом с ним в полумраке. Сумрак укрывает её, гладит по волосам, и она совсем угасла, только её янтарные глаза тихо мерцают.

И когда они расходятся каждый в покои, запирают двери и ложатся каждый в свою постель, он впервые за тысячу лун засыпает с улыбкой на губах.

Девушка с янтарными глазами засыпает на мокрой от слёз подушке.

Глава 13

— Я знаю, что ты там! — Георгин постучал в запертую дверь амбара. — Фиалка, выходи! Я считаю до трех, и если…

Он осекся. Наверное, нужно как-то иначе. Найти правильные слова, поддержать, подставить плечо. Но не получалось подобрать нужных слов. Голова гудела, и мысли разлетались испуганным мотыльками.

— Фиалка. — Он уперся лбом в разделяющую их преграду. — Сегодня Праздник Урожая! Ты бы видела, какой шатер мы смастерили! Украсили цветочными гирляндами, а когда проснутся звезды, зажжем свечи, нашли целую кучу в одном из пустых домов! А ещё Тюльпан раздобыл… — Георгин замолчал. Стоит ли рассказывать про угощения, которые Фиалка не сможет попробовать? — Тюльпан раздобыл лютню и проспорил Орхидее, поэтому должен спеть. А Орхидея нашла в заброшенной лавке портнихи роскошное платье, ты будешь в восторге! Фиа, пожалуйста! Выходи! Оно такое красивое!

— Знаю. — Раздалось за спиной голос, и Георгин резко обернулся.

Фиалка сияла в лучах заходящего солнца. На ней было то самое платье, которое они нашли в лавке и сожгли для неё. Корсет из перламутровой парчи расшит серебром, шелковая юбка волнами струилась до земли. На обнаженных плечах Фиалки лежали темные локоны, а за спиной трепетали искусственные крылья, как у стрекозы. Фиалка снова стала собой, смешливой и солнечной, юной и… цветущей, несмотря на то что сердце ее не билось.

— Прости. — прошептал Георгин, сделав шаг ей навстречу. — Прости, что испугался, что не смог защитить. Я…

Слова не складывались в предложения. Если бы он мог повернуть время вспять! Защитить её там, на городской площади, когда Фиалка, испуганная и потерянная, умоляла о пощаде, захлебываясь слезами. А теперь она смотрела на него ласково, и в её глазах отражались бегущие по небу облака. И Георгин не мог не думать, какую бы жизнь она могла прожить. Как бы смеялась, танцевала, рассказывала сказки, отдала бы кому-то сердце. Она и отдала.

— Выглядишь странно! — сказала Фиалка, по-озороному улыбнувшись.

Георгин смущенно пригладил волосы, которые за время болезни стали длиннее, и одернул зеленый бархатный жилет. Среди вышитых на нём бутонов летали золотые пчелы, и порой Георгин ловил себя на мысли, что гул под ребрами ему вовсе не чудится. Во рту было всё так же сладко, а под ногтями откуда-то появился тонкий слой воска.

На небольшой поляне рядом с заброшенной мельницей стоял широкий дубовый стол. Льняная скатерть, немного рваная и поеденная молью, развевалась на ветру. Поверх неё были расставлены кубки и пиалы с угощением: дымилась ароматная грибная похлёбка, хлеб, испечённый из найденной в амбаре муки. Были там малина и черника, яблоки и медовые соты, при виде которых у Георгина под ребрами загудело.

— Когда вы успели все подготовить? — воскликнула Фиалка.

— Пустяки, — Улыбнулся Тюльпан. — Ты, кстати, чудесно выглядишь.

Фиалка смущённо заправила за ухо прядь волос, а стрекозиные крылья за ее спиной затрепетали.

Солнце почти скрылось, и небо окрасила вечерняя заря. В прохладном воздухе особенно ярко чувствовался аромат полевых цветов, ковром расстилающихся на поляне. А маленькая птичка с малиновым хохолком наблюдала за происходящим, сидя на ветвях высокого дерева.

— А ведь этот город не такой и страшный, как нам рассказывали, — сказала вышедшая из дома Орхидея.

В свободной мужской рубашке и широких штанах, с лежащими на плечах косами, украшенными ромашками и васильками, она была не менее прекрасна, чем в бальном платье. В руках она держала лютню, нежно прижимала её к сердцу, как обычно держат младенцев.

— На то это и сказки, — Тюльпан улыбался, не сводя глаз с Орхидеи.

Фиалка с Георгином вопросительно переглянулись.

— Ты обещал сыграть, — Орхидея протянула лютню Тюльпану, — Цветочную песню.

Тюльпан пристально посмотрел на Орхидею и, забирая у нее инструмент, чуть дольше задержал ладонь на ее руке. Орхидея едва заметно покраснела, но заметив недоумевающий взгляд Георгина, вырвала руку и обхватила себя за предплечья.

Устроившись в плетеном кресле, Тюльпан покрутил колки, настраивая инструмент. Закрыв глаза, он медленно вдохнул и стал перебирать пальцами струны. Мелодия разлетелась по поляне. Музыка кружевом вилась в воздухе, растворяясь в лучах заходящего солнца. Тюльпан запел. Голос его, прежде сиплый и сдавленный, стал бархатным. Он пел о тайнах, которые поведает цветам, о звёздах, что слышали чужие желания и о любви, сильнее которой нет ничего на свете.

Словно отзываясь на его голос, стройные деревья, кольцом окружавшие поляну, зашелестели зелёной листвой, а в потемневшие небе вспыхнули первые звёзды.

Орион. Лира. Медведица.

Минтака. Вега. Полярная звезда.

Тюльпан пел, неотрывно глядя на Орхидею, которая стояла, прислонившись спиной к одной из балок шатра. Ветер развевал выбившиеся из ее косы пряди. В её глазах промелькнула какая-то невысказанная горечь, но на губах расцвела нежная улыбка.

Георгину казалось, они с Фиалкой стали свидетелями чужой тайны, и даже звёзды, затаив дыхание, следили за историей, которая не должна быть написана. Фиалка, придерживая длинную юбку, осторожно ступала по цветочному ковру и неотрывно смотрела на мерцающий в небе серп. Луна освещала поляну тихим серебряным светом, а Фиалка, будто притягивая его, мерцала, и контуры ее тела едва заметно подрагивали.

— Могу я пригласить тебя на танец? — спросил Георгин, подойдя к ней.

Она кивнула и сделала вид, что положила ладонь ему на плечо. От её почти-прикосновения по телу пробежали мурашки. Фиалка чуть поднялась над землёй, будто на самом деле взлетела на стрекозиных крылышках. На её шее была повязана белая лента. Белая, как лепестки ромашек, как снег, что идёт тысячу лет и никак не заканчивается. И Георгин старался не думать, что было под ней скрыто.

Кружа Фиалку в танце, он заставлял себя улыбаться и отгонял назойливые мысли, но не мог не думать о том, что стало с её телом. Предали его земле? Посадил ли кто на её могиле молодое деревце, как полагалось делать для незамужних девушек? Нет, понял Георгин, глядя на зыбкий силуэт, никто даже не плакал. Забыли и стали жить дальше. Только Олеандр, должно быть, ещё терзается. Но могли ли его слезы сойти за настоящие?

— Могу я задать вопрос? — спросила Фиалка, когда музыка стала тише.

Он кивнул.

— Во время болезни, ты бредил… — Лицо Фиалки стало белее серпа на небе, — Звал кого-то. Астру.

В груди заныло. Давно Георгин не слышал этого имени, даже в мыслях старался его не произносить.

— Моя сестра, — ответил он, сглотнув ком в горле, — Она увяла много лун назад.

— Прости, я…

— Ничего.

Он тяжело выдохнул. Быть может, поведав свои тайны, он обретет свободу от своего прошлого?

— Я родился в Мертвом городе. — Начал Георгин, и под сердцем что-то кольнуло. — То есть Медовом. Наш дом был на берегу реки, — Он указал в сторону рощи. — Отец работал на пасеке, но увял слишком рано, я был совсем маленьким. Мама вырастила нас одна. Она продавала целебные травы. Сестра… — Сердце пронзило крошечное жало. — Ей было шестнадцать, когда она впервые увидела будущее. Луна её благословила, и Астре приходили видения и сны. Ты знаешь, в Королевстве Алого Сердца стоит Лунный храм, там служат те, кто видит больше, чем другие. Согласно обычаям, отец должен отвести туда дочь, чтобы она начала служить Луне. А наша мама мне однажды сказала:

— Ты — единственный мужчина в нашей семье, поэтому повезешь сестру в Лунный храм. Поедем все вместе. Луна милостива, она поймёт.

Но вскоре мама заболела, подхватила Бархатную лихорадку, увяла за несколько дней. — Жужжание под сердцем стало громче, воск на кончиках пальцев растаял и слезами упал на зеленый луг. — Мы с сестрой остались вдвоём. Перед тем, как увянуть, мама просила нас добраться до Королевства Алого Сердца. Мы готовились отправиться в путь, но Астре было видение. Страшное. Сулящее смерть. Она видела, как королева пчел, запертая в темной комнате, медленно сходит с ума и, потеряв свой свет, насылает кару на город. Знала, кто будет этому виной и пошла в дом Медового барона, умоляла не совершать ошибки, но он только рассмеялся.

— Они накажут вас! — повторяла сестра, — Никто не переживет Цветочную Луну!

Но он выгнал её и украл Королеву пчел. Говорят, барон безумно её любил, хотел, чтобы она принадлежала ему одному. Запер в комнате, где стены были из черного дерева, а окна забиты тяжелыми ставнями. Её подданые, созданные из солнечного света, тосковали. Уклад их жизни нарушился, та, ради кого они жили и трудились, пропала. Золотым облаком они летали над городом, забирались в дома, проверяли каждую расщелину, каждую запертую комнату, но не могли найти Королеву. Барон велел окуривать дом травами, чтобы отпугнуть пчел.

А моя сестра всё ходила к его дому, повторяла, если он не одумается и не выпустит пленницу, всех ждет наказание.

В городе началась паника, никто не знал, что делать, каждый боялся пасть от пчелиного жала. Видимо, барон знал: люди собирают отряды, чтобы явиться к нему, чувствуя, кто всему виной. И тогда он объявил, что виновата та, что предрекла эту напасть, и велел арестовать девушку, которая могла видеть будущее. Стража, крестьяне, торговцы… Они ворвались в наш дом, схватили Астру — и следующим утром казнили. Сожгли, надеясь, что пламя отпугнет золотой рой.

Но барон не учёл одного. Узнав, что стала причиной чьей-то гибели, его пленница призвала все силы, что могли ей помочь. Ветер распахнул ставни — и Королева полетела.

Георгин осекся. Сколько раз он представлял этот миг. Вот она, гордая и непоколебимая, повторяет, что никогда не разделит с бароном ложе. Что никогда не пустит его в свое сердце. Но он приходит и отворяет двери, гасит свечи и хищно улыбается. И сердце её, должно быть разрывается, и даже сладкий густой мёд не может склеить разбитые осколки. И не силах выдержать этой боли, отправится в последний полёт. Какая печальная судьба.

— Когда Королевы не стало, — продолжил Георгин, — Пчёлы обезумели. Они жалили каждого, кто встречался на пути. Дети леса, широкоплечие, сильные. Сыновья моря, с чарующими голосами. Дети Солнца, — Он взглянул туда, где стояла Орхидея, но никого не увидел. — Люди. Многие бежали из города. Я был одним из них. Ушёл, пока не закрыли городские ворота.

А я всё куда-то шёл. Хотелось убраться подальше от Мертвого города, надеялся забыть тот ужас, что с нами произошел. Спал, где придется, воровал на ярмарках, попрошайничал. Я… — Он облизал сладкие губы. — Я тоже вижу.

— Видишь? — Фиалка вопросительно вскинула брови.

— Будущее. Иногда. — Поспешно добавил Георгин. — Раньше мог это контролировать, меня… обучали. Теперь мне это неподвластно. Поэтому пошёл на поводу у Орхидеи. Хочу, чтобы Судьба лишила меня этого…

— Дара? — подсказала Фиалка.

— Проклятья!

И увидев её недоумевающее лицо, Георгин объяснил.

— Помнишь тех, что напали на нас у дома барона?

Фиалка кивнула.

— Мне было десять, когда я познакомился с Тисом. Я бродяжничал в Цветочном городе. Было легко. Я знал, какой дом будет пуст, в какой лавке можно украсть хлеб, пока хозяин занят делами. Тогда стража отлавливала таких, как я. Однажды меня чуть не поймали, но удалось вырваться. Я почти убежал, но увидел, как они схватили тощего мальчишку. Рыжего, похожего на лисенка. Заперли его в клетке. Я знал — предвидел — когда стража уйдёт, и освободил его. Мы вместе убежали. Он рассказал, что есть тот, кто за ним присматривает, сильный, смелый, которого все боятся. Так я оказался у Аконита.

Вспомнив прищуренные глаза с вытянутыми зрачками, Георгин невольно вздрогнул.

— Аконит быстро понял, что могу видеть больше, чем положено, и я быстро стал… любимчиком. Мне отводилось самое теплое место для сна, самый сытный ужин. Другие дети завидовали, но я был под его защитой.

Георгин выдохнул и продолжил.

— Казалось, мне подарили новый дом и так называемую семью. Взамен я должен был рассказывать все, что приходило ко мне в видениях. Аконит заставлял развивать … дар, — Георгин осекся. В памяти вспыхнули расстеленные на столе кубки, в одном из которых был яд. — Эти уроки были бесконечными, как же он зверел, если я уставал или жаловался!

Георгин резко встряхнул головой, будто по привычке уворачивался от удара.

— Шли годы. Банда становилась больше. Тис отвечал за тайные пути, Белладонна — за яды, Лютик — под видом слуги проникал в богатые дома, чтобы узнать, можно ли там чем поживиться. А я рассказывал обо всём, что мог увидеть. Мы грабили и разбойничали, но одно дело пошло не по плану. На первый взгляд, в нём не было ничего особенного. Цветочный граф должен был отправить карету к Королю “с самым ценным, что нужно сохранить”. Так я видел в своем сне, и мы решили, что это деньги или украшения. Подкараулили в лесу, набросились. Но в карете оказалась его беременная жена.

Георгин сжал кулаки и шумно выдохнул. До сих пор помнил её испуганные глаза, как она закрывала руками круглый живот, умоляя её пощадить.

— Аконит рассвирепел. Он-то рассчитывал разживиться, а тут… Велел перебить всех, кто там был, забрать ценные вещи. Я не смог этого позволить. Соврал, что мне было другое видение, и если причиним им вред, это плохо кончится. Но Аконит хорошо знал, когда я лгу. Назвал меня трусом. Они избили меня, объявили предателем, но, главное, пока они были заняты мной, юная графиня успела сбежать. Ты спрашивала, почему я стал стражником, — сказал Георгин, помолчав, — Стража нашла меня в том лесу, едва живого. Арестовали, и всё, что меня ожидало — казнь. Но капитан стражи решил дать мне шанс. Взамен я должен был выдать, где находится логово. Стража не просто отправилась туда, я сам их привел. Но стаи не было, Аконит был один. Его схватили, свирепого, грозного. Он сражался как зверь, но стражников было больше, в доспехах, с мечами. Его схватили, долго пытали, но он так и не выдал, куда ушли остальные. Он до последнего их защищал. А я…

Георгин закрыл глаза и положил ладонь на сердце. В груди клокотало.

— Я был тем, кто отвел его на казнь. Чтобы доказать, что выбрал иную тропу. После этого мне позволили остаться, а я хотел искупить вину за все преступления, что совершил.

Он замолчал, не решаясь посмотреть на Фиалку.

— Думаешь, я плохой человек? — спросил Георгин, глядя себе под ноги.

— Думаю, ты очень смелый. — Прошептала она. — Не каждый бы решился стать другим наперекор прошлому.

Она ласково улыбнулась Георгину.

— Идём. — Фиалка кивнула в сторону праздничного шатра, — Нас, должно быть, уже потеряли.

Но вернувшись на поляну, они обнаружили догоревшие на столе свечи и одиноко лежавшую в плетеном кресле лютню. В доме было пусто, никого не было и за воротами.

— Дея! — закричал Георгин.

— Мы здесь! — Раздался взволнованный голос.

Радостные и взъерошенные, Орхидея с Тюльпаном выбежали из рощи. Глаза Орхидеи сияли, а на щеках Тюльпана от широкой улыбки появились ямочки.

— Скорее! Идёмте! — Орхидея схватила Георгина за рукав и потащила за собой.

— Фиалка! — Тюльпан выглядел взволнованным. — Ты не поверишь, что мы нашли!

Глава 14

На окраине Мертвого города раскинулось поле душистого клевера. Оно простиралось до самого горизонта, на котором уже начинала алеть утренняя заря. Воздух был сладкий, душистый, и что-то внутри Георгина откликнулось на него. Всё тело загудело от радости.

— Клевер… — прошептала Фиалка, во все глаза глядя на круглые белые соцветия.

Лицо ее сделалось совсем белым, а уголки губ сползли вниз.

— Ты не рада? — спросила Орхидея, с беспокойством взглянув на неё.

— Нет, что ты! — Голос Фиалки прозвучал неестественно громко.

— За дело! — Тюльпан хлопнул в ладоши. — Нам должна улыбнуться Удача!

Ветер со смехом пролетел над зеленым полем, и оно ожило. Круглые соцветия вздрогнули, заколыхались, будто волны, и воздух стал сладким, почти медовым.

Орхидея с Тюльпаном переглянулись и первыми отправились искать четырехлистный клевер.

А Георгином овладела наивная детская радость. А вдруг клевер, и правда, здесь? Опустившись на колени, он стал перебирать плоские листья, отсчитывая: один, два, три.

Весь мир сузился до зеленого поля. Осторожно Георгин проводил пальцами по тонким стеблям, стараясь не оборвать их, а перед глазами кружился калейдоскоп соцветий. Они найдут клевер, должны найти! Не может для Фиалки все закончиться объятьями тьмы, непроглядной и холодной. Она должна увидеть свет, обрести покой, но если не спасет Олеандра — не сможет.

Олеандр… Знал ли он, на что она ради него пошла? Ещё недавно Георгин был уверен, что “любовь”, сотканная из колдовства, ничего не стоит. Глупости, прихоть, блажь. Но теперь он начал понимать, почему Фиалка пошла на такой отчаянный шаг. Не потому, что хотела носить дорогие наряды, не для того, чтобы на неё смотрели с восхищением, а чтобы самой дарить любовь, которая была у нее на сердце. Не спрашивая, не боясь. А Олеандр… Винит ли себя в том, что жизнь Фиалки оборвалась?

Солнце выглянуло из-за макушек деревьев, разливалось золотом в небе, а Георгин настойчиво продолжал перебирать клевер. Один, два, три… Он должен быть здесь! Под ребрами гудело, пальцы стали липкими, под ногтями — грязь, но как же приятно было ощущать прохладную землю, вдыхать полной грудью душистый аромат!

На какое-то время он даже забыл про Фиалку, одиноко бродившую по полю, бессильную что-то сделать. Как бы она ни пыталась коснуться цветов, те оставались неподвижными.

— Клевер обязательно будет здесь! — сказал Георгин, заметив, что глаза ее потускнели и стали темными, как погасшие звезды.

Мышцы сводило от неудобной позы. Георгин сам не понимал, что заставляет его так упрямо продолжать поиски.

Один, два, три…

— Найдем! — Он старался придать голосу уверенности.

Но Удача не спешила одарить их улыбкой.

— Один, два, три. Один, два…

И снова три! Гул под ребрами становился недовольным. Как одержимый Георгин перебирал соцветия. Одинаковые, одинаковые! Глаза начали уставать. Порой в тишине раздавался радостное “Нашли!” — и сердце пропускало удар. А потом оказывалось, что это только почудилось кому-то от усталости. Георгин и сам пару раз думал, что удача, наконец, улыбается. Протягивал руку к четырехлистнику, а потом понимал: четвертый лепесток — это тень, или третий лист был несовершенным, согнутым, разорванным, и радость сменялась досадой.

— Давайте вернёмся в дом. — Фиалка хмурилась. — Вы устали, вам нужно отдохнуть.

— Мы найдем! — упрямилась Орхидея.

— Почти у цели! — заверял Тюльпан, у которого на щеках появились красные ожоги — солнце его поцеловало.

Порой в голове проскакивала мысль: что, если их опередили? На каждом клеверном поле, среди моря одинаковых соцветий есть один, не похожий на другие, это все знали. Но если здесь уже кто-то был? Нашел клевер и забрал себе? Стоя на коленях, не обращая внимания на боль в спине, Георгин продолжал перебирать листья. Пальцы не слушались, всё плыло перед глазами, но он повторял себе, что нельзя сдаваться. Еще немного! Исчез остальной мир, было только зеленое поле, взволнованное жужжание под ребрами и солнечный свет. Один, два, три… Аромат пьянил, солнце напекло голову.

— Гео, поднимайся. — Голос Орхидеи звучал разочарованно. — Здесь его нет. Попробуем в другом месте.

— Вернемся чуть позже и продолжим. — хрипло добавил Тюльпан.

На мгновение Георгин остановился и, всё ещё стоя на коленях, повернулся к остальным. Орхидея бессильно опустилась на землю, отерла со лба капли пота. Длинные рукава ее рубашки были испачканы, коса расплелась. А потом она с какой-то невыносимой тоской посмотрела на небо, будто пыталась навсегда запомнить его синеву, впитать свет, спрятать его в своем сердце.

Но Солнце спряталось за облака, и поляну накрыло тенью.

— Тебе лучше вернуться в дом. — сказала она Тюльпану, когда он, уставший и взъерошенный, опустился рядом. — Твоё лицо…

Георгин не слышал, что тот ответил, но, возвращаясь к поискам, заметил, как Тюльпан протянул Орхидее цветок ромашки.

Нашли время! И как они могли так легко сдаться? Разве Орхидея не хочет помочь брату? Разве не говорила, что все сделает ради его благополучия? А Тюльпан? Он-то просто от скуки в это ввязался! А, может, бросил искать, потому что завидует Фиалке? Ведь она сможет уйти в забвение, а он — нет.

— Пойдемте! — Голос Фиалки дрожал, будто она вот-вот расплачется. — Я не хочу больше искать, давайте уйдем!

Нет, нельзя сдаваться! Георгин упрямо проверял каждый цветок у себя под ногами. Еще пару лепестков. Нельзя, чтобы Фиалка стала частью темного войска, ей нужно уходить!

Один, два, три…

— Гео, поднимайся!

— Тебе нельзя напрягаться, ты ещё не до конца поправился.

Один, два, три.

Он должен быть здесь!

— Идём в дом!

Один, два, три…

Одни, два, три… четыре!

Четыре!

Георгин, кажется, закричал и совершенно точно потерял равновесие — сидел на земле, как мальчишка, и хлопал глазами. Четыре! Четыре! Гудение внутри утихло, и наступила звенящая тишина. А потом смех, громкий, будто внезапно грянувший гром, сотряс мир. Георгин осторожно сорвал четырехлистник и, кое-как поднявшись, показал остальным.

— Ты нашел! — прошептала Орхидея, осторожно касаясь лепестков. — Слава Луне!

Тюльпан улыбался, и его клыки как никогда казались чужеродными на прекрасном, юношеском лице, но, когда до него добрался солнечный свет, Тюльпан поспешил спрятаться в тень за спиной Георгина.

— Нашли… — прошептала Фиалка, глядя на клевер. На одном из лепестков мерцала капля росы. — Теперь Олеандр будет спасен!

Контуры ее тела мерцали в лучах солнца. Фиалка поднялась над землей, и стрекозиные крылышки на её платье затрепетали, если бы она и правда умела летать.

— Как мне вас благодарить?

— Только не плачь! — нахмурилась Орхидея, но её глаза заблестели. — С Андром всё будет в порядке, а ты… когда будешь готова… — Договорить Орхидея не смогла. Всхлипнула и быстро утерла лицо рукавом. — Просто пообещай, что в следующей жизни будешь счастлива. И не будешь делать глупости, даже ради тех, кого очень любишь.

Фиалка медленно кивнула, не отводя глаз от клевера.

— Хочу, чтобы у вас осталась память обо мне. — Она протянула руку к соцветию, лежащему на ладони Георгина, пыталась коснуться, но пальцы ее прошли насквозь. — Мне нужен только этот — Фиалка указала на лепесток, на котором блестела капля росы. — Тебе, Орхидея, я дарю второй лепесток, символ надежды. Пусть он напоминает о солнце и синем небе, о душистых цветах и звонком смехе. И даже если твой мир укроет снегом, не забывай, что в темноте свет сияет особенно ярко.

По просьбе Фиалки, Георгин оторвал второй лепесток и отдал Орхидее. По ее щекам текли слезы, и, зажав лепесток в руке, она прижала его к сердцу.

— Тюльпан. — Фиалка ласково улыбнулась, но крылышки за ее спиной поникли. — Тебе я дарю четвертый.

— Удача?

— Она может понадобиться. Не знаю, где и когда, но, пожалуйста, прими этот скромный подарок.

Тюльпан взял у Георгина четвертый лепесток и с невыносимой тоской посмотрел на него.

— Тебе, — Фиалка улыбнулась Георгину, — я дарю первый, символ веры. А мой — третий. Символ любви. Я уйду скоро, но, пожалуйста, позвольте узнать, чем всё закончится. — Голос Фиалки дрожал. — А каждый из вас найдет то, что ищет. А когда вы вернетесь домой, отдайте мой лепесток Олеандру. Скажите, что мне жаль за то, что хотела обманом получить его любовь, что подчинила его волю. Он примет мой дар и станет свободным от чар.

Сидя в густой листе, маленькая птичка с малиновым хохолком внимательно смотрела, как Георгин спрятал два лепестка — свой и Фиалки — в карманы жилета. Вышитые на нем пчелы мерцали в лучах солнца, и когда четверо чудаков направились к дому у старой мельницы, птичка расправила крылья и полетела следом.

Интерлюдия шестая

Впустить её в сердце было слишком просто.

Её, с добрыми глазами и золотым смехом. Которая смущалась своей красоты, а потеряв её, горько и некрасиво плакала. Вспыльчивую и упрямую. Которая не теряет веры и борется с целым миром, сжавшимся до сургучной печати, которую она до сих пор хранит.

Когда она просила его спеть, в её глазах загорался лукавый огонек.

Когда она просила рассказать о людях, которых он больше не увидит, он забывал о печали и щемящей тоске, и рассказывал о сестрах, которые дразнили его, о матушке, любившей печь яблочные пироги, и об отце, который научил его разговаривать с цветами.

Когда она просила рассказать про земли, в которых никогда не побывает, голос ее едва заметно дрожал, но внешне она оставалась несгибаемой и гордой.

Такой и подобает быть королеве, думал он, представляя, как она произносит клятву верности другому. Это всё кровь, её золотая кровь, обрекает на будущее, которого она стремится избежать. Если бы только её кровь была как у других. Алой, как маковый цвет. Красной, как раскалившееся докрасна солнце. И он старался не думать, какая она, должно быть, сладкая на вкус. Как мёд. Как лучший цветочный нектар.

И тогда он напоминает себе, что он — сумрак и ночь, холод и забвение. Проклятие, облаченное в истлевшую кожу, кожу да кости. Он — грохот в темноте, клыки и когти, он — сказка о самом страшном чудовище.

И тогда закрыть от нее свое сердце становилось проще.

— Расскажи мне историю о любви, сильнее которой нет ничего на свете. — просит она, ласково на него глядя.

И он рассказывал. Про небольшой дом, в котором не смолкают песни и смех, про яблоневый сад, в котором растут самые сладкие яблоки, про девушку, сотканную из солнечного света.

Слушая его рассказ, она незаметно смахивает слезы, делая вид, что верит в “долго и счастливо". Невольно он подается вперед и касается губами её губ, горячих и сладких.

И отныне нет ничего сложнее, чем закрыть от нее своё сердце.

Сказка о Дремучей Чаще

В чащу ведут три тропы.

Первая — переменчивая, третья — нехоженая, а вторая — приведет в самое сердце. Но чаща, темная и дремучая, не рада незваным гостям. Одних она водит кругами, других —днями, незаметно сменяющими друг друга.

Бывает, путник ступает на нужную тропу, и та приводит его на поляну, где в высоких ветвях спрятаны гнезда Вестников. Вестники не были ни людьми, ни детьми леса. Рожденные небом, заключенные в чудовищные тела, она призваны охранять границу. Тот, кого зовут Кипарисом, просит-просит говорить одну только правду. Глаза его зоркие, как у ястреба, а когти острые, как у орла. Тот, кого кличут Кедром, с белыми перьями и сладкой улыбкой, но голос его, нежный и ласковый, дурманит, как ядовитый цветок олеандра.

Поляна укрыта сумраком, но ежели пройдет кто мимо гнёзд, будет петлять сквозь густой туман, пока не набредет на сотканный из кружева дом, в котором спят вечным сном бабочки и стрекозы. А если сон его не коснется, увидит путник озеро, гладкое как зеркальная гладь — и лишь взглянув в него, сможет продолжить путь.

В чащу ведут три тропы. Первая — переменчивая. Третья — нехоженая. А потерянная — приведет в самое сердце.

Глава 15

Остался позади Мертвый город. Смех и шутки тоже остались позади, но, стараясь не подавать виду, четверо чудаков шли в Дремучую чащу. Орхидея знала: могучие деревья, звери и даже звонкие ручьи могут стать источником опасности, если лес поймет, что они задумали. Последние дни, пока Тюльпан собирал вещи в дорогу, а Георгин повторял, что они все должны быть предельно осторожны, она безостановочно прокручивала в голове план. Самое простое — пройти через Мертвый город и найти старый камень, стоявший у входа в Дремучую Чащу. Поговаривали, это — упавшая звезда, которая до сих пор слышит мольбы путников. Нужно задобрить её, принести дары, попросить благословения, а потом можно отправляться в путь. Но какие опасности ждут впереди?

Дремучую Чащу избегали не только из-за близости к Мёртвому городу, эту часть леса с древних времен обходили стороной, стараясь выбирать иные пути для путешествий. Поговаривали, в сердце леса стоит дерево, такое же старое, как сам мир, а в его дупле скрыт замок Деревянного Короля. Рожденный стихиями, когда-то Король был могучим и грозным, у его ног находили убежище птицы и звери, а его дочь — лесная царевна нашла в чаше младенца — первого человека, от которого пошел род. Когда она пропала, Король горевал так сильно, что почти зачах. Тогда он собрал своих подданных и сделал их похожими на людей, из-за чего почти лишился сил. Его подданные обрели речь, лапы их превратились в руки и ноги, но каждый из них сохранил черты своего рода — так появились Дети Леса. Они покинули Короля и отправились во все концы света искать пропавшую принцессу. Бродили по городам и деревням, искали в замках и на берегах морей, уходя всё дальше от Дремучей Чащи. Годы шли — а вестей о принцессе не было. Многие Дети Леса остались жить среди людей, почитавших их за силу и ловкость, хитрость и упорство, но были и те, кто вернулся к своему Королю, приняв прежний облик.

Но у людей появились свои короли, и сила их и слово были важнее, чем тот, про кого слагали легенды. Бывало, смельчаки пытались отыскать его, заставить склонить голову перед теми, кто правит миром, и тогда в Дремучей Чаще появились Вестники — люди-птицы, охранявшие тропы. Поговаривали, в Чаще живут существа, которых и описать невозможно. Были то сказки или правда, Орхидея не знала. Но верно было, что никто, входивший в Чащу, из неё не возвращался.

Высокий камень, осколок звёзды, обозначал вход в лес. Щербатый, поросший мхом метеорит, от которого веяло холодом.

Все замерли. Тюльпан поправил на голове шляпу с широкими полями и желтыми лентами, над которой потешался Георгин, и решительно вышел вперед. Длинный плащ, в который он кутался, прячась от солнца, надулся от ветра.

— Помоги нам пройти этот путь, — Тюльпан склонил голову и достал из заплечного мешка пару яблок. — Освети дорогу и дай надежду найти то, что мы ищем.

За камнем была развилка. Как там говорится? “В чащу ведут три тропы. Первая — переменчивая. Третья — нехоженая. А потерянная — приведет в самое сердце.”

— Идем? — Орхидея заставила себя улыбнуться и повернулась к остальным, но они не спешили следовать за ней.

— Ты уверена, что эта тропа нам нужна? — Георгин, как всегда, был невыносимо напряженным. И этому человеку они доверили меч! С таким настроем лес их раскусит, не успеют и до гнездовья Вестников добраться!

— Если хочешь, можем подбросить монетку. — хмыкнул Тюльпан и достал одну из кармана плаща. Подбросил — и она закружилась в воздухе, упала на его ладонь золотым грифоном вверх. — Птица. — Тюльпан похлопал Георгина по широкой спине, и первым ступил на тропу.

Георгин шумно выдохнул, взглянул на стоявшую рядом Фиалку, и последовал за ним. Они шли по узкой тропинке, а над головой плотной завесой смыкались ветви, почти не пропуская солнечный свет.

Орхидее казалось, что, ступив на тропу, они пересекли невидимую черту. Орхидея не слышала ничего, кроме гула в ушах и стука собственного сердца, но, когда волнение утихло, уловила доносящиеся издалека трели, резкие, металлические, и тихое бормотание на непонятном языке. Обернулась — но за спиной были только силуэты деревьев. Кора одних была гладкая, будто отполированная кость, других — покрыта чешуйками или разноцветным мхом. На тропе виднелись следы зверей, которых Орхидея не знала, широкие лапы с глубокими когтями. Вдруг в листве что-то мелькнуло, и Орхидея тихо вскрикнула. На дорогу выбежал бурый заяц с черными глазами-бусинками и крыльями за спиной. Заметив их, он встрепенулся и кинулся прочь.

— Ты как? — прошептал Тюльпан одними губами, осторожно коснувшись руки Орхидеи.

В ответ Орхидея заставила себя улыбнуться, — ещё решит, что она трусиха. Было приятно идти вот так, молча, рядом с теми, кому можно довериться. С одной стороны шел мужчина, который стал ей почти братом. Нет, даже ближе, чем родной брат. Следом за ним шла девушка, которая могла стать Орхидее сестрой, если бы … Орхидея поморщилась, чувствуя, как ноет сердце. Впервые услышав, что Олеандра приворожили, она была зла. Потом решила, что это шутка. Но тем не менее, больше жалела себя, обещанную Снежному королю, а про ту, что решилась на преступление ради её брата, позабыла. И почему Фиалка ради него на это пошла? Какая несчастная судьба.

А с другой стороны шел тот, кого Орхидея считала выдумкой, сказкой. И если бы только Луна знала, сколько ей требовалось мужества, чтобы не думать, кем Тюльпан может для нее стать! Она твердила себе, что он — Сын Сумрака, он принадлежит Ночи, но упрямый голос в голове нашептывал: “Что, если для него возможен счастливый финал?” Засыпая, Орхидея представляла, как он, печальный и робкий, играет для нее на лютне, рассказывает истории про жизнь, которая могла бы у них быть, про прошлое, которого так страшился.

— Не смотри так на меня. — Говорили его глаза, когда Тюльпан замечал, что Орхидея наблюдает, как он сушит лекарственные травы.

— Как не смотреть? — Безмолвно спрашивала она, и на губах расцветала улыбка.

Он отворачивался, продолжал шептать что-то цветам, но Орхидея видела, как подрагивают его руки, как он заставляет себя не поднимать на нее взгляд, но проигрывает в этом сражении. Когда их глаза встречаются, они оба вздрагивают. Будто этот миг — то, ради чего все в мире вершилось. Будто ради встречи с ним она была рождена, а он — давным-давно увял, чтобы её дождаться.

— Научи меня разговаривать с цветами, — попросила Орхидея, когда они отправлялись в поля Мертвого города. — Я видела, как они распускаются, когда ты рассказываешь им истории.

А Тюльпан потупил взгляд и, покраснев как мальчишка, пробормотал, что нет в этом ничего особенного.

— Они просто любят слушать чужие тайны.

Но Орхидея умела быть приставучей, и он сдался. Тюльпан сидел на поляне, усыпанной васильками и ромашками, и когда Орхидея опустилась рядом, прошептал:

— Закрой глаза.

Она подчинилась и почувствовала холодную ладонь на своей руке. Тюльпан осторожно поднес её пальцы к бутону и, придвинувшись ближе, прошептал, опаляя дыханием её шею:

— Представь, что никого нет в мире, кроме вас. Что есть секрет, который ты хочешь поведать, и только эти цветы должны его услышать.

Сердце билось неистово, все клокотало в груди. Она чувствовала, как Тюльпан напрягся, как заставил себя не отпрянуть и не отпустить её руку. Это всё кровь! Её проклятая золотая кровь!

— Прости… — она шумно выдохнула и, распахнув глаза, увидела его, смущенного и сумеречного, с погасшими звездами на щеках и багряными глазами.

Точно так же он смотрел, когда она плакала из-за отметины на щеке: от виска до уголка глаза тянулся шрам, круглый, как полумесяц. Коснувшись раны, Орхидея дернулась от резкой боли и громко всхлипнула. Было противно от себя. Всю жизнь она слышала, что взяла от матери самое лучшее, что благодаря красоте перед ней открыты любые двери. Еще недавно кричала, что готова на все, чтобы найти Деревянный меч, а теперь не могла сдержать слёзы из-за потерянной красоты.

А Тюльпан, у которого все лицо покрылось ожогами от солнечного света, зашил её рану, повторяя, что это всего лишь царапина и всё быстро пройдет. Орхидея смотрела, как он суетится, как дрожат его руки.

— Не бойся, я не… — Он замолчал, попятился, и Орхидея поняла.

— Я не боюсь. — сказала она, — Знаю, ты не причинишь мне вреда.

Тюльпан поднял на нее взгляд.

— Ты видела, на что я способен.

Орхидея кивнула, — глупо отрицать. Даже заливаясь от страха слезами, она видела, как Тюльпан бросался на стаю Лихих, как разрывал в клочья свирепых бурых сыновей леса.

— Не тебя я боялась, — Орхидея подошла ближе, — А тех, до кого тьма добралась. Если бы ты не пришел…

— Не воображай слишком много. — Тюльпан обнял её за плечи, и Орхидея положила голову на его впалую грудь. Тишина. — Я пришел, потому что хочу узнать, чем закончится эта история.

И она устало рассмеялась.

Весь день она шла рядом с Тюльпаном, а Георгин то и дело оборачивался, смотрел с прищуром, будто хотел в чем-то уличить, а Орхидея упрямо выставляла подбородок, мол, что пристал? Тюльпан, прячась под шляпой, тихо посмеивался, но то и дело касался пальцами её ладони, и когда их взгляды встречались, на его щеках появлялись ямочки. Интересно, каким он был прежде? Мог бы стать тем юношей, веселым и пылким, которого Орхидея видела на портрете? Если бы его сердце снова забилось!.. Нет, не нужно об этом думать! Будь Тюльпан жив, между ними была бы целая пропасть. Она — дочь Цветочного барона. Он — сын купца. Был когда-то. Если бы его сердце билось… Если бы она не была обещана другому! Если бы они могли это изменить! Орхидея коснулась ладони Тюльпана, переплела их пальцы и багряные глаза блеснули в полумраке.

— Стойте, — Георгин выставил руку в сторону, преградив путь. — Впереди кто-то есть.

Деревья зашелестели, раздался стук копыт, и навстречу вышел белоснежный олень. Голову его венчали раскидистые рога, увитые белыми цветами, а глаза мерцали, как звезды. Олень осторожно приблизился, и ветви над его головой раздвинулись, пропуская лучи солнца.

Тюльпан осторожно надвинул на глаза шляпу. Георгин попятился. Олень сделал шаг навстречу, опустил голову и почтенно поклонился.

Дыхание перехватило. Только теперь Орхидея увидела, что его копыта были из серебра, и там, где ступал зверь, распускались ландыши. Окинув их внимательным взглядом, олень прошел мимо и двинулся в чащу.

В тишине раздался облегченный вздох.

— Я испугалась, — прошептала Фиалка, — А он такой красивый!

Они были в пути целый день, сделали только один привал — перекусить и немного отдохнуть. Тропа, что вела в сердце Чащи, петляла и ширилась, да и лес был странным. Порой нужно было перебраться через ствол гигантского дерева или пройти через овраг, такой глубокий, что, забравшись в него, не получилось увидеть неба. А тени под ногами не принадлежали никакому существу, вились и перешептывались между собой.

— Нельзя обойти? — спросила Фиалка, когда впереди показался мост — кости какого-то зверя, покрытые мхом.

— С тропы нельзя сходить, — Объяснил Тюльпан. — Тогда лес может сыграть злую шутку, запутать время или, ещё хуже, нас разделить.

Они шли так долго, что ныли икры, но Орхидея заставила себя стиснуть зубы. Раз затеяла всё это, ей ли жаловаться на усталость?

Вскоре впереди послышался птичий клекот.

— Гнезда Вестников, — прошептал Тюльпан. — Охраняют тропу, чтобы никто не прошел дальше и не нарушил покой Короля. С ними нужно говорить очень вежливо, — Тюльпан многозначительно посмотрел на Георгина.

— А что не так с тем, как я говорю?

— Так ответишь, живо тебя сцапают, даже нахмуриться не успеешь. Просто стой и молчи! Они умные очень, и не должны ничего заподозрить!

Медленно они вышли на поляну, укрытую сумраком. В траве что-то блеснуло. Георгин наклонился и хотел поднять, но Тюльпан зашипел и медленно покачал головой.

— Беду накличешь!

Внимательно всмотревшись, Орхидея поняла, что это чьи-то серьги. Земля была усыпана украшениями — бусами, подвесками, монистами и кольцами.

— Смотрите! — Фиалка испуганно указала куда-то ввысь.

Задрожали ветви деревьев, сомкнулись плотнее, закрывая свет. Раздался шелест, шум, шорох, и, подняв голову, Орхидея ахнула. На ветвях сидели птицы: совы, жаворонки, сороки и стрижи. Были и другие, названия которых она не знала, с алой грудкой или зеленым оперением, а рядом сидела маленькая птичка с малиновым хохолком. Немигающе смотрели совиные глаза, а вороны, казалось, ждут чей-то приказ, чтобы сорваться с места.

— Идемте скорее. — Тюльпан осторожно потянул Орхидею за рукав, но стоило сделать шаг, как птицы угрожающе загалдели.

Что-то пролетело мимо, и Орхидея едва успела увернуться. В черной листве раздался каркающий смех. На широкой ветви дерева сидел юноша. Черные, как смоль, волосы развевались на ветру, и в них мерцали драгоценные камни. Плечи юноши были в шрамах-царапинах, а вместо ног — мощные когтистые лапы. Вцепится — не видать больше воли. Глаза жадные, желтые, а за спиной — огромные черные крылья. Кипарис.

— Зачем пожаловали в моё царство-королевство? — спросил Кипарис, взмахнув крыльями, и Орхидею обдало волной ледяного воздуха.

На губах Кипариса расцвела хищная улыбка, и спину оцарапали мурашки.

— Просим прощения, что нарушили твой покой, — Тюльпан вышел вперед и почтенно поклонился, — Мы всего лишь путники, которые заблудились.

— Заблудились-заблудились? — Кипарис взмахнул крыльями, и кроны деревьев взволнованно встрепенулись. — Разве не знаешь-не знаешь, что Чаща полна опасностей?

— Мы не видели здесь опасностей, — кротко ответил Тюльпан, — Только чудесных зверей.

— Чудесный- чудесных? — Эхом повторил Кипарис, хитро улыбаясь.

Пристально он всматривался в Тюльпана, который так и стоял, не поднимая головы. Оттолкнувшись мощными лапами от ветви дерева, Кипарис взмыл ввысь и, пролетев слишком низко, задел крыльями Георгина, который стоял, гордо расправив плечи. Опустившись на другое дерево, юноша впился в Георгина взглядом, и потребовал:

— Дары! Дай мне дары! Дай! Дай!

Нервно сглотнув, Георгин вынул из заплечного мешка буханку хлеба и осторожно положил на землю.

— Желтый! Хочу желтый! — Потребовал Кипарис, и Тюльпан положил рядом шляпу с желтыми лентами.

— А ты? Какие дары мне дашь? — Кипарис хищно взглянул на Орхидею. — Дай дары! Дай дары!

Глаза его предупреждающе сверкнули. Он смотрел так пристально, что, доставая из сумки яблоко, Орхидея едва его не выронила.

— Подойди! Ближе, ближе! — велел Кипарис.

Сердце стучало где-то в ушах, ладони сделались влажными. Осторожно подойдя к дереву, на котором сидел юноша, Орхидея протянула красное яблоко и, заставив себя улыбнуться, прошептала:

— Угощайся.

И даже выдохнуть не успела, когда он подлетел и выхватил яблоко. Руку обожгло, — из рассечённой ладони капала золотая кровь.

— Больно? — ухмыльнулся Кипарис. — Больно-больно?

Он раскусил яблоко, впился в него зубами, и довольно улыбнулся, наблюдая, как Орхидея пытается изобразить улыбку.

— Нет, совсем не больно.

— Врешь! Врешь! — Закричал Кипарис, и сотня птиц, до этой минуты молча наблюдавших за ними, встрепенулась.

Сердце в груди подпрыгнуло, в горле встал ком.

— Вижу-вижу, болит!

Рана пульсировала, и, прижав ладонь к груди, Орхидея почувствовала, как Тюльпан шумно выдохнул.

— Пусти нас, — сипло прошептал Тюльпан, — Нам нужно выбраться из Чащи раньше, чем придет ночь.

— Так идите-идете откуда пришли!

Кипарис расправил крылья, хотел сказать что-то ещё, но вдруг передумал, и на его губах расцвела улыбка.

— Хорошо. — Он склонил голову набок, и глаза его недобро блеснули. — Помогу вам выбраться из Чащи, пока не наступит-наступит ночь!

С громким клекотом он сорвался с места, и в следующий миг огромные птичьи лапы вцепились в предплечья Орхидеи, а ноги оторвались от земли. Кипарис кружил её над поляной, играл, забавлялся. Летал достаточно низко, чтобы Тюльпан с Георгином могли до нее дотянуться, но стоило им броситься на помощь, Кипарис взлетал выше. Смех, резкий, насмешливый, раздавался в сумраке, и ему вторила сотня других голосов. Они галдели и клекотали, каркали и чирикали.

— Отпусти! — Кричала Орхидея, вцепившись в лапы Кипариса, а он, взмывая выше, притворно ослаблял хватку, и она визжала еще громче.

Ветви царапались, хлопали над головой гигантские крылья, а Орхидея болтала ногами, надеясь нащупать твердую опору, но внизу зияла пустота. С земли раздавались взволнованные голоса, но смех, хищный и злой, заставлял сердце пропускать удары.

— Остановись! — раздался другой голос, мелодичный и ласковый, и Кипарис замер.

Завис в вышине, чуть ослабив хватку, и Орхидея снова вцепилась в его лапы. Только бы не упасть! Сколько лететь до земли? В горле встал ком.

— Спускайся, братец. Разве так подобает гостей встречать?

Кипарис свистяще выдохнул. Зашуршали в темноте гигантские крылья, но Кипарис будто назло держался близко к деревьям, Орхидея едва успевала уворачиваться.

— Дея! — раздался хриплый голос Тюльпана, и Орхидея опомниться не успела, как разжались огромные лапы, она полетела в его объятья, и через мгновение они оба лежали на земле.

— Простите моего брата, — вновь раздался ласковый голос.

Поднявшись на ноги и потирая ушибленное плечо, Орхидея часто заморгала. На раскидистой ветви сидел юноша. Светлые волосы кольцами обрамляли лицо, глаза были как синее безоблачное небо, а улыбка — сладкая и нежная. Широкие плечи усыпаны веснушками, но вместо ног — птичьи лапы, как у Кипариса, но крылья за спиной были белоснежными. Кедр.

— Брат мой заигрался, — будто извиняясь, Кедр склонил голову, — Гости у нас нечасто бывают, вот он заскучал.

— Мы не в обиде. — Тюльпан натужно улыбнулся, закрывая собой Орхидею. — Простите, что потревожили ваш покой, нам в путь пора отправляться.

Орхидея нахмурилась. Вряд ли этот юноша с пленительной улыбкой им навредит. Как завороженная, она наблюдала, как встрепенулись огромные белые крылья. И чего Тюльпан лезет?

— Не могу отпустить вас, не извинившись, — Улыбка Кедра стала похожей на оскал. — Позвольте спеть вам, а потом идите, и будьте благословлены Луной.

Затихли вороны и соловьи, притаились совы и пересмешники, и даже Кипарис спрятался в густой листве и укрылся с головой черными крыльями. Кедр, расправил плечи, выгнул шею, и в тишине разлился голос, нежный, певучий. В груди разлилось тепло, голова потяжелела.

"И зачем я здесь?" — думала Орхидея, глядя на белоснежные перья. — “Зачем мне идти дальше в Чащу, если можно остаться здесь, и слушать его голос? Нет ни будущего, ни прошлого, только этот миг, озаренный сладкой песней…”

Мир закружился. Сквозь сладкий, дурманящий сон, Орхидея видела, как Георгин повалился на землю, схватился за голову. С ними был кто-то ещё… Она не помнила, кто именно, только багряные глаза вспыхнули в полумраке, и на своей руке Орхидея ощущала чью-то холодную ладонь. Чарующая песня стала громче, баюкала, обещала сладостные сны, и Орхидею потянуло вниз. Она не почувствовала удара, наоборот, земля, мягкая, пахнущая сырой листвой, укрывала, нашептывая: спи, спи, ты теперь моя!

Сквозь сладостное забвение прорвался еще один голос, взволнованный, испуганный. Кто-то умолял их открыть глаза, чьи-то холодные прикосновения жгли щеки.

“Как сладко! — думала Орхидея, мечтая, что земля скорее её укроет, — Как хорошо!”

Больше не имел значения ни деревянный меч, ни Снежный король. Это все будет потом, после того, как она сладко выспится. Наберется сил и отправится в путь, найдет… А что она ищет?

И вдруг песню Кедра прервала другая. Звонкий девичий голос пел о поле клевера и душистых цветах, о золотых звездах и матушке-Луне.

Недовольно загалдели стрижи, застрекотали сороки, пронзительно закричали сойки. Кедр снова затянул сладкую песню, то и дело сбиваясь, а невидимая девушка пела громче. Сердце тревожно забилось, стало невыносимо душно, и во сне Орхидее казалось, что она должна проснуться, да не может.

— Кто здесь? — Раздался резкий крик, и она вздрогнула.

Кто-то схватил ее и силой вытащил из земли. Горло першило, уши и нос забилось землей, и Орхидея надрывно закашлялась.

— Скорее, надо уходить!

Тюльпан со всей силы встряхнул ее за плечи, и Орхидея наконец-то пришла в себя. Проморгавшись, увидела, как высоко над землей две гигантские птицы, черная и белая, гоняются за разливающимся в тишине голосом. Они не видели Фиалки, которая парила над землей, пытаясь увести их подальше. Кипарис хищно кричал, а Кедр больше не был прекрасным юношей, — лицо его исказилось от ярости, а когти на мощных лапах мерцали стальными лезвиями.

— Скорее! — Тюльпан, весь покрытый жухлой листвой, пытался расшевелить Георгина.

— Гео, открой глаза! — Орхидея стряхнула с его лица землю и похлопала по колючим щекам. — Очнись!

Из носа у Георгина текла кровь, морщинка между бровями забилась черной пылью. Георгин болезненно застонал и нехотя открыл глаза.

— Поднимайся, уходим!

Силой оттолкнувшись ладонями от земли, Георгин поднялся и встряхнул головой.

— Сбежали! Сбежали! — Раздался дикий вопль, и сердце подскочило к горлу.

И вдруг их обдало потоком ветра — Чудовищная стая сорвалась с ветвей. Они каркали и надрывно галдели, кружили над головой, а потом черным облаком ринулись на них.

— Бегите!

Орхидея и сама не поняла, откуда появились силы, ноги несли вперед. Не разбирая дороги, она бежала куда глаза глядят. Перепрыгивала через вылезшие из земли корни, уворачивалась от ветвей, пытавшихся схватить за одежду. Сердце бухало, звенело в ушах. Она не слышала остальных, пыталась обернуться, но за спиной раздавался шелест крыльев и надрывный дикий клекот. Скорее, скорее!

— Беги!

В полумраке блеснули багряные глаза. Орхидея неслась вперед, закрыв голову руками. Дорога стала крутой, нога провалилась в ямку. Орхидея взвизгнула. Пыталась ухватиться за еловую лапу, но кубарем покатилась вниз. Мир вращался, и потом тело обдало холодом, легкие опалила ледяная вода. Схватившись за горло, Орхидея забарахталась, как лягушонок, в кристальной воде, но неведомая сила ухватила за голень и потянула вниз.

Глава 16

Георгин мчался, расталкивая руками ветви, а шелест крыльев за спиной становился громче. Птицы налетели черной тучей. Острые когти вцепились в волосы. Клюв ударил в макушку. В висок. Георгин едва успел увернуться, иначе бы лишился глаза. Цепкие когти схватили за воротник дублета, оцарапав шею.

— Прочь!

Но черная стая не отступала. Вдруг среди них промелькнула крошечная птичка с малиновым хохолком. Цветочек! Она встревоженно зачирикала и бросилась на гигантских птиц, клюнула одну в темя и едва успела отлететь, когда та надрывно закричала.

— Цветочек! — Георгин схватил с земли покорёженную ветку и со всей силы замахнулся на хищную стаю. В воздухе разлетелись перья, несколько мертвых птичьих тел упало на землю. Георгин бросился Цветочку на помощь, но она пролетела над его головой, задевая крылышками, а несколько ворон последовали за ней, истошно каркая.

Георгин побежал следом, пытаясь разглядеть тропу. Только бы не сойти с нее, только бы не потерять путь! Вокруг царил полумрак. Неужели ночь наступила? Когда птицы исчезли в густой листве, лес затих. Георгин какое-то время всматривался в полумрак, надеясь, что вот сейчас — сейчас! — встрепенутся ветви, и из них выпорхнет его Цветочек. Ничего.

Под ребрами гудело. Разлилась сладость в рту, и когда Георгин смахнул со лба капли пота, ладонь сделалась липкой. И только теперь он понял, что остался один. Где же Орхидея, где Тюльпан?

— Фиалка! — тихо позвал Георгин, вглядываясь в темноту.

— Я здесь.

Георгин обернулся, и сердце пропустило удар.

— Оторвались, — прошептала Фиалка.

Губы её растянулись в улыбке, но вместо глаз зияли черные выжженные глазницы. По шее растекалась темная паутина. Фиалка почувствовала его смятение, встряхнула головой и снова стала собой. С лентой на шее, в пестром платье, уставшая и — совсем прозрачная.

— Думаешь, остальные в порядке? — Фиалка беспокойно взглянула на Георгина.

В ответ он только покачал головой. Конечно. Конечно, они в порядке, как же иначе? Но в голове не стихали назойливые мысли: а что, если птицы их догнали, что, если Дея ранена, если Кедр и Кипарис забрали её в свои гнезда? Нет! Георгин видел, как быстро Орхидея бежала, как мелькал между деревьями её алый дублет, да и Тюльпан не даст её в обиду.

— И куда теперь? — спросила Фиалка, оглядываясь по сторонам.

— Вперед. — Георгин указал на тропу. — Нельзя с неё сходить, забыла?

— Но остальные?

— Им нужно лишь ступить на нужный путь, и он приведет к нам.

Высокие деревья тянулись к темному небу, тихонько шуршали листвой. Порой в листве что-то ухало, сверкали круглые глаза, и Фиалка вздрагивала и пряталась за Георгина. А он жадно вслушивался в окружающие звуки: шелест, тихий клекот, песнь ветра, и надеялся услышать тихую трель, разглядеть крошечный силуэт. Цветочку же удалось скрыться от ворон? Она, должно быть, притаилась в сумраке, и когда поймет, что опасность миновала, вылетит навстречу, сядет Георгину на плечо, и забавно нахохлится. Но увидев под ногами несколько малиновых перышек, Георгин замер. Стоял, глядя на них, и не мог заставить себя сделать шаг. Вот же глупая! Одна против огромных ворон!

— Нужно помочь ей. — сказал Георгин. Кулаки сжались сами собой.

— Нельзя сходить с тропы!

— Предлагаешь отдать Цветочка на растерзание?

— Нет, но… — Фиалка нахмурилась, будто о чем-то размышляя. — Ладно. Спасём твою птицу.

— Она не моя птица. Просто птица.

Фиалка закатила глаза.

— Откуда она вообще взялась?

— Я… — Он отвел взгляд. — Украл её, когда был мальчишкой. Что? Давно было! Её бы продали в богатый дом, сидела бы век в клетке!

— Герой, — Фиалка усмехнулась.

— Вовсе нет. Просто жалко стало, так смотрела своими темными глазами.

— Смотри! — Фиалка указала на землю, и, медленно наклонившись, Георгин поднял малиновое пёрышка, вот только кончик был алым от крови.

— Она где-то рядом!

Всмотревшись в темноту, он надеялся увидеть Цветочек, только бы была жива! Но несколько алых пятен вели в сторону от тропы.

— Гео! — Фиалка понизила голос, — Если сойдем с пути…

— Предлагаешь её бросить? Она нас спасла.

Сжимая в ладони перышко, Георгин сошел с тропы. Но стоило ступить в чащу, по спине пробежал холодок. Лес замолчал. Не слышно было стрекотание насекомых, прекратился шорох в листве, замерли деревья.

Проглотив ком в горле, Георгин сделал следующий шаг, кожей ощущая на себе чей-то пристальный взгляд. Гул под ребрами казался слишком громким, отдавал во всё тело. Георгин положил ладонь на сердце, сжал плотную ткань дублета, и то, что упрямо гудело, немного успокоилось, лишь изредка жалило изнутри, будто крошечные иголочки вонзались в сердце.

Он шел туда, где исчезла Цветочек, и не мог отделаться от мысли, что деревья сдвигаются, закрывая путь. Мерещилось, что их кора складывается в причудливые узоры. Не узоры — глаза. Они внимательно наблюдают, изредка моргая, следят за каждым шагом, а длинные ветви превращаются в руки, тянутся друг к другу, шевелят тонкими пальцами, ждут.

Сжимая в ладони малиновое перышко, Георгин шел в полумраке, и порой путь освещали солнечные лучи, но, когда, запрокинув голову, он пытался разглядеть что-то сквозь густую листву — видел темное небо, усыпанное звездами. Тропа петляла, приходилось то подниматься на крутой холм, то спускаться со склона. Пару раз в темноте мелькал силуэт какого-то зверя, волка или лисицы, но вместо шерсти спина его была покрыта бурым мхом. Почудится же! Гул под ребрами не смолкал, сладость во рту была невыносимой, и как бы Георгин ни старался растянуть воду из фляги, что взял с собой, она закончилась слишком быстро. Желудок сводило, и, увидев куст ежевики, он бросился к нему и принялся жадно срывать ягоды.

— Отдохнуть не хочешь? – Фиалка выглядела взволнованной.

Голос её отразился в ушах эхом. Георгин протер слипающиеся глаза, и, коснувшись щек, отдернул руку. Показалось? Щетина стала колючей, как если бы он не брился несколько дней.

— Идём, — прохрипел Георгин, — Не время для отдыха. Нужно найти её. Цветочек может быть ранена.

Он упрямо пробирался вперед, не обращая внимания на бормотание Фиалки, что ему следует поспать или как следует подкрепиться. В темноте раздавались скрипучие голоса, чудилось, что деревья шевелят корнями, и этот протяжный звук низким гулом отдавался в висках.

Цветочек должна быть где-то рядом! Не могла далеко улететь!

Вдруг ноги увязли в чем-то тягучем, и по спине пробежали мурашки. Землю застилал белый туман. Появился внезапно, то ли из-под корней деревьев, то ли из невидимых расщелин в земле. За спиной скользнула тень. Георгин обернулся — никого. Кто бы это ни был, он притаился за широким стволом.

Георгин с Фиалкой шли, по очереди вздрагивая то от хрустнувшей под ногами ветки, то от упавшего на землю листочка. Туман лип к коже, забивался в легкие.

Георгину чудилось, он оказался в бесконечно сне, где нет времени. Секунды растягивались, и невозможно было понять, что поджидает впереди. Гул под ребрами совсем утих, и от этого стало не по себе. Голова была тяжелой, как если бы Георгин не спал несколько дней, желудок, не смолкая, урчал, и каждое движение было слишком медленном, и как бы Георгин ни пытался ускорить шаг — ничего не получалось. От запаха сырой земли и гнили тошнота подкатила к горлу, белая пелена застилала глаза. Что-то хрустело под тяжёлой подошвой, ломалось, издавая неприятный звук.

Шаг — и снова хруст. По телу пробежали мурашки. Георгин сел на корточки, пытался нащупать то, что было разбросано под ногами, но коснувшись, отдернул руку. Будто почувствовав его смятение, лес ожил. Зашелестели кроны деревьев, налетел ветер, разогнал туман, мол, смотри!

Кости. Обнаженные кости были разбросаны повсюду. Пожелтевшие от времени, покрытые мхом и совсем свежие, с ошметками плоти. Скелеты, наполовину поглощённые землей, лежали, раскинув руки, а сквозь их ребра прорастали дикие травы.

— Смотри! — Фиалка воспарила над землей, указывая вдаль.

Дом. Невысокий, из темного, почти черного дерева, покрытый бурым мхом. Крыша из дранки напоминала чешую, а в одном из узких окошек горел свет. Но главное, на флюгере сидела стая угольно-черных ворон.

— Что это за место? — Фиалка почти не дышала. — Стой! Ты куда? Там может быть опасно!

— Цветочек может быть в доме! — Георгин как никогда жалел, что не может прикоснуться к мечу. Что бы ни скрывалось в этом лесу, оно явно было не прочь поживиться. Он сжал кулаки и осторожно двинулся дальше.

— Да там кто угодно может быть!

— Поворачиваться нельзя, а значит — только через этот дом пройти можем! — Глядя, как Фиалка замялась, Георгин протянул руку. — Идешь?

Между её бровей появилась морщинка. Фиалка нервно обернулась, вцепилась в юбку, но всё же кивнула. Стараясь не наступать на разбросанные под ногами кости, Георгин направился к дому. Что-то дрогнуло под ребрами, испуганно, тревожно. Легкие защекотало, будто одновременно затрепыхался десяток крылышек.

Вокруг дома росли невысокие вьющиеся кусты с лиловыми соцветиями. Веточки их в полумраке выглядели тонкими, как вязальные спицы, и между ними развевалась паутина, в которой блестели капли росы. Паутинка колыхалась, а запутавшиеся в ней изумрудные жучки напоминали драгоценные камни.

Георгин замедлил шаг, почти коснулся пальцами полупрозрачного кружева, как вдруг за спиной раздался вскрик, и обернувшись, он увидел, что Фиалка замерла, схватилась за горло, будто не могла дышать. По её шее расползался темный узор, убегал под вырез корсета, а глаза вновь стали черными. Фиалка отняла от шеи руки, пыталась сделать шаг — и снова вскрикнула.

— Кусается! — Она отпрыгнула назад, и вновь стала собой, испуганной и хрупкой. — Что-то не дает мне пройти! Почему тебя пускает, а меня нет?

Георгин и рта не успел раскрыть, как в темноте раздалось резкое карканье, и они оба вздрогнули. Вороны наблюдали, вытянув шеи, не сводили с них немигающих глаз.

— Оставайся здесь! — прошептал Георгин.

— Но, если… — Фиалка нахмурилась, уголки губ поползли вниз.

— Фиа… Перестань, не нужно…

Вся её фигура отражала мысль, что поедала её изнутри. Бесполезная. Никчемна.

— Ты не раз нас выручала, — Георгин хотел подойти ближе, но ноги увязли в тумане — лес не позволял повернуть назад, — Спасла от Вестников, столько радости подарила, рассказывая истории! — Он снял висевший на поясе меч и спрятал под кустами: что-то подсказывало, не стоит в чужой дом идти с оружием, пусть и деревянным. — Я только проверю, там ли Цветочек. Скоро вернусь.

Фиалка кивнула и шмыгнула носом. Хорошо. Так даже лучше. Здесь она в безопасности, ну, насколько это возможно, если ты оказался в Дремучей Чаще.

Оказавшись у дома, Георгин пригнулся и, подобравшись к окну, осторожно заглянул внутрь. Внутри кто-то был. Один? Или их несколько? Темные силуэты расхаживали туда-сюда.

Под ребрами стало совсем тихо. Георгин положил ладонь на грудь, но не почувствовал ничего. Притаились? Может, Фиалка права, и не стоит туда соваться? От цепкого взгляда птичьих глаз мурашки побежали по шее. Большая ворона взмахнула крыльями, оцарапала когтистой лапой крышу, и Георгин поежился. Нет, они просто так не стали бы этот дом охранять. Кого там прячут? И как туда пробраться?

Отойдя от окна, Георгин подошел к невысокому каменному крыльцу, на котором виднелись темные капли. Кровь? Цветочек ранена? Нет, нужно идти до конца. Сколько раз Цветочек ему помогала, сколько раз выручала! Георгин расправил плечи, перешагнул через окровавленную ступеньку, готовый ворваться внутрь дома, как вдруг дверь распахнулась.

Глаза резануло от яркого света, и он заслонился локтем.

— Кто вы? — Раздался мягкий голос.

Георгин часто заморгал, то ли пытаясь привыкнуть к внезапной яркости, то ли не верил своим глазам. На пороге стояла невысокая женщина в темном плаще. Черные волосы локонами лежали на плечах, на белом, фарфоровом лице мерцали зеленые глаза, обрамленные густыми ресницами.

— Да Вы же совсем замерзли! — Женщина нахмурила тонкие брови. — Заходите, заходите скорее! Вам нужно согреться!

Она решительно взяла Георгина за руку и потянула в дом. По ладони пробежали колючие мурашки. Дверной проем был слишком низкий, пришлось наклониться, чтобы не удариться лбом о косяк, на котором рос синий вьюнок.

— Далеко же Вы забрались! — Сказала женщина, отпустив руку Георгина и поправила засов на двери. — Должно быть, страшно устали. Садитесь к огню!

— Благодарю. Вы очень добры. — Георгин кивнул в знак благодарности. Голова, и правда, гудела, а желудок, казалось, прилип к спине.

Стоя у дверей, Георгин наблюдал, как хозяйка принялась хлопотать: подбросила в очаг поленьев, повесила на огонь небольшой котелок. Двигалась она бесшумно, будто парила над землей, а темный плащ тенью следовал за ней, порой неестественно надуваясь на талии и спине.

Есть здесь ещё кто? Георгин неуверенно поскреб щетину (почему такая колючая?). Не похож этот дом на логово. Стены были завешаны гобеленами, по низкому потолку вился вьюнок, и синие цвета напомнили Георгину мертвых насекомых, застрявших в паутине у дома. Пол был устлан мягким ковром с причудливым узором — круги, опоясывающие друг друга. В глазах зарябило, и он часто заморгал. Под веки будто песок насыпали. Широко зевнув, Георгин рассматривал стоящую у окна прялку. В кудели была белая нить, тонкая, мерцающая, не очень-то похожая на шерсть, а над очагом висела лира с такими же сияющими струнами. Тюльпану бы понравилось, отчего-то подумал Георгин. На высокой деревянной полке стояла дюжина стеклянных колб, в которых порхали бабочки — синие, желтые, зеленые. Расправили крылья, замерли в полете. А рядом стояла большая позолоченная клетка, в которой сидела маленькая птичка с малиновым хохолком. Дыхание перехватило, скрутило внутренности. Цветочек! Одно её крыло было неестественно выгнуто, грудка часто вздымалась. Георгин почти бросился к ней, но, заметив на себе удивленный взгляд хозяйки замер и, спрятав за спиной стиснутые кулаки, сказал:

— Я заблудился. — Пытался улыбнуться, но в животе скреблось какое-то неприятное чувство. — Сбился с пути. Как я могу звать свою спасительницу?

— Белена. Зовите меня Беленой.

Женщина плотнее закуталась в плащ: несмотря на подрагивающее в очаге пламя, в доме было прохладно.

— Бедняжка. — Белена подошла к клетке и нежно провела тонкими пальцами по золотым прутьям. — Вороны её чуть не растерзали, едва сумела отбить. Но, боюсь, этой красавице недолго осталось. Не дождётся рассвета.

И будто откликаясь на её тихий голос, Цветочек открыла глаза. Из грудки её вырвался жалобный звук, и силой Георгин заставил себя стоять на месте. Что делать? Мысли перескакивали с одной на другую. Уговорить отдать птицу? Пригрозить? Отобрать? Нет, Белена так добра, пустила незнакомца в свой дом, как же можно? Георгин сам не заметил, как оказался рядом с золотой клеткой. Нужно лишь отпереть дверцу, и Цветочек будет свободна! Но стоило протянуть руку, холодная ладонь его остановила.

— Не могу на её мучения смотреть. — Белена покачала головой. Она взяла с деревянного стола отрез ткани и накрыла клетку. — Удивлены, что не берусь её спасти? Здесь только чудо поможет, а я, боюсь, лишена такой силы.

— Думаете, она не выживет?

— Не нам решать, какая судьба её ждет. Да вы весь дрожите! — воскликнула Белена и, вновь коснувшись ладони Георгина, добавила, — Какой вы горячий!

Всё ещё держа его руку в своей, она запрокинула голову и, нежно улыбнувшись, посмотрела Георгину глаза. От её прикосновения под кожей растеклась прохлада. Мурашки, будто сотни крошечных насекомых, пробежали по руке, до локтя, и оцарапали шею. Сердце забилось тише, спокойнее.

Георгин даже рта раскрыть не успел, как Белена подвела к стоящему у окна креслу с высокой спинкой.

— Садитесь. Вы, кажется, очень устали.

Ноги сделались ватными и, обессилено опустившись в кресло, которое тут же стало медленно раскачиваться, Георгин повторил онемевшими губами:

— Очень устал.

Плащ за спиной Белены надулся, а потом опал.

— Я приготовлю вам чай. — Приблизившись ближе, Белена провела пальцами по щеке Георгина, и когда он подался вперед — отпрянула и тихо рассмеялась.

Голова кружилась. Георгин часто заморгал, растер ладонями шею. Неловка вышло. И что на него нашло?

Пламя в очаге подрагивало, трещали поленья. Едва заметные искры парили в воздухе, поднимались выше, а потом падали и обращались золой. И вдруг одна отделилась, задрожала, затрепыхалась. Под ребрами кольнуло, сладость разлилась во рту. Золотая искорка вырвалась из очага и упала к ногам Георгина безжизненной золотой пчелой. Он осторожно поднял ее и, держа на раскрытой ладони, неотрывно смотрел на полосатое брюшко, на поникшие крылышки, а когда раздались тихие шаги Белены, зачем-то спрятал её в карман дублета.

Белена поставила на низкий столик у очага плошки с ягодами: калина, жимолость, барбарис. Разлила по чашкам душистый травяной чай. Глядя на вьющийся пар, Георгин осознал, как сильно устал. Когда он ел в последний раз? Он осторожно отпил душистый отвар и улыбнулся, заметив, как забавно маленькая фарфоровая чашечка ощущает в его широкой ладони. Язык приятно обожгло. Чай был терпкий, немного горьковатый. В груди неприятно кольнуло.

Может, предложить за Цветочка пару монет? Уговорить отдать?

— Послушайте, — Начал Георгин. — Быть может, лучше будет, если птица последний миг проведет на воле, под синим небом?

— Быть может. — Кивнула Белена. — Но небо нынче черно, даже звезд не видно, да и Луна давно отвернулась.

— Отдайте мне птицу.

— Если солнце проснется, забирайте.

Если?

— Простите, если потревожил ваш покой, — Георгин сделал ещё глоток горького чая, и гортань обожгло, — Вы, должно быть, ждали своего мужа в такой поздний час.

— Ждала. — Белена кивнула. Она стояла у очага, протянув одну руку к огню.

— Ему повезло.

— Отчего же? — Белена пристально посмотрела на Георгина. Её глаза были темно-зеленые, с едва уловимым, будто крошечная капля росы, мерцанием.

— Его ждут, — прошептал Георгин. Язык отчего-то стал неповоротливым. — Хотя он непростительно задерживается. Ждет уютный дом, теплый очаг и вы.

— А вас?

— Меня?

— Ждет ли вас кто-то… особенный? — На тонких губах Белены появилась улыбка.

— Быть может, однажды будет. — только и смог сказать Георгин.

— Возможно, скорее, чем вам того хочется. Хотите, я вам спою? — приподнявшись на носочки, Белена сняла со стены лиру.

Плащ за её спиной колыхнулся, будто что-то под ним пряталось. Придвинув к очагу высокий деревянный стул, Белена села и, по-птичьи склонив голову, заиграла. Ловко она перебирала пальцами серебряные струны. Музыка, тихая, едва уловимая, вплеталась в тишину, и Георгин, боясь сделать вдох, пристально вслушивался в тихие переливы. Длинная нота сменялась быстрым перебором. Пауза. А потом мелодия повторилась, но уже на октаву выше. Только теперь Георгин понял, что пальцы у Белены не только очень тонкие, но и неестественно длинные и гибкие. И снова та же мелодия, тихая, будто шелест листвы.

“Ждёт ли вас кто-то особенный?”

Когда-то ждали. Давным-давно. Когда он был частью семьи. Стаи. Был тот, кто утешал и помогал залечить синяки после “уроков” Аконита. А после было одиночество и боль. Нет. Георгин встряхнул головой. Была свобода. Послышался звук бьющегося стекла. Это, кажется, чашка выпала у него из рук. Георгин пытался пошевелить пальцами, но не чувствовал их.

Мысли путались, голова сделалась тяжелой. Музыка, кажется, стала быстрее. Нет, думал Георгин, глядя, как дрожат струны, есть те, кому он нужен. А может, это они нужны ему? У него появилась почти сестра. Даже две. А тот, с багряными глазами был как занудный младший брат. Как его имя?

Музыка становилась громче, а потом стихала. Быстрее, быстрее! Георгин смотрел на белые руки Белены, и ему чудилось, что у нее не две руки, а четыре. От монотонной мелодии клонило в сон, глаза слипались, и, когда в полумраке послышалась надрывная трель, Георгин резко дернулся, но подняться не смог — невыносимая усталость навалилась на плечи. Голова упала на грудь. Тише, тише, Цветочек! Нужно беречь силы! Ты справишься, ты будешь жить, хоть тебя, но спасу! Георгин царапал ногтями деревянные подлокотники, но не мог найти силы подняться. Еще минутку, всего мгновение, и он откроет глаза.

Сквозь забытье, он чувствовал, как Белена склонилась над ним.

— Спите, мой сладкий. — Холодные пальцы коснулись щеки, а Георгин застонал. Чувствовал, как она взъерошила его волосы, прислонила его голову к своему животу, в котором что-то копошилось, а потом прошептала:

— Мой медовый.

Птичий клекот стал громче, надрывнее. Цветочек кричала, хлопала крыльями, билась о стены клетки. Бедная, у нее же крыло сломано! Тише, милая, тише.

— Я ждала вас, — Прошептала Белена, и Георгин слышал, что она улыбается. — Я так вас ждала.

Одной рукой она обхватила его за плечо, другой — гладила по волосам, третьей — ласкала шею, легонько царапая кожу ногтями, а четвертой…

Георгин резко вдохнул и распахнул глаза. Пытался встать, но запутался в чем-то тонком, Нить? Струны? Вцепившись в его предплечья, Белена с силой толкнула — и лопатки уперлись в деревянную спинку. Усевшись к нему на колени, она взяла его лицо в ладони, две другие положила на грудь, и, спавший там рой загудел.

— Мой медовый, — Прошептала Белена, неотрывно глядя Георгину в глаза. Роса в её взгляде блестела в свете очага. — Спи. Ты так устал. Ты слишком долго был в пути.

И не обращая внимания на надрывный клекот, доносящийся из другой части комнаты, Георгин устало кивнул, — и голова упала на грудь.

Он устал. Очень устал. Орхидея. Фиалка. Судьба. Эти женщины выпили из него все силы.

Интерлюдия седьмая

Он стоит в поле золотой ржи. Упругие колосья колышутся на ветру, небо синее-синее, и где-то за пушистыми облаками скрыты неведомые миры. Впереди виднеются вершины Изумрудных холмов, из-за которых выглядывает солнце. Оно сияет, пышет жаром, и Тюльпан идет на этот свет. Заходит по пояс в ржаное море, и чувствует, как оно волнами смыкается за его спиной.

На миг ему чудится, что он перестал быть собой — истлевшим и мрачным, чудовищем, которым пугают детей. Он стал ветром и небом, деревьями и цветами, которым однажды суждено завянуть и обратиться трухой.

Он идёт на свет, и рожь внезапно становится колючей, царапает пальцы, кусается, жалит, и по запястьям струится теплая кровь.

“Моя ли?” — думает он, невольно обернувшись, и видит за спиной тех, кого давно нет рядом, тех, чьи имена он никогда не знал, и тех, чьи предпочел бы забыть. Все они когда-то были для него способом насытиться и прожить еще один невыносимый день.

А солнце разливается золотом, и он невольно зажмуривается. Кажется, вот-вот ослепнет от жара, зной испепелит кожу, но он заставляет себя идти дальше. Знает: осталось совсем немного. Как только пересечет поле, сможет увидеть девушку, которую так долго искал, и которая сможет подарить ему долгожданный покой.

И видит её. Изящную, грациозную.

— Не уходи. — просит она, но голос ее, нежный и шелковистый, увядает в раскаленном воздухе.

Он бросается к ней, но впереди смыкается высокая ржаная стена. Колосья сердито гудят, вздымаются выше, и мертвые за спиной им вторят. Он ревёт, выпускает клыки и когти, бросаясь на них. Все плывет перед глазами, а он бежит на ее голос, и когда наконец видит Дею, свою Дею, не может понять, стоит она за его спиной или напротив солнца. Видит только ее янтарные глаза и кровь на белоснежном платье.

Глава 17

— Дея!

Скатившись по крутому склону, Тюльпан бросился в воду. Тело пронзило холодом, но он рьяно двигал ногами, пытался добраться до Орхидеи, но, казалось, не приблизился к ней ни на миллиметр. Время замерло, заложило уши.

Орхидея закричала, и изо рта её вырвался столп пузырьков. Что-то тянуло ее вниз, и Тюльпан завертел головой, пытаясь рассмотреть, что притаилось на дне. Но дна не было. Не было ни водорослей, ни рыб, только кристально чистая вода.

Тело напряглось и, что есть силы подавшись вперед, Тюльпан бросился к Орхидее, надеясь ухватить за запястье, но хватал только ледяную воду. Держись! Пожалуйста, держись! Икры свело, легкие жгло так, что казалось, грудная клетка лопнет. Но он яростно плыл на свет её янтарных глаз. Только бы успеть!

Наконец, пальцы сомкнулись на тонком запястье, и, потянув Орхидею на себя, Тюльпан подхватил её за талию и, расталкивая ногами ледяную воду, поплыл вверх. Ещё немного! Ещё чуть-чуть!

Озеро замерло. Казалось, они пробираются через кисель, плотный, густой. Наконец, блеснули в воде солнечные блики и, собрав последние силы, крепко держа Орхидею, Тюльпан вынырнул на поверхность. И, увидев в центре озера небольшой островок, стал грести к нему. Вытащив Орхидею на берег, Тюльпан упал рядом на колени, пытался нащупать стук ее сердца. Совсем слабый. Нет, только не это!

— Дея!

Тюльпан коснулся ее щек, несколько раз надавил на грудную клетку, и, наконец, Орхидея перевернулась на бок и зашлась в надрывном кашле. Живая! Облегчение растеклось по телу.

— Все хорошо, ты в безопасности! — бормотал Тюльпан, не обращая внимания, как горят легкие и щиплет нос.

Он сгреб Орхидею в объятья, гладил по спине, повторяя, что ей больше ничего не угрожает, что она молодец, она со всем справится.

— Что это было? — Орхидея шмыгнула носом и отерла рукавом дублета щеки. Губы по-лягушачьи растянулись, задрожал подбородок. Она отвернулась и громко всхлипнула. — Что-то тянуло меня вниз, я пыталась вырваться, но не смогла… Что это было?

— Я не знаю, — Тюльпан покачал головой.

Внутри всё клокотало. Икры свело. Пытаясь унять дрожь в руках, Тюльпан сжал кулаки и огляделся. Они с Орхидеей оказались на небольшом островке, всего несколько шагов шириной, а вокруг — зеркальная гладь. Вдалеке виднелись густые кроны деревьев, берег был близко.

— Умеешь плавать? — Тюльпан посмотрел на Орхидею — и замер.

Она стянула алый дублет, расстегнула дрожащими пальцами пуговицы на рубашке и, сняв ее, принялася растирать ладонями предплечья. На Орхидее был только корсет, с алыми лентами на груди. Её белые плечи были покрыты едва заметными веснушками, растрепанные волосы липли к белой шее, в которой пульсировали тонкие вены.

В горле встал ком.

— Что дальше? — спросила Орхидея, не глядя на Тюльпана.

— Не знаю. — Прошептал он онемевшими губами.

Тело окаменело. Затаив дыхание, он наблюдал, как она ожесточенно выжимает дублет, как отирает рубашкой ссадины, и белая ткань становится ало-золотой.

— Георгина с нами нет. — прошептала Орхидея.

Запах крови был нестерпимым. Сладким, дурманящим, и Тюльпан коснулся кончиком языка удлинившихся клыков.

— Как мы без него справимся? — продолжала Орхидея.

Один глоток. Только один глоток, и он насытится на десятки лун.

— Как найдем его в этой чаще?

Голод уснет, оставит его в покое, и Тюльпан станет почти-человеком.

Орхидея оторвала от подола рубашки ленту и завязала ей волосы на затылке.

Укус её не убьет. Тюльпан сможет остановиться. Он не такое чудовище, как говорят.

— Тюльпан! — Голос Орхидеи раздался будто издалека. — Что с тобой?

Он часто заморгал, сглотнул ком в горле.

— Ничего. — С трудом узнал свой голос, хриплый, надтреснутый. Сжал кулаки, чувствуя, что когти стали острее.

— Тебе нехорошо?

Орхидея резко приблизилась, коснулась ладонью его щеки, и в нос ударил металлический запах. Один глоток. Нет, одна капля…

— Ничего! — Оттолкнув от себя ее руку, Тюльпан вскочил на ноги, и, сделав пару шагов, оказался на краю их островка.

— Ты ранен?

— Нет.

Не смотри на неё! Глядя себе под ноги, он закусил губу, и на языке появился металлический привкус. Не смотри на неё!..

— Тюльпан!

Мир замер. Затих ветер, замерли деревья. И только ее сердце гулко билось в груди, надрывно, звонко.

— Тюльпан!

Он чувствовал на себе встревоженный взгляд Орхидеи. Она, кажется, что-то говорила, но он зажмурился и сжал кулаки до хруста костей. Лекарство… Где его мешок? Там было снадобье, он много взял в дорогу… Тюльпан встряхнув головой, будто был зверем, напряг зрение и всмотрелся на противоположный берег. Наверное, бросил мешок, когда прыгал в воду.

— Посмотри на меня, пожалуйста! — Теплая ладонь опустилась на плечо.

Тюльпан моргнул, и глаза заволокла кровавая пелена, мир сделался алым. Казалось, вокруг не кристальная вода, а мор густой, горячей крови. Пить. Как хочется пить! Он облизал пересохшие губы. Только не оборачивайся! Она не должна видеть тебя таким, иначе…

Но Орхидея всё поняла. Сделала резкий вдох, зажала ладонями рот, и сладкий запах ее крови сделался горьким — так пах страх. Горечь ударила под ребра — и отрезвила.

— Дея…

Когда Тюльпан обернулся, глаза Орхидеи расширились от ужаса. Она попятилась и, ступив одной ногой в воду, взвизгнула и замахала руками. Молнией Тюльпан подлетел к ней, схватил за талию и вытащил на середину островка.

Сердце её бешено колотилось. Пылкое, жаркое. На ключицах золотилась капля крови, должно быть, Орхидея поранилась, когда спасалась от птиц. Кожа у нее на скуле была содрана, локоть в ссадинах. Капля… Ему хватит одной капли. Он не отнимет больше чью-то жизнь, тем более её. Только почувствует, какого это — быть почти живым.

Но оттолкнув Орхидею, Тюльпан отвернулся и, подойдя к противоположному краю, прорычал сквозь сжатые зубы:

— Оденься.

— Что с тобой? — Голос Орхидеи был тихим, как шелест листвы.

— Ничего.

— Ты голоден.

Тюльпан только хохотнул. Догадливая.

— Оденься. — Резцы зудели. — Пожалуйста, Дея.

Она спешно натянула рубашку, дрожащими пальцами застегнула позолоченные пуговицы мокрого дублета.

Тюльпан неотрывно смотрел на лежащую на другом берегу сумку. Может, в ней есть что-то, чем получится утолить голод? Пара флаконов животной крови? Тошнота подкатила к горлу. Нет, никогда больше он не станет этого делать!

— Нужно выбираться.

— Я… Не умею плавать. — прошептала Орхидея, кутаясь в мокрый дублет.

— Что?

— Меня не учили. — Она снова попятилась, почти отпрыгнула, когда Тюльпан, наконец, обернулся.

Взгляд Орхидеи был отчужденный и недоверчивый. Нужно что-то сказать. Заверить, что не причинит ей вреда, что она в безопасности. Но Тюльпан только неровно сглотнул, когда её сердце громко ударилось о ребра.

— Нужно уходить. — снова повторил он. Нужно оказаться на большой земле. Там он сможет уйти, оставит Орхидею и затеряется в Чаще. Подальше от нее, от этих янтарных глаз и алых губ! — Скорее!

— Стой! Я не умею…

Схватив Орхидею за запястье, Тюльпан потащил её к воде, не обращая внимания на отчаянную мольбу.

— Греби изо всех сил, здесь недалеко.

Но когда он ступил на зеркальную гладь, нога провалилась. Выпустив ладонь Орхидеи, Тюльпан рухнул в ледяную воду. Легкие опалило. Что-то вцепилось в щиколотку и потянуло вниз. Он забарахтался, но, прежде чем над головой сомкнулся кристальная свод, Орхидея схватила его за воротник рубашки и потянула наверх.

— Что это было… — Прошептал Тюльпан, откашлявшись.

— Там что-то живет, на глубине.

— Нет, — Он покачал головой. — Там нет дна.

И откликаясь на его слова, озеро замерло. Несмотря на легкий ветерок, поверхность сделалась гладкой. Только теперь Тюльпан заметил, что на озере нет ни камыша, ни кувшинок. Не порхают над ним стрекозы, не блестит на глубине рыбья чешуя.

— Это же Озеро Истины!

От осознания внутренности скрутило так, что он прикусил губу, вонзив в нее клыки.

— Это же сказки… — Орхидея отпрянула от края воды.

— Как и Дремучая Чаща.

— Значит…

— Показывает истинную суть. Только приняв её, сможем добраться до другого берега.

Губы предательски задрожали. Истинную суть… Будто разом лишившись сил, Тюльпан рухнул на землю. Так вот, почему проснулся голод! Вот почему не получалось обрести контроль над своей проклятой сутью! Тюльпан хорошо знал, каким мог стать, отдавшись голоду — чудовищем, которое готово отнять невинную жизнь, лишь бы насытиться. Сколько раз пытался себя убедить, что те, кто попадался ему на пути, кто становился едой, заслуживали наказания. Разбойники, воры, убийцы. Но разве он, от которого даже Луна отвернулась, имеет право решать, когда оборвать нить их жизни? И, будто откликаясь на проснувшиеся воспоминания, голод стал сильнее. Клыки зачесались, и, зажмурившись, Тюльпан вонзил их в раскрытую ладонь.

Но страшнее всего было то, что его истинную суть могла увидеть она, живая и солнечная. Осуждение во взгляде Орхидеи, страх и… ненависть. Но разве она уже не видела, как он смотрел на нее жадно и голодно? Не была свидетелем того, как он растерзал стаю, напавшую на них в Мертвом городе?

Тюльпан обхватил колени руками и спрятал лицо. Душистый воздух щекотал внутренности, но в звенящей тишине он слышал только гулкий стук сердца Орхидеи. Вцепившись себе в волосы, пытался втянуть клыки, и едва не закричал, когда они вонзились в десны.

“Она видела тебя настоящего! — твердил ехидный голос в голове. — Пожалела о каждой бессонной ночи, когда просила тебя рассказать историю, когда гуляла по яблоневому саду, когда брала тебя за руку! Из-за тебя, хищного и чудовищного, она и себя возненавидит! Если бы не ты, она бы стала чьей-то женой, была бы королевой, и снежное войско не позволило бы даже волосу упасть с ее головы!”

Голод скрутил внутренности, и Тюльпан едва не взвыл от боли. Зажмурившись, пытался выбросить из памяти ее сияющие глаза и ласковую улыбку. Только бы выбраться! Пусть видит, что он такое, пусть ненавидит, только бы спаслась! И даже когда с губ Орхидеи сорвется ненавистное “чудовище”, Тюльпан будет благодарен Луне за то, что она осталась жива.

Глава 18

Во рту было приторно сладко, губы слипались. Что-то защекотало изнутри, а когда больно ужалило, Георгин распахнул глаза и сделал глубокий вдох. Вокруг царил полумрак. Пахло затхлостью и сырой землей. Георгин пытался пошевелиться — и не мог. Не чувствовал опоры под ногами, руки не повиновались, и он запоздало сообразил, что висит в воздухе. Голени оплетали тонкие серебряные нити, такие жёсткие, что даже сквозь ткань брюк они впивались в кожу. Руки были разведены в стороны и по локоть увиты липкой нитью.

Паутиной.

Сон как рукой сняло. И как он сразу не догадался! Чарующие глаза Белены, её тихий голос и тонкие пальцы! Георгин дернулся, попытался разорвать паутину, но жесткие нити сильней впились в кожу. Сколько он уже здесь? А Цветочек? С ней же всё в порядке? Фиалка! Она, должно быть, места себе не находит, пытается пробраться в дом, найти способ помочь!

Из сумрака донесся тихий стон.

— Кто здесь?

Георгин завертел головой — и замер. Во рту пересохло.

По обе стороны от него было два кокона. Справа, подвешенный вверх ногами висел парень. Паутина оплетала его ноги, бедра, торс, а руки безжизненно свисали до земляного пола. Рыжие волосы разметались, и Георгин замер. Он бы Луной поклялся, что чувствует едва уловимый запах сухих трав и мёда. Неужели… Откуда?! Бледное лицо Тиса было искажено болезненной гримасой, дышал он хрипло, прерывисто, а на щеке растекалось черное пятно. Вены на шее потемнели, нехорошо вздулись и набухали, когда что-то пробегало по ним, как по тоннелям.

Георгин не мог поверить своим глазам. Ни на мгновение он не сомневался, что перед ним тот, кого давным-давно он называл братом. Сколько раз Георгин представлял, как поведет Тиса на плаху, сколько раз за годы, что они провели по разные стороны, тот называл его “предателем”? Теперь же, глядя на его отравленное тело, Георгин не мог сдержать ярости. Не на Тиса. На женщину, что сладко улыбалась и обещала согреть.

С другой стороны, что-то зашевелилось, кто-то, кажется, пытался до него дотянуться, и, повернув голову, Георгин оцепенел.

— Олеандр?!

Взлохмаченный, вымазанный в грязи, Олеандр висел, обвитый паутиной, и только его золотые глаза мерцали, подсвечивая осунувшееся лицо. Одна нога Олеандра была согнута, как если бы он бежал или был застигнут в момент прыжка, руки скрещены на груди.

Георгин затряс головой. Нет! Это не может быть он. Здесь? Откуда? Как? Олеандр должен быть в Цветочном городе, ждать, когда вернется Орхидея, вступить в наследство! Искать способ снять чары Фиалки, в конце концов! Это морок. Яд Белены все еще действует, а может, это сон? Да! И Тис, и Олеандр ему чудятся! Как они оказались в этом доме, да еще и вдвоем?!

— Гео! — Олеандр дернулся и поморщился от боли. — Это правда ты! Я нашел вас! Подумать только, Луна всемилостивая!

На уставшем лице появилась улыбка. В острых ушах были золотые серьги, в волосах — листья и паутина. Каким бы странным это всё ни казалось, на сон не походило.

— Откуда ты здесь? — Георгин дернулся, и стиснул зубы от боли — нити впились в запястья.

— Я искал вас! Узнал, что вас видели у входа в Дремучую Чащу, тебя, Орхидею, с вами был кто-то третий. Я отправился вас искать. Моя сестра! Она цела?

— Чаща? Но Андр, это было вчера! Как мог ты очутиться здесь так скоро, да и попасть в дом Белены раньше меня?

Нет, это точно сон! Георгин почти улыбался, осознав, что всё это не по-настоящему. Олеандр, до сих пор боровшийся с паутиной, замер и удивленно посмотрел на него. Какая искусная ворожба! Но уж лучше Георгин застрянет во сне, чем эта встреча окажется правдой.

— Гео. — Между бровей у Олеандра появилась морщинка. — Дюжина дней миновала с того дня, как вы зашли в Чащу!

Внутри похолодело. Дюжина дней? Быть не может! И вспомнилось, как настойчиво Фиалка просила отдохнуть, жажда и голод, колючие щеки и солнце, в мгновение ока превращавшееся в звезды. Как же так вышло?

Тис издал протяжный стон и, резко взглянув на него, Георгин заметил, что черное пятно на его щеке стало больше.

— Никто больше не хотел показать дорогу. — прошептал Олеандр, — Они сказали, что покажут, куда вы пошли, помогут найти нужную тропу…

— Они?

Олеандр кивком головы указал на пол, и только теперь Георгин заметил, что на полу лежит ссохшееся, оплетенное коконом паутины тело. Лютик! Вьющиеся волосы покрыты пылью, шея неестественно выгнута. В ужасе распахнутые глаза смотрят в пустоту, а из открытого рта выползают крошечные черные паучки. Так вот что Белена для них приготовила! Каждый из них обречен стать сосудом для ее потомства!

— Она поцеловала его. — Донесся испуганный голос Олеандра, — Их обоих. Лютик сразу увял, а Тис… У него еще, кажется, есть время.

— Как ты мог с ними связаться! — зарычал Георгин, — Как можно было поверить, что Лихие приведут тебя в нужное место! Доверить им свою жизнь!

— У меня не было выбора! — почти закричал Олеандр, — Никто больше не хотел идти в Чащу! Что я должен был делать? Рассказать всем в Цветочном городе, что моя сестра, за которой со дня на день приедет Снежный Король, сбежала из дома и разгуливает в костюме шута по Мертвому городу?! После всего, через что она прошла! После всех этих слухов! — Губы Олеандра едва заметно дрогнули. — Почему ты не привел ее домой? Нужно было притащить силой!

Олеандр замер, так и не договорив.

По крученой лестнице спускалась Белена. Двигалась она плавно, покачивая покатыми бедрами, прежде скрытыми под темным плащом. Теперь плащ, будто королевская мантия, тянулся за ней, а две пары рук были обнажены.

— Проснулись, мальчики? — спросила она с нежной улыбкой.

Подойдя к Георгину, Белена взмахнула рукой и, откликаясь на ее жест, паутина сделалась вязкой, тягучей. Георгина опустило ниже, он даже мог коснуться носками сапог земляного пола, но всё равно великаном возвышался над хрупкой Беленой.

— Что снилось, мой сладкий? — спросила она, сверкнув зелеными глазами.

— Отпусти нас! — Георгин дернулся, и оковы вновь стали жесткими.

— Всему свое время.

Белена отвернулась и, перешагнув через покрытое коконом паутины тело Лютика, подошла к Тису. Склонившись над ним, коснулась кончиком пальцев его воскового лица. Тис застонал, по скуле его прошла судорога.

— Еще немного, — певуче протянула Белена, пропустила сквозь пальцы прядь его рыжих волос. Другой рукой гладила его по почерневшей щеке, третьей — поправляла паутину, петлей намотанную у Тиса на шее. Придвинувшись ближе, почти касаясь губами его шеи, сделала вдох и поморщилась:

— Горький.

— Отпусти нас, слышишь? — Прорычал Георгин, пытаясь выпутаться, — Пусти!

Белена резко поднялась и, сжав все четыре ладони в кулаки, пронзила Георгина ядовитым взглядом.

— Жди! Твое время еще не пришло!

Они смотрели друг на друга неотрывно, и Георгин мог разглядеть каплю росы в ее взгляде. В ее глазах и прежде не было зрачков? Только темная пелена, манящая и чарующая.

Пристально на него глядя, Белена откинула волосы, обнажив белоснежные плечи, улыбнулась, по-птичьи выгибая тонкую шею.

— Потерпи, — прошептала одними губами и направилась к Олеандру.

У того изо рта вырвался тихий стон, лицо сделалось до синевы бледным. Олеандр задергался, будто и правда куда-то бежал, но по-прежнему висел над землей, словно марионетка.

Глядя, как он суетится, Белена запрокинуло голову и тихо рассмеялась.

— Какой же ты славный! Куда собрался, мой сумрачный? Ты уже дома!

Плавно ступая, она подошла ближе. Шаг, еще шаг — и Олеандр оцепенел. Втянул ртом затхлый воздух, вжал голову в плечи и, когда Белена коснулась тонкими пальцами его лица, тихо застонал.

Нет, только не это! Только не Андр! Даже не хотелось представлять его иссохшее тело, набитое пауками, будто соломой, ставшее пристанищем для детенышей это ядовитой гадины!

— Оставь его! — Закричал Георгин.

Внутри загудело. Тихо, осторожно, а потом отдалось вибрацией во всем теле. В груди что-то металось, отскакивая от ребер. Легкие кольнуло — раз, второй, третий. Губы слились от сладости, и Георгин жадно их облизал.

— Пусти его! — прорычал Георгин, глядя, как Белена играет с Олеандром — держит его лицо в своих ладонях и вот-вот коснется губами его губ. — Меня забирай! Что хочешь сделаю, только его не трогай!

— Медовый. — ухмыльнулась Белена и, отпустив Олеандра, подошла к Георгину.

Внутри всё клокотало, пот колол виски, но Георгин заставил себя выдавить улыбку. Только бы поверила! Только бы освободила!

— Буду медовым. — Прошептал он липкими от сладости губами. — Каким хочешь для тебя стану.

Придерживая длинную юбку, Белена подошла ближе, склонила голову, будто о чем-то раздумывая. Георгин старался не отводить глаз от ее пленительного взгляда, не обращать внимание на Олеандра, который повис как тряпичная кукла, на Тиса, который надрывно кашлял, будто чем-то подавился.

Белена почти не моргала. Глаза ее были полуприкрыты, густые ресницы напоминали паучьи лапы.

— Каким хочешь, для тебя стану, — прошептал Георгин. — Только освободи! Защитником буду! Опорой!

Дыхание сбилось, в горле встал ком.

— Думаешь, этого будет достаточно? — Белена покачала головой. — И что потом? Вы все говорите это, — придерживая длинную юбку, она перешагнула через мертвое тело Лютика и подошла так близко, что Георгин мог разглядеть тонкие вены на ее шее. — Но стоит поверить и сердце открыть, меч в него вонзите!

Глядя Георгину в глаза, Белена стала перебирать пальцами воздух, словно играла на невидимом инструменте, и нити, на которые Георгин был подвешен, натянулись. Впились в запястья, в голени — пришлось сжать зубы, чтобы не закричать.

— Вот видишь, — Белена кивнула, будто в чем-то убедилась, — Немного неудобства, едва сдерживаешь ярость. Не смотри так сердито! Говорил же, защитником будешь!

Да, лицедей из него никудышный.

— Зачем тебе это? Не боишься гнева Луны? — Он больше не мог притворяться, — Стольких ты погубила! Дом твой окружен костьми.

— Я защищалась! Они все приходили сюда, забыв о невестах, что ждут их дома, об обещаниях, что давали им! Я и сама такой была прежде, доверчивой и глупой, и что в итоге? Отвергнутая и мужем и отцом, только в Чаще убежище нашла! Думаешь, я злая? Жизни отнимаю? — Белена рассмеялась, запрокинув голову. — Но разве вы, Ваше Величество, не настоящее зло?

— Что? — Георгин часто заморгал.

— Армия! Рой, что таится у тебя под кожей! Безжалостно разят своим жалом каждого, кто встанет у них на пути. Нет! Не бывать этому! Не позволю тебе с солнцем встретиться! — И взглянув на Олеандра, прошептала, — А лжеца пусть все узнают!

Белена взмахнула двумя парами рук. Нити, держащие Олеандра, лопнули, и он рухнул на землю. Застонал, закопошился, пытаясь подняться, но только сильнее запутался. Белена бросила на Георгина торжествующий взгляд и, подойдя к Олеандру, вцепилась в длинные нити и потащила его за собой, будто пушинку.

— Гео! — кричал Олеандр, — Помоги мне, Гео!

Перед глазами вспыхнули искры. Мышцы окаменели, запульсировала вена на шее, а гул в груди сделался таким громким, что заложило уши. Они метались, бились о ребра, и Георгин чувствовал исходящее от кожи тепло, как от костра. Что-то защекотало шею. Проползло по скуле и забралось в ухо. Щекотно! Георгин затряс головой, пытался коснуться ухом плеча, и, выбравшись из раковины, маленькая золотая пчела расправила крылышки и сердито зажужжала.

Дыхание перехватило. Брюшко ее было полосатым, как у обычных пчел, но вокруг — сиял золотой свет. Пчела беспокойно летала перед лицом Георгина, металась — то падала, то стремительно поднималась выше.

— Помоги мне, — прошептал Георгин, — Пожалуйста, помоги!

Прозрачные крылышки затрепетали быстрее.

— Гео!

Голос Олеандра был надрывным, отчаянным. Даже смотреть не хотелось, как Белена тащит его по лестнице, но каждый раз, когда голова Олеандра ударялась о деревянные ступеньки, Георгин морщился от боли.

— Помоги! — Умолял он золотую пчелу, которая опускалась ниже и вскоре упала на пол и больше не шевелилась. — Нет, нет! Пожалуйста, милая! Умоляю, помоги! Я приказываю!

Слова вырвались изо рта против его воли. Георгин дернулся изо всех сил, и с волос на землю осыпалось что-то мерцающее. Пыльца?

— Я приказываю расправить крылья!

И пчела откликнулась. Задрожали прозрачные крылышки, блеснула в раскосых глазах жизнь. Тихо жужжа, она поползла по земляному полу, а потом поднялась в воздух — и стрелой полетела к Белене.

Раздался истошный крик.

Схватившись за шею, куда вонзилось острое жало, Белена отпустила сети с Олендром, и тот скатился по крутой лестнице вниз. Размахивая двумя парами рук, Белена кружилась, пытаясь поймать пчелу, но та, превратившись в столп искр, с хлопком растворилась в воздухе.

— Отравил! — Кричала Белена, схватившись за шею. — Убил!

Она вцепилась в деревянные перила, пыталась сделать вдох — и не могла. Под кожей её расползалось черное кружево вен. Они набухали, и лицо её исказила гримаса боли. Крик застрял в горле. На белых плечах появились черные чешуйки, расползались по шее, лицу, рукам.

“Пепел!” — догадался Георгин.

Свет сжигал Белену изнутри, плавил кости, разрывал плоть — и вскоре она осыпалась черной золой, будто никогда ее и не было на свете.

Паутина стала вязкой и тягучей, как патока. Наконец нити оборвались, и Георгин упал, больно приземлившись на колено. Икры ныли, будто вот-вот схватит судорога, но, ползком добравшись до Олеандра, Георгин помог ему выпутаться из кружевной сети.

— Уходим, скорее!

Кое-как поднявшись, они бросились к лестнице, но из темноты послышался тихий стон. Тис. Георгин замер на месте.

Тис лежал на спине, раскинув руки, и тело его содрогались от булькающего кашля. Пятно на скуле стало тусклым, почти серым, но что-то не давало ему сделать вдох.

“Он заслуживает.” — Пронеслось в голове. За все зверства, что совершил.

— Уходим! — Олеандр уже понял круглый люк над головой. — Скорее!

Георгин кивнул и, отвернувшись, направиться следом.

— Г-гео… — Тис протянул к нему дрожащую руку, в глазах стояла мольба. — Прошу…

Просит?! Губы дрогнули в злой ухмылке. А те, кто лишился из-за него — Тиса — спокойной жизни? Те, кто был опозорен, благодаря его стараниям, кто лишился крыши над головой или, ещё хуже, любимых?

Ядовитые слова готовы были прорваться. Ты заслужил. Ты не заслуживаешь видеть света! Георгин замер, глядя как Тис корчится на полу, царапает горло, будто хочет что-то достать.

— Гео, уходим! — Олеандр удивленно смотрел на него через круглое отверстие в потолке.

— Иду!

Георгин бросился к Тису и, взвалив его на плечи, поковылял к лестнице. Ну и тяжелый! Ноги длиннющие отрастил, рыжая морда!

Тис хрипел ему в ухо, закашлял, и Георгин поморщился, — забрызгал своими слюнями. Георгин Протолкнул Тиса в люк, сам выбрался из затхлого подвала, и зачем-то обернулся, глядя на мертвое тело Лютика. Какая несчастная жизнь.

Олеандр метался по комнате Белены, рылся в сундуках и наконец нашел в одном свою кожаную сумку.

— У тебя есть лекарство? — спросил Георгин, жадно вдыхая свежий воздух. Хотелось прополоскать горло после подвальной сырости.

— Лекарство? — Олеандр вскинул брови.

— То, что тебе дал лекарь от приворотного зелья?

Олеандр непонимающе уставился на него.

— Скорее!

Георгин выхватил у него из рук сумку и принялся рыться в ней, надеясь найти снадобье. Небольшая склянка оказалась на самом дне и, зубами вытащив из нее пробку, Георгин бросился к Тису и влил ему в рот отвар. Тис поперхнулся, стал метаться, схватившись за горло, и что-то круглое и маленькое бегало по его вздувшимся венам.

— Пей! — Георгин навалился и силой зажал Тису челюсти, — Глотай, дурак, это противоядие!

Тис брыкался, пытался вырваться, царапал пол, а потом сделал шумный вдох, распахнул глаза и, перекатившись на бок, откашлял черный сгусток. А тот расправил четыре пары лапок, засуетился, чувствуя, что его время на исходе.

— Бей его! — Георгин вскочил, бросился к пауку, но, к счастью, Олеандр был быстрее, и раздавил его каблуком сапога.

На ковре осталась жирная черная клякса. Наступила тишина, только Тис тихонько поскуливал, держась за расцарапанную шею.

— Всех спас, герой? — процедил сквозь зубы Олеандр, а потом натянул улыбку и добавил, — Спасибо. Что бы я делал без тебя.

“А вот это мы еще обсудим!” — Георгин взъерошил волосы.

— Что у тебя в волосах? — Олеандр неотрывно смотрел на его пальцы, покрытые золотой пыльцой.

— Это…

Георгин замолчал. Как объяснить? Меня укусила золотая пчела и теперь, кажется, я часть их войска? Или они — моего?

Тишину нарушил клекот. Цветочек! Георгин бросился к клетке и сорвал с нее плотную ткань. Живая! Только больное крыло поникло. Отворив дверцу, он достал птичку.

— Как ты, милая?

Раздалось громкое фырканье, и Георгин готов был поспорить, что Олеандр закатывает глаза. Ну сколько можно! Вечно они друг на друга сердятся!

— Держи её. — Георгин аккуратно положил Цветочек ему на ладонь. — Осторожно! Крыло не задень. Ей нужно на волю.

Цветочек, наверное, единственная во всем Подлунном мире, кто его недолюбливает. Еще когда они делали с Олеандром коморку, птичка вела себя странно: то портила вещи Андра, то, пролетая мимо, так и норовила клюнуть его в макушку, то разливалась трелями посреди ночи, и Олеандр не мог сомкнуть глаз. Как дети, честное слово!

Повесив дорожный мешок на плечо, Олеандр шагал по узкой тропинке подальше от дома Белены, то и дело беспокойно оборачиваясь, будто проверял, не решил ли Георгин остаться еще на чашечку чая.

А Георгин поднял Тиса и, глядя на напряженную спину Олеандра, потащил его из дома.

— Ты спас… — Прошептал Тис.

— Заткнись.

— Мог бросить. Почему…

— Сказал: замолкни. — Прорычал Георгин.

— Герой. — Тихо хохотнул Тис.

— Не могу лишить себя радости проводить тебя на плаху, — процедил Георгин, стараясь не смотреть в его хитрые глаза, — Если не замолчишь, вернешься в подвал.

Тис хотел что-то сказать, но со двора раздался крик.

— Отстань!

Одной рукой Олеандр держался за висок, другой пытался поймать Цветочка, которая летала вокруг него и сердито стрекотала. Олеандр замахнулся, чуть не сбив ее, а птичка чирикнула — и полетела в чащу.

— Как дети малые! — сердито прорычал Георгин.

И куда она полетела с больным крылом? Силы нашлись Олеандра задирать, ну честное слово! Если бы Цветочек не ввязывалась в драку с другими птицами, они бы уже были в сердце Чащи! Но, с другой стороны, Олеандр мог увянуть в этом страшном подвале. Она как специально Георгина в этот дом привела…

— Надо было оставить эту глупую птицу! — Олеандр достал из мешка белоснежный платок и приложил к царапине на лбу. — Несносная!

Кто бы говорил! Ничего, вот только уйдут подальше от этого дома, Георгин ему задаст! Сунулся в Чащу! С Тисом! Ничего лучше придумать не мог? Георгин чувствовал, как начинает закипать. Внутри гудело, тепло растеклось под кожей.

Вдруг из Чащи раздался испуганный девичий крик. Фиалка! Бросив Тиса, Георгин помчался на ее голос. Как мог забыть про неё? Оставить одну! А если это армия тьмы, а если…

Фиалка летала по поляне, усыпанной костьми.

— Что случилось? — Георгин подлетел к Фиалке, — Цела? Что?!

Дрожащей рукой Фиалка указывала куда-то вдаль.

— Гео, ты куда? — Олеандр едва не налетел на Георгина.

Увидев его, Фиалка отскочила и зажала ладонями рот. Она стала почти прозрачной, превратилась в едва заметную тень, почти забытое воспоминание.

— Ты кто? — Олеандр попятился, глядя за плечо Георгина.

— Андр, я… — Георгин закрыл плечами Фиалку и выставил руки перед собой. — Я все объясню.

— Ты знал? — Олеандр попятился, — Все это время знал, что она…

— Всё не так! Это сложно объяснить. Это…

Мысли заметались. Что сказать? Она просто сглупила и не хотела причинить тебе зла? Она невероятно славная и добрая? Признаться, что видит увядших? Стоп. А почему Олеандр Фиалку видит?

— Ты видишь её?

— Конечно! — закричал Олеандр и, вцепился Георгину за плечо, когда тот хотел обернуться к Фиалке. — Не смотри.

— Я уже видел.

— Видел? — Олеандр покраснел. — Ну да, конечно. Ты знал… — Рука его безвольно упала вдоль тела.

Ладно. Пусть так. Прояснить всё сразу. Олеандр не сможет сердиться на Фиалку долго. Не потому, что всё ещё в неё влюблен, нет. Она же такая… хорошая.

— Ты только не делай поспешных выводов. — прошептал Георгин, глядя другу в глаза. Олеандр поймет. Он добрый, он простит. И примет странную особенность Георгина видеть то, что другим не дано.

Слова застряли в горле. Георгин заморгал, глядя на Тиса, который медленно ковылял по лесной тропинке и вдруг замер. Брови его поползли вверх, Тис ухмыльнулся и присвистнул. А с этим что? Что за хищная улыбочка?

— Андр, знаешь я… — Начал Георгин, игнорирую голодный взгляд Тиса, — Фиа… Она… Фиа?

Но обернувшись, Георгин увидел другую. На земле сидела девушка. Вся в ссадинах, ноги в грязи. Одна рука безвольно свисала, другой девушка обхватила себя за плечи. Волнистые малиновые волосы водопадом струились по груди и плечам. Вжав голову, девушка смотрела на них темными немигающими глазами.

Георгин нервно сглотнул. Из груди будто выбили весь воздух. Он попятился и налетел на Олеандра, стоявшего неподвижно.

— Да ради Луны! — Фиалка первая пришла в себя, — Хватит пялиться! Она же замерзнет, дайте ей что-нибудь!

Георгин заметался. Бросился туда, где лежал завернутый в шерстяной плащ Деревянный меч. Девушка встрепенулась, когда он осторожно подошел ближе. Георгин неотрывно смотрел ей в глаза и, опустившись на колено, укрыл ее плащом.

Она смотрела на него — и улыбалась. На щеках расцвел румянец, а в волосах были малиновые перья. Георгин так резко дернулся, что потерял равновесие и упал. Да быть не может! А девушка укуталась в его плащ и, подавшись вперед, широко улыбнулась.

Глава 19

Тюльпан сидел, обхватив себя руками, сжался в комок и хрипло, размеренно дышал. А Орхидея не решалась подойти к нему. Но как же хотелось утешить! Погладить по выпирающим лопаткам, заверить, что она совсем не испугалась. Но они оба знали, — это ложь. Тело до сих пор бил озноб, не от холода — Орхидея даже не замечала липнущей к телу одежды и полные сапоги воды, — от охватившего её ужаса. От налитых кровью глаз Тюльпана, бегающих по скулам желваков, и взгляда — голодного и хищного. Больше всего на свете она боялась, что не увидит больше погасших веснушек и ямочек на его щеках, и навсегда он останется чудовищем, о котором слагают сказки. Но он не такой вовсе! Он, который с такой любовь ухаживал за своими яблонями и с невыносимой тоской рассказывал о семье, что давно увяла.

Орхидея отошла на другой край островка и обессилено опустилась на землю спиной к Тюльпану.

Озеро замерло, наблюдая за ними, тихое, спокойное. От летнего ветерка даже рябь не проходила по его поверхности, будто вокруг них была не вода, а зеркальная гладь. Что она покажет, если Орхидея решится посмотреть на свое отражение? Орхидея осторожно всмотрелась, но как только на поверхности появилась картинка — летящие хлопья снега — резко отпрянула. Во рту пересохло, сердце забилось быстрее. Нет, это ей почудилось!

Как же глупо всё вышло! И половину пути не прошли, а уже оказались в ловушке, да ещё и Георгин пропал. Всё ли с ним хорошо? Конечно, хорошо. Он сильный, он смелый — сможет за себя постоять. А Фиалка? Она же в порядке?

Орхидея сидела, не шелохнувшись, глядя, как небо становится иссиня-черным, и крапинками в вышине загораются звёзды. Ветер шелестел кронами деревьев, и с берега доносилось стрекотание стрекоз и виднелись огоньки светлячков. А звезды, золотые и звонкие, кружили вокруг стареющей Луны.

— Думаешь, они правда слышат наши мольбы? — раздался тихий голос, и Орхидея резко обернулась.

Тюльпан всё так же сидел, обхватив колени руками, но лицо его в лунном свете сделалось мягким: глаза потемнели, морщинка между бровей исчезла, а когда он робко улыбнулся, на щеках появились ямочки.

— Надеюсь, что слышат. — Улыбнулась в ответ Орхидея. — Говорят, они наблюдают за нами и указывают заблудшим путь. Звезды знают, кем мы были в прошлых жизнях.

— В следующей жизни, — прошептал Тюльпан, — Я хочу быть звездой, безымянной и далекой, но дарующей надежду и свет.

Он шумно выдохнул, и, помолчав, прошептал:

— Я буду в каждой строке и картине,

в солнце и в пасмурных днях.

Буду в веселье и буду в рутине,

буду в далеких небесных огнях…

Тюльпан замолчал и провел ладонью по волосам.

— Прости меня, — Он наконец посмотрел на Орхидею. Лицо его исказило отчаяние. — Прости, что испугал, я… Это озеро. Оно пробуждает то, что таиться в моем сердце, я… Дея, чтобы продолжить путь, мы должны посмотреть в отражение, и одной Луне ведомо, что нам откроется. Но лишь тогда озеро позволит ступить на поверхность и добраться до берега. — Тюльпан замолчал и поморщился, — Обещай, что когда увидишь меня настоящего, что есть силы побежишь прочь!

Тюльпан говорил сбивчиво, проглатывая окончания слов. Нужно сказать что-то. Заверить, что не испугается, что останется с ним, но Орхидея только кивнула и, помолчав, добавила:

— Быть может, ты сбежишь первым, когда увидишь, какой я могу стать.

Из его рта вырвался нервный смешок. Вот бы он так же смеялся, когда увидит всё своими глазами!

Поднявшись, они встали плечом к плечу, глядя на зеркальную гладь, в которой отражался перевернутый месяц, окруженный созвездиями. Звезды замерли, наблюдая за ними, свет их стал тусклым, а потом и вовсе погас. Посмотрев на небо, Орхидея с удивлением обнаружила, что звезды всё так же кружат в вышине, в то время как озеро стало совсем темным.

Вдруг на поверхности появилось очертание. Тень. Силуэт.

Голова закружилась, внутри похолодело. Орхидея часто заморгала, надеясь, что видение рассеется, как пыльца на ветру. Хотелось отвернуться, бежать без оглядки. Но сжав зубы до скрипа, она вцепилась в холодную ладонь Тюльпана. А он неотрывно смотрел на неё, но не ту, что стояла рядом, а ту, что была по другую сторону.

На высеченном из кристального льда троне сидела женщина. Девушка. Что-то между. На ее правой щеке растягивался шрам-полумесяц, светлые волосы были заплетены в косу. Воротник черного, расшитого угольными кристаллами платья застегнут до подбородка, а по плечам струится темная вуаль.

Время остановилось. Сердце не издавало ни звука, а Орхидея смотрела на того, кто был подле неё — мужчину, сдержанного и холодного. Лица рассмотреть не получалось, будто он нарочно ускользал от её взора. На мужчине был черный камзол, отделанный мехом, на плечах — плащ, вышивка которого напоминала морозный узор. Мужчина встал рядом, почти прячась за спинкой трона, и, положив ей на плечо узкую ладонь, что-то прошептал. И та, что смотрела из отражения, улыбнулась. Мрачно, жестоко. А взгляд, лишенный теплоты, сделался стальным.

Ледяные волки у её ног зарычали, почувствовав недовольство своей хозяйки, вздыбилась белая шерсть на холках. Мужчина — Король — убрав руки за спину, говорил что-то, глядя на того, кто склонил перед ним голову, а женщина на троне — Королева — выставила вперед руку и, прошептав что-то сквозь сжатые зубы, сделала жест, — и ледяные волки сорвались с места.

Орхидея закричала, попятилась, но не могла отвести взгляд от забрызганного кровью снега, а из зеркальной глади на неё смотрели стальные глаза, в которых давно погас солнечный свет.

— Нет, нет! — Орхидея бросилась к воде и замахнулась. — Я не стану такой!

И даже когда Тюльпан схватил её и прижал к себе, повторяла, захлебываясь слезами, что этому не бывать.

Поглаживая её по спине, Тюльпан повторял, что девушка из озера не настоящая, что Орхидея с ним, живая и теплая, полна тепла и любви. Вцепившись в Тюльпана, Орхидея пыталась унять слёзы, и лишь когда Тюльпан выпустил её из объятий и шумно вдохнул, пришла в себя.

Стоя у воды, он неотрывно смотрел на зеркальную поверхность озера. Что в ней? Что он видит?

И медленно обернувшись, Орхидея увидела его.

Мертвенно-бледное, костлявое существо смотрело на неё багряными глазами. Губы его растянулись в оскале, обнажая клыки. Впалая грудь часто вздымалась, и сквозь рваную рубашку, забрызганную пятнами крови, виднелись выступающие ребра.

Зашумело в ушах, в горле встал ком. Хотелось бросить что-то в отражение, только бы это чудовище исчезло, но Орхидея не могла пошевелиться, — смотрела на его руки, по локоть в крови, как он жадно облизывается, вытирает ладонью тонкую нить кровавой слюны с подбородка. Бежать! Бежать без оглядки! Он улыбнулся, — и она силой заставила себя остаться на месте.

А он, перешагивая через увядших, растерзанных, с обнаженной плотью и распоротым горлом, шёл к ней и улыбался. Нет, не к ней. К той, что стояла рядом — с золотыми глазами шрамом-полумесяцем на щеке.

Тюльпан издал тихий стон. Лицо его сделалось восковым, глаза сияли, как после болезни.

— Нет, нет! — шептал он посиневшими губами. — Только не это…

Взгляд его стал стеклянным, и когда Орхидея пыталась его позвать, он даже не пошевелился, неотрывно смотрел в отражение. Глаза Тюльпана свернули багрянцем, удлинились клыки. И когда чудовище вонзило в шею девушки зубы, когда она закричала, пытаясь вырваться, когда на её груди растеклось багряное пятно, Тюльпан закричал и согнувшись пополам, рухнул на землю. Изо рта его вырвался хрип. Задыхаясь, он хватал ртом воздух, но не мог сделать вдох.

— Он забрал её… — Его бил озноб. — Забрал её жизнь! Он всё-таки её забрал, забрал…

Губы онемели, но, осторожно подойдя ближе, Орхидея осторожно коснулась его плеча.

— Тюльпан!

Но он не откликался, бормотал, вцепившись в волосы, что должен этому помешать, что нужно было прогнать её, исчезнуть, раствориться.

— Жажда победила, она заставила меня это сделать…

— Посмотри на меня! — Орхидея заставила себя не отводить взгляд и, опустившись рядом с ним на колени, произнесла стальным голосом: — Я здесь! Тюльпан! Пожалуйста… — Губы задрожали, и, сглотнув слезы, она велела: — Посмотри на меня!

Он дернулся, моргнул, — и в глазах появилась жизнь.

— Я здесь, со мной всё хорошо! — прошептала Орхидея, осторожно протянув его к себе, — Это все видение! Дыши, слышишь, дыши!

Взяв лицо Тюльпана в свои ладони, она сделала шумный вдох, и когда он последовал её примеру, благодарно кивнула. Клыки его втянулись, глаза потемнели.

— Ты не чудовище, слышишь? — Орхидея осторожно вытерла слезы на его впалых щеках, и сама часто заморгала, всё расплывалось перед глазами, — Ты добрый и верный, столько историй знаешь, и заставляешь моё сердце биться чаще. Я никогда не думала, что смогу полюбить… — Орхидея всхлипнула, — Полюбить себя. Но ты показал, что кто-то может сделать это за меня. Не отворачивайся, смотри на меня!

И когда он уткнулся лицом ей в плечо, крепко его обняла, продолжая повторять, что сбежала бы из дома снова, лишь бы оказаться на пороге старого замка.

— Он не мой. — прошептал ей в шею Тюльпан, и Орхидея рассмеялась. — Теперь ты видела. Знаешь, что я могу сотворить…

— Ты не сделаешь этого!

— Откуда тебе знать? — Отстранившись, он болезненно поморщился. — Порой голод сильнее меня. Да, у меня есть снадобье, но…

— Это неправда, то, что мы видели. Озеро показывает нашу суть, но оно не знает, кто мы на самом деле. Пусть ты принадлежишь Ночи, но я знаю, что в тебе много тепла. Ты не выгнал нас, чудаков, дождливой ночью. Накормил и дал кров. Подарил Фиалке платье, о котором она мечтала, показал мне библиотеку, спас Георгина, когда его ужалила пчела, сидел у его постели. Ты придумал, как пройти через гнезда Вестников, хотя мы могли просто выпустить в них стрелу, — От этого признания горечь опалила гортань, — И даже теперь. Ты победил, слышишь? Ты сильнее голода, сильнее жажды, ты… В тебе столько же света, сколько в звездах.

Орхидея давилась словами, но глядя в темные глаза Тюльпана, произнесла:

— Ты не чудовище. Ты — мой, слышишь, я не отдам тебя ночи!

И когда Тюльпан обхватил её лицо ладонями и притянул к себе, Орхидея не сдержала слез. Губы его были шершавые, холодные, а поцелуй — робкий и… соленый. Орхидея подалась вперед и запустила ладонь в его волосы. Она не слышала шелеста деревьев и неземных голосов звезд, только стук своего сердца, гулкий, будто колокол. Тюльпан коснулся шершавыми губами шрама на щеке, разорванной мочки уха, и по спине пробежала волна мурашек.

Он отстранился резко, провел ладонью по лицу, изумленно глядя на Орхидею, будто не мог поверить в то, что произошло, а потом смущенно улыбнулся. На его щеках появились ямочки, но в следующий миг Тюльпан стал серьезным.

— Что тебя испугало? — спросил он.

И снова перед глазами появилась женщина на ледяном троне, по воле которой ледяные волки бросились в атаку.

— Я не боюсь стать чьей-то женой, — призналась Орхидея, опустив глаза, — На самом деле…Я хочу этого, хочу, чтобы рядом был кто-то, на кого смогу положиться, кто будет рядом несмотря на то, что я этого не заслуживаю. Мой отец… Он всегда повторял, что если я буду идеальной, совершенной, стану достойна такого союза. Но я… Я далеко не идеальна, и это известно всем.

Пора рассказать. Он поймет. Он всё поймет и не отвернется.

— Мне было семнадцать, — Орхидея сжала кулаки, — Я готовилась к свадьбе. Но сердце было неспокойно, казалось, из одной клетки попаду в другую. Было лето. Я очень хотела посмотреть на музыкантов, которые выступали на городской площади. Отец... он не любил отпускать меня одну. Мачеха идти со мной, конечно, отказалась, мол, это развлечение для простолюдинов, и я отправилась со служанкой. Я не помню многого из того дня. Помню шумную площадь, гул толпы, пряники. А потом… Когда мы возвращались, коляска перевернулась, закричал кучер, лошади стали на дыбы. Помню, как очнулась в темной комнате.

— Тебя похитили? — Тюльпан нахмурился и, когда Орхидея кивнула, крепче сжал её руку.

— Я позже узнала, что провела взаперти несколько дней. Я не видела похитителей, слышала, как они о чем-то спорят, а потом меня просто отпустили. Проснулась, увидела, что дверь открыта, — и побежала. Долго шла в Цветочный город, повезло, что была ночь, и мало кто мог меня видеть. А когда вернулась домой, увидела мачеху, которая что-то кричала, брата и отца, состарившегося, сердитого. Закричала: “Я здесь!”, бросилась к нему, но...

Орхидея коснулась шрама на лице, и, видит Луна, даже он был не таким болезненным, как пощечина, которой встретил её отец.

— Кто знает, что могло произойти. Может, я сама сбежала, чтобы быть с кем-то недостойным.

Глаза защипало, засвербело в носу, а в памяти позвучал тихий голос мачехи, прошептавший: “Лучше бы ты не возвращалась. Из-за такой грязной девки мой драгоценный сын опозорен, как и вся наша семья!”

— Но ты не виновата ни в чем! — почти закричал Тюльпан.

— Знаю. Столько лет это себе повторяла, но поверить так и не смогла. Их так и не нашли, знаешь. Я долго болела, почти зачахла. Сплетни слуг, ядовитые слова мачехи, обида брата крутились в голове, проросли сорняками.

— Поэтому твой отец нанял Георгина?

— Чтобы он охранял меня. Отец всё хотел меня выгодно замуж отдать, да не было по его мнению достойных. Может, боялся, что тот, кто меня в жены возьмёт одумается, да вернет меня, испорченную, обратно, а позора такого отец бы не выдержал, — Орхидея горько усмехнулась. — А когда от Снежного Короля прибыли послы… Видел бы ты его лицо! Расцвел, помолодел! Повторял, что дочь его Королевой станет. А мачеха ядом плевалась. Ещё бы, Олеандра отец из дома прогнал, лишил имени, денег, а с дочерью, что давно отцвела, носится как с драгоценностью! Отец хотел бал устроить, позвать соседей, друзей, чтобы им объявить о помолвке, мол, смотрите, кто мою дочь в жены выбрал! Да заболел. Увял быстро. А я письмо украла, хотела сжечь, но отец перед смертью всё брату моему рассказал, а тот ради отцова прощения что угодно сделать готов.

Я не боюсь брака, — повторила Орхидея, — Я боюсь, что в этом союзе стану как отец, холодной и расчетливой. Что душа моя замерзнет в тех краях, а свет, жалкий и крошечный огонек, померкнет. Что мне понравится видеть, как другие склоняют передо мной головы, падают к ногам и молят о милости. Но иногда я думаю, может, отец хранил меня для Снежного Короля неспроста?

Тюльпан непонимающе смотрел на неё.

— Говорят, сердце его покрыто коркой льда, — прошептала Орхидея, — А значит, оно холодное и безжалостное. Такое любить не может. Но что, если отец знал, что я не заслуживаю, чтобы меня любили?

— Ради Луны! Орхидея!

Она вздрогнула. Что ещё за “Орхидея”?

Взгляд Тюльпана был серьезным, морщинка между бровей стала глубже. Он на мгновение зажмурился, шумно выдохнул, а потом посмотрел на неё и сказал:

— Не заслуживаешь любви? Ты, солнечная и яркая, пробудила меня к жизни, бесстрашно вызов Судьбе бросаешь! Видит Луна, я больше тебя хочу, чтобы отражение оказалось ложью. Из-за того, кто был подле тебя! — Тюльпан указал на озеро. — Если бы я только мог этому помешать!

— Но мы можем! Мы ведь найдем Судьбу!

И Тюльпан нахмурился сильнее. Опустил взгляд, резким движением убрал волосы со лба. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но только ловил потрескавшимися губами воздух.

— Дея, ты должна кое-что понять … — Голос его вновь стал хриплым. — Если мы сможем Судьбу призвать, нет, когда нам это удастся, я не знаю, что она сделает со мной. Я буду молить о милости, умолять, чтобы она позволила мне вновь стать живым, — Тюльпан взял ладони Орхидеи в свои. — Но я не знаю, что будет, когда моё сердце оживёт. Я так долго живу в этом мире… Быть может, мгновенно состарюсь на тысячу лун, мигом обращусь в труху, может…

Не дав ему договорить, Орхидея зажала ему ладонью рот и прижалась щекой к впалой груди.

Она и сама не раз думала, что будет, когда Судьба перед ними предстанет. Что она для них приготовила? Нет, не может всё так закончиться! Она, причудливая и непредсказуемая, свела их с Тюльпаном вместе, как же может безжалостно разлучить?

— Дея… — прошептал Тюлпьан, положив подбородок ей на макушку, — Если Судьба развеет меня по ветру…

— Не надо! — Она пыталась вырваться из его объятий, но Тюльпан крепче прижал её к себе.

— Нет, послушай. Если я обращусь трухой…

— Замолчи!

— …знай, что дни, проведенный с тобой были лучшими мгновениями этой невыносимой долгой жизни. Обещай, что не будешь плакать. Ты исполнишь свой долг, принесешь в темный мир свет, я знаю.

Осторожно он коснулся шершавыми губами её лба, щек, прижался лбом к её лбу.

— Идём, — на лице Тюльпана появилась усталая улыбка. — Пора выбираться отсюда.

Сглотнув слезы, Орхидея опустила голову. Как смеет он так говорить? Разве не верит, что у их истории может быть счастливый финал? Да и история толком не началась! Судьба сжалится! Вдохнет в Тюльпана жизнь, и он вновь станет собой, юным и пылким. Тогда не страшен им будет ни Олеандр, ни Снежной Король! Почувствовав на себе внимательный взгляд, Орхидея вздрогнула.

— Идём. — Тюльпан переплел их пальцы. — Только не оборачивайся.

И когда она кивнула, он сделал первый шаг. Стоило ступить на прозрачную гладь, раздался хруст. По спокойной воде прошла рябь, и вода застыла, будто скованная холодом. Орхидея сделала шаг — и почувствовала под ногами твердую поверхность. Они шли спешно, затаив дыхание, и с каждым шагом под ногами звенела зеркальная гладь, прозрачная и хрупкая. Краем глаза Орхидея замечала в отражении силуэты ледяных волков, и по правую руку — его, с перепачканными в крови губами. Почувствовав, как она вздрогнула, Тюльпан — тот, что был с ней по одну сторону — ободряюще кивнул.

Они шли, слушая звон озера и наконец добрались до берега. Стоило ступить на землю, волна облегчения разлилась по телу. Оно обмякло, подкосились ноги и, лишившись последних сил, Орхидея опустилась на траву.

Свет звезд отражался от воды, и их неземные голоса звенели в тишине — теперь Орхидея их отчетливо слышала. Яркие и вечные, они порхали светлячками в вышине. Глядя на небо, Тюльпан улыбнулся, и Орхидея подумала, что из него бы вышла славная звезда. Озорная и смешливая.

— Давай убираться подальше отсюда, — сказал Тюльпан, подняв с земли свой заплечный мешок.

И когда они ступили на едва заметную тропинку, лунный свет упал на землю тонкой нитью, освещая им путь.

Глава 20

— Что он здесь делает? — снова спросила Фиалка, с тревогой глядя на Олеандра. Откинувшись на полуразрушенные ступеньки, тот сидел на крыльце дома Белены. — Он мне чудится?

— Нет. — Георгин вдохнул царивший в комнате запах трав, и голова сделалась тяжелой. — Не чудится.

— Его здесь быть не должно!

— Знаю.

— Да ещё с этим рыжим!

Теперь, когда хозяйка дома обратилась пеплом, Фиалка могла пройти через невидимую защиту. Она парила над устланным коврами полом и, обхватив себя руками, поглядывала то на Олеандра, то на коллекцию увядших насекомых на полках.

— Угомонись. — Георгин потер ноющую переносицу — Олеандр тебя не видит, а если заметит, что я разговариваю сам собой…

— Но ты разговариваешь со мной!

Выглядела Фиалка измученной, как если бы не спала несколько дней. Почему она так изменилась? Глаза её стали совсем темными, а под ними залегли тени. Еще недавно она была как весенний ветерок или воспоминание, вспомнив которое, заново переживаешь счастливое мгновение, теперь там, где пролетала Фиалка, появлялся запах гари и копоти.

— Хорошо, что птица твоя нас сюда привела. — Фиалка подлетела к Георгину так близко, что можно было разглядеть темно-красный узор расползавшийся под лентой на её шее.

— Цветочек не моя птица. — Георгин нервно сглотнул.

И чего она так долго возится? Георгин посмотрел на деревянную дверь, ведущую в спальню. В первый раз она была завешена гобеленном, и Георгин её не заметил.

— Не бойся, той женщины нет больше. — сказал Георгин, когда они вошли в дом, и Цветочек встрепенулась, глядя на лежавшую на полу золотую клетку. Увидев полный шкаф платьев, она нахмурилась и плотнее закуталась в плащ. — Мне тоже хочется убраться отсюда подальше, — сказал Георгин, — Но ты не можешь отправляться в путь в таком виде.

А девушка сморщила нос, но всё же кивнула. И теперь Георгин не мог дождаться, когда она выйдет из комнаты. Может, не стоило оставлять Олеандра наедине с Тисом? Георгин осторожно выглянул в приоткрытую дверь, и заметив, что они о чем-то спорят, заскрипел зубами. Под кожей гудело, и он поёжился — кончики пальцев были покрыты тонким слоем воска. И Георгин старался не думать, что это значит. В кого он превращается? Почему во рту постоянно ощущается сладковатый привкус, почему он так тоскует без солнечного света? И никак не мог выбросить из головы пчелу, которая послушалась его приказа, отдала за него жизнь — и обратилась снопом золотых искр.

— Ты меня слушаешь? — Звонкий голос заставил вернуться в реальность.

— Прости, что?

Уперев руки в бока, Фиалка парила рядом и не сводила с Георгина темных глаз, и глядя в них, он невольно вздрогнул. Он не боялся Фиалки, как можно? Она ведь такая же как раньше, смешливая и добрая. Но то, что пробиралось к ней ближе, пугало по-настоящему. И Георгин Луной готов был поклясться, что оно совсем рядом. Не потому, что Фиалка становилась похожей на тех существ, которых он увидел, проснувшись после укуса золотой пчелы, а потому, что где бы она ни прошла — чувствовался тошнотворно-сладкий запах гари.

— Ты должен его прогнать! — решительно сказала Фиалка.

— Кого?

— Олеандра!

— Да ради Луны, Фиа, он не видит тебя! Угомонись!

— Дело не в этом! Просто…

Руки её повисли вдоль тела.

— Это чудо, что он здесь, — сказала она, помолчав, — Но больно его видеть. Не могу попросить прощения, ничего не могу для него сделать. Только сожалеть. Знаешь, всё думаю, что было бы, не выпей он то снадобье. Нет! Если бы я не совершила глупость. Но я так хотела покинуть то место, что…

Фиалка отвернулась и всхлипнула.

— Хватит об этом, — Георгин протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но пальцы почувствовали холод. — Лучше не станет, если будешь себя изводить.

— Отдай ему лепесток! — прошептала Фиалка, резко обернувшись, и голова её съехала на бок.

— Уверена?

— Нет.

— Скажи, когда на самом деле будешь готова. — Георгин сделал шаг ей навстречу. — А пока веди себя, как обычно.

— Ладно. Хорошо! — добавила Фиалка чуть громче и быстро посмотрела на крыльцо, где сидел Олеандр. — Я пойду. Мне не нравится этот дом. Неприятная атмосфера.

Ну, конечно, атмосфера! Георгин фыркнул, когда она села рядом с Олеандром и, глядя на него, заправила за ухо прядь волос. А Олеандр посмотрел в другую сторону и поежился.

Что дальше? Георгин мерил шагами комнату. Тис, кажется, пришел в себя, развалился под небольшим деревцем и, пожевывая травинку, щурился, подставляя лицо солнцу. Почему до сих пор не сбежал? Ладно. Он не главная проблема. Нужно продолжить путь. Но куда идти? Тропу-то потеряли… Прямо? До каких пор? Есть ли силы, что могут вернуть на правильный путь? Олеандр сказал, что почти дюжину дней назад их — Орхидею, Тюльпана и Георгина, — видели у входа в Чащу. Кто видел? Кто рассказал ему об этом?

Вдруг за спиной послышался тихий кашель и, обернувшись, Георгин увидел Цветочка. Губы невольно растянулись в улыбке. На ней было лиловое бархатное платье, подол — небрежно отрезан, а длинные малиновые волосы струились до земли. Подойдя ближе, она протянула Георгину руку.

— Твоя рука? — Он нахмурился. — Сильно болит?

— Рукав. — Она кивнула и снова протянула руку. — Слишком длинный.

Так вот в чем дело! Стараясь её не поранить, Георгин отрезал часть ткани и обнаружил, что рукава оказались разной длины.

— Прости, — пробормотал он, сминая в руке мягкий бархат.

И чего она смотрит на него, не моргая? Цветочек была высокой и статной, и рядом с ней Георгин отчего-то чувствовал себя не в своей тарелке. Столько лет она была рядом, то надоедала по утрам песнями, то ссорилась с Олеандром, клевала его ни за что, и столько раз отводила беду! И теперь было неловко оттого, что она была… А кем она была? Его разыгравшимся воображением?

— Волосы, — Цветочек толкнула Георгина в плечо здоровой рукой. — Помоги. Мешают.

— Я не умею. — Гул под ребрами сделался громче.

— Не ври. Они не любят.

— Они?

В ответ Цветочек указала пальцем на его сердце, и оно пропустило удар. А ведь она все тайны Георгина знает. И зачем только он болтал так много? Про жизнь в стае и службу в страже, про Тиса и Орхидею, про видения и желание уехать в деревню, и даже про дочь пастуха, будь она неладна!

— Скорее! — Цветочек развернулась.

— Я…

Георгин осторожно коснулся её волос, слишком длинных и спутанных. Неловко разделил их на несколько прядей и, как когда-то учила сестра, начал плести ей косу. И чего так гудит под сердцем? И щеки горят. Хорошо, что никто не видит.

— Ты меня спас. — Цветочек первой нарушила тишину. Георгин чувствовал, что она улыбается. — Смело. Глупо. Спасибо.

— Я не герой. — Он покачал головой.

— Ты всегда так говоришь.

— Когда это?..

— Почему он здесь? — спросила Цветочек, кивнув в сторону открытой двери.

— Ищет сестру. — ответил Георгин, вытащив из её волос увядший листочек.

— Веришь, что это истинная причина?

— А что ещё?

В ответ Цветочек фыркнула.

— Перестань, — Георгин старался скорее закончить плести косу, — Почему он тебе так не нравится?

— Почему? Почему?! — Цветочек круто развернулась и указала туда, где сидела Фиалка. — Девушка из-за него лишилась жизни!

— Видишь её?

— Нет, но я же знаю, что она где-то рядом.

— Она была виновата!

— Но она по его вине увяла!

— Угомонись! — Луна свидетель, не хотел он на неё голос повышать, — Вижу, ты в порядке. Может, лучше расскажешь, кто ты такая? Как возможно, что ты человеком стала?

Цветочек нахмурилась и вдруг подошла совсем близко и, приподнявшись на носочки, положила Георгину ладонь на лоб. Вблизи он мог рассмотреть темную радужку ее глаз и густые ресницы. Кожа у нее была розоватая, а губы как лепестки весенних цветов.

— Я не человек. — Цветочек улыбнулась. — Я — Дриада. Дочь леса.

— Кто ты? — Георгин отпрянул и скрестил на груди руки. — Как тебе зовут?

— Цветочек.

— А на самом деле?

— Непонятно говорю? — Она по-птичьи склонила шею. — Голос мой не нравится?

— Нравится. — промямлил Георгин, чувствуя, как горит шея. И спешно добавил, — Для того, кто десятки лун молчал, говоришь ты шустро.

— Так я же тебе часто пела, — пожала она плечами.

В груди затрепетало. Вот же неугомонные!

— И всё же? — Он положил ладонь на ребра, — Кто ты?

— Георгин. — Она произнесла его имя мягко, певуче. — Я не могу всего рассказать. Пока не могу! — Цветочек резко подняла взгляд, и рой в груди загудеть громче. — Пока он здесь, не скажу! — Она указала на Олеандра, и вдруг поморщилась и схватилась за подбитую руку.

Георгин поднял с пола отрез бархатной ткани и подвязал ей руку.

— Лучше?

— Лучше, — прошептала она, не глядя ему в глаза.

— Ты туфли не надела. Не нашла подходящих?

— Зачем мне туфли? — Цветочек удивленно захлопала ресницами. — Если устану, ты понесешь меня на спине.

Георгин даже не нашел, что на это ответить.

***

Фиалка сидела на крыльце и, обхватив колени, неотрывно смотрела на Олеандра. Тот стоял у молодого деревца и спорил о чем-то с Тисом, говорил тихо, почти сквозь зубы, и то и дело золотые глаза Олеандра гневливо мерцали.

“Должно быть, злится, что Тис завел его в логово Белены,” — решил Георгин, и отчего-то знал, что Тис то и дело закатывает глаза, но не решается возразить. Как там гласит принцип стаи? “За монетку и шкуры не жалко”?

Почувствовав на себе взгляд Георгина, Олеандр резко развернулся и в два шага оказался рядом.

— Чего вы так долго? — выпалил он, широко улыбнувшись.

Отчего-то улыбка, на первый взгляд приветливая и добрая, показалась не к месту. Но стоило Олеандру увидеть Цветочек, которая пряталась за Георгином, улыбка увяла.

— Без платья было лучше, — протянул Тис, подойдя к ним.

— Даже не думай! — Георгин закрыл Цветочка и положил ладонь на висевший на поясе Деревянный меч.

— И что сделаешь? Поколотишь меня этой деревяшкой?

Георгин уже видел, как тащит Тиса на плаху, как палач зачитывает приказ.

— Разве ради этой “деревяшки” ты не готов был вонзить в меня лезвие алебарды? — прорычал Георгин. — Удивлен, что ты еще не сбежал.

— У меня заказ, — Тис кивнул на Олеандра, и тот напрягся. — Выполню работу и исчезну.

Навсегда исчезнешь, когда приговор зачитают!

— А, правда, Гео, это откуда у тебя Деревянный меч? — подал голос Олеандр. Взгляд его заострился. — Такой чудной, будто из сказки.

— Из сказки. Долго объяснять, — Если честно, объяснять при Тисе вообще не хотелось. — Просто давай отыщем твою сестру и вернемся домой.

— Тогда веди нас!

— Вести?

Во рту пересохло. Георгин открыл рот, чтобы что-то сказать, и не смог. Стоял и хлопал глазами. И что тут сказать? Я не знаю, как выйти на тропу?

— Погоди… — Тис впился в Георгина цепким взглядом, — Ты дороги не знаешь?

— А ты? — выпалил Георгин и крепче сжал рукоять меча, — Знаешь, где тропа, проводник?

В ответ Тис красноречиво фыркнул и закатил глаза.

— Но как ты можешь не знать? — Олеандр выглядел не на шутку удивленным. Стоя рядом с Тисом, он не сводил с Георгина встревоженного взгляда. — Деревянный Меч у тебя! Он разве не может лес усмирить? Заставить лес тебе подчиняться? Склонить голову перед тем, кого меч слушается?

— Андр, слушай, это просто деревяшка! Твоя сестра верит в эти сказки, неужели и ты думаешь, что деревья расступятся или звери встанут на защиту того, кто держит этот меч в руках?

Олеандр дернулся.

— Тогда почему не отговорил Орхидею? — Он пронзил Георгина холодным взглядом. — Нет, не отвечай, знаю. Жалеешь, из-за того, что с ней произошло? Ну еще не доказано, что ее похищали! Гео, она же с детства упрямая и взбалмошная! Верит, что найдет убежище у Деревянного Короля? — Олеандр хохотнул. — Только моя сестрица могла такое придумать.

— Хватит. — Георгин шумно выдохнул, чувствуя на плече руку Цветочка. — Пора отправляться в путь.

— И куда нам идти? — Улыбка Олеандра была почти ядовитой.

— Подальше отсюда.

Глава 21

— Мы ходим кругами. — протянул Тис.

Олеандр плелся позади остальных и каждый раз, когда Тис с Георгином начинали препираться, раздражался сильнее. Эти двое так долго ненавидели друг друга, но со стороны казалось, что младший брат бесконечно задирает старшего и только хихикает, когда тот рычит и грозится свернуть ему шею.

— Помнишь, ты как-то обещал, что пустишь мою роскошную шевелюру на воротник? Забыл уже? — Тис встряхнул волосами и положил Георгину ладонь на плечо, но тот сразу же её сбросил.

Значит, это правда, что Георгин был одним из них — разбойников, воров. Георгин, который несмотря на суровый взгляд и постоянное ворчание, всегда предлагал помощь и приглядывал за Олеандром. И как вышло, что он покинул банду?

Когда старый барон выгнал младшего сына из дома, без денег и каких-либо вещей, Олеандр был вынужден бродить по улицам Цветочного города, надеясь найти хоть какое-нибудь пристанище. Никто из друзей не помог. Яркие, амбициозные, они отвернулись от него, как только услышали, что Олеандра обвиняют в краже. Те, с кем еще вчера он веселился на балах и приемах, заявили, что дружба с таким, как он, может навсегда омрачить их репутацию. И он, образованный и изящный, превратился в оборванца: нарядный дублет, расшитый камнями, стащили с него какие-то бродяги в первую же ночь на улице, как и украшения. Олеандр спал в тёмных переулках, выпрашивал еду в тавернах, умолял, чтобы его пустили погреться у очага, но увидев на пороге грязного, пахнущего перегноем незнакомца, его тут же гнали прочь. Сжавшись в комок, он спрятался в какой-то подворотне, надеясь, что этот жуткий сон закончится. Но стоило закрыть глаза, в памяти всплывало перекошенное от ярости лицо отца. Как он ворвался в покои сына, велел слугам все обыскать, не обращая внимания на мольбы жены, повторявшей, что их мальчик не может быть ни в чем виноват.

— Хочешь сказать, моя дочь лжет? — закричал барон, оттолкнув жену.

А она жалась в дверях, опустив глаза, переминалась с ноги на ногу. А когда их с Олеандром взгляды встретились, вздрогнула, и губы её задрожали.

— Где украшения? — кричал отец, и голос его, гулкий и грозный, заставил Олеандра содрогнуться.

— Отец… Это ложь, я не виноват ни в чем!

Как мог он поверить тому, что его сын — наследник! — повинен в краже? Слуги перевернули постель, вытащили из письменного стола свитки и письма, шелковые рубашки и дублеты валялись на полу. Олеандр силой заставил себя стоять на месте и боялся посмотреть на письменный стол, в одном из ящиков которого был тайник.

— Почему ты не можешь поверить моей невиновности? Отец! Посмотри на меня! — Тщетно пытался улыбнуться. — Разве я не блистал я на турнирах за честь нашей семьи? Не помогал устраивать приемы? Не приглашал на охоту высокопоставленных господ?

Но взгляд барона ничуть не смягчился. Холодный, надменный, он смотрел сверху вниз, будто перед ним был не сын и наследник, а сорняк, который он обнаружил, гуляя в саду.

— Думаешь, связи и умение блистать в обществе делают тебя достойным? Молчи! — Закричал барон на жену, словно предчувствуя, что та готова возразить.

Обида жгла изнутри. Щипало глаза, и Олеандр часто заморгал, но слезы предательски покатились по щекам.

— Никогда тебе не было этого достаточно! — прошептал он, глядя, как слуга открывает тайник.

И когда старый камердинер протянул барону завернутые в бархат драгоценности его первой увядшей жены, тот только кивнул, будто только и ждал подтверждения своей правоты.

— Это не я! — закричал Олеандр и, коснувшись холодных рук отца, упал на колени. — Я не крал! Отец! Мама!

Как жалкое насекомое он ползал у графа в ногах, умоляя поверить в его невиновность, а она стояла в дверях и, затаив дыхание, следила за ними.

— Сестренка! — Олеандр бросился к Орхидее, но та испуганно попятилась, — Скажи, что я не делал этого! Я бы не стал брать то, что принадлежит твоей матери! Никогда!

Он смотрел в золотые глаза сестры и не слышал стука собственного сердца, хотя оно колотилось как сумасшедшее. Одно её слово, и он будет спасен! Даже не слово! Кивок головы, мягкая улыбка! И отец поверит, сжалится, если его драгоценная дочь замолвит слово за младшего брата.

Но Орхидея стояла, вжав голову в плечи, а потом просто ушла. Олеандр и опомниться не успел, как его схватили под руки и, вытащив из дома, бросили на парадное крыльцо.

Сидя под проливным дождем в вонючей подворотне, он обхватил себя руками. От одежды пахло протухшей рыбой — неподалеку была лавка, где продавали дешевую похлебку, и он выпросил немного у хозяйки. Домашние туфли, в которых его выставили из дома, были насквозь мокрыми, можно было выбросить их.

Почему Орхидея не заступилась? Конечно, куда ей, избранной, драгоценной, заботиться о глупом мальчишке? Верит, что несмотря на её дурную репутацию, старания отца дадут плоды? Или она специально все это подстроила?

— Ты цел? — Тяжелая рука опустилась на плечо, и Олеандр вздрогнул. — Кто такой?

Олеандр узнал Георгина, всюду сопровождавшего его сестру, по хмурому взгляду и морщинке между бровей. Сердитый, всклокоченный. Он был в доспехах, какие носили все стражники, и крепко сжимал в руке алебарду. Олеандр не помнил, как они оказались в каморке Георгина. Проспал несколько дней, и в беспокойных снах видел суровое лицо отца и отрешенный взгляд сестры.

— Я не крал… — бормотал он, пока Георгин поил его целебным отваром, чтобы унять жар.

Очнувшись, Олеандр долго благодарил Георгина за кров и еду, но даже ему,

необразованному простолюдину, боялся признаться в произошедшем. Вдруг выгонит? Или того хуже, поведет к городскому судье, обвинив в краже?

— Мне всё равно. — пробурчал Георгин, — Оставьте свои тайны при себе, Ваша Светлость.

— Зачем же ты мне помог?

— Не хочу объяснять Цветочному барону, почему его сын был найден увядшим в подворотне.

— Не думаю, что он бы горько плакал. — Губы предательски задрожали. — Могу я остаться. Ненадолго?

— Только не думай, что я стану тебе кем-то вроде слуги. — Георгин подбросил поленьев в очаг, и Олеандр благодарно улыбнулся.

И кто кому слугой стал?

— Ты и подметать не умеешь? — Георгин недоверчиво смотрел, как Олеандр пытается совладать с метлой.

В ответ он виновато пожал плечами. Извинялся, когда случайно бил горшки, пытаясь вытащить из очага, когда его обсчитывали на рынке и даже когда постирал белые рубахи вместе с красным плащом.

— Прости. Ты помог, а я только всё порчу. Если бы я мог тебе отплатить…

Георгин только качал головой. Наверное, неплохо быть таким уверенным и сильным. Олеандр знал, что Георгина побаиваются другие стражники, а сам капитан считал его одним из лучших своих дозорных.

— Знаешь, я каждый день благодарю Луну, что она послала тебя. — часто повторял Олеандр, — Ты единственный, кто не прогнал меня.

— Угомонись, я дал обещание.

— Обещание?

Георгин на миг замялся, едва не выронив плошку с зерном для своей птицы, но тут же поспешно добавил:

— Обещание, которое я дал, когда стал стражником. Помогать каждому, кто попал в беду.

— Если бы я мог отплатить за твою помощь…

— Думаешь, я помогаю тебе ради выгоды?

— Конечно нет. — Олеандр покачал головой. Какая уж тут выгода? У него ни денег, ни украшений, которые можно продать. — Давай помогу!

Олеандр пытался помочь накрыть на стол, но коснувшись горячего котелка, отдёрнул руку, едва не разлив всю похлебку.

“Что дальше? — думал он, дуя на обожженные пальцы. — Сидеть в этой каморке вечно? Прятаться ото всех, боясь столкнуться с прежними знакомыми и даже слугами?”

Вскоре Георгин рассказал, что городскому судье нужен писец.

— Переписывать документы и Лунные книги. Нужен кто-то, кто владеет диалектом Дубового графства, аккуратный и грамотный.

— Но разве меня примут? — Стоило представить полутемную комнату, пропахшую пыльными пергаментами, внутренности сводило.

— Почему нет? Ты из хорошей семьи, образован. Попал в беду. Ну и что? Кто не совершал глупостей? В мире много тех, кто готов дать шанс заблудшему.

И заметив, как помрачнел Олеандр, добавил:

— Ой, простите. Наверное, следовало замолвить за тебя словечко самому Цветочному Графу.

— Все не так, просто… — В груди разлилась горечь. — Мне совестно обременять тебя ещё больше. Ты столько для меня сделал. Я бы сам как-нибудь… Я отплачу однажды, Гео, Луной клянусь!

Последовав совету Георгина, Олеандр пошел служить писцом к городскому судье и почти дюжину лун провел в каморке с другими служащими. Работа, и впрямь оказалась не пыльной, сослуживцы считали его тихим и скромным, восхищались его изящным почерком, и вскоре Олеандру поручили работу с древними свитками: нужно было переписывать сказки, которые потом рассылали в благородные дома. Судья хвалил Олеандра за усердную работу, благодарил, когда Олеандр задерживался до поздней ночи. Олеандру улыбались дочери судьи и нельзя было пройти по главной улице, чтобы не словить на себе сладкие взгляды горожанок. И он, к своему удивлению, расцвел.

— Я же говорил! — улыбался Георгин, похлопывая Олеандра по плечу, — Ты молодец! А горести пусть остаются в прошлом!

А потом Олеандр встретил её. Она пела в таверне, натягивала широкую улыбку, ловко уворачивалась от шлепков, улыбалась тем, кто просил налить цветочного нектара. Голос её был звонкий, как перелив ветряных колокольчиков. Он и имени её не знал, но внезапно начал видеть во сне и не мог дождаться, когда закончится служба, чтобы скорее вернуться в таверну, где она пела.

После того, как её казнили, старался не вспоминать добрую улыбку и взгляд, полный сочувствия. Почти получилось выбросить её из головы! Или же Олеандр убеждал себя в этом, но теперь, в Дремучей Чаще, то и дело видел среди деревьев её силуэт, и по спине пробегали мурашки. То она шла рядом с Георгином, который нес на спине девушку в лиловом платье, то парила рядом с Олеандром. Она была как видение, как теплый летний ветер. Но стоило моргнуть — образ её рассеивался, и сердце надрывно стонало.

— Андр, не отставай! — Раздался гулкий голос Георгина.

— Иду. — Он послушно кивнул и натянул улыбку.

Сколько они были в пути? Ноги ныли, сводило икры. Разве не знает Георгин, где эта злосчастная тропа? Если у него и впрямь деревянный меч, почему не использует скрытую в нем силу? Или он просто подыгрывает Орхидее? Но для чего?

Не заметив под ногами выступающий корень дерева, Олеандр споткнулся и едва не упал. Проклятый лес! Специально их путает, водит кругами! Сжав кулаки, Олеандр со всей силы пнул шершавый ствол, и сидящие в ветвях птицы встрепенулись. Нравится наблюдать? Потешаются над ним?

Олеандр ненавидел Чащу, кишащую существами, которым не нашлось место в большом мире. Отверженные и покинутые, они прятались, возомнив себя героями, что охраняют выдуманного короля. Но будут ли они стоять на страже того, кто осмелится занять место той древней силы, которой они поклоняются и которую почитают? Олеандр не сводил глаз с рукояти деревянного меча, который теперь был за спиной у девушки, которую нёс Георгин.

Стоило подумать о том, что ей, незнакомке, чудовищу, которое еще недавно было — нет, даже не зверем, а жалкой пугливой птичкой! — Георгин доверил меч, внутренности плавились. А у Олеандра — друга, почти брата! — Георгин выхватил меч из рук, будто одним своим прикосновением Олеандр мог его осквернить.

— Давайте скорее, Ваша Светлость! — позвал его Тис.

Как же Олеандр его ненавидел! Хитрого, подлого, готового на всё ради наживы! И зачем Георгин его спас? Нужно было бросить подыхать в логове паучихи, пусть бы превратился вместе с ней в пепел да пыль!

Олеандр брел, ненавидя каждое дерево в этом лесу, каждый цветок. А лес наблюдал. Стрекотали в листве птицы, пробегали по ветвям мелкие звери. Осознавая, что они ходят кругами, Георгин ругался, Тис хохотал, а Цветочек просила Георгина выбирать выражения поприличнее. А в тени деревьев Олеандру мерещилась она, с распоротым горлом и пустыми глазницами. Тень. Силуэт. И волосы на затылке вставали дыбом.

В животе заурчало. Он и не помнил, когда в последний раз ел, кажется, еще у Белены. Ягодный пирог и душистый чай. Во рту стало горько от воспоминаний. Но, Луна всемилостивая, как же хочется отдохнуть! Отведать горячего хлеба, выпить медового чая, лечь на мягкую перину и ни о чем не думать! Нет, это позже. Он будет спать на бархатном мху, а лесные нимфы будут петь ему сладкими голосами. Потом. Когда он отыщет сестру.

Всё из-за неё, упрямой и взбалмошной! Разве не молила она Луну, чтобы желания отца были услышаны? Орхидея, отвергнутая сыновьями благородных домов, испорченная и почти отцветшая? Разве не знает, какую беду накликает на себя, если о её очередном побеге узнают? Что, если, узнав об этом, Снежный Король передумает?

Олеандр невольно замер. Тело окаменело, стоило подумать, что Король отречется от данного слова.

— Пожалуйста, Олеандр! — Плакала Орхидея в ночь, когда увял их отец. — Моя судьба в твоих руках, умоляю, помоги! Я не могу за него выйти, я увяну в тех землях!

— Умоляешь? — Олеандр едва сдержался, чтобы не рассмеяться. — А когда я просил вступиться за меня перед ним… — Он поморщился, вспомнив иссохшее тело отца. — Когда я побирался, спал на улице? И монеты мне не передала, даже не справлялась о том, что со мной происходит!

Орхидея дернулась, как от пощечины, и побледнела.

— Ты ведь у нас особенная! Избранная! Рождена, чтобы возвысить род! — Губы расползлись в ядовитой улыбке. — Вот Луна и дала тебе шанс!

Орхидея сверкнула глазами испуганно, но Олеандр знал — сестра хорошо умеет скрывать ярость.

— Что так смотришь? — Он уже не мог остановиться. Вся горечь, что годами жгла изнутри, вырвалась наружу. — Лучшей партии во всём Подлунном мире не сыщешь. Снежный Король отчаялся, ему нужны сыновья! — Он подошел ближе. Орхидея попятилась, уперлась спиной в запертую дверь. — Как думаешь, ему рассказали о твоих похождениях? Как ты писала любовные письма сыну садовника? Как встречалась с ним под покровом ночи? Как… — Он замолчал, смакуя воспоминания о том, как она, оборванная и испуганная, стояла на пороге, после того как ее похитили. — Король, наверное, совсем разум потерял. А может, отцы других — таких же, как мы, с золотой кровью, отказались отдавать ему своих драгоценных дочерей. А от тебя, испорченной и отцветшей, отец так решил избавиться?

Слезы текли по её щекам, губы по-лягушачьи растягивались.

— Не плачь, сестрёнка. — Резким движением Олеандр вытер слезы на щеках Орхидеи. — Судьба для тебя особенную историю приготовила, одарила своим вниманием. Ты исполнишь её волю, Королевой станешь. Уедешь за три тысячи земель, будешь повелевать метелями и бурями, а когда подаришь королю наследника, тебя, холодную и драгоценную, положат в хрустальный гроб и будешь в замёрзшей пещере спать тысячу лун.

Ноги её подкосились, и Орхидея рухнула. Закрыла лицо ладонями, разрыдалась, как девчонка, то и дело громко всхлипывая. А он не мог стереть с лица улыбку, надеясь навсегда запомнить, как она ползает у него в ногах, умоляя помочь.

— Зачем ты подбросила мне украшения своей матери? — спросил Олеандр, когда она чуть успокоилась.

— Отец хотел, чтобы я надела их на свою свадьбу. — прошептала Орхидея. — Но свадьба с Дубовым Графом расстроилась, а у тебя, я слышала, есть долги...

И даже теперь, блуждая в Дремучей Чаще, Олеандр был благодарен сестре за это. Ведь если бы отец не выгнал его в ту ночь, он бы не встретил Георгина и не стал писцом в городском суде. А значит, не узнал, какую силу таит в себе Деревянный меч.

Глава 22

Лес погрузился в темноту. Мгла, густая и плотная, украла землю. Цветы спряталась, склонив головы, замолчали птицы, даже не слышно было шепота звезд. А Георгин был этому только рад. Голова гудела, ныли виски, и каждый шаг отдавался болью в макушке. Всю дорогу ему мерещился тихий, назойливый звон колокольчиков, но, к счастью, наваждение быстро проходило.

Опустив Цветочка, которую целый день нес на спине, Георгин растер шею. В груди стало спокойнее. Всю дорогу там жужжало и клокотало, по телу разливалось тепло, а перед глазами мерцали золотые искры. Теперь, положив ладонь на сердце, он чувствовал только ритмичный стук, но во рту все еще было слишком сладко. Воды бы сейчас из колодца!

Цветочек подошла к старому дереву, нежно обняла ствол здоровой рукой, прижалась щекой к шершавой коре, а на губах её расцвела улыбка.

— Ну и чудная ты. — Тис покачал головой, наблюдая за ней, но вскоре бросил на землю свой мешок, набитый безделушками из дома Белены, и отправился искать то, что можно использовать для костра.

“Сбежит?” — думал Георгин, глядя, как ловко и бесшумно Тис движется в полумраке, но Тис вернулся, притащив немного хвороста, и вскоре они грелись у огня.

Олеандр уснул первым. Кутался в плащ, а Фиалка сидела рядом и не сводила с него глаз. Интересно, подумал Георгин, что у нее на сердце? Рада ли она, что может перед уходом увидеть любимого, или корит себя за то, что с ним сотворила? Выглядела Фиалка неважно. Уставшая, с красной полосой на шее. И когда Олеандр во сне что-то прошептал, Фиалка резко подскочила.

— Что? — спросил Георгин одними губами.

В ответ она неопределенно дернула плечом.

— Я… Здесь недалеко прогуляюсь… — Образ её рябил в воздухе.

— Стой! Фиа!

Георгин и опомниться не успел, как она растаяла. А Олеандр, хмурясь во сне, снова прошептал ее имя.

Знал ли он, что Фиалка была так близко? Винит её в содеянном или любовные чары сильнее обиды? Смог бы Олеандр полюбить её по-настоящему, дай она ему шанс? Да, он непременно бы влюбился в нее, рассмотрел в простой девушке ту, что никогда не отвернется и всегда будет рядом. И даже став женой барона, Фиалка осталась бы прежней: гуляла в саду, болтая с ветром, рассказывала своим детям сказки — про башню между мирами и изумрудного жука. Они с Олеандром могли быть счастливы, если бы…

В животе заурчало. Вот бы сейчас горячей похлебки… Георгин провел ладонью по лицу. А ещё лучше, окунуться в холодную реку, чтобы смыть сон. Но глаза слипались, голова была будто свинцовая, так и норовила упасть на грудь. А назойливый звон становился громче. Нельзя, нельзя спать!

Георгин растер ладонями лицо. Щеки были колючими от щетины, даже страшно представить, во что он превратился. Никогда не был красавцем, а теперь? Волосы отросли и некрасиво вьются на макушке, под глазами тени. Он похудел после болезни, мышцы, которыми Георгин так гордился, растаяли будто сахарные. Но то, что таилось под ребрами, придавало невероятную силу и уверенность, что даже без алебарды он победит каждого, в чьем сердце живет тьма. Георгин положил ладонь на ребра, и почувствовал тихий гул. Во что он превращается? Что за сила его… выбрала?

Изо рта вырвался горький смешок. Выбрала. А как же та, что первой заявила на него свои права? Беспощадная и неумолимая?

— Отдохни. — Раздался ласковый голос, и Георгин часто заморгал.

Цветочек опустилась рядом и посмотрела на него, по-птичьи склонив голову. Столько вопросов роилось в голове: кто ты на самом деле? Почему была превращена в птицу и кем? Почему отправилась с ними в путь, но, главное — почему те, что прячутся в груди Георгина, начинают метаться, когда слышат её голос?

— Как… — Георгин облизал губы. Сладкие. — Рука не болит?

— Уже намного лучше! — Цветочек вскочила и, грациозно разведя руки в сторону, сделала оборот как в танце. — Почти не болит!

— Значит дальше пойдешь сама.

Георгин отвел взгляд, стараясь не смотреть на её щиколотки. И чего она так коротко платье обрезала?!

— Славно. Мы почти пришли. — просто сказала Цветочек.

— Откуда тебе знать? Погоди! Ты знаешь, как выйти на тропу?

— Конечно. — Цветочек удивленно захлопала ресницами. — Я ведь родилась в этом лесу.

— Тогда почему молчала, когда мы бродили кругами? — Георгин старался не рычать, но всё равно получилось слишком громко, и Олеандр заворочался во сне.

А Цветочек смотрела на Георгина, почти не моргая. И вдруг она подалась вперед, обхватила ладонями его лицо и притянула к себе. Глаза её были как у олененка. Темные, манящие. Гул в груди стал громче. Они метались, бились о ребра, и жар разлился по спине.

— И, правда, не знаешь… — Прошептала Цветочек, а потом отпустила Георгина и, тыкнув указательным пальцем ему в грудь, велела, — Угомонитесь!

— Откуда мне знать? — Удивительно, но они и правда стали спокойнее. — Я не знаю, как выйти из леса! Не знаю, как найти то, что мы ищем, как… — В памяти вспыхнули видения из сна. — Как сразиться с тем, что ещё не наступило.

— Но оно наступит. То, что ты видишь.

— Откуда тебе знать, что именно я вижу? — Георгин испугался собственного голоса, озлобленного, сердитого.

— Ты сам мне рассказал. Не помнишь?

И он вспомнил. Как просыпался каждую ночь от крика, и единственная, кому он мог довериться, была она, молчаливая и внимательная. Как она смотрела на него, выгнув шею, а потом забиралась на плечо, и так они засыпали.

— Откуда тебе знать, что это произойдёт? — спросил Георгин. — Мне снятся страшные вещи. Темные дни. Чудовищные битвы. Люди сражаются с теми, кто на них не похож. Бегут. Прячутся. Но им надоедает. Тогда они объединятся, точат ножи и нападают. А другие вынуждены прятаться и скрываться. Матери будут пытаться спрятать своих детенышей, пока их отцы будут стоять на страже. А потом тьма, пугающая и жуткая, накроет мир, а люди назовут тех, кто на них не похож…— Георгин поморщился, чувствуя во рту привкус горечи, — Чудовищами.

— Они и нас так назовут.

— Нас?

— Тебя и меня. — Сказала Цветочек, будто он совсем дурачок.

— Но я… Я — человек. Во мне ничего особенного.

Цветочек внимательно посмотрела на Георгина и грустно улыбнулась.

— Поспи, мой дорогой Георгин. Ты через многое прошел. — Она нежно погладила его по колючей щеке. — Ты проделал долгий путь. И скоро тебе откроется то, что ты ищешь. И тогда тебе понадобятся силы.

Не сказав больше ни слова, Цветочек поднялась и, усевшись под раскидистым деревом, укуталась в плащ и закрыла глаза.

И как это понимать? Какой путь? Что Георгин ищет? Цветочек тоже будущее видит? Пусть так. Главное — всё скоро закончится. Он вернется домой, приступит к службе, разумеется, после того как будет умолять разрешить ему вернуться. Наверное, придется начинать заново. Снова будет нести дозор у города нищих? Выполнять поручения других стражников? Но разве Георгин не слишком для этого стар? Но даже это будет не так плохо. Стабильность, спокойствие — вот, что ему необходимо. Но отчего-то мечты о простой жизни казались несбыточными. Даже если Судьба согласится забрать дар, не рассердится ли за то, что он отказывается ей служить? Но разве не должна она была найти более достойного, кого-то с чистым сердцем? Разве тот, кто помог стольким жизням оборваться, достоин ее дара?

— Проклятья… — пробормотал Георгин и не заметил, как голова упала на грудь.

Ему снились зубастые угольные скалы на берегу моря. Туман. Надрывные голоса чаек и запах гари. Двое стоят у входа в пещеру. Один, с огнем под кожей, едва держится на ногах, кусает до крови губы, чтобы не закричать от боли — пламя жжет его изнутри. Но девушка, которую он держит в объятьях, кричит, молит о пощаде, повторяет: ты обещал, что мы встретим свое долго и счастливо!

Чуть поодаль стоит еще один человек. Он прижимает к груди семь стальных мечей, бережно обернутых в штопаный плащ. Он украл их. Ему приказали.

Мужчины, нет, мальчишки, переглядываются: знают, как только ступят во мрак, все изменится. Их уже ждут. И одной Луне ведомо, увидят ли они снова солнечный свет.

— Проснись! — Раздался хриплый шепот. Кто-то толкнул в плечо, и Георгин едва не повалился на землю. — Ради Луны, хватит стонать!

Проморгавшись, он увидел хитрые глаза. Рыжие волосы Тиса были собраны в пучок на затылке, одна прядь небрежно заправлена за распоротое ухо.

— Будешь? — Тис опустился рядом и протянул Георгину горсть ягод. Малина.

— Сам ешь.

Тис обиженно фыркнул и бросил в пасть несколько крупных ягод.

— Почему ты до сих пор не сбежал? — спросил Георгин, осторожно коснувшись пульсирующей макушки и тут же поморщился.

— Неужели ты думаешь, я поверю, будто ты потащишь меня на плаху?

Вот же плут! И эти его бесстыжие глаза!

— Даже не сомневайся. — Георгин чувствовал, как клокочет в груди. А Тис еще и бровь бессовестно выгнул! — Что твоя стая делала в Мертвом городе?

Этот вопрос не давал покоя с того самого дня, как они с Тисом сцепились у дома барона.

— Случай. — Тис пожал плечами — Или Судьба. Кто знает. Так странно думать, что их больше нет. — добавил он, помолчав. — Никого из стаи не осталось. Лютика убила Белена, Белладонна увяла в Мертвом Городе…

— Вы бросили Белладонну. — напомнил Георгин. — Когда сбегали. Не взяли тело.

— Ну, знакомство с твоим другом не задалось. Не стали рисковать. — Тис пожал плечами. — А потом появилась пчела. Как ты оправился после укуса?

— Не твое дело. Что дальше? Соберешь новую стаю?

Тис обхватил колени руками и придвинулся к костру.

— В любом случае, я рад, что ты цел. — прошептал Тис, глядя на огонь.

Это что ещё значит? Георгин ждал, что он добавит “цел, чтобы я сам мог тебя убить”, или “чтобы расквитался за Аконита”, но тот неотрывно смотрел на тихое пламя. В отблеске костра волосы Тиса стали почти алыми, а на вытянутом лице танцевали тени.

— Помнишь, как в детстве мы играли в театр теней? — спросил Тис, вытянув руку к огню. Он пошевелил пальцами, и на земле появилась причудливая тень — то ли заяц, то ли бабочка.

— У тебя никогда не получалось. — просто сказал Георгин.

— Покажи.

— Нет.

— Ну давай!

— Да ты нарочно неправильно делаешь! — Георгин пихнул его локтем в бок, а Тис только рассмеялся. И вдруг спросил:

— Что ты чувствовал, когда Акониту отрубили голову? Облегчение? Радость?

Георгину будто под дых дали. Он чувствовал на себе пристальный взгляд, прожигающий насквозь. Георгин мог запросто заставить Тиса забыть об этом, одним ударом уложить его “спать”. Но не решаясь посмотреть ему в глаза, ответил:

— Дело не в том, что я чувствовал, когда всё закончилось. Дело в том, что было, когда я был частью стаи. Когда ты привел меня в логово, я был благодарен. Долгие луны я одиноко скитался, пытался забыть то, что произошло с моей сестрой. И, познакомившись с тобой, я думал, что у меня снова появилась…

— Семья?

Георгин кивнул.

— Я даже привык, что в этой семье ты можешь быть избитым до полусмерти, если недостаточно быстро выполнишь приказ, что тебя называют ничтожеством, и даже те, кто младше тебя, только и ждут, чтобы всадить нож в спину. И привык содрогаться при виде того, кого мы называли отцом.

Кулаки сжались сами собой.

— Тебя он бил меньше остальных. — пробормотал Тис, теребя ухо.

И взглянув на него, Георгин увидел испуганного мальчишку, которого выгнали из логова в мороз, потому что тот принес слишком мало добычи.

— Ты был на особом счету, — Тис неотрывно смотрел на огонь. — Мог однажды занять его место.

— Мог. — Нехотя кивнул Георгин. — Ценой чьей-то жизни. Тебя не было с нами в тот день, когда меня выгнали из стаи.

— Прости, пытался залечить перебитые ребра. — Тис оскалился, — Если помнишь, лапа у Аконита была тяжелая, а для тех, кто нарушает его правила, он силы не жалел.

— Но будь ты в деле, чтобы выбрал?

Этот вопрос мучал Георгина годами. Тис, который был ему почти братом, другом, с которым они вместе ходили на городские ярмарки и таскали безделушки у ремесленников, который хохотал, потому что Георгин танцует как медведь, и первым приходил на помощь, когда он пытался прийти в себя после “уроков” Аконита.

— Ты нарушил приказ, вот тебя и объявили предателем.

— Значит, ты бы тоже принялся меня избивать?

— У стаи не было выбора!

— Он был всегда! — прорычал Георгин.

А Тис хрипло рассмеялся.

— Пойми, братец, — Он толкнул Георгина плечом, как любил делать, когда они были мальчишками, — Мы не такие, как ты, и всегда это знали! Прежде чем попасть в стаю, ты знал, что такое дом, в котором тебя любят и ждут. А мы… Мы были рождены от таких же, как мы! Недостойных, отверженных. Нам всем, ядовитым и горьким, судьбой было предначертано повторить путь наших отцов! Если бы в ту ночь кто-то ослушался, Аконит бы его растерзал! А тебя вот спасли!

Внутренности опалило от стыда. Щеки пылали. Георгин помнил, как очнулся в темнице, помнил сердитое лицо капитана стражи. Капитан мог, не моргнув, подписать приказ о его казни, даже доказательства не требовалось, все знали, что Георгин — часть разбойничьей шайки. Но вместо этого тот даровал ему шанс на искупление.

— Капитан обещал, что я смогу начать всё заново. Мне дадут шанс. Я использовал… дар, чтобы помогать Акониту грабить и разбойничать, но решил использовать его, чтобы остановить его.

— Выслужился? — Тис обнажил зубы.

— Думаешь, этого было достаточно? Все знали, кто я такой. Если предал стаю, мог предать и стражу. Меня взяли на службу только потому, что им нужен был тот, кто может выполнять любое поручение и нести дозор у стоковых ворот. Меня ненавидели, ведь я — бывший “лихой”!

Под ребрами гудело. Саднило горло, и Георгин опустил голову и зажал ладонями виски. Лесной воздух успокаивал. Если бы не это хриплое дыхание и запах полевых трав! И почему Тис, ядовитый и хитрый, пахнет лугом?!

— Я не могу уйти. — вдруг сказал Тис. — Сам не выберусь из Чащи.

Георгин выпрямился и хмуро посмотрел на него.

— Но ты сказал Олеандру, что покажешь путь.

— Он так сказал? — Тис выгнул бровь. — И я не буду собирать новую стаю, если тебе интересно. Сейчас нужно о себе думать, куда мне щенков воспитывать, свою бы шкуру спасти.

Георгин непонимающе уставился на него.

— Да ты же не слышал. — Тис помрачнел. — В Дубовом Графстве кое-что произошло. На окраине одной деревни было поселение моего народа. Они были ловкие и хитрые, умные и выносливые. — Тис печально улыбнулся, — Год был неурожайным, многие в Графстве голодали. Лисьих детей стали обвинять в том, что таскают кур и воруют зерно. Какой-то крестьянин разозлился и отравил пшено, что хранилось у него в амбаре. Но какая-то бедная семья его, и правда, украла. Они погибли, вместе с детенышами. Другие из стаи увидели в этом преступление и напали на того крестьянина, казнили его. А так нельзя было, есть же городской суд. Слово Цветочного графа, в конце концов.

Теперь был черед Георгина удивляться.

— Знаю. — Тис кивнул, будто прочитав его мысли. — Будь я там, случись это с теми, кто мне дорог, я бы сам… Но это развязало войну. Всех наших перебили. Говорят, несколько детенышей успели убежать в лес.

Тис говорил, ковыряя кожу вокруг когтя, и голос его стал совсем сиплым. Георгин слушал, и волосы на затылке встали дыбом. Он уже видел это. Это было в его снах.

— Так просто это не оставят. — Тис заправил за ухо прядь волос. — Многие из нашего народа говорят, что должны отомстить.

— Но тогда кровь будет проливаться бесконечно!

— Ни ты, ни я это не остановим! Придет время, когда мы должны будем выбрать сторону!

Тис посмотрел на Георгина с какой-то невыносимой мукой. Глаза его, с вытянутыми зрачками, заблестели. Георгин знал, что означает этот взгляд. Так же Тис смотрел, когда они чуть не попали в охотничий капкан, и когда в холодную зимнюю ночь прятались в цветочном поле от гнева Аконита.

“Пообещай, что будешь сражаться рядом со мной.”

Вдруг уши Тиса дрогнули, он поморщился, будто что-то почувствовал в воздухе. Грудь его часто вздымалась. Георгин вскочил на ноги. Рука потянулась к мечу. Но нет, нельзя…

— Что там? — прошептал он, глядя в чащу.

Запахло паленым. От запаха гари засвербело в носу. Пожар? Но дыма не было. По земле струился черный густой туман. Волнами он наплывал на поляну, затушил костер, клубился у деревьев, поднимался выше, окутывая стволы саваном. Олеандр вздрогнул и, распахнув глаза, подскочил, вытащив из ножен небольшой кинжал. Цветочек спряталась за спину Георгина и вцепилась в его плечо. Фиалка… Где Фиалка?! Георгин завертел головой, надеясь увидеть её подле Олеандра, но там никого не было.

— Что это такое? — Прошептал Тис, глядя, как туман становится гуще.

Георгин уже видел это на старой мельнице. Тьма. Мгла. Жуть, которая хотела забрать заблудшую душу.

— Она! — закричал Олеандр, указывая куда-то дрожащей рукой. — Это она!

И проследив за его движением, Георгин увидел её.

Фиалка стояла между высокими осинами. В залитом кровью платье, с распоротой шей и черными, выжжеными глазами. А за её спиной стояла высокая тень. Она нежно гладила Фиалку по волсам и, склонившись к ней, что-то нашептывала. У их ног извивались и корчились обугленные существа. Не звери и не люди, они шипели и гоготали, растягивая пасти в безумных ухмылках. Скрываясь в черном тумане, существа подползали ближе, и протянули покрытые язвами руки.

— Прочь! — Олеандр замахнулся и распорол лезвием воздух, но в тот же миг в его запястье вонзились острые зубы, и землю окропило золотой кровью.

Тис рвал обугленных существ когтями, но они наваливались на него, смеялись, шипели, видя, что у Тиса не хватает сил вырваться. А Георгин, закрывая собой Цветочка, вытащил Деревянный меч.

Замахнувшись, он вздрогнул, когда темный силуэт пролетел мимо и повалил Олеандра. Туман клубился по земле, подбираясь ближе, и Георгин попятился. Что им сделает дерево? Нельзя пачкать меч кровью, нельзя!

— Беги! Сохрани его для Дей! — Георгин отдал меч Цветочку. Хоть бы успела убежать!

И сжав кулаки, он закричал и бросился на тех, кто ждал, когда он сделает шаг. Они скалились и шипели. Их обнаженные кости были раскалены, и Георгин закричал, когда ладонь опалило. Он бил их, что есть силы, и сумрачные рассыпались пеплом, но тут же восставали. Чьи-то острые зубы клацнули, разодрав ухо. Георгин едва успел увернуться, прежде чем несколько существ прыгнули откуда-то сверху. Мир стал темным, и во мраке мелькали только налитые кровью глаза тьмы.

Он слышал, как скулит Тис, как Олеандр повторяет: “Чудовище!”. Жуткая тень, стоявшая рядом с Фиалкой, извиваясь, подошла ближе и, приподняв подбородок Олеандра, прошептала:

— Мой золотой.

— Оставь его! — закричала Фиалка и бросилась на нее.

Тьма замахнулась, вспорола когтями воздух, и Фиалка закричала. Она растаяла черным дымом, но тут же появилась перед Олеандром, закрывая его собой.

— Так хочешь уйти вместе с ним? — Усмехнулась тьма, выгнув шею. Глаза её пылали в темноте.

— Прочь от них! — Закричал Георгин, бросившись на помощь. Что-то тяжелое и зловонное набросилось сзади, и он рухнул на землю. Руки свело. Сумрачные хохотали, касаясь шершавыми языками шеи, и по спине пробегали мурашки. Острые когти вонзились под ребра.

Тис катался по земле, сцепившись с несколькими обугленными существами, и раздался жалобный вой. Нет! Ему надо помочь! Георгин пытался вырваться, но те, кто держал его, зашипели и вдавили щекой в землю. Рот заполнился горечью, легкие горели от гари.

Помогите… Пожалуйста, помогите…

Георгин чувствовал, как рой в груди обезумел. Они жужжали так громко, что дрожало тело. Помогите! Я приказываю! Но они не откликались.

— Оставьте его! — Закричала Фиалка, но ей вторил страшный нечеловеческий хохот.

Собрав силы, Георгин пытался подняться, но все, что ему удалось — перевернуться на спину. Он будто ослеп: тьма была такой густой, что не видно было ни крон деревьев, ни неба, только эти страшные, безумные глаза. Желтые, будто янтарь. Желтые, будто пчелы. Желтые, будто солнечный свет.

Пожалуйста, помоги… Солнечные лучи пытались пробиться сквозь листву, деревья беспокойно гудели, и во тьме вспыхнула едва заметная искра.

— Помоги! Я приказываю!

Георгину казалось, это говорит кто-то другой: сильный, грозный. Искра заметалась в полумраке, улетая от шипящих на нее существ, а потом обратилась дюжиной сияющих пчел. Они метались в темноте, гудели и золотились. Стряхнув с себя угольных существ, Георгин поднялся, расправил плечи и вытянул руку, направляя свет. По спине пробежала горячая волна. Ладони вспотели, и на землю упали тяжелые капли воска. Когда пчелы расправили крылышки и выпустили жала, раздался истошный крик. Сумрак рычал и бесновался, пытаясь скрыться от света, пронзавшего его по приказу своего короля.

Все плыло перед глазами. Губы слипались от сладости, со всех сторон раздавался крик и шипение, дрожала земля и гудели деревья.

— Остановись! — Кто-то схватил его за колючие щеки и силой заставил отвернуться. — Они ушли, всё кончено!

Голос Цветочка дрожал. Растрепанные волосы щекотали шею, и пахло от неё дикими цветами.

— Я больше не буду плести тебе косы, — пробормотал Георгин, прижавшись щекой к ее макушке, и в ответ Цветочек устало рассмеялась.

— Что это было? Как ты это сделал? — Держась за бок, Тис подошел ближе. Лицо его было в ссадинах, губа разбита. Но он восхищенно смотрел на Георгина, как в тот день, когда тот одержал победу на городском турнире и сразил стражника.

— Куда она делась? — прошептал Олеандр. — Это чудовище! Увядшая! Как она может быть здесь?

И сообразив, что он говорит про Фиалку, Георгин дернулся, будто от удара. Где же Фиалка? С ней все в порядке?

— Тише! — Цветочек погладила его по щекам. И едва слышно прошептала: — Она здесь. Смотри.

Фиалка стояла в тени деревьев, испуганно глядя на Олеандра. Ее подбородок дрожал. Вжав голову в плечи, она теребила прозрачными пальцами ленты на платье.

“Ты должен быть ей благодарен! — почти закричал Георгин Олеандру, — Если бы не она, тебя уже бы сцапала тьма!”

— Я полагаю, пора в путь? — голос Тиса вернул в реальность.

— Куда? — Прошипел Олеандр, толкнув его в грудь, и Тис оскалился. — Подальше отсюда?

— Хватит! Тис прав, мы не можем здесь оставаться, — Георгин встал между ними.

— Но и по лесу вечно бродить нельзя! — рассвирепел Олеандр. — Нужно выбираться!

— Я не знаю, где эта тропа! — взревел Георгин. — Я не герой, у меня нет ответов!

Цветочек пыталась что-то сказать, но не было времени ее слушать

— Что? — Георгин смотрел на пылающие глаза Олеандра. Его капризы начинали злить. И чего они все от него хотят?!

Цветочек силой дернула Георгина за воротник и положила ладонь на его сердце. В груди загудело. Цветочек улыбнулась и ловко принялась расстегивать его дублет.

— Что ты делаешь? Хватит меня раздевать? Отстань!

Цветочек залезла рукой в потайной карман и вытащила крошечный сверток. Внутри был лепесток клевера.

— Что означает твой? — Она склонила голову в бок, почти касаясь ухом плеча, но с губ её не сходила улыбка.

И в памяти вспыхнул Праздник урожая.

Старая лютня. Танец. Признание.

И поле зеленого клевера.

— Вера. — Прошептал Георгин, подставляя ладонь, на которую Цветочек бережно положила лепесток.

— Тогда доверься. И если ты готов, лес покажет путь.

Мысли путались. Куда приведет этот путь? К Судьбе? Или к Деревянному Королю? И что тогда? Нельзя без Орхидеи и Тюльпана пытаться его сразить! А может, тропа приведет к ним? Целы они? Все ли хорошо?

Георгин облизал губы и сжал лепесток в ладони. Шумели деревья, разливались птичьи трели. Лес наблюдал. Ждал. И набрав в грудь воздуха, Георгин произнес:

— Хочешь услышать мою историю, лес, тогда слушай!

Он рассказал про чудаков, которые покинули свои дома и отправились искать древнего короля. Про девушку, готовую сразиться с самой Судьбой. Юношу, что ждал свою возлюленную тысячу лун. О лепестке клевера, который увядшая не может отдать любимому, и желтых лентах, вплетенных в косы той, что давно спит под толщей мягкой земли.

Закончив рассказ, Георгин раскрыл ладонь и отдал лепесток ветру. Тот закружил его, выше, выше, а потом подтолкнул Георгина в спину, и когда Георгин сделал шаг, под ногами появилась тропа. Он шел все быстрее и быстрее, надеясь, что остальные не отстанут. За спиной раздавались встревоженные голоса, но Георгин боялся повернуться, лишь бы не потерять из виду путь. Кажется, Солнце уснуло, и где-то в вышине сиял месяц. Кажется, звезды звенели неземным голосами. Кажется, лес решил помочь чудакам, которые нарушили его покой.

Глава 23

— Думаешь, это нужная тропа? — спросила Орхидея.

Тюльпан покачал головой.

— Та, с которой мы сошли, была шире и вдоль нее росли дикие цветы. А эта слишком узкая и петляет.

— И что дальше? — Орхидея нахмурилась. — Мы не можем блуждать по чаще вечно.

“Или можем?” — пронеслось в голове.

Глаза Тюльпана озорно блеснули. Сняв с плеча мешок, он опустился на корточки и принялся в нем рыться.

— Где же… — бормотал Тюльпан. — Он был где-то здесь.

Орхидея наблюдала за его суетливыми движениями, а голос в голове снова прошептал: “Или можем?”

Затеряться в тени деревьев, стать путниками, потерявшими дом. Они найдут Древо и призовут Судьбу, но что, если она рассердится? Если откажется помогать или — Орхидея не сводила глаз с Тюльпана — случится самое страшное.

— Нашёл! — Тюльпан вскочил на ноги.

В тонкий пергамент был бережно завернут зеленый лепесток.

— Удача! — Глаза Тюльпана сияли. — Она нам поможет! Сейчас её ещё призывают?

— Призывают? — Не поняла Орхидея.

Тюльпан закатил глаза, мол, всё нужно объяснять, но с губ его не сходила улыбка.

— Ну как же! Если прошептать желание или, ещё лучше, о чем-то попросить и подарить что-то ветру, он отдаст подарок своей возлюбленной, и Удача поможет! А у нас не просто “подарок”! У нас лепесток!

Тюльпан развернул пергамент, осторожно коснулся пальцами лепестка клевера, и протянул его Орхидее.

— Давай ты!

— П-почему? — В горле встал ком.

— Почему нет? — Брови Тюльпана вопросительно поднялись. — Разве не хочешь скорее найти тропу, отыскать Георгина и Фиалку?

Внутренности неприятно стянуло. С ночи на озере Орхидея и не вспоминала, что они разделились. Грозит ли им беда? Что, если они заплутали или на них кто-то напал?

— Ну же! — Тюльпан положил лепесток ей на ладонь. В полумраке клевер казался бархатным, напоминал крыло бабочки, невесомое и хрупкое. Но Орхидее казалось, что она держит в руках тяжелый камень или ядовитое насекомое. — Что с тобой? Если хочешь, я не буду смотреть. — Крутанувшись на пятках, Тюльпан встал к ней спиной. — Проси от всего сердца! Удача не сможет нам отказать!

Не сможет отказать… Все может закончиться с восходом солнца. Тропа приведет к дереву. Древо — к Королю. Король — к Судьбе. И всё будет кончено.

“Я не знаю, что сделает Судьба…”

Орхидея сжала лепесток и прижала к сердцу.

Лес поймёт. Станет их крепостью, их убежищем.

— Пожалуйста, пожалуйста… — прошептала Орхидея пересохшими губами.

Им не нужна вечность, всего лишь мгновение! Стоило разжать ладонь, ветер выхватил лепесток, поднял ввысь и унес на восток. Из груди вырвался стон.

— Куда? — Повернувшись к ней, Тюльпан ждал ответа.

— На запад. — Орхидея попыталась выдавить улыбку. — Он полетел на запад!

— Тогда следуем за ветром!

Тюльпан едва не сиял. И что с ним не так? Не терпится обратиться пыльцой?

Орхидея переплела их пальцы и снова улыбнулась.

А может, Тюльпан ошибается. Судьба полна причуд. Даже Луне не ведомо, что у той на уме. Судьба прежде была милосердной и мягкой, она знает, какого это — лишиться того, кто тебе дорог. Разве не похоронила она отца, разве не оплакивала своих сестер? Нет, она поймет! А если и будет сердиться, Орхидея сама будет ползать у её ног, умоляя о пощаде для мужчины, которому отдала свое сердце.

Они были в пути до восхода, и когда первые лучи упали на землю, озарив светом листву, проснулись птицы. Зазвенели трели, проснулись цветы, зажужжали насекомые. А Орхидея цеплялась за Тюльпана и едва переставляла от усталости ноги.

— Где же тропа? — Рассеяно прошептал он и, отпустив её руку, протер глаза. — Неужели ветер решил пошутить над нами?

Орхидея виновато отвела взгляд. Может, признаться? Они не так далеко ушли, еще можно вернуться и пойти правильной дорогой.

— Да ты едва стоишь!

Тюльпан выглядел обеспокоенным.

— Да я вовсе не…

Не слушая её возражения, Тюльпан вытащил из своего мешка плащ и расстелил на земле.

— Нужно немного отдохнуть. Набраться сил, чтобы продолжить путь.

Стоило присесть, тело сделалось ватным. Голова потяжелела, глаза слипались. Щека уперлась во что-то тяжелое.

“Только немного отдохну, — думала Орхидея, вдыхая лесной аромат, — А потом во всем признаюсь, расскажу ему правду…”

И не заметила, как провалилась в сон.

***

Она проснулась от запаха костра и жареного мяса. От витавшего в воздухе аромата еды, заурчал желудок. Спина затекла от неудобной позы, с трудом удалось сесть. Тюльпан был неподалеку, — сидел у небольшого костра, над которым летали жаркие искры.

— Проснулась? — спросил он, обернувшись. — Я тут… Силки поставил, поймал птицу. Это, кажется, дикая куропатка. Ты голодна?

Тюльпан выглядел посвежевшим. Исчезли синяки под глазами, а глаза стали карими.

— Я долго спала? — Орхидея отерла рукавом щеки.

Лес накрывал сумрак, от прохладного воздуха по спине пробежали мурашки и, укутавшись в плащ, она подошла к Тюльпану и села у огня.

— Несколько часов. Пить хочешь? — Он протянул ей флягу с водой.

— Это из Мертвого города?

— Да. Нужно будет найти ручей или… — Тюльпан запнулся.

— Озеро? — подсказала Орхидея и нервно усмехнулась.

— Пожалуй, озер для одного путешествия достаточно.

Они плутали по Дремучей Чаще много дней, пока полная Луна на небе не превратилась в тонкий месяц. Лес оказался заботливым и щедрым. Тюльпан научил Орхидею разжигать костер, читать звериные следы и отличать ядовитые грибы от съедобных.

— Чем ярче и красивее что-то, тем более опасным оно может быть.

Однажды они набрели на поляну, усыпанную земляникой, и собрали столько, что хватило на несколько дней. Нашли на ручей с родниковой водой, которая на вкус была словно медовая. Нередко Орхидея засыпала, утыкаясь щекой в плечо Тюльпана, который после откровений на озере стал намного спокойнее.

На десятый день пути их застиг грибной дождь. Воздух сделался густым, запахло влажной землей и мокрой корой, листвой и цветочной пыльцой. Широко расставив руки, Тюльпан стоял на поляне, подставляя лицо тяжелым каплям, и щурился от удовольствия. И глядя на него, Орхидея не смогла сдержать улыбки.

Дождевые капли падали на землю, и на ней вырастали большие грибы с бурыми шляпками. Дождь закончился так же внезапно, как начался, а лес ожил, зашумел, задышал полной грудью. Деревья раскачивали ветвями, зазвенели птичьи трели, и от ароматов голова пошла кругом.

— Это малиновка. — сказал Тюльпан, вслушиваясь в птичий хор.

Тюльпан подошел к Орхидее со спины и закрыл ей глаза ладонью. От близости его дыхания по шее пробежала волна жара.

— Слышишь? — прошептал он, почти касаясь губами её виска, и птичка залилась трелью. — А это жаворонок.

Сердце пустилось вскачь. И как сосредоточиться на птицах?

Ту ночь они провели, забравшись в дупло огромного дерева. Бывало, ночами Орхидея просыпалась от кошмаров. Снилось озеро и холодная женщина на троне, волки с чёрными клыками и силуэт мужчины с ледяным сердцем.

— Это сон, Дея, это только сон, — шептал Тюльпан, прижимая её к себе. Гладил по волосам, баюкал как маленькую, и она засыпала в его объятиях.

А потом Луна умерла. Та ночь, без сияния звезд, с темным, почти чёрным небом, казалась бесконечной. Затихли звери, даже цветы склонили головы. Тюльпан сделался отстранённым, сидел у огня, погрузившись в свои мысли. Орхидея поняла: он знает. Видела это в его напряженной позе, в морщинке между тонких бровей. Когда он догадался?

— Ложись спать, — сказал Тюльпан, заметив на себе её встревоженный взгляд. — Завтра будет долгий день.

Свернувшись калачиком на бархатном мху, она обхватила себя руками и зажмурилась. Что делать? Признаться? Рассказать, что обманула, лишь бы оттянуть миг, когда всё закончится? Лежала, вслушиваясь в уханье птиц, так и не сомкнула глаз, и к утру голова сделалась тяжелой, и каждый звук отдавался болью в висках.

А Тюльпан ничего не сказал. Ни когда завтракали ягодами черники, ни когда набирали воду из ручья. И только когда собрались продолжить путь, печально посмотрел на нее и прошептал:

— Дея, куда нам идти?

От его полного тоски взгляда сердце оборвалось. Вспотели ладони. Орхидея уставилась на свои сапоги.

А лес затих, наблюдая за ними.

Мысли лихорадочно проносились в голове. Разве Тюльпан не рад, что у них было это время? Вдвоем. Наедине. Подальше от посторонних глаз.

Он был так близко, протяни руку — и коснешься растрепанных волос, ямочек на щеках, но в то же время был невыносимо далеко, будто в другом месте. Напрягся, вслушивался во что-то, что Орхидее было неведомо.

— Я не хотела… — прошептала она онемевшими губами.

Тюльпан резко выставил руку перед собой.

— Не хотела обманывать…

— Тише!

Глаза его блеснули багрянцем. Он слушал, вытянув шею, дернул плечом, а потом бросил:

— Скорее! — И резко куда-то побежал.

Орхидея побежала за ним. Тюльпан мчался, перепрыгивая через выступающие из земли корни, взбирался по крутым склонам.

— Скорее! — Кричал Тюльпан, петляя по невидимой тропинке.

Наконец, оказавшись на поляне, усыпанной белыми цветами, резко остановился, и Орхидея едва не налетела на него. И вдруг услышала голоса: один — низкий, медовый, другой — вкрадчивый, с легкой хрипотцой. Они спорили, препирались, но, казалось, это вовсе не ссора, а игра, в которую любят играть мальчишки.

— Братец, а, братец! — послышалось издалека, — Ты куда так спешишь!

— Подождите, я не могу летать, как раньше!

— Гео, у меня уже ноги болят! — закричал кто-то третий, и спину оцарапали мурашки.

Орхидею будто ударили — из легких выбило воздух, в горле встал ком. До судорог в пальцах она сжала кулаки.

И когда они вышли на поляну, когда Георгин прокричал ее имя, когда Фиалка подлетела весенним ветром, Орхидея только хватала ртом воздух, но не могла сделать вдох.

— Какое счастье, что мы нашли вас! — воскликнула Фиалка.

— Я же говорил, что дорога верна! — улыбнулся Георгин рыжему парню с хитрым лисьим прищуром.

Голоса их раздавались будто сквозь толщу воды, далекие, глухие. Тюльпан рассказывал, как долго они их искали, а Орхидея забыла, как нужно дышать. Олеандр неотрывно смотрел на нее, и на губах его появилась однобокая ухмылка.

— Сестренка! — он сгреб Орхидею в объятия и прижал к себе. — Я наконец-то тебя нашел!

И Орхидея едва сдержала судорожный всхлип.

Глава 24

Заметив у Орхидеи на щеке уродливый шрам, Олеандр заставил себя нахмуриться. А потом бросился к ней, на ходу толкнув Тиса плечом. Подлетел к сестре, и когда Орхидея сжала губы в тонкую нить и попятилась, схватил и прижал к себе. Пахло от неё грибным дождем и дикими травами, в волосах были жухлые листья, на шее грязь. Олеандр чувствовал, как она дрожит.

— Сестренка! — Он крепче её обнял, и Орхидея окаменела. — Все кончено теперь, ты скоро будешь дома.

Она сипло всхлипнула, но даже не пыталась вырваться. Застыла, похолодела. Её свет угасал, Олеандр хорошо научился видеть, когда это с ней происходит. Неужели не знает, какая сила в ней таится, до сих пор не научилась ей пользоваться?

Кто-то с оторвал его от сестры, оттолкнул, и Олеандр едва не упал.

— Не подходи!

Высокий тощий парень закрыл собой Орхидею. Грязные волосы растрепаны, глаза налиты кровью, а из приподнятых в оскале губ выпирали клыки. Верно говорят, подумал Олеандр, сжав кулаки, Чаща кишит чудовищами.

— Кто ты такой? — Олеандр старался придать голосу мягкости.

— Тот, кто не позволит причинить ей вреда.

Вот, значит, как. Уголки губ дрогнули, и Олеандр немного прикусил щеки, чтобы не рассмеяться. Вот же чудная! Якшается с отбросами и чудаками, и ради чего? Чтобы доказать свою правоту?

— Отойди. — велел Олеандр. — Я её брат.

— Ты её пугаешь.

— Тюльпан, всё хорошо. — Орхидея, наконец, подала голос. Осторожно вышла вперед и с какой-то невысказанной надеждой посмотрела на Георгина, застывшего неподалеку каменной глыбой. — Мы волновались, что вы заблудились. — сказала ему, — Как вы нашли нас?

Орхидея посмотрела за плечо Георгина и кивнула, будто там стоял кто-то невидимый. Увидев девушку в лиловом платье, она вопросительно подняла брови.

— Цветочек, — прошептал Георгин, и на щеках его вспыхнул румянец. — Долгая история. Этот, — он искоса посмотрел на Тиса. — Тоже с нами.

— С ним мы уже знакомы. — Тюльпан почти зашипел, а Тис стоял за Георгином, будто прося у того защиты.

Олеандр сделал шаг навстречу сестре.

— Орхидея, нам пора возвращаться.

— Что ты делаешь здесь?

— Тебя искал!

— Зачем?

— Зачем?! — Олеандр не собирался повышать голос, и когда она вздрогнула, выставил перед собой руки в примирительном жесте. — Сестренка, ты же должна быть дома, готовиться к свадьбе! Скоро за тобой прибудут люди Снежного Короля!

Тюльпан дернулся, как от удара, а Орхидея жадно втянула воздух сквозь сжатые зубы. Начинается. Олеандр видел, как задрожал ее подбородок, а свет в глазах стремительно угасал. Глупая, неужели не понимает, что если будет жить в страхе и печали, потеряет то, что делает её особенной?

— Я не выйду за него замуж, — процедила Орхидея сквозь зубы. Каждое слово — будто ледяной осколок.

— Ты не можешь отказаться!

— Не я давала то обещание!

— Но, если ты его нарушишь, наш род будет осквернен! Все отвернутся от нас! Или…

Слова ядом опалили горло. Казалось, что-то жжется в груди, будто сердце окутали листья крапивы, будто его пропитал горький сок полыни или пронзили насквозь ползучие корни чертополоха.

— Или ты специально это затеяла, чтобы нас опозорить? Отца, храни его Луна. Меня? Мою мать?

Олеандр видел: Орхидея едва сдерживает слезы.

— Сестренка, золотая, — Олеандр протянул ей руку, — Что бы подумал наш отец, если бы увидел тебя? Но ничего страшного. Ты просто ошиблась. Снова совершила глупость. — Он медленно кивнул, глядя ей в глаза, — Не подумала. Ведь так?

Он неотрывно смотрел ена сестру, видел, что она колеблется.

— Все хорошо будет, — заверил Олеандр, — Мы вернемся домой, и ты сделаешь, что должна.

Орхидея, как зачарованная, сделала шаг ему на встречу, игнорируя полный мольбы и боли взгляд Тюльпана.

— Ты просто ошиблась. — снова повторил Олеандр, кивая — и Орхидея медленно кивнула в ответ. Еще шаг — и ветка под подошвой её сапога гулко хрустнула. Орхидея вздрогнула и отдернула руку.

— Нет.

— Да ради Луны!

— Брат, послушай! — Она подлетела и положила ладони на ворот его дублета. Улыбка на потрескавшихся губах была робкая, умоляющая. — Гнев Короля не обрушится на нашу семью, если я откажусь выходить за него. Я знаю, как всё исправить! Нет, послушай меня! Отец верил, что так я исполню то, что матушке моей предсказали, возвышу наш род. Но я не избранная! Нет во мне ничего особенного.

Это уж точно.

— … Но ты!

— Я? — Олеандр недоверчиво сдвинул брови.

— Да! Ты всегда был тем, кто заслуживает, чтобы мир обратил на него взор! Твое обаяние, твое умение говорить красивые, правильные слова! Ты — гордость нашей семьи, ее надежды!

— Отец так не считал. — Обида жгла изнутри.

— Он был неправ!

— Это не важно! — Олеандр сбросил с себя руки сестры. — Отца нет больше, он увял! Ничего уже не исправишь!

— А если у нас получится? — Глаза Орхидеи засияли, — Я найду Судьбу, почти нашла, и когда она предстанет передо мной, и я буду умолять, чтобы она на тебя свой взор обратила! Это недоразумение. Отец наш ошибся, и ты, братик, должен быть тем, кто что-то значимое сделает! Ты же наследник!

Наследник? Олеандр недоверчиво посмотрел на Орхидею. Неужели она не знает, что отец все ей оставил? Дом, титул, драгоценности?

— Судьба подтвердит, что ты — особенный! И я буду просить для тебя лучший путь, умолять, чтобы она сделала так, чтобы все узнали о том, как прекрасен мой брат!

— И как ты её призовешь? Она не явится на зов, иначе бы каждый захотел все изменить!

— Есть способ!

Орхидея бросилась к Георгину и указала на висящий на его поясе деревянный меч.

— Мы обманем её! Убьем Деревянного Короля!

Олеандру будто дали под дых. Быть не может! Знают про силу меча? Так вот почему Георгин не расставался с ним, вот почему никому не доверял его! Убить Деревянного Короля? Лесного духа, повелевавшего зверями и птицами? Которому приклонялись люди и те, кто на них непохож, кто был братом самому ветру? Этого нельзя допустить! Они не могут, он не позволит!

И будто подслушав их разговор, ветер обезумел. Засвистел, зашелестела листва на деревьях.

Олеандр чувствовал, как Тюльпан прожигает его взглядом, и по спине пробежали мурашки. Нет, забрать меч сейчас не получится, и шага не успеет сделать, как это чудовище бросится и вырвет его сердце, да и Георгина слишком силен. На помощь Тиса надеяться не стоит, сбежит, поджав хвост, как случилось в Мертвом городе.

— Как ты мог не рассказать мне об этом? — Олеандр с обидой посмотрел на Георгина. — Всегда идешь у неё на поводу!

— Не моя тайна, — просто ответил Георгин.

Ну конечно. Конечно, он всегда на ее стороне. Жалеет? Или Орхидея так ловко его дурачит? Может, убедить Георгина, что Орхидея сошла с ума? Он-то хорошо знает, какой неугомонной она может быть.

А Ветер усилился. Ревел зверем, метался между небом и землей. Загудели деревья, поднялась в воздух лепестки цветов. Что-то силой толкнуло Олеандра в грудь, и он едва не упал. Уши заложило от гула, в глаза попал сор. Он часто заморгал, закрываясь локтем от летавшей листвы. Не видел остальных, только слышал беспокойные голоса.

— Что происходит?

— Нужно прятаться, пока они вас ней поймали! — закричала Цветочек, пытаясь утянуть куда-то Георгина.

Они? Поймали?

Ветер выл, пытался повалить на землю, и Олеандр широко расставил ноги, чтобы удержать равновесие. Что-то тянуло за волосы, но, закрыв лицо от ударов, он не мог разобрать, что за существо пытается напасть. Гул стал таким громким, что пришлось зажал ладонями уши и, кажется, Олеандр сам закричал — голова раскалывалась.

А потом всё стихло.

В нос ударил приторно сладкий аромат, а звенящая тишина казалась чужеродной и какой-то неправильной. Отняв от лица руки, он заозирался — и никого не увидел. Только деревья высились до небес, и сквозь зеленые ветви пробивались солнечные лучи, падали за покрытую травой землю, и разбегались мерцающими зайцами.

— Орхидея? — осторожно позвал Олеандр, — Георгин?

Голос затих в золотящемся воздухе, от которого щипало глаза. Олеандр был один. Стоял на поляне, усыпанной яркими цветами, а они насмешливо кивали. За спиной раздался звенящий девичий смех — и он резко обернулся. Никого. Голос был звонкий, будто перелив колокольчиков, и Олеандр бросился на него. Что за игра? Где он очутился? Воздух рябил радужными переливами, и расталкивая его руками, будто воду в озере, Олеандр чувствовал, как щекочет пальцы. Сладость в воздухе стала нестерпимой, и тошнота подкатила к горлу. И снова заливной смех, но уже в другой стороне.

— Кто здесь? — Олеандр бросился на голос, но не прейдя и шага, замер.

Цветы вздрогнули — и сбросили лепестки, стебли их осыпались трухой. Ветер взмыл вверх белые, голубые, розовые лепестки, и они, подлетев ближе, обрели форму, превратившись в силуэты девушек. Только теперь Олеандр заметил, что стоит в центре большой круга. Неужели…

Девушки засмеяли, и по спине пробежали мурашки. Кожа их, украшенная лепестками, мерцала на солнце, волосы развевались на ветру. Нет, подумал Олеандр, попятившись, как могли они очутиться в ловушке фей?

Сквозь сжатые зубы он втянул сладкий воздух, но горло опалило горечью. Среди цветочных фигур, стояла та, что является ему во снах. Девушка с темными волосами. Ее зеленое платье украшено бесчисленными лентами — красными, синими, желтыми. Они оплетают руки, развевались за её спиной, и одна повязана на шее. И отчего-то Олеандр знает, что под ней скрыто.

По спине пробежали мурашки.

Заметив его пристальный взгляд, девушка удивленно хлопает ресницами.

— Ты видишь меня?

Силой Олеандр заставляет себя кивнуть. Как она может быть здесь? Неужели, жива? Сердце пропускает удар. Будто по воздуху девушка подлетает к нему и оказывается так близко, что он может разглядеть красные пятна на вороте ее платья.

— Тебя не может быть здесь, — шепчет он онемевшими губами.

— Из-за тебя мне пришлось задержаться.

На губах её расцветает робкая улыбка, а его передергивает. До сих пор он помнит, как она смотрела на него потухшим взглядом, когда палач поднял вверх отрубленную голову. Помнил обезглавленное тело в телеге, солому, залитую кровью.

— Тебе не должно здесь быть…

— Выслушай меня. — Во взгляде её мольба. — Мне жаль, слышишь, мне очень жаль.

Она протягивает руку, и когда Олеандр снова пятится, Фиалке чудится, что сердце, которое давно не бьется в её груди, вот-вот разобьется на сотню осколков. Он не хочет ее обидеть! Он бы никогда!..

— Прости, — шепчет она, — Прости за то, что я сделала. Глупо было надеяться, что у нас может выйти счастливая история.

Стоит взглянуть в его испуганные глаза, внутри просыпается злость. Почему в её жизни всё так горько? Почему другие заслужили любовь, а она нет? Злость наполняет изнутри, и за спиной слышится шипение — тьма, голодная и хищная. Нет, Фиалка не позволит ей напасть на него!

— Ты должен уходить, слышишь? — Слезы душат, но она все равно улыбается. — Спасайся, пока она не пришла за мной. Ты должен прожить долгую жизнь, полную любви и радости. Вот! — Дрожащей рукой протягивает ему лепесток клевера. — Он поможет снять любовные чары.

Губы его сжаты в тонкую нить.

— Олеандр! — кричит Фиалка, и он пятится. — Забирай! Ты должен стать свободным!

Оказавшись совсем близко, она осторожно касается его руки — и чувствует тепло кожи, мягкой, бархатной. Как такое возможно? Потому что она ему сердце подарила?

Олеандр дрожит, будто они стоят на ледяном ветру, шумно дышит, раздувая узкие ноздри. Осторожно Фиалка разжимает его пальцы, и кладет лепесток ему на ладонь.

— Это символ любви. Его нужно добавить в снадобье, и ты будешь спасен!

Глаза щиплет, нос щекочет запах гари. Фиалка чувствует, что тьма совсем близко, вспарывает когтями землю, шипит и скалится.

— Уходи! Я задержу её!

Но Олеандр стоит неподвижно, сжав в ладони лепесток. И глядя на нее, скалится.

— Думаешь, это мне надо? Твоя любовь?

И, запрокинув голову, он смеется, а тьма ему вторит.

— Ты волю мою себе починила! — зло кричит он, и в сердце Фиалки вонзаются колючие шипы. — А теперь, думаешь, я приму помощь от грязной девки? Пошла прочь! — Бросив лепесток на землю, он топчет его каблуком сапога. — Чудовище!

Он бросается на нее, и Фиалка едва успевает отскочить в сторону. Как безумный Олеандр повторяет слово, от которого сжимается душа. Это сон! Это морок, это все феи, вон же они, притаились за деревьями, смеются, наблюдая за ними! Фиалка завертела головой, и по шее растеклась кровь. Где же остальные? В каких кошмарах они оказались? Орхидея! Георгин!

Георгин моргает, пытаясь понять, где очутился. Он, совсем мальчишка, стоит посреди площади. Губы дрожат, клокочет под ребрами, и, пытаясь унять слезы, он вытирает рукавом рубахи нос. Толпа вокруг гудит, торопится куда-то. Его, маленького, потерянного, никто не замечает, и он едва не падает, когда кто-то едва не сбивает его с ног. Кричат мясники и кузнецы, ругаются лавочники и разносчики, снуют туда-сюда дети. И когда по каменной мостовой проезжает телега, в которой сидит преступница, все замолкают. Это длится меньше, чем тишина между ударами сердца, но Георгин забывает, как нужно дышать и понимает, что пронесет это воспоминание с собой через всю жизнь.

Девушка, которую везут на казнь, сидит на вонючей соломе и, обняв колени, смотрит в пустоту. Ее шелковистые локоны, в которые он так любил зарываться лицом, превратились в колтуны. Вместо румянца на щеках появился багровый кровоподтек, а губы растянулись в нелепую гримасу.

— Астра! — кричит он, пытаясь пробраться к ней сквозь толпу, которая называет арестованную предвестницей тьмы и посылает ей вслед проклятья. — Астра!

Он видит, как она задрожала, услышав его тоненький голосок, как окаменела и вжала голову в плечи.

— Можно, пожалуйста, побыстрее? — тихо спрашивает девушка у одного из стражников, и когда тот криво усмехается, закрывает лицо руками.

А он все бежит и бежит, даже не заметил, что потерял башмак.

— Не уходи! Не уходи! — кричит ей вслед, будто одним свои желанием может спасти.

Нога провалилась в ямку на мостовой, и он падает, больно бьется подбородком о щербатый камень, и когда во рту разлилась теплая кровь, когда вдалеке раздался гулкий свист топора, клянется себе, что не увянет так же глупо, как его сестра.

Теперь он должен помочь избегать печальной участи той, кто может замерзнуть в землях, где тысячу лун идет первый снег.

— Орхидея! — кричит Георгин.

Она бросается на запертую дверь, колотит в нее, что есть силы. Горло саднит от крика, костяшки пальцев сбиты в кровь, но дверь не поддается. Там, где Орхидею заперли, слишком темно, пахнет влажной землей, плесенью и отчего-то дикими травами. Она слышит их голоса, женский — каркающий, и мужской — с легкой хрипотцой. Кто они? Зачем ей похитили?

— Выпустите меня!

Слезу душат, и, запустившись в складках платья, Орхидея падает на земляной пол. Давится слезами, срывая с головы тонкую вуаль. Белоснежная ткань будто припорошена снегом. Только теперь Орхидея понимает, что облачена в платье из белого атласа, расшито сияющими кристаллами-льдинками. Свадебное. За дверью раздается крик, её зовут, пытаются открыть дверь.

— Я здесь!

Она бросается на двери, слышит его хриплое дыхание, сквозь трещины на старой древесине видит налитые кровью глаза. Он бьется в запертую дверь, кричит, а вой ветра и вьюга ему вторят. Дверь распахивается, и Орхидея едва успевает отскочить. Закрывает лицо от летящего в глаза колючего снега.

— Ты цела? Я так долго тебя искал!

И взглянув на него, Орхидея замирает. Он, снежный и холодный, стоит перед ней и улыбается. Она не видит его лица, только ледяных волков у его ног, снежные вершины за его плечами, и покрытую инеем руку, которую он ей предлагает. Грудь его распахнута, и в ней между ударами замерло покрытое инеем сердце.

— Нет… — Губы её онемели от холода, — Нет. Тюльпан… Тюльпан!

Он стоит в поле белых цветов, а вдалеке виднеется башня. Шпиль ее молнией рассекает темное небо, а крыша усыпана звездной пылью. Говорят, там живет сама Луна. Сплетает нити жизней в бесконечное полотно, приглядывает за смертными.

Какую историю она расскажет про него?

Он — забытая сказка. Он — сам назвал себя самым страшным на свете чудовище.

Он идет по полю цветов, пока не сводит ноги, пока не истлевает на костях плоть.

Он — ожившие кости, которым нет покоя. Он — проклятие во плоти.

И когда спустя тысячу лет он, наконец, добирается до башни между мирами, когда Луна открывает ставни и смотрит на него, она хмурится — и отворачивается от него.

И он идет и идет, сам не зная, куда. А вдалеке слышен жалобный вой.

— Помогите! — Тис пытается выбраться, но капкан жадно вгрызся в голень. — Гео! Братец!

Каждое движение отдается болью, земля алая от крови. Но большее всего видеть хмурое лицо Георгина. Он стоит неподвижно, хмурит густые брови, сжимает до белезны в пальцах древко алебарды.

— Помоги! — Тис пытается подняться, тянет к нему руки. — Помоги, я не хочу здесь увянуть!

И когда Георгин отворачивается и уходит, он не может сдержать протяжный вой.

Все меркнет перед глазами, железные зубы капкана крепче сжимают голень, и Тис жалобно скулит. Вот так все и кончится. Один. Снова один!

— Открой глаза!

Кто-то хлопает его по щекам. Засновав, он заставляет себя открыть глаза и видит девушки с лиловыми волосами.

Прежде она, кажется, была облачена в перья. Смешная и надоедливая, с малиновым хохолком на голове. Никогда ему не нравилась.

— Остановитесь! — велит девушка, расправив плечи, и подобные ей, что выпорхнули из бутонов, вздрагивают. — Оставьте их в покое!

Голос ее грозно звенит в сладком воздухе. Смех становится тише, и вскоре совсем гаснет. Другие смотрят на нее, и не могут поверить тому, что видят.

— Я приказываю их отпустить!

Когда они повинуются и рассыпаются разноцветными лепестками, она так быстро бежит к мужчине, сжимающем в руке деревянный меч, что на миг ей кажется, что за спиной снова выросли крылья.

— Георгин! — Цветочек касается его колючих щек, но он не откликается. — Посмотри на меня!

Она хлопает его по щекам, а потом бьет наотмашь и, схватившись за лицо, Георгин стонет.

— За что?!

— Не было выбора. Скорее!

Ну, и сильный у нее удар! Георгин потер щеку, глядя, как Цветочек куда-то бежит.

— Что с ней не так?

Тис, пошатываясь, подошел к Георгину. Орхидея вцепилась в руку Тюльпана, а за ними, с перекошенным от гнева лицом стоял Олеандр и неотрывно смотрел на… Фиалку.

Он видит её? Нехорошее предчувствие заскреблось у Георгина под ребрами.

— Скорее! — Раздался из Чащи голос Цветочка. — Идёмте! Меня ждет мой отец!

Глава 25

Тропа ширилась, разрасталась под ногами бархатным ковром, а Георгин следовал за неведомой силой, которая велела идти вперед. Цветочек была рядом, да и другие не отставали. Под ребрами нетерпеливо гудело. Каждый шаг отдавался в теле дрожью, и что-то под толщей земли толкало в неизвестность. Даже ветер не унимался, тянул за собой. И, крепче сжав деревянную рукоять меча, Георгин ускорил шаг. Солнечные зайчики семенили под ногами, даже воздух звенел от нетерпения.

Краем глаза Георгин заметил, что деревья выстроились по обе стороны, будто стражники, несущие дозор, а их ветви сомкнулись над головой, образуя подобие арки. В листве звонко стрекотали птицы, будто менестрели пели свои баллады, а мерцающие светлячки напоминали огоньки свечей. Перепрыгивая через вылезшие из земли корни, Георгин мчался вперед, подгоняемый трепетанием сотни крылышек под сердцем. Скорее, скорее! Земля под ногами пошла волнами, и пришлось подниматься по внезапно возникшему склону — выше, выше! Тропа извивалась и петляла, ширилась и простилалась так далеко, что не видно было, что впереди. Но, оказавшись на широкой поляне, Георгин резко остановился, и кто-то налетел на него сзади.

— Все целы? — спросил он, не отводя взгляд от того, что предстало взору.

Гигантское могучее дерево с широким стволом высилось до небес. Георгин задрал голову, чтобы разглядеть крону. Шея заныла, но кроме нижних ветвей так ничего не получилось увидеть. Ветви дерева, длинные, гибкие, тянулись в разные стороны, гулко шумела листва. Ствол был украшен мхом и лишайником, и сквозь него пробивался свет. Корни вылезли из-под земли и извивались, напоминая горные хребты. Но, главное, в центре дерева было дупло — огромное, словно расщелина в пещере.

— Мы всё ещё спим? — прошептала Орхидея, встав рядом с Георгином.

— Не думаю…

— Как это возможно? — Тюльпан встал между Орхидеей и Олеандром. — Это дерево не видно при входе в чащу.

— И из Цветочного графства тоже. — Согласился Тис. — Может, видение?

И когда он ущипнул Георгина за шею, тот едва не зарычал.

— Проснулись, — ухмыльнулся Тис.

И только Цветочек стояло, неотрывно глядя на дерево. По щекам её текли слезы, а грудь часто вздымалась.

Ветер взмыл ввысь. Зашелестела густая листва, и поляну наполнил хор голосов, будто сотня невидимых существ говорила на ведомом только им языке, а птицы и насекомые, им вторили. Они пели на разные голоса сначала тихо, осторожно, а потом всё громче и громче — и Георгин не мог отделать от мысли, что само древо им вторит. От гула, утробного, дикого, вибрировали кости, и те, что жили под ребрами, радостно откликались. Георгин пытался их успокоить, сжав с силой воротник дублета, но все напрасно.

— Давай! — прошептала Орхидея, подтолкнув его вперед.

Сейчас? Против этого… великана?

Георгин сделал глубокий вдох, не сводя глаз с широкого дупла, сделал шаг.

Земля задрожала. Дрогнули ветви, и несколько широких листьев закружились над головой. Они падали плавно, покачиваясь, и коснувшись земли — обратились стрекозами. Показалось? Ладно, это теперь не важно. И снова осторожный шаг. Георгин приближался к могущему древу, которое было старше не то, что Цветочного графства, а всего королевств. Оно видело, как рождаются звезды, могло говорить ветром и повелевать птицами и зверями.

Интересно, что в этом дупле? А если там и вправду спрятан замок? Нет, это всё глупости. А что мерцает сквозь кору? Поддавшись искушению, Георгин осторожно коснулся ствола. Кора была шершавой и — мягкой. Под ней что-то журчало, и сквозь прожилки бил пульсирующий и спокойный свет. По пальцам пробежала волна тепла, и легкие ужалило изнутри. Тише!

Отняв от дерева ладонь, Георгин сглотнул ком в горле. Сжимая до боли в пальцах рукоять меча, пытался обойти вокруг ствола, и, если бы не тропа, которая до сих пор указывала путь, он бы решил, что стоит на месте — таким широким был ствол.

Интересно, Судьба наблюдает? Видит, что они собираются сделать?

Обойдя дерево, что заняло намного больше времени, чем Георгин предполагал, он вернулся к дуплу. Орхидея стояла неподвижно, не сводя с него глаз. С одной стороны — Тюльпан, с другой — Олеандр. Тис стоял, разинув пасть, силуэт Фиалки едва виднелся, а Цветочек то и дело всхлипывала. Но кожей Георгин ощущал ещё чье-то присутствие. Сила древняя, та, что может изменить всю их жизнь.

Пришла. Наблюдает.

Георгин повернулся к дереву, обхватил до боли в пальцах рукоять меча — и занес его над головой.

Сейчас.

Лес замер. Смолкли птицы, застыла высившаяся до звезд крона, и на Георгина обрушилась звенящая тишина. По спине пробежали мурашки. А он Луной готов был поклясться, что остальные наблюдают за ним, боясь сделать вдох.

Шаг. Ближе. Мышцы налились тяжестью, по спине пробежал озноб. Нужно бить точно в цель. Но куда? Рубить корни, извивающиеся над землей? Или дупло, в котором притаилось что-то неведомое? А может… Глядя на пробивающийся свет, Георгин сжал зубы так, что челюсть хрустнула. Там, под слоем шершавой коры, гулко билось древнее сердце.

Он не сделает ничего плохого. Судьба видит, она его остановит. Не даст убить силу, старше которой только сам мир.

И жадно вдохнув лесной воздух, Георгин зажмурился, занес над головой меч, будто хотел снести голову невидимому противнику. Рой в груди замер, и только стук смертного сердца колоколом отдавалось в ушах, а древнее — билось в такт с ним. Георгин бросился вперед и закричал. Кто-то вторил ему. Цветочек?

Деревянное лезвие со свистом распороло воздух, но, к счастью, не задело кору. К счастью, поспешил нанести удар. К счастью ли?

Георгин чувствовал, что Судьба смеется, щеря слепые глаза. Знает, у него не хватит мужества, чтобы встать наравне с Королем из старых сказок.

За спиной раздался шумный вдох. Орхидея.

Нет, нужно попробовать ещё раз. И снова взмах — но руки не повиновались. Испугался? Струсил? Так не пойдёт! Столько пройдено, столько пережито ради этого мгновения!

Георгин встряхнул головой. Растер свободной рукой шею. Ударил себя в грудь. Просыпайтесь! Гудите, жальте! Вы сейчас так нужны!

И они повиновались. Взмахнули прозрачными крылышками, зажужжали. Во рту стало сладко, и Георгин не сдержал улыбки. Пальцы покрылись тонким слоем воска.

Пора.

Он расправил плечи и сделал глубокий вдох.

Крепко сжал рукоять и что есть силы вонзил меч в землю. И когда лезвие гладко в нее вошло, опустился на колено и склонил голову.

Пусть видит, что он отступил. Что проиграл бой и не смог воспользоваться силой меча. Пусть смеется над ним и глумится, только бы показалась!

Земля дрожала, и из раны, нанесенной мечом, показались зеленые ростки. Тонкие, хрупкие. Извиваясь, обвивали деревянное лезвие, и на них распускались бутоны. А Георгин смотрел на отполированное дерево, и видел в нем, будто в зеркале, себя — с пчелиным роем в груди.

За спиной раздались удивленные крики, шум, суета.

— Вставай, — Раздался голос, глубокий, гудящий.

И подняв голову, Георгин увидел его.

В высоком дупле, будто в алькове, стоял Деревянный Король. Он был высоким и широкоплечим, облаченным в мантию из зеленого бархатного мха. Кожа темная, потрескавшаяся, была изрезана глубокими морщинами, глаза — впадины, в которых мерцала янтарная смола. В густой длинной бороде были вились цветы, а спутанные волосы напоминали лианы. Голову его венчала корона — сплетённые оленьи рога.

Запахло хвоей и цветущей липой. Землей после дождя. Душистым клевером и дикими травами.

— Поднимайся. — Прогудел Король, а лес ему вторил. Зашелестели деревья, застрекотали птицы.

Георгин поднялся, опираясь на меч — ноги подкашивались от надвигающейся на него древний силы. Во рту пересохло, и язык прилип к небу.

— Ты — смертный. — молвил Король. — Выполнил то, что дети мои не смогли.

Георгин непонимающе глядел на Короля. В ответ раздался скрипучий смех.

— Ты дочь мою спас и привел ко мне.

Король посмотрел за плечо Георгина, развёл в стороны руки, и Цветочек бросилась в его объятия. Король прижал её к себе, нежно погладил по голове, улыбаясь.

— Столько лун она была вдалеке от дома, но благодаря доброте твоей, вернулась ко мне и обрела прежний облик. Проси теперь, что пожелаешь!

А Георгин не мог проронить ни слова. Сердце бешено стучало, перед глазами мерцал калейдоскоп искр. Он заморгал — и на его глазах Цветочек обратилась дочерью леса, дриадой, облаченной в лепестки цветов. На губах её расцвела нежная улыбка. Она жалась к отцу и неотрывно смотрела на Георгина.

— Чего же ты хочешь? — снова спросил Деревянный Король.

— Я… — Георгин сглотнул ком в горле. — Не нужны мне дары, честью для меня было спасти Вашу дочь. Нет. Все равно бы спас. Кем бы она ни была.

Опустив руку дочери, Деревянный Король подошел ближе, переставляя ноги-корни. Он смотрел на Георгина цепко, внимательно, и пчелы в груди обезумели.

— Так вот ты какой, равный мне. — Улыбнулся Король — и склонил голову в низком поклоне.

— Нет, я не стою этого! — промямлил Георгин, — Я не равный, я не герой! Я всего лишь…

Но догореть не успел.

Кто-то выскочил вперед. Деревянный меч рассек воздух, и голова Деревянного Короля с глухим ударом упала на землю.

Глава 26

Раздался нечеловеческий крик. Цветочек рухнула рядом с обезглавленным телом отца, затрясла его.

— Что ты наделал… — прошептал Георгин, глядя на Олеандра. — Зачем?..

— Зачем?!

Губы расползлись в улыбке. Олеандр посмотрел в растерянное лицо Георгина, в испуганные глаза Орхидеи, и, запрокинув голову, рассмеялся. Еще немного, и весь лес будет в его власти! Звери! Птицы! Он будет новым королем, — сильнее, чем та забытая деревяшка, и потом выведет свою армию из Чащи и займет настоящий трон!

И будто услышав его мысли, лес вздрогнул. Сорвались с ветвей птицы, завыли наблюдавшие за ними звери.

— Чудовище! — прошептала Фиалка, и по ее щекам расползлась черная паутина тьмы.

Она больше не пряталась в его снах или воспоминаниях, теперь Олеандр видел её отчетливо — жалкую, трусливую.

— Единственное чудовище здесь — это ты! — прошипел он, глядя на зыбкую тень за плечом Георгина.

Хотя нет, не единственное. Тюльпан обнажил клыки.

— Давай! — Олеандр развел руки в стороны. — Вырви мое сердце! И тогда моя глупая сестра навсегда запомнит тебя убийцей. Держи его! — Велел он Тису, но тот даже не сдвинулся с места.

Олеандр хмыкнул. Чего ждать от того, кто так трусливо бежал из Мертвого города? Нужно было разделаться с Тисом ещё в доме Белены. Он-то надеялся, что этот рыжий сдохнет от её чая, превратится в логово для черных паучат, как и тот дурак, что всюду таскался за ним. Говорят, лисьи дети хитры, а этот даже не заметил, как Олеандр скормил ему свою порцию дурманящего напитка.

— Олеандр. Опусти меч. — Георгин медленно подошел ближе, и Олеандр резким движением выставил перед собой клинок. Если уж он Деревянного Короля обезглавил, то с этим легко разделается.

— Стой на месте.

— Друг…

— Заткнись! — От крика вздрогнули деревья. — Друг, друг! — передразнил Олеандр. — Какой ты, мужлан неотесанный, мне друг? Думаешь, я до конца своих дней буду тебе благодарен за то, что приютил в своей жалкой каморке? Думаешь, не знаю, что это она, — Олеандр указал клинком на Орхидею, — велела тебе подобрать меня в подворотне? И ты, как её верная шавка, выполнил приказ. А может, слухи правдивы? Если она сына садовника очаровала, то с тобой…

Олеандр ловко отпрыгнул, когда Георгин на него бросился.

— Давай, бей! И что дальше? Отведешь меня на плаху за то, что обезглавил старую развалину?

Олеандр пнул голову Деревянного Короля, и когда та гулко покатилась по земле, Цветочек вскочила и на подкашивающихся ногах бросилась за ней. Вот же дура! Все они! Орхидея стояла, вцепившись в свое чудовище, хватала губами воздух, но слаще всего было видеть растерянное лицо Георгина. И даже теперь он защищал увядшую девку, которая пряталась за ним. Глаза её были круглыми то ли от испуга, то ли от удивления. И когда губы Фиалки дрогнули в робкой улыбке, Олеандр поморщился. Фиалка холодным облаком подплыла ближе и прошептала:

— Ты же не такой, мои милый Олеандр, ты не…

Клинок рассек её пополам. Раздался крик. Прозрачный силуэт рассыпался, как пыльца на ветру, но через мгновение собрался воедино. Вот же!

— Олеандр…

Её синие губы дрожали.

— Закрой рот! — Ярость жгла изнутри. — Тварь, после того, что сделала со мной, как смеешь произносить моё имя! Ты должна была навек замолчать ещё в день, когда за тобой пришла стража! Полюблю тебя? Да любовь к тебе сердце моё крапивой жжет, спать не могу — каждую ночь мне являешься. Своим сделать хотела? Да я лучше сдохну, чем тебя своей любимой назову!

Его бил озноб, но Олеандр не мог перестать улыбаться. Он всегда думал, большей ненависти, чем к сестре, не сможет ни к кому испытать. Но она, убогая нищенка, была ещё хуже. Грязная девка, пропахшая отбросами! Он не сразу понял, что она с ним сотворила. Решил, это болезнь или усталость. Но, когда осознал, сделал всё, чтобы она пожалела: перестал приходить в убогий трактир, как бы его туда ни тянуло. Мучался, но заставлял себя держаться от него подальше. Но ведомый чарами, следил за этой девкой. Как дурак прятался за прилавками на рыночной площади, ждал её у колодца. Но, слава Луне, разум свой сохранить смог. Большого труда не составило выяснить, где она купила любовное зелье, как и то, что травница делала яды. Все, что понадобилось — подбросить секретный донос одному из посыльных судьи, и дело сделано. Сложнее было убедиться, что стража явится за ведьмой, когда в лавке будет Фиалка. А как гулко её голова катилась по мостовой!

Легкие защекотало. Запах гари, горький и едкий, заполнил внутренности. Приятно!

— Прячься! — Георгин схватил Цветочка, которая, всхлипывая, баюкала деревянную голову отца, — Встань за мной!

Наблюдая, как остальные встрепенулись, Олеандр поежился от удовольствия и расправил плечи. Они сбились в кучу, встали спина к спине, готовые принять бой. Но угольные существа — армия тьмы — окружили их, и кто-то (Орхидея!) громко взвизгнул. Раздалось шипение. Неужели этот кровопийца думает, что сможет напугать их клыками? А Георгин? Готов к бою, лишь бы защитить мёртвую девку? Олеандр едва сдерживал смех.

Тени наползли на поляну, укрывая землю чёрным густым туманом. Припав к земле, они приближались к Олеандру, извивались, шипели, обнажая гнилые зубы. Поджаренная плоть свисала с обугленных костей. Они тянули к нему покрытые язвами руки, скалились, — и он улыбнулся в ответ.

А их королева неотрывно смотрела на него и щерилась. Высокая. Статная. С тлеющим угольным сердцем и желтыми хищными глазами. Не человек и не зверь. Не живая, не мертвая. Она была тьмой — первозданной и вечной.

— Вот ты какой. — прохрипела она, подойдя ближе.

Олеандр гордо расправил плечи.

— Какой?

— Мрачный!

Тьма ласково погладила его по щеке длинным когтем, и по телу прошла приятная волна жара. Олеандр гордо поднял подбородок. Рукоять деревянного меча, казалось, раскалилась, так крепко он её сжимал. Дерево. Кто бы подумал, что такой глупый меч изменит всю его жизнь.

— Мой мрачный мальчик. — прошептала тьма ему на ухо, и Олеандр расплылся в довольной улыбке. — Поиграй, мой тебе подарок.

Ее подданные рычали и скалились, ползая у их ног. Их выжженые глаза неотрывно смотрели на Олеандра, а из растянутых пастей капала слюна.

— Взять их. — велел он.

Первым пал Тис. Полдюжины обугленных существ с криком вцепились в него и повалили на землю. Тис пытался вырваться, и они отпустили, глядя, как он скулит и пытается бежать. Но в следующий миг снова его хватали, вонзали в него когти и хохотали, когда он выл от боли.

Георгин пытался помочь, забыв про своих девок, но на него набросилось ещё больше угольных существ. Это был сумрак, густой и темный. Размахивая кулаками, Георгин пытался прорваться к Цветочку, которая лежала на земле, крепко прижав к груди отрубленную голову, а зловонные маленькие существа глумились над ней.

— А теперь позабавимся с нашей золотой Орхидеей, — пропел Олеандр, глядя на бледное до синевы лицо сестры.

— Беги, я их задержу! — Тюльпан встал между ней и сумраком.

Орхидея и шага сделать не успела, как на него набросились. Выпустив клыки, Тюльпан разрывал армию тьмы, но от полученных увечий, та становилась только свирепее. Самые сильные воины, с раскалёнными до красна костьми и пылающими глазами, вышли против Тюльпана. Разили они бесстрашно. Били — и раздавался глухой треск костей. Пронзали Тюльпана острыми, как клинки, когтями, и он ревел от боли. Орхидея бросилась на помощь, но сумрак отбросил её, как тряпичную куклу, и она рухнула на землю. Пыталась дотянуться до того, кто был ей так дорог, но он уже не мог ответить. С распоротой грудью и залитым кровью лицом Тюльпан лежал на земле и хрипло дышал.

— Оставьте! — приказал Олеандр, наблюдая, как Орхидея ползет к изувеченному телу, как нежно гладит своё чудовище по щекам.

— Не закрывай глаза! Пожалуйста, не засыпай! — Орхидея давилась слезами, и когда Тюльпан зашелся в булькающем кашле, истошно закричала.

Олеандр отчего-то вспомнил, как будучи мальчишкой, подбрасывал сестре в постель растоптанных лягушек или дохлых мышей. Как она верещала, и даже когда отец сердился и лишал сына ужина, Олеандр не соглашался просить прощения. Потом он стал хитрей. Пока Орхидея с визгами бежала к служанке, забирал из кровати мертвые тельца, и когда старая нянька заходила в комнату, только ругала свою подопечную за то, что та придумывает небылицы.

Сладким было и то, как менестрель распевал пошлые баллады о дочери Цветочного барона. Что не сделаешь за пару золотых монет? Олеандр думал, что ничто не сравнится с мгновением, когда старая нянька, оборванная и раскрасневшаяся, вбежала в дом и закричала, что юную баронессу похитили. Изображал сочувствие, даже заявил отцу, что готов сам отправиться на поиски сестры! А когда отец нашел те письма и решил, что Орхидея сбежала с сыном садовника! Никто даже не догадался, что Олеандр давно научился подделывать почерк сестры. А уж когда Орхидея заявилась домой спустя несколько дней! Лихие её, конечно, и пальцем не тронули, хотя некоторые из стаи Аконита были бы не прочь с ней позабавиться, а вот Тис настоял, что будет больше прока, если девчонку только припугнут. Но славным выдалось даже не похищение, а то, что последовало за ним: сплетни соседей, пересуды слуг, женихи, которые не соглашались взять ее в свой дом ни за какое приданое.

Но эту картину Олеандр готов был наблюдать вечно. Как Орхидея ревёт, будто девчонка, как жалко лепечет, умоляя Тюльпана открыть глаза. Но самым сладким было то, что она будет убиваться, винить себя за то, что с ним случилось. Ради этого мига стоило проделать весь этот путь, сбив ноги в кровь. Да что там путь! Он бы снова оказался в каморке с Георгином и за гроши работал писцом.

— Оставь их! — Раздался голос Фиалки, и Олеандр поморщился.

Фиалка пыталась помочь друзьям, но не могла даже прикоснутся к ним. Заметив её, тьма хрипло рассмеялась.

— Солнечная моя девочка. Ты так устала. Иди ко мне.

Она протянула Фиалке покрытую сажей руку, и та вздрогнула.

— Как больно тебе было. Как много ты страдала. Они, — прошептала тьма опаленными губами, — заставили тебя так много плакать. Жалели тебя. Не знала? Маленькая глупая дурочка, что увязалась за остальными. Только мешает. Путается под ногами. Да, правильно, ближе, ближе!

— Не надо! — прошипел Олеандр, встав рядом тьмой. — Не хочу её видеть!

— Глупец! — тьма оскалила почерневшие клыки. — С ней моя армия станет больше!

— Она не воин! Меча в руках никогда не держала!

— Так возьмёт! Мой мрачный, — Тьма покачала головой, — Сердце твое ей принадлежит. Не следовало её дар отвергать. Тот лепесток мог сделать тебя свободным!

— Я сам распоряжаюсь своей судьбой! Сам вершу своё будущее!

— Сколько хочешь себя обманывай, но её не забудешь! И в следующей жизни будешь любить!

— Тогда я и в следующий раз её жизнь оборву!

Закричав от ярости, Олеандр занес над головой меч, готовый снова отсечь голову девушке, из-за которой его сердце билось быстрее. Вдруг что-то со свистом пронеслось мимо, и тьма неистово закричала. Схватившись за голову, она согнулась пополам, зашипела, и её войско бросилась к ней.

А Олеандр неотрывно смотрел на Георгина. Морщинка между его бровей стала глубже, в волосах мерцала золотая пыльца. Георгин облизал губы и, прерывисто выдохнув, сделал осторожный шаг вперед.

— Зачем? — снова спросил Георгин.

Олеандр оскалился и выставил перед собой меч.

— Опусти. — Георгин покачал головой. — Ты его уже осквернил своей злобой.

— И что? Он теперь мой! А знаешь, я тебя благодарить должен. Кто бы подумал, что, переписывая старые свитки, наткнусь на настоящее сокровище. “Первым падёт Деревянный Король!” От моей руки пал! Теперь я наследник леса, я его повелитель! — Олеандр кричал, пытаясь перебить жужжание пчел.

Подданные тьмы шипели, пытались утешить свою королеву, которая всё ещё держалась за щеку, из которой сочилась густая темная кровь. Края раны была опалены, а на земле лежала золотая плела.

А армия за спиной Георгина разрасталась. Солнечные лучи, пробиваясь через густую листву, не успевали коснуться земли — рассыпались жаркими искрами, а затем превращались в золотых пчел. Они нетерпеливо жужжали, окружив своего короля. Одни ползали по его залитой кровью шее, другие — готовы были вонзить смертоносные жала в противника, отдай он приказ.

И он отдал.

Олеандр рассек мечом воздух, надеясь, что сила, скрытая в клинке, остановит пчёл. Но рой золотым облаком пронесся мимо. Они неистово гудели, вонзая жала в обугленную плоть, а сумеречные существа выли — и рассыпались пеплом. Они бросались на золотую армию, но та, несмотря на потери, билась до конца. Отдавая жизни по приказу Георгина, они обращались солнечным светом, и даже угасшие, жгли тьму.

— Еще сразимся! — Прошипела тьма, клацнув пастью.

Гудящий рой бросился на нее, но наткнулся на стену из обугленных тел. А тьма, первозданная и зловещая, скрылась, оставив после себя сладкий запах гари.

— Что дальше? — спросил Олеандр, с ненавистью глядя на Георгина. — Меня велишь наказать?

— Твое наказание — то, кем ты стал, — прорычал Георгин.

Он взмахнул рукой — и его войско обратилось ярким светом. Глаза резануло. По телу прошла волна мурашек, и Олеандра передернуло. Проморгавшись, он смотрел, как Георгин помогает Цветочку подняться, бьет по щекам Тиса, пытаясь привести в чувство, как пытается оторвать Орхидею от неподвижного тела Тюльпана.

— Дай ему время, — прошептал Георгин, положив широкую ладонь на её плечо. — Он проснется. Раны… слишком сильные. Дай ему время.

Подойдя к Фиалке, Георгин взмахнул рукой — и коконом ее окутал золотой свет. Фиалка вздрогнула и часто заморгала, и Олеандр сжал кулаки, стараясь не думать о том, как она хороша в своем дурацком пестром платье, и когда Георгин прошел мимо, со всей силы задев его плечом, едва удержался на ногах.

— Как смеешь! Посмотри на меня! Я сказал, обернись! — взревел Олеандр, подняв меч.

Но Георгин только усмехнулся.

Стоя в центре поляны, он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

Лес наблюдал. Не шелестела листва, замолчали цветы, притаились птицы, и даже сам ветер спрятался.

— Я готов. — просто сказал Георгин, — Готов увидеть. Я хочу знать и поведать другим о том, что грядет. Покажись! — Голос гулким эхом разлетелся по лесу. — Именем твоим мы спасены и прокляты! Именем твоим обречены и благословлены! Ты ведешь нас вперед, ты же обрываешь нити наших жизней. Служить тебе буду, если так предначертано, только покажись! Предстань передо мной!

Ледяной озноб пробежал по телу. Олеандр вцепился в рукоять меча, и пальцы свело от боли. Нет! Она не придет! Если бы она на самом деле существовала, защитила бы Деревянного Короля!

Георгина тоже трясло. Он упал на колени, закричал, царапая ногтями землю, ревел как дикий зверь, держась за голову.

Дыхание перехватило. Нет! Она — выдумка, сказка! Судьбы не существует! И когда Олеандр смог сделать вдох, в лесной тиши раздались шаги. Воздух стал холодным, колючим. Трава покрылась инеем, и время остановилось.

Она стояла перед ними, беспощадная и милосердная.

— Моим именем прокляты? — усмехнулась Судьба, глядя на Георгина. — Мои именем благословлены? Служить будешь? Не побоишься меч в руки взять, если чью жизнь велю оборвать? Протянешь руку тем, кому суждено свет увидеть? Ты, который отрекся от своего дара и прятался среди смертных?

И кое-как встав перед ней на колени, Георгин прошептал:

— Протяну. Оборву. Только взгляни на меня!

И Судьба открыла глаза.

Глава 27

Опираясь на деревянный посох, на поляну вышла старуха. Темный плащ лохмотьями волочился за ней, в седых спутанных волосах запутались колючки репейника и сухие листья, а немигающий взор покрытых бельмом глаз, был устремлен в пустоту.

Сжимая холодную ладонь Тюльпана, Орхидея замерла. Боялась пошевелиться. Грудь стеснило, пересохло во рту. Пришла! Услышала!

Судьба шла, сгорбившись, сжимая до белизны в пальцах деревянный посох, но шаги её были бесшумными. Мир замер. Тяжелая тишина давила на плечи. Орхидея не слышала собственного дыхания, каждый удар сердца растягивался, как тянется сладкая патока. Мир стал блеклым, как старый гобелен, и краем глаза Орхидея заметила, как упавший с дерева лист замер в воздухе.

— Ну и дел вы натворили. — Усмехнулась Судьба, кивая на обезглавленное тело Деревянного Короля. Но кривая ухмылка растаяла, и её морщинистое лицо стало суровым. — Обмануть хотели? Что, думаете, не знала? Не слышала, как ты меня звала? — Судьба ткнула костлявым пальцем в Орхидею, и она вздрогнула. Открыла рот, но испугавшись слепых глаз Судьбы, не смогла вымолвить ни звука. — Или как ты, увядшая, — Судьба указала на Фиалку, — умоляла помочь тому, что тьму тебе предпочел? Как ты, — обратилась она к Олеандру, — чудовищный и мрачный, всю свою жизнь меня проклинал? Избранным быть хотел? Нет, таким тебя сделать не могу. Но будешь первым, кого весь мир назовет “чудовищем”!

Олеандр побледнел и попятился, но будто наткнувшись на невидимую преграду, замер.

— А ты, ядовитый, зачем здесь? — Судьба повернулась к Тису, — Знаю, за братцем своим хоть на край света отправишься! Хвалю, от тебя такого не ожидала! А братец твой, что же, от клятвы своей не откажется?

При этих словах Георгин вздрогнул.

— Чудные вы, — хмыкнула Судьба, — Обмануть хотели! Знала, всё знала! Ждала, что делать будете. Ждала, как далеко зайдёте, чтобы меня позвать. И что дальше? Глупцы! Думаете, слепая старуха, дряхлая и немощная, может жизнь вашу изменить? — Губы Судьбы растянулись в оскале. — Умолять будете, и я вам лучшую долю пошлю? Шанс что-то исправить? Но шанс этот у вас всегда был! Каждое решение ваше — развилка, и приняв его, выбираете свой путь! Каждым словом, каждым действием! Разве я рукой своей зелье в чашу наливала? — Судьба пронзила Фиалку строгим взглядом, и та вздрогнула. — Я велела разбойничать и грабить? Велела сестру со свету сжить? Всё сами сделали! Ты! — Она дернула головой в сторону Георгина. — Знать хочешь, почему тебя выбрала? Или рассказать, как остановить то, что грядет? Да, правдивы твои сны: грядут битвы, чудовищные, кровопролитные. Те, кто сотни лун в мире жил, друг против друга пойдут! Почему? Из-за таких, как он! — Судьба злобно посмотрела на Олеандра. — Из-за тех, кто сердце свое тьме открыл, и семена страха в душе взращивает!

— Как это остановить?

Орхидея не узнала голос Георгина, решительный, суровый.

— Сражаться! Силой, что тебя выбрала! — улыбнулась Судьба.

Раздался гул. Солнечные искры вспыхнули — и на щеке Георгина появилось несколько пчёл.

— Теперь у тебя целая армия. За ней, — Она указала на Цветочка, сидевшую рядом с телом отца, — Весь лес! Меч? Нет! Оружием этим тьму не сразишь. Иная есть сила, перед которой ничто не устоит! Знаешь, какая?

— Любовь. — Ответила за Георгина Фиалка.

— Любовь! — кивнула Судьба. — Единственная сила, что ратионит сердца и их исцеляет. Сила бессмертная и неудержимая!

Любовь… Орхидея крепче сжала ладонь Тюльпана. Какая холодная!Орхидея старалась не смотреть на его распоротою грудь, из которой торчали ребра и виднелось сердце, застывшее между ударами. Почему Тюльпан не просыпается? Почему лицо его до сих пор в крови? Земля вокруг него была мягкой, и, заметив, что она затягивает неподвижное тело, Орхидея лихорадочно принялась тормошить Тюльпана.

— Открой глаза! Посмотри на меня!

— Друг мой старый, вижу, с вами отправился! — опираясь на посох, Судьба подошла ближе. — Из тени своей вышел. Что же теперь его ждёт?

— Помоги! — На подкашивающихся ногах Орхидея бросилась к Судьбе, но не пройдя и пары шагов, рухнула. — Умоляю, помоги ему! Он должен жить!

— Его время давно прошло. Сотни лун назад он выбор свой сделал.

— И не раз о нём пожалел!

— Тогда благодари Луну, что теперь для него всё закончится!

Орхидею будто стрелой пронзило. Закончится? Нет! Не может этого произойти! Он же бессмертен!

— Почему… Как?

Она пыталась унять слезы, но тело било мелкой дрожью. Морщинистое лицо Судьбы расплывалось перед глазами.

— За тебя он жертву принес, армии тьмы свое сердце отдал. Видишь?

Орхидея затрясла головой. Нет, быть не может! Сердце Тюльпана, растерзанное и обглоданное, исцелиться должно!

— Он увянет? — Голос Георгина звучал как из далекого сна.

— Заснет вечным сном, а мягкая земля будет ему покрывалом.

— Спаси его! — закричала Орхидея, пытаясь подползти к Судьбе ближе, — Спаси, умоляю!

Судьба оскалилась и замахнулась на нее посохом.

— Думаешь, слезы твои меня разжалобят? Ты не первая, да и после тебя ещё сотня таких же будет, юных, красивых! Которые любви жаждут и готовы ради неё на край света отправиться! А любовь-та искренняя? Думаешь, знаешь, что он на душе таит?

— Даже если другую выберет, жить должен! — Орхидея снова бросилась к Тюльпану, которого почти поглотила земля. Как бы Георгин с Тисом ни пытались противостоять ей, она затягивала Тюльпана. — Он не заслуживает такого! Забирай! — Голос сорвался в отчаянном крике. — Молодость мою, красоту забирай, только сердце его путь бьётся!

Ползком Орхидея пересекла поляну и коснулась дрожащими руками босых ног Судьбы.

— Умоляю.

Смех, резкий и грозный, заставил содрогнуться и припасть лбом к холодной земле.

— Красота твоя почти увяла, — прошептала Судьба и, приподняв подбородок Орхидеи, осторожно провела шершавыми пальцами по шраму на её щеке. — И молодость скоро пройдет.

— Что хочешь бери, но его помилуй!

Орхидея до судорог в пальцах вцепилась в рваный плащ Судьбы.

— Встань. — Велела Судьба, погладив её по волосам, и Орхидея подчинилась.

Ноги едва держали, тело била мелкая дрожь, но она сжала зубы, чтобы не разрыдаться снова — знала, тогда уже не сможет дышать, станет пылью, трухой, желтыми старыми листьями.

— Про дар я подумаю. А пока развлеки старушку, сыграй со мной.

Судьба достала из кармана плаща золотую монету. На одной стороне была расправившая крылья птица, на другой — золотая клетка.

— Трижды подбросим. Если выиграешь, он жить будет, ежели моя возьмёт… — Судьба сощурила покрытые бельмом глаза. — От красоты твоей не откажусь. Что выбираешь?

— К-клетка, — Прошептала Орхидея, сглотнув ком в горле.

Судьба кивнула и подбросила монетку. Монетка поднялась в воздух так высоко, что запрокинув голову, Орхидея почувствовала, как свело шею. Кружась, монетка блестела краями. Птица, расправив крылья, летела над землей, — и чудилось, что она оказывается то в клетке, то парит в синем бескрайнем небе. Опустившись ниже, монета с глухим ударом упала на раскрытую ладонь Судьбы.

Ноги сделались ватными. Но стоило опустить глаза, волна облегчения прошла по телу.

— Чудакам везёт. — хмыкнула Судьба и, сощурившись, снова подбросила монету в воздух.

Золото заблестело, птица то вырывалась на свободу, то оказывалась запертой. Ниже, ниже — громкий удар, — и Орхидея содрогнулась. Сердце оборвалось.

— Моя на этот раз взяла! — Судьба довольно улыбнулась. — Ну что? Узнаем, кому Удача улыбнётся?

Лицо её заострилось, взгляд потемнел, и Судьба взмахнула рукой. Монетка кружилась, выше, выше.

Пожалуйста, умоляю!

Монета стремительно полетела вниз. Затих ветер. Монетка кружилась и падала, птица — клетка. Птица. Клетка. Птица?

Но прежде, чем монета успела сделать последний оборот и приземлиться на подставленную ладонь, Судьба схватила её и сжала в кулаке.

— Не узнаем мы, чья взяла. — Судьба покачала головой. — Думаешь, обмануть хочу? Нет! Это дар мой. Теперь самой выбор делать придется.

— Вы-выбор?

Орхидея чувствовала, как силы её покидают. Ноги сделались ватными, тело ей не повиновалось. За спиной раздался взволнованный вскрик. Перед глазами всё на мгновение померкло. Орхидея часто заморгала и, открыв глаза, поняла, что один не видит. Внутренности свело.

— Ты на развилке сейчас стоишь, — прошептала Судьба, и взглянув на нее, Орхидея попятилась.

Перед ней стояла высокая стройная девушка в темном, расшитом серебром платье. Темные локоны струились почти до земли, на щеках — румянец, но один глаз всё ещё был покрыт бельмом.

— Не бойся, ты не так стара стала, какой я была прежде. — Сказала Судьба. — Свет твой дорогого стоит, он юность твою сохранил. А теперь слушай, что я тебе открою.

И приблизившись, Судьба прошептала:

— “В землях, где тысячу лун идёт первый снег, править будет дочь солнца, Луной отмеченная…”

Орхидея невольно коснулась шрама на щеке. Судьба кивнула и продолжила:

— “Снег будет падать и падать, укрывая землю мерцающим покрывалом, будет выть ветер, и девушка та станет стужей и вьюгой, но теплом своим исцелит холодное сердце. Когда объединятся холод и свет, в Подлунный мир придут дети с золотыми глазами и звонким смехом. Но тьма, голодная и хищная, будет бродить по свету, собирая свое несметное войско. Будут обрываться нити жизней. Смолкнут песни, что поют дочери моря, увянут рожденные лесом, угаснут созданные светом, — и тьма станет править. Темные тучи укроют Подлунный мир, и только свет солнца осмелится взглянуть тьме в глаза. Мальчик. — На губах Судьбы расцвела нежная улыбка. — С золотыми глазами и сердцем, в котором не хватает осколка.”

— Он… Он будет моим сыном? — прошептала Орхидея, чувствуя, как ее бьет озноб.

— Нет. — Судьба покачала головой и осторожно вытерла слезы на её щеках. — Он родится много позже. Пройдут десятки, сотни лун, а снег будет падать и падать. Будут рушиться крепости, волны будут стачивать скалы. Рожденные твоими детьми приведут его в этот мир. Он придет, когда настанет время менять историю, когда Солнцу суждено будет проснуться. Вот и делай теперь свой выбор! В сад вернешься, где яблони цветут, или отправишься туда, где тысячу лун идет первый снег?

Орхидея слышала, как Тюльпан сделал резкий вдох и зашелся в надрывном кашле.

— Больно… — Застонал он. — Как больно...

— Видишь? — Не дав Орхидее обернуться, Судьба взяла её лицо в свои ладони и сказала, глядя ей в глаза. — Теперь он чувствует! Но прежде, чем ты в его глаза посмотришь, должна решить, выберешь счастливую жизнь с ним или будешь той, кто приведет в мир свет!

Ноги едва держали. Глядя в глаза Судьбы, Орхидея пошатнулась, и если бы та её не держала, рухнула бы на землю.

— Дея…

От голоса Тюльпана, далекого и тихого, разрывалось сердце.

— Он будет жить? — спросила Орхидея у Судьбы.

— И увянет, когда придет его время.

Орхидея шумно всхлипнула. Юный! Живой! Будет гулять по яблоневому саду, увидит ярмарку в Цветочном городе и расскажет всем свои чудесные сказки: про сына купца, за которого отец не пожалел самое ценное, про девушку, ради любимого обратившуюся воспоминанием, и про мужчину, у которого в груди живет пчелиный рой.

И прежде, чем Орхидея успела ответить, Судьба кивнула — и развеялась по ветру увядшими цветами.

Глава 28

— Ты точно в порядке? — Снова спросил Георгин.

Фиалка решительно кивнула, но глаза её были печальными, а силуэт едва виднелся на фоне фруктового сада. Почти дюжина дней миновала с тех пор, как они вернулись из Дремучей Чащи. Фиалке давно пора было уходить, и ветер нетерпеливо кружил, шелестел листвой, и большое озеро, находившееся рядом с домом Фруктовой дамы, ему вторило. Пора, пора!

Но громче всех для Георгина был голос леса, что нетерпеливо его звал, и даже на мгновение закрывая глаза, он видел девушку, которая ждала его у спящей каменной звезды.

— Стрекозу не забыл? — Тюльпан положил ладонь на плечо Георгину, и тот вернулся в реальность.

Тюльпан расцветал с каждым днем все больше. Раны от когтей тьмы затянулись быстро, даже слишком, будто неведомая сила помогла ему исцелиться. На щеках Тюльпана алел румянец, глаза стали карими, да и на костях появилось больше мышц, оттого ли, что Тюльпан ел и никак не мог насытиться? Слопал весь хлеб, что смог раздобыть Георгин, грибную похлебку, которую готовил Тис, и даже яблоки, которыми их угостили на рынке, хотя Тюльпан все время повторял, что они не такие сладкие, как в его саду.

— Да он опять в облаках витает! — Тис закатил глаза.

И чего они оба прицепились? Будто Георгин сам дорогу не найдет к фруктовому саду. Сколько раз, будучи мальчишками, они с Тисом таскали отсюда сливы и груши, а потом с хохотом убегали от старого хранителя?

— Разве ты не должен был остаться в Чаще и присмотреть за Цветочком? — пробурчал Георгин.

— Да хватит её так звать! — Тис дернул носом. — Ничего с твоей Азалией не случится, уж Чаща о ней позаботится.

— И ничего она не моя. — пробормотал Георгин, взлохматив волосы, и ладонь покрылась золотой пыльцой.

— Тогда ты не против, если я…

— Только попробуй!

Впереди простирался сад. Мужчина в синем жилете, по всей видимости хранитель, раздавал распоряжения слугам, а они послушно кивали и, взяв корзины и лестницы, разбрелись выполнять работу. Ряды деревьев казались бесконечными: были там золотистые груши и персики, сливы и виноград.

— Хранителя беру на себя, — прошептал Тюльпан, похлопав Георгина по плечу. — Прошу прощения, — Закричал он, сняв шляпу с желтыми лентами, которую носил по привычке в солнечные дни. — Могли бы мы с друзьями угоститься вашими яблоками?

Хранитель сада кивнул и, когда Тюльпан подошел ближе, повел его в глубь сада.

— А я отвлеку работников. — улыбнулся Тис и направился к стайке загорелых девушек, которые, подвязав длинные юбки, собирали гранаты.

Оставшись вдвоем с Фиалкой, Георгин проверил карман дублета и, коснувшись теплого гладкого камня, вздрогнул. Желание, которое он задолжал с того дня, как они играли в кубки в замке Тюльпана.

— Фиалка, что, если она спросит, где я нашел стрекозу?

— Скажи правду. — Фиалка вцепилась в подол платья.

— А если… Фиалка? — Георгин завертел головой. — Фиа!

Но она исчезла. Растаяла как пыльца на ветру. Ушла? Или просто испугалась?

Георгин оправил дублет и, стараясь держаться прямо, шел мимо рядов фруктовых деревьев в сторону невысокого дома с черепичной крышей. В груди гудело, губы липли друг к другу. Все же хорошо будет? Солнце разливалось золотом в голубом небе, и перед глазами замелькал калейдоскоп.

— Не сейчас! — спокойно сказал Георгин. — Сейчас важно другое!

Дом хозяйки сада — старой Фруктовой дамы — был простой, двухэтажный, из белого тесанного камня. Рядом — светлая веранда, на которой сушились травы и стояли кадки с ростками.

Георгин пытался сохранять спокойствие, разговаривая с прислугой, но когда та пошла звать хозяйку, не мог найти себе места. Беспокойно расхаживал по просторной комнате, пытаясь рассмотреть висящие на стенах гобелены с изображением цветов, шумно вдыхал аромат трав, но тело гудело от волнения.

— Здравствуйте. — Раздался мягкий голос, и Георгин встрепенулся.

Хозяйка сада была женщиной, чья весна давно прошла, но всё же было что-то очаровательное в ее точеном профиле, светлых вьющихся волосах и тонкой, почти девичей фигурке. На ней было платье из светло-розового шелка, поверх — передник. В руках — плетеная корзина с садовыми инструментами. На ней не было совсем никаких украшений — не даром ходила молва, что “Фруктовая дама” — как ее называли в народе — очень благочестива и не терпит излишеств.

Дама ласково улыбнулась, но подойдя ближе, замерла. Глаза ее округлились, и, побледнев, она прошептала:

— Что привело Вас в этот дом?

От ее слов, от холодного, полного боли взгляда, Георгин пошатнулся, как от пощечины. Теперь он её узнавал. Так же она смотрела на него на городской площади, стоя в толпе зевак, когда он вел Фиалку на казнь.

— Ваша светлость. — Георгин склонил голову. По спине заструился противный холодок. Пальцы судорожно нащупали в кармане дублета круглый желтый камень. — Знакома ли Вам эта вещь?

Увидев в его ладони стрекозу в янтаре, Дама ахнула.

— Откуда? — Глаза ее заблестели.

— Одна девушка просила Вам это передать. — сказал Георгин, положив стрекозу на круглый столик у очага.

— Девушка?

— Сказала, вы узнаете. Она, кажется, оказалась права.

Дама недоверчиво посмотрела на Георгина и, подойдя к разделяющему их столу, осторожно взяла стрекозу. Между тонких бровей залегла глубокая морщинка, глаза заблестели.

— Как долго я ждала, что она ко мне вернется! — прошептала она, прижав камень к груди.

— Как вышло, что Вы ее потеряли? — Вопрос сорвался с губ прежде, чем Георгин успел сообразить.

Дама опустилась на невысокую софу у окна и, все еще держа у сердца камень, сказала:

— Я потеряла ее в юности. В то время я была слишком наивной. Миновала моя семнадцатая Луна, родители мечтали, что я свяжу судьбу с Можжевеловым бароном. Он был старый, ворчливый, озлобленный на весь свет. Но земли его были огромны, слуги его боялись, соседи уважали. И глядя на него, я думала — и зима не пройдет, как рядом с ним увяну.

Но сердце мое уже было занято. Возлюбленный мой был слугой в доме моего отца. Каждую ночь мы встречались у пруда, мечтали, как свяжем судьбы, как будем жить “долго и счастливо”. Вскоре я узнала, что ношу под сердцем дитя, и мы решили бежать. Мечтали, как будем странствовать, доберемся до берегов другого королевства, где нас никто не знает. Пусть будем бедны, но счастливее нас никого в Подлунном мире не найдется!

Оставался всего день до нашего побега, как вдруг я узнала, что дикий зверь растерзал одного из слуг.

— Это был он? — сипло спросил Георгин, глядя на побледневшее лицо Дамы.

Она кивнула.

— Я обезумела. — Она отерла слезы, — И только жизнь, зародившаяся во мне, заставляла жить дальше. Родители боялись, что кто-то узнает, что я готовлюсь стать матерью, заперли меня, только служанка да лекарь приходили меня проведать. В то время по Графствам ходила Бархатная лихорадка, и все поверили, что я из-за нее занемогла.

Помню ночь, когда дочь моя родилась. Ветер разметал по саду лепестки цветущей вишни. Пахло надеждой и сладостью. Я качала малышку на руках, баюкала, а она была такой хрупкой — как весенний бутон. Силы меня покинули, и когда я очнулась, узнала, что ребенок увял, не дождавшись рассвета. А я не знала, как жить дальше. Всюду мне мерещился ее плач, я бродила по дому, искала ее. Спала рядом с пустой колыбелью, запретила слугам уносить пеленки, которые сама расшила перед ее рождением.

Отец отослал меня из Цветочного графства, я долго лечилась — отвары, отвары, отвары. — Дама поморщилась, — Пока разум снова не окреп.

— И вы поверили? — Георгин крепко сжал полы плаща. — Стали Фруктовой Графиней?

— Нет. Я вышла замуж намного позже и за другого, но Луна детьми нас не благословила. Сердце у моего мужа доброе, еще перед свадьбой я поведала ему свою тайну.

Он помогал мне искать дочь. Мы нашли старых слуг. И одна из служанок, которая к тому времени стала совсем седой, рассказала, что ребенка ей приказали отнести в лес — в дар Деревянному Королю. Но она испугалась и не смогла ступить в Чащу. Оставила у кого-то из своих родственников, но те, спустя годы, девочку бросили. Лишний рот ни к чему.

Недавно один человек сказал, что нашел её. Что девочка работает в какой-то таверне. Поёт посетителям, разливает по глинным кувшинам нектар. Я не поверила. — Сказала Дама, помолчав.

— Или выбрали не верить?

— Я не могла знать наверняка! — воскликнула она, отвернувшись к окну.

На щеках ее расцвели некрасивые красные пятна, и она накрыла их дрожащими руками.

— Но как же Ваше сердце? — спросил Георгин. — Разве у сердца не было ответа?

— Был. — Едва слышно ответила Дама. — Стоило увидеть ее, я всё поняла. Так похожа она была на своего отца. Те же глаза, та же улыбка.

Графиня всхлипнула и закрыла лицо ладонями. Её хрупкие плечи часто вздымались.

— Если бы я только успела! — Всхлипывала она. — Они сказали, она кого-то приворожила! Околдовала! Пусть так! Пусть! Но Вы! Вы повели ее на казнь раньше, чем мой муж раздобыл бумагу, которая могла бы ее спасти! Если бы у нас был только день! Нет! Час!

Георгин стоял, потупив взгляд. Горло саднило. Щипало глаза. Он и сам не понял, как оказался на коленях перед Дамой, как лепетал “Мне так жаль...”, вцепившись в подол ее платья, умоляя его простить. А она коснулась дрожащими руками его лица, и, успокоившись, спросила:

— Какой она была?

Фарфоровое лицо Дамы сделалось красным от слез.

— Наивная и искренняя. — прошептал дрожащим голосом Георгин, — Веселая и шумная. Светлая, как первые лучи долгожданной зари.

— Вы сказали, она дала это вам. Когда?

— Когда просила отыскать вас.

Графиня печально улыбнулась.

— Теперь с ней все хорошо?

И когда Георгин кивнул, Дама ласково погладила его по волосам и прошептала:

— Я Вас прощаю.

***

Он нашел Фиалку на берегу озера. Она сидела на одном из валунов и смотрела, как засыпает солнце. На миг Георгину показалось, что Фиалка стала прежней — цветущей, яркой, живой. Он будто перенесся в тот вечер, когда она пела в таверне, и голос ее звенел ветряными колокольчиками, растворял мрак, незаметно подкравшийся к стенам Цветочного города.

Но стоило моргнуть, — Фиалка стала прежней — зыбкой тенью, увядшим цветком, который вот-вот обратится в труху. Не шее ее виднелся грубый шрам, и хоть сердце ее давно не билось, а Фиалка тысячу раз повторила, что, когда ей отрубили голову, не было больно, Георгин все равно не мог видеть кровоточащую рану.

— Куда ты пропала? — Спросил он, наблюдая, как разноцветные ленты на ее платье развеваются на ветру.

Уголки ее губ сползли вниз, подбородок дрожал.

— Не смогла заставить себя. Как… Как все прошло?

Георгин опустился рядом и, глядя на пылающий в небе закат, сказал:

— Дама рассказала о дочери, о которой всю жизнь мечтала. “Жила в Подлунном мире женщина, чей муж увял прежде, чем успел коснуться её губ. Когда он ушел в землю, женщина осталась одна в большом старом замке. Сердце ее ныло, стонала душа, и каждую ночь, глядя на усыпанное звездами небо, она умоляла Луну послать ей утешение.

— Вот бы у меня была дочь со звонким смехом и золотыми волосами. Вот бы она оживила своим смехом все в этом спящем доме!

Упав на колени, женщина просила Луну, но та была слишком занята, чтобы услышать обращенные к ней слова. И тогда ветер, наблюдавший за Женщиной, отнес ее желание звездам.

— Она будет славной! — щебетали звезды, воображая ребенка с сияющими глазами.

— Она будет волшебной!..”

— Неземной. — Фиалка шмыгнула носом. — В этой сказке нужно говорить “неземной”.

— “И каждая звезда на небе решила, что отдаст часть своего сияния ради того, чтобы желание Женщины исполнилось.

— Помоги нам! — обратились они к ветру, и ветер закружил их в вихре, и звездная пыль осыпалась на землю. Сияющей пыльцой она укрыла сад перед спящим замком, тропинку и цветочный лабиринт, статуи и высокие кованые ворота.

— Просыпайся, просыпайся! — Ветер распахнул ставни, ворвался в спальню женщины и, вытащив ее из теплой постели, потянул за собой.

Она не успела надеть туфли и набросить плащ — с непокрытой головой бежала за ветром, а сердце в ее груди бухало как сумасшедшее.

Сад мерцал. Летала в воздухе звездная пыль, и женщина не понимала, сон это или явь. Ступая по холодной земле, она шла за ветром и остановилась у цветущего розового куста. Белый бутон легонько покачивался, и когда женщина коснулась лепестков — распустился. В цветке спала девочка. Крошечная, с розовыми пальчиками и золотые пушком на голове.

На щеках ее мерцали веснушки — созвездия.

Орион. Лира. Медведица.

Минтака. Вега. Полярная звезда.

Женщина осторожно взяла ребенка на руки, прижала к груди, и когда на ладонь малышки упала горячая слеза матери — резкий, пронзительный плач разлетелся по саду.

Сменяли друг друга Луна и Солнце. Девочка росла и становилась краше день ото дня. Смех ее звенел в замке, она порхала, как бабочка, и щебетала, как лесная птичка. Ее волосы были золотыми, голос — дивным, а красота — неземной. Она росла, и когда стала совсем взрослой, многие принцы хотели взять ее в жены, но она ждала того, что наблюдал за ней, прячась за облаками.”

Георгин замолчал.

— У меня темные волосы. — Сказала Фиалка.

— Сияют на солнце. — Он протянул руку, чтобы заправить ей за ухо выбившуюся прядь, но пальцы ощутили стылый холод.

— Жаль, что все так обернулось. — прошептала Фиалка, глядя, как солнце прячется за горизонтом. — В следующей жизни я хочу быть золотой зарей. Долгожданной и прекрасной. Хочу, чтобы, увидев меня, люди улыбались, радовались, услышав мой голос. Буду отчаянной и бесстрашной. И если потребуется, возьму в руки меч и сражусь с мраком. Не жалей меня. — сказала Фиалка, повернувшись к Георгину, и сквозь полупрозрачное тело мертвой девушки он видел взволнованный лес, раскинувшийся на другом берегу. — Лучше попроси Луну дать мне шанс осветить мир своим светом.

Они еще долго сидели на берегу озера, ничего не говоря друг другу. От ветра вода шла рябью, а воздух золотился и мерцал в лучах заходящего солнца.

— В следующей жизни, — сказал Георгин, взглянув на Фиалку, — Я хочу быть лучом солнца, чтобы указать путь таким, как мы — путникам, что сбились с пути. Быть вестником, который предупредит о том, что солнце скоро проснется, и вместе с солнцем сразиться с тьмой.

— Ты мог бы и солнцем стать. Нет, не нежным и пылким рассветом, а огненным, пылающим закатом, братом золотой зари.

— Быть может. — Улыбнулся Георгин. — Найдешь меня в следующей жизни?

— Найду. — улыбнулась Фиалка, — И вместе поможем солнцу проснуться.

Она исчезла, когда рыжее солнце скрылось за горизонтом, ушла, оставив после себя только воспоминание. Зажмурившись, Георгин сделал судорожный вдох. Глаза защипало, засвербело в носу. Столько раз Георгин представлял этот миг, думал, что мир пошатнется, когда Фиалка уйдет в забвение. Но земля не развезлась, и небо было на своем месте. Это чувствует Тюльпан, потерявший ту, ради которой билось его сердце? То же чувствовал Тис, брошенный в детстве самыми дорогими для него существами, и всю жизнь отчаянно желавший стать чьей-то семьей?

Но Георгин с Фиалкой еще встретятся, он был в этом уверен. Быть может, у нее будет другое имя, быть может, они не узнают друг друга и никогда не догадаются, какой путь вместе прошли. Но от мысли, что он обязательно услышит ее звонкий смех, душа немного успокоилась.

Вернувшись в сад, Георгин увидел Тюльпана, который о чем-то разговаривал с хранителем. Хранитель добродушно улыбался, весело глядя на Тюльпана, который болтал без умолку, указывая на яблоневые деревья.

— Я думал, вы меня бросили. — Проворчал Тис, подбежав к Георгину. В руках у него была плетеная корзина с грушами, а на щеке алел украденный поцелуй. — Что? — Тис коснулся скулы. — Просто благодарность за помощь!

Георгин только закатил глаза.

— Нам пора возвращаться. Чаща ждет.

— Твой Цветочек, должно быть, глаз не сводит с горизонта. — хохотнул Тис, едва успев увернуться от удара. — А друга твоего ждать не будем?

Георгин покачал головой.

— Думаю, Тюльпан уже нашел свой дом.

Когда небо стало совсем темным, Георгин с Тисом миновали Цветочный город и оказались у Медового, как теперь его будут называть. Георгин то и дело ловил на себе беспокойный взгляд Тиса, но тот не надоедал с расспросами, молча шел рядом, насвистывая старую песенку. А Георгин думал про Орхидею, которая ради мира отказалась от любви, сильнее которой нет ничего на свете. О Тюльпане, который повторял, что принимает ее выбор, что Орхидея должна исполнить долг, и, когда он найдет ее в следующей жизни — обязательно найдет! — они будут жить долго и счастливо. Найдет, Георгин был в этом уверен. Как и в том, что скоро в Подлунном мире прозвучит еще одна сказка — про королеву, благославленную Луной, солнечную и теплую, которая повелевает метелями и которой служит сам ветер.

А еще Георгин знал: тьма просто так не отступит. Залижет раны и соберет несметное войско. Но он будет готов, на его стороне свет и любовь, и когда придет время, он примет бой.

— Пришли. — Тихо сказал Тис, и Георгин увидел, что небо стало нежно-розовым.

Они стоят у входа в Дремучую Чащу, а у спящей звезды ждала она. Веселая и пылкая, с темными чарующими глазами и лиловыми волосами, в которых виднелись цветы вишни. Она была дочерью Деревянного короля, которая тысячу лун ждала своего человка, сидя в золотой клетке. Но было что-то еще. Тайна. Сказка. Загадка.

И Георгин должен ее разгадать.

Интерлюдия последняя

В светлом зале стоит ледяной гроб. В гробу, сложив на груди руки, лежит мужчина. Юноша. Что-то между. Если подойти ближе, можно рассмотреть кружево вен на его шее. Он мертв, думает Орхидея, но, внимательно всмотревшись, замечает, что его грудь медленно вздымается.

И тогда все встает на свои места.

Вот почему, когда до старого Снежного Короля дошли слухи о том, что невеста его сына сбежала, надеясь избежать брака, он не отступил, а когда она, уставшая и потерянная, вернулась домой, пал перед ней на колени, так же, как его подданные, и умолял “оказать его сыну честь…”

— Откуда Вы знаете, что мой поцелуй его разбудит? — спросит Орхидея старого короля, когда они будут ехать в далекие снежные земли.

— Таких как Вы, чистокровных Дочерей Солнца, в Подлунном мире немного, — признается он. — Сначала я сомневался, Вы ли та женщина, которую я так отчаянно искал. Но теперь я уверен. Луна выбрала Вас.

И Орхидея осторожно коснется шрама на щеке.

Король окажется прав.

Глядя на спящего юношу, Орхидея осторожно наклоняется и касается губами его губ. Их опаляет холодом, по спине пробегает озноб. А юноша медленно открывает глаза. Он часто моргает, пытаясь понять, кто перед ним.

Что полагается говорить в таких случаях, думает Орхидея. Извиниться? Объяснить, что пока он спал, для неё миновала целая жизнь?

Заметив на её голове корону, украшенную ледяными кристаллами, юноша хмурится, а Орхидея отчего-то улыбается, осознав, что он и сам не прочь сейчас сбежать.

В их первую встречу, неловкую и волнительную, она молчит, боится посмотреть в глаза своего жениха. Боится, что увидит в них метель и вьюгу, и вздрагивает, когда ледяной волк, охранявший его ледяное ложе, тоже просыпается. Спешно сделав глубокий поклон, как её научили, Орхидея почти выбегает из зала.

Во второй раз они встречаются следующим вечером. Зайдя в Хрустальной зал, она видит очень высокого юношу с черными волосами. Спадая на плечи, они завиваются на концах. На его бледной коже кружевным узором вьется синяя паутинка вен, и они особенно заметны под расшитым воротником камзола.

— Вы нашли, то, что искали? — спрашивает юноша, внимательно глядя на Орхидею.

Его глаза светло-голубые. Как холодное зимнее утро. Как льдинки. Как вода в сказочном озере.

— Нашла? — переспрашивает Орхидея, а потом поймет: он всё знает.

Это видно по его лицу. Знает, как она украла письмо. Как бродила в Дремучей Чаще. Знает про её брата, ставшего изгнанником. Брата, которого весь Подлунный мир называет “чудовищем”. Кто рассказал это юному Королю? Ветер или сама Луна?

— За последний день я слышал много историй о девушке, которая сбежала, чтобы найти самоё Судьбу. — скажет юноша. — Какая из этих историй правдива?

И Орхидея расскажет ему про Изумрудные холмы, под которыми спит дракон.

Про дворец из морских раковин и кораллов, в котором не смолкает волнующая песня дочерей моря, про младенцев, которых они оставляют своим мужьям, ждущим их на суше.

Расскажет про лесную царевну, обращенную птицей, и Деревянного Короля, склонившего голову перед равным себе.

Про мужчину, в груди у которого гудит, не смолкая, рой золотых пчел, и девушку, чье последнее желание было стать зарей, нежной и трепетной.

Расскажет и про человека, вырастившего яблоневый сад из двух старых зернышек.

— Он украл мое сердце, — признается Орхидея.

А юноша спросит:

— Почему Вы вернулись?

И помолчав, она скажет:

— Я выбрала Вас.

Стоя у высокого окна, на котором мерцает морозный узор, она не услышит стука собственного сердца.

“Оно замерзло, — подумает Орхидея, — Оно превратилось в лёд.”

— Знаете, — скажет юноша, — Я тоже пытался кое-что отыскать.

И он расскажет про холод, который по глупости пустил в свое сердце. Про девушку, которой он свое сердце отдал и про то, как она скончалась вместе с их нерожденным сыном. Про сон, из которого не мог выбраться, и долг, который должен исполнить — перед своим народом и перед небом.

— Сможете Вы однажды меня полюбить? — Юноша и сам не поймет, зачем это спрашивает.

В ответ Орхидея покачает головой: не знаю.

— Идёмте. — Он протянет руку, приглашая следовать за ним. — Я хочу Вам кое-что показать.

Коснувшись его ладони, Орхидея вздрогнет. Теплая.

Отворив высокие двери, они выйдут на балкон.

— Смотрите, — скажет юноша, показывая их Королевство. — В этот край мы должны принести свет.

Рядом с ним она стоит на самой высокой Снежной Вершине, за спиной — ледяной замок, впереди — усыпанное звездами небо. Ей Судьбой предначертано стать Королевой земель, где тысячу лун идет первый снег. Снег идет, идет и никак не заканчивается, пробирается под кожу, заполняет изнутри, но она навсегда — солнце да радость.

Но пока она не видела ни снежных вершин, ни короля, который ими повелевает, ни подданных, что будут склонять перед ней головы. Это будет позже. Когда придет время, она станет его женой, приедет в мир детей с сияющими глазами, такими же, как были когда-то у нее. Но сейчас она всего лишь девочка, или женщина, или что-то между.

Она мечтает, чтобы солнце никогда не переставало освещать ее дни, чтобы смех всегда оставался золотым и звонким, чтобы обернувшись, увидеть его, цветущего и пылкого, мужчину, который умел разговаривать с цветами и заставлял её сердце биться чаще.

Но он остался в другой жизни.

А ее ждет клятва, которую она принесет у алтаря другому.

И она принесет.

И когда придет время, полюбит его, нежного и робкого. Сначала, как единственного, кому может доверять в чужих краях, затем — как друга, как мужа, как отца своих сыновей. Научится снова улыбаться, и больше всего будет счастлива, когда возьмёт на руки своего сына, а потом второго, и третьего.

Но пока она идет вдоль поля золотых подсолнухов, и, приветствуя её, они радостно кивают. Орхидея беспокойно оборачивается, глядя на Цветочный город, из которого должен прийти тот, кто отправится с ней в опасный путь. Он скоро будет здесь. Он еще не знает, что их путь лежит в Дремучую Чащу, полную чудес и тайн.

Впереди виднеется замок, перед которым разросся яблоневый сад, за ним — Медовый город. А вдалеке шумит лес. Над зелеными кронами золотятся лучи проснувшегося солнца, и Орхидея жадно вдыхает душистый воздух. Пахнет яблоками и клевером, смехом и забытыми сказками. Она идет по узкой тропе и, не зная, куда та приведет, расправляет плечи и делает шаг навстречу рассвету.

Конец

p.s. Спасибо, что прошли этот путь вместе с Чудаками! Возможно, у вас остались вопросы. Например, что же произошло с юным Снежным королем? Что ждет Георгина и Цветочка (Азалию!) в Чаще. Какую жизнь проживет Тюльпан, и как сложится судьба Олеандра. Я задаюсь этими вопросами вместе с вами, поэтому в скором времени нас ждут дополнительные истории про персонажей, кстати, если у вас есть мысли - делитель в комментариях!

И до встречи в королевстве Снежных Вершин, в котором нас ждут менестрель-мститель, рыцарь, которые должен сразить свою тень, и ипохондрик, который ищет свое забытое имя.

p.s. больше картинок по книге и цветочная песня Тюльпана в тг денеб это звезда