Чудь белоглазая

Фрагмент 1

1

- Мин херц, а что если тебе написать римскому цезарю, чтобы дал войско? – послышалось в темноте.

— Дурак...

— Это я-то? – по кошме на четвереньках подползла тёмная фигура. – Очень не глупо говорю, мин херц. И просить надо тысяч десять пеших солдат. Не больше... Ты поговори-ка с Борисом Алексеевичем.

Человек присел у изголовья второго, лежащего на боку, подобрав колени и натянув одеяло на голову.

- Денег у нас на это нет, конечно, мин херц... Нужны деньги... Мы обманем... Неужто мы императора не обманем? Я бы сам слетал в Вену... Эх, и двинули бы по Москве, по стрельцам, ей-ей...

- Иди к чёрту...

- Ну, ладно...

Первый снова проворно шмыгнул под тулуп.

- Я же не говорю – к шведам ехать кланяться или к татарам... Понимаю тоже. Не хочешь – не надо... Дело ваше...

Тот, к кому он обращался, только пробурчал:

- Поздно придумал.

- Можно и без этих чудачеств обойтись, - послышалось из другого тёмного угла.

Тряпьё мгновенно взлетело вверх, и оба молодых человека уже сидели, направив в тот угол пистолеты.

- Только, ради бога, не надо глупостей делать, - послышалась насмешка в голосе скрывающегося во тьме. – Не враг я вам, чтобы в меня из пистолей палить. Да и не выстрелят они: я ж из них кремни выкрутил.

В руках Алексашки появился нож.

- Оставь, Александр Данилыч. Замышляй я против вас зло, вы бы и не заметили, как оказались бы пред апостолом Петром. Не затем я здесь, а чтобы помочь Петру Алексеевичу.

- Говори, - спустя пару секунд проговорил необычайно долговязый молодой человек.

- Разговор будет долгим, Ваше Величество. И не дадут нам его закончить.

- Кто мне посмеет что-то не дать? – полыхнул гнев. – Кто ты вообще таков?! Покажись!

- Покажусь. Только не пугайся, государь: необычен я ликом.

В углу вспыхнул крошечный синеватый огонёк, освещая лицо, размалёванное тёмными полосами. Пётр от неожиданности перекрестился.

- Свят, свят, свят! Сгинь, нечистый!

- Не бес я, а человек, - осенило себя крестным знамением чудище. – А кто таков по пути в Троицу поведаю. Собирайся, Пётр Алексеевич. Времени у тебя совсем мало, хотя немножко и есть.

- Командовать государем удумал?! – вспылил Меншиков.

- Остынь Александр Данилыч. Я знаю, что говорю. Сейчас в Преображенском переполох начнётся, и совсем негоже будет, если царь предстанет перед подданными без портков.

- Что за переполох?

- Два перебежчика прибегут с дурными вестями. Потому и нужно тебе, государь, быстро собираться в Троицу.

- В ловушку заманить хочешь?

- К чему такие сложности? – в синеватом свете едва горящего огонька пожал плечами лазутчик. – Нужно было бы тебя убить, дождался бы, пока уснёте, и обоих порешил бы. А потом ушёл также незаметно, как и пришёл. Не тяни время. Одевайся, и пусть Данилыч Никиту Зотова покличет.

Пока Пётр и волком зыркающий на чужака Меншиков облачались, тот начал вещать.

- Как я уже сказал, сейчас приведут двоих стрельцов с дурной вестью. Фёдор Шакловитый собирает в Кремль стрелецкие полки.

- Зачем? – дёрнул головой царь.

- Ты только не горячись, твоё величество. Он их пока только собирает, но ещё никуда не ведёт. И не поведёт, пока не соберёт.

- Куда поведёт?

- Сестра твоя Софья приказала сюда, на Преображенское вести. Супротив тебя и твоих преображенцев. До утра они не поспеют. Потому и надо тебе самому в Троицу ехать и полки свои потешные туда выводить.

Пётр рухнул на кровать, где спал, крутанул головой, как будто пытался освободить шею от чего-то сдавливающего её, и прохрипел:

- Алексашка, дай квасу…

Пока жадно пил, бешеным взглядом косился на спокойно сидящего на каком-то сундуке чужака. Кажется, его спокойствие передалось и царю: руки дрожать перестали.

Тем временем во дворе послышался какой-то шум.

- Кажется, лазутчики прибыли. Сейчас Зотов прибежит.

Тяжёлые шаги торопливо затопали по переходам... Голоса, вскрики... Алексашка, уже успевший одеться с двумя пистолетами стал у двери.

- Мин херц, сюда бегут...

Пётр тяжёлым взглядом глядел на дверь. Подбегают... У двери остановились... Дрожащий голос:

- Государь, проснись, беда...

- Мин херц, это Алёшка...

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли Никита Зотов, босой, с белыми глазами, а за ним преображенцы – Алексей Бровкин и усатый Бухвостов. Втащили, будто это были мешки без костей, двоих стрельцов: бороды, волосы растрёпаны, губы отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

- Мелнов да Ладыгин, Стремянного полка, из Москвы перебежали...

Стрельцы с порога повалились бородами в кошму и закликали, истово, как можно страшнее:

- О-ой, о-ой, государь батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой... И что же над тобой умышляют, отцом родимым, собирается сила несметная, точат ножи булатные. Гудит набат на Спасской башне, бежит народ со всех концов...

- А ну прекратить юродствовать! Докладывай, как есть, без причитаний! – рявкнул поднявшийся на ноги в своём углу незнакомец.

- Господи помилуй! – крестясь, шарахнулся от него Зотов. – А это кто таков?

- Полковник Макс Отто фон Штирлиц, - шагнул в свет лампы Зотова незваный гость. – Ты, Ладыгин! Докладывай чётко, как положено военному!

Только тут Пётр толком рассмотрел страшилу. Ростом всего-то на полголовы пониже его, но в плечах чуть ли не вдвое шире. Не грудь – бочка, а кистью руки в странных перчатках с обрезанными пальцами спокойно лицо того же Никиты накроет. Что за одежда на нём, так и не понял: не кафтан, какая-то короткополая куртка, штаны длинные, без чулок, а башмаки, напротив, высокие, часто зашнурованные. На плечах чёрной куртки какие-то смешные хлястики, а на боку треугольная чёрная кожаная сумка непонятного назначения. На голове – скатанная понизу чёрная вязаная шапочка.

Чётко, по военному, не получилось. Всё срывался стрелец на причитания, да, глянув на полковника с измазанным чёрными полосами лицом, начинал повторяться. Но, в общем, всё сказанное ночным гостем подтвердили.

- И ещё государь, - кажется, отдышался Никита. – Лошади стрелецкие к воротам пришли. Двое стрельцов на них. Мёртвые. В ножи взяли. А лошади три.

- Я приказал, - кивнул фон Штирлиц. – То соглядатаи Шакловитого были. Должны были ему доложить, если ты, Пётр Алексеевич, из Преображенского уедешь. Третий жив. Прикажешь – приведут, при тебе допросят.

Царь зарычал и ударил кулаком по постели.

- Веди! Алёшка, встретишь!

Незваный гость куда-то в негромко воздух произнёс:

- Языка к палатам. Сдать бомбардиру Бровкину, Алексею Ивановичу.

А потом добавил:

- Поднимай преображенцев, Александр Данилович. Ты, Сергей Леонтьевич, собирай ближних государевых. Да и Никите Моисеевичу одеться не мешало бы. В Троицу выезжаем. Бомбардир, предупреди часовых, чтобы в таких же чёрных, как я, не стали палить.

- Всеми уже распоряжается, как своими! – вскинул голову Меншиков.

- Замолкни, Алексашка! Делать, как велено! – рявкнул Пётр.

- Только кремни от пистолетов забери, - протянул немец руку царскому фавориту. – Или пальцем стрелять собрался?

Меншиков что-то пробухтел себе под нос, забирая то, что делало их с царём оружие снова боеспособным, но всё зашевелилось. Поднявших панику стрельцов тут же выгнали взашей, Зотов, запалив лампы и позыркав глазами на невесть откуда взявшегося в царёвой спальне полковника, откланялся. А сам Пётр, путаясь пальцами в пуговицах кафтана, принялся сверлить совиными глазищами представившегося немецким дворянином.

- Для немца ты слишком хорошо по-русски говоришь, господин фон Штирлиц. И наряд у тебя не немецкий. Но и не русский. От кого прячешься?

- Так будет спокойнее, если меня за иностранца примут. Да я и впрямь не подданный Московского царства.

- Кому спокойнее? Тебе?

- Всем. Мне, тебе, твоим друзьям и врагам, шпионам иностранным. Всё узнаешь, государь. Но позже, когда не нужно будет со временем наперегонки гнаться. Нам потребно в Троицу раньше Софьи и её стрельцов попасть.

- Алексашке не доверяешь? Так я его вон прогнать могу.

- Его языка не опасаюсь. Верен он тебе. Вороват, но верен. И до смерти верен будет. Истину говорю: недосуг сейчас такой долгий разговор заводить. Вон, софьиного соглядатая уже привели, допрашивать его уже пора.

Обмочившийся от страха стрелец, за спиной которого маячили два одетых однотипно с «немцем» чёрных изваяния, даже не запирался. Во всём признался: велено было им доложить Шакловитому, если царь со свитой или один куда-либо попытается выехать из Преображенского.

- Коня мне! – приказал Пётр.

- Дозволь и нам, государь, взять коней лазутчиков, чтобы тебя в дороге охранять.

- Может, ещё велишь оружия вам выдать? – ощетинил зубы в недоброй ухмылке Меншиков.

- Оружия у нас и своего достаточно, - похлопал немец по треугольной чёрной сумке на боку, из которой торчало что-то металлическое. – Нам коней надобно.

- Покажь! – заинтересовался царь.

Полковник расстегнул кобуру, чем-то щёлкнул, вынимая из штуковины какую-то часть, и протянул ему рукоятью вперёд явно творение сумасшедшего механика.

- Что сие есмь?

- Тоже пистолет, твоё величество. Только позволяет без перезарядки сделать двадцать выстрелов в цель, расположенную в ста шагах. И почти без грохота и дыма.

- Врё-о-от он, мин херц! – всунул нос Алексашка. – За сто шагов и из пищали не всякий стрельнуть может.

Немец забрал у царя механизм, несколько раз чем-то негромко щёлкнул, припал на колено. Трижды негромко, как будто ладонями, хлопнуло без пламени, а из торца бревна, освещённого факелом в полусотне шагов, брызнули мелкие щепки.

- Иди, Александр Данилыч, смотри, - усмехнулся ночной гость, убирая оружие в кобуру.

К стенке подклети зашагали все трое: царь, Алексашка и Бровкин. А следом подошёл и фон Штирлиц.

- Дай им стрелецких лошадей, Алёшка, - распорядился Пётр, водя пальцем по трём кучно расположенным пулевым отверстиям. – Выезжать пора.

2

Собирались быстро, но без паники. Потому и заводных лошадей взять успели. Но скакали без передышек, останавливаясь лишь затем, чтобы поменять притомившихся скакунов. И когда солнце заиграло на золотых куполах, уже были у Троицы.

Вымотались все. Но особенно – «чёрные», как успел их уже окрестить Алексашка. По ним было видно, что не сильно они привычны ездить верхами.

И полковник, и двое его людей на одной из остановок, сделанных только чтобы напоить лошадей, смыли с лиц чёрные полосы. Теперь они походили не на чертей из преисподней, а на обычных людей. Полковнику на вид – лет тридцать пять, двое других лет на десять моложе. У всех по кобуре с многозарядными пистолетами, а у «молодых» за спиной на ремнях и ещё какие-то механизмы с подстыкованными снизу кривыми коробками. В многочисленных разноразмерных кармашках чёрных жилеток что-то рассовано. У каждого по два-три воронёных ножа с чёрными рукоятями. И большие, напоминающие тесаки, и поменьше.

Все бритые. Головы стрижены так коротко, что можно подумать, будто они несколько дней назад их выбрили, но за это время щетина снова пробилась. И взгляды… Если «молодые» смотрят как волки, то по фон Штирлицу видно: душегуб первостатейный. Для такого горло перерезать – как высморкаться.

Последние сомнения в том, что никакие они не немцы (и уж тем более – не бесовское отродие), развеялись на входе в Лавру, когда все трое перекрестились на купола. Как православные перекрестились, а не как лютеране или паписты.

Государя, едва держащегося в седле, сняли на землю и увели в келью архимандрита. Остальных принялись размещать в гостевых покоях.

После полудня, когда к Троице стали подтягиваться отставшие в дороге и посыльные от выступившего из Преображенского войска, немного посвежевший Пётр велел Алексашке кликнуть «немца».

- Пора тебе правду рассказать, Макс Отто фон Штирлиц. Или как там тебя на самом деле? Кто ты, что ты, зачем ты здесь.

- Долгий будет разговор, ваше величество. И не для лишних ушей, - глянул тот на Бухвостова, Бровкина и всё ещё утомлённого Зотова.

- Это мне решать, какие тут уши лишние, а какие нет.

- Ничего не имею ни против Алексея Ивановича, ни против Сергея Леонтьевича, но рано им такое знать. Рано! А Никита Моисеевич, пожалуй, нужен. Как лицо духовного звания.

- Прав ты, государь, - продолжил «ночной гость», когда Бухвостов с Бровкиным вышли. – Настоящее моё имя не Макс Отто фон Штирлиц. Но лучше, если меня будут знать именно так.

- Может, и полковник ты липовый?

- Нет, полковник я настоящий. Кровью и потом это звание заслужил, - провёл «немец» пальцем по шраму на скуле. И то, что не подданный Московского царства, тоже правда. И что приказ у меня и моих людей помочь тебе, правда.

- Чем вы втроём мне помочь можете? У Соньки все стрелецкие полки, которые она сюда ведёт!

- Никого она не ведёт, ваше величество. Не смогла она ни Москву по набату поднять, ни стрельцов должное количество собрать. А полк Лаврентия Сухарева не подчинился ей и ушёл к Троице.

- Откуда ты сие ведаешь? – подал голос Зотов.

- Сообщили мои люди из Москвы. Так что не трое нас, а больше. Но и не полк и пока даже не рота.

- Мне не сообщили, а тебе уже сообщили?

- Сообщат ещё, государь.

В дверь кельи постучали.

- Алексашка, разберись, что там ещё?

Меншиков метнулся, высунул голову в приоткрывшуюся щель, и через минуту захлопнул дверь.

- Гонец от Сухарева прискакал. Правду этот сказал! – кивнул он на «немца». – Не пошли за Софьей стрельцы. И Москва не поднялась.

Зотов с облегчением принялся креститься.

- Никита Моисеевич, возьми это почитать, - вынул «фон Штирлиц» из кармана какие-то бумаги, обёрнутые чем-то прозрачным.

- Что это? – дёрнул жидкими усишками Пётр.

- Фрагмент «Китежской летописи». Легенда о граде Китеже, ушедшем вместе со всеми жителями под воду, чтобы не быть захваченным Батыем. Надо, чтобы моих людей считали предками жителей Китежа.

- Никогда не слышал такой легенды, - с интересом разложил перед собой листы дьяк.

- И не мог слышать. Эта летопись в сем мире появится только лет через восемьдесят. А в нашем она – далёкое прошлое. Да, да, Пётр Алексеевич! Правильно ты догадался: не от мира сего я и мои люди! Да только знать об этом пока должны лишь вы трое. Для всех остальных мы – либо немцы, либо потомки китежградцев, либо чудь белоглазая, решившая вернуться в верхний мир из мира подземного.

В наступившей тишине даже Зотов, с интересом «глотавший» старообрядческую «летопись», замер, глядя на псевдонемца. А тот улыбнулся и перекрестился, вытянув из-под одежд маленький серебряный крестик на серебряной же цепочке.

- Нет, Никита Моисеевич, не бесовскими кознями мы тут оказались. Если полагать, что даже наука развивается, благодаря Божиему промыслу, то, скорее уж, по Его воле мы из века XXI от Рождества Христова оказались в веке XVII. Потому и нет для меня секрета в том, что сейчас происходит в Москве и вообще в мире. Но знать о том, кто мы есть на самом деле, не следует пока никому, кроме вас троих: государя и двух его ближайших сподвижников, которые останутся ему верными до последнего своего вздоха, - повторился странный человек.

Алексашка с Петром молчали, а Зотов, беспрерывно крестящийся, шевелил губами, видимо, читая молитву.

- И когда тот последний вздох наступит? – мрачно глянул на «немца» царь.

- В той истории, которую я знаю, у тебя, государь, он наступил почти через тридцать шесть лет. Теперь, надеюсь, ещё позже, поскольку умер ты, простудившись при спасении людей во время наводнения, а мы лечить такое очень горазды. Для Александра Даниловича – ещё позже, если сребролюбие его не сгубит. Ты, Никита Моисеевич, много старше их обоих, но и твой век будет дольше семидесяти лет, когда ты надумаешь жениться во второй раз. Вместе же вы превратите Россию в великую европейскую державу даже без помощи из грядущего. А уж с нашей помощью, мне мнится, и в такую, какой не будет равной во всём мире. Готовы вы, господа, к таким великим деяниям?

- Значит, получатся у меня все мои задумки? – воспрянул духом Пётр.

- Не все, но в моём мире равным тебе по деяниям русских царей не было. Мы же, ваши потомки, затем и посланы, чтобы помочь тебе в этих деяниях и предупредить твои ошибки.

- Не много ли на себя берёшь, говоря о царских ошибках? – нахмурился Меншиков.

- Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, - парировал «немец». – А мы ещё и знаем, к чему привели те или иные действия Императора Всероссийского Петра Великого и Светлейшего Князя Александра Даниловича Меншикова, закончившего жизнь в ссылке в сибирском селе Берёзов.

- Алексашка? Светлейший Князь? – загоготал царь.

- Именно так. И получил он сей титул совершенно заслуженно, совершив немало великих подвигов во твою славу и славу России, государь.

И снова в дверь замолотили кулаком.

3

С прибытием обеих цариц – Натальи Кирилловны и Евдокии – и «потешных» полков с артиллерией Троице-Сергиевская Лавра стала больше напоминать настоящий королевский замок, чем монастырь. Рядом с ним вырос полевой лагерь, в который с каждым днём прибывало всё больше воинов. Сновали командиры, строились и маршировали куда-то солдаты и стрельцы, скакали посыльные. Почти непрерывно заседал штаб, в который, помимо командиров «потешных» полков и Лаврентия Сухарева, вошёл и «полковник фон Штирлиц».

Гордона и Лефорта новый фаворит Петра заинтересовал как своей необычностью, так и неожиданность появления (а пуще того – стремительным взлётом). Немецкий язык он знал неплохо, но его речь изобиловала совершенно непривычными для них словами и оборотами. Между тем, как удалось выяснить, род фон Штирлицев действительно существовал в Восточной Пруссии. Не вызывало сомнений и то, что незнакомец хорошо разбирается в военном деле, и ему доводилось «нюхать порох».

Тогда же среди солдат и стрельцов поползли слухи о таинственном древнем народе, который на Севере, в Перми Великой и Сибири называют кто чудь белоглазая, кто «старые люди», кто «сыбыры», кто «сихиртя», а кто, на европейский манер, гномами. Сходились все эти сказки в том, что жил этот народ в диких местах и был искусен в добыче руды, драгоценных камней и изготовлении изделий из металлов. Не любили гномы-чудины чужаков, и когда переселенцев в их края стало слишком много, ушёл под землю. Теперь же чудь осознала, что пришло время вернуться и помочь русским людям превратить Землю Русскую в Беловодье, райское место, где все будут жить богато, сытно и безбедно.

Другие утверждали, что никакие это не гномы, а потомки жителей города кудесников Китеж-града, чудесным образом спасшегося от батыевых татар после гибели князя Георгия Всеволодовича в пучинах озера Светлояр. Так и жил сей град под водой, лишь изредка поднимаясь в утренние часы на поверхность пред взором чистых душой людей. Пока не пришло время помочь государю Петру Алексеевичу одолеть недругов и воссесть полновластным правителем на российский престол.

- Дьяку Никите Зотову послы китежградцев принесли старинную летопись с описанием этого чуда. И теперь те послы с государем решают, как ему беззакония Софьи одолеть! – вещали «знающие люди» у лагерных костров.

Командиры, делая загадочные лица, ни подтверждали, ни опровергали эти байки. «На всё воля Божья», - крестились они, явно что-то скрывая. Чем ещё сильнее подстёгивали фантазии простых воинов. Монахи же лишь подтверждали, что Зотов знакомил монастырское начальство с какой-то новообретённой летописью. А вот с какой – неведомо.

Эти слухи вместе с приказом Петра прибыть в Лавру командирам стрелецких полков с десятью стрельцами при каждом из них приполз и в Москву. Где в бессильной ярости металась царская сестра. Она под страхом смертной казни запретила исполнять повеление младшего брата, но против расползавшихся, как лесной пожар, слухов не могла ничего поделать. В результате после следующего указа, написанного 25 (а не 27, как знал «фон Штирлиц») августа, почти все стрелецкие полки, повинуясь царской воле, ушли из столицы к Лавре. Уехал в Троицу и патриарх Иоким. Уехал мириться, да так и не вернулся в Москву.

Приходящих в Лавру Пётр встречал в русских одеждах, одарял чаркой водки, приободрял словом. Молодой, горячий, он рвался с боем взять Москву и покарать всех не подчинившихся. Лефорту и «фон Штирлицу», которому царь, к удивлению всех прежних приближённых, сильно благоволил, едва удавалось его сдерживать.

Такой взлёт нового фаворита, тоже прикрывшего свои странные одежды епанчой «преображенского» цвета и поменявшего вязаную шапочку на офицерскую шляпу, вызвал немало пересудов. Тем более, в отличие от прочих офицеров, он не носил за поясом громадных пистолей. Хотя шпагой не брезговал. Доброй шпагой, металл которой имел те же узоры, что и дамасская сталь. В таком же наряде теперь щеголяли и двое подручных «немца», заодно с Меншиковым не отходившие от царя ни на шаг. Только вид имели не такой воровской, как их начальник, да сло́ва из них вытянуть было невозможно.

Пробовали расспрашивать Алексашку, да тот при расспросах приобретал загадочный вид кота, наевшегося сметаны:

- Разное люди бают, да верить не всем можно…

Но так с теми, кто титулован. Людишкам попроще так и вовсе отреза́л:

- Меньше знаешь – крепче спишь.

Но заметили, заметили, что к «фон Штирлицу» уважителен Меншиков. Не меньше чем к другим ближайшим военным соратникам юного государя, Гордону и Лефорту.

Попытался он помыкать штирлицевскими подчинёнными, да тут же получил укорот:

- Тебе, Данилыч, Карл и Фриц не холопы. Вы хоть и делаете одно дело – государя охраняете – да только ими можем распоряжаться лишь я и сам Пётр Алексеевич. Лучше бы поучился у них, чем чваниться особыми отношениями с его величеством. Случись беда, не особые отношения нужны будут, а умение с оружием обращаться: шпагой владеть и стрелять метко.

Не просто высказался, а ещё и организовал тренировки в стрельбе, для чего присмотрел в окрестностях Лавры укромное местечко, где и принялся учит Петра и Алексашку стрельбе из пистолетов, подобных тем, которыми были вооружены сами. Отличие – только в отсутствии накручивающегося на ствол круглого цилиндра, отчего пистолет стал вдвое короче, но грохота при выстреле из него добавилось.

Падкий на все механические новинки царь чуть ли не бегом помчался стрелять, когда «немец» его позвал. И долго дивился на кучку железок, в которую превратилось разобранное оружие. А потом увлечённо тренировался собирать и разбирать его, нервно реагируя на первые неудачи.

Всё в том оружии было непривычно. И заряжать его нужно было не со ствола, и затравку на полку не надо подсыпать, и ждать, пока от вспыхнувшей затравки произойдёт сам выстрел. И едкий пороховой дым не заслонял обзора после выстрела. Понравилось как Петру, так и Меншикову то, что целиться надо не по стволу, а через специальную прорезь по шпеньку на конце ствола, именуемому мушкой. Смутил несерьёзный калибр, но, по словам «фон Штирлица», этот недостаток компенсировала скорость омеднённой пули весом полтора золотника, позволяющая пробивать хоть кирасирский доспех, хоть кольчугу, на расстоянии в тридцать шагов. И руку отдачей не «сушило». А уж меткость стрельбы…

Горячий государь торопился, дёргался, поэтому с десяти шагов не все его выстрелы сначала попадали в дерево, выбранное в качестве мишени. Алексашка же быстро сообразил, что, говоря словами «немца», «спешка потребна только при ловле блох да при поносе», и уже со второго подхода к огневому рубежу (тоже выражение новоявленного фаворита) его попадания уложились в круг, диаметром в поллоктя. Но со временем азарт Петра Алексеевича схлынул, и он тоже перестал мазать мимом толстенного тополя. А когда это случилось, «Максим Максимович» самолично повесил кобуру из лёгкой, но очень прочной ткани на его шпажную перевязь на место прежнего громоздкого кремнёвого пистоля.

Ещё более необычным, просто невиданным, стало то, что «заморские» пистолеты могли стрелять непрерывно: нажал на спусковой крюк, и все двадцать пуль, одна за другой, в течение двух вздохов улетят в цель. Или мимо неё, потому как пистолет при этом сильно рвался из рук, и требовалась много сил и сноровки, чтобы удержать его в нужном направлении.

- Такое потребно, если нет времени по одной пуле садить, - объяснял «немец». – И если патронов не жалко.

Тех самых мелких бочоночков, плоских с одного конца и круглых с другого, в которых и пуля, и заряд бездымного пороха уже заложены.

- Фузею такими патронами можно снарядить? – загорелись глаза государя.

- Фузею нельзя. Её конструкция такого не позволяет. А вот специальное ружьё под готовый патрон сделать можно. Только не люди должны будут стволы к тем ружьям точить, а специальные машины, именуемые станками. Нето́ пуля в стволе либо болтаться станет, либо застревать. Да и патроны изготовить – очень непростое дело. Тут собственной пулелейкой под каждый ствол не обойтись.

- У вас же делают!

- Делают. Только мы на три с лишним сотни лет вперёд ушли, а первые такие патроны здесь делать научатся почти через двести лет. Если мы не поможем. А помимо умения, надо много железа, чугуна, меди, свинца. Порох, конечно, можно и дымный использовать, но и для него сера и селитра нужны. Да столько, что селитряными ямами всю страну охватить придётся. Но самое главное – деньги: серебро, золото. Много серебра и золота.

Пётр приуныл: туго на Руси со златом-серебром. О чём прямо и сказал.

- Всё есть! И золото, и серебро, и камни драгоценные: лалы, смагарды, яхонты и прочее, прочее, прочее, включая диаманты-алмазы.

- Да не бреши! – вырвалось у Меншикова, а глаза его жадно загорелись.

- Брешет пёс, Александр Данилович! Близ Нерчинского острога руды великие серебряные и свинцовые уже нашёл боярский сын Шульгин, завод там надо срочно ставить, и будет у России своё серебро. Много серебра, до шестисот пудов в год там можно добывать. И на реке Белой на Алтае такая руда есть. И в уральской меди серебра и золота полно, только умей их выделить из него. А мы умеем! Золота на Урал-камне видимо-невидимо: мы двести пятьдесят лет добывали, и всё добыть так и не сумели. Как и каменьев драгоценных. Железные руды там так хороши, что 60 пудов чугуна из 100 пудов руды выплавить – рядовое дело. И самородный каменный уголь там есть, и нефть, называемая сейчас земляным маслом.

- А оно-то нам на что? – пожал плечами Алексашка. – Разве что, оси тележные вместо дёгтя мазать.

- А не скажи! Лет через двести войны ужасные начнутся за обладание этой «смазкой для тележных осей». Потому как это ещё и свет, и тепло, и топливо для разных самодвижущихся механизмов. Да и кобуры ваших пистолей как раз из продуктов переработки нефти сделаны. В общем, совсем недаром через пятьдесят лет один крестьянский сын, ставший российским академиком, скажет: «Богатствами Урала и Сибири могущество российское прирастать будет».

- Мужик? Академиком? – недоверчиво нахмурился царь.

- Мужик. Академиком. А чему ты дивишься, Пётр Алексеевич? Мало ли ты нашёл даровитых мужиков, уже проявивших себя? Вон, Алёшка Бровкин тебе пример! Беглый холоп боярина Волкова. Скоро это семейство тебя ещё не раз удивит. Да и разве бояре первых русских князей не из мужиков вышли? Достижения твои грядущие во многом станут возможны, ежели ты не только на бояр опираться будешь, но и умных, толковых людей простого происхождения привечать да поддерживать станешь. Как, вон, Алексашку того же.

Фрагмент 2

4

Силы Софьи таяли, как снег под ярким весенним солнышком. А её младший брат день ото дня становился сильнее и сильнее. Но хуже всего то, что ни на одно письмо, посланное ему, не отвечал. И тогда она решилась на отчаянный шаг: одна, только с дворовой девкой и небольшой охраной поехала в Троицу, надеясь, что Бог не выдаст, младший брат не казнит… Только не пустили её к Лавре. В селе Воздвиженском, всего в десяти верстах от Троицы, остановили её карету стрельцы и, сколько она ни требовала, дороги не освободили.

Туда, в Воздвиженское, к ней приехали сначала стольник Бутурлин, а потом и князь Троекуров с указом Петра: «велено тебе, не мешкав, вернуться в Москву и там ждать его государевой воли, как он, государь, насчёт тебя скажет. А настаивать станешь, рваться в Лавру, поступить с тобой нечестно».

Возвращение в Москву было триумфальным. И грозным: по дороге стояли колоды с торчащими из них топорами палачей. Так грозился молодой царь неверным подданным расправиться за измену. Да только грозился: изменников казнили совсем немного, только самых злостных, в число которых попал Федька Шакловитый. Саму же Софью постригли в монахини, а её фаворита Василия Васильевича Голицына лишили имущества, боярского чина (но не княжьего титула) и отправили в ссылку под Архангельск.

В Кремле Петра встретил старший брат Иван, человек болезненный и робкий. Встретил по-братски, но в государственных делах больше не стал участвовать, предавшись делам собственной семьи. Хоть формально и остался соправителем.

Били челом молодому государю стрельцы-изменники, просили хоть сейчас послать их на войну, только не разорять, не казнить. И Пётр Алексеевич согласился.

- Быть посему! Всех, оставшихся верными сестрице моей Софье сверстать в единый пехотный полк, которому размещаться близ Измалово. И командиром оного полка быть полковнику фон Штирлицу. А поскольку те стрельцы показали себя переменчивыми – то вашим, то нашим – мундиры носить им пятнистые, зелёно-жёлто-коричневые, дабы всем видна была их переменчивая суть. Окончательно прощу сих ненадёжных стрельцов, токмо ежели они отвагой заслужат своё прощение.

Унижение? Да, унизили гордых стрельцов. Только понимали они, что могло бы быть и хуже: больно уж крутёхонек нрав у нового царя-батюшки. Делать нечего, пришлось оставлять московские избы, базарные лавки, чад с домочадцами, да отправляться в село Измайлово. Где прямо глухой осенью начинать строить деревянные (пока) казармы.

Новый полковник Максим Максимович при первом же знакомстве вызвал у бывших стрельцов, разжалованных в простые пехотинцы, оторопь: больно уж жесток ликом, ни слова поперёк не терпит даже от стрелецких сотских и десятских. И подручных набрал под стать себе: по-русски говорят чисто, имена у них по большей части русские, да только речь их какая-то… не совсем русская.

Пока казармы не готовы, расставили на лугу близ Строкинского укрепления огромные зелёные палатки на тридцать человек каждая. Хорошо, хоть в каждой печка чугунная, чтобы не замёрзнуть промозглой осенью, да наспех сколоченные двуярусные топчаны с тюфяками, набитыми соломой: от холодной земли не простынешь.

Тридцать человек в палатке – взвод. Четыре взвода – рота. Три роты – баталион. Три баталиона с пушкарями, сапёрами, обозом и прочими вспомогательными частями – полк. Измайловский по месту нахождения. Всего тысяча шестьсот человек и пятьсот лошадей. На каждые двести пятьдесят человек – банная палатка и кухонная палатка. На каждую роту – оружейная палатка. На каждый баталион – ещё и штабная.

Хождение по лагерю – только строем или бегом. За соблюдением сего правила следят звери дикие, называемые старшинами. Их издалека видно: одежда чудна́я, на голове пятнистая шапочка с оттопыренной вперёд над глазами полочкой. Кафтан тоже пятнистый, совсем короткий, до середины задницы, перепоясан широким ремнём. Зато с множеством накладных карманов. И штаны пятнистые, бесформенные, заправленные в короткие чёрные сапожки. По зубам за неподчинение не бьют, но замордовать могут, заставляя приседать или лёжа отжиматься от земли. Слово против – наряд вне очереди на тяжёлые работы. Особо непокорным – арест в «холодной». А всему десятку, теперь называемому отделением, ещё и наказание – либо строем приседать или отжиматься от земли до изнеможения, либо дважды оббежать вокруг лагеря. У кого сил не хватает, тех тащат на себе те, кто поздоровее. А уж с теми, из-за кого пришлось всему отделению, взводу или даже роте через эти муки пройти, потом невинно наказанные «по-свойски» потолкуют.

Да и вообще каждое утро все, кроме стоящих в наряде, перед завтраком обязательно бегут круг вокруг лагеря, а потом приседают, отжимаются, руками и ногами машут, как велят старшины. Правда, не до изнеможения, как при наказании.

Для попавшего в Измайловский лагерь служба начинается со стрижки головы, бритья бороды и бани. Кто-то пробует возмущаться, что не позволит так надругаться над своим лицом, так им сразу разъясняют: не к тёще на блины прибыли, а в полк, куда царь-государь условно помилованных собирает. А значит, если кто не согласен, может отказаться от службы в нём и добровольно отправиться на каторгу.

- На Урал-камне потребность в каторжанах большая, там всех желающих лес под заводы валить, руду кайлом долбить да по пояс в воде плотины строить принять готовы. И их самих, и их баб с детишками, - сразу объявил полковник.

А его слова старшины, принимающие пополнение, не устают повторять.

Некоторые, правда, ворчать пробовали:

- Неча нас каторгой пугать. Али мы тут лес не валим, ямы не копаем?

- Только там всё это будете делать ещё и в кандалах!

Лес валят бывшие стрельцы, ямы копают, камень кладут – казармы себе строят. Первое задание – каждой роте свою казарму до снега построить. Кто не успеет – будет в холода в палатке жить, пока дело не закончит, палатки не свернёт, а печки и топчаны из них в казарму не перенесёт.

Едва роты стали переезжать в казармы, как их принялись переодевать в новую форму. Такие же пятнистые короткие кафтаны, штаны и просторные чёрные сапоги почти до колена с толстыми портянками. Вместо шапочек с полочкой выдали зимние треухие шапки из неизвестного меха. «Из искусственной чебурашки», как смеялись старшины. Под кафтаны-гимнастёрки полагалась тёплая нательная рубаха, под штаны такие же тёплые белые кальсоны. Как парадная верхняя зимняя одежда полагались длиннополые коричневые кафтаны «из верблюжьей шерсти», называемые «шинель», как повседневная – короткий жёлтый стёганый, наподобие татарского тегиляя, ватный кафтан. И тот, и другой подпоясывались всё тем же широким ремнём с тяжёлой бляхой с выпуклой звездой. Вроде внешне кожаные ремни, а с внутренней стороны видно, что это что-то совсем другое, совсем не кожа.

Сапоги тоже необычные. Мало того, что на левую и правую ноги разные, так ещё и подошва с каблуком не кожаные, а сделаны из какого-то чёрного упругого материала непонятного происхождения. У самих сапог только пальцы, начало стопы и пятку прикрывает толстая кожа. Всё остальное – тоже похожий на неё, но какой-то слоистый материал, который старшины называют «кирза» или (со смехом) «шкура молодого дерматина».

Форма у всех однообразная, не посмотрев на наплечные планки, именуемые погонами, и не разберёшься в звании. Если погон гладкий, без каких-либо знаков, то это рядовой боец. С одной поперечной нашивкой – ефрейтор или «старший солдат». Такой или тот, что носит три нашивки (сержант), командует десятком, иначе называемым отделением. Старшины, у которых широкая нашивка идёт вдоль погона, командуют взводом, тридцатью солдатами. Полуротой из двух взводов командует подпоручик с двумя маленькими звёздочками на погонах. Ему помощник – прапорщик – носит по одной звёздочке. Ротой – капитан с четырьмя звёздочками. Ему помогают поручики с тремя. У майора, командующего баталионом одна большая звёздочка. У полковника три больших, а у его штабных, подполковников, по две больших.

Помимо погонов у шинели и ватника есть ещё и петлицы по уголкам ворота. По ним определяют, к какой службе приписан бывший стрелец. Звёздочка внутри лаврового венка – стрелки. Скрещенные пушечные стволы – пушкари. Подковка – конный эскадрон. Колёса с крылышками – обоз. Скрещенные молнии – посыльные. Два скрещенных топора – сапёры. Змея, обвившая чашу – лекари. В общем-то, понятно, но непривычно.

Позже командиры взводов обещают, что стрелков и пушкарей перевооружат, но пока до этого дело не дошло: надо строить дальше. Столовые, совмещённые с кухнями, на каждый баталион, штабные помещения баталионов и полка, амбары для хранения продовольственных и огневых припасов, дровяные навесы, тёплый лазарет. Какие-то непонятные «классы», «полосу препятствий» и «гауптическую вахту».

С вселением в казармы строительная суета чуть уменьшилась. Теперь на общеполковые стройки отряжалась лишь часть стрелков баталиона, а остальных старшины занимали бесконечной шагистикой.

Оказалось, не такое уж простое дело – держать на ходу строй, шагать в ногу всем взводом и даже ротой, равняться и перестраиваться по команде. Но со временем стали привыкать. И опять нерадивые занимались больше других, а если и это не помогало, то за них отдувались всё отделение и весь взвод.

Едва у всех стало более или менее сносно получаться, как случился переполох: в предобеденное время, когда стрелкам дали время привести себя в порядок перед обедом, по казармам пробежали посыльные, и откуда-то объявившиеся ротные командиры приказали строиться на очищенной от снега площадкой, где всё утро занимались шагистикой. Строиться поротно и побатальонно.

Причина переполоха выяснилась быстро: из закрытых санок, подъехавших прямо к плацу, выгрузилась долговязая фигура государя в сопровождении неизменных Меншикова и двух царских телохранителей Карла и Фрица.

- Полк! Равняйсь! Смирно! Равнение на средину! – зычно, так что стало слышно всем скомандовал фон Штирлиц, вскинул ладонь правой руки к каракулевой папахе, прижал левую к поле́ серо-голубой шинели и, чётко печатая шаг, направился навстречу царю.

Замер в трёх шагах перед ним и так же громко проорал.

- Ваше величество! Измайловский полк для вашей встречи построен!

Пётр несколько секунд молчал, и лишь после того, как полковник пошевелил губами, что-то ему подсказывая, произнёс:

- Вольно!

- Вольно! – рявкнул командир полка, чётко, как машина, опустил правую руку и отступил в сторону, пропуская царя.

Тот, сопровождаемый полковником и свитой дошёл примерно до середины плаца, остановился, развернулся лицом к полку и громко поприветствовал:

- Здравствуйте, измайловцы!

Пауза в несколько мгновений для глубокого вдоха, и вот уже строй гремит могучим рёвом:

- Здравия! Желаем! Ваше! Вели-чес-тво!

Царю понравилось, и он рассмеялся, шутливо демонстрируя, что его этот рёв даже немного оглушил.

- Ай, молодцы, измайловцы!

- Рады! Стараться! Ваше! Вели-чес-тво!

Зря, что ли, командиры учили бывших стрельцов, как надо отвечать на приветствие и похвалу?!

Потом под барабанный бой батальоны поротно прошли мимо отступивших к краю плаца царя с небольшой свитой и своего командира. Прямиком к своим столовым, где разошлись обедать.

К всеобщему удивлению, царь и сопровождающие тоже изволили откушать в обычной батальонной столовой. А поскольку фон Штирлиц с первых же дней особое внимание уделял тому, чтобы его подчинённых кормили сытно и вкусно, остался доволен и обедом.

- Удивил ты меня Максим Максимович! – похвалил он полковника. – И лагерь с умом отстроил, и порядок навёл. Полтора месяца прошло, а стрелецкую вольницу и не узнать. Мне даже показалось, как-то окрепли они.

- Плохо ещё всё, государь. Полковой городок не достроен. Дисциплина всё ещё хромает. Строевая подготовка – на начальном уровне. К боевой подготовке даже и не приступали и не приступим, пока учебные классы не достроил.

- Грамоте, что ль, собрался их учить?

- И грамоте тоже. Но главное – устройству оружия, приёмам стрельбы из него, взаимодействию в бою. Знакам, сигналам, которыми скрытно обмениваться придётся. Много чего надо сначала в теории изучить, а потом уже и на практике познавать. Иначе такого натворят, что сами не рады будем. Разве можно неучам сложное оружие доверять? Сломают же в миг! Как у нас говорят, дал дураку Бог уд стеклянный, а он не только разбил его, но и сам порезался.

Так царь хохотал с сих слов, что слёзы на глазах выступили.

- А есть уже то оружие?

- Прислали несколько ящиков ружей на испытание и для обучения.

Однозарядная драгунская 4,2-линейная винтовка Бердана государю понравилась своей скорострельностью и точностью боя. Ещё бы! Торец чурбака, толщиной в пядь, установленный в качестве мишени в двух сотнях шагов, он уверенно поражал с десяти выстрелов из десяти. Из обычной же фузеи за это время можно было сделать лишь один выстрел. Хоть дым от выстрела, в отличие от подаренного «фон Штирлицем» пистолета, и был, как у обычного для этого времени оружия, но за время перезарядки его успевало отнести даже слабым ветром.

- Я к тебе, полковник, не только за этим приехал, - признался Пётр. – Как ты и просил, приговорили мы с боярами разрешить вам, «чуди белоглазой», покупать у башкирцев и вогулов их земли на Урал-камне для добычи железной и медной руды. Соборное Уложение не разрешает это делать только подданным Москвы, а вы как бы чужие. Очень нам медь, чугун и железо нужны для грядущей войны с турком за выход в Чёрное море. Но пуще того золото нужно. Как ты и говорил – половину добытого вы забираете, половина в казну идёт. Но проверять, как сие делиться будет, мои, государевы люди станут. А вот с башкирцами сами договаривайтесь о покупке земель. Царь Иван Васильевич, именуемый Грозным, их многими льготами наградил, когда они под его руку пошли, потому и решать им, продадут они те земли или нет, им. Пушки с ядрами, что отольёте, да ружья, что сделаете, все без остатка купим. Железо кованое – по потребности закупать станем. А всеми остальными железными и медными изделиями можете торговать беспрепятственно.

Подумал чуток и добавил.

- Карт тех мест у нас нет, поэтому, как заявку станете подавать, чертежи тех мест прикладывайте.

- Будут тебе, Пётр Алексеевич, самые наиподробнейшие карты тех мест. С самыми мелкими речушками озерками и горками. Ещё до Рождества будут. Захочешь – так и вовсе атлас всех твоих владений сделаем. Но уже к Пасхе. Только не всё это. Людей надо. Много людей. Вели всех воровских людишек за Камень на Верхотурье гнать, а там уже мы их имать будем на работы. Да дозволь охотников на золотодобычу вербовать в тех местах, где крестьяне в нужде живут. Чем больше набежит, тем скорее золотишко в казну потечёт.

- Побегут ведь на золото холопы от бояр!

- Побегут. А ты лови. Да только прикажи тех удачливых, кто за Каму-реку уйти успел, не ловить. И бояр успокоишь, и Урал-камень с Сибирью заселяться скорее станут. А захотят бояре золота, так и сами дозволят своим холопам на прииски отходить за золотой выкуп. Может, кто и сам за Камнем заводы ставить пожелает.

Тоже о чём-то подумал и добавил.

- Будешь в Туле, присмотрись к оружейнику Никите Антуфьеву Демидову сыну. Не только как мастер даровит он, но ещё и хватка у него есть. Много они с сыном у нас заводов по Уралу наставили. Может, пусть пораньше это делать начнёт? А мы ему в этом поможем.

Фрагмент 3

5

Всю зиму по Москве промышляла шайка Овдокима хромого. Иуда кошельки подрезал, черноволосый да черноглазый Цыган, страшно закатив глаза, слепым прикидывался, а бывший кузнец Кузьма Жомов изображал юродивого с падучей болезнью. Когда на еду хватало, а когда и на штоф с водкой. Да как снег стал сходить, объявил Овдоким:

- Надо нам, братцы, из Москвы утекать. Царь порядок в городе наводить стал, как поймают нашего брата, так и волокут в Разбойный приказ. А там сказ недолог: в кандалы, да за Урал-камень.

- Куда утекать-то? – тряхнул чёрными кудрями Цыган.

- Туда, за Урал-камень и утекать, на вольные земли.

- Ты, вроде, Овдоким, умом твёрд, а такое предлагаешь, - не понял главаря Кузьма. – Людей туда в кандалах гонят, а ты хочешь, чтобы мы добровольно пошли.

- В том-то и разница, что они в кандалах, а мы по своей охоте. Слышал я давеча, как два стрельца промеж собой шушукались. Говорят, там, за Камнем чудь белоглазая царю речку богатую открыла.

Про чудь белоглазую, вышедшую недавно из-под земли, на Москве ещё с лета судачили. Мол, давным-давно она от православных в пещеры ушла, чтобы своими богатствами несметными не делиться. А теперь вот не только наружу выбралась, так ещё и богатствами с людьми русскими собирается поделиться. И всё потому, что правят теперь чудинами потомки князя Георгия Всеволодовича, вместе с чудесным градом Китежем, спасшиеся от Батыя на дне озера Светлояр.

- Толи Мыяс называется, то ли Нияз. Да только на берегах той речки песка золотого видимо-невидимо. С десяти пудов песка фунт золота добыть можно. Царь туда хотел охотников призвать, да бояре жадные на ту речку лапу собрались наложить. Холопов отправляют, чтобы те золото мыли, да им в сундуки ссыпа́ли.

- Да где ж ту речку Мыяс найти? – загорелись чёрные глаза Цыгана. – Я б туда пошёл счастья попытать.

- Так тебя туда и пустили! – махнул рукой Овдоким. – Тоже в кандалы, да под стражу. Золото, конечно, посмотришь, да только тебе оно не достанется, а всё боярам утечёт. А вот другое дело, ежели мы с вами не мыть в кандалах его станем, а… попросим им поделиться тех, кто его на Москву повезёт. Хорошо так попросим.

- С пустыми руками попросим? – хмыкнул Иуда.

- Зачем с пустыми? Найдём там, за Камнем, что в руки взять. Главное – по Государевой дороге из Соли Камской до града Верхотурье добраться да вызнать, где дорога на ту речку то ли Мыяс, то ли Нияз.

- А в Соль Камскую как пройти? – заинтересовался Жомов.

- Бывал я в Вятке. Не совсем по своей воле, но бывал, - признался Овдоким. – Вот оттуда и есть сухой путь на Соль Камскую. А если водой, то от Казани плыть надо.

- Да кто ж нас водой повезёт? Без денег-то.

- Птахи божьи тоже не сеют, ни пашут, Иудушка, а всегда сыты, - повторил хромой свою любимую присказку. – Путь до Казани долгий, да и сам тот город богатый. Нешто не найдём, как кроху малую на переправу по Каме-реке собрать?

Как оказалось, не одни они про речку Мыяс слышали. Кого они только по дороге в Казань не встречали: и мастеровых разорившихся, и холопов беглых, норовящих в лес юркнуть, как на большаке замаячит кто-либо в стрелецкой форме, и таких же, как они сами, лихих людишек, и мастеровых, свербованных царёвыми людьми.

Пригляделся Овдоким к последним и смекнул, что с ними держаться надо. Вербовщик посулили добрые деньги за каждого, кого он в Соль Камскую приведёт да по Государевой Дороге дальше отправит. Вот и не давал никого из своих в обиду. Да ещё какой-никакой харч артельщикам выставлял в счёт «подъёмных» денег, что им должны в Соли Камской выдать, а Овдокима хромого к себе на телегу пустил. Не растолстеешь с тех харчей, но и с голоду не помрёшь.

А в Казани загнал вербовщик всю артель на соляную пристань баржу разгружать:

- Как разгрузите, так на ней дальше и отправитесь. Бечевой её потащите с товарами в Соль Камскую. За то вам и пропитание от хозяина баржи будет, и мне долг за кормёжку от Москвы вернёте.

Ватажники и тому рады были: получалось, забесплатно они из Москвы до Государевой Дороге путешествуют.

Из Овдокима с его клюками, конечно, бурлак никакой, но и тут он устроился: кашеварить на артель и пассажиров баржи. Больше всего удивило то, что после Казани беглых холопов почти не ловили.

- Указ царя-батюшки таков: кто из беглых по Государевой Дороге за Камень пошёл, тот вольным считается. Ежели, конечно, их барин туда не послал на отхожий промысел.

Про речку Мыяс вербовщик тоже слышал.

- Золота того я сам не видел. Сказывают, там только-только старатели сейчас начинают работать. Но чудины божатся, что много там его. И не только там, но и по другой речке, Исеть называется. Кто-то верит им, кто-то не верит. Потому одни золото мыть навострились, другие хлебушек в зауральских степях растить, кто-то на строительстве медных да железных заводов работать.

- А места там какие?

- Не ходил я за Камень. Но люди из Соли Камской сказывают, что безлюдные. Гор много, леса много, воды много. Особенно озёр рыбных. А вот людишек, считай, нет. Только башкирцы кочуют, да где-то далеко к югу, в степях, киргизские татары.

- А чудь эта белоглазая? Откуда взялась?

- Из-под гор, вестимо. Они в этих краях ещё до вогулов жили, и когда те пришли, чудь под землю ушла. И русские люди, и вогулы их старые рудники часто находят. А тут вышли чудины на белый свет, послов, говорят, к царю прислали.

- То я и в Москве слышал. А какие они?

- По зиме в Соли Камской был, видел их. Люди как люди, только одёжка у них чудна́я. Даже по-русски говорят. Только я тебе такое дело скажу, - наклонился к уху Омельяна вербовщик. – Зря вы намылились за золотишком. Вы на ту речку золотую токмо к осени доберётесь: почти триста вёрст от Соли Камской до Верхотурья идти. Потом ещё триста с гаком до золотых приисков. Только времени и останется балаган себе поставить на зиму, а вот золото намыть нисколько не получится. Ежели, конечно, очень уж сильно не подфартит. Чем питаться зиму будете? Она ведь там долгая, почти полгода. Те чудины очень ценят мастеровых, умеющих с железом работать. Да и руду копать тоже круглый год можно. Может, на зиму вам в рудокопы и кузнецы пойти? А там по весне можно будет и золотишко помыть.

Не стал Овдоким ему рассказывать, что золото они другим способом добывать собрались, но над словами о том, где зимой еду брать в безлюдных местах, сильно задумался.

Фрагмент 4

6

Перед началом весенних войсковых учений в Преображенском, проходившим «под легендой» войны польского короля с королём «стольного града Прешпурга», Пётр ещё раз приезжал в Измайловский лагерь. Наблюдал, как бывшие стрельцы, а ныне «штрафники», учатся военному делу «настоящим образом», как завещал Ленин. Долго расспрашивал «фон Штирлица», что дают этим непонятные физические упражнения, которые они выполняют по утрам, и бесконечные прохождения полосы препятствий.

Несмотря на то, что полковник старался брать в Измайловский полк тех, кто не старше 25 лет, здоровья, чтобы успешно выполнять все нормативы, хватило не всем. Таких не гнали прочь, а перенаправляли в обозники или сапёры, к которым требования установили пониже. Немало за зиму появилось и покалеченных. И если полученная травма не позволяла им служить дальше, то их списывали со службы. Таковых к концу марта набралось под семьдесят человек. Но не просто вбрасывали на улицу, а из личных средств полковника выплачивали половинное жалование. А то и работу при полку находили: кто хомуты обозным лошадям тачал, кто дрова в казармы возил, а кто и кашеварил в домах господ офицеров.

То, что солдатам нового полка постоянно вдалбливали в головы их особый статус «условно прощённых», помогало избавиться от серьёзного недовольства. А когда отличившимся стали разрешать трёхдневные увольнения в Москву к семьям, это и вовсе подстегнуло усердие. Хотя, конечно, кое-кому повезло с тем, что их семьи кто снял, а кто купил избёнки в недалёком от казарм селе Строкино, и теперь мог видеться с мужьями и отцами чаще остальных. Полковник даже разрешил для таких суточные увольнения раз в десять дней. Если не имелось взысканий. В общем, всячески старался демонстрировать, что он сам и его офицеры не только строги, но и справедливы, что заботятся о подчинённых.

Заметили это практически сразу, когда оценили, что питание в полку не идёт ни в какое сравнение с тем, как стрельцам приходилось питаться в походах. Настолько, что даже сами офицеры не брезговали питаться из солдатской кухни. А уж когда прознали, что полковник даже получивших увечье не бросает, то с пущим усердием стали его приказы исполнять.

Дошло дело и до боевой учёбы, начавшейся с изучения главного оружия стрелков – однозарядных ружей с уже готовыми патронами и винтовыми нарезами в стволе, винтовок. Они сначала показались сложными в сравнении с привычными фузеями, но все быстро привыкли к этому и нахваливали скорострельность, удобство и пробивную способность: на двух сотнях шагов пуля пробивала восемь дюймовых сосновых досок.

Качественно поменялось оружие, а следом за ним стало возможным поменять и тактику. Даже привычная всем стрельба плутонгами давала просто немыслимый результат: уже не нужно было меняться местами тем, кто только что произвёл выстрел. Пока стреляющие с колена перезаряжают винтовку, делает выстрел стоящая в полный рост шеренга. Пока вставляют новый патрон стоящие, гремит залп «коленопреклонённых». То есть, рой пуль летит в противника каждые пять-семь секунд. А если учесть, что по плотному строю можно стрелять даже дальше, чем на полверсты, то к тому моменту, когда враг приблизится на расстояние выстрела из фузеи, у него стрелять станет некому.

Это в обороне. В наступлении давали залп стреляющие с колена, затем залп стоящие. Потом обе шеренги, включая перезарядившихся «коленопреклонённых», делали десять быстрых шагов вперёд, и пока вёлся огонь с колена, перезаряжались стоящие. И снова перекат на десять шагов.

В осаде или при угрозе артиллерийского обстрела каждая рота умела двигаться и рассыпным строем. Пока из положения лёжа палил из ружей первый взвод, второй перебегал на десять-пятнадцать шагов, чтобы упасть наземь и дать залп, прикрывая перебежку третьего взвода. И так по кругу.

Учили бывших стрельцов «зачищать» узкие городские улочки, прикрывая перебежки товарищей, штурмовать дома с засевшими в них врагами. По принципу «сначала входит граната, а потом ты сам». Таких «чугунных яиц» с вкручивающимся легко зажигающимся от трения запалом, каждому стрелку полагалось по три штуки.

Оценил царь и казавшийся ему «шутовским» цвет формы измайловцев: он совершенно неожиданно делал передвигающихся рассыпным строем стрелков малозаметными. Особенно это помогала «пластунам», в роту которых полковник отобрал самых сильных, ловких, сообразительных и метких. Эти вообще научились подкрадываться к часовым практически вплотную, не будучи ими замеченным. А там – рывок, блеск ножа, и… Будь это настоящий враг, он тут же захлебнулся бы кровью из перерезанного горла.

Казалось бы, после всего показанного, царя уже ничем не удивишь. Но «фон Штирлиц» оставил напоследок полковую артиллерию, зная, как неравнодушен к пушкам Пётр. И она смогла удивить его величество! Сначала внешним видом: пушки оказались значительно короче обычных. А значит, и легче. Поэтому их удалось разместить на лёгком лафете с высокими колёсами, который могла тянуть только четвёрка лошадей. А на поле боя разворачивать и даже передвигать на небольшие расстояния расчёт орудия.

Во-вторых, каждая пушка была снабжена прицельным приспособлением наподобие винтовочных: передвижная планка с расстоянием стрельбы в шагах. Угол наклона ствола для совмещения прорези планки с мушкой менялся винтом под её казённой частью. Второй винт позволял в незначительной мере менять положение лафета относительно вбитого в землю «плуга», обеспечивая тонкую наводку на цель.

В-третьих пушки заряжались не со ствола, а с казённой части: ствол запирался массивным клином с вырезом для вкладывания ядра и порохового заряда в холщёвом мешочке. Само ядро, обёрнутое куском дерюги, плотно вбивалось в канал и не выкатывалось наружу даже при большом наклоне ствола. А для чистки канала номеру расчёта не приходилось выходить из-за укрытия и поворачиваться к противнику спиной.

В-четвёртых, запальное отверстие предохраняла от разжигания со временем вкручивающаяся бронзовая втулка. Мало того, для выстрела в эту втулку вставлялся холостой винтовочный патрон, что предотвращало намокание затравки в дождь. А для выстрела нужно было не подносить тлеющий трут к запальному отверстию, а всего лишь тюкнуть по специальной перекидной планке, прикрывающей гильзу, специальным молоточком. При отсутствии же инициирующих патронов можно было действовать прежним способом: подсыпать затравку в запальную втулку и поджигать её трутом. Главное – не попасть под вылетающую при выстреле из втулки гильзу.

Картечь тоже не засыпалась в ствол, а хранилась в мешочке. И пыжевать снаряды не требовалось, что ускоряло темп стрельбы.

Пётр не преминул проверить обещанную полковником дальность стрельбы в три версты. А потом принялся с азартом палить в бревенчатый сруб, установленный на Строкинском укреплении и изображавший участок крепостной стены, вовсю пользуясь прицельным приспособлением. Имевшим кстати, шкалу для стрельбы не только ядрами, но и «бомбическими снарядами».

Вывод из увиденного он сделал быстро: прошло только пять дней, и он снова примчался в Измайловский лагерь. Для вручения малинового знамени с вышитым на нём золотым двуглавым орлом и надписью золотым шитьём: «Его Величества Измайловский стрелковый полк».

Такая награда вдохновила бывших стрельцов настолько, что боевой дух взлетел до небес: такой подарок свидетельствовал о том, что «условное прощение» царской волей заменено на полное.

Особо умелых полковник отметил серебряными рублями из полковой казны, присвоением очередных званий и внеочередными отпусками к семьям. А остальных в свободное от занятий время задействовал на строительстве в селе «изб для свиданий», в которых могли останавливаться приезжающие «на побывку» домочадцы.

Завидовали измайловцы остальным «потешным» и стрельцам только потому, что их не взяли на «войну». Но объяснялось это просто: Пётр заявил «фон Штирлицу», что если на одной из сторон будет «воевать» его полк, то остальные так ничему и не успеют научится.

Впрочем, «повоевать» стрелкам пришлось. Когда войска Бутурлина, так и не сумевшие взять «стольный град Прешпург», отступили от крепости вёрст на тридцать, царь поднял измайловцев и погнал штурмовать «город».

Всё решили ночью «пластуны», снявшие на стенах часовых и открывшие ворота. И уж тогда с криками «ура» и пальбой холостыми патронами на штурм «города» пошёл весь полк.

Наутро людей «фон Штирлица» вернули в Измайлово, а «король Фридерихус» с войском выдвинулся атаковать полевой лагерь Бутурлина. И лишь из-за того, что в казне не осталось денег, а в арсеналах пороха, пришлось закончить эти потешные сражения. Довольно, к слову, кровопролитные, поскольку убитых считали десятками, а раненых сотнями.

7

Никогда ватажники не думали, что Россия-матушка такая огромная! До Соли Камской столько времени добирались, а потом оттуда ещё двенадцать дней в град Верхотурье идти. Лесами, болотами по гатям, через горы переваливать, через реки да речушки по добротным мостам перебираться.

Дорога удивила. Под Москвой не каждая так обустроена. А тут ямы да колдобины специальные люди засыпают, мосточки ремонтируют, гати подновляют. Широкая дорога – сразу строилась, чтобы два воза могли разъехаться. И люди по ней и туда, и обратно постоянно тянутся. Туда, конечно, больше, чем обратно. И телеги одна за другой колёсами поскрипывают. Каждые тридцать вёрст – либо стан при деревне, либо станция ямская, где государевым людям лошадей меняют.

Овдоким хромой и тут на телеге устроился, чтобы своими клюками ватагу не задерживать. Потому и на два дня позже пришли к Верхотурью, чем могли бы. Один день возницы каравана с хлебом на отдых лошадей потратили, а второй – на ремонт сломавшейся оси. А поскольку Кузьма с Цыганом им в ремонте помогли, возницы денег за провоз с калеки не взяли.

Беглые холопы, что раньше от каждого мундира норовили в лес сигануть, после Соли Камской совсем осмелели. Ведь сказано им было: тех из них, кто по Государевой Дороге ушёл, никто более ловить не станет. А уж когда отметятся на Верхотурской таможне, и вовсе будут значиться вольными переселенцами.

Горы оказались не шибко высокими. Вдалеке, конечно, видели несколько больших вершин, но дорогу так торили, чтобы обойти их стороной. А как самый высокий перевал прошли, так и вовсе она под горку побежала, идти и ехать помогая. И речки не на закат, а на восход солнца потекли. Сначала бурные, а потом всё тише и тише.

Город Верхотурье встретил переселенцев деревянным кремлём на утёсе над рекой с чудным названием Тура, делающей перед тем утёсом поворот так, что и в одну сторону её на версту видно, и в другую. Широкая река, саженей семьдесят, да мелкая: прямо под крепостью со дна множество камней над водой поднимается. На лодке не проплывёшь без опаски, а на посудине побольше и вовсе не сунешься – разобьёшься.

К полуночи от кремля монастырь, обнесённый деревянной стеной. Одни из путников в нём остановились, другие прямо в поле, третьи, кто при деньгах, в городские избёнки на постой встают. Возницы же уехали в кремль зерно в амбары сгружать.

Пугали, пугали Сибирью лютой, а ничего страшного в ней пока и не видно: места просторные, люди сыто живут, снега вечного нет. Даже наоборот: жарко днём. Только комары пуще обычного донимают.

Вся ватага явилась на таможню подорожные отметить. Приняли их там не очень приветливо: много, мол, вас таких, а мы одни. И про путь на речку Мыяс рассказывать не стали.

- На биржу завтра утром приходите. Будут там для таких, как вы, покупатели, они всё и расскажут тем, кто им подойдёт.

На вопросы, кто покупает, почём покупают, зачем вольных людей покупают, крапивное семя только отмахнулось. Но Цыгана не звали бы так, ежели бы он всё не разузнал, пока остальные ватажники обустраивались. Врал им таможенный чин про то, что им продавать свою волю придётся. Просто на бирже та самая чудь белоглазая отбирает людей по умениям и предлагает работу там, где им такие мастера больше всех надобны.

- Тебя с твоим цыганским глазом на золотые прииски точно не возьмут: у тебя ж на лице написано, что не сжульничаешь – дня не проживёшь, - засмеялся в лицо Цыгану местный мужик, сказавший, что мехами промышляет. – А лесорубом или рудокопом – за милую душу. Но не возницей: лошадей бы я тебе тоже не доверил.

- А где такие места, чтоб поближе к той речке Мыяс, были?

- Да на Сатке-реке те чудины обосновались. Завод железоделательный ставят, плотины городят, лес валят, руду копают, уголь жгут. Вёрст сто до золотых приисков будет.

- А не брешут про золото?

- Не брешут. Три дня как солдаты его на Москву повезли. Вам в дороге должны были попасться.

Было такое. Человек двадцать конных да полсотни пеших какие-то телеги, закутанные дерюгой, сопровождали. Знать, не так просто будет то золото отбить, как замышлял Овдоким.

- Сам-то не думаешь удачу попытать?

- Как не думаю? Ишшо как думаю. Только на следующее лето: поздно уже нынче. Пока доберёшь, пока обустроишься, пока место найдёшь, а тут и осень. Ладно, если сразу подфартит. А если не сразу? Так не солоно хлебавши и возвращаться?

И правду сказал: не захотели чудины брать старателями ватагу Овдокима. Вообще никуда не хотели брать, да Кузьма выручил, назвавшись кузнецом. А Цыгана – своим подмастерьем. Да совсем неожиданно грамотным Иудой заинтересовались. На Овдокима только потому и согласились, что вся ватага за него вступилась и рассказала, как он всю дорогу от Казани до Соли Камской кашеварил.

- А на сотню человек еду сможешь сготовить?

- Будет из чего – смогу.

За три дня и впрямь набрали сотню человек. Всяких: и вольных переселенцев, и колодников. Собрали и погнали под охраной десятка конных куда-то на юг.

На первой же стоянке догнали ещё одну такую толпу, а к вечеру подошла следующая.

Стоянка была большая. И спали не под открытым небом, а в больших зелёных палатках с топчанами. И кормили там неплохо: густые щи, каша с мясом, взвар сладкий. Хлеба – по два больших куска, белый и чёрный. Бесплатно! Работы требовали только одной: дров на кухню нарубить да воды натаскать. Утром также плотно покормили и дальше погнали.

Время от времени подъезжали к лагерям башкирцы. Привозили кислое молоко и творог, пригоняли скот на мясо. С ними отчаянно торговались очень уж похожие на них чудины.

На пятнадцатый день вышли к узкой протоке межу двумя большими озёрами. А перейдя через неё по мосту, в очередном лагере прямо наберегу правого озера устроили второй банный день.

- Если б меня всегда так кормили да обихаживали, никогда б воровать не пошёл, - признался розовый после бани Иуда, оглаживая новенькие сапоги.

Опорки да лапти у многих совсем развалились, и чудины их без жадности переобували в новую обувку. Помечая, правда, кому что выдали: кому сапоги, кому короткий армяк с золотыми пуговицами. Нет, не золотыми. Слишком уж лёгкими для золота, но украшенными звездой. Кому портки такой же ткани, что и армяк. Даже колодникам, с которых уже давно сняли кандалы на ногах.

- До места дойдём, и ручные кандалы снимем, - пообещал старший их колонны, чудин, судя по одежде.

Даже не боятся, что каторжники сбегут.

- Пешему от конного сложно сбежать. А мы не отловим, так башкиры поймают: им за беглых неплохие деньги обещаны.

Если раньше шли лесами да кусочком степи, то теперь справа показались горы непрерывной стеной. Справа вдалеке горы, слева озёра. На одном из них даже противоположный берег еле видно, настолько оно огромное. Много, много тут озёр. И больших, и совсем крошечных, всего-то две сотни саженей в ширину. И все густым лесом заросли.

Через два дня горы вплотную придвинулись, а потом и вовсе между ними дорога побежала. Особенно необычной показалась высокая, крутая, с лысой вершиной из чёрного камня, правее которой ночевали рядом со строящимся заводом. На том заводе и осталась часть шедших с ними колодников.

Ещё через день ночевали на берегу очень большого озера с чистейшей, но очень холодной водой, не поймёшь, где воздух кончается, а где она начинается. Потом полдня топали вдоль речки, пока снова не повернули в сторону совсем уж грозных гор с седыми вершинами. Тут отделилась ещё одна часть людей, вольных. А когда Цыган узнал, как речка называется, его чуть удар не хватил: Мыяс.

- Тут, что ли, золото моют?

- Пока не тут, а дальше. Тут его меньше, но тоже есть, потому тут позже мыть будут, - засмеялся чудин, которого он спросил.

Переход на следующий день был долгий, через большой перевал пришлось лезть. А к вечеру спустились к речке с «испуганным» названием Ай, где снова устроили банный день в лагере, огороженном колючей проволокой. Чтоб завербованные на заводы за золотом не сбежали. И только на двадцать пятый день пути от Верхотурья добрались до реки Сатка, на берегах которой им придётся жить, самое малое, до следующей весны, когда ватага Овдокима намеревается за лёгкой золотой добычей податься.

Сразу же отделили каторжников, а вольных снова загнали в баню. И перед помывкой заставили всё прежнее ветхое тряпьё выбросить, а отросшие бородищи и космы постричь аккуратно. Для чего целых пять цирульников выделили. Оставленное бельишко велели сдать для прожарки от вшей. Пока мылись, его кто-то и постирать, и просушить, и прожарить успел.

Поселили всех в рубленом бараке неподалёку от строящегося завода и дали целых два дня отдыха после долгой дороги. Правда, как потом заметил проныра Цыган, каторжников загнали за забор из колючей проволоки. Обещание снять с них ручные кандалы чудины выполнили. И переодели в чёрные одежды по своему обычаю: короткий армяк с пуговицами, штаны, сапоги, необычная чёрная шапочка с полочкой над глазами. Глянешь – и сразу видно, что это не вольные, одетые, кто во что горазд: кто в свои старые армячишки и штаны, кто в выданное чудинами разнобойное, кто середина на половину.

Эти бараки старожилы именовали «отстойник», и они использовались только для новичков, ещё не распределённых по рабочим артелям. Или бригадам, как тут принято говорить. В них ватажники, пользуясь авторитетом Овдокима, заняли лучшее место, в дальнем от входа углу.

Отдых отдыхом, а в первый его день свежеприбывших выстроили возле барака и объяснили местные правила:

- не пить, не драться, в карты и прочие игры на деньги не играть. Кто будет за этим пойман, из заработанного выплатит штраф. За третий проступок – перевод в каторжники на три месяца: будут работать бесплатно. Если это не поможет – на полгода, а там и на год, на три года.

- размер оплаты определяется в зависимости от выполняемой работы. За вычетом пропитания и выдаваемой рабочей одежды, именуемой «спецовка», в среднем получается много лучше, чем на обычно подённой работе в Москве. К тому же, там пришлось бы и на еду тратиться. Разбогатеть не разбогатеешь, но года за три можно скопить деньжат, чтобы вернуться и купит лошадь, коровёнку и соху. А кому-то хватит и домишко поставить.

- на работу в день восемь часов с часом на обед. Работать в две смены: с шести утра и до трёх дня первая и с трёх дня до полуночи вторая. На некоторых работах может быть назначена и ночная смена, в которую работать шесть часов, а оплата вдвое. Но только для добровольцев.

- подряд два дня в неделю – отдых. Чтобы работа не вставала, выходные дни «плавающие»: кто-то в субботу и воскресенье отдыхает, кто-то в другие дни. В выходные дни можно и в церковь сходить, и какими-нибудь своими делами заняться. Некоторые, вон, уже срубы под собственные домишки гоношат. Можно в выходные и немножко выпить. Но так, чтобы без драк и валяния в грязи, а на работу выходить трезвыми. Иначе – уже упомянутое наказание.

- с бабами совсем плохо. Почти никак. Но царь обещал «весёлых девок» с Москвы и других городов на поселение присылать. Каторжанок, опять же, и купленных холопок. Потому тех, кто будет имеющихся баб сильничать или к замужним жёнкам приставать – без разговоров в каторжники на десять лет за первое и на год за второе. Но как будут бабы прибывать, чин по чину жениться на них не только не возбраняется, но и одобряется: деньгами награждается и бесплатное жильё выделяется.

- шапки ломать перед начальством не след: люди тут все вольные. Но уважение проявлять.

- буде кто покалечится на работах, лечить станут бесплатно и даже деньги выплачивать, как ежели бы человек работал. Да только не тем, кто по пьяному делу, по дури собственной или нарочно увечье получил. Таких, как на ноги встанут, прогонят прочь на все четыре стороны.

- не вышедшим на работу в свою положенную смену без веской причины и извещения о ней начальства – штраф в размере пропущенного рабочего времени. Беглецов, кто без разрешения начальства с работ уйдёт лучшей доли искать, назад не примут: пусть ищут своё счастье не на чудских работах. В том числе (это Цыган специально уточнил) – не на золотых приисках.

- отработал год, и волен уйти, заранее известив начальство. Хоть куда: хоть на другой завод, хоть на «вольные хлеба», хоть домой вернуться, хоть на те же прииски отправиться.

- Рай просто какой-то! – прослезился Иуда. – Вот бы по всей Руси так было.

Фрагмент 5

8

В сентябре из Нижнего прискакал гонец с радостной вестью: прибыла первая баржа с золотом, добытым за Урал-камнем в мае и июне. Ни много, ни мало – целых десять пудов, сорок два четвертьпудовых слитка и несколько самородков, весом от десяти золотников до фунта. Добыча сборная, с двух месторождений, миасского и берёзовского, что на Исети.

- Вот оно, первое русское золото! – потрясал одним из слитков Пётр на «ассамблее» в доме Лефорта в Немецкой слободе. – Первое, но далеко не последнее!

Иностранные купцы вежливо улыбались, кивали, но молчали. То ли не веря, то ли строя какие-то свои планы в связи с неожиданным известием. Горячий, увлекающийся молодой царь мог выдать за величайшее достижение и случайный успех. И лишь довольная физиономия Меншикова наводила на мысли, что не так уж и преувеличивает его российское величество.

Больше Алексашки ведал только «фон Штирлиц», которому информация о том, что сейчас происходит на Урале и за Уралом, поступала намного раньше, чем её привозили Петру гонцы.

«Чудь белоглазая» хорошо знала, где начинать золотодобычу. Поэтому первые старатели, обеспеченные людьми из XXI века всем необходимым инструментом, начали с богатейших запасов речки Ташкутарганки, впадающих в Миасс. А использование резиновых ковриков для осаждения золотого песка и механических насосов для промывки породы позволило обеспечить неплохую производительность труда ещё немногочисленных золотодобытчиков. И за то время, пока шёл в Москву первый золотой караван, только на этом притоке реки Миасс удалось добыть ещё пятьдесят пудов драгоценного металла. Берёзовский, где старатели тоже не сидели без дела, добавил ещё сорок пудов. И причитающиеся казне сорок пять пудов прибудут в столицу уже по снегу.

Но это – лишь малая доля начатого. Завершена вскрышка крупнейшего и богатейшего Бакальского железорудного месторождения. На реках Большая Сатка, Малая Сатка и Ай завершалось строительство плотин малых ГЭС, которые будут питать электричеством Саткинский металлургический завод и Бакальский рудник, и начиналось заполнение водохранилищ. Ещё одна малая ГЭС на Исети обеспечит работой прокатные станы Пышминского медеплавильного завода, а турбины перегороженной в районе озера Аргази реки Миасс – Карабашского медеплавильного.

Присланные Москвой каторжники уже валят лес и жгут его на древесный уголь в окрестностях Сатки и Пышмы. Не в примитивных угольных кучах, а в более совершенных, более поздних по времени разработки специальных печах. Пока этот уголь складируется неподалёку от первой саткинской домны и пышминской медеплавильной печи, но не за горами время, когда из них потечёт расплавленный металл. Причём, часть саткинского чугуна там же сразу же будет переделываться в сталь. И не донельзя затратным и энергоёмким отжигом, а конвертерным способом. Правда, пока расплавленный чугун будут продувать не кислородом, а воздухом, но это ненадолго.

Тяжёлая военная техника уже проложила дорогу от Бакальских рудников к Сатке, и тетерь возчики на телегах вывозят руду к первому потребителю. Сейчас торится дорога к будущему Усть-Катаву, где предстоит перегородить плотиной не речку Катав, а Юрюзань, в которую она впадает. По ней в высокую воду можно будет гонять баржи с чугуном и железом до самого камского устья и дальше по Волге, Оке и Москва-реке. Как, в общем-то, и по реке Ай, где в районе будущего посёлка Межевой планируется построить ещё и печи для обжига известняка.

Золотая лихорадка, начавшаяся после распространения по Москве слухов об открытии «уральского Эльдорадо», приносит свои плоды. За лето по Государевой Дороге, больше известной в XXI веке как Бабиновская, прошло порядка восьми тысяч переселенцев, четверть которых составили каторжники. И далеко не все переселенцы попадут на прииски – туда пускают только вольных людей, не выглядящих жуликами. Но толчок в развитии края они уже дали ощутимый. За зиму надо отыскать парочку человек, которым действительно подфартило, и обеспечить их удаче «пиар-кампанию», чтобы набирающий силу людской поток за Урал не иссяк. Разных людей. Ведь там нужны не только старатели, но и рудокопы, кузнецы, плотники, землепашцы.

Про всё это в Москве станет известно только к Рождеству, когда придёт официальная почта из-за Урала. А привлекать к себе внимание царского окружения «забегом впереди паровоза» полковнику Игорю Исаеву (отсюда и псевдоним «Штирлиц») не очень-то хотелось. Достаточно тех шагов, которыми он уже привлёк к себе внимание и ультра-консерваторов, и «немцев», всеми силами старающихся поразить молодого царя.

Реакционеров он раздражал своими нововведениями, вроде реформирования стрелецкого сброда в самое боеспособное подразделение русского войска. И несколько прохладным отношением к религии.

Нет, полковую церковь в Измайловском полку поставили даже раньше учебных классов, а на некоторых церковных службах он присутствовал. Но не более, чем того требовал статус. И уж никак не бил поклоны по пять раз на день, как того требовали церковники. Примерно также вели себя и «инструктора из будущего», которых он поставил на все командирские должности от взвода до батальона. Под их влиянием всё меньше внимания неукоснительному исполнению обрядов уделяли их помощники и заместители из числа хроноаборигенов, которые вскорости должны будут сами возглавить подразделения.

Приставка к псевдониму «фон» в сословном обществе позволяла «засланцу» держаться вполне уверенно, но любая относительно серьёзная проверка, ежели мысль о такой кому-либо взбредёт, выявит, что в семействе фон Штирлицев никто слыхом не слыхивал о наличии родственника с именем Макс Отто. А такое вполне может прийти в голову обитателям Кукуя. Ведь презенты командира Измайловского полка царю и Меншикову уже не единожды «ставили на уши» жителей слободы.

Что за презенты? Хорошо зная любовь Петра к механическим игрушкам, Исаев как-то подарил ему ходики с кукушкой, которые тот чуть ли не сразу повесил на стену в доме Монсов. Чем вызывал бурное неприятие иноземцев, не допускавших даже мысли о том, что такое могло быть изготовлено русскими мастерами. Зато с наручными часами «Амфибия» и «Командирские» (ударопрочными, влагозащищёнными, с автоподзаводом) царь и его фаворит не расставались никогда. Сам «фон Штирлиц» тоже носил «Амфибию», и это стало «разгадкой секрета», откуда такие «котлы» у его величества.

Углядев, как Пётр брызжет кляксами, ставя подпись на документах гусиным пером, полковник презентовал ему подарочный набор гелевых авторучек с разными цветами пасты. И они произвели фурор среди придворных, немедленно возжелавших себе такие же. А Игорь Олегович не отказал себе в маленьком удовольствии пополнить полковую казну, продавая эти простенькие канцтовары на вес золота.

За чудо-ружьями Измайловского полка началась настоящая охота со стороны иностранцев. И, к сожалению, небезуспешная (вора, продавшего небольшую партию с полкового склада быстро вычислили и казнили, но пять винтовок исчезли безвозвратно). Но такая утечка секретного оружия, в общем-то, большой тревоги не вызывала: всё равно даже скопировать «берданку» никто не сможет ещё лет двести. Ну, не существует ещё соответствующих знаний ни в химии, ни в металлургии, ни в металлообработке. Пистолеты Стечкина, подаренные Петру и Алексашке, оба они благоразумно скрывали даже от ближайшего окружения, понимая, что в случае покушения это станет очень неприятным сюрпризом для заговорщиков.

Памятуя о том, что до начала распространения картофеля в России остались считанные годы, кураторы проекта «Чудь белоглазая» разрешили Исаеву чуть подтолкнуть прогресс и в этом направлении. Полковник арендовал в окрестностях Измайлово два поля, которые всё лето обрабатывали «инструкторы», обучая уходу за «земляным яблоком» не только бывших стрельцов, но и крестьян государева удела. А когда убрали урожай (опять же, задействовав для этого и солдат, и крестьян), устроили «гастрономическую презентацию» картофельных блюд. По приблизительным прикидкам, на следующий вегетативный период площади под картофель в районе Измайлово должны возрасти раз в десять. Это – если царь, тоже восхищённый новым лакомством, не вмешается и не станет в приказном порядке ускорять процесс.

По хорошему, конечно, выкупить бы сельцо в измайловском уделе царской семьи, ведь полноценная база на будущей территории Москвы людям из будущего совершенно не помешает. Да вот продадут ли его Пётр или Иван, ныне обитающий в Измайловском дворце?

9

В том, кто именно подзудил царя «наехать» на «чудского посла», вариантов было немного: либо Франц Лефорт, либо Анна Монс.

При личной преданности первого, сомнений в том, что он исподволь лоббирует интересы «европейской диаспоры», не было. Об этом Исаев хорошо знал как из тщательно изученной перед заброской в это время истории петровских времён, так и из личных наблюдений. Всё-таки своя рубашка – ближе к телу. На данном этапе постоянно подогреваемый интерес юного царя ко всему европейскому играет положительную роль, поэтому нет никаких причин препятствовать этому лоббизму. Да и, кроме первой партии добытого золота, пока нет у «чуди белоглазой» никаких впечатляющих успехов. И быть не может: нельзя всего за одно лето поставить заводы в совершенно диких, необжитых местах. Даже крошечные по меркам двадцать первого века. Вот пойдут по вешней воде караваны с уральской медью, чугуном, железом, с недорогими железными инструментами, тогда и можно будет говорить об успехах.

Анна Монс? Да, наверное, любит своего «Питера». Но находится под огромным влиянием не только того же Лефорта, но и отца, и соседей по «Немецкой слободе». И постоянно старается свести любовника с теми из них, кому надо какой-нибудь глубоко шкурный вопрос «порешать». А эти соседи, друзья, знакомые и вообще «хорошие люди» очень хорошо умеют нос по ветру держать. Быстро сообразили, что никому неизвестный до того «полковник фон Штирлиц» и стоящая за ним не менее безвестная «чудь белоглазая» способны затронуть их самое чувствительное место – кошелёк. И ладно, если бы это были только лавочники из слободы. Так ведь среди тех, кого Анна подводила к государю, и заморские негоцианты, которые могут в своих странах России соответствующий имидж создать: либо хороший, как пока это делают голландцы, либо негативный, на чём испокон веков специализировались англичане.

Явился Пётр в Измайловский лагерь под вечер в сопровождении Меншикова, злой, пьяный, потрёпанный. Похоже, где-то не сдержали его журавлиные ноги, приключилась с ним «асфальтовая болезнь». Благо, не лицо ободрал, а только рукав кафтана.

Что за болезнь такая? Да она в анекдоте хорошо описана: «Выхожу я вчера из кабака, а тут асфальт мне ка-ак двинет по морде!»

Отвалился на спинку тяжёлого стула за столом в полковничьем доме, глазищами зыркает. На соседнем стуле Алексашка подленько усмехается.

- Говори! Всё рассказывай!

- Что тебе рассказывать, государь?

- Всё! С самого начала!

- В начале было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог, - вздохнув, начал чесать по Евангелию от Иоанна Исаев.

- Издеваешься? Над царём издеваешься? – взревел Пётр. – В Тайный приказ на дыбу захотел?

- Тебя какая муха укусила, Пётр Алексеевич? Пошто на людей кидаешься?

Был бы не царь перед ним, непременно добавил бы про критические дни у Анны Монс.

- Хочешь знать чего, так прямо задай вопрос, а не дави горлом.

- Запомни словцо, Алексашка! «Не дави горлом». Хоть какая польза от полковника самозваного.

- А ты, государь, не оскорбляй меня! Полковничье звание я честно заслужил восемнадцатью годами безупречной службы и многими боевыми делами.

- Никто про твои боевые дела не ведает! – вставил свои три копейки Меншиков. – Слова одне!

- А как же ты про них можешь ведать, если ещё два года назад ни ты, ни Пётр Алексеевич, обо мне слыхом не слыхивали?

- Ни я, ни мин херц, ни кто ещё. Только с твоих слов. Всё с твоих слов: и про времена иные, богопротивные, и про чудеса ваши невиданные.

- Да ты, никак, своим глазам не веришь? Что у тебя в кобуре на правом боку висит? Не такое ли чудо невиданное? А что охранники, приставленные к государю носят? Видывал ли ты что-нибудь подобное?

- Хочу! Своими глазами хочу всё видеть! – попытался царь собрать в одной точке пьяный взгляд. – Немедля хочу!

Кулаком по дубовому столу брякнул.

- Хочешь – увидишь. Но не немедля.

- Царю перечить вздумал?! Значит, правду на тебя в доносах пишут, что в грош царя не ставишь.

Вон оно что! Доносы, значит, пишут…

- И буду перечить, если царь сам о своей чести не заботится. Тебя там, у нас, зело уважают. А что подумают, ежели ты туда явишься такой красивый, пьяный да буйный? Не позволю тебе царскую честь уронить!

Пьяная логика непредсказуема:

- Подойди ко мне, полковник. Дай обниму тебя за такую заботу о моей персоне!

- Коли хочешь, государь, то прямо завтра всё собственными глазами увидишь. Но после того, как протрезвеешь, выспишься и в порядок себя приведёшь.

Пьяных гостей спать, а самому согласовывать программу «рабочего визита царя московского Петра Алексеевича в Российскую Федерацию».

То, что Петру I непременно захочется побывать в будущем, обсуждалось ещё до начала операции по корректировке прошлого. И то, что он без верного Алексашки на такое не решится, предугадали. Потому план «показухи» в общих чертах был готов заранее. Надо было только согласовать, в какой именно день XXI века переместить, чтобы и министр обороны на месте был, и у президента по плану никаких иных серьёзных мероприятий не запланировано, и техника была подготовлена.

Да, да! Оборудование межвременного прокола имеет возможность проникать в любую заданную точку временно́й оси из любого дня. И в любое место прошлого. Правда, чем дальше от местонахождения станции переноса, тем больше энергетических затрат на такой прокол. Потому и задействовано их сейчас аж три: одна на востоке Москвы, чтобы минимизировать энергозатраты на обеспечение группы Исаева, вторая в районе Сатки, а третья близ Екатеринбурга.

Проснувшимся «фон Штирлиц» вручил по таблетке спазгана, чтобы головы не болели.

- Не яд это, а лекарство, - успокоил он подозрительного Алексашку. – После вчерашнего вы ведь до сих пор не отошли, а пить с утра я вам не позволю. Щей с солдатской кухни похлебайте, и собираться надо будет.

Видя беспокойство царя, успокоил:

- Не потеряют вас. Вернётесь назад сегодня к полудню. А до того я прикажу Карлу никого сюда не пускать. Мол, отдыхаете вы ещё.

- И много мы за три часа увидим? – глянул на наручные часы царь.

- Это здесь пройдёт три часа. А там – хоть день, хоть неделю, хоть месяц. Сколько захотите, столько и пробудете.

- Колдовство, - мрачно буркнул похмельный фаворит, черпая из миски.

- Не колдовство, а техника. Как это возможно, даже не спрашивайте, сам не знаю. Но возможно.

А потом пришло время помогать обоим «хронопутешественникам» обряжаться в одежду, свойственную людям XXI, а не XVII века.

Фрагмент 6

10

- Патрик, позволь тебе представить твоего соотечественника Джонатана Бёрнса, несмотря на молодость, успевшего послужить британским дипломатом. И он решил поменять Голландию на суровую Московию.

- Шотландец в британском посольстве? – поднял бровь Гордон.

- О, да, господин генерал! Дело в том, что мой покойный отец, шотландский купец, был женат на сестре британского высокопоставленного дипломата, лорда. И когда батюшка скончался, дядя взял меня на воспитание, а после окончания Оксфордского университета определил клерком в посольство в Гааге. К сожалению, дипломатическая работа привлекала меня куда меньше, чем труд литератора. Вот я, прослышав о новостях, приходящих из Москвы, решил сюда направиться в поисках материалов для своей будущей книги.

Улыбающееся лицо отлично одетого молодого человека лет двадцати пяти вызывало чувство приязни.

- О чём будет ваша книга?

- Понимаете, меня поразили известия о неожиданном возвращении в наш мир некоего сказочного народа. Его зовут, кажется… э… чуд биэлоглазаиа. Многие в Европе отождествляют его с гномами. Вы же знаете, что у нас, шотландцев и родственных нам народов множество легенд о пехах, варивших вересковый эль, гномах, эльфах, лепреконах. Вдруг эти легенды правдивы? Я просто жажду изучить подобные легенды разных народов Московии. А если ещё и удастся лично повидаться с представителями этого чудесного народа… Я даже слышал, что при московском царе служит несколько… э… чуд.

- Вас не обманули, дорогой Джонатан, - мило улыбнулся Лефорт. – Это действительно так. Ещё полтора года назад в окружении царя Петра появились такие странные люди, назвавшиеся вернувшимися из подгорного царства чудинами. И двое из них даже служат при царе ближайшими охранниками.

- Боже, как бы я хотел с ними поговорить!

- Это вряд ли у тебя получится, мой мальчик, - покачал головой Гордон, набивающий табаком трубку.

- Но почему?

- Понимаете, Джонатан, они очень неразговорчивы, - улыбнулся Франц. – Очень-очень.

- Они не говорят на человеческом языке? – округлил глаза бывший дипломат.

- Нет, милый юноша. Они выдают себя за немецких дворян, хорошо понимают по-немецки. Но предпочитают, чтобы с ними говорили по-русски. А сами… Сами настолько редко открывают рот, что многие даже никогда не слышали их голосов.

- Но хотя бы взглянуть на них можно? Говорят, царь Пётр часто бывает в вашем доме.

- Да, бывает. И даже сегодня был. Но, к сожалению, у него вышла небольшая размолвка с его дамой сердца, и он очень рано уехал.

- О, я слышал о прекрасной Анне Монс. Когда служил в посольстве. Но слышал также, что среди окружения царя есть ещё кто-то, кого называют даже послом этого чудесного народа.

- Да, Джонатан. Так привыкли называть полковника Измайловского полка Макса Отто фон Штирлица. Прекрасный вояка, сумевший всего за год превратить худших из русских стрельцов в лучший полк. После моего, конечно! – гордо вскинул голову генерал.

- Немец?

- Они все выдают себя за немцев, - усмехнулся Гордон.

- И он тоже у вас бывает, господин Лефорт?

- Увы, очень и очень редко. Проще встретить его в расположении полка. Но только…

- Да, он не любит развлечений, как и я, старый солдат.

- Тогда у меня к вам вопрос, господин генерал. Это правда, что «чуд» не только помогают царю Петру обучать войска, но и поставляют какое-то невероятное оружие, о котором в Европе ходят легенды?

- Ты слишком хорошо осведомлён о делах Московии, - хитро глянул старик.

- Да, в посольских документах я прочёл и такое. И это – ещё один повод для знакомства с русскими гномами. Ведь если это правда, то этот факт подтверждает легенды о невероятном мастерстве гномов.

- Про мастерство – сущая правда. Фон Штирлиц подарил царю Петру часы, которые можно носить на руке, вот такого размера, - показал пальцами генерал.

- Это невозможно!

- Тем не менее, царь не расстаётся с этими часами. И вот, погляди.

Гордон вынул из кармана прозрачную трубку, внутрь которой была вставлена ещё одна, яркого фиолетового цвета.

- Что это?

- Перо. Чудесное перо, которое не требуется окунать в чернильницу. Подарок полковника фон Штирлица, которого связывают с русскими гномами.

И Гордон провёл сужающимся кончиком трубки себе по ладони, оставив на коже фиолетовую полоску.

- Я непременно должен увидеться с этими существами! Но я слышал, что есть места, где русские гномы не просто живут во множестве, но и строят свои заводы.

- О, да! – расплылся в улыбке Лефорт. – Они строят заводы, плотины, рудники. И даже добывают золото.

- Золото? Не может быть! Разве в Московии есть золото?

- Оказывается, есть. И немало, судя по тому, сколько его добывают. Совсем недавно, около месяца назад, царь Пётр хвалился слитком золота, привезённым с Урала. Это горы, находящиеся почти в Сибири, и известные по древнегреческим источникам как Рифейские. Именно там, согласно легендам, жила чудь до того, как ушла под землю. На Урале даже сохранились их древние шахты.

- Я непременно должен там побывать!

- Боюсь, без разрешения царя Петра это будет невозможно, - покачал головой Франц.

- Но вы ведь поможете мне получить такое разрешение?

- Конечно, дорогой Джонатан!

11

По трапу самолёта Министерства обороны, доставившего их с военного аэродрома в Жуковском в Челябинск, Пётр спускался в ошалевшем состоянии. Чуть больше двух часов назад он ещё был в Москве, бешеной, суетливой, а теперь каким-то невероятным чудом со скоростью девятьсот вёрст в час перенёсся за Урал. Летел и мог с высоты видеть те гигантские просторы, которыми он владеет. Правда, владеет за три с лишним сотни лет до сего времени. Не отрываясь от иллюминатора, наблюдал, как самолёт опускается над огромным городом с прямыми линиями улиц, дымящимися трубами многочисленных заводов, уходящими за горизонт полосками необычайно широких дорог.

Но этим потрясения царя только начинались. Несколько минут, и автомобиль, в котором ехала «делегация из XVII века» оказался на территории огромного металлургического завода. Гигантские печи, в которых плавился металл, вид разливаемой жидкой стали, раскатываемые в листы и полосы, словно тесто, раскалённые заготовки.

Снова переезд, и теперь прямо на глазах Петра куски металла под прессами и молотами обретают вид замысловатых деталей. Потом эти детали обрабатываются механизмами, а далее уже собирают в конструкцию, которая будет двигать огромные стальные повозки. Включая те, что он увидел тремя часами позже (после перелёта на вертолёте) на полигоне близ небольшого (по меркам XXI века) городка с башкирским названием Чебаркуль.

Учения, проходящие здесь, просто разительно отличались от «потешной войны короля Польского и короля стольного града Прешпурга». Грохот десятка орудийных стволов, многократно превосходящих те, которые он знал, и палящих на десятки вёрст. Взрывы бомбических снарядов, взметающих вверх на десяток саженей столбы земли. Гул бронированных повозок, катящихся по бесконечной железной ленте через ямы, рытвины и окопы, и вооружённых очень длинными пушками. Сотни кирасиров в броне, прикрытой тканью, стреляющих на бегу из коротких многозарядных карабинов. Рёв десятков боевых ракет, перекопавших землю в месте их попадания, как тысяча землекопов.

Валящихся с ног от усталости и обилия впечатлений гостей удалось отправить отдыхать, лишь пообещав им наутро (несмотря на раннюю осень, уже смеркалось) показать всю эту технику подробно. Что и заняло всю первую половину следующего дня.

Потом был недолгий переезд в соседний город, где Петра и Меншикова познакомили с богатствами уральских гор – многочисленными самоцветами и рудами. Особо поразило разнообразие драгоценных камней, хранящихся непосредственно в горном хребте, на склоне которого и стоял музей, гостями которого они стали.

- Как скажет один из героев местных сказов, камни со всего света сюда сбежались, - улыбнулся Исаев, сопровождающий высоких гостей.

Проезжая мимо заводского пруда, обезображенного множеством песчаных отвалов, он сообщил, что это и есть та самая золотоносная река Миасс.

- А отвалы от продолжающейся на ней добычи золота. Двести лет добывают, а оно всё не кончается.

На дороге, ведущей сквозь горы, дремать было некогда: подобных красот Пётр и Алексашка, родившиеся под Москвой, отродясь не видывали. А полюбоваться было чем, поскольку путешествовали они именно в то время, которое называется золотой осенью.

Поражало всё. И высокие горы с седыми вершинами, и гладкая, выглядящая, как будто из сплошного чёрного камня, дорога, ведущая через них. Но ещё больше – непрерывный поток в обе стороны гигантских повозок, перевозящих каждая до двух с половиной тысяч пудов грузов. Меньше, конечно, чем ещё большие составы, движущиеся по стальным полосам мимо куншткамеры с уральскими богатствами, но если учесть непрерывность этих потоков…

Три часа, и они в более чем сотне вёрст, в городе, окружённом отвалами породы глубочайших рудников.

- Что здесь добывают?

- Огнеупорный камень магнезит, необходимый для плавки стали. Это одна из причин, почему мы начали постройку металлургических заводов именно здесь, в Сатке.

И снова проход сквозь зыбко колышащуюся преграду. На этот раз – в конец XVII века, к ещё только строящемуся металлургическому заводу.

- Убого-то как, - сорвалось с уст Меншикова, когда он увидел стройку.

- И Москва не сразу строилась, - улыбнулся полковник. – Будет и здесь мощь и красота, но со временем. Зато, когда этот завод заработает, он станет самым мощным во всём Московском царстве. Вот только…

- Что? – резко обернулся к «фон Штирлицу» царь.

- Царь Фёдор Иоаннович специальным законом запретил иные пути за Урал, кроме как по Государевой Дороге. И если соблюдать сей закон, чугун и сталь придётся сначала везти пятьсот вёрст на север, в Верхотурье, а уже потом в Соль Камскую для погрузки на баржи. Если б было разрешение проложить дорогу хотя бы до Уфы, время доставки сократилось бы минимум втрое.

- Будет разрешение на прокладку такой дороги! – вздёрнул голову царь. – Вернусь в Москву – будет!

Приезд царя приурочили к задувке первой домны. Пока ещё ради того, чтобы она просто прогрелась «на холостом ходу», но уже через несколько дней в неё загрузят первую руду, а спустя несколько часов получат первый чугун.

Каким бы убогим не показался Алексашке строящийся городок, но он уже имел то, чего не видывала даже Москва: электрический свет, с которым царь и его сподвижник уже познакомились. Руду с недалёких Бакальских рудников и брёвна для строительства подвозили не только телегами, но и грузовиками, как назывались самобеглые повозки потомков, предназначенные для перевозки грузов. Котлованы под будущие печи копали «механические землекопы» экскаваторы, а насыпи для дорог ровняли механизмы, именуемы тракторами. Артели каторжников, с которых сняли кандалы, лишь окончательно разравнивали грунт или укладывали «жидкий камень» бетон.

До самого конца дня долговязый царь мерял саткинскую землю своими журавлиными ногами, стараясь заглянуть повсюду и пугая строителей. Как вольных, так и каторжников. А наутро он потребовал коня и сопровождение.

- Хочу лично посмотреть родину русского золота!

И не смутило его то, что путь лесами и горами до приисков займёт дня три, а то и четыре.

На речке Ташкутарганке испытал государь свой фарт. Целый день, как простой старатель, кидал лопатой песок, возил его к промывочному грохоту, а потом промывал струёй воды из насоса. Добыча потянула на четверть фунта. Не просто так, конечно: выделил царю самый богатый забой. Песок золотой он сдал приёмщику, а небольшой ноздреватый самородок весом в восемь с половиной золотников оставил себе на память. Уже возвратившись в Сатку, повелел он просверлить его и повесил себе на шею рядом с нательным крестом.

Обратный путь был быстрее: вертолётом до Челябинска, самолётом до Москвы, где на правительственной даче, наконец, встретились два российских правителя из разных веков. Переезд в восточную часть столицы, а уж потом – в ту же комнату дома полковника Измайловского полка, тремя часами позже того времени, когда они втроём ушли в будущее.

Фрагмент 7

12

Зима промчалась в делах, в заботах. Путешествие в будущее поменяла Петра в лучшую сторону. Исаев помнил по роману Алексея Толстого, что творил юный царь, став владыкой государства, как изгалялся он над неблагонадёжными боярами, какими сумасбродствами пугал страну. А тут вдруг посерьёзнел, зубрит историю своего правления, полученную там, в будущем, чертит схемы сражений, математику учит, корабли рисует. Правда, если в прежней истории его Антихристом называли, то тут стали юродивым считать: где ж такое видано, чтобы царь за книжками глаза портил?

Ну, с глазами не правы. Позаботился о царских глазах «фон Штирлиц», для книгочейства одарил Петра Алексеича двумя «чудскими» фонарями, светодиодными, с «жужалкой» для подзарядки аккумуляторов. Никаким другим электрическим освещением, так понравившимся царю, увы, его палаты обеспечить нельзя. И не только из-за того, что электростанцию долго и дорого строить. В колдовстве, чертознатстве обвинят и самого Петра, и полковника Измайловского полка, и вообще «чудь безбожную».

Беситься стал меньше, да жестокости своей не растратил. И головы боярские полетели, и вереницы каторжан из числа боярских семейств за Урал потянулись. Ещё и потому, что к попавшим под подозрение в нелояльности вдруг закатывалась в гости шумная компания с царём во главе, а после её отъезда все разговоры хозяина – будь хоть промеж домочадцами, будь хоть с иными гостями – становились известны Тайному Приказу. Скрытый микрофон называется. Очень уж Алексашка приноровился их ставить в тайне от хозяев.

А по подмосковным сёлам да деревенькам побежали дьяки да подьячие, вызнавая, кто из помещиков готов холопов царю продать – тоже за Урал. Мужики мужиками, а девок заневестившихся да баб вдовых вместе с выводками особо присматривали. Сам царь повелел, чтобы женского полу туда отправлялось больше, чем мужеского. И откуда в казне деньги нашлись?

Да всё оттуда же! Золото «из-за Камня» каждые два-три месяца прибывает, пополняет казну. А со следующей весны и каменья драгоценные пойдут. Вон, боярин Иван Борисович Троекуров подивился на привезённые царём безделушки из лавочек при музее Ильменского заповедника, да по совету «фон Штирлица» решил рудники заложить на реке Нейве близ Мурзинского острога. Холопов собирает, чтобы к весне они уже до места добрались, да начали каменья самоцветные из землицы ковырять.

Из-за этих безделушек снова ссора приключилась у царя с его женой. Радостный он к ней явился после путешествия на Урал, браслет аметистовый на руку матери своего первенца самолично повесил, а та только губки скривила.

- Короли заморские своим жёнам чистой воды каменья дарят, а тут каждый камень с изъяном: этот непрозрачный, у этого только чуток фиолетового, а остальное – как молоко белое.

- Будут тебе, Дуня, браслеты да ожерелья с самоцветами чистой воды! Не покупными, заморскими, а нашими, российскими. Это же – первые самые.

- Всё свою чудь нахваливаешь, какая она искусная, как умеет по камню да металлу работать, а отдарились таким, что и глянуть не на что. Ты, вона, к себе чудинов подпустил, а я слыхивала, что эти бесовские отродия пока ты спишь, твою душу через нос у тебя высасывают?

- Что? – захохотал царь. – И кто ж тебе такую дурь говорит?

- Да уж поумнее тебя люди будут! – подняла палец кверху Евдокия. – Дворовая девка Верка. А она от юродивого Микишки слышала.

- Это не от того ли, что не соображает штаны снять, когда ему опростаться нужно? – уже в голос реготал Пётр.

- Тот самый, - с важным видом подтвердила «домашняя пила», и продолжила пилить дальше. – Вобчем, слово моё будет следующее: ежели и впредь будут подарки от чуди и тебя такие, как висюлька, тобой дарёная, то не надоть мне их. Камушек разноцветный, конечно, ничего так, да только оправа у него – даже не серебряная. Сам-то вон золото себе на шею повесил, а жене и так сойдёт!

Ошалевший Пётр только схватился за самородок.

- Да ты что говоришь-то? Что я тебе золота пожалел? Да не столько это золото, как памятка. Я ж его собственными руками добыл. Вот этими!

- Тоже мне, доблесть! Памятка твоя уродливая какая-то. Я на такую бы и не посмотрела: не по царскому чину такие страшилищи носить.

- Да что ты говоришь такое? Я тут с ног сбиваюсь, стараюсь страну поднять, богаче её сделать, а она ещё от моих подарков нос воротит!

- Страну, а не жену собственную! Что мне с той страны проку?

- Дура! – взвился Пётр. – Дура!

Громыхнули тяжёлые двери, а Евдокия опять обиделась на то, что муж её незаслуженно оскорбляет.

Примчался в городской домик Исаева, упал на стул, за голову держится, из сторон в сторону качается.

- Что мне делать, Максимович? Как мне дальше эту ношу неподъёмную нести? Родная жена не мне, а девкам дворовым, неграмотным, да юродивым полоумным верит!

- Крест твой таков, государь. Знаю, нелегко страну, да ещё такую огромную, как Россия, на дыбы поднять, из сонного болота вытащить. Да только ты в нашей истории справился, и сейчас справишься. Делай, как должно, и будь как будет! А мы, люди тебе преданные, помогать станем.

Анна оказалась умнее. Или хитрее? Давешнюю ссору забыла, руками всплёскивала от простеньких поделок, которые и ювелиркой-то не назовёшь, радостным лицом светилась оттого, что милый Питер ей пустяшные подарки дарит.

Не забыл царь и разговор с Исаевым про Демидова. Приказал вначале вызнать всё про Никиту с тринадцатилетним сыном Акинфием, а потом и к себе на Москву вызвал. Мол, дело есть к ним как к знатным оружейникам.

- Скажи, мастер, сможешь ты али сын твой мне вот такой пистоль повторить? Подарили, знаешь ли, иноземцы, а мне захотелось, чтобы у меня таких пара была.

Покрутил оружейник пистоль так и сяк, механизм опробовали, да Никита и решился ответ держать.

- Смогу, государь! Сделаю даже лучше.

- Лучше?

- А как же! У твово пистоля вот энта пружина слабовата, сломается быстро. Я другую, более прочную поставлю.

- Ну, пробуй, а я через два месяца проверю, не соврал ли ты.

- И за месяц управлюсь. Сделаю лучшим образом.

- А такой сможешь сделать? – вынул полковник этакий гибрид «смит-вессона» с «наганом».

От первого расчёт на стрельбу дымным порохом и солидный калибр в 4,2 линии. От второго – коническая обтюрация надвиганием барабана на ствол. Постарались российские оружейники XXI века, сделали такой необычный револьвер.

Чтобы Демидов понял, что к чему, пришлось отстрелянные гильзы в барабан ставить да показывать, как механизм действует. Повертел оружие Никита Демидович, постучал ногтями по деталям, где-то чем-то чиркнул, на царапину, прищурясь, глянул, в ствол на лампу посмотрел. И назад вернул.

- Сделать-то можно, да только проку от этого немного будет, - покачал он головой.

- Это почему? – встопорщил усишки Пётр.

- Как применённую тут сталь получить, не знаю. А если обычную использовать, то недолго сей пистоль прослужит.

- Верно говоришь, Никита Демидович! – кивнул «фон Штирлиц». – Ну, а ежели тебе нужную сталь поставят?

- Тогда нормально выйдет. Но больно уж дорого: нарезы в стволе отковать с нужным качеством очень непросто.

- А если не ковать, а специальный инструмент тебе дать, который эти нарезы вырежет?

- Тогда я озолочусь, господин полковник!

- Значит, готовь кошели под золото, - засмеялся царь. – А закончишь пару к моему пистолю делать, сам его мне привезёшь. Да только снарядись в путь дальний. Ехать тебе за Урал-камень на реку Нейва. Присмотришь там место под строительство завода, железоделательного да оружейного. Пушки нам очень потребны. Где в тех местах поблизости руды залегают, подскажем.

- Да откуда же мне денег на цельный завод взять? – опешил Никита.

- Денег ссужу. Как озолотишься, так должок и вернёшь. А получится – пушками, ядрами да железом воротишь.

- Не вводи в разорение, царь-батюшка! – плюхнулся на колени туляк. – Без меня же тульский завод да ружейная фабрика совсем в упадок придут.

- Подыщу я тебе знающего человека, кто тебя заменит на заводе да на фабрике. Тебе стимул будет побыстрее за Уралом дела решить и назад вернуться. А сыну твоему – учиться заводами управлять: не разорваться же тебе самому меж Тулой и Уралом.

- Как повелишь, государь, - смирился Никита.

Вот и снова ход истории на несколько годиков подстегнули…

13

А «шотландский писатель» к царю всё-таки прорвался. Трудно сказать, кто его подвёл к нему, Лефорт, Анна или ещё кто-то. Но у Петра смекалки хватила отправить его вначале к Зотову, чтобы тот позволил составить список летописи о Китеж-граде. И с Исаевым посоветоваться, как с ним быть.

- Если хочет, встречусь я с ним. Почему бы английской разведке побольше сказок не набросать? Пусть силы и средства тратят на проверку баек.

В общем, с основными тезисами «Властелина колец», выданными по-немецки за истинную историю «допотопной» цивилизации, британская разведка ознакомилась не в 1940-е, а в 1690-е.

- Так кто же есть народ «чуд биелоглазаиа»? Потомки гномов или эльфов? – поражённый такими «откровениями» попытался выяснить у полковника «шотландец».

- Исходы и эльфов, и гномов смешались в дальнейших преданиях в единое целое. В каких-то легендах описан исход гномов, в каких-то – воспоминания об эльфийском исходе. Уйдя в «подземный мир», как его называют в этих легендах, и гномы, и эльфы, и лучшие представители человеческой расы смешались воедино. Вот это эльфийские технологии, а это – гномьи, - ткнул поочерёдно «фон Штирлиц» сначала в светодиодный фонарь, а потом складной нож-мультитул, небрежно валяющийся на столе.

- Что же такого случилось, что ваш народ решил вернуться?

- Наши мудрецы сказали, что пришло время, - пожал плечами полковник.

- Но почему дикая Московия, а не какая-нибудь цивилизованная страна, вроде Англии?

- Мы исходили из реальности. «Дикая», как вы выразились, Московия немедленно уравнивает в правах со своими подданными любые народы, оказавшегося на её территории добровольно или по принуждению. Знать этих народов приравнивается к московской знати. А «цивилизованные» европейцы, включая англичан в их колониях, низводят покорённых до состояния рабов или объявляют их «неполноценными». Чернокожие в Африке, краснокожие в Америке, желтокожие в Азии.

- Но вы же не будете утверждать, что они могут быть равными с белыми европейцами?

- А разве вы всех белых европейцев считаете равными себе? Вы только что называли дикарями белых московитов.

- Но они, скорее, азиаты, чем европейцы.

- По какому признаку? Чем вы внешне больший европеец, чем тот солдат, который пропустил вас ко мне? Только тем, что вы возомнили, что вы «цивилизованный», а он «азиатский дикарь»?

- Но Московия – это азиатская цивилизация.

- Московия – не Европа и не Азия, не Восток и не Запад. Это Север, который объединяет и Восток, и Запад. И ответ на ваш вопрос, почему мы выбрали именно её, чтобы вернуться в этот мир, достаточно прост. Мы не хотим оказаться среди тех, кого вы, «цивилизованные», в очередной раз объявите «неполноценными», «дикарями», только потому, что у кого-то из нас не та форма ушей, носа или глаз, у кого-то не тот оттенок кожи, а кто-то излишне или недостаточно волосат.

«Бёрнс» уже открыл было рот, чтобы возразить, но, вспомнив что-то, так и не решился на это. Ведь ни для кого ныне не секрет, что расизм появился отнюдь не в американской Конфедерации XIX века.

- Но могут ли другие народы, кроме московитов, надеяться на получение от вас ваших знаний?

- Мы станем их передавать всем людям, когда они будут к этому готовы. Разве вы сможете воспользоваться знаниями об устройстве вот этого фонаря, если ни один человек на свете не поймёт, о чём идёт речь?

- Вы имеете в виду магию?

- О чём вы? Какая магия? Это не магия, а техника, - протянул Исаев фонарь гостю. – Вы не обладаете никакими магическими знаниями, но если нажмёте на белую кнопку на корпусе, то зажжётся свет. А если нажмёте ещё раз, то он погаснет. Вы стали магом из-за того, что у вас это получилось?

- То есть, вы настаиваете на том, что в этом нет никакого колдовства? – подумав, пошёл в последнюю атаку «шотландец».

Исаев на его глазах разобрал китайскую поделку.

- Вот этот квадратик излучает свет, когда через него пропускают ещё неизвестную в этом мире энергию, называемую электричеством. Она передаётся только через металлические проволочки, спрятанные внутри корпуса фонаря. Вот здесь, - показал он батарейки. – Электричество запасается. И когда мы соединяем выключателем излучатель с накопителями через проволочки, «рождается» свет. Где здесь колдовство?

- А тайная энергия?

- Если бы у меня был лимон, я бы её получил даже из него в количестве, достаточном, чтобы зажечь этот фонарь. Это законы взаимодействия друг с другом различных веществ, законы природы, которых вы ещё не открыли. Вы видели когда-нибудь молнию? Это и есть то самое электричество, которое питает этот фонарь. Молния – это магия, колдовство? Людям свойственно приписывать сверхъестественное происхождение тому, что они ещё не изучили. Разве законы механики сэра Исаака Ньютона или его опыты по получению цвета из белого света – магия?

Провожая британского шпиона, полковник, посмотрев на озадаченное лицо гостя, подумал: «Да здравствует первый толкинист этого мира!». И представил, как будут хохотать кураторы проекта, прочитав отчёт о его визите.

Фрагмент 8

14

Много чудно́го довелось увидеть ватажникам на Саткинском заводе, где они решили дожидаться следующей весны, чтобы отправиться грабить старателей. Чудно́го, никак не вяжущегося с тем, к чему она привыкли, с чем сталкивались каждый день, живя в Москве.

Самое заметное, конечно, свет. Не лучины, которыми освещали свои дома обычные крестьяне, не свечки, используемые купцами да боярами, не масляные фонари, что можно встретить в трактирах да корчмах, а сияющие ярким, слепящим сиянием светильники под потолком. Везде: в казармах, где жили холостые переселенцы, в домах, уже занятых семейными, в каторжных бараках, заводской конторе, мастерских. Даже на улицах, по которым ходили с работы и на работу люди. Зажигался этот свет, когда требовалось, и никто не шпынял необходимостью экономить свечи или масло для фонарей, никто не опасался, что вспыхнут от этого холодного огня дома. Появился, правда, этот свет, не сразу, а когда заполнился громадный заводской пруд, и заработала невеликая пристройка к плотине, называемая электростанцией.

Самое громкое – бухающие механические кузнечные молоты, которыми ковали железо на заводе. Их тоже приводила в действие никому неизвестная сила, именуемая электричеством и поступающая из той же электростанции. Чуть слабее гудели другие механизмы, вентиляторы, гнавшие воздух в огромные чаны с расплавленным чугуном. Неизвестно каким чудом при этом хрупкий чугун превращался в сталь. Хорошую сталь, как утверждал Кузьма Жомов. Не требуя нескольких дней отжига чугуна в специальных печах.

Самое страшное – разнообразные самодвижущие механизмы. Не иначе тут какое-то колдовство замешано: лошадей нет, а они движутся. Рычат при этом, как разъярённая тигра, и неприятно воняют. Разные механизмы: одни землю копают, замещая целую сотню землекопов, другие поднимают и опускают тяжести, которые не по силам поднять сотне дюжих мужиков, третьи землю сгребают, четвёртые перевозят сотни пудов грузов за один раз. Овдоким всегда крестится, когда рядом такие оказываются. Попадаются и небольшие, в которых не грузы, а людей перевозят. Но и они шумят и воняют.

Самое невероятное – музыка без музыкантов. Играет она из коробок, расставленных по улицам и на площадке, куда молодёжь ходит поплясать. А время от времени те коробки начинают говорить человеческим голосом, сообщая какие-нибудь новости со стройки: что-то закончили строить, а что-то начали, сколько какого металла выплавили, инструмента отковали. Кому из людей куда надо срочно подойти, кто из работных отличился или проштрафился.

Самое приятное – еда. Сытная, вкусная, разнообразная. Никогда ещё ни один из ватажников так хорошо не питался. Тощий Иуда даже щёки наел, лицо от сытости лосниться начало. Да и чего бы им не лосниться? Как грамотный, он теперь не руду ковыряет, не лес валит, не уголь жжёт, а работу других учитывает. Так его должность и называется – учётчик. На разлинованном в клеточке листочке с именами работников цифирки рисует: кто сколько за день сделал. Тяжелее миски, наполненной щами или кашей из диковинного «земляного яблока»-картохи с мясом, ничего не поднимает.

Три раза в день так кормят. Правда, только холостяков, живущих в общей казарме-общежитии. Семейных, в отдельные домишки перебравшихся, правда, только один раз, обедом на работах. Зато у них из заработанного за две другие кормёжки не высчитывают. А детишек вовсе бесплатно кормят: тех, кто помладше, в большой избе с названием «детский сад». Почему сад, ежели вокруг неё ни единого плодового деревца не растёт? А тех, кто постарше – в школе, где они грамоте учатся весь день, пока родители на работе.

Школа та – дело насильное. Хоть и тоже наскрозь бесплатное. Хошь, не хошь, а дитятко родное в неё отдать обязан. И ни одного отрока либо девицу, моложе четырнадцати годков на работы не берут. Да и то с четырнадцати лет рабочая смена у них шесть часов, а с шестнадцати – семь.

Да что там дети? Дорослых чудины тоже постоянно принуживают грамоте учиться. Пока добровольно, но настойчиво. И ведь соглашаются кои. Чего им после работы в казарме делать? Да и грамотным хоть копеечку, но больше платят. Так копейка к копейке, глянь, и целковый рубль набежит.

Вон, Кузьма Жомов, тот сам побежал грамоте учиться. А как дело было? Разговорился как-то он с одним из чудинов, заведующих всеми механизмами. Тот и спрашивает: отчего ты, Кузьма, кузнец неплохой, оказался без своей кузни? Ну, Жомов ему и рассказал свою историю про то, как был выдран плетьми да разорён боярином Троекуровым за крылья из железных палок да слюды. Жалел, что не получилось эти крылья соорудить из холста да дерева, более лёгкие. А тот не просто смеяться не начал, а рисунки жомовские внимательно разглядел и советы давать принялся: вот тут надо так сделать, здесь так. И тогда точно твои крылья полетят. Только, говорит, тебе надо грамоте научиться, чтобы не наобум мастерить, а просчитать всё точно. И велел прийти с новыми рисунками, когда Кузьма читать, писать да считать обучится. Вот кузнец теперь и стал самым усердным школяром из всех взрослых, решивших грамоте обучиться.

Вот это и есть самое главное из всего чудно́го – никто тут не считает их холопами, над которыми позволено измываться любому начальствующему лицу. Держат себя эти лица, конечно, выше них, но не смотрят на всех остальных, как на грязь под ногами. Особенно те, которых считали «чудью белоглазой». Не от мира сего те люди. Разве тот же боярин Троекуров позволил бы простому кузнецу с ним спорить? Разве пообещал бы помочь рассчитать и начертить правильно те крылья? Да ещё после такого разговора стал бы кузнецу первым руку подавать, лично заходя в кузню?

Разве стали бы московские бояре бесплатно лечить работяг, когда зимой многие стали болеть простудой, называемой по-чудному «гриб»? Да не только лечить, но ещё и половину зарплаты выплачивать тем, кто болеет.

С лечением – тут и вовсе чудеса. Мало того, что бесплатное оно, так и кажные полгода заставляют людей к лекарю ходить, чтобы тот проверил, нет ли кого хворого, болезнь свою укрывающего. Даже хромые ноги Овдокима осмотрели, ощупали, костяшками пальцев по ним постучали, расспросили, когда и какое именно несчастье в главарём ватажников приключилось. А потом лекарь в белом халате и белой шапочке объявил:

- Совсем исправить твой недуг не получится, но облегчить можно.

Выдал какие-то кругляшки в шуршащей гибкой пластинке и велел пить, когда кости ныть начинают. И ведь действительно помогает, ежели ломота одолела!

Оглянуться Овдоким не успел, стала расползаться его ватага, как гнилое сукно. И не с Жомова, помешанного на своих крыльях, началось. Не с Цыгана, ложь которого о том, что он подмастерье Кузьмы быстро раскусили и назначили подмастерьем на огромную машину, прокатывающую, как баба скалкой тесто, раскалённое железо. С Иуды-грамотея. Женатый ведь он теперь!

А началось всё с того, что прибыла в Сатку семья опального стрелецкого десятника Митрофана Лобова. По пьяному делу тот в кабаке охальные речи про государя Петра Алексеевича вёл. Антихристом называл, корил, что продался царь иноземцам. Вот и уволокли десятника в Тайный Приказ. Там плетью били, бороду драли, калёным железом жгли. А когда признался во всём да покаялся, заковали в железо и отправили за Урал. Вместе с семьёй. Преставился Митрофан в граде Верхотурье. А жену его Феодору да двоих детишек дальше погнали: указ царский был всю семью на Саткинский завод отправить.

Надо же такому было случиться, что семью Лобовых довелось вносить в учётную книгу именно Иуде! Поглядел он в синие глаза Феодорушки и пропал. Да и сам он, сытый, гладкий да нарядный, ей, кажется, приглянулся. Вот и повадился ватажник к её домишку бегать: то воды принести, то дров нарубить, то снег со двора сгрести. Дети-то ещё не помощники, всё самой ей приходится делать. Потужила она ещё месячишко по покойному мужу, да и приняла Иуду. Тот ведь со всем уважением к ней, с ребятишками, опять же, ласков. Не как другие-прочие, что нахально в постель вдовью набиваются.

Так что теперь для ватаги Иуда – отрезанный ломоть. Хоть и не шибко Овдоким по нему переживает: всегда Иуда трусоват был, кровь пустить боялся.

15

Ох, не близок путь из стольной Москвы за Урал-камень! Хоть и ехал Никита Антуфьев Демидов с грозной царской подорожной, по которой ему на ямских станциях лошадей меняли в первую очередь, как гонцу с важными известиями, а всё одно больше полутора месяцев добирался до града Верхотурья, с которого земля Сибирская начинается. Последние вёрсты его сани-розвальни по взявшемуся водой мартовскому снегу ехали. Ещё бы чуть-чуть, и застрял бы тульский промышленник на Государевой Дороге до тех пор, когда сани на телегу стало бы можно поменять. Но успел. И остатки марта и начало апреля лета 7200 от Сотворения Мира проведёт в каком-никаком, а городе.

Сказывали, Сибирь малолюдна, а вот ведь не скажешь! И дорога от Соли Камской возками, санями, конными да пешими путниками просто забита. В обе стороны. И в самом городе у церквей в воскресный день не протолкнуться. Бают, всё оттого, что тут, в Верхотурье, стан большой для пришедших из России в Сибирь. С подорожными, выписанными на соликамской таможне, разбираются, людей сортируют и дальше направляют. А поскольку распутица, скопилось в городке людей видимо-невидимо: цены на жильё да еду до небес подскочили. Хоть по-прежнему и дешевле, чем в Москве суматошной. И поскольку у Никиты Демидовича подорожная самим царём выписана, определили его в воеводском доме в самом местном кремле, стоящем на Троицком камне над рекой Турой.

Сама река уже вскрылась, серые льдины по ней плывут, сшибаясь друг с дружкой да со скалами Троицкого камня. Потому и нельзя продолжать путь: пока ледоход не кончится, на полуденный берег Туры не переправиться.

Воевода царёва посланника настороженно встретил. Больно уж вести тревожные из Москвы приходили: лютует, мол, царь, ни бояр не щадит, ни людишек попроще. Но когда прознал, что Антуфьев не для надзора прибыл, а место под завод приискивать, подобрел. И в десятке сопровождающих конников не отказал. Места-де здесь дикие, мало того, что за Исетью-рекой башкирцы пошаливают, так, бывает, и к северу от неё, на вогульские земли забредают. Правда, за предыдущее лето отучили их чудины нападать на русских людей, так ведь, сказывают, на грех и вилы стреляют. А как чудинскую карту у Никиты увидел, где тот показал, в каких местах будет место под завод искать да руду железную, и вовсе зауважал: ежели чудины кому-то такое присоветовали, да ещё и картой поделились, значит, не прост человек.

- Шибко они в здешних краях за дело взялись, - поделился воевода. Только прошлой весной заводишки какие стали ставить, а уже почти все железо да медь дают.

- И золото?

- И золото, будь оно не ладно! Одни заботы с тем золотом. У меня оружных людей не хватает, чтобы его сопровождать в Соль Камскую. Да видел, небось, под какой охраной его возят.

Видел, на выезде из Москвы, чего уж скрывать. Оне, конечно, каждому встречному-поперечному не докладывались, что за груз сопровождают, так ведь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять. Когда железо везут, куда меньше охрана.

Ох, и доброе то железо. Уломал Никита Демидович на ямской станции близ Соликамска показать то железо. Клеймённое особым саткинским клеймом: три горки треугольные выпуклые, а под ними, будто отражение в воде, три такие же горки вдавленные. А рядом второе клеймо, буковками да цифирью выбита марка той стали: «Сталь-3», «Сталь-20», «Сталь-40», «Сталь 60». Чем выше цифра, тем твёрже сталь.

Везли и чугунные пушки с отлитой на них фигуркой единорога в качестве украшения. Короче обычных пушек, но длиннее гаубиц. Канал ствола не отлит, а рассверлен. Тяжеленько будет с такими соседями тягаться. Хоть государь и говорил, что войско московское любое количество пушек и ядер к ним купит, хоть медных пушек, хоть чугунных.

Но больше всего туляка удивило то, что полозья саней, везущих саткинское железо, подкованы железной полосой. Виданое ли дело, чтобы дорогое железо на такую ерунду расходовали?

- Ерунда, не ерунда, а лошади на таких санях в полтора раза больше груза везут. Лучше оно по снегу скользит, чем просто деревяшка. И если, скажем, на корягу налетишь, железо полозья защитит.

Везли наконечники на тележные оси, трубки какие-то чугунные в пядь длиной. Оказалось, втулки в колёса, чтобы те дольше служили и не разбалтывались. Мужику это не купить, а в боярские колымаги или ломовые повозки – то, что надо. Косы, вилы, лопаты кованые, кирки камень ломать. Тоже, должно быть, для войска: простому крестьянину дорог этот товар, мало на Руси ещё железа делают. Значит, есть ещё время деньгу зарабатывать на нём.

Пока пережидал в Верхотурье ледоход, выяснил, что уже есть за Уралом железоделательные заводики невеликие. Один на Нице-реке, а другой при Далматовом монастыре. Но ихнего железа да чугуна едва хватает на местные нужды. А царь-батюшка, посылая Антуфьева, сразу известил: продукцию будешь на Москву отправлять.

Подумал Никита Демидович, прикинул, и получилось у него, что не больно это выгодно будет. Слишком уж долог сухой путь: сперва до Верхотурья, а потом через горы в Соль Камскую, где и можно будет железо да чугун на баржи погрузить. И тут полковник-немец подсказку дал.

- Правильно размыслил. Водой тебе надо будет всё отправлять. Присмотрись к реке Чусовой. Она единственная, что через Урал течёт: на востоке начинается и в Каму впадает. Только сразу предупреждаю: не так уж проста она. Есть на ней узкие места со скалами-бойцами, мимо которых надо с опаской проплывать. Но ты справишься, я знаю.

Ехать верхами по раскисшим дорогам пришлось долго. Вначале встали у речки Тагил близ горы Высокая, по которой долго лазил Антуфьев, собирая магнитный камень. Богатая магнитная руда оказалась! И рядом место удобное, где речку плотиной легко перекрыть. Быть здесь заводу! Непременно быть, не обманул немец.

Потом дальше на полдень поехали к речке Нейва. Тут тоже неподалёку от неё на заветной карте рудное место означено. Только руда уже не магнитная, а обычная. Но тоже богаче, чем та болотная, кою в Туле плавили. Плотину городить – саженей сто надо будет. Зато, если по карте судить, отсюда до Чусовой-реки ближе, чем с Тагила.

Набранные два воза руды повезли в Чусовскую слободу, где стоит таможня. Поселеньице небольшое, но с острожком для защиты от башкирских набегов. На таком же береговом утёсе, как и в Верхотурье, только река тут в другую сторону течёт. Небольшое-то небольшое, да округу огромную защищает: ажно двенадцать деревень с почти восемьюдесятью дворами.

Хотел было таможенный чиновник пошлину взять, да устрашился царёвой бумаги. И даже помог нанять две лодки больших, крепких, чтобы мог Никита Демидович с добытой рудой в Каму сплавиться.

И плыл тот в лодке, красотами уральскими любовался, но мыслями уже далеко в грядущем парил. Быть его уральским заводам! Одного жаль: сынок Акинфий пока ещё молод. Не послать его на Урал те заводы строить. Не говоря уж про двоих младших сынов. Но ничего! Подрастёт, опыта наберётся, может, второй, Невьянский завод сам уже ставить станет. А там и «последыши» подрастут.

Руду уральскую в Туле не в большой домне плавили, а в малых домницах. Не было у Никиты ни сил, ни возможностей столько её набрать, чтобы на полную загрузку домны хватило. Но и того достало, чтобы определить: богатая руда. Очень богатая. С десяти мер руды тагильской удалось выплавить почти семь мер железа. И лишь чуток меньше с руды невьянской. И плавится легко, и железо качественное, почти без вредных примесей получается. Потому, едва мастеровые с плавкой да проковкой полученного металла закончили, засобирался Демидыч в Москву сызнова.

Поблагодарил сперва полковника за подсказки.

- Только я первым решил Тагильский завод ставить. Там руда совсем рядом с тем местом, где речку для кузнечных молотов можно перегородить. И руда богаче.

- А Невьянский завод будешь строить?

- Буду и Невьянский ставить. Только не сразу, годиков через пять. Иначе получится, как в присказке: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Сына на нём поставлю. Он как раз подрастёт, и недалеко там, под присмотром будет.

- Правильно решил, Никита Демидович.

- Токмо у меня ещё один вопрос к тебе остался, господин полковник. При пистоли твои многозарядные. Ты сталь для них обещал. Не та ли то сталь, что с Саткинского завода везут? Встретил я караван с ней близ Соли камской.

- И та, и немного не та, - загадкой ответил немец. – Чтобы барабан прочным получился, довольно и той саткинской стали, что ты мог видеть. А для стволов металл немного позже пришёл. Так что распоряжусь я тебе его на завод отправить вместе с рекомендациями, как с ней обращаться: рубить на заготовки нужной длины, сверлить, нарезы наносить, закаливать. Сможешь сделать сто пистолетов – выдеру из государя заказ на вдесятеро большее количество. А там и особую работу тебе и твоим ружейным мастерам попрошу сделать.

- Это что за особая работа? – почуял прибыли нос туляка.

- Если ствол у того револьвера, что ты будешь делать, раза в три удлинить, да ложе с прикладом приделать, то как ты думаешь, Никита Демидович: получится ружьё?

- Думаю, получится, - поразмыслив, подтвердил Антуфьев.

- А я думаю, не просто ружьё получится, а очень хорошее. Шагов на пятьсот сможет прицельно палить. Я бы такими весь свой полк вооружил. Но это потом, Никита Демидович. Ты сперва револьверные пистоли научись хорошо делать. И готовься: завтра с государем встречаться будем. Доклад ему сделаешь, как за Урал съездил, что там видел, каким свой первый зауральский завод представляешь.