Чубушник

Глава 1. Стакан ночи с чубушником

На склоне, ведущем к сумрачной в любое время суток холодной реке, Таня впервые увидела фей. Они были маленькие, размером с ладонь, и вились вокруг упавшей в недавнюю грозу берёзы. Всё кругом блестело от дождя — и августовская вечная паутинка на траве, и пожелтевшие скрученные листья ландыша. А щепки вокруг обломленной берёзы потемнели от воды.

Таня сначала приняла фей за блики. Только подойдя поближе, она рассмотрела их стрекозиные крылья и чешуйчатые, как у ящериц, человеческие тела. Феи тихо попискивали, беспокойно кружились вдоль ствола, что-то искали. Таня присела на траву и долго наблюдала за их неровным нервным полётом. Так и не найдя то, что искали, они вдруг молча поднялись, пролетели к реке и скрылись в пыльно-зелёных листьях ольхи, растущей по крутым тёмным берегам.

Таня хотела рассказать о феях кому-нибудь, но так и не решилась. И со временем ей стало казаться, что это очень важный секрет, о котором и не нужно рассказывать. Как запах маминых духов в бутылочке: чем чаще открываешь золотой купол флакона, тем меньше аромата остаётся внутри.

В сентябре того же года она встретила смешного человечка, похожего на ежа. Он шёл, ворчливо кряхтя, через пьяно виляющую тропку, щедро посыпанную хвоей, и опирался со всей силы на кривую палочку, сделанную из прутика американского клёна. Человечек так развеселил её, что весь год, вспоминая его встрёпанную шевелюру с застрявшими в ней травинками, Таня улыбалась.

В том году родилась Агата, но Таня ещё не знала об этом: следила за облаками, читала книги по слогам, бегала босая в пёстром простом платье, залезала на деревья, запоминала, где самые вкусные яблоки, смотрела, как на листья падает снег, вдыхала колкий зимний воздух и смотрела на звёзды, похожие на крупинки сырого снега. А в апреле, когда Агата праздновала свой первый год на этой планете, и её семья наверняка собралась вокруг стола и радовалась событию, как и все следующие годы подряд, Таня решила, что феи ей приснились, как и смешной человечек величиной с ботинок, и надо, конечно, верить в чудеса, но в меру. Можно, например, верить в неслучайные случайности: если внезапно хочется свернуть и пройти необычной дорогой, то нужно пройти. Или верить, что одно событие может толкнуть за собой другое, и так они сложатся в красивый рисунок судьбы. Но на полном серьёзе считать настоящими маленьких ящерок с крыльями стрекозы или человечка-ежа того не стоит — слишком накладно.

Дедом Морозом в том году была её бабушка, Таня почувствовала её запах, потому что уже тогда чётко различала запахи разных людей и их походку. Но она ничего не сказала, просто ей нравилось угадывать.

Может быть, все эти случаи и правда были всего лишь снами, потому что сны Тане снились чёткие, объёмные, каждый сон — как небольшая книга со своей атмосферой и деталями. А какие удивительные сюжеты! Больше всего Тане нравился серый город. Полуразрушенный, в дымке вечного грязного тумана, он горел красными огнями для несуществующих самолётов на уровне десятого этажа, и эти огоньки казались глазами обваливающихся серых домов. Серый город снился много лет подряд, и каждый раз во время прогулок по нему Таня ощущала себя неимоверно сильной и властной, совсем не как в реальной жизни. И жестокой. Вне снов Таня делала всё, чтобы укротить бьющуюся изнутри жестокость, но в сером городе та с рёвом вырывалась на свободу, как томящийся в клетке волк, и жадно повизгивала от предвкушения и желания наброситься на кого-нибудь и растерзать. Во сне Таня убивала орудовавших в сером городе серийных убийц, возглавляла революции и вычисляла преступников, а иногда просто молча ходила по развалинам, разглядывая детали. Самым уютным местом ей казалось разваленное четырёхэтажное здание. Наполненное крупными отколовшимися камнями и остатками перекрытий, оно уходило в свод тёмных туч единым серым четырёхгранником, а через провалившуюся крышу иногда можно было рассмотреть звёзды. Когда особенно морозило, Таня позволяла себе разжечь на камнях небольшой костёр. Сидела на корточках, смотрела на трещащее пламя, исчезающий в темноте дым костра, далёкие звёзды в прорехах — и чувствовала себя абсолютно счастливой.

В реальности ничего не происходило. Удивительно, как столько детей, подростков и взрослых на Земле позволяют себе каждое утро вставать с мыслью, что они особенные и необычные, если на самом деле каждый из них, по сути, делает одно и то же. Если рассказывать биографии разных людей четыре часа подряд, те начнут сливаться в одну бесцветную линию, как на конвейере. Ты будешь особенной, говорили Тане, ты чувствуешь слова, ты мыслишь необычно. Ты странная, обобщали некоторые сверстники, дразнили её, но в меру, потому что Танин волк жил только по ту сторону сна, и она казалась больше чудаковатой, чем дразнильной. Иногда она могла засмеяться над чем-то, что придумала в своей голове, часами наблюдала в лагере за прыгающими лягушатами, много читала и вела себя, как Маугли, воспитанный книжными персонажами. Тане казалось нормальным ждать приключений и удивительных вещей, потому что те происходили в каждой книге с любым мало-мальски приличным героем. Рано или поздно всё в жизни менялось, появлялись люди, которые понимали героя полностью, тут же вырастал, как мак, смысл жизни прямо на главной грядке, и всё расцветало. И когда всё это случится с ней, она моментально пробудится ото сна, в котором живёт большую часть жизни.

Внутри копилось так много слов, которые невозможно было высказать, что Таня говорила другие слова, неважные, зато много, а важные становились тяжёлыми и давили на горло. Слова Тане казались живыми, поэтому она точно знала: если сказать правильные слова неправильному человеку, тот их обернёт в целлофан, искажающий смысл, и не даст им дышать, превратит в плесневелые корки несъеденного хлеба. Нельзя рассказывать чужому сердцем о том, как ей иногда хочется залить себе ночь в высокий стакан, добавить льда, запаха чубушника и соловьиного пения, да и выпить залпом. Он начнёт задавать вопросы — как это ночь залить, что такое чубушник, так это ж не чубушник, а жасмин. А, может, просто пристрелит взглядом или задушит псевдоласковым и покровительственным «Чудачка ты». В книгах чётко говорилось — родственная душа может и не понимать, но скажет что-то, от чего ты расцветёшь, начнёшь дышать, а ещё ей не страшно будет говорить сущие глупости, потому что она, эта душа, никогда не сочтёт тебя дурочкой.

Иногда Тане становилось страшно — что, если это не универсальный рецепт, и родная душа и приключения полагаются не всем, а только самым главным героям, с волшебным взглядом и добрым сердцем? Она долго рассматривала в зеркале свои глаза, похожие цветом на варенье из грецких орехов, и приходила к выводу, что, несмотря на неказистую внешность и лёгкую полноту, она на главного героя вполне походила — в конце концов, она так приятно пахла теплом, состояла как будто из мягких линий, а ещё вокруг неё иногда происходили забавные приключения, цепи событий, которые нарочно не придумаешь, как будто пространство искажалось и искрилось теплом и тем, что сама Таня ласково называла «придурошностью». Когда Таню спрашивали, кем бы она хотела стать, она твёрдо отвечала — писателем. Правда, писатель — это не совсем профессия, но когда её спрашивали о запасных вариантах, она терялась с ответом.

Обычно люди с детства карабкаются по одним и тем же лестницам. Если ребёнок выгодно продаёт другим детям ракушки с моря или плетёные браслетики, скорее всего, он будет хорошо зарабатывать деньги. Если девочка мечтает о прекрасном принце и свадьбе, ставить она (может, и впустую) будет на отношения. Таня придумывала вещам истории, тащила в дом зверей, зимними ночами прятала все игрушки под одеяло, чтобы они не замёрзли (а сама ютилась на краю узкой кровати), уверенно брала на себя вину за всё вокруг, а ещё писала книги в клетчатых тетрадях, рисуя к тексту иллюстрации, раскрашенные фломастером, а потом акварельными карандашами. Она была потенциальной безработной с проблемами с самооценкой, и сама подсознательно ощущала это — словно заранее потерявшись, она думала: «Я не хочу взрослеть», — и отчаянно хваталась за всё, что позволит ей ещё хотя бы немного побыть не-взрослой.

До момента, когда она встретит Агату, оставалось больше десяти лет.

***

— Мне нужно, чтобы ты встретила его, — в десятый раз сказал Лев Владиславович. — И показала ему дом.

— Ясно, — Таня почесала затылок и поправила тонированные очки. — Встретить. Показать дом. Быть вежливой. Рассказать о каждой комнате и о системе кондиционирования. Уточнить, насколько прочные эти дома в сравнении с домами жителей деревни внизу. Показать систему безопасности. Поразить их видом из верхнего окна, выходящего на деревню и луг, тепло сияющий в закатном солнце бесконечными летними вечерами. Спальня для мальчиков, удивительные двуспальные кровати, от которых так и веет приключениями. Полностью оборудованная кухня. Удобные дорожки из светлого гранита — посмотрите на этот сад, в котором рано или поздно нальются цветом яблоки, вишни, сливы, покраснеют грозди рябины… Почему все говорят «грозди»? Что это вообще такое — гроздь?

— Язык у тебя хорошо подвешен, Руденко, этого не отнять, — проворчал Лев Владиславович, глядя на неё неодобрительно. — Но мелешь ты им постоянно полную чушь!

Таня уже залезла в телефон и гуглила слово «гроздь».

— Гроздь — это кисть плодов или цветов. Час от часу не легче, что такое кисть?

— Руденко! Кисть — это то, за что я прикую тебя к батарее, если ты упустишь моего клиента.

— Может, лучше за гроздь? — жизнерадостно улыбнулась Таня.

Фактически эту «работу» она получила благодаря выбранной в своё время кафедре фольклора. Фольклористы были, как на подбор, презабавными людьми, которые отлично смотрелись бы в старорусских костюмах босыми посередь полей, а ещё создавали трогательное до слёз сообщество, тихое и домашнее, особенным контрастом смотрящееся рядом с постоянными вихрями и нововведениями кафедр романо-германской филологии. Пока романо-германцы устраивали огромные конференции в помещении с другой стороны гулкого коридора с высокими потолками и жёлтыми стенами, в маленькой келье фольклористов ставили чайник, вытаскивали карточки с записанными летом суеверными рассказами и исследовали под висящими на стенке лаптями, ловко обходя большую старинную прялку. На кафедру зарубежной литературы, куда она так хотела пойти, Таня не прошла, но фольклористика оказалась не менее интересной, а эти милые люди вызывали в ней очень много эмоций. Совсем как заброшенное поселение мумми-троллей.

На практику, на которой фольклористы записывали истории у бабушек и дедушек по деревням, Таню не взяли, но позже, разбирая записанные на диктофон рассказы о жизни и обрядах, Таня вдруг обнаружила, что не может избавиться от слов одной бабушки: «У нас с утра всё в туманах».

Эта фраза снилась ей во сне и звучала в ушах в самое неподходящее время. Поэтому в какой-то момент Таня нашла эту запись, узнала название деревни — и поехала туда отдохнуть.

Она до сих пор помнила этот момент, когда вырулила с остановки основной трассы и свернула на жёлтую тропинку среди холмов и пролеска. Это было раннее утро, и весь низ между холмами погряз в грязно-молочном туманном мареве, а контуры холмов дрожали в холодном воздухе, размываясь по краям, как кисельные. «Молочная река, кисельные берега», — подумала Таня заторможено, медленно поворачиваясь вокруг. Время застыло в этом холодном утреннем пудинге, а потом и вовсе остановилось. Дорога тащила вперёд, ноги переставлялись сами, ближняя с деревни сторона холмов нежно манила контурами фиолетовых люпинов, теряющихся в дымке, дома вставали перед ней, как остовы потонувших кораблей.

Лев Владиславович был первым, кого она встретила в деревне. Пожилой армянин с военной выправкой, он владел небольшим магазином всякой всячины, так нужным деревне, а в последнее время увлёкся выпечкой, и в его магазине всегда вкусно пахло домашним хлебом. Жена Льва Владиславовича, Марина, начала строить коттеджный посёлок на пригорке у деревни. Место было идеальное, виды пасторальные, а дома крепкие и очень дорогие. Поэтому, когда Марина поехала проведать родителей, а на горизонте нарисовался покупатель, Лев Владиславович предложил Тане заболтать клиента, тем более, что дом этот Таня хорошо знала, а у потенциального покупателя, вдовца, было двое детей. С детьми Таня исторически ладила лучше, чем со взрослыми.

— И, бога ради, приоденься, что ли. Ну что ты ходишь, как бездомный котёнок.

— Это мои лучшие джинсы, — приподняла брови Таня. — А это профессиональный врач-диагност на футболке.

— У него мозги в руках, — закатил глаза Лев Владиславович. — Не видел ещё ни одного нормального врача, у которого мозги были бы вне головы. Давай чеши.

— Чешу, — весело ответила Таня и побрела к коттеджам, видневшимся вдалеке.

В деревеньке ей было знакомо всё, а сегодня, с тёплым августовским солнцем и пряным запахом сухой травы и опавших яблок, всё выглядело и вовсе картинкой из рассказа Бунина. Стрекотали кузнечики, лениво порхали крапивницы, у нескольких домов валялись старенькие, советские игрушки-грузовички и кубики — к бабушкам приехали маленькие внуки. Идти до коттеджей было недолго, минут двадцать по полю и заросшему травой крутому склону, напоминающему тот, что был у её дома в детстве, только без деревьев, зато с большими кочками. Медленно покачивались растопырившие свои синие глаза стрелки цикория, краснел иван-чай. Драный серый кот вылизывал ногу, увидел Таню, да так и застыл с поднятой ногой и высунутым языком, сонно моргая на Таню зелёными глазами.

Таня зажмурилась и позволила солнцу успокоить и убаюкать себя. Дорожку между домами она знала и с закрытыми глазами. В последнее время часто хотелось просто замереть и раствориться без остатка в настоящем моменте, потому что, по ощущениям, будущего у неё не было. С работой ничего не получалось — её тыканье в идеалистические советские профессии показало, что времена изменились, так что приходилось работать круглые сутки за гроши, да ещё и с постоянными нагоняями, к которым Таня относилась очень болезненно. «Сделать бы для таких, как я, теплицу, — подумала Таня, жмурясь на солнце. — Чтобы мы не уезжали в Исландию». Это было последнее лето перед принятием серьёзного решения — переучиваться на рабочую профессию или выбирать что-то и вовсе непрофессиональное, вроде уборщицы. Разум беспомощно метался между жемчужной глазурью и лёгким разгулом творчества в кондитерском мастерстве — и мыслью о продаже ледяного кофе в ларьке «Кофе с собой». Как бы она в белом фартуке царила посреди запахов кофе и вкусно пахнущих сиропов!.. Но Таня даже в моменты отчаяния понимала, что видит идиллическую моментальную картинку, в которую не включены настоящие трудности профессии. Все эти мысли давили со всех сторон, деньги были на исходе, а талантов всё ещё не наблюдалось, поэтому иногда Тане хотелось просто спрятаться куда-нибудь в угол и оттуда вообще не вылезать никогда.

Вернее, как, Таня могла переводить с английского, достаточно быстро и грамотно печатать и писать, рисовала, снимала и монтировала маленькие любительские ролики, быстро разбиралась в технике и хорошо общалась с детьми и взрослыми, но если внутри не было маленького конферансье, способного красиво представить это с выгодной стороны, умения из красивой витрины превращались в груду хлама. Или закопанное на необитаемом острове сокровище.

Таня поджала губы и постаралась сосредоточиться на солнце и вкусном запахе сливового компота из домика тёти Паши. Она обещала сама себе больше не думать на эту тему ближайшие три дня, потому что мысль просто вхолостую металась по тупику, не находя выхода, а позволять себе паниковать в моменты отчаяния — последнее дело.

В траве что-то блеснуло. Таня подумала, что это стекло, и наклонилась убрать, чтобы никто из местных ребятишек не напоролся на него, но оказалось, что это не стекло, а тяжёлое металлическое кольцо в виде летучей мыши, обхватившей палец. Видимо, кольцо много носили — внутренняя сторона сверкала, на кольце было много царапинок, а во впадинах серебро почернело. Мышь мрачно раскрывала рот с клыками, но при этом выглядела почему-то не зло, а просто красиво.

Перебирая в голове местных подростков, приезжающих на каникулы, или их родителей, Таня поняла, что не может вспомнить никого, кто мог бы носить такое кольцо. Задумчиво она попыталась надеть его на палец — кольцо ладно скользнуло на безымянный палец правой руки, и так хорошо там остановилось, что Таня, повертев кольцо со всех сторон и улыбнувшись мыши, оставила его пока здесь, пообещав себе потом обойти все дома и найти хозяина кольца.

У края деревеньки Таня встретила бабу Нюру, полную добродушную бабушку, постоянно накидывающую на себя большое количество платков, словно она играла капусту в любительской постановке. Баба Нюра выкидывала собаке остатки каши из большой старой кастрюли.

— Баба Нюра, это не Вики кольцо? — спросила Таня.

— Нееее, — протянула баба Нюра, рассматривая кольцо. — Злая какая-то она. Вика такое не любит. А ты ж куда, дома продавать Лёве?

— Ага, — улыбнулась Таня. — Всё им покажу, всё расскажу.

— В лес их не води, — вдруг посуровела баба Нюра.

— В какой лес? — удивилась Таня.

— В лес за домами. И им скажи не ходить. Плохое это место, злое. Нельзя там быть.

— Хорошо. Скажу.

И тут Таня поняла, что, действительно, за всё это время, что она была здесь, ей ни разу не приходилось заходить в лес за коттеджами. Больше того, она, всегда заинтересованная в растениях и животных, даже не помнила, какие деревья растут за коттеджами. И ни разу не слышала от заядлых грибников рассказы о грибных подвигах в нём.

Может быть, там вообще нет леса, и баба Нюра просто решила её разыграть? Несмотря на то, что она часто была в коттеджах, Таня обнаружила, что может вспомнить только два ясеня и одну сосну, росших на участках коттеджей. А дальше… Скала? Хвойный лес? Березняк? Трасса? Поле?

Она всегда была так сосредоточена на домах, что попросту не обращала внимание на лес. Ну, ничего, всё равно туда было сказано гостей не водить. Да и зачем — есть, что посмотреть и в доме: одна лестница в комнату мальчишек чего стоит, красивая, витая, деревянная. И эти солнечные, похожие на разлитое масло, стены, от которых на душе становилось светлее. Если бы Таня могла выбрать себе место, где поселиться, она выбрала бы этот коттедж, поэтому ей хотелось рассказать о нём с особенным чувством.

Ну а что, если вдруг вдовец окажется симпатичный…

Сухая трава шелестела на ветру, сладко пахло сеном, как вареньем из сосновых шишек. Таня ещё не знала, что варенье из шишек по необъяснимой причине все дарят Агате, и она относится к этим маленьким баночкам с красивыми, чуть ли не домашними этикетками, особенно, добавляя ложечку тягучего зелья в чай вечером — почти ритуально.

Из-под ног прыгали кузнечики, пару раз к незаметным норам в сухой земле скользили прыткие и живородящие ящерки, юркие и сухокожные, с тонкими быстрыми кожаными лапками. «Если мир перевернётся, ящерицы продолжат держаться за него коготками», — подумала почему-то Таня. Хотелось бы ей тоже стать ящерицей. Или, ещё лучше, жабой. Сердитые серые жабы с ярко-рыжими глазами, которые передвигались, как мрачные старые сплющенные бабки, почти руки в боки, вызывали в ней совершенно необъяснимую симпатию. Если схватить такую жабу, она надувала мягкое светлое горло, пучила глаза и неожиданно жалобно крякала, как котёночек. А ещё они так смешно назывались на латыни — bufo bufo. Коричнево-серые пупырчатые сердючки, они были такими неимоверно милыми, вызвали столько восторга!

Но посредине пересохшего поля такую жабу найти было почти невозможно.

Таня вздохнула и стала подниматься на холм.

Дом стоял прямо на заасфальтированной и уже порядком запылившейся дороге, ведущей с основной трассы. Очень красивый коттедж с тёмно-рыжим первым и жёлтым вторым этажами, накрытый красной черепичной крышей. Белый забор, конечно, был чисто декоративным, но всё равно, как показывала практика, жильцы рано или поздно ставили свои заборы, так что всем сразу хотелось посмотреть на дом огороженным. Таня подумала, не полить ли сад, чтобы дом выглядел более зелёным и свежим, а от травы пахло дождём, но увидела на горизонте столб пыли и передумала, рассеянно крутя на пальце кольцо с мышью. Оно так ладно легло на палец, словно всегда было там.

Не наговорить глупостей, напомнила себе Таня. Никаких глупостей. За язык никто не тянет, лучше загадочно промолчать и дать себе время успокоиться, чем запутаться в словесных конструкциях и рухнуть в смысловую яму.

Белая запылённая машина остановилась, и первым из неё выскочил мальчишка лет пяти и с диким воплем побежал по дорожке к дому. Таня на полном автомате перехватила его на середине побега, приподняла и поставила перед собой. Чумазый паренёк уставился на неё из-под широкой рэперской бейсболки довольно сердито.

— Молодой человек, — строго сказала Таня. — Разрешите узнать ваше имя.

— Кир, — ответил мальчик, мрачно сопя.

— Отлично, Кир. Стой рядом.

— Кир! — мужчина, вышедший из машины, напоминал латиноамериканца с татуировками, который казался хулиганом, но под конец фильма обязательно всех спасал. Только татуировок у него не было — был светлый свитер, странный для такой жары, и свободные джинсы. Обжигающе ледяные глаза и зачёсанные назад чёрные волосы — просто классика жанра. Сразу хотелось посмотреть на фотографию его умершей жены, в которую пошёл Кир — наверняка это была смешливая девушка с полными губами и длинными волнистыми волосами цвета коры дуба.

Я же хотела посмотреть на лес, вспомнила Таня, и начала было рефлекторно оборачиваться, как тут Кир завозился и постарался кинуться мимо неё в дом.

— Нет, Кир, правда. Давай подождём всех.

Из машины вышел старший мальчик, лет двенадцати. Было видно, насколько сильно он копирует отца — та же солидная и гармоничная выправка, небесный ледяной взгляд, зачёсанные назад волосы. «Наверное, Киру совсем с ними одиноко, с такими идеальными».

— Кир, я покажу тебе, куда приходит ёж, если будешь стоять спокойно, — приподняла брови Таня.

— Живой ёж?! — изумлённо спросил Кир.

— Весьма живой. Он фырчит вечером.

— По рукам, — согласился ошеломлённый таким проникновением природы в его мир Кир и замолк.

— Извините, — кивнул Тане отец, пожимая ей руку. — Виктор. А это мой старший сын Олег.

— Таня, — пожатие руки было ледяным и твёрдым, но аккуратным. Наверное, у них всю дорогу работал кондиционер. После безличного воздуха машины их, наверное, оглушили запахи лета и спёкшейся на солнце земляники. — Извините, Марина не смогла прийти, она занята. Но я знаю этот дом очень хорошо, и с удовольствием вам всё покажу.

— Разумеется, — улыбнулся Виктор. — Раз вы сумели усмирить Кира, я вам полностью доверяю.

Голос у него тоже был красивый — вкрадчивый, завораживающий, как у диктора радио, звучащего в дороге, когда перед лобовым стеклом проносится ночное шоссе. Таня всегда была аудиалом, и по её спине побежали мурашки.

— Замечательно. Давайте зайдём в дом. На самом деле, я подозреваю, что мне не нужно будет много говорить. Дом скажет за себя сам.

Так и было. Благодаря грамотному планированию, в сравнительно небольшой коттедж втиснули две спальни, ванную комнату, не совсем уж гробоподобный туалет, светлую кухню, совмещённую со столовой — они находились под лестницей на второй этаж, и от того, что Таня вчера поставила на окна цветы герани, кухня и вовсе заиграла цветами и стала домашней. «Герань и вишни — отличное сочетание», — подумала Таня довольно, представляя, как цветущая герань будет перекликаться с яркими вишенками в окне. Мальчики кинулись на второй этаж, где у огромного окна стояла огромная двухэтажная кровать, а Виктор медленно подошёл к кухне и, поджав губы, смотрел на солнечные лучи на ярко-красных цветах.

— Всё в порядке? — аккуратно спросила Таня.

Виктор вздрогнул и виновато кивнул.

— Извините. Герань и вишни — это были любимые растения моей жены, — он неловко потёр переносицу. — Простите. Прошло уже два года. Мы все успели смириться с её утратой. Но… Это было так неожиданно, словно она сама одобрила этот дом, — Виктор оглянулся и улыбнулся. — Анюте понравилось бы здесь.

«Много света, дом, который можно наполнить смехом», — подумала Таня, оглядываясь вместе с Виктором. Солнечные лучи наполняли дом, пахнущий свежесрубленной сосной со сладковатой ноткой лета, зашедшего через открытое окно на втором этаже. Светлая занавеска вся была пронизана светом. Даже в темноте другой части дома, казалось, была не тень, а целительная прохлада. Всё в этом доме было здоровым, свежим, ждущим хозяев.

— Она бы сказала, что здесь много света, — тихо сказал Виктор. — Что это дом, который можно наполнить смехом.

Таня удивлённо посмотрела на него, и на секунду ей показалось, что они с Виктором стоят на развалинах её любимого дома в сером городе, прямо на выходе из него, у большой прямоугольной разваленной арки, и смотрят друг на друга. На Викторе был серый плащ, чёрные рубашка и джинсы и странные мягкие высокие сапоги, а вокруг пальцев оплелись обрывки пластыря, словно он старался склеить ладони.

Она очнулась от криков мальчишек — они не поделили верхнюю полку, и старались оттолкнуть друг друга от кровати.

— Молодые люди, прекратите, — строго сказал Виктор, но в этот момент Олег неловко оттолкнул Кира от кровати, и заехал ему локтем по носу.

Кир всхлипнул и перед тем, как кто-нибудь успел среагировать, невероятно быстро сбежал, почти скатился по ступенькам и с плачем выбежал из дома.

— Извините.

— Всё в порядке, — улыбнулась Таня, стараясь скрыть волнение. Предполагалось, что она покажет им коттедж, но вдруг мальчик убежал в лес, в который ни в коем случае нельзя заходить? Прекрасно, она хотя бы посмотрит, что это за лес…

Таня с Виктором вышли на улицу. Перед домом никого не было, только тихо шелестели повядшие от жары листья низкой сирени.

— Кир! — крикнул Виктор, и тут они оба услышали всхлипы в отдалении и, переглянувшись, обошли дом по дорожке, на которой явно виднелись в пыли детские следы. Хлопнула дверь; Олег, обиженно сопя, вышел за ними.

— Кир! — позвала Таня. Мальчика уже было видно — вытирая рукавами лицо, он углублялся по тонкой дорожке в лес. Лес и правда был знаковый — сосны и липы в нём были слишком высокими для обычного леса, а дорожка, как ни странно, оказалась чуть дальше покрыта серой фигурной плиткой. Клетчатая бордово-синяя рубашка мальчика виднелась уже на изгибе дорожки и почти пропадала из виду. Чёрт, не дай бог, если парень пошёл искать обещанного ежа. Марина оторвёт ей голову…

Виктор и Таня, не сговариваясь, перешли на бег.

***

Когда Агата была маленькой, её можно было посадить на скамейку, как кинутый у подъезда в советские времена самокат, а потом прийти через час и забрать. Мама Агаты, правда, этим полезным качеством дочери не пользовалась, и старалась всегда следить за тем, где та находится и что делает. Удивительным образом Агата выросла нетерпеливой к внешним обстоятельствам, с ворохом внутренних тайн, гибкой и полной сдержанной агрессии, как пламя костра, готовое испепелить всё, что приблизится к нему слишком близко. О той маленькой послушной девочке напоминали только ярко-рыжие волосы, россыпи веснушек, темнеющих в солнечное время — и спокойные серые глаза. Агата твёрдо знала, но не могла никому рассказать, что, когда она была ребёнком, в кладовке за занавеской жил призрак. Он выглядел, как чайный гриб, которыми в то время все обменивались, только более прозрачный и светлый. Пах так же, как чайный гриб — кислым квасом и немного смородиной.

У мамы всё в доме было, как в справной дворянской усадьбе, и вещи всегда были крайне аккуратно сложены. Но из угла кладовки постоянно вылезал фрагмент чьей-то из сестёр нижней юбки, сшитой на новогодний праздник. Когда появлялся призрак, выглядывая из-за занавески с синими бантами, отпринтованными на светлой ткани, нижняя юбка начинала медленно надуваться и подниматься, как будто тоже хотела взлететь к потолку. Агата в этот момент всегда начинала пятиться, не уверенная в намерениях призрака. Потом они переехали, а призрак так и остался в кладовке. Когда Агата выходила из дома с коробками, она посмотрела на него, висящего в тёмном пустом помещении, похожего на брошенную медузу, и ей было даже жаль его.

В то же время, когда Таня приклеивала над своей кроватью плакат с агентом Малдером, опирающимся на инопланетного вида камень, Агата неспешно вырезала из газеты плакат с надписью «Я хочу верить» и приклеивала его на скотч на прикроватную тумбочку.

Внешне она походила на Джинни Уизли, но питала нежность скорее к Фреду. Если описать её цветами, это были бы рыжий и стальной — второй не только под серые глаза, но и под цвет многочисленных колец, сверкающих на тонких пальцах с короткими плоскими ногтями. Агата любила кольца, но носила на себе только особенные. Если кто-то дарил ей кольца, которые не были особенными, она вежливо благодарила дарящего и дежурно несколько раз «выгуливала» ненужные закруглённые куски металла. Особенные кольца отличались от обычных, они «звали» к себе. Каждое из них обязательно отвечало за определённую сферу её жизни, но за какую именно, знала только сама Агата. И никто из друзей не знал ничего о её личной жизни — кем она интересовалась, кто был человек, которого она впервые поцеловала, с кем она смеялась и по чьей шее проводила указательным пальцем в темноте. Агата сразу давала понять: эта часть её жизни никого не касается. Не в смысле «это только самых близких друзей», а вообще — ни для никого.

Она так и осталась жить в городе, в котором училась в университете, устроилась работать в школу и одинаково жгуче ненавидела рабочие дни, пропускающие через её мозг электрический ток, и обожала свободные вечера, полные цветных огней набережной и бесконечных горящих окон огромного города. Но вечера в небольшой однокомнатной квартире у отдалённой от центра небольшой площади она проводила с не меньшим удовольствием, потягивая сладкое светлое вино, покачивая его в высоком бокале — одном из двух, что её гости ещё не успели разбить, да и на счастье. Из окон кухни и маленькой комнаты, выходящих на одну сторону, виднелись находящийся как раз чуть выше второго этажа фонарь и падающие в круг света листья вяза. Осенью вяз оголялся, и чёрная паутина его ветвей тенями опутывала противоположную к окну и старому балкону стену.

Постоянными знакомыми (потому что язык не поворачивался назвать их «лучшими друзьями») Агаты были Надя и Ксюха. Надя говорила о себе в мужском роде, внешне напоминала глубоководную рыбу, хотя спортивную, подтянутую и всегда готовую совершить великолепный подвиг — или рассказать всем о таком. Она всегда знала, что лучше для Агаты и всех окружающих людей, которые повсеместно не справлялись со своими обязанностями. По счастью, у них была — вернее, был Надя. Со стороны она казалась моллюском, жестяным снаружи, но мягким и ранимым изнутри, запутавшимся во влажных выделениях собственной героической лжи и заблуждений.

Ксюха, смешливая и красивая большеротой голубоглазой красотой девушки с календаря загорелых девушек с бокалом вина на пляжах Лос Анджелеса, казалась в сравнении с Надей каучуковым мячом в помещении с тысячей углов. Её постоянно несло неуправляемым вихрем событий через все возможные столкновения с неудачами и неуспехами, которые только можно было себе представить. Можно было получить от Ксюхи смешную картинку с четверостишием, а на банальный ответный вопрос «Как дела?» узнать, что просто отвратительно, потому что дом у Ксюхи сгорел, все родственники в больнице, а сама она сидит на скамейке в парке с бутылкой вина, которую отдал ей проходящий мимо бомж, и отсылает смешную картинку на последних процентах зарядки разбитого в хлам и испачканного сажей телефона. Агата любила Ксюху невероятно, хотя и сама не могла сказать, почему. Все любили её. Хотя, если бы Ксюха когда-нибудь стала знаменитой, и поклонники нарисовали график её карьер, это был бы самый кривой, запутанный и безумный график в мире. Хуже отношений с работой были только её отношения с мужчинами. И всё же это было одно из самых позитивных существ в жизни Агаты.

Агата любила сериалы, фильмы и клипы по сериалам, поэтому нашла по дневникам и компанию по этим интересам — двух живущих в разных концах города девушек, Юлю и Настю. Юля, со всех сторон ранимая и слегка недалёкая, чисто по-женски обижалась, когда ей отвечали с опозданием или писали не то, а непробиваемая, как слон, Настя оберегала её, как мать или курица-наседка. Прогулки с ними были для Агаты чудесной возможностью почувствовать себя пятым колесом в телеге, но с Юлей и Настей всё равно было веселее, чем без них. В любом случае, работа не оставляла много времени на общение. Забившись на продавленный диван в углу квартиры, Агата почти круглосуточно проверяла тетради, подправляя автобой в онлайн-игре, до хрипоты отвечала на звонки постоянно раздражённых родителей, коллег и начальства, просматривала красными от усталости глазами вебинары, читала статьи, готовила занятия на завтра, а глубоким вечером с отсутствующим выражением лица просматривала клипы с любимыми персонажами один за одним, как пакетик семечек.

Жизнь шла по кругу, по кругу, по кругу, переходя из паршивого в терпимое, а в летний отпуск ставилась на паузу, и Агата убиралась в доме, напивалась с Ксюхой, смеясь над её историями, гуляла по городу с Надей, переписывалась с Юлей и Настей, а потом оставляла город позади и погружалась в граммофонную запись старого маленького южного городка, в котором любила всё, даже ползущих по впаянным в асфальт камушкам виноградных улиток. Домашнее вино, шумящее море, уютный вокзал с фонтанчиком, экскурсии в соседние города, ласковое южное солнце и напитанные цветами и пряными запахами вечера, а потом поезд, тяжёлая сумка скачет по чистым, но протёртым от старости подъездным ступеням, а в квартире пахнет домом, словно Агата никуда не уезжала.

И всё по кругу — снова осенние листья, краснеющий вяз за окном, паутина веток на стене, проявляющиеся, как контуры на фотобумаге под красной лампой, звонки, сообщения, тетради и детские голоса. На языке вкус сладкого белого вина, привезённого из южного города, — немного абрикос, немного солнце, а через бокал отражается перевёрнутое изображение ноутбука и горы тетрадей, клипы и окошко с игрой. И иногда, ночью, прогулка до набережной с перелитым в круглую безопасную бутылочку из-под лимонада сидром. Набережная в это время хищная, резкая, чёрно-синяя, с глазницами ледяных луж, впаянных в неровности асфальта, с кованной чёрной оградой, облезшей на стыках до тёмной ржавчины, с большой холодной рекой и огнями маленького города Бора с другой стороны, частично скрытыми чёрным лесом. Особенно Агате нравился небольшой угол в конце набережной, в котором не было фонарей. Она могла часами стоять там, отпивая резкими движениями по огромному глотку яблочного сидра, катая вкус на языке, глядя на далёкие огни прищуренным серым взглядом. В них было что-то общее — в этом чёрном углу и самой Агате.

В начале августа они с Ксюхой и Надей пошли в бар и пили там красивые разноцветные коктейли, сияющие в неоновых огнях барной стойки. Стена подвального помещения была обложена маленькими аккуратными кирпичиками тёмно-бордового цвета, на которых висели чёрно-белые гравюры городских пейзажей. В воздухе впервые запахло осенью — переспевшими яблоками, сожжённой солнцем травой и шкворчащими по асфальту дырявыми сухими листьями, и Агата хотела всеми силами зацепиться за лето, выпить его целиком большими глотками, оттолкнуть от себя приближающуюся точку рабочего времени.

— Подожди, — сдавленно сказала Надя, держась за стенку в тёмном переулке рядом с домом, от которого остался только деревянный остов, похожий на аромалампу с тёмной внутренностью. — Я… — и её стошнило, хотя она говорила, что её никогда не тошнит, ведь пить она умеет лучше всех.

Агата молча стояла рядом, оглядывая переулок. Может быть, ей следовало помочь и позаботиться о Наде, но длинные мышиные волосы её были собраны в пучок на затылке, а просто толочься рядом, вроде бы, не имело смысла.

— Ты знаешь, я всегда восхищалась тобой, — путано проговорила Надя.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Агата. — Идти сможешь?

В воздухе дрожало ожидание. Словно должно было произойти что-то важное.

— Смогу. Ты всегда… Была лучше всех, кого я знала.

— Пойдём, — ответила Агата, не слушая её, помогая Наде подняться.

Скорее всего, именно в тот момент она не услышала тихого звяканья кольца о крошку мятой дороги. Или, может быть, в тот момент, когда помогала Наде подняться на подножку маршрутки, или перед этим, когда Надя обняла её излишне долгими объятьями, что-то приговаривая в ухо и неприятно щекоча его алкогольным дыханием.

Когда Агата повернула от остановки, она по привычке хотела повертеть на пальце любимое кольцо, но палец оказался голым, пустым.

— Чёрт, — пробормотала Агата, вытащила свой малофункциональный мобильник и, включив фонарик, пошла обратно тем же путём.

Это было её любимое кольцо в виде летучей мыши, обнимающей палец. Оно не могло просто так потеряться, исчезнуть.

Августовская темнота накатывала неожиданно и густо, крася улицы в градиент от чёрного к маслянисто-жёлтому. Нижний пустел, его тонкие и близкие к набережной улицы, днём напоминающие заброшенные рельсы среди остовов домов, вечером превращались в хищные тоннели с верхом из тёмно-рыжеватого туманного неба, а редкие фонари не освещали, но высвечивали каждого прохожего, превращая его в мишень для зубьев темноты между затихшими домами.

Агата шла, проверяя каждый блеснувший камушек под своей ногой. В голове беспокойство отталкивалось от «это просто кольцо» и снова возвращалось к трепетанию надежды — может быть, оно где-то здесь, под ногами?

У дома, всё так же зияющего провалами окон и дверей, густела особенная тьма, клубящаяся туманом. Агата мельком взглянула на дом, а потом остановилась. Что-то было не так. То же ощущение волнения, которое она чувствовала в детстве, разглядывая призрак чайного гриба в кладовке.

«Надо уходить», — подумала Агата и уже почти развернулась, когда услышала слабый писк.

Почти неслышный.

От тени дома отделился маленький серый комок и, подковыляв, потёрся о джинсовую ногу Агаты. В свете фонаря глаза котёнка-подростка блеснули ультра-зелёным, встопорщенная шерсть примялась и казалась сваленной.

Агата растерянно смотрела на котёнка, и тот, поймав её взгляд, раскрыл рот в сиплом жалобном мяуканье.

Так в доме у Агаты появилась Харита, жёлто-коричневая кошка с зелёными глазами рыси и большой любовью к спинке дивана и картофельным очисткам. А кольцо с летучей мышью пропало.

— Кир! — ещё раз позвала Таня, но больше для проформы — парень, порядком испугавшийся, маячил впереди на примерно одном и том же расстоянии от них. Забавно, обычно Таня чувствовала себя лет на семнадцать, но сейчас, в тёмном лесу, с явно растерянным отцом детей и побледневшим старшим ребёнком, она ощущала себя взрослой женщиной, единственной, кто мог в данный момент разрешить сложившуюся ситуацию и помочь ребёнку.

Лес был осенним, даже запах в нём напоминал о поздней осени — остановившийся в пространстве полароидный снимок бело-чёрного через сиреневый, пожухлая мёртвая листва под старыми липами и тополями с вкраплениями потерянных осин, на всех — ни листочка.

Прямо у дорожки из серых камней, прибитых друг к другу временем, временами проявлялись в кругу лип, тополей и осин массивные дубы, тянущиеся в небо. Ближе к кронам они из-за неизвестной Тане болезни завихрялись в древесные раковые опухоли, похожие чем-то на искажённые черепа.

И тишина, как на заброшенном кладбище или в глухой чаще леса — давящая, сжимающая горло. Таня оглянулась — да нет же, совсем недалеко от них виднелась арка прохода в лето, красивый коттедж, яркое солнце. Над лесом же небо было белым, лишённым красок и жизни, но всё это казалось совершенно нормальным.

Кольцо начало чуть покалывать кожу, и Таня рассеянно покрутила его на пальце.

— Кир, возвращайся немедленно! — крикнул Виктор, стараясь изобразить одновременно строгость и великодушие, но вместо этого крик сорвался и повис в воздухе, наполненный только страхом.

Кир замер под четырьмя особенно крупными дубами, вихрящимися сверху человеческими черепами, и начал аккуратно пятиться назад. Издалека казалось, что он идёт назад, но остаётся на месте.

Когда они подошли ближе, оказалось, что им это не кажется.

«Точка невозврата», — почему-то подумала Таня, когда шагнула вперёд к первому из четырёх дубов, чтобы схватить заплаканного испуганного мальчика за загорелый локоть и потащить назад… Чтобы обнаружить, что она продолжает идти на одном месте, скользит по камням.

Виктор сделал шаг вперёд — и лицо его тоже вытянулось.

— Что это за чертовщина… Олег, стой на месте! — предупредил он парня, и подросток остановился за шаг до дуба. — Возвращайся обратно в коттедж, — сказал Виктор ровным голосом. — Если мы не вернёмся к вечеру, вызывай полицию.

— Понял, — коротко кивнул Олег. Он был совершенно белый, кинул безумный взгляд на них и кинулся бежать обратно по дорожке.

— Видимо, у нас нет выбора, придётся идти вперёд, — сказал Олег.

— Видимо, так, — согласилась Таня и сжала руку Кира; та была совсем холодной. — Пойдём, Кир. Всё будет хорошо, мы выйдем из леса.

Мир вокруг менялся странным образом, но всё казалось совершенно обыденным, нормальным. Порозовело небо, потом розовый цвет перекинулся на деревья, медленно растаявшие в дымке, как декорация из папье-маше или сладкая вата в воде. По бокам дорожки вместо деревьев раскинулись бесчисленные пустынные поля на гладких холмах, дорога была покрыта мелким речным песком, и идти приходилось по самому её краю, потому что практически всё пространство заполняла медленно текущая розовая вода, эдакий кисель из розовых лепестков, слегка пахнущая малиновым кремом для рук и виноградным ароматизатором. В воде и розоватой туманной дымке над ней плавали, как в плаценте, маленькие рыбки красного цвета, не круглые, а вытянутые, блестящие. Увидев Таню, Виктора и Кира, мальки ринулись за ними и провожали их до самого конца розовой жидкости, перешедшей в неприятную глинистую почву, поросшую папоротниками и тонкими стрелами осоки. Почва хлюпала, а по ней, как перекати-поле, катались волосатые грязные клубки, похожие на оторванные у всего детского сада помпоны с шапок.

Таня ступала по дороге, сознание временами туманилось — так бывает во сне или спросонья, когда до конца не понимаешь, где ты — в светлой детской спальне, на съёмной квартире в студенческие годы или уже в своей небольшой квартире, где на окне цветёт кливия и сладко пахнет ванилью, корицей и вишней от ароматических свечей?

Так и Таня понимала время от времени, что они с Виктором давно уже живут вместе, и она носит его ребёнка, они женаты уже пять лет, этот коттедж стал их семейным гнёздышком, и она знает абсолютно всё — как скрипит ставня, на какой секунде вода становится идеально горячей, от какого эксперимента Кира остался полукруг бордового цвета на подоконнике. Она помнила, как они покупали с Виктором лавандовую прикроватную лампу, сияя от счастья. И сейчас их шаг тоже изменился — они шли по дороге, как давно женатые люди, сшитые друг с другом совместным бытом, вросшие друг в друга. Они одинаково помнили первую брачную ночь и внутренние традиции, ужасное утро, когда Олег сломал руку, и то, как они все вместе плели из хвои рождественские венки на дверь, переплетая их с шишками, прозрачными красными лентами, а потом Олег важно красил их во дворе золотой автомобильной краской из баллончика.

— Мам, — испуганно сказал Кир, и Таня привычным жестом прижала его к себе.

Впереди снова появился лес, но уже живой, насыщенный тёмно-зелёными цветами всех оттенков по хмурым худым ёлкам, толпой жмущихся по сторонам от небольшого одноэтажного дома, замазанного глиной и выкрашенного стандартной советской жёлтой краской. С другого края, впрочем, казалось, что это не обычный дом, а деревянный, с крыльцом. К дому вела розовая грязная плитка, а по бокам от этой дорожки стояли грубо свитые из ивовых прутьев клетки со слабо копошащимися внутри существами.

Там были и грязные волосатые младенцы с зелёными грубыми прядями на макушке и вытянутыми носами, при первом взгляде похожие на берёзовые чурки, и, все в листве, маленькие существа, пахнущие грибами. В каждой клеточной корзине кто-то медленно-медленно двигался и временами поскуливал тонким пищащим голосом, как кутёнок.

Стоило ступить на розовые плиты, поросшие со сторонам мхом, и наваждение рассеялось. Они с Виктором не были женаты, они и знакомы особо не были. Стряхивая мутную дымку с каждым шагом, недоверчиво глядя друг на друга, они подошли к дому и, приоткрыв старую проржавевшую дверь, оббитую выцветшей клеёнкой с принтом фиолетовых божьих коробок, вошли внутрь.

Это был обычный одноэтажный дом, намертво застрявший между императорской Россией и первоперестроечным временем. Небольшие комнаты, пыльное зеркало в углу, обычная тишина, запах мокрой извёстки, ощущение лёгкой стылости. Оказавшись в маленьком закрытом помещении, все они потерялись, как оторванные от пуповины.

Таня шагнула вперёд первой и, держа Кира за руку, обошла здание. Оно состояло из подковообразного коридора, полного барахла (знамёна, лыжные палки, непарные лыжи, стопки тетрадей, карандаши, свёрнутые рулоны стенгазет, подшивки журналов и прочий мусор), неуютной, но светлой кухни, маленькой раздевалки и большой средней комнаты с двумя столами и продавленным диваном.

Виктор шёл за ними, спотыкаясь о хлам.

Краем глаза Таня заметила движение — ей показалось, что в углу стояла эдакая мисс Хэвишем Мценского уезда, прямая и невероятно старая женщина в белом пуховом платке, небрежно наброшенном на голову, и в идеально открахмаленном белом фартуке, как у санитарки. Секунду Таня видела её чётко, а потом та пропала, тая на сетчатке, как свет в театре.

Окон было только два; оба выходили из большой комнаты на задний двор, тоже уставленный клетками из прутьев. По заднему двору бродила между клетками тощая курица, качаясь, как при последнем издыхании. Нет, туда им было не нужно.

Они втроём ещё раз обошли весь дом, путаясь о клочки пыли, кружащие по полу, зависая в паутине, оплетающей все доступные углы. Старушка напомнила Тане кого-то — точно, старую женщину из фильма «Бронзовая птица». Это же ощущение уходящей величественности, отстранённости.

Когда они проходили очередной круг по коридору, Кир вскрикнул. Таня обернулась и увидела, что тот зацепился за… Дверную ручку белой обычной двери, мимо которой они уже несколько раз прошли, не замечая.

Таня распахнула дверь и буквально выбросила из дома Кира и Виктора, а потом выпрыгнула сама. Захлопывая дверь, она снова увидела старуху. Та смотрела прямо на неё молча, без выражения.

Быстрым шагом они пошли по обычной лестной тропке, а потом, не сговариваясь, побежали, и так же, запыхавшись, перешли на шаг, увидев недалеко выход из леса. Чем ближе они подходили к пышущему жаром полдню, наполненному звуками и красками, тем более странным казалось им их путешествие, тающее перед глазами, как неприятный сон. Таня и Кир неуверенно переглянулись. Может быть, всего этого и правда не было на самом деле?

Перед самим выходом Таня замешкалась, ещё раз прокручивая в голове произошедшее, запоминая каждую деталь, как она обычно проделывала с красочными снами, что снились ей всю жизнь. Красные рыбки, напоминала она себе, кисельная река, забавные твари в клетках, одноэтажный дом и странная старуха.

Она шагнула вперёд, на солнце, и ощутила жар воздуха, полный ароматов сухой травы. Кольцо на руке рванулось назад, но Таня сунула руку с ним в карман и посмотрела на Виктора.

Они вышли совсем недалеко от коттеджа, с крыльца им приветливо махал и улыбался Олег.

— Не набрали грибов? — весело сказал он, когда они подошли. — Я же говорил, их там нет.

— Да и правда, какие грибы, лето на дворе, — кивнул Виктор. — Ну что, Кир, берём дом?

— Берём, — радостно ответил Кир и застенчиво посмотрел на Таню. — Ты ведь будешь к нам иногда приходить в гости?

Они ничего не помнят, поняла Таня. Абсолютно ничего.

— Конечно, Кир. Обязательно буду приходить.

Осень в этом году выдалась молодящаяся, похожая на кривляющуюся женщину, которая вполне могла бы достойно встретить старость, но вместо этого выправляет морщины и кокетливо подмигивает вчерашнему школьнику. Сентябрь встретил неожиданным теплом и полной засухой, в октябре лимонно-жёлтые листья перебрасывались красками с алой рябиной на фоне ярко-синего неба и весеннего яркого солнца, а прохожие, не веря в своё счастье, носили нараспашку красочные шарфы и лёгкие пальто. Ноябрь сделал вид, что немного постарше этих дурачков, но на деле не слишком отличался; на деревьях начали набухать почки, а вдоль теплотрассы неуверенно зацвели слегка заиндевевшие в тумане одуванчики. Были и серые мрачные дни, но их было немного. В то время, как Сибирь уже заваривала себе кофе, кутаясь в тридцать три шубы, фотографируя волшебные глубокие сугробы, в родном городке Тани и Агаты в средней полосе России у трансформаторной будки раскинулись во все стороны под солнцем сочные заросли нежно-салатового чистотела.

Агата любила возвращаться в родной город. Она любила в нём всё — каждое связанное с ним воспоминание, и то, насколько он чистый, маленький, понятный, уютный, похожий на кресло постоянного клиента в камерной кофейне. Вот и сейчас, проходя по новому театральному скверу мимо рядов изящных витых лавочек и аккуратно стриженных кустов, она чувствовала небывалое умиротворение. Дальше клёны, растущие квадратом вокруг пустыря и автомобильной парковки — то, во что превратился старый рынок.

Запущенная трава и упавшие ветки обняли чёрные кеды и хлестнули по джинсам, и Агата зябко закуталась в чёрную куртку, пожалев, что не оделась теплее. Она постоянно мёрзла в последнее время.

На секунду ей показалось, что кто-то заходит за ней в это небольшое и заросшее деревьями пространство, и поморщилась от ощущения нарушенного уединения. Но, разумеется, это общественное место, если хочешь быть один — забейся в угол дома или купи себе необитаемый остров. Агата вздохнула и пошла дальше, к пролеску перед Висячим мостом.

Таня вышла в сквер, вдохнула прохладный воздух и замерла, наслаждаясь одиночеством. Только какая-то девушка с ярко-рыжими волосами уходила, рассекая высокую траву.

«Интересно, кто она?» — подумала Таня. И придумала историю, по которой девушка была на самом деле потерянной принцессой. А когда её нашли и предложили править страной, она ответила: «Вот ещё. Давайте я лучше стану хозяйкой чайного магазина».

Хозяйка чайного магазина, вот кто она, кивнула Таня и машинально провернула на пальце кольцо в виде летучей мыши.

***

Зима уже несколько лет менялась, как сумасшедшая с тысячью лиц, но одно оставалось неизменным: ночь постоянно работала сверхурочно. Со слипающимися от сна глазами, она крала сон и заставляла всех сбиваться с режима, теряться в мелкой крупе снега, увязать ногами в снегу на маленьких улочках, ласково заглядывала вечерами в окно фиолетово-рыжим небом, отсвечивающим фонари.

Таня жила на маленькой съёмной квартире в двух кварталах от Агаты, с окнами во двор, в серых скучных многоэтажках с видом на пожухшие рябины и край стереотипного магазина, в котором всегда можно было найти просроченные товары. В шкафу у неё жило две песчанки, Варежка и Шики, а вид был тот же, что у Агаты — на высокие красные университетские общаги.

Таня не знала, что делать со своей жизнью. Ей казалось странным, что в учебниках для детей всё написано так просто и лаконично.

— Кто твой папа, Вася?

— Мой папа сталевар.

Папа — сталевар. Как будто это такой человек, который может быть только папой Васи и сталеваром. Надёжный, крепкий, как вросший в землю пень. Кто ты, папа Васи? Я сталевар. Я родился с желанием варить сталь. Я рос, мечтая о том дне, когда я поступлю в сталеварительный техникум и помогу нашей великой стране, прочно сваривая сталь. Я хожу на работу и варю там сталь. А потом прихожу домой и помогаю Васе учить уроки, глажу его своей грязной сталеварительной перчаткой по белобрысой голове, ем свой суп и ложусь спать прямо в каске и промусоленном рабочем комбинезоне. Понимаете, я — сталевар.

В маршрутках Таня тайком разглядывала людей и находила их непрочными, многогранными, удивительными. Кем была та девушка в летнем платье и ярко-красной кофте, которую Таня так хотела сфотографировать? Солнце падало на её щёку, делая её из персиковой яркой и засвеченной, как на старой фотографии, а её прямые светлые волосы казались такими красивыми, нежными и невинными. Кто ты, девушка? Было сложно представить её с табличкой профессии, она казалась удивительным персонажем из сна, незнакомкой с картины. Может быть, у этой незнакомки были тайны, были свои любимые духи, нежные воспоминания, дорогая сердцу плюшевая игрушка. Как хорошо, если человека можно определить одним словом. Как сложно, когда человека хочется расспрашивать о том, кто он, вопрос за вопросом, и, даже получив ответы на все вопросы, так и не узнать о нём ничего.

Таня хотела, чтобы пришёл бы кто-нибудь простой и внятный, и сказал ей: «Мой бог, Танюха, это ты! Ты же продавщица овощей на рынке/лучший дворник этого города/прирождённая няня для детей/будущий писатель, в твоей биографии сказано, что ты станешь знаменита только через пять лет отказов, ты, главное, не дрейфь».

Но проблема была в том, что она могла быть, кем угодно. События врастали в памятники или развеивались прахом только после их совершения. Иногда Тане казалось, что она шла, и её следы каменели, становились нерушимыми. А если она стояла, следов не было. Вот так всё просто. Ты оступишься, упадёшь, и останутся окаменевшими следы твоего позора, следы от твоих коленей. Правда, если ты пройдёшь далеко, будет неважно, как ты упала несколько километров назад. Это будут помнить только те, кто так и остались где-то там, далеко позади.

Сейчас Таня дрейфовала и стояла на месте. После того случая с лесом она приехала в Нижний, сняла квартиру, работала в зоомагазине фактически круглые сутки, а, приходя домой, садилась на подоконник и слушала, как скребутся песчанки, привыкшие получать корм в это время.

Они с Агатой одновременно смотрели на красные общаги и думали о студенческих временах с лёгкой ностальгической сладостью, желая и не желая вернуть те дни. Они хотели бы назад молодость и свободу, смутно догадываясь, что хотят то, чем через некоторое время будут называть времена, когда они смотрели на горящие окна в красных зданиях и думали о молодости и жгучих эмоциях, закованных в людях с сияющими глазами, временно живущих там.

Они одновременно учились смирению и попыткам наслаждаться этим загадочным «здесь и сейчас».

Хотя Таня ещё мечтала стать кем-то с картинок учебников. Она долго рассматривала в зеркало свои глаза и мысленно спрашивала себя: «Кто я?» — чувствуя себя, как Мулан, стирающая половину своего традиционного макияжа. Только Таня не знала, что именно ей нужно стереть. Что из всего этого было ею, а что не было?

Все её одноклассники добились успеха в той или иной области. «Здравствуйте, я — Константин, у меня своя фирма, дочь и прекрасная жена, вот мой дом». «Здравствуйте, я Яна, я вышла замуж, запустила свою коллекцию одежды, моя маленькая дочь изумительна и похожа на меня». «Здравствуйте, я Ира, у меня двое детей и чудесный муж, никто ничего не знает о нашей жизни, но и не нужно, у меня всё хорошо и без этого». «Здравствуйте, я Настя, мы переехали жить в другую страну, я сама работала над обстановкой в доме, я беременна». Их звали так же, но их теперь можно было описать в нескольких словах.

«Я тоже хочу несколько слов, — в отчаянии думала Таня, сидя на окне, болтая ногами, и допивая из горла Сангрию по акции. — И чтобы эти слова были осмысленными, а не как у меня всегда. Меня зовут Таня, и я чёрт знает что такое».

Если бы здесь была Агата, она расхохоталась бы в голос над этим высказыванием.

Иногда Таня чувствовала острую нехватку кого-то вроде Агаты, хотя они не были знакомы. Правда, несколько раз они даже ходили по одному и тому же магазину, видному из окон Тани. Один раз Агата была в компании Нади, они выбирали вино и самые дешёвые макароны — и что-то напевали; Таня посмотрела на них и легко улыбнулась.

Всё так и тянулось без изменения. Вплоть до дня города, когда всё изменилось.

В начале лета Ксюха, очаровательная неудачница, уехала работать в отеле на Кипре. Жизнерадостная, она присылала свои фотографии с огромными улыбками и сияющими голубыми глазами, с экзотическими цветами в светлых волосах.

Агата радовалась, глядя на эти фотографии, а потом лепила их к холодильнику магнитами из поездок. Весь холодильник цвёл счастливой Ксюхой, и Агата не могла удержаться от улыбки, хотя поводов для улыбок практически не было: старшеклассники сдавали экзамены, и присутствовать при этом означало сначала тренировки, как будто это были не экзамены, а транслирующаяся на всю страну казнь особо опасного преступника, а после точное соблюдение процедуры. Всё было под камерами, и ошибки были недопустимы. Несмотря на то, что Агата по жизни была собранным перфекционистом, записывающим все предстоящие дела в планер и ведущим списки прочитанных книг и просмотренных фильмов, ей приходилось напрягать все свои силы (которых и так оставалось мало после учебного года), чтобы просто заставить себя встать утром, накрасить ресницы, глядя в маленькое захватанное зеркало, расчесаться, одеться и пойти на очередную показательную казнь.

В это же время Таня также переживала не лучший период своей жизни. Сменщицы всё не было, и смены в магазине, казалось, занимали больше времени, чем время вне работы. Таня приходила домой, шалея от свежего воздуха и тишины, дышала, захлёбываясь непрожитым летом, пинала лениво кружащийся тополиный пух, подолгу задерживалась, чтобы рассмотреть рельеф не-магазина. Магазин казался приевшимся, как засаленный халат, на него привычно, но тяжело было смотреть. Каждый угол, каждая деталь, каждое животное в нём было привычно, тёплый застоявшийся воздух, пахнущий гаммарусом, опилками, сырой от работающих аквариумов, сводил с ума.

— Я хочу поехать домой на день города, — робко упомянула Таня своей хозяйке, тоненькой седеющей женщине, которая была неуловимо похожа на крыску со сложной причёской. — Можно мне…

— На день города? Но на день города у нас будет столько клиентов, — покачала головой хозяйка. — Нет, это исключено.

Так Таня обнаружила, что увольняется, слушая одним ухом уверения, что она, человек, который закончил высшее учебное заведение и может работать педагогом русского языка и литературы, а также на любой смежной специальности, приползёт ещё на коленях выпрашивать обратно ненормированный рабочий день и четыре месяца подряд без единого выходного с зарплатой, которой хватало на рис и рис.

15 июня серым безветренным утром из дома примерно в одно и то же время вышли Агата (перед этим отдавшая кошку в надёжные руки) и Таня. Они пошли к разным остановкам, но в результате сели в одну маршрутку, едущую на автовокзал. Агата пыталась подремать, Таня, сидящая от неё через кресло, водила пальцем по грязному стеклу и рассматривала город, представляя его, как череду открыток, придумывая к ним подписи.

У автовокзала они вышли и пошли на одну и ту же газель до их родного города; Агата села на переднее сидение у окна, Таня — сразу за ней; обе пытались вспомнить, не видели ли они друг друга где-то, но так и не вспомнили. Агата надела наушники с книгой Дина Кунца, сонно моргая, а Таня выпила таблетку от укачивания и достала из рюкзака Фоера в дешёвом издании, зашелестела страницами, обещая себе купить закладку или сорок, потому что постоянно их теряла.

Между тем, газель заполнялась людьми; какая-то женщина заговорила по телефону, спрашивая, как у Милы дела, как работа, обещая, что скоро приедет, и они вместе поедут на рынок. Рядом с Агатой села студентка, доставая мобильник и улыбаясь приходящим сообщениям, рядом с Таней — болтающая по телефону женщина, сильно пахнущая луком. Через полчаса забежал последний пассажир — худой и прекрасно выбритый мужчина в официальном костюме. Он коротко извинился, передал деньги и сел в конце салона, на последнее свободное место, изрядно сплющенное с комфортом расположившимися дамами. Дамы заволновались и спрессовались в нечто более удобоваримое.

Завёлся мотор; поехали. Водитель включил радио, музыка забормотала что-то из динамиков о великой любви и трагедии на незамысловатый мотив. Женщина рядом с Таней продолжала говорить по телефону, спрашивая про огурцы; её громкий и хорошо поставленный, как у учителей, голос взрезал пространство, не успевающее восстановиться на паузах. Под эти волны Таня начала клевать носом и, наконец, заснула. Как всегда в междугородних газелях, ей снилось, что она, волнуясь и суетясь, собирается с утра на газель, пытаясь запихать всё в старый рюкзак, потом вспоминает, что уже едет — и снова оказывается дома в сборах. И так до зацикленной бесконечности.

Машина рванулась и встала, чихнув; заснувшая Таня с размаху ударилась о тёмно-синее кресло Агаты. Хлопнула водительская дверца, газель покачнулась. Водителя было видно через грязное запотевшее стекло; он шёл по недружелюбно-прохладному серому утру, отмахиваясь от моросящего дождя. Долго рассматривал что-то, потом достал мобильный телефон, послышались невнятные звуки разговора. Пассажиры выворачивали головы, чтобы увидеть, что происходит. Дама рядом с Таней возмущённо сказала: «Ну, что мы встали?» — все заволновались.

Газель снова закачалась, как лодка — водитель сел, хлопнула дверь.

— Поломка. Ждём, — сказал он, открывая автоматическую дверь, в газель тут же прокралась свежесть и прохлада, пахнущая летним мелким дождём. — Через полчаса пойдёт автобус, заберёт вас. Можете пока размять ноги.

Люди заворчали и полезли за мобильными телефонами; Таня, Агата и худой мужчина, подумав, стали пробираться к выходу. Мужчина тут же нервно вытащил сигарету, Агата, сматывая наушники, рассеянно стала прогуливаться вдоль газели, глядя на лес и небо; Таня потягиваясь, встала, рассматривая полусонно высокие ели и ещё яркую, не то что поздним летом, траву. Дождь был почти незаметным, слышно было, как в салоне разговаривала соседка, поэтому возвращаться не хотелось. Постепенно вышло ещё несколько пассажиров — некоторые из них тут же углубились в лес, ворча.

Таня и Агата посмотрели им вслед, а потом переглянулись и легко улыбнулись друг другу — ничего не значащий жест людей, которые привыкли быть вежливыми. А потом посмотрели на вереницу исчезающих в кустах людей и побрели по смятой траве вслед за ними.

Джинсы тут же промокли до колена от мокрой травы, зато запахло хвоей, свежестью. Таня, идущая первой, подняла голову, чтобы понять, куда идти дальше… И замерла. Агата, думающая, зачем она взяла рюкзак с собой, и можно ли его вернуть обратно, едва не шагнула прямо Тане в спину.

— Там… — сказала Таня. — Извините, пожалуйста, вы видите это?

Агата посмотрела в тёмную рощу, думая увидеть сову или какую-то местную живность, но вместо этого вздрогнула. В каком-то смысле это и правда была живность, но сложно было представить её местной.

На тёмной еловой ветке, примерно на высоте их роста, балансировал маленький чёрный котёнок, отчаянно цепляясь лапами за зелёные иглы. Через секунду до них донёсся и тихий писк.

Не раздумывая, Таня и Агата кинулись к котёнку, который пищал всё громче, увидев их, и всё отчаяннее балансировал на сгибающейся ветке.

За котёнком начиналась тропинка, и вдалеке маячили высокие деревья, дубы, абсолютно без листьев. Их верхние ветви завихрялись в узоре, чем-то напоминающем череп. Таня нахмурилась, пытаясь вспомнить, где же она видела такие, но котёнок в этот момент снова заголосил.

Таня и Агата шагнули на тропинку, собирались броситься к котёнку, но ноги как будто влипли в серую узкую тропку, обрамлённую папоротниками.

И тут Таня вспомнила, где она видела такие же дубы.

— Нам нужно бежать, — прошептала Таня.

— Что происходит? — спросила Агата тоже шёпотом, оглядываясь; котёнка на ветви больше не было. По краям дорожки вдруг что-то еле видимо завихрилось, как будто поднялась слабо сияющая пыльца. Папоротник зашелестел; обе отвлеклись на него и пропустили момент, когда шагнули вперёд. Мир становился сном, тропинка влекла их за собой, как в эскалаторе, а ноги почти не чувствовались, просто мир проносился мимо. Иногда Таня чувствовала, как её ноги соприкасаются с землёй, опускаясь ступнёй на твёрдую тропу, но чаще ей казалось, что она парит.

На этот раз она не проживала всю жизнь с Агатой, как тогда, с Виктором. Но её наполнила невероятная лёгкость, и показалось, что человек рядом — не совсем человек, и она сама тоже — не совсем человек. Они — просто тени, смутные образы, созданные из переплетённых подземных корней, щепотки сумерек, создания магии. И они плыли среди бересклета, высокой осоки, зарослей папоротника, высохших люпинов, заходя всё глубже и глубже в лес.

На этот раз они вышли со стороны дома, не проходя мимо клеток и красных рыб. Дом был стабильным — не жёлтым, как в первый раз, а бревенчатым, чуть приподнятым, как будто дом был с погребом.

Агата молча оглядывалась расфокусированным взглядом.

— Я уже была здесь. Раньше, — сказала Таня. — Мы были в этом доме с одним знакомым. Там была пожилая женщина.

Агата посмотрела задумчиво на кольцо на руке Тани.

— Кто бы там ни был, он хочет, чтобы мы вошли, — сказала Агата и решительно направилась к дому.

Таня поспешила за ней.

Дверь со скрипом открылась — и закрылась за ними.

Часть 2, глава 1. Ведява

Если вы вдруг решите выкормить русалок, вы должны чётко понимать, что это не те существа, которые будут сидеть у вас на руках и мило попискивать до самого взросления. Нет, с русалками сплошная морока. Стоит зазеваться — и вот уже по месту обитания ваших русалок плывут жизнерадостные стаи трупов, и всё это остаётся на вашей совести.

В самом начале русалки похожи на красных маленьких рыбок с острыми зубами. Именно благодаря этой фазе развития русалки не вымерли во время многочисленных катаклизмов. Кто заметит неприметную красноватую рыбку в лесном ручье или глубоком пруду? Между тем, как только условия становились благоприятными, а пищи — достаточно, русалки достаточно быстро начинали развиваться. Они за две недели вытягивались в существ, похожих на крупных сомов с неярко выраженными ластами, потом чешуя их темнела, из красного становясь более тёмной, почти бирюзовой. Это был момент, когда русалкам нужно было уделять как можно больше внимания, их так называемый подростковый период. От воспитания русалок в этот период зависел результат первой линьки.

У хорошо (и, главное, вовремя) воспитанных русалок линька убирает половину чешуи с верхней части тела, обнажая пальцы на руках с полупрозрачными перепонками с ярко выраженным запахом водных цветов. Огромные влажные глаза приобретают зернистый градиент с чёрного в цвет морской волны, а голос становится мягким и переливчатым, похожим одновременно на мурлыканье и звук высыпавшихся на ткань деревянных шариков. Такие русалки безобидны, в обычной жизни они по повадкам больше всего напоминают выдр. Способны к общению и даже передают в генетическом коде ряд традиций, самой красивой из которых всё ещё остаются венки и рисунки из люминисцентных водорослей.

Но если вы находитесь у пресного водоёма в лесу, и слышите звук, похожий на тявканье лисы или ворчание енота, а то и видите на глубине жёлто-красные глаза с вертикальным зрачком — бегите. Не рассуждайте, не пытайтесь сделать фотографию, не зовите друзей посмотреть, не оглядывайтесь, пытаясь понять, откуда идёт звук, который как будто доносится с нескольких сторон одновременно. Просто повернитесь к водоёму спиной — и неситесь так, словно за вами гонится смерть. Что, собственно, практически так и есть.

Ведявы — это альтернативная форма развития русалок. Попавшие в более или менее благоприятные условия, русалки быстро развиваются в свою «подростковую» стадию, но в том случае, если за ними никто не ухаживает, никто не кормит, не возникает импринтинг, организм русалки понимает: мир, в который они попали, недружелюбен, поэтому нужно вырасти во что-то сильное, готовое добывать еду силой, защищаться, выживать. В отличие от русалок, питающихся в основном водорослями, рыбой и моллюсками, челюсти ведяв с острыми передними и крепкими задними зубами способны перемалывать даже кости, а пищеварительная система построена так, что ведявы могут переваривать практически всё — от грибов до падали. В Воронежской области был случай, когда ведява месяц питалась хламом с близлежащей свалки.

Разница между русалками и ведявами примерно такая же, как между угрём и велоцираптором. Практически незащищённое тело русалки наощупь мягкое и нежное, а чешуя слабая, гибкая, на солнце переливается различными оттенками. Русалки могут мимикрировать под окружающую среду, их основная защита — это умение прятаться. Зубы русалок обновляются каждый год, поэтому в течение недели, пока растут новые, русалки абсолютно беззащитны. Эта своеобразная линька проходит у русалок в ноябре-декабре.

Тело ведяв покрыто плотной чёрно-зелёной чешуёй, похожей на кору деревьев. Чешуя эта практически непробиваема, но очень тяжела, поэтому ведявы хороши в быстрых атаках, но гнаться за своей добычей долго не смогут. В отсутствие пищи ведявы могут впасть в спячку, обычно зарываясь в речной песок у корней больших деревьев.

Ведявы очень умны и обладают молниеносной реакцией. Версия, что они могут научиться человеческому языку, не получила ни подтверждения, ни опровержения, но упоминаются случаи, когда ведявы имитировали человеческую речь, чтобы заставить человека подойти ближе к воде.

Возвратить ведяву в первоначальную форму русалки невозможно. Если момент был упущен, лучшее, что можно сделать — это максимально изолировать ведяву от человеческих и русалочьих поселений.

Единственные существа, которых ведявы не трогают никогда — это хранители заброшенных зданий и домовые. Иногда хранители заброшек, находящихся у воды, даже сосуществуют с ведявами, при этом относясь к ведявам, как к домашним животным, подкармливая их в голодные годы.

Но тема эта не изучена, поскольку ведявы крайне опасны и не идут на контакт с человеком, будь он обычным человеком, лекарем или ведьмой. Ведявы рассматривают всех людей исключительно как пищу, в то время как с колонией русалок можно построить долговременные и плодотворные отношения.

Утренние обязанности были самыми нелюбимыми, поэтому их делили с большим трудом — когда вместе работают две совы, самым страшным становится не понедельник, а любое утро. А когда две совы работают практически без выходных, а иногда и без ночного сна, то утро начинает напоминать осоку — если не пытаться всё успеть, быстро проводя рукой по стеблю, то острой боли и долгоиграющего мерзкого пореза не будет, будет только безвкусное шелестящее поле, в которое желательно не заходить, потому что можно утонуть в болоте недосыпа.

Обычно Таня брала утро на себя, потому что она легко просыпалась, а через несколько часов так же легко начинала засыпать на ходу, зомбически просыпая еду мимо кормушки.

Агата всё ещё спала, Харита свернулась у её подушки и сонно приподняла голову в сером утреннем свете, но быстро успокоилась и легла спать обратно, в тепло. Из дома кошку не выпускали, зная, как много опасностей её подстерегают в лесу.

Неслышно вздохнув, Таня зевнула и пошла собираться. Они ещё не до конца разобрали одноэтажный домик, постоянно находя в нём новые и новые комнаты и пространства, но сделали его уже для себя весьма уютным и обитаемым — по крайней мере, часть него. Самым любимым местом Тани оставалась кухня. Она не хотела знать, откуда берётся электричество в лампочках и электрической плите, откуда в этом стоящем в лесу здании водопровод и работающий идеально вай-фай, но всё это работало — и её всё устраивало. Сонно моргая, Таня ждала, когда вскипит чайник и выпрыгнут тосты, лениво глядя в окно на то, как на лужайке перед домом проходит унылая процессия пушистых коричневых гусят-лебедят, волочащих за собой по земле непомерно длинные шеи с маленькими головами, бьющимися о каждую кочку. Судя по книгам, оставалось всего четыре месяца до момента, когда гуси-лебеди войдут в свою волшебную силу и научатся-таки держать голову прямо, но сейчас это было зрелище не для слабонервных. Кроме того, один из бедняг, вылупившийся из самого чёрного яйца, постоянно застревал своей огромной головой в ветвях и начинал голосить во всё горло, думая, что его схватили. Агата утверждала, что гусёнок-лебедёнок буквально выражает в этот момент её внутреннее состояние. Чтобы вытаскивать его было веселее, гусёнка-лебедёнка назвали Пылесос.

Но сейчас Пылесос был в порядке, и задумчиво ковылял за остальными к поилке.

Таня посмотрела на тосты и кипящий чайник — и вынула из морозилки сосиски для домовых: день начинался, а сделать нужно было ещё очень много. Кроме того, русалки, точно по книгам, медленно дозревали до своей фазы внимания, так что сегодня, пожалуй, её ждало так себе развлечение с купанием в ледяном ручье. Домовые в сравнении казались очень милой и не напрягающей обязанностью.

Маленькие домовые очень часто изображают из себя брошенных котят. Грязные, дрожащие от холода, со слипшейся шерстью и слезящимися глазами, они внимательно оглядывают прохожих на предмет своих будущих хозяев. Разумеется, со временем становится понятно, что это не настоящие котята, слишком странно они себя ведут, слишком яркий у них характер и человеческие (а иногда чуть-чуть собачьи) у них повадки. Но домовые на всякий случай играют свою роль до конца, становясь взрослыми котами, старыми котами — а потом переселяются в дом и следуют за своими хозяевами, куда бы те ни переехали. Это весьма старомодный народ, и прежде всего они в людях ценят доброту и сопереживание, а доброта и сопереживание, как водится, чувства нежные и уязвимые, соответственно, нуждаются в защите со стороны сильных мира сего. И домовые становятся одними из немногочисленных мировых меценатов милосердия.

Вот и сейчас «котята» жались к фундаменту здания, дрожа от воображаемого холода, попискивая, когда Таня вынесла им миску хлеба с молоком и сосиски. И тут же ринулись к миске, отталкивая друг друга, жадно жуя и чавкая, заглатывая сладкое свежее молоко розовыми шершавыми язычками. Таня положила рядом второе блюдо с нарезанными сосисками, но увлечённые хлебом с молоком котята этого даже не заметили.

Домовые — сделано, отметила Таня, пересчитав их. Котят было семь, и это по книге считалось отличным знаком. Сейчас домовые в основном гуляли вдоль здания, но когда они начнут заглядывать в окна, их можно было отвезти в город и отпустить в разных районах. Конечно, они были не настоящими котятами, но Тане всё равно эта процедура казалась жутковатой. Быстро ли найдутся люди, которые будут кормить их таким же свежим молоком? А что, если им придётся переживать тяжёлую зиму? Что, если их не возьмут себе, если добрый человек не найдётся?

Вздохнув, Таня вернулась в дом и взяла с подоконника размороженную с вечера рыбу в контейнере с ламинарией. Её было уже гораздо меньше, чем обычно, потому что русалки входили в возраст, когда должны были охотиться самостоятельно. За две недели до этого они не без помощи Азеллы, вроде бы, заселили оба водоёма различной живностью, которая должна была прижиться, размножаться и успешно кормить всё, что созревало в воде. Самыми проблемными были, пожалуй, лягушки судьбы, но по их поводу в ближайшие дни обещала приехать аж сама Полина, руководитель отделения Лекарей по животным, поэтому Таня старалась не волноваться. Да и её собственные любимцы, кикиморы, процветали и встречали её каждый раз радостным клёкотом, похожим на громкое зубное мурлыканье, стараясь выпрыгнуть из вольера и нежно покусать тёплую руку Тани. Прикусывание запястий у кикимор такого возраста было знаком признания человека за своего, показателем величайшего доверия.

Но несмотря на то, что потенциально кикиморы были более опасными существами, а русалки вырастали в прекрасных и довольно безобидных созданий, Таня про себя немного их побаивалась. Было что-то странное в их несфокусированном взгляде, медленно твердеющей чешуе, сильном дурманящем запахе цветов лотоса или сломанных кувшинок от поверхности их тел, в том, как они тенями скользят по дну реки, медленно, кругами, поднимаясь на поверхность. Русалки тоже клекотали, но используя разную гамму голосов; иногда вечером они все поднимались на поверхность и беззвучно разевали рты, заходясь в ультразвуке, и над ними собирались стаи летучих мышей, привлечённых неслышным человеческому уху пением. Чаще всего они издавали различные ноты, похожие на отдалённое мычание коров, иногда — тихие смеющиеся звуки, напоминающие лай. Тане казалось, что они уже общаются между собой, и мороз продирал от мысли, что всех их именно в этом возрасте можно упустить и получить целую группу готовых накинуться на них ведяв.

Русалки гротовались (а это было официальным термином из книги) в укромном глубоком месте лесной реки, и до него нужно было идти минут пять по лесу. Этим утром погода была недружелюбной — серое мрачное небо, готовое извергнуть из себя потоки пресных капель; в воздухе висело напряжённое молчание, невидимой подушкой придавило пение лесных птиц, заставило спрятаться насекомых. Было прохладно. Лешие вместе с лесовиками, уже научившимися ходить, единственные ковыляли по лесу, периодически останавливаясь и погружая руки в землю, мох или стволы деревьев, не повреждая их. Леших и лесовиков не нужно было воспитывать, те подключались к разуму леса, постепенно узнавая всё, что им было нужно знать, принимая на себя дозор за окрестные леса. Когда те подрастут достаточно, они начнут помогать им с Агатой, особенно с выпавшими дриадами, которых им периодически привозили, и с которыми Агата и Таня пока не представляли, что делать дальше. Дриадам (на момент их было шесть) временно построили небольшой кирпичный дом дальше по реке, и Таня с Агатой периодически ходили к ним пить кофе и говорить о пустяках, а дриады часто наносили ответные визиты. Постепенно дриады даже взяли на себя ряд обязанностей и всегда помогали, если приходилось ехать в город по делам. Больше всего дриады любили Хариту, приходя от неё в неземной восторг, и когда Харита в хорошем настроении садилась кому-то из них на колени и мурлыкала, те боялись пошевелиться и счастливо улыбались.

Русалки не очень хорошо слышали, но всегда чувствовали вибрацию её шагов, различали запах рыбы и ламинарии. Вздохнув на секунду, Таня поставила миску на берег реки и медленно спустила ноги в воду, а потом соскользнула туда целиком. Вода, разумеется, была холодной, особенно по дну, где били родники. Русалки уже скользили к ней, поднимаясь кругами, и Таня взяла миску с берега и повернулась к ним.

Ласкались те, как дельфины, потираясь носом о её ладони, которые она подставляла, держа миску по очереди то в одной, то в другой руке, проплывая вокруг неё, стараясь дотронуться до неё, пока Таня аккуратно их подсчитывала и машинально говорила им что-то успокаивающее, нежное. Как и должно быть — двадцать три русалки, самый маленький, беспалый, тоже вился вокруг, и Таня посмотрела на него с особой нежностью — при изменении из мальков у него не до конца сформировалась кисть левой руки, оставшись гибким плавником. Это не сильно ему мешало, но отличало от прочих, и Таня с Агатой надеялись, что это никак на него в дальнейшем не повлияет.

— Я вечером приду вам почитать, — спокойно сказала Таня, гладя подставленные головы с гладкими мокрыми волосами, по ощущениям похожими на влажную кроличью шерсть. — Надеюсь, вы будете слушать внимательно.

Русалки «залаяли», радостно улыбаясь. Они просто обожали вечернее чтение. Практически все из них уже понимали человеческий язык, и как только на следующей фазе развития у них видоизменится форма челюсти и зубы, возможно, часть из них сможет заговорить.

Чтение тоже было гарантированной возможностью сформировать прочную связь, как и прикосновения, и Таня с Агатой планировали использовать абсолютно все возможности, чтобы не допустить ни единой ведявы из своих двадцати трёх особей. Любили русалки особенно Тургенева, Александра Грина и почему-то Оскара Уайльда, а стоило Тане однажды начать читать Чехова, как русалки зашипели и скрылись под водой. Хотя, казалось бы, Чехов.

Таня перевернула миску в воду перед собой и побрела к берегу. Русалки были уже подростками, и больше не набрасывались на еду — теперь они её бережно делили между собой в сообществе после того, как провожали пришедших людей.

Мокрая по пояс, дрожа от холода, Таня помахала русалкам — и те помахали ей в ответ, а потом, как по сигналу, скрылись под водой.

Агата уже встала и, сонно моргая, мешала разводимый кофе в чашке с совой. На стуле напротив уже лежала чистая тёплая одежда и самое пушистое красное полотенце.

— Домовых я тоже покормила, — забирая одежду и полотенце по пути в душ, сообщила Таня, клацая зубами.

— Ты мой герой, — честно и сонно отозвалась Агата. — Я приготовлю тебе чай и суп.

— Давай, — обрадовалась Таня. Обычно она очень любила готовить, но сегодня настроения не было, явно собирался дождь и хотелось только закутаться в свитер и надеяться, что до вечернего чтения распогодится.

Горячий душ они обнаружили через месяц мрачного мытья в реке, за дверью, которой раньше не было. Дом вообще постепенно менялся, подстраиваясь под нужды живущих в нём, стабильной оставалась только комната в середине, которая, скорее всего, и была единственной настоящей. Зато запомнить дверь в душ оказалось проще простого: она была закрашена неровно белой краской, на которой углём была нарисована детской рукой довольно безумная сова с глазами в разные стороны. Уголь, разумеется, не смазывался и не стирался никакими средствами, и через некоторое время они к этому привыкли, тем более что вода в душе всегда была идеальной температуры, а зелёный коврик на выходе всегда впитывал в себя воду и моментально просыхал. Если щёлкнуть пальцами, запотевшее зеркало над стоящим рядом с душевой кабинкой унитазом показывало вид на полянку перед домом. Что оказалось особенно удобным, если ты один в душе, а кто-то стучится в дверь.

Кроме того, душ оказался пространством, в которое ни при каких условиях не могла проникнуть никакая нечисть. По счастью, через некоторое время появилась небольшая комната с огромной старой чугунной ванной, в которую можно было заносить различных существ, чтобы промыть раны, помыть, просто отогреть. В каком-то смысле это даже успокаивало — что есть безопасное пространство на случай, если кто-то из подопечных выйдет из-под контроля. Агата продолжала утверждать, что дело в сове, с которой никто не хочет иметь дело.

После душа и чистой одежды, в груду которой Агата предусмотрительно положила тёплые носки со снегирями, Таня слегка воспряла духом. Несмотря на огромное количество куда как более неприятных и тяжёлых обязанностей, именно утреннее купание с русалками почему-то каждый раз выбивало её из равновесия. И дело было даже не в холодной воде из-за родников, потерпеть её раз в трое суток было проще, чем, например, забираться в грязный подпол к лихам или залезать в заболоченную часть пруда за яйцекладом лягушек судьбы. Дело было в самих русалках. И, возможно, самую малость в их потенциальной линьке.

Таня выжала волосы, повесила полотенце на вешалку и, вздохнув, вышла из душа, шаркая ногами. По дому уже полз запах куриного бульона, пряностей, картофеля, брокколи и кукурузы, и Таня, улыбаясь, захватила один из потрёпанных ежедневников учителя, лежащих на книжном шкафу. Подаренные когда-то Агате коллегами и друзьями, они оказались очень удобными для записи ежедневных дел, и это был уже четвёртый ежедневник за то время, пока они здесь находились.

Просматривать утром запланированные дела стало их нерушимой традицией, и даже если кто-то из них уезжал, они созванивались, чтобы обсудить, что проще сделать в одиночку, а что — перенести.

На столе уже стояла огромная кружка Тани, горячий и дымящийся пряный чай. На поверхности плавал уже размякший листок перечной мяты.

— Итак, — сказала Таня, открывая ежедневник. — Что у нас плохого.

— Вычеркни сразу домовых, русалок и сбор мяты, — сказала Агата, помешивая суп. — Ручка закатилась за чай, где-то там, у стены.

Таня откопала ручку из-под коробок с разнообразным чаем и, отхлебнув обжигающий чай с мёдом и мятой, вычеркнула три пункта из не слишком большого списка.

— В принципе, не так сегодня серьёзно. Возможный визит Полины…

— Мы ждём её уже неделю, — вздохнула Агата. — Может, её лучше не ждать, чтобы она приехала?

— Если мы её будем не ждать, нам потом будет стыдно, что у нас хозяйство не налажено, домовые не причёсаны, — спокойно возразила Таня. — Проверить жаб, — Агата застонала. — Костёр для яиц (подготовить травы заранее). Зерно для гусей-лебедей. Сообщить дриадам о том, что они остаются за старших через пять дней. Вечернее чтение русалкам. Стирка. И проверить грибницу ведьминого круга. Ну… Как раз небольшое количество заданий, прямо для такой погоды.

Агата мельком взглянула в окно и поёжилась.

— Давай перенесём жаб.

— Давай, — согласилась Таня, зачеркнула пункт и вписала в список дел на завтрашний день. Ей тоже не хотелось откапывать огромных жаб из сырой глины, осматривать, а потом закапывать снова, да и зачем тогда вообще было идти в душ. — Слушай, если она не приедет в эти три дня, езжай без меня.

Агата тяжело вздохнула, закрыла крышкой суп и села напротив. Харита тут же вспрыгнула ей на колени и замурчала, выставляя хвост восклицательным знаком.

— Давай мы потом об этом подумаем, — подумав и поморщившись, сказала Агата. — Время ещё есть. Может быть, она сегодня приедет.

— Может, — согласилась Таня и пролистала ежедневник до выходных, в которые они должны были ехать в свой город. — Дел здесь не так много. Я точно справлюсь, а с помощью дриад — тем более.

Агата снова смешно сморщила нос.

— С тобой ехать веселее, — наконец, нехотя призналась она. — Давай всё-таки отложим этот вопрос. Азелла говорила, что Полина точно приедет на этой неделе. Я так понимаю, мы — первая возрождённая колония, и ей самой интересно на нас посмотреть.

— Ладно, — согласилась Таня.

Начал накрапывать мелкий дождь, стуча по металлическому карнизу дробным перестуком. Гуси-лебеди снова выползли на лужайку и сели, разложив под дождём свои сизо-зелёные крылья на полную длину — дождь всегда придавал им силы, и после каждого дождя они забивались на чердак и спали по двое-трое суток. Задрожали от дождя и посадки прямо у дома — тоненький прутик ствола ивы, тёмный силуэт рябины, качающийся под слабым ветром тонкий стан ясеня. Именно эти три дерева были в рекомендациях посадок у дома, поэтому они, посовещавшись, пару месяцев назад заказали саженцы по почте и забрали у края леса у озадаченного курьера. Вроде бы, всё прижилось, да и должно было прижиться. В книге они были первым трио в списке «Хорошие деревья для проецирования магического поля, важного для созревания молодняка».

Агата потёрла виски и мрачно посмотрела в окно.

— Голова болит? — сочувственно спросила Таня.

— Переживу, — криво усмехнулась Агата, кутаясь в жёлтый свитер с вышитой лавандой на том месте, где раньше было пятно от ягод для хранителей заброшек. Не то, чтобы хранителям заброшенных зданий и правда нужны были красиво расписанные тарелки с ягодами, но в книге это упоминалось, как обязательный дар при первой встрече, поэтому Агата собирала пару часов чернику (большую часть этого времени она ходила по лесу, пытаясь найти кусты черники, пока не поняла, что её кружат начавшие взрослеть лешие), а Таня расписывала белое блюдце ягодами и цветами. Взгляд стоящего в дверях заброшенного дома в лесу Руслана при виде блюда с цветами нужно было видеть, но хранитель быстро нашёлся и произнёс традиционные слова приветствия. Оказалось, обычаю этому сто лет в обед, и никто так давно не делает, но, по словам Руслана, это было весьма трогательно.

Таня ещё раз посмотрела на дела, пытаясь расставить их в оптимальной последовательности — она любила всё оптимизировать.

— Давай мы тогда захватим зерно и травы, зерно высыпем по пути в сарай, сожжём яйца, сжуём твой суп, оставим записку для Полины, с книгой пойдём через ведьмин круг к дриадам, на обратном пути почитаем русалкам. Я что-нибудь забыла?

— Ммм. Ты просила напомнить, что нужно что-то захватить для Ай-лин, — сказала Агата.

Ай-лин, младшая из дриад, сложнее всего переживала жизнь «на этой стороне дерева».

Время от времени дриады, жившие в своём, весьма красивом, судя по описанию, мире, «проваливались» в наш мир через сквозные порталы в деревьях. К сожалению, большинство из них при этом погибали, но случалось и так, что дриад успевали подобрать «свои» — лекари, послы Велерианы или ведьмы. К сожалению, отправить дриад обратно могли только подросшие лешие и лесовики, а на момент их просто не существовало. С другой стороны, были и плюсы — всё-таки теперь было, чего ждать, потому что двадцать лет назад дриадам сообщили бы, что они точно остались в их мире на всю жизнь, перспективы были неутешительные.

И если остальные дриады храбрились, занимались привычными делами, писали тексты, рисовали, сажали цветы, то Ай-лин, совсем ещё ребёнок, привезённая из парка в Заволжье, совершенно расклеилась. Большую часть времени она сидела на своей кровати, завернувшись в одеяло, и молчала. Когда Таня или Агата с ней заговаривали, послушно отвечала и даже старательно улыбалась, но от её взгляда даже у более стойкой Агаты всегда сжималось сердце.

— М. Да, — сказала Таня. Она считала, что сдаваться рано, и надо стараться для начала испробовать все средства для того, чтобы вытащить Ай-лин. — Хорошо, я постараюсь не забыть. Пойдём зажжём, как в былые времена.

Они натянули резиновые сапоги, взяли с собой зажигалки, травы в мешке, и пошли в сарай, находящийся за домом, чуть ближе к лесу.

Таня сарай не любила — в нём всегда было темно и пахло паклей и стройкой, а вот Агате он очень нравился, потому что под крышей в нём жила колония летучих мышей, а ещё в дождь там было здорово разжигать небольшие костры и жарить сосиски. В этот раз, правда, они не разжигали костёр ради забавы. Пока Таня, сев прямо в пыль, складывала сложный узор из камней на уже положенных соломе и ветвях, а потом раскладывала по ним засушенные травы, собранные заранее (кроме липового цвета, который пришлось заказать в аптеке и высыпать из заварных пакетиков), Агата осторожно, методично откапывала из-под земли небольшие, размером чуть больше куриных, ярко-голубые яйца с розовыми неровными пятнами на них.

— Все целы? — спросила Таня, не оглядываясь.

— Вроде бы, все, — ответила Агата, выгружая яйца на полотенце. — Это ведь последний раз, когда нам нужно их кидать в огонь, да? Интересно, вылупится ли кто.

— Если не вылупится, нам не придётся думать над завтраком, — пошутила Таня.

— Фу, что ты такое говоришь.

Технология выращивания жар-птиц была самой сложной, и требовала точного расчёта. Яйца Таня с Агатой совершенно случайно нашли в коробке в той самой неизменной комнате, едва не выбросили со всем хламом в самом начале, такими игрушечными они казались. Совершенно случайно Агата предложила отложить их, потому что яйца показались ей слишком тяжёлыми для игрушечных. Позже в книге нашлась и технология выращивания.

Как многие семена нужно было ошпарить горячей водой, чтобы запустить процесс, так яйца жар-птиц нужно было строго на определённый промежуток времени поместить в огонь, а для более успешного проращивания добавить в пламя ряд трав, дым от которых действовал на птенцов, как витаминные добавки, заодно уничтожая каких-то местных паразитов. После дымящиеся ещё яйца закапывали в землю и оставляли на два дня — и так двадцать шесть раз подряд. Предполагалось, что после двадцать шестого жар-птицы должны сами выкопаться из-под земли и сами залезть на ветки. Потом их можно было подкармливать в период от двух дней до двух недель, пока они набираются сил.

На самом деле, яйца могли быть давно мёртвыми. Но не попробовать было бы странно. Пахли они в самом начале мокрым школьным мелом.

Агата аккуратно разложила все восемь на камнях и, пока Таня чиркала зажигалкой, запустила таймер. Молча они смотрели, как загорается ароматное пламя, как отсвечивает на отсвечивающих неоновым на круглых боках маленьких, почти тонущих в пламени целиком яиц.

Агата потянулась и зевнула, глядя на медленно темнеющий лес за полянкой.

— Не жалеешь? — спросила Таня, пристально глядя на неё.

Агата подавилась зевком.

— О чём? — удивлённо спросила она.

— Ну… Обо всём вот этом, — неопределённо повела рукой Таня. — Могла бы сейчас гулять в городе с Надей в каком-нибудь клубе, а не в каком-то сарае в лесу жечь пять минут и тридцать секунд крапчатые яйца, которые вообще, может, не вылупятся.

— А, — хмыкнула Агата. — Неа. Не жалею. А ты?

— Ни секунды.

Когда запикал таймер, Таня забросала огонь песком, и они с Агатой стали аккуратно переносить обжигающе холодные яйца в выкопанные ямки и аккуратно их засыпать.

— Остаётся надеяться на лучшее, — вздохнула Таня, посмотрев на закопанные яйца.

— Пойдём-ка быстрее. Из-за облаков раньше стемнеет, надо успеть до полной темноты. Может, после сядем есть?

— Давай.

Таня забежала в дом, чтобы забрать книгу для русалок и пакет для Ай-лин, а ещё две куртки и фонарики. По тонкой тропинке, петляющей между деревьев, они пошли к домику дриад.

Выходов из леса было два — один вёл к трассе, и он считался как бы запасным, чёрным. Официальный ход шёл всё-таки к деревне, и оба они находились под защитой странных чёрных дубов с наростами, снизу напоминающими черепа, так что лишние люди обычно сюда не забредали. Зато внутри леса было очень много тропинок, и в самом начале Таня и Агата старались вообще никуда не ходить по одному, даже днём. Но и сейчас в лесу было очень много неизученной нечисти, поэтому они договорились, что для общего спокойствия в сумерках будут ходить вместе. Лешие и лесовики начинали входить в силу, и пока к этой силе не добавится ещё и мудрость тысячелетий, вполне могли закружить тропинки и заставить бродить по лесу несколько часов.

Ведьмин круг в серых сумерках они заметили издалека: он сиял ядовито-зелёным, то слегка затухая, то снова загораясь. Агата и Таня присели перед ним на корточки и задумчиво осмотрели — вроде бы, все края целы, всё хорошо, каждый отдельный гриб по кромке круга свежий, белёсый и полупрозрачный, сочится светящейся жидкостью. На самом деле, именно о ведьмином круге в книге сведений было мало — он просто должен был в лесу присутствовать, а они просто (желательно) не должны были часто совать туда руки, вот и всё. Может быть, иногда в засуху поливать, а на зиму забрасывать опилками или сухими листьями. С ним был в теории связан какой-то ритуал морочи, но о нём тоже практически не было никакой информации — только упоминание в нескольких абзацах.

— Смотри-ка, — вдруг прищурилась Таня. — А это что?

— Где? — спросила Агата. — А.

Посредине ведьминого круга из-под прошлогоднего сухого листа тянулся какой-то закрученный зелёный лист. Снаружи круга вся полянка поросла травой и даже грибами, но внутри до этого момента ничего не росло.

— Интересно, что это, — сказала Агата. — Как ты думаешь, а прутом можно подцепить листок и ближе рассмотреть?

— Да давай просто утром придём и посмотрим, — пожала плечами Таня. — Вообще, похоже на папоротник, но я до конца не уверена. Светлый какой-то для папоротника.

— Ещё зацветёт у нас тут, — Агата встала и потянулась, шурша жёлтой курткой. — Из-за этого дождя весь день спать хочется, — пожаловалась она.

Дом дриад был уже виден за деревьями.

Как и всем дриадам, им не столько было нужно тепло, сколько уют и свет, поэтому в их доме обычно было светло и очень холодно, потому что дом был каменным. Но им ещё повезло — если бы не было этой постройки, которую сделали в прошлом веке с непонятной целью (дом не упоминался ни в книгах, ни в личном дневнике Вереспуньи), жить бы дриадам пришлось в неуютном сарае.

В помещении была только одна комната, заставленная кроватями, и лестница на чердак.

Шу-та сидела на пороге, подставив лицо снова накрапывающему дождю, и, кажется, полуспала. Её длинные волосы со впутанными в них листьями черники и черничинами красиво лежали по плечам, а платье загадочно белело в полутьме.

— Привет, — улыбнулась Таня. Ей нравилась Шу-та — строго говоря, ей нравились все дриады; их медленная речь, плавные жесты и тёмный, слегка зеленоватый оттенок кожи с тремя яркими точками под глазами всегда успокаивали, почти убаюкивали. Может, это и из-за того, как дриады использовали язык, говоря на нём чётко, литературно, выговаривая каждое слово с почтением, иногда между фразами облизывая губы нервным движением, как кошки. — Мы вам напомнить, что уезжаем, скорее всего, в эти выходные. Список дел, как обычно, оставим.

— Хорошо, — сказала Шу-та и потянулась — грациозно и тягуче. — Я передам сёстрам. А вы чай купите?

— Мы уже заказали, — кивнула Агата, против воли улыбаясь: дриады оказались безумными любительницами молочного чая. — Так что в пятницу всё привезут, можете не беспокоиться.

— Без чая мы вас не оставим, мы же не злодеи какие-нибудь. А Ай-лин дома?

— Да, — коротко ответила дриада и покосилась на дом. Казалось, она хочет сказать что-то ещё, но в результате не сказала ни слова и отошла от входа в дом, как будто дала разрешение. Таня зашла, Агата осталась снаружи.

В доме было тихо и холодно, пол поскрипывал, а окна без стёкол выглядели странно — как картины. В самом углу стояла маленькая кровать, на которой калачиком свернулась Ай-лин.

Тоска по дому выражалась у дриад по-разному, но Ай-лин не повезло в этом плане сильнее всех. Совсем ребёнок, она не только попала в середину леса в очень опасном районе, но и потеряла мать совсем незадолго до этого. И все эти события очень сильно подкосили Ай-лин. Она практически не разговаривала и не двигалась. Приезжал психолог из области, но сказал, что он бессилен. И дриада вряд ли выживет, её силы и так истощены, но хуже всего то, что подорван её дух.

Таня присела на колени перед кроватью, положила руки на матрац и убрала длинные зелёные волосы с лица дриады. Девочка не спала; она равнодушно посмотрела на Таню, но не отстранилась, даже подставилась, когда Таня аккуратно погладила её по щеке. Она выглядела, как обычный пяти-шестилетний ребёнок, только зелёный и с прохладной кожей.

— Привет, солнышко, — сказала Таня, улыбаясь. — Я принесла тебе маленький подарок. Я слышала, что ты уже не так плохо читаешь. И подумала — может быть, тебе будет интересно… А если не так интересно, хотя бы картинки посмотришь, хорошо?

Дриада молча кивнула и присела на кровати, кутаясь в зелёный плед крупной вязки. Её волосы давно растрепались, но она не разрешала никому заплетать их.

— Здесь очень разные книги, — сказала Таня, доставая пакет и вынимая книги. — Но к некоторым из них есть продолжения, а ещё у меня есть просто книги, которые похожи на эти. Просто я не знаю, что тебе может понравиться. Вот, смотри, это история о девушке, которую превратили в старушку, и она попала в волшебный замок. А это книга о девочке, которая приютила у себя настоящего крокодила — это такой большой хищный зверь — и ещё несколько зверей, чтобы помочь одному незнакомому мальчику. А это книга о…

Ай-лин смотрела, склонив голову, а потом подняла руку и зачарованно провела пальцем по обложкам, как будто выводила узор, связывающий все выложенные книги воедино. Пальчик с тёмно-зелёным обгрызенным ногтем был такой маленький, что Таня едва не расплакалась, сама не зная почему.

— Спасибо, — тихо сказала Ай-лин и, подумав, взяла одну из книг и открыла её, водя пальцем по строкам и беззвучно, чуть ли не по слогам, проговаривая текст.

Я даже не предложила ей почитать вслух, подумала Таня, я же собиралась. Но, посмотрев на увлечённую чтением дриаду, просто молча встала и вышла из дома.

Агата вопросительно посмотрела на неё, но Таня только пожала плечами. Кто знает, как это обернётся: в некоторых книгах упоминались родители, и дриаде могло стать ещё хуже. Но что им было терять, на самом деле — все остальные способы они уже перепробовали, кроме медикаментозных: врачи сказали, что организм дриад слишком сильно отличается от человеческого, и эти эксперименты могут закончиться плачевно.

Последняя оставшаяся книга болталась в пакете, когда они шли к русалкам.

Вечером лес окончательно терял свой обыденный вид, показывая настоящее лицо — мрачное, колдовское, но в то же время завораживающее, притягательное. Горел ведьмин круг, листья слегка светились по краям и подрагивали. Ухали совы — не так, как в обычном лесу, а как будто выпевая одну и ту же мелодию печальными вздохами. Тени двоились и троились, дорожка под ногами петляла, приводя к тупикам, по сторонам, в темноте, открывалась на секунды как будто гипертемнота, сосредоточие слишком тёмных пятен — настолько чёрных, что глазу было больно на них смотреть.

Таня и Агата уже привыкли к этому; на самом деле, их обеих завораживали и эта темнота, и переливы бледного мигающего света, трепетание папоротников и мелькающие тени. А основная тропка не смела их петлять — они были смотрителями этого пространства, и всё, что здесь было, подчинялось им негласно, склоняло перед ними голову. Оставалось дождаться, когда лешие перейдут в новую фазу и встанут на их сторону — тогда гулять по лесу в любое время им будет безопасно.

Русалки уже ждали — при виде Тани и Агаты они радостно заплескались, встречая их своим нелепым тявканьем. Таня привычно раскрыла книгу, Агата привычно подсветила фонариком на телефоне — и очень красивый голос Тани поплыл по лесу с первыми строками «Мастера и Маргариты».

Русалки слушали, как завороженные, и когда пять страниц закончились, затрепетали, снова начиная плескаться и радоваться.

Только беспалый стоял в сторонке, глядя на них пространно и отрешённо.

— Посмотри, что он… — начала говорить Таня — и запнулась.

Она заметила её: первую чёрную точку на светлой груди… Ведявы.

Агата тоже её заметила и замерла. Они так и стояли, глядя на него, а их беспалый, самый опекаемый мальчик, смотрел на них без единой эмоции.

— Как жаль, — прошептала Таня. — Не досмотрели.

— Если линька началась даже у него, значит, остальные в порядке, — постаралась найти положительный момент Агата, но звучала она слишком печально. — Погоди, что ты…

Таня не знала, зачем она это делала. Она просто сунула Агате книгу и кинулась в воду, к русалке, которая уже начала трансформацию в самого опасного хищника — ведяву. К которому скоро нельзя будет подойти и просто обнять, почесать его по мягким кроличьим волосам. Его глаза начнут светиться алым, и никто больше не увидит его улыбку.

Вода была ледяной. Таня подплыла к нему и обняла — не думая, поглаживая по волосам, прижимая к себе, ничего не видя от слёз. Может быть, это был самый последний раз, когда она могла обнять его, не боясь за свою жизнь, и она не хотела пропустить этот момент, просто не могла, она никогда бы себе это не простила.

Русалка дрогнул… И вдруг с тихим вздохом обнял её, обвив вокруг её талии свою здоровую руку.

Таня не знала, сколько они так простояли. Но в какой-то момент мальчик оторвался от неё, посмотрел долгим взглядом уже начавших желтеть глаз — и без всплеска скрылся в темноте.

Только выбираясь на берег, рвано всхипывая, Таня вдруг поняла, как сильно она замёрзла. Агата сочувственно протянула ей свою куртку, но куртка ничем бы не помогла.

И только тут Таня заметила, что Агата на полянке не одна — рядом с ней стояла высокая женщина с огромной косой, заплетённой вокруг головы, и сочувственно смотрела на неё огромными глазами цвета спелой смородины.

— Мне очень жаль, — сказала Полина и протянула ей руку. — Такое случается. К сожалению, иногда, несмотря на все наши усилия, мы упускаем их. Но теперь он будет сильнее и сможет выжить один, несмотря на увечье. Природа выбрала свой путь спасти его.

— У меня руки мокрые, — извинилась Таня, пытаясь стереть слёзы и выглядеть хотя бы немного более прилично.

Но Полина взяла её ладонь в свои и тихо ответила:

— Мне всё равно.

Когда Таня вышла из душа, переодетая в своё самое приличное шерстяное платье, чтобы для контраста казаться хотя бы немного более профессиональной, Полина уже сидела на кухне с Агатой и пила чай. Увидев, какой весёлой и расслабленной кажется смеющаяся Агата, Таня тоже расслабилась: Агата сложно привыкала к людям, и если она при ком-то искренне смеялась, человек и правда был хорошим.

— А что ты такого интересного делаешь с дриадой? — спросила Полина, хватая печенье. При свете, смешно жующая и запивающая печенье чаем, она казалась гораздо моложе, чем на тёмной полянке в лесу. И она была очень, очень красивой — бледная сметанная кожа, тонкая длинная шея, хрупкие запястья, огромные глаза. Таня совсем не так представляла себе главу Лекарей, занимающихся лечением зверей. Ей казалось, это скорее должен быть кто-то… Внушительный, представительный, невероятно серьёзный.

— Да… Я подумала, что ей, может быть, будет легче, если она представит себя не в чужом мире, а в приключении, — смутилась Таня. — Прочитает книги про волшебные путешествия. Отвлечётся. Фактически это вид библиотерапии, но я не уверена, что это действительно может ей помочь. Но хотя бы она перестанет лежать, молча глядя в стенку, — Агата протянула ей чай, и Таня благодарно кивнула ей. — Вы…

— Ты, — отмахнулась Полина, глядя на неё с живым интересом. — Мы коллеги. И то, что делаете сейчас вы с Агатой, не менее важно и сложно, чем то, чем занималась в своё время я.

— Ты, — улыбнулась Таня, отпивая чай. — Ты очень вовремя приехала, на самом деле. Потому что у нас со дня на день должны — в теории — вылупиться жар-птицы, если среди яиц были жизнеспособные эмбрионы. Ну и… — она неловко повела плечом. — Русалки. Но… Сама видишь, мы не преуспели.

— Вы преуспели, — покачала головой Полина. — К сожалению, почти все особи с увечьями превращаются в ведяв. Вы ничего не могли сделать, если у них не было плавника, уха, глаза — практически стопроцентная гарантия. Таким образом сама природа даёт им механизм защиты. Не переживайте — в ближайшие три дня он сам покинет стаю. Причём я ни разу не наблюдала этот процесс. И… К этому моменту у них не должно было оставаться ни грамма привязанности к кому-то — и всё же он обнял тебя в ответ. Так что, возможно, это будет самая необычная ведява из всех, что видел свет.

Они ещё поболтали, а потом разошлись спать. Таня долго не могла заснуть, а потом забылась беспокойным сном, поэтому первой услышала тихий, еле слышный стук в окошко.

В окне еле виднелась детская встрёпанная голова.

Таня накинула лежащую у кровати кофту и выбежала на крыльцо.

— Что случилось? — нервно спросила она, кидаясь к Ай-лин, которая уже много недель вовсе не выходила из домика. — Ты в порядке, солнышко, всё хорошо?

Дриада быстро закивала и нетерпеливо протянула книжку. Это оказался «Ходячий замок».

— Вот к этому есть продолжение? — спросила она тоскливо. — Или хотя бы вот такая же книжка. Потому что я почти дочитала!

Таня улыбнулась и только открыла рот, чтобы ответить, как вдруг поняла, насколько хорошо она видит маленькую дриаду в ночной темноте.

Она подняла голову. На ветвях деревьев, сияя огнём, сидели, подчищая горящие перья, восемь прекрасных полыхающих жар-птиц.

Глава 2. Бардак

— Вы обе должны понимать, — сказал Леонид Юрьевич, пока Агату с Таней потряхивало на каждой кочке лесной дороги, удивительно прямой и уже минут пятнадцать не радующей ничем, кроме одинаковых мрачных молодых сосен, совершенно не пропускающих свет, цвет и любой проблеск жизни и красок, — что для чистоты вашего мнения эта колония должна оставаться для вас географически безымянной. В конце концов, вам ли не знать, что география в данном случае ни на что не влияет.

— То-то нас называют все нижегородской колонией, — хмыкнула Таня. — Слава богу, что это никак географически не оценивается.

Леонид Юрьевич закатил глаза. Он был больше похож на профессора, чем на дипломата послов Велерианы, всегда в своих строгих свитерах из тонкой шерсти, с идеально выглаженными брюками, ботинками из натуральной кожи. Кудри Леонида Юрьевича всегда были ровны, как на подбор, бородка казалась выточенной из гранита, очки в золотой оправе — снятыми с местного доктора, возможно, хирурга или даже нейрохирурга. Он был одним из первых, с кем познакомились Таня и Агата, и если сначала посол показался им излишне неприступным, закрытым человеком, едва ли не стражником у ворот Кремля, которому нельзя ни на что реагировать, то после одного случая они весьма подружились. И образ идеального профессора сменился на воспоминание о том, как перемазанный в грязи и крови, с порванными на коленке штанами, закатанными рукавами свитера, перекошенными на переносице очками, Леонид Юрьевич сидел на крыльце их дома, улыбаясь, как мальчишка, травил шутки, подливал им в горячий чай настойку на травах из маленькой бутылки и рассказывал интересные истории с тех времён, когда сам только пришёл в послы Велерианы в девятнадцать лет, и совершенно не понимал, что происходит. Пожалуй, можно сказать, что с тех пор они стали друзьями. Хотя, конечно, на людях вели себя прилично, и обращались друг к другу на «вы».

— Итак, — сказала Таня, поправляя очки и снова глядя в блокнот. У неё всегда было неважно с именами, и она боялась обидеть незнакомых людей. — Оля — это светловолосая девушка в очках. Ирина — девушка с пирсингом и очень крутой причёской. Максим — это вот этот худой мальчик с торчащими ушами.

— Ну, мальчик, скажешь тоже, — отозвалась Агата. Она всегда засыпала, когда подъезжали к месту, и теперь тоже лежала на сидении, полуприкрыв глаза. — Ему двадцать шесть лет, судя по записи.

— Слушай, а мы, получается, кто? — спросила вдруг Таня, перегибаясь через пустое переднее сидение джипа.

— В смысле — «кто»? — опешил Леонид Юрьевич.

— Запомнила чужие имена, свои из головы вылетели? — сонно пошутила Агата, всё ещё не открывая глаза.

— Нет, я серьёзно, — хмыкнула Таня, пихнув Агату локтем. — Вот вы послы Велерианы. Есть лекари. Есть ведьмы. А мы тогда кто, как вы нас называете?

— Исторически вас называли «Учителя малых», — ответил Леонид Юрьевич, потирая свой длинный аристократический нос. — Это было весьма красивое название, поэтичное, но вы наверняка и так об этом знаете из книг. На момент мы, кхгм… Между собой, как ты понимаешь… Мы называем вас «воспитателями нечисти». Или просто «воспитателями».

— Воспитатель нечисти, — довольно повторила Таня. — Мне нравится. Мне очень нравится. Мне всегда была интересна тема самоопределения, — Агата застонала. — Представляете занятие в детском саду? А ты кем хочешь быть, солнышко, когда вырастешь? ВОСПИТАТЕЛЕМ НЕЧИСТИ.

Агата захохотала.

— Подъезжаем, — сообщил Леонид Юрьевич.

Таня, занервничав, пригладила волосы, потом распустила хвостик и стала наскоро заплетать небольшую косу.

— Николай? — шёпотом спросила она у Агаты.

— Максим, — поправила её Агата, сонно приоткрывая один глаз. — Каждый раз, когда ты запоминаешь с первого раза какие-то дикие названия существ, но моментально забываешь человеческие имена, это меня безумно поражает.

Таня что-то промычала, пытаясь поправить воротничок рубашки с принтом енотов и лис, виднеющийся над треугольным вырезом чёрного свитера. Агата вздохнула и поправила этот воротничок, убрав от него трясущиеся пальцы Тани — Таня очень боялась встречи с незнакомыми людьми. А уж первая её встреча с коллегами по несчастью (по воспитанию нечисти!) должна была пройти практически идеально, поэтому Таня дрожала подряд два дня, а последнюю ночь от волнения практически не спала, и сейчас её слегка потряхивало.

Машина дёрнулась и остановилась.

— Не забудьте, — мягко сказал Леонид Юрьевич. — Вы здесь для обмена опытом, и ваша колония появилась всего на полгода раньше этой. И они очень… Нервно относятся к тому, что кто-то был раньше их и, возможно, решит их в чём-то… Поучать.

— Не выпендриваться достижениями и восхищаться их успехом, — перевела Агата. — Это то, что бывшие учителя умеют делать лучше всего. Да нормально всё будет, не переживай.

— Я не за вас переживаю, — туманно ответил Леонид Юрьевич и вылез из машины.

Майский лес вкрадчиво пах ландышами и хвоей; стоящий на небольшом голом холме одноэтажный жёлтый дом с тускло металлически блестящей крышей казался полузаброшенным. Всё вокруг поросло тимофеевкой, нежно покачивающейся на ветру, а по холму, изрытому кротами, пятнами лопушился конский щавель и колонии дикой земляники. Лес вокруг, возможно, из-за того, что был хвойным, казался неприветливым и мрачным.

— Зато зимой здесь, должно быть, весело, — неуверенно сказала Таня, оглядываясь. — Можно наряжать сосны…

— Ложиться на снег и рыдать, — закончила её предложение Агата, потягиваясь. — А ты разве не уточнил, в какое именно время мы приедем?

— Мы приехали вовремя, — сказал Леонид Юрьевич, с едва заметным неудовольствием глядя на жёлтый дом. — Давайте просто поднимемся и подождём их у дома. Там тоже есть, на что посмотреть.

Холм не был особенно крутым, но к дому вела только узкая и местами довольно скользкая тропка, размытая недавними дождями.

— А почему они не выложат ступени из камней или не вырубят из дерева? — удивлённо спросила Таня, с трудом поднимаясь наверх и на крутых подъёмах останавливаясь, чтобы подать руку Агате. — Тут ведь в дождливое время можно ноги переломать, а зимой — только вниз ездить.

Леонид Юрьевич резко остановился, и Таня с Агатой от неожиданности едва не покатились вниз.

— Вот от таких вопросов, — отчеканил он, — я и прошу вас воздержаться.

Остаток пути они поднимались молча.

Свет в доме не горел, а площадка перед домом выглядела очень и очень странно. Больше всего она напоминала свалку рядом с общежитием. Прямо под окнами валялись пустые, уже мятые от дождя картонные коробки, лежали доски, какой-то неопределимый хлам, прозрачные полиэтиленовые пакеты из-под белого хлеба с красным принтом, белые — из-под молока. Из этой груды торчали прутья побитых клеток, салфетки, а также огромная, уже полинявшая старая картина в треснувшей золочёной рамке — на картинке девочка в сиреневом платке испуганно оглядывалась назад, а на спине она несла своего золотоволосого брата. Откуда-то сбоку выглядывала с любопытством красная основа кровати с торчащими пружинами.

— Но… — начала Таня, но Агата подняла руку, и Таня замолчала, растерянно глядя на этот бардак. Бардак очень хотелось разобрать, и не было понятно до конца, сколько он здесь находился, но явно больше двух месяцев — сквозь дыры в красной ткани уже торжественно пророс цветущий чистотел.

С другой стороны от свалки стояла лавочка, явно поставленная ещё в прошлом веке и старыми хозяевами — дерево так рассохлось, что посерело и скорее напоминало хрупкое осиное гнездо, чем что-то прочное. Агата, Таня и Леонид Юрьевич одновременно покосились на лавочку, но никто из них не сделал ни единой попытки к ней подойти. Вокруг лавочки лежали окурки, две бутылки из-под пива, зелёная целая и коричневая с отколотым горлышком, трепетала на ветру придавленная бутылкой уже выцветшая упаковка из-под сухариков.

Первой очнулась Агата.

— На что посмотреть? — напомнила она.

— Да, — сказал Леонид Юрьевич, вздрогнув. — Пойдёмте.

Они обогнули здание, осторожно ступая по траве, в которой местами скрипело под ботинками стекло и камни. Непохоже было, чтобы в эту часть часто ходили: если перед домом траву косили, то здесь трава была запылённой, довольно высокой и непримятой. Деревьев и даже кустов вокруг дома не было вообще; за зданием внезапно лежал большой, протёртый до дыр ковёр смутно-красного цвета, через который тоже проросла трава. За ковром стояли большие клетки, сплетённые из крупной сетки, причём если нижние клетки стояли, упираясь в землю, то верхние в беспорядке возвышались над ними, как будто животных из них выпускали, а сами клетки отбрасывали в сторону.

На дне самой большой клетки шебуршились два каких-то чёрных комка размером с кулак. Когда Агата с Таней подошли ближе, чтобы их рассмотреть, комки внезапно вылупились на них широко расставленными яйцеобразными выпуклыми глазами, почему-то смотрящими одним глазом на вас, другим на Арзамас, а потом одновременно открыли алые пасти с рядом тупых, но крепких зубов — и начали, судя по тону, ворчать-ругаться.

— Ииииии! — восхищённо воскликнули Агата с Таней и, забыв о парадной одежде, в которой планировали произвести неземное впечатление на местных воспитателей нечисти, рухнули на колени перед клеткой, рассматривая существ поближе.

— Это кто?

— А они травоядные, судя по зубам?

— А что они едят?

— Я никогда не читала о таких!

— Они такие миленькие!

— Это мрачи, — сказал Леонид Юрьевич, улыбаясь. — На момент — две последние зарегистрированные особи в мире. Питаются они травой, а если их закрыть чем-нибудь, затихают и замирают, и могут провести в таком состоянии много лет. О них осталось не так много сведений, поэтому не совсем понятно, какие у них свойства, особенно магические.

— Авазявазява, — уныло выговорил мрач, недобро глядя на протянутый ему палец Агаты, а потом решительно открыл пасть и повис на пальце. Агата захохотала — мрач щекотно пытался заглотить палец, минуя стадию прожёвывания, желательно с Агатой целиком.

— Это просто я в виде зверя, — признала Агата, вытаскивая обслюнявленный палец из клетки. — Их точно нигде больше нет?

— Нигде, — развёл руками Леонид Юрьевич. — Есть теория, что они где-то ещё существуют, просто сидят в темноте, поэтому остаются неактивными. Но, как ты понимаешь, пока их не растормошат…

— Где они вообще? — донёсся до них недовольный женский голос. Все трое замерли, Таня с Агатой быстро поднялись с колен и стали отряхиваться.

— Сами себя пригласили, а потом сами себя по чужому участку шляться пустили, — прошипел другой человек. — Тоже мне гости, важные птицы нашлись, только о них нам все в уши льют — Нижний то, Нижний сё.

Таня побелела, лицо Агаты окаменело, но обе не двинулись с места, хотя очень хотелось самим себя отгласить от этого гостеприимного чужого участка и уехать домой, в свой «Нижний то, Нижний сё».

— Да ладно вам, — сказал третий голос, тоже женский, очень ласковый, но с интонациями, от которых у Тани по позвоночнику дрожь пошла. — Это же даже в плюс. Докажем, наконец, этим выскочкам, что мы тоже не лыком шиты. Что у нас тоже огромное хозяйство, и мы можем за себя постоять. Пусть потом сидят и локти кусают.

Таня молча повернулась с Леониду Юрьевичу и выразительно приподняла бровь. Тот только покачал головой и крикнул:

— Эгей, хозяева!

Чертыхаясь и спотыкаясь, к ним вышли Ольга, Ирина и Максим. Они выглядели куда лучше, чем на старых фотографиях из дела — очень красивые, очень ухоженные. Девушки с идеальным макияжем. Оля, светловолосая, казалось, сошла с обложки модного магазина, блестя персиковым блеском, здоровым румянцем, нежным переходом от золотого к пепельному в тенях; в ушах её капельками висел жемчуг, а волосы золотой волной спадали на плечи. Одета она тоже была с иголочки — в очень красивое светло-голубое платье, поблёскивающее вшитыми серебряными звёздочками.

Ирина тоже была невероятно красива — зелёный пирсинг в носу, проколотые под завязку уши, заплетённые в множество кос тёмные волосы — в её внешности было что-то восточное, и она успешно подчёркивала свою красоту густо подведёнными глазами и тёмной помадой. Только увидев их, она скользнула насмешливым взглядом по фигуре Тани, и Таня вздрогнула, как от удара — она всегда была полновата, и никогда не смогла бы надеть такую же обрезанную по косой линии футболку, открывающую татуированный живот с пирсингом. Вернее, надеть-то она её смогла, но никогда не смотрелась бы в ней так же прекрасно, как Ирина.

Да и Максим со времени той, старой фотографии заматерел и стал куда как более интересным — торчащие уши скрыла тёмная копна волос, а лицо теперь скрывала ухоженная красивая русая бородка. Максим тоже посмотрел на Таню насмешливо, а на Агату — с искренним интересом, сально скользнув взглядом по её огненным волосам.

— Здравствуйте, — настолько дружелюбно, насколько это в принципе было возможно, сказала Таня, пытаясь прийти в себя от многочисленных непроговоренных пощёчин по поводу её фигуры. — Очень рады с вами познакомиться.

Агата молчала.

— Здравствуйте! — нежно сказала Оля. Оказалось, именно она — обладательница чарующего голоса. — Ну что же вы на задворки пришли, здесь и смотреть нечего.

— Мы смотрели на ваших мрачей.

— А, эти, — рассмеялась Оля. — Очень непонятные ребята, что с ними делать — тоже неизвестно. Мне кажется, они вполне могли бы в один прекрасный день превратиться в камни, никто бы и не заметил. Пойдёмте лучше прогуляемся, мы вам покажем наших русалок и вообще.

— Пойдёмте, — улыбнулась Таня. Уголок губ её немного дёргался.

Пока они перелезали обратно по буеракам, Максим перестроился так, чтобы идти рядом с Агатой.

— Вам, наверное, одиноко в лесу? — спросил он вкрадчиво.

Агата посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— Я работаю круглые сутки, — ответила она. — У меня план прописан на полгода вперёд.

— О, вы что, прямо план прописываете? Прямо серьёзно, что ли, как на обычной работе? — хмыкнул Максим, глядя на неё, видимо, соблазняюще, хотя выглядело это, как косой прищур под загадочным углом. — Мы действуем стихийно. Так гораздо интереснее жить! Разве тебе не хочется иногда просто взять выходной, выпить пивка, посмотреть телек, съездить вечером на дискотеку… Кстати, тут есть одна в городе, не хочешь поразвлечься?

— Мы сегодня вечером уезжаем, — удивлённо ответила Агата.

— Как, уже сегодня? — Максим усмехнулся. — Но, может быть, останетесь до утра?

От ответа Агату спасла обернувшаяся к ним Ольга.

— Давайте мы начнём с русалок. Здесь недалеко. Мы как раз к ним ходили — вспомнили, что нужно их покормить.

— А по каким дням вы их кормите? — спросила Таня с интересом. Они, рассчитав всё, пришли к выводу, что оптимально кормить русалок в этом возрасте всё-таки раз в неделю, чтобы они постепенно начинали охотиться.

— Как вспомним, так и кормим, — пожала плечами Ира. — Чего им, у них там рыбы навалом, плещутся и плещутся себе в воде, чего им будет.

Таня и Агата переглянулись.

— Да вы не переживайте, — заметив этот взгляд, закатил глаза Максим. — Слышали мы эти байки про ведюр…

— Ведяв, — автоматически поправили его в унисон Агата и Таня.

— Один фиг, — отмахнулся Максим. — Это всё ерунда. Если озеро чистое, ничего не будет.

— Русалки не превращаются в ведяв просто так, — сказала Оля, оборачиваясь к ним. За её спиной уже блестело озеро. — Это уж что надо с ними такое ужасное делать, чтобы они превратились в ведяв… — она осеклась и опустила глаза, усмешка зазмеилась по её красиво накрашенным губам. — Ах, простите. Мне очень жаль, что я затронула эту тему, у вас же некоторое время назад был такой случай. Ну да ничего, все мы учимся. В следующий раз у вас всё получится.

Агата думала, что Леонид Юрьевич что-нибудь скажет, но он шёл молча, глядя в сторону.

Окружённое соснами, озеро казалось ненастоящим — зеркалом, случайно кинутым в гущу соснового бора. В серой ртутной воде у берега в глине покачивались цветущие жёлтым кувшинки.

— Сейчас вылезут, — сказал Максим. — Они всегда вылезают, когда мы мимо идём.

Некоторое время ничего не происходило, а потом в темноте, под зеркальной гладью, появились двигающиеся кругами чёрные тени. Первое, что Таня и Агата увидели, были светящиеся в темноте глаза.

Жёлтые, слегка красноватые глаза.

Таня, не сдержавшись, ахнула, отшатнувшись от озера, Агата просто машинально шагнула назад.

Русалки поднимались на поверхность одна за одной.

— Красивые, да? — спросил Максим. — Да вы чего так нервничаете, не видели столько, что ли?

— Скоро начнут линять, — гордо сказала Ира.

— Через недельку-другую, наверное, — уточнила Оля, с превосходством глядя на Таню с Агатой. — Отличные будут русалки.

Таня молча схватила Леонида Юрьевича за рукав и потянула назад, от озера, ближе к кромке леса.

Русалок было около тридцати. Они молча покачивались в воде, отстранённо глядя на стоящих на берегу людей. Ни проблеска узнавания, ни игривости, ни нежности, характерных для нормальных русалок этого возраста — они не плескались и не издавали никаких звуков вообще. У всех них то тут, то там обнажалось по одной-двум чёрным чешуйкам, как дырочки на теле, а у самой крупной на лапах с перепонками уже начинали расти длинные тёмные когти.

— Сколько их? — севшим голосом спросила Таня.

— Тридцать два прекрасных экземпляра! — сказал Максим, оглядывая русалок. — Жду не дождусь момента, когда их можно будет выпускать в другие водоёмы. Да ладно, чего вы жмётесь, не переживайте. Может быть, мы и с вами поделимся.

— Что, все? — тихо спросил Леонид Юрьевич у всё ещё держащей его за рукав Тани.

Таня кивнула. Перед ними были тридцать две ведявы, и их линька уже началась. А это значит, что процесс стал необратимым. Их было не спасти — от них нужно было спасаться.

— Может быть, мы посмотрим кого-то ещё? — предложила Агата.

Всё время, пока они шли вдоль озера, Таня, Агата и Леонид Юрьевич шли молча, одним глазом оглядывая русалок. Те, не двигаясь, молча держались на воде нестройной линией, а потом беззвучно исчезли в ртутной воде.

У берега плавали какие-то существа, припадая то на один, то на другой бок, как будто обсыпанные манкой. Несколько существ слепо таращило на них выпученные почерневшие глаза.

— А это кто? — спросила Агата, потому что Таня, похоже, потеряла дар речи, и шла, прикрывая её от озера, постоянно косясь на замершую воду.

Ребята переглянулись и захохотали.

— А вы точно профессионалы? — спросила Ольга, отсмеявшись. — Это же обычные золотые рыбки, исполняющие желания! Мы договорились поменяться с ещё одной колонией — они нам щук дополнительно, мы им пару таких.

— Таких больших рыб нет ни у кого, — гордо сказал Максим. — Вообще нигде. Потому что мы их кормим рисом.

— Рисом, — повторила Таня, на секунду забыв про ведяв. Изуродованные, больные, раздутые золотые рыбки, болтающиеся у поверхности воды, как полузатопленные шары, вызвали в ней ужас и желание их всех забрать себе, желательно до того, как в это же озеро выпустят ещё и щук. Мысленно она всё ещё составляла план лечения, когда увидела, как в траве что-то копошится.

Не раздумывая, Таня метнулась туда. Для них это была бытовая ситуация: гусёнок-лебедёнок застрял головой под веткой. Но этот едва трепыхался, и его голова потемнела, а на шее…

— Фу, пакость, — сказал Максим и отвернулся. Девочки тоже резко заинтересовались озером и окрестностями, только Оля поглядывала через плечо на то, как шевелились маленькие белёсые червячки в ране, натёртой гусёнком на шее в бесплодных попытках освободить голову из-под грязной полусгнившей ветки.

— Воды и салфеток, — сказала Таня, не глядя через плечо. — Осторожно с водой.

Ей не нужно было оглядываться, чтобы знать, что Агата кинулась к озеру.

Леонид Юрьевич присел рядом, глядя на птицу с искренним сочувствием.

— Я могу чем-то помочь? — спросил он.

— Есть что-то обеззараживающее? — спросила Таня коротко, стараясь аккуратно снимать пальцами червяков, одновременно мягко приподнимая ветку. Та сломалась у неё в руках, часть трухи рухнула на гусёнка, который даже не пытался высвободиться и убежать, просто лежал, слегка помахивая крылом.

Леонид Юрьевич открыл сумку на поясе и, порывшись, достал небольшой стеклянный баллончик.

— Спиртовая основа, — сказал он, протягивая Тане. — Сойдёт?

— Это же дорогой… — Максим замолк от взгляда, который метнул в него Леонид Юрьевич, и только пробурчал. — Лучше бы мне отдали…

— Сойдёт, секунду, — сосредоточенно ответила Таня, осматривая птицу. Агата присела на колени рядом, и стала аккуратно лить воду из опустевшей к концу их путешествия бутылки с нарисованным медведем на шею птенца. Тот слабо задёргался, когда засохшая кровь и гной стали смываться на землю, обнажая красное нутро раны. — Одеколон, — скомандовала Таня; Леонид Юрьевич вручил ей баллончик, и она опшикала всю рану со всех сторон, аккуратно поворачивая шею в одну и другую сторону. Гусёнок забился. — Всё хорошо, милый, — сказала Таня. — Салфетки.

Пока Агата заматывала салфетками шею, Таня сидела, безучастно глядя в лес, покусывая губы.

— Он слепой, — сказала Таня тихо. — Видимо, муравьи съели глаза, пока он тут лежал.

— Бесполезные твари, — зло сказала Ира. — Вечно с ними одни проб…

Оля наступила ей на ногу. Она единственная поняла, что что-то идёт не так.

Таня вдруг повернулась и посмотрела на Олю.

— Вам он не нужен? Мы можем его забрать?

— Да… Конечно, — растерялась Оля. — Берите. На что нам слепой, наверняка ещё загнётся. Мы сюда просто уже несколько дней не заходили, да и зачем, тут же всё равно ничего не происходило никогда.

Таня без слов открыла свой рюкзак, сняла свитер, и они с Агатой молча, не сговариваясь, упаковали птенца в рюкзак так, что торчала только свешивающаяся голова.

— Ну, — сказала Таня бесцветным голосом. — Что у вас там ещё. Показывайте.

Дальнейшая экскурсия прошла с куда как меньшими попытками покрасоваться. Волки-оборотни на цепях, сидящие в грязи, голодные, запуганные, с клоками то ли вырванной шерсти, то ли лишая, все в раздувшихся клещах — зато много, много волков-оборотней, все до единого несчастны и никогда не превращались в людей. Несколько леших и лесовиков на чердаке, лишённых доступа к земле и лесу и, соответственно, с интеллектом только что родившихся («Чтобы не разбежались, а то много бродят»). Яйца жар-птиц, лежащие в чулане, потому что «видимо, старые, что-то не выводятся», одно из них расколото рядом, в скорлупе — крохотный скелет (Агата не удержалась и застонала от бессилия). Кикиморы, грязные и потерянные, среди огрызков яблок в загоне в пыли прямо на дороге. Лады, недоверчивые, но совершенно чистые и накормленные — как оказалось, их загон находился рядом с заброшенным сараем, и хранитель этой заброшки вышел на крыльцо и поднял руку в приветствии, многозначительно глядя на прибывших. Все сразу почему-то поняли, кто на самом деле смотрит за ладами, несмотря на то, что хранителям заброшки не очень приятно было ходить по незаброшенной земле.

Звери, птицы и разумные существа — они не были тяжело ранены, с ними не обращались прямо совсем уж жестоко, не били. За ними просто ухаживали не так или недоухаживали, и в результате те, как кошки, которых держат в сыром подвале и кормят раз в три дня, постепенно хирели, продолжая выживать. Можно было проследить этот процесс по небрежным комментариям хозяев: волшебные существа оказались весьма живучи, и со временем оказалось, что их можно кормить гораздо реже, не ходить к ним ежедневно, не проверять, а те всё равно оставались жить. Пропустить один день, потом второй, потом третий — оказалось, это не так сложно, особенно если плохая погода, нет настроения или хочется досмотреть сериал. В конце концов, кто их потом проверит? Они же здесь абсолютно одни. И сначала кажется, что ничего и не происходит. А потом там шерсть немного проредела, тут существо немного похудело — ну и что, так и должно быть, может быть? В конце концов, если бы они совсем плохо ухаживали, разве те не умерли бы? Да звери вообще должны быть благодарны за то, что они продолжают к ним ходить и иногда убирать их вольеры, кормят их.

— По каким книгам вы находите сведения о существах? — спросила Таня устало. Её вымотало зрелище покалеченных зверей, которым она сейчас не могла помочь. Да, может быть, многим из них в принципе уже ничем нельзя было помочь.

— Книгам? — хмыкнул Максим.

— У нас прогрессивный век, — ответила Оля мрачно. — Никто уже не пользуется книгами. Мы всё ищем в интернете.

— Чтобы найти нужную информацию в интернете, — сказала Агата, — нужно сначала загрузить эту информацию в интернет. А её никто туда не загружал.

— Да ну? — закатила глаза Ира. — А как же тогда мы нашли так много информации по тому, как смотреть за всеми животными? М? Как вы это объясните?

Агата и Таня молча смотрели на неё. Потом Агата повернулась к Леониду Юрьевичу.

— Мы хотим чаю, — сказала она, потирая виски. — И домой.

Таня кивнула. Им больше не хотелось соблюдать никакие приличия с этими людьми. Они даже не до конца были уверены, что хотят чая, но Агата была непреклонна — ей нужно было чем-то запить таблетку от головы.

— Ты же не любишь пить таблетки, — шёпотом напомнила Таня, подозрительно глядя на Агату, когда они подходили к дому.

— Думаю, сегодня она мне понадобится, — слабо улыбнулась Агата. — Нам ещё домой ехать, а моя голова, по ощущениям, не поместится в машину. Зайди с ними, проверь, пожалуйста, что они реально чай заварят. Я посижу снаружи, подышу воздухом.

— Ладно, — сказала Таня сочувственно. — Посиди тогда пока с Борхесом.

Агата кивнула, впервые улыбнувшись. Имя для гусёнка и правда было отличное.

Пока Ира наливала чай, пытаясь найти чистые кружки, Таня стояла в коридоре, даже не стараясь зайти в дом. Этот дом был куда более комфортабельным — ковры, огромный телевизор, несколько компьютеров, удобные кресла и диваны, картины на стенах. Но Тане было неприятно здесь находиться, и скорее хотелось домой.

— Ладно, — сказала Оля, глядя на Таню уже с неприкрытой враждебностью. — Сразу было понятно, что вы нам завидуете, ещё с этих чёртовых мрачей, а уж на русалках вы и вовсе поплыли. Давайте начистоту, что вы собираетесь наплести потом Леониду Юрьевичу, чтобы очернить нас и заставить прикрыть?

— Ничего, — ответила Таня отстранённо. — Я ничего не собираюсь «плести», он был рядом и сам всё видел. Это взрослый человек и посол Велерианы. Послы Велерианы являются самой беспристрастной силой мира. На их мнение в принципе невозможно повлиять.

— Но мы-то знаем, что в нашей профессии разбираемся только мы, — усмехнулась Оля. — И можно вывернуть историю, как угодно, особенно если скорешиться с одним из самых влиятельных послов. Как будто у вас не было проблем со зверями, а эти чёртовы гуси-лебеди — сплошная проблема, мрут, как мухи. Если вы собираетесь из этих куриц сделать драму…

— Не собираюсь я никакую драму делать, — Таня так устала, что у неё начала кружиться голова — впрочем, может, и от нервов. — И влиять никак ни на кого не буду. Просто попрошу к вам заехать Полину. К нам она уже приезжала. Логично, если она побывает во всех колониях.

— Ах, вот как, — прошипела Оля. — Втравишь в наши разборки ещё и Лекарей. Ах ты змея. Сразу было понятно, что вам доверять нельзя.

— Дрянь, — вторил ей Максим. — Лишь бы подсидеть коллег.

Таня молча смотрела на них. Леонид Юрьевич положил ей руку на плечо.

— Да, собственно, — сказал он хотя бы что-то впервые с момента, когда предложил одеколон, — не так уж нам и нужен этот чай, у нас кипятильник есть в машине. Пойдём.

Только когда Таня на подгибающихся ногах вышла на улицу, она поняла, как она была близка к обмороку. Леонид Юрьевич беспокойно посмотрел на неё.

— Ты просто зелёная, — сказал он. — Давайте-ка выберемся отсюда и в ближайшем кафе вольём в тебя сладкого крепкого чая с лимоном. Не думаю, что есть средство лучше. Вы сможете спуститься сами с этой китайской стены или давайте я сначала одной помогу, потом другой?

— Всё нормально, — сказала Агата. — Помоги ей, а я с Борхесом спущусь. У меня же просто раскалывается голова, на координацию движений это не влияет.

Когда они сели в машину и устроили беспокойно ворочающегося гусёнка-лебедёнка на полку над багажником, их начало постепенно отпускать. Леонид Юрьевич завёл машину, Таня посмотрела на холм и увидела, что Ира, Оля и Максим стоят на его вершине неподвижно и смотрят на них. Её пробрала дрожь. Поёжившись, Таня повернулась к Агате… И непонимающе уставилась на её грудь, стянутую жёлтым свитером теперь гораздо сильнее, чем раньше.

— Послушай… — поражённо начала она. — Либо я схожу с ума, либо твоя грудь… Несколько…

Агата усмехнулась и подмигнула ей.

— Продолжай…

— Увеличилась в три раза? — аккуратно закончила предложение Таня.

— Вполне возможно, — кивнула Агата, польщённо улыбаясь.

— Ну и кого ты стащила под шумок? — весело спросил Леонид Юрьевич, плавно выводя машину на дорогу обратно.

— Ну как вы могли подумать, — закатила глаза Агата. — Чтобы я, да кого-то стащила! Кого-то, кто замирает, едва посадить его в темноту под свитер. Скажем так, просто у этой колонии, возможно, свершилось прекрасное — мрачи и правда в один прекрасный момент превратились в два камня.

— ТЫ СПЁРЛА МРАЧЕЙ!!! — завопила Таня и полезла к Агате, пытаясь стащить с неё свитер. — Дай мне потискать! Ааа!

— Эй, не вытаскивайте их в машине, они, может, прыгают! — напомнил Леонид Юрьевич. — Там где-то был мешок, просто пересадите их туда и не трогайте, пока домой не доедем.

***

Клетчатые зелёно-белые занавески в придорожном кафе казались пыльными, наскоро приклеенными, как и дешёвые картинки на стенах, а грязные обои с принтом кирпичей отклеились над гардиной и висели неприятным загнутым клоком, закладкой в память о плохом клее и халтурной работе. Если деревянный пол, тяжёлые стулья и прочные столы казались настоящими, то верх кафе как будто был снят из кукольного домика.

Таня заказала кофе и задумчиво отпивала глоток за глотком горькую горячую субстанцию, похожую по вкусу на порошки с витаминками, которые в её детстве заворачивали в тонкую бумагу конвертиками. Леонид Юрьевич пил зелёный чай и меланхолично, но с аппетитом жевал капустный пирог. Агата без энтузиазма пыталась доесть слойку с грушей, но в конце концов протянула остатки слойки молча взявшей их Тане.

— Мда, — сказал в конце концов Леонид Юрьевич, отряхнув руки и аккуратно промокнув губы салфеткой.

— Это уж точно, — согласилась Агата и беспокойно посмотрела на Таню, которая обычно хотя бы что-то говорила. — Ты в порядке?

— Не очень, — слабо улыбнулась Таня, дожёвывая слойку. — Думаю о том, как на это всё среагирует Полина. И ещё о том, что мне всегда казалось, что мы с тобой очень скучные в плане работы. Почти не спорим, записываем все пункты в план, работаем почти круглосуточно, какие-то методы пробуем, все книги изучили от корки до корки, переписали в руководства, создаём электронный архив, ведём дневники наблюдений. Если так подумать, ну кто нас потом проверит? Мы в заколдованной чаще! Даже если кто-то и приедет нас контролировать, Алла права, ну кто ещё разбирается в этом, кроме тех, кто работает с нечистью? Эта область была в анабиозе, в коме больше века. Разумеется, здесь возможны ошибки — и мы тоже совершали ошибки, и не одну. Но… Как так получается, что… — Таня запнулась.

— Что отсутствие контроля у одних людей порождает понимание ситуации и активизацию самоконтроля, потому что они осознают, что несут ответственность за слабых и неспособных за себя постоять животных, а у других — полное нежелание делать что-то сверх поставленных рабочих задач? — откинулся на стуле Леонид Юрьевич. Он любил их философские вечерние беседы. — Я думаю, потому что есть люди, которые сами могут себя организовать, совестливые. Которым странно не работать на полную мощность, когда для этого есть все условия. А есть те, кому проще просто урвать себе пространство и дальше просто «сохранять лицо», делать вид, что всё хорошо. Ты не представляешь, сколько я с ними воевал, но не мог подловить никак. Каждый раз, когда я указывал на очевидные вещи, на меня сыпались: «Вы просто с ними не работаете и ничего не понимаете». Да у вас у половины жаб лап нет — «Мы сохранили оставшиеся». «Почему у вас не кормлены мрачи полгода?» — «Их так и нужно кормить, такой график». Большая власть раскрепощает, показывает, есть ли в людях внутренний стержень.

Таня грустно покачала головой.

— Ну, ты уж из них каких-то негодяев делаешь. На самом деле, я думаю, дело в другом. В медленных последствиях, многовариантности и эмпатии. Люди привыкают по книгам и фильмам, что всё происходит сразу. Скажем, ты даёшь собаке яд — и собака издыхает. Или ты даёшь брошенной кошке еду — и она в порядке, кошка мурлычет, ты молодец и герой. Но мир многовариантен, и иногда последствия не наступают очень, очень долго. Иногда и вовсе не наступают. Скажем, был ужасный ливень с грозой, из дома было опасно выходить. Пойдём ли мы с Агатой кормить зверей, рискуя жизнью? Разумеется, не пойдём, понимая, что это форс мажор, поэтому ограничимся тем, что запрём в сарае всю гуляющую вокруг живность и будем надеяться на лучшее. Сначала надевать кислородную маску на себя, потом на детей — если нас не станет, заботиться о нечисти будет некому. Но в то же время мы отлично понимаем, что в этот момент, когда мы спасаем себя, наши подопечные в ужасе. Они не понимают, что происходит, они мечутся, нервничают, они голодны и им плохо. Это момент эмпатии. Если у людей нет эмпатии, этот пункт уже проседает: если ты не понимаешь, какие чувства при этом испытывают звери, которые остаются брошены среди проливного дождя, ветра и молний, ты не будешь переживать за них и не пойдёшь их проведать и успокоить сразу же, когда гроза начнёт затихать. Вместо этого ты придёшь на следующий день и увидишь, что они спят, обессиленные. И сделаешь вывод, что всё в порядке. Можно спокойно пропустить один день в кормлении и проверке — и ничего не случится. А где пропускаешь один день, почему не попробовать пропустить и второй? Это уже медленные последствия — кажется, что ничего не случится. Не чистишь горку один день от снега, второй, третий — и, вроде бы, можно по ней спокойно спускаться, можно к этому привыкнуть, а меры безопасности кажутся надуманными. А потом внезапно кто-то падает и ломает ногу. Или оказывается, что, если русалками не заниматься, только последняя линька покажет, насколько это было неправильно, а до этого как будто всё идёт путём. Мир меняется так медленно, в днях так много событий и впечатлений, что не сразу можно понять, что важно, а что нет. Ну, да, жабы кривоваты, но столько всего происходит, что уследить за этим просто невозможно, и только потом можно потянуть за нити и увидеть всю цепочку последствий от начала и до конца, а в процессе обычно нельзя. Последствия в жизни не всегда наступают сразу, и мы начинаем привыкать к тому, что это не так уж и паршиво, и никто же не умер от того, что его кормят реже или не меняют воду. А потом вступает в игру многовариантность мира. Потому что можно предусмотреть абсолютно всё, делать всё по плану, оберегать и защищать существо, а оно всё равно пойдёт в овраг и сломает себе лапу. Или заболеет. Или его съест хищник. Или ты не будешь ходить на обходы, и всё будет отлично, а потом окажется, что ты проворонил гусёнка-лебедёнка, который попал под ветку и повредил себе шею… — Таня отпила кофе, потому что голос её внезапно охрип. — Но этой же многовариантностью можно залатать дыры своих отсутствия эмпатии и пробелов в предусмотрительности. «Мы всё делали правильно, и это всё равно случилось», — такую фразу можно услышать и от виновного, и от невиновного. Поэтому без сравнения нельзя проверить, правда ли это… Но, ты понимаешь, и при сравнении тоже нельзя! Возьми два огорода — в одном человек будет убиваться, возделывая плохую почву с невсхожими семенами, а в другом просто случайно выкинут ошмётки картофеля в мусорную кучу и получат небывалый урожай. Поэтому единственное, в чём я могу с натяжкой обвинить Аллу и компанию — это в том, что они не позвали на помощь в момент, когда поняли, что что-то, возможно, идёт не так. Но даже в этом до конца не могу, вдруг они реально до сих пор считают, что ничего страшного не произошло. Нам легко просто приехать и обвинять их в чём-то страшном. Мы не были в их башмаках…

— Вы как раз были в их башмаках, — напомнил Леонид Юрьевич.

— Не были, — покачала головой Таня. — Мы изначально были психи ответственные, легко сработались, сидели за книгами. У нас даже диалоги по работе знаешь как выглядят? Просто один начинает озвучивать то, о чём второй думал, и второй прерывает чем-то вроде «Ладно» или «Давай». Со скуки умереть можно, никакой интриги. Иногда и вообще не сговариваемся, встаём и идём делать. А здесь лес собрал трёх совершенно разных людей, ещё и парня и двух девушек, да ещё и довольно привязанных к благам цивилизации, с низким уровнем эмпатии. Они же тоже не выбирали этот путь их фактически призвали. Конечно, им сложно адаптироваться, это я на станции юннатов выросла, а Агата просто ответственный экс-школьный учитель, привыкший к плану и определённым нагрузкам. Конечно, им сложнее, они ещё и младше нас на несколько лет. Я не знаю, можно ли их обвинять, не знаю, можно ли их оправдывать. Я в этой ситуации вообще ничего не знаю. Кроме того, что Полина их убьёт.

— У меня к тебе только один вопрос, — сказала Агата, допивая почти остывший кофе Тани и дико морщась, несмотря на то, что в этот раз Таня попросила кофе с сахаром. — Кто такая Алла?

— А её зовут не Аллой? — удивилась Таня. — Девушку, к которой мы только что ездили.

— Одна из них Ольга, — вздохнула Агата. — Вторая Ирина.

— А мальчик?

— И мальчик — точно не Алла, — хмыкнула Агата. — Пойдёмте? Надо поскорее довезти Борхеса домой и порадовать им кошку.

— Ты ведь останешься у нас? — спросила Таня, вставая и отряхивая крошки с нарядной с утра, но теперь запачканной рубашки.

— Да, я жене уже написал, что завтра приеду, — кивнул Леонид Юрьевич. Взгляд у него был задумчивый, даже отрешённый. Он явно думал над словами Тани, и никак не мог понять, что же в них не так.

А что-то было не так. Потому что он никак, абсолютно никак не мог найти ни одного оправдания трём взрослым, сильным и энергичным людям, у которых были все ресурсы и все возможности для того, чтобы сделать свою работу хорошо. У которых был тот же, по сути, начальный капитал, что у двух девчонок-гуманитариев, на которых, собственно, даже он в самом начале не возлагал больших надежд. Только этих воспитателей нечисти было трое, и они изначально были друзьями, им не пришлось узнавать друг друга, притираться друг к другу. У них не было никакого надоедливого контроля со стороны, у них были финансовые ресурсы, которые никто не контролировал, были все возможности получить совет.

Леонид Юрьевич помнил, как однажды вечером ему позвонила на мобильник Таня — она захлёбывалась слезами: они нашли на трассе сбитую кошку, и она понимала, что деньги идут по ведомости, но можно им, пожалуйста, потратить несанкционированную часть на лечение кошки, потому что она маленькая и пищит, а они потом обязательно вернут! Просто поздно, и не у кого одолжить.

А он сначала думал, что они звонят по какой-то ерунде, и даже не хотел брать трубку. Что с них взять — лингвист и филолог в лесу, кто их знает. Может, им просто скучно и делать нечего. Или просто хочется всё бросить и поехать домой. С тех пор Леонид Юрьевич ВСЕГДА брал трубку, если звонил кто-то из них.

Можно было и вовсе списать эти деньги, но Леонид Юрьевич оплатил довольно дорогое лечение сам. А потом и вовсе взял эту чёрную кошку себе домой, и ни разу не пожалел — в его отсутствие в многочисленных командировках Василиса здорово скрашивала жене будни, ласково и внимательно принимая участие во всех домашних делах, а вечером засыпая рядом с подушкой чёрным клубком.

Расходы на вторую колонию, между тем, всегда были больше, и эту дорогую плазму в их доме явно прикрыли какой-то графой расходов, а не притащили из дома.

Зная о том, что деньги можно просто списать на нужды колонии, и никто не спросит, Таня звонила ему за разрешением потратить их на лечение животного, потому что не могла бездумно растрачивать чужой фонд, пусть даже на нужное дело, пусть даже планировала эти деньги вернуть, когда Ира, Оля и Максим просто потратили огромную сумму на большой телевизор и даже не написали об этом. Эти траты тоже одобрили бы — в конце концов, душевное состояние работников всегда имело первостепенное значение, но ведь они даже не упомянули об этом. И Леонид Юрьевич видел разницу между ними, видел эту повторяющуюся схему, вырисовывающуюся в модель поведения. И у него не было оправданий для людей, которые не смогли не то что не ошибиться, но прикрыть свою лень одеялом и надеяться, что всё прокатит. Он не мог найти оправдания для тех, кто покалечил столько редких и неповторимых существ, раз за разом находя себе так много оправданий, что из них можно было построить несколько городов.

— Ты идёшь? — оглянулась Таня.

— Как ты можешь их прощать? — спросил Леонид Юрьевич, внимательно глядя на неё.

Таня улыбнулась.

— Это и называется эмпатия. Когда ты настолько понимаешь кого-то эмоционально, что такой категории, как «обвинять» — нет. Кроме того, чего уж теперь руками махать, поезд ушёл. Они же не маленькие дети, как ты верно заметил, их не отшлёпаешь. Остаётся исправлять. Мне жаль, что это случилось. Но если ты поместишь тех же людей в те же обстоятельства, это случится снова. Фактически они оказались в одной из самых необычных ситуаций и не смогли сориентироваться и работать на полную мощность. Что же поделать. Нам следовало вмешаться раньше, но мы тоже не вмешивались. Так зачем теперь впустую обвинять?

— Я думаю, ты немножко ангел, — сказал Леонид Юрьевич и тоже встал.

— Все мы немножко ангелы, — улыбнулась Таня.

Когда они приехали, Борхес всё ещё был жив. Таня отправила Агату в дом кормить Хариту и Леонида Юрьевича (по возможности разной едой), а сама посадила мрачей в клетку и поставила клетку в сарай на верхнюю полку старого шкафа, понесла гусёнка-лебедёнка в медпункт. Обрабатывая и заматывая тонкую шею, согревая синие холодные лапки, закапывая в клюв воду и немного разводимой каши, она думала о словах Леонида Юрьевича.

В конце концов, так и не договорившись с собой, Таня посадила гусёнка в клетку, включила над ней лампу, обогревающую клетку, вымыла руки и пошла домой. Там уже было шумно и весело, кошка скакала по всем возможным поверхностям, Леонид Юрьевич сидел на стуле и рассказывал смешные истории, Агата разогревала суп и уворачивалась от кошки…

Таня села с ними и улыбалась невпопад.

Перед её глазами стояла эта картина: тридцать две блещущие уже практически алыми глазами ведявы, молча глядящие на неё из серебряной воды огромного озера.

— М? — вздрогнула Таня.

— Суп садись есть, говорю, — повторила Агата, улыбаясь и глядя на неё. — Остынет.

— Хорошо, — сказала Таня и села есть суп.

Глава 3. Водяной и жаба

В каждом городе существуют свои места силы и места слабости. И места слабости обнаружить гораздо проще, чем места силы, потому что на местах слабости чаще всего строят постоянно закрывающиеся магазины, гаражи или дома, которые никак не могут продать.

Конечно, очень многие вещи можно объяснить расположением — мол, стоят на отшибе, планировка изначально плохая, район спальный, рядом стоит магазин конкурента. Но когда раз за разом закрываются приличные и довольно прибыльные торговые точки, а их хозяев как будто преследует злой рок, вот тогда можно смело говорить о прогибе реальности именно в этом месте. Гаражные кооперативы тоже чаще всего строят на таких местах, но в этом как раз нет ничего плохого, потому что гаражам и их владельцам и не требуется хорошая энергия, им просто нужно место, чтобы трудиться.

Ну и, конечно, многоэтажки или коттеджи, которые то никак не могут построить, то — продать. Всё в них потом пойдёт наперекосяк, животные начнут вести себя странно, немного отчуждённо и инопланетно, по полу может зябко дуть из абсолютно непонятных мест и в разных направлениях, а ещё временами возникает странное ощущение, словно стоишь не посреди оживлённого района, а в немой чёрно-белой степи с редкими тёмными силуэтами карликовых деревьев. Эта тишина будет проникать в реальность, а потом снова исчезать.

Но если вас не пугают, а, может быть, даже радуют такие вещи, то больше ничем жильё вас не удивит.

Места силы найти сложнее, чаще всего — практически невозможно. Если взять древние книги и постараться выписать из них все приметы, то получится примерно такой список:

— Если там посажены вишни или абрикосы, они будут каждый год очень обильно цвести вне зависимости от погодных условий. Но это, разумеется, при условии, если они действительно высажены, а не растут там дикими.

— У многих людей с этим местом связаны очень добрые детские воспоминания или воспоминания о первой любви. Довольно мутная примета, особенно учитывая, что непонятно, как опрашивать людей на предмет добрых детских воспоминаний. И где вообще брать этих людей.

— Рядом с местом силы часто растекаются огромные лужи, которые сложно обойти. Но, учитывая косяки в строении и разваливающийся асфальт, можно предположить, что каждый второй двор — это место силы.

— Чаще всего рядом с местом силы растут ясени с раскидистой листвой, реже всего — псевдохвойные деревья: лиственница и туя. Не совсем понятно, как трактовать вопрос с каштанами — некоторые книги утверждают, что каштаны растут у места силы, некоторые — что ни в коем случае не растут.

В целом, обнаружить место силы практически невозможно, хотя многие люди, связанные с Триумвиратом, утверждают, что ощущают на этих местах что-то, похожее на чувство ожидания рождественских подарков. Или предчувствие чего-то прекрасного, прилив силы, не радость даже, а некое неописуемое чувство сопричастности ко всему миру.

Ведьмы используют места силы, считая, что на них лучше всего растёт необходимая им крапива, послы Велерианы строят на них свои дипломатические пункты, ну а так называемые «воспитатели нечисти» собирают на местах силы, собственно, нечисть.

Проблема здесь заключается в двух вещах: во-первых, не до конца понятно, где всё-таки в городах расположены места силы, и корявые инструкции не помогут их найти. Во-вторых, даже если вы найдёте место силы, в нём будут водиться только определённые виды нечисти, а именно так называемые «добрые» или «нейтральные» силы: золотые рыбки (скорее всего, в виде икры), толстые жабы, огромные лягушки, лезущие обычно по липовым стволам тёмные змейки случайного счастья — в общем, та мелкая шушера, которая практически амагична, и только изредка приносит удачу. И третье и самое главное: даже если вы постоянно работаете с этими животными, не факт, что они описаны в ваших книгах, а также никто не гарантирует, что вы их в принципе увидите, что поймёте, что это не пожухший лист, а бабочка добрых снов в спячке. А если все звёзды сойдутся, и вы всё-таки обнаружите животное… То шут его знает, сможете ли вы его поймать.

Ловля животных по другим городам — это совершенно обычная практика для воспитателя нечисти. И, разумеется, ловить их в своём родном городе было только логично: когда вырос в конкретном месте, лучше чувствуешь улицы, легче ориентироваться. Проще говоря, не придётся продолжительное время мотаться под дождём в поисках какой-нибудь жабы удачи.

Агата и Таня уже второй час мотались под дождём по улице Пушкина своего родного города Сарова в поисках жабы удачи. Они промокли, все были исхлёстаны ветвями проросших молодых тополей, лип и американских клёнов, дважды им пришлось скользить ногами в заросшую мхом канаву, а когда они выбрались-таки к старому дому Тани, уже так устали, что готовы были уйти ни с чем.

— Эти вишни мне однажды снились цветущими, — сказала Таня. — Под водой. Это было очень красиво — мы все стояли под водой и смотрели на сверкающее через бесконечную воду солнце и звёзды, горящие на поверхности воды.

— Вещий сон-то, — сказала Агата, мрачно стирая с лица капли воды, красиво стекающие по веснушкам. — У меня ощущение, что я водой пытаюсь воду убрать, — вздохнула она. — Нам надо было взять с собой огромные махровые полотенца.

— Ими мы бы ни в жизни не привлекли ничьё внимание, ты права. Мне кажется, я что-то вижу.

Раньше в этом месте проходила грязная, прорытая жителями канава, уже к середине лета густо зарастающая высокой крапивой. Через канаву были перекинуты доски, чтобы проще было проходить к вишням и в палисадник, где каждую весну сочно цвели нарциссы в старом автомобильном колесе, почти вросшем в землю и в пожухшие липовые листья, каплями синели сциллы под кривоватыми тонкими вишнёвыми деревьями, а перед потемневшим со временем деревянным круглым столом на толстой ножке пробивались среди сорняков маргаритки, выглядящие почти искусственными в своём плотнолепестковом великолепии. Сейчас канаву сменила бетонная глубокая колея, собравшая на своём дне, впрочем, достаточно плотной глинистой земли и перегнившей листвы, чтобы через них прорастали хилые ростки какой-то травы и тёмные пятна копытня. Высокая крапива эти места покинула окончательно, и Тане этот ранее живописный фрагмент мира, по которому ей не раз приходилось пробираться в детстве, теперь казался зоной боевых действий — площадка расчищена, наблюдение установлено, враг не пройдёт незамеченным. Тане почему-то больше всего было жаль именно эту крапиву, вечного её соперника и весёлого врага, способного нехило огреть, если зазеваешься. У них установилось что-то вроде взаимопонимания со временем, и теперь смотреть на пустырь было неуютно и даже печально.

Но именно рассматривая голую землю, стоя в дожде с трагичной физиономией, Таня заметила, как в колее что-то шевельнулось.

Годы в роли ловца ящериц и лягушек встрепенулись в Тане. Тронув пытающуюся написать смс Агату за руку и приказав ей стоять на месте и не шевелиться, Таня стала медленно подкрадываться к колее осторожными вкрадчивыми шагами.

О, да, это была жаба. И какая!

Волшебные жабы, конечно, бывают разными. Существуют и совсем крошечные, величиной с ноготь (вблизи они напоминают карамельки в цветной присыпке), которые водятся в основном в садовых клумбах в детских садах или в раскиданных у воды шишечках ольхи. Таких леденцовых жаб можно обнаружить, дотрагиваясь до них ладонью, тогда они меняют цвет на приятные яркие тона — розовый, голубой, жёлтый. Так что, если вы видите человека, который осторожно дотрагивается ладонью до раскиданных шишек ольхи или аккуратно проминает клумбу в детском саду, может быть, он ищет леденцовых жаб. Волшебство у них не очень сильное, но если их собрать достаточно, они превращают пространство в некое чудесное место — баламутное, но лихое.

Чаще всего встречались жабы удачи — это жабы размером с обычных серых жаб, примерно того же бурого цвета, но с более толстыми лапками, с большими чёрными глазами, в глубине которых сверкали ярко-синие и фиолетовые искорки. Конечно, желания они не исполняли — во всяком случае, высказанные вслух — потому что человеческого языка не понимали. Но они могли почувствовать импульс желания внутри человека и перестроить немного его судьбу под это желание, как передвинуть несколько событийных блоков. Правда, жабы удачи не отличались большим умом, поэтому периодически жизнь человека превращалась после этого в сущий кошмар, но что с них взять?

Жаб удачи у Агаты и Тани было много, и они действительно жили в самых лучших условиях, большую часть времени сидя глубоко в мокрой холодной глине, в дождливые вечера выползая на поверхность квакать пронзительно и трагично. Периодически Агата с Таней их откапывали и носили в сарай — прогреть под лампами, чтобы добавить жабами иммунитета и веселья. Жабы щурились под лампами и довольно ворчали, подставляя то один толстый бок, то другой. Чтобы жабы ничего не передвигали в их судьбах, Агата с Таней пользовались толстыми синтетическими перчатками. Хотя иногда ужасно хотелось погладить жаб по бугристой коже или по нежному животу.

Жаба, наполовину скрытая грязной водой и пучками травы, даже рядом не напоминала других жаб. Она была огромной, величиной с ведро, но очень подвижной и активной. Глаза её сияли мягким оранжевым огнём, как фонари в тумане, а бугристая кожа болотного цвета вся была в синих отметинах, похожих на неразборчивые письмена. Она увидела Таню раньше, чем Таня прыгнула, пытаясь её перехватить — и шустро кинулась вверх по канаве, к старой липе. Таня сплюнула грязную воду, и кинулась за ней.

Маленькие чёрные змейки ринулись во все стороны; вспорхнула синяя птица с пёстрой оранжевой грудкой — Таня услышала, как Агата включила на мобильнике Грига, и знала, что птица теперь вернётся на первые ноты «Танца Анитры», потому что по какой-то загадочной причине возвращатели именно так на них и реагировали.

Возвращатели были очень нужны в уральской колонии, где их использовали для психотерапевтических сеансов хранителей заброшек.

Дело в том, что эти маленькие птички, похожие чем-то на ласточек с окраской зимородков, пели на определённой частоте, позволяющей разблокировать закрытые воспоминания. Птицы делали это не просто так — они питались энергией, высвобождаемой в человеке в тот момент, когда воспоминания выливались на него и порождали сильный эмоциональный отклик.

Хозяева заброшенных зданий чаще всего рождались от связи с людьми. Разумеется, в этом не было ничего страшного, если женщина была из рода хранителей заброшек, а мужчина — человек. Но до 2008 года, когда послы Велерианы приняли закон об отслеживании судеб, человеческие женщины зачастую калечили жизни своих детей, заставляя их в момент созревания продолжать жить в обычных домах, делая вид, что те — тоже люди.

Хозяева заброшек — не люди, и они никогда не будут людьми. До определённого момента они могут жить среди людей, с небольшими странностями — например, им очень нравится звук капающей воды, он их просто завораживает. Отдалённый шум транспорта заставляет их расстраиваться и чувствовать себя неполными, как будто им чего-то не хватает в жизни. Зато запах прелой осенней листвы, прибитой дождём, внезапно их успокаивает и заставляет почувствовать себя дома.

Но это до момента созревания, когда их личина спадает, и жить среди людей они больше не смогут. В районе четырнадцатилетия (тринадцатилетия для девушек) юные хранители заброшек впервые слышат зов. Чаще всего это зов ближайшего заброшенного здания, но бывает и такое, что зовёт конкретный дом, к которому хозяева заброшек были по какой-то причине эмоционально привязаны.

И в том случае, если детям не дают перейти в естественную для них среду обитания и стать теми, кто они есть на самом деле, зов начинает буквально сводить их с ума, и человеческая жизнь и жизнь хозяев заброшки начинают накладываться друг на друга, вытесняя воспоминания, калеча психику. Разумеется, хозяева заброшек и сами забирали и лечили таких переломанных детей, но уральская колония первой начала специализироваться на лечении. И, несмотря на возражения большинства экологов, объясняющих, что собирать один и тот же вид со всей страны в одном месте попросту опасно (вдруг какая-то эпидемия моментально подкосит всю популяцию?), птицы и правда помогали. Причём не только хозяевам заброшки, но и ещё нескольким видом с множественными персоналиями — например, ликам. Возвращатели не были такими уж редкими видами. Кроме того, Карелия планировала приступить к их разведению в ближайший год, так что волноваться за популяции не приходилось, но сейчас их собирали и отправляли на Урал.

Жаба довольно шустро ковыляла, загребая грязь и воду мощными кожистыми лапами, и Таня поняла, что с секунды на секунду та исчезнет под аркой в заборе, который самой Тане придётся оббегать, и это даст жабе достаточно времени, чтобы закопаться.

Таня прыгнула, и почувствовала, как жаба забилась под ней, вспучивая воду, задевая её живот когтистой лапой. «Интересно, а бывают ядовитые волшебные жабы?» — запоздало подумала Таня. Что обычные бывают ядовитыми, она помнила.

Но времени на рассуждения не оставалось. Таня скорее почувствовала, чем увидела опускающуюся на колени рядом Агату, привычно подставляющую большой мешок, перехватила жабу под прохладное нежное брюшко и одним рывком закинула в мешок.

Только когда последняя отчаянно сопротивляющаяся лапа с теми же странными символами исчезла в мешке, Таня посмотрела на Агату.

— Не ранена? — спросила Агата.

— Пустяки, — отмахнулась Таня. — Дома осмотрим.

Она закинула мешок за спину, а Агата подняла лёгкую раскладную клетку с возмущённо пищащим возвращателем.

Дождь полил совсем уж неприличным образом, стараясь смыть с листьев пыль, грязь и краски, стирая горизонт, закрашивая его дождливо-серым ластиком, как нечто несущественное. Таня чувствовала, как жаба, несмотря на зачарованный ведьмами мешок, медленно и грузно ворочается внутри, пытаясь сопротивляться.

Маленькая синяя машинка Агаты покачнулась и даже, казалось, заворчала, почувствовав, как моментально испачкалось и промокло под Таней сидение, жадно впитывая дождевые капли, и Таня погладила машину по ручке, в извинение.

Когда они проезжали мимо площадки лестницы Миру Мир, на которой раньше стояла стелла с распахнувшим крылья голубем, Таня непроизвольно ахнула.

— Ты чего? — не отрываясь от дороги, спросила Агата.

— Ничего. Просто там очень красиво. Даже захотелось остановиться и посмотреть.

— М.

Дождь менял привычные контуры улиц, делая их потёкшей акварельной иллюстрацией. Засмотревшись, Таня не сразу поняла, что они свернули и проехали обратно.

— Ты чего? — спросила Таня, удивлённо глядя на Агату.

— Ничего, ты же хотела посмотреть, — сосредоточенно ответила Агата, паркуясь на улице-трамплине к лестнице.

Таня посмотрела на неё со смесью восторга и смущения — и ничего не сказала. Ей всё ещё было очень непривычно от того, что кто-то слышал, что она говорила, а Агата оказалась внимательным слушателем.

Город в этом месте немного напоминал завершившийся слой не слишком ровного пирога, обрамлённого с одной стороны перед спуском к реке каёмкой из гаражей, с другой — полудиким сплетением тонких веток и листьев. Посередине зелёной травяной волной с двумя реками лестниц по краям спускалась сама Миру-Мир. С верхней площадки открывался вид на мост через узкую реку, охраняемую тёмными прибрежными деревьями — в основном ольхой, на спокойную ровную улицу к вокзалу, на промышленные здания по краям. Сквозь дождь пробивались жёлтые и белые фары машин, но в целом зрелище было эпичным — как картина очень печального японского художника. Медленно начали загораться фонари, дрожа и наращивая силу, освещая дорогу неровными пятнами разбитого пунктиром дождевых капель света.

Таня смотрела завороженно, и лестница в её воспоминаниях двоилась и троилась многократно — на второй вспученной волне склона росла вкусная кислица, и иногда они в детстве просто сидели там, смотрели на эту же картину, остававшуюся почти неизменной многие годы, а зимой (вот же черти хранили их!) скатывались с этой горки на картонках и иногда вылетали на проезжую часть.

Но Таня никогда не видела этот пейзаж в дожде. И это тоже было прекрасно и совершенно иначе.

Вряд ли они стояли там долго, но в дожде время идёт немного иначе, замедляясь или ускоряясь вне зависимости от того, что происходит, сколько приходится воспринимать. Капли, отмеряющие время, с одной стороны, дают много информации, с другой — информации практически одинаковой, неотличимой друг от друга. Как стоять перед пролетающими вагонами: вроде бы, происходит что-то, но сколько вагонов уже пронеслось мимо — десять или сто десять? Все они совершенно одинаковы, и время в этот момент, зацикленное на одном и том же месте, становится одновременно мигом и бесконечностью.

— Пойдём?

— Пойдём, — легко откликнулась Агата без единого лишнего слова.

Жаба в мешке всё ещё ворочалась.

Доехали домой они уже в темноте и в том же дожде, прошивающем мир косыми полупрозрачными стежками, горящими в темноте. «Улов» в этот раз был неплохим, и возвращатель и жаба стали неплохим завершением дня. Больше всего удалось наловить на странном треугольнике оврага за старым парком, где постоянно сидели бродячие коты. Время там шло немного иначе, чем обычно, и пространство самую малость искажалось — где-то у канавы, проходящей вдоль края гаражей, была дыра в реальности, возвращающая то на десять минут назад, то в девяностые, поэтому туда Таня с Агатой старались не подходить. Порадовал и небольшой пятачок за парком Зернова, выходящий к воде. Лесной полузаброшенный массив за двенадцатой школой они в этот раз прочесали особенно тщательно, собрали оттуда буквально всех: ходили слухи, что там собираются рубить лес и застраивать всё новыми домами, поэтому собрать здесь нечисть было уже вопросом жизни и смерти. Самым симпатичным был маленький дрожащий лисёнок-оборотень, судя по всему, спасшийся в черте города за счёт того, что провёл всё это время в анабиозе. В кого обращается лисёнок, они собирались проверить дома — пока он тоже мирно спал в зачарованном мешке.

Под конец поездки Таня поняла, что начала засыпать, но когда машина, качаясь на размытой дороге, высветила фарами привычные силуэты одноэтажного дома, в переднее стекло со всей дури вонзилась небольшая стрела на присоске.

От неожиданности Таня ахнула, а Агата без слов остановила машину, выскочила и стала осматривать стекло.

Таня, пытаясь развеять сонный туман в голове, тоже неловко вышла из машины.

— …могла стекло разбить, ты понимаешь?

Ай-лин в большом прозрачном дождевике стояла рядом с ней в свете фар, как очень огорчённое привидение, и сжимала в руках маленький игрушечный лук, который они привезли ей из прошлой поездки в Нижний Новгород.

— Я целилась в другую сторону, — понуро сказала она. — Я не знаю, как получилось, что стрела попала в машину. Извините, пожалуйста, я виновата.

Агата вздохнула, отлепила стрелу и отдала дриаде; та без слов исчезла в темноте и дожде до того, как Таня открыла рот спросить, что она вообще делает в этом холоде ночью не в своём районе, да ещё и с игрушечным луком.

— Всё нормально?

— Да, — сквозь зубы ответила Агата. Она очень сложно отходила от приступов гнева, предпочитая молчать это время, чем сорваться и извиняться, и знающая об этом Таня спокойно повернулась и стала вытаскивать мешки и клетки из багажника и с заднего сидения, чтобы не мешать ей успокаиваться. Всё равно ближе было не подъехать: землю на подъезде к дому сильно размыло.

Снаружи было холодно, и хотя Таня переоделась в машине в сухую одежду, её всё равно слегка бил озноб, а мысли о горячем душе и прекрасном горячем чае очень радовали. «Хорошо, что у нас есть место, в которое хочется возвращаться», — подумала она, перенося всех животных в сарай. В мешках им не грозил холод или голод, и они с Агатой договорились оставить всех в сарае на ночь, а с утра начать их разбирать и рассаживать. Главное было закрыть сарай, чтобы никто не добрался до существ до них — не по злобе, а по незнанию. После того, как одна непомерно одарённая любопытством жар-птица по имени Цветик залезла в сарай и склевала волшебные бобы, они старались быть максимально аккуратны.

Потребовалось больше шести ходок вдвоём, чтобы аккуратно перетащить всех в сарай. Агата с Таней внимательно осмотрели машину и закрыли её, а потом заперли и сарай.

— Жаба всё ещё ворочается, — сказала Таня.

— Я заметила, — покачала головой Агата. — Довольно странно: мешок должен был её вырубить. Надо будет завтра показать её Полине обязательно, она хотела заехать после обеда.

— Её и Всеволода.

— Да уж, — тут же поморщилась Агата. — Всеволода бы неплохо показать директору дурдома, а не Полине.

Всеволод, весьма симпатичный бородатый водяной, был у них новеньким. От него отказались уже в трёх местах, и не просто так: молодой и язвительный, он был ещё и бунтарём, и часто пробовал на окружающих свою силу. С Агатой и Таней он предпочитал каждый раз проворачивать один и тот же трюк: завораживал одну из них и предлагал второй отгадать, какая из стоящих Агат или Таней настоящая.

Но поскольку видна была только одна, потому что то ли волшебная сила водяного не так работала, то ли он постоянно ошибался в заклинании, Таня с Агатой очень легко «угадывали» одного человека из одного видимого, после чего Всеволод расколдовывал завороженного и, осыпаемый проклятьями и просьбами прекратить это безобразие, исчезал в глубине маленького, но глубокого озерца, не входящего в речную систему. Договориться с ним было пока невозможно, чего водяному не хватало для счастья, тоже было не понять, на контакт он не шёл — короче, Всеволод очень тормозил работу, а иногда, под настроение, даже насылал из озера на поляну перед домом полчища пиявок. Едва заслышав его чуть пришепётывающую речь, даже дриады разбегались. Разве что Борхес, слепой гусёнок-лебедёнок, часто приходил на берег озера и слушал, что говорил ему водяной.

Что делать с Всеволодом, пока не знали. Вроде бы, запертый на отдельном озере, водяной ни для кого опасности не представлял, но когда ему становилось скучно, он выбирался, влажно чавкая босыми ногами по земле, добредал до дома и дёргал котов-домовых за хвосты, а иногда корчил противные рожи в окна домика дриад. Те уже несколько раз швыряли в него вещами из окна и жаловались.

Попытки поговорить Всеволод тоже воспринимал в штыки: то прятался, то начинал цитировать заунывным голосом поэтов Серебряного века, то поднимался с кучей лягушек и начинал запускать их по поверхности воды, как живые камушки.

Перебросили его, потому что в другой колонии он попытался в прямом смысле увести под воду сотрудника, которого «не отгадали» из огромного ряда двойников, но в этих местах, похоже, места для его магии были не слишком благоприятные, и Всеволод пришипился и делал пакости по мелочи, хотя попыток не бросил.

Полина должна была как раз решить, что с ним всё-таки делать — вызывать комиссию по коррекции поведения или нет?

Мнения по этому поводу разделились: Таня считала, что Всеволоду не хватает понимания, поддержки, веры в него, принятия и любви. И что если не обращать внимание на его дурацкие выкрутасы, то он, как любой трудный подросток, пойдёт на контакт, привыкнет к тому, что он не плохой. Надо ли говорить, что именно Таню обычно находили «замороженной» рядом с торчащей у берега хитрой бородатой физиономией Всеволода.

Агата считала, что Всеволоду надо торжественно дать леща. Причём как морально, так и физически, потому что, почувствовав превосходящую силу, водяной перестанет валять дурака и, может, займётся каким-нибудь общественно-полезным делом — например, заткнётся.

После горячего душа и тёплой домашней одежды настроение у Тани, впрочем, было весьма добродушное, и завтрашний приезд Полины она воспринимала скорее как желанных гостей, а не как проверку, и даже быстро замесила тесто для пиццы, пока Агата грелась в душе, а на плите варились макароны

Харита, сонно щурясь и потягиваясь, выползла из комнаты, почувствовав тепло, исходящее от плиты — всё это время за ней смотрели дриады.

«Поразительно, — подумала Таня, убрав тесто, и гладя кошку и следя за кипящей водой с макаронами, — в каких странных местах люди могут найти свой дом».

Мурлыча и перебирая когтями, Харита сонно щурилась, а за окном стучал дождь.

***

— Не знаю, где она, — сказала Агата, и тут между ней и Полиной пролетела стрела и со стуком отскочила от стены сарая. — Ай-лин! Я же вчера просила!

— Я не хотела! — воскликнула дриада. — Я стреляла в дерево!

— Я тебя очень прошу, тренируйся в лесу, — вздохнула Агата. Она никак не могла проснуться, голова муторно болела, а на улице было холодно после вчерашнего дождя, и сырая земля с чавканьем моментально засасывала в себя высокие резиновые сапоги.

— Стрела летит не туда, куда я её пускаю! — возмущённо пробурчала дриада, забирая свою стрелу.

— Поговори по этому поводу потом с Таней, пожалуйста, она тебе исправит твой лук, — попросила Агата. — Кстати, ты её не видела?

— Шла с утра к воднику.

— Тьфу, холера, — вздохнула Агата и обречённо посмотрела на Полину. — Пойдём. Заодно и посмотришь на его выкрутасы.

— Что, совсем паршиво себя ведёт? — спросила Полина. Она сегодня была в кои-то веки одета по погоде, а не в стильное тёмное пальто. Видимо, кто-то не выдержал и отдал ей свою мужскую чёрную куртку — грязную и с разорванным карманом. На щеке у Полины красовались три полузажившие «даже не спрашивай» царапины, и вообще, вид у неё был не очень типичный, но зато она казалась чуть более румяной, а не бледной, как обычно. Но коса, вроде, была в обычном идеальном порядке, и это Агату слегка успокоило.

— На самом деле — терпимо, — честно признала Агата, пробираясь по тропе и обещая себе в который раз обкорнать висящие слишком низко ветви, которые даже после малейшего дождика превращались в душ Шарко. — Всё в пределах нормы и ничего необратимого. Просто это несколько раздражает. У нас много других дел каждый день. И вместо выполнения плана стоишь, как идиот, на берегу, пока тебя не «расколдует» твой сердечный друг. «Расколдует», понимаешь? Выползаешь к озеру, там сидит этот хмырь бородатый, тыкает тебе в единственного стоящего на берегу человека и говорит: «Ну-ка выбирай». У тебя кикиморы не кормлены, домовые не чёсаны, ведьмин круг не сфотографирован, статьи-исследования не дописаны, а он «Выбирай». Одного из одного. Задолбал просто. Недавно связал хвостами двух полевиков, они испищались все, а мы понять полночи не могли, думали, это сигнализация на машине… — Агата раздражённо отодвинула мокрые кусты бересклёта и мрачно уставилась на озеро и уже маячущую над водой голову довольного Всеволода. — Вот. Полюбуйся! Опять. Он опять это делает!

Полина пролезла через кусты, глянула на берег — и ахнула.

Весь берег был заставлен Танями. Их было столько, словно они собрались на митинг, но митинг своеобразный, потому что все они были полупрозрачными и смотрели прямо перед собой, не двигаясь.

— Выбирай, хозяюшка, — завёл свою речь Всеволод, хитро косясь на прибывших и улыбаясь во весь рот.

— Да заткнись ты, задолбал, — огрызнулась Агата. — Ты видишь?

Полина ошеломлённо оглядела толпу. Копий было действительно около шестидесяти штук, и все идентичные. И, по правилам, если ты выбирал неправильно, водяной имел право забрать человека в воду, к себе в услужение.

— И как же ты будешь из них выбирать? — шёпотом спросила Полина.

— Блин, Поль, ну только ты ему не подыгрывай, пожалуйста, — простонала Агата. — Он же этого только и ждёт. Всеволод, я уже не знаю, какими словами тебе говорить. У нас дел по горло. Мы вчера зверей новых привезли, разбирать всё утро нужно было. Если Татьяна простудится на этом твоём ледяном берегу, я тебе откручу голову.

— А ты выбери, хозяйка, выбери, — сладко пропел Всеволод, наслаждаясь ужасом на лице Полины. — Правильно выберешь — домой пойдёте…

— Из кого?! — возопила Агата. — Из кого я тебе должна выбирать, тут один человек на берегу стоит! — она озверело прошла через ряды Таней, и взяла за руку одну из абсолютно таких же, как остальные. Полина всхлипнула от ужаса и инстинктивно подняла руку к горлу, потому что на вид выбранная Таня никак не отличалась от остальных, и осталась такой же полупрозрачной. — Всеволод, ты просто вот тут у нас уже всех сидишь! Я тебе в последний раз повторяю — прекращай эти свои выкрутасы. Людям работать нужно, а не тратить время на твои идиотские попытки соответствовать сказкам.

Водяной скорчил рожу и ушёл под воду. Морок рассеялся — Таня, которую выбрала Агата, обрела ощутимость и цвет, а остальные медленно расплывались, как туман. Полина, ещё не придя в себя от ужаса, молча смотрела на Таню и Агату.

— Опять чудил? — вздохнула Таня, часто моргая. — О, Поль, привет, ты чего какая бледная?

— Да ну, не могу, достал смертно, — проворчала Агата. — Ты видишь, с чем нам приходится работать?

Полина молча смотрела на них.

— Поль?

— …то есть, вы всё это время видели только одного человека на берегу? — севшим голосом спросила Полина, не шевелясь.

— Ну, да, — пожала плечами Агата, возвращаясь к ней и мрачно косясь на озеро. — В смысле «видели»? Там и есть один человек, ты чего позеленела?

— Там был не один человек, — вздохнула Полина. — Морок работает. Я видела полный берег Таней, и я бы ни в жизни не отличила настоящую от ненастоящей.

Агата и Таня переглянулись.

— Поль, а ты хорошо себя чувствуешь?

— Пойдём-ка мы тебе чаю нальём…

— Видимо, вы просто настолько хорошо друг друга знаете, что даже не замечаете остальных вариантов. Но водяной у вас весьма даже «рабочий», и, если вы не возражаете, я пришлю к нему ведьм-психологов, но оставим его пока у вас. Думаю, другие колонии он вполне легко потопит.

— Да пусть сидит, — неловко пожала плечами Таня. — Он, конечно, бесячий, но мы к нему даже, вроде бы, привыкать начали, он уже немного свой…

— Расстались бы без сожаления, но потерпим, — в тот же момент сказала Агата.

Повисла пауза.

— Пойдём жабу тебе покажем, — вспомнила Таня.

— Да, — согласилась Агата и снова мрачно посмотрела на озеро, на волнах которого плескалось одно вытащенное на поверхность ухо с тёмным клоком волос — домовой довольно подслушивал. — Мы поймали странную жабу.

Они уже подходили к сараю, и Агата привычно доставала ключи, когда из леса со свистом пронеслась ярко-розовая стрела с присоской и, ударившись о стенку сарая, упала на землю. Все втроём они обернулись, Агата — уже открыв рот, чтобы рявкнуть на Ай-лин, но Ай-лин не было. Таня удивлённо подошла и подняла стрелу с земли.

— Не думала, что из игрушки можно так далеко выстрелить, — сказала Таня и постаралась бросить стрелу. Та пролетела всего метра три и упала на землю.

— Да она всё утро палит из этого лука, — проворчала Агата, снова гремя ключами и выискивая нужный. — Я обещала ей, что ты посмотришь, что у неё с луком, потому что она утверждает, что стреляла вообще в другую сторону.

Жалобный плач с подвываниями подтвердил, что Ай-лин потеряла стрелу и бредёт сюда. Завывая и не стирая слёзы, дриада выползла на полянку, прошагала по ней, подняв стрелу, и уткнулась в живот Тане.

— Я не хотеееела, — глухо послышалось в рыданиях. — Она самаааа.

— Да всё в порядке, солнышко, я тебе верю, — сказала Таня, успокаивающе гладя дриаду по спутанным волосам. — Давай посмотрим твой лук.

Лук был совершенно обычным, пластик и слабая резинка. Стрелы тоже — омерзительно-розовый (но удобный в лесу) колчан с семью стрелами на багровых присосках, с искусственным оперением.

— Давай я попробую выстрелить, а потом ты, хорошо? — сказала Таня, чувствуя, что дриада начинает успокаиваться.

Ай-лин кивнула. Таня выстрелила — стрела пролетела в направлении дома два с половиной метра и шлёпнулась в грязь.

— Что и требовалось доказать, — почти неслышно сказала Агата.

— А теперь я, а теперь я, — сказала Ай-лин.

Она так же натянула стрелу, направляя её в ту же сторону — от сарая, к дому. И отпустила резинку-тетиву.

Громкий свист прорезал воздух. Стрела молниеносно развернулась и воткнулась в стенку сарая, дребезжа.

— Видите?! Я не врала! Я не врала! — заверещала Ай-лин. — Я и в первый раз не хотела в машину попадать, я в дерево в другой стороне целилась!

Таня, Полина и Агата задумчиво уставились на стрелу.

— Так, — сказала Агата. — Дай сюда лук, пожалуй, и иди почитай. Таня тебе привезла там каких-то книг, в синей сумке на кухне. И чаю себе налей, посиди в тепле, хватит по улице шастать.

Ай-лин воссияла, без слов отдала лук с колчаном и кинулась в дом — читать она любила больше всего на свете.

Агата протянула лук Тане, а сама открыла сарай и зашла внутрь.

Жаба всё ещё шевелилась, медленно стараясь грести внутри мешка, хотя это было невозможно. Таня прикрыла дверь и зажгла свет, а Агата развязала мешок.

— Ох, вот это ничего себе, — сказала Полина, тут же забывая обо всём и присаживаясь перед жабой на корточки.

В полутьме сарая символы на спине жабы сияли синим огнём. Она настороженно посмотрела на них, и выгнула спину, защищаясь.

— Я никогда такого не видела, — сказала Агата. — Ни в одной книге.

— Еле поймала её, — сказала Таня. — Сильная — жуть. Как ты думаешь, что это за жаба?

Полина посмотрела в глаза жабы, потом опустилась на колени и посмотрела на строение лап. Встала, обошла жабу вокруг (та опасливо следила за ней) и посмотрела на символы сзади. И, наконец, окончательно пропылившись, встала и задумчиво сказала:

— А это и не жаба.

— Лягушка? — спросила Таня растерянно.

— Нет. Это вообще не животное, — сказала Полина. — Я прямо сейчас позвоню ведьмам, пожалуй, а вы запакуйте-ка её обратно в мешок, и срочно.

— Ты ведь в курсе, как пугающе ты сейчас звучишь, да? — уточнила Агата, пока они с Таней запихивали упирающуюся жабу обратно в мешок.

Но Полина уже не слушала: дождавшись, пока жаба окажется в мешке, она распахнула дверь сарая и кинулась к городскому телефону.

Ведьмы приехали на дребезжащей газели через сорок минут — три девушки, одетые в стиле бохо, весьма модно. Две из них были увешаны фенечками и кулонами, третья — только кольцами. У всех были распущены волосы, и напоминали они скорее девушек, пришедших на репетицию танцев, но послушно повторили ритуал лекарей, синхронно прикоснувшись ко лбу и прошептав «Приветствую тебя, лес, жизнь дающий».

Уже на подходе к сараю девушки зашептались, переглядываясь, и стали потирать руки, словно внезапно замёрзли.

— Магия сороковых, — на вопросительный взгляд Тани пояснила одна из них, с проколотым носом и изящно выщипанными бровями. — Она образует своеобразную воронку, которая подпитывается за счёт силы проходящих мимо. Сложно будет нейтрализовать, да и маг был сильный.

— Скорее всего, это капкан, — сказала другая. — Слишком большая сила. Сам маг не успел бы отойти.

— Мужская магия. Чувствуете эти нотки?

Агата открыла сарай — и девушки просочились внутрь, сразу же безошибочно выбрав мешок с притихшей жабой.

— Нам выйти? — спросила Агата.

— Нет, но не говорите ни слова, — сказала девушка с проколотым носом. — Мы постараемся обратить действие магии, если это возможно. Если это невозможно, нам придётся уничтожить попавшее в капкан существо, потому что его присутствие в мире губительно и забирает силы у живых. Это против закона, но сила его жизни пойдёт на благие дела.

Полина, Агата и Таня, не сговариваясь, аккуратно шагнули назад, к стенке с барахлом.

Дальше время остановилось, звуки пропали, осталось только сильное гудение, как от линии электропередач — и тихое позвякивание кулонов и браслетов в неестественной тишине. Ведьмы, подняв руки, медленно и плавно покачивались, как трайбл-танцоры, а жаба медленно темнела, превращаясь в тёмный туман, в котором горели символы. Но вот символы дрогнули и стали образовывать силуэт какого-то свёрнутого зверя, очерченного синим сиянием.

Дверь сарая с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Ай-лин. Таня хотела жестами показать ей, что ей нужно уйти отсюда, но тут же поняла, что Ай-лин её не поймёт и даже не услышит: глаза у дриады горели тем же ярко-синим огнём, что и символы на спине у жабы.

— Я пришла взять то, что принадлежит мне, — сказала Ай-лин.

Ведьмы разом опустили руки и молча отступили на шаг назад, абсолютно синхронно. Гудение тут же прекратилось, вернулись звуки.

В наступившей тишине девочка прошла к практически бесформенному клубку тумана, опустилась перед ним на колени и поцеловала.

От того места, куда коснулись её губы, молниеносно разошлось сияние — от белобрысой макушки по загорелой худой шее, к старой замызганной рубахе, серым штанам — и, наконец, тонким маленьким истоптанным пяткам.

Мальчик возраста Ай-лин медленно распрямился и сел в пыли, и его, такие же неестественно-синие, как у Ай-лин, глаза медленно стали затухать и становиться нормальными — так же, как и глаза дриады.

И вот уже два ребёнка сидели в пыли друг напротив друга. Лицо у мальчика было очень обычное — облупленный от загара острый курносый нос, широкий рот, ясные глаза. Ай-лин рядом с ним казалась диким экзотическим цветком со своими большими многоцветными глазами, оливковой кожей и аккуратными чертами лица.

— Какая красота, — вздохнула одна из ведьм. — Никогда не думала, что увижу это своими глазами.

— Сказка о царевне-лягушке, — прошептала Таня Агате, но та и так уже всё поняла. — Вот почему стрела Ай-лин постоянно стремилась сюда.

Полина присела в пыль рядом с детьми и накинула на плечи уже начавшего дрожать мальчика свой пуховик, от которого, по ощущениям, была даже рада избавиться.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Андрей, — ответил мальчик, повернувшись и внимательно и настороженно глядя на Полину. — Вы меня расколдовали?

— Да, — сказала Полина мягко. — Пойдём в дом, согреешься. И поговорим.

Ай-лин протянула руку и цепко схватила мальчика за запястье.

— Пойдём, — сказала она спокойно, и Андрей, доверчиво глядя на дриаду, встал и пошёл за ней, абсолютно ей подчиняясь.

— Сходите к водяному, — прошептала Полина и вышла за детьми.

— У нас тут ещё водяной, — смущённо сказала Таня. Ей было очень интересно послушать мальчика, конечно, но дела были важнее.

— Вам, может, сапоги дать? — спросила жалостливо Агата, посмотрев на длинные вельветовые юбки и замшевые полусапожки девушек.

— Не стоит, — улыбнулась девушка с пирсингом. — Ведите. Мы потом легко очистим. Есть же какие-то плюсы у нашей силы.

К моменту, когда они дошли до озера, выглянуло солнце, и лес, промоченный дождём, со свежераспустившимися листочками, стал выглядеть почти празднично. Озеро отразило ровно промежуток чистого неба, ярко-голубого, а пожухшая трава на берегу, уходящая под воду, перестала выглядеть по-осеннему мрачно. Агата как раз закончила рассказ (больше похожий на отчёт, чем на утреннее эмоциональное повествование для Полины) о том, что обычно творит водяной.

Всеволод торчал в воде, думая, что его не видно.

Ведьмы подошли к краю озера и, опять не сговариваясь, опустили пальцы в воду, а потом так же встали и отошли, хмуро глядя на озеро.

— Мда, — сказала, наконец, девушка с большим количеством кулонов с кельтскими знаками. — У вас очень сильный водяной, на самом деле сильный. Я думаю, что никакой психокоррекции он не будет поддаваться. Собственно, это самый сильный водяной из тех, что мы видели.

— Это опасно, — покачала головой вторая. — Особенно опасно, потому что вокруг много беззащитных для магии существ. И два живых человека. Мы не можем рисковать жизнями многих.

— И что вы собираетесь делать? — хмуро спросила Агата. — Увезти его?

— Нет, — просто сказала девушка с пирсингом. — Расщепить на магию. Будет у вас не водяной, а заколдованное озеро. Кого ни поселите, будет у вас тут всё выздоравливать и расти.

— Чт… — прошептала Таня ошеломлённо.

— Значит, так, — сурово перебила её Агата, вставая между озером и ведьмами. — Водяной, конечно, козёл и язва. Но это наш водяной. Не нужно нам тут из Всеволода делать энергетический коктейль, он нас и в этом мерзком своём виде вполне устраивает.

Ведьмы переглянулись.

— Вы понимаете, что подвергаете опасности живых существ, которые находятся под вашей охраной и защитой? — спросила девушка с кельтскими подвесками.

— Он тоже живое существо, которое находится под нашей охраной и защитой, — сказала Таня и встала рядом с Агатой. — Он наш.

Ведьмы совершенно синхронно кивнули, а потом спокойно повернулись и пошли обратно продираться через бересклёт.

Таня обернулась, но голова Всеволода над поверхностью уже не торчала, даже уха не было, только расходились по воде круги.

***

— Это смс от Ай-лин, — радостно сказала Таня, открыв сообщение. Прошло два дня, как Ай-лин с вцепившимся в неё мёртвой хваткой Андреем уехали, и каждый вечер дриада отписывалась о каких-то новых впечатлениях со старенькой Нокии, которую ей сунула Таня перед отъездом.

— Что пишет? — спросила Агата, отрываясь от отчёта и прихлёбывая яблочный сидр из большой кружки.

— Пишет, что у них там большая библиотека, и она учит Андрея читать, — Таня улыбнулась. — Ооо, я уже скучаю по ней.

— И водяной что-то притих, — сказала Агата. Они только днём закончили разбирать мешки со зверями, и теперь слышали, как в новеньком вольере, вокруг которого сидят котята-домовые, бегает и тихо потявкивает от радости лисёнок-оборотень. Даже мрачи выбрались из своего убежища на крыше дома, где обычно грелись на солнце, как два оторванных помпона от шапки, и теперь сидели в толпе котят и глазели на лисёнка, вращая глазами. — Небось, что-то грандиозное планирует.

В сумерках всё это зрелище выглядело великолепно, особенно учитывая стаю гусей-лебедей на заднем плане, которые только начинали входить в силу, и казались из-за этого стаей шлагбаумов — их головы то поднимались и стояли прямо на длинных шеях, то опадали и шмякались о землю.

— Ну, может, он задумался о своём поведении, — пожала плечами Таня, набирая ответ Ай-лин.

— Хахаха, нет, конечно, — сказала Агата выразительно и щедро залила своё горе сидром.

В дверь постучали. Таня дописала смс, отложила телефон и подошла к двери.

На пороге стояли в старой, но вымытой банке с водой горящие лунным сиянием кувшинки, с толстыми полупрозрачными листьями, совершенно нереальные.

Таня подняла их и стала оглядываться.

Всеволод стоял уже у границы леса. Перехватив её взгляд, он медленно склонил голову в коротком поклоне, а потом быстро скрылся среди деревьев.

— Вот тебе и язва, — пробормотала Таня.

Кувшинки стояли на подоконнике ещё месяц, а на следующее полнолуние рассыпались в полночь на сухие шуршащие листья — и порыв ветра замёл их, тонких, как рисовая бумага, далеко под холодильник.

«Ну и на счастье», — флегматично сказала Агата, и доставать их не стали. Может быть, они и сейчас лежат там.

Глава 4. Морочь

К ночи лес менялся, особенно летом, когда безмолвная монотонность снежного покрова с редкими тропинками и цепочками следов сменялась многослойным разноцветным мозаичным узором из множества листьев, трав, кустов и цветов. Тепло возрождало движение и жизнь, и жизнь ночная, самая хищная, самая хваткая, чуткая, молниеносная, поднимала свою зубастую голову и готовилась к атаке.

С первыми листьями, разворачивающимися из плотной обёртки почек, как хрустящие фантики мятных леденцов, вернулись звуки. Крики птиц, шорохи, пение, треск кустов, шелест листьев. Зимой основные враги бессловесны и мертвы — это голод и холод, они стоят плечом к плечу, круша в труху любую попытку раздробить бытие на уютные мелочи, на разнообразие. Ночь зимой черна и молчалива, день либо смазан облаками и снегопадом, либо разрезает глаза ослепительным белым мёртвым светом, отражённым от наста.

Но едва появляется тепло, появляется пища, появляется жизнь, мир распадается на множество мелких деталей, каждая из которых, как в гигантской матрёшке, имеет значение, становится чьим-то домом, чьей-то норой, чьим-то гнездом.

В то же время лето, гоняющее во все стороны стада гроз, мошек и удушливых приступов невыносимой жары, как раз из своих гнёзд выгоняло, особенно днём. Особенно если в гнёздах не было кондиционера.

Июль только начался, но жара уже атаковала, выжимая из трав их самые безумные ароматы, выжимая заодно людей и зверей, заставляя цвести самые агрессивные цветы с тяжёлыми мускусными запахами, наполняя перегретый воздух дополнительной тяжестью.

Таня сидела на крыльце дома, на самом солнцепёке, в очень старых клетчатых шортах, больше похожих на кухонное полотенце, чем на летние шорты, и в одном из чёрных топиков, которые, как ей казалось, делали её руки очень большими. Мрачно допивая горячий зелёный чай с мятой и листьями смородины, она пыталась вспомнить основные симптомы теплового удара. К вечеру обещали грозу, но сама гроза не торопилась, только со стороны деревьев-черепов медленно надвигались пушистые многослойные тучи, и воздух становился немного масляным; его хотелось хватать ртом, а не вдыхать носом. Даже домовые перестали делать вид, что они обычные коты, вырыли себе глубокую яму под дом и сидели в ней, жадно высунув языки.

Агата вышла из дома, села рядом с Таней на крыльцо и протянула ей жестяную кружку с ледяным квасом. Таня кивнула ей и указала взглядом на домовых.

— Окопались, несчастные, — вздохнула Агата. — Жаб будем поливать?

— Вроде, гроза собирается. Я собира…

Звонок телефона слился с стрёкотом сверчков.

— Леонид, — сказала Таня. Вообще, она ненавидела звонки по телефону, но Леонида Юрьевича они всегда были рады слышать. — Привет.

Из-за надвигающейся грозы связь то пропадала, то появлялась, трещала по швам, как тонкий лёд на луже под сапогом тяжёлых туч.

— Агата …дом? Включи громкую.

Нахмурившись, Таня включила громкую связь. Агата тоже насторожилась: в редких случаях Леонид Юрьевич не здоровался, и в прошлый раз это случилось, когда им срочно привезли раненную русалку.

— Я в самарской колонии. У нас чрезвычайное… жение уже по шести точкам, все идут подряд по средней полосе, с востока на… пад. После прошедших дождей или гроз в последние три дня сотрудники переставали… дить… связь. В двух колониях мы вообще не смогли найти их, срочно… чёсывают лес. В одной есть следы пребывания людей, но самих людей нет. В остальным сотрудники в состоянии глубокого шока, они не разговаривают, повторяют только одно слово: «Мор…»

— Мор? — переспросила Таня.

— Морочь, ударение на первый. Мы не знаем, что это. Раньше такого не случалось. Что у вас с грозой?

Таня и Агата одновременно посмотрели на тучу.

— Приближается, — лаконично сказала Агата.

— …притесь, не выходите из дома. Ни при каких обстоятельствах не… дите из дома! Вы… няли?

— Да, — в голос ответили Таня и Агата.

Связь мигнула одной палочкой и перескочила на ноль; слово «Осторожно» прервалось на полуслове и с писком замолкло.

Таня и Агата молча отхлебнули квас и, не сговариваясь, остались сидеть на крыльце, периодически поглядывая на тучу. Завихряясь тёмным, та нависала над лесом, темня его, и даже солнечные лучи на её фоне казались не горячими, а резкими, обжигающими, неприятными.

— Папоротник в ведьмином круге, — сказала Таня.

— Ага, — ответила Агата и, выпив ещё кваса, оторвала длинный колосок травинки, растущей у крыльца. — Я тоже сразу о нём подумала.

Каждый день они заполняли не только дневник наблюдений, но и многочисленные отчёты с фотографиями. Отчёты дублировались и уходили как на почту Полине и послам Велерианы, так и в «Зелёную ветку» интернет-сети — частную сеть, принадлежащую Триумвирату. Именно Зелёная ветка приносила больше всего информации — в течение года устаканились практически все колонии, и отчёты с фотографиями и видео стали стекаться туда — сначала бесконтрольно, потом — в некое подобие маркированного хештегами форума. И самой посещаемой в последнюю неделю была тема про ведьмины круги. В каждой из колоний, находящихся в умеренном климате, визуально по центру России, находилось по ведьминому кругу, в центре которого медленно рос странный, узкий и светлый, папоротник. И последнюю неделю с папоротником происходило странное — например, уральские коллеги прислали видео с телефона, на котором было чётко видно, как белые камни круга светятся в темноте, вспыхивая и угасая через равномерные промежутки времени. И сам папоротник изменился — прошлым летом он развернулся, конечно, но сейчас он вырос в два раза, чуть пожелтел и иногда немного раскачивался, даже когда ветра не было.

— Теоретически, — сказала Таня задумчиво, — папоротник должен цвести в ночь с 6 на 7 июля, ровно в полночь. Но что, если это только примерная дата, и на самом деле где-то в районе этих чисел он начинает цвести после обильных дождей?

— И вместе с дождём смываются и люди, что ли? И что такое морочь? Это не тот ритуал, о котором как-то невнятно писали?

— Все легенды о папоротнике говорят одно и то же: добыть его — тяжёлое испытание. И, несмотря на то, что у людей есть какая-то загадочная фора, нечисти цветок тоже нужен. И в этот момент получается, что всё будет против нас. Включая, видимо, наших подопечных. И нам нужно будет пройти по тропе до папоротника, сорвать цветок и вернуться в дом, ни с кем не разговаривая. Даже если нечисть будет притворяться кем-то из знакомых, просить цветок, заставить сойти с тропы, бросить всё это дело. Вот я думаю, что морочь — это как раз это общее изменённое состояние мира, которое вернёт нечисть в состояние озверения, а нас сделает героями квеста по добыче магического артефакта. Ты ведь тоже чувствуешь, что тебе хочется пойти в лес?

— Смертно, — согласилась Агата флегматично. — А что нужно-то?

— Не говорить, не ходить с тропы. Собрать в платок. В теории. Подпоясываться. Ни в коем случае не подпоясываться.

— Чего? — нахмурилась Агата. Загрохотал гром, солнце окончательно скрылось. Таня быстро написала «Это папоротник» и отправила Леониду Юрьевичу, несмотря на то, что связи уже не было — отправится, когда связь появится.

— Это смешной момент, — сказала Таня. — Чтобы себя обезопасить от нечисти, надо было надеть пояс. А чтобы сойти за своего, не надевать.

— Я сегодня не расчёсывалась, — отмахнулась Агата. — Думаю, сойду за местную. Кроме того, не так-то легко не сходить с тропы и сохранять молчание, когда у тебя слетают штаны.

— Логично, — согласилась Таня, допивая квас. — Ещё и по мокрой дорожке. Сохраняем пояса — единогласно. Не оглядываемся, молчим, никому ничего не отдаём.

— А нам папоротник зачем?

— Не знаю, — Таня обернулась и поставила пустую кружку на крыльцо. — Он может дарить возможность видеть клады. Но нам, вроде, ничего не нужно. Может делать человека невидимым, но, опять же, зачем? С цветком ещё, вроде бы, слышали голоса зверей и птиц.

— Это мы и так слышим. Круглые сутки. Чёртов соловей, — помрачнела Агата. — Потом нужно обязательно найти его гнездо и натравить на него оборотня.

— А вдруг у него там соловьятки маленькие в гнезде, — хитро покосилась на неё Таня.

— Да как эти оглохшие птенцы потом выживут вообще? — Агата тоже допила квас и поставила кружку на крыльцо. — Смотри, домовые свалили. Наверное, началось.

— На всякий случай не будем говорить или оглядываться, — вздохнула Таня. Желание зайти в лес становилось совершенно невыносимым, а первые капли начали срываться на землю. Солнце внезапно окатило мир огненной волной, высветив капли дождя, как бриллианты, и снова исчезло, сменившись вспышками мертвенных молний.

Агата и Таня синхронно встали и сошли на тропинку, ведущую в лес. Едва они ступили на неё, мир замер; вдалеке в голос закричали гуси-лебеди, а гроза громыхнула в полную мощь — везде, кроме тропинки, на которую не попадала даже падающая по сторонам вода. Таня протянула руку, не оглядываясь, и пошла первой, крепко сжимая руку Агаты.

Они, на самом деле, привыкли работать молча — часто работа требовала огромной концентрации энергии, особенно с молодняком, который старался уворачиваться или царапаться. И сейчас идти через сухое пространство в лес было скорее даже приятно, прохладнее, чем было всё утро и день, и если не задумываться о том, что остальные их коллеги после аналогичного похода пропали, это казалось скорее приятной прогулкой.

В лесу дорожку окружили. В крупном дожде и мелькании молний видны были русалки, сияющие мертвенным огнём — их лица не выражали никаких эмоций, а хвосты свернулись, как у гигантских змей (Агата щёлкнула их быстро на телефон для отчёта, пока они проходили мимо), после — домовые, кикиморы, жар-птицы, почти полыхающие огнём (во всяком случае, от них поднимался густой пар), вскинувшие головы гуси-лебеди, держащийся чуть позади хранитель заброшек, несколько жаб… Чем ближе они подходили к кругу, тем более напряжённой становилась обстановка: вся нечисть не двигалась вообще, но создавалось ощущение, что они прилагают много усилий, чтобы не двигаться. Только мрачи прыгали перед ними, мешаясь под ногами — они почему-то не только шевелились, но и могли запрыгивать на дорожку и снова возвращаться под ливень. Хотя ближе к кругу они спрыгнули и, попискивая, ускакали в лес.

У самого круга, с другой стороны, стоял молча Всеволод. Его обычно комическое в чём-то лицо с большеватым носом и немного выдвинутой вперёд челюстью (из-за которой он самую малость, почти неслышно шепелявил) теперь никто не назвал бы комическим. Скорее он напоминал древнего затерянного короля.

Видимо, Всеволод находился на вершине колдовской цепочки, и оставался самым серьёзным «противником» при добыче цветка папоротника.

Настоящая тропинка проходила в стороне от ведьминого круга, но колдовская, очерченная дождём, вела прямо к нему. Таня подошла к папоротнику и, аккуратно присев перед ним, сняла бандану и расстелила на земле, стараясь не загораживать обзор снимающей это всё Агате.

Кто-то громко рявкнул; Агата и Таня вздрогнули, но не обернулись, а стоящий перед ними, но в дожде Всеволод с отвращением махнул рукой, явно укоряя кого-то в дожде за несдержанность.

Папоротник и правда менялся. Из жёлтого он налился влагой, несмотря на то, что на него не падало ни капли дождя, потемнел, а листья как будто потолстели, приобрели вес. Из центра торчал толстый стебель с расходящимися в разные стороны отростками, словно спицы в велосипедном колесе.

Как по сигналу, из концов велосипедных спиц распустились цветы. Яркие, горящие, словно пламя, они сначала были ярко-жёлтыми, как пижма, а потом перешли в оранжевый, красный… И опали все разом на лежащую рядом бандану сияющим алым венцом.

Таня подняла глаза и посмотрела на Всеволода.

Тот молча встал перед ней на одно колено и преклонил голову.

Таня почувствовала, как Агата пожала и отпустила её руку.

Венок только казался хрупким; на деле он был тяжёлым и словно свитым из странного металла, с яркими, влажно сияющими красными камнями.

Он идеально лёг на голову Всеволода — и на секунду вспыхнул ещё ярче.

Раздались крики: кричали абсолютно все, и в этих криках было торжество.

Всеволод выпрямился и легко поклонился им.

— Лес, жизнь дающий, обрёл своего повелителя, — сказал Всеволод негромко, но его было слышно по всему лесу. — Учителя малых прошли через морочь и не поддались искушению завладеть властью венка. Славьте их, вернувших к жизни всех нас!

Снова раздались крики, вопли, рычание и клокотание, и Таня, не оборачиваясь, была готова поклясться, что знает, о чём думает Агата: лучше неделю подряд слушать громко заливающегося соловья, чем вот это всё, и вообще, за что им всё это, лучше бы сидр заварили.

— Как повелитель леса, жизнь дающего, я имею право передать часть власти учителям малых, — так же спокойно сказал Всеволод. — И я воспользуюсь этим правом прямо сейчас.

Снова раздались одобрительные крики. Таня внезапно поняла, что протягивает руку вперёд — а из-за её спины тянется так же непроизвольно рука Агаты. Всеволод провёл рукой по венку, а затем по их рукам.

— Обряд завершён, — сказал Всеволод. — Да спадёт морочь.

Дождь было хлынул и на пространство сухой до этого дорожки, но тут же исчез. Исчезли и дождевые брызги кругом, и мокрые лужи, и даже туча: лес снова был жарким и наполненным светом.

— Вы, собственно, можете уже и говорить, и оглядываться, — сказал Всеволод буднично, поправляя венец. — Тьфу, тяжёлая штука. Интересно, можно ли её заколдовать на более лёгкий вес? И, кстати, последняя часть видео у вас не записалась. Вы не сможете никому об этом рассказать.

— Поэтому нигде нет сведений о цветении папоротника? — спросила Таня.

Агата оглянулась; нечисть задумчиво расползалась по лесу, радостно трепеща на солнце.

— Да, — сказал Всеволод. — Пойдёмте к дому, я вам всё расскажу.

***

Когда они подошли к дому, уже темнело, хотя шли они всего двадцать минут.

— Прошло восемь часов, — объяснил Всеволод. — Время в морочи идёт не совсем так, как вне её.

— А почему тогда никто ещё не приехал проверить, как мы?

— Потому что морочь их не пускает. Кто бы ни захотел попасть сюда, он не попадёт сюда раньше, чем я объяснюсь и уйду. Фактически они просто не могут найти правильную дорогу. Но скоро найдут.

— Ладно, — сказала Агата, протягивая Тане стакан кваса, ставя другой перед Всеволодом и наливая остатки из бутылки себе. — Так что это всё было?

— Как вы понимаете, я могу рассказать вам только то, что я знаю из рассказов деда и подключившись в памяти леса, которую продолжают восстанавливать лешие. Организация послов Велерианы появилась сравнительно недавно, примерно в восемнадцатом веке, а вот учителя малых были практически всегда. Поэтому им всегда требовались и дополнительная поддержка… И дополнительный контроль со стороны, потому что даже люди достойные не всегда ведут себя достойно. Поэтому в какой-то момент появилась морочь, которая позволяет признать колонию «легальной», работающей, а также в дальнейшем позволяет держаться на плаву. Смысл её прост: выбрать сильнейшего представителя от нечисти для своеобразного контроля действий учителей малых, а также проверить на прочность и моральные устои самих учителей малых.

— Нас не проверяли, — удивилась Таня. — Или мы не заметили этого.

— Разве что наше умение отлично молчать, — хмыкнула Агата.

— В момент, когда возникает морочь, нечисть сама знает, какое место занять. Это фактически рейтинг по силе, и тот, кто оказывается во главе, получает власть над ними. Полную. Может приказать, как себя вести, что делать. По идее в данный момент нужно продемонстрировать свою силу, ярость, чтобы максимально вас испугать, заставить свернуть, проверить ваш характер на прочность — орать, визжать, обернуться кем-то страшным, наслать дополнительный морок, показать когти, зубы, крылья — в общем, всё страшное, что есть.

— Но все молчали, — моргнула Таня. Единственный сохранившийся на телефоне Агаты снимок был с русалками, свернувшимися на хвостах, и те как будто напряжённо сдерживали свои эмоции.

— Я дал приказ молчать и не трогать вас. И они согласились с этим абсолютно все, — кивнул Всеволод. — Хотя это довольно сложно сделать под морочью, потому что она, как опьянение, накладывает свои собственные правила на нас. Но все постарались. Кроме оборотня, но простите его, он ещё лисёнок. Хотя быстро взрослеет, но пока плохо себя контролирует. Вы и без того показали, что вы хорошие учителя малых, нам не требовалось дополнительное подтверждение.

— И это было единственное испытание?

— Нет, — улыбнулся Всеволод. — Разве ты не почувствовала, когда взяла венок?

— Почувствовала что? — нахмурилась Таня. — Он был тяжеловат, конечно.

— Эээ… — Всеволод перевёл взгляд на Агату, но та тоже покачала головой. — Вообще, цветок должен увлекать за собой, обещая невероятные материальные богатства и власть. Были случаи, когда люди предпочитали забрать венок себе, не назначая властителя нечисти. Эти колонии в основном распадались. Именно поэтому нигде нет упоминания об этом обряде: каждый человек и каждый властитель сами выбирают свою судьбу, и им не нужно подсказывать, какое решение «правильное». Сами решают, что им сделать и как дальше строить колонию, но обычно без их совместного сосуществования ничего путного не получается. Собственно, папоротник правда даёт много власти. Он даёт богатство, поднимая клады, которые помогают колонии прожить. Даёт возможность стать невидимкой, что было очень важно в древние времена, когда человека могли забить за колдовство. Ну и по мелочи что-то — то есть, цветок папоротника защищает всю колонию и даёт им ресурсы и безопасность. Так что, если бы вам потребовались деньги, они бы у вас были.

— Да нам, в целом, ничего не требуется, — честно призналась Агата. — Может быть, поэтому мы ничего не хотели. А что ты сделал с нами, с руками?

— Разделил с вами власть, — пожал плечами Всеволод. Харита вдруг вспрыгнула ему на колени и замурлыкала; он рассеянно её почесал. — В ваших кольцах теперь есть частица этого колдовства. Ну и, если что, вы можете приказать что-то любому существу, даже агрессивному. Я не знаю, что ещё они делают.

— А если я потеряю кольцо? — с ужасом спросила Таня. — Сева, слушай, я всё постоянно теряю.

Всеволод отмахнулся.

— Ничего не случится. Если я посею этот терновый венец, я от этого не стану меньше повелителем. Больше того, я уже планирую его куда-нибудь прикопать и спокойно гулять без него, надевать только на какие-нибудь торжественные случаи, уж больно тяжёлый, зараза. Я не знаю, как вам это объяснить — это как… Я не знаю, как обручальные кольца. Ты же не будешь меньше замужем, если потеряешь обручальное кольцо, — он заметил мрачные взгляды на него и, причесав Хариту, быстро начал пить квас огромными глотками.

— А остальные воспитатели нечисти где? — спросила Таня, рассматривая своё «обручальное» кольцо с летучей мышью и «обручальное» кольцо Агаты с обвивающейся вокруг её пальца змеёй — у обеих теперь горели глаза тем же влажным красным светом, что и камни на венце Всеволода. — Они в порядке?

— Да, что им будет, вернутся обратно, когда морочь спадёт окончательно. Я чувствую лёгкую неправильность в колонии, из которой вы привезли мрачей, но, полагаю, что и там всё закончилось более или менее благополучно — повелителем там стал хранитель заброшенных зданий, Тимур. Он вполне разумный.

Таня с Агатой вспомнили мрачного хранителя заброшек, поднимающего руку, чтобы поприветствовать их. Да, пожалуй, насмотревшись на действия местных воспитателей нечисти, он вряд ли особенно нежно относился к ним.

— В любом случае, дело в грамотном балансе. Не только учителя малых могут свалять дурака, но и новый повелитель может чем-то не нравиться сообществу. Я так понимаю, могут случиться поединки, а ещё учителя малых могут вернуться обратно по цепочке к более слабым и надеть символ власти кому-то из более слабых. Или вообще оставить его себе. И в каждом случае решение может быть правильным… Или не быть, но это покажет только время. Если бы знание о ритуале разошлось, то в нём не было бы никакого смысла — люди бы принимали, может, неверные решения, исходя из инструкций, которые сработали в других колониях. Собственно, это как курсы самосовершенствования. Для одного человека сработают отлично, а другого утопят.

— Моё сердце радуется, когда слышу от тебя слово «утопят», — сказала Агата.

— Ну, то есть, фактически колония прошла сейчас магическое лицензирование.

— Да, — кивнул Всеволод. Харита мурлыкала, обтираясь вокруг него со всех сторон.

— А что же колонии к югу и северу? О них Леонид Юрьевич ничего не сказал.

— У них свои обряды, — помрачнел водяной. — Но мы всё равно никому ничего не сможем рассказать. Каждый из нас при попытке рассказать что-то вне нашей группы, сможет сказать только одно.

— Морочь.

— Да.

Они молча посмотрели друг на друга. В тишине только было слышно уютное мурлыканье Хариты, да где-то хлопали крыльями гуси-лебеди. Вдруг громкая соловьиная трель раздалась прямо за домом. Агата вздрогнула, словно увидела отражение маньяка-убийцы на зеркальной двери шкафчика.

— Севааа, — сказала она вкрадчиво. — А если ты теперь повелитель, ты ведь можешь условно управлять всеми живущими в колонии существами?

— Очень условно, — покосился на неё Всеволод.

— А обычными птицами?

Всеволод нахмурился.

— Насколько мне известно, у нас нет обычных птиц.

— В смысле «нет обычных птиц»? — изумлённо спросила Таня. — Ты что, не слышишь нашего еженощного соловья?

— Слышу, — ответил Всеволод. — А, так вы не знаете…

— Не… Что с соловьём не так?

— Так это наш оборотень.

Повисла долгая пауза.

— Наш оборотень — лис, — напомнила водяному Агата.

— Да, — согласился Всеволод. — А оборачивается он в соловья. У него скоро подходит брачный период. Так что он совьёт гнездо с какой-нибудь симпатичной птицей-оборотнем. И они высидят вместе каких-нибудь… Лисят-ежат, я не знаю.

— Лис, который оборачивается в соловья? — повторила Агата пространно.

— Ну, да. Что тебя удивляет?

— Меня, — сказала Агата. — Уже абсолютно ничего больше не удивляет. И я очень сомневаюсь, что сможет удивить.

***

Конечно, она пересмотрела своё мнение, когда через две недели они принимали выводок из двух лисят-оборотней, оборачивающихся… В лисят.

Рассказы. Полина: второй поцелуй в щёку

Если тебе пять лет, и тебя тянет к живой природе, то, скорее всего, ты в совершенстве освоила пять основных способов мучить кошку.

Метод первый: прижать её уши к голове и наблюдать, как кошачья голова превращается в свинячью изумлённую.

Метод второй: прижать кошку к себе крепко-крепко, потому что иначе кошка вряд ли поймёт, как сильно ты её любишь.

Метод третий: поставить кошку на задние лапки и, перемещаясь по полу, показать ей, как интересно ходить на задних ногах, как все приличные люди.

Метод четвёртый: надеть что-нибудь на кошку и наблюдать, как она пятится и кружится на месте. Можно, конечно, чепчик с куклы, но, если у вас совсем нет кукол, подойдёт и бумажный пакет.

Метод пятый (девчачий): целовать несчастную кошку, расчёсывать её, баюкать и петь ей колыбельные.

Мама Полины выглянула из окна деревенского дома, увидела свою сидящую в пыли дочь и торчащие из-за её платья рыжие кошачьи ноги и хвост, и с облегчением вздохнула. Они с мужем и сами уже были не рады, что приехали сюда, но какими чудесными, похожими на сон, были их собственные детские воспоминания о деревне! Босые ноги в пыли, тысячи мест, в которых надо побывать, таинственные заброшенные чердаки, прохладное манящее озеро, страшные истории вечером, стрельба из самодельного лука, ночное кружение летучих мышей в сумерках… И летний ливень, смывающий грязь, под которым так весело, так прекрасно было прыгать, хохотать, смеяться!

Оказалось, что быть в деревне родителями (во всяком случае, заботливыми родителями) — это настоящее мучение. Дороги, по которым так здорово в детстве было бегать босиком, оказались полны стёкол, ржавых гвоздей и ужасных бактерий (готовых заползти в рану, едва только подельники-стёкла и напарники-гвозди вопьются в кожу босых ног), в пруду нашли инфекцию, на чердаках, возможно, жили мыши, бережно несущие миру мышиную лихорадку, в темноте детей за каждым кустом подстерегали закутанные с ног до головы во всё чёрное коварные похитители детей, а летний дождь скорее смывал иммунитет и давал каждому попавшему под него ребёнку полное право на месячный абонемент в больнице с пневмонией высшего качества, чем радовал безбожно.

А уж быть мамой или папой Полины, такой тихой в городской квартире, оказалось совершенным кошмаром.

Полина от других приехавших в деревню детей отличалась тем, что всем. Дети одевались в то, что не жалко испачкать, а Полина каждое утро самостоятельно гладила воротничок рубашки, юбку, протирала бордовые сандалии от пыли. Дети с воплями бегами по дорогам, а Полина осторожно выходила в сад, садилась перед кустом черники или морем крапивы — и что-то задумчиво напевала-бормотала про себя, неотрывно и внимательно глядя на двигающиеся под ветром листья. Кричала она от восторга только один раз — когда в малине нашла гнездо маленькой сероватой птички. В гнезде лежало три голубоватых яйца в крапинку, и Полина недовольно поджала губы, когда родители не смогли ей ответить, что это может быть за птица.

Дети ходили группами и влипали в неприятности, как все нормальные дети — запасались воспоминаниями на долгий учебный год. А чем запасалась Полина, родители не понимали. Сначала они даже радовались, что им не придётся отрезать ей инфицированную ногу или делать сорок уколов в живот (на случай, если она полезет к кому-нибудь в сад воровать яблоки, и её укусит собака), но потом призадумались. Вдруг они допустили какую-то роковую ошибку в её воспитании? Что их дочь бормочет, не отрывая глаз от листьев деревьев и кустов? А если у неё задержка в развитии?

— Она играет с кошкой, — осторожно заметила Александра Юрьевна, отходя у окна.

Сергей Николаевич оторвался от книги и так же осторожно покосился на жену.

— Ну… Это хорошо, дорогая, правда?

— Это больше похоже на… Ну, ты понимаешь, — мама запнулась. — Нормальные детские игры.

— Да… Должно быть, да, — задумчиво отозвался отец и, отложив книгу, встал и подошёл к окну. Дочь, кажется, гладила кота по животу…

Если бы родители в тот момент подошли к Полине, они увидели бы, что их пятилетняя дочь зашивает рыжей драной кошке открытую рваную рану на животе. Нитками, сотканными из какой-то травы. И напевает как будто колыбельную на чужом языке, и, если уж совсем приглядеться, было видно, что кошка дышит в такт этой спокойной размеренной песне.

Но они этого не увидели. Никто не увидел.

— Встали ровно, ноги на ширине плеч. Руки вверх. И-раз. Дотрагиваемся руками до пола. И-два. А теперь по моей команде ещё раз…

Солнце просвечивало сквозь широкие окна спортивного зала, и было видно, как в солнечных лучах взлетают и опадают искорки пыли. В этих искорках Полина казалась ещё более неземной, ненастоящей, и Вася, посмотрев на неё привычным уже взглядом искоса, замер и забыл об упражнениях. Она старательно тянула руки вверх в идеальном движении — у других девочек руки шли в разные стороны, но только она поднимала руки вверх под идеальным углом, сжимая пальцы вместе. Наверх, глядя перед собой огромными карими глазами, настолько чёткими на всегда бледном лице, как две глубоко пропечатанные буквы неизвестного алфавита на прекрасной бумаге, — и вниз, и водопад тёмных густых волос неожиданно обрушивался ей на плечи, закрывая лицо, горя в свете по краю белым пламенем отражённого света. Другим девочкам делали замечание, если они не убирали волосы, но с Полиной это было невозможно. Каждый раз, когда её волосы старались завязать в хвост, она начинала вырываться и рыдать, ещё с тех пор, как она была совсем маленькой. Большее, что она позволяла делать с волосами — собирать часть из них сзади в маленькую свободную косу, перевязанную чёрной лентой, — или опоясывать волосы бордовой лентой, которая смотрелась, как широкий ободок.

Наверх — точные движения. Вниз — рухнувшие тёмным облаком волосы.

Вася вздрогнул и воровато оглянулся, не заметил ли кто. Он не был влюблён в Полину. Просто он любил загадки и чертежи, а Полина была словно загадкой и чертежом одновременно. Все её движения были абсолютно чёткими, а учебники лежали на краю парты в идеальном порядке. И то, как странно она себя иногда вела, казалось самой большой загадкой во всей школе. Например, почему Полина отказывалась есть в столовой, если ей не разрешали сесть на дальний подоконник? Почему она, слабая и болезненная когда-то, так серьёзно относилась к физкультуре, что даже попросила дать ей разные упражнения на поддержание формы — и, похоже, выполняла их каждое лето, потому что пришла в шестой класс такой же суховатой, но гораздо более сильной, и единственная из класса могла подтянуться на брусьях больше, чем двенадцать раз? Почему Полина так мало говорила? Почему к ней иногда подходили ребята из разных классов в слезах, а уходили более спокойными?

Полина казалась гораздо взрослее своих одноклассниц, так что даже учителя иногда, забываясь, говорили, что она из девятого, а не шестого класса. Но дело было не во внешности — вернее, не совсем во внешности. Были в классе и девочки выше Полины, и более развитые, и одевающиеся куда откровеннее (синий сарафан до колен и вечно идеально выглаженная блузка бордового, светло-жёлтого или белого цвета). Но Полина всё же выглядела взрослее. Может, дело в том, как по-взрослому она себя вела. Как грамотно говорила — совсем как взрослая. Как спокойно брала на себя ответственность за каждое дело, за каждое редкое слово. Полина никогда и ни у кого не спрашивала советов, никогда не вмешивалась в ссоры, если только не обижали слабого, если только не причиняли кому-то вред. И если Полина говорила что-то своим уверенным тихим голосом, её слушали.

Рано или поздно Вася подошёл бы к Полине и предложил бы проводить её до дома. Возможно, сегодня. Он даже посжимал кулаки, чтобы набраться решимости, при этом сурово глядя вслед уходящей по школьному двору Полине… Но тут к ней подошла какая-то незнакомая девушка, и Вася собрался со всей набранной решимостью и перенёс своё предложение на завтра. Но когда Полина села с девушкой в грязную газель, Вася забеспокоился и на всякий случай записал номера.

— Полина Сергеевна? — широко улыбнулась высокая худая девушка с неприлично яркими волосами. — Разрешите мне рассказать…

— Добрый день вам, от леса жизнь дающие, — спокойно ответила Полина, и лицо у девушки вытянулось. — Я правильно поняла, лекари? Я по возрасту дошла до того, что вы называете «внемирской мусор», и вы хотите дать мне возможность обучаться?

К её чести, девушка быстро сориентировалась, хотя в этот момент Полина поняла: да какая она взрослая девушка, она старше года на три, на четыре.

— Я предпочитаю не использовать эту формулировку, — ответила девушка сдержанно. — Среди этих детей много моих учеников. Часто они гораздо лучше «мирских».

— Как скажете, — пожала плечами Полина. — Это надолго? У меня сегодня операция.

— Ты больна? — воскликнула девушка, удивлённо к ней приглядываясь.

Полина криво усмехнулась.

— Я на этой операции не пациент.

На самом деле, эта история должна была начаться совершенно иначе, если бы всё пошло по плану. В тринадцать лет к родителям Полины подошла бы эта очаровательная рыжеволосая девушка, которую друзья обычно называли Лиетта, хотя родители назвали её прозаично — Настей, и Настя-Лиетта, нежно улыбаясь, сказала бы родителям Полины то, что те и без того знали: их дочь не совсем такая, как все обычные дети. Она — лекарь, и в этом нет ничего странного или ужасного, возможно, они помнят семью из соседнего дома, так они вообще все лекари, и женщина с работы мамы Полины, и две женщины с работы папы Полины, и они могут подумать, что это розыгрыш… А родители Полины, переглянувшись, поняли бы, что они верят этой незнакомой рыжеволосой девушке, потому что Полина и правда была странным ребёнком. Тогда папа Полины спросил бы: «И что теперь?» А Лиетта, ещё раз улыбнувшись, рассказала бы про церемонию посвящения в лекари, которую проходил каждый юный ученик: выбрать себе платье в комнате, выбрать себе растение в теплице. Дело в том, что у лекарей есть своя система оценки степени силы лекаря: чем проще и хуже платье выбирает себе ребёнок, тем сильнее он. «Некоторое время назад недалеко от вас выбирала платье одна из сильнейших лекарей, Ива Вевеянко», — сказала бы Лиетта, и родители одновременно подумают, вдруг и Полина будет сильным лекарем, и они будут ею на самом деле гордиться, а не немного побаиваться её?

А каждому растению соответствует учитель, сказала бы Лиетта. Поэтому каждый ученик инстинктивно выбирает себе учителя по сердцу.

И всё было бы чудесно, и все были бы счастливы, и родители Полины отпустили бы её на обучение в глухой страшный лес, и, приезжая к ней на выходных, с удовольствием видели бы, что она нашла себе добрых друзей, и добивается невероятных успехов, и ей всё очень нравится. Отличная была бы история, и все были бы однозначно счастливы.

Но так случилось, что Полина не была обычной девочкой. И она с самого начала догадывалась, что существует какая-то тайная организация. И она была очень и очень наблюдательной. И она давно уже вычислила и женщину с работы мамы, и двух женщин с работы отца, и ту семью из соседнего дома. По крупицам она собрала всю информацию и уже отлично знала и про лекарей, и про их систему обучения, и про организацию стражей по всему миру, которые называли себя Послы Велерианы. И она знала, что, как только ей исполнится тринадцать лет (а это считалось критическим возрастом у тех, кто не воспитывался в среде лекарей с самого начала –уже, вроде бы, соображает и может принимать собственные решения, но в то же время на грани «слишком поздно обучать»), за ней придут. В каком-то смысле она их даже ждала.

Именно поэтому сейчас в газели, отчаянно подпрыгивающей на каждой кочке, царило очень неловкое молчание. Лиетта нервно облизывала пересохшие губы и всё порывалась что-то сказать из своего обычного набора для новичков: «Мы сейчас поедем в дом на самом краю леса, но ты не пугайся» или «Лекари — люди очень дружелюбные», но натыкалась на взрослый мрачный взгляд вцепившейся в сидение Полины и прикусывала себе язык. Газель так трясло, что пару раз она прикусила его буквально. На самом деле, Лиетта не могла со всей определённостью сказать сейчас, дружелюбные ли люди лекари: Полина, например, как кандидат на будущего лекаря, точно не казалась ей излучающей тепло и улыбки.

А Полина, которая ужасно переносила дальние поездки в транспорте, просто старалась дышать и не думать о том, что с секунды на секунду её вполне может стошнить.

Газель остановилась так резко, что, если бы дверь была открыта, они обе вылетели бы в эту дверь с ускорением, позволившим даже красиво въехать в открытую дверь деревянного домика. Но вместо этого Полина сильно ударилась левой рукой, а Лиетта, похоже, набила себе шишку на лбу.

— Мягкая посадка, — пробурчала Полина. — Не хочешь сказать что-нибудь из серии «Добро пожаловать к лекарям»?

— Да вот уже как-то не горю желанием, — вздохнула Лиетта, открывая дверь и спрыгивая вниз. Ноги ещё немного ходили в разные стороны, как будто она сошла не с газели, а с корабля на берег.

— Куда нам идти?

В деревянном доме было очень уютно и спокойно. Пахло засушенными травками, чаем, а ещё тёплой пряностью, которую Полина никак не могла определить.

— Полина Сергеевна Рахмина, — сказала Лиетта тихо, и тут только Полина, обернувшись, увидела в углу, у входа, неопрятную светловолосую полную женщину средних лет. Женщина отложила в сторону пончик и, недовольно поморщившись, записала её имя в большую тетрадь, похожую на тетради у вахтёров на входе.

— Здравствуйте, — отчётливо произнесла Полина, вызывающе глядя на женщину.

Женщина подняла на неё взгляд, полный неприязни, и сощурилась.

— Проходите, — проскрипела она, и снова было взялась за пончик.

— Я с вами поздоровалась, — сказала Полина, не двигаясь с места, хотя Лиетта пыталась взять её за руку и увести. — Может быть, вы считаете, что моё приветствие не имеет силы, и на него не стоит отвечать, потому что я ребёнок? А если бы к вам зашёл преподаватель, вы бы вскочили с места моментально, да?

— Полина… — прошипела Лиетта, глядя на то, как женщина медленно закипает. — Не трогай её, она же со всеми детьми так…

— Слушай, ты, сопля, — тихо и угрожающе прошкворчала женщина (во всяком случае, у Полины возникло ощущение, что она похожа на закипающее и плюющееся во все стороны варенье), — да мимо меня каждый день по сотне таких, как ты, ходит. Все из себя корчат избранных и всезнающих, а сами совершенно ничем друг от друга не отлича…

— Кошка, — сказала Полина, прислушиваясь к своим ощущениям, как будто слушая через угрожающую речь женщины. — Трёхцветная кошка, мочеполовая система не в порядке, — женщина внезапно остановилась с раскрытым ртом, а Лиетта посмотрела на неё, а потом на Полину, не понимая, что происходит. — Сотню раз вам всем говорят — не выбирайте дешёвые готовые корма для кошек, это же убийство для них! — Полина покачала головой и обернулась к Лиетте. — У нас есть несколько минут?

— Пожалуй… На что? — нахмурилась Лиетта.

Полина обернулась к женщине.

— Показывайте свою кошку. Я чувствую, что она в этом же здании. Вы не в себе от того, что она болеет, и срываетесь на людей больше обычного. Извините, что пришлось вас разозлить. В этот момент эмоции становятся ярче, а мне нужно было знать точно: если бы это была птица, я бы не смогла вам сегодня помочь.

— Но сюда нельзя приносить живо… — начала Лиетта и осеклась, увидев совершенно растерянное и как будто постаревшее лицо женщины. — Ангелина Андреевна…

Женщина сглотнула, по щекам её потекли слёзы.

— Так она же у меня такая маленькая ещё, всего два года ей… — тихонечко прошептала она. — Такая соплюшечка, а врачи уже сказали, что всё, проще усыпить. А она же, знаете, успокаивается, когда я её глажу. Будто не так ей и больно… Вы ей правда помочь можете?

— Могу, — ответила Полина, расстёгивая пуговички на аккуратной бордовой блузке и закатывая рукава. — Давайте уже показывайте, где там ваша «соплюшечка»…

Кошка лежала в старой плетёной корзинке в углу маленькой комнатки. Серый свет из окна падал на её исхудавшее тело и жирную грязную шерсть, которую явно старались любовно расчёсывать. При виде хозяйки кошка постаралась приподнять голову и перебрать лапами, будто пытаясь встать и подойти к ней, но сил явно не хватало.

Полина сразу подошла к корзинке, встала перед ней на колени и протянула к кошке руки, положила на спину и стала нежно перебирать шерсть, будто разминая кошке спину от середины хребта до хвоста и обратно. При этом Полина начала напевать — сначала совсем шёпотом, потом чуть погромче, равномерно. Лиетта, ошарашено замершая в углу, услышала только слово «ласточка», остальные слова она разобрать не могла. Тем временем Полина перевернула кошку на спину и стала проводить ладонями по её животу, очерчивая два аккуратных круга. Потом она резко встала, подошла к окну, распахнула створку локтем и стряхнула руки наружу, сказав традиционное: «Земля, прими». И вернулась к кошке. Нахмурилась. Положила ладонь на глаза кошки, потом резко склонилась и поцеловала кошку в левый глаз. После чего свернула кошку клубком, снова отошла к окну и плюнула за окно.

— Всё, — сказала Полина, вытирая губы. — У неё ещё левый глаз начинал отказывать. Кошку, не меняя позы, отнесите домой, оставьте где-нибудь в том месте, где ей обычно бывает уютно. Не будите, она не проснётся, пока не выздоровеет до конца. Не кормите её рыбой и кормами. Перейдите на обрезки курицы, мясо, суп. Она будет есть, не переживайте. И уберитесь в квартире. Ей не нравится грязь по углам. Но это уже личное пожелание.

— И что же… — не отрывая взгляда от мерно дышащей кошки, спросила Ангелина Андреевна. — Она теперь… Получшает?

— Ага, — спокойно ответила Полина. — Да и вы выпили бы валерьянки, вы же несколько дней не спа…

Она не смогла договорить, потому что женщина стиснула её в объятиях и разрыдалась. Полина вздохнула.

Пока они шли по коридору к комнате с платьями, Лиетта молчала. Признаться, она не особенно и представляла, что сказать. Если бы Полина при ней вылечила человека, она бы не удивилась: новички часто инстинктивно знают, как следует лечить, и простые царапины или начинающуюся простуду они вылечить в силах. Но смерть животного от болезни всегда считалась у лекарей естественной вещью, и ни один лекарь при ней никогда ещё не тратил свои силы на то, чтобы продлить жизнь кошке, собаке, птице… Лиетта вспомнила, как пару лет назад умерла от чумки её собака. Полный дом лекарей, но никто не подумал о том, что собаку можно попробовать вылечить, и ей тоже это не пришло в голову. Они приняли её болезнь, приняли её смерть. Ведь это естественный порядок, и его нельзя нарушать… Или можно? Лиетта покосилась на Полину. А если бы такой человек, как Полина, был рядом, вдруг Рыжий был бы ещё жив?

— Проходи, — сказала Лиетта. — Дальше мне с тобой нельзя, заберу тебя после.

— Хорошо, — ответила Полина и спокойно вошла в комнату, похожую на палатку на рынке. Все стены были увешаны разнообразными платьями и рубахами: от протёртых до дыр сорочек до украшенных дорогими камнями бальных платьев. — Здравствуйте, — сказала Полина спешившей к ней темноволосой женщине. — Меня зовут Полина.

— Полина Рахмина? — уточнила женщина, глядя в блокнот.

— Да, — кивнула Полина и с нажимом повторила. — Здравствуйте.

Женщина отложила блокнот, сняла хлипкие очки и смущённо улыбнулась.

— Здравствуй, Полина. Я Валентина Борисовна, твой распределитель. Извини, что-то я закрутилась сегодня, забыла о вежливости. Ты, наверное, немного растеряна…

— Признаться, не особенно… — пробормотала Полина, оглядывая платья по стенам.

— Тебе нужно всего лишь выбрать одно платье, которое тебе больше всего понравится, — сказала Валентина Борисовна. — И мы с тобой пройдём дальше. Не торопись. Выбери то, что тебе подойдёт.

Полина спокойно прошлась по комнате, медленно оглядывая платья, но не прикасаясь к ним. Потом обернулась к женщине и покачала головой:

— Здесь нет для меня одежды.

— Полина, такого не может быть, — слегка натянуто улыбнулась Валентина Борисовна. — Посмотри ещё раз. Что тебе нравится больше?

Полина ещё раз огляделась и уверенно ответила:

— Здесь нет для меня одежды.

— Хорошо, мы зайдём сюда ещё раз позже, — излишне легко согласилась Валентина Борисовна. — Пойдём в таком случае, зайдём в теплицу, выберем тебе подходящее растение.

В теплице было душно, влажно и очень светло. С проходящих над головой узких труб иногда срывались горячие капли воды.

Полина пошла по рядам с растениями. Высокий разлапистый инжир, колкий лимонник с прочными пахучими листьями, терпкая ежевика, маленькая уверенная фиалка в тени розмарина, чахлый кустик полыни в самом углу… Очень много, сотни растений, сотни разных историй.

Полина дошла до последнего ряда, окинула взглядом разросшуюся герань и взглянула на Валентину Борисовну.

— Здесь нет мне растения.

— Полина, ты должна выбрать…

— Я ничего вам не должна. И вы мне ничего не должны. Здесь нет мне учителя. Здесь нет мне уровня силы, — ответила Полина, глядя в глаза своему распределителю. — Вы не можете научить меня тому, что сами не знаете. Вы не можете оценить мою силу, потому что она требуется мне для другого.

— Полина…

Дверь теплицы еле слышно скрипнула; Полина и Валентина Борисовна обернулись и увидели замершего в дверях мужчину с аккуратной седой бородой. Одетый в серое, он рассеянно сжимал в руке синюю чашку с травяным чаем и изумлённо смотрел на них.

— Доброе утро, — сказал он. — Здравствуйте. Здравствуй, эээ…

— Полина, — подсказала Полина, с удовольствием пожимая протянутую руку и с непередаваемым удовольствием ответила. — Здравствуйте.

— Кветан Виталианович, — мужчина посмотрел на Валентину Борисовну. — Здесь какие-то проблемы?

— Возможно, вы сможете нам помочь, — кивнула Валентина Борисовна. — У нас с Полиной небольшие трудности. Мы не можем выбрать растение и платье.

Кветан Виталианович перевёл взгляд на Полину.

— У меня нет трудностей, — спокойно ответила Полина. — Здесь нет мне растения. Здесь нет мне платья.

— Хочешь чая? — спросил Кветан Виталианович. — Пойдём. Тебе требуется чашка хорошего чая. Я вам верну её, Валентина.

Валентина Борисовна кротко кивнула и отправилась к себе, а Полина прошла вслед за Кветаном по узкому тёмному коридору и вышла в маленькую, но хорошо освещённую комнату. В ней, в отличие от остального дома, было свежо и пахло травяным чаем и мягкостью, теплом. Полина повела носом, наслаждаясь запахом: для неё с детства очень важны были запахи: запах — это половина впечатления о человеке. Кветан Виталианович, его комната, — они пахли успокаивающе, гармонично, хорошо.

Полина села за стол и машинально смахнула крошки полыни с потрескавшейся поверхности. Кветан Виталианович не торопился. Он снял с маленькой переносной плиты в углу старый помятый чайник и налил чай в серую кружку, а потом насыпал в кружку смесь трав и протянул Полине. Она вдохнула и довольно улыбнулась:

— Чёрный чай, василёк, гибискус, барбарис, цикорий. Спасибо.

Кветан Виталианович приподнял брови и улыбнулся.

— Впечатляет.

Он сел напротив и некоторое время они сидели у раскрытого окна и пили чай в уютном молчании. Потом Кветан отставил кружку и посмотрел на Полину.

— Итак, — сказал он.

— Итак, — сказала Полина.

— Некоторое время назад я выступил против Совета Лекарей, — сказал Кветан Виталианович и покрутил кружку по столу. — Меня собирались убрать с преподавания. Если бы не Ива, моя ученица, меня бы убрали. Но мне повезло. Я не хочу сказать, что это того не стоило. Я хочу сказать, что это было трудно. То, ради чего ты отказываешься от существующей процедуры, стоит того?

— Да, — ответила Полина. — Я хочу лечить животных. Я знаю и всегда знала, что это моё дело.

Кветан Виталианович кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я задам тебе один последний вопрос, а ты хорошенько подумай перед тем, как ответить. Если когда-нибудь на твоих руках умрёт человек, и ты будешь не в силах ему помочь, потому что ты разовьёшь другой род силы в себе, ты не пожалеешь о своём выборе?

Полина покачала головой.

— А вы не жалеете, когда видите человека, который умер, потому что вы не выбрали другую страну, другой участок, другую область врачевания? — спросила она, не отводя взгляда от его пронзительно серых глаз. — Вы не жалеете, когда идёте по другой улице с утра, а всего через квартал от вас сбивают ребёнка, и вы ничего не можете поделать с этим? Я на своём месте, и я буду полезна на своём месте. А вы оставайтесь на своём и помогайте своим пациентам. Я никогда не пожалею о том, что делаю свою работу так, как я должна её делать. Люди, к сожалению, умирают. Я не из тех, кто побеждает смерть, я не собираюсь с ней бороться, она мне не враг. Я принимаю её. Но боль… Я сделаю всё, чтобы в мире было меньше боли. Меньше боли в тех, кто не может выстоять очередь за талончиком в шесть утра в регистратуре — в животных, домашних и диких. Вот и всё.

Кветан снова кивнул.

— Я беру тебя в свои ученики, — сказал он. — Официально, разумеется, а на деле, возможно, и мне будет, чему у тебя научиться. Если тебе потребуется совет, я дам тебе свой номер телефона. Я часто бываю занят, моя жена может ответить, она тоже лекарь. Если тебе ничего не потребуется, можешь просто зайти на чай.

— Спасибо, — коротко ответила Полина и отставила чашку. — Я могу вернуться домой? У меня сегодня операция.

— Разумеется, я тебя провожу, — Кветан встал и улыбнулся. — Ты интересная девочка, Полина. Я рад, что мы встретились.

Лиетта сидела на пороге и скучающе плела из травинок маленькую тоненькую косичку. При виде Полины с Кветаном она вскочила и поклонилась.

— Магистриан, — произнесла она.

— Насть, сколько раз я говорил тебе перестать при виде меня сгибаться? — проворчал Кветан Виталианович. — Я же правда каждый раз думаю, что тебя мучает тяжёлый приступ ревматизма!

Полина усмехнулась: этот человек ей явно нравился. А Лиетта рассмеялась:

— Так правила же, Кветан Веталианович!

— Так лучше бы ты о правилах вспоминала, когда в прошлую пятницу лекцию по травоведению прогуливала, — хмыкнул Кветан.

— Так любовь же, Кветан Виталианович! — округлила глаза Лиетта, демонстрируя на пальце яркое дешёвое колечко с круглым синим камушком, ярко сверкнувшим в солнечном луче.

— Ну, против любви трав нет, — развёз руками Кветан, широко улыбаясь. — Иди уж, егоза. Присмотри за Полиной. Дельная девочка, сдружитесь.

— Есть! — отсалютовала Лиетта и развернулась к грязной газели, стоящей у опушки. — Куда тебя назначили? — шёпотом спросила она у Полины. — Что выбрала?

— Ничего не выбрала, назначили к Кветану Виталиановичу.

— Ого! — Лиетта даже попрыгнула. — Ничего себе! Он уже три года никого не брал в ученики. Это тебе здорово повезло. Он шандарахнуто клёвый, у нас все девчонки на курсе в него влюблены без памяти, даже что-то старались в его чай добавить, но он пронюхал, он чует всякое…

Полина остановилась и приподняла руку:

— «Шандарахнуто клёвый»? — морщась повторила она. Лиетта удивлённо кивнула. — Нам надо серьёзно поработать над тем, что и как ты говоришь.

— Это значит, что мы с тобой и правда подружимся? — с интересом спросила Лиетта.

— Это ничего не значит, — проворчала Полина.

— Значит, мне можно напроситься к тебе на чай в следующее воскресенье?

— Можно… — Полина обернулась и увидела, что Кветан всё ещё стоит на пороге и смотрит им вслед. Она подняла руку, и он тоже поднял руку, прощаясь. — Если ты никогда не скажешь при мне фразу «шандарахнуто клёвый».

— Замётано!

— И никогда не скажешь «замётано».

— Океюшки.

— И никаких «океюшки»…

— Есть, мой капитан!

— Ну, с этим ещё можно жить, — вздохнула Полина, залезая в газель. На несколько секунд ей показалось, что она видит в кустах замершую фигуру темноволосой девушки, но едва Полина обернулась, чтобы рассмотреть подробнее, как девушка исчезла, только странно и неестественно качалась ветка бересклёта. — Поехали домой.

— Ты отличаешься от всех остальных людей, — сказал Вася, глядя на неё без улыбки. Они сидели на ледяных качелях во дворе, уже стемнело, и надо было домой, но создавалось ощущение, что этот вечер бесконечен, и если он завершится, завершится что-то важное. Они были уже в десятом классе, и за последний год крепко подружились, много говорили, везде ходили вместе. Вася помогал Полине собирать травы, а ещё заставлял её много смеяться. Полина не очень умела общаться с людьми, но Вася спокойно подстраивался под её шаг, подстраивался под её речь, и смешил своими неожиданными остроумными шутками. — Ты очень добрая. И с тобой спокойно.

На прощанье в этот раз она закрыла Васе глаза ладонью, а потом поцеловала его в щёку, пахнущую одеколоном и каким-то успокаивающим теплом. Кожа была очень нежной и чуть прохладной.

— Эй, — хмыкнул Вася, явно смущённый, — а во вторую?

— Вот ещё! — засмеялась Полина.

Она шла домой с улыбкой. И знала, что если бы она вернулась, чтобы поцеловать вторую щёку, Вася поцеловал бы её. И, в целом, она была не против. Просто не сегодня. Когда-нибудь потом. Попозже.

— Вася попал в больницу, — сказала Лида. — Ты что, не слышала? У него рак.

«Если когда-нибудь на твоих руках умрёт человек, и ты будешь не в силах ему помочь, потому что ты разовьёшь другой род силы в себе, ты не пожалеешь о своём выборе?»

Полина не помнила, как она прожила этот день. И следующий. И следующий. Она не помнила, как Лиетта пыталась привести её в себя. Как они вместе приходили к Васе в больницу — зайти в палату им не дали, но он лежал там, бледный и ненастоящий, как призрак.

Не помнила она и как через месяц ей пришла смс: «Василий отошёл к богу».

«Если когда-нибудь на твоих руках умрёт человек, и ты будешь не в силах ему помочь, потому что ты разовьёшь другой род силы в себе, ты не пожалеешь о своём выборе?»

Молча Полина встала перед зеркалом и заплела свои волосы в прочную косу. И обернула эту косу вокруг головы, как венец. Никогда, обещала она, никогда я не забуду о тебе.

Она думала, что у них ещё так много времени впереди — целая жизнь. Если бы она могла, она бы вернулась тогда за ним, за поцелуем во вторую щёку. Но она не могла.

— Это не просьба, а совершенно естественное предложение, которое продиктовано потребностью нашего времени, — сказала Полина, стоя перед Советом Лекарей, невозмутимая и совершенно уверенная. — Нам требуется отделение лекарей по животным. Вы знаете, что сейчас антропогенный фактор влияет на природу сильнее, чем раньше. И мы обязаны взять на себя дополнительную нагрузку и осознать, лечение животных — это не роскошь, это обязательства, которые люди должны взять на себя, учитывая, как глубоко мы вторгаемся в природу, как много мы у неё забираем. Вы знаете, что за последние пять лет поступали запросы от новых лекарей, и они готовы были выбрать это направление, но им отказали и силой заставили изменить свой выбор. Я хочу забрать этих людей в свои ученики и основать своё собственное отделение, без подчинения Совету Лекарей. Вы не понимаете ничего в нашей работе. Я — понимаю. Мы готовы, впрочем, сотрудничать с послами Велерианы.

— Полина Сергеевна, мы понимаем, о чём вы говорите, — мягко сказала Галина Юрьевна. — Вы зарекомендовали себя, как уникальный специалист и профессионал своего дела. Но вы представляете себе масштабы работы? Вы предлагаете создать фактически новую организацию. А отбором людей для вашей организации, получается, будем всё равно заниматься мы. Уже само путешествие к лекарям является для подростка травмой. Представьте, что после этого его придётся переправлять к вам. Почему вы хотите уйти из-под крыла лекарей? Фактически все мы лекари. Для чего вам требуется своя собственная организация?

— Я хочу реорганизовать ряд процедур, — твёрдо сказала Полина. — Полностью реорганизовать обучение. Это невозможно будет сделать быстро, если постоянно согласовывать каждый шаг с Советом.

— Девочка хочет сказать, что мы устарели, — усмехнувшись, сказал Олег. Полина изначально ждала подвоха именно от него.

— При всём уважении, — вмешался Леонид Юрьевич. — Полина Сергеевна права. Совет лекарей идеально исполняет свои обязанности, когда речь идёт о людях. Но в данном случае это совершенно иная область действий. Она отличается от обычной процедуры лекарей, и очень сильно. Кроме того, у Полины Сергеевны скоро сильно прибавится работы.

— О чём вы говорите? — нахмурилась Галина Юрьевна.

— До нас дошла информация, что леса призывают учителей малых.

Все зашептались, переглядываясь.

— Учителя малых? — спросил Олег. — Вы говорите о возрождении колоний? Но это сказка, это невозможно. Все знают, что все эти колдовские твари давно изжили себя.

— Это меняет дело, — покачала головой Галина Юрьевна. — Но… Полина Сергеевна так молода. Ей всего восемнадцать лет.

— Думаю, у неё как раз будет время подготовиться, — сказал Леонид Юрьевич. — Волнение силы на момент ощущается только в лесах, где, по историческим сведениям, находилась нижегородская колония. Мы полагаем, что уйдёт не меньше пяти лет на то, чтобы это перешло в зов. Это достаточный срок для того, чтобы при посильной помощи послов Велерианы создать новую организацию и обучить людей.

— Почему ты не сказал мне? — прошептала Полина рассерженно, когда они вышли из здания с подписанным разрешением. — Я бы, знаешь ли, тоже хотела бы знать, что мне придётся вместо моего оригинального плана дополнительно включать курсы по работе с нечистью!

— Потому что я согласен с Олегом, — сказал Леонид Юрьевич, садясь в машину. Полина села рядом и мрачно поправила шарфик, который лёг не на ту сторону. — Я думаю, что возрождение колоний — это утопия, и там нечего возрождать. Но это дало тебе хороший козырь в руки. Если нечисть и правда возродится, лекари не захотят иметь с ними дело.

— А я захочу? — пробурчала Полина.

— Ты сумасшедшая! — рявкнул на неё Рома, её заместитель. Он был младше её на два года, неровно стриженный, в мешковатой одежде, вечных наушниках с бурчащей что-то музыкой — но очень, очень талантливый лекарь и потрясающий организатор. — Ты не должна была лезть прямо в когти ведяве! А если бы я не успел тебя вытащить из болота?

— Ей нужно было сделать прививку, — щека, кажется, кровила, и рука странно побаливала — как будто внутри костей. — Кроме того, ты успел. Хотя пальто я потеряла, но зато ведява теперь привита.

Она никогда ещё не видела Рому таким раздражённым. Озверело он достал из аптечки перекись водорода и буквально залил ей всю щёку, едва не плеснув в глаза, снял с себя мешковатую чёрную куртку и нахлобучил на Полину, а потом неожиданно притянул к себе и поцеловал в губы — рассерженно, но очень страстно.

— Если ты не догадываешься, насколько ты мне дорога, — сказал Рома язвительно и, сложив перекись в аптечку, спокойно пошёл к машине.

Полина ещё ошалело смотрела ему вслед, когда зазвонил телефон — требовалось её присутствие в нижегородской колонии — слава богу, они были в пределах области, и она могла прибыть быстро.

— Где моя куртка? — пробурчал Рома. Он сидел в главном офисе в её кресле, делая вид, что читает «Маятник Фуко», хотя Полина знала, что он не читал.

— Перешёл к другому владельцу, — сказала Полина и молча села напротив него. Сотрудники давно разошлись, и они были в здании одни.

Они помолчали. Слышно было, как вдалеке проехал один из последних автобусов.

— Я должен извиниться, — неохотно признал Рома. — Я не должен был целовать тебя вот так.

— Это был мой первый в жизни поцелуй, — ответила Полина.

Рома посмотрел на неё поражённо, а потом смутился ещё сильнее.

— Прости меня. Тогда — тем более не должен был.

— Я прощаю тебя, — сказала Полина. — Но я хочу попросить тебя…

— Всё забыто, — пробормотал Рома быстро, бледнея. — Ничего не было. И никогда не будет.

«Если бы она могла, она бы вернулась тогда за ним, за поцелуем во вторую щёку. Но она не могла».

Полина сглотнула. Это были самые сложные слова в её жизни. И самое сложное решение.

— Я хочу попросить тебя разделить со мной и второй поцелуй, — сказала она. — И, может быть, ближайшие пятьдесят, чтобы далеко не загадывать. Если я правильно тебя поняла.

Рома поднял на неё глаза и посмотрел очень внимательно. Она поняла, что он заметил. И — осознал.

— Ты поняла меня абсолютно верно, — сказал он.

Он заметил, что впервые за все эти годы она распустила волосы.

И никогда за всю оставшуюся совместную жизнь они оба не пожалели об этом.

Рассказы. Дорожка, по которой прошли дважды

Теоретически лунная дорожка — это даже не дорожка, а двойной батут, думал хранитель заброшенных зданий Виталик, глядя на тёмную воду и контрастно белую трепещущую линию на ней. Потому что сначала солнечный свет летит в мир, потом он отпрыгивает от поверхности Луны, а потом снова прыгает, отражаясь от воды. И, может быть, в последнем рывке отражается и от его глаз, поблёскивающих в темноте дверного проёма.

Стоящий на краю леса дом строили на совесть, поэтому разваливался он медленно и даже, можно сказать, живописно, попутно наполняясь разнообразной живностью: на чердаке поселились летучие мыши, под карнизами свили гнёзда ласточки, в подвале бегали землеройки и мокрицы, а иногда сидели, прижавшись, травяные лягушки, попадающие туда в результате несчастных случаев. Не так далеко жило семейство ежей, а через год поселились и лисы, и Виталику нравились маленькие лисята, играющие на поляне круглые сутки.

С тех пор, как год назад в лесу образовалась колония, жить стало гораздо удобнее и куда интереснее. У хранителей заброшенных зданий, в принципе, нет такого понятия, как скука, но экспериментальная программа «Библиотека», созданная психологическим центром реабилитации хранителей, внесла какую-то новую струю в существующий веками мир. Водонепроницаемые книги, во всяком случае, приносили очень много радости. И пищу для размышлений.

До вечера Виталий читал Чехова, а когда совсем стемнело, отложил книгу и стал смотреть на реку.

Река никогда ему не надоедала. Она была одновременно статичной и динамичной, но не такой, как небо, а настоящей, живой. Виталик иногда задумывался, осознают ли люди, что проходя каждый раз одними и теми же дорогами, они видят небо каждый раз в одном и том же разрезе, через те же самые формочки из узоров ветвей и домов, проводов и заборов, а то и оконных проёмов. Это их родное небо, вне зависимости от его изменения, это небо среза их детства и юности, небо, обрезанное самим ландшафтом в знакомые сложные геометрические фигуры. Но что такое небо на самом деле? Медленно исчезающая в ничто атмосфера, тянущаяся к ядру планеты, подсвеченная лучами равнодушной к третьей от себя планете звезды, с изредка отражающим те же лучи ледяным спутником, холодным куском безжизненного камня. Да бродящей по этому меняющему цвет фрагменту воздуха водой в разнообразных состояниях — бессмысленность и ненадёжность, годящаяся только для насекомых, чьи дни пролетают быстро, да для птиц, полагающихся только на свои крылья и зоркие глаза — и больше ни на что.

Но река была иной. До неё можно было дотронуться, в неё можно было опустить лицо, у её воды был вкус. Как и обрезанное небо, река была обрезана берегами в витое русло, каждый год произвольно обрастая травой, легко отражая с зеркала своей поверхности и небо, и сложные узоры склонивших к ней ветви деревьев. Если лечь на её дно и смотреть наверх, река становилась небом, но лучше неба, потому что можно было шлёпнуть по её поверхности и поднять брызги, тогда как шлёпнуть по разреженным верхним слоям атмосферы было невозможно. Если смотреть на реку сверху, река становилась землёй, но лучше земли, потому что в неё можно было нырнуть, её можно было пить, чтобы утолить жажду, в ней можно было омыть тело и стать чистым, а зимой река чуть подмерзала ниже по течению, и в ней можно было найти рыбу для пропитания, а так — переходить через неё, не замочив ног. Или лежать на её прочной поверхности, готовой выдержать вес тела и не сглотнуть человека в свою тёмную глубину. Дымящаяся туманом, перетекающая и нежно шумящая на порожках, река была, как огонь, но лучше огня — она питалась из родников и приносила жизнь, а не смерть водяным смогом и переплетающимися прядями потоков, а смотреть на её отблески и смену цвета было так же целительно, как смотреть на опасный для леса огонь.

Виталику казалось, что он живёт рядом с огромной живой разноцветной змеёй, и он любил свою реку не меньше, чем дом — недаром мать говорила, что в их родне были водяные. Волосы и у него, и у его сестры были смоляные, материнские, а вот кожа у Виталика даже в детстве была немного оливковой, да и плавал он, как рыба. Хранители заброшенных зданий не любят отходить далеко от своих заброшек, но в воде Виталик с детства чувствовал себя, как во втором доме, и мог сидеть рядом с водой часами. Так что, может быть, те «водяные в родне» были ближе, чем Виталику казалось — например, среди его родителей по отцовской линии.

Но у хранителей заброшки не очень развиты семейные связи, да и устойчивые пары они обычно не образуют, поэтому расспрашивать было бы бестактно. Да и зачем: возможность чувствовать себя в воде так же комфортно позволила Виталику более или менее свободно перемещаться.

Если, конечно, убрать из уравнения тот факт, что остальные хранители заброшки не нуждались в свободном перемещении. А Виталик — нуждался.

Ему с детства нравились странные вещи: звук капающей или льющейся воды, пригибающаяся под ветром трава, дождь. Зимой Виталик становился немного несчастен, потому что его прекрасная вода замерзала и переставала быть такой волшебно гибкой, готовой проникнуть в любые, даже самые небольшие, углубления, напитать землю. Вода портилась на целый сезон, зависая над поверхностью земли, укрывая её от холода, а потом, наконец, приходила в себя — и сливалась с землёй в глубоком поцелуе.

Мать и сестра всегда смеялись, что идеальным назначением для Виталика будет сломанный сарай у какого-нибудь водохранилища. Но когда здание позвало его, и Виталик впервые вышел из него и увидел реку, счастье буквально захлестнуло его с головой. И он провёл весь первый день, плавая в реке, как рыба, хотя до этого не знал, что умеет плавать.

К сожалению, странности на этом не заканчивались. Хранители практически никогда не привязываются ни к кому, но Виталик всегда скучал по матери и сестре. Целый сезон он укрывал потерявшуюся кошку, а потом кошку забрали к себе люди из соседнего двора — и Виталик физически ощущал её отсутствие так же объёмно и больно, как люди чувствуют голод или жажду. Почему-то союз водяного и хранителя заброшек сделал его исключительно человечным, эмоциональным, а, значит, уязвимым. Никому, даже матери, Виталик не признавался в этом.

Но он был счастлив жить здесь, в своём новом доме. С наслаждением он выходил на лужайку перед домом и смотрел на то, как солнечные лучи заливают склон и разливаются по обработанным полям овса — рядом, с другой стороны леса, находился небольшой посёлок. В посёлке, видимо, было несколько частных дач довольно богатых людей, и иногда совсем близко к заброшке или к реке прибегали гулять приезжие дети — два брата, Кир и Олег (Олег был постарше и держался солиднее), и девочка Лиля. Для них, изначально выросших среди бетона и кирпичей, всё было приключением. Они врывались в реку, окружённые миллиардом сияющих брызг, охотились на быстрых ящериц, наблюдали за ласточками, плели венки из травы и одуванчиков. У Руслана Виталик выпросил, смущаясь, пару луковиц лилий — и посадил у своего дома. Лиля, загорелая, веснушчатая, с вечно встрёпанными волосами и смешной привычкой тараторить, проглатывая половину слов, и тут же заливисто смеяться, особенно запала ему в душу. «Если бы я был человеком, — думал Виталик, — я бы хотел воспитывать такую дочь и смотреть, как она растёт». Ему иногда казалось, что Лиля растёт, как хрупкий садовый цветок среди сорняков — никто её не поливает, никто не восхищается ею, а она всё равно растёт прекрасной среди осоки, другой, и будет ещё многократно притягивать к себе взоры — но внутри всегда будет чувствовать себя осокой, ни на что не годной, только резать пальцы острыми краями.

За Киром и Олегом смотрели; их воспитывал отец, который явно любил их и гордился ими. Но как бы ни привязался Виталик к мальчишкам, он всегда расстраивался, когда не слышал среди их голосов захлёбывающийся смехом голос Лили.

«Чёрный монах» Чехова понравился ему больше всего, и сейчас Виталик смотрел на лунную дорожку, жадно ловя танцующие по поверхности волн блики, и думал о Чехове. Это была ещё одна слабость Виталика: хранители заброшек крайне интернациональны, считают себя детьми мира, но Виталик испытывал настоящее влечение к России. Эта страна буквально чаровала его, и он готов был тонуть в ней с головой. И несмотря на то, что Виталик пытался брать и книги авторов других стран, те никогда не становились ему настолько близки.

В использовании русских слов носителем языка была какая-то магия. Слова настолько прочно сливались с характером человека, что Виталик мечтал о суперспособности потрясти любого человека и вытрясти из него книгу, сплетённую из его представлений о мире и собственного видения. Он больше всего сожалел, что в давние времена не были обучены грамоте и не могли записывать свои впечатления от жизни простые люди. Да, конечно, их представления обтачивались и становились галькой, выброшенной на берег записанных примеров устного народного творчества, но огромна разница между коллективным опытом всего народа — и бесконечной мозаикой, созданной из миллиардов людей, живших в этом краю, использующих один и тот же язык. Иногда они снились ему — невероятное множество людей, говорящих на одном языке в разные времена, на которых он мог смотреть и в приближении, и в отдалении. Когда он отдалялся от них максимально, он понимал вдруг, что всё, что говорят эти люди, сочетается в единое слово — слово «Душа». И он чувствовал это слово целиком, и обнимал его, и просыпался в слезах и растрёпанных чувствах.

— Свежие, ещё мокрые от росы цветы, — повторил Виталик запавшую ему в сердце фразу из рассказа, и та слилась с ночью и трепещущей лунной дорожкой, легко и правильно. За это Виталик любил русских писателей — иногда они казались излишне мудрёными и даже скучными, но если произнести их вслух, они были здесь. «Были здесь» оказывалось странной формулой, которую он не мог объяснить никому.

Дорожка дрогнула и разошлась надвое; из воды показалась тёмная голова с горящими алым и золотым глазами.

Ведява.

Тихо, чтобы не спугнуть её, Виталик встал и подошёл к реке. Сердце его билось, как бешеное, потому что ведявы сходились только с хранителями заброшек, и могли стать им верными друзьями на долгие годы. Эта была совсем ещё молодой — она даже не перелиняла до конца. Или молодым.

— Меня зовут Виталий, — сказал Виталик. — Я хранитель заброшенных зданий. Если хочешь, ты можешь остаться здесь и быть моим другом.

Ведявы были ещё менее разговорчивы, как и русалки, и вряд ли понимали речь, но Виталик надеялся, что сам тон его может успокоить и расположить ведяву. Уж больно хотелось ему разжиться кем-то, кто… Не уйдёт.

Ведява выбрался ближе к берегу — теперь видно было, что это мальчик, совсем ещё юный. Он слегка загребал, словно у него плохо двигалась рука, и перелинявший хвост его казался прекрасным, как хвост настоящего дракона.

Ведява посмотрел на Виталика серьёзно и открыл рот, полный очень острых тонких клыков. Раздался клёкот, похожий на смех или кваканье. Ведява замолчал ненадолго, а потом с трудом, явно стараясь, выговорил:

— Ещё раз. Цветы.

Виталик сглотнул; глаза почему-то наполнились слезами. И он дрожащим голосом повторил:

— Свежие, ещё мокрые от росы цветы.

Ведява слушал, прикрыв глаза от удовольствия.

Они выбирали имя с неделю, пока не остановились на имени Таний.

— Оно похоже на имя человека, который был добр ко мне, — сказал ведява. Он говорил уже гораздо лучше, и держался на воде гораздо лучше, чем в самом начале — видно, что почти привык к новой чёрной чешуйчатой руке с огромными длинными когтями, которыми он легко мог разорвать Виталика пополам. Виталик уже знал, что до этого руки не было. — Я бы хотел взять себе это имя.

Таний уже познакомился с детьми; он утверждал, что нет ничего ужаснее вкуса мыла, держащегося в воде ещё несколько часов после того, как дети искупались в реке. Но, в целом, дети ему явно понравились, и Виталик не мог этому не радоваться.

Несмотря на то, что ведява не так хорошо говорил, и оттого обычно был лаконичен, Виталик уже знал, что характер у Тания есть, и очень своеобразный. Язвительность в нём сочеталась с ранимостью, временами Таний был угрюм и не хотел общаться, но всегда вылезал послушать чтение вслух, особенно ему нравились стихи. Иногда Таний намеренно проявлял жестокость или силу, внимательно наблюдая за реакцией Виталика — то перекусывал пополам щуку, то срезал одним движением хвоста кусок плавающей в воде огромной ветки. Казалось, он ждал от Виталика ужаса или отвращения, но, не увидев их, смущался и казался даже растроганным.

Виталик полюбил плавать ночью — он был быстр в воде, но ведява был быстрее; мрачной тенью с горящими глазами Таний плавал вокруг него, а иногда тёрся о его плечо жёстким чешуйчатым лбом, как большая кошка — и тут же снова исчезал в глубине, возвращаясь к своему молниеносному кружению.

— Моя мать осталась в красивом заброшенном доме перед огромным полем в рязанской области, а сестра теперь в заброшенной церкви рядом с Екатеринбургом, — сказал Виталик однажды вечером, когда было уже довольно темно, чтобы читать. И сказал впервые в жизни. — Я скучаю по ним. Мне их не хватает.

Таний окунул лицо в воду и посмотрел на лес, теперь уже такой тёмный, что нельзя было различить отдельные деревья, только общий контур — как шлемы стоящей плечом к плечу армии.

— Моя мать и её сёстры были несчастливы, что я родился убожным, — сказал Таний, и Виталик не стал поправлять его, что на самом деле нужно сказать «увечным», потому что «убожным» звучало почему-то правильнее. — Все остальные родились здоровыми и счастливыми, и им были рады. Зная, кем я обречён стать, никто не играл со мной и не давал мне то же, что остальным. Мне было очень стыдно, что меня это огорчает и злит. Это просто природа, а природа бывает жестокой к слабым. Но бывает жестокой и к сильным. Он не трогает только средних, потому что их нечем тронуть. Они — идеал своего вида, вечное настоящее. Из прошлого нам остаются поступки сильных и слабых, потому что они были интересны. Слабые и сильные двигают будущее. Но любое настоящее — это они, масса нормальных средних, гасящая собой всё, как вода гасит волны от падающих в неё камней. Я был слабым. Я стал сильным. Мир должен быть жесток ко мне. Это природа. Но один человек был добр ко мне. И ты добр ко мне. Зная, что это было доступно, я не могу понять мою мать и её сестёр. Став ведявой, я знаю и другое.

— Что? — спросил Виталик, когда понял, что Таний слишком глубоко ушёл в свои мысли.

— Ведявы не созданы для зла, — тихо сказал Таний. — Мы созданы защищать стаю. Мы появляемся, если есть угроза. Но все так боятся и отвергают нас, потому что мы сильнее и страшнее, что забыли об этом. Я должен был стать защитником моего мира, воином. Но моя семья отвергла меня до того, как я узнал, до того, как я смог объяснить. Они впечатали в меня свою ненависть ко мне, жалость, отвращение, непонимание, и даже если я попытался бы объяснить им, мне не место среди них.

Оказывается, иногда очень тяжело, понял Виталик, просто разбить тишину, когда она настолько литая и давящая. И иногда это настоящий подвиг — сказать что-то, зная, что любые неправильные слова обрушат этот купол между ними с Танием, вышвыривая его ещё дальше по шкале одиночества, изоляции. Но если ничего не сказать, то это как не протянуть руку в пропасть, балансируя на краю — бесчеловечно.

— Я слышу тебя, — сказал Виталик. — И я сострадаю твоему прошлому и настоящему.

Они оба говорили иногда не совсем так, как люди. Но, строго говоря, они и не были людьми.

Таний посмотрел на него внимательно, ловя малейшие фрагменты его эмоций, подплыл к нему, коротко потёрся жёстким прохладным лбом о плечо — и сел рядом на берегу, рассеянно плеща по воде хвостом.

Не то, чтобы Виталик был спецом в общении, но догадался: в этот раз — справился.

Они проснулись одновременно; солнце уже поднялось достаточно высоко, а со стороны поселения слышались крики и команды. Виталик понял, что отлежал руку и спину на прохладном земляном скате к реке, а чешуя спящего рядом Тания совершенно высохла, и на каждой чешуйке виделся теперь тонкий узор, похожий на волны.

— Что там такое? — с трудом выговаривая слова, сонно спросил Таний, тоже приподнявшись и прислушиваясь.

— Я не понимаю, — так же сонно ответил Виталик, пытаясь проморгаться и прийти себя — ему снился дом, и после таких снов он ещё некоторое время сложно соображал. — Сколько вообще времени?..

— Около часа-двух, — ведява взглянул на реку. — Час тридцать три.

— Ммм, — ответил Виталик и поднялся, шатаясь, услышав плеск — Таний вернулся в реку.

Люди поднимались по холму, разойдясь цепочкой. Они внимательно оглядывались вокруг, словно что-то искали.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Таний.

Виталик оглянулся ответить, и тут один из людей, молодая женщина, остановилась и громко и отчаянно крикнула: «Лилия!»

Сердце Виталика заледенело за доли секунды и разбилось вдребезги.

«Она пропала примерно в семь утра, ушла собирать ягоды, одна, — передал Виталик Руслану по внутренней связи хранителей. — Девочка, лет восемь. Длинные коричневые волосы, глаза каре-зелёные. Худая, подбородок острый…»

«Виталий, успокойся, пожалуйста, — мягко прервал его Руслан. — В районе не может быть несколько пропавших восьмилетних девочек, мне не нужны эти подробности. Я немедленно сообщу учителям малых, и мы начнём поиски».

«Она смеётся очень характерно, — нервно добавил Виталик, не замечая, как в реальности царапает ногтями тыльную сторону ладони. — Звеняще так».

«Я совершенно уверен, что она не будет смеяться в таких обстоятельствах», — ответил Руслан и дал отбой.

— Ну? — спросил Таний нетерпеливо.

— Они начнут поиски, — ответил Виталик, рассеянно глядя на вздувающуюся расцарапанную кожу и не чувствуя боли. — Если она зашла в лес, они наверняка её найдут.

— А если она пошла в другую сторону? — озвучил то, что хотел сказать Виталик, Таний.

И они посмотрели на луга и светлую берёзовую рощу с исчезающей в ней блестящей лентой реки.

— То её могут найти поисковые отряды, — сглотнув, сказал Виталик. — Или она сама выйдет до темноты куда-нибудь на лужайку. В любом случае, её обязательно найдут.

— Да, — ответил Виталик, невидяще глядя перед собой. Ему невыносима была мысль о том, что Лиля сейчас где-то внезапно осознаёт, что она не знает, куда она зашла, куда ей идти. Как начинают дрожать её губы, по веснушчатым щекам текут слёзы, а в каре-зелёных глазах застывает страх. Ему было больно при мысли, что ей страшно, он ощущал физическую боль от этой мысли. Но ещё ужаснее была мысль, которую он даже не допускал: что Лиля исчезла не сама. Что здесь, совсем недалеко от частных домов, проходит трасса. И там, вдоль дороги, растут крупные ягоды и грибы. И их не разрешают собирать, но… Но зачем ещё идти в восемь лет так рано собирать ягоды, если не для того, чтобы совершить что-то запретное?

Хотя, может быть, ей просто хотелось кого-нибудь порадовать с утра.

Когда стало темнеть, новостей от Руслана всё ещё не было, и Виталик не чувствовал хранителя: видимо, тот тоже присоединился к поискам и покинул своё место обитания. Отряды людей тоже возвращались, грязные, уставшие, молчаливые, только иногда кто-то протяжно выкрикивал имя девочки, но теперь уже иначе — безнадёжно.

Виталик молчал; Таний крутился кругами по реке, но Виталик видел, что он тоже переживает.

— Слушай, — сказал Таний, когда тьма совсем уже опустилась на мир, — иди в воду.

— Предлагаешь утопиться? — горько спросил Виталик. Он был полностью выжат.

— Ты идиот, что ли? — мрачно ответил Таний. — Схватишься за меня, быстро прокатимся вдоль реки поглубже, в другую сторону. Зайдём в лес, поплыву медленнее, а ты смотри и слушай. У вас, хранителей, зрение лучше, даже в темноте. А я её по запаху в воде постараюсь почувствовать, если… Если она подходила выпить воды.

Виталик услышал это непроговорённое «если она утонула», и вздрогнул всем телом, но всё-таки этот план был лучше, чем совсем никакого, и сидеть ещё хотя бы час в бездействии было невыносимо.

— Хорошо, — Виталик сбросил куртку и ботинки, а потом, подумав, скинул и рубашку, остался только в джинсах — и прыгнул в воду.

Обнимать ведяву за шею было почему-то по ощущениям так же, как обнимать ствол дерева с грубой корой — это странно успокаивало, как и приятный рыбно-речной запах от чешуи.

— Сначала я поплыву очень быстро, чтобы дойти до берёз, — предупредил Таний. — Вдохни и держись.

— Готов, — ответил Виталик.

Вода буквально взрезалась телом ведявы, а хвост бил по воде, шумно отталкиваясь от воды. Они не плыли — мчались почти по поверхности воды. Виталик раньше не знал, насколько сильными могут быть ведявы, и только сейчас ему пришло в голову, что люди, испытывающие ужас перед их мощью, не преувеличивали.

Водяные брызги, огибающие их, стали всплёскиваться ниже, а потом притихли, и Виталик обнаружил, что они уже плывут в лесу — всего минуты две ушло у Тания на то, чтобы доплыть до берёзовой рощи.

— Ты очень крут, — признал Виталик.

— Спасибо, — сосредоточенно ответил Таний. — Я, кажется, коготь поломал. Ну да ладно, отрастёт. Смотри внимательно.

— Ты пока не чувствуешь её?

— Нет.

Этот ответ тоже был не таким уж плохим.

Они потерялись во времени. Виталик смотрел по сторонам, ловя малейшее движение, но обычно это были птицы или звери, а то и просто пень, на который падал лунный свет. Все проплывающие мимо деревья в конце концов казались одинаковыми, и от попыток сохранить внимание у Виталика начала болеть голова. В какой-то момент он подумал, как хорошо, что в его родне были водяные: будь он обычным хранителем, он не смог бы отойти от своего здания так далеко. Но в воде он не чувствовал дискомфорта.

Река стала мельче, а берёзы сменились на ели, а потом река влилась в чуть заплесневелое озерцо, заросшее кубышками и ряской. Виталик так привык к их равномерному движению, что вскрикнул, когда Таний неожиданно затормозил.

— Ты чего?

Вместо ответа Таний окунул лицо в воду и долго не поднимал.

— Вкус мыла, — сказал Таний.

«Нет, нет, пожалуйста, нет», — подумал Виталик.

— Давай я выплыву на берег, осмотрюсь вокруг, а ты поныряешь, — сказал он, и голос всё-таки сорвался.

— Давай.

Таний помог ему подняться на берег и исчез в глубине озера.

Виталик оглянулся. Сейчас, когда он вышел на берег, заброшенное здание должно было позвать его к себе, но он слишком волновался, чтобы почувствовать хотя бы что-то. Озеро окружали плакучие ивы, за которыми всё заросло высоким кустарником. Под ногами ломались сухие ветки, но боль почти не чувствовалась. Виталик прошёл чуть дальше, к пологому берегу озера, и вдруг увидел то, что совсем не хотел бы увидеть: тропинку примятой травы.

Лиля была здесь. Она прошла до озера. И, наверное, соскользнула вниз. Мальчишки всегда смеялись над ней, что она никак не может научиться плавать — на мелком месте, вроде, ещё гребла по-собачьи, а вот на глубине так боялась, что камнем шла на дно…

«Пожалуйста, нет».

Не разбирая дороги, Виталик кинулся по примятой тропке в лес. Пожалуйста, пусть это будет дорожка, по которой прошли дважды: и к озеру, чтобы выпить воды, и обратно, от озера…

— Лиля! — крикнул он, не соображая уже, что делает. — Лиля!!!

Никто не откликался. Пруты молодых кустов хлестали по лицу, каждый сантиметр стоп ранили острые сучки, трава путалась между пальцами ног.

Она не могла за день уйти дальше. Она либо здесь… Либо с минуты на минуту её найдёт Таний. И Виталику казалось, если он будет бежать быстрее, если он будет смотреть внимательнее, он успеет. Он успеет быстрее смерти.

— Лиля! — вскрикнул он отчаянно. Он должен, должен был быть быстрее. Он не позволит ей умереть. Он не может позволить ей умереть. Если он будет быстрее, он переиграет то, как она медленно опускается на дно, не в силах вдохнуть, и никого, никого рядом. — Лиля!!!

И в этот момент он не увидел — но почувствовал её, и резко обернулся. Девочка лежала под кустом без сознания, кажется, что спала, но она не очнулась, когда он поднял её бережно, не чувствуя её веса. В волосах запутались листики и веточки, кожа была очень бледной, а на руке багровел огромный синяк. Но она дышала. Она была тёплой. Она была живой. Он вернёт её домой. Она будет в безопасности.

Не видя ничего от слёз облегчения, Виталик понёс девочку к озеру. Она была такой маленькой, такой хрупкой, и пахла потом и земляникой.

«Соберу ей миллиарды ягод, — думал Виталик сбивчато, всхлипывая. — Всю жизнь буду ей ягоды собирать, тоннами разгружать у её дома, лишь бы она больше за ними не ходила».

У самого озера он потерялся — заплутал в кустах, заметался.

Тут кусты раздвинулись с треском. В темноте отчётливо горели два ярко-алых глаза.

— Нашёл?

— Нашёл. Жива. Не знал, что ты можешь так далеко заходить.

— Я и не такое могу, — сказал Таний и пошёл дальше перед ним, как огромная рептилия, легко ломая кусты на своём пути, чтобы протоптать тропинку для Виталика.

Они домчали до дома минут за восемь — Виталик зажал так и не приходящую в себя Лилю между собой и Танием, и следил внимательно, чтобы её голова оказывалась над водой.

Потом донёс девочку до ближайшего коттеджа — она временами как будто приходила в себя, а потом снова отключалась. И, позвонив, зашёл за дерево, слился с ним.

Поднялась суматоха и шум, люди суетились; Лилю занесли в дом — кто-то зарыдал.

Успокоившись, Виталик побрёл домой через лес.

«Нашёл, сдал на руки», — мёртво доложил он Руслану.

«Молодец, отзываю поиски».

Ступни заживали медленно, и почти круглые сутки Виталик просто лежал перед домом, читал вслух Танию, грелся на солнце, а иногда окунался. Дни стояли жаркие, дети больше не приходили, но иногда Виталик слышал смех Лили издалека — и успокаивался.

Это было странное ощущение: отпускать кого-то, кто так дорог. Может быть, ему и казалось, что он мог бы воспитать Лилю лучше, но всё-таки это было не её место. У неё была семья, своя семья. Может быть, когда-нибудь у него у самого будут дети, и рано или поздно ему придётся так же мысленно отпустить их. И понимать, что их дороги разойдутся рано или поздно.

И всё-таки он был счастлив, что хотя бы что-то сделал для девочки с веснушками и звенящим смехом. И знал, что сохранит её в своём сердце. И в этой мысли была трепетная грусть и правильность, похожая почему-то на топлёное молоко. Виталик пробовал его несколько раз. В детстве.

Он поделился своими мыслями с Танием, и тот почему-то напрягся и пару дней был странно молчалив и задумчив.

— Ты хочешь, чтобы я тоже ушёл? — спросил Таний, наконец.

— Я был бы рад, если бы ты остался насовсем, — признался Виталик. — Ведявы и хранители заброшек — это, знаешь ли, каноничное сочетание одиночек, и такое было не раз. Но тебе не скучно будет со мной?

— Не, — ответил Таний. И разом успокоился и повеселел.

Лето уже перевалило за середину, когда Лиля вернулась к реке. Виталик задумался, и едва успел сделаться невидимым. Таний спрятался за прибрежный рогос.

— Я пришла попрощаться, — сказала Лиля. Медленнее, чем говорила обычно. — Я знаю, что мне никто не поверит. Но я почти уверена, что видела той ночью двоих — человека в джинсах и чёрного человека-крокодила. Я думаю, что вы на самом деле сказочные. И можете меня услышать. Я была бы рада, если бы вы сейчас показались мне… — она застыла, с надеждой оглядываясь.

Виталик прикусил губу, но не шевельнулся. Она пришла попрощаться. Ему очень хотелось поговорить с ней. Ответить на её слова. Обнять её в последний раз. Но это было бы неправильно.

— Ну, всё равно, — сказала Лиля, стараясь улыбнуться и казаться весёлой. — Спасибо вам большое обоим. Вы спасли мне жизнь. И я вас никогда не забуду. Я принесла вам мою любимую книгу, чтобы вы тоже меня не забывали. Я бы хотела, чтобы у вас всё было хорошо, — она положила книгу, бережно завёрнутую в пакет, на берег перед собой. — Спасибо вам. И — прощайте. Меня уже ждут, мы сейчас прямо уезжаем. Мне… Мне жаль, что я не могу вас обнять на прощание.

Она развернулась и побежала обратно, к, видимо, ждущим её у машины родителям.

— Мне тоже очень жаль, — прошептал Виталик.

Он подошёл к книге и поднял её, и тут только понял, что так расчувствовался, что заклятье маскировки соскользнуло с него. И, вздрогнув, поднял взгляд.

— Пока! — закричала Лиля, маша ему издалека, и он услышал по голосу, что она плачет. — Пока! Я вернусь когда-нибудь!

Виталик поднял руку и тоже неловко ей помахал, сжимая другой рукой книгу. Лиля засмеялась своим звонким дробным смехом и побежала домой.

— Она меня видела, — растерянно сказал Виталик, садясь на берег. — Хранители не должны показываться людям.

— Фигня вопрос, — отмахнулся Таний, выплывая из-за кустов. — Что за книга?

— «Колдовской сапфир», — сказал Виталик, стараясь прийти в себя. — Антонина Дельвиг.

— Вот и здорово, — обрадовался Таний. — Почитаешь вслух?

— Почитаю, — согласился Виталик рассеянно. И снова посмотрел на холмы. Теперь они казались невероятно опустевшими. Безлюдными.

— Эй, — сказал Таний.

Виталик молча спустился к реке, и Таний обнял его, гладя по голове шершавой рукой с одним обломанным и медленно обрастающим когтем, пока хранителя заброшенных зданий Виталия трясло от рыданий.

Маленький ребёнок отделился от компании людей с пикника, и внезапно быстро побежал к реке.

— А где Витя? — спросила его мать, закончив выкладывать еду. — Виталик?

Она обернулась и увидела, что ребёнок уже поднялся на холм и почти скрылся за ним, и бросилась бежать, уже зная, что не успеет.

Из воды ребёнка выносил молодой тёмноволосый человек с оливковой кожей. Увидев её, застывшую на холме, он замер, прижимая к себе ребёнка, и стоя по колено в воде. На нём были те же джинсы, серая майка и коричневая куртка, что и тогда, пятнадцать лет назад.

Виталий огромными глазами смотрел на девушку, глядящую на него с холма. И вдруг понял, что что-то было знакомое в её тонких губах, треугольном подбородке, в каре-зелёных глазах и остром носике.

— Лиля? — не веря, спросил он, прижимая к себе её ребёнка, которого вовремя успел выловить из воды.

Она сбежала в реку и, наконец, обняла его, крепко-крепко. И благодарно кивнула Танию, маячащему на заднем плане, чтобы не портить картину.

— Ты второй раз спас мою жизнь, — сказала Лиля, глядя на него благодарно и принимая ребёнка из его рук. — Как тебя зовут?

Виталик посмотрел на здорового двух или трёхлетнего ребёнка на её руках, похожего одновременно и на Лилю, и на её высокого красивого мужа, который из-за его заклятья пока не мог пробиться к реке, и улыбнулся.

— Ты не поверишь…

Рассказы. Дом с глазами

Очередная вспышка молнии осветила дом; по крыше забарабанил дождь, а потом, без перехода, град. И только после их догнал глухой кашель грома. Свет снова мигнул; Таня коротко посмотрела на лампы, снова сохранила презентацию и потянулась. Агата тоже смотрела в свой ноутбук, отсвечивая экран чуть перекошенными очками — она подбирала фотографии, которые принёс исходивший весь лес вдоль и поперёк Всеволод. Если бы не его помощь, никаких фотографий не было бы, потому что они экстренно не успевали к презентации.

О том, что мероприятие общего сбора в честь колоний одобрили, они узнали две недели назад. А о том, что они на этом мероприятии главные выступающие — неделю назад. Поэтому они то занимались докладом, то презентацией, то склеивали видеоролик с обращением от тех, кто не сможет приехать, то в короткие сроки верстали небольшую книжечку с разъяснениями.

— Я не могу выбрать, — сказала Агата, потянувшись за уже нагревшимся сидром. — Все фотографии слишком красивые.

— Мы можем пустить их в ролике, — сказала Таня и открыла текст доклада, уже сто раз перепроверенный на ошибки. — У нас как раз два абзаца на нечисть. Кидай мне, я смонтирую.

Агата свернула файлы, кинула их отправляться и откинулась на старом диване, прикрыв уставшие глаза и отпивая сидр. У неё сильно болела голова из-за грозы и недосыпания, и единственное, что радовало — ещё два дня, и они могут заняться своей работой. В сравнении уже обходы, кормление, научные статьи, наблюдение, создание различных условий и отлов казались хорошо отлаженной рутиной.

Некоторые представители колоний вовсе отказались приезжать и не прислали материалы. Например, Джолустан из Верхнеякутской колонии, специализирующейся на духах, прислал лаконичное, но очень милое сообщение, половина которого была тщательно сформулированными извинениями, а вторая — объяснением их отказа приезжать: духи лесных зверей вышли из-под контроля, и если их не укротить, в ближайшее время большей части мира грозила экологическая катастрофа. Парни из Томской колонии отзвонились Полине: у них не было интернета, потому что их слегка затопило, но они не унывали, потому что не было времени: русалки пошли на нерест одновременно с жабами и какими-то мелкими двуглавыми водяными змеями (их звали там подколодезами, и в этот момент всё происходило точно по созданной парнями же методичке «Размножение подколодеза синебрюхого»), и нужно было срочно собирать всю икру в специальные заводи, пока вода не сошла, и её не разбросало по всем водным источникам и берегам в округе.

Ещё у некоторых колоний были примерно аналогичные истории, и все эти материалы Тане и Агате тоже пришлось добывать самостоятельно — из Зелёной ветки. Очень помогали Саша из колонии «Архыз» и Андрей из колонии «Снежной» у Байкала.

Снежная и Архыз были двумя нео-колониями, созданными совсем недавно, но уже на опыте предыдущих. Им фактически передали всех необычных животных с неизвестными пока свойствами. Таня с Агатой хотели передать и мрачей, но те заартачились и ни в какую не соглашались покинуть колонию. В результате после долгих переговоров сошлись на том, что Саша с Андреем заедут посмотреть на мрачей к ним в гости.

Всего этого бардака могло бы и не случиться, если бы не ряд хорошо продуманных обстоятельств.

До определённого момента Ирина Назировна была обычной работницей в главном здании отделения Лекарей по животным. Внешне она чем-то напоминала чихуахуа: большой лоб, выпученные глаза, аккуратный нос, маленькие тонкие губы, постоянно зализанные назад, в толстую сальную косу, русые волосы. Она заливисто лающе хохотала, особенно над собственными шутками, говорила с людьми резче, чем следовало, ненавидела критику в свой адрес, запоминая каждого, кто её критиковал, и записывая их в список своих врагов. Врагам Ира не мстила сразу, напротив, втиралась им в доверие, льстя их работоспособности, спрашивая про детей, заливисто хохотала над их шутками. Она не внушала им доверие, и глаза у неё постоянно были странные — рыбьи, и в манере держаться было что-то шакалье. Но именно из-за лёгкого инстинктивного отвращения, которое она у них вызывала, люди старались в компенсацию быть с ней милее, чем хотели бы.

Она подставляла каждого из них. Рано или поздно говорила одно слово там, одно здесь. Заставляла их сомневаться в качестве их работы. Выводила из себя, делая вид, что она на их стороне. Спрашивала, в порядке ли человек, потому что его только что его только что обсуждали в негативных тонах в кабинете у начальства.

И люди начинали расшатываться, раскачиваться, как маятники. Их репутация становилась всё хуже. Разумеется, лекарей не списывали со счетов, просто они покидали именно это место работы, уверенные, что они ни на что не способны. Потому что несколько месяцев назад они неаккуратно спрашивали у Иры, чем она красит волосы. А она никогда в жизни их не красила, и это было ужасное оскорбление. За которое она должна была отомстить.

И когда Полина стала носить более свободные вещи, Ирина поняла: это её шанс.

Нажимая на людей, как на давно привычно прожатые кнопки, она загадочным образом добралась до верха — и в момент, когда Полина уходила в декрет, стала исполняющей её обязанности, хотя никто этого, конечно, не ожидал. Многие даже не знали, как зовут временного заместителя — разумеется, все эти люди моментально попали в списки на увольнение.

Это была некрасивая история, и штаб всего за пару месяцев резко переменился. Вместо привычной рабочей атмосферы появились отдельные норы отделов, в которых вовсю процветали стукачество и паранойя, как ядовитый газ, заставляющий людей смотреть с недоверием даже на самых близких друзей.

Полина успешно вела два направления — и просто лечения животных, и колоний нечисти, а также сотрудничала по аналогичным сферам с другими странами через послов Велерианы и Зелёную ветку, да ещё и умудрялась так организовать работу, чтобы самостоятельно регулировать некоторые конфликты, постоянно быть в центре событий и иметь реальное представление о том, что на самом деле происходит. Работу она организовала совершенно не так, как она была организована у Лекарей: бумажная работа по направлениям была перенаправлена на отделы (в одном из которых изначально и работала Ирина), которые с утра и вечером собирались на короткие планёрки, быстро докладывая информационные выжимки. Существовали отдел быстрого реагирования, отдел по связи с другими ведомствами, отдел информационного освещения работы и новостей для Зелёной ветки (люди там работали креативные и очень интересные, и под руководством Лиетты отдел просто расцвёл). Диспетчеры круглосуточно принимали звонки и обращения, переадресовывая их на нужные отделы.

Вся организация выглядела, как сегментный муравейник, который, с одной стороны, чётко контролировался, с другой — каждый отдел работал автономно и обязательно был взаимозаменяем в том случае, если он по какой-то причине выйдет из строя. У каждого сотрудника тоже была замена, и это всегда чётко обговаривалось и отрабатывалось до автоматизма. Чёткость, точность, оперативность, профессионализм и честность — это были качества, которые отличали всех работников организации, особенно — центра.

Ирине казалось, что это невероятно шаткая конструкция. Потому что, чем больше автономности получает каждый отдел, тем больше вероятность, что главы этих отделов начнут утаивать информацию, «козлить» другим отделам, лентяйничать, а там недалеко и до неповиновения. Она не раз слышала, как главы отделов возражали Полине, и она к ним прислушивалась и могла изменить стратегию. Ирина понимала: это слабость, которую руководитель допускать не имеет права.

Поэтому в первый же день она собрала всех в конференц-зале — всех, включая диспетчеров, которые, подумать только, пытались объяснить ей, что они не могут прийти в полном составе, кто-то должен оставаться на случай срочных сообщений (наверняка просто хотели посидеть в социальных сетях и попить кофе, вот оно — тлетворное влияние попустительства Полины!), и объявила о новых порядках.

О чётком рабочем графике, никаких опозданий.

О работе с восьми утра до пяти вечера.

О часе на обед. С 13:00 до 14:00.

О новой системе отчётов, по которой каждый отдел обязан был сдавать ей полный отчёт в конце каждого дня в письменном виде. Распечатанный.

Об утренней планёрке, которая должна была не занимать максимум двадцать минут, а чтобы все главы отделов отчитывались вдумчиво. И обсуждали каждое принятое на день решение.

Каждое сообщение в Зелёную ветку перед публикацией тоже должно было проходить через Ирину в обязательном порядке. Если это был и текст, и фотографии, ей нужно было показать текст и фотографии так, как они будут расположены в статье. Если это был видеоролик, его сценарий заранее требовалось согласовывать с начальством.

— И вообще, — сказала Ирина Назировна, косясь на Лиетту, — зайдите ко мне позже. Меня совершенно не устраивает несерьёзный тон вашего информационного блока. Можно подумать, что наша организация не относится к работе ответственно. Вы позорите нас перед другими учреждениями, делаете это публично — и этому нет никаких оправданий. Я не знаю, почему раньше вас никто не проверял, но, конечно, видно сразу, что очень многие вещи здесь принято спускать на тормозах.

Так на Зелёной ветке появилось сообщение, тщательно одобренное руководством:

«Дорогие друзья!

У нас отличная новость!

Руководство отделом на себя приняла Ирина Назировна Саитова.

А мы искренне желаем ей процветания и успехов!»

Таня с Агатой искренне веселились от этих восхитительных новых постов и зашифрованных фраз. И, как и все отделы, считала дни до запланированной даты родов.

Полину никто не хотел беспокоить, потому что она лежала на сохранении. Беременность протекала тяжело, и об этом предупредили всех. Связь держали через её мужа.

Но положение независимости колоний Ирину Назировну совершенно не устраивало. Получалось, что она не могла контролировать людей, которые были разбросаны по всей стране и могли делать себе там, что хотели! Попивать в лесу чай, плавать в озёрах, загорать, заниматься ерундой…

Ситуация в главном офисе была нестабильной, поэтому уезжать надолго для личной проверки Ирина не могла. Вместо этого она провела несколько встреч по видеосвязи и поняла, что с колониями всё ещё хуже, чем она предполагала. Люди говорили с ней недостаточно уважительно, словно они были коллеги, а не начальник и подчинённый, в двух колониях люди не смогли собраться по видеосвязи в полном объёме, потому что были заняты чем-то «важным», в одной вообще сбежали куда-то все вместе в середине разговора. Несмотря на то, что она звонила не просто представиться, но сверить документацию, которая обязательно должна была находиться в домах — противопожарная безопасность, свежая служебная инструкция, списки оказываемых услуг.

Пусть некоторые колонии образовались в последнее время, но даже в самой первой колонии, которая, казалось бы, должна была уже научиться уважительному отношению, отчаянно зевающая (то есть, не встающая в восемь утра, как весь цивилизованный мир!) темноволосая девица ещё и нахамила, сонно пробормотав, что их единственная служебная инструкция — это не дать помереть тому, что помирать не должно, и кормить всё, что не пытается съесть тебя. Ледяным тоном Ирина приказала им разработать служебную инструкцию и выслать в трёх экземплярах в ближайшие три дня. Через три дня у неё были три экземпляра. На электронной почте.

Поэтому, когда Ирина разработала план, как созвать учителей малых и познакомиться с ними поближе, она уделила особое внимание именно Нижегородской колонии. Раз они такие креативные, сказала Ирина на вытянувшееся от списка дел лицо Лиетты, то справятся сами.

— Интересно, — сказала Таня, снова сохранив всё; свет продолжал мигать, а дождь бушевал не на шутку — наверняка опять размоет всю дорогу, зато есть вероятность, что раскроются нежнолилии, в глубине которых в теории должны были зародиться маленькие крылатые феи, похожие на светлячков. Но процесс был сложный, и некоторые фазы развития были полностью размыты в книге, а некоторые невозможно было перевести, — стоит ли ей сказать, что мы подчиняемся Лекарям только формально и на словах, но на деле мы являемся автономной организацией, в которой Полина выступала только координатором?

— Тогда можно будет не поехать? — уныло спросила Агата, потирая виски.

— Ты что, я тебе факультет покажу! — округлила глаза Таня. — Посидим на подоконниках, да ещё и встреча с Надей у тебя, а я со своими хотела посидеть… Не хочешь с нами? Песни под гитару, Серкова обещала приехать, прогуляемся потом по верхней набережной…

— Я никуда не хочу, — сказала Агата со всем унынием человека, мучающегося от головной боли. — Я хочу спать.

Свет снова мигнул — и погас. Затих работающий на кухне холодильник, остановились вентиляторы ноутбуков; весь дом как будто замолчал и открыл окна-глаза в серо-фиолетово-белоснежную грозу, и косой сильный дождь стал значимым, и всполохи молний изрезали ватные внутрикомнатные сумерки острее и реальнее, как световые ножи.

Таня отложила ноутбук, встала и подошла к окну. Ливень был таким сильным, что прибил нескошенную траву на краю полянки перед домом, и по ней скакали мрачи, подпрыгивая и загадочным образом ловя ртом молнии. Во вспышках лес становился из тёмной громады мгновенной фотографией, высвечивающей деревья в первых рядах и затеняя остальные в ничто, в безликую мглу, больше похожую на пропасть. Наверное, подумала Таня, Ирина воспринимает мир, как молния: высвечивает стоящие рядом деревья, а, может, контуры леса — бесконечные острые волны их верхушек, сплавленные в узор-кардиограмму. На тот краткий момент, что она видит их, они открываются не в полном объёме, в виде гравюр, теряющих цвет и объём, ощущения и вкус. Люди становятся сухими строчками в словарных статьях, этих сухословах, выжатых досуха, чтобы получить нечто концентрированное и точное до миллиграмма, формулу. Словарные статьи похожи на чай, который распускается в кипятке цветами, только в сознании, потому что никто никогда не воображает себе табурет, как мебельное изделие для сидения одного человека без спинки, это слово распускается в тебе старыми табуретами или прототипическими табуретами — по вкусу. Но когда работаешь с живыми людьми, обладающими своим гигантским миром внутри, нельзя их огравюрить, нельзя привести к единой формуле.

Таня поняла, что тоже начала засыпать под дождь и спокойствие окружающей серости, под тихое мурлыканье Хариты.

— Знаешь, чем отличается наш мир от прошлого? — спросила Таня. — Тем, что в сказке гадкий утёнок мог бы и не вырасти в прекрасного лебедя, но всё равно был бы прекрасным, потому что всё, что живёт на Земле, прекрасно, и это не нужно никому доказывать или становиться безбожно красивым, чтобы утереть нос обидчикам.

Агата не ответила; её дыхание было ровным и спокойным, в такт дождю, когда Таня аккуратно сняла очки с её переносицы и положила их на журнальный столик, поверх стопки книг.

Если посмотреть со стороны на здание, в котором располагаются три факультета университета, оно напомнит трёхслойный торт, покрытый голубой мастикой, щедро залитый кружевами белкового крема вокруг овальных окон из белого шоколада. Вход в здание более современный, похожий на лежащий на боку стелер, в любой момент готовый сомкнуть свои серые мощные челюсти, а в помещениях странно, выбивая из колеи, смешениваются величественная архитектура, подходящая скорее дворцу где-нибудь в Санкт-Петербурге — и налёт неуловимо общажного духа, веющего круглый год с обратной стороны здания.

В Нижнем Новгороде у всего есть своя неотапливаемая сторона — или, можно сказать, у неотапливаемой стороны есть свои парадные съёмные протезы, которые можно показать приезжим. Как изящная современная тропка посреди болот, вьётся улица Большая Покровская, вливаясь в площадь Минина и спускаясь по склону Чкаловской лестницей вниз, к слиянию рек. Но стоит сделать шаг с этой тропки — потеряетесь в потрескавшихся зданиях с полупроломленными черепами, разбитыми глазами, перекошенными и окружёнными подчас довольно необычными вещами — разрезанными шлангами, брошенным веником, туалетным сидением, чайником, а то и вовсе тумбочкой без дверцы.

Туристы достраивают своё мнение о городе по основным тропкам, думая, что весь город состоит из туристических маршрутов и памятников, красивых зданий и видов на реки. Но стоит остаться в Нижнем подольше, можно почувствовать его ритм, отбиваемый сложенными из пожелтевших газет домами, бликами солнца от проезжающего мимо гремящего трамвая, запылёнными пышными деревьями, бог весть как процветающими, оглушительной тишиной прямо за углом от шумной автострады, в обычном дворе с заброшенными покосившимися гаражами посредине, ярких овощах и фруктах на полупричёсанных санитарно-гигиеническими нормами и проверками рынках, фырчащими маршрутками, снующими с трудолюбием пыльных пчёл, внезапными пустырями, оврагами, полупровалившимися мостами с многогранными дырами в асфальте и видом на полчища бродячих собак, лениво почёсывающихся на лёжке.

Так и у прекрасного здания, стоящего лицом к Большой Покровской, есть своя обратная сторона. Лучше всего её рассматривать в момент, когда за окнами скучно барабанит осенний дождь, из нескольких аудиторий сразу слышатся лекции на разные голоса, виден профиль Даля, коричневый, тонкий, на фоне зелёной листвы, а безымянные и одинаково одетые рабочие вносят и выносят покрывающиеся тёмными пятнами от дождя доски. Куртка пахнет осенью и прохладой, на плечах медленно впитываются в ткань дождевые слёзы, но ногам уже тепло от горячей батареи — в этот момент можно увидеть обратную сторону здания настоящей: некогда белоснежной, покрашенной дешёвой краской, в мокрых подтёках, коричневых пятнах Роршаха, с выборочно горящими окнами, часть из которых отсвечивает серо-сизыми провалами, похожими на поблекший город в пелене дождя на заднем плане. Двор здания замкнут сам на себе, и окна смотрят друг на друга, словно сообща сохраняя нищую тайну обратной стороны, дешёвой и студенческой романтичной изнанки. У края этих грязных стен всегда лежало что-то строительное, как в углу захламлённой комнаты вызывающе стоит веник на случай нетактичных комментариев.

Таня обожала факультет, и когда объявили, что проходить сбор будет именно в его здании, бешено обрадовалась возможности показать Агате то, что безудержно любила. Есть такие места, которые сразу кажутся домом недоверчивым от природы людям. Они подкупают чем-то сразу: атмосферой, запахами, красками, расположением, светом, звуками. И в них хочется возвращаться, но в места, в которые люди приходят набегами, как стаи перелётных птиц, вернуться невозможно — особенно в такие перевалочные пункты для восходящих на горы, как университеты или школы. Вроде бы, та же гимназия, а другие дети в коридорах, другой, хотя тоже бордовый, бархатный занавес в актовом зале, а вместо спортивного зала теперь open space с яркими буквами и яркими рыжими стульями с блестящими металлическими ножками.

Детская библиотека, станция юннатов, старый двор Тани — там они уже побывали, и все они выглядели немного похожими на картинки из детской советской книги. Университет был немного другим — схлопнутым, как устрица, из двух половинок времён, когда по улицам ещё гуляли Пушкин с Гоголем — и типичного Нижнего Новгорода времён Горького, с мрачными рыбаками и всяческим нищим и хищным колдовством, гораздо более современным.

— Здесь в столовой продавали пиццу с такой полураздавленной помидориной на слое плохого расплавленного сыра, — восхищённо рассказывала Таня. Агата сонно тёрла глаза — им пришлось встать рано, чтобы приехать вовремя. — Она была упакована в пищевую плёнку и казалась мятой, но почему-то вкусной. Может, мы просто голодные были… Эгей, Сашка!

Саша и Андрей из нео-колоний были примерно одного возраста, и параллельно с работой учились, только Саша была на младшем курсе, а Андрей — на старшем. Саша чем-то внешне походила на кореянку и всегда красила волосы во все оттенки снежной зимы, странным образом ассоциируясь в голове у Тани с сочными грушами-дичками, а Андрей чем-то напоминал совсем уж молодого друида, играл на гитаре и сочинял пронзительные песни в свободное время.

Все они столько времени в последние недели сидели на видеосвязи, что не было ощущения, что виделись они впервые в жизни — или что после конференции им предстояло разъехаться по разным концам страны.

— Татьяна Романовна? Агата Сергеевна? — раздалось за их спинами. Все вздрогнули, кружок распался; Ирина, одетая в дорогой серый костюм, смотрела на них так, словно они слишком расшумелись на парах. — Вообще-то, я давно вас жду в моём кабинете, чтобы обсудить детали ваших выступлений. Я не думала, что вы не подумаете сразу же пройти ко мне. А эти юные студенты могут сами найти выход. Дети, сегодня не учебный день, — строго сказала она Саше и Андрею. — Покиньте помещение немедленно, в здании проходит важная конференция.

Агата выразительно посмотрела на часы: они должны были в принципе приехать сюда ровно через сорок четыре минуты, так что давно ждущая их Ирина Назаровна оказалась полна загадочных понятий о времени. Таня на полном автомате шагнула вперёд, чтобы закрыть собой Сашу и Андрея.

— Ирина Назаровна, это представители…

— Знать не хочу, — прервала их Ирина, поправляя в зеркале обёрнутую вокруг головы косу. — Что бы они ни пытались продать, нам это не требуется. На выход! Немедленно. А вы обе — живо в мой кабинет.

Все несколько зависли, не особо понимая, что теперь делать. Андрей набычился, стараясь не сжимать особенно сильно пластиковый стаканчик с кофе, Саша испуганно застыла, потому что не переносила крики и выяснения отношений.

Слава богу, именно в этот момент с лестницы спустился Леонид Юрьевич.

— Добрый день, — сказал он вежливо. — Не знал, что наши самые дальние гости прибудут раньше всех, Андрей, Александра, — он пожал руку Андрею и спрятавшейся было от него Саше. — Очень рад приветствовать «Снежную» и «Архыз». Пойдёмте, я покажу вам, где будет проходить конференция, а потом с удовольствием выпьем горячего кофе, — Леонид Юрьевич замер, прислушиваясь и не оборачиваясь, и все услышали стук тяжёлых каблуков по лестнице — Ирина Назаровна бодро старалась скрыться в своём кабинете, где уже давно, по её словам, ждала Таню и Агату. — Или, если хотите, выйдем сейчас из здания, я вам покажу, где будет происходить вторая часть собрания.

— А разве это не на ФСН? — спросила Таня, нахмурившись. Факультет социальных наук находился как будто на шаг позади здания-торта, прячась за его правым плечом. — Так туда же можно пройти через переход на втором этаже, его только открыть нужно.

— Какой переход на втором этаже? — спросил Леонид Юрьевич, моргнув.

— Ну, я смутно его помню, но такой, похожий на тоннель. С лесенками. Пройти по коридору до конца второго этажа, до туалета, а дальше как раз двери в переход.

— Я изучал планы здания, чтобы обеспечить безопасность, — удивлённо сказал Леонид Юрьевич. — Но ни на одном плане нет ни одного перехода между зданиями.

— Хм, — сказала Таня.

— Пойдём прогуляемся, Сань, — сказал Андрей. — И от кофе не откажемся. Спать очень хочется.

Саша только опасливо покосилась на лестницу и пошла за Леонидом Юрьевичем.

— Скажи мне серьёзно, я похожа на сумасшедшую? — спросила Таня.

— Очень, — так же серьёзно ответила Агата. — Пойдём посмотрим твой исчезнувший переход и быстро на ковёр.

Все три этажа были нанизаны на красивую кремово-кружевную лестницу, на первом этаже единую, а потом ветвящуюся на два потока по сторонам высоких стен. Окна тоже были высокие и узковатые, а подоконники располагались низко, и вызывали у Тани море ностальгии, воспоминаний о том, как они сидели на этих подоконниках и пели под гитару.

Поднявшись на второй этаж, они прошли по коридору и уткнулись в тупик у женских туалетов. Таня даже прощупала стену, очевидно цельную, покрашенную гнусно-сине-зелёной краской, какой часто любят красить лавочки.

— Ничего не понимаю, — сказала Таня.

— Может, ты перепутала этаж? — спросила Агата.

— Их всего три, — нахмурилась Таня и выглянула из окна. — У нас шёл ремонт тогда, и нас постоянно бросали в другие аудитории, иногда даже в другие здания. Поэтому им пришлось открыть этот проход на ФСН, чтобы студенты перестали мотаться через проходную постоянно. Погоди.

Агата спокойно ждала, пока Таня копалась в телефоне, а потом включила старый клип ещё университетских времён.

— Вот! — сказала Таня, остановив кадр.

На видео было чётко видно, что за Таней с покрашенными тогда в светлый короткими волосами, и ещё одной девушкой, стоящей спиной, находилось именно это же окно с тем же видом — но вместо стены открытые двери и вход в длинный коридор, похожий на коридор к самолёту.

— Хм, — сказала Агата, сравнив видео, и тоже подошла к стене и постучала по ней. Стена явно была толстой, без пустот, качественной и прохладной. — Но если бы переход был, он бы точно учитывался на планах.

— Очень странно, — согласилась Таня. — Надо будет потом спросить у Лены, она осталась здесь работать. Может, его и правда застроили… Но зачем? Это же дополнительный выход из зданий в случае пожара.

— Я не знаю, что удивляет меня в этом сильнее, — сказала Агата, зевая. — Твой исчезнувший переход или то, что у Саитовой в здании, где проходит просто конференция, уже есть свой кабинет.

«Свой кабинет» оказался аудиторией на третьем этаже, как раз той, в которой стоял в углу точёный коричневый бюст Даля с тонкими чертами.

Явно разозлившаяся из-за своей ошибки, Ирина Назировна устроила им такой разнос, какого они не слышали со времён своих прошлых работ. За это время они узнали о себе много нового — и о том, что они:

1. Некомпетентны.

2. Поразительно глупы.

3. Не знакомы с базовыми понятиями этикета.

4. И элементарной вежливости.

5. Они так и не сдали отчёты (тут Агата перестала рассматривать столешницу и возмутилась, что сдали, поэтому к разносу добавилось ещё несколько пунктов).

6. Они возмутительно много возражают.

7. Не умеют подчиняться простым приказам.

8. Не продемонстрировали доклад для проверки — а вдруг в нём будет что-то, порочащее честь учреждения.

9. Не могут даже прибыть вовремя.

Таня весь разнос с наслаждением рассматривала бюст Даля. Может быть, во времена студенчества Таня была бы в ужасе от выговора, но сейчас она отлично понимала, что выговор как будто не по адресу, потому что Ирина Назировна не только совершенно не разбиралась в их работе, но и их, по сути, не знала, и ей просто хотелось их подчинить себе, проявить власть, показать, что она чего-то стоит. Чтобы её не обижать, Агата и Таня слушали — Агата, чтобы не терять время, составляла список покупок, и сейчас дошла до сидра и любимых макарон Тани.

Даль, если честно, был сейчас гораздо интереснее. Такой изящный, такой филологический. Таня вспомнила, как защищала диплом, стоя рядом с ним. И как смотрела на него, сидя за партой на заднем ряду — Даль был такой красивый, такой успокаивающий. Он был…

Таня замерла.

Сомнений не было: Даль только что подмигнул ей.

Не отрывая от него взгляда, Таня схватила Агату за руку и указала на статуэтку.

— Ты чего?

— Даль подмигнул! — прошипела Таня. — Здесь, в аудитории, что-то есть!

Они на полном автомате повернулись спина к спине, осматривая помещение и медленно поворачиваясь.

Но всё было тихо.

— Что вы вообще делаете? — прошипела Ирина Назировна. — Вы совсем сошли с ума? Как вас вообще поставили на управление?

— Здесь что-то есть, — сказала Таня, внимательно оглядывая аудиторию; но та оставалась неизменной. — Какое-то существо, которое, скорее всего, может временно менять характеристики неодушевлённых предметов. Возможно, что призрак, домовой, а то и какая-нибудь мелкая сущность. Но может, что и что-то посерьёзнее.

— Что вы несёте…

— Как в страшилке, — сосредоточенно добавила Агата. — Про бегут-бегут по стеночке зелёные глаза. Что вы, не слышали никогда её, что ли?

— Так, ну я ничего не вижу, — сказала Таня. — Но это ничего не значит.

— Предупредите службу безопасности, — сказала Агата Ирине. Та смотрела на них так, словно они только что начали посреди улицы петь частушки и раздеваться. — Я серьёзно. И предупредите, что, возможно, есть проблема и со вторым этажом, где раньше был переход в другой корпус, а теперь его нет. Обратитесь к послам Велерианы, раз уж они здесь. Если у вас посреди доклада все предметы начнут летать или пол расползаться под ногами, так себе это будет сборище. Пойдём, — сказала Агата Тане. — Я хочу повторить доклад до начала, да и от кофе не отказалась бы.

Ирина Назировна знала, что дела в колониях плохи. Но… Видеть в стенах домовых? Ещё и в бюсте… Кто это, Толстой?

Она покачала головой. По правде говоря, она не верила в домовых. И считала всю эту затею с колониями просто отмыванием денег, хотя не сильно понимала, зачем и кому это требуется. Она так и не успела посетить колонии (возможно, её ждало бы там много необычных сюрпризов). Лекарем она тоже не была, и про себя считала, что любая сверхъестественная сила от лукавого.

Поэтому, разумеется, Ирина даже не подумала ничего сообщать послам Велерианы. Она посчитала, что Агата и Таня просто решили избежать таким образом выговора.

И подготовила все документы на их увольнение.

Презентация была чёткой, слаженной, идеально отрепетированной, несмотря на небольшое количество времени, отведённое на подготовку. А фотографии Всеволода имели просто бешеный успех, и Таня с Агатой про себя порадовались, что ведётся видеосъёмка — и потом реакцию зрителей можно будет показать водяному напрямую. Практически весь актовый зал на втором этаже был заполнен, и после очень долгого времени работы в лесу, в дожде и под солнцем, но практически в полном одиночестве, огромное количество людей в мягких бордовых креслах казалось Тане и Агате сюрреалистическим зрелищем.

— Я считаю, — добавила в конце Таня. — Что нам следует усилить медицинское обслуживание колоний. Даже начинающие лекари будут полезны, поскольку некоторые колонии находятся очень далеко от поселений, а случиться может разное. Вы знаете о недавнем наводнении, о лесных пожарах. В конце концов, не вся нечистая сила является безопасной в обращении. Нам повезло, потому что мы временно «приютили» у себя дриад, которые, как вы знаете, сейчас направляются в другую колонию, а также — что у нас находится уникальный хранитель заброшенных зданий Руслан, обладающий лекарскими способностями.

— Что вы предлагаете? — спросила Ива Виаторовна Вевеянко, очень тихая и серьёзная девушка с необычными волосами, похожими на вермишель быстрого приготовления — но расчёсанными в пух и убранными в пучок. Она представляла Лекарей и, казалось, вошла в аудиторию прямиком из времён Анны Ахматовой.

— Мы посовещались с другими учителями малых, — сказала Агата. — И хотим предложить вашим студентам-предвыпускникам такую полевую практику в различных колониях, в зависимости от места жительства. Исключительно по их желанию и с одобрения их магистрианов.

— Это очень интересное предложение, — лаконично ответила Ива Виаторовна, склонив голову. — Нашим детям всегда не хватает практики. Дополнительные знания в смежных областях им также не помешают. Благодарю, я передам ваше предложение в Совет Лекарей, я не уполномочена принимать такие решения.

— Как и мои сотрудники в обход меня, — сквозь зубы прошипела Ирина Назаровна. Она была ярко-багровой от гнева.

— Я прошу прощения? — спросила Ива, повернувшись к ней. У неё был вид очень строгой школьной учительницы, которую прервали на середине предложения во время урока. А учитывая, что даже Таня с Агатой слышали, что Ива Виаторовна — один из сильнейших лекарей в мире, то поразительно, что Ирина настолько забылась, что допустила при ней замечание сотрудникам.

Ирина открыла рот, чтобы ответить, явно собираясь сказать что-то страшное, но в этот момент лаконично вскрикнула Саша, которая уже вышла к ноутбуку и открывала свою презентацию.

Она оглянулась посмотреть назад, показывается ли презентация, и увидела, что висящий на стене портрет ей подмигнул. Саша попятилась назад, но деревянная сцена двинулась, обнимая её деревянным краем.

— Что… — прошептала Ирина, вскакивая.

Юный посол Велерианы, стоящий рядом со сценой, перескочил через огибающую Сашу стену, схватил замершую Сашу за руку и кинулся на сцену, а оттуда выпрыгнул в зал. Слышно было, как сцена смяла ноутбук; скрежет был мерзкий, заискрило.

Таня и Агата спрыгнули со сцены раньше и помогли слезть Саше и юноше.

— Я думала, вы обезмагичите зал! — рявкнула Таня на юношу. — Мы же предупреждали, что здесь что-то не так!

Тот посмотрел на неё с недоумением; он был абсолютно спокоен, и дыхание его было ровным, словно он не летал сейчас через всю сцену, таща за собой Сашу.

— Нас никто не предупредил о том, что ожидается опасность, — ответил юноша мелодично.

Агата коротко посмотрела на Ирину и выругалась сквозь зубы.

Весь зал завис в тёмной дымке замораживания; зрители, сидящие со второго до последнего ряда зависли в бесконечно клубящейся вокруг них секунде действия; воздух гудел, как будто недалеко шла стройка.

— И что мы будем делать? — спросил Андрей, оглядываясь.

Оставшихся на первом ряду было не так много: две ведьмы, тонкие, как тростинки, похожие на корейских айдолов, Ива, Ирина Назировна, юноша из послов Велерианы, Сашка и Андрей — на оставшиеся места должны были сесть Таня с Агатой, ещё часть занимали вещи.

— Это плохая магия, — сказала одна из ведьм, с длинными коричневыми волосами. Таня пригляделась и вдруг поняла, что девушки не просто похожи — они близнецы, просто у одной и них волосы были коричневыми, а у другой рыжими. — Она идёт из самого здания.

— Вы что-нибудь видите? — быстро спросил посол Велерианы.

— Это дом с глазами, — ответила вторая. Она как будто смотрела в никуда, находясь в обычном для ведьм полутрансе. — Зелёными глазами.

Полукруглые красивые окна дрогнули и стали схлопываться и открываться, как огромные глаза, с омерзительным скрежетом.

— Дом с глазами, — сказала Агата с непередаваемым выражением. — Восхитительно. Что же ты не сказала, что училась в таком глазастом здании?

— Это ты ещё моё любимое место в Нижнем не видела… — отшутилась Таня, оглядываясь.

— И мы туда не пойдём, пожалуй. Откуда я знаю, вдруг там здание с пупком…

— Да вы в своём уме? — спросила Ирина; голос её дрожал от ужаса. — Нам нужно выбираться отсюда!

— Ваши сотрудники правда предупредили вас о возможной опасности до начала конференции? — спросила Ива, не глядя на Ирину; она уже проверила мобильники — те не работали, показывая вместо палочек характерные для мест с мешающей магией одну звёздочку вместо одной палочки, и теперь доставала из сумки рацию.

— Ничего они мне не говорили, — быстро сказала Ирина. — Так, несли чушь о том, что скульптура подмигнула. Кому вообще подмигивают скульптуры!

С грохотом упал белый экран, на который транслировались презентации.

— «Чушь», — вздохнул Андрей тоскливо. — Чушь — это наша профессиональная область деятельности.

Саша молча смотрела на то, как окна со скрежетом ходят ходуном.

— Хок, рации не работают, — сказала Ива, поворачиваясь к послу Велерианы.

— Да, я уже понял.

Они все стояли как будто на единственном пятачке зала, на котором ничего не происходило, в оке бури.

Ива коротко вздохнула.

— Хорошо, что вы предлагаете?

— Я думаю, нужно выйти отсюда, — сказала Таня. — Мы не нашли целый коридор на этом этаже, который стопроцентно был в здании раньше. Его нет на планах и как будто вообще никогда не было. Я полагаю, нам нужно именно туда.

— Я не считаю, что это хорошая идея, но учитывая, как всё тут ходит ходуном, я меньше всего хочу спускаться по лестнице, — согласилась Агата.

— Мне кажется, я читала о чём-то подобном раньше, — сказала Саша, всё так же задумчиво глядя на хлопающие окна. — В работах колонии шаманов.

— Таня… — прошептала Агата.

— Да, — не глядя на неё, сказала Таня. — Давай попробуем. Мы ещё не делали этого, но в теории время снаружи может идти иначе.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Ива.

— У дома могут быть не только глаза, но и уши, — ответила Таня, закрывая глаза синхронно с Агатой.

Они замерли на несколько секунд, а потом открыли глаза.

— О, — сказала рыжеволосая ведьма, уважительно глядя на них.

— Только слышала о таком, — сказала темноволосая. — Спасибо за возможность посмотреть.

— То есть, сигнал прошёл? — спросила Таня.

— Ещё как.

— Что вы сделали? — рявкнула Ирина. Вид у неё был такой, словно она с секунды на секунду хлопнется в обморок. — Почему вы постоянно ни о чём не докладываете?!

— Потому что вы некомпетентны, — язвительно ответила ей Агата её же словами и посмотрела на Хока. — Хок, налево и до конца коридора. Он загибается ещё дважды.

— Понял, — коротко сказал посол Велерианы и скользнул вперёд. Все пошли за ним, ведьмы традиционно замыкали шествие. «Как в учебниках», — подумала Таня. Послы Велерианы, как хорошие бойцы, должны были идти первыми, а ведьмы, как мастера дистанционного боя, замыкали группу. В середине шла Ива — лекари могут потребоваться любому.

Единственное, что ведьмы и посол Велерианы были очень, очень молоденькими. Хоку явно не было и девятнадцати, это был очень бледный юноша со стриженным высоким ёжиком, выкрашенным в седой, большими невозмутимыми глазами — он был чем-то похож на смесь совёнка и ласки. Ведьмы тоже были молоденькими, девочками лет семнадцати, но у ведьм возраст абсолютно никак не влияет на силу.

Лекарь им достался очень сильный — про Иву ходили легенды. Но слышали о ней много девочки и от Леонида Юрьевича (который остался сидеть в зале, замороженный на задних рядах). Посол Велерианы тепло дружил с Ивой с тех пор, как та ещё подростком впервые попала к Лекарям.

Ирина Назировна всё пыталась зайти за ведьм, которые невозмутимо, но аккуратно подталкивали её вперёд.

Коридор изменился. Покрашенные ровным жёлтым стены вспучились, покрылись узором, напоминающим переплетённые ветви. То тут, то там загорались болотными огоньками зелёные глаза, скользящие по стенам, как солнечные зайчики. Нищая сторона здания потемнела — ничего за окнами было не разобрать.

Они свернули в длинный широкий коридор, ведущий к туалетам. Так, должно быть, выглядела бы квадратная труба вентиляции, увеличенная во множество раз.

— Здесь всегда было темновато, — сказала Таня, задумчиво рассматривая стены. — У нас на третьем этаже — солнечно и уютно, а в этом коридоре на втором — просто мороз по коже, постоянная полутьма, краски какие-то блёклые. У нас есть фотографии на подоконнике с гитарой, так там мы как будто что-то совсем уж траурное поём, такие у всех мрачные лиричные лица.

— Вы можете замолчать? — прошипела Ирина. В отличие от остальных, она ещё не потеряла надежду до кого-нибудь дозвониться, и озверело тыкала на кнопки.

Таня хотела что-то язвительно ответить, но Агата легко дотронулась до её плеча, и Таня замолчала. Да и правда — для них такие ситуации были скорее рутиной, но Ирине было страшно. И если её успокоит молчание, почему бы не успокоить её?

— У вас не было такого, чтобы кто-то умирал между перекрытиями? — спросила одна из ведьм.

— Мышь, — сказала Таня, не задумываясь. — В одной аудитории умерла где-то на подвесном потолке. Найти её так и не смогли, запах был ужасный. Все не хотели в этой аудитории заниматься. Это важно?

— Да, — сказала вторая ведьма. — То есть, иногда оно охотилось.

— Я точно слышала об этом раньше, — прошептала Саша.

Дальние окна теперь превратились в громадные зеркала, в которых все они отражались без рук и с горящими зелёным глазами.

— Смотри, как в страшилке, — сказала Таня. — Практически во всех текстах про зелёные глаза люди теряют конечности. Или их душат.

— Не подавай-ка им идей, — хмыкнула Агата.

— На третьем этаже филологический факультет, — иронично сказала Ива. — Уж чего-чего, а идей у него должно быть просто завались.

— Тихо! — рявкнула Ирина, и все постарались перестать смеяться.

За угол они заворачивали особенно тщательно — Хок проверил всё и только потом позволил им завернуть. Ведьмы тут же прошли вперёд и синхронно дотронулись до стены. Под их пальцами краска начала таять… И вот уже появились знакомые двери.

Открылся коридор.

— Вот, — сказала Таня жизнерадостно. — Я же говорила, что он есть!

Посредине коридора стояла небольшая тумбочка. Гул затих, стены тоже втянулись и стали совершенно обыкновенными. И коридор казался совершенно обычным.

— Я бы не рекомендовал приближаться к этой тумбочке, — сказал Хок.

— Поддерживаем, — согласились ведьмы. — Плохая энергия. Похожа на клубок кричащей тьмы.

Все застыли на пороге, настороженно глядя на тумбочку, только у Саши был вид, словно она никак не может что-то вспомнить.

Промедление, видимо, вызвало гнев у существа, и оно завыло. Здание закачалось, воздух потемнел, стены то сдвигались, то раздвигались, Ирина закричала и упала на колени, закрывая голову руками…

И тут всё прекратилось в момент, остро запахло кубышками, пресной водой.

— Вы очень своеобразно понимаете слово «конференция», — хмыкнул водяной Всеволод, заворачивая из-за угла. Он был босым, в явно в спешке надетых свитере и джинсах, но на голове торчал, как влитой, венец из папоротника. — В следующий раз, если соберётесь ещё куда-нибудь, не таите, говорите, как есть: что вы собираетесь пропасть на восемь часов в заблокированном здании, куда не может проникнуть ни один человек, и планируете послать мне зов, который, кстати, вызывает дичайшую боль в левом ухе, оказывается. Я бы тогда с вами приехал и спокойно бы тут у фонтанчика кофе пил всё это время на площади…

Ведьмы и Ива сделали типичный приветственный жест, проведя одной ладонью над другой, а Хок легко поклонился.

— Ого, — прошептал Андрей. — Это тот самый ваш повелитель леса?

Ирина приподнялась.

— А это ещё что за мужик?!

— Водяной Всеволод, — сказал спокойно Всеволод, глядя на неё задумчиво. — А это вы — та заноза в заднице, которая всё это устроила?

— Всеволод, — прошипели Таня с Агатой.

— Очень удобно, конечно, что связь между учителями малых и тех, кто прошёл с ними ритуал морочи, реально работает через что угодно, — сказал Всеволод, проходя мимо них и заглядывая в коридор. — Давайте никогда им не пользоваться больше, ух, моё бедное ухо, — он вдруг засмеялся. — А прикиньте, как весело сейчас тому парню, который сам и учитель малых, и повелитель? Сам себя может позвать, сам себе в ухо дать… Что это вообще такое, что за бабайка?

— Бабайка, — прошептала Саша. — Ну, конечно!

И прежде, чем её успели остановить, Саша кинулась в коридор к тумбочке, на ходу снимая светлый пиджак и оставаясь только в светлом топике. Встав на колени перед тумбочкой, она открыла её и… Вынула из него грудного ребёнка, быстро запеленала его в пиджак и, прижав к себе, вернулась к остальным.

В тот момент, когда она взяла ребёнка в руки, всё изменилось.

Зажёгся свет, слышны стали звуки с улицы — пение птиц, голоса. Всё стало внезапно абсолютно нормальным, а тумбочка растворилась в воздухе, словно её никогда там и не было.

Почти тут же в коридор вбежали послы Велерианы.

— Что произошло? — спросил Леонид Юрьевич, оглядывая всех. — Все целы?

— Все, — сказала Саша. — И даже с прибавлением.

— Это была легенда о бабайке — так её называли в той статье, — сказала Саша, пока все они сидели на третьем этаже, в аудитории с Далем, и пили кофе с бутербродами. Когда чары спали, оказалось, что проголодались они на все те девять часов, что прошли с момента начала колдовства. — Сведений почти не было, просто упоминалось, что это очень редкое существо, которое считается однозначным хранителем здания, вроде домового, но вросшего в дом. Они встречаются только в «интересных» зданиях — там, где происходит что-то интересное. Любопытны по природе — если долгое время ничего не происходит, могут заставить людей внутри вести себя странным образом, совершая совершенно необъяснимые поступки. Могут охотиться на мелких грызунов, иногда в здании странно ведут себя насекомые. Ещё более смутно говорилось, что если эти существа накапливают достаточное количество знаний, сведений, это даёт им сильный заряд энергии, которую они отдают. Именно в этот момент появляются эти внешние признаки — зелёные глаза, играющая из ниоткуда музыка, «ветви на стенах», проваливающиеся полы, зеркала отражают странное, могут двигаться прилегающие к стенам предметы — вот как эта сцена. А потом это существо «разрождается» — и в зданиях находят младенцев, которые пропадают, едва находят другое «интересное здание» — буквально всасываются в него. Раньше считалось, что эти младенцы просто подброшены. Если направить на них зеркало, в отражении у них не будет головы. Когда ребёнка находят, все проявления прекращаются — до следующего раза.

Ива, осматривающая ухо картинно страдающего Всеволода, с интересом покосилась на завёрнутого в пиджак младенца; тот мирно спал, посасывая большой палец — обычный грудной ребёнок с нежной-нежной кожей.

— То есть, Всеволод сильнее этой «бабайки»? — спросил Леонид Юрьевич.

— Всеволод — одно из сильнейших существ из всех, что мы встречали, — почтительно сказала темноволосая Алина, одна из двух сестёр-ведьм.

— Он обладатель невероятной силы, — согласилась Арина, рыжеволосая.

Всеволод задрал нос, но тут же смущённо покосился на закативших глаза Таню и Агату.

— Кофе свой пей, самый могучий, самый наилучший, — хмыкнула Таня.

— И что с этим ребёнком будет теперь? — спросил Андрей, с интересом сфотографировав для отчёта сначала ребёнка (он на всех фотографиях получался без головы), а потом уже просто для себя фотографируя всю компанию.

— Заберу в Архыз, — сказала Саша. — У нас там красота, но интересных зданий, вроде бы, нет. Так что будет интересно посмотреть, что из него вырастет, если вырастет.

— Звучит небезопасно, — честно сказал Андрей.

— Как и вся наша работа, — улыбнулась Саша.

— Ну, на самом деле, у меня сотрудник к вам попросился, — сказал Леонид Юрьевич. — Вы же оставляли запрос на постоянно присутствующего посла Велерианы из-за конфликтов с рододендроновыми оборотнями. Но раз уж он сам попросился…

— Хок? — оживилась Саша.

— Он самый. Поехал забирать вещи, как раз к вашему отъезду успеть должен. Юный, но очень перспективный, а горный прохладный воздух ему точно пойдёт на пользу.

— Вот славно! — обрадовалась Саша. — А я как раз о том же спросить хотела, он уж больно «наш». Вот ребята обрадуются!

— Ну, ладно, — сказал Юрий. — Раз всё разрешилось успешно, передай пока своего ребёнка моим людям, пойдёмте я вам, что ли, город покажу всем, прогуляемся по Покровке, раз мы здесь, мороженое съедим, на реки посмотрим…

— Хорошо, что вы ещё здесь, — сказала Ирина, залетая в кабинет с какими-то распечатанными бумагами и озверело шлёпнула их на стол перед Таней и Агатой. — Вот! При всех я официально вас увольняю! Вы — худшие сотрудники из всех, что у меня когда-либо были. У меня нет слов, чтобы описать, как с вами тяжело работать — вы не подчиняетесь приказам, дерзите, не уважаете начальство, не соблюдаете субординацию. Я добьюсь того, чтобы вас никогда и никуда больше не взяли на работу!

Все, зависнув, смотрели на Ирину.

— Ирина Назировна, — мягко сказал Леонид Юрьевич тоном, каким обычно разговаривают с сумасшедшими, — вы ведь знаете, что учителя малых вам не подчиняются? Вы не можете их увольнять.

— А кто может их уволить?! — взвилась Ирина.

— Лес! — весело ответил Всеволод. Он явно наслаждался ситуацией.

— Безобразие! — заорала Ирина. — Я этого вам так не оставлю! — она собрала бумаги и вылетела из аудитории.

Леонид Юрьевич посмотрел на Иву.

— Слушай, им бы тут сменить руководство.

— Да уж, я займусь этим, пожалуй, — вздохнула Ива. — Как там звали эту милую девушку из редакции с отменным чувством юмора?

— Лиетта! — радостно возопили все присутствующие воспитатели нечисти.

— Вот она отлично подойдёт на это место, я думаю.

Когда они ехали домой в глубоких сумерках под играющую «Мельницу», Всеволод склонился вперёд и потыкал засыпающую Таню по плечу.

— М? — спросила Таня. — Остановить?

— Нет, — загадочно сказал водяной.

— А что?

— Слушайте, — сказал Всеволод. — Берите меня иногда с собой. Ваша человеческая жизнь — просто огонь!

Рассказы. Одна из вас

Через весь балкончик второго этажа золотыми буквами шла надпись «Здесь детскому сердцу тепло», и это было абсолютной правдой. Создавалось ощущение, что вся библиотека пропитана золотистым сиянием, и это не здание вовсе, а какой-то параллельный мир, в котором чай вкуснее, растения на подоконниках уютнее, плюшевые кресла мягче, а люди добрее. Пастельные тона и неожиданные яркие акценты, атмосфера тепла и какого-то очаровательного сумасшествия, которая сопутствует каждому дружелюбному к детям и подросткам заведению, в котором работают креативные люди.

А ещё именно здесь, как заметила Олеся, происходили с ней разные вещи.

Однажды огромная люстра, висящая в холле у входа, мелко задрожала, и из неё донеслась нежная хрустальная мелодия. Нужные книги как будто прыгали Олесе в руку, а ещё она могла провести по корешкам и почувствовать, что какие-то книжки немного теплее, чем другие — потом оказывалось, что они-то ей больше всего и нравились. Не раз она замечала силуэт женщины в чёрном, стоящий у дальней кабинки женского туалета — женщина, кажется, чуть наклонялась вперёд, но если смотреть на неё прямо, она исчезала. Из закрытого фонда доносилось тихое мяуканье, а иногда — чириканье, и никто больше, кроме Олеси, его не слышал. Но особенно прекрасным был коридор позади абонементов — иногда он становился пещерой, полной невероятной красоты камней, сплавленных друг с другом в единое целое, и Олеся сразу вспоминала хозяйку Медной горы.

Читать Олеся любила всегда, особенно — сказки. В сказках был правильный ритм слов. Когда её спрашивали, что такое правильный ритм слов, она не могла ответить ничего, кроме «чеканный».

С детства же она кричала и вырывалась, когда нужно было постричь волосы, могла долго завороженно смотреть на серебристую полынь, приносила домой все треугольные камушки, а ещё ходила вприпрыжку, летом — только босой. Только перед крыльцом библиотеки надевала запылённые тёмные балетки.

Олеся знала: придёт время, и её позовут. И на все разговоры взрослых о том, что ей бы измениться и стать более «нормальной», только ласково улыбалась.

Ещё ей часто говорили, что в её огромные чёрные глаза сложно смотреть, что у неё «тяжёлый» взгляд. Олеся тоже только улыбалась.

Тот день был хороший — она знала, что у хорошего человека в другом городе родился ребёнок, который в будущем принесёт в мир много хорошего.

— Василий, — сказала Олеся, повторяя за лежащей на больничной койке женщиной во множестве километров от неё. — Я назову его Василий.

— Что? — спросила её библиотекарь.

— Красивое имя — Василий, — сказала Олеся задумчиво. Она знала: ей строго запрещено врать, потому что слова могут мстить.

— Красивое, — кивнула Галина. Она ничему не удивлялась — эта странная девочка часто приходила к ним, садилась за стол или в кресло и просто читала часами, но разве не все люди в мире странные, если так подумать?

Иногда Олеся видела вещи, которые должны произойти. Так она сегодня, сжимая в руках книгу Кира Булычёва, не пошла домой своим обычным путём, а свернула на дорожку между библиотекой и тринадцатой школой, по которой обычно не ходила — она знала, что там сворачивается время. Но сегодня там было безопасно, и на дорожке стояли три девушки с длинными волосами — коричневыми, рыжими и иссиня-чёрными. Они были очень похожими, но Олеся знала, чем они различаются, знала, как их зовут.

Она подошла к ним и слегка поклонилась.

— Мы рады тебе, — сказала девушка с волосами чёрными, как смоль. Её звали Алиса, и на её запястье родинки образовывали равнобедренный треугольник — так же, как у Олеси на плече.

— А я рада встрече с вами, — ответила Олеся. — И готова стать одной из вас.