Что забирает холод

Пролог

Меч Сигвальда был в крови, и снег за разбитым окном тронного зала смешивался с пеплом.

Он стоял над телом короля Морва и пытался выровнять дыхание. Сердце ещё стучало быстро и тяжело, через раз, словно решало, стоит ли продолжать. Сигвальд опустил меч и посмотрел на свою руку. Костяшки были разбиты, он не помнил, когда это произошло. Под ногтями и на руках чужая кровь.

Король лежал на боку. Его длинные, пепельно-серые, волосы, растеклись по светлому камню. Сигвальд смотрел на тело и думал: «Он не хотел умирать вот так. Никто не хочет.» Это была единственная мысль, которая прорвалась через гул в ушах.

В дальнем конце зала за происходящим наблюдал Витмар, советник, что был при Сигвальде с самого начала похода. Снаружи раздавался долгий, негромкий человеческий плач вперемешку с лошадиными криками. Плач, который человек издаёт, когда всё уже произошло и больше ничего нельзя изменить.

Сигвальд опустился на колено возле короля. Снял с его шеи тонкую золотую цепочку с печатью, на которой был морвский герб с оленьей головой, теперь ничего не значивший. Положил себе в кошель на поясе. Это было нужно, чтобы доказать своему народу, что дело сделано. Иначе через несколько лет под этим гербом соберётся новая армия.

— Господин.

Сигвальд оглянулся. Гарт, капитан его армии, стоял в дверях. Кровь текла из его уха, но ему, видимо, было всё равно.

— Что?

— Всё, господин. — Гарт не сразу нашёл слова. — Те, кто хотели сражаться, мертвы. Остальные сложили оружие. Морв ваш.

Сигвальд кивнул, затем встал и посмотрел в разбитое окно. Там, внизу, во дворе, его люди вязали пленных. Он узнал лица: одни были его солдаты, другие из городской толпы. Среди горожан больше всего было женщин и стариков. Несколько мальчиков лет двенадцати-тринадцати, вытянувшихся в линию, как тени.

— Никого не убивать, кроме тех, кто сопротивляется, — сказал Сигвальд. Голос был хриплым и уставшим. — Слышишь меня, Гарт? Не убивать! Особенно детей.

— Слышу, господин.

— Если кто-то ослушается, повешу.

Гарт кивнул, развернулся и вышел из зала. Сигвальд остался один с мёртвым королём.

Он стоял ещё долго. Снег за окном медленно падал, в тишине, которая после боя всегда казалась громче любых криков. Где-то внизу что-то горело: пахло палёным деревом.

Он повернулся к стене. Там, между двух высоких узких окон, висел морвский гобелен, тонкой работы, выцветший от времени. На нём был изображён бой какой-то войны: всадники в длинных одеждах, олень с золотыми рогами, женщина, держащая венок в руке. Гобелен был порезан вдоль. Кто-то из его солдат, видимо, прошёлся по нему мечом из глупости или злости. Сигвальд смотрел на этот разрез и думал, что Морв умел делать вещи, которых его собственный двор не умел и, наверное, не научится никогда.

На полу у его ног валялась раскрытая книга. Он наклонился и поднял её. Страницы были чужие, узорная вязь, которую он не мог прочитать. Морвский алфавит. Сигвальд знал на нём только буквы своего собственного имени, и то лишь потому, что библиотекарь Магнус однажды показал ему, как оно пишется на старом наречии. Он бережно закрыл книгу и положил на стол.

Где-то внизу заскрипели колёса повозки. Он услышал и сразу понял: это обоз вместе с Лив.

Лив всегда ехала сразу за основной армией, отдельно. Она привозила воду, перевязки, иногда хлеб, и говорила, что королеве место там, где нужны живые руки. Сигвальд однажды попробовал её отговорить, давно, перед самой первой их войной. Она его выслушала, согласилась со всеми его доводами, но как всегда сделала по-своему и поехала следом. С тех пор он не пытался её просить об этом.

Когда он спустился во двор, она уже сошла с лошади. Стояла в своём дорожном плаще, простом, тёмном, без украшений, и смотрела на пленных. Седые прядки в её волосах были ещё с молодости. Её отец рано поседел, и Сигвальд иногда думал, что Лив поседеет так же рано. Сейчас, в её тридцать с небольшим, седых прядок было ещё немного. Они светились в зимнем утреннем свете.

Она увидела его. Прошла навстречу, сквозь грязь и кровь во дворе, и остановилась, не дойдя двух шагов.

— Закончилось? — спросила она.

— Да.

Лив посмотрела на его меч, потом на его руку, потом ему в лицо.

— Ты их пощадил?

— Только тех, кто сложил оружие.

— Хорошо.

Она не сказала «спасибо». Лив никогда не благодарила его за то, что он не убивал. Это была её мера. Сигвальд это в ней любил, хотя иногда хотел, чтобы она хоть раз сказала это слово.

Лив протянула руку и тронула его за щёку. Один раз. Костяшки её пальцев были холодные. Он закрыл глаза на секунду.

— Иди в зал, — сказал он. — Я позову, если что.

— Нет, — сказала Лив. — Я обойду город.

— Лив.

— Я обойду город. Там есть, кто остался жив, и кто не понимает, что мы их не будем убивать. Мне нужно, чтобы они увидели женщину рядом с тобой. Иначе они не поверят.

Он не нашёл, что ответить, и кивнул.

Лив кивнула в ответ и пошла прочь. Сигвальд смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Потом поднял глаза к разбитому окну тронного зала и постоял ещё немного.

Снег падал, попадая в зал и заметая следы крови. Лив вернулась через два часа.

Сигвальд сидел в зале, уже без меча. Оруженосец его забрал. Тело убитого короля было унесено, оставив после себя на полу тёмное пятно.

Лив вошла одна и остановилась в дверях.

Сигвальд посмотрел на неё и понял, что что-то не так. Лив выглядела озадаченной.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Я нашла мальчика.

— Какого мальчика? — переспросил Сигвальд.

— Сына короля. Принца. Ему года три. Он прятался в кладовой, в доме капитана. Кто-то из их женщин его туда увёл, потом её, видимо, убили. Она лежала у входа, а мальчик сидел в темноте.

Сигвальд молчал.

— Он не плачет, — продолжила Лив. Голос у неё был спокойный, как всегда, но Сигвальд знал её слишком давно, чтобы распознать в нём напряжение. — Он вообще ничего не делает, просто сидит. Я попыталась взять его на руки. Он не сопротивлялся, но и не цеплялся. Просто как будто ему всё равно.

— Где он?

— У меня в обозе. Я завернула его в плащ и попросила служанку приглядеть.

Сигвальд закрыл лицо рукой. Подержал, опустил.

Об одном Лив умолчала. Когда она заворачивала мальчика в плащ, пальцы её нащупали у него под рубашкой цепочку с висевшим на ней кольцом. Она вытянула его, посмотрела недолго и опустила обратно под рубашку. И не сказала об этом ни Сигвальду, ни кому-то другому.

— Лив, — усталым голосом произнёс Сигвальд.

— Да?

— Ты понимаешь, что я не могу.

— Не можешь что?

— Оставить его в живых. Это последний наследник Морва. Сегодня ему три, через пятнадцать или двадцать лет он соберёт армию, чтобы отомстить.

Лив подошла ближе. Села напротив, на ступеньку у трона. Смотрела не на него, а в пол, как будто разглядывая то самое тёмное пятно.

— Тебе не нужно его убивать, — сказала она тихо.

— Лив…

— Послушай меня. Мне хоть и неприятно говорить тебе об этом, но я знаю, что говорю.

Сигвальд молчал.

— Если ты его убьёшь, ты не остановишь будущую войну. Я знаю, что некоторые твои капитаны уже думают, что ты так и сделаешь. Но ты только укрепишь это в своей памяти. Ты будешь сюда возвращаться всю свою жизнь. Каждый раз, когда будешь смотреть на нашу дочь, ты будешь думать о том трёхлетнем мальчике, которого ты оставил без отца. Я тебя знаю, Сигвальд. Ты не сможешь.

Он ничего не сказал.

— А если ты его привезёшь домой, — продолжила Лив, — и мы будем его растить, как собственного сына, он не соберёт армию. У него не будет на это причин. У него будем мы и дом. Он будет нашим.

— Он будет знать, что я убил его отца.

— От нас он этого не узнает. И уж точно не сейчас. Потом, может быть. Если он вырастет хорошим человеком, мы ему скажем, и он поймёт. А если плохим, то он всё сам узнает, и тогда будет, что будет. Но сейчас он трёхлетний мальчик, который сидит в чужом плаще на улице под снегом.

Сигвальд встал, прошёл по залу и подошёл к разбитому окну.

— Это безумие, — сказал он.

— Я знаю.

— Это против всего, чему меня учил мой отец.

— И это я тоже знаю.

— Я не могу.

Лив тоже встала. Подошла к нему сзади, положила ладонь ему на плечо. Сигвальд почувствовал тяжесть её ладони, и от этого тепло прошло куда-то к его сердцу.

— Я не настаиваю, — сказала она. — Я говорю, что я думаю. Решать тебе. Только сделай это сейчас.

Сигвальд закрыл глаза. Снег за разбитым окном падал всё сильнее. И где-то за городом, его люди делали то, что он им сказал: связывали пленных, гасили пожары, считали мёртвых. Он был в этом мире королём.

— Ладно, — сказал он. — Бери.

Лив не убрала руку с его плеча, но он почувствовал, как она расслабилась, будто ей тоже стало легче.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не благодари меня. — Сигвальд открыл глаза и посмотрел в окно. — Пожалуй, мы оба до конца не понимаем, что сейчас сделали.

— Может быть, — сказала Лив. — Может, мы оба и не понимаем, но сейчас это самое правильное решение.

Он не ответил.

Вечером следующего дня они выехали из Морва.

Сигвальд ехал во главе. За ним ехали капитаны, за капитанами тянулся обоз. И где-то в этом обозе, в одном из крытых возов сидел мальчик, который ничего не говорил.

Сигвальд за всю дорогу к нему ни разу не подъехал.

На третий день пути Лив лично принесла ему тарелку каши и села рядом у костра.

— Он спит, — сказала она. — Сегодня впервые поел сам. И назвал своё имя.

Сигвальд поднял голову от огня.

— Какое?

— Орм.

Он повторил про себя. Орм. На старом наречии Морва это значит «змей».

— Хорошее имя, — сказал он.

Лив посмотрела на него и поставила тарелку, ничего больше не сказав.

Снег продолжал падать, заметая следы.

Часть I: ТЕПЛО. Глава 1. Утро в Карвейне

Карвейн просыпался медленно.

Далеко внизу под утёсом просыпалось Холодное море, тяжёлое и серое, дышащее туманом. Волны били в чёрные камни под стенами замка громко, будто огромное животное ворочалось во сне. Солнце ещё не поднялось. Только бледный свет растекался за облаками, и длинные полосы холодной воды мерцали между скал.

Потом просыпались чайки. Их крики долетали к верхним башням раньше, чем внизу начинали скрипеть двери и звучать голоса. В конюшне заржал конь. Ему ответил другой. Где-то хлопнул ставень, сорванный ветром.

И только после этого начинал просыпаться сам замок. Слуги разводили огонь в очагах, по коридорам тянулся запах дыма и горячего хлеба, во внутреннем дворе перекликалась стража, в кухонных дымоходах появлялся первый сизый дым.

Карвейн был очень старым, старше тех песен и легенд, которые барды пели и рассказывали по вечерам в большом зале. Самые древние стены, низкие и тёмные, влажные от морского воздуха, с узкими окнами-бойницами, столетиями обрастали новыми башнями и переходами, словно дерево новой корой вокруг старого шрама.

Селен босиком бежала по коридору, прижимая сапоги к груди, чтобы не стучать каблуками по камню. Светлые волосы после сна спутались, длинная рубаха перекрутилась вокруг ног, и один рукав почти сполз с плеча.

Из-за угла появилась служанка с корзиной белья.

— Леди Селен! — возмущённо ахнула женщина.

Селен приложила палец к губам и пронеслась мимо прежде, чем та успела договорить. Она знала, что отец велел ей хотя бы утром вести себя «как подобает дочери короля». Но утром Карвейн был слишком живым, чтобы идти медленно и чинно. Особенно когда на кухне уже пекли хлеб. Запах она почувствовала ещё на лестнице: тёплый, тяжёлый, с дымом, мукой и чем-то сладким.

Селен перепрыгнула последние ступени и влетела в кухню.

Там было жарко.

Большие очаги уже горели, а над ними висели котлы. За длинным столом кухарки чистили рыбу. Молодой поварёнок сонно резал лук и время от времени тёр глаза рукавом.

И среди всего этого, как скала среди моря, стояла Бера.

— А вот и бедствие, — сказала Бера, даже не оборачиваясь на звук шагов.

Селен широко улыбнулась.

— Откуда ты всегда знаешь, что это я? — спросила она, забираясь на высокий табурет.

— Потому что ты топаешь, как маленький кабан, — ответила Бера и стряхнула муку с ладоней.

— Я не топаю.

— Ещё как топаешь.

Бера наконец повернулась к ней. Лицо у неё казалось суровым, пока она не начинала улыбаться. А улыбалась она глазами раньше, чем ртом. Она поставила перед Селен кружку тёплого молока.

— Отец уже проснулся? — спросила Селен, обхватывая кружку руками.

— Не знаю, — ответила Бера. — Но мальчишки уже на ногах.

— Арис во дворе?

— Машет палкой с самого рассвета.

— А Орм?

— В библиотеке.

Селен сморщила нос.

— Он опять читает?

— Некоторые дети любят книги, — невозмутимо сказала Бера.

— Некоторые дети скучные.

— Каждому своё.

Бера хмыкнула и вернулась к тесту.

Селен сидела, болтая ногами, и слушала кухню: треск огня, скрип ножей по доскам, смех и глухие удары теста о столешницу. Здесь никто не говорил с ней как с принцессой. И ей это нравилось.

Поварёнок таскал дрова со двора в кухню. Дотащив последнюю охапку дров, он распрямился, тяжело дыша. Бера, не глядя на него, кивнула в сторону полки.

— Возьми булку. Заработал.

Поварёнок потянулся к корзине.

— А мне? — сразу сказала Селен.

Бера хмыкнула.

— Тебе тоже.

Она достала вторую булку и положила перед Селен.

— Только не обожгись, — предупредила она.

Селен тут же схватила булку обеими руками и зашипела.

Бера расхохоталась.

— Я же сказала.

Селен сердито подула на пальцы. Снаружи раздался глухой удар по дереву. Она мгновенно подняла голову.

— Арис, — сказала она.

— Кто же ещё, — ответила Бера.

Селен уже соскочила с табурета.

— Доешь сначала, — крикнула ей вслед Бера.

Но Селен уже вылетела за дверь с булкой в руке.

Во внутреннем дворе было прохладно. Ветер тянул с моря солью и сыростью. Над стенами ещё висел туман.

Тренировочный двор располагался ниже основных построек — каменная площадка, окружённая стойками с оружием. Сегодня там был только Арис. Он стоял посреди двора с деревянным мечом в руках и бил по столбу.

Селен остановилась у входа и молча посмотрела. Арис тренировался так, будто это было для него так же естественно, как дышать.

Он заметил её, только когда она слишком жадно откусила булку и закашлялась.

— Прибежала с булкой?

— Я не прибежала, а пришла.

— Ты вся в муке.

— А ты — как старик.

— Мне уже десять.

— Для тебя всё старость.

Сверху раздался спокойный голос:

— Для тебя и восемь почти зрелость.

Селен подняла голову. Орм стоял в тени галереи второго яруса с книгой в руках. Тёмная одежда делала его ещё бледнее на фоне камня. Волосы были аккуратно зачёсаны назад, словно он успел привести себя в порядок ещё до рассвета.

Он начал медленно спускаться по лестнице.

— Ты опять всю ночь не спал? — спросил Арис.

— Спал, — ответил Орм.

— Врёшь.

— Ну хорошо, немного поспал.

Селен скрестила руки на груди.

— Ты скучный, — заявила она.

— Доброе утро и тебе, — невозмутимо отозвался Орм.

Он подошёл ближе, и Арис кивнул на книгу в его руках.

— Что читаешь?

Орм чуть приподнял её.

— Хронику западных аннаров.

— Скучно, — тут же сказала Селен.

— Там был человек, который убил брата из-за лодки, — с улыбкой произнёс Орм.

Селен оживилась.

— Уже лучше.

Арис покачал головой и рассмеялся.

Орм отошёл к низкой каменной стене и сел с книгой в руках. Селен никогда не задумывалась, почему он почти всегда смотрит со стороны. Ей казалось, что Орм просто такой. Не как все остальные. Но рядом с ними он всё равно был частью чего-то целого.

Арис поднял с земли тренировочный меч.

— Хочешь попробовать? — обратился Арис к Селен.

— Я тебя побью, — уверенно заявила она.

— Ага, конечно, — рассмеялся Арис.

Она бросилась вперёд слишком быстро и почти сразу открылась. Арис легко отвёл её удар в сторону.

— Локоть, — напомнил он.

— Я знаю!

— Нет, не знаешь.

Селен снова ударила. На этот раз лучше. Орм перевернул страницу. Селен ударила ещё раз, и ещё. Воздух уже дрожал от солнца над каменным двором. Волосы липли к шее. Один раз она поскользнулась на сырой земле, и Арис поймал её раньше, чем она упала.

— Отпусти, — сразу сказала она. — Сама встану.

Арис разжал руки. Селен встала, отряхнулась.

— Ноги, — сказал он. — Ты забываешь про ноги.

— Потому что меч мешает думать.

— Меч тут ни при чём.

Когда она в очередной раз подняла меч слишком медленно, он опустил свой.

— Хватит, — сказал он.

— Я не устала.

Арис ничего не ответил. Просто посмотрел на неё. И от этого взгляда стало ясно, что спорить бесполезно.

Селен опустилась рядом с ним на тёплый камень. Деревянный меч выскользнул из её рук.

— Ладно, я всё-таки устала, — призналась она.

— Я знаю.

Арис достал из кармана маленький кусок ткани.

— Это лён. Обмотай ладони.

— Ты носишь с собой тряпки?

— Иногда это бывает полезно.

Она фыркнула, но ткань взяла.

В этот момент во двор вошёл Сигвальд. Пространство будто изменилось сразу. Даже конюхи за стеной начали говорить тише.

Сигвальд шёл без сопровождения, только тёмный плащ поверх плеч. Солнце серебрило седину в его бороде. Он остановился у края двора и некоторое время просто смотрел на детей.

Селен быстро выпрямилась. Она знала, что после этого он спросит, как она здесь оказалась босиком, и что отец велел ей по утрам ходить иначе. Но Сигвальд не стал спрашивать.

Арис тоже поднялся. Только Орм остался сидеть ещё секунду дольше остальных, прежде чем закрыть книгу.

Сигвальд перевёл взгляд на деревянные мечи, потом на руки Селен, потом на Ариса.

— Учишь её? — спросил он.

— Пытаюсь, господин.

— А ты учишься? — обратился он к Селен.

— Иногда.

— Врёт, — сказал Арис.

Селен тут же толкнула его локтем. Сигвальд хмыкнул — тихий звук, почти не похожий на смех, но от него почему-то стало теплее.

Он подошёл ближе и поднял тренировочный меч, несколько раз провернул его в ладони. Старые привычки воина никуда не делись. Даже сейчас, когда он двигался медленнее, в каждом движении чувствовалась сила.

— Покажи стойку, — сказал он Селен.

Она подчинилась сразу. Сигвальд обошёл её кругом, исправил положение плеча, чуть двинул носком сапога её ногу.

— Так лучше.

Для другого это прозвучало бы почти равнодушно, но внутри у Селен разливалась радость. Отец редко хвалил. Поэтому каждая похвала оставалась в памяти надолго.

Сигвальд перевёл взгляд на Ариса.

— Ты хорошо её учишь.

Арис чуть опустил голову и ничего не сказал. Но лицо у него стало светлее. Совсем немного.

Сигвальд медленно повернул голову. Его взгляд остановился на Орме. Тот сидел на каменной стене с книгой и уже снова открыл её, как только король отвлёкся на стойку Селен.

Король смотрел на него. Дольше, чем нужно. Орм не перевернул страницу. Может быть, читал, а может быть, нет. Сигвальд провёл ладонью по бороде, отвернулся и вернул меч на стойку.

Селен заметила только, что отец почему-то ничего не сказал Орму. И больше об этом не думала.

— Хватит на сегодня, — сказал Сигвальд.

Арис кивнул раньше, чем Селен успела возразить, потому что уже видел: она едва держится на ногах от усталости.

Глава 2. Тихий

Осень в Карвейне всегда приходила с моря.

Сначала менялся ветер, а к концу сентября он начинал пахнуть холодным железом, словно где-то далеко за серой водой уже лежал снег. Деревья на склонах за городом темнели и роняли листья. По утрам туманы задерживались над бухтой до самого полудня. Через несколько недель Холодное море становилось почти чёрным, и тогда в Эльсхольме начинали ждать зиму.

В то утро шёл дождь. Мелкий, упрямый, осенний. Он начался ещё затемно и не прекращался уже несколько часов. Стены Карвейна потемнели от воды. По узким окнам стекали тонкие струйки, и в коридорах пахло сыростью сильнее обычного.

Бера была в кухне ещё до того, как рассвело.

Огонь в очаге горел уже несколько часов, а влага с моря продолжала тянуться снизу, по каменному полу, через стены, между балками. Она знала это место наизусть. Работала здесь ещё до того, как Лив прибыла в Карвейн, а собственная мать Беры ещё была жива и приносила ей по утрам тёплое молоко с мёдом.

Сейчас она месила тесто. Кухарки помладше чистили рыбу за длинным столом. Молодой поварёнок таскал дрова к очагу, согнувшись под тяжестью охапки. Никто не разговаривал. Было еще слишком рано.

Дверь скрипнула, и Бера подняла голову. В дверях стоял Орм.

Он постоял немного, словно сначала прикидывал, в каком она настроении, можно ли войти. Бера знала этот его взгляд.

— Заходи, — сказала она.

Он вошёл и остановился у дальнего стола. Не сразу подошёл ближе. Сначала постоял, глядя, как кухарки чистят рыбу, как поварёнок укладывает дрова, а потом подошёл к Бере.

— Я могу взять кусок хлеба?

— Бери. Только что достала из печи.

Она вытерла руки о фартук, потянулась к корзине, достала горячую булку и протянула Орму.

— Спасибо.

— Ешь.

Он откусил медленно. Бера это заметила.

Селен, когда ей давали хлеб, давилась им сразу же, забывая дышать. Арис ел быстро, потому что не хотел тратить на еду время. Только Орм ел так, будто наслаждался каждым куском. Словно проверял, действительно ли он принадлежит ему.

Бера смотрела на него и отмечала про себя то же, что отмечала уже не первое утро. Он опять похудел. За последний месяц это стало заметно. Рубаха на нём висела свободнее, ремень был затянут на одну дырочку туже. У десятилетнего мальчика так быть не должно. Мальчишки растут как трава, едят за двоих, спят как убитые и просыпаются с румяными щеками. А этот спал и ел очень плохо.

— Ты сильно похудел, — сказала она.

Орм поднял на неё глаза и не стал возражать.

— Я не хочу есть утром, — сказал он.

— Поэтому ты и худеешь. Так и заболеть можно.

Он опустил взгляд обратно к хлебу.

— Я постараюсь есть лучше.

Бера хмыкнула. «Постараюсь» — это было его слово. Селен бы возмутилась. Арис бы пожал плечами и забыл. Орм пообещал «постараться» и теперь действительно постарается. Месяц или два. Потом всё вернётся обратно.

Он доел хлеб, опустился на одно колено, чтобы поправить застёжку сапога.

Из-под ворота рубахи у него выскользнула тонкая цепочка. На один миг блеснуло золотое кольцо. Бера успела разглядеть. Знала и раньше, что у него что-то на шее — видела один раз, давным-давно, когда Орм был ещё совсем маленький и она помогала ему переодеваться. Уже тогда было ясно, что это не простое украшение.

Орм поправил рубашку. Цепочка снова исчезла под тканью, затем он поднялся.

Бера ничего не сказала. Она умела молчать.

Этот мальчик знает больше, чем нужно. И больше, чем он сам думает.

Эта мысль была у Беры давно. Появилась тогда же, когда Орм впервые перестал плакать по ночам, в первую зиму после Морва. Тогда Лив сказала ей: «Он привыкает». Бера не возразила, но привыкание у детей выглядит иначе. Дети привыкают, когда забывают о чём-то. А этот не забыл. Он просто научился об этом не говорить. Это совсем другое.

— Спасибо, Бера, — сказал Орм у двери.

— Иди.

Он ушёл. Бера слышала, как его шаги растворились в коридоре. Какое-то время она стояла без движения, а потом вернулась к тесту.

В верхнем коридоре Сигвальд шёл медленнее, чем обычно. Нога сегодня болела сильнее: сырость тянулась изо всех старых стен Карвейна. Но он не жаловался ни на то, ни на другое. Жаловаться было не на кого: тех, кто оставил ему ногу в этом состоянии, давно не было в живых.

Он шёл к нижнему залу. По дороге увидел впереди мальчика.

Орм стоял у одного из узких окон и смотрел вниз, во двор. Не шевелился. Светлые волосы у него казались ещё светлее в сером утреннем свете. Из тренировочного двора снизу едва слышно доносился ритмичный стук дерева. Арис. Каждое утро одно и то же.

Орм услышал шаги и обернулся.

— Доброе утро, господин.

— Доброе утро.

Сигвальд остановился перед ним. Серый свет из окна падал на лицо Орма, и в этом свете король увидел его слишком ясно.

Орм поднял глаза и тут же опустил.

Сигвальд знал этот жест. Орм научился ему ещё в первый год. Если смотреть слишком долго, взрослые сами отводят взгляд. Он не отводил взгляд из принципа, но и не смотрел так долго, как мог бы.

Десятилетний мальчик стоял перед ним, и в нём Сигвальд видел его отца. Каждый раз, хотя прошло уже семь лет.

Та же привычка чуть опускать взгляд перед тем, как посмотреть прямо. Та же тонкая линия шеи. И светлый затылок.

Сигвальд смотрел на него и вспоминал тот самый день: разбитый тронный зал Морва, кровь под ногтями, тяжёлое дыхание после боя.

Тогда ему казалось, что кровь короля осталась на его руках навсегда.

А теперь эта же кровь стояла перед ним живым мальчиком и спокойно говорила: «Спасибо, господин».

— Куда идёшь? — спросил Сигвальд.

— В библиотеку.

— Опять?

— Да, господин.

Сигвальд медленно кивнул.

— Что читаешь?

Орм посмотрел на свои руки, потом ответил:

— Хронику.

— Какую?

— Западных аннаров.

Сигвальд кивнул ещё раз. Что-то зрело в нём уже не первый год, но он до сих пор не понимал, что именно.

Затем Сигвальд протянул руку и тяжело хлопнул Орма по плечу. Один раз.

Орм опустил голову.

— Спасибо, господин.

— Ступай.

Орм пошёл вниз по коридору, в сторону лестницы. Сигвальд проводил его взглядом до поворота.

Когда мальчик исчез за углом, Сигвальд ещё некоторое время стоял у окна. Дождь усилился. По двору внизу пробежал слуга, прикрывая голову плащом.

Сигвальд повернулся и пошёл в другую сторону, хромая на левую ногу.

Глава 3. Старик

С самого утра Селен лежала животом вниз на парапете южной башни и смотрела на город.

Город под Карвейном уже два дня готовился к Празднику Первых Парусов. С высоты были видны крошечные люди, которые тянули над улицами цветные верёвки, выкладывали на пристани сети, расставляли бочки. У дальнего причала несколько мужчин укрепляли мачту самого большого торгового корабля и привязывали к ней что-то длинное и зелёное. Селен прищурилась. Это были вязки молодых сосновых веток, оберег, который вешали на каждый корабль, выходящий в море после зимы.

В Эльсхольме считали, что зимой море спит. Праздник Первых Парусов будил его обратно. Священнослужители у причала зажигали огни, отпускали в волны венки из ивы и водорослей, а над бухтой запускали красные ленты, чтобы первый ветер ловил их и нёс на юг, к большим землям, к торговле и к лету. Без этого ритуала, говорили старики, сезон не начнётся. Море обидется.

Селен знала об этом всё. Бера рассказывала ей про этот праздник много раз. Но за всю свою жизнь Селен ни разу там не была.

Отец считал, что городская толпа не место для девочки её положения. На все её просьбы Сигвальд отвечал одно и то же: «Ты слишком мала для этого.»

Селен было девять. И ей казалось, что она уже выросла.

Она перевернулась на спину и уставилась в небо. К полудню план был готов. Через минуту он был отвергнут. Ещё через пять минут она придумала новый.

Арис сидел на бортике колодца, мокрый по пояс, и пил воду из деревянной кружки.

— Арис.

Он опустил кружку и посмотрел на неё.

— Что ты задумала? — нахмурился Арис.

— Я хочу пойти на праздник.

— Селен…

— Я придумала как. И я всё равно пойду, с тобой или без.

Арис смотрел на неё довольно долго. Потом тяжело вздохнул и поставил кружку на бортик колодца.

— Орм идёт с нами.

— Его не уговорить.

— Если нас поймают, я не хочу объяснять Сигвальду, почему один из нас остался дома.

Селен поморщилась, но в этом был смысл.

— Ну ладно, уговорю, — неохотно ответила Селен.

— Он скорее даст себе вырвать зуб, чем пойдёт куда-то, где много людей.

— Уговорю.

Орма она нашла в библиотеке. Он стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и читал. Светлые волосы спадали ему на глаза, а он их не убирал.

— Орм.

Он поднял глаза от книги.

— Сегодня в городе Праздник Первых Парусов, — сказала Селен. — Арис согласен пойти со мной.

— Тогда идите.

— Арис пойдёт, только если ты тоже.

Орм положил палец на ту страницу, где остановился, но книгу не закрыл.

— Что ты придумала?

— Старый ход через подвалы.

— Бера всё замечает.

— Бера любит меня. Она сделает вид, что ничего не заметила.

Орм посмотрел в окно. Селен ждала. Она знала: он не из тех, кто быстро принимает решение. Он сначала смотрит, потом думает, и только потом отвечает.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Идём.

Через час они стояли в дальнем коридоре нижнего этажа. Здесь почти никто не ходил — склады, старые погреба и проход к подземному выходу, который в военное время служил тайным путём. Сейчас его не использовали, но дверь оставалась незапертой. Сигвальд считал, что замок, в котором есть запертые двери, что-то скрывает сам от себя.

Беру они встретили на самом подходе. Она шла из кладовой со связкой лука. Увидела всех троих сразу. Посмотрела на Селен, потом на Ариса, потом на Орма.

— Бера, — начала Селен.

— Я вас не видела, — сказала Бера и пошла дальше.

Только в самом конце коридора она обернулась.

— Сильно не задерживайтесь. И держитесь подальше от южного причала. Там сегодня будут моряки из Орсанда. Они пьют круглые сутки.

Она уже собиралась уйти, но остановилась.

— Орм. Если кто-то к тебе подойдёт — не отвечай. Просто иди дальше.

Орм посмотрел на неё и кивнул.

— Хорошо, Бера.

Она кивнула в ответ и скрылась за углом.

Селен и Арис переглянулись. Селен открыла рот, но Орм заговорил первый.

— Идём, — сказал он и ничего не стал объяснять.

Выход из подземного хода был у подножия утёса и вёл к старой каменной лестнице, по которой когда-то носили рыбу из бухты в крепость. Лестница была мокрая и скользкая. Селен один раз чуть не упала, и Арис поймал её за локоть. Орм шёл последним и считал ступени про себя.

Когда они вышли в город, Селен на мгновение остановилась.

Город с высоты выглядел маленьким. Снизу он оказался огромным. Стены замка над ним поднимались выше, чем казалось из окон. Утёс уходил в небо чёрной волной камня. А вокруг них кипел город, который Селен видела только сверху, но вблизи никогда.

Узкие улицы пахли солью, рыбой и дымом от костров. Над крышами тянулись цветные верёвки с обрывками лент. Дети бежали мимо них в обнимку с деревянными корабликами. Из открытых дверей пекарен пахло свежим хлебом и горячим маслом. Где-то впереди слышалась флейта.

— Сюда, — сказала она и потянула Ариса за рукав.

Арис почему-то не двигался.

— Арис.

— Я просто… — он огляделся. — Я никогда здесь не был.

— Я тоже.

— И я, — добавил Орм.

Все трое стояли посреди улицы, куда никогда раньше не приходили. И впервые за всё утро Селен подумала о том, что её план не глупая выходка, а что-то большее.

— Идём, — сказала она тихо.

Главная площадь у пристани была забита людьми. Селен и не думала, что в Карвейне столько народу. Рыбаки в льняных рубахах, женщины с корзинами, купцы, выкрикивающие цены за солёную рыбу. Дети, чьи матери крепко держали их за руки. Несколько мужчин с татуировками на лицах. Селен где-то слышала, что так выглядят моряки с восточных островов.

Над пристанью качались корабли. Каждый был украшен лентами, ветками сосны, маленькими железными колокольчиками, которые звенели на ветру. Самый большой корабль стоял у дальнего причала. Его палубу заполняли матросы в одинаковых синих рубахах.

— Это «Сэлунг», — сказал Арис. — Самый большой торговый корабль в Эльсхольме. Идёт сегодня в Соремар.

— А Соремар где?

— Далеко на юге, — ответил Орм.

— Сколько туда плыть?

— Месяц. Если ветер хороший.

Селен попыталась представить себе месяц на воде, и у неё закружилась голова.

Они двинулись через толпу. Орм шёл совсем близко, рядом с Селен, плечом к плечу. Арис прикрывал с другой стороны. Никто из них этого не обсуждал, но Селен знала, что они оба, не сговариваясь, охраняют её.

У дальнего конца пристани, где уличные музыканты играли какую-то быструю мелодию на дудке и барабане, толпа становилась реже. Арис купил у какой-то женщины три горячих пирожка с рыбой. Селен не знала, откуда у него вообще были деньги, но подозревала, что это всё Бера. Они отошли к каменной стене, чтобы поесть.

И именно в этот момент Селен услышала, как Орм резко вдохнул.

Она повернулась.

Он стоял неподвижно. Пирожок упал на брусчатку, а к его рукаву прицепилась чья-то рука. Грязная, в рваной серой рубахе. Селен подняла глаза.

Это был старик. Очень старый и худой. С бородой, в которой запутался уличный пух. Один из его рукавов был порван в локте — тот, которым он держал Орма.

Он держал Орма за рукав очень крепко и смотрел ему прямо в лицо так пристально, словно пытался разглядеть в нём что-то.

Старик тихо шептал.

Селен не понимала слов. Это был не их язык. Может быть, какой-то язык с дальних южных островов. А может, и не южных вовсе. Но Орм слушал и стоял неподвижно. Его лицо было таким, какого Селен никогда раньше не видела.

— Орм, — сказала она.

Он не пошевелился.

— Орм!

Старик продолжал шептать. Тихо, быстро, без остановки. Слова сливались в одно длинное непонятное бормотание.

Арис тоже повернулся и мгновенно напрягся. Он сделал шаг вперёд и положил руку на плечо старика.

— Отпусти.

Старик не обратил на него внимания. Смотрел только на Орма и шептал.

— Отпусти, — повторил Арис громче.

И тогда Орм резко дёрнулся, будто проснулся и вырвал свой рукав из руки старика. Старик его выпустил легко, словно и не держал. Орм сделал шаг назад.

— Идём, — сказал Орм. Голос у него был сухой.

— Но…

— Идём!

Никогда раньше Орм не говорил так с Селен. Она послушалась мгновенно.

Они быстро пошли прочь от стены. Селен на ходу оглянулась — один раз, через плечо.

Старик сидел на земле, прислонившись спиной к камню, и смотрел им вслед, продолжая бормотать.

И тут Селен расслышала на своём родном языке:

— Он ждёт! Он давно ждёт! — сказал старик в воздух. — Он всё знает.

Селен моргнула. Старик сказал это как будто всё уже знал заранее.

Арис тоже обернулся и хмыкнул.

— Сумасшедший. У них тут таких много.

Орм ничего не сказал. Селен на мгновение посмотрела на него. По его лицу нельзя было понять, слышал он эти последние слова или нет.

Но Селен знала, что слышал.

Они отошли в сторону от площади, в один из узких переулков, выходящих на пристань. Там было тише. Орм прислонился к стене и закрыл глаза на секунду. Селен молча стояла рядом. Арис смотрел в обе стороны переулка, как будто проверял, нет ли кого.

Через минуту Орм открыл глаза. Лицо у него снова было обычное, как будто ничего не было.

— Идём дальше, — сказал он.

— Точно? — спросил Арис.

— Точно.

Они вернулись на площадь. Селен попыталась снова почувствовать радость, и через какое-то время у неё почти получилось. Праздник был слишком большим и слишком ярким, чтобы один испуг мог его испортить.

Они смотрели, как «Сэлунг» уходил в море, как ленты на мачте развевались на ветру, как с пристани в воду бросали венки. Толпа кричала и пела.

Когда они уже думали возвращаться, кто-то схватил Селен за плечо.

Она обернулась.

Над ней стоял Борг — один из стражников её отца. Большой, бородатый, с шрамом через всё лицо. Селен знала его с детства. Лицо у Борга было такое, что Селен сразу поняла: говорить что-либо бесполезно.

— Леди Селен, — прохрипел Борг.

— Борг, я…

— Молчите. Прошу вас. И вы, юные господа.

— Король знает? — спросил Арис.

— Знает.

— Откуда?

— Жена мясника, которая частенько носит свежее мясо в замок, увидела вас и сообщила мне, боясь, что вы можете попасть в беду.

— Спасибо, — пробормотала Селен.

— Не благодарите. Я делаю свою работу.

Он не схватил их грубо. Просто положил руку Селен на плечо, чтобы шла рядом. С Арисом и Ормом он даже этого не сделал. Знал, что они и так пойдут.

Сигвальд ждал их в большом зале. Он стоял у камина, спиной к огню. Бера тоже была там, в углу, у двери. Селен на неё не посмотрела. Она и так знала, что увидит на её лице.

Сигвальд не закричал, но это было гораздо хуже крика. Он молча смотрел на них, долго. Селен в какой-то момент заметила, что её колени подгибаются. Не от страха, а от стыда.

— Селен, — холодным тоном произнёс Сигвальд. — Чья это была идея?

Она открыла рот.

— Моя, — уверенно сказал Орм.

Селен застыла. Сигвальд медленно повернул голову.

— Твоя? — Сигвальд недоверчиво поднял одну бровь.

— Да, господин.

Сигвальд смотрел на Орма с тем долгим внимательным взглядом, который был предназначен только для него.

— Селен, тебе сейчас лучше сказать правду. Если ты подтвердишь его слова, то мне всё будет понятно.

Она опустила глаза.

— Это была моя идея, отец. Орм… Орм специально говорит так, чтобы было легче нам.

Сигвальд кивнул.

— Все трое идите в конюшни. И до ужина никто из вас в зал не входит.

— Отец…

— В конюшни.

В конюшнях было тепло и пахло навозом. Старший конюх показал им, где взять вилы и скребки. Объяснил, что нужно делать. В его голосе не было ни злости, ни жалости. Он привык, что благородные дети иногда оказывались у него «на воспитании». Лишних вопросов он не задавал.

— До темноты, — сказал он. — Полная очистка трёх стойл.

Они переоделись в старые рубахи, которые им бросил конюх. Селен закатала рукава. Арис достал из стойла вилы и протянул ей.

— Готова?

— Конечно, нет.

— Ну, это уже половина дела, — улыбнулся Арис.

Селен фыркнула.

Сначала они работали молча. Запах был сильный, и Селен всё время морщила нос. Арис работал быстро и методично. Орм работал медленнее, но аккуратнее.

К темноте они почти закончили. Селен сама не заметила, как устала. Руки ныли, а спина не разгибалась. На последнем стойле она опустилась на колени в солому, чтобы выгрести ту, что забилась в дальний угол, и почувствовала, что подняться уже не может.

— Мне нужно отдохнуть, — сказала она. — Минуту.

Она доползла до стены у стойла, привалилась спиной к шершавому дереву и закрыла глаза на секунду.

Арис подошёл, не сказав ни слова. Снял с гвоздя старое тренировочное седло и подложил ей под спину. Сел рядом и продолжил работать сидя, выгребая солому из угла руками.

Селен не открыла глаз, просто почувствовала тепло.

В конюшне горела одна свеча, оставленная конюхом. Она трещала и роняла капли воска на каменный пол. Где-то в дальнем стойле фыркнула лошадь.

Селен сама не заметила, как заснула.

Когда она проснулась, было уже совсем темно. Снаружи доносился запах ужина из главного зала. Арис закончил последнее стойло один. Орм сидел рядом с ней, оперевшись спиной о стену, и смотрел в темноту.

Бера прислала в конюшню двух служанок, которые тайно принесли хлеб, сыр и кружки с молоком. Они ели на полу, прислонившись к стене стойла, с одной свечой между ними.

Селен в какой-то момент посмотрела на Орма, который смотрел в свою кружку. Тень от свечи лежала на его лице и Селен вспомнила того старика на пристани. И впервые подумала: а что, если он что-то сказал Орму такое, чего Орм никогда не расскажет? Что, если Орм теперь будет нести это в себе?

Эта мысль ей не понравилась. Она быстро её отогнала.

— Завтра отец нас будет ещё ругать, — сказала она.

— Будет, — согласился Арис.

— Я в этом не сомневаюсь, — добавил Орм.

Никто больше ничего не сказал. Свеча между ними догорала. Где-то в дальнем стойле фыркнула лошадь.

Арис уснул первым — он всегда засыпал быстро. Селен прижалась плечом к его плечу. Орм сидел чуть в стороне, не двигаясь. Сон не шёл.

Глава 4. Меч капитана

Зимы в Эльсхольме приходили быстро, но уходили медленно.

К концу декабря Карвейн уже месяц жил под низким серым небом. Снег лежал на всех крышах толстым ровным слоем, и каждое утро слуги сбрасывали его с самых тонких карнизов, чтобы те не обрушились. Море под утёсом стало почти чёрным.

Арис проснулся, как всегда, до рассвета. Несколько минут он лежал в темноте и слушал ветер. Сегодня будет холоднее, чем вчера. С каждым утром погода становилась хуже.

Он ещё немного полежал в кровати, а затем встал.

Арис оделся быстро. Перед выходом он надел сапоги с меховой подкладкой, которые Сигвальд подарил ему в прошлую зиму. И, в самом конце, шарф, которым Бера обмотала ему шею на днях так, что ему стало тяжело дышать.

Когда Арис вышел в коридор, замок ещё спал.

Тренировочный двор был засыпан снегом. Старший конюх, тот самый, который когда-то их троих учил чистить стойла, каждое утро до рассвета приходил с лопатой и расчищал маленький квадрат в центре для лошадей, которых выводили днём. Арис давно понял, что этот квадрат, пожалуй, единственное место в Карвейне, где можно тренироваться зимой.

Арис достал тренировочный меч.

Он держал его сейчас всегда при себе, не оставлял в стойке у двери. После того, как прошлой зимой деревянный клинок треснул на морозе, Арис стал забирать меч в свою спальню.

Это был обычный учебный меч, длинный и тяжёлый.

Он начал, как всегда, с лёгкого: защитные стойки, простые удары, разминка.

Скар учил Ариса так, как учили его самого: медленно, с повторениями, без жалости. Каждое утро. Каждый день. К одиннадцати годам Арис уже знал больше форм, чем большинство взрослых стражников в замке.

Он тренировался иначе. Удар приходился по столбу, но он целился в другое. В то, что в эту минуту стояло у него перед глазами. По стене города, по чужой защите, по противнику, который выше его на полтуловища.

И каждый раз, когда меч шёл вниз, он держал в голове одно и то же: «Когда у тебя в руке меч, смотрят не на лицо. Смотрят на руку. Если твоя рука дрожит, ты мёртв. Если рука не дрожит, может быть, ты будешь жить ещё одну минуту.»

Это была одна из вещей, которые ему когда-то сказал Скар. И одна из самых тяжёлых.

Арис часто вспоминал отца, но он не помнил его голоса ясно. Знал только обрывки. Как тот смеялся, низко, негромко. Как однажды поднял Ариса на плечо и держал, пока Арис смотрел вниз на луг, по которому ходила лошадь. Как отец сидел у очага и точил клинок, а Арис лежал у его ног на тёплой овечьей шкуре и наблюдал за этим действием.

Других воспоминаний у Ариса не было.

И иногда, особенно зимой, когда тренировка шла плохо и пальцы мёрзли, Арис думал о том, как держал бы меч его отец. Не как Сигвальд. Сигвальд был мощным, но в нём всегда чувствовалось, что он король, а не воин. Не как Скар, который был безжалостным. А отец... Арис не знал. У отца было имя — Гарт. Это имя ему говорили взрослые, но оно не имело лица.

Иногда он думал, что, может быть, ему лучше и не знать вовсе. Иначе он стремился бы быть во всём как отец. А когда пытаешься быть как тот, кого не помнишь, ты как будто носишь чужую рубаху. Никогда не угадаешь, тесна она тебе или велика.

К моменту, когда пальцы у Ариса начали неметь окончательно, он понял, что пора уходить со двора.

Но идти к себе в комнату не хотелось. Арис вытер меч рукавом, забросил его на плечо и пошёл в оружейную.

Оружейная была на первом этаже, рядом с тренировочным двором, в длинной палате с низким потолком. Там пахло маслом, кожей и дымом от очага, который старый оружейник жёг круглый год, чтобы металл не сырел. Самого оружейника по утрам обычно не было. Он завтракал на кухне у Беры и приходил часам к девяти.

Арис толкнул тяжёлую дверь и вошёл. В дальнем углу, у длинного рабочего стола, кто-то сидел.

Свет в оружейной был тёплый, неровный, от единственного узкого окна и от тлеющего очага. И в этом свете фигура за столом казалась частью самой комнаты.

Сигвальд.

В руках у короля был меч. Не его собственный, а простой, без украшений. Рядом на столе лежала промасленная ткань. Сигвальд медленно проводил тряпкой по клинку, никуда не торопясь.

Он услышал шаги. Поднял голову.

— Доброе утро, господин, — сказал Арис.

— Доброе утро, Арис.

Голос у Сигвальда был тише обычного. Может быть, потому что в оружейной утром было тихо так, как нигде в другом месте Карвейна. Может быть, потому что у короля было какое-то своё утреннее настроение.

— Я не помешал? — спросил Арис.

— Нет.

Сегодня Арис решил оставить свой тренировочный меч в оружейной прошёл вдоль стен, чтобы повесить его на стойку у двери. Стойка была пуста. Все другие учебные мечи мальчишек двора оставались в кладовой.

Он повесил меч и, поворачивая обратно к двери, как делал всегда, прошёл мимо одной из боковых стен.

На этой стене висели мечи. Настоящие, в кожаных или металлических ножнах, на простых железных крюках. Арис знал эту стену. Он много раз её видел.

Это была стена капитанов. Сигвальд когда-то сам определил, что мечи его офицеров, которые погибли за Карвейн, не убираются в общую кладовую и не передаются дальше. Они остаются здесь, в оружейной, под одной крышей с живым оружием. «Чтобы помнили», говорил Сигвальд.

Арис всегда здесь останавливался, и не знал почему. Что-то в одном из этих мечей всегда задерживало его взгляд.

Это был обычный меч, на самом простом железном крюке. Без украшений. Рукоять обмотана старой кожей, которая местами почернела от времени. Ножны простые, с одним металлическим кольцом.

Арис стоял и смотрел.

Он не помнил, как тут оказался. Только что был у двери, а теперь стоял у стены. И смотрел не отрываясь.

— Этот меч принадлежал твоему отцу, — сказал Сигвальд негромко.

Арис замер.

Он повернулся очень медленно.

Сигвальд так и сидел у стола, с тряпкой в руке. Он не подходил к Арису, а только смотрел на него.

— Я давно замечал, — продолжил король. — Каждый раз, когда ты в оружейной, ты останавливаешься именно у этой стены. И всегда у одного и того же меча.

Арис не знал, что сказать. Он опустил глаза на свои перчатки, которые держал в руках. Потом снова поднял.

— Я не знал, что это его, — сказал он.

— Я знаю.

— Откуда вы знаете, что я останавливаюсь именно здесь?

Сигвальд усмехнулся. Это был не весёлый смех.

— В моём замке, Арис, мне важно знать, что делают мои дети.

У Ариса защипало в глазах, но не от холода и не от дыма, а от слова «мои».

— Подойди, — сказал Сигвальд.

Арис подошёл к столу. Сигвальд медленно встал, опираясь на стол одной рукой, и сделал несколько шагов к стене капитанов. Арис пошёл за ним.

Они стояли у стены вдвоём. Сигвальд молча смотрел на клинок, и Арис, впервые за долгое время, увидел его лицо очень близко. У короля были глубокие морщины у глаз. Кожа на щеках была красной от ветра и холода. Но взгляд был тяжёлый и внимательный. Без жалости и без сентиментальности.

— Можешь его коснуться, — сказал Сигвальд.

Арис посмотрел на короля. Потом снова на меч, затем протянул руку.

Кожа на рукояти была холодная. Старая кожа, через которую когда-то проходило тепло чьих-то ладоней. Арис не знал, как объяснить разницу. Но она была.

Он подержал пальцы на рукояти несколько секунд. Потом убрал руку.

— Хорошо, — сказал Сигвальд. — Садись. Я тебе расскажу.

Они вернулись к столу. Сигвальд сел на широкую скамью, на которой раньше чистил клинок. Тот меч он отложил в сторону. Арис сел рядом, чуть отодвинувшись, как будто опасался занять слишком много места.

— Не бойся, — заметил Сигвальд. — Здесь места хватит.

Арис немного придвинулся обратно.

— Гарт был на четыре года моложе меня, — начал Сигвальд. — Когда я впервые его увидел, ему было семнадцать. Я тогда уже носил корону два года. Был молод и зол. У меня умер отец, и я не знал, как быть королём. Я знал, как воевать, но это были разные вещи.

Глаза у Сигвальда были на клинке, который он только что отложил.

— Гарт пришёл ко мне в Карвейн с группой мальчишек с восточных фьордов. Они хотели наёмной службы. Мне нужны были люди. Я взял их всех. Но Гарта я заметил сразу. Не потому, что он владел мечом лучше остальных. На тот момент он этому только обучался. А потому, что его команда его слушалась. Семнадцатилетнего. Пять-шесть мужчин старше его, и слушались. Я тогда понял: вот этого учить вести людей не нужно. У него это уже было в крови.

Сигвальд помолчал.

— Я взял его себе в личную охрану через год. Через два он стал моим капитаном. Через три был мне как родной брат. Мы вместе воевали с налётчиками из диких племён. Вместе строили новые башни этого замка. Вместе ездили во все деревни Эльсхольма, потому что я тогда был молод и хотел знать каждую дыру в королевстве. Гарт хотел того же. Он говорил мне: «Король, который не знает, как живут его люди, не король.» И я ему верил.

Арис слушал не дыша.

— Ты на него очень похож, — сказал Сигвальд. — И лицом тоже. Те же чёрные волосы, те же голубые глаза. Иной раз гляну на тебя и будто вижу его молодым. Когда я смотрю, как ты держишь меч, я вижу его. Когда я слышу, как ты говоришь со старшими, я слышу его. И ещё кое-что в тебе от него. Ты не любишь просить — это его черта. И я этому очень рад. Потому что мальчики, которые просить не умеют, всегда становятся теми, к кому остальные потом приходят сами.

Арис почувствовал, как у него горят щёки. От очага или от чего-то ещё, он не понимал.

— Он любил твою мать, — продолжил Сигвальд тише. — Я её плохо знал. Она была не из тех женщин, которые всё время на виду. Но Гарт её любил так, как мужчины редко любят. Она умерла через год после твоего рождения. Я думал, Гарт сломается. Не сломался. Но что-то в нём после этого исчезло, и больше не вернулось. Он стал серьёзнее. Тише. Ты для него стал всем сразу.

— Он умер, когда мне было четыре. Я его не помню толком.

— Конечно, не помнишь. Каждый раз, когда мы возвращались из похода, он ехал в первой паре, потому что ему хотелось быстрее тебя увидеть. И всякий раз, когда мы бывали рядом, и ты ловил наш взгляд, он повторял мне: «Я ему всё расскажу, когда вырастит.»

Арис опустил взгляд на свои перчатки.

— Что он мне хотел рассказать?

Сигвальд тоже опустил глаза.

— Я не знаю. Я думаю, то, что отец рассказывает сыну. Какие у него были родители, где они жили, как он встретил свою жену, что он чувствовал, когда ты родился. Что он от тебя хочет и чего боится.

— Чего боится…

— Арис, у каждого отца есть страхи, о которых он хочет рассказать сыну, чтобы тот не повторил его ошибок.

Арис кивнул, не поднимая глаз.

— Он умер в походе? — спросил он наконец.

— Да, — наконец сказал Сигвальд. — В одном из походов. Он не сразу умер. У него было незначительное ранение и он чувствовал себя вполне сносно, но потом рана нагноилась и началось заражение. Его привезли в обозе вместе с другими ранеными. Я был с ним до самого конца. Перед смертью он звал тебя. Всё время. Я ему обещал взять тебя в Карвейн и растить как своего сына. И я это обещание выполнил.

Арис смотрел в пол.

— Какая это была война?

И тут Сигвальд замолчал. Долгое молчание. Арис его потом будет вспоминать ещё много лет. Сейчас он подумал только о том, что Сигвальд устал.

— Это была война, на которой я стал тем, кто я есть, — наконец сказал Сигвальд. — Гарт умер после ранения на ней. И не он один. Когда-нибудь я тебе расскажу всё, но не сегодня.

Арис кивнул. Он не знал, почему Сигвальд не стал рассказывать дальше. Может быть, потому что он говорил очень тяжело. А может, потому что вопрос «какая война?» сейчас казался менее важным, чем всё остальное, что Арис услышал.

Они ещё долго сидели на этой скамье.

Сигвальд рассказал ещё несколько вещей. Что Гарт никогда не пил больше двух кружек подряд, потому что считал, что мужчина, у которого в руках меч, должен трезво помнить каждую минуту. Что Гарт боялся высоты. Это было смешно для воина, но было правдой. На самых высоких стенах Карвейна он постоянно молился богам, чтобы не сорваться вниз. Что Гарт умел петь. У него был средний голос, не высокий и не низкий, и он иногда пел, когда был один. Сигвальд несколько раз случайно его слышал.

Арис впитывал каждое слово.

Он не знал, что будет делать с этими сведениями потом. Сейчас просто слушал. И когда Сигвальд замолкал, Арис терпеливо ждал продолжения.

В какой-то момент Сигвальд встал и подошёл к стене капитанов. Он постоял у меча Гарта несколько секунд, а затем провёл пальцами по рукояти.

— Когда-нибудь ты этот меч понесёшь, — сказал он. — Когда я увижу, что ты вырос до него, тогда я тебе скажу: «Иди и забирай. Он твой.»

— Я понял, господин.

Сигвальд медленно повернулся к нему.

— Арис. — Голос у него был не строгий, но какой-то непривычный. — Здесь, в оружейной, между мной и тобой нет «господина». Так у меня было с твоим отцом. Когда мы стояли в этой самой оружейной, он называл меня Сигвальдом. Я хочу, чтобы и ты так делал. Здесь.

Арис открыл рот. Не сразу нашёл, что сказать.

— Хорошо, Сигвальд.

Король кивнул один раз.

Когда Арис вышел из оружейной, в коридорах уже было светло настолько, насколько в декабре в Карвейне это вообще возможно.

Он снова снял свой меч со стойки и вынес обратно во двор, в снег. И стоял с ним в руках посреди расчищенного снега довольно долго.

Раньше он думал, что его отец — это пустое место в его памяти. Дыра, в которой иногда мелькают обрывки. Голос. Запах. Рука на плече.

Теперь дыра стала меньше.

Арис поднял меч и снова начал тренироваться. С первого удара что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно. Только через несколько минут до него дошло: бьёт чуть мягче. Без той мальчишеской ярости, которую раньше иногда добавлял в каждый удар.

Удар. Разворот. Удар.

И где-то в замке сейчас, наверное, Селен ещё спала. Орм, вероятнее всего, уже был в библиотеке. Бера уже месила тесто на кухне. А Арис тренировался у столба.

Как делал каждое утро.

Как делал, наверное, и его отец когда-то, в восемнадцать, в двадцать, в двадцать пять. Где-то здесь, в этом самом дворе.

Он улыбнулся.

Глава 5. Сказка Беры

В этом году осень наступала стремительно.

Сначала один прохладный день, сменяющийся прохладным вечером, после которого жители замка доставали из сундуков шерстяные накидки. Потом ещё один. И на третий день уже было ясно, что лето кончилось, и теперь до весны будет всё другое. Другой свет, другая еда, другие разговоры.

Селен этот переход всегда чувствовала через свет.

Летний свет был жёлтый, прямой. К нему привыкаешь, как к чему-то самому обычному. Осенний свет был серый и косой. Он не давал тепла, но прятал в себе цвет. Поздно вечером, если заглянуть в кухню снаружи через окошко, видно было огонь — оранжевый, живой, среди всего серого. И этот цвет казался дороже летнего солнца.

В этот день Селен проснулась поздно.

Она знала, какой это день, как только открыла глаза. Об этом не нужно было напоминать. Это знание было с ней всегда, сколько она себя помнила. Мать она потеряла совсем маленькой, слишком рано, чтобы запомнить её лицо. Каждую осень, в эту самую дату, что-то у Селен внутри проседало на одну ступень.

Она не плакала уже несколько лет. Просто садилась на кровати и долго не вставала.

В этот раз она тоже не плакала. Посидела немного, потом умылась и надела простое осеннее платье из тёмно-коричневой шерсти, заплела волосы в косу и пошла на кухню к Бере.

В кухне горел огонь.

В этот день в кухне всегда горел особенный огонь. Не просто для готовки. Селен не понимала, для чего именно. Никто никогда не объяснял ей. Но огонь в этот день был выше обычного, и Бера приставляла к нему какие-то особенные котелки и чугунные сковородки. И на одной из сковородок в этот день всегда был яблочный пирог. Тот, который любила мать Селен.

Бера месила тесто в большой деревянной миске и не подняла головы, когда Селен вошла.

— Садись, — сказала она просто.

Селен села на скамью у длинного стола.

— Поела бы, — сказала Бера, не отрываясь от теста.

— Сейчас, — ответила Селен.

— Тут хлеб с маслом. И сыр. Если хочешь.

Селен не ответила сразу.

— Угу.

Бера не настаивала.

Минуты текли медленно. Бера продолжала готовить. Селен сидела и смотрела на огонь. Никто из них не говорил ни о Лив, ни о том, какой это день. Это было одно из их особенных молчаний, в котором каждая знала, о чём думает другая, и поэтому говорить не нужно было.

Потом Селен наконец взяла кусок хлеба с маслом. Она ела медленно.

— Бера, — тихо сказала Селен.

— Мм?

Селен помолчала ещё.

— Расскажи что-нибудь про неё.

Бера поставила деревянную миску с тестом в сторону и подошла к огню. Подкинула одну деревяшку, и только потом ответила.

— Что хочешь узнать?

— Что угодно.

Бера помолчала.

— Лив любила запах яблок осенью. Когда их клали сушиться в кладовую. У нас большая кладовая внизу, и в ней раньше держали зимние запасы. Лив туда ходила специально, чтобы постоять у двери. Просто понюхать. Говорила: «Самое лучшее в осени — это её запах.»

Селен кивнула.

— А что ещё?

— Она не любила вышивать. Говорила, что это придумали мужчины, чтобы женщины тише сидели.

Селен улыбнулась.

— Она пела?

— Пела. Но только когда одна была. Если кто-то заходил, замолкала. Один раз я её случайно подслушала. Она в саду пела. Голос у неё был не сильный, но низкий. Звучал старше для её возраста.

— Что она пела?

— Не помню. Какую-то старую песню про того, кто уходит и возвращается. Их у нас на севере много.

Селен ещё немного посидела. Потом задала вопрос, который никогда раньше не задавала.

— А она когда-нибудь сердилась?

Бера долго не отвечала.

— Сердилась, но нечасто. А когда это происходило, то становилась очень тихой. Это было страшнее, чем если бы кричала. Сигвальд тогда обходил её стороной полдня, пока не отойдёт.

— А из-за чего сердилась?

— Этого я не знаю, девочка моя. Это только её мысли.

Селен кивнула. Этого ответа ей хватило.

Где-то спустя час в кухню зашёл Арис.

Он, как всегда, пришёл с тренировочного двора, проголодался и направился первым делом туда, где была еда. В этот день он шёл осторожнее обычного. Селен видела это по тому, как он остановился в дверях, посмотрел на неё и решил всё-таки войти.

— Доброе утро, — сказал он негромко.

— Доброе, — ответила Селен.

Арис сел рядом с ней на скамью. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Селен почувствовала тепло его руки, лежавшей на столе у её собственной. Он не сказал ни о матери, ни о дате. Просто сел рядом.

— Бера, — сказал Арис. — Чем-нибудь покормишь?

— Ешь хлеб и сыр. Пирог через час будет готов.

— Какой пирог? — спросил Арис.

— С яблоками.

Арис кивнул, взял хлеб и стал есть.

Через какое-то время в дверь зашёл Орм.

Он, как всегда, появился бесшумно. Никто не услышал его шагов. Просто в один момент он появился в дверях, серьёзный, в своей тёмно-серой рубахе, с книжкой под мышкой. Он остановился, посмотрел на всех троих в кухне, как будто оценил ситуацию, и сел на дальний конец скамьи. Не рядом с ребятами. На своё место, то, которое он сам себе выбрал когда-то.

Все трое теперь были вместе. Селен не помнила точно, когда они начали так собираться у Беры. Кажется, это было всегда. По крайней мере с того момента, когда Бера впервые поставила перед ними три кружки молока.

Бера накормила Орма. Он поблагодарил кивком. Сидел и ел тихо, как всегда.

Затем Бера сказала:

— Я вам кое-что расскажу. Одну историю, которую я когда-то от своей бабушки услышала.

Все трое посмотрели на неё.

Бера редко так начинала, но когда это происходило, Селен знала, что услышит что-то интересное.

Бера села напротив них. Деревянная скамья под ней скрипнула. Огонь за её спиной освещал её густые чёрные волосы с сединой и делал её лицо темнее, чем обычно. Она вытерла руки о фартук.

И начала.

— Когда я была маленькой, моя бабушка рассказала мне одну историю. Она говорила, что это не сказка и что это было на самом деле. Может, это правда, я точно не могу знать.

История такая.

На самом севере, где деревни кончаются и начинаются голые скалы, жил один человек. Имени его я не помню. Он был не молод, не стар, не богат, но и не нищий. Был не урод и не красавец. Самый обыкновенный человек.

И вот этому человеку чего-то не хватало.

Ни хлеба, он у него был. Ни крыши над головой, она у него тоже была. Ни семьи. Жена и дети были и любили его.

Не хватало ему знания. Он хотел знать то, чего другие не знают. Видеть то, чего другие не видят. Слышать голоса в ветре. Понимать, о чём шепчет вода в реке. Угадывать, кто из соседей умрёт следующим, в какой день, и от какой болезни.

Это желание в нём с годами не уменьшалось, а только росло.

И однажды он услышал, что есть одно место. Где-то ещё севернее, где никто не живёт, есть гора. На той горе стоит камень. Под тем камнем что-то сидит. К нему можно прийти, с ним можно говорить, и оно слушает.

Бабушка не говорила, что именно там. Я её спрашивала много раз: что там? Кто там? Старуха моя только головой качала. «Этого никто не знает. И знать не надо.»

Так вот. Этот человек собрался в путь. Взял с собой только хлеб и шкуру гнавра. И пошёл.

— А гнавр — это который чёрный волк, с севера? — Селен впервые подняла голову.

— Тот самый, — ответила Бера. — В холке по пояс взрослому мужчине. Ходит парой или сам по себе. Огня не боится. Шкуру с него снять трудно. Но кто его победит, снимает с него шкуру и оставляет себе как трофей. Да и тёплая она очень, на севере может пригодиться.

Селен кивнула. Бера продолжила.

— Шёл он долго. Может, неделю, а может и целый месяц. Снег шёл, становилось холоднее. Он замерзал, но дошёл.

И там, на той самой горе, у того самого камня, он встретил то, чего я вам не могу назвать, потому что и сама не знаю. И с этим он заговорил.

— Я тебе кое-что отдам, — сказал он. — А ты мне что-то дашь взамен?

Камень его выслушал.

— Что отдашь? — спросил камень. Только не обычным голосом, как мы разговариваем, а иначе. У этого человека в голове появились слова, о которых он сам не думал.

— Что захочешь, — сказал человек. — У меня много чего есть.

— У тебя есть только одно, что мне нужно, — сказал камень.

— Что?

— Тепло.

Человек не понял.

— Какое тепло?

— Твоё. То, которое в тебе. То, что отделяет тебя, живого, от тех, кто уже мёртв.

Человек подумал. Тепло — мелкая вещь, подумал он. Я и так часто мёрзну. Если у меня будет знание, я найду способ согреться.

И он сказал:

— Бери.

И тогда что-то с ним случилось.

Говорят, что было не больно. И не страшно в тот момент. Только ушло что-то такое, чего он не замечал, пока оно было с ним.

На следующее утро он пошёл обратно. Шёл много дней, но не уставал, не мёрз и не голодал. Знание у него теперь было. Он чувствовал, как ветер дует, и понимал, что в нём; видел человека и знал, сколько у того дней до смерти; и много ещё разных вещей он стал замечать, которых никогда не видел раньше.

Всё это у него было.

А потом он пришёл домой.

Жена его встретила и обняла, но тут же отступила. Потому что от его рук и груди не шло тепло. Когда он её обнял, ей стало холодно. Как будто она обняла камень в зимнем дворе, а не мужа.

И жена сказала ему:

— Что-то с тобой случилось.

Он ответил:

— Ничего. Я просто устал. Согреюсь у огня.

Он сел у огня, который горел весь день. Он сидел долго. Жена смотрела. Огонь грел её, и стол грел, и собаку грел, и стены грел.

Но только не его. Он сидел у огня, а руки его были холодные.

Жена ещё несколько дней подождала. Потом ушла вместе с детьми к соседке. Без объяснений. С тех пор он жил один.

Огонь у него в доме всегда горел. Соседи говорили, что зимой у него дрова не кончаются. У него всегда хватает, но согреться он не мог.

Говорят, что он жил так очень долго. Дольше других. Может быть, пятьдесят лет, может, восемьдесят, может, ещё больше. Кто его знает.

Но никто не приходил к нему, да и он ни к кому не ходил. А руки у него были холодные, даже когда сидит у самого огня.

Вот такая история.

Бера замолчала.

В кухне на несколько секунд не было слышно ничего, кроме того, как огонь трещал в очаге.

Селен сидела и держала в руках хлеб, который забыла съесть.

— Зачем он это сделал? — спросила она наконец.

— Я тебе говорю, — ответила Бера. — Знания хотел.

— А разве знание стоит того?

— Этого я не знаю, девочка. Спроси у него, если найдёшь.

Селен улыбнулась впервые с утра. Совсем слабо.

Арис, который сидел молча всё это время, наконец заговорил:

— А что он узнал-то полезного? Чтобы стоило всего этого?

Бера пожала плечами.

— Бабушка не говорила. Может быть, и ничего полезного. Может быть, такое, что лучше бы и не знать.

— Странная история, — сказал он. — У нас бы такого человека убили. На всякий случай, чтобы заразу не приносил.

— Поэтому он один и жил.

Селен посмотрела на Орма.

Орм сидел очень тихо. Настолько, что Селен поначалу подумала, что он, может быть, не слушал. Но потом посмотрела внимательнее.

Он слушал с тем же глубоким вниманием, с каким Селен иногда заставала его в библиотеке за чтением очередной книги. Прямой, не двигаясь, дыхание ровное. Книга его так и осталась лежать у локтя, нераскрытая. Сыр на тарелке у него остался недоеденным.

Орм медленно поднял глаза.

— Бера, — сказал он. — Один вопрос.

— Какой?

— А кому он отдал тепло?

Бера на секунду замерла.

Селен впервые увидела, как у Беры в глазах что-то промелькнуло. Это был не страх, Бера ничего не боялась, а нечто другое. Как будто она ожидала этого вопроса и одновременно надеялась, что его не зададут.

— Этого никто не знает, — сказала Бера медленно. — И знать не надо. Бабушка моя так и говорила, когда я её об этом спрашивала. Слышишь, Орм? Знать не надо.

Орм кивнул, без удивления и больше ничего не сказал.

Через какое-то время Бера достала пирог из печи. Яблочный, с корицей.

— Это пирог по рецепту твоей матери, — сказала она Селен. — Она когда-то меня научила.

Селен взяла кусок. Пирог был сладкий, с тёплым яблоком внутри. Селен ела и думала, что её мать когда-то такой же пирог ела сама. И, может быть, тоже сидела на этой скамье. И, может быть, тоже смотрела на этот огонь.

Арис доедал свой кусок. Орм свой почти не ел.

Снаружи уже темнело. Осенью сумерки наступали рано. В кухне становилось теплее по сравнению с улицей, и Селен это чувствовала через окно, у которого она сидела. Стекло холодное, кухня тёплая.

Через некоторое время Арис поблагодарил Беру за пирог и ушёл. У него ещё были какие-то дела на дворе.

Орм встал тоже. Подошёл к двери и остановился у порога. Повернулся к Бере.

— Спасибо.

— Не за что, мальчик.

Он постоял ещё секунду. Селен смотрела на него. Орм смотрел на Беру. И в этой их паузе было что-то такое, чего Селен не понимала.

Потом Орм кивнул и ушёл.

Бера долго смотрела на дверь, за которой он скрылся. Потом, не поворачиваясь к Селен, сказала, шёпотом, скорее самой себе:

— Зря я.

— Что? — спросила Селен.

— Ничего, девочка. Ешь пирог.

Селен ела молча. Через минуту спросила:

— Бера. Зачем ты эту историю рассказала?

Бера долго не отвечала.

— Старые истории, девочка, рассказывают не для того, чтобы развлечь. А для того, чтобы знали.

— Что знали?

— Что не всё, что предлагают, надо брать. Даже если хочется. Даже если кажется, что отдашь немного. Иногда то, что у тебя просят, кажется маленьким, а на самом деле в этом вся жизнь.

Селен подумала.

— Это про меня?

Бера наконец улыбнулась впервые за весь день.

— В том числе и про тебя.

— А про кого ещё?

— Так всегда бывает со старыми историями. Они только притворяются, что рассказывают о ком-то другом. На самом деле в них всегда есть каждый, кто их слушает.

Селен кивнула. И ещё долго сидела рядом с Берой. Они вместе смотрели на огонь, и никто больше ничего не говорил.

Это был самый длинный день для Селен, и одновременно самый короткий.

Поздно вечером, когда Селен пошла к себе, она ещё раз остановилась у окна. Окно выходило во двор. И во дворе у дальней стены сидел Орм. Один на каменном пороге.

Он сидел не двигаясь. Селен долго смотрела на него. Он не вошёл обратно ни через минуту, ни через десять.

И тогда Селен пошла спать. Уверенная, что Орм просто думает, как и всегда.

Глава 6. В конюшне

В Карвейне стояла зима.

Снег лежал на крышах домов толстым слоем, и Холодное море выглядело почти неподвижным под скалами.

Селен отправилась в конюшню сразу после ужина.

О том, что лошадь начала рожать, Селен узнала от Ариса ещё днём. Его самого конюх почти сразу выставил из стойла, заявив, что детям там делать нечего. Ариса могли прогонять сколько угодно. А вот её никто бы не осмелился выставить из королевских конюшен.

Эта кобыла была любимицей Сигвальда. Её звали Свольма. Селен сама на ней в детстве сидела много раз. Кобыле было уже лет пятнадцать.

Жеребёнок у неё в этот раз шёл тяжело — старший конюх ещё неделю назад морщился каждый раз, когда вспоминал о том, что скоро она будет рожать.

Конюх стоял у стойла. Двое его помощников держали под уздцы кобылу с другой стороны загородки.

Бера тоже стояла у двери, сложив руки поверх фартука. На кухне сейчас наверняка всё шло не так, но она всё равно ушла сюда, хотя обычно никогда этого не делала.

— Селен.

Это был Арис. Селен повернула голову. Он вошёл, отряхиваясь от снега, и подошёл к ней. От него пахло морозом и чем-то железным.

— Уже началось?

— Час назад. Конюх говорит, плохо идёт.

Арис больше не сказал ничего. Просто встал рядом с ней и стал смотреть. У него было такое лицо, какое всегда бывало в эти минуты — собранное. Арис любил животных и знал, что в такие минуты можно только стоять рядом и не мешать.

Свольма фыркнула и повернула голову. Глаза у неё были выпуклые, белок видно. Из ноздрей шёл белый пар. Бок сильно дрожал. Помощник конюха положил ладонь ей на шею.

— Тише. Тише, девочка.

Селен встретилась взглядом с Берой. Она смотрела на Свольму, не отрываясь.

Лошадь снова несколько раз приседала и вставала. Затем конюх резко выпрямился, посмотрел на помощников и сказал коротко:

— Идёт.

Селен и Арис задержали дыхание.

Жеребёнок выходил медленно.

Это было не так, как Селен представляла. Не один резкий момент, не один крик. А тяжёлое, выходящее на свет существо, обмотанное чем-то прозрачно-серым, мокрое, без формы. Конюх работал руками. Помощники держали кобылу. На каменный пол текла какая-то жидкость, и солома под ней темнела.

И в какой-то момент конюх вытащил жеребёнка на солому, опустил руки и долго не отнимал их.

Селен не знала, сколько прошло времени. Может быть, пять минут, а может быть, меньше.

Конюх медленно выпрямился. Лицо у него было рассерженное. Он произнёс только одно слово:

— Мёртвый.

Никто не ответил.

Лошадь снова повернула голову. Посмотрела на пол и сделала шаг.

Помощники её отпустили — медленно, осторожно, потому что не знали, что она сделает.

Свольма подошла к жеребёнку и опустила морду. Втянула ноздрями воздух и толкнула его носом. Мягко, словно будила спящего. Жеребёнок не пошевелился. Кобыла подождала немного, наклонилась ниже, толкнула снова сильнее. Потом ещё раз.

Селен почувствовала, как у неё текут слёзы. Она их даже не заметила, пока одна не упала на руку.

Кобыла снова толкнула жеребёнка. И тогда из горла Свольмы вышел странный, глубокий звук. Не ржание и не стон. Что-то такое, чего у животных, как Селен раньше думала, не бывает.

Арис у Селен под боком вдохнул резко. Селен повернула голову и заметила, как Арис вытирает глаза рукавом.

Бера закрыла глаза.

Селен потом сама не могла сказать, почему её взгляд скользнул в сторону двери в этот момент. Может быть, потому что Бера у двери шевелила губами, а Селен смотрела в её сторону. Может быть, потому что кто-то едва слышно скрипнул створкой.

В дверях стоял Орм.

Он стоял там, наверное, уже какое-то время. Никто его не звал. Никто не сказал ему, что у кобылы началось. Он узнал сам и пришёл. Орм стоял в дверном проёме, опершись плечом о косяк, в своём длинном тёмном плаще, со светлыми волосами, припорошёнными снегом, который ещё не успел растаять.

Он не смотрел на жеребёнка. Селен это заметила сразу. Он смотрел на лошадь. И в его лице не было ничего.

Сначала ей показалось, что Орм просто не понимает, что происходит. Эта мысль мелькнула и исчезла почти сразу.

Нет. Он понимал. И именно это пугало больше всего.

Лицо у него было спокойным до странности. Не жестоким, не равнодушным, а просто пустым, как у человека, который наблюдает за дождём. В его взгляде не было жалости, которая появляется, когда чужая боль становится слишком сильной.

Орм смотрел на Свольму внимательно и с интересом. Будто происходящее было чем-то, чего он давно ждал и наконец дождался.

У Селен внутри всё сжалось, а по спине поползли мурашки. Она моргнула.

Арис рядом с Селен вытёр щёки тыльной стороной ладони. Один резкий жест. Будто стыдился слёз.

Старший конюх стоял молча, опустив глаза. Потом отвернулся, чтобы убрать что-то с пола.

Бера у двери стояла с закрытыми глазами и шевелила губами.

И только лицо Орма не выражало ничего.

Вечером того же дня они сидели в маленькой гостиной около большого камина. Селен подобрала под себя ноги. Арис, кажется, уже задремал. Орм сидел в углу с книгой, как всегда. После ужина он молча прошёл сюда и устроился под лампой.

Селен долго думала, стоит ли спрашивать. Затем всё-таки спросила:

— Орм.

Он не сразу поднял глаза.

— Тебе… — она запнулась. — Тебе не жалко было?

Орм закрыл книгу и положил её на колено. Затем посмотрел на Селен.

— Жалко, — сказал он. — Конечно, жалко.

Больше он ничего не добавил. Просто сидел и смотрел на неё. Сейчас лицо у него было правильное. И именно тогда Селен впервые подумала, что Орм знает, как надо отвечать.

Она кивнула и отвернулась к огню. Арис на диване вздохнул во сне.

В камине щёлкнуло полено. Орм снова открыл книгу.

Селен ещё долго смотрела на огонь. Звук Свольмы у неё в голове был громче, чем треск дров.

ЧАСТЬ II: ЗÁМОРОЗКИ. Глава 7. Перемены

Зима в Эльсхольме уходила медленно и с явной неохотой. К середине марта снег ещё держался в тенистых углах двора, под стенами и у северных башен, куда солнце почти не заглядывало. Днём с крыш уже капало, а ночью вода снова схватывалась льдом. По утрам весь Карвейн покрывался тонкой хрустящей коркой, и слуги с рассвета разбивали её лопатами.

Селен только сейчас начала понимать, что весна — это не просто время, когда становится теплее. Это время, когда внутри человека тоже что-то начинает двигаться, торопиться, меняться, и ты не понимаешь, куда именно тебя тянет.

В то утро Селен долго пыталась заниматься привычными вещами, но мысли расползались, а стены комнаты начали казаться слишком тесными. В конце концов она просто накинула плащ и вышла в коридор, сама толком не понимая, куда идёт.

Новое шерстяное платье, сшитое ещё осенью, уже жало в плечах, и это раздражало её почти так же сильно, как собственное тело, которое в последнее время менялось слишком быстро. Каждый раз ей казалось, что новая одежда прослужит долго, но проходило несколько месяцев, и ткань снова становилась тесной.

Проходя мимо тренировочного двора, Селен услышала голос. Она сразу узнала Ариса, но всё равно остановилась. Он говорил громче обычного и жёстче:

— Подними меч. Я сказал — подними.

Селен подошла ближе и остановилась в тени арки, не заходя внутрь.

Площадка была расчищена от снега. На влажном камне блестели лужицы талой воды. Арис стоял посреди двора с тренировочным мечом в руке, а перед ним, прямо на земле, сидел мальчик лет одиннадцати. Худой, бледный, с перепачканными от сырой земли коленями. Селен не узнала его. Наверное, один из новых оруженосцев, которых привозили сюда из соседних деревень для обучения.

Такие мальчишки появлялись в Карвейне каждый год. Их учили держать меч, чистить доспехи и молчать, когда говорят старшие. Некоторые задерживались надолго, а некоторые исчезали через месяц.

Мальчик не поднимал головы. Тренировочный меч лежал в стороне, а его правая рука заметно дрожала.

— Я не стану повторять в третий раз, — произнёс Арис.

И именно это спокойствие заставило Селен насторожиться сильнее, чем если бы он кричал.

— Встань и подними меч.

Мальчик медленно потянулся к оружию. Поднялся с трудом, пошатнувшись.

— В стойку.

Он попытался выполнить приказ, но сразу стало видно, что меч для него слишком тяжёл. Локоть дрогнул, плечо опустилось.

Арис шагнул вперёд и без замаха толкнул его плечом. Мальчик снова рухнул на колени.

— Если бы на моём месте был враг, ты был бы мёртв, — спокойно сказал Арис. — Он ударил бы не плечом, а мечом.

Мальчик молчал.

— Ты понял?

— Да.

Голос у него был тихий, сорванный.

— Тогда поднимайся.

Внутри Селен закипала злость. Так нельзя, подумала она.

В Арисе сейчас было что-то, чего она раньше не замечала. Он не издевался и не пытался унизить мальчика. Не наслаждался своей силой. Наоборот, он смотрел сосредоточенно и внимательно, словно пытался вбить в чужое тело важные знания.

— Смотри не на лицо, — сказал Арис. — На руку.

Мальчик медленно поднял взгляд.

— Где она окажется через секунду?

Тот не ответил.

Арис сделал обманное движение. Мальчик дёрнулся не туда. Деревянный меч мягко коснулся его шеи.

— Ты опять смотрел на лицо.

— Я не…

— Смотрел.

Арис говорил без злости, но так уверенно, что спорить с ним было невозможно. Они начали снова.

Селен осталась в арке и наблюдала.

Арис не хвалил его и не подбадривал, только раз за разом показывал, куда пришёлся бы настоящий удар.

По плечу.

По животу.

По шее.

Без силы, без боли, но достаточно точно, чтобы мальчик мог видеть, куда может бить противник.

И Селен поняла: Арис учит его не драться. Он учит его выживать.

Она сама не заметила, сколько простояла там. Уходить ей не хотелось.

Наконец Арис опустил меч.

— На сегодня хватит.

Мальчик добрался до скамьи у стены почти на ощупь и тяжело опустился на неё. Со стороны казалось, будто ноги больше не держат его.

Арис некоторое время молча убирал тренировочные мечи. Потом подошёл к каменному выступу у стены, где стоял кубок с водой, взял его и направился к мальчику.

Селен задержала дыхание.

Арис сел рядом, протянул воду и подождал. Мальчик пил долго, обеими руками удерживая кубок. Пальцы у него заметно дрожали.

— Я думал, ты сегодня сломаешься, — произнёс Арис. — Но ты выдержал.

Мальчик ничего не ответил.

— Я жёсткий с тобой не потому, что ты плохой ученик, — продолжил Арис. — Просто через год тебя отдадут кому-нибудь из воинов. И тому человеку будет всё равно, тяжело тебе было или страшно. Мне нужно, чтобы ты дожил до этого дня.

Мальчик кивнул.

— Из десяти обычно остаются двое или трое. Остальные не выдерживают и уходят.

— Я не уйду, — еле слышно произнёс мальчик.

Арис посмотрел на него и впервые за всё время чуть смягчился.

— Я знаю.

Он коснулся его плеча коротким уверенным движением, так, как Сигвальд иногда касался самого Ариса.

— Завтра продолжим.

После этого Арис поднялся и ушёл к стойке с оружием.

Селен медленно отступила в тень галереи. Она не понимала, что именно увидела. В этом не было жестокости, только необходимость.

Это значит, что она знала Ариса хуже, чем думала. Селен понимала это разумом, но внутри она всё равно чувствовала сопротивление.

Эта мысль не отпускала её, пока она шла по северной галерее.

Селен заметила, что дверь библиотеки была приоткрыта. Она остановилась и заглянула: Орм стоял у дальнего окна спиной ко входу. В руке он держал книгу, но не читал. Просто смотрел наружу.

Селен ждала, что он обернётся. Орм всегда чувствовал, кто рядом, ещё до того, как поднимал голову. Но этого не произошло.

Раньше она вошла бы сразу, но сейчас что-то помешало это сделать.

Она не знала, как объяснить то, что творилось у неё внутри. Нельзя было просто сказать: «Я увидела Ариса и теперь мне кажется, что он стал другим». Даже самой себе эта мысль казалась странной. Поэтому Селен просто пошла дальше.

***

В малом зале в тот вечер было тихо. За длинным столом сидели только свои: Сигвальд во главе, рядом советник Витмар, напротив — Арис и Орм, а по правую руку от короля сама Селен.

Дальняя часть зала тонула в полумраке. Там негромко разговаривали оружейники, но их голоса почти не долетали сюда.

Перед Селен стояла тарелка с рыбой и варёной репой. Селен её не трогала.

Арис сидел напротив и резал хлеб. Селен неожиданно поймала себя на том, что наблюдает за его руками.

Утром она видела, как они работали мечом, как давали мальчику кубок с водой, как ложились на чужое плечо.

Теперь те же самые руки спокойно лежали на столе. Костяшки были сбиты. На запястье тянулся тонкий светлый шрам, которого Селен раньше не замечала. Когда-то она сразу спросила бы, откуда он. Сейчас ей показалось, что задавать такие вопросы уже нельзя.

— Селен.

Она вздрогнула и подняла голову.

— Что?

— Завтра поедешь со мной к восточной башне? Хочу посмотреть лошадей у Ранвека.

— Да, — слишком быстро ответила она.

Арис улыбнулся и вернулся к ужину. Селен снова опустила глаза. Сердце билось сильнее обычного.

Через минуту она всё-таки подняла взгляд и встретилась глазами с Ормом.

Он смотрел прямо на неё. Спокойно и без удивления.

Орм задержал взгляд всего на секунду, затем снова посмотрел в тарелку. Он ничего не сказал, но Селен ясно поняла: он всё заметил.

Арис, кажется, не увидел ничего. Орм увидел всё.

После ужина Селен ушла к себе.

По коридорам тянуло сыростью. Свеча в её руке подрагивала. Где-то далеко, внизу, фыркнула лошадь.

Придя в свою комнату, Селен легла не раздеваясь. Она долго смотрела в потолок, пока свеча догорала. Селен не задула её, как делала каждый вечер. Дала догореть до конца.

Глава 8. Стена

Селен проснулась рано и сразу ощутила, что в Карвейне что-то изменилось.

Не было слышно стука сапог в большом зале. Не было голосов во дворе. Не было того привычного гула, который замок обычно издавал каждое утро, как живое, просыпающееся существо.

Селен лежала и слушала эту пустоту, и постепенно вспоминала, отчего она такая.

Сигвальд уехал три дня назад. С ним отправились Витмар и небольшая свита, на север, в старую заставу на перевале, где зимой обвалилась башня и где Сигвальду нужно было решить, поднимать её обратно или оставить так. До его возвращения оставалось ещё дней пять или шесть.

А накануне утром уехал Орм вместе с библиотекарем Магнусом. Они отправились в священную обитель Орвейн, в дне пути на север, чтобы забрать переписанные книги, обещанные настоятелем ещё прошлой осенью. Орм должен был вернуться послезавтра.

И значит, в Карвейне сейчас, в этот ранний час, никого из них не было.

Селен уловила это ощущение не сразу. Сначала оно просто показалось ей странным, непривычным, а потом стало ясно, что именно изменилось. Такое происходило впервые в её жизни.

Раньше рядом всегда кто-то был. Отец или его люди, которым велели за ней присматривать. А если не они, то Бера. Хотя Бера никогда не следила за Селен по-настоящему. Она заботилась иначе, так, что это почти не ощущалось.

Селен поднялась с кровати. Натянула платье — простое, серое, домашнее, со шнуровкой на боку, которое надевала в дни без гостей и длинных придворных ужинов. Заплела волосы в косу и подошла к окну.

Внутренний двор ещё пустовал. Только один из конюхов вёл лошадь к каменному пойлу. А у склада с дровами стоял Арис.

Он возился с упряжью. С такой высоты Селен не могла разглядеть деталей, но видела знакомый наклон плеч, спокойные движения рук. Арис был полностью поглощён своим делом, и она сама не заметила, как задержалась у окна дольше, чем собиралась.

Утренний свет падал на двор косо, и тени были длинные. От этого двор казался больше, чем был на самом деле. Замок казался больше. Всё казалось больше.

Селен спустилась на кухню.

Бера была одна. Помощницы ещё не пришли. Она стояла спиной к двери, у длинного стола, и месила тесто. Селен вошла босиком, потому что не любила стучать каблуками, если хотелось войти бесшумно.

Бера обернулась раньше, чем Селен переступила порог.

— Доброе утро, — сказала Селен.

— Доброе.

Бера снова повернулась к столу и принялась месить тесто, будто разговор был закончен. Селен прошла к скамье у стены и села, подтянув под себя одну ногу.

На кухне потрескивал огонь. Где-то у дальней печи поварёнок колол орехи, и скорлупа глухо щёлкала о каменный пол.

Бера не смотрела на неё, но Селен всё равно чувствовала: та замечает каждое движение.

— Что с тобой сегодня? — спросила Бера спустя какое-то время.

— Ничего, — ответила Селен слишком быстро.

— Угу, — только и сказала Бера.

Она ещё несколько раз тяжело перевернула тесто, потом переложила его в большую миску и накрыла льняной тканью. Тесто должно было подойти.

Некоторое время Бера молчала, вытирая руки о фартук.

— Иди погуляй, — сказала она наконец. — А то сидишь тут как туча перед дождём.

Селен невольно улыбнулась краем губ и поднялась со скамьи. У двери она всё-таки остановилась и обернулась.

Бера стояла у стола спиной к ней, чуть ссутулившись над столом, и казалось, думала о чём-то своём. Селен поймала себя на желании спросить хоть что-нибудь, чтобы остаться здесь ещё немного. Но ничего не сказала. Подождала секунду и вышла в коридор.

Арис поднял голову, когда Селен подошла к конюшне. На нём была старая рабочая рубаха, рукава закатаны до локтей. Он чинил ремень на седле, туго натягивал кожу и пропускал в проколы дратву.

— Доброе утро, — сказал Арис.

— Доброе.

Он не остановился, продолжал работать. Селен присела на низкий каменный выступ рядом и стала смотреть, как у него двигаются пальцы.

Так бывало постоянно. Они сидели рядом почти каждое утро. Но сегодня всё ощущалось иначе. Обычно в такие минуты она говорила без умолку. Сейчас же сидела молча и не понимала, куда исчезли все слова.

Арис заметил это не сразу. Затем поднял на неё глаза.

— Сегодня же никого нет, — сказал он медленно. Так говорят, когда мысль только что пришла и ещё не до конца сложилась.

— Никого.

— Пойдём в город, — с улыбкой предложил Арис.

Селен подняла бровь.

— Зачем?

— Не знаю. Просто прогуляемся.

Он сказал это легко, но Селен расслышала в его голосе ту же ноту, которую сама ощущала всё утро. Сегодня всё было другое.

— Пойдём, — сказала Селен.

Арис закончил пропускать дратву, обрезал её ножом, отложил седло в сторону и встал, отряхнув колени.

— Возьми плащ. Рядом с морем будет ветер.

***

Они спустились по той же старой каменной лестнице, по которой когда-то, в детстве, втроём ходили на Праздник Первых Парусов. Лестница была сухая, прогретая утренним солнцем. Чайки кричали высоко, где-то у скал. Селен шла впереди, Арис за ней.

В прошлый раз, когда она спускалась здесь, ей было девять. С тех пор в городе она была только однажды, под надзором Беры и двух стражников. Сейчас же они шли вниз вдвоём, и понимали, что могут оставаться там, сколько захочется.

В нижнем городе Селен и Арис накинули капюшоны. Не потому, что пытались скрыться. В такой ранний час их едва ли кто-нибудь узнал бы и без этого. Скорее по привычке, которая появилась за годы редких выходов за пределы замка.

Рынок только начинал просыпаться. Торговки раскладывали на прилавках рыбу, хлеб и овощи, громко переговариваясь через ряды так, будто каждая одновременно спорила со всеми вокруг. Селен впервые услышала женщин такими: шумными, уверенными, не боящимися перебивать друг друга и говорить всё, что приходит в голову. В Карвейне женщины разговаривали иначе. Тише. Сдержаннее.

У одной из дальних лавок мужчина прощался с женщиной. Селен увидела это случайно, проходя мимо, и потом не могла забыть. Это была, видимо, рыбацкая пара. Мужчина в льняной рубахе, с верёвкой через плечо, собирался выйти в море. Жена крепко обняла его, прижалась лицом к его груди и стояла так несколько секунд. Мужчина одной рукой обнимал её за плечи.

Селен прошла мимо. Раньше она увидела бы это и не отметила. Но сегодня этот момент ей запомнился. Оказалось, в людях есть нечто такое, чего она прежде просто не замечала.

Ближе к воде торговцев становилось меньше. Селен увидела группу мальчишек, играющих у самой пристани. Они кидали камни в воду и спорили, кто кинул дальше. Один из них, лет десяти, поднял голову, посмотрел на Селен и снова продолжил кидать. Не поклонился и не отступил в сторону. Не понял, кто она.

И это тоже было новое. Селен не привыкла быть невидимой. В Карвейне её знал каждый, кто там жил, и каждый, едва увидев, чуть склонял голову, или говорил «леди Селен», или отступал, давая дорогу. Здесь, на пристани, в плаще с капюшоном, она была никем.

И ей от этого было хорошо.

Арис шёл рядом, чуть позади, как делал почти всегда на узких улицах. Когда навстречу покатилась тяжёлая телега и проход стал слишком тесным, он машинально коснулся её локтя, направляя в сторону стены, чтобы пропустить повозку. Касание было коротким и почти случайным, но Селен отчётливо почувствовала его даже сквозь плащ и плотную ткань рубахи. И это почему-то смутило её сильнее, чем должно было.

Он убрал руку через секунду. И, кажется, не заметил, что коснулся.

Но Селен заметила.

Через какое-то время он коснулся её локтя ещё раз, точно так же, в другой узкой улице. И в этот раз Селен ждала прикосновения.

Они купили у одной из торговок пару лепёшек. Торговка достала их прямо из плоской глиняной печки. Тесто было обожжённое снизу, с тёмными пузырями.

Арис расплатился несколькими монетами. Селен заметила их у него в ладони, но ничего не спросила. Раньше обязательно бы поинтересовалась, откуда они взялись. Сейчас это почему-то показалось неважным.

Они ели на ходу, медленно уходя всё дальше по пристани. Тёплое тесто пахло маслом и солью. Селен поймала себя на мысли, что давно не пробовала еды, приготовленной не Берой и не кухарками Карвейна.

За последними домами город резко обрывался. Дальше начиналась узкая тропа вдоль утёса, ведущая к каменистому берегу, где море с глухим шумом било в основание скалы. Туда почти никто не спускался. После ночной росы камни стали скользкими, и Арис шёл немного впереди, внимательно смотря под ноги и выбирая дорогу там, где пройти было безопаснее.

К полудню они дошли до камней. Там было ветрено и пусто, и солёный ветер с моря бил в лицо сильнее, чем в городе. Селен села на широкий плоский камень. Арис встал рядом, лицом к воде.

Они долго молчали.

Это было первое в её жизни молчание с Арисом, которое не походило на детское. Раньше они молчали, потому что не было нужды говорить, и потому, что каждый думал о своём. Сейчас молчание ощущалось иначе.

Селен это понимала, и Арис, наверное, понимал тоже. Но никто из них ничего не сказал.

Селен смотрела на воду и думала о матери.

О Лив Селен вспоминала нечасто. Вернее, старалась не вспоминать. Мысли о матери всегда оставляли внутри то странное ощущение пустоты, будто нога снова и снова спотыкается об одну и ту же невидимую ступеньку. Впервые Селен почувствовала это ещё ребёнком и с тех пор ощущала каждый год в день её смерти.

Но сейчас память о Лив пришла сама.

Селен подумала, что её мать, возможно, когда-то тоже стояла здесь. Рядом с Сигвальдом. Может быть, сидела на одном из этих камней и смотрела на то же серое море, слушая тот же ветер.

И, возможно, внутри у неё тогда жило что-то похожее. То странное чувство, которое Селен сейчас не могла назвать.

Эта мысль не принесла ни боли, ни радости. Просто осталась рядом, тяжёлая, будто вес самого моря перед ней.

Селен сидела молча, удерживая её внутри себя. Арис ничего не спрашивал. Только иногда менял положение ног на мокрых камнях, и Селен слышала звуки этих движений, чувствуя его присутствие рядом.

Солнце двинулось вниз, и от камней потянуло холодом. Арис первый шевельнулся.

— Холодно.

— Пойдём, — ответила Селен.

Они пошли обратно по той же тропе. Молча. И только когда дошли до города, Селен подумала о том, что они так и не говорили ни о чём за все эти часы. Ни одного слова, кроме «холодно» и «пойдём».

И это было правильно.

Город вечером выглядел иначе. Торговцы убирали товар. Дым от очагов поднимался над крышами и пах горелым деревом. У ворот в верхний город стояли двое стражников, которые их пропустили, не подняв головы. Своих они знали.

В замке было тихо. Слуги ужинали. В верхних коридорах не было никого, и Селен с Арисом прошли по ним, не встретив ни одного человека. Это было непривычно. Селен поймала себя на том, что зачем-то считает свои шаги.

В коридоре у своего крыла она остановилась. Арис тоже.

— Арис, — произнесла Селен.

— Что?

— Я хочу подняться на стену.

Он посмотрел на неё.

— Зачем?

— Просто.

Он больше не стал задавать вопросов, кивнул и пошёл за ней.

На северную стену вели крутые ступени со второго яруса. Туда обычно ходил только часовой, но сейчас он был на противоположной стороне. Селен видела его издалека, маленькую фигуру в плаще, стоящую неподвижно у южного зубца. Он их не заметил.

Они прошли по верхней галерее, поднялись по ступеням и вышли на стену.

Холодный воздух ударил ей в лицо. Стена была высокая, и с неё было видно Холодное море во всю его ширину, серое, тяжёлое, изрезанное длинными полосами заката. Над водой висели редкие облака, нижние края которых уже горели красным. Солнце было низко.

Селен встала у зубца. Облокотилась. Камень был ещё тёплый после дневного солнца. Арис подошёл, остановился рядом. Не вплотную, где-то на расстоянии в полшага.

Они смотрели на море. Долго.

— Видишь чайку? — почти шёпотом спросила Селен.

— Какую?

— Вот ту. Над дальней лодкой.

— Это не чайка.

— А что?

— Не знаю. Какая-то другая птица. Чайки не летают так высоко.

Селен повернула голову, собираясь снова сказать что-то про птицу.

Арис смотрел на неё. Прямо, не отводя глаз.

Селен сразу поняла, что кажется ей непривычным. Последние месяцы Арис, если они слишком долго смотрели друг на друга, обычно первым отводил глаза. Не потому, что терялся или смущался, просто это была старая привычка, оставшаяся в нём с детства. Так он смотрел на Сигвальда, на старших, на людей, которых уважал.

Сейчас он продолжал смотреть на неё. И от этого у Селен стало удивительно пусто внутри. Не страшно и не радостно. Просто так, будто все мысли разом исчезли. Даже сердце спокойно продолжало биться где-то под рёбрами, словно ничего особенного не происходило.

Она сделала полшага.

Арис не отступил.

Селен заметила, что у него на шее дёрнулась мышца, маленьким коротким движением. Раньше Селен бы на это не обратила внимания.

— Арис, — произнесла она очень тихо. Не так, как звала его раньше, а другим голосом, которого сама не узнала.

Арис наклонился медленно, как наклоняются к чему-то, что могут испугать. Селен не отстранилась.

И всё равно получилось неловко.

Селен повернула голову слишком резко. Арис тоже ошибся движением. Они столкнулись зубами, неуклюже, и от этого неожиданного звука оба сразу отпрянули.

Селен первой смущённо засмеялась. Почти беззвучно, больше от растерянности, чем от веселья.

Арис тоже улыбнулся, опустив голову, будто не знал, куда теперь смотреть.

На несколько секунд между ними снова повисло то странное молчание, в котором каждый слишком остро чувствовал другого.

Потом Арис поднял глаза и наклонился снова. Медленнее. Осторожнее, словно боялся спугнуть нечто хрупкое между ними.

На этот раз всё получилось.

Селен не сразу закрыла глаза. Она успела увидеть лицо Ариса совсем близко: глаза у него уже были закрыты, и почему-то именно это тронуло её сильнее всего. Было что-то удивительно беззащитное в том, как он стоял перед ней, не подозревая, что она продолжает смотреть.

От этого внутри у неё стало тепло. И только потом Селен тоже закрыла глаза.

Когда они отстранились, Селен посмотрела на Ариса и вдруг поняла, что представляла этот момент совсем иначе.

Лицо у него было не счастливое и не растерянное. Скорее будто потерявшее привычную форму. Так выглядит человек, который одновременно испугался и всё-таки не хотел бы отказаться от того, что его напугало. Эти чувства плохо уживались друг с другом и словно мешали одно другому проявиться до конца.

Селен подумала, что сама, наверное, выглядит точно так же.

Она ничего не сказала.

Только сделала маленький шаг вперёд и прислонилась плечом к его плечу. Не пытаясь обнять его, не прижимаясь по-настоящему, просто касаясь.

И они так и остались стоять рядом на пустой северной стене Карвейна, молча глядя на медленно гаснущий закат над Холодным морем.

— Селен, — шёпотом произнёс Арис.

— Мм?

— Если об этом узнают, то мне попадёт.

Селен сразу поняла, о ком он говорит. О Сигвальде.

Арис был приёмным сыном. Не наследником. Не человеком, которому позволено брать что-то подобное без последствий. Если Сигвальд узнает, расплачиваться придётся прежде всего Арису.

— Я знаю, — ответила Селен.

После этого они ещё долго стояли рядом молча. Ветер шевелил волосы, море внизу билось о скалы, а над Карвейном медленно темнело небо.

Больше они не поцеловались. Одного раза оказалось достаточно.

Когда они спустились со стены, в коридорах уже зажгли свечи. После закатного света снаружи замок показался Селен темнее обычного. Она несколько раз моргнула, привыкая к полумраку и дрожащим золотым отблескам на каменных стенах.

У двери малого зала стояла Бера. Со стороны казалось, будто она занята полкой с посудой, но Селен сразу поняла: Бера ждала именно их.

Когда они подошли ближе, Бера обернулась.

Сначала посмотрела на Селен. Потом на Ариса.

И больше ничего.

Ни вопроса, ни улыбки, ни того понимающего взгляда, которого Селен почему-то боялась сейчас сильнее всего.

— Стол накрыт, — сказала Бера так, словно вечер ничем не отличался от остальных.

— Спасибо, — ответила Селен.

Они вошли в малый зал.

Здесь ужинали только свои, без аннаров, гостей и длинных придворных речей. Во главе стола стояли два тяжёлых кресла. Обычно одно занимал Сигвальд, а второе кто-нибудь из старших капитанов или советников, если разговор затягивался до позднего вечера.

Сегодня оба кресла пустовали.

Бера накрыла для них двоих у длинных боковых сторон стола, напротив друг друга.

Они сели и стали есть. Молча первые минуты. Потом понемногу заговорили: про лошадей, про новый молот, который Сигвальд заказал у кузнеца зимой. Обыкновенный разговор. Селен слышала свой голос со стороны и удивлялась, какой он обыкновенный.

Бера, как обычно, разливала им воду и расставляла блюда. В лица она почти не смотрела, и сейчас Селен впервые осознала, что Бера умеет не замечать какие-то вещи нарочно. Не из равнодушия, а из деликатности.

Ужин прошёл спокойно. Они говорили мало, и Селен всё время казалось, что любое лишнее слово сразу разрушит то странное хрупкое ощущение, которое появилось между ними после стены и закатного света над морем.

Когда они поднялись из-за стола, это получилось одновременно.

У дверей малого зала их пути разошлись привычной — и оттого почти болезненной — обыденностью. Селен направилась наверх, к своему крылу. Арис пошёл вниз, к конюшням. По вечерам он всегда заходил проверить лошадей, даже если весь день провёл рядом с ними. Это было чем-то постоянным, частью его самого.

Селен дошла до поворота коридора и всё-таки обернулась.

Арис всё ещё стоял у двери малого зала и смотрел ей вслед.

Она улыбнулась ему через плечо, сама не заметив, как легко это получилось.

Арис ответил такой же улыбкой, которая появляется только для одного человека и не предназначена для чужих глаз.

Тогда Селен отвернулась и пошла дальше по коридору.

В её комнате было прохладно. Окно она забыла закрыть перед уходом, и оттуда тянуло вечерним воздухом. Свеча уже горела на столе — кто-то из служанок зажёг её, пока Селен и Арис ужинали.

Селен разделась. Платье на ней было то же, что утром. Она повесила его на крюк у двери и долго смотрела на него, как на чужое.

Потом подошла к маленькому зеркалу, которое стояло на её столике с детства. Это было простое серебряное зеркало в деревянной оправе, и отражение в нём было слегка размытое, тёмное.

Селен смотрела в него.

Лицо у неё было то же. Не изменилось ничего. Те же скулы, тот же подбородок, те же светлые волосы и карие глаза. Если бы кто-то посмотрел на это лицо со стороны, ничего бы не заметил.

Только в глазах появилось что-то новое. Селен не смогла бы объяснить, что именно. Не радость, не смущение и не ожидание. Скорее какое-то новое знание, которое теперь просто жило внутри неё и никуда не исчезало.

Где-то в коридоре послышались шаги. Селен сразу узнала их. Бера.

Шаги приблизились к двери Селен и остановились.

За дверью стало тихо.

Селен сидела на кровати и слушала это молчание так внимательно, будто в нём было больше смысла, чем в словах.

Бера не постучала. Просто стояла по ту сторону двери несколько долгих секунд.

А потом шаги снова двинулись дальше по коридору.

Только тогда она поняла: Бера знает.

И ещё поняла другое — Бера не вошла именно потому, что теперь не имела на это права.

Раньше Бера знала о ней всё потому, что Селен сама рассказывала с детства, почти всё о себе. Все страхи, обиды, радости сначала уходили к Бере, а уже потом к кому-то ещё.

Теперь между ними впервые появилось то, чем Селен не хотела делиться добровольно.

Она заметила это без какой-либо тревоги.

Селен погасила свечу и легла.

А где-то в другой части замка Арис всё ещё стоял один в полутёмном коридоре возле колодезного двора. Ветер тянул сквозняком через арку, где-то звякнула цепь у ведра, но он почти не слышал этих звуков.

Он думал только об одном.

Нужно всё рассказать Орму.

Глава 9. Брат

Прошло четыре дня с того вечера на стене.

Сигвальд вернулся из похода. Орм вернулся из Орвейна. В Карвейне снова было людно, по утрам в большом зале сидели приближённые короля, и за столом шёл громкий разговор о том, как поднимать обвалившуюся башню на перевале. Замок снова дышал по-старому, тихо и плотно, и никто из взрослых, кажется, ничего не заметил.

Селен и Арис вели себя как обычно. За ужином сидели на своих местах, ходили мимо друг друга в коридорах, говорили друг с другом так же, как раньше. Раз в день Арис ловил её взгляд — а она его — и они оба тут же отводили глаза, потому что иначе Селен покраснела бы или у Ариса задрожала бы рука, а это заметили бы.

Каждое утро Арис просыпался с одной мыслью о том, что надо сказать Орму. И каждое утро он этот разговор откладывал.

Не потому, что боялся реакции Орма. Арис слишком хорошо знал брата и понимал, что осуждения не будет. Просто после этих слов всё должно было стать настоящим. Пока о его чувствах никто не говорил вслух, оставалась странная возможность делать вид, будто ничего ещё не произошло. Но если Орм услышит, пути назад уже не останется.

Было и ещё кое-что, до чего Арис дошёл не сразу. С самого детства между ними троими существовало негласное правило: ничего не скрывать друг от друга. Они выросли рядом настолько тесно, что любая недосказанность ощущалась почти как ложь. И теперь, каждое утро садясь рядом с Ормом за стол и делая вид, будто ничего не изменилось, Арис понял, что именно это и стало тайной. Каждый день, пока Орм не знал, был днём, в котором Арис что-то от него прятал.

А этого Арис не выносил, и на пятый день он не выдержал.

Утром на тренировочном дворе у Ариса всё валилось из рук. Он ошибался в простых вещах, слишком поздно уходил от ударов и несколько раз терял ритм там, где раньше тело двигалось само.

Скар заметил это почти сразу. Он вообще видел многое раньше, чем это понимал сам Арис.

После первой же связки Арис пропустил очевидный удар плашмя по плечу.

— Где ты сейчас? — спросил Скар.

— Здесь, — сразу же ответил Арис, перехватывая меч удобнее.

Скар коротко хмыкнул.

— Нет.

Он сделал шаг назад и опустил тренировочный меч, продолжая смотреть на Ариса тем спокойным внимательным взглядом, от которого почти никогда не удавалось ничего скрыть.

— Что-то с тобой сегодня не так, — сказал Скар. — Я не стану спрашивать, что именно. Но если сейчас перед тобой окажется настоящий противник, ты умрёшь раньше, чем поймёшь это.

Арис молча кивнул.

Скар редко говорил подобные вещи вслух. За все годы тренировок Арис не мог вспомнить, чтобы тот хоть раз произнёс это настолько прямо.

— Хватит на сегодня, — сказал Скар, убирая меч. — Иди разберись с тем, что у тебя в голове. Потом вернёшься.

По дороге обратно Арис прошёл мимо библиотеки.

Дверь была приоткрыта, и он сам не понял, почему остановился. Не из любопытства. Скорее потому, что какой-то внутренний голос прошептал: посмотри.

Он заглянул внутрь.

Орм стоял у длинного стола в дальнем конце зала. Перед ним лежали раскрытые книги, привезённые из Орвейна. Некоторые были ещё сложены в стопки, другие уже раскрыты и разложены по порядку, понятному, наверное, только самому Орму. Судя по всему, он с самого утра разбирал их после возвращения.

Магнус сидел рядом, склонившись над листами пергамента, и что-то переписывал мелким аккуратным почерком. В библиотеке пахло пылью, свечным воском и влажной кожей старых переплётов. Свет из высоких окон ложился на столы длинными бледными полосами, волосы Орма казались пепельно-светлыми, как присыпанные золой.

Орм поднял голову. Увидел Ариса в дверях.

— Ты хотел что-то?

Арис не вошёл. Только сделал шаг к порогу.

— После обеда, — сказал он. — Пойдём на пристань. Мне надо поговорить.

Орм посмотрел на него секунду дольше, чем нужно было. Если что-то в его лице и поменялось, Арис этого не уловил.

— Хорошо, — сказал Орм.

И вернулся к книгам.

Арис быстро вышел из библиотеки, стараясь не думать о том, почему ему стало трудно дышать.

Только на лестнице западного крыла он остановился и прислонился плечом к холодной каменной стене. Сердце билось слишком сильно, будто он только что закончил тренировочный бой.

Где-то глубоко внутри сидела тревожная мысль: а вдруг Орм уже понял. Но Арис этого не знал наверняка. И проверять сейчас не хотел.

Он постоял так ещё немного, слушая шаги слуг внизу и шум ветра в узких окнах, а потом медленно выпрямился.

До обеда оставалось несколько часов. И всё это время ему предстояло заново собирать в голове слова, которые он должен будет сказать Орму.

***

День выдался серым. Небо затянули низкие тяжёлые облака. Море было почти неподвижно, ровное и тусклое, без привычной ряби. С запада тянуло сыростью.

Арис накинул плащ и начал спускаться по старой каменной лестнице, по которой они когда-то втроём спускались на Праздник Первых Парусов.

Орм уже ждал на пристани.

Он стоял у самого края, спиной к городу, и смотрел на неподвижное серое море. Тёмный плащ почти сливался с пасмурным днём. За зиму волосы у него отросли до плеч, и ветер медленно перебирал светлые пряди.

Арис подошёл ближе. Доски пристани глухо скрипнули под сапогами. Орм наверняка услышал его сразу, но не обернулся.

Когда Арис остановился рядом, Орм всё ещё смотрел на воду.

Некоторое время они молчали. Потом Арис заговорил о первой вещи, которая пришла в голову. О лошади.

Неделю назад он снова был у Ранвека и видел молодую лошадь: светло-серую, нервную, но с хорошим ходом. Арис начал рассказывать про неё неожиданно подробно. Как она держала голову, как входила в поворот, как реагировала на повод и руку всадника.

Орм слушал. Иногда отвечал коротко:

— Угу.

Или:

— Сколько за неё просят?

И снова замолкал.

Арис почти физически чувствовал, что Орм понимает: разговор вовсе не о лошади. Просто ждёт, пока он сам дойдёт до главного.

В этом и было одно из качеств Орма, которое Арис всегда ценил больше всего. Любой другой на его месте уже давно спросил бы напрямую, зачем его позвали сюда и почему Арис ходит вокруг да около. Орм не торопил. Давал человеку время самому дойти до нужных слов. И от этого Арису было ещё тяжелее.

Арис замолчал. Постоял ещё. Посмотрел на воду, как смотрел Орм.

— Орм, — сказал он.

— Да.

— Я её люблю.

Он сказал это просто, без подготовки, без интонации. Как сказал бы про погоду.

Долгая пауза.

Орм продолжал смотреть на воду.

Какие-то едва заметные изменения появились у Орма в лице. Не настоящее выражение, скорее его тень, мелькнувшая всего на мгновение и сразу исчезнувшая.

Арис это заметил, но не понял, что именно увидел.

— Селен? — тихо спросил Орм.

— Да.

Орм коротко кивнул. Без удивления, без паузы, будто лишь подтвердил то, о чём уже давно догадался.

Арис заставил себя продолжить. Говорить подробно он никогда не умел, но сказал достаточно, чтобы Орм понял главное.

— Это случилось несколько дней назад. На стене. Я не хотел говорить тебе сразу. Сначала сам пытался понять. Но дальше молчать уже не могу.

Только теперь Орм медленно повернул голову к нему. Глаза у него ничего не выражали.

Если бы Селен сейчас стояла рядом, она, возможно, заметила бы в этом какую-то пустоту, то самое выражение, которое иногда появлялось у Орма, когда внутри него что-то закрывалось. Но Арис ничего такого не увидел.

Он видел только брата, который внимательно его слушает.

— Селен знает, что ты пошёл ко мне? — спросил Орм.

— Нет.

— Почему?

Арис не ответил сразу.

Только сейчас он понял, что ни разу по-настоящему об этом не думал. Если бы подумал заранее, у него, наверное, уже был бы готов ответ. Теперь же слова приходилось искать прямо на ходу.

— Не знаю, — признался Арис после паузы. — Наверное, потому что мне казалось, что это между нами.

Орм медленно кивнул.

— Между нами, — повторил он шёпотом.

В его голосе мелькнуло нечто такое, чего Арис не успел понять. Но уже в следующую секунду Орм снова заговорил своим обычным тоном:

— Ты правильно сделал, что сказал.

И тогда Арис почувствовал, как внутри что-то ослабло.

Только теперь он понял, насколько долго носил в себе этот страх. Страх перед тем, что между ними троими что-то необратимо изменится, если правда наконец прозвучит вслух.

Этот страх не исчез полностью, но стал заметно меньше.

Орм ещё несколько секунд смотрел на него. А потом сказал спокойно и тихо, почти буднично, словно речь шла о чём-то давно решённом:

— Значит, так и должно было случиться. Делай то, что считаешь правильным.

Арис услышал главное: Орм не сердится, не пытается удержать, не встанет между ними.

Но в словах Орма было и кое-что ещё, чего Арис не уловил. Может быть, потому, что он вообще был человеком прямым и привык слышать в чужих словах именно то, что ему сказали.

Он шагнул ближе к Орму.

На мгновение захотел обнять его, но почти сразу передумал. Орм никогда не любил подобных вещей.

Тогда Арис просто положил руку ему на плечо. Коротко, по-братски, без лишних слов. И другого значения у этого жеста для Ариса не существовало.

Орм не отстранился.

Некоторое время они снова стояли молча, слушая, как вода ударяется о сваи под пристанью.

Потом Арис сказал:

— Ты странно говоришь иногда. Никто в Карвейне так не говорит.

Орм едва заметно пожал плечами.

— Наверное, — ответил он.

И больше ничего объяснять не стал.

Арис ещё немного постоял рядом, глядя на серое море. Ему казалось, что нужно сказать что-то ещё. Нечто важное, после чего всё окончательно станет правильным и простым.

Но слова так и не пришли.

— Спасибо, Орм, — сказал он наконец.

Орм коротко кивнул. Арис медлил ещё несколько секунд, а потом развернулся и пошёл обратно вдоль пристани.

Какое-то время Орм оставался неподвижным. Он стоял спиной к городу и смотрел на серую воду. Шаги Ариса постепенно стихали за спиной, становились всё тише, пока совсем не растворились в шуме пристани. Где-то дальше рыбак окликнул кого-то с лодки. Над водой лениво кричали чайки. Море внизу почти неслышно касалось камней.

Орм медленно наклонился и поднял с досок маленький плоский камень. Он некоторое время держал его в ладони, глядя перед собой. Потом опустил взгляд на собственную руку. Камень сохранил тепло утреннего солнца, появившегося из-за туч на некоторое время. Ладонь у Орма была холоднее, и это тепло чувствовалось неожиданно отчётливо.

Он стоял так долго. Лицо его оставалось неподвижным, и сам он стоял так же прямо, как прежде. Только острый край камня всё глубже впивался ему в ладонь.

Потом медленно разжал пальцы. Камень упал в воду с тихим коротким всплеском. По поверхности разошлись круги. Сначала маленькие, потом всё шире и шире, пока море не поглотило их совсем. Орм ещё немного смотрел на то место, где исчезли последние следы. А потом повернулся и пошёл обратно к городу.

Над городом уже нависал вечер.

Солнце опустилось низко над морем, и свет стал густым, медным. Над крышами поднимался дым вечерних очагов. На рынке торговки начинали складывать товар, перекрикиваясь через ряды усталыми голосами. Где-то звякнула закрывающаяся ставня.

Орм шёл медленно, не торопясь обратно к замку.

Капюшон скрывал лицо, и прохожие почти не обращали на него внимания. Орм не любил лишние взгляды посторонних. Люди чувствовали это и тоже редко смотрели на него дольше секунды.

На углу узкой улицы, возле дома с выкрашенной в синий цвет дверью, играли дети. Несколько мальчишек гоняли по пыли тряпочный мяч, шумно споря о правилах на ходу.

Один из них, совсем маленький, споткнулся и упал. Он сразу заплакал, громко и искренне, как плачут только дети, ещё не научившиеся стыдиться собственных слёз.

Из дома вышла женщина. Она была так спокойна, будто заранее знала: ничего страшного не произошло. Подняла мальчика на руки, прижала к себе и начала что-то говорить ему на ухо.

Орм слов не разобрал. До него долетал только звук её голоса.

Мальчик всхлипывал ещё несколько секунд, потом постепенно затих и уткнулся лицом ей в шею.

Орм прошёл мимо, не замедляя шага. Но всё это заметил.

И где-то глубоко внутри у него вдруг шевельнулось нечто почти забытое.

Это было даже не воспоминание и не картинка. Скорее ощущение чужого присутствия, внезапно ставшее очень близким.

Лив когда-то держала его так же. Очень давно, в детстве. Орм почти не помнил её лица, но помнил тепло, голос, чужую ладонь между лопаток.

Для Орма она была матерью.

Он продолжал идти вперёд и ни разу не обернулся.

В Карвейн Орм вернулся через нижние ворота. Стражникам коротко кивнул и поднялся по западной лестнице в верхние коридоры замка.

Когда он вошёл в библиотеку, Магнус всё ещё сидел за столом среди раскрытых книг и листов пергамента.

Услышав шаги, он поднял голову.

— Орм. Я думал, ты уже не вернёшься сегодня.

— Вернулся, — ответил Орм.

Магнус посмотрел на него внимательнее, будто пытался понять, что именно изменилось.

Орм не стал ничего объяснять. Прошёл к столу, сел и открыл одну из книг, которые разбирал с самого утра. Это оказалась старая хроника южных королевств — сухая политическая запись, ничем особенно не примечательная. Войны, браки, распавшиеся союзы, смена правителей. Обычная история чужих династий.

Орм начал читать.

Некоторое время Магнус ещё наблюдал за ним поверх своих записей. Потом, видимо, решил, что лучше не спрашивать ни о чём, и снова склонился над пергаментом.

В библиотеке постепенно темнело. Свет из окон становился всё слабее, и золотые пятна на столах медленно серели.

Орм читал долго и внимательно. Не пролистывал страницы поспешно, не искал нужные места взглядом. Читал так, будто именно эта хроника сейчас была единственной важной вещью в мире.

Текст оставался сухим и почти безжизненным. Южный король объявил войну соседу. Через три года заключил мир. Его дочь выдали замуж за наследника другого дома. Потом союз распался, началась новая война.

Орм запоминал даты, имена, последовательность. Словно пытался удержать разум внутри чего-то понятного и упорядоченного.

Через час за окном окончательно стемнело. В библиотеке кто-то из служанок зажёг две свечи. Орм продолжал читать.

В какой-то момент Орм поднял голову от книги, услышав снизу, из внутреннего двора, голоса.

Через высокое окно библиотеки был виден кусок двора между арками. Там шли Бера и Селен.

Бера что-то рассказывала, широко двигая руками, как делала всегда, когда увлекалась. Селен слушала её и смеялась. Не тем вежливым коротким смехом, которым отвечают из приличия, а по-настоящему, свободно и легко, как смеялась ещё ребёнком.

Бера всегда умела вызывать у неё такой смех.

Орм смотрел на них довольно долго. Потом, уже не глядя в окно, подумал: «Это было неизбежно.»

И только после этого по-настоящему услышал собственные слова, которые раньше ничего бы для него не значили.

Орм мог произнести подобную фразу о ком угодно, и она осталась бы просто правильной формулировкой. Одной из многих. Слова проходили через него спокойно, не задерживаясь внутри.

Но сейчас всё оказалось иначе.

Орм продолжал смотреть в окно. Селен и Бера дошли до арки и скрылись под сводом галереи. Во дворе снова стало пусто.

Тогда Орм медленно закрыл книгу. Осторожно, как всегда, выровнял её на столе, положив точно посередине между другими томами.

Поднялся.

Магнус оторвался от записей.

— Уже уходишь?

— Да.

Орм направился к двери. У самого порога остановился и на секунду обернулся. Посмотрел на Магнуса спокойно и непроницаемо, без всякого выражения. Потом вышел.

Магнус ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Что-то он уловил, хотя и не понял до конца. Но спрашивать не стал, решив, что разберётся позже.

А Орм уже шёл по вечерним коридорам Карвейна к своей комнате.

Глава 10. Ключ

Орм проснулся рано и сразу понял, какой сегодня день.

Эту дату в Карвейне давно никто не отмечал. Сигвальд о ней не помнил. Селен была слишком мала, когда Орм впервые её назвал, и она тоже забыла. Арис никогда об этом не спрашивал, потому что тот вообще редко интересовался такими вещами. Знала, наверное, только Бера — она вообще знала о людях больше, чем им казалось.

Орм лежал в кровати и слушал тишину осеннего утра.

За окном кричали чайки. Ветер тянул с моря влажным холодом, и где-то далеко внизу, во дворе, размеренно стучал топор. Слуга колол дрова у северной стены. Удары шли ровно, с одинаковыми промежутками, и от этого звук постепенно становился похож на замедленное биение огромного сердца.

Сегодня Орму исполнялось шестнадцать.

В Морве этот день, наверное, что-то значил. Может быть, там существовал какой-нибудь обряд, ужин или слова, которые должен был услышать сын короля в своё шестнадцатилетие.

Орм этого не помнил.

Из Морва у него вообще осталось слишком мало. Это были даже не воспоминания, а отдельные обломки чего-то прежнего. Запах плотной ткани, нагретой солнцем, тёмный узор на резном оконном ставне, женский голос, тихо поющий что-то.

И всё.

Этого было слишком мало, чтобы человек мог построить из этого прошлое.

Орм поднялся, оделся и привычным движением перехватил волосы тёмной лентой. Всё это он делал каждое утро одинаково, почти не задумываясь. Потом вышел из комнаты и спустился на кухню.

Бера уже работала.

Она стояла у длинного стола и что-то резала. Услышав шаги, подняла голову и посмотрела на Орма, ничего не сказав.

В Карвейне не поздравляли вслух с днём рождения. Такие вещи здесь вообще старались не отмечать громкими словами, особенно в семье Сигвальда. Но Орм сразу понял: Бера помнит.

— Сядь, — сказала она.

Орм сел на скамью у стены.

Бера дорезала последний кусок тыквы, потом вытерла руки о передник и подошла к печи. Оттуда, из самого дальнего угла, она достала маленькую круглую булку.

Орм сразу увидел, что её пекли не вместе с остальным хлебом.

Булка была тёплая, с треснувшей сверху коркой и крупной солью по краям.

Морвский хлеб.

Не такой, какой пекли в Эльсхольме. Здесь тесто делали плотнее и суше, а этот хлеб был другим — более тёмным, с тяжёлым запахом ржаной муки и масла. Бера когда-то, по просьбе Лив, научилась печь его для Орма.

— Откуда ты помнишь, как его печь? — спросил Орм.

— Лив научила, — ответила Бера.

Орм взял булку обеими руками.

Она всё ещё хранила тепло печи. Соль слегка царапала пальцы. Некоторое время он просто держал хлеб, не начиная есть.

Бера уже снова вернулась к тыкве. Стояла к нему спиной и работала так, будто разговор прекратился сам собой.

На кухне было тихо. Слышно было только, как потрескивает огонь да стучит по доске нож в её руках.

— Спасибо, Бера, — сказал Орм спустя какое-то время.

— Иди ешь, — ответила она, не оборачиваясь.

Орм коротко кивнул, хотя Бера этого не видела, и вышел из кухни.

Есть он пошёл в библиотеку.

В библиотеке всё оставалось прежним.

Магнус сидел за своим столом у окна и переписывал что-то из старого свитка в новую книгу, медленно выводя пером каждую букву и время от времени поправляя особенно сложные завитки. Свет из высоких окон ложился на столы длинными бледными полосами. В воздухе стоял знакомый запах пыли, воска и сырой кожи старых переплётов.

— Доброе утро, Орм, — сказал Магнус, не поднимая головы.

— Доброе утро.

На этом всё.

За годы Орм стал для библиотеки почти такой же естественной частью, как тяжёлые шкафы вдоль стен или бронзовые подсвечники на столах. Магнус давно перестал удивляться его присутствию, а Орм принимал ту привязанность, с которой старик к нему относился. В ней не было навязчивости или попытки залезть человеку под кожу. Магнус ничего не требовал взамен.

Орм сел за свой обычный стол у дальнего окна. Перед ним лежали две раскрытые книги: хроника одного из южных аннарских домов и старый философский трактат об искусстве правления. Он читал их уже несколько дней подряд. Магнус был уверен, что Орм постепенно готовит себя к роли советника при Сигвальде, и иногда даже сам приносил ему новые книги, считая, что помогает направить его ум в правильную сторону. Орм никогда не спорил.

У северной стены, в самом дальнем углу библиотеки, стоял высокий дубовый шкаф с медной решёткой, который всегда оставался запертым.

Внутри хранились книги, которые в Эльсхольме предпочитали держать подальше от чужих глаз. Не запрещённые напрямую, но и не предназначенные для свободного чтения. Религиозные тексты северных островов. Хроники соседних королевств, где одни и те же события описывались совсем иначе, чем в южных летописях. Старые трактаты о вещах, которые храмы Эльсхольма не одобряли даже обсуждать вслух.

И редкие морвские книги.

Об этом шкафе Орм знал с детства.

Много лет назад Магнус сам показал ему его и тогда же сказал:

— Сюда тебе нельзя.

Орм кивнул и больше ни о чём не спрашивал. Сейчас ключ от шкафа лежал у него во внутреннем кармане жилета. Он сделал его год назад.

Однажды вечером Магнус задремал прямо за столом, уронив голову на раскрытую книгу. Орм тогда незаметно снял ключ с его пояса, сделал оттиск в мягком воске и так же осторожно вернул всё обратно, прежде чем старик проснулся.

На следующий день Орм спустился в город и нашёл кузнеца у восточной пристани.

Кузнецу Орм сказал, что ключ нужен по приказу короля. Будто потеряли оригинал от сундука, а остался только слепок.

Кузнец не задавал вопросов.

Через два дня ключ был готов.

С тех пор Орм носил его с собой постоянно, и Магнус до сих пор ничего не подозревал.

Но сам шкаф Орм всё это время почти не трогал. Он никогда не спешил.

Умение ждать было одной из немногих вещей, в которых Орм действительно считал себя сильнее других. Он подбирался к этому шкафу медленно и осторожно, без жадности, понимая, что одна ошибка может закрыть ему доступ навсегда.

Сегодня он собирался открыть его впервые.

К полудню Магнус наконец отложил перо, медленно размял затёкшую шею и поднялся из-за стола.

— Я пойду пообедаю, — сказал он. — Вернусь через час.

— Хорошо.

Магнус посмотрел на Орма поверх стола.

Дверь за Магнусом закрылась мягко, почти без звука.

Орм не двинулся сразу. Сначала он сидел неподвижно и слушал шаги Магнуса в коридоре. Те постепенно удалялись, пока совсем не растворились в тишине замка.

Только тогда Орм поднялся.

Шкаф оказался ближе, чем ему всегда казалось. Не особенно высокий: теперь Орм легко доставал до верхних полок без всякой скамьи.

Он остановился перед медной решёткой и несколько секунд просто смотрел на замок.

Потом достал ключ из внутреннего кармана жилета. Металл был холодным.

Орм вставил ключ в замок и медленно повернул. Механизм сработал легко. Кузнец тогда действительно сделал всё хорошо. Решётка едва слышно скрипнула, открываясь.

Орм поднял глаза к полкам.

Книги стояли вплотную друг к другу, корешок к корешку. Тёмная кожа, светлая кожа, потрескавшиеся переплёты, стёртые золотые буквы. Часть названий была написана на эльсхольмском, часть на южных языках, которые Орм уже умел читать. И несколько — на морвском.

Именно их он и искал.

Когда взгляд наткнулся на тонкий тёмно-зелёный переплёт с едва заметным тиснёным узором, Орм сразу понял: это она.

Книга стояла на верхней полке, зажатая между восточным сборником псалмов и толстым томом в выцветшей чёрной коже.

Он осторожно достал книгу двумя руками. Потом сразу закрыл шкаф. Замок снова тихо щёлкнул. Ключ Орм убрал обратно во внутренний карман жилета. Только после этого вернулся к своему столу.

Книгу он положил под раскрытую хронику, а сверху небрежно оставил несколько листов с собственными записями. Со стороны всё выглядело совершенно обычно: прилежный юноша сидит над историческими текстами и выписывает даты.

Если бы сейчас кто-нибудь вошёл в библиотеку, никто не заметил бы ничего странного.

Затем Орм сел за стол и лишь тогда осторожно отодвинул листы с записями и открыл книгу, которую достал из шкафа.

Это была старая морвская книга о северных богах. Язык Орм узнал сразу.

Уже больше года он учил его тайно, по обрывкам текстов, которые удавалось найти в библиотеке. В одном из открытых шкафов библиотеки лежал старый морвско-эльсхольмский словарь — потрёпанный, с выпавшими страницами и неполными переводами. Орм ночами сидел над ним, разбирая чужие буквы, складывая звуки в слова, а слова в смысл. Сначала чтение давалось мучительно медленно. Но к этой осени он уже почти свободно понимал простые морвские тексты.

Эта книга простой не была. И всё же Орм её читал.

Речь в ней шла о богах, но совсем не тех, о которых рассказывали в храмах Эльсхольма. Эти сущности были старше и темнее. У большинства даже не было имён. Только описания, образы, намёки.

Через несколько страниц Орм понял почему.

На севере имя считалось не просто словом. Имя давало власть. Тот, кто знает настоящее имя, может позвать. А тот, кого позвали, может ответить.

Книга избегала прямых названий осторожно и почти суеверно, будто сама боялась произносить их вслух.

Орм медленно вёл пальцем по строчкам, переводя текст про себя.

«Тот, кто спит под камнем внутри самой северной горы».

Орм остановился. Несколько секунд он смотрел только на эти слова. Потом перевернул страницу.

«Тот, кто слышит идущего к нему».

Ниже:

«Тот, кто даёт просящему и всегда берёт больше».

Орм поднял голову и некоторое время сидел неподвижно.

В библиотеке стояла тишина. Магнус ещё не вернулся после обеда. Где-то далеко за дверью слышался приглушённый звук шагов и плеск воды — служанка мыла пол в коридоре.

Орм смотрел в окно, не замечая ни двора, ни света за стеклом. Он осознал, что эти строки уже слышал раньше.

Здесь, на кухне Карвейна. Несколько лет назад.

Бера тогда рассказывала сказку о человеке, который ушёл далеко на север, туда, где заканчиваются деревни и начинаются горы. О камне, под которым что-то сидит. К нему можно прийти, с ним можно говорить. и оно слушает. «Этого никто не знает», — говорила Бера. — «И знать не надо.» Орм запомнил тогда эти слова. Запомнил, сам не понимая почему.

Затем он медленно закрыл глаза.

Теперь, спустя время, он сидел над морвской книгой о северных богах, написанной задолго до рождения бабушки Беры.

И книга говорила о том же, почти теми же словами.

Сказка Беры не была сказкой. Орм понял это с неожиданной ясностью. Не догадка и не ощущение. Просто ещё один факт, который занял своё место среди остальных и больше уже не мог быть сдвинут.

Старухи в северных деревнях знали то, чего не знали люди при дворе.

Они получали это знание от матерей и бабок, а те — от своих, и так тянулось через поколения, до какого-то далёкого времени, когда кто-то впервые ушёл в горы и вернулся обратно уже другим человеком.

Такие вещи нельзя было рассказывать прямо, поэтому их превращали в сказки.

Вторая мысль пришла почти сразу вслед за первой — Бера знает. Не всё, но больше, чем говорит.

Тогда она рассказала ему ту историю не случайно. Но Орм этого не понял. Да и сейчас понимал не до конца. Но память очень ясно вернула её голос в тот вечер.

Он медленно открыл глаза, затем поднялся из-за стола и подошёл к окну.

Внутренний двор лежал внизу в косом осеннем свете. Камень после дождей потемнел, длинные тени тянулись от галерей к колодцу.

По двору шли Селен и Арис.

Они только что вышли из конюшни. Арис что-то говорил, слегка наклонив голову к ней, и у Селен был тот смех, который Орм давно не слышал.

Они не держались за руки и даже не шли вплотную друг к другу. Но между ними уже было то, что делало расстояние неважным. Так ходят люди, которые давно всё поняли.

Орм смотрел на них долго. И где-то глубоко внутри у него поднялась мысль, довольно ясная: Это произойдёт.

Без злости. Просто понимание того, что некоторые вещи начинают происходить задолго до того, как люди решаются произнести их вслух.

И теперь это уже шло своим ходом.

Орм отметил про себя странную вещь: внутри ничего не отозвалось.

Ещё несколько месяцев назад, на пристани, он почувствовал бы что-то другое. Тогда внутри оставалось напряжение и какое-то сопротивление самому факту.

Сейчас — ничего.

И именно это отсутствие оказалось страшнее.

Так, наверное, человек смотрит на руку, которую когда-то чувствовал, а теперь больше не чувствует вовсе. Он помнит, что ощущение должно быть. Но его нет.

Орм ещё несколько секунд смотрел во двор. Потом отвернулся от окна.

Из коридора донеслись шаги. Магнус возвращался раньше, чем обещал.

Орм среагировал сразу. Закрыл книгу и поднялся из-за стола почти беззвучно. Подойдя к шкафу, быстро отпер замок, поставил тёмно-зелёный том обратно на прежнее место — между восточными псалмами и старой книгой в чёрной коже — и снова запер решётку.

Ключ исчез во внутреннем кармане жилета прежде, чем в двери повернулась ручка.

Когда Магнус вошёл, Орм уже сидел за столом над раскрытой хроникой и что-то помечал пером на полях.

Магнус прошёл к своему месту и мельком посмотрел на Орма.

Перед ним сидел всё тот же Орм: тихий, внимательный, аккуратно склонившийся над книгой мальчик, которого Магнус знал уже много лет.

Остаток дня они провели почти без разговоров.

Только шорох страниц, поскрипывание пера и редкий ветер за окнами нарушали тишину библиотеки.

К вечеру Орм наконец отложил перо и выпрямился.

Глаза начали уставать от мелких строчек и тусклого осеннего света.

— Я пойду, — сказал он. — Сегодня больше не могу читать.

— Иди, — отозвался Магнус, не поднимая головы от своих бумаг.

Орм вышел из библиотеки и закрыл за собой дверь.

В верхнем коридоре ему навстречу шёл Сигвальд.

Орм сразу отступил к стене, освобождая дорогу. Сигвальд двигался быстро, почти не глядя по сторонам. Лицо у него было усталым, а левую ногу он, как обычно к вечеру, слегка волочил после старой раны.

Только поравнявшись с Ормом, он коротко кивнул:

— Орм.

— Господин.

И пошёл дальше.

Шаги постепенно стихли за поворотом коридора. Орм остался стоять у стены. Он давно уже ничего не ждал от этого дня.

Сигвальд не вспоминал дату его рождения уже много лет подряд.

Когда Орм был совсем маленьким, всё было иначе. Он ещё помнил один вечер в большом зале: Сигвальд тогда молча положил перед ним маленький деревянный нож с зелёной рукоятью и сказал какую-то неловкую фразу, слишком короткую, будто не умел говорить подобные вещи.

Тот нож Орм до сих пор хранил у себя в сундуке, под сложенной зимней одеждой.

Это был единственный раз, когда Сигвальд вспомнил.

Теперь у короля были другие мысли: обрушенная башня на перевале, южные аннары. Люди, которых нужно удержать от войны ещё на одну зиму.

Орм медленно оттолкнулся плечом от стены и пошёл дальше по коридору к своей комнате.

Там было прохладно. На столе уже горела свеча. К этому часу слуги обходили жилые покои и зажигали огонь во всех комнатах замка. Свет дрожал на каменных стенах, делая их теплее, чем они были на самом деле.

Орм закрыл за собой дверь и на несколько секунд остался стоять, прислонившись к ней спиной.

Потом подошёл к столу и осторожно вынул из ящика тетрадь.

Обычная ученическая тетрадь в тёмном кожаном переплёте. Такие Магнус выдавал для переписи текстов и упражнений в письме. В начале лета Орм взял одну из них и сказал, что хочет тренировать почерк, но с тех пор тетрадь оставалась пустой.

Орм не начинал её специально, ожидая чего-то.

Сегодня первая страница наконец перестала быть пустой. Он сел за стол, открыл чернильницу и медленно обмакнул перо. Некоторое время рука просто висела над листом. Потом Орм начал писать. Очень осторожно, словно боялся ошибиться даже в форме букв.

Орм медленно вывел три слова на морвском: «Тот, кто слышит».

Чернила быстро впитались в бумагу. Некоторое время Орм просто смотрел на слова из книги, которую он сегодня впервые открыл.

Никто никогда не увидит эту запись. Орм знал это почти наверняка. И всё же после того, как чернила легли на бумагу, что-то изменилось. Будто мысль, до этого существовавшая только внутри него, наконец получила форму и теперь уже не могла исчезнуть бесследно.

Он медленно закрыл тетрадь и спрятал её обратно в ящик стола. Потом разделся и лёг в кровать.

Свеча на столе продолжала гореть. Обычно Орм тушил её перед сном, но сегодня оставил.

Он лежал на спине и смотрел на пламя. В комнате не было сквозняка, и огонь почти не двигался.

Сегодня ему исполнилось шестнадцать, и, кроме Беры, этого не вспомнил никто.

Глава 11. Турнир

В Эльсхольме турниры всегда проводили зимой.

Летом люди были заняты другим. Морем, торговлей, урожаем, дорогами. Зимой же земля застывала, поля пустели, лошади отъедались в тёплых стойлах, а длинные тёмные вечера требовали зрелищ.

Северные аннары приезжали сами. Южные чаще присылали сыновей, молодых и слишком уверенных в себе. Старые воины почти не участвовали. Им уже не нужно было никому ничего доказывать. Зато молодые дворы охотно выставляли своих лучших мальчиков, и каждый надеялся, что именно его имя после турнира будут повторять за столами.

Из-за этого людей в Карвейне было больше обычного. За несколько дней южный двор расчистили от снега, по краям поставили деревянные трибуны, а у западных ворот с утра до вечера стояли чужие повозки. Конюхи ругались, слуги бегали по поручениям, а на кухне Бера уже третий день говорила так громко, будто собиралась лично перекричать весь замок.

Мороз держался крепкий.

По утрам вода в желобах конюшни покрывалась тонкой ледяной коркой, и мальчишки часто разбивали её ладонями.

В то утро Арис проснулся ещё до рассвета.

Некоторое время лежал неподвижно, глядя в темноту под потолком своей комнаты. Уже несколько лет он жил отдельно от основного крыла, в небольших покоях у южной стены, где раньше хранили оружие и старые щиты.

Снаружи было ещё совсем темно.

Где-то далеко внизу начинали разжигать кухонные печи. Арис не слышал этого, но чувствовал по тонкому запаху горящего дерева, который медленно проникал в комнату из коридора.

Он поднялся сразу, потому что день, в который тебе предстоит выйти на турнирный двор, нельзя было встречать лёжа под одеялом.

В дверь постучали. Один короткий стук, почти неслышный.

Арис в этот момент натягивал штаны. Он поднял голову, быстро накинул на плечи свободную рубаху и подошёл к двери.

За дверью стояла Селен.

Она осталась в коридоре, не переступая порог. На ней было простое серое платье и тёплый плащ, накинутый поверх. Волосы оставались распущенными и свободно лежали на плечах. Наверное, она тоже поднялась ещё затемно и с тех пор думала только о предстоящем турнире.

Арис машинально посмотрел по сторонам.

Коридор был пуст. В этой части флигеля давно никто не жил, а слуги в такой ранний час сюда ещё не поднимались.

Он не вышел к ней, а Селен не вошла внутрь. Так они и стояли друг напротив друга, разделённые только порогом.

— Я тебе кое-что принесла, — сказала Селен.

В её руке была узкая тёмная лента с мягким матовым блеском.

— Завяжи на руку. Под рукав.

Арис осторожно взял её. Это был шёлк.

Наверное, Селен заказывала ленту у портнихи в нижнем городе.

— Селен…

— Не говори ничего.

Арис поднёс ленту к губам и на мгновение прижался ими к ней. Потом обвязал её вокруг левого запястья и спрятал под рукавом рубахи. Под кольчугой и наручем её всё равно никто не увидел бы.

Селен слегка подалась вперёд через порог и только на секунду коснулась своим лбом его лба. А потом сразу отступила.

Она ушла по коридору так же тихо, как пришла. Арис ещё некоторое время стоял в дверях и смотрел ей вслед.

Левая рука свободно висела вдоль тела, и под рукавом он чувствовал тонкую шёлковую ленту. Потом закрыл дверь и продолжил одеваться.

***

К восьми утра двор Карвейна уже шумел от людских голосов.

Снег расчистили ещё накануне, но ночью ветер снова нанёс свежий слой, и теперь замок выглядел непривычно. Под серым зимним небом двор казался чужим, словно Арис смотрел на место, в котором прожил всю жизнь, впервые.

На южной стороне возвышались деревянные трибуны. Между столбами висели тёмные знамёна аннаров, приехавших на турнир. В центре двора снег был утоптан до плотной ледяной корки. Турнирную площадку окружали низкие столбики с натянутой между ними верёвкой.

С дальнего края двора доносились голоса конюхов и тяжёлое фырканье лошадей.

Арис вышел из конюшни уже в снаряжении.

Поверх плотной подбитой рубахи лежала лёгкая кольчуга. На предплечьях были кожаные наручи, на поясе висел деревянный меч. Шлем он пока держал под рукой — простой, без украшений и гребней, как у большинства северян.

Лента под левым рукавом почти не ощущалась. И всё же Арис помнил о ней каждую секунду.

На главной трибуне уже сидел Сигвальд.

Лицо Сигвальда в утреннем свете казалось почти каменным. Светло-серое, неподвижное, с глубоко лежащими тенями под глазами. Он сидел прямо, положив ладони на подлокотники кресла, и смотрел на двор так, будто турнир уже начался.

Слева от него сидел Витмар, такой же прямой и неподвижный, как всегда. Дальше располагались северные аннары. Грейвальд из Видвейна, седой и молчаливый, кутался в простой тёмный плащ и почти не двигался. Рядом с ним сидели ещё несколько северян, которых Арис не знал по имени. Один из стариков держал на коленях резную трость и время от времени задумчиво постукивал ею по деревянному поручню трибуны.

Южане устроились отдельно.

Их трибуна была шумнее, ярче, теснее от людей и движения. Там чаще смеялись, чаще наклонялись друг к другу поговорить, чаще поправляли меха и перчатки.

В центре сидел Ингвард.

Крупный, тяжёлый, с короткой тёмной бородой и мясистыми руками человека, который когда-то был воином, а потом стал засиживаться за столами переговоров и на пирах.

С ним приехал его сын Свант. Арис заметил его ещё вчера возле конюшен. Свант был старше года на два, выше и заметно тяжелее в плечах. Тёмные волосы он собирал в короткий хвост на затылке. Двигался спокойно, без лишней резкости, как люди, давно привыкшие побеждать за счёт силы и уверенности в собственном теле.

На юге Свант уже несколько лет подряд выигрывал турниры у себя дома. Карвейн должен был стать его первым северным состязанием.

Арис посмотрел на него один раз. Свант посмотрел на Ариса тоже только один раз. Никто из них не кивнул.

Селен сидела на главной трибуне немного позади Сигвальда.

На ней было тёмно-синее платье с шерстяной отделкой и тяжёлый зимний плащ. Возле неё сидели ещё две женщины двора.

Селен почти не разговаривала с ними. Она сидела прямо, спрятав руки под плащом, и смотрела вниз, на турнирный двор.

Арис увидел её, только когда вышел на площадку перед первым боем. Она смотрела не на него — куда-то в сторону трибуны южан. Потом, словно почувствовав его взгляд, перевела глаза на него. Они оба сделали то, что научились делать за последние месяцы. Не задержали взгляд дольше, чем нужно. Селен отвела глаза первой.

Турнир начался.

Первый бой был у Ариса против внука одного из аннаров с северной окраины. Мальчику было лет восемнадцать. Крепкий, быстрый, но ещё сырой. Видно было, что настоящих турнирных боёв у него почти не было.

Арис понял это уже после первых ударов.

Они обменялись тремя короткими связками, и на четвёртой Арис поймал момент, когда противник слишком широко открыл корпус после замаха. Деревянный клинок глухо ударил в защиту на груди.

Мальчик сразу опустил оружие. По правилам этого хватало.

Арис коротко кивнул ему. Тот кивнул в ответ, тяжело дыша, и отошёл за верёвку.

Второй бой оказался неприятнее.

Против него вышел сын одного из южных аннаров — тяжёлый, плотный, давно привыкший к подобного рода турнирам. Такой не суетился и не пытался выиграть красиво. Просто шёл вперёд, проверяя, сколько ударов выдержит другой.

Этот бой затянулся.

Пять обменов. Шесть.

На шестом Арис поздно отвёл ногу и получил жёсткий удар по бедру. Даже через подбитую одежду боль прошла резко, глубоко. К вечеру там точно нальётся длинный тёмный синяк.

Но после этого Арис наконец уловил его ритм. Южанин каждый раз одинаково возвращал меч после бокового удара.

На девятом обмене Арис поймал этот момент раньше, чем тот успел закрыться.

Деревянный клинок коснулся шеи. Бой закончился.

Третий противник продержался совсем недолго.

Северянин, племянник кого-то из союзных аннаров Сигвальда. Молодой, злой, слишком быстрый для собственного же равновесия.

Арис к этому моменту уже разогрелся.

На четвёртом обмене ударами северянин раскрылся, и удар в корпус остановил бой сразу.

Между поединками Арис стоял возле стойки с оружием и медленно восстанавливал дыхание.

Левая рука свободно висела вдоль тела, а под рукавом ощущалась лента. Тонкая полоска шёлка почти ничего не весила, но Арис всё время помнил о ней, будто тепло от чужой ладони так и осталось на коже.

Именно в этот момент, наверху, на главной трибуне, Сигвальд слегка повернул голову к Витмару:

— Он дерётся холоднее, чем должен в его возрасте.

Витмар ответил не сразу. Некоторое время он молча наблюдал за Арисом внизу, за тем, как тот стоит у ограждения площадки и медленно восстанавливает дыхание после боя.

Потом коротко сказал:

— Да.

Сигвальд больше ничего не добавил.

К полудню Арис вышел в финал.

Свант появился на площадке без шлема. На юге это считалось знаком уверенности: человек показывает, что рассчитывает на собственную скорость и защиту больше, чем на железо.

Тёмные волосы были стянуты у него на затылке в короткий хвост. В уголках рта держалась лёгкая, почти ленивая улыбка. Глаза при этом оставались спокойными и внимательными.

Они остановились друг напротив друга. Поклонились коротко, без лишней почтительности.

На главной трибуне Сигвальд поднял руку и резко опустил.

Свант сразу двинулся вперёд.

Первые обмены были осторожными. Свант не пытался попасть. Длинные удары с дальней дистанции шли скорее как вопросы: как Арис отступает, как держит корпус, как отвечает на давление.

Арис реагировал очень чётко.

Полшага назад, затем парирование и снова дистанция. Он не раскрывал своего ритма и не показывал, насколько быстры у него руки.

Через минуту Свант понял, что его самого сейчас изучают, и тогда пошёл вперёд уже в полную силу.

Бой сразу стал жёстче.

Свант начал давить по-настоящему, тяжело и методично, используя вес и длину рук. От его ударов Арису приходилось отступать всё ближе к ограждению.

На пятом обмене Свант почти достал его.

Арис повернулся слишком поздно, и край деревянного меча прошёл возле самой шеи, едва не задев защиту.

На трибуне Селен незаметно сжала руки под плащом так сильно, что ногти впились в ладони.

Когда удар прошёл рядом с шеей Ариса, у неё на мгновение остановилось дыхание.

Но внешне она не изменилась никак.

Арис отступил ещё на шаг и получил пространство.

И тогда в нём что-то изменилось.

Свант пошёл в первую тяжёлую атаку — три удара сверху подряд, быстрых и мощных, рассчитанных на то, чтобы вдавить противника в ограждение и лишить возможности двигаться.

Первый удар Арис принял на клинок.

Второй увёл в сторону.

Третий уже почти не успевал закрыть.

Но третий оказался неважен, потому что на этом движении Свант раскрылся. Между его опускающейся правой рукой на мгновение открылся бок.

Чистое туше.

Прямой удар в корпус закончил бы бой сразу и без споров. Южане не смогли бы возразить. Свант признал бы поражение и ушёл с площадки.

Арис увидел эту возможность. Он долю секунды смотрел именно туда.

А потом перевёл взгляд ниже.

Его удар пошёл не в корпус, а во внутреннюю сторону правого бедра. Туда, где проходит крупная вена и где хороший удар ломает человека надолго.

Деревянный клинок в такой точке уже переставал быть просто учебным оружием.

Удар прозвучал коротко и тяжело, и Свант сразу опустился на одно колено.

Несколько секунд Свант не двигался. Потом резко втянул воздух сквозь зубы. Дышать он начал тяжело, рвано. По внутренней стороне штанины медленно расползалось тёмное пятно. Сначала небольшое. Потом всё шире.

На южной трибуне кто-то вскрикнул.

Арис стоял над Свантом с опущенным мечом. Лицо у него было совершенно пустое. Не злое, не торжествующее и даже не растерянное.

Так смотрит человек, который только что сделал то, что собирался сделать, и теперь внутри у него ничего не осталось.

Лекари выбежали на площадку почти сразу. Сигвальд успел подать знак ещё до того, как Свант опустился на колено.

Двое подхватили южанина под руки, третий разрезал ткань на бедре и быстро осмотрел рану.

По его лицу Арис понял всё раньше, чем тот что-либо сказал.

Свант уедет из Карвейна хромым. Возможно, навсегда.

Над двором повисла тишина. Никто не хлопал. Никто не закричал победителю.

Северные аннары смотрели почти без выражения. Для них подобные вещи не были чем-то невозможным. На севере люди слишком хорошо знали, как быстро игра превращается во что-то настоящее.

Южане выглядели иначе. Кто-то сидел с открытым ртом. Одна из женщин отвернулась. Ингвард не двигался вовсе.

Тогда Сигвальд поднялся со своего места и посмотрел на Ариса, не говоря ни слова.

Арис смотрел в ответ.

Он не понимал до конца, что именно сейчас видит в нём Сигвальд. Или, может быть, не хотел понимать. Но глаз не отвёл. Через несколько секунд Сигвальд снова сел.

По правилам бой был закончен, и Арис победил.

На южной трибуне Ингвард слегка наклонился к человеку справа от себя — одному из своих людей, которого Арис не знал по имени — и негромко сказал что-то, не отрывая взгляда от площадки.

Голос у него был тихий, но до Селен всё равно долетел обрывок фразы.

— Этот мальчишка не просто приёмыш. Это зверь!

У неё внутри всё сжалось, но внешне она ничего не показала. Селен продолжала сидеть всё так же прямо, спрятав руки под плащом.

Она смотрела на Ариса. Он стоял посреди двора с опущенным мечом, среди утоптанного снега, неподвижный и спокойный.

Это был тот же Арис, к которому она приходила утром с лентой в руке. Тот же человек, к которому она прижималась лбом в тёмном коридоре.

И где-то очень глубоко внутри Селен осознала нечто такое, чему пока не могла подобрать слов.

Ингвард сказал правду. В этом слове была точность, от которой нельзя отвернуться, но это никак не мешало ей любить его.

Теперь эти две вещи просто существовали рядом.

После окончания поединка Арис пошёл к стойке с оружием, чтобы повесить деревянный меч на крюк. Зрители на трибунах начали расходиться. Они шли медленно, переговариваясь между собой вполголоса. Никто не торопился разойтись после такого финала.

И в этот момент со стороны южной трибуны кто-то выкрикнул:

— А морвский приёмыш-то, опять не пришёл!

Это было специально сказано громко, чтобы услышали не только ближайшие люди.

Арис услышал и медленно повернул голову.

На той стороне трибун теснились южные оруженосцы, слуги, приехавшие вместе с аннарами младшие родственники — слишком много лиц, чтобы понять, кто именно крикнул.

Арис даже не пытался это понять. Он просто смотрел в ту сторону, откуда донёсся голос. Потом сказал достаточно громко, чтобы услышали и у южной трибуны, и на главной:

— Орм — мой брат. И если у кого-то к нему есть дело, пусть подойдёт и скажет это ему в лицо, а не кричит из толпы.

После этого над двором снова повисла тишина. Она длилась всего несколько секунд, но ощущалась длиннее.

Никто не ответил. Никто больше не засмеялся.

Южная трибуна понемногу зашевелилась снова. Люди начали переговариваться, кто-то отвёл глаза, кто-то сделал вид, что ничего особенного не произошло.

Арис ещё немного смотрел в ту сторону. Потом отвернулся и подошёл к стойке с оружием, повесив деревянный меч на крюк. Тот качнулся пару раз и застыл.

Сигвальд на главной трибуне не двигался. Не остановил его, не поддержал. Даже лицо почти не изменилось. Только смотрел.

Ингвард тоже молчал. Но теперь взгляд у него был уже другой — внимательный, тяжёлый, как у человека, который только что увидел нечто важное и решил этого не забывать.

Селен ещё несколько секунд сидела на месте после того, как вокруг начали подниматься остальные. Потом тоже встала и прошла мимо Сигвальда. Тот коротко кивнул ей, даже не повернув головы, и Селен молча ушла с трибуны.

К Арису Сигвальд так и не спустился.

Раньше, после победных боёв — пусть даже маленьких, учебных, почти ничего не значащих, — он обычно хотя бы останавливал на Арисе взгляд или коротко касался плеча, проходя мимо. Скупые жесты, почти незаметные, но такие важные для Ариса.

Сегодня не было даже этого. Сигвальд вообще не подошёл.

Арис снял шлем, потом наручи.

Под левым рукавом всё ещё оставалась лента. Арис почувствовал её, когда сгибал руку, и пошёл обратно к флигелю переодеваться.

***

Полчаса спустя Арис уже поднимался по западной лестнице к библиотеке.

Он успел смыть с лица пот и переодеться в чистую одежду, но ленту с запястья так и не снял. Под рукавом она всё ещё лежала тонкой тёплой полосой.

В библиотеке оказалось тепло.

Магнус, видимо, заранее велел растопить камин, не желая проводить турнирный день в холоде. В воздухе пахло дымом, бумагой и горячим воском. Свет из высоких окон падал тусклый, зимний, почти бесцветный.

Орм был один.

Он сидел за своим столом у дальнего окна, слегка склонившись над раскрытой книгой. Рядом стояла кружка с горячим питьём; над ней поднимался пар.

Магнуса не было. Возможно, ещё оставался во дворе среди зрителей. Возможно, ушёл на кухню.

Арис остановился у двери, и Орм поднял голову.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга через библиотеку.

— Орм, — сказал Арис.

— Да.

Арис и сам не понимал, зачем пришёл. Не ради рассказа о финале турнира. И уж точно не ради похвалы. После всего, что произошло сегодня, ему просто нужно было увидеть Орма.

— Я победил, — наконец произнёс он.

Орм едва заметно кивнул.

— Я знаю.

И будто бы на этом всё закончилось. Орм не стал расспрашивать о поединке. Не поинтересовался, кто был противником. Даже не взглянул толком — есть ли на Арисе синяки и ссадины. Только снова опустил глаза к книге.

Арис ещё немного постоял у двери. А потом понял: продолжения не будет. Орм не собирался говорить дальше.

И всё же внутри оставалось чувство незавершённости.

Ему хотелось рассказать о крике из толпы. О том, как он ответил. Как перед всем двором вслух сказал: «Орм — мой брат».

Почему-то это казалось важным, чтобы Орм услышал именно от него.

Но Арис так и не произнёс ни слова.

Может, потому что Орм и без того всё уже знал. С ним часто бывало именно так. А может, потому что Арис боялся: даже услышав это, Орм никак не отреагирует. И тогда придётся столкнуться с чем-то, к чему он пока ещё не был готов.

Он развернулся и молча вышел.

В коридоре Арис сделал несколько шагов, затем остановился. Медленно стянул ленту с левого запястья. Затем он аккуратно свернул ленту в узкий плотный свёрток и спрятал во внутренний карман шерстяной накидки. Никто не должен был её видеть.

После этого он направился к себе.

***

Магнус вернулся в библиотеку лишь ближе к вечеру, после окончания турнира.

Он был одним из немногих в Карвейне, кто не пропускал ни одного турнира. Возраст уже давал о себе знать: к вечеру ноги неизменно болели, а зимой ему и вовсе не стоило торчать на холодной трибуне по четыре часа подряд. Но Магнус всегда говорил, что человек, переписавший столько военных хроник, заслужил право своими глазами смотреть, как люди сражаются теперь.

Сегодня он задержался дольше обычного.

Когда Магнус наконец вошёл в библиотеку, Орм всё ещё сидел за тем же столом и поднял взгляд.

Книга перед ним оставалась раскрытой на той самой странице.

— Орм, — устало произнёс Магнус, опускаясь на своё место.

— Магнус.

— Ты уже слышал?

Орм ничего не сказал — только посмотрел на него.

Магнус медленно растёр озябшие ладони. Пальцы у него совсем закоченели после улицы. Потом начал рассказывать про первый бой Ариса, затем про второй и третий.

Про финал.

Про Сванта — о том, как тот вышел без шлема. Про обмен ударами. Про тот миг, когда всё решилось.

Магнус повидал достаточно турниров, чтобы понять, что именно произошло.

— Он мог взять чистое туше в корпус, — сказал Магнус наконец. — Но не стал.

Он помолчал.

— Ударил в бедро. Сванта унесли. Хромать теперь будет до конца жизни.

Орм слушал молча, не перебивая.

Через некоторое время Магнус поднял взгляд от бумаг.

— Я никогда не видел, чтобы Арис дрался так.

— Никто не видел, — ответил Орм.

Магнус ненадолго замолчал, а затем продолжил.

Потом Магнус рассказал и о другом.

О выкрике из толпы. О том, как Арис остановился и обернулся. И о том, что ответил.

— «Орм — мой брат. Если у кого-то к нему есть дело, пусть подойдёт и скажет это ему в лицо, а не кричит из толпы», — медленно повторил Магнус, с осторожностью человека, произносящего чужие слова, в которые сам ещё не до конца верит.

Орм не шелохнулся. Магнус внимательно смотрел на него и ждал хоть какой-нибудь реакции. Чего угодно.

Может быть, короткого кивка. Может быть, благодарности — всё-таки Арис при всём дворе открыто встал на его сторону. Может быть, раздражения от того, что о нём вообще говорили вслух. Орм такого не любил.

Но не произошло ничего.

Лицо у него осталось прежним. Спокойным, почти неподвижным. Взгляд был тем же, что несколько минут назад. Только рука с пером замерла над бумагой, словно Орм внезапно забыл, что собирался писать.

И Магнус это заметил.

Он давно научился замечать подобные вещи.

С Ормом они сидели в библиотеке бок о бок уже много лет, и за это время Магнус привык к его молчанию. Орм вообще был тихим человеком с самого детства. Но нынешняя тишина отличалась от обычной.

Она была не пустой, а наоборот — слишком наполненной.

Так молчат не тогда, когда внутри ничего нет, а тогда, когда внутри происходит слишком многое, чтобы позволить этому выйти наружу.

Магнус вспомнил вечер несколько месяцев назад, когда Орм резко закрыл книгу и ушёл, ничего не объяснив. Тогда Магнус тоже отметил это про себя, хотя ещё не понимал, что именно увидел.

Теперь начинал понимать.

И сегодня он заметил то же самое снова.

Магнус больше ни о чём не спрашивал. Он давно понял: задавать Орму прямые вопросы бессмысленно. Орм отвечал только тогда, когда сам считал нужным.

Спустя некоторое время Магнус снова склонился над бумагами. За окнами медленно сгущались зимние сумерки. Где-то в коридорах шумели слуги — готовили зал к турнирному ужину, перекрикивались, таскали посуду.

Орм закрыл книгу.

Как всегда аккуратно, без единого лишнего движения, положил её ровно между остальными томами на столе. Потом поднялся.

— Я пойду.

— Иди, — отозвался Магнус, не поднимая глаз от записей.

Орм вышел.

Дверь тихо закрылась за ним. Магнус ещё долго сидел неподвижно, глядя в ту сторону. Ему казалось, что сегодня в Орме что-то окончательно захлопнулось. Что-то подобное с ним происходило и раньше, но сейчас это было глубже, тише, необратимее.

Магнус не смог бы объяснить, откуда знает это, но от этого знания ему становилось страшно.

Глава 12. На совете

Весной, после того, как с дорог окончательно сходил снег, в Карвейне собирался Совет.

К этому времени в замок съезжались аннары со всего Эльсхольма. Северяне обычно являлись сами; южане — кто сам, кто-то присылал взрослых сыновей. Все привозили с собой накопленные за долгую зиму обиды, споры и вопросы, чтобы потом, за длинным столом Сигвальда, разложить их по порядку, обсудить, приглушить и, возможно, отложить ещё на год.

С зимнего турнира прошло всего несколько месяцев, но Селен казалось, будто минуло куда больше времени. Зимы в Эльсхольме всегда тянулись долго.

А с той поздней весны, когда Селен и Арис впервые поцеловались, прошёл почти целый год.

За этот год почти ничего не изменилось — и одновременно изменилось всё.

Они по-прежнему не смотрели друг на друга дольше, чем позволяли приличия. По-прежнему расходились в коридорах, как чужие. Но то, что существовало между ними, не ослабло и не стёрлось со временем. Напротив, оно стало тяжелее, плотнее и глубже.

Они научились понимать друг друга без слов. Научились быть рядом, не приближаясь.

И в Карвейне всё ещё никто ничего не замечал. Хотя это по-прежнему требовало усилий.

В то утро Селен впервые шла на Совет.

Раньше её место было наверху, за резными перилами галереи. Оттуда зал казался маленьким и далёким, а сам Совет выглядел чем-то очень скучным. Можно было болтать ногами, слушать вполуха и уходить, когда надоест.

Но этой весной Сигвальд сказал коротко: довольно. Пора было сидеть за столом. Наследницу следовало вводить в курс дел.

Бера помогала ей одеваться. Платье было новое, тёмно-зелёное, тяжёлое в подоле, с глухим высоким воротом. Не детское. Селен в нём чувствовала себя так, будто надела чужую кожу.

— Не дёргай ворот, — сказала Бера, заплетая ей волосы. — Привыкнешь.

— Он давит.

— Ты должна выглядеть прилично. Нельзя всё время носить эти бесформенные платья.

Селен промолчала. Бера затянула косу, обернула её в тугой пучок сзади. Потом положила обе ладони Селен на плечи — они были тяжёлые и тёплые — и посмотрела на неё в маленькое мутное зеркало.

— Сегодня молчи и слушай, — сказала Бера. — На первом Совете говорить не надо. Запоминай, кто на кого смотрит и кто о чём говорит.

— А если отец что-нибудь спросит?

— Тогда ответишь. Но он не спросит. Сигвальд берёт тебя туда не отвечать, а чтобы ты слушала.

Селен кивнула.

Она боялась не Совета, а того, что совершит ошибку на глазах у отца: неправильно сесть, сказать что-нибудь невпопад, случайно уронить что-то со стола. Это был почти детский страх и Селен понимала это, но понимание не делало его меньше.

***

К полудню большой зал уже был полон.

За длинным столом сидели аннары. Селен знала не всех, но понимала достаточно, чтобы заметить, как именно они разместились. Северяне собрались ближе к одному концу стола, южане держались другого. Между ними оставалось свободное место, хотя свободных сидений хватало повсюду. Селен запомнила эту пустоту посередине. Казалось, она что-то означала.

Во главе стола сидел Сигвальд. По левую руку от него находился Витмар, прямой, в простой тёмной одежде. Среди северян Селен сразу узнала Эйгрима, грузного, рыжеватого, с тяжёлым северным говором. На дальнем краю северной стороны сидел совсем старый аннар, Грейвальд из Видвейна, седой почти добела. За всё время Совета он, кажется, не произнёс ни слова и только слушал, положив руки на трость.

Среди южан Селен почти сразу заметила Ингварда. Не заметить его было трудно. Он сидел так, словно весь стол принадлежал ему одному.

Селен была удивлена, что Ингвард вообще приехал в Карвейн после того, что Арис сделал с его сыном на турнире.

Свант остался дома. Селен краем уха слышала, что ходить без палки он до сих пор не может.

Чуть поодаль от представителей больших южных домов сидел Тейнмар из Аалдвига, немолодой, сухой и неприметный человек, которого Селен почти не знала. Перед ним лежал лист бумаги, и время от времени Тейнмар делал на нём какие-то пометки. Из всех сидящих за столом писал только он.

Арис на Совете присутствовал, но места за столом не занимал. Там сидели только аннары. Он стоял позади кресла Сигвальда, немного сбоку, в хорошей, но неброской одежде, с пустыми руками. Сигвальд держал его рядом намеренно, так, чтобы это видели все. И все понимали, что перед ними человек, которого король приблизил к себе.

Селен старалась не смотреть на Ариса. Получалось не всегда.

Её посадили неподалёку от отца, но не рядом. Между ними оставили одно свободное место, чтобы Селен было видно из любого конца зала и чтобы каждому сразу становилось ясно, кто она.

Место наследницы и человека, с которым знакомят аннаров.

И именно тогда, оглядывая зал со своего нового места, Селен увидела Орма, и внутри у неё что-то сбилось.

Орм сидел у дальней стены, как сидел всегда. На Советы его приводили с ранних лет. Воспитанника короля, морвского мальчика, полагалось показывать вместе со всем домом Сигвальда. И сколько Селен себя помнила, Орм неизменно сидел в стороне с книгой на коленях, читал и почти не поднимал головы, словно ни зал, ни аннары, ни сам Совет для него не существовали.

Теперь книги не было.

Орм сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел на стол. Он слушал внимательно, как слушают что-то, что необходимо запомнить.

Селен смотрела на него и не могла понять, когда всё изменилось. Когда Орм начал слушать? Она попыталась вспомнить прошлый Совет, потом ещё более ранний, но не смогла.

Она прогнала эту мысль. Совет уже начался.

Сначала говорили о вещах, в которых Селен почти ничего не понимала. О башне на северном перевале, той самой, что рухнула зимой и которую Сигвальд давно собирался восстановить. Теперь спорили о деньгах.

— Перевал стоит на севере, — обронил кто-то из южных, не повышая голоса. — Вот северяне пусть его и чинят.

— А ходят через него все, — отозвались с другого конца стола.

На том и осталось. Северяне считали, что платить должны все дома, южане — что это забота севера, и такие споры, судя по усталым лицам, шли так уже не первый год.

Потом говорили о дорогах. О зерне, которое каждый дом обязан отдавать в общий запас на случай войны или голода.

Селен слушала вполуха и делала то, о чём говорила Бера — смотрела. У одного из южных аннаров пальцы всё это время выстукивали по столу медленный, злой ритм, хотя голос, когда он вступал в спор, оставался довольно любезным.

И постепенно Селен начала видеть.

Она обратила внимание, что этот стол вовсе не был единым в своём мнении. Северяне и южане разговаривали друг с другом спокойно и вежливо, но за вежливостью не было доверия. Ни одному слову противоположной стороны здесь не верили до конца. Между двумя частями стола словно проходила трещина, и этой трещиной было то самое пустое место посередине.

И ещё Селен заметила, что удерживает всё это вместе только один человек — её отец.

Сигвальд почти никогда не повышал голос. Он просто говорил, слушал и снова говорил, и пока звучал его голос, собравшиеся за столом были единым целым.

Но впервые Селен поняла, чего это стоит.

Это тоже была работа. Тяжёлая, почти как кузнечное ремесло, только вместо молота здесь были слова.

Потом заговорил Витмар. Он говорил о деревнях.

За прошедшую зиму на северной окраине Эльсхольма, там, где стоят последние поселения перед лесом, произошло несколько странных случаев.

В одной деревне за ночь исчез весь скот. Его не угнали и не зарезали. Утром загон оказался пустым.

В другой пропали трое мужчин. Они ушли проверять ловушки для дичи и не вернулись. Тел так и не нашли.

В третьей у самой границы леса обнаружили следы.

— Какие следы? — спросил кто-то из южных.

Витмар ответил не сразу.

— Не человечьи, — произнёс он. — И не обычного лесного зверя.

В зале сделалось тише.

С северного края стола заговорил Эйгрим. У него в землях, сказал он, периодически происходит то же самое. И всякий раз перед тем, как это начинается, над тем краем леса собираются птицы. С виду вороны — такие же чёрные и крупные, — только головы и горло у них пепельно-серые, будто присыпанные золой. На севере их зовут хёграми. Они слетаются помногу, чёрной стаей, и держатся над лесом по нескольку дней, хотя никакой падали там нет. Старики в деревнях Эйгрима знают этот знак. Завидев хёгров, они запирают на ночь не только двери, но и ставни и не выпускают детей из дома после заката.

А потом Эйгрим сказал ещё одно слово.

Он произнёс это тихо и почти через силу, как произносят слова, которые предпочли бы не говорить вслух.

Северное слово.

Бера когда-то уже рассказывала про них, и именно поэтому оно сразу врезалось ей в память целиком.

Гнавры.

— Они выходят из леса, — сказал Эйгрим. — Издали их можно принять за волков, но волками они не являются. Слишком крупные. Слишком тёмные. Те немногие, кому довелось увидеть гнавра вблизи и выжить, всегда вспоминают одно и то же: жёлтые глаза. И ещё то, что убить его почти невозможно.

Когда это слово прозвучало, несколько северных аннаров быстро переглянулись.

Ингвард усмехнулся. Негромко, но так, чтобы услышал весь стол.

— Бабьи сказки, — сказал он. — На юге такими историями пугают детей, чтобы не бегали в лес. Скот воруют волки, господа. Волки и воры. Для этого не нужны никакие северные слова. Достаточно обычных волков и обычных воров.

Витмар посмотрел на него через стол.

— На севере это не сказки, — ответил он.

И больше ничего не сказал.

Селен заметила, что Тейнмар из Аалдвига, сидевший чуть в стороне, при этих словах опустил взгляд к своему листу и быстро сделал короткую запись, всего несколько знаков.

Потом снова поднял голову. Что именно он написал, Селен не знала.

***

Когда разговор о деревнях закончился, хотя на деле ничего решено так и не было, северяне остались при своём мнении, южане при своём, Сигвальд заговорил о другом.

О войске.

Сначала Селен не поняла, к чему он ведёт. Сигвальд говорил так же спокойно и размеренно, как весь этот день. О том, что войско Эльсхольма держится не только на законах, но и на человеке, который ведёт его за собой. О том, что такого человека невозможно назначить в один миг. Его нужно растить, готовить, постепенно показывать войску, чтобы люди успели привыкнуть к нему заранее.

А потом Сигвальд сказал то, от чего Селен внезапно стало холодно.

— Эльсхольму нужен человек, который поведёт войско после меня, — сказал он. — Я уже не молод. Об этом нужно думать сейчас, а не тогда, когда станет поздно.

Он произнёс это без особой тяжести, почти буднично.

За столом слова были приняты. Смерть королей казалась аннарам столь же привычным и неизбежным явлением, как смена времён года.

Но Селен сидела на своём новом месте, в тяжёлом взрослом платье с тугим воротом, и впервые в жизни слышала, как отец вслух говорит о собственной смерти.

А затем Сигвальд назвал Ариса.

Он не сказал прямо: «Я назначаю его». Сигвальд выразился осторожнее. Сказал, что видит в Арисе — это первый меч Эльсхольма, и что Арис, лучший боец прошедшего турнира, человек, выросший в его доме, который сможет повести за собой войско. И что именно к этому он намерен его готовить.

Первый меч. Селен замерла.

Арис стоял позади кресла Сигвальда, немного сбоку, и Селен даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: он тоже не шелохнулся.

После этого за столом всё изменилось.

Северяне приняли сказанное спокойнее. Многие из них были на турнире или хотя бы слышали о нём. Для них важнее всего был меч, а не происхождение человека.

Южане молчали. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

А потом Ингвард положил обе ладони на стол.

— Ваше величество, — произнёс он. — Позвольте старику сказать прямо. Не из упрямства, а из заботы.

Сигвальд позволил, и Ингвард заговорил.

Говорил он уверенно и негромко, как человек, которому неприятно озвучивать очевидные вещи. Он напомнил, что войско Эльсхольма состоит из аннаров и их людей. Что аннары пойдут за человеком своей крови, за тем, у кого есть род, имя, земля и предки. Но не пойдут за чужаком. Королевская доброта, по словам Ингварда, достойна уважения, однако войско держится не на доброте.

— Отдайте меч человеку без рода, ваше величество, — закончил Ингвард негромко, — и однажды увидите, как за этим мечом не идёт никто.

Арис стоял за креслом Сигвальда и молчал.

Говорить он не мог. На Совете право голоса принадлежало аннарам, а Арис таковым не являлся.

По сути, Ингвард только что произнёс это вслух перед всеми.

Селен очень внимательно смотрела на стол перед собой. Но Ингвард ещё не закончил.

— И ещё одно, — продолжил он, и Селен, не поднимая глаз, ощутила, что теперь он смотрит в её сторону. — Вы много размышляете о том, кому доверить меч. Стоило бы так же задуматься и о том, кому доверить дочь. Именно это решит судьбу Эльсхольма надёжнее любого войска. У вас растёт наследница. Удачный брак приносит союз, земли и мир между домами на долгие годы. Девице полезнее понимать подобные вещи, чем просто украшать собою Совет.

Ингвард говорил сразу о двух вещах: о будущем военачальнике и о замужестве. О мече и о дочери.

Для него это были отдельные государственные вопросы, и, переходя от одного к другому, он лишь показывал королю собственную дальновидность.

Он не знал, что говорит об одном человеке.

Селен сидела молча. Она не могла произнести ни слова.

И Арис за креслом Сигвальда тоже молчал.

Два человека в полном зале слушали, как Ингвард спокойно и при всех разбирает их будущее на части, и ни один из них не смел открыть рот.

Сигвальд поднял руку.

— Ингвард, довольно.

Ингвард умолк не сразу. Пауза вышла чуть длиннее, чем требовал момент, — едва заметная, но достаточная, чтобы каждый за столом уловил её и понял скрытый смысл.

После слов короля он не оборвал себя мгновенно. Сначала взглядом досказал то, что не решился произнести вслух, медленно провёл глазами по сидящим за столом и лишь затем опустил их.

Селен смотрела на отца. И внезапно поняла: что-то изменилось. Она не смогла бы облечь это в слова, не сумела бы объяснить, что именно увидела.

Раньше, на прежних Советах, когда Селен наблюдала за происходящим с галереи, одного слова Сигвальда было достаточно, чтобы за столом мгновенно воцарилась тишина. Стоило отцу произнести: «Довольно», — и разговоры обрывались сразу, словно перед людьми захлопывалась дверь.

Теперь же между словом короля и наступившей тишиной пролегла секунда. Всего одна, но Селен больше не смотрела сверху. Она сидела здесь, рядом со столом, поэтому и заметила её.

В этот миг ей в голову пришла короткая и холодная мысль: отец стал слабее.

Селен сразу прогнала её. Она едва заметно качнула головой, словно пытаясь остановить саму себя. Эта мысль была неправильной. О таком нельзя было думать. Отец оставался отцом.

Но мысль уже появилась. А от появившейся мысли невозможно избавиться так просто.

Сама не понимая почему, Селен стала искать глазами Орма.

Так происходило всю её жизнь. Когда вокруг делалось страшно или непонятно, она находила его взглядом, и от одного сознания, что он рядом, становилось спокойнее. Орм был тихим и надёжным. Он всегда находился на своём месте. Рядом с ним мир казался устойчивым, словно твёрдый пол под ногами.

Орм сидел у стены и смотрел на Сигвальда.

Тем же внимательным и собранным взглядом, с которым слушал весь Совет. И тогда Селен поняла, что он тоже заметил эту секунду. Ту самую заминку, едва различимую трещину.

Он смотрел на эту трещину не отводя глаз, словно хотел запомнить увиденное, чтобы потом обдумать. На его лице не было ни тревоги, ни горя, ничего из того, что сейчас чувствовала сама Селен. Только спокойствие.

На миг ей стало холодно. Без причины, без объяснения, будто от сквозняка. Селен не поняла, откуда взялось это чувство. Она отвернулась от него и снова опустила взгляд на стол.

***

Совет закончился ближе к вечеру и закончился ничем. Впрочем, именно так Советы обычно и заканчивались. Вопрос о первом мече остался нерешённым, башню на перевале так и не решили перестраивать, северные деревни остались наедине со своими хёграми и своим страхом. Аннары тяжело поднимались из-за стола, расправляли затёкшие плечи, и зал сразу наполнился шумом голосов и движением.

Селен вышла из зала одна.

Сначала ей показалось странным само это чувство, но она не сразу поняла, что именно кажется неправильным. А потом поняла: её никто не ждал. Никто не подошёл сказать, что она держалась достойно. Никто не увёл её прочь, не попытался утешить. Раньше после любого тяжёлого дня рядом всегда оказывался кто-нибудь. Бера или отец.

Теперь Селен стояла в коридоре в своём тяжёлом взрослом платье, а мимо проходили аннары, занятые разговорами между собой, и никому не было до неё дела.

Несколько часов назад, на Совете, её при всех обсудили как будущий выгодный товар. И, как оказалось, такие вещи полагалось переносить в одиночку.

Так Селен поняла, что у взрослого места за столом есть и другая сторона. И имя ей было одиночество.

С Арисом она встретилась уже в сумерках, возле конюшни.

Они не договаривались заранее. За этот год они научились приходить в одно и то же место без слов и договорённостей. Конюшня была одним из немногих уголков Карвейна, где их присутствие вдвоём никому не казалось странным. Селен с детства любила лошадей, как и Арис.

Они стояли чуть в стороне, у бревенчатой стены, в синем весеннем полумраке, и молчали. Оба молчали весь день и теперь словно разучились разговаривать.

— Не слушай его, — наконец сказала Селен. — Ингварда. Он старый, злой и мстит за Сванта. Он говорил всё это только для того, чтобы причинить боль.

— Он говорил правду, — ответил Арис.

Он произнёс это без горечи и обиды. Так же спокойно, как днём Сигвальд говорил о собственной смерти. И от этого Селен стало ещё тяжелее.

— Я не аннар и не принц, Селен. У меня нет рода. Нет земли. Ингвард ничего не выдумал, чтобы меня задеть. Всё это и так правда. Он просто сказал вслух то, что остальные давно знают.

Селен хотела возразить, но открыв рот, сказать ей было нечего.

Впервые за весь этот год, за все осторожные взгляды, случайные встречи и молчание в коридорах, она ясно осознала одну вещь. Между нею и Арисом стоял не её детский страх.

Это была настоящая стена.

Они стояли рядом у тёплой бревенчатой стены конюшни. Двое людей, которым сегодня при всех дали понять, что вместе им быть нельзя.

Стояли плечом к плечу и молчали. Но всё равно оставались рядом.

***

Поздно вечером Селен пошла к отцу.

Она и сама не до конца понимала зачем. У неё не было ни вопроса, ни настоящего повода. Просто за день внутри накопилось что-то тяжёлое и безымянное, и ноги сами привели её к покоям Сигвальда. Наверное, ей хотелось только одного: увидеть отца ещё раз и убедиться, что дневная мысль, холодная и запретная, была неправдой.

Сигвальд сидел у камина в высоком кресле. Огонь почти погас и осел до тусклых углей. Отец не читал, не писал, ничего не делал. Просто смотрел в огонь. И Селен увидела его таким, каким он, наверное, бывал лишь тогда, когда считал, что на него никто не смотрит.

Услышав её шаги, Сигвальд обернулся и чуть улыбнулся. Усталой, но настоящей улыбкой.

— Не спишь, — сказал он.

— Не сплю.

Селен подошла ближе и села рядом, на низкую скамеечку у кресла, как садилась когда-то в детстве. Сигвальд положил ладонь ей на голову. Большую, тёплую, знакомую с самых ранних воспоминаний.

Он ничего не говорил. Просто медленно гладил её по волосам и смотрел на угли.

И в этой тишине, сидя совсем рядом, Селен впервые увидела отца по-настоящему. Не так, как днём на Совете, через длинный стол и чужие спины.

Она заметила, что морщины у его глаз и рта стали глубже. Не те мелкие складки, которые были всегда, а новые, тяжёлые, будто время слишком резко их оставило на лице. Заметила, что рука на её голове лежит иначе, чем прежде. Не столько обнимает, сколько сама ищет опоры.

И ещё услышала его дыхание. Медленное, неровное. Иногда в нём что-то тихо цеплялось и скрипело, словно старая дверная петля без масла.

Мысль, которую Селен прогнала днём на Совете, вернулась снова. Теперь она словно сидела рядом с ними у камина, прямо на полу, как незримый третий человек.

И на этот раз Селен не стала её прогонять.

Она слишком устала, чтобы снова спорить с этой мыслью. И ещё она поняла, наверное, впервые за весь день, что спорить бессмысленно. Эта мысль не была врагом. Она оказалась просто правдой. Правдой, которой Селен раньше не знала, а теперь столкнулась с ней. И вернуть прежнее незнание уже было невозможно.

Поэтому она просто сидела рядом. С отцом. С этой мыслью. Сидела так, словно держала на коленях тяжёлый камень и не понимала, куда его можно убрать.

Огонь в камине медленно оседал в пепел.

Отец всё так же гладил её по волосам, а Селен смотрела в угли и думала о чём-то очень простом и очень детском: только бы он не старел.

Раньше Сигвальд казался ей скалой. Скала существовала всегда. Она была ещё до самой Селен и, казалось, должна была остаться после. На скалу не нужно оглядываться, потому что она никуда не исчезнет.

Но сегодня Селен впервые увидела, что даже скалы со временем разрушаются.

Глава 13. Милосердие

Лето в тот год в Карвейне было жарким.

Уже к началу второго летнего месяца двор просох и растрескался, камни нагревались с утра, а к полудню от южной стены тянуло сухим жаром.

Орм почти не замечал лета.

Оно проходило мимо него, как и всё остальное, где-то снаружи, за стеклом. Орм вставал, шёл в библиотеку, читал, ел, когда вспоминал о еде, и возвращался к себе. Дни плавно перетекали один в другой, и эта размеренность его устраивала.

С той осени, когда он впервые открыл запертый шкаф, прошло уже больше полугода.

Со стороны в жизни Орма ничего не менялось: тот же мальчик у дальнего окна библиотеки, те же книги, тот же старик Магнус напротив. Но внутри этой неподвижности продолжалась работа.

Морвский язык, который ещё зимой давался Орму с трудом, к лету стал почти родным. Теперь Орм читал на нём, не разбирая слова на буквы, так, как читают на своём родном языке, сразу улавливая смысл целиком. Иногда он замечал, что и думает уже морвскими словами. Это его не пугало, скорее даже нравилось.

Тетрадь больше не оставалась пустой. Исписанных страниц в ней становилось всё больше: мелкий ровный почерк, морвские буквы, которые в Карвейне не смог бы прочитать никто.

Ключ от шкафа Орм носил с собой. Он научился брать нужные книги в те часы, когда Магнуса не было рядом, а потом возвращать их так аккуратно, что корешок ложился точно в прежний след на пыли.

То, что Орм заметил в себе той осенью, за всё время так и не исчезло. Наоборот, стало глубже.

Тогда, открыв шкаф, он впервые ясно понял, что внутри него многое больше не откликается. Между ним и людьми, между ним и тем, что люди считают важным, лежала тишина. Поначалу назад это казалось открытием. Теперь стало просто частью его самого.

Орм не страдал от этого. По сути, страдать было не из-за чего.

В то утро он шёл через кухню коротким путём к западной лестнице, когда его окликнула Бера.

— Орм, постой! Ты опять с утра ничего не ел.

Это прозвучало не как вопрос. О таких вещах Бера никогда не спрашивала, она просто знала.

Она отрезала ему кусок хлеба — тёмного и плотного, сверху положила кусок холодного мяса и сунула всё ему в руки.

— Ешь по дороге, раз тебе всё время некогда.

— Спасибо, Бера.

Бера на мгновение задержала на нём взгляд. Что-то в его лице или в голосе её насторожило. Он это заметил, он давно научился замечать подобные вещи в людях. Но Бера не поняла, за что именно зацепилось её чувство. Мальчик всегда был тихим, сколько она его помнила. В конце концов она решила, что он просто опять засиделся над книгами, и отвернулась к печи.

— Иди, — бросила она ему вслед.

Орм вышел с хлебом в руке.

Хлеб ещё хранил тепло. Орм знал, что Бера любит его по-своему, как любят молчаливого приёмыша, выросшего у тебя на глазах. Он понимал, что этот тёплый хлеб у него в руках и есть её любовь — простая, прямая, без слов.

Он понимал это совершенно ясно. И не чувствовал ничего.

Между ним и Берой, между ним и этим тёплым хлебом оставалось то же ровное стекло, что отделяло его от всего остального. Орм съел хлеб по дороге только потому, что тело требовало еды. Вкус он почти не почувствовал.

Западная лестница вывела его в верхние коридоры замка.

Здесь было тише, чем внизу. Случайные люди сюда почти не поднимались. Верхний этаж занимали королевские покои, малый зал для советов, которые не выносили на общие собрания, и кабинет, где Сигвальд работал, когда хотел остаться один.

Дверь кабинета была слегка приоткрыта, как бывает, когда в комнате только свои и скрывать нечего. Из узкой щели на пол коридора ложилась косая полоска света, а изнутри доносились голоса.

Орм сразу узнал оба голоса. Сигвальд и Витмар.

Подслушивать он не собирался. В чужих разговорах обычно не было ничего такого, что стоило бы услышать. Орм лишь немного замедлил шаг, как человек невольно замедляет его, проходя мимо негромкой беседы, и уже почти миновал дверь.

И тут из кабинета донеслось одно слово.

Морв.

Орм остановился.

Голоса звучали тихо и приглушённо. Так разговаривают люди, прожившие рядом долгую жизнь: без споров, без спешки, без необходимости что-либо доказывать друг другу. Орм отчётливо слышал каждое слово.

Они говорили о войне с Морвом. О той самой войне, после которой трёхлетнего Орма привезли в Карвейн. С тех пор прошло тринадцать лет. Для двух стариков за дверью это была просто давняя история, одна из многих, которые они пережили вместе.

Витмар вспоминал падение морвской столицы.

— …помнишь, как он стоял на коленях? — говорил Витмар. — Уже без меча. Город пал, он сдался. А потом ты сам подошёл к нему.

— Помню, — ответил Сигвальд.

Орм стоял в коридоре неподвижно.

Он сразу понял, о ком идёт речь. О короле Морва. О его отце.

— Ты убил его сам, — продолжал Витмар. — Уже после капитуляции. Тогда я не понял, зачем. Его можно было оставить в живых, взять пленником. Только много лет спустя до меня дошло.

Сигвальд молчал.

— Это было милосердие, — сказал Витмар. — Если бы он остался жив, его пытали бы ради дополнительных сведений. Побеждённый король ценен, пока дышит. Ты избавил его от всего этого. Одним ударом.

В кабинете повисла тишина.

Она тянулась долго. Орм слышал, как в очаге осыпалось прогоревшее полено.

Потом заговорил Сигвальд. Голос у него был усталый.

— Я до сих пор не знаю, было ли это милосердием, — сказал он. — Может быть. А может, мне просто не хотелось тащить через полмира живого короля побеждённой страны. Лишняя забота, лишняя опасность. Тогда я убедил себя, что это милость. Но даже сейчас, спустя столько лет, не знаю, не солгал ли я самому себе.

Снова наступила пауза.

— Не знаю, — шёпотом повторил Сигвальд. — Уже тринадцать лет не знаю.

Потом разговор ушёл в сторону. Кажется, они начали обсуждать башню на перевале. Орм больше не прислушивался. Голоса снова стали будничными, такими же, какими были до того, как прозвучало слово «Морв».

Орм отошёл от двери, почти бесшумно. Дверь не качнулась, половицы не скрипнули. Он не хотел, чтобы его заметили. Впрочем, сейчас в нём вообще не было никаких желаний.

Он просто пошёл дальше по коридору.

***

Орм шёл и думал, словно размышлял о чём-то чужом.

Он всегда знал, что отец погиб при падении Морва. Это было одним из немногих фактов, которые Орм вообще знал о своём отце. Кто-то сказал ему об этом ещё в раннем детстве, и с тех пор это знание просто жило в нём: отец погиб, когда пал город.

Все эти годы Орм, сам того не замечая, представлял себе одно и то же. Стены столицы. Бой. Меч в руке. Короля, который падает последним в стенах собственного города. В этом была тяжесть, но была и ясность. Так умирают короли. В такой смерти хотя бы был смысл.

Теперь смысла не осталось.

Отец не погиб в бою. Он стоял на коленях без оружия. Он сдался, а значит, хотел жить, значит, в нём ещё оставалось это простое человеческое желание. Город уже пал, всё было закончено, никакой угрозы он больше не представлял. И тогда к нему подошёл человек.

Этим человеком был Сигвальд.

Тот самый Сигвальд, в доме которого Орм вырос. Человек, который тринадцать лет кормил его, одевал, брал с собой на Советы, давал книги. Тот, кто однажды, когда Орм был ещё совсем ребёнком, положил перед ним на стол маленький деревянный нож с зелёной рукоятью и остался доволен, что угодил.

Этот человек подошёл к безоружному королю, стоящему на коленях, и убил его. А потом назвал это милосердием.

Но самым тяжёлым было даже не это.

Сигвальд сам не понимал, что именно сделал.

Если бы Сигвальд был уверен, что убил врага, Орм смог бы его понять. Врагов убивают, это просто. Если бы Сигвальд был уверен, что совершил милость, Орм понял бы и это. Милость тоже бывает страшной, но в ней хотя бы есть определённость. Орму нужно было хоть что-то твёрдое. Убийца, который знает, что убивает. Или человек, уверенный в собственном милосердии. Что-нибудь, на что можно было бы опереться перед тем, что сейчас медленно поднималось внутри него.

Но Сигвальд не был ни тем, ни другим.

Тринадцать лет он носил в себе тот удар и всё ещё не знал, чем он был на самом деле.

Опереться оказалось не на что.

Орм ждал злости.

Злость была бы понятной и даже удобной. У злости есть направление, у неё всегда есть тот, к кому она обращена. Но злости не было.

Вместо неё внутри что-то рушилось. Медленно и совершенно бесшумно, как осыпается старый берег, который годами омывала вода. Без треска, без грома. Просто в какой-то момент ещё было — и уже нет. Орм шёл по коридорам замка, и с каждым шагом внутри становилось всё тише.

Ноги сами привели его к комнате.

Орм вошёл, прикрыл за собой дверь. Опустился на колени перед сундуком, где лежали зимние вещи, и поднял крышку.

Нож был на месте, там же, где всегда: на самом дне, под аккуратно сложенной шерстяной одеждой.

Орм достал его.

Маленький деревянный нож с зелёной рукоятью. Игрушка. Сигвальд подарил его Орму давным-давно, в тот единственный раз, когда вспомнил о его дне рождение. Орм хранил этот нож много лет и никогда особенно не задумывался почему.

Теперь он держал нож на ладони и смотрел на него. Та же гладкая рукоять, потемневшая от времени, та же тупая деревянная кромка, которой невозможно порезаться. Орм помнил его целиком, до каждой маленькой щербинки.

И всё же это была уже совсем другая вещь.

Раньше нож был единственным предметом, который Орм мог назвать подарком. Небольшим тёплым знаком того, что однажды о нём вспомнили. Теперь же у него в руках был подарок человека, убившего его отца. Та же деревянная игрушка, но её смысл исчез. Так же бесследно, как исчезло всё остальное.

Орм долго держал нож.

Потом аккуратно положил его обратно на дно сундука, под одежду, и опустил крышку.

Он и сам не знал, почему оставил его. Возможно, просто по привычке. А может, потому что выбросить нож значило бы совершить поступок, а внутри Орма пока ещё не было ничего, что толкало бы его на поступки.

Пока ещё не было.

Через некоторое время Орм вышел из комнаты.

Он не собирался никуда идти. Просто больше не мог оставаться в четырёх стенах, где даже воздух казался слишком плотным. Коридор вывел его к открытой галерее, тянувшейся вдоль внутреннего двора, и Орм остановился у каменного парапета.

Внизу стояли Селен и Арис.

Они ничего особенного не делали. Просто разговаривали под западной аркой, в тени, где камень ещё не успел раскалиться от солнца. Селен что-то говорила и смеялась. Слов Орм не различал, до галереи долетал только звук её голоса. На ней было лёгкое летнее платье. Волосы она не собрала, и они свободно лежали на плечах.

Арис стоял рядом. Слишком близко.

Орм отметил это спокойно, как отмечал всё остальное. За прошедший год они оба научились держаться на людях так, чтобы между ними оставалось то расстояние, которое считается приличным. Но Орм смотрел сверху, со стороны, и потому видел то, чего они сами за собой не замечали. Они стояли ближе, чем стоят чужие люди. Когда Селен смеялась, Арис смотрел на неё, и взгляд отводил не сразу.

Орм наблюдал за ними с галереи и думал о том, что этот мир ничего ему не оставил.

Мысль пришла словно итог после долгого подсчёта. Без горечи. Горечь тоже была бы чувством, а чувств в нём почти не было.

У него был отец, но его убил человек, в доме которого Орм вырос. У него была мать — королева павшей страны. Орм не помнил даже её лица. Она осталась там, в той войне, в том далёком году, и от неё ему не досталось ничего. Даже памяти.

Была Лив, которая когда-то носила его на руках и которую Орм всё-таки сумел сохранить внутри себя: теплом, голосом. Именно Лив он про себя называл матерью. Но она умерла, когда Орм был ещё ребёнком.

Дом, оказавшийся домом врага.

И Селен.

Сейчас она стояла внизу и смеялась, а Орм неожиданно вспомнил, коротко и почти против собственной воли, один давний зимний вечер.

Он не смог бы сказать, сколько ему тогда было лет. Совсем немного. Долгий зимний вечер, когда за окнами рано наступает ночь. Они сидели где-то у огня, в тепле. Почти ничего из того времени Орм уже не помнил, кроме одного: маленькая Селен уснула рядом с ним. Она прижалась к его плечу и заснула так доверчиво, как умеют только дети, когда чувствуют себя в безопасности.

И он тогда даже не пошевелился. Просидел весь вечер неподвижно, осторожно, стараясь её не разбудить. Ему не было ни неудобно, ни тоскливо, а скорее наоборот.

Сейчас Орм вспомнил не столько сам тот вечер, сколько чувство, которое осталось после него. Рядом с Селен в детстве ему всегда становилось теплее. Он никогда не пытался это объяснить или хотя бы осмыслить. Это просто существовало, как нечто естественное и неизменное.

Теперь Орм снова смотрел вниз на ту же Селен, смеявшуюся в летней тени рядом с Арисом.

Он любил её. Молча, многие годы. И не получил ничего, а Арис смог получить всё.

Значит, одной любви недостаточно. Значит, этот мир ничего не даёт за любовь. Здесь дают только за силу.

Орм отвернулся от парапета.

Внизу Селен всё ещё смеялась. Её смех долетал до галереи — лёгкий, тёплый, но уже совсем чужой. Орм больше не слушал.

Однажды он возьмёт сам всё, чего этот мир ему не дал: Эльсхольм, Селен.

Для этого нужна сила. И Орм уже знал, где её взять.

***

Ночью Орм не спал.

Он лежал в темноте своей комнаты, смотрел в потолок, и сон не приходил. Внутри было слишком тихо. Перед рассветом Орм поднялся, оделся и вышел из комнаты.

Замок ещё спал. Он прошёл по пустым коридорам, встретив только одного стражника. Тот скользнул по Орму сонным взглядом и сразу отвернулся. Потом Орм поднялся на северную стену.

Здесь даже летом было холодно. Северная стена нависала прямо над морем, и снизу постоянно тянуло солью и сыростью. Вода под стеной лежала тяжёлая, почти чёрная, а по ней от низкой луны тянулась длинная неровная дорожка света.

Орм не знал, что именно на этой стене больше года назад, тёплым весенним вечером, Селен и Арис стояли друг к другу ближе, чем когда-либо ещё. Не знал и не мог знать. Для него это место оставалось просто северной стеной: пустой, холодной и удобной тем, что сюда почти никто не приходил.

Он подошёл к краю и положил ладони на холодный камень парапета.

И тогда увидел птицу.

Она сидела на зубце стены совсем недалеко, в нескольких шагах от него. Большая чёрная птица, похожая на ворона. Орм не слышал, как она прилетела. Возможно, она всё это время уже была здесь.

Луна светила ей в спину, и Орм не мог разглядеть птицу целиком. Но голову видел ясно. Она была светлее остального тела — сероватая, тусклая, будто припорошённая пеплом.

Орм вспомнил рассказ Эйгрима на весеннем Совете. Северное слово, сказанное почти шёпотом. Птицы с пепельными головами, которые появляются над лесом перед бедой. Хёгры.

Он смотрел на птицу, а птица смотрела на него.

Она не улетала. Не переступала лапами по камню, не вертела головой, как обычно делают птицы. Просто сидела неподвижно и долго смотрела прямо на Орма. Так птицы не смотрят. Так смотрит тот, кто ждёт.

И в какой-то момент в голове у Орма возникло слово.

Он не произносил его и даже не пытался подумать нарочно. Оно появилось само, посреди тишины, словно ответ на вопрос, которого Орм не задавал вслух:

«Иди».

В ту же секунду птица сорвалась с зубца. Без крика, без резкого взмаха. Просто разжала когти, скользнула вниз за край стены, поймала крыльями воздух и полетела на север, в тёмное пространство над морем. Орм смотрел ей вслед, пока она совсем не исчезла.

Потом он остался стоять у парапета, пытаясь понять, что произошло.

Можно было решить, что не произошло вообще ничего. Обычная птица, села на стену передохнуть, потом улетела дальше по своим делам. У северных воронов действительно бывает более светлая голова, в этом нет ничего странного. А слово в собственной голове Орм придумал сам: он не спал всю ночь, слишком много думал и слишком долго искал смысл там, где его нет. Он перебирал все эти объяснения одно за другим.

И понял, что не верит ни одному.

Что-то внутри него, то самое, что в последнее время вело его к шкафу, книгам и тетради, знало совершенно точно: это был ответ. Орм долго искал, читал, спрашивал.

С этой минуты Орм был уже не один.

Он спустился со стены и пошёл в библиотеку.

Ночью библиотека выглядела совсем иначе. Без дневного света высокие окна казались чёрными провалами, а две свечи, оставленные на столе, освещали только круг бумаг и ближайшие корешки книг. Магнуса не было видно. Он давно спал в своей маленькой комнате за стеллажами.

Орм подошёл к запертому шкафу, достал ключ и открыл дверцу.

Он заранее знал, что возьмёт ту самую книгу. Без колебаний и лишних поисков он аккуратно снял с полки книгу о северных богах, в которой впервые прочитал о Том, кто спит под камнем.

Раньше Орм всегда возвращал всё на место. И он ни разу не нарушил этого правила.

Сегодня возвращать книгу он не собирался, а это значило только одно — он отправляется в путь.

В этот миг за спиной Орма скрипнула дверь.

— Орм?

Он обернулся без резких движений.

В проёме стоял Магнус. В одной руке он держал свечу, в другой — пустую глиняную кружку. Видимо, старик не спал: ходил на кухню за водой или просто бродил по замку, как это бывает со старыми людьми, которым ночами не спится.

Магнус смотрел на Орма, затем перевёл взгляд на раскрытый шкаф за его спиной, а потом на книгу, лежавшую рядом с ним, и на ключ.

По лицу Орма Магнус понял, что вопросы не нужны. Старик всё осознал сразу. Невозможно почти год сидеть с человеком рядом и не заметить, что тот достаёт книги из запертого шкафа, если только очень сильно не желать этого замечать. Магнус не желал, но теперь закрывать на это глаза больше не получалось.

Старик и юноша долго стояли молча, друг напротив друга, в тёмной библиотеке.

Магнус закрыл глаза. Постоял так, словно собираясь с мыслями, а потом открыл их снова.

— Орм. Не делай этого.

— Я уже делаю, — сказал Орм.

— Ты не понимаешь, что это за книга. — Магнус почти шептал слова. — Не понимаешь, что она способна с тобой сделать.

— Понимаю, — сказал Орм. — Лучше тебя.

Магнус шагнул к нему. Орм видел: старик хочет что-то сказать, ищет слова, но Орм не стал дожидаться.

Он поднял книгу и прошёл мимо Магнуса к двери без спешки. Старик не попытался его остановить. Лишь повернулся вслед, как человек, внезапно лишившийся опоры.

У самого выхода Орм остановился и обернулся.

Говорил он тихо и ровно, без злости.

— Магнус, ты никому не расскажешь.

Магнус молчал.

— А если проболтаешься, — тем же ровным тоном продолжил Орм, — я пойду к Сигвальду и скажу, что это ты дал мне ключ от шкафа. Что ты сам показывал мне эти книги. Мне поверят. Я воспитанник короля, а ты лишь старик при библиотеке. Тебя выгонят из Карвейна. Идти тебе некуда, Магнус. Ты стар. Первая же зима тебя убьёт.

Орм помолчал.

— Молчи — и доживёшь здесь спокойно свою жизнь. В тепле, со своими книгами. Я не прошу у тебя многого. Только молчания.

Магнус не ответил. Он стоял посреди библиотеки — маленький, ссутулившийся — и смотрел на Орма так, как смотрят на человека, которого, казалось, знали всю жизнь, и вдруг увидели впервые.

Орм довольно легко выдержал этот взгляд. Ему нечего было прятать. Всё, что он сказал, было правдой и было разумно. Орм всего лишь объяснил старику, как устроен мир, в котором они оба живут.

Он вышел и прикрыл за собой дверь.

За дверью осталась тишина. Орм знал, что сейчас Магнус медленно опустится в кресло у стола, поставит свечу рядом и закроет лицо руками. Старик, много лет веривший тихому мальчику и любивший его той особой любовью, какой любят талантливых учеников, только что понял: того мальчика, которому он доверял, больше нет.

К себе Орм вернулся перед самым рассветом.

Небо за окном уже светлело. Орм аккуратно положил книгу на стол, а рядом оставил тетрадь. Некоторое время он просто сидел и смотрел на них.

Потом открыл тетрадь, обмакнул перо в чернила и вывел одну строку морвскими буквами, мелко и ровно, как писал всегда. Несколько слов. Закончив, он даже не взглянул на написанное снова. Закрыл тетрадь и положил её сверху на книги.

После этого Орм лёг.

И впервые за долгое время уснул сразу, глубоко и без единого сна.

Последние полгода внутри него жила тупая, тянущая неопределённость, не дававшая покоя. Орм настолько свыкся с этой болью, что почти перестал её замечать. И только теперь, когда она исчезла, понял, как долго носил её в себе.

Теперь боли не было.

Решение принято, и от этого внутри стало свободно. Он ещё не знал, в какой день уйдёт и как именно всё случится. Но в одном он был уверен: ничто не заставит его изменить своё решение.

За окном над морем медленно занимался рассвет.

Глава 14. Тишина

Осенью море под Карвейном посерело.

Селен не смогла бы сказать, когда именно начала замечать что-то странное.

Лето прошло так же, как и все до этого. Ничего такого, о чём стоило бы говорить, в нём не случилось. Потом пришла осень, и однажды, в один из её серых дней, Селен заметила, что уже давно носит в себе одно и то же чувство. Оно поднималось всякий раз, когда рядом оказывался Орм.

Что-то изменилось.

Орм всегда был тихим, и Селен это прекрасно знала. Он появился в Карвейне, когда Селен было чуть больше года, поэтому никогда не казался ей чужим приёмышем. Он был просто Орм. Брат. Часть её семьи.

И тишина всегда была частью Орма, только прежде она была живой. За ней скрывалась внутренняя работа: Орм молчал, но думал, замечал, чувствовал. Он молчал, как человек, которому есть что сказать, но нет желания этого делать. Если Селен обращалась к нему, он отвечал — скупо, но искренне. В детстве он иногда говорил что-нибудь такое, от чего Селен потом смеялась ещё полдня. Он редко открывался, но эта возможность всегда существовала.

Теперь этой возможности не стало. Она исчезла, словно её никогда и не существовало. Орм по-прежнему был рядом: сидел за столом, проходил по коридорам, появлялся во дворе. Он отвечал, когда к нему обращались. И всё же казалось, будто его здесь нет.

Особенно ясно это ощущалось за общим столом.

Осенью темнело рано, и ужинали уже при свечах. За столом собирались все четверо: Сигвальд, Арис, Орм и Селен. В тот вечер Селен смотрела на отца и думала о том, как сильно он постарел. Сигвальд ел мало и быстро уставал. Раньше к ночи с ним тоже случалась усталость, но теперь она не покидала его даже за столом. Она лежала на его лице, в тяжести плеч, в том, как грузно он опирался на руку. Селен замечала это и старалась не задерживаться на своих мыслях. О таком думать не хотелось.

За окнами уже стемнело. Селен взглянула в тёмное стекло и вспомнила детство.

— Орм, — сказала она. — Помнишь зимы, когда мы были маленькими? Темнело совсем рано, нас отправляли спать, а мы убегали в библиотеку и сидели там, пока кто-нибудь не приходил за нами.

Это было правдой. Зимой в Карвейне ночь наступала задолго до того, как детям полагалось ложиться, и маленькие Селен с Ормом научились красть себе этот тёмный час. Они уходили в библиотеку к Магнусу, который делал вид, будто не замечает их. Орм читал ей вслух, ведя пальцем по строчкам, а Селен слушала и бесконечно задавала вопросы, и Орм отвечал на каждый из них.

Прежде Орм обязательно отозвался бы иначе. Селен знала это слишком хорошо. Может быть, едва заметно улыбнулся бы или бросил что-нибудь короткое, своим обычным сухим тоном, например, о том, что их всё равно каждый раз находили, где бы они ни прятались.

Но теперь Орм лишь поднял на неё взгляд.

— Помню, — сказал он.

И снова замолчал.

Ответ был безупречным. Он действительно помнил — Селен не сомневалась в этом ни на миг. В его голосе не было ни холода, ни желания оборвать разговор. Он ответил ровно, так, что упрекнуть его было невозможно. И всё же Селен ощутила странную пустоту. Словно она обращалась не к человеку, а к чему-то неподвижному и глухому, что лишь приняло голос Орма, чтобы ей ответить.

Она опустила глаза и больше до конца ужина к нему не обращалась.

Но тревога никуда не исчезла. Она осталась с ней и вечером, когда Селен ушла к себе, и ночью, когда долго не приходил сон. А к утру это чувство стало таким ясным, что отмахнуться от него уже не получалось.

Нужно было поговорить с Ормом.

***

На следующий день Селен сама отправилась искать Орма.

Она нашла его в библиотеке, у дальнего окна. Последние месяцы он всё своё время проводил именно здесь.

Перед ним на столе лежали раскрытая книга и тетрадь. Услышав шаги, Орм отложил перо и закрыл тетрадь. В его движении не было ни поспешности, ни попытки что-то скрыть. Так закрывают работу, которую просто прерывают на время.

И всё же Селен успела заметить страницу, исписанную ровными рядами мелких символов. Письмо было ей незнакомо. На мгновение она подумала, что Орм окончательно ушёл в свои древние книги, настолько старые, что даже буквы в них выглядели чужими. Мысль мелькнула и тут же исчезла.

— Можно? — спросила она.

— Конечно, — ответил Орм и слегка подвинул к ней второй стул.

Селен села рядом.

В библиотеке стояла привычная тишина. Пахло пылью, старыми страницами и холодным камнем. Магнуса нигде не было видно; вероятно, он снова бродил среди дальних стеллажей.

Сначала Селен говорила о самых обычных вещах. О том, что осень в этом году пришла рано. О холодах. Об отце, который теперь всё чаще выглядел усталым.

Орм отвечал спокойно и коротко. Его слова были правильными, точными, без единой шероховатости. В них не чувствовалось ни злости, ни скрытой боли — ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Каждый ответ словно заранее закрывал дорогу любому следующему вопросу.

Наконец Селен больше не выдержала.

— Орм, я хочу спросить прямо. Что с тобой происходит?

Он посмотрел на неё всё тем же ровным взглядом.

— Ничего, — сказал он. — Всё как всегда.

— Нет. Ты изменился.

Орм немного помолчал, будто обдумывая ответ.

— Люди меняются с возрастом, — произнёс он наконец. — Это происходит со всеми.

Слова звучали разумно. Настолько, что спорить с ними было почти невозможно. И всё же внутри Селен поднималось упрямое чувство: дело было не в возрасте. Она не могла объяснить почему, не могла привести ни одного настоящего доказательства, но знала это так же ясно, как знает человек, что воздух перед грозой стал другим.

— Тебя кто-то обидел? — спросила она уже тише. — Если что-то случилось… ты можешь рассказать мне. Я ведь твоя сестра.

На этот раз в лице Орма действительно что-то изменилось. Но не так, как надеялась Селен. Скорее, на миг в его взгляде появилось лёгкое недоумение, будто он услышал давно забытое слово, смысл которого когда-то был ему понятен.

— Меня никто не обижал, — сказал он. — И помощь мне не нужна. Со мной всё в порядке.

После этого повисла тишина.

Селен сидела, не зная, что ещё сказать. Ей казалось, будто между ними выросла прозрачная стена: Орм был рядом, она слышала его голос, видела его лицо, и всё же не могла до него дотянуться.

И тогда, почти потеряв надежду, она попыталась обратиться к тому единственному, что всегда связывало их крепче любых слов, — к их общему прошлому.

— Помнишь, — тихо сказала Селен, — как я в детстве боялась штормов? Осенью, когда ветер шёл с моря и завывал в стенах замка, я совсем не могла спать. Тогда я находила тебя, и мы вместе пережидали непогоду.

— Помню, — ответил Орм.

И впервые за весь разговор заговорил сам, без её вопросов.

— Тебе было лет шесть. Ты приходила среди ночи, закутавшись в своё серое одеяло с потёртым краем. Почему-то ты была уверена, что оно теплее остальных. Ты садилась в угол и говорила, что останешься, пока не стихнет ветер. Я не пытался отправить тебя обратно. Просто зажигал ещё одну свечу, потому что так тебе становилось спокойнее, и продолжал читать. А ты сперва слушала, потом понемногу затихала и засыпала прямо там.

Селен слушала его, и внутри у неё вспыхнула надежда.

Он помнил. Помнил всё до мелочей: старое серое одеяло, стёртый край ткани, вторую свечу в комнате. Так подробно может помнить только человек, для которого это было важно. На короткий миг Селен показалось, что она ошибалась все эти месяцы. Что Орм по-прежнему здесь, рядом с ней, и никуда не исчезал.

Но потом она внимательно посмотрела на него.

Орм говорил без запинки и без тепла. Так вспоминают давно выученный рассказ или перечисляют факты, в которых невозможно ошибиться. Его взгляд был обращён к окну, в тусклый осенний свет, а не к ней.

И тогда Селен поняла, что именно причиняет ей боль.

Он действительно всё помнил. Но сами воспоминания больше ничего в нём не трогали.

Детское доверие, тёплый свет свечи среди шторма — всё это осталось для Орма просто событиями, набором точных деталей, не связанным больше ни с каким чувством.

Селен медленно опустила глаза. Надежда, вспыхнувшая было в груди, так же медленно угасла.

— Не беспокойся обо мне, — сказал Орм.

Последние слова Орм произнёс мягче, чем всё остальное. Почти так, как говорил раньше. И именно это напугало Селен сильнее всего.

Она слишком хорошо знала брата и сразу отметила для себя: эта мягкость была намеренной. Не случайной, не вырвавшейся сама собой. Орм заметил её тревогу и сознательно попытался её успокоить, словно точно рассчитал, сколько тепла нужно дать человеку, чтобы тот перестал задавать вопросы.

Ровно столько — и не больше.

Селен медленно поднялась со стула.

— Хорошо, — сказала она. — Я просто волновалась за тебя.

— Я знаю, — ответил Орм. — Спасибо.

Она кивнула и направилась к выходу.

У самой двери Селен едва не столкнулась с Магнусом.

Старик вышел из глубины библиотеки с двумя книгами в руках. Селен машинально поздоровалась, собираясь пройти мимо, но остановилась и внимательно посмотрела на него.

И только теперь поняла, как давно его не видела. Магнус изменился.

Наверное, они не встречались всего несколько недель, но за это время старик словно осыпался. Он стал ниже, сутулее, будто одежда теперь висела на нём свободнее, чем прежде. Когда-то даже в своей вечной тишине Магнус казался живым: ворчал из-за пыли, сердился на сквозняки, мог полчаса переставлять книги, если кто-то нарушал привычный порядок. В нём всегда горело упрямое, почти детское внимание к своему делу.

Теперь этого не осталось.

Перед Селен стоял человек, из которого медленно ушло что-то важное. Не просто старый, а словно опустевший изнутри.

И тревога, не отпускавшая её со вчерашнего вечера, снова поднялась в груди.

Магнус проводил с Ормом больше времени, чем кто-либо в замке. Если кто и мог заметить перемены, то именно он.

— Магнус, — осторожно сказала Селен. — Ты ведь всё время рядом с Ормом… Скажи честно, тебе не кажется, что с ним что-то происходит? Что он стал другим?

Старик замер. Это длилось всего секунду.

По лицу Магнуса что-то скользнуло — слишком быстро, чтобы Селен успела понять, что именно. Он будто хотел что-то сказать: губы едва заметно дрогнули, взгляд метнулся в сторону, к дальнему шкафу у стены, и сразу же вернулся обратно. После этого старик опустил глаза.

— Он просто стал старше, госпожа, — произнёс Магнус после паузы. Голос его звучал глухо и устало.

И замолчал.

Он стоял неподвижно, прижимая книги к груди, и смотрел куда-то вниз, словно разговор уже закончился. Селен ещё несколько мгновений ждала, надеясь, что он всё-таки добавит что-нибудь ещё, но Магнус больше не произнёс ни слова.

И вдруг ей стало его жаль.

Он выглядел человеком, которого медленно покинули силы. Когда-то Магнус жил своими книгами, своей библиотекой, даже собственным недовольством. Теперь от прежней живости почти ничего не осталось. Селен подумала, что грядущая зима, наверное, станет для него тяжёлой.

Она попрощалась и вышла.

Коридоры Карвейна встретили её холодом и ранними осенними сумерками. Селен шла медленно, и тревога не отпускала её ни на миг. Мысли снова и снова возвращались к Орму, к его голосу, к пустоте, которую она чувствовала за каждым его словом.

Она пыталась понять, что именно изменилось. И постепенно ей начало казаться, что ответ всё-таки есть.

Орм вырос в этом замке, но никогда не был здесь по-настоящему своим. Сигвальд заботился о нём, воспитывал его, доверял ему — и всё же между ними всегда оставалось что-то, чего Селен раньше не замечала или не хотела замечать. Орм оставался мальчиком из побеждённой страны, которого приняли в Карвейн по милости победителя.

Наверное, раньше Орм умел не думать об этом. А теперь стал достаточно взрослым, чтобы увидеть всё ясно.

Может быть, именно поэтому он и отдалился. Замкнулся в себе, ушёл в книги, перестал подпускать к себе людей этого дома.

Эта мысль причиняла боль, но вместе с тем приносила облегчение. У происходящего наконец появилась причина. Объяснение, которое можно было удержать в голове, не чувствуя страха.

Селен не знала, что ошибается лишь наполовину.

Сигвальд действительно был причиной того, почему Орм отдалился от всех. Только дело было совсем не в недостатке любви.

***

К Бере Селен пришла уже под вечер.

Так бывало с детства: стоило ей почувствовать тревогу или растерянность, как ноги сами несли её на кухню. Здесь всегда было тепло, независимо от времени года. Пахло свежим хлебом, дымом и чем-то ещё неуловимо домашним. И главное, что здесь можно было говорить вслух о том, о чём в других местах говорить не получалось.

Когда Селен вошла, Бера резала овощи. Она лишь коротко взглянула на девушку и снова принялась за работу, не торопя её вопросами.

Селен заговорила сама.

Сначала сбивчиво, потом всё быстрее, словно давно сдерживаемые мысли наконец нашли выход. Она рассказывала про Орма, про его странную отстранённость, про разговор в библиотеке, про то чувство пустоты, которое оставалось после каждого его ответа. О том, как ей страшно от этой перемены и что она никак не может понять, что именно произошло.

Бера слушала молча и не перебивала.

Только когда Селен окончательно выговорилась и замолчала, кухарка отложила нож, села напротив девушки и внимательно посмотрела на неё своим мягким, усталым взглядом.

— Послушай меня, дорогая, — сказала она. — Я живу в этом доме дольше, чем ты живёшь на свете. И людей я повидала немало. Такое случается чаще, чем тебе кажется. Наступает время, когда человек начинает уходить в себя. От всех и всего сразу. Делается тише, замыкается, словно всё время думает о чём-то своём. И рядом он вроде бы есть, а дотянуться до него уже трудно.

Бера ненадолго умолкла, будто подбирая слова.

— Это не значит, что Орм стал любить тебя меньше. Просто сейчас ему важнее разобраться с самим собой, чем с кем бы то ни было вокруг.

Селен сидела молча, слушая её спокойный голос, как потрескивание огня в очаге.

— Орм твой брат, — продолжила Бера мягче. — А брат не остаётся рядом только потому, что ты этого хочешь. Придёт время, и он, может быть, уйдёт своей дорогой. Это не будет ни предательством, ни злом. Просто люди взрослеют, и каждый однажды начинает жить собственной жизнью…

Она осеклась на полуслове.

По лицу Беры на миг скользнуло что-то тревожное. Короткая тень сомнения.

Где-то глубоко внутри она и сама чувствовала: дело, возможно, не сводится к обычному взрослению. Ещё летом её несколько раз настигало странное ощущение, когда она смотрела на Орма. Тогда она не смогла бы объяснить, что именно её насторожило. Сейчас это чувство поднялось снова — смутное, холодное, неприятное.

Но Бера привычно оттолкнула его от себя.

Так было проще. Проще, чем признать собственный страх. Проще, чем тревожить Селен тем, чему она сама не могла найти объяснения.

И потому она заговорила снова, уже увереннее, словно окончательно убедила не только Селен, но и саму себя:

— Если станешь держать его возле себя силой, только дальше оттолкнёшь. А если отпустишь, то он сам вернётся, когда разберётся с тем, что у него на душе. Так всегда бывает. Не бойся этого, Селен. Дай ему время.

Селен слушала, и напряжение внутри неё понемногу ослабевало.

Слова Беры удивительно хорошо совпадали с тем объяснением, которое она уже успела придумать сама. Всё складывалось в понятную картину: Орм взрослеет, пытается понять себя, отдаляется от дома, как это случается со многими.

И значит, ничего страшного не произошло. Нужно лишь перестать цепляться за него и подождать, пока это пройдёт.

Позднее, возвращаясь через двор к замку, Селен увидела Орма.

Он стоял возле колодца один, неподвижный, словно просто вышел подышать холодным воздухом. С моря тянуло сыростью, вечер почти перешёл в ночь, и двор уже опустел.

Орм выглядел совершенно спокойно.

Ничего странного, ничего угрожающего не было в этой фигуре под осенним небом. Просто молодой человек, выросший в этом доме. Тихий, задумчивый, немного отдалившийся от всех.

Просто Орм. Её брат. Такой, каким она знала его всю жизнь.

Селен остановилась и некоторое время смотрела вниз, во двор. И впервые за последние дни ей стало легче.

Внизу Орм неподвижно стоял у колодца.

Потом он медленно поднял голову и посмотрел на север, туда, где за стенами Карвейна лежало холодное море. У самого горизонта небо уже почти сливалось с темнотой.

Он смотрел недолго. После этого развернулся и пошёл обратно к замку.

Селен этого уже не увидела.

Она ушла к себе раньше — почти счастливая оттого, что тревога наконец обрела понятное лицо. Впереди была обычная осень, потом должна была прийти обычная зима, и Селен казалось, что худшее уже осталось позади.

А Орм ждал.

Решение созрело в нём ещё летом и с тех пор оставалось неизменным. Оно лежало внутри, как камень на дне глубокого озера. Орм больше ничего не искал и ни на что не надеялся. Всё уже было решено.

Теперь он просто доживал своё время в доме, который перестал считать своим. Среди людей, с которыми его больше ничего не связывало.

Он ждал только подходящего часа, чтобы уйти.

Уйти можно было только летом. На дальний север не было пути в холода: снега закрывали перевалы, и до новой оттепели туда в одиночку не пройти. Этим летом он не успел. К тому часу, когда всё было решено, лето уже клонилось к концу, и идти было поздно. Значит, оставалось ждать ещё немного. Осень, зиму и весну Орм проживёт здесь, а уйдёт, когда снега сойдут и горы снова откроются.

Осень в Карвейне догорала.

Скоро выпадет первый снег. Он ляжет и укроет двор, стены замка и тёмную воду у берега. Всё станет светлым, спокойным, почти безмятежным.

Но не каждый знает, насколько обманчивой бывает эта белая тишина.

Глава 15. Шестнадцать

Шестнадцать лет Селен исполнилось в разгар лета, в один из тех северных дней, когда солнце до самого вечера не хочет уходить с неба и кажется, будто ночь никогда не наступит.

В Эльсхольме этот возраст считался рубежом.

До шестнадцати девушка ещё принадлежала детству. После — вступала во взрослую жизнь. С этого дня на неё начинали смотреть иначе: не как на королевскую дочь, выросшую на глазах всего замка, а как на молодую женщину, у которой впереди собственная судьба, выгодный брак и своё место при дворе.

В этот день пышного праздника устраивать не стали. За последний год Сигвальд заметно ослабел, и шумное торжество с музыкой, гостями и долгим пиром только утомило бы его. К тому же в Карвейне никогда особо не любили излишнего шума и показной роскоши. Решили отпраздновать среди своих. Для сватов, разговоров о браке, чужих взглядов и придворных церемоний ещё будет время.

Сегодняшний день принадлежал семье.

Бера помогала Селен собраться.

Платье она готовила почти всю весну и держала в секрете до самого праздника. Ткань заказала заранее, кроила и шила сама по вечерам, никому не позволяя увидеть работу раньше времени.

Платье было тёмно-синее, из тонкой плотной шерсти, с серебряной вышивкой вдоль ворота и узких рукавов. В нём уже не оставалось ничего от лёгких девичьих нарядов, которые Селен носила прежде. Оно было сдержанным.

Селен надела его и подошла к зеркалу. И впервые в жизни увидела там не девочку.

Она долго смотрела на своё отражение и не могла понять, что именно кажется ей непривычным.

Черты лица остались теми же. Те же волосы, те же глаза, знакомые ей с детства. И всё же что-то изменилось.

Тёмное платье, серебряная вышивка у горла, строгая линия плеч. Из зеркала на Селен смотрела уже не девушка, а молодая женщина. Незнакомая, но в то же время удивительно близкая.

За её спиной молча стояла Бера.

Селен заметила, что та слишком долго ничего не говорит.

— Бера?

Та медленно подняла глаза на отражение.

— Ты стала очень похожа на Лив, — тихо сказала она.

Селен замерла.

Мать она почти не помнила. Лив умерла слишком рано, и от неё в памяти дочери остались лишь смутные ощущения: тёплые руки, мягкий голос, чувство защищённости, которое невозможно объяснить словами. Сколько Селен ни пыталась представить её лицо, оно всегда ускользало, растворялось где-то в раннем детстве.

Бера резко отвернулась к столу и зачем-то начала поправлять вещи, которые и без того лежали аккуратно. Селен ничего не сказала.

Она понимала.

Бера знала Лив совсем другой: живой, смеющейся, молодой. Одевала её, расчёсывала волосы, провожала по утрам. И теперь, спустя столько лет, прошлое проступило в чертах выросшей дочери.

Наверное, это было больно.

Через несколько мгновений Бера справилась с собой и снова заговорила своим обычным голосом:

— Пойдём. Тебя уже ждут.

***

Ужин устроили в малом зале. Там в основном проводили только семейные праздники, без гостей и придворной суеты.

Из распахнутых окон тянуло тёплым летним воздухом. Вечер ещё не успел потемнеть окончательно; небо за окнами оставалось светлым, и свечи на столе горели скорее по привычке, чем по необходимости.

Стол был накрыт на четверых: Сигвальд, Арис, Орм и Селен.

Когда она вошла, разговор оборвался. На несколько мгновений в зале стало совсем тихо.

Первым поднялся Сигвальд.

Он встал медленно, тяжело опираясь ладонью о стол, и некоторое время просто смотрел на дочь. В этом взгляде было что-то внимательное и почти растерянное, словно он сам не ожидал увидеть перед собой уже не девочку, а взрослую девушку.

Потом Сигвальд подошёл к ней, осторожно взял её руку и коснулся губами пальцев.

Селен невольно замерла.

Отец редко проявлял чувства открыто. Она никогда не сомневалась, что он любит её, но любовь Сигвальда всегда оставалась сдержанной: в заботе, в поступках, в немногих словах, а не в прикосновениях.

— Ты очень похожа на мать, — прошептал Сигвальд, так, чтобы слышала только она. — Когда ты вошла, мне на мгновение показалось, будто я снова увидел Лив. Такой, какой она была когда-то.

Селен подняла на него глаза и только теперь осознала, как сильно он изменился.

За прошедший год Сигвальд постарел ещё больше. Лицо осунулось, кожа словно натянулась и стала более резко подчёркивать линию скул, а рука, державшая её пальцы, слегка дрожала от слабости. Было видно, что этот вечер делает его счастливым, но так же ясно чувствовалось и другое: даже такая тихая радость давалась ему тяжело.

У Селен в груди болезненно кольнуло от этого осознания.

Но сегодня она не позволила этой мысли задержаться. Сегодня был светлый день. Её день. И тревогу она отодвинула от себя сознательно, словно вещь, к которой ещё придётся вернуться позже, но не сейчас.

Она повернула голову и встретилась взглядом с Арисом.

Он ничего не сказал. Да и не мог сказать. За столом сидели Сигвальд и Орм, а за последние годы они с Селен слишком хорошо научились скрывать то, что происходило между ними. На людях Арис всегда держался безупречно: спокойно, почтительно, именно на той дистанции, какая подобала воспитаннику короля рядом с его дочерью.

Но сейчас что-то в нём всё-таки дрогнуло. На одно короткое мгновение Арис забыл о своей осторожности.

Он продолжал смотреть на неё, словно видел впервые.

На тёмное взрослое платье, на серебряную вышивку у горла, на прямую осанку. На ту едва уловимую перемену, которая за один вечер превратила знакомую ему девушку в молодую женщину.

Все эти годы в его памяти жила прежняя Селен: смешливая, порывистая, ещё почти девочка. Он привык именно к ней. И теперь не сразу мог соединить этот новый образ с той, которую знал столько лет.

Их глаза встретились лишь на миг. Потом оба отвели взгляд так быстро, как давно привыкли делать при других. Но Селен успела увидеть достаточно и весь остаток вечера она хранила внутри это короткое мгновение.

Орм заговорил последним:

— Тебе идёт это платье, — сказал он.

Голос его прозвучал ровно, как обычно.

Так Орм говорил теперь обо всём: безошибочно вежливо, без лишних интонаций, словно заранее отмеряя каждое слово. Селен улыбнулась ему и поблагодарила. В тот вечер его сдержанность уже не причиняла ей боли. После разговора с Берой она старалась принимать её как нечто естественное.

Она не замечала ничего странного. Не замечала того, что происходило рядом.

Селен смотрела на свечи, на отца, на Ариса, слушала разговоры и чувствовала себя счастливой.

И потому не видела, как под столом Орм медленно сжал кулаки. Так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Этого не видел никто. Никто, кроме Беры.

Бера весь вечер почти бесшумно двигалась вокруг стола: убирала пустые блюда, приносила новые тарелки, подгоняла прислугу. Как всегда, она незаметно следила за всеми сразу. Это была её старая привычка человека, который слишком долго заботился об этой семье.

И потому от неё не укрылось то, чего не видел никто другой.

Руки Орма.

Под краем скатерти, скрытые от чужих глаз, его пальцы были стиснуты так сильно, что напряжение в них казалось почти болезненным.

Бера заметила это лишь на миг. Лицо её не изменилось. Она отвернулась и занялась посудой, больше не смотрев в сторону Орма.

Но внутри что-то не давало ей покоя.

То смутное чувство, которое уже приходило к ней раньше, снова дало о себе знать — теперь яснее, холоднее. Будто где-то рядом лежало что-то неправильное, чего она пока не могла ни увидеть, ни понять.

И всё же Бера промолчала.

А вечер продолжался.

Сигвальд в тот день был необычно разговорчив. Наверное, праздник дочери вернул ему что-то давно забытое, и он вспоминал одну историю за другой.

Как маленькая Селен однажды спряталась под столом во время грозы и просидела там полдня, пока ей не поклялись, что гром не сможет добраться до замка.

Как в шесть лет она отказалась учиться шитью и с полной серьёзностью объявила, что станет воином и будет учиться владеть мечом, как Арис.

Селен смеялась и смущённо закрывала лицо ладонями. Арис улыбался, слушая эти рассказы. Даже Орм однажды усмехнулся — коротко, едва заметно, и на одно мгновение стал почти похож на себя прежнего.

Свечи медленно догорали.

За окнами нехотя темнело длинное северное небо. Вечер тянулся неторопливо, как тянутся только редкие часы, когда рядом нет чужих и никому не хочется, чтобы время шло дальше.

Им было хорошо вместе. По-настоящему хорошо.

Селен чувствовала это особенно остро. В шестнадцать лет счастье ещё приходит целиком, без оглядки, и кажется таким естественным, что невозможно представить его конец.

Она сидела среди тех, кого любила, слушала их голоса, смотрела на свет свечей и думала, что именно так, наверное, и выглядит настоящая жизнь.

Селен не знала, что этот вечер станет последним счастливым вечером их семьи.

***

Когда ужин подошёл к концу, все начали расходиться.

Сигвальд устал сильнее, чем пытался показать. Даже этот семейный вечер отнял у него слишком много сил. Перед уходом он ещё раз поцеловал дочь в лоб, задержав руку на её плече чуть дольше обычного, а потом медленно направился к своим покоям.

Арис ушёл следом. Уже у двери он обернулся и бросил на Селен короткий взгляд — быстрый, осторожный, как всегда, когда рядом были другие люди.

Селен не хотелось сразу возвращаться к себе.

Вечер оказался слишком светлым и счастливым, чтобы вот так просто позволить ему закончиться. Она вышла на галерею над внутренним двором, где ещё держалось летнее тепло, и остановилась у каменного парапета.

Там уже стоял Орм.

Он смотрел вниз, во двор, погружённый в свои мысли, и повернул голову только тогда, когда она подошла ближе.

— Не спится? — спросила Селен с лёгкой улыбкой.

— Думаю, — ответил Орм.

После этого между ними ненадолго повисла тишина.

Внизу медленно темнел двор, над замком ещё светилось северное летнее небо, и весь Карвейн казался удивительно спокойным.

Внезапно Селен почувствовала то, чего не ощущала уже очень давно.

Орм сегодня был другим.

Не таким, как последние месяцы. Не тем отстранённым человеком, до которого невозможно дотянуться. Весь прошлый год ей казалось, будто между ними стоит невидимая преграда.

Сейчас этой преграды почти не было.

Орм стоял рядом. Молчаливый, немного усталый и неожиданно живой. Почти такой, каким она помнила его в детстве.

— Помнишь, как Бера рассказывала нам сказки? — спросил он.

Селен удивлённо посмотрела на него и улыбнулась.

— Конечно, помню. Я их обожала.

Орм слегка кивнул, всё ещё глядя вниз, во двор.

— Была одна сказка. Про человека, который ушёл в горы к камню. И отдал этому камню всё своё тепло. Всё, что у него было внутри.

Он ненадолго замолчал.

— Помнишь её?

Селен наморщила лоб. Но она вспомнила, что одним давним осенним вечером Бера что-то подобное рассказывала.

— Смутно, — призналась она. — Кажется, она мне не понравилась.

— А мне запомнилась, — сказал Орм.

Больше он ничего не прибавил, и Селен не стала спрашивать. Брат просто вспомнил детскую сказку — что в этом странного. Так бывает: смотришь в летние сумерки, и сами собой всплывают давние воспоминания.

— Селен, — сказал Орм через мгновение. — Береги себя.

Это прозвучало как обычное братское напутствие. Из тех, что говорят, не вкладывая особого смысла. Но Орм при этом посмотрел на неё. Дольше, чем обычно. Будто хотел запомнить.

Селен ощутила лёгкую, неясную странность, но тут же отмахнулась от неё. Вечер был тёплый, брат был сегодня почти прежним, и портить это чувство не хотелось.

— И ты себя береги, — сказала она.

Орм чуть заметно кивнул.

— С днём рождения, Селен, — сказал он.

Простые слова. Их за вечер сказали ей не раз. Но Орм произнёс их так спокойно, что Селен они согрели.

Она пожелала ему доброй ночи и ушла к себе.

Засыпала Селен счастливая. Бера была права, думала она. Орм оттаивает сам. Сегодня он был почти таким, как раньше.

***

Утро после праздника началось тихо и обыкновенно.

Селен проснулась поздно. В комнате ещё жило вчерашнее тепло: воспоминание о свечах, голосах, взглядах, о счастье, которое казалось таким полным и ясным, что хотелось удержать его подольше. Некоторое время она лежала, не открывая глаз, и улыбалась своим мыслям.

Потом заметила: в замке что-то не так.

Ничего громкого, ничего тревожного. Просто Карвейн словно сделался чуть тише обычного, будто из привычного утреннего шума выпала одна нота. Селен не стала гадать, что это.

Она зашла к отцу — хотела пожелать ему доброго утра и ещё раз, теперь уже на свежую голову, поблагодарить за вчерашнее.

Сигвальд стоял у окна, и по тому, как он обернулся — медленно, словно собираясь с мыслями, — Селен сразу поняла, что он ждал её и что скажет сейчас что-то важное.

— Орм уехал, — сказал отец. Он сказал это без тревоги — так говорят о деле решённом и обыкновенном. И оттого Селен не испугалась. Орм уехал ещё до рассвета, с дозволения короля. Сигвальд рассказал ей, как всё было.

После ужина Орм пришёл к нему и попросил позволения уехать.

Как оказалось, он думал об этом уже давно. Хотел отправиться обучаться на север, в обитель Орвейн, где собирали древние рукописи и книги, которых не было даже в библиотеке Карвейна. И ещё собирался увидеть Морв — землю, где родился и где когда-то жил его отец.

Сигвальд ненадолго замолчал.

Потом медленно провёл рукой по лицу и сказал:

— Я не имел права удерживать его здесь. Орм вырос в этом доме, но он никогда не принадлежал ему до конца. И если он захотел увидеть свою землю и узнать что-то о своей крови… я не мог запретить.

Последние слова прозвучали особенно тяжело.

Селен заметила, как сильно дрожат его руки.

И ещё она заметила в голосе отца что-то странное. Не просто грусть от расставания. Что-то глубже. Но Селен не смогла понять, что именно.

Орм попросил отпустить его одного, объяснил Сигвальд. Без охраны, без сопровождающих, без лишнего шума.

Он не хотел ехать как воспитанник Эльсхольма. Такие люди слишком заметны на дорогах, о них много знают и охотно расспрашивают. Орм же хотел исчезнуть среди обычных путников — без чужого внимания.

И Сигвальд согласился.

Чем больше Селен слушала, тем легче ей становилось. Всё наконец складывалось в понятную историю. Орм не исчез бесследно, не сбежал тайком под покровом ночи. Он пришёл к отцу, попросил разрешения и уехал открыто, как взрослый человек, решивший начать собственную жизнь.

Орму просто нужно было уйти. Увидеть родную землю, понять самого себя, отыскать что-то важное для себя одного.

Селен держалась за эту мысль почти с благодарностью. Она была ясной и нужной и не оставляла места страху.

После полудня Селен поднялась в библиотеку.

Стол Орма у дальнего окна был пуст.

Не просто прибран после работы, а именно пуст, словно за ним уже давно никто не сидел. Исчезли книги, исчезла тетрадь, исчезли все мелочи, которые годами незаметно окружали Орма и делали это место его.

Осталась только гладкая деревянная поверхность, чужая и безликая.

На мгновение Селен ощутила странный холод. Слишком уж тщательно всё было убрано.

Но потом она почти сразу нашла объяснение и этому. Орм собирался учиться, а значит, взял с собой книги, записи, всё, что считал нужным. Ничего удивительного.

Она словно сама складывала перед собой кусочки истории так, чтобы из них получалась картина, в которой не было ничего страшного.

Магнус находился здесь же. Он стоял в глубине библиотеки, возле высокого запертого шкафа.

Одна из дверей была открыта, и Селен сразу заметила пустое место на полках. Старик смотрел на них неподвижно.

— Магнус, — позвала Селен.

Он обернулся не сразу, будто не услышал её с первого раза.

— Орм уехал, — сказала она.

И сама не понимая зачем, словно ей нужно было услышать это ещё от кого-то, добавила:

— Он ведь всегда любил книги больше всего на свете. Наверное, для него это правильно — уехать учиться?

Магнус долго смотрел на неё.

В его взгляде было что-то тяжёлое, почти измученное, и Селен снова ощутила то странное чувство, которое уже приходило к ней рядом с ним. Словно старик знает больше, чем готов сказать.

Но спустя несколько мгновений он только опустил глаза.

— Да, госпожа, — произнёс он тихим голосом. — Книги значили для него очень много.

И замолчал.

Ни слова о пустых полках. Ни слова о том, какие именно книги исчезли вместе с Ормом.

Магнус медленно закрыл дверцу шкафа — осторожно, почти бережно — и отвернулся.

Селен ушла, так ничего и не поняв. А старик остался среди стеллажей один, маленький, согнутый, будто сама библиотека постепенно давила его к земле.

Позднее, уже у ворот, Селен разговорилась со стражником, стоявшим ночную смену.

Тот рассказал охотно, что ещё до рассвета из Карвейна выехал всадник. Один. Без слуг, без охраны, налегке. Он свернул на северную дорогу и вскоре исчез из виду.

Селен вышла за ворота.

На влажной, после утренней росы, дороге ещё сохранились следы копыт. Одинокая цепочка отпечатков тянулась на север, куда Орм так часто смотрел.

Селен долго стояла неподвижно, глядя на дорогу. А потом улыбнулась.

Ей казалось, что теперь она наконец понимает его.

***

Селен пришла на кухню к Бере ближе к вечеру.

Она остановилась в дверях и несколько мгновений просто смотрела на Беру, а потом сказала самым обычным голосом, будто речь шла о чём-то совсем незначительном:

— Орм уехал. Ночью. На север. Отец его отпустил учиться.

Бера не вздрогнула. Не обернулась резко, не всплеснула руками, не спросила «как же так». Её руки в тесте на мгновение остановились.

В Карвейне говорили одно и то же: Орм уехал учиться. История звучала разумно. Сигвальд поверил в неё. Селен тоже почти поверила.

Но Бера не верила совсем.

Селен поняла это внезапно, ещё до того, как Бера заговорила. По тому, как неподвижно она стояла, как замерли её руки, как тяжело напряглась спина.

— Ты не удивлена, — медленно сказала Селен.

Бера обернулась не сразу. Лицо у неё внезапно стало мрачным и усталым, потемневшим от какой-то внутренней тяжести.

— Нет, — ответила она. — Не удивлена.

Селен шагнула ближе.

— Что это значит? Ты знала, что он уедет?

Бера долго молчала.

Селен видела, как трудно ей подобрать слова. Но дело было даже не в словах. Просто объяснить она всё равно ничего не могла. В ней жило только смутное, тёмное чувство, которое преследовало её весь последний год.

— Ничего я не знала наверняка, — проговорила она наконец. — Только чувствовала. Всё время чувствовала, что с мальчиком что-то неладно. Что он однажды уйдёт…

Она ненадолго опустила глаза.

— Я сама себе не верила. Думала, что стала мнительной. Думала, пройдёт. Да и тебя пугать не хотела.

Бера отвернулась к столу и машинально тронула руками тесто, хотя делать с ним сейчас было нечего.

— Не хотела пугать, — повторила она едва слышно, будто уже не Селен, а самой себе. — А может, надо было.

Селен ничего не ответила.

Она стояла посреди тёплой кухни, среди запаха хлеба и дыма, и чувствовала, как холод внутри становится сильнее.

Она всё ещё не понимала, чего именно боялась Бера. Наверное, и сама Бера не смогла бы этого объяснить. Но слова «я чувствовала» почему-то пугали сильнее любых прямых признаний.

Позже Селен поднялась на крепостную стену.

Над Карвейном лежало лето. Светлое, тёплое и спокойное. За стенами золотились поля, высоко сияло небо, солнце нагревало старые камни.

Шёл самый долгий и самый ясный месяц года.

А Селен стояла на ветру и мёрзла.

Только вчера ей исполнилось шестнадцать. Вчера она впервые надела взрослое платье, услышала от отца слова о матери, сидела за столом рядом с теми, кого любила, и чувствовала себя почти счастливой.

И только теперь начала понимать, что тот вечер был прощанием с детством.

Потому что утром остались только пустой стол Орма, след копыт на северной дороге и этот необъяснимый холод, который не могли рассеять никакие разумные слова.

Все говорили ей, что тревожиться не о чем. Но тело не верило.

Следы тянулись на север и исчезали за холмами. Где-то там, всё дальше от Карвейна, ехал Орм.

Селен не знала, куда именно он направляется и вернётся ли когда-нибудь назад.

Она просто стояла и смотрела вслед дороге, обхватив себя руками и замерзая.

Часть III: ХОЛОД. Глава 16. Дорога

Дорога вела на север.

Орм выехал из Карвейна в разгар лета и с тех пор двигался только вперёд. Лето осталось позади; затем пришла осень, и он продолжал ехать сквозь неё. Назад Орм не оглядывался потому, что позади ничего для него не осталось. Всё, что он собирался сделать, ждало впереди.

Путешествовал он не привлекая к себе внимания, как когда-то и обещал Сигвальду. Без свиты, без герба, без оружия напоказ. На нём был серый дорожный плащ, какой носит небогатый человек, а под плащом в сумке лежала книга, тетрадь и дорожный нож — вот и всё его имущество. Лицо Орма никогда не задерживало на себе чужих взглядов. Эта особенность была при нём с детства и теперь была ему на руку. На окраинах Эльсхольма его принимали то за младшего сына купца, то за переписчика, то за паломника, идущего к северным храмам. Никто не смотрел на него дважды. Никто не запоминал.

Первые недели путь шёл через обжитые земли. Деревни сменяли одна другую, между ними тянулись убранные к осени поля, а на перекрёстках стояли постоялые дворы. По вечерам Орм останавливался там вместе с другими путниками: выбирал место подальше от очага, ел мало, слушал чужие разговоры и молчал. Люди вокруг жили своей шумной и тёплой жизнью — торговались, бранились, смеялись. Орм смотрел на них словно через стекло. Это стекло появилось давно, ещё в Карвейне, встав между ним и остальными людьми. В дороге оно не исчезло, а стало только толще.

Он замечал это без удивления: дорога давалась ему легче, чем должна была бы. Других путников осень утомляла: они мёрзли, кутались в плащи, спешили к теплу. Орм почти не чувствовал холода. Усталость приходила поздно и быстро отступала. О голоде он вспоминал лишь тогда, когда видел еду. То онемение, начавшееся в нём ещё в Карвейне, не ослабевало в пути. Напротив, оно уверенно росло, как лёд на стоячей воде.

И ещё одно он заметил. Чем дальше к северу он уезжал, тем спокойнее ему становилось. Тепло, многолюдье, обжитые земли оставались позади без всякого сожаления. Холод и пустота, в которые он въезжал, ничего у него не отнимали: отнимать было уже почти нечего. Север не пугал его так, как мог бы испугать любого другого человека. Он ехал дальше, туда, где становилось всё холоднее.

Тяжелее всего приходилось коню, который хотел того же, чего хочет всё живое: тепла, корма, крыши над головой. По вечерам он тянулся к чужим конюшням, по утрам неохотно выходил на холод. Орм его не подгонял и не жалел. Он лишь отмечал, что между ними с каждым днём остаётся всё меньше общего.

Чем дальше он ехал, тем реже встречались деревни. Поля сменились пустошами, широкий тракт стал узкой дорогой, которая постепенно превратилась в колею. Постоялые дворы сначала попадались всё реже, а потом исчезли совсем. Орм ночевал под открытым небом или в пустых придорожных сараях, разводил маленький огонь, больше для коня, чем для себя, и на рассвете снова трогался в путь.

Однажды на развилке Орм свернул с северной дороги на запад. Туда, где когда-то стоял Морв.

Морв Орм не помнил.

Его увезли оттуда трёхлетним ребёнком, и от целой страны, от всего раннего детства у него осталось лишь несколько обрывков. Даже не воспоминаний, а ощущений. Запах какой-то ткани, тёмный резной узор на ставне, женский голос, в котором нельзя было разобрать слов. Эти обрывки Орм берёг не из нежности — этого чувства в нём давно не осталось — а потому, что больше от Морва у него не сохранилось ничего. Только золотое кольцо его отца, которое он носил на шее. Единственное, что трёхлетний ребёнок увёз из павшего королевства в чужой дом. Орм носил его всю жизнь и почти никогда не снимал.

Чего он ждёт от Морва, Орм и сам не знал. Он приехал не горевать и не предаваться воспоминаниям. Он приехал посмотреть.

Морв открылся ему к вечеру, и Орм не сразу понял, что это уже он. Перед ним лежал самый обыкновенный городок, небольшой и небогатый, один из десятков таких, через которые он проехал за осень. Низкие дома, грязь у ворот. Ничто здесь не говорило о том, что когда-то в этом месте билось сердце королевства.

Морв пал давно. Тогда Орму было три года, а скоро ему уже исполнится восемнадцать, и этих лет оказалось достаточно для всего. Война, отнявшая эту страну, давно ушла в прошлое. Успело вырасти новое поколение. Дети тех, кто ещё помнил Морв королевством, стали подданными Эльсхольма и никакой другой жизни уже не знали.

Орм въехал в город. По улицам ходили люди и говорили по-эльсхольмски. Морвский язык, который Орм годами по крупицам собирал из старых книг, здесь, на его собственной родине, не звучал нигде. Над лавками висели эльсхольмские вывески. Морв не лежал в руинах, не дымился и не оплакивал себя. Его переварили — полностью, без следа. Это оказалось хуже руин. Руины хотя бы помнят своё прошлое.

Орм остановил коня и спросил у прохожего, где прежде стоял замок здешних королей.

Прохожий, немолодой человек с вязанкой хвороста, посмотрел на него без особого интереса.

— Королей? — переспросил он. — Давнее это дело, господин. Где-то на вершине холма вроде бы что-то и стояло. Теперь там склады да хозяйственные дворы. Камень давно растащили.

Сказав это, он пошёл дальше, не дожидаясь, понадобится ли путнику что-нибудь ещё.

Орм поднялся в верхнюю часть города. От замка там не осталось ничего — только пустырь. Трудно было поверить, что когда-то это и вправду был дом короля. Рядом стояли новые низкие постройки, амбары и хозяйственные службы. Тянулась глухая стена, и в её кладке Орм узнал старый камень — тёсаный, с остатками резьбы, использованный для чужого дела. Из камней, на которых когда-то стоял дом его отца, кто-то выстроил себе сарай.

Орм сошёл с коня и остановился.

Горя он не чувствовал. Он только смотрел. Вот пустырь. Вот мёрзлый бурьян. Вот чужая стена, сложенная из камня, когда-то принадлежавшего замку его отца.

Орм достал из-под рубахи кольцо и некоторое время держал его на ладони. Тёмное золото, стёртый знак. Потом снова спрятал. Кусок металла на цепочке и пустырь под мёрзлым бурьяном — вот и всё, что осталось от целого королевства.

То, что Орм когда-то понял ещё в Карвейне, теперь открылось ему воочию. Мир не просто отнял у него отца. Мир отнял у него целую страну — и даже не заметил этой утраты. Переварил и забыл. Это не вызвало в Орме ни слёз, ни гнева. Всё в его душе улеглось ровно и окончательно.

На обратном пути, неподалёку от пустыря, он заметил старика.

Тот сидел у стены на обрубке бревна, под слабым вечерним солнцем, и был очень стар. Словно время его позабыло забрать. Орм остановился рядом и сам не понял, зачем заговорил. Спросил об этом месте, о том, что здесь было раньше.

И старик ответил.

Старик рассказывал о Морве: о замке, который стоял здесь когда-то, о короле, о звоне колоколов, о праздниках. О том, что у здешних людей был свой язык, не похожий на нынешний. Говорил он долго, и его речь то и дело уходила от здешнего эльсхольмского наречия к другому языку — медленному, шелестящему, с проглоченными окончаниями.

Орм узнавал эти слова. Он знал их по книгам, по собственной тетради. Много лет подряд он произносил их про себя. Но живую морвскую речь он слышал впервые в жизни. Здесь, на пустыре, где когда-то стоял дворец, из уст старика.

— А король? — спросил Орм.

— Короля убили, — ответил старик, без горечи. За долгие годы горечь уходит из таких историй. — Когда город взяли. Суровый был король, да что теперь об этом. И весь род его извели. Только мальчонка один остался, совсем маленький. Его не убили, увезли с собой на юг.

Старик помолчал, пожевал губами.

— Так и сгинул где-то там этот мальчонка. Если жив остался, значит, чужим вырос. А скорее всего, и вовсе не жив. Кто теперь знает.

Орм слушал.

Перед ним сидел человек, ещё помнивший Морв, и рассказывал последнему сыну морвских королей о нём самом, не подозревая, с кем говорит. Для старика тот мальчик давно исчез. Для него Орм был всего лишь случайным путником.

Орм не стал говорить, кто он такой. В этом не было смысла. Старик доживал свой век со своей памятью, и память эта была единственным, что у него осталось, так же как у Орма осталось только кольцо. Отнимать у старика последнее он не захотел. Орм дослушал его, кивнул и поблагодарил.

— Доброго пути, господин, — сказал старик ему вслед.

Орм выехал из Морва в ту же ночь, не оставшись ночевать. Позади оставались пустырь, побеждённое королевство и старик. Орм не оглянулся. Морв он увидел. Больше ему здесь нечего было делать.

***

За Морвом мир начал редеть.

Дорога снова повернула на север, но теперь это был уже другой север, не тот обжитой край, через который Орм ехал прежде. Деревни встречались всё реже, и каждая казалась беднее и угрюмее предыдущей.

Зима пришла незаметно, как приходит на севере: однажды утром выпал снег и больше уже не растаял. Воздух стал жёстким и морозным. Дни сжались до короткого серого промежутка между ночами.

Где-то на этой дороге, между одной безымянной деревней и другой, Орму исполнилось восемнадцать. Он понял это не сразу. Просто однажды подумал, что осень, наверное, уже миновала ту черту, за которой он стал на год старше. Никто не знал этого дня и не вспомнил о нём. Да и сам Орм почти его не заметил. Семнадцать ему было или восемнадцать — для того, к чему он ехал, это ничего не значило.

Потом деревни стали исчезать.

Сначала стали попадаться пустые. Орм въезжал в них в сумерках и не видел ни огня, ни дыма. Дома стояли целыми, но мёртвыми: двери сорваны или распахнуты настежь, снег намело через пороги до самых сеней, и нигде ни единого следа. Никто эти деревни не жёг и не разорял. Люди исчезли. Ушли или сгинули без остатка.

Об этом Орм слышал ещё в Карвейне, когда сидел на королевском Совете и слушал чужие доклады. Тогда это были далёкие слова о северных деревнях, не имевшие к нему отношения. Теперь он ехал через эти деревни сам и видел собственными глазами: север пустел.

Жизни вокруг видно не было. Только конь всё ещё оставался живым, и ему становилось всё хуже. Он чуял то, чего Орм уже не чувствовал. Конь шёл неохотно, тревожно дёргал ушами, косился на пустые дома, на белые поля, на что-то невидимое Орму.

Дорога тянулась через белую пустую равнину. В сумерках снег уже начинал синеть. Сначала Орм заметил впереди человеческую фигуру. Человек стоял неподвижно.

Сперва Орм решил, что перед ним замёрзший путник. На такой дороге мёртвому неоткуда было взяться иначе. Но мёртвые лежат. Этот продолжал стоять.

Подъезжая ближе, Орм увидел и других.

Они стояли в снегу по всей равнине, далеко друг от друга: серые и неподвижные. Никто не шёл навстречу и не уходил прочь. Они просто были здесь, словно фигуры, вкопанные в землю, обращённые лицом то к дороге, то в пустоту.

Конь под Ормом задрожал и остановился.

И тогда кто-то окликнул его.

— Орм, — произнёс голос.

Голос был безжизненным. В нём не было ни тепла, ни злобы, ничего, что могло бы выдать живого человека. Только звук, произносящий его имя. Здесь, посреди пустоты, где его не мог знать никто, кто-то назвал его имя.

И тут Орм вспомнил. Это были кальдры. Он читал о них в одной из тех книг, которые хранились в запертом шкафу библиотеки. Там говорилось, что если в дороге, в пустынном месте, тебя окликнут по имени, не оборачивайся. Кто бы ни звал. Иди дальше и не смотри назад. Тогда минуешь беду и останешься жив.

Орм обернулся.

Сделал он это уверенно, без вздрагивания, не подчиняясь тому слепому движению, которое заставляет живого человека откликнуться на собственное имя. Он сам повернул голову и посмотрел.

Ближайший стоял шагах в десяти.

Теперь Орм ясно видел его лицо. Когда-то оно было человеческим и до сих пор сохранило человеческие черты, только жизни в нём уже не осталось. Кожу покрывал иней. Глаза были открыты, и мороз выбелил их.

Это был человек, который когда-то шёл этой дорогой, услышал своё имя и обернулся.

Теперь он сам стоял здесь и звал других.

Орм встретил мёртвый, выцветший взгляд и стал ждать холода, который должен был войти в него. Ждал, не испытывая страха.

Но холод не пришёл.

Кальдр смотрел на него, однако пустые глаза не могли завладеть Ормом, потому что он был помечен Спящим. Кальдр видел это.

Зов умолк.

По всей равнине серые фигуры одновременно перестали звать. Они стояли и смотрели на всадника на дрожащем коне. Десятки мёртвых, выцветших глаз были обращены к нему, и в этом общем взгляде не было угрозы. Было нечто иное, и Орм понял, что так смотрят на своего.

Орм слегка сжал поводья, и конь двинулся вперёд.

Конь не хотел идти. Он рвался прочь, хрипел, оседал на задние ноги. В нём ещё теплилась жизнь, сходившая с ума от ужаса. Орм удержал его и заставил двигаться вперёд, между серых фигур. Кальдры не шевелились. Они стояли по обе стороны, неподвижные, пропуская его. Орм ехал между ними медленно, не глядя по сторонам, и ни одна мёртвая рука не потянулась к нему.

Он проехал сквозь них и больше не оглянулся. В этом не было нужды. Он уже увидел тех, кто прошёл этой дорогой раньше него: тех, кого позвали и кто обернулся, кто опустел и сам стал звать других. Увидел то, чем однажды мог стать сам.

Но и это не заставило его повернуть назад. Теперь уже ничто не могло его остановить.

***

Каменный Зуб Орм увидел издали и сразу понял: это он.

Гора стояла на самом краю севера, одинокая, и была огромной. Снег на горе лежал непрочно, словно она отталкивала его от себя.

Вокруг лежала тишина.

Орм уже долго двигался по пустынным, мёртвым землям, однако здесь тишина ощущалась по-другому. В пути его неизменно окружали звуки живого мира: шелест ветра, хруст снега под копытами, тяжёлое дыхание коня, крик ворона где-то вдали. Тут же не было ни звука. Ни птиц, ни зверья, ни дуновения ветра. Лишь хёгры — седоголовые и недвижимые — сидели высоко на чёрных скалах и безмолвно взирали вниз на дорогу.

Орм узнал в них вестников. Одного из таких он когда-то видел в Карвейне. Теперь они восседали на горе и поджидали того, кто этот ответ дал.

И холод здесь ощущался иначе. Орм прошёл сквозь всю северную зиму и изведал её стужу: морозный воздух, ветер, снег. Этот же холод поднимался из самой глубины горы — пронизывающий, от которого пустело внутри. Так холодит то, что дремлет под каменной толщей.

У подножия конь замер и отказался идти дальше.

Орм не стал его принуждать. Живому здесь не было места, и конь понимал это лучше человека. Орм спешился, снял с седла то, что привёз из Карвейна, — книгу, тетрадь и дорожный нож, — а затем отпустил повод. Конь сразу повернул назад и торопливо пошёл прочь, не оглядываясь. Орм посмотрел ему вслед без сожаления и направился к горе.

У самого подножия он остановился.

Орм стоял и смотрел вверх, на чёрную гору, и впервые за весь долгий путь медлил. Но не из страха. Здесь было другое чувство. Наверное, именно его испытывают даже опустевшие, когда подходят к самому краю, понимая, что назад пути нет.

Дорога была пройдена до конца. Карвейн остался далеко позади, а Морв оказался пустырём. Кальдров он миновал и узнал в них самого себя. Между ним и решением, принятым той давней ночью на северной стене, больше ничего не осталось: ни земель, ни людей, ни предупреждений. Только гора.

Орм вошёл внутрь.

Глава 17. Сделка

Внутри горы царила тьма, уходившая куда-то вниз.

Орм спускался медленно. Здесь не было ничего запоминающегося, всё было совершенно безжизненно. Лишь холод поднимался снизу, из недр земли, навстречу ему. И тропа, уводящая вниз. Орм ступал по ней так же, как шёл через весь север: размеренно, не сбавляя шага, но и не торопясь.

Из книги Орм знал, что к Спящему всегда спускались вниз. Он спал под камнем, в глубине пещеры, и всякий, кто шёл к нему, должен был спускаться всё ниже и ниже, словно к тёмной воде колодца.

Нигде не было ни следов, ни знаков. Казалось, прежде здесь не проходил никто.

Тишина была всё той же, что у подножия горы, но теперь Орм находился в самой её сердцевине. Не просто отсутствие звука, а полное отсутствие чего-либо живого — древнее и неподвижное.

Орм не боялся. Страх уходил из него ещё в дороге, медленно, по капле, за долгие месяцы пути, и теперь на его месте осталась только пустота. Орм спускался к Спящему с полным спокойствием.

Гора начинала брать своё ещё до встречи. Та малая жизнь, что ещё теплилась в нём, убывала с каждым шагом. Орм чувствовал это и не противился. К месту он подходил готовым.

***

Спуск кончился, и Орм увидел камень.

Огромный и чёрный, он стоял во тьме. Орм не видел его целиком: мрак не давал ему полностью показаться. И всё же Орм ощущал его величину, его тяжесть, его древность, невозможную для всего, что принадлежит этому миру. «Тот, кто спит под камнем», — говорилось в морвской книге. О нём же, сама не ведая правды своих слов, рассказывала Бера у кухонного огня. Вот он, этот камень. Под ним скрывалось то, к чему Орм шёл так долго.

Здесь холод достиг своего предела. Дальше начиналось что-то иное. Холод не жёг и не причинял боли. Он просто существовал: плотный и неподвижный, как сам камень.

И тьма здесь не была пустой. Орм ничего не различал в ней и всё же знал: здесь есть всё, что ему сейчас было нужно. Нечто заполняло её без остатка, от стены до стены, от пола до свода. Огромное, неподвижное, древнее.

Потом Спящий пробудился.

Не было ни грома, ни дрожи земли. Только холод, до этого лежавший вокруг неподвижно, внезапно шевельнулся и обратился к Орму. Не телом — потому, что тела у Спящего не существовало, — а всем своим вниманием. И теперь это внимание целиком принадлежало одному Орму.

В голове у Орма появилось знание.

Спящий не говорил: у него не было ни голоса, ни лица.

И первым он узнал, что его здесь ждали. Ждали не как случайного просителя, добравшегося до безразличной древней силы, а как того, кого позвали и к кому давно протянулись незримые нити. Чёрная птица с пепельно-серой головой, сидящая на стене, унёсшая его ответ. Дорога, долгие месяцы уводившая его всё дальше на север. Орм думал, что идёт сам. Теперь он знал: его привели.

Его вели туда, куда он и сам стремился прийти. Кто сделал первый шаг — он или Спящий — больше не имело значения теперь, когда оба пути сошлись у подножия камня.

Орм принял это знание так же легко, как принимал всё остальное. Потом начал действовать.

У него был простой дорожный нож. Орм вынул его, отвернул рукав и провёл лезвием по запястью.

Он сделал это без спешки и без колебаний, собственной рукой, как делают то, что давно решено и не раз обдумано. Боли почти не было. Тёмная кровь медленно выступила. Орм наклонил руку над камнем, и кровь потекла на чёрную поверхность.

Это была плата за право войти и быть услышанным. Кровь открывала сделку, подобно тому, как ключ отмыкает замок. Орм не видел, куда исчезла его кровь, — на чёрном камне в кромешной тьме её невозможно было разглядеть, — но ощутил, что камень принял её. И сделка начала вступать в силу.

Спящий не торговался. Он не давал обещаний, не соблазнял, не назначал цены и не расхваливал свои дары. Он начинал брать то, что ему полагалось и что Орм должен был отдать.

Первым уходило тепло. Орм ощутил, как оно покидает его. Тепло утекало изнутри, из самой груди, ровным убывающим потоком. Это было то самое, что он видел на заснеженной дороге у кальдров — холод, проникающий в глубину тела. Только теперь это происходило с ним самим и не вопреки его воле, а по его согласию. Он сам впустил холод полностью, до конца. Ради этого он и пришёл.

А затем Спящий добрался до самого тёплого, что ещё оставалось в Орме. В нём поднялось воспоминание. Оно всплыло само, давнее и крохотное: Селен, совсем ещё ребёнок, уснувшая на его плече. Тяжесть детского сна, тепло и полное доверие, с каким спят только дети и только рядом с тем, кому верят безо всякой оглядки. Это было последним теплом, которое он хранил в себе, и оно поднялось на поверхность, чтобы быть отданным. Орм почувствовал, как оно угасает.

Он мог бы закрыть это воспоминание и не отдать. Но он не стал. Орм ощущал, как внутри него гаснет маленькая девочка, спящая у его плеча, и не делал ничего, чтобы её сберечь. Только закрыл на миг глаза. Это было всё. Больше его тело за весь обряд не сделало ничего.

Воспоминание погасло.

Орм больше не ощущал любви. Он знал, что значит слово «любовь» для других людей, но в нём самом за этим больше не стояло ничего: никакой теплоты от оставшихся воспоминаний, только пустота. Самое человеческое в нём умерло бесшумно.

Орм почувствовал, как из него вынимают что-то ещё. Не тепло и не память, что-то другое, чему он не знал имени. Оно уходило тише первого, незаметнее, и Орм не стал в него вглядываться. Он решил, что это ещё одна часть платы, и не придал ей значения.

Потом Спящий даровал то, зачем пришёл Орм. Он осознал, что внутри него — там, где прежде были тепло, память и что-то живое, — теперь есть нечто иное: холодное, чужое и в то же время уже его собственное. Спящий даровал ему частицу себя, которой ещё только предстояло раскрыться. Орм стал сосудом. Что именно он обрёл, он не понимал до конца, и Спящий не дал ему этого понять сейчас.

Сделка свершилась. Орм стоял у чёрного камня и был другим. Холод заполнял его целиком. Он попробовал отыскать в себе хоть что-нибудь от прежнего себя.

Он искал тепло, но тепла не было. Искал страх, но страха тоже не было. Искал сожаление о том, что отдал, но в нём не было и этого. Осталось немногое: холод, сила и цель.

Орма это не тревожило. Он попытался хотя бы отметить про себя, что стал пуст, как привык отмечать всё. Но и это вышло у него с трудом: то, чем отмечают, взвешивают и понимают самого себя, тоже убыло, и внутри было гулко и ровно, как в пустом доме, из которого вынесли всё и затворили ставни.

Человек, который много месяцев назад вышел из ворот Карвейна, оставил себя прежнего у камня под горой. Там же он оставил и книгу, что довела его сюда: больше она была не нужна. Возвращаться он будет уже совсем другим.

***

Орм поднялся из глубины горы тем же путём, каким сошёл.

Подъём дался ему легко. Тьма, холод, бесконечная дорога вверх — всё, что вымотало бы живого человека, для Орма больше ничего не значило. Он вышел наружу, в снежную зиму, не чувствуя при этом холода.

Орм был один, пеший, на самом краю севера. Он посмотрел на свою руку. На запястье темнела рана, ещё свежая. След от ножа — единственное, что напоминало о том, что произошло внутри горы. Всё остальное было незаметным. Орм знал, что нечто страшное находится внутри него, но оно пока не проступало наружу.

Он повернул на юг.

Та самая дорога, что так долго вела его на север, к горе, теперь лежала перед ним развёрнутой в обратную сторону: к людям, к теплу, к Карвейну. И Орм пошёл по ней.

Назад дорога ощущалась иначе, потому что он изменился. Дорога к горе постоянно чего-то требовала: ночлега, огня, осторожности, сил, терпения. Обратно она не требовала ничего.

Орм не искал ночлега: ему незачем было спать. Не разводил огня, ведь он его больше не грел. Не берёг сил, не пережидал темноту, не ждал рассвета. Всё, что заставляет живого человека остановиться и переждать, — всякая усталость, голод, стужа, ночь, — Орма больше не касалось. И потому он не останавливался. Дорога, отнявшая у него по пути к горе долгие месяцы, обратно заняла куда меньше времени.

Север его больше не трогал. Пустые деревни он проходил, не глядя на них. Холод его не холодил: он сам был теперь холодом, и отнимать им друг у друга было нечего. А там, где из снега к нему оборачивались серые неподвижные фигуры, ни одна не назвала его по имени. Кальдры молчали. Звать его было незачем.

А высоко над чёрной горой, что оставалась всё дальше за спиной, со скал слетели хёгры.

Они поднялись в зимнее небо, все разом, молча, и потянулись на юг. Туда же, куда шёл Орм. То, что спало под камнем, теперь пробудилось и шло на юг, к людям, к теплу. И Орм нёс это в себе.

Глава 18. Возвращение

К концу зимы снег в Карвейне начинал оседать и темнеть, по утрам с крыш капало, и в воздухе впервые за долгие месяцы запахло талой водой. Селен любила эту пору, когда зима ещё держится, но уже надломилась и видно, что проигрывает.

Орма не было дома больше полугода.

Привыкла она к этому не сразу. Первые месяцы было тяжело: одинокое место за столом, нетронутая комната, пустой стол в библиотеке. Потом своё дело сделала история, которую отец повторял постоянно: Орм уехал в обитель Орвейн, заодно повидать землю, где родился, вернётся, когда сам решит. Привычка затянула пустоту, как кожа нарастает поверх раны. Брат жив и с ним всё хорошо — так Селен научилась думать. А та тревога, что мучила её так долго после отъезда Орма, понемногу притихла.

Хуже всего за это время стало отцу.

Состояние, которое Селен замечала у него, быстро ухудшалось. Он исхудал, но по-прежнему старался держаться прямо, садился во главе стола и говорил, как подобает королю. Но Селен видела, чего ему это стоит. Силы оставляли его быстро. Руки, когда-то уверенно державшие меч, подрагивали теперь над кубком. Лекари говорили обтекаемо и поили его горькими отварами, от которых не было толку. Селен смотрела, как он стареет не по годам, и впервые позволила себе мысли, от которых прежде пыталась избавиться: отец не вечен, и что однажды Карвейн станет полностью её. Мысли были холодные, взрослые, и у Селен получалось их отгонять всё с бо́льшим трудом.

Летом ей исполнится семнадцать.

Менялась не она одна. Арис раздался в плечах, и первым мечом при дворе его называли уже всерьёз, ставили в пример молодым. Они и прежде были близки. Но теперь, стоило им оказаться рядом, между ними натягивалось нечто осторожное и взрослое, чему ни он, ни она не давали названия. Это было ново и хорошо. И нельзя.

В тот день они вдвоём стояли в верхней галерее, когда снизу, от ворот, поднялся шум. Прискакал вестник, потом со двора донеслись голоса, движение, и чьё-то имя пошло из уст в уста. Селен не сразу разобрала, чьё. А когда поняла, о ком говорят, сразу кинулась к лестнице.

Орм вернулся.

Двор уже наполнялся людьми. Конюхи, слуги, воины, все, кто услышал о его возвращении, стекались к крыльцу. В распахнутые ворота не въезжал, а входил пешком человек в потрёпанном дорожном плаще.

Селен искала брата глазами и поначалу не находила, а когда нашла, то не сразу поверила, что это он.

Орм похудел. Сильно. Черты, и прежде резкие, истончились, кожа сделалась бледной, без живого тепла, какое бывает у здоровых людей. Он выглядел старше своих восемнадцати, как человек, который долго и тяжело болел. Плащ висел на нём, как на жерди.

И всё же это был он. Те же светлые волосы, те же спокойные повадки, то же самое выражение лица. Брат, который выглядел иссохшим, но узнаваемым. Селен выдохнула. Ничего страшного. Дорога отняла много сил, только и всего, скоро ему будет лучше.

— Лихорадка, — негромко говорил он отцу, и Селен, протолкавшись ближе, слышала каждое слово. — В дороге, на обратном пути. Слёг в какой-то деревне, едва не остался там навсегда. Оттого и вид такой.

История выходила гладкая. Север дикий, дороги долгие, лихорадка свалила с ног. Всё сходилось: худоба, бледность, и то, что пришёл один, пешком, почти без вещей. Сигвальд слушал, и переживания, которые он носил всё это время в себе, сходили с его лица.

— Главное, что живой, — сказал Сигвальд и умолк, справляясь с голосом.

Он шагнул к воспитаннику и обнял его, крепко, насколько хватало оставшихся сил. Столько было в этом простого облегчения, что Селен отвернулась и сморгнула.

Отец радовался. Когда-то он отпустил Орма по доброте, не стал держать мальчика, который захотел уйти. Теперь по той же доброте впускал обратно, и не нашлось бы на свете причины ему этого не делать.

Селен смотрела на них двоих и улыбалась вместе со всеми.

Арис пробился сквозь толпу последним и встретил брата так, как умел только он. С размаху обхватил обеими руками, хлопнул по спине, отстранил, оглядел, снова рванул к себе. Он смеялся и почти плакал и сыпал словами: думал, не увижу тебя больше, и куда тебя понесло одного, но главное живой.

Орм обнял его в ответ.

Селен стояла рядом и здесь впервые ощутила неправильность. Сказать, что именно, она бы не сумела. Орм поднял руки, положил Арису на спину, повторил всё, что делают в ответ на объятие. Движения были правильные. И всё-таки чужие. Ладони легли ему на спину и остались лежать. В лице Орма не отражалось ничего из того, что переполняло сейчас Ариса.

И ещё кое-что Селен, стоя вплотную, почувствовала кожей: от Орма тянуло холодом. Не сквозняком и не тем холодом, который приносят с мороза. Каким-то другим. Будто рядом приоткрыли дверь в холодный погреб. А ведь он был во дворе уже не первую минуту, на солнце, среди тёплых дышащих людей, и давно бы согрелся.

Отстранившись, Арис на миг запнулся. Селен заметила, как он свёл брови, будто тоже что-то поймал, но не понял, что именно. Потом он тряхнул головой и снова заулыбался.

— Ты совсем исхудал, — он сжал брату плечо. — Ну ничего. Бера тебя за неделю откормит.

Арис сразу нашёл этому объяснение: брат болел, исхудал, что ж тут странного.

А у Селен так не получилось. Улыбка сползла с её губ, и вернуть её не удавалось.

***

За общий стол сел весь Карвейн, шумный и весёлый, и Селен сидела со всеми и старалась радоваться тоже. Почти выходило. Выходило только до того момента, пока она не начинала смотреть на Орма.

Ближе к вечеру они оказались почти одни, в стороне от затихающего застолья, у окна, за которым синели сумерки. Орм сидел напротив. Селен заставила себя взглянуть на него прямо.

Глаза твердили своё: вот Орм. Похудел, побледнел, едва не умер в дороге, но вернулся. Нужно радоваться. Он жив и рядом.

А тело говорило другое. Оно знало это ещё с давнего Совета, когда слова о холоде и пропавших деревнях легли в груди тяжёлым камнем. Знало и в тот день на стене, наблюдая, как цепочка следов уходит на север. Но тогда холод был где-то далеко, за горами и снегами. Теперь он сидел напротив неё через стол и смотрел ей в глаза.

Тело говорило, что здесь опасно оставаться. Здесь холодно, и всё не то, чем кажется. Что с этим делать, Селен не знала. Разум гнал её к брату: броситься на шею, как к воскресшему, сказать, как скучала, расспросить про дорогу, про Морв. Но тело цепенело и не давало ей этого сделать.

— Ты изменилась, Селен, — сказал Орм.

Прежний Орм сказал бы это с теплом, и она помнила, как звучали его слова раньше. Тот же голос, разве что тише. Но внутри этих слов была пустота. Селен ловила это, как ловят фальшивую ноту, и так же не могла объяснить, в чём подвох, ведь сыграно было чисто.

— Я рада, что ты вернулся, — выговорила она и не узнала собственного голоса, до того он вышел сдавленным.

Орм склонил голову, принимая её слова с учтивостью. И Селен, напротив брата, которого ждала все эти долгие месяцы, осталась одна посреди полного зала.

Это со мной что-то не так, подумала она. Орм вернулся живой, перенёс лихорадку, едва не умер, а она сидит и стынет, вместо того чтобы радоваться вместе со всеми. Слишком долго себя пугала. Много нехороших мыслей поселилось в её голове за время отсутствия Орма, и теперь не может их отпустить. Вот и мерещится холод там, где сидит исхудавший, измотанный человек. Дело в ней, а не в нём.

За эту мысль она уцепилась, как цепляются за перила на крутой лестнице. С ней становилось легче. С ней было проще думать, что бояться нечего, что виновата её издёрганная душа, а не брат напротив.

И всё-таки, когда Орм потянулся за кубком, Селен заметила одно. Он сидел застёгнутый наглухо. Ворот сходился под самое горло, рукава падали до запястий, не было видно ни полоски кожи, кроме лица и кистей. Орм всегда был опрятен, но не закрывался полностью. У огня закатывал рукава по локоть, а когда было тепло, он расстёгивал ворот. Но сейчас он и в тёплом зале кутался, словно находился на морозе. Селен скользнула по нему взглядом и не задержалась. Мёрзнет после болезни, решила она.

Вечер догорал. За столом смеялись, поднимали кубки за вернувшегося, отец сидел во главе, усталый и счастливый, Арис что-то рассказывал, и радовались все. Весь Карвейн радовался. Орм снова был дома.

И только Селен среди общей радости не могла согреться. Откуда взялся этот холод, она не понимала, и думала, что стынет сама.

Глава 19. Игра

Весна пришла в Карвейн. Снег сошёл, во дворе образовались лужи и грязь, к полудню с южной стороны пригревало, и замок понемногу оттаивал после долгой зимы. Орм будто бы тоже.

За несколько недель он перестал казаться гостем. По утрам уходил в библиотеку, к книгам, и сидел там до сумерек, как и раньше. К общему столу выходил молча, ел мало, говорил ещё меньше. Все привыкли: переболел в дороге, отходит понемногу, потому и бледный.

Только в библиотеке всё стало не совсем как раньше. Прежде Орм и Магнус не разлучались: сидели бок о бок над книгами, иногда переговаривались, понимали друг друга с полуслова. Теперь старик держался поодаль. Стоило Орму устроиться за столом, как Магнус находил себе дело в дальнем углу или вовсе уходил, ссутулившись и не поднимая глаз. Селен заметила это не сразу, а заметив, не знала, что и думать. Должно быть, повздорили, решила она. Под старость люди делаются обидчивыми, мало ли что могло между ними произойти.

Селен старалась радоваться. Брат вернулся живой, дом снова был полон, чего ещё желать. По большей части у неё получалось. Она привыкала к нему заново и говорила себе, что всё странное и холодное, что показалось ей в день его приезда, выдумала сама.

Иногда, правда, это ощущение возвращалось. Однажды она передавала Орму книгу и случайно задела его пальцы. Рука отдёрнулась сама, прежде чем Селен осознала, что делает. Орм взглянул на неё спокойно, без обиды, а она смутилась и забормотала что-то про сквозняки. Он кивнул и отвернулся к своим страницам. А Селен потом весь день не могла понять, отчего отшатнулась, и сердилась на себя за это.

В тот вечер они сидели в покоях отца. Огонь в камине осел до углей, по стенам качались мягкие тени, за окном догорал долгий весенний вечер. Селен устроилась у огня с книгой, больше для вида, чем для дела. Арис развалился в кресле напротив, разморённый теплом, и лениво слушал, как трещат угли.

Отец отложил бумаги, которые перебирал весь вечер, и посмотрел на Орма.

— Давно мы с тобой не садились за камни, — сказал он. — Я даже не могу вспомнить, когда это было в последний раз. Принеси-ка доску.

Орм поднялся и принёс её.

Камни аннаров были старой северной игрой. Играли вдвоём, тёмными и светлыми камнями на расчерченной доске, и одна партия могла тянуться весь вечер. В Карвейне Сигвальда считали сильным игроком, и при дворе мало кто решался сесть против него. Эту доску Селен знала сколько себя помнила. Знала тяжесть гладких камней в ладони, тёмное дерево с потёртыми линиями и то, что отец ни разу не проигрывал.

Она помнила их давние партии. Орму было семь, восемь, десять, он садился напротив отца серьёзный, как взрослый, и всякий раз проигрывал, и ни разу не показал обиды. Отец смеялся, ерошил ему светлые волосы: подрастёшь, обыграешь. Тогда это звучало как ласка.

Они сели друг против друга, и комната затихла.

Партия пошла медленно, как и положено. Свеча плавилась, угли оседали, изредка по доске стучали камни, и снова повисала тишина, в которой слышно было только дыхание двоих над игрой. Арис задремал. Селен отложила книгу и смотрела.

Отец играл, как играл всегда. Те же неторопливые, основательные ходы, та же привычка подолгу держать камень в пальцах, прежде чем поставить. А Орм играл иначе.

Не быстрее и не смелее. Просто иначе. Он ставил камень туда, где смысла ещё не было видно, и отец, приподняв брови, склонялся над доской дольше обычного. Через несколько ходов смысл проступал, и оказывалось, что Орм увидел его заранее. Будто он знал, что сделает отец, раньше самого отца. Рука, опускавшая камень, не медлила и не вздрагивала. Эта спокойная, точная рука и беспокоила Селен сильнее всего, хотя сказать чем именно, она бы не сумела.

Отец начал понимать не сразу. Он был хорошим игроком и долго искал выход: уводил камни, перестраивал, пробовал то одно, то другое. Один раз выпрямился, отёр лоб, перевёл дыхание. Селен заметила, как тяжело даётся ему этот вечер. Прежде партия его не утомляла, он мог играть до глубокой ночи и вставать свежим. Теперь к середине игры лицо у него осунулось, и дышал он чаще, чем нужно.

Потом настал миг, когда искать стало нечего.

Отец понял это раньше, чем доиграл. Он замер, опустив руку на колено, и долго смотрел, как тёмные камни Орма мягко, без единого разрыва, обошли его светлые. Никто его не торопил. Свеча потрескивала. Наконец он откинулся назад и усмехнулся, медленно, с лёгким и почти весёлым удивлением.

— Ну вот, — сказал он. — Дожил. Старею я. Раньше тебя в этой игре легко обыгрывал, а теперь гляди-ка.

В голосе его не было досады. Была почти гордость. Так говорят отцы, когда сын впервые превосходит в чём-то: вроде и повержен, а радостно. Воспитанник вырос. Рано или поздно дети начинают побеждать своих отцов, и это правильно, и хорошо.

Орм не ответил.

Прежний Орм, тот мальчик, что проигрывал и не дулся, на такую похвалу непременно сказал бы хоть что-нибудь. Отвёл бы победу от себя: повезло, отец устал, в другой раз выйдет иначе. Сказал бы из вежливости или из тепла, как положено, когда тебя хвалят. Но он не сказал ничего. Чуть склонил голову, принимая слова Сигвальда, и опустил ладонь на свой камень. Лицо осталось пустым.

Селен поймала это и отвернулась к огню. Опять, подумала она, пытаясь что-то увидеть, но сама не понимая, что именно. Он устал, он не любит похвалу, он всегда был неразговорчивым, мало ли почему человек молчит. Она перебрала все объяснения, какие нашлись, и отодвинула увиденное в сторону, как отодвигала уже не раз.

Отец поднялся из-за стола, и Селен увидела, как он оперся о него ладонью. Прежде он вставал легко. Она проводила это взглядом и сказала себе, что вечер был долгий, а партия трудная, немудрено устать.

— Ну, идите отдыхать, — сказал Сигвальд и, проходя мимо Орма, потрепал его по плечу, как трепал в детстве. — Молодец. Совсем взрослый стал.

Арис, зевая, поднялся за ним. Селен задержалась, сама не зная зачем, и сказала, что приберёт доску. Отец кивнул и вышел, Арис следом за ним. Дверь закрылась.

Орм не встал. Доску он не тронул. Он сидел над опустевшим полем и держал в пальцах свой камень, тот, которым только что выиграл, и медленно поворачивал его, будто видел впервые.

Зачем — Селен не понимала. Прежний Орм давно встал бы, убрал камни, что-нибудь сказал. Этот сидел и смотрел на тёмный гладкий камень с тонкой белёсой прожилкой через бок. Селен смотрела на брата. Оба молчали.

Наконец Орм положил камень на доску и поднялся.

— Спокойной ночи, Селен, — сказал он и вышел.

Свеча почти догорела. На доске вперемешку лежали светлые и тёмные камни, и прибрать их было делом минуты. Селен принялась собирать.

Тёмные она ссыпала в один мешочек, светлые в другой, как привыкла с детства. Доска под ладонью хранила тепло свечей и долгого вечера, и камни тоже были тёплые. Все, кроме одного.

Его она узнала сразу: тёмный, с белёсой прожилкой, тот, который последним держал в руках Орм. Селен подняла его. Камень лежал в ладони холодный. Не прохладный, как те, что остались с краю, а холодный, будто его только что достали из снега. А ведь полминуты назад он грелся в руке Орма. Рука должна была оставить на нём тепло.

На секунду пальцы её сжались вокруг камня. Что-то в ней знало, что так не бывает, что надо остановиться и подумать. Селен не стала. Камень есть камень, сказала она себе. Полежал в стороне, вот и остыл. Я опять что-то придумываю.

Она опустила его к остальным тёмным камням и затянула мешочек.

Свеча в последний раз дрогнула и погасла, оставив тонкую струйку дыма и запах растопленного воска. Комната сделалась темнее и как будто холоднее. Селен постояла немного, не понимая, отчего ей так зябко и так не хочется уходить. Потом убрала доску на полку и пошла к себе.

Весна пришла в Карвейн, а в замке всё равно было холодно.

Глава 20. Другой

Утро выдалось сырое и зябкое. Такая погода часто держится в Карвейне до самого лета.

Арис тренировался во дворе один. Дыхание шло паром, рубаха промокла от пота, а руки уже гудели от усталости, но он не останавливался.

Меч был тяжёлый, учебный, тупой, и Арис любил его тяжесть. С мечом в руке всё делалось просто. Вот стойка, вот удар, вот ответ. Тело знало, что делать, и почти никогда не ошибалось. В этом Арис был уверен. Ему было девятнадцать, и первым мечом Эльсхольма его звали уже всерьёз.

Два года назад он взял турнир. В финале против Сванта мог закончить чисто, ударом в корпус, а ударил иначе: ниже, по бедру, где проходит жи́ла. Свант теперь хромал. Арис не любил вспоминать тот удар. Он его не стыдился, просто незачем думать о прошедшем. Он отбросил эту мысль, как всё лишнее, и снова поднял меч.

Орм вышел во двор, когда солнце ещё не поднялось над стеной.

Раньше он иногда приходил смотреть, как Арис тренируется. Постоит у колонны, поглядит, бросит что-нибудь дельное про чужую стойку или про то, как южане держат щит. Меча Орм в руки не брал, но в ремесле понимал, и Арису это нравилось. Была у них эта общая тема, простая и мужская: меч, удар, разговор о том, кто как дерётся. Сейчас Орм встал у той же колонны, но его взгляд был другим.

Арис не сразу понял, что не так. Просто ощутил спиной чужой взгляд и обернулся. Орм стоял и глядел на него. Не с любопытством, не с одобрением. Так смотрят на стену, на дерево во дворе или на пустое место.

Арис сбился. Удар, отработанный тысячу раз, вышел криво: клинок прошёл мимо цели, тело качнулось, нога встала не туда. Мелочь. Никто бы не заметил. Но он-то знал. При Орме с ним такого не бывало. Брат сидел над книгами, смотрел турниры, был рядом всю жизнь и ни разу его не сбивал. А сейчас сбил. Просто стоя у колонны и глядя пустыми глазами.

Орм отвернулся и пошёл дальше, в библиотеку. Арис проводил его взглядом и снова встал в стойку. Поднял меч, ударил. Вышло чисто. Ещё раз, и снова чисто. Тело слушалось, как всегда.

Но что-то осталось. Маленькое, холодное, под рёбрами. Арис ударил сильнее, будто мог выбить это из себя. Не вышло.

Под вечер Сигвальд послал его в библиотеку отнести Орму старые описи, которые тот спрашивал. Арис решил идти сам, не отправляя слуг. Может, специально хотел посмотреть на брата вблизи.

В библиотеке пахло пылью и воском, как всегда. Орм сидел за своим столом у окна над раскрытой книгой, один. Магнуса видно не было.

Арис положил описи на стол.

— От Сигвальда. Просил передать.

Орм поднял голову, и Арис почувствовал то же, что утром, только сильнее. От брата тянуло холодом. Близко, отчётливо, будто рядом было открыто окно, в которое задувал ледяной ветер. В библиотеке было тепло, в очаге горел огонь, а возле Орма стоял холод, и Арис поймал себя на том, что хочет отступить на шаг.

Прежний брат на его приход поднял бы глаза, слегка усмехнувшись, сказал бы что-нибудь своё, тихое и насмешливое. Этот посмотрел, не выражая никаких эмоций.

— Спасибо, — сказал Орм. — Передай Сигвальду, что я посмотрю.

Арис кивнул, затем вышел и остановился в коридоре. В груди опять сидело то холодное ощущение, которое он испытал утром. И теперь у него нашлось для этого слово.

Другой.

Не больной, не исхудавший, не уставший с дороги, а другой. Будто человека, которого Арис знал всю жизнь, где-то по пути подменили, а назад прислали похожего. Тело и раньше это чувствовало, но Арис не давал этим мыслям надолго засесть в голове.

И тут же Арис себя осёк.

Брат вернулся живой. Один прошёл через весь север, слёг в чужой деревне, чуть не умер там. Такое не проходит бесследно. После такого человек долго не бывает похож на себя. Скар после раны в живот года два ходил как тень, а потом пришёл в себя. Отойдёт и Орм.

Думать дурное о брате, который едва выжил, последнее дело. Это подло. Болезнь, дорога, одиночество: этого хватит, чтобы надломить любого. Орма не подменили, его потрепало. Это не одно и то же.

Вечером он снова вышел во двор и работал с мечом дольше обычного. До темноты, до дрожи в руках, пока рубаха не прилипла к спине. Тело просило нагрузки, и Арис давал. Когда выматываешься так, в голове не остаётся места для лишнего. Он давно это знал и пользовался этим.

Что-то в нём готовилось. Он не знал к чему, но ощущения в теле не подводили.

Спустя время он нашёл Селен там, где они чаще всего встречались, на северной стене. Туда редко кто поднимался. Стена смотрела на Холодное море, и ветер там был резкий даже летом. Они облюбовали это место ещё детьми, а повзрослев, стали приходить по другой причине.

Селен стояла у парапета, обхватив себя руками от ветра. Услышала шаги, обернулась и улыбнулась той улыбкой, которую берегла, кажется, для него одного.

Они давно не виделись вот так, наедине. Орма больше полугода не было дома, а с его отсутствием будто и у них всё замерло: ждали, тревожились, держались отстранённо на людях. Теперь стояли вдвоём на ветру, и Арис видел, как она изменилась. Вытянулась, повзрослела. Уже не та девчонка, что бегала с ними по замку. Совсем взрослая. И смотрела на него так, что становилось тяжело дышать.

— Замёрзла? — спросил он.

— Не особо, уже привыкла.

Он встал рядом, заслонив её от ветра плечом. Селен прислонилась к нему, и какое-то время они просто стояли и смотрели на воду. Говорили о пустяках. О том, что повар опять пересолил рыбу. О том, как в детстве лазили на эту самую стену и боялись, что их заметят стражники. Смеялись вполголоса. Арису было хорошо, как давно не было. Рядом с Селен плохие мысли из головы уходили, оставались только тепло и спокойствие.

Потом Селен затихла. Арис заметил, как она собирается с мыслями, прежде чем она заговорила.

— Арис, — она не подняла головы с его плеча. — Тебе не кажется, что Орм... что он вернулся каким-то другим?

Это было то самое слово, что весь день не давало ему покоя. Теперь и она произнесла его.

Арис ответил не сразу. В груди опять шевельнулся холод, но он подавил его.

— Он переболел, Селен. Едва выжил. Дай ему время.

— Я не про болезнь.

— Я знаю, про что ты. — Вышло твёрже, чем он хотел. — Дай ему время.

Селен помолчала. Арис ждал, что она станет спорить. Но она не стала. Только кивнула, прикоснувшись щекой к его плечу. Селен знала, что он не будет об этом говорить.

Они снова замолчали, и молчание стало другим. Между ними легло то, чего оба не сказали, и от этого сделалось холоднее, хотя они стояли вплотную и он грел её плечом.

— Иногда мне кажется, — сказала Селен тихо, глядя на воду, — что между нами есть только вот это. Сейчас. А больше ничего не будет.

Арис не ответил, потому что знал, о чём она говорит. Он был приёмыш, а не ровня. Её отдадут за того, кто нужен Эльсхольму: за принца союзного королевства. Так заведено. Оба знали это с детства и оба давно перестали делать вид, будто выйдет иначе.

Утешать он не стал. Ложь Селен не любила, а правда была одна: будущего у них нет. Есть стена, ветер и она, рядом с его плечом. Вот этот миг. Сейчас.

Арис обнял её крепче. Просто стоял и держал, будто мог удержать само это «сейчас» и не дать ему ускользнуть. Селен повернулась и уткнулась лицом в его грудь. Так они и стояли, двое, у которых не было будущего, и оба знали это.

Они спустились со стены порознь, как привыкли: сначала она, потом, спустя какое-то время, он. Так было осторожнее.

Ночью Арис лежал и перебирал день, как делал всегда перед сном. Утро: меч, двор, пустой взгляд Орма. День: библиотека, холод. Вечер: Селен, стена, её тепло. Он сложил всё это вместе и решил, что день был хороший. Селен есть. Дом есть. Брат есть, живой, дома. Орм скоро поправится и всё наладится.

Почти получилось.

Он уже засыпал, когда снизу, со двора, донеслись шаги. Кто-то шёл через двор поздней ночью, один, неторопливо. Арис знал эту походку. Приподнялся на локте, глянул в окно. Внизу, в синей темноте, через пустой двор шёл Орм. Куда, неизвестно.

И что-то в Арисе снова сбилось.

Он отвернулся от окна. Лёг и закрыл глаза. Думать об этом он не стал. Брат дома, и это главное.

Глава 21. То, что видит Селен

К началу лета двор Карвейна просох и нагрелся. Можно было снова сидеть на южной стене без плаща, смотреть, как лучи солнца бегают по воде, наслаждаться теплом. Селен любила эти первые тёплые дни. В этом году радоваться им мешало другое.

Прошло несколько недель с того вечера, когда отец впервые проиграл Орму в камни. С тех пор Селен пробовала жить как раньше: по утрам ходила к лошадям, днём занималась обычными делами, по вечерам сидела со всеми у огня. И всё это время в ней что-то копилось.

Прежде она умела с этим справляться. Стоило неприятной мысли поселиться в её голове, Селен находила объяснение, и та отступала. Отойдёт. Переболел. Мне это только кажется. Раньше эти слова помогали, а теперь их не хватало. Мелочей набралось слишком много, и ни одна готовая фраза больше не закрывала их разом.

Последней оказалась такая мелочь, которой кто угодно другой и не заметил бы.

Селен шла через нижнюю галерею и услышала во дворе голоса. У колодца стоял Орм и о чём-то говорил с одним из воинов отца. Слов она не разобрала, до неё долетел только смех. Орм смеялся.

Она остановилась. Смех был верный. Нужной высоты, нужной длины, такой, как подобает. Кто угодно мог пройти мимо и ничего бы не подумал. Но смех брата Селен знала с детства, и этот звук слышался фальшивым. Вроде всё на месте, но всё какое-то мёртвое.

Воин ответил, Орм засмеялся снова, тем же ровным смехом, и пошёл к замку. Селен осталась в тени арки. Её знобило, хотя солнце грело.

К вечеру она ощутила, что больше не может носить это в себе одна.

Идти было не к кому, кроме Беры. Отец любил Орма и слабел с каждой неделей; такое ему не скажешь. Арис уже отказался говорить о брате, она помнила их разговор там, на стене. Магнус совсем сдал и почти не выходил из библиотеки.

И всё-таки к кухне идти было труднее всего. Когда Селен пришла туда с той же тревогой первый раз, ей сказали: он взрослеет, отдаляется, отпусти. Селен послушалась. Прийти теперь и сказать, что дело не в этом, значило признать чужую ошибку и свою напрасную радость. Она переступила и через это.

***

На кухне было жарко и пахло едой.

Бера что-то мешала в котле над огнём. Помощниц рядом не осталось, время шло к вечеру, печи остывали после дневной работы, и в кухне сделалось тихо. Только огонь потрескивал в очаге.

Селен вошла так, как входила всю жизнь, когда хотела поговорить. Босиком, беззвучно. Бера не обернулась, но рука над котлом на секунду замерла, и Селен поняла: её заметили.

— Садись, — проговорила Бера, не поднимая головы.

Селен села на скамью у стены. Бера отложила ложку, которой мешала, сняла котёл с огня, поставив его на стол, и вытерла руки о фартук. Налила в кружку тёплого молока, поставила перед Селен и села напротив, ни о чём не спросив.

Селен обхватила кружку ладонями. Молоко грело пальцы, и от этого почему-то стало проще начать.

— Бера. — Она запнулась. — Я знаю, ты мне уже говорила, что Орму просто нужно время.

— Говорила, — отозвалась Бера.

— Я тогда тебе поверила.

Селен покрутила кружку в руках. Слова, которые она несла сюда весь день, вдруг показались глупыми. Можно было допить молоко, встать и уйти, и всё осталось бы как есть.

Она подняла глаза. Бера смотрела на неё внимательно, без торопливости, без насмешки. Просто ждала, сколько нужно.

И Селен начала говорить.

Сначала о холоде. О том дне, когда Орм вернулся и она не обняла его вместе со всеми, почувствовав то, чего не смогла объяснить ни тогда, ни после. От него тянуло холодом. Не как от человека, который только что вернулся с мороза. Орм к тому часу уже долго простоял во дворе, на солнце, и должен был согреться, как все. А рядом с ним было зябко.

Бера слушала, не перебивая.

Потом о движениях. Селен искала слова и говорила медленно. Орм обнимает правильно. Отвечает правильно. Склоняет голову, когда нужно, говорит, что нужно. Всё как прежде. Только прежде за этим что-то стояло, а теперь не стоит ничего. Лицо не меняется.

— Он делает всё, как делал, — проговорила Селен. — А внутри пусто.

Она рассказала про лицо. Несколько дней назад отец пошутил за ужином, как шутил всегда, и все засмеялись. Орм улыбнулся тоже. Только позже, чем надо. Будто сначала увидел, что вокруг смеются, и лишь потом вспомнил, что нужно улыбнуться.

— И смех. — Селен опустила глаза. — Сегодня я слышала во дворе, как он смеётся. И не узнала. Смех был вроде его, но всё равно какой-то чужой. Как будто кто-то выучил, как Орм смеётся, и теперь повторяет.

Она помолчала. Самое трудное оставалось напоследок, и подступиться к нему не получалось.

— В тот вечер, когда была игра с Ормом в камни, отец проиграл. Первый раз на моей памяти. И устал так, что оперся ладонью о стол, когда вставал. А Орм выиграл и ничего не сказал. Сидел и крутил в пальцах свой камень.

Бера сидела не двигаясь. Руки, всё это время чем-нибудь занятые, теперь просто лежали на столе.

— Я потом убирала доску. — Селен глядела в кружку. — Камни были тёплые. Весь вечер в руках, у огня, понятно, что тёплые. А его камень, который он держал последним... — Она остановилась. — Бера, я знаю, как это звучит. Знаю. Но он был холодный. Не прохладный, а именно холодный, словно его только что достали из снега. А ведь полминуты назад Орм держал его в руке.

Слова шли уже сами, одно за другим.

— И застёгнут он наглухо. Всё время. Даже сейчас, в жару. Раньше у огня закатывал рукава, ворот распускал. А теперь кутается, будто на морозе. Каждый день. — Она перевела дыхание. — И по ночам, мне кажется, он не спит. По утрам по нему не видно, что он отдыхал. А стражники говорят, кто-то ходит по двору ночью. Один. Я думаю, это он.

Селен умолкла. Кружка в её руках давно остыла, молоко она так и не допила.

Тишина в кухне стала другой.

Бера не ответила сразу. Поднялась, взяла кувшин, долила Селен молока, хотя кружка была почти полная. Села обратно. Эти движения зачем-то были ей нужны, Селен это видела и не торопила.

Потом Бера подняла на неё взгляд. И в её глазах было то, чего Селен прежде не замечала.

— Я тоже это вижу, — сказала Бера.

Селен выдохнула. Впервые за все эти недели.

Легче не стало. То, что не отпускало её с момента возвращения Орма, теперь обрело второго свидетеля, но спокойнее от этого не делалось. Раз Бера видит то же самое, значит, Селен ничего не выдумала. Значит, оно есть. И значит, оно настоящее.

Бера заговорила снова, тише.

— Я за ним давно замечаю. Ещё мальчишкой он меня тревожил, а чем именно, сказать не могла. Помнишь, я вам когда-то сказку рассказывала? Про человека, который ушёл на север.

Селен кивнула.

— Я потом весь вечер жалела, что рассказала её при нём. Сама не знала почему.

Бера помолчала.

— А когда он вернулся... Я ведь кормлю его, как кормила всю жизнь. И я прекрасно помню, какой он был. Теперь подаю ему хлеб, а тепла от него нет. Хлеб тёплый, а от рук холод. Сначала думала, мне мерещится. Только это ощущение не уходит.

Селен спросила не сразу:

— Бера, что с ним?

Бера долго смотрела в огонь.

— Не знаю, дорогая. — Она качнула головой. — Бывает, человек уходит на север и возвращается не таким, каким уходил. Старики про это говорили. Что там, наверху, есть места, куда живому ходить нельзя. Кто сходит, тот теряет себя. Что это и как — не знаю. Знаю только, что Орм ушёл и вернулся другим.

— Это не болезнь, — сказала Селен.

— Нет. Не болезнь.

Селен сидела, сжав остывшую кружку.

— Что мне теперь делать?

— Не знаю. — Бера потянулась через стол и накрыла её руку своей. Ладонь была тёплая, шершавая от работы. — Не знаю, дитя. Смотри за собой. И за отцом приглядывай.

Селен подняла голову.

— За отцом?

Бера ответила не прямо. Помолчала, потом сказала только:

— Он слабеет. Ты сама видишь.

И больше ничего не добавила.

— Может, сказать отцу? — Селен услышала, как неуверенно это прозвучало. — Или Арису.

— Нет. Не сейчас.

— Почему?

Бера отёрла ладони о фартук, хотя они были чистые.

— Отец твой Орма любит. И болен. Скажешь ему такое, он не поверит, только измучается. Арису скажешь — ещё хуже. Орм для него брат. Для Ариса это как удар ножом. Он не примет, кинется защищать. — Она посмотрела на Селен прямо. — А доказать нам нечем. У нас с тобой одно только то, что мы чувствуем. Этого мало, чтобы кого-то переубедить. Над таким разве что посмеются.

Селен опустила глаза. Бера говорила правду, от которой становилось только тяжелее. Они видели и не могли показать увиденное никому.

Селен поднялась и остановилась у двери.

— Спасибо, Бера.

— Не за что, дитя. — Бера уже отвернулась к печи. — Иди.

Селен вышла.

В коридорах после кухни всегда казалось темнее. Огонь и вкусные запахи еды остались позади, и от старых стен потянуло сыростью, какая держится в Карвейне даже жарким летом. Селен шла к себе и думала о том, что теперь знает наверняка. А что с этим знанием делать, по-прежнему не понимала.

На повороте, в узком месте у лестницы, она столкнулась с Ормом.

Он шёл навстречу, спокойный, как всегда.

— Селен.

— Орм.

Они разошлись. Он пошёл дальше, она осталась. Всё заняло пару секунд, и ни он, ни она не сказали больше ни слова.

Раньше она бы его остановила. Спросила бы, куда идёт, пошла бы рядом, рассказала что-нибудь. Теперь Селен просто смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Она подошла к окну в конце коридора. За стеклом лежало море, тяжёлое и серое даже в июне. Солнце стояло высоко, день был длинный и тёплый. Внизу во дворе кто-то смеялся, звенела сбруя, тянуло нагретым камнем.

А Селен было холодно.

Она стояла у окна и понимала: брата, которого она знала всю жизнь, больше нет. Тот, кого она встретила сейчас в коридоре, носил его лицо, говорил его голосом, звался его именем. А Орма в нём не было.

Приложение: Глоссарий

ГЛОССАРИЙ

Земли, народы и старые слова Севера.

Земли и местаЭльсхольм — северное королевство, которым правят из Карвейна. Лежит вдоль Холодного моря.

Карвейн — древняя резиденция королей Эльсхольма: замок на утёсе над морем, за века разросшийся лабиринтом башен. Внизу лежат нижний город и пристань.

Морв — королевство, павшее в войне за тринадцать лет до начала этих событий. Ныне дальняя западная провинция Эльсхольма. Дорога туда сворачивает на запад с северного тракта.

Холодное море — море под стенами Карвейна.

Каменный Зуб — чёрная гора на самом краю севера. Снег на практически ней не держится.

Орвейн — святая обитель в дне пути к северу от Карвейна. Её братья переписывают книги для королевской библиотеки.

Эурхольм — последняя большая деревня северного тракта. Неделя пути от Карвейна летом и почти две зимней дорогой.

Вельмруд — малая деревня на дальнем севере. Стояла четыре поколения и опустела за полтора года.

Видвейн — северные земли, вотчина дома Грейвальда.

Аалдвиг — земли аннара Тейнмара.

Соремар — далёкий южный порт, месяц пути морем от Карвейна.

Орсанд — Морская земля, чьи моряки заходят к пристани Карвейна.

Восточные фьорды — восточное побережье, родина капитана Гарта.

Восточные острова — острова за морем на востоке. Их моряков узнают по татуировкам на лицах.

Народы, титулы и обычаи

Аннары — владетельная знать Эльсхольма. Держат свои земли от имени короля и приводят на войну собственные дружины.

Совет — собрание аннаров при короле. Большой Совет сходится весной, малый собирается по приказу короля.

Морвское наречие — Старый язык павшего Морва. Ныне почти забыт, лишь несколько книг на нём хранятся в библиотеке Карвейна.

Стурвы — племя, спустившееся с гор в опустевшие деревни севера. Ходят по мёртвым деревням и забирают то, что там осталось. Их боятся не меньше, чем тварей севера.

Север: твари и старые поверья

Спящий — тот, кто спит под камнем в самой северной горе. К нему можно прийти, с ним можно говорить, и он слушает. По имени его не называют.

Кальдры — те, кто услышал на севере зов и обернулся. Стоят там, где зов их застал, и сами зовут проходящих, каждый голосом того, кого человек потерял. Отсюда первое правило севера: не оборачивайся, если позовут с дороги.

Хёгры — птицы, с виду вороны: такие же чёрные, такие же крупные, только головы и горло у них пепельно-серые, будто присыпанные золой. Слетаются чёрной стаей и держатся над одним местом по нескольку дней, хотя никакой падали там нет. Дурной знак. Завидев хёгров, в северных деревнях запирают на ночь все двери и окна.

Гнавры — чёрные волки севера, в холке по пояс взрослому мужчине. Огня не боятся. Ходят парой, гораздо реже сами по себе.

Кёрны — твари из стариковских сказок, каких никто из живых не видел. Не люди и не звери: стоят на двух ногах, как люди, только слепые. Зато у них прекрасный слух и чуют добычу за несколько сотен метров. Главное их оружие голос. Воют так, что у того, кто рядом, всё рвётся внутри. Кто близко, тот умирает сразу, кто дальше, тот, если повезёт, просто глохнет. Как их убить, старики не говорили. Говорили одно: держись как можно дальше.