Что забирает холод. Чужое имя

Пролог

Если холод заберёт тебя, пусть заберёт и меня.

Обычай стурвов

ПРОЛОГ

Тело лежало под склоном, между камней, покрытое нетронутым слоем снега.

Заметил его кто-то из молодых. Крикнул, показал рукой вниз, и отряд остановился. Шли они по дну ущелья, старой тропой, которой ходят, когда верхние тропы заносит.

Она спустилась к камням и села рядом на корточки.

Человек лежал на боку. Голова разбита слева, над ухом. Кровь запеклась в волосах и на шее, замёрзла и превратилась в тёмную корку. Она положила ладонь ему на бок и надавила. Под ладонью подалось мягко, не так, как надо. Рёбра были сломаны. Правая рука лежала неправильно, вывернутая в плече. Нога ниже колена смотрела не в ту сторону.

Она прикинула: снег нетронут, значит человек не двигался давно. Мороз стоял третий день. Она спасала людей от смерти с тринадцати лет и знала, что с такими ранами на сильном морозе не живут.

Девушка наклонилась и подставила тыльную сторону ладони ему под нос.

Кожа поймала слабое тепло. Ещё раз. И ещё.

Он дышал.

Руку она убрала не сразу. По её спине пробежал холодок. Ей была известна граница, из-за которой уже не вытаскивают. Этот человек был за ней, но всё равно дышал.

Одежда на нём была добротная, тёплая, дорогая. Под плащом она нащупала доспех, который тоже был не северный: кожа с нашитыми пластинами, и застёжки с ремнями.

Он пришёл издалека.

Сверху захрустел снег. Подошёл вождь, встал над камнями и повернул голову, чтобы посмотреть своим единственным левым глазом.

— Эйра, он мёртвый? — спросил вождь.

— Дышит, — ответила она.

Вождь спустился, взял тело за плечо и перевернул на спину. Голова мотнулась. Он посмотрел на разбитый висок, на руку, на ногу и отпустил.

— К вечеру сдохнет, — сказал он равнодушно. — Добейте, и пошли.

— Я это сделаю, — весело сказал кто-то сверху.

Никто не возражал.

— Тащить его всё равно некому, — сказал кто-то за спиной. — Волокушу кто повезёт? И кормить нечем.

— Он и до ночи не дотянет, — отозвался другой. — Только время потеряем.

Эйра слушала и молчала. Про то, что человека можно спасти, не сказал никто, но она этого и не ждала. Такого считали обузой.

По склону снова захрустел снег. Тот, кто вызвался, спустился и присел с другой стороны, напротив неё, уже с ножом в руке.

— Тарн, убери, — сказала Эйра.

Эйра выпрямилась и повернулась к вождю.

— Отдайте мне этого человека.

— Что? — переспросил вождь.

— Мою долю с этого похода заберите себе. Всю. Я беру его.

Вождь посмотрел на неё, потом на тело и снова на неё, но Эйра к этому привыкла.

Вокруг неё всю жизнь были только свои: родня, люди отца, а когда-нибудь и тот, кого отец ей выберет в мужья. За этим человеком не стояло никого. И что с ним будет, решала сейчас она одна.

— Возиться будешь сама, — сказал он наконец.

— Сама.

— Людей я тебе на это не дам.

— И не надо.

— И если сдохнет в дороге, бросим там же. Останавливаться не станем.

— Хорошо, — сказала Эйра.

Он пожал плечами и полез наверх, к остальным. Дочь его была не из тех, с кем спорят из-за такой мелочи.

Тарн так и остался сидеть, держа нож в руках.

— Зачем он тебе? — спросил Тарн.

Эйра не ответила.

***

Его положили на волокушку. Ногу Эйра сложила и обернула тугой берестой, руку вправила в плечо, на голову наложила повязку. Работала она быстро, иначе на морозе нельзя.

Одежда на нём местами окаменела от замёрзшей крови и не поддавалась. Она взяла нож и разрезала её.

Под одеждой было тело воина.

Плечи, спина, руки. Старые мелкие шрамы, тонкие и ровные, какие остаются от долгих лет учёбы. Костяшки сбиты давно. На ладонях кожа была твёрдая в тех местах, где её натирает рукоять меча.

Эйра смотрела не на тело. Она смотрела на породу и понимала, какого бойца нашло её племя.

Он не кричал.

Она вправляла ему плечо, она стягивала ногу, она прижигала висок, а он всё это время молчал. Эйра знала, что это ничего не значит: он был в беспамятстве и не чувствовал ничего. Но она всё равно это запомнила.

Вещи с него сняли все. Меч, пояс, нож, застёжки, кошель.

Кто-то крикнул:

— Хорг, что с мечом делать?

— Меч я заберу, — ответил Хорг.

Эйра нашла шнурок у него на шее и вытянула из-под рубахи.

На шнурке висела половина серебряной монеты. Расколота она была неровно, и край с одной стороны стёрся от времени.

Ленту она нашла позже, когда перебирала срезанную одежду.

Во внутреннем кармане накидки лежал свёрток. Эйра развернула его, держа на ладони. Полоска шёлка, узкая и тонкая, на севере такую не ткут. Свёрнута она была туго и ровно, так сворачивают то, что берегут.

Мужчина носит с собой такое только по одной причине. Эйра знала, что это значит.

Она не стала бросать их в общую кучу.

Эйра смотала ленту вместе со шнурком и сунула за пазуху. Сделала это быстро, одним движением, пока никто не смотрел в её сторону.

***

Из-за того, что Хорг не захотел делать стоянку в этих местах, им пришлось идти ночью.

Волокуша тащилась сзади, подскакивая на ледяных буграх. Эйра шла рядом. Раненый лежал под шкурой и время от времени начинал бормотать.

Сначала это были просто звуки. Потом слова.

Идущий впереди обернулся на голос.

— Чего он? — спросил он лениво.

— Бредит, — сказала Эйра.

Тот потерял к нему интерес и отвернулся. Язык был чужой, человек умирал, слушать было нечего.

Раненый замолчал. Потом заговорил снова, и на этот раз выговорил чисто.

Он произнёс женское имя.

Эйра шла рядом и молчала. Она разобрала его целиком, от первого звука до последнего.

Он повторил ещё раз, тише.

Эйра наклонилась, поправила на нём шкуру, чтобы не сползала с плеча, и пошла дальше рядом.

Часть I. ЧУЖОЙ. Глава 1. Никто

Первым вернулся запах: дым, старая кожа и что-то горькое, травяное, стоявшее совсем близко у лица.

Потом он почувствовал собственное тело, которое казалось тяжёлым и чужим, будто на него положили груз и забыли снять. Снаружи под чьими-то шагами скрипел снег, негромко переговаривались двое, и в их разговоре не было ни одного знакомого слова.

Потом он почувствовал боль.

Она стояла в голове слева и не отпускала ни на секунду. Он вдохнул полной грудью, и в боку что-то разошлось так, что перед глазами поплыло. Он закрыл глаза и замер, переждал и после этого дышал уже мелко и осторожно. Правая нога не слушалась совсем. Он попробовал её согнуть, но та не поддалась: от колена вверх по ноге прошла резкая боль. Больше он не пытался ей шевелить.

Через некоторое время он снова открыл глаза.

Над ним на жерди была натянутая шкура, тёмная от копоти, и по ней ходили красные отсветы. Сбоку, в обложенной камнями яме, горел небольшой огонь, и дым тянулся к отверстию наверху.

Он повернул голову, совсем немного, и увидел свою руку, лежавшую поверх шкуры какого-то зверя. Рука была с разбитыми костяшками и обломанными грязными ногтями. Он смотрел на неё и ждал, что сейчас поймёт про себя хоть что-нибудь.

Но ничего не произошло.

Где он, он не знал. Знал только, что лежит в тепле, у огня, под шкурой, и что кто-то принёс его сюда.

Потом он задал себе вопрос, кто он.

И на этом месте не оказалось ничего.

Он ждал, что внутри шевельнётся имя, лицо, чей-нибудь голос, хоть что-то, за что можно зацепиться. Внутри было пусто. Он полежал, послушал, как снаружи скрипит снег, и попробовал ещё раз, медленнее.

Ничего не произошло и во второй раз.

Левая рука поползла вверх, к груди. Он её туда не посылал. Пальцы прошли под ключицей, что-то поискали и остановились. Под ними была только кожа.

Он не понял, что искал, и опустил руку.

Полог откинули, и в шатёр потянуло холодом. Огонь качнулся, лёг набок и снова выпрямился.

Женщина опустилась рядом с ним на колени, и первое, что он разглядел, были её руки.

Они работали у самого его лица. Одна легла ему на лоб и повернула голову к свету, другая оттянула веко вверх. Пальцы были сухие, холодные и очень уверенные, двигались быстро, без единого лишнего движения. От них исходил тот же горький запах трав, что стоял в воздухе.

Из-под рукавов выглядывали тёмные узоры. Он видел их ближе, чем что-либо другое с той минуты, как очнулся, и не мог понять, нанесли этот узор на кожу или это у неё с рождения. Волосы у неё были тёмные, заплетённые в косы и убранные назад.

Женщина размотала повязку у него на голове, и там, где ткань отошла от кожи, стало холодно и мокро.

Потом она потянулась к огню за плошкой, и он впервые увидел её лицо.

Резкие скулы, прямой взгляд, светлые глаза, в которых стоял огонь. Вдоль правого виска, у самой линии волос, шли такие же тонкие линии, как на руках.

Он смотрел на неё дольше, чем нужно. Зачем, он не знал.

Женщина вернулась к работе. Она ощупала ему бок, и он задержал дыхание, чтобы не застонать. Провела ладонью вдоль ноги, от бедра вниз, и, когда дошла до колена, он дёрнулся. Она придержала его за плечо и спокойно довела начатое до конца. За всё это время она не сказала ему ни одного слова.

Потом она заговорила, и он не понял ни звука.

Язык, на котором она говорила, был твёрдый, с короткими обрывистыми окончаниями, и по тому, как в конце поднимался голос, он догадался, что его о чём-то спрашивают. Она замолчала и стала ждать ответа.

— Где я? — спросил он.

Голос вышел сорванный и чужой, и от двух слов запершило в горле. Слова были на месте. Он знал, как называется огонь, знал, как называется шкура, и понимал, о чём сейчас спросил. Женщина смотрела на него и не понимала ничего.

Она чуть склонила голову набок и сказала что-то ещё, коротко, будто попробовала иначе. Он снова не разобрал.

Больше она не пыталась.

Затем она подсунула ладонь ему под затылок и приподняла голову. В виске сразу застучало, он даже не сразу заметил, что край плошки уже прижат к его губам. Питьё было тёплое, горькое и вязкое от травы. Он сделал глоток, потом другой. Она держала плошку до тех пор, пока он не выпил всё.

Потом она опустила его голову обратно на шкуру.

Тепло пошло вниз, боль в виске стала глуше, словно отодвинулась, а шатёр начал уходить куда-то в сторону. Последним он увидел её руки, убиравшие плошку, и тёмные линии на них.

Затем наступила темнота.

Глава 2. Место

К концу зимы снег во дворе Карвейна почернел, смешавшись с грязью. Днём он оседал и темнел, а ночью покрывался коркой.

Ни одного указа новый король пока не издал. Селен ждала их и сама этому удивлялась. Замок жил, как и всегда: топились печи, привозили дрова, на кухне постоянно что-то готовили, во дворе кузнецы ковали железо. Но всё-таки он стал другим.

Она замечала это по мелочам, которых, кроме неё, кажется, никто не видел.

У дверей малого зала теперь стояли двое, которых она не знала по именам. Люди отца стояли там же годами, и она помнила, как одного из них зовут, и как зовут его жену, и что у него болит колено из-за смены погоды. Теперь на его месте был человек с чужим лицом, и он смотрел не на неё, а мимо, как положено смотреть страже.

Старый смотритель нижних кладовых, который служил при Сигвальде тридцать лет и однажды в детстве вытащил Селен из-под перевёрнутой бочки, попросился на покой. Ему было под семьдесят, и просьба выглядела разумной. Селен спросила Беру, сам ли он захотел, та ответила, что сам, и больше ничего не сказала.

В коридорах стали говорить тише. Когда Селен проходила мимо, разговоры не обрывались, а просто становились такими, какие можно вести при ком угодно. Ни одного дурного слова об Орме Селен не слышала.

По отцу горевать у неё возможности не было. Венчание состоялось, похороны прошли, и для замка это было уже в прошлом. Ей говорили нужные слова тогда, у могилы отца, и на этом всё кончилось. Теперь при её появлении вставали, кланялись и ждали, чего пожелает королева.

***

Она по-прежнему приходила к Бере.

Кухня была единственным местом в Карвейне, где Селен не нужно было держать лицо. Здесь пахло тестом и дымом, здесь ей ставили под руку кружку с молоком, и здесь можно было просто сидеть.

В тот вечер Бера считала припасы вслух, но записывать не умела, поэтому загибала пальцы.

— Соли до весны хватит, — говорила она. — А вот сушёных яблок мало. В этом году я закладывала как обычно, а расходуется быстрее.

— Почему быстрее? — спросила Селен.

— Потому что в доме прибавилось людей, которых я не знаю.

Селен подняла голову.

Бера не смотрела на неё.

— Их кормят отдельно, — сказала она. — Не в общем зале.

— Кто распорядился?

— Не я, дорогая.

Селен не стала спрашивать дальше.

За её спиной была дверь, а за дверью коридор, и по коридору кто угодно мог идти и слушать. Ещё осенью такая мысль не пришла бы ей в голову ни разу.

Бера подняла на неё глаза, и Селен поняла, что та всё увидела.

— Яблок докупим в нижнем городе, — сказала Бера спокойно. — Дороже, конечно, зато свои люди. Я знаю, у кого брать.

— Хорошо, — ответила Селен.

Больше об этом не говорили. Бера рассказала, что у младшей прачки родился мальчик и что зимой в замке рождается мало детей. Селен слушала и грела руки о кружку с тёплым молоком.

Уходя, она задержалась в дверях.

— Бера.

— Что, дорогая?

Селен помолчала.

— Да так, ничего. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказала Бера ей вслед.

***

Аннары съехались на Большой совет в последнюю неделю зимы.

Селен сидела на том же месте, что и год назад: неподалёку от короля, но не рядом. Между ней и креслом оставляли одно пустое сиденье, как оставляли при отце.

Ингвард с юга заговорил первым, едва все расселись. Он был тяжёлый, широкий, говорил медленно и веско, и первые его слова были о том, что юг скорбит по старому королю и рад видеть на его месте достойного. Сказано это было безупречно. Селен смотрела на него и думала, что такой человек не проиграет ни при каком короле, потому что он всегда ищет выгоду.

Эйгрим сидел на противоположном краю стола и молчал. За весь совет он сказал слов десять, и все по делу. Он вернулся из того похода, и с тех пор говорил на советах вдвое меньше прежнего.

Тейнмар из Аалдвига сидел чуть в стороне и время от времени делал в своей тетради короткие пометки. Из всех сидящих за столом писал по-прежнему только он.

Рядом с Эйгримом сидел молодой человек, которого Селен помнила мальчиком. Сын старого Грейвальда, Осбранд, принял Видвейн этой зимой. Его земли были самые северные из всех. Ему было хуже, чем всем остальным за этим столом, и по лицу его это было видно.

Витмар стоял по правую руку от короля. На том же самом месте, где стоял при Сигвальде.

Все разговоры были о севере. Ничего не кончилось. Северные деревни стояли пустыми, беженцы шли всю зиму, дороги на север не чистили с осени, и никто не знал, что делается за перевалом.

Та самая беда, ради которой отец собирал отряд и посылал его на север, никуда не делась. Она просто перезимовала вместе со всеми.

Орм говорил спокойно и коротко.

Он знал, сколько дворов было в каждой из брошенных деревень. Знал, сколько зерна лежит в общем запасе и сколько будет потрачено. Знал, когда откроются перевалы, и назвал срок так уверенно, будто читал его с листа. Он не спорил, не убеждал и ни разу не повысил голос. На каждый вопрос он давал ответ, к которому нечего было прибавить, и после этого сразу приступал к следующему.

Договорить он не давал никому.

Это делалось без грубости. Человек начинал, доходил до середины, и Орм отвечал ему раньше, чем тот заканчивал. Отвечал точно и по существу, так что продолжать становилось незачем.

Ближе к концу заговорил Альдерик из Хальвейна.

— Простите, ваше величество, — сказал он негромко. — Я не хочу с вами спорить, но одного никак не пойму. Про деревни за Эурхольмом вы говорите так, будто сами их видели. Оттуда с осени никто не приходил. Откуда это известно?

За столом стало тихо не сразу, а с небольшим опозданием, будто сидящие сначала не поняли, что услышали.

Орм ответил ровно.

Он сказал, что был в этих деревнях, и что беженцы идут не только по большой дороге, что часть выходит к Хальвейну и часть к морю, что их расспрашивают и записывают каждого, и что вопрос разумный. Голос у него не изменился.

Альдерик кивнул и больше ничего не сказал. Совет пошёл дальше: говорили о дорогах, о зерне, о том, кому чинить мост.

Ничего не произошло.

Только один раз, уже переходя к следующему делу, Орм посмотрел на Альдерика. Коротко, без выражения, как смотрят на предмет, который стоит не там, где ему положено стоять. Потом отвёл глаза.

Когда заговорили о беженцах, Селен подалась вперёд.

Она всю зиму видела их сама, у ворот и во дворе, знала, сколько их пришло в начале и в конце зимы, откуда они выходили и что рассказывали.

— Их стало больше после середины зимы, — начала она. — Раньше приходили с дальних деревень, а теперь идут из-за…

— А как считает король? — сказал Ингвард.

Он сказал это не грубо. Он вообще не заметил, что перебил: просто повернулся к Орму и задал свой вопрос, будто до этого никто не говорил.

Селен взглянула на Ингварда и замолчала.

Никто не обернулся. Никому не показалось, что произошло что-то неловкое. Витмар стоял и смотрел прямо перед собой, Тейнмар писал, кто-то разглядывал столешницу, только Эйгрим посмотрел на Селен.

И тогда она поняла, зачем она здесь сидит.

Дочь прежнего короля сидит подле нового, все это видят, и всем спокойно. Спрашивать её никто не собирался. Ни сегодня, ни в следующий раз.

Остаток совета она просидела ровно, с прямой спиной, как её когда-то учили.

***

Орм пришёл к ней вечером.

Он постучал, дождался ответа и вошёл. Он остановился в двух шагах и не стал садиться, хотя стул стоял рядом.

— Я не отниму много времени, — сказал он. — Хотел спросить, всё ли у тебя есть.

— Всё.

— Дрова носят вовремя?

— Вовремя.

— Если что-то нужно, скажи мне, а не распорядителю. У него сейчас очень много работы.

Селен кивнула в ответ.

Орм чуть склонил голову, будто отмечая, что дело сделано.

— Комнаты твоего отца я велел не трогать, — сказал он. — Ни вещи, ни книги. Пусть всё остаётся как есть. Я подумал, что тебе будет тяжело, если там начнут прибираться.

Это было именно то, чего она хотела и о чём даже не успела попросить. Она сказала ему спасибо.

— Не за что, — ответил Орм.

Она начала говорить про совет. Про то, что молодой аннар Осбранд сидит с мрачным лицом, потому что его земли самые дальние, и что до Видвейна помощь дойдёт последней, если вообще дойдёт.

Орм слушал.

Он дослушал её до конца, не перебив ни разу, и стоял всё это время совершенно неподвижно, не перекладывая вес с ноги на ногу и не отводя глаз. Днём, за столом, он не дал договорить никому.

— Ты права, — сказал он, когда она замолчала. — Я подумаю, что можно сделать для Видвейна.

Он помолчал недолго, а потом добавил:

— Отец был бы доволен, что ты об этом думаешь.

Селен кивнула.

Всё было сказано правильно. Каждое слово стояло на своём месте, придраться было не к чему.

— Отдыхай, — сказал Орм. — День был долгий.

Он пожелал ей доброй ночи, вышел и тихо закрыл за собой дверь.

Селен постояла посреди комнаты.

Она попробовала вспомнить, что он говорил про Видвейн, и не смогла. Она вообще не могла вспомнить ни одной его фразы, хотя он вышел только что. В памяти осталось одно: всё было правильно.

Она села на край постели, положила руки на колени и обнаружила, что ей страшно.

От чего именно, Селен не знала.