Что вы скрывали тем летом
Глава 10
Хотелось просто закрыть глаза и проснуться в другом месте — в той прежней жизни, где тьма не давит на плечи.
Глеб вдруг сунул руку в карман куртки, пошарил там и достал небольшой предмет. Он лежал у него на ладони, тускло поблёскивая даже в этой почти полной темноте, — серебряный медальон на тонкой цепочке.
— Держи, — тихо сказал он, протягивая его мне.
Я осторожно взяла его. Пальцы скользнули по прохладному металлу, и по коже пробежал лёгкий холодок, будто он шептал о чём-то древнем и забытом. Медальон был непростой: сбоку виднелся крошечный механизм, похожий на защёлку миниатюрных часов. Я нащупала её, потянула — и крышка щёлкнула, открываясь.
Внутри, в крошечной рамке, была фотография. Старая, выцветшая, но лицо на ней оставалось чётким. Девочка с тёмными, почти чёрными глазами и лёгкой полуулыбкой, в которой читалось что-то упрямое, почти дерзкое.
— Это София, — сказал Глеб, не глядя на фото, будто и так видел его перед глазами. — Дочь той самой колдуньи. Я нашёл его в её доме, когда мы туда заходили. Там было много странных вещей, но этот медальон… он будто лежал специально, чтобы его нашли.
Я подняла на него глаза.
— И ты думаешь, он может помочь?
Глеб чуть пожал плечами, но в этом жесте не было безразличия — только тяжесть принятия решения, когда выбирать приходится из совсем плохих вариантов.
— Не знаю. Но у нас нет ничего другого. Ни плана, ни оружия, ни шанса, который выглядел бы надёжнее. А этот медальон… в нём есть что-то. Чувствуешь?
Я не знала, что он имеет в виду — тепло, вибрацию, странное покалывание в пальцах? Может, это был просто холод металла, но мне хотелось верить, что в нём спрятано хоть какое-то спасение. Я кивнула.
— Ладно, — прошептала я, застёгивая цепочку на шее. Медальон скользнул под свитер, прижался к коже, и на секунду мне показалось, что холод металла стал чуть мягче.
Мы посидели ещё немного, вслушиваясь в тишину, которая теперь казалась не спокойной, а насторожённой. Потом Глеб тихо выдохнул, сбрасывая с себя оцепенение.
— Надо выбираться, — сказал он. — Сидеть тут и ждать — значит просто тянуть время. А время сейчас работает против нас.
Осторожно, стараясь не шуметь, мы открыли люк и выглянули наружу. Фонарики выхватывали из мрака лишь узкие круги света, и эти островки реальности тут же поглощались темнотой, словно ночь жадно заглатывала каждый лучик.
Спустились мы быстро, почти соскользнули по ступеням, держась за перила, которые скрипели и шатались, но всё-таки держали. На земле Глеб прижался спиной к башне, осматриваясь, и я сделала то же самое, стараясь видеть сразу во все стороны.
И тут я заметила его.
Человек в капюшоне — тот самый, что был тогда у дома Тима. Он стоял у поворота на улицу, где раньше был ещё один магазин, и казался просто тенью, если бы не двигался. В руках у него было не оружие и не предмет, а скорее сгусток темноты, который пульсировал, как живое сердце.
— Стой, — одними губами прошептал Глеб и потянул меня в кусты, росшие у забора. Мы вжались в землю, в сухие листья и ветки, стараясь стать частью пейзажа, раствориться в нём.
Рядом с ним, на земле, лежали двое — наши соседи, Иван Петрович и его жена. Они не шевелились, и в этой неподвижности было что-то неестественное, словно из них вынули самую суть, оставив лишь пустые оболочки.
Человек в капюшоне медленно наклонился. Его рука, тонкая и длинная, потянулась к лицам лежащих. И тут я увидела то, от чего кровь застыла в жилах: над телами начали подниматься тонкие, полупрозрачные нити — будто дыхание, только не обычное, а светящееся призрачным голубым светом. Они тянулись к руке человека, втягивались в неё, и с каждым мгновением его силуэт становился чуть плотнее, чуть реальнее, будто он питался чужой жизнью.
— Души… — прошептала я, не в силах оторвать взгляд. — Он будто забирает их души…
Глеб сжал мою руку так сильно, что пальцы онемели, но я не пыталась вырваться. Этот жест означал: «Не шевелись. Не дыши».
Фигура выпрямилась. На секунду показалось, что он повернул голову в нашу сторону — сквозь тьму капюшона будто мелькнули два холодных огонька. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, человека уже не было. Только два неподвижных тела лежали на дороге, и вокруг них медленно растекалась тёмная лужа.
Глеб осторожно приподнялся, выглянул из кустов, потом махнул мне:
— Пошли. Быстро и тихо.
Мы двинулись вдоль заборов, прячась за углами, перебегая от одного укрытия к другому. Каждый шаг давался тяжело, потому что земля будто помнила, что по ней только что прошла смерть, и не хотела нас держать, словно пыталась удержать, не пустить дальше.
Когда мы наконец свернули на знакомую улицу, где стоял дом Глеба, небо над нами потемнело ещё сильнее. И тут первые капли упали на лицо — тяжёлые, вязкие, оставляющие на коже тёмные следы.
Кровавый дождь.
Капли падали всё чаще, стекали по волосам, собирались в струйки на щеках. Я подняла руку, посмотрела на ладонь — она была покрыта густой, тёмно‑красной влагой.
— Это не дождь, — прошептала я. Голос дрожал, срывался, и я сама его едва узнавала. — Это…
— Не смотри, — резко оборвал меня Глеб. Он схватил меня за плечо, потянул вперёд. — Просто беги.
Мы мчались по улице, а небо над нами плакало кровью, и каждый шаг уводил нас всё глубже в кошмар, из которого, казалось, уже не выбраться.
До дома Глеба оставалось всего несколько метров. Я видела свет в окне — тёплый, жёлтый, такой чужой посреди этой тьмы. Мы вцепились в эту полоску света, как в спасательный круг.
Дверь распахнулась ещё до того, как мы успели постучать. На пороге стояли Тим и Мел, лица напряжённые, глаза расширенные от страха.
— Быстрее! — крикнул Тим, дёргая нас внутрь. — Что с вами?!
Я влетела в коридор, прижалась к стене, пытаясь отдышаться. Капли стекали с волос на пол, оставляя на досках тёмные пятна.
Мел схватила полотенце, начала вытирать мне лицо, но тут же отдёрнула руку, уставившись на ткань.
— Что это?.. — прошептала она.
Тишина в комнате стала почти осязаемой, будто сама реальность замерла, не зная, как реагировать на то, что мы принесли с улицы.
— Рассказывайте, — тихо сказал Тим, закрывая дверь и задвигая засов. — Всё с самого начала.
И Глеб начал говорить, а за окном кровавый дождь стучал по крыше, будто отсчитывал секунды до чего-то неизбежного.
После того как мы рассказали всё, что видели, Тим и Мел не были сильно удивлены — конечно, ведь все и так видели столько странного, что новое уже казалось почти обыденным. Я решила первой сходить в ванну, отмыть тёмные пятна на волосах и коже.
Вода в душе ударила по кафелю с резким, почти злым звуком, и этот шум на секунду заглушил всё: и стук дождя за окном, и бешеный ритм сердец, и тот невидимый груз, что тянул нас вниз.
Я стояла под струями, смывая с кожи вязкие капли, и смотрела, как вода уносит тёмно‑красную муть в слив. Мне хотелось верить, что кошмар можно просто смыть, как обычную грязь. Но холод не уходил. Он сидел где‑то под рёбрами, тяжёлый и липкий, не собираясь отпускать.
От мыслей меня прервал стук в дверь. Глеб молча зашёл и протянул мне полотенце. Его руки дрожали, но он старался этого не показывать.
Я взяла полотенце, подняла глаза… и вдруг поняла, что больше не могу держаться на расстоянии. Слишком много было страха, слишком много тьмы, и сейчас мне нужен был кто-то настоящий, живой. Я шагнула к нему, прижалась лбом к его плечу, вдыхая запах дождя, железа и чего‑то родного, почти забытого.
Глеб замер, будто боялся спугнуть этот миг. Потом медленно, очень осторожно обнял меня. И в этом объятии было столько невысказанного, столько боли и надежды, что у меня защипало в глазах.
— Мы выберемся, — прошептал он, и голос его звучал непривычно хрипло. — Клянусь.
Тогда я подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза — в эти измученные, но всё ещё упрямые глаза — и поцеловала. Не отчаянно, не в попытке спрятаться от страха, а как обещание: я здесь, я с тобой, мы справимся.
Поцелуй вышел тихим, почти робким, но от него по коже побежали мурашки, и на один короткий миг тьма отступила, будто признала поражение. Когда мы наконец отстранились, между нами повисла тишина, наполненная чем‑то новым — не облегчением, нет, но силой, которая рождается там, где двое решают не сдаваться.
В гостиной Мел и Тим сидели рядом, прижавшись друг к другу, словно тепло чужого тела могло защитить от того, что творилось снаружи. Мел держала в руках кружку с чаем, но не пила — просто грела пальцы. Тим смотрел в окно, где кровавый дождь постепенно слабел, превращаясь в серую морось.
Я спустилась к ним, волосы ещё влажные, лицо чуть светлее, чем минуту назад. Мел тут же подняла глаза, в них читался немой вопрос. Я едва заметно кивнула, и Мел поняла: не всё потеряно. Пока есть хоть капля тепла — есть и надежда.
Тим тяжело вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть.
— Надо держаться вместе, — тихо сказал он. — Больше не разделяемся.
***
В это же время Глеб ушёл в комнату, где на узкой кровати лежала его сменная одежда. Он стянул промокшую куртку, бросил её на стул, потом резко замер, заметив на маленьком столике у окна пожелтевшую газету, которую раньше не замечал.
Он взял её в руки. Пальцы скользнули по шершавой бумаге, и взгляд упал на заголовок. Буквы будто прыгали перед глазами, но смысл пробился сквозь туман усталости и страха, ударил точно в грудь.
Дальше шли имена. Знакомые. Слишком знакомые.
Глеб читал, и с каждым словом внутри что‑то надламывалось. Его дыхание стало прерывистым, а в горле встал ком, который невозможно было проглотить. В висках застучало, и этот ритм перекрывал даже шум дождя за окном.
Слеза скатилась по его щеке, горячая и горькая. В груди закипала ярость — не на деревню, не на тьму, не на человека в капюшоне, а на самих себя, на то, как легко они позволили стереть себя из реальности, будто их история вообще ничего не стоила. Эта мысль жгла изнутри, как раскалённый гвоздь.
— Нет… — прошептал он, и голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Не может быть…
И тут внутри щёлкнуло что-то, что до этого держало его на ногах.
С глухим рыком, в котором смешались боль и отчаяние, он взмахнул рукой и снёс всё со стола: газету, чашку, какие‑то старые открытки — всё полетело на пол с грохотом, который отозвался в тишине дома, как выстрел. Чашка ударилась о пол и разлетелась на острые куски, звякнув в оглушительной тишине.
Но этого было мало.
Он шагнул вперёд и с силой ударил ладонью по стене. По штукатурке побежали тонкие трещины, похожие на вены. Боль обожгла костяшки, но он не почувствовал её — она только подпитала ярость, дала ей форму.
— Мы сами это допустили! — выкрикнул он, и его голос сорвался на хрип.
Он резко развернулся и пнул стул. Тот с визгом проскользил по полу и врезался в шкаф, оставив на дереве глубокую вмятину.
Тишина после этого удара была ещё страшнее. Она давила, звенела в ушах.
Глеб замер посреди комнаты, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, перед глазами плыло, а кулаки оставались сжатыми, будто он всё ещё пытался удержать что-то, что уже давно выскользнуло. По костяшкам сочилась кровь, смешиваясь с грязью и дождём, который въелся в кожу.
Газета лежала на полу, страницами вверх, и буквы будто продолжали шептать ему то, что он так не хотел понимать. Они обвиняли. Напоминали. Не давали спрятаться.
Он опустился на край кровати, уронил голову в ладони, и впервые за долгое время позволил себе быть не сильным, не решительным, не тем, кто всех спасает. Просто человеком, которому страшно.
— Прости… — прошептал он в пустоту, и слово прозвучало жалко и отчаянно.
***
Я и Мел одновременно вздрогнули, переглянулись. Тим поднялся, готовый броситься туда, но я покачала головой:
— Пусть выпустит пар.
Мы сидели в гостиной, и слушали, как в соседней комнате рушится тот самый Глеб, на которого все привыкли опираться. И от этого становилось страшнее, чем от любой тьмы за окном.
Тут раздались тяжёлые шаги сверху, затем звук открывающейся двери. Глеб молниеносно спустился, не глядя на нас, быстро отпёр замок и выбежал на улицу.
Мы непонимающе замерли на несколько секунд, переглядываясь, затем резко вскочили следом.
— Глеб, ты куда?! — крикнул Тим, когда тот уже растворился за дверью.
Глеб стоял посреди главной дороги, запрокинув голову куда-то в небо, будто пытался разглядеть в этой непроглядной тьме саму суть кошмара, что терзал деревню. Ветер швырнул ему в лицо капли серой мороси — дождь почти стих, но воздух оставался тяжёлым.
Мы остановились чуть позади. Тим сразу вскинул дробовик, держа его наготове — не столько чтобы стрелять, сколько чтобы чувствовать хоть какую-то опору в этом безумии. Мы не собирались бросать друга в беде, тем более когда он был единственным, кто держался так долго, кто всё это время тащил на себе груз решений, вины и страха.
— Довольна?! — кричал Глеб куда-то в темноту, и его голос, обычно сдержанный и ровный, сейчас ломался, срывался, отдаваясь эхом между пустых домов. — Ты и так получила, что хотела! Что тебе ещё от нас нужно?!
Мел тихо всхлипывала за спиной Тима, пряча лицо у него на плече. Я же сжимала кулаки так, что следы от ногтей оставались на ладонях мгновенно — эта боль была понятнее, чем всё, что творилось вокруг.
Глеб упал на колени, не в силах уже стоять ровно, опустил голову вниз, и плечи его содрогнулись — не от рыданий, а от тяжести, которую он больше не мог держать внутри.
— Что тебе надо? — выкрикнул он снова, а потом голос его сорвался с крика на шёпот, такой тихий, что мы едва расслышали сквозь ветер. — Отпусти Елену, прошу…
Глеб обессиленно рухнул на землю, уткнувшись лбом в ладони. Тим опустил дробовик, глядя со страданием на друга.
Я подошла к нему, опустилась рядом на колени и взяла за руку. Пальцы были ледяными, но я не отпускала.
Глеб сжал мою руку в ответ, и в этом жесте слова стали не нужны.
Тим огляделся по сторонам, будто проверяя, не притаилась ли где-то новая угроза.
— Надо уходить отсюда, — сказал он. — Это место… оно как магнит для всего этого кошмара. Пока мы стоим посреди дороги, мы как мишени.
Я посмотрела на медальон, который всё ещё висел у меня на шее, холодный, но будто чуть тёплый изнутри. Вспомнила лицо Софии на фото — это упрямое, дерзкое выражение, словно она знала что-то, чего не знали мы.
— Пока вернёмся в дом, подумаем, где ещё не искали ребят, — уверенно сказал Тим, но голос его звучал чуть надтреснуто, будто он сам пытался убедить себя, что план есть. — Надо всё разложить по полочкам. Мы уже столько раз бежали, не глядя, и каждый раз становилось только хуже.
Глеб медленно поднялся с земли, стряхнул с рукава налипшие сухие листья. В его движениях не было спешки, но в глазах — ни капли сомнений.
— Нет, — отрезал он, и в этом слове прозвучала та самая твёрдость, которая раньше заставляла всех слушаться без вопросов. — Хватит сидеть и раскладывать по полочкам.
Тим хотел возразить, уже открыл рот, но Глеб шагнул ближе и тихо, но так, что услышали все, добавил:
— Я не могу снова ждать. Не в этот раз.
Мел, до этого молча сжимавшая кулаки, вдруг кивнула:
— Он прав. Мы и так слишком долго тянули. Если есть хоть один шанс, что мы успеем… мы должны его использовать.
Тим на секунду замер, потом тяжело выдохнул, признавая, что логика разбилась о простое, но невыносимое чувство — время утекает сквозь пальцы.
— Ладно, — наконец произнёс он, сжимая и разжимая пальцы, будто привыкая к мысли, что сейчас придётся действовать без чёткого плана. — Но идём не вслепую. Есть место, которое мы не проверяли. Старый склад у лесополосы — там раньше собирались, когда хотели спрятаться от всех. Если кто-то из ребят пытался найти укрытие… он мог пойти туда.
Глеб коротко кивнул, принимая этот крошечный ориентир как якорь.
— Хорошо, только возьму куртку из дома, — бросил он и, не дожидаясь ответа, резко развернулся.
Глеб поднялся на второй этаж, шаг за шагом будто сбрасывая с себя тяжесть последних минут. Дверь в комнату была приоткрыта, и даже отсюда чувствовалось, что внутри всё ещё витает эхо его вспышки — словно сам воздух помнил тот грохот, с которым рушились вещи.
Он шагнул через порог и замер. Комната выглядела так, словно в ней пронёсся ураган: стул опрокинут, открытки и чашка валялись на полу, а поверх всего этого лежала газета — пожелтевшая, будто впитавшая в себя весь страх этого места. Её заголовок по-прежнему впивался в сознание, как острые зубы, не давая ни забыть, ни выдохнуть.
Он медленно опустился на колено, пальцы дрогнули, едва коснувшись шершавой бумаги. Глеб сглотнул, чувствуя, как в груди снова поднимается волна ярости — но теперь она не требовала крушить, она требовала держаться. Держаться за что-то, что поможет не потерять себя.
Не сводя взгляда с страницы, он аккуратно надорвал край — совсем маленький кусочек, с парой строк, которые врезались в память сильнее остальных. Этот клочок бумаги казался ему сейчас самым ценным, самым хрупким сокровищем. Он спрятал обрывок в карман штанов, прижав его ладонью.
Потом он поднял куртку со спинки стула. Накинул её, ощутив, как ткань привычно ложится на плечи, возвращая хоть каплю опоры.
Когда он снова вышел в коридор, его шаги звучали твёрже. Он был единственным, кто теперь знал всё. Единственным, кто нёс этот груз — и, возможно, именно поэтому газета оказалась здесь, в его комнате, будто кто-то хотел, чтобы именно он увидел правду. Не для того, чтобы сломаться, а чтобы повести остальных дальше.
Глеб остановился у лестницы, на секунду задержал дыхание, прогоняя остатки слабости, и спустился вниз.
— Я готов, — коротко сказал он, встречая взгляды друзей. В них читались тревога, ожидание, надежда — и в этот момент он понял: он больше не имеет права показать, насколько ему страшно. Потому что сейчас от его уверенности зависело, смогут ли они сделать ещё хотя бы один шаг.
Тим кивнул, будто прочёл эти мысли, и первым шагнул к двери. Глеб задержался на миг, окинул взглядом комнату — словно хотел запомнить её такой: не разрушенной, а просто местом, откуда они уходят, чтобы вернуться с победой.
А потом он закрыл за собой дверь, и они снова шагнули в ночь — не потому что не боялись, а потому что страх больше не мог их остановить.
Глава 11
Старый склад у лесополосы мы нашли быстро — он словно сам вынырнул из темноты. Огромное покосившееся здание, обшарпанные стены, ржавая крыша, под которой ветер свистел, как дыхание умирающего зверя.
— Здесь, — тихо сказал Тим, поднимая фонарик. Свет выхватил висячий замок на двери — старый, покрытый слоем ржавчины.
Он висел на одной дужке, будто его торопливо скинули и не стали закрывать.
— Значит, они внутри, — выдохнула Мел и шагнула вперёд.
— Стой... — начал Глеб, но она уже толкнула дверь.
Скрип отдался по всей поляне — низкий, тягучий, он казался криком в этой мёртвой тишине. Внутри не было ничего: ни света, ни звуков, ни движения. Только запах — прелое сено, старое дерево и что-то ещё. Сладковатое. Которого не должно быть в заброшенном складе.
Я остановилась на пороге. Что-то здесь было не так — ни запах, ни темнота... а сама тишина. Она не была пустой. Она слушала.
— Мел, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Стой на месте.
Она не услышала. Или услышала, но не остановилась — страх за друзей оказался сильнее страха за себя.
— Ребята?... — позвала она в темноту. — Кэт? Виктор?
Ответом было молчание. Оно растягивалось, как резина, — секунда, две, три.
А потом в глубине склада что-то шевельнулось.
Сначала я подумала — тень. Просто тень, которую поймал луч фонарика. Но потом она поднялась, вытягиваясь вверх, принимая очертания, и через мгновение посреди склада стояла она.
Женщина в чёрном. Капюшон отброшен, и я впервые увидела её лицо — бледное, почти прозрачное, с глазами, которые не отражали свет фонариков. Они просто впитывали его, как чёрная вода.
— Бегите... — прошептал Глеб.
Мы не успели.
Тьма взорвалась из её рук — не потоком, а волной, которая прокатилась по складу, выбивая фонарики из рук, сбивая с ног. Я полетела на спину, ударилась затылком о доски, и на секунду мир перед глазами рассыпался от боли.
Когда зрение вернулось, я увидела Тима.
Он поднял дробовик. Выстрел грянул так, что закладывает уши, — вспышка на долю мгновения осветила склад: она даже не пошевелилась. Дробины просто... исчезли. Растаяли в тьме, не долетев.
— Этого не может быть, — выдохнул Тим: он понял, что оружие бесполезно.
— Может, — спокойно ответила женщина. И от этого спокойствия у меня свело скулы. — Вы просто никогда не стреляли в то, что уже мертво.
Тьма метнулась к Тиму — быстро, как трещина по стеклу. Он успел развернуться, успел крикнуть что-то — я не разобрала слов, — и тогда тьма сомкнулась вокруг него.
Тим опустился на колени. Медленно, будто его тело стало слишком тяжёлым для костей. Дробовик выпал из рук и застучал по доскам. Над его плечом, там, где тьма коснулась его, поднимались тонкие полупрозрачные нити — те самые, голубые. Они втягивались в чёрный силуэт, и я видела, как с каждой секундой лицо Тима становится спокойнее, пустее, как будто внутри него что-то выключили — сначала страх, потом боль, потом всё остальное.
Он посмотрел на меня в последний раз. Губы шевельнулись беззвучно, но я прочла: «Уходи».
А потом его глаза затуманились.
— НЕ ТРОГАЙ ЕГО! — Мел рванулась вперёд, я схватила её за рукав, но она вырвалась — и бросилась на тьму.
Это было бесстрашно. И бессмысленно.
Женщина даже не повернулась. Просто повела рукой — и Мел отшвырнуло в стену. Раздался глухой удар, который я запомню навсегда. Мел сползла по стене, оставляя за собой тёмный след, и не пошевелилась больше.
— МЕЛ! — крик вырвался из моего горла сам, без разрешения.
Тьма стояла между нами и нашими друзьями, и в ней не было ни злобы, ни ненависти. Только равнодушие. Она забирала их так же просто, как мы когда-то собирали грибы в этих лесах — спокойно, методично, одну жизнь за другой.
— Нет... нет-нет-нет... — Глеб поднялся с пола. В руке у него был кухонный топорик — тот самый, из дома. Он шёл на тьму, шатаясь, но не останавливаясь.
— Глеб, не смей! — я попыталась схватить его за ногу, но он высвободился.
— Она уже забрала всех, кого я... — он не договорил. Просто зашагал дальше.
Он ударил. Топор прошёл сквозь тьму, как сквозь дым, и в следующее мгновение чёрная рука метнулась к нему — быстрее, чем он успел отскочить. Я услышала хруст. Глеб вскрикнул и согнулся, зажимая бок, — сквозь пальцы уже сочилась тёмная влага.
Он упал на колени рядом со мной.
— Глеб! — я подползла к нему, быстро сняла свою зелёную кофту и приложила к кровоточащей ране, хотя понимала, насколько это бессмысленно. — Пожалуйста... Пожалуйста...
— Тише, — он стиснул зубы, но попытался улыбнуться. — Ты чего плачешь? Мы ещё... не всё попробовали.
— Заткнись, — прошептала я, вдавливая кофту в рану. — Заткнись и живи.
Тьма нависла над нами.
Я подняла голову. Смотрела ей в лицо — в эти глаза. И в этот момент мне стало не страшно. Было только одно яростное, отчаянное чувство: если нам суждено умереть — пусть она посмотрит нам в глаза.
Но она замерла. Её взгляд скользнул вниз — к моей груди. К майке, на которой висел...
Медальон.
Маленький, серебряный, поблёскивающий в свете единственного уцелевшего фонарика. Мёртвый металл, не имеющий права светиться здесь, — но светился.
Женщина медленно наклонилась. Протянула руку — длинные бледные пальцы остановились в сантиметре от медальона, не касаясь. Они дрожали.
— София... — произнесла она.
И это было самым страшным за всю ночь. Ни рёв, ни рык, ни удар тьмы — а человеческий голос. Тихий, измученный, сломленный. Голос матери.
Тьма вокруг неё пошла рябью — распадаясь, стекая вниз, как чёрный песок. Склад снова стал просто складом: доски, сено, пыль в луче фонарика. Никакой тьмы. Только женщина на коленях перед нами, и её пальцы, которые всё ещё тянулись к цепочке, но не решались коснуться.
— Где ты это взяла? — голос её дрожал. Она смотрела не на меня — на медальон. На фотографию девочки с упрямой полуулыбкой, которую я никогда не видела живой.
— В доме, — прошептала я. — Ты...
Договорить я не успела. Женщина вытянулась во весь рост и с каким-то презрением посмотрела на лежащего Глеба.
— Дай ей уехать, — сквозь боль просил он. — Она ничего плохого не делала. Ни один из нас не заслужил этого... а она тем более.
Я резко обернулась к нему и со злостью и обидой одновременно бросила:
— Нет! Мы уедем все!
— Как трогательно, — женщина усмехнулась, и в этой усмешке было что-то древнее, холодное. — Думаешь, можешь ставить свои условия? Ты лежишь у моих ног, мальчик. Твои друзья — вон там. А ты учишь меня милосердию?
Глеб сглотнул, отвёл взгляд в пол, понимая, что они находятся в уязвимом положении.
— Тогда скажи, что ты хочешь, — тихо произнёс он. — Не нас. Не деревню. Чего ты хочешь?
Женщина замерла. Такого вопроса она, кажется, не ждала.
— Хочу? — она повторила слово, будто пробуя его на вкус. — Я давно ничего не хочу. Хотеть умеют живые.
Она медленно повернулась ко мне, и на её бледном лице впервые отразилось что-то похожее на тень прежних чувств.
— Я дам вам последний шанс уйти, — неожиданно сказала она Глебу. — Выходи на дорогу до того, как стемнеет снова. Покинь деревню. Тогда я отпущу то, что ещё могу отпустить. Если не получится... ты знаешь, что будет.
— Почему «если»? — не выдержала я. — Если ты можешь нас отпустить — отпусти сейчас! Тим и Мел... Кэт, Виктор... верни их!
— Ты не понимаешь, что просишь, — голос женщины стал глухим. — То, что забрано, уже нельзя вернуть просто так. Есть цена. Всегда есть цена.
— Какая? — шагнула было я, но Глеб сжал мою руку.
— Не надо, — прошептал он едва слышно. — Не надо.
Я посмотрела на него непонимающе. Он явно рассказал нам не всё. И, судя по тому, как он смотрел на женщину, — не только нам. Знал давно и знал то, о чём молчал даже тогда, когда мы раскрыли всё про то лето.
— Глеб, — тихо сказала я. — Какой «последний шанс»? Откуда ты знаешь, что будет?
Он не ответил. Только крепче сжал мою руку — и в этом молчании было больше правды, чем в словах.
— А ребята? — голос мой сорвался. — Мы не уйдём без них!
— У вас нет выбора, девочка.
— Есть! — крикнула я. — Вы их забрали! Верните! Мы сделаем всё, что вы хотите, но верните их!
Женщина закрыла глаза. Пальцы её, всё ещё подрагивающие, сжались в кулак.
— Я не могу вернуть то, чего больше нет.
Женщина отступила в тень, и тень приняла её, как вода принимает камень. Последним я увидела её глаза: они остановились на медальоне. Один короткий взгляд, полный тоски.
А потом она исчезла. Мы остались одни. Тела друзей растворились вместе с ней во тьме, словно их не было.
Я бросилась к стене, где сползла Мел. Там была только тёмная полоса — след от удара, который она оставила телом. Я бегала по складу, заглядывая за тюки сена, за бочки, под навес. Пусто. Тим лежал здесь — я видела, как он опускался на колени. Здесь был дробовик...
Дробовик я нашла. Он валялся у входа, окованный ржавчиной. А Тима — не было.
— Они не могли просто исчезнуть! — с дрожью в голосе кричала я. — Глеб?
Он опустился на колени там, где лежал Тим. Провёл ладонью по доскам — по тому месту, где секунду назад было живое тело его друга. Пальцы дрогнули. И он тихо, почти беззвучно, произнёс:
— Их не было здесь с самого начала.
— Что?
— Они... — Он запнулся, подбирая слова, от которых самому было больно. — Ты слышала, что она сказала? «То, чего больше нет». Она не забирала их сейчас, Елена. Она лишь показала нам... конец.
Я покачала головой. Отказывалась понимать.
— Нет. Нет, они были там! Мы видели их! Мы разговаривали с ними!
Мир поплыл. Я схватилась за стеллаж, чтобы не упасть.
— Ты лжёшь, — прошептала я. — Ты лжёшь, потому что хочешь, чтобы я ушла с тобой, тебе всё равно, что с ними...
— Мне не всё равно! — он тяжело поднялся, и в его крике было столько боли, что я замолчала. — Мне не всё равно! Это и мои друзья! Я несу это бремя с собой, слышишь? Но если я не выведу тебя отсюда — всё это было зря. Понимаешь? ЗРЯ.
Он подошёл ближе. Взял меня за руки — осторожно, но твёрдо.
— Елена. Послушай меня. Послушай один раз.
Он тяжело дышал, прижимая ладонь к боку.
— Я знаю, что тут происходит, — сказал он. — Я понял это ещё дома. Но молчал, потому что боялся, что ты не поверишь. Что ты возненавидишь меня. Я и сам не хотел верить.
— Что ты такое говоришь?
— Она сказала: Дорога будет открыта, пока не стемнеет снова. Она не соврала — она никогда не лжёт, это её единственное правило. Но дорога открывается не для всех. Только для тех, кого она отпускает.
— А ты? — прошептала я. — Она отпустит тебя?
Глеб молчал.
И это молчание было ответом.
— Нет, — я отдёрнула руки. — Нет. Мы уйдём вместе или не уйдём вообще.
— Елена...
— Не смей! Не смей делать это со мной! Сначала Тим с Мел, теперь ты хочешь... — я не договорила. Слёзы хлынули сами — злые, горячие. — Я не оставлю тебя здесь. Слышишь? Никогда.
Он закрыл глаза. Постоял так секунду — и я успела заметить, как устало он это делает, как будто держится на ногах из последних сил. Потом открыл их и сказал — тихо, ровно, тем голосом, которым не говорил со мной никогда:
— Тогда доверься мне. Один раз. Просто возьми меня за руку и не отпускай, пока мы не дойдём до вокзала. Не спрашивай, не думай, не останавливайся. Я объясню всё потом. Клянусь, я объясню тебе всё — там, за чертой деревни, когда рассвет догонит нас на полпути. Мне просто нужно, чтобы ты шла и не оборачивалась. Что бы ни услышала. Что бы ни увидела.
— Глеб, что ты...
— Время, — сказал он. — У нас меньше часа.
Я смотрела на него, и внутри меня шла война, которой не было ни в одном кошмаре этой деревни. Разум кричал: не уходи, он что-то скрывает, он знает, чем всё кончится. Сердце кричало: он твой, он был твоим всегда, ты не можешь его потерять второй раз.
— Пойдём, — сказал он наконец. — Скоро снова стемнеет. А у нас мало времени.
— Хорошо, — прошептала я. — Я иду с тобой. Но ты не оставишь меня. Слышишь? Куда бы ты ни собирался уйти в конце — ты пойдёшь со мной. Это условие.
Глеб посмотрел на меня так, будто хотел запомнить моё лицо навсегда. Потом коротко, резко кивнул — и я поняла, он солгал.
Мы вышли из склада. Небо на востоке уже серело — тонкой, злой полосой, которая расползалась, съедая ночь. Морось кончилась, но воздух был густой, тяжёлый, пахнущий золой и железом. Деревня стояла безмолвная и пустая. Только мы двое и дорога, которая вела к выходу.
Я держала его за руку крепко, отчаянно.
Но уже понимала: рассвет здесь ничего не решает. Он лишь отсчитывает время до следующей тьмы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
