Что ты вообще можешь знать о безумии?

Часть первая. Чунибьё.

Синдром восьмиклассника, он же чунибьё, — это когда человек начинает воображать себя кем-то другим. Кем-то из легенды. И это штука крайне проблемная, причём сразу с нескольких сторон.

С одной стороны — это очень грустно. С другой — очень стыдно, хотя стыдно станет позже и не всем, а самому носителю Великого Титула, когда отпустит. А с третьей — это бывает по-настоящему круто.

В самой тяжёлой форме, когда человек уже плохо различает, где выдумка, а где нет, синдром восьмиклассника означает простую и невесёлую вещь: в реальном мире этому человеку очень плохо. Настолько плохо, что он построил себе другой и переехал туда жить. Это может быть ответом на серьёзную беду — но даже так, даже в этом виде, синдром восьмиклассника лучше многих других ответов на ту же беду. Лучше, чем когда боль уходит внутрь, человек решает, что мир без него обойдётся, и одним человеком станет меньше. Лучше, чем когда она уходит наружу, на других, и мир может лишиться сразу нескольких личностей, пусть, возможно, и не самых лучших. На фоне этих вариантов пафосные речи и неуместный вид — сущая ерунда. Да, они причиняют неудобства и вызывают кринж. Но с этим вполне можно жить, а иногда и просто жить — уже немало.

В это состояние сложно войти. Обычных неприятностей не хватит — нужна причина по-настоящему серьёзная. Или толчок со стороны. Жестокий толчок, полученный от кого-то близкого, от которого меньше всего ждали. Неожиданный и сильный.

И тогда получивший удар человек чем-то увлекается и уходит в фантазию. Потому что в фантазии у него хотя бы есть имя, цель и шанс. А в реальности — только то, с чем он остался. Часто почти ничего.

Но и выйти из этого состояния не так просто. Должна уйти причина, но если причина не исчезает, то это состояние может длиться долго. Или нет. Человека может постигнуть внезапное, холодное осознание, до чего же глупой была вся эта одержимость, — после чего кринжить начинает уже бывший Великий магистр Ордена Алой Тени Преисподней, и кринжить мучительно.

И ещё одно. Сам факт синдрома восьмиклассника говорит о человеке вполне определённую вещь: у него богатое воображение. Даже слишком богатое. А если к слишком богатому воображению добавить ещё и толику настоящих знаний — смесь может выйти крайне взрывоопасной.

Так что нет, ничего плохого в синдроме восьмиклассника нет. Неуместно — да. Неудобно — точно. Кринжово — без всякого сомнения. Но плохого — ничего.

Если только фантазии вдруг не начинают сбываться.

Или если кто-то не берётся воплощать их сам.

Или всё это совсем не фантазии.

Глава 1. Предсказуемое поведение опасно

Это была самая обычная японская старшая школа: обычные школьники, обычная форма, обычные жалобы на учителей физкультуры — в основном от учениц, но иногда и от учеников по самому разному поводу. И, как это бывает с самыми обычными местами, под обычностью скрывались бездны, в которые лучше было не заглядывать без подготовки. В это конкретное обычное утро у ворот этой обычной школы завязалась эпическая битва.

Не мечи, не магия, не взрывы — обыкновенное, честное столкновение воли с волей, духа с духом, и одного не очень внушительного члена дисциплинарного комитета с одним очень странным парнем с деревянной палкой.

— Я — проклятый убийцами-драконами бессмертный воин, и одеяния эти сдерживают силу проклятия моего тела, и простым смертным не стоит касаться даже моей обычной физической оболочки. Обычная же школьная форма, пусть и даст мне ненадолго слиться и замаскироваться под обычного школьника, подчеркнёт ещё сильнее мою мужественность и красоту, но не сможет сдержать проклятие. Ношение же зачарованных магических ремней вместе с обычной школьной формой мне прямым приказом запретил многоуважаемый архимаг этой академии — единственный, кто хоть ненадолго, но способен противостоять моему проклятию без дополнительных амулетов, используя особый магический ритуал. Поэтому не чини препятствий моему присутствию в этом храме знаний, о покорный недомыслию смертный.

Парень в чёрной одежде с алыми повязками на запястьях, с совсем не школьной чёрной сумкой-рюкзаком в одной руке и тростью в другой был намерен войти в старшую школу Ку — невзирая на яростные по форме, но крайне слабые по содержанию попытки чинить ему препятствия в виде субтильного, хоть и высокого члена дисциплинарного комитета, решившегося преградить ему путь.

Не к чести проходящих мимо учеников, никто даже не думал вмешаться в противостояние долговязого, явно слабого телом, но не слабого духом комитетчика и парня с палкой, выглядевшего если и не отпетым хулиганом, то как минимум опасным и слегка безумным. Часть учеников знала парня с палкой, часть злорадствовала по поводу затруднительного положения комитетчика, часть помнила, что «торчащий гвоздь забивают», — остальные попросту трусили.

Субтильный же парень всё никак не сдавался:

— Ты не пройдёшь! Ты несёшь какую-то чушь! Ты одет не по правилам, ведёшь себя не по правилам, и я как член дисциплинарного комитета тебя не…

На площадке, заметив переполох, появилось новое лицо — глава дисциплинарного комитета Тадэо Симада, с явным намерением разрешить противоречие.

— Пропусти его, Ишада Хамада-сан, — прибывший глава дисциплинарного комитета, помощи от которого логично ожидал Ишада, неожиданно встал на сторону нарушителя.

— Симада-сэмпай, почему? — В возгласе Ишады было всё: и некоторое разочарование таким, казалось бы, правильным сэмпаем, и горечь от бесплодных усилий.

— Во-первых, Митамоцу-сан в самом деле имеет разрешение от директора. Проходи, Митамоцу-сан.

Симада-сэмпай дождался, пока странно одетый Катсу Митамоцу пройдёт, и продолжил:

— Во-вторых, он часто помогает со школьными мероприятиями, в том числе и дисциплинарному комитету. Есть ещё в-третьих и в-четвёртых — это пока слишком личное, но если мы продолжим работать вместе, Ишада-сан, я обязательно об этом расскажу.

Симаде-сэмпаю было что рассказать. Например, о том, как застигнутый у самых ворот школы друзьями временно исключённых хулиганов сам Симада смог отбиться только благодаря кричащему во весь голос «сдохните, посланники драконов-убийц» Митамоцу. Как сегодня никто не помогал и не думал помочь Ишаде справиться с «Киетсу Сумеречным» — точно так же никто другой на помощь застрявшему в разборке главе дисциплинарного комитета тогда не спешил. А «Киетсу Сумеречный» встал рядом и даже не попытался уйти. Да, он постоянно нёс какую-то чушь, обзывал хулиганов псами-подстилками и лизателями ног убийц-драконов — после чего те набрасывались на него с удвоенной яростью, — но не ушёл. И после не ушёл, когда надо было объясняться с директором, что по уровню стресса, на взгляд самого Симады, пожалуй, даже превышало драку с хулиганами. То есть конечно — «минимальная возможная самооборона против убийц-драконов, уважаемый Архимаг Ледяного Ветра». Фамилия директора была Кадзэкори — записывалась, правда, несколько иначе, чем слышалась, — но вроде бы означала примерно то же самое. Директор после такого обращения крякнул, прекратил давить на них обоих, внимательно оглядел алые повязки Катсу и дал ему адрес какого-то портного, у которого «точно есть натуральный алый шёлк», «наказал» его часом обязательной работы на школу несколько раз в неделю и разрешил ходить в школу как есть. О том, что после того как они с Катсу вышли из кабинета оттуда раздался стук, очень похожий на звук поставленной на стол бутылки, а следом — характерное бульканье, Симада старался не думать.

После того случая хулиганы отстали от Симады целиком и полностью. Правда, потом ходили слухи о странной череде несчастных случаев — причём в основном с теми, кого «Киетсу Сумеречный» успел заклеймить псами-подстилками убийц-драконов. А директор не просто дал разрешение, а оформил его письменно и довёл до сведения всего педагогического состава.

И теперь минимум час в неделю «проклятый убийцами-драконами бессмертный воин» посвящал школьным делам. Всяким — от помощи студсовету с бумагами до высаживания новых цветов.

Катсу уже давно привык к тому, что ни у кого не вызывает удивления своим видом, прошёл к шкафчику для обуви. Хотя свежеиспечённый кохай из дисциплинарного комитета наглядно показал, что привыкли не все. У шкафчика он сменил чёрные берцы с зелёной ленточкой на точно такие же, но с красной — и, когда выходил в коридор, в холл шкафчиков влетела почти падающая Сайоми Митсу, его одноклассница.

— Опасные миазмы злых посланников тёмных драконов едва не свалили тебя, Сайоми-сан, — Катсу всё же успел её подхватить и аккуратно придержать за плечи. — Осторожнее!

При падении довольно длинная чёлка сдвинулась, открыв лицо полностью. Это было красивое лицо с тонкими чертами — вполне подходящее для исторической дорамы про какую-нибудь «восьмую коварную дочь».

Удержавшаяся на ногах девочка мягко отстранилась, повернулась к Катсу лицом и поблагодарила лёгким поклоном:

— Спасибо, Митамоцу-сан.

— Всегда рад помочь, Митсу-сан.

Киетсу снова обратил внимание на это лицо, которое Митсу не спешила прятать за чёлкой. Мысль пришла сама — что-то про облик, скрывающий тёмную бездну, и невинность как лучшую маскировку для древнего демона. Немного устыдившись такого образа мыслей, Киетсу вернулся к шнуровке.

Девочка же тихо ушла в направлении класса.

— Киетсу Сумеречный на пост прибыл! Убийцы-драконы не пройдут и не проклянут никого другого. Будьте спокойны, мои друзья.

— Привет, Катсу!

— Утро, Катсу!

— Видела-видела?! — главная красавица класса Аяме Мидзуно отреагировала на появление парня с явным синдромом восьмиклассника примерно так же, как и остальные, лёгким кивком — не отрываясь от фоточек, которые она с подругами разглядывала, и от последних сплетен, которыми они же обменивались. Впрочем, по Катсу она всё же скользнула взглядом — коротким, но более внимательным по сравнению с другими одноклассниками, — после чего сделала вид, что ничего не было.

Оставшаяся часть класса реагировала кто как. Кто-то просто здоровался или кивал, кто-то не обращал внимания. Красавчик, отличник и зам-капитана баскетбольной команды скривился и что-то тихо пробормотал. Сайоми Митсу, не так давно подхваченная Катсу, немного покраснела, когда тот зашёл в дверь, но глаз от мобильного так и не подняла. Староста Котонэ Нисида, читавшая что-то с самого утра, при его прибытии прекратила читать и что-то напечатала у себя в телефоне — впрочем, далеко не факт, что его приход и её действия были хоть как-то связаны. Парочка местных отаку, включая вроде бы скрытых, тоже относились к Катсу без особой приязни — так явно декларировать увлечения было для них слишком смущающе.

— Хреново выглядишь, Катсу. Опять с богами сна боролся? Выглядишь так, будто они тебя победили. — Сосед по парте Харуто Сиода — невысокий, в очках, с вечно немного взлохмаченными волосами — покосился на него поверх учебника. На лямке его рюкзака позвякивало несколько значков; когда Харуто заметил чужой взгляд, он небрежно перевернул рюкзак значками к стене.

— Никто не способен победить Киетсу Сумеречного и не дать ему посетить Храм Мудрости.

— А кто пропустил пару дней неделю назад, сразу после первого учебного дня?

— Киетсу Сумеречный делает только то, что следует. Проклятие поразило меня, и я решил, что делить его с сотоварищами по учёбе неправильно.

— Так ты простыл, что ли? Сказал бы, может, и зашли бы…

— Киетсу Сумеречный решил не передавать проклятье.

— Да ладно тебе, маску бы надели…

— Полной защиты от проклятия защитные руны на маске всё равно не дают.

В класс влетела классный руководитель Момоко Имаи — высокая, немного худая женщина с лёгким проблеском седины, который она не считала нужным скрывать, хоть ей было слегка за сорок.

— Начинаем, всем сесть на свои места, пожалуйста.

Она обвела свой класс взглядом, не особо обратив внимание на Киетсу.

***

Люблю, люблю, люблю!

Один раз, нет, ещё два раза сдержусь.

Бутылочка, из которой он пил… Не успела… Надо помочь с уборкой класса, предложу вынести мусор…

Люблю… Но страшно…

Если я…

Если он…

Если он меня будет ненавидеть…

Почему? Почему-почему-почему она с ним говорит…

Нет, она не близко, она не может быть близко… Нет, она не близко…

Но и я не близко…

Нельзя…

Пока нельзя…

Сегодня я сдержусь…

И завтра я сдержусь…

Но если…

Если-если-если…

Если он ещё…

Если ещё два раза…

То я не смогу….

***

Заняться обязательной работой во благо школы Катсу решил именно сегодня, в первый день недели.

— Катсу, ты куда сейчас? Домой? Или искать следы драконов-кобылц? — со странным выражением лица спросил Харуто Сиода, сосед по парте.

— Драконов-убийц. Нет, мой невольный спутник по сидячей дороге жизни, сегодня Киетсу Сумеречный будет наносить живой силой защитные руны на школьный барьер. — Трость описала в воздухе широкую дугу и пронеслась совсем недалеко от носа Харуто. Тот отшатнулся.

— Готовым к нападению драконов-убийц надо быть всегда, и лучше справляться с дополнительными защитными делами как можно раньше. Но не слишком часто — предсказуемое поведение опасно, и убийцы-драконы могут воспользоваться постоянными привычками, чтобы напасть. Но и дело рун не терпит отмены — мастера-друиды спешат, свободны они только сегодня, и заготовки под живые руны вот-вот должны привезти. Кстати. — Взгляд Катсу сузился. — Тебя случайно не подкупили убийцы-драконы, чтобы докладывать о моих передвижениях? Мне начинать считать тебя их сообщником?

Сумка-рюкзак непонятно как оказалась на столе, а трость опустилась на пол с каким-то особым, почти металлическим лязгом. Харуто вздрогнул.

Класс к поведению «Киетсу Сумеречного» успел привыкнуть давно — и поскольку за ним не водилось ничего по-настоящему опасного, бояться его давно перестали. Поэтому внезапная агрессивность выглядела странно даже по меркам Киетсу. Взгляд Харуто заметался по классу — скользнул по Рэндзи Окамото, высокому баскетболисту у двери, который делал вид, что изучает расписание на стене; зацепился за старосту Котонэ Нисиду с её вечно непроницаемым лицом, которая при этом заметно быстрее застучала по телефону; метнулся к Сайоми Митсу — та смотрела в мобильный, но страница на экране явно не менялась уже минуты три, — и наконец застыл у окна, где Аяме Мидзуно лениво укладывала тетради.

Аяме покосилась на часы. Вздохнула. Явно поколебалась. И всё же решила вмешаться.

— О проклятый убийцами-драконами бессмертный воин, — произнесла она со смиренным видом человека, принявшего неизбежное, — если твой лик не озарит своим присутствием место сбора мастеров-друидов в ближайшие минуты, то хранители живой природы вынуждены будут таскать ящики с заготовками для защитных рун самостоятельно. А там одни лишь невинные девы — и хоть духу их может позавидовать даже проклятый убийцами-драконами воин, сил физических у них не так много. И каждая лишняя минута твоего отсутствия будет вырастать в час неоплатного долга перед многоуважаемым архимагом этой академии.

Секунда тишины.

— Прости мне ярость мою, о невольный спутник по сидячей дороге жизни, — Киетсу уже снова закидывал рюкзак на плечо, — и величайшая под небом благодарность тебе, о великая волшебница А… — Взгляд Аяме сделался убийственным. Катсу мгновенно поправился: — …Проясняющая Память.

И вылетел за дверь.

У входа в оранжерею стояли пять ящиков с рассадой — здоровенных, деревянных, явно не рассчитанных на то, что их будет тащить кто-то один. Два предназначались для оранжереи, три надо было разнести по клумбам внутри школы.

— О, явился наконец, — сказала девочка с косой — Юкико, глава ботанического кружка, — и тут же поправилась, покосившись на трость: — То есть… добро пожаловать? Рады тебя видеть, бессменный воитель?

— Бессмертный воитель, — поправил Киетсу, окидывая ящики взглядом знатока. — Сейчас все разнесу по местам, в оранж… то есть в комнату внутреннего барьера живой природы поставлю прямо сейчас. А вот по остальным местам мне нужно сопровождение невинной девы-друида.

— Обнаглел, — покосилась на него Юкико. — Невинную деву ему подавай. Да где же я такую найду…

— Ханаока-сан, — раздался почти синхронный голос всех неслабо покрасневших девушек, — любая из нас может пойти.

— Хорошо-хорошо, — замахала та руками, — любая из вас может пойти…

— …включая вас саму, Юкико Ханаока-сама, — и все девушки-ботанички вежливо поклонились, с явным язвительным злорадством глядя на покрасневшую не меньше их самих главу.

Киетсу, который просто процитировал фразу Аяме про ждущих его невинных дев и совершенно не предполагал стать свидетелем коллективного обсуждения личной жизни всего ботанического кружка, решил взять паузу действиями. Он немного наклонился и поднял один ящик — тот, для переноски которого было бы желательно двух человек, поставил на него ещё один, и, пусть и с небольшим усилием, поднял оба.

— Я так понимаю, уважаемая Мастер-друид, строгая и великолепная, — сказал он, — вот эти два — для барьера внутреннего?

Юкико, и до этого бывшая красной, при слове «великолепная» покраснела ещё сильнее, с усилием перевела взгляд на рассаду и кивнула:

— Да, эти два — в оранжерею.

И сама поспешила открыть дверь — лишь бы заняться хоть чем-нибудь и забыть предыдущие две минуты.

— Кстати, уважаемый бессмертный воин, — с явным усилием проговорила она обращение, — тебе не слишком такой вес?

Киетсу Сумеречному было явно тяжело — но трость у него была в какой-то петле за спиной, лицо совершенно невозмутимо, и единственное, что он произнёс на полпути, было:

— Испытание силы духа над немощью плоти. Терпимо.

И таки справившись, взял следующий ящик, на этот раз всё же один, забрал «друидку»-проводницу и пошёл к следующей клумбе.

Одна из девочек смотрела ему вслед, потом на оставшиеся три ящика, потом снова ему вслед.

— Он всегда такой? — спросила первокурсница рядом.

— Я второй год с ним знакома, — пожала плечами одна из второгодок. — Всё ещё пытаюсь понять какой он…

Когда все ящики оказались на местах, Киетсу обошёл оранжерею и клумбы по периметру с видом полководца, осматривающего поле боя, и остановился.

— Вот здесь, — он указал тростью в угол, — три цветка ставим вот так. Вот здесь — два у окна, строго напротив друг друга вот этой фигуры. А вот эти, — он ткнул в горшки с папоротником, — по внешнему кругу, промежутки равные. Впрочем, эти я сам сделаю.

Юкико прищурилась.

— Это же почти симметрично. Зачем?

— Руны защиты. — Киетсу произнёс это тоном, не предполагающим дальнейших вопросов. — Живая сила растений усиливает барьер со временем, после роста. Древняя техника.

— Но это просто…

— Древняя, — повторил он, — техника. Точно ослабит драконов-убийц.

Юкико помолчала секунду. Потом пожала плечами и начала переставлять горшки. В конце концов — и правда красиво получилось. Хоть и выходил немного необычный орнамент.

То, что ровно через полгода школу посетит норвежская образовательная делегация, что их переводчик застынет у входа в оранжерею с открытым ртом и тихо скажет что-то своему коллеге по-норвежски, а коллега немедленно достанет телефон — этого тогда никто не подозревал. Юкико узнает об этом из треда в твиттере. Киетсу к тому моменту уже объяснит всё «утечкой информации о рунах в европейские архивы убийц-драконов» и будет совершенно доволен.

Когда немного позже его логистической операции Киетсу и ещё пара девушек работали над клумбой недалеко от баскетбольной площадки, и девушки и Киетсу время от времени отвлекались. Правда, по разным причинам.

Девушек, как нормальных подростков, вполне интересовала не только ботаника — видные представители биологии человека на соседней площадке вели весьма интенсивную тренировку, и их футболки во время прыжков как нарочно немного задирались, давая достаточную пищу неугомонному воображению «невинных дев».

Киетсу же время от времени задумчиво помахивал тростью — без слов, ни к кому не обращаясь. Делал он это без видимой системы: то раз в несколько минут, то целую минуту без передышки, то надолго откладывал трость и занимался исключительно «барьером живой силы» — а потом снова брался за неё, будто вспомнил о чём-то важном. Со стороны это выглядело как очередной приступ чунибьё, и никто особо не смотрел в сторону клумбы.

Первый мяч прилетел без предупреждения — высокая дуга, явный перелёт, прямо в сторону одной из девочек, которая как раз нагнулась над горшком.

Трость Киетсу мелькнула. Мяч изменил траекторию и улетел обратно на площадку.

Девочка выпрямилась. Огляделась. Киетсу уже смотрел в другую сторону — и даже не доставил никому удовольствия услышать пару особо пафосных фраз.

— Силы тьмы неосторожны, — просто и коротко сообщил он пространству и продолжил работу.

На площадке переглянулись. Рэндзи Окамото — зам-капитан, первый красавец потока — поднял мяч и что-то сказал партнёру вполголоса. Партнёр усмехнулся. То, что у Рэндзи последние минут десять был нехороший взгляд в сторону клумбы — а конкретно в сторону одной из девушек-ботаничек, которую он с переменным успехом пытался не замечать уже третью неделю, — этого Киетсу, разумеется, не знал и знать не мог.

Второй мяч полетел через минуту. Уже совсем не похожий на случайность — слишком прицельно, слишком низко, но всё равно мимо: по Киетсу этот мяч не попадал, а летел туда, где дальше по дорожке проходила в сторону мусорки Сайоми Митсу, ещё одна одноклассница Киетсу.

Трость мелькнула снова — коротко, почти лениво, но с заметной силой. Мяч изменил направление резко и окончательно, пролетел обратно на площадку и с весомым хлопком встретился с лицом Рэндзи Окамото.

Катсу повернулся в сторону баскетболистов. Посмотрел на Рэндзи — который стоял, держась за нос, — с видом человека, только что получившего неприятное, но ожидаемое подтверждение своей теории.

— Тьма поглотила твой разум, смертный, — произнёс он с мрачным достоинством. — Ярость — первый признак заражения. Берегись: идущий путём убийц-драконов делается их слугой. А слуги их — мои враги.

Развернулся и пошёл к следующему горшку.

Фраза «а врагов я готов убивать» не прозвучала. Но Рэндзи, судя по лицу — той его части, которую не закрывала ладонь, — всё понял. И про мяч, и про то, что было до мяча. И про тяжёлые даже на вид ящики, которые этот псих перетащил в одиночку.

Юкико, как раз пришедшая из оранжереи глянуть как идут дела, смотрела на него без особого сочувствия.

Рэндзи покраснел. Отдельно от носа.

Остаток работы прошёл в образцовой тишине. Баскетболисты играли подчёркнуто аккуратно, мячи летели строго в пределах площадки, и Рэндзи на клумбу больше не смотрел — во всяком случае, старался.

Когда последний горшок встал на место, Киетсу подобрал трость, окинул взглядом результат и коротко кивнул — то ли горшкам, то ли каким-то своим мыслям.

— Духи жадности и ярости питаются друг другом, — пробормотал он себе под нос, — и нет им покоя, пока не пожрут сами себя. — Помолчал секунду. — Бывайте, хранительницы живой природы.

И ушёл. Быстро, как человек, у которого есть ещё одно дело на сегодня.

Глава 2. Лучшая самооборона - превентивное нападение

Нынешнее утро слишком хорошо показало Ишаде, что надеяться на помощь окружающих члену дисциплинарного комитета — дело бесполезное. Он, конечно, полагался на Симаду-сэмпая, да и вообще Симада-сэмпай был основной причиной, по которой Ишада решил присоединиться к дисциплинарному комитету: принципиальный, строгий и даже немного безжалостный Симада-сэмпай был для него достойным примером для подражания — и даже утренний случай с этим одетым в чёрное идиотом мнения Ишады не поменял.

Но этот же случай обнажил кое-что другое. Тот, как его там, Митамоцу, был не особо агрессивным — упорным, да, но в итоге с вполне законным, как выяснил позже сам Ишада, основанием заходить в школу в таком виде.

Ишада вполне справлялся с другими неподходяще одетыми учениками — то есть ученицами, конечно, потому что именно ученицы норовили укоротить юбку, перекрасить волосы или явиться в чём-то, что школьной формой можно было назвать лишь с большой натяжкой. С ними Ишада справлялся — замечание, запись в журнал, обычно работали, а на самый крайний случай был Симада-сэмпай. И всё оставалось в рамках.

А если кто-то окажется агрессивнее? Что если чьи-то действия будут куда неприемлемее, чем просто неподходящий вид? Что сможет сделать сам Ишада — только загораживать дорогу, ждать Симаду-сэмпая и, скорее всего, свалиться от первого же удара? Можно ли ему оставаться так же жалким, как он был сегодня с утра?

Мысли привели его к желанию действовать, а желание действовать — к додзе, расположенному недалеко от школы. Узнал он о нём, конечно же, от Симады-сэмпая.

Додзе оказалось небольшим, но ухоженным. Чистый деревянный пол, натёртый до матового блеска, стойки с деревянными макиварами вдоль стены, несколько свёрнутых татами в углу. Пахло деревом и чем-то смолистым — не неприятно, скорее основательно, как будто само здание давно привыкло к тому, что здесь работают. На стене висели иероглифы в простой рамке — Ишада не разобрал какие именно, но почему-то задержал на них взгляд чуть дольше, чем следовало.

— Вы хотите записаться на курсы самообороны? Курсы нападения? То есть курсы защиты, конечно же — но лучшая защита, это ведь нападение. Или хотите просто посмотреть, заглянуть на пробный урок?

Девочка в белом кимоно с зелёно-белым поясом, ростом едва до локтя Ишаде — и скорее всего ученица начала средней школы — оглядела его прямо на входе. Внимательно и немного оценивающе, так, будто уже прикидывала, в какую группу его определить. Лицо круглое, серьёзное не по годам, волосы убраны в аккуратный пучок — ни единого выбившегося волоска.

— Или вам нужен совет, с чего вообще начать?

Ишада промолчал, размышляя о том, что совет такой маленькой девчонки — это…

— О, не беспокойтесь, совет будет не от меня. Этими вещами занимается Ни-ни-сан, Второй Старший Брат. — Девочка чуть поклонилась. — Я — Фурукава Харука, Седьмая Младшая Сестра. Рада познакомиться.

— Ишада Хамада, — спохватился Ишада. — Рад познакомиться. Школа Ку, дисциплинарный комитет.

Он глянул в сторону тренировки: несколько парней с метлами, на вид учеников средней школы, попеременно то мели зал, то пытались отбиться метлой от запущенных в их стороны теннисных мячиков.

— Но Ни-ни-сан пока занят, поэтому я пока проведу несколько предварительных проверок, ему будет проще…

— Какие проверки? — Ишада переключил внимание на стоящую перед ним девушку.

— Хамада-сан, пожалуйста, — она махнула рукой в сторону маленькой комнаты, — начнём с того, что проверим ваш рост и вес…

— Но я же знаю… — начал было Ишада, но его бесцеремонно перебили.

— Да-да, все вы знаете, а потом Фурукаве-саме всё перепроверять, — Харука отодвинула перегородку, за которой оказалось оборудование, вполне себе подходящее для медкабинета школы: напольные весы, устройство для измерения роста, и ещё что-то, что Ишада не смог опознать.

Первым Харука измерила ему рост, для чего ей самой пришлось встать на явно постоянно стоявшую рядом лестницу в три ступени. Для измерения объёма талии ей вставать не пришлось, но сам Ишада после такой проверки чувствовал себя крайне неловко, и реплики Харуки его состояние совсем не улучшали, а скорее наоборот, заставляли чувствовать себя ещё более неуютно.

— Рост неплохой, руки длинные, ноги тоже ничего, вес, конечно маловат.

Харука окинула Ишаду взглядом, каким коневоды смотрят на попавшего к ним на завод породистого жеребца.

— Талии позавидовал бы любой айдол или манекенщица. Но вот объём мускулов — обнять и плакать, если об рёбра лоб не отобьёшь… Хотя в общем и в целом есть с чем работать.

Ишада упорно искал хоть какую-то возможность перевести разговор этой молодой и въедливой особы на кого-то другого.

— Второй Старший Брат. Это что, официальное обращение?

— Наш сэнсэй довольно консервативен, — пожала плечами Харука, — и административными делами в основном занимается второй ученик. Хотя не всегда он в додзе, и тогда таким занимаюсь я, Уважаемая и Великолепная Седьмая Сестра. Но не стоит недооценивать Ни-ни-сана, уважаемый возможный будущий ученик. То, что сэнсэй решил, что тот не станет его первым учеником — это одно. Но первого ученика пока нет, поэтому Ни-ни-сан — сейчас лучший ученик сэнсэя.

Временное кимоно нашлось даже для очень высокого Ишады — явно не новое, но чисто выстиранное, только в рукавах немного коротковатое.

Ни-ни-сан с первого взгляда не впечатлял совершенно. Тихий, незаметный — ходил по большому залу, останавливаясь то тут, то там: кого-то поправлял, с кем-то негромко говорил, кого-то явно хвалил, одного из учеников так же негромко распекал. Ишада только минут через десять сообразил, что этот неприметный парень в белом кимоно с поясом, некогда коричневым, а теперь какого-то неопределённо серого цвета, и в плотной белой повязке на голове, из-под которой выбивались светлые пряди, и есть тот самый Ни-ни-сан, второй ученик, которого он искал. И скорее всего именно он был тем, кто проводил ту самую тренировку с метлами и теннисными мячиками.

Выглядел он молодым и обращался по именам к ученикам даже если те подходили со спины, хотя он точно не мог их видеть. Ни-ни-сан был либо крайне опытным бойцом, либо крайне опытным параноиком, для которых здоровая паранойя залог их здоровья.

Зал был просторным — куда больше, чем казалось снаружи. Вдоль одной стены тянулись деревянные макивары, вдоль другой — стойки с учебным оружием, аккуратно разложенным по размеру. Дальше стояли несколько корзин с метлами и большая коробка с жёлтыми теннисными мячиками. Несколько пар занимались в дальнем углу, остальные отрабатывали удары в одиночку. Звуки стояли глухие, рабочие — шлепки ладоней о дерево, короткие выдохи, иногда негромкая команда. Пол здесь был не татами, а плотно пригнанные доски — тёмные, отполированные до блеска подошвами за долгие годы.

— Как вам у нас, Хамада-сан?

Ишада совсем упустил момент и не понял, как этот совсем не тихий парень подобрался так близко.

Вблизи Ни-ни-сан был заметно примечательнее. На лбу, прямо под закрывающей волосы повязкой, был шрам, ещё один был виден на шее в раскрытом воротнике кимоно. Ростом он был немного ниже Ишады, но фигура чувствовалась массивной — не угрожающей, но впечатляющей, пожалуй даже более основательной, чем у того утреннего придурка Митамоцу. Хотя по габаритам они были в общем-то схожи. Митамоцу был выше, носил чёрное и разговаривал очень громко, волосы тёмные и пышные, шрамов Ишада на нём не заметил. Правда, вот походка… Мимо него Митамоцу утром тоже прошёл мягко и почти бесшумно, хотя был в берцах — обуви не самой тихой. Но это сходство было минимальным. Ни-ни-сан — выглядел пошире в плечах, белое кимоно, светлые пряди из-под такой же белой повязки, мягкие манеры и тихий голос, который при этом почему-то невозможно не услышать. У Ишады на мгновение мелькнула мысль об их сходстве — но он её отогнал. Почти ничего общего с утренним придурком.

— Интересно у вас, — наконец проговорил Ишада. — Но мне нужно научиться…

— Постоять за себя?

— И за других. — Ишада чуть выпрямился. — Я Ишада Хамада, дисциплинарный комитет школы Ку. Сегодня утром у нас был случай — не опасный, но он заставил меня кое о чём подумать. Я стоял и загораживал дорогу. Только загораживал. Если бы этот человек решил просто убрать меня с пути — я бы ничего не смог сделать. А в следующий раз может оказаться кто-то, кто именно так и поступит.

Ни-ни-сан слушал, не перебивая. Не кивал, не торопил — просто слушал, и от этого говорить было на удивление легко.

— Я понимаю, что на результат нужно время. Может быть, много времени. Я просто хочу знать, есть ли вообще смысл начинать.

— Смысл есть всегда, — сказал Ни-ни-сан негромко. — Вопрос только в том, чего именно вы хотите. Того, чтобы выглядеть убедительно, или того, чтобы действительно уметь.

Ишада помолчал.

— Второе.

Ни-ни-сан кивнул — коротко, без лишнего.

— Тогда смотрите пока. Сейчас разминка.

Ишада смотрел минуты три. Потом осторожно сказал:

— Это… разминка?

— Да.

— А основное — это что?

Договорить ему не дали — из дальнего угла зала раздался голос.

Сэнсэй появился негромко, но как-то так, что его появление сразу почувствовали все. Невысокий, широкий в кости, с короткой стрижкой с сильной проседью и лицом, на котором жизнь оставила заметно больше следов, чем на лице его второго ученика — и не только в виде шрамов. Двигался он легко и без спешки, как человек, которому давно некуда торопиться и который именно поэтому всегда успевает. Говорили, что его дед держал это додзе, дед деда держал это додзе, а сам он до того как вернуться сюда успел послужить в таких местах, о которых не рассказывают за ужином.

— Ну что, готов, мой вечно второй бесполезный ученик?

— Готов, мой ленивый учитель, — отозвался Ни-ни-сан без паузы.

— Ленивый. — Сэнсэй вышел на середину зала. — Значит, сегодня не буду сдерживаться.

— Вы никогда не сдерживаетесь.

— Значит, сегодня буду сдерживаться ещё меньше.

Зал как-то незаметно опустел от центра — ученики отступили к стенам, не сговариваясь.

Первый обмен ударами произошёл так быстро, что Ишада не уследил. Просто двое стояли друг напротив друга — и вдруг Ни-ни-сан уже уходил в сторону, пропуская что-то мимо плеча, и тут же сэнсэй поймал его локтем, негромко, почти буднично прокомментировав:

— Локоть. Ты снова ведёшь плечом раньше, чем смещаешься. Противник это читает.

— Понял.

— Нет, не понял. Если б понял — не делал бы.

Удары шли в почти полный контакт — Ишада это понял не сразу, только когда Ни-ни-сан пропустил один в корпус и на мгновение сбился с дыхания. Сэнсэй не остановился.

— Дыхание. Не задерживай перед блоком, ты сам себя останавливаешь. — Короткая пауза, в которую Ни-ни-сан успел уйти от захвата. — Лучше. Но поздно.

— Я работаю над этим.

— Работай быстрее.

Это продолжалось долго — по крайней мере, Ишаде так казалось. Это выглядело интересно, Ишада был парнем не чуждым порядку, но именно поэтому чуждым всяким дракам, и поэтому все для него выглядело необычно. Смотреть было немного страшно, потому что тот самый первый пропущенный удар был первым, но далеко не единственным и даже не самым сильным. Но Ни-ни-сан вставал, отлетал, падал, перекатывался, и после всех ударов, которые Ишаде даже видеть было больно, вставал. Ишада задумался о том, мог бы он сам так делать. Вставать напротив человека явно сильнее тебя, ждать следующего удара… И снова вставать после того, как его получил. Ишада не был уверен, но знал точно, что попробует. Утром он не отступал… Точно попробует.

Когда сэнсэй наконец остановился, Ни-ни-сан стоял прямо, но дышал тяжелее обычного, и на скуле наливался след от пропущенного удара.

— Терпимо, — сказал сэнсэй. — Для второго ученика. Умеешь выглядеть убедительно.

И ушёл в глубину зала так же тихо, как до этого появился.

Ни-ни-сан помолчал немного, потом повернулся к Ишаде. Провёл тыльной стороной ладони по скуле — без особого выражения.

— Ну вот, — сказал он. — Вот так выглядит спарринг. До учителя мне ещё далеко. — И место первого ученика всё ещё свободно.

Сэнсэй тем временем уже вёл урок — негромко, без лишних слов, как человек, которому незачем повышать голос, чтобы его слушали. Он останавливал учеников во время движения, переставлял руку, разворачивал корпус, иногда просто смотрел, делал несколько комментариев — и этого хватало. Один раз показал удар сам — коротко, почти лениво, — и Ишада только сейчас осознал, что всё, что он видел в спарринге, было далеко не всем, на что способен этот невысокий человек с проседью. Ученики работали молча, сосредоточенно, и даже самые младшие не переговаривались и не отвлекались.

Ишада смотрел на это и думал о том, что утром загораживал дорогу субтильным телом и громким голосом, надеясь на Симаду-сэмпая. Если он сможет, если он продолжит, то сможет надеяться и на себя.

— Будете записываться? — негромко спросил рядом Ни-ни-сан.

— Да, — уверенно проговорил Ишада. — Точно записываюсь.

Разминка оказалась длиннее, чем Ишада ожидал, и тяжелее, чем он рассчитывал. Сначала — просто бег по периметру зала, потом растяжка, которую Ни-ни-сан показывал молча и терпеливо ждал, пока Ишада дотянется хотя бы до половины нужного положения. Потом отжимания — не быстро, а медленно, приседания с прямой спиной, которую Ни-ни-сан поправлял коротким касанием, не говоря ни слова. Упражнения на пресс, и снова отжимания.

— Это всё ещё разминка? — уточнил Ишада где-то на середине.

— Нет, — сказал Ни-ни-сан. — Это уже силовые.

— А разминка когда закончилась?

— Минут двадцать назад.

Стойки шли последними. Ни-ни-сан показал три — базовую, низкую и переходную — и попросил просто стоять. Просто стоять оказалось на удивление сложно: ноги начинали дрожать через минуту, через две Ишада был готов сесть прямо на пол, через три Ни-ни-сан наконец сказал «достаточно» и подал воду.

— Больно? — спросил он без особого сочувствия, но и без насмешки.

— Терпимо, — коротко вздохнул Ишада, решив не уточнять где именно и насколько.

— Завтра будет хуже, — пообещал Ни-ни-сан, немного криво ухмыльнувшись. — Послезавтра — лучше. Потом снова хуже. Потом опять лучше. Потом просто нормально. — Пауза. — Приходите послезавтра.

Вот чего Ишада точно не ожидал — так это сразу после первой тренировки наткнуться именно на того человека, чей отрицательный пример его сюда и привёл.

Рядом с каморкой Ни-ни-сана — который за время этой пробной тренировки заслужил от Ишады искреннее уважение — обнаружился Киетсу Сумеречный. Ишада решил, что у него от непривычной усталости начались галлюцинации. Он даже протёр глаза, но Киетсу так и не исчез — от подошв чёрных берцев до алых бинтов на запястьях.

Заметили они друг друга одновременно. Киетсу никак не выдал знакомства с Ишадой — просто поднял руку с зажатой в ней тростью и провозгласил:

— Ни-ни-сан, о лучезарный страж полуденного света, солнечный клинок среди тьмы, светоч незакатный, хранитель рассветного пламени и первый луч среди мрака — я вызываю тебя на бой, слабый поборник светлых сил!

— Ни-ни-сана ты снова не застал в додзе, о проклятый убийцами-драконами бессмертный воин, — раздался от входа негромкий голос. — Вот уже третий раз за месяц.

Фурукава Харука переглянулась с остановившимся неподалеку сэнсэем, подошла к Киетсу и что-то тихо ему шепнула. Ишада не расслышал — но бросил невольный взгляд, и оказалось, что он такой не один: несколько новичков у стены тоже смотрели с явным недоумением. Более опытные ученики на происходящее не обращали никакого внимания — примерно с таким же выражением, с каким не обращают внимание на привычную трещину в стене.

— Хорошо, о малая, но неустрашимая хранительница порога! — Киетсу величественно кивнул Харуке. — Тогда сегодня я уйду. Но я становлюсь сильнее с каждым мгновением.

— Иди давай, — напутствовал его вышедший из каморки сэнсэй.

— Я уйду! — подтвердил Киетсу, бросив при этом совершенно будничный взгляд на часы. — Но я превзойду Ни-ни-сана и стану лучше него.

И ушёл — размашисто, с достоинством, ни разу не обернувшись.

***

Люблю! Люблю! Люблю!

И в чёрном, и в белом он великолепен. И с повязкой, как сейчас, и без повязки, как с утра. Как двигается. Как объясняет.

Но эта фальшивая лоли рядом с ним!

Не прощу. Он пока ничего не сделал — но если сделает!

Не прощу.

***

Катсу вышел из лифта и вздохнул, немного поморщился от боли в рёбрах, задумчиво потёр ещё раз задетую сэнсэем щёку и открыл дверь в квартиру отпечатком пальца.

Квартира была маленькой — четыре татами, кухня-закуток, душевая, — но находилась в доме, который маленьким не назвал бы никто. Тётя Кейта выбирала не метраж. Она выбирала безопасность: консьержа на входе, домофон с видеокамерой, сканер на двери в лифтовой зоне и соседей, которые знают друг друга в лицо и чужих замечают сразу. «Маленькая квартира в правильном месте лучше большой в неправильном», — сказала она тогда, и Катсу не стал спорить. Он понял, что она имела в виду, не сразу — только потом, когда осознал, что произошло, и начал думать о таких вещах сам.

Он обустроил всю внутренность квартиры методично, без лишней спешки и хорошо продумав, что куда поставить. Каждая вещь была на чётко определённом месте — не потому что так принято, оправдывать и объяснять ему было не с кем, а потому что в темноте или в спешке рука должна находить нужное сама. Берцы — у порога, всегда зашнурованные до половины. Трость — на двойной крюк в шкафу, чтобы не падала. Браслеты внутри шкафа, рядом с розеткой, которую он сам протянул в шкаф ещё в первый месяц. Если в повязке, то повязка снимается в лифте — это тоже стало привычкой, как и то, что он каждый вечер говорил «я дома» пустой квартире.

Отец когда-то говорил, что порядок — это не про аккуратность, а про голову. Что человек, у которого в пространстве хаос, рано или поздно начинает путаться и в мыслях. Катсу тогда не особенно вслушивался. Сейчас понимал, что отец был прав — и думал об этом каждый раз, когда ставил берцы на их место у порога. Слева.

— Я дома, — привычно произнёс Катсу, точно зная, что ответить ему некому.

Сел, расшнуровал берцы, поставил на отведённое место. Трость и рюкзак заняли свои места в шкафу над обувной полкой — рюкзак на крючок, трость на двойной. Следом туда же отправились чёрная куртка. Браслеты с запястий — отдельно, на зарядку.

Катсу повертел в руках алые повязки, поднёс к носу и скривился.

— Пожалуй, всё же стоит постирать. И всё-таки надо смотаться в тот магазин, который советовал директор. После того как сэнсэй заплатит — а это уже скоро.

Катсу вытащил из рюкзака кимоно, белую повязку и отделил от неё несколько светлых прядей — повязку надо было постирать отдельно. А эти пряди истрепались и стоило их скоро заменить.

Катсу прошёл через кухню, сдерживая порыв свернуть в комнату, вытащить футон и не вставать до утра. Вода как раз нагрелась. Кимоно с рубашкой и повязка отправились в стирку, сам он двинулся в душевую — и скривился снова, уже при виде зеркала.

— Удружил же сэнсэй, нечего сказать. Зато сцена сложилась — двое разных, и ни один из них не я.

Этот парень, Ишада, был упорным и въедливым — из тех, кто смотрит внимательно и запоминает детали. Слишком рано увидеть лицо без маскировки было бы некстати. Он, конечно смог отвлечь внимание своим поведением, да и шок и усталость Ишады сыграли против того, но…

— Никогда не стоит недооценивать противника.

Катсу провёл под контрастным душем куда дольше, чем хотелось, методично гоняя воду от холодной к горячей и обратно, разминая скулу до тех пор, пока пальцы не начали неметь. Помогло — не полностью, но достаточно. Слабый след всё равно остался, и Катсу надеялся, что к утру его почти не будет видно.

Он вышел из душевой, накинул юкату — и сразу вздохнул. Опять коротковата. Опять расходы.

Можно попросить денег у тёти Кейты — но она и так на него постоянно тратится, не считая. Если б не стипендия, было бы совсем грустно. Кстати, да. Скоро экзамены. И вот на этот раз сдерживаться он не намерен.

Катсу поднял руку высоко в воздух.

— Пора убийцам-драконам сделать свой ход!

Помолчал. Предсказуемое поведение опасно, да. Но не только для него.

— И ведь сделают же…

Глава 3. Есть только путь — но он на английском

Экзаменационная неделя в старшей школе Ку наступала примерно так же, как наступает зима в тех краях, где зима случается каждый год: все знали, что придёт, все каждый раз были не готовы, и каждый год удивлялись заново — как же так, всё занесло или залило, а персонала и машинерии, чтоб с этим справиться, почему-то снова не хватает.

В классе 2–4 в понедельник это выразилось в том, что первые три парты у окна к восьми утра были уже заняты — хотя в обычные дни больше трети класса появлялась за пять минут до звонка, а ещё минимум треть — за две. Харуто Сиода сидел на своём месте с семи сорока пяти и к приходу Киетсу успел разложить перед собой три различных книги, два конспекта — один из них явно чужой — и стикеры четырёх цветов, расписанные разноцветными маркерами. Ещё на парте валялся листок с расписанием консультаций, который классный руководитель Момоко Имаи выдала всем ещё в пятницу. Консультация по английскому была в понедельник в шестнадцать ноль-ноль. То есть сегодня. То есть через восемь часов.

Харуто это обстоятельство явно не успокаивало, а скорее наоборот.

Киетсу поставил рюкзак, прислонил трость, сел. Покосился на соседа. Харуто смотрел в учебник грамматики с видом субтильного аниме-отаку, вступившего в неравный поединок сумо с ёкодзуной и осознавшего несправедливость мира в полной мере.

— Значки не спрятал, — отметил Киетсу.

— Иди в свою сторону, — буркнул Харуто, не отрываясь от страницы.

— Я в своей стороне, — возразил Киетсу. — Ты в своей. Значки мешают сосредоточиться, причём тебе, не мне.

— Мне ничего не мешает сосредоточиться. Past Perfect мне просто тихо и спокойно выносит мозг. А значки, ха-ха, значки — это ерунда.

— Ну как скажешь.

Харуто на секунду оторвался от учебника, посмотрел на него, ничего не сказал и вернулся к странице. Значки не убрал.

Класс жил в режиме, который можно было назвать организованной паникой — если бы у этой паники было побольше организации. Котонэ Нисида — маленькая, аккуратная отличница — листала отмеченные страницы и периодически что-то печатала с лицом человека ответственного за судьбы миров. Рэндзи Окамото сидел у окна, с тоской поглядывал на баскетбольную площадку во дворе, смотрел в учебник, явно ничего из него не понимая. Аяме Мидзуно делала вид, что экзамены её не касаются — и при этом из её сумки торчал угол колоды флеш-карточек с английскими словами, заметный всем, кто смотрел с правильного угла. Аяме смотревших с правильного угла не замечала — или делала вид, что сумка с карточками это так, случайность, не суть.

Такэси Мурата — крепкий, флегматичный парень из тех, кто тратит энергию на панику экономно и заблаговременно — перечитывал что-то в телефоне без особого выражения на лице, как человек, у которого дела плохи, но это уже зафиксированный факт, и никакие эмоции положение не изменят, так чего уж.

Сайоми Митсу сидела у окна, держала учебник и читала одну страницу уже, наверное, минут десять.

Момоко Имаи появилась ровно по звонку, обвела класс взглядом — задержала взгляд на трости, прислонённой к парте Киетсу, не задержала взгляд на самом Киетсу — и открыла журнал.

— Прежде чем начнём, — сказала она, — напоминаю: консультации по расписанию. Кто не записался на английский — записывайтесь сегодня, завтра мест уже не будет. По математике места тоже заканчиваются. — Пауза. — Митамоцу-сан, у вас вопросы есть?

— Никаких, — сообщил Киетсу. — Мудрость веков не нуждается в дополнительных ритуалах перед испытанием.

— Это хорошо, — сказала Имаи-сэнсэй ровным голосом человека, давно принявшего неизбежное. — Все, садитесь на свои места.

Харуто покосился на Киетсу с выражением, в котором было написано примерно следующее: «мне тоже хотелось бы иметь такую мудрость, но у меня её нет, и это, вообще-то, совсем не смешно».

Вопрос к самому Киетсу пришёл в конце второго урока, когда все успели устать от первого и ещё не нашли в себе сил привыкнуть к темпу второго. Такэси Мурата не поднимал руки — он вообще редко поднимал руку, предпочитая делать то, что считал нужным, без лишних предисловий. Просто повернулся через плечо, как будто продолжал разговор, которого не было:

— Митамоцу, ты английский как учил?

Киетсу не сразу понял, что вопрос адресован ему — уточнение «учил» в применении к себе он воспринимал с некоторым трудом.

— Читал, — сказал он.

— Учебник?

— Свитки.

Такэси помолчал секунду.

— Какие свитки.

— Древние, — Киетсу произнёс это тоном, не предполагающим дальнейших уточнений. — На языке западных магов. Достойного перевода они не имеют — постижение в оригинале было единственным путём.

— То есть ты фэнтези читал, — констатировал Такэси.

— Хроники иных миров, — поправил Киетсу. — «Первый закон» Аберкромби. Томас Мьевиль. Стивен Эриксон, но там очень много всего, причём не всегда в хорошем смысле. Боевая магия в них описана точнее, чем в переводах — некоторые детали теряются полностью, даже в тех версиях, что сделаны энтузиастами.

Из задних рядов раздался короткий звук — что-то между кашлем и смешком. Двое скрытых отаку, которые в обычных обстоятельствах демонстрировали полное отсутствие интереса к чему бы то ни было кроме учёбы, на секунду перестали смотреть в парты.

— Эриксон по-английски? — уточнил один из них — Дзюн, длинный, в очках с толстой оправой, официально увлекавшийся только шахматами. — «Малазанскую» книгу целиком?

— Первые четыре тома, — сказал Киетсу. — Пятый пока отложен. Там сложная система магии, требует отдельного изучения.

Дзюн посмотрел на своего соседа — Рё, который официально интересовался только академической олимпиадой по химии. Рё посмотрел в потолок с видом человека, узнавшего что-то, что сильно меняет его картину мира и которому нужно время это осознать — то ли секунду, то ли полгода, пока непонятно.

— У тебя пятёрка на прошлом тесте была? — спросил Такэси.

— Была.

— Хорошо. — Такэси кивнул, как будто это закрывало вопрос, причём окончательно. — Сегодня после уроков мы собираемся в пустом кабинете в конце коридора. Придёшь?

Киетсу оглядел кабинет — Харуто, который явно слушал, не поднимая головы; Рэндзи у окна, который с не меньшим усердием делал вид, что не слушает; Дзюна и Рё, на лицах которых ничего не было написано, но это само по себе было красноречиво.

— Распространение знаний о тёмных силах среди смертных, — произнёс Киетсу задумчиво, — ослабляет совет теней. Это тоже своего рода барьер.

— Значит, придёшь, — заключил Такэси и повернулся к доске.

Кабинет в конце коридора в конце учебного дня наполнялся понемногу слегка организованным хаосом. Парты к этому времени сдвинули в неровный прямоугольник, не очень заботясь о прямизне углов. Тут и там лежали учебники. На одном столе — чей-то телефон с открытым переводчиком, рядом старенький планшет, подключённый к школьной сети ещё, наверное, в позапрошлом году и с тех пор от неё не отлучавшийся. С краю выстроились несколько баночек кофе из автомата, и при них же валялись конспекты — написанные то ли так быстро, то ли так давно, что даже сам автор уже с трудом вспомнил бы, что он там вообще записал.

Такэси Мурата сидел во главе сдвинутых парт — не потому что назначил себя главным, само как-то так вышло, и никто в общем не возражал. Рядом устроился Харуто, и конспект его за время подготовки оброс ещё двумя цветами стикеров и парой восклицательных знаков на полях — последние, судя по нажиму, ставились уже в некотором отчаянии. Напротив села Нао Хасэ из параллельного — невысокая, с хвостом, из тех, кто привык говорить прямо и не видит смысла делать вид, что всё иначе; учебник она держала с видом человека, настроенного на честное сражение и заранее согласного на ничью. Дзюн и Рё пристроились с краю, вдвоём: официально — проверить собственные знания, неофициально — из любопытства, которое оба старательно не показывали, причём показывали этим старанием куда больше, чем хотели. А Рэндзи Окамото занял место у окна. То ли по привычке, то ли просто другие места были уже заняты — но сидел он так, будто оказался здесь по чистой случайности и при первой возможности уйдёт. Уходить, впрочем, не торопился.

Киетсу поставил рюкзак, прислонил трость к парте, сел. Трость по привычке глухо стукнула о ножку стула.

— Значит так, — начал Такэси без предисловий. — Past Perfect. Кто объяснит?

Тишина. Учебники смотрели в ответ.

— Там написано, — начал Харуто, — что это когда одно прошедшее происходит раньше другого прошедшего.

— Это я знаю, — сказала Нао. — Я прочитала три объяснения. И даже учителя слушала, но всё равно не понимаю, зачем это нужно и когда именно надо использовать, а не Simple Past.

— Ну вот представь…

— Не надо представлять, просто объясни.

Харуто замолчал с видом человека, которому всё понятно, но объяснить не получается — что, по большому счёту, одно и то же, что совсем не понятно.

Киетсу взял у него учебник. Посмотрел на страницу. Перевернул обложкой вверх и положил на парту.

— Представь двух убийц-драконов, — сказал он.

Нао посмотрела на него. Такэси не изменился в лице.

Харуто кивнул. К тому, что объяснения тут начинаются именно так, он давно привык — привыкнуть пришлось ещё с прошлого года.

— Первый напал на деревню. Второй тоже напал на деревню. Простое прошедшее, оба напали — для простого прошедшего этого хватает. — Киетсу поднял два пальца, подумал и опустил один обратно. — Но допустим, нам зачем-то важно, что первый напал раньше. Раньше, понимаешь, не вместе. Без маркера тут непонятно: первый был причиной второго или эти двое вообще друг про друга не знали. А Past Perfect — маркер. Он берёт одно событие и говорит: вот это закончилось раньше, чем началось второе. «Первый убийца-дракон уже напал на деревню, когда появился второй» — вот это твоё «уже напал» и есть Past Perfect. Закрытое. Случившееся до.

Нао помолчала.

— Это… на самом деле понятно, — сказала она, и недоумения в голосе было больше, чем согласия. Как будто понятно тут быть не должно, а оно взяло и стало, и теперь с этим надо что-то делать.

— Мудрость веков, — произнёс Киетсу. Без тени иронии произнёс, что в его случае хуже всего.

— А с обычным прошедшим тогда в чём разница, — Харуто даже не поднял глаз от тетради. — Ну вот скажу я «первый напал, потом второй напал». И что, кому-то непонятно?

— Из контекста — понятно, — сказал Киетсу. — Из грамматики — нет. А Past Perfect от контекста не зависит. Ты не объясняешь, кто за кем, — ты это прямо в структуру зашиваешь. Разные инструменты, разные задачи, всё как обычно.

Записал Харуто. Записала, чуть погодя, и Нао.

— Подожди. — Харуто поднял руку, хотя спрашивать можно было и так. — А артикли?

Киетсу вытащил чистый листок из чьей-то тетради — хозяин листка, кажется, даже не заметил — и набросал пару примеров.

— The — печать определённости. Ставишь, когда все за столом и так знают, про что речь. Первый раз сказал про дракона — a dragon, дракон вообще, абстрактный, мало ли их. Второй раз — the dragon. Тот самый. Уже знакомый. A — это, наоборот, первая встреча, неопределённость. Вот, в общем-то, и весь фокус.

— И всё? — Нао явно ждала подвоха.

— И всё. Дальше частные случаи, но их потом, по одному, а то в голове не уложится.

Харуто писал. Нао писала. Рэндзи у окна не писал — но смотрел уже не в окно, а в стол, и это само по себе кое о чём говорило.

— Страдательный залог, — подал голос кто-то из дальнего угла. Кажется, Рё.

— Заклинание сокрытия деятеля. — Киетсу пометил на листке ещё два примера. — Берётся, когда деятель неизвестен. Или неважен. Или — скрывается, и вот это уже интереснее. «Деревня была сожжена» — а кем именно, не сказано. Следов нет. Может, и улики заодно подчистили. Страдательный залог на то и нужен: говоришь про действие, а кто его сделал — умалчиваешь.

— Это почти детектив, — сказала Нао.

— Грамматика, — сказал Киетсу, — вообще всегда немного детектив.

Дзюн негромко кашлянул, повернулся к Рё, тихо ему что-то сказал. Рё едва кивнул в ответ.

— Митамоцу, — сказал Дзюн. — Ты «Первый закон» на японском тоже читал?

— Читал. Переводы недостойные, даже сделанные любителями на внемировых виртуальных сборищах, — ответил Киетсу. — Часть диалогов Логена потеряла интонацию. Глинка в оригинале звучит иначе.

— Это да, — сказал Рё и снова посмотрел в потолок.

— Особенно линия в третьем томе, — добавил Киетсу, раздражённо повёл плечами и перешёл на немного другой, более живой и даже более злой голос. — Когда понимаешь, к чему всё шло с самого начала. Аберкромби вообще не даёт никому стать тем, кем тот хотел. Логен хочет быть хорошим человеком — а у него не выходит, и не выходит не потому, что мир злой, а потому что он сам такой, какой есть. Это… — Киетсу на секунду подобрал слово, не нашёл подходящего, взял первое попавшееся: — Это честно. Большинство книг так не умеют.

Пауза вышла на полтакта длиннее, чем нужно.

— …и потому, — продолжил он уже привычным тоном, ровным и гулким, — иномирные хроники служат лучшим наставлением для воина, чем трактаты смертных мудрецов.

Но Дзюн с Рё это «честно» услышали. И коротенькую заминку перед ним — тоже. Переглянулись. Ничего не сказали — но переглянулись так, как переглядываются двое, которым только что показали что-то, чего показывать вроде бы не собирались, и которые не вполне понимают, что теперь с этим делать.

Харуто переводил взгляд между ними с видом человека, оказавшегося в центре разговора, часть которого он не понимает, но чувствует, что это важно — причём чем дольше слушает, тем важнее.

— Подождите, — сказал он. — То есть ты всё это время читал фэнтезийные книги по-английски и у тебя поэтому пятёрки?

— Я читал магические свитки о деяниях иномирных магов, — поправил Киетсу.

— Это одно и то же! И почему ты учебники не читал?

— Читал, но мало. Нет особого смысла.

— Почему?

— Потому что свитки формируют понимание мироустройства, а учебники — только знание правил. Знание правил без понимания мироустройства — это заклинание без намерения. Слова есть, силы нет. Знание же мироустройства приведёт тебя рано или поздно к пониманию правил само, причём куда более естественным образом. Плюс намного интереснее, поэтому и даётся проще.

Харуто помолчал.

— Это в некотором роде имеет смысл, — произнёс он с видом человека, которого это обстоятельство немного злит.

Дверь открылась тихо — без стука, как открывают, когда не уверены, уместно ли входить, но решили всё же войти. В проёме появилась Аои Курода из кюдо — третий год, высокая, с прямой спиной, с привычкой держать руки сложенными, выработанной, судя по всему, годами стрельбы. Она окинула кабинет взглядом — парты, людей, учебники — и вошла, приглашения дожидаться не стала.

За ней — чуть в стороне, своим шагом — Сайоми Митсу.

— Здесь можно позаниматься? — спросила Аои, уже проходя к дальнему ряду.

— Места есть, — сказал Такэси, не отрываясь от конспекта.

Аои поставила сумку. Сайоми у двери задержалась — совсем коротко, на секунду, на полсекунды, — и прошла следом. Мест хватало. Выбрала она то, что с краю, немного наискосок от Киетсу. Не напротив. Не рядом вплотную. Просто свободное место, которое оказалось ближайшим — так, по крайней мере, это выглядело со стороны.

Киетсу не обернулся. Он как раз объяснял Нао разницу между unless и if not — в терминах, связанных с условиями активации защитных барьеров: барьер держится, unless кто-то снаружи не сделает то-то и то-то.

И на этом «то-то и то-то» он на долю секунды поднял глаза и запнулся.

Не сильно. На пустяк, на оговорку — потерял слово, которое только что держал, поискал, не нашёл сразу, договорил со второй попытки. С кем угодно бывает по сто раз на дню. Нао и не заметила — Нао писала. Такэси не заметил. Харуто тем более.

Он сбился. Он, который ни разу не сбился в своей речи — ни на драконах, ни на убийцах-драконах, ни на школьной болтовне.

Сайоми достала учебник, открыла его — и больше на Киетсу не смотрела, потому что смотреть на него дольше было нельзя, а не смотреть совсем она уже не могла.

А Аои заметила взгляд Сайоми. Не заминку Киетсу — заминку Киетсу Аои пропустила, как все. Аои увидела другое: как смотрит Сайоми. Одну короткую секунду — то, как Сайоми держит лицо, и то, что под этим лицом держать получается уже не очень.

***

Люблю! Люблю! Люблю!

Как же бьётся сердце. Так сильно! Так быстро! Нет, все услышат, все узнают! Нельзя. Но — люблю! Хоть он и рядом с этой видимо наивной незнающей кицуне, всё равно люблю! Я тоже рядом, и он меня заметил! Точно заметил!

Но! Но! Но! Но! Нет, сдержусь. Пока сдержусь. Ещё сдержусь. Надо. Нельзя так… Но какой он крутой!

Люблю!

***

Когда Такэси закрыл тетрадь, за окном уже совсем стемнело. Просто закрыл, встал и начал собирать вещи — без объявлений, как человек, который считает, что всё необходимое сказано, а лишних слов не надо. Это послужило сигналом: народ зашевелился, кто-то потянулся, кто-то допил остывший кофе, кто-то с облегчением убрал в сумку учебник, который держал последние двадцать минут без особой пользы.

— На сегодня достаточно, — сказал Такэси. — Кто хочет завтра — в том же месте, в то же время. По математике тоже можем.

— Ты по математике можешь объяснять? — с лёгким подозрением спросила Нао.

— Нет, — сказал Такэси. — Но Митамоцу может.

Все посмотрели на Киетсу.

— Математика, — произнёс Киетсу с видом человека, взвешивающего аргументы, — это язык структуры мироздания. Постигать её полезно. Приду.

Рэндзи встал первым и вышел с видом человека, у которого срочные дела и который не проводил здесь последний час, узнав про артикли больше, чем за полгода уроков. Дзюн и Рё переглянулись — с таким видом, как будто только что произошло что-то, требующее отдельного осмысления, желательно в спокойной обстановке и без свидетелей. Нао убрала учебник и кивнула Такэси — коротко, по-деловому.

Аои сказала что-то Сайоми вполголоса — про завтра, про кюдо, про утреннюю тренировку. Сайоми кивнула, убрала учебник, застегнула сумку. Они вышли вместе — Аои немного впереди, Сайоми следом.

Харуто задержался — смотрел в свой конспект, потом в листок с объяснениями Киетсу, потом снова в конспект.

— Слушай, — сказал он, — а почему ты раньше так не объяснял?

— Никто не спрашивал, — сказал Киетсу.

Харуто убрал конспект, застегнул рюкзак, потянулся — с хрустом, с явным облегчением. Значки на рюкзаке тихо звякнули — звякнули они у Харуто всегда, как он ни старался, и он давно перестал стараться.

— Завтра придёшь? — спросил он.

— Предсказуемое поведение, — немного вздохнул Киетсу. И, подумав: — Но в данном случае — вероятно.

Харуто кивнул. С чунибьё на человеческий он переводил уже без словаря, и вышел.

В коридоре было ещё людно. Кто-то из кружков, кто-то с тренировок, кто-то просто никуда не спешил — конец дня, торопиться особо некуда. Киетсу закинул рюкзак на плечо, трость пристроил за спину — и тут его, почти сразу, нагнал парень из студсовета. Третий год, журнал под мышкой.

— Митамоцу-сан, вот хорошо, что поймал.

Киетсу посмотрел на него.

— Тёмные духи этажных коридоров привели тебя ко мне, — произнёс он. — Говори.

Парень из студсовета за второй год соседства с Киетсу к таким вступлениям привык — иммунитет выработался сам собой, как вырабатывается он у всех, кому по работе приходится иметь с Киетсу дело. Открыл журнал, полистал, нашёл нужную страницу.

— Душевые. Восточное крыло, второй этаж и третий. Все четыре блока, и мужские, и женские. Надо проверить вентиляцию, сливы, решётки — жалобы на запах копятся, и один слив, говорят, совсем плохо тянет. Хозяйственники до конца месяца в западном крыле, у них там ремонт. А ты — в списке дежурных по внеплановым задачам.

— Это сколько душевых.

— Восемь. Может, девять, надо уточнить. Мужские и женские, оба этажа, — добавил он.

Киетсу помолчал с видом человека, которого только что попросили в одиночку нейтрализовать целый отряд тёмных духов сырости, причём желательно до пятницы.

— Тёмные духи сырости не дремлют и атакуют скопом, — произнёс он. — Это классическая тактика совета теней — распылить силы защитника на множество мелких очагов.

— Да, наверное, — сказал парень из студсовета с таким видом, как будто именно это и имел в виду. — Так ты возьмёшься?

— В какое время дня?

— Лучше вечером. Когда все уйдут. Меньше помех.

Киетсу смотрел в окно — за стеклом было уже тёмно, редкие окна в здании напротив светились жёлтым.

— Позднее вечернее время — это пик активности тёмных духов, — сказал он медленно. — Атаковать их в их собственный час — это либо безрассудство, либо мастерство, либо и то, и другое сразу.

— Или просто так удобнее, — сказал парень из студсовета.

— Это тоже верно. — Киетсу помолчал. — Но требует ли нашествие тёмных духов сырости немедленного вмешательства, или у меня есть время собрать силы и выбрать час, благоприятный для очищения?

— Несрочно, — сказал парень из студсовета. — До конца месяца спокойно.

— Тогда — на следующей неделе. Или на неделю позже.

Парень сделал пометку в журнале, кивнул и ушёл. Киетсу ещё секунду смотрел ему вслед.

— Восемь душевых, — повторил он вполголоса. — Или девять.

Трость описала в воздухе короткую дугу — без особого пафоса, почти машинально — и легла за спину в петлю.

Сайоми шла по коридору чуть впереди. Она уходила раньше, с Аои, но Аои уже свернула к лестнице, и теперь Сайоми шла одна — невысокая, аккуратная, ничем не примечательная спина среди десятка других спин в вечернем коридоре.

И Киетсу поймал себя на том, что сбавил шаг.

Не остановился — просто пошёл медленнее, ровно настолько, чтобы расстояние до этой спины не сокращалось. Зачем — он не знал. То есть знать-то, по-хорошему, было нечего: впереди шла одноклассница, что одноклассница ходит по коридору — ничего особенного, коридор — место общественное, никто никому шаг подгонять не обязан.

Тёмные течения вечерних коридоров, сказал он себе, иногда выносят на поверхность отголоски давно минувших воплощений. Воин чует их кожей раньше, чем разумом.

Объяснение было хорошее. Складное. В его собственном вкусе.

Оно его не убедило.

Что-то здесь было. Не угроза — угрозу он бы опознал сразу, реакция на угрозы у него надёжная. Что-то другое. Что-то, для чего у Киетсу Сумеречного, переродившегося в сотне миров и пережившего падение не одной империи, почему-то не находилось ни подходящего ритуала, ни подходящего названия.

Он смотрел в эту спину и не мог вспомнить — что.

А спина свернула за угол и пропала, и Киетсу продолжил идти. Быстрее, чем шёл до этого. Как будто догонял потерянное время — или, наоборот, от чего-то пытался уйти...

Глава 4. Шокочино, горькая жизнь и мегачёрный депрессо

Экзамены кончились вчера. Результаты вывесили под вечер. Первое место по школе — Митамоцу Катсу.

Кто не видел его на консультациях ни разу, изумились молча. Кто отсидел вечера в том пустом кабинете в конце коридора — не изумились никак.

— Первое место. По всей школе. — Нао даже не оторвалась от списка. — Не удивлена.

— А я удивлён. — Дзюн поднял брови. — Думал, по нескольким предметам. Не по всем.

— По всем, — сказал Такэси.

Пауза.

— Ага.

Харуто нашёл на доске свою строчку. Строчка была не самая плохая. Он развернулся и пошёл к выходу, значки на рюкзаке звякнули.

Киетсу постоял у доски. Кивнул — как кивают докладу, в котором не было ничего нового, — и сообщил пространству:

— Мудрость веков не подводит. Но и драконы-убийцы не дремлют.

И ушёл первым.

***

На следующий день после уроков недалеко от ворот школы разыгралось практически целое представление.

— Кофе, бесплатный кофе! — молодой парень лет двадцати в полумаске клоуна и розовом парике весело улыбался ученикам, расходящимся после занятий. — Попробуйте наш кофе, и вы никогда больше не сможете отказаться от него!

— Устали от экзаменов? Расстроены результатами? Довольны своим местом в рейтинге? Переживаете, что скажут родители? Вас любят только родители? Вас никто не любит? Сами любите, но признаться не можете — наш американо поможет всем!

Название кофе резонировало с крайне неяпонским напором этого парня.

— Кофе кажется вам слишком горьким? Попробуйте наш новый шокочино! Подбодрит, придаст сил — и вообще: если ваша жизнь горькая, то хоть пусть кофе будет сладким! А более сладкого кофе, чем наш шокочино, вам не найти на всём Хонсю!

Киетсу вообще-то собирался обойти этого удивительно напористого клоуна стороной, но был недостаточно быстр — тот, завидев парня в чёрном костюме, не стал делать вид, что его не существует, а наоборот, бросился прямо к нему:

— Вы же тот самый Великий воитель! Не хотите ли бесплатный кофе? Удивительно сладкий шокочино такому великому истребителю внеземных драконов, конечно же, не подойдёт — а вот этот мегачёрный ультрагорький депрессо будет в самый раз! Это особый исключительно редкий сорт, и пить его под силу далеко не каждому! Этот кофе одновременно доставит райские муки и адское наслаждение — но осмелится ли в самом деле великий воитель его вкусить? — последнее было произнесено в тот момент, когда клоун сдвинул чашку на подносе немного ближе к Киетсу.

— Прими мои извинения, менестрель одноразовых чашек с чёрным ядом, — довольно замысловато поклонился Киетсу, заводя руку за спину, — но синий камень моего браслета в сочетании с темно-светлой фазой Солнечной Луны не позволяет мне принимать внутрь ничего чёрного.

— Но, о великий воитель, — не отступал клоун, придвигая поднос ещё на сантиметр, — именно тьма внутри чашки и даёт силу! Разве бессмертный воин страшится мрака?

— Бессмертный воин не страшится ничего, — Киетсу поднял указательный палец, — но мрак бывает разным. Мрак истинной тьмы очищает. Мрак же недобросовестно стяжательной обжарки — лишь засоряет каналы силы и затуманивает третий глаз до полной неспособности видеть яркие картины будущего. Синий камень не лжёт.

— Но наш кофе обжарен на вулканическом пепле острова Кюсю! — парировал клоун, ничуть не смутившись. — Что может быть более достойной основой для истинного мрака, чем пепел вулкана?

Вокруг них уже образовалось плотное кольцо зрителей. Кто-то снимал на телефон. Кто-то подошёл просто потому, что подошёл кто-то ещё.

— Пепел вулкана, — Киетсу выдержал паузу с видом человека, принимающего тяжёлое решение, — несёт в себе остаточное проклятие Великих Духов Земли. Мой браслет фиксирует их сердитое до ярости присутствие уже сейчас. — Он выразительно покосился на запястье. — Вступить с ними во взаимодействие в текущей фазе лунного цикла означало бы поставить под угрозу и так хрупкое равновесие между мирами. Я не могу рисковать равновесием ради одной чашки кофе, сладкоречивый менестрель, слепой к судьбе мира.

— Тогда, может, шокочино? — проигнорировав вполне внятное оскорбление с абсолютно неизменившейся настойчивой улыбкой, предложил клоун. — В нём вулканического пепла быть не может, а значит, и проклятие отсутствует!

— Шокочино, — Киетсу произнёс это слово с таким видом, будто пробовал его на вкус и остался недоволен результатом, — содержит, если я правильно вижу, молочную пену. Молочная пена — это знак облаков верхнего мира. А такие облака — первозданные владения уже Великих Воздушных духов. Воздушные духи же в данный момент находятся в состоянии перемирия с убийцами-драконами. Использовать их подношение означало бы нарушить нейтралитет и спровоцировать войну на два фронта. А у меня и так хватает проблем с нижними мирами, чтоб беспокоиться ещё и о мире верхнем.

— У нас есть эспрессо без пены, — никак не сдавался клоун.

— Эспрессо — это концентрат. Концентрат усиливает всё. В том числе проклятие.

Толпа к этому моменту насчитывала человек двадцать, и время от времени подходили ещё. Несколько девчонок из параллельного класса явно пришли специально — стояли с телефонами наготове и периодически тихо хихикали. Кто-то из старшеклассников занял позицию у стены с видом человека, решившего никуда не торопиться.

— Тогда, может быть, просто вода? — с профессиональным отчаянием произнёс клоун.

— Вода, — Киетсу снова выдержал паузу, на этот раз более длинную, — зависит от источника. Какой источник?

— Городской водопровод, — честно признался клоун.

— Городской водопровод проходит под землёй, — Киетсу воздел палец, — под землёй — владения подземных архонтов совета теней. Увы и ах, но я не могу позволить себе рисковать: след магической тени совета теней на моей ауре — это не то, с чем стоит шутить.

В толпе кто-то не выдержал и засмеялся. Клоун на секунду вышел из роли — моргнул, почти растерянно — и тут же снова вошёл в роль, ещё придвигая поднос, где рядом с мегачёрным депрессо стояла ещё одна чашка с надписью «синий-синий».

— Тогда, о великий воитель, мегачерный депрессо вам не подходит, то быть может, именно этот тёмно-синий депрессо — единственное, что неподвластно ни тектоническим духам, ни воздушным, ни подземным архонтам? Быть может, именно этот вне юрисдикции совета теней и не подавит вашу силу, а наоборот умножит её, пусть и на краткое время?

Киетсу посмотрел на чашку. Потом на клоуна. Потом снова на чашку.

— Это… — начал он медленно, — неожиданно сильный аргумент. Прости меня, розовый менестрель насильственной торговли, но это слишком серьёзное дело, чтоб я вот так вот быстро принял решение. Мне нужно время как минимум на Среднюю Медитацию Чистого Разума.

— Да что ты его уговариваешь, этого придурка, — не выдержал Сато Кори, здоровенный парень, получивший три дня назад «абсолютно случайно» несколько ударов по коленям, когда попытался влезть без очереди в столовой. Катсу тогда уверял, что отгонял невидимых обычным смертным тёмных духов, отравляющих место порчей, голодом и разложением. — Давай свой мегачёрный кофе.

И схватил, и осушил чашку так быстро, что и Киетсу, уже намеревавшийся «случайно» опрокинуть её на себя, и клоун, почти уже решившийся напоить Киетсу силой, совсем не успели среагировать.

Сато Кори осел прямо на асфальт. Лицо покраснело и пошло пятнами, глаза стали какими-то странными — зрачки расползлись на всю радужку, взгляд остекленел и уставился куда-то мимо толпы. Он попытался что-то сказать, но изо рта вышло только сухое, невнятное.

Поднялся шум и бардак. Клоун исчез, оставив маску, парик и форменную куртку кафе — никто не видел, как он уходил.

Киетсу принюхался к дыханию Сато, скривился и быстро достал из рюкзака небольшой пузырёк, явно давно обёрнутый в лоскут синей ткани и перевязанный красным шнурком.

— Слеза Калабарского Демона, — произнёс он негромко, откупоривая пузырёк. — Абсолютный разрушитель тёмных чар безумия и смерти. Держись, смертный — зелье насильно сорвёт печати с заблокированных каналов, приведёт к уменьшению грязи в организме и ощущению потери души. Это будет неприятно, но это необходимо. Зелье испивается из чаши до дна, других способов вводить зелья, особенно с помощью полых игл не приемлет моя суть бессмертного воина.

Сато Кори было уже не до возражений. Киетсу влил в него содержимое без лишних церемоний.

Скорая приехала на удивление быстро — минут через пять, не больше. Фельдшер, выйдя из машины, на секунду замер, обводя взглядом толпу, потом остановился на Сато, потом — на Киетсу, стоявшем рядом с пустым пузырьком в руках. Что-то в его лице промелькнуло — не то растерянность, не то удивление, — но он быстро взял себя в руки и двинулся к пострадавшему.

— Этот? — коротко спросил он у ближайшего зрителя, кивая на Сато.

— Ну да, кофе выпил и упал.

Фельдшер присел рядом, начал осмотр. Зрачки — уже не на всю радужку, но ещё широкие, края неровные. Пульс высокий, частит. Кожа сухая, горячая. Он бросил взгляд на пузырёк в руке Киетсу, потом на самого Киетсу — и снова на Сато. Потом ещё раз на пузырёк.

— Крупный парень, — сказал он напарнику почти себе под нос. — Совсем крупный.

Сато грузили на носилки уже почти в беспамятстве.

— Я удостоил этого смертного испить Слезу Калабарского Демона, — сообщил Киетсу пространству. — В бренном мире сие зелье именуют физостигмином.

Фельдшер поднял взгляд. Посмотрел на парня в черной одежде, на пострадавшего парня в форме и пришёл к выводу, что вопросов у него сильно больше, чем стоит задавать вслух.

Врачи потом долго смотрели на динамику и качали головами — физостигмин в питьевой форме, подобранный точно под отравление, почти без передоза, да ещё сразу — это не то, что обычно достают из кармана старшеклассники. Сато Кори был крупным парнем, организм справился сначала с ядом, а потом и с антидотом. Желудок, впрочем, антидот ему не простил: почти месяц спазмы, тошнота, строгая диета по списку из больницы — и список этот совпал почти полностью с тем иносказательным бредом, который нёс Киетсу прямо там, на асфальте, пока Сато ещё мог это слышать. Всё это время он жутко сожалел, что не дал Киетсу времени на медитацию и решил вмешаться.

***

Как этот… посмел… Как этот вообще посмел попробовать нанести вред…

Убью. Убью. Убью.

Хотя он был бы против…

Ладно. Не буду убивать. Специально.

Но.

Но! Но! Но!

Он пожалеет о том, что родился, и до конца жизни будет выносить дерьмо за бездомными собаками… Если выживет после нашего очень плотного диалога…

Хотя нет. Диалога не будет. Я с ним не договариваюсь. Я решаю.

Я вежливая.

Он не знает, что я вежливая. Он вообще про меня почти ничего не знает. Это пока нормально. Пока.

Главное, что он живой. Живой, здоровый и завтра придёт в школу и сядет на своё место, и я буду сидеть на своём, и всё будет как обычно.

Как обычно — это хорошо.

Я люблю, когда всё обычно.

***

Детектив Такано прибыл на место через двадцать минут — невысокий, немного усталый человек лет тридцати пяти с блокнотом под мышкой и выражением лица человека, давно привыкшего к тому, что в жизни бывает всё что угодно, а невероятное — даже чаще обычного. Следом за ним из машины выбрался детектив-стажёр Кочи — молодой, с аккуратно зачёсанными волосами и видом человека, который ещё не привык к тому, что в жизни бывают крайне необычные вещи, но верит своему тайчо, и уже сам начинает это подозревать. Такано сразу занялся осмотром места происшествия, Кочи —опросом первых попавшихся очевидцев.

Очевидцы наперебой объясняли про клоуна, про кофе, про парня в чёрном, который поил пострадавшего каким-то средством из чего-то, обёрнутого в синюю тряпку. Такано методично записывал, не меняясь в лице. Потом Кочи передал ему свои записи, тихо добавил несколько слов — и Такано кивнул.

Потом повернулся к главному свидетелю. По виду этого самого главного свидетеля Такано сразу стало понятно что просто не будет.

Свидетель этот стоял чуть в стороне от толпы, прислонившись к стене, и смотрел в пространство с видом человека, который только что предотвратил конец света и ещё не решил, стоит ли эти действия сделать известными всем или только наиболее достойным.

Такано открыл блокнот.

— Ваше имя?

— Переродившийся в который раз в этом жалком, лишённом магии мире, — начал свидетель, — я известен среди смертных в верхнем, среднем и нижнем мире под именем Киетсу Сумеречный. Документированное же моё имя в этом мире…

— Митамоцу Катсу. — Такано сверился с записями Кочи — одноклассники назвали имя охотно, хором и без малейших колебаний. — Старшая школа Ку, второй класс. Верно?

Пауза.

— Смертная оболочка носит это имя, — согласился свидетель. — Но смертная оболочка — лишь временный сосуд для сущности, существующей вне времени, которую не следует отождествлять с записями в реестрах смертных институтов.

— Что именно вы видели?

— Посланник тёмных сил явился в обличье менестреля одноразовых чашек. Он пытался вручить мне сосуд с чёрным ядом под видом напитка, однако синий камень моего браслета своевременно зафиксировал присутствие сильных тектонических искажений, и я был вынужден отказаться, дабы не нарушить равновесие между мирами.

— Вы видели, куда ушёл промоутер?

— Исчез, растворившись в пространстве между мирами, как и подобает посланнику тёмных сил, выполнившему своё задание — или не выполнившему. Вроде пострадал не тот, но это ещё предстоит точно установить.

— То есть куда он делся — вы не видели, — резюмировал Такано и сделал пометку.

— Телепортация, — уточнил свидетель. — Это классический приём драконов-убийц, когда операция завершена или провалена. Скорость исчезновения говорит скорее о втором.

— Пострадавший — ваш одноклассник?

— Смертный, находившийся в пределах досягаемости тёмных сил и по неосторожности принявший яд, предназначавшийся для меня, не одноклассник — но посещает то же заведение под руководством Архимага Ледяного Ветра. Его поступок требует возмещения — но не мести. Законы перерождения однозначны в этом вопросе.

— Сато Кори, — сверился со своими записями Такано. — Из класса 2-5. Вы дали ему какое-то вещество. Что именно?

— Слеза Калабарского Демона. Зелье очищения от тёмных чар, обретённое мной в прошлом перерождении. В бренном мире сие зелье именуют физостигмином.

Такано поднял взгляд от блокнота. Свидетель смотрел в пространство с прежним невозмутимым видом.

— Каким ядом было отравлено вещество в чашке?

— Тьмой Смертоносного Паслена. Яд Искажения Души, токсин безумия и смерти — в бренном мире его ещё называют экстрактом белладонны. — Лицо Такано изменилось и Катсу продолжил уже обычным тоном, — Тропановые алкалоиды. Атропин, скополамин, гиосциамин.

— Где вы это изучили?

— Мудрость веков накапливается с каждым перерождением и не требует дополнительного изучения — лишь пробуждения могущественных сил в этой смертной оболочке.

Такано закрыл блокнот. Открыл снова. Посмотрел на свои записи.

Промоутер исчез бесследно. Пострадавший жив. Единственный свидетель, который видел происходящее от начала до конца, знает и яд, и антидот — причём оба довольно точно, — и при этом совершенно искренне объясняет это накопленной мудростью перерождений и действием синего браслета защиты от порчи и ядов.

— Кочи-сан, свидетеля — в участок.

— Понял, тайчо. — Кочи повернулся к Киетсу. — Прошу следовать за мной, Митамоцу-сан.

— Киетсу Сумеречный, — свидетель мягко, но непреклонно поправил, — готов посетить обитель хранителей порядка. Однако должен предупредить: тёмная аура подобных мест расходует ману стремительно, и заклинание-переводчик может…

— Машина у выхода, — сказал Кочи.

— …может перестать работать в самый неподходящий момент. Я лишь предупреждаю. Не хотелось бы создавать неудобства специалистам по причинам пресечения видимости жизни смертных оболочек — у вас и без того непростая служба.

— Прошу в машину, Митамоцу-сан.

— Киетсу Су…

— В машину, пожалуйста.

Физического сопротивления свидетель не оказывал. Он вообще был удивительно покладист — шёл, садился, пристёгивался, когда Кочи на это указывал. Просто по дороге не умолкал ни на минуту. Успел подробно объяснить, почему именно это здание участка построено на пересечении трёх линий тёмной силы, высказать предположение о природе ауры конкретно этого района города, дважды уточнить, не испытывает ли Кочи необъяснимой тяги ко сну или внезапной головной боли — верных признаков воздействия, — и предупредить, что его личный браслет-анализатор фиксирует в воздухе следы порчи, которую он готов нейтрализовать при наличии подходящего места для ритуала. Также упомянул, что в подобных обителях тёмного правосудия мана расходуется крайне быстро, и без своевременного восполнения заклинание-переводчик может отказать в самый неподходящий момент, о чём он заранее предупреждает, чтобы не создавать неудобств.

По существу дела он при этом отвечал вполне связно. Цветисто, но по существу. Кочи к концу поездки даже немного расслабился — ну, странный, ну, говорит много лишнего, но в целом терпимо.

Он зря расслабился.

Стоило свидетелю переступить порог участка, что-то пошло не так.

Тот остановился в дверях. Обвёл взглядом дежурную часть — флуоресцентные лампы, решётки на окнах, стойку дежурного, мрачноватого вида стенды с ориентировками, казённые стулья вдоль стены. Задержал взгляд на лампах. Потом закрыл глаза. Потом открыл.

— Как я и предупреждал, — произнёс он с нехорошим спокойствием человека, который оказался прав и нисколько этому не рад.

— Что именно? — уточнил Кочи.

— Аура. — Свидетель чуть покачал головой. — Мана падает. Барьер требует подпитки. Без барьера заклинание-переводчик…

— Прошу сюда, — перебил Кочи и указал на стул.

Свидетель прошёл. Сел. Аккуратно поставил боккен вертикально рядом со стулом, сложил руки на коленях и уставился в стену с совершенно безмятежным видом.

— Итак, расскажите подробнее о промоутере…

Свидетель ответил. Развёрнуто, охотно, предложений на двенадцать. Ни одного понятного слова. Кочи поднял взгляд. Свидетель смотрел на него с вежливым ожиданием.

— Простите?

Свидетель повторил. Немного короче. Не яснее. Потом добавил что-то, судя по интонации — сочувственное. В этой фразе Кочи с уверенностью опознал только «мана» и «барьер» — исключительно потому, что именно эти слова он хорошо помнил из игры, в которую рубился не отрываясь всё прошлое лето. Там тоже постоянно что-то кончалось в самый неподходящий момент.

Издевается, решил Кочи. Точно издевается. Но вот как это доказать — было совершенно непонятно. Вид у свидетеля был такой искренний, такой терпеливо-сочувствующий, как будто это не он только что произнёс двадцать слов подряд, ни одно из которых не поддавалось расшифровке, а Кочи сам виноват, что заклинание-переводчик не работает. И это при том, что сам Кочи немного понимал, кроме родного, еще пять языков, включая язык северных и заокеанских варваров

Кочи вышел к Такано с видом человека, которого только что переиграли, но он пока не может объяснить как именно.

— Тайчо, — сказал он, — там проблема. Он… перестал говорить по-человечески. То есть говорит, но…

Такано оторвался от сообщений, отправленных техническими специалистами, и вздохнул. Вроде и камер вокруг места происшествия было много, и сняли с них всю съёмку во время нужного промежутка времени. Вот только ни одна из доступных техническому отделу записей так и не смогла выявить этого клоуна в его незамаскированном виде. И, по выводу техотдела, определить, как клоун в самом деле выглядит без грима и маски, «не представляется возможным без дополнительных данных».

— В смысле? — Такано перевел взгляд на Кочи.

— Ну… слова произносит, но ни одного понятного. Что-то про ману, про барьер, про заклинание какое-то…

Такано помолчал. Потом посмотрел на два бенто на столе. Потом снова на Кочи.

— Он в машине что-нибудь говорил про это?

— Говорил. Много. Я не думал, что он в самом деле…

— Про что конкретно?

— Что мана расходуется. Что барьер нужно подпитывать. Что без барьера заклинание-переводчик откажет. — Кочи помолчал. — Он предупреждал.

Такано закрыл папку. Открыл снова. Закрыл.

— Чем восстанавливается мана — он говорил?

— Что-то про синий камень браслета… что синий цвет стабилизирует… — Кочи нахмурился. — Но браслет у него на руке, синий камень никуда не делся, и толку ноль.

— То есть браслета недостаточно.

— Видимо.

— Он пил что-нибудь сегодня?

— В машине — нет. До этого — пил что-то из банки на месте. Вроде она у него в сумке была.

Такано побарабанил пальцами по столу.

— А цвет банки?

— Синий, — автоматически сказал Кочи.

Пауза.

— …А.

Такано смотрел на него. Кочи смотрел куда-то в стену с видом человека, который только что сам себя переиграл.

— То есть пока была банка — говорил нормально. Банка кончилась — перестал.

— Получается так.

— Иди. Купи все синие банки в автомате. Отнеси одну ему, жди снаружи, я сам зайду.

Кочи вышел. Такано посмотрел на два бенто, потом на часы. Вздохнул — надо бы закончить побыстрее с этим свидетелем.

Кочи вернулся с тремя банками — больше в автомате не было. Одну занёс свидетелю, поставил на стол и вышел. Две оставшиеся пристроил на подоконнике в коридоре — на случай если понадобится.

Свидетель посмотрел на банку. Взял. Осмотрел со всех сторон — этикетку, донышко, крышку. Кивнул с видом знатока, проверяющего подлинность артефакта. Открыл. Выпил не торопясь, в несколько глотков. Поставил пустую банку точно по центру стола.

В коридоре Кочи прислонился к стене рядом с двумя оставшимися банками и стал ждать.

Через минуту в комнату вошёл Такано, сел напротив свидетеля и открыл блокнот.

— Мана восстановлена, — сообщил свидетель нормальным голосом. — Барьер стабилизирован. Заклинание-переводчик активировано. Прошу прощения за временные неудобства. Тёмная аура этого места оказалась интенсивнее, чем я рассчитывал.

— Принято, — сказал Такано. — Итак, Митамоцу-сан. С самого начала, пожалуйста.

За дверью Кочи смотрел на две оставшиеся банки на подоконнике. Потом на закрытую дверь. Потом снова на банки.

Как Кочи и подозревал, мана заканчивалась довольно быстро, и перед Такано встала дилемма, проводит опрос долго и упорно, или все же побыстрее. Он выбрал что-то среднее, но оно ему мало помогло…

К моменту как Такано смог вычленить главные события и выяснить, откуда у Киетсу вообще оказался антидот — рецепт которого, как выяснилось, знала его мать, Аракава Юи, в прошлом довольно известный фармаколог-исследователь, — за окном давно стемнело.

Аракава Юи. Такано записал имя и фамилию, посмотрел на него, подчеркнул — и поймал себя на странном. Фамилия была знакомой. Не по этому делу, и не по фамилии сына, которую он за сегодня услышал раз сорок. Откуда-то ещё, раньше, со стороны — так знаком бывает мотив, который не можешь напеть до конца. Такано подождал, не всплывёт ли само. Не всплыло. Он оставил подчёркивание, оставил вопрос и закрыл блокнот, спешить пока не имело смысла.

Бенто на столе так и остыло нетронутым.

Глава 5. Если у вас в душе оказался незнакомый мужчина — познакомьтесь с ним... и у вас в душе моется знакомый мужчина...

Борьба с драконами-убийцами у Киетсу начиналась с самого утра, со случайно выбранного момента пробуждения.

Будильники дома у Катсу работали по схеме, основанной на случайно выбранном куске числа пи, и будили Катсу в промежутке от пяти до восьми утра — из-за чего Катсу иногда опаздывал в школу, а иногда приходил слишком рано. Дом от проникновения был защищён неплохо, после школы он ходил случайным маршрутом в несколько разных подработок, а вот утренний уход из дома был делом ранним и наиболее уязвимым. Самым сложным был не ранний уход, а, наоборот, самый поздний, как неделю назад, на утро после возвращения из полиции. В качестве будильников были установлены разные вещи — от будильника на ноутбуке до спонтанно звонившего когда попало древнего агрегата чуть ли не эпохи Мэйдзи. Сегодня будильником был включённый на местных новостях телевизор, который сработал в 6:37.

Катсу открыл глаза, не двигаясь, и несколько секунд смотрел в потолок с видом человека, сверяющего внутренние показания с внешними. Показания совпали. Сон проходил, мозги постепенно включались, немного болел левый бок — «ленивый сэнсей» опять не стал сдерживаться, ладно хоть такое место, что не видно. Катсу сел. Телевизор продолжал болтать, причём довольно громко, шли местные новости, их озвучивала слишком молодая и слишком милая для такой должности, на взгляд Катсу, ведущая:

— …пожар в квартире на улице Нисикавадори полностью уничтожил помещение. По имеющимся данным, квартира была снята на подставное лицо, владелец до сих пор не установлен. При осмотре места происшествия сотрудники обнаружили значительное количество реквизита, связанного с деятельностью клоуна-аниматора — парики, костюмы, грим. Причина пожара устанавливается, поджог не исключается. Полиция разыскивает и просит связаться оставившего сообщение о пожаре в коммутаторе пожарной охраны…

Катсу встал, сделал несколько шагов, налил себе воды. Со стаканом воды прошёл в комнату и, проводя регидрацию организма, смотрел на экран без особого выражения.

— …взрыв в промышленной зоне района Хигасинари. По предварительным данным, речь идёт о складском помещении, арендованном на имя несуществующей компании. Жертв нет, однако…

Он поставил стакан на столик напротив телевизора и присел на разостланный перед ним футон. Помолчал секунду.

— Убийцы-драконов заметают следы, — сообщил он пространству кухни. — Предсказуемо.

Новостной блок сменился. Бодрая музыка. Приют для домашних животных в районе Умэда, сбор средств, волонтёры.

В кадре мелькнул парень — молодой, двигался быстро, почти нервно, с кошкой под мышкой и картонной коробкой в другой руке. Абсолютно белые волосы. Он на секунду посмотрел прямо в камеру — и тут же отвернулся, как отворачивается тот, кому попадать в кадр крайне некстати.

Киетсу поднял взгляд от стакана.

Что-то в повороте головы, в том, как парень держал плечи…

Он сощурился.

Нет. Крайне маловероятно, да и нелогично. Тот был в парике, но под ним были видны чёрные волосы. Да и на вид отравляющий клоун был явно молодой. Этот же явно постарше и седой вообще. У обоих были нервные манеры, но это скорее всего просто случайно совпавшие индивидуальные особенности. Да и, вообще, все люди, у которых нервы не в порядке, немного похожи — а у клоуна и этого парня на экране они явно не в порядке. Нет, не он. Хотя…

Киетсу допил воду и пошёл собираться. Сегодня предстояло закинуть в рюкзак кое-какой инструмент — он всё-таки собирался разобраться с заданием студсовета и пройтись по душевым: проверить, а если надо — починить.

***

Сайоми Митсу, вице-президент клуба кюдо, осталась после тренировки — надо было протереть и проверить луки, пересчитать стрелы, занести в журнал расход инвентаря и составить заявку на замену. Аои, президент клуба, теоретически несла за это ответственность — но она сорвалась ещё с последнего урока: младший брат заболел, а у её мамы не получалось забрать того из школы.

Девочки постарались так постарались: пять стрел сломаны, у трёх оперения оторваны, одна из мишеней ещё держалась на одном честном слове, а вот вторая — уже нет.

Сайоми смотрела на мишени и подумала, что улучшение результатов, конечно, хорошо, но вот зачем мишени ломать… И вздохнула. Сама она на прошлых соревнованиях была в конце первой десятки из двух сотен соревнующихся. Впрочем, как всегда, этого никто не заметил.

Идею с лицами придумала Аои — тихо, без объявлений, просто однажды принесла распечатки и прикрепила. Девочки идею оценили мгновенно. На крайней мишени слева скалился Тэрада с параллельного потока — причины у каждой были свои, но единодушие полное. Рядом висела Номура-сэмпай с соседней школы: после её блестящего выступления, поддержанного её соратницами на прошлом городском чемпионате, команда их школы вылетела в первом же круге. Мишень с Номурой держалась — дырок в бумаге было много, но сама конструкция уцелела.

А вот центральная мишень — та, что изначально была с лицом куратора клуба Маэда-сэнсея — была уничтожена настолько вдумчиво, что как она вообще держалась, было непонятно. Девочки, подражая лучнику Регорасу из заокеанского фильма, били по ней почти в упор, а после тренировки даже искали в мобильном, где бы подешевле распечатать цветные портреты. Их крайняя нелюбовь к Маэде-сэнсею была такой же сильной, как и у самой Сайоми. Просто сама Сайоми внешне её не показывала.

Маэда-сэнсей был тем типажом, который существует только в двух местах: в специальной манге для одиноких мужчин и, к сожалению, в спортивных секциях японских школ. От первого источника он унаследовал внешность, от второго — должность. Был он мужчиной лет пятидесяти с лишним — из тех, кто когда-то, возможно, занимался спортом, но уже давно и успешно сублимировал это пивом, саке и неприятными для курируемых им девушек увлечениями. Пивной живот, оплывшее лицо, вечно чуть влажные глаза. Он числился куратором трёх женских спортивных кружков — кюдо, волейбола и художественной гимнастики — и ни в одном из них не вызывал мало-мальски положительных чувств. Отвращение вызывали его комментарии к упражнениям, которые мало касались техники исполнения, но отлично передавали впечатления сэнсея о том, насколько хорошо форма сидит на конкретной девушке и как это изменилось с прошлого месяца. Ещё его сильно не любили за привычку задерживаться у раздевалки — не входить, нет, просто стоять рядом, проверять что-то в телефоне, пока глава клуба или её заместительница явно не озвучат, что это неудобно, и не попросят отойти и стереть «случайно» сделанную фотографию. Так явно противостоять сэнсею было очень неудобно, но для самой Сайоми и Аои, как для заместительницы главы клуба и собственно главы, позволять ему вести себя так было ещё более неправильным и безответственным. Тот неискренне извинялся, прекращал, но почти сразу же продолжал снова.

Ещё Маэда-сэнсея не любили за его манеру разбора ошибок, когда он неизменно оказывался слишком близко и слишком долго не отходил. Дрожь по коже вызывал взгляд, которым он оглядывал девушек — не острый, не злой, а какой-то липкий, оценивающий, от которого хотелось немедленно надеть что-нибудь поверх формы, даже зимнюю куртку, даже два свитера. Ну и последним была его манера заполнять журнал посещаемости, который он вёл с таким личным интересом к данным, особенно к параметрам девушек и их изменениям. Этот интерес уже совсем выходил за рамки, и несколько девочек даже написали официальные жалобы. Жалобы рассматривались, но дальше ответственного школы за спортивную работу не шли — тот, судя по слухам, был частым партнёром Маэды-сэнсея по сублимации спорта с помощью саке и пива. Маэда-сэнсей продолжал работать — в школе было мало учителей физкультуры, и второй учитель физкультуры, Китадзава-сэнсей, был моложе и внешне выглядел сильно лучше пятидесятилетнего мужчины с пивным животом и обрюзгшим лицом, но репутацию имел не так чтоб сильно лучше.

Курояма-сэнсей, единственная женщина среди учителей физкультуры, интересовалась исключительно лёгкой атлетикой, числилась куратором только своего клуба и от попыток навязать ей ещё кураторство отказывалась. Девочки из кюдо смотрели на это с нескрываемой завистью, хотя наличие нескольких уж совсем симпатичных мальчиков-бегунов в клубе лёгкой атлетики тоже вызывало подозрения.

Сегодня Маэда-сэнсей заглянул под конец тренировки — когда большинство уже расходилось. Остановился у входа. Первым делом кинул взгляд на девушек, а не на мишени или луки. Потом всё же посмотрел на центральную мишень, в обрывках бумаги на которой его собственное лицо опознать уже было невозможно.

— Хорошая работа, — сказал он одобрительно. — Постарались.

Пауза.

— Вижу, вижу, — добавил он с улыбкой, от которой у Хирако-сан моментально стало каменное лицо, — результаты растут. Молодцы.

Он ещё раз прошёлся взглядом по залу — ещё раз медленно оглядев всех девушек сверху донизу — и ушёл.

После его ухода никто ничего не сказал. Хирако просто открыла окно. На улице было прохладно, и неприятное ощущение от прихода куратора постепенно улетучилось.

Маэда был на третьем месте в списке Сайоми, пока не в приоритете, но уже близко к той черте, за которой о нём придётся позаботиться.

Сайоми дождалась, пока все уйдут, заперла зал и прошла в маленькую комнату при клубе, где стоял старый клубный компьютер. Надо было оформить заявку на новые мишени и стрелы через портал студсовета — официально это занимало минут двадцать, потому что форма была сделана людьми, которые не только никогда сами её не заполняли, но ещё и считали «оптимизацию» словом ругательным. Форма зависала на каждом третьем шаге и у любого заполняющего вызывала желание найти автора и сыграть с ним в Насу-но Ёити — благо лук под рукой — с расстояния метров двадцать и мишенью поменьше веера.

Сайоми управилась за четыре минуты. Заодно проверила, не завис ли запрос на ремонт вентиляции в душевых — он висел в очереди уже третью неделю, помеченный как несрочный. Она даже немного скорректировала его приоритет в системе — что технически было далеко за пределами её полномочий. После этого Сайоми ещё раз сверила информацию по третьему списку и вытащила флешку.

Выключила монитор. Встала. В коридоре было тихо, из душевых — тоже. Сайоми дошла до шкафчиков и увидела, что все уже ушли. Странно, что в душевых рядом уже никого не было — обычно это занимало больше времени, но Сайоми особо на это внимания не обратила. Как и на скомканный и брошенный немного дальше листок, на обороте которого красивым размашистым почерком от руки были написаны кандзи о закрытии на проверку и ремонт.

И когда спустя минут пять после захода в душевой блок в коридоре послышались шаги явно грузного и немолодого мужчины, Сайоми, уже почти зашедшая из раздевалки в собственно комнату с душем, сделала единственное что успевала: подхватила красный огнетушитель с настенного кронштейна и зашла в душевую, встав слева от проёма у входа.

***

За ремонт душевых блоков Киетсу принялся так же основательно и последовательно, как за подготовку к нападению драконов-убийц. Подготовил инструменты, написал таблички-предупреждения и развесил их за пару часов до собственно ремонта. Даже успел смотаться и разобраться с налоговыми декларациями своего «вечно ленивого сэнсея»-работодателя. И вернулся к оговорённому в предупреждениях времени.

Перед работой Катсу снял плащ и повязки ещё в коридоре, сложил аккуратно в рюкзак, остался в чёрной футболке и штанах. Без плаща он выглядел как почти обычный старшеклассник с тяжёлым рюкзаком, поясом инструментов и тростью на спине — или как очень молодой сантехник. Единственное, что ещё мог отметить наблюдатель, так это тонкий шрам на шее, обычно скрытый воротником плаща или цепочкой антидраконьего амулета.

Первые три блока Киетсу прошёл без происшествий, прошёлся по вентиляции, сливам, проверил решётки — подтянул, где мог, отметил и записал те работы, что были ему не по силам или не по официальной квалификации. Работа была скучная, мокрая, но не сложная, да и ничего другого он от неё не ждал.

Проблемы начались с момента, как Киетсу зашёл в четвёртый блок.

Киетсу зашёл в раздевалку — и сразу увидел мужчину внутри, у самого прохода в комнату с душем. Мужчина был смутно знакомый — лет пятидесяти, пивной живот, папка под мышкой, вроде бы учитель физкультуры у старших классов. Стоял, уже собираясь заглянуть в сторону душа, и при звуке шагов обернулся к Киетсу.

— Ученик, — сказал он с облегчением, которое почти мгновенно сменилось покровительственным тоном человека, привыкшего, что школьники не задают лишних вопросов, — ты что здесь делаешь?

— Исполняю волю хранителей этой обители знаний, — сказал Киетсу, — тех, что эмулируют бурную деятельность и воображают, что несут порядок и управляют этим заведением. — Поставил ящик на скамейку. Вытащил из-за спины трость, взял её в руку. Посмотрел на мужчину с таким выражением, с каким смотрят на давно изученного мелкого вредителя. — А вы?

— Я преподаватель, — сказал тот чуть громче, чем нужно. — Проверяю, все ли ушли.

Киетсу сильно и быстро махнул тростью из стороны в сторону и уставился в потолок. Потом поставил трость на пол и встал, слегка упершись на неё — впрочем, его поза не исключала и быстрого использования трости.

— Вижу тёмных духов, — произнёс он задумчиво, глядя чуть мимо мужчины — в пространство за его левым плечом. — Дух одинокого созерцания. Древний, незатейливый, мерзкий в своей сути. Из тех, что смотрят на то, что им не принадлежит и никогда не принадлежало. Дух, что ползёт туда, куда его не звали, и берёт то, на что не имеет права. — Пауза. — Он ваш давний спутник. Очень давний. И судя по интенсивности — очень плотный спутник.

Мужчина нахмурился.

— Слушай, ты…

— Такие духи опасны, — продолжил Киетсу с искренним сочувствием. — Не для окружающих. Для носителя. Забирают всё достоинство. До последней капли. — Покачал головой. — Человек в финальной стадии достоин только жалости, а позже и крайнего презрения.

На лице мужчины промелькнуло что-то опасное — он был старше, крупнее, явно привык, что школьники с ним не спорят, и умел этим пользоваться.

— Слушай, ты совсем…

— Духи сырости в таких местах действуют на паразитирующих духов непредсказуемо, — ровно продолжил Киетсу. — Могу нейтрализовать. Но процедура неприятная. Для всех присутствующих.

Киетсу перестал опираться на трость и взял её в руку. Потом медленно переложил в другую. На вид даже не особо угрожающе — просто переложил. А ещё дотронулся пальцем свободной руки до разводного ключа, закреплённого на рабочем поясе на правом бедре, — начищенного до блеска и выглядевшего очень тяжёлым.

Мужчина смотрел в лицо Киетсу. Перевёл взгляд на ключ. Потом на раскачивающийся в его руках набалдашник трости. Что-то в его лице поменялось — постепенно, как у человека, который быстро пересчитал варианты и пришёл к выводу, что все они ему не нравятся.

— Ладно, — сказал он наконец голосом человека, который просто передумал, и это было его собственное решение. — Некогда мне тут.

Немного ссутулившись, он быстро прошёл мимо Киетсу — а уже в коридоре расправил плечи и зашагал с видом человека, у которого много важных дел и который просто заглянул мимоходом.

Киетсу проводил его взглядом. Подождал, пока шаги стихнут. Потом прошёл в душевую.

Непонятно, что он собирался делать дальше — но в душевой раздался резкий щелчок, потом звук падения, слегка приглушённый, как будто ветка упала в воду, и Киетсу, как следует прислушавшись, перехватил трость поудобнее для удара и прошёл внутрь.

В душевой было два объекта, заслуживающих внимания, и Киетсу увидел оба почти одновременно: одноклассницу Сайоми Митсу, вроде она была в клубе кюдо, что был недалеко отсюда, — и провод. Тот сорвался с одного из настенных светильников — то ли крепление давно держалось на честном слове и абсолютно случайно оборвалось именно сейчас, то ли это были происки драконов-убийц и очередное покушение на его жизнь, только сработавшее немного криво. Но так или иначе провод теперь лежал на полу, подёркивался и уже подкатывался к луже, скопившейся у плохо работающего слива. Провод явно был под напряжением, и в воздухе ощутимо тянуло горелым.

Сайоми стояла босая, замотанная в полотенце, которое едва прикрывало грудь и верхнюю часть бёдер. В руках у неё был огнетушитель, но Катсу не стал воспринимать её как угрозу. К моменту как Катсу обернулся к ней, огнетушитель уже был опущен вниз, и, убедившись, что зашёл именно Киетсу, Сайоми с негромким стуком поставила тяжёлый тупой предмет на пол. То ли она не воспринимала Катсу как парня, то ли не считала угрозой для себя. Конечно, это была не та ситуация, чтоб думать о подобном, а так Катсу даже было бы немного обидно. Провод же упал как раз у проёма, перекрывая ей выход на сухой пол, и от него до Митсу было меньше шага. Лужа расходилась широко — пол наклонный, вода шла к сливу, и слив не справлялся.

— Не двигайся, — сказал Катсу — коротко, без обычного для Киетсу пафоса.

Катсу среагировал быстро и чётко: наступил ногой на провод — подошва берцев из толстого диэлектрика, должна выдержать. Следующим шагом было вынести одноклассницу из опасной зоны. Пол мокрый, она босая.

— Прошу прощения, Митсу-сан, — сказал он и подхватил её на руки.

Убедившись, что больше нет падающих проводов, аккуратно развернулся — всё ещё удерживая её — и сделал шаг в раздевалку. Потом ещё один, окончательно сняв ногу с провода. За спиной снова раздался треск, шипение, и погас свет.

В темноте Катсу стоял секунду, не двигаясь. Митсу была лёгкая — неожиданно даже какая-то слишком лёгкая, казалась очень хрупкой, и от этого почему-то было неловко, как будто он что-то делал неправильно. Волосы у неё пахли чем-то тихим — не духами, не шампунем, просто каким-то своим естественным запахом, показавшимся Катсу удивительно притягательным. Она не усложняла Катсу задачу, не шевелилась, не пыталась выбраться, только дышала — чуть чаще, чем обычно. Катсу отчётливо слышал её дыхание, и от этого становилось ещё более непонятно, куда смотреть и куда идти. Восстанавливая в памяти расположение раздевалки, он сделал по памяти несколько шагов в полной темноте.

— Митсу-сан, — сказал он негромко, — сейчас поставлю вас на пол. Здесь сухо, я помню. Держитесь за моё плечо, если нужно.

Он опустил её аккуратно, убедился, что она стоит твёрдо, отступил на шаг и отвернулся туда, где должна была быть стена.

Надо бы добавить в костюм ультрафиолетовый луч и очки, мельком подумал Катсу — и полез рукой в пояс с инструментами нашарить фонарик. Нашёл. Включил. Направил вперёд — и немедленно пожалел об этом.

Полотенце съехало. Не сильно, но достаточно.

Катсу с той же скоростью направил фонарик в потолок.

— Возьмите, пожалуйста, — сказал он, протягивая фонарик в темноту примерно туда, где должна была стоять Сайоми, и старательно глядя в сторону. — Поправьте… защитные одеяния. Я отвернулся.

Пауза.

— Я отвернулся, — повторил он, на случай если это было неочевидно.

Краска заливала лицо с такой скоростью, что он порадовался темноте — что было, пожалуй, единственной хорошей новостью за последние несколько секунд.

Катсу пришёл в такое смущение, что слова просто не лезли изо рта. Выйти из этого состояния было тяжело, и Катсу использовал привычный способ.

— Тёмные духи сырости и разрядов едва не поглотили невинную душу в этом проклятом месте! Но Киетсу Сумеречный успел встать между тьмой и живым! Духи молнии и физической силы не возьмут свою жертву, пока бессмертный воин стоит на страже — ибо не для того он переродился в этом жалком мире, чтобы позволить мраку пожрать тех, кто оказался рядом с ним не по своей воле!

Киетсу и присущий ему пафос вернулись.

Сайоми же увидела его ещё за несколько секунд до монолога. Просто парня, который действует быстро и правильно. Те же самые бережные, аккуратно обнимающие её руки, что тогда, у вывески. Она это знала. Она это помнила, а вот он — скорее всего, нет. Ну и ладно, главное, она помнит и напомнит по необходимости сама.

— Спасибо, Митамоцу-сан, — тихо.

— Киетсу Сумеречный не бросает тех, кто оказался рядом с тёмными силами не по своей воле!

В темноте его голос звучал немного иначе — громче, чем нужно, как будто он заполнял пространство звуком, чтобы не думать о том, что только что произошло.

— Облачись в защитные одеяния, — добавил он, всё ещё глядя в стену. — Дух сырости ещё не изгнан окончательно. И свет надо восстановить. Но это позже. Надо сначала отключить проводку, потом разобраться с проводом. Потом опять всё включить. Но это сложно и завтра. А пока выйду и покараулю, чтоб никто не зашёл.

То, что он сказал «я выйду» — и вышел, — это она тоже заметила.

Глава 6. После третьей чашки сакэ дракону морду набьём

Прошлый вечер оказался всё же сильным испытанием для Киетсу, но защитник мира от драконов-убийц способен и не на такое, и уже к следующему утру он пришёл в себя.

Если бы Катсу был обычным японским школьником, то, возможно, следующие несколько дней — а то и лет — он не знал бы, куда деть себя от смущения: не только в присутствии самой Митсу, но и любой другой девушки. Но тогда Катсу не был бы Киетсу. А Киетсу подобные вещи не смущали абсолютно. Ведь разве могут такие примитивные проблемы, как обнажение обычной земной смертной девушки, смутить величайшего во вселенной воина, вот уже тысячелетия сражающегося против убийц-драконов? Даже если это обнажённая девушка с великолепными формами, абсолютно невидимыми под школьной формой, — просто магия какая-то. Но даже такие великолепные формы — ничто перед волей бессмертного воина, последнего защитника планеты от драконов-убийц! Так убеждал себя Катсу весь следующий день время от времени.

Учебный день прошёл как всякий другой учебный день — то есть долго, нудно и в целом предсказуемо. Катсу вёл конспект, слушал учителей ровно настолько, насколько считал нужным, и пару раз ловил себя на том, что бросал уж слишком пристальные взгляды в сторону Митсу.

Она тоже поглядывала в его сторону, ну или ему так казалось. Трудно было сказать наверняка: каждый раз, когда он оборачивался, она уже смотрела в учебник, причём с таким видом, будто смотрела туда всё время и отвлекаться не собиралась. Но до того, как он поворачивал голову в её сторону, боковым зрением он замечал её взгляд. Да и когда вообще не смотрел, чувствовал взгляд с её стороны, и скорее всего от неё. Он не краснел — он был Киетсу, а Киетсу не краснеет. Она, судя по всему, тоже не краснела, что было для Катсу удивительно, непонятно, несколько неожиданно и требовало дальнейшего осмысления.

Осмысление он отложил на потом, а пока на всякий случай прочёл специальные молитвы крепкого духа — те, длинные, которые он сам составил ещё года два назад и с тех пор не менял, потому что они просто работали. По форме они сильно напоминали буддийские сутры умиротворения, что Катсу расценивал как неслучайное совпадение: мудрость защитных практик древних воинов, по всей видимости, просочилась в земные религии ещё в незапамятные времена. Прочтение и обращение к чистому разуму и ясному духу не сразу, но помогло. Катсу успокоился, и до конца урока он больше не оборачивался.

После уроков выяснилось, что у класса есть планы — точнее, у класса уже как бы были планы, просто Катсу до этой минуты о них не знал. Кто-то на перемене бросил «ну так что, караоке?», кто-то ответил «ну так-то да», и к концу последнего урока решение уже считалось принятым. Аяме Мидзуно, кажется, кивнула в нужный момент в нужную сторону — и этого хватило.

Идея пойти в караоке первоначально была идеей Аяме Мидзуно, хотя потом, если бы кто спросил, большинство класса дружно вспомнило бы, что идея возникла как-то сама собой, коллективно, никто конкретно не предлагал. Аяме это знала, Аяме к такому привыкла и в общем не возражала: главное, что шли все, причём с нужным лицом — то есть с видом людей, которым это не то чтобы очень нужно, но раз уж позвали.

Котонэ Нисида поддержала официально:

— Это поможет укрепить общий командный дух класса. Идут все!

— Командный дух, — задумчиво повторил Рэндзи. — Это в каком смысле?

— В том самом, — отрезала Котонэ.

— А, ну тогда понятно.

— Я вообще-то домой собирался, — заметил Такэси без особой надежды.

— Ты всегда домой собираешься, а потом всё равно со всеми идёшь.

— Логично, — согласился Такэси.

— Я не пою, — буркнул Харуто, не отрываясь от телефона.

— Никто не поёт, — успокоила его Аяме. — Точнее, поют те, кому надо, или те, кто хочет. Остальные сидят и развлекаются. Ты будешь сидеть.

— Сидеть могу.

Сонный (из-за всяких разных мыслей Катсу плохо спал) и немного рассеянный (из-за них же) Киетсу встретил инициативу без энтузиазма.

— Боги сна одолевают меня, Серьёзная-девочка-сан. Мне надо срочно принести им жертву, а то снижение моей бодрости скажется на реакции — и убийцы-драконы до меня наконец доберутся. А число возможных воплощений у меня отнюдь не бесконечно.

— О Сумеречный Киетсу, гроза убийц-драконов, — без паузы откликнулась Аяме с видом человека, у которого это уже просто рефлекс на подобную речь, и даже думать над переводом с чунибьешного ей не надо, — негоже тебе опасаться богов сна, сила твоя велика и слава огромна… короче, снимем зал, который на две части делится, зал там большой, сможешь подремать. А если найдёшь чего-нибудь поинтереснее спеть — так присоединишься, я знаю, ты умеешь.

Хихикнула и подмигнула — непонятно кому, то ли Катсу, то ли всему классу сразу.

— Не буду спорить с тобой, богиня солнца и дня. Попью красного зелья — и дебафф бога сна отступит ненадолго.

До торгового автомата класс дошёл вместе и немного задержался. Красного в автомате у выхода из школы оказалось только амазакэ, что Катсу, судя по всему, устроило. Катсу посмотрел на плескавшуюся в банке жидкость, выпил с видом человека, совершающего сакральный ритуал, и двинул следом за классом — немного сзади, как обычно.

Акихиро Ямасита к тому моменту уже почти орал «ура, все идём», получил от Котонэ по затылку, и процессия наконец-то вышла за ворота.

Зал, который Аяме ухитрилась забронировать, и в самом деле оказался большим — на два крыла, с отдельными комнатами и общим баром посередине, и класс немедленно начал делиться на группы с той скоростью, которая бывает только когда все давно решили, кто с кем, просто до сих пор не объявляли вслух. К ним, как водится, прибилась пара человек из параллельного класса — Нао с подругами, кто-то ещё; Аяме умела звать так, что отказаться было неудобно, а зал всё равно был большой. Аяме с привычным окружением ушла в дальнюю комнату. Котонэ что-то записала в телефон с лицом человека, который и на отдыхе не отдыхает. Рэндзи у бара громко обсуждал с Такэси что-то про баскетбол, причём совершенно непонятно было, зачем они вообще пришли в караоке, если собирались говорить про баскетбол.

Зал делился на две части не только физически — в дальней комнате было шумно, там пели все подряд и громко, периодически кто-то свистел и хлопал. В ближней было тише — сюда ушли те, кому хотелось просто посидеть, или те, кому не хватило места в комнате пошумнее.

Сайоми оказалась в ближней комнате. Не потому что выбирала — просто так получилось, она зашла последней, когда дальняя уже была полная. Рядом сидели Нао из параллельного и ещё две девочки, которых Сайоми знала по именам, но не более того. Они разговаривали о чём-то своём, изредка поглядывая на экран, где медленно листались названия песен.

— Будете петь? — спросила Нао, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Потом, — сказала одна из девочек.

— Попозже, — согласилась другая.

Сайоми ничего не сказала. Её, кажется, не спрашивали. Впрочем, для самой Сайоми ничего удивительного в таком отношении не было.

Из дальней комнаты донёсся взрыв хохота — кто-то явно взял не ту ноту, причём с большим энтузиазмом. Потом ещё раз. Потом голос Акихиро Ямаситы, перекрывающий всё остальное.

Нао покосилась на дверь.

— Там веселее, — сказала она.

— Там Ямасита и шумно, — сказала первая девочка.

— Ну и что.

— Ну и всё.

Потом из-за перегородки донеслось что-то анимешное — бодрое, с барабанами, явно не из тех вещей, которые берут на караоке, чтобы произвести впечатление. Кто-то в дальней половине засмеялся — но не зло, скорее удивлённо.

— Это же «Песнь боевых гномов», — сказала вторая девочка, прислушавшись.

— Откуда ты знаешь, — без вопросительной интонации сказала первая.

— Братик смотрел. Там ещё припев смешной.

Через стену донёсся голос — и фраза «и после третьей чашки сакэ дракону морду набьём» прозвучала с таким искренним воодушевлением, что Нао поперхнулась чаем.

— Митамоцу, — сказала она, отдышавшись.

— Конечно Митамоцу, — сказала первая девочка. — Кто ещё.

Сайоми не сказала ничего. Просто чуть опустила телефон и прислушалась — совсем немного, едва заметно — и снова уставилась в экран.

Потом встала. Сказала, что идёт к стойке — Нао всё равно была занята разговором, никто особо не реагировал.

Коридор был пустой. Его комната — третья слева, дверь неплотно прикрыта, и фраза «и после третьей чашки сакэ дракону морду набьём» донеслась оттуда в третий раз, на этот раз громче предыдущих двух. Сайоми на секунду остановилась.

Заглянула — совсем коротко, в щель между дверью и косяком.

Он стоял у экрана, трость в руке как всегда, и пел. Без публики, без зрителей — то есть зрители-то были, но были для него не важнее бликов на стене — просто пел, с таким видом, будто эта песня про него лично и он об этом давно знал. Никакой маски, никакого пафоса — ну, почти. Просто парень, которому нравится эта дурацкая песня про гномов и сакэ, и который не считает нужным это скрывать.

Сайоми простояла у двери ровно столько, сколько себе позволила. Чай она взяла. Но в ближнюю комнату с ним пошла не сразу.

В конце коридора, за автоматами с напитками, была неприметная дверь, а за дверью — лестница, узкая, бетонная, из тех, про которые здание как будто само забыло. Сайоми поднялась. Дверь наверху была не заперта — замок там болтался для вида уже, наверное, не первый год. За дверью была крыша: гудящие короба вентиляции, провисшие провода, лужи от позавчерашнего дождя, город внизу — окна, вывески, редкие фары. Прохладно. Хорошо.

Она присела у короба, спиной к нему, поставила чай рядом — так, чтобы не опрокинуть, — и достала из сумки ноутбук.

Готовила она это давно. Не сегодня, не вчера — собирала по кусочку не первый месяц, спокойно, без спешки, как собирают всё, что может однажды понадобиться. Папки были собраны. Адреса были собраны. Школьная почта, родительский комитет, ещё два адреса, которые знать ей вообще-то не полагалось. Оставалось нажать.

Пальцы были холодные — то ли от крыши, то ли просто.

Готово. Отправлено по первому списку.

Второй список не пошёл. Сайоми посмотрела на экран. Попробовала ещё раз — то же самое. Что-то на той стороне держало дверь, какая-то проверка, которой в прошлый раз не было, а теперь была. Сайоми не стала злиться — злиться было не на что и некогда. Выдохнула. Зашла иначе, в обход, длиннее, чем рассчитывала. Минуты три, может, четыре.

Вошла.

Готово. Всё ушло — туда, куда было нужно, и тем, кому было нужно. Маэда-сэнсей про это узнает завтра. Школа узнает завтра. Три семьи узнают завтра. А сегодня — пусть Маэда-сэнсей спит спокойно. Последний раз.

Сайоми закрыла ноутбук. Убрала в сумку. Взяла остывший чай.

Внизу, в туалете, помыла руки — холодной, потом тёплой, подержала под тёплой подольше. Посмотрела в зеркало. Поправила чёлку, поправила заколку-веер. Лицо было обычное. Спокойное. Как всегда.

И вернулась в ближнюю комнату.

Нао на неё не посмотрела. Да и никто другой, казалось, вообще не обратил внимания на её отсутствие.

Катсу после того, как следует отдался «молитве удачи с помощью песнопений», отдал микрофон, поставил трость к стене и перебрался в соседнюю комнату — ту, что потише, — где честно вздремнул на свободном диване, как и обещал.

Народ потянулся к выходу постепенно — сначала те, кому ехать было дальше, потом все остальные. Шелестели голоса у стойки, хлопали двери, был слышен чей-то тихий смех на лестнице. Сайоми краем глаза отмечала — вышел Харуто, вышла Аяме с компанией, вышла Котонэ. Из комнаты, где лёг вздремнуть Катсу, никто не выходил. Ни через пять минут, ни через десять, ни когда коридор почти опустел.

Она встала, ничего не сказала — Нао всё равно была занята разговором — и вышла в коридор.

Дверь его комнаты была прикрыта, но не заперта. Она толкнула тихо.

Спал. Трость у стены, рюкзак на полу, одна рука под щекой. Лицо совершенно спокойное, без всего этого, без маски, просто парень, которому наконец дали поспать.

Постояла секунду. Огляделась. На соседнем диване валялся чей-то плед — забыли, видимо; тонкий, дешёвый, из тех, что в таких местах и водятся, но чистый, и это уже хорошо. Сайоми взяла его и накрыла Катсу. Осторожно — хотя осторожничать, по-хорошему, было не из-за чего: спал он крепко, это и так было видно, такого пушкой не разбудишь. Край подвернула. Отступила на шаг, посмотрела ещё раз. Вышла.

Персонал нашёлся у стойки. Сайоми попросила не будить его хотя бы ещё полчаса — устал человек, нехорошо его трогать. Её послушали. Послушали как-то сразу, без «а вы ему кто» и прочих вопросов, и это вышло неожиданно приятно — настолько, что она даже на секунду задержалась на этом чувстве, прежде чем идти дальше.

За сумкой пришлось вернуться в ближнюю комнату. Нао там уже не было. И двух девочек не было. Стояли на столике пустые стаканы, лежал чей-то забытый карандаш — вот и всё, что осталось от компании.

Сайоми собрала вещи, вышла.

У дверей до неё донёсся голос Аяме. Та была на улице, с компанией — что-то рассказывала, громко, весело, и компания смеялась. Сайоми у двери притормозила. Посмотрела через стекло.

Никто не оглянулся.

Она и не ждала, в общем-то. Вышла через боковую лестницу.

Катсу проснулся сам — минут, наверное, через десять. Сел, потёр лицо ладонью, огляделся, ещё не вполне понимая, где он и сколько проспал. Плед лежал на нём аккуратно. Тонкий, дешёвый, но чистый, и край подвёрнут — ровно, не как попало.

— Мама, — сказал он тихо. Ещё не до конца проснувшись.

Помолчал.

***

Она шла и улыбалась — просто так, никто не видел, можно было. Думала о том, как он спал. Какое у него было лицо. Как она накрыла его пледом — осторожно, чтобы не разбудить — и он даже не почувствовал. Или почувствовал, но не проснулся. Или проснулся, но она уже ушла.

Переулок она срезала привычно, не думая — так было короче до остановки, она этой дорогой ходила сотню раз, правда, обычно не в такое позднее время. Сумку не открывала. Телефон не доставала. Просто шла и улыбалась, и не смотрела по сторонам, потому что смотреть было не на что — дорога знакомая, всё как всегда.

Её увлечённость недавним прошлым и осознание удачно проведённого дела сослужили ей плохую службу: она даже не успела понять, что происходит, когда с двух сторон появилось двое парней. И схватили её под руки, блокируя возможность что-то сделать.

Хоки и Доку были из тех, кого называют «местными» — то есть жили в этом районе давно, знали все переулки, знали, какие кафе закрываются последними и откуда удобнее всего уходить незамеченными. Не банда, не организация — просто двое, которым было скучно, которым нравилось, когда их боятся, и которые за последний год ни разу не нарвались на последствия, что само по себе было знаком так себе, просто они об этом не думали. А зачем?

Сегодня всё складывалось удачно. Район тихий, время позднее, народу мало. У кафе через дорогу допоздна торчали старшеклассницы из школы на соседней улице — они часто здесь собирались после караоке, Хоки это давно заметил. Надо было только подождать, пока основная группа разойдётся, и выбрать ту, что отстала.

Та, что отстала сегодня, оказалась именно такой, о которой мечтают: невысокого роста, аккуратная до мелочей одежда, почти скрывающая глаза чёлка, миленькая заколка в виде веера. Шла одна, не торопилась, в телефон не смотрела — просто шла и, кажется, улыбалась чему-то своему. Опыт подсказывал им, что скромная закрытая одежда сюрпризов не отменяет — а иногда и обещает самые приятные.

Они зашли с двух сторон у поворота. Всё как обычно.

— Ну же, пойдём, милашка. — Хоки ухватил девушку за одно запястье, Доку — за другое.

Ни Хоки, ни Доку не обратили внимания на то, как на долю секунды блеснули глаза девушки — быстро, почти незаметно — и как взгляд её скользнул по переулку, по стенам, по земле, будто она искала что-то потяжелее. Лицо, казавшееся несчастным, полное ещё непролитых слёз и испуга, было для них настоящим бальзамом на душу, и они видели только его. Всё, что оставалось, — ещё парочка угроз и недолгая прогулка до фургончика. Исходя из прошлого опыта, даже если кто и обратит внимание — вмешиваться никто не будет.

Как минимум так они думали; вот только сегодня им не повезло. Или, как в притче про старика, потерявшего на севере лошадь, возможно, что им повезло сильно больше, чем если бы они продолжили тащить куда-то выглядевшую испуганной девушку.

— Ваши злодеяния не останутся скрытыми под покровом ночи, — голос прозвучал в переулке оглушительно. — Я, Киетсу Сумеречный, покараю вас.

Хоки обернулся. В дальнем конце переулка стоял какой-то парень в чёрном — трость в руке, алые повязки на запястьях, совершенно невозмутимый вид человека, которому здесь явно не место, но который об этом не в курсе и не желает быть.

— Вали отсюда, пока цел, — бросил Доку. Он принял самый угрожающий вид; в тех редких случаях, когда всё же появлялся желающий вмешаться, этого было более чем достаточно.

Парень не двинулся. Покосился на девушку — коротко, без особого выражения — и снова на них.

— Любители лизать ноги убийц-драконов всегда действуют предсказуемо, — произнёс он. — Это их главная слабость.

Хоки и Доку переглянулись, отпихнули девушку подальше и пошли разбираться. По сути это ничего не меняло, разве что займёт немного больше времени.

Но разобраться с этим слабаком оказалось утомительнее, чем казалось на первый взгляд. Намного утомительнее.

Хоки первым понял, что что-то идёт не так — секунды через три после того, как парень вообще двинулся с места. Трость мелькнула раньше, чем Хоки успел среагировать, причём не так, как машут палкой — коротко, точно, без лишнего размаха, и в точку, которую Хоки инстинктивно не прикрывал, потому что никто никогда туда не бил. Хоки согнулся. Выпрямился. Попытался схватить — и не смог понять, куда делась рука, которую он только что видел перед собой.

— Покайтесь, слуги тёмных сил! — донеслось откуда-то сбоку. — Я не уверен, что удержу свою силу молнии под контролем!

Доку зашёл сзади — и тоже не успел. Не потому что парень был особенно быстрым, хотя двигался он быстрее, чем должен был по всем видимым признакам. Просто каждый раз, когда казалось, что вот — сейчас, — его уже не было там, где только что был, и трость снова оказывалась не там, откуда её ждали, и снова в точке, которую не прикрывали.

Доку решил не возиться и просто схватить его за запястье — дёрнуть, повалить, придавить, всё, хватит уже. Схватил. Раздался короткий тихий щелчок — и больше Доку ничего не успел сделать, потому что ноги его перестали слушаться раньше, чем он успел удивиться этому.

— Артефакт молнии поражает лишь тех, чьи одеяния не защищены подлинной силой благородных императорских нитей, — сообщил парень в чёрном пространству, пока Доку сползал на землю. — Только благородство натуральных шёлковых тканей способно удержать силы Великих Духов Небес — Молнию. А вот дешёвый покров искусственных тканей появление молнии сдержать не способен. Особенно если истончился от времени. Клевреты драконов-убийц, как я давно подозревал, все поголовно предпочитают дешёвую синтетику.

Хоки покосился на собственные руки — тонкая синтетика, куртка старая — и решил больше ни за что не хвататься. Не помогло. Трость мелькнула ещё раз, и Хоки лёг рядом с Доку.

— Покайтесь — и я не буду вас слишком сильно наказывать, — добавил парень будничным тоном, глядя на них сверху вниз.

Потом встал. Отряхнулся. Осмотрел трость с одной стороны, с другой — с видом врача, проверяющего инструмент после операции, протёр рукавом формы набалдашник — и убрал трость за спину.

Хоки попытался встать. Руки не послушались — ноги тоже, причём это было неожиданно обидно, потому что снаружи и руки, и ноги выглядели в порядке. Доку кое-как ухитрился доползти до стены, потом упёрся в неё спиной и застыл — дальше двигаться не получалось.

Парень в чёрном посмотрел на них. Без злости, без торжества — просто посмотрел, как смотрят на что-то предсказуемое и слабое.

Киетсу повернулся к Митсу сразу — не через паузу, не закончив что-то своё, а просто повернулся, как будто это было следующим пунктом.

— Ты будешь для меня первой… — начал было он, но глаза Митсу засияли так, что окончание фразы «кого я сегодня спас» Киетсу произнести не успел. — Ты в порядке?

— Да, — сказала она. — Спасибо.

— Руки.

Она не сразу поняла. Он коротко кивнул на её запястья — те, за которые держали. Она машинально протянула. Он осмотрел — быстро, внимательно, без лишних движений — и отпустил.

— Следов нет. Хорошо. — Помолчал секунду. — Идти можешь?

— Могу.

— Тогда не стой у стены. Отойди немного. Тёмные миазмы этого места ещё не рассеялись.

Она отошла от стены. Он уже смотрел на двоих на земле — с видом человека, прикидывающего, что с этим делать дальше, — потом достал телефон и набрал номер.

— Специалисты по причинам пресечения видимости жизни смертных оболочек? — произнёс он в трубку совершенно серьёзно. — Переулок у кафе «Санрай», восточная сторона. Двое слуг тёмных сил временно нейтрализованы. Покушение на невинную деву. Нет, сам справился. Да, жду.

Убрал телефон. Повернулся к ней.

— Подождёшь со мной или пойдёшь передохнуть? Может, смогу отвязаться от спецов и проводить…

Сайоми смотрела на него. На алые повязки. На трость. На совершенно спокойное лицо человека, который только что уложил двоих и теперь спрашивает, проводить ли её домой, — таким тоном, будто это самый обычный вопрос.

— Подожду, — сказала она.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Хоки и Доку никуда не делись — первый так и сидел у стены, второй лежал и смотрел в небо с видом человека, переосмыслившего жизненные приоритеты. Катсу стоял у входа в переулок, трость вертикально, чуть опираясь — привычно, как всегда.

Сайоми стояла чуть в стороне, сложила руки перед собой и смотрела примерно в сторону фонаря на углу.

— Первый раз в такой ситуации? — спросил Катсу, не оборачиваясь.

— Да.

— Неприятно.

— Нормально, — сказала она.

Он обернулся. Посмотрел на неё секунду — с тем же коротким внимательным взглядом, которым осматривал запястья.

— Руки не трясутся?

— Нет.

— Хорошо. — Снова отвернулся. — Если будет реакция позже — это нормально. Тёмные духи потрясения действуют с задержкой.

Помолчали.

Сайоми смотрела на его профиль. На алые повязки. На трость. Снаружи её лицо было спокойным. Как всегда.

Полицейская машина завернула за угол и остановилась у входа в переулок.

***

Люблю! Люблю! Люблю!

Это был третий раз. Была вывеска, был провод — и теперь это.

Но я не подстраивала. Я ничего не подстраивала. Клоун не в счёт — это получилось само.

Это получилось само.

Но ты возьмёшь на себя ответственность. Не за то, что спас. Не за то, что спас! Не за то, что спас!!! За то, что ты такой.

Больше сдерживаться я не буду.

Глава 7. Наконец-то мы вместе

Полицейская машина пришла довольно быстро, и обратно шла без сирены — везти было недалеко, да и везти было особо некого: двух уже знакомых полиции граждан под фамилиями, с которыми те давно числились в картотеке, и двух свидетелей. Сопровождающий полицейский после короткого разговора сел рядом с водителем. Свидетели сидели на заднем сиденье молча. Сайоми смотрела в окно. Катсу — в спину водителю, с таким видом, будто проверял, не из числа ли водитель посланников тёмных сил. Правда, что было совсем нехарактерно для Киетсу, так это то, что делал он это молча.

Заднее сиденье было рассчитано на троих: двух взрослых полицейских в форме и с поясными ремнями и ещё одного, если надо было кого везти под плотным конвоем, и должно было по идее быть достаточно широким. Но почему-то для двух учеников старшей школы оно казалось каким-то слишком узким — как, впрочем, и любое заднее сиденье, на котором сидят двое и очень стараются друг друга просто так не касаться. Не из-за отвращения или ещё каких плохих чувств — чисто из-за смущения. На одном из поворотов машину чуть качнуло, и Сайоми, не успевшая ухватиться за поручень, почти упала набок, прислонившись головой к плечу Катсу. Катсу не отстранился — отстраняться было некуда, и вообще, более достойно бессмертного воина было бы поддержать юную деву, предположительно невинную. И наоборот, почувствовать рядом тело этой девушки было бы неплохо. Катсу хотелось настучать самому себе в спарринге за такие мысли, но почему-то после эпизода в душевой что-то подобное постоянно лезло ему в голову. Сайоми тоже не отстранилась — не могла или не хотела, тут воображение Катсу пасовало. Полсекунды они оба сидели в этой неудобной геометрии, потом машина выровнялась, и Сайоми вернулась на свои полплеча назад.

Катсу скосил глаза в её сторону — на полсекунды, ровно столько, сколько уходит у воина на оценку обстановки. Сайоми смотрела в окно с тем же выражением, с каким смотрела бы на пустую стену. Катсу вернул взгляд на спину водителя.

На следующем повороте — налево, чуть резче — её рука, лежавшая на сиденье между ними, оказалась рядом с его рукой, и тыльная сторона её ладони на секунду коснулась его запястья — той узкой полоски кожи, которая выступала из-под алой повязки. Касание было совсем лёгкое, почти случайное, и закончилось бы оно, по всем законам приличия и физики, ровно тогда же, когда машина выровнялась на прямом участке. Но машина выровнялась, а её рука осталась — не на его запястье, нет, чуть рядом, на расстоянии в волос, и расстояние это ни Катсу, ни Сайоми не сокращали, но и не увеличивали тоже. Так они и ехали — держа руки на микроскопическом расстоянии — пока Катсу объяснял себе эту позу тем, что у него этой левой рукой ничего срочного делать не нужно и что в принципе она может оставаться там, где есть, ещё некоторое время. Так почему бы и нет.

Сайоми смотрела в окно. Лицо у неё было такое же, как обычно, — спокойное, ровное, ничем не выдающее своих чувств, немного отстранённое. Только сторона её ладони чувствовалась Киетсу очень горячей — но, возможно, ему просто так показалось. Тёмные миазмы, рассуждал Катсу про себя, сквозь подобный контакт могли бы пройти беспрепятственно, и это было бы крайне опасно — но никаких миазмов он не ощущал. Совершенно никаких. Что само по себе было фактом, заслуживающим отдельного внимания, потому что юная дева, недавно подвергшаяся нападению клевретов тьмы, в норме должна была бы нести на себе хотя бы остаточные следы — а она их не несла. Это означало, что либо клевреты были слабы, либо юная дева — крепка, либо что-то ещё, о чём думать сейчас Катсу не хотел, потому что машина как раз снова выровнялась, а расстояние между его запястьем и её ладонью так и не сократилось, что, в сущности, было важнее любых выводов.

Дальше до участка ехали по прямой, опасностей вроде падения не предвиделось, но руки оба так и не убрали.

Дежурный за стойкой поднял глаза, увидел Катсу, увидел провёзших их полицейских и опустил глаза обратно. Что-то вписал в журнал, не уточняя имени.

— Тайчо знает? — коротко спросил он у полицейского, который их привёл.

— Сейчас узнает.

Кочи появился из коридора через минуту — успел дойти, доглотнуть кофе и вытереть руки, причём в каком порядке, понять было уже невозможно. Посмотрел на Катсу, посмотрел на Сайоми, потом снова на Катсу, и на лице у него было выражение человека, который всё уже понял и теперь думает только о том, как это правильно сформулировать уважаемому напарнику.

— Митамоцу-сан, — сказал он. — Вы снова к нам пообщаться зашли.

— Тёмные силы предсказуемы в своей настойчивости, младший специалист по причинам пресечения видимости жизни смертных оболочек, — отозвался Катсу, причём с интонацией человека, констатирующего факт, а не оправдывающегося.

— Угу, — сказал Кочи. — Девушка с вами?

— Юная дева сия, — сообщил Катсу, развернувшись чуть в сторону Сайоми, но не глядя на неё, — была подвергнута гнусному покушению со стороны клевретов тёмных сил, и потому ныне пребывает под моей защитой, ибо защитить деву в час, когда тьма коснулась её, — есть наипервейший долг проклятого убийцами-драконами бессмертного воина. Защита моя продлится ровно столько, сколько потребно для того, чтобы тёмные миазмы отступили от её ауры окончательно, и ни мгновением ранее.

— То есть пока сами не отпустите, — перевёл Кочи.

— Сие — твоя формулировка, — сказал Катсу. — Но не противоречит истине.

— Понял, — сказал Кочи.

Кочи посмотрел на Сайоми. Сайоми посмотрела куда-то в район его галстука, вежливо, нейтрально, как смотрят на стену или на расписание электричек.

— Митамоцу-сан вмешался в переулке, — сказала она ровным голосом. — Без него всё закончилось бы хуже. Я благодарна.

Кочи кивнул сам себе.

— Митсу-сан, — сказал он, — медпункт у нас по коридору налево, вторая дверь. Вас уже осмотрели на месте, я в курсе, но у нас протокол: после такого инцидента мы обязаны предложить ещё раз. Штатный психолог по ночам у нас не дежурит, но дежурный соцработник есть — если хотите, я её позову, она поговорит, никто не торопит.

Сайоми чуть склонила голову — ровно настолько, насколько склоняет голову вежливая девушка, услышавшая разумное предложение от старшего.

— Спасибо, — сказала она. — Если можно — тогда сначала медпункт, а потом и поговорить было бы хорошо. У меня немного руки трясутся.

Руки у неё, разумеется, не тряслись. Она спокойно сидела, руки же лежали на коленях ровно, расслабленно, как и всё остальное в ней; чтобы они чуть подрагивали, требовалось определённое усилие, но незначительное — не сравнить с тем усилием, которое требовалось, например, чтобы каждый день держать ровное лицо в квартире, где никто не смотрел на это лицо вообще. Сайоми жила в большом и дорогом мансёне на одиннадцатом этаже, в трёх комнатах, из которых её была одна, и в этих трёх комнатах ей принадлежала, по сути, только её комната — да и та лишь в той мере, в какой матери не было дела, что в этой комнате происходит. Отец перестал появляться дома лет шесть назад, мать формально продолжала называть Сайоми лапочкой и иногда покупала ей вещи, которые той не были нужны, — а нужны были, по матери, девочке, которую через несколько лет надо будет удачно выдать замуж за нужного человека. Этой будущей удачной невестой Сайоми и интересовались родители — в той мере, в какой они вообще интересовались. Так что одной маленькой задачи держать пальцы на коленях в чуть-подрагивающем режиме на двадцать минут разговора с детективом — этого было решительно недостаточно, чтобы Сайоми сбилась хоть на йоту.

Но отказаться от предложенной помощи в её положении — после нападения, после того как двое схватили её в переулке, — было бы неестественно. Неестественные девушки запоминаются. Запоминаться Сайоми не собиралась.

— Вот и хорошо, — сказал Кочи с заметным облегчением. — Сейчас провожу. — Помолчал секунду и добавил, скорее для протокола, чем для неё: — Вы умница, что согласились. Многие отказываются, а потом никак успокоиться не могут, и по ночам звонят.

— Я знаю, — сказала Сайоми. — У меня в средней школе была подруга, у неё что-то похожее было. Она тоже сначала отказалась.

Это была чистая правда. Подругу звали Аяка, инцидент действительно был, и Аяка действительно сначала отказалась, а потом действительно звонила ночью — правда, не на горячую линию, а Сайоми. Сайоми тогда выслушала, сказала всё что полагалось, поискала и нашла нужную информацию, а на следующий день нашла того парня и решила вопрос так, как считала нужным. Оказалось, что парни вполне способны прийти к адекватному пониманию ситуации, если повесить их за щиколотки над ровным рядом ржавых железных штырей на заброшенной стройке, спокойно объяснить, как обстоят дела, и дать пять-десять минут на размышление. Парню понадобилось минуты три. Минуты три бесполезных криков, бессильных угроз и постепенного увеличения высоты над штырями — и осознания, что после определённой высоты длины верёвки уже не хватит и собеседница её просто отпустит, как и обещала. После этих трёх минут он сделал ряд полезных выводов о собственном будущем поведении, включая выбор близких знакомых женского пола. Аяка про вторую часть не знала. Незачем.

Кочи кивнул, отметил что-то для себя — судя по выражению лица, скорее одобрительно — и сделал жест в сторону коридора.

— Митамоцу-сан, — добавил он, оборачиваясь к Катсу. — Вы пока подождите, мы вас тоже позовём минут через двадцать. Можете пока тут на скамье посидеть.

Дача показаний у Сайоми заняла шестнадцать минут. Молодая женщина-полицейский, из тех, кого ставят разговаривать с пострадавшими девушками, задавала простые вопросы простыми словами и записывала ровными короткими предложениями. Сайоми отвечала так же — коротко, ровно, без подробностей, которых от неё не просили. Нао из параллельного, караоке, переулок, двое появились из-за поворота, схватили за запястья, потом появился Митамоцу-сан, потом приехала полиция. Да, испугалась. Да, в порядке. Да, поеду домой.

— Маме я… — Сайоми чуть качнула головой, и женщина-полицейский записала это как «сообщила», потому что так было проще и так обычно и бывает.

Соцработник, которого вызвали, оказалась немолодой женщиной с усталыми глазами и негромким голосом. Разговор длился минут пятнадцать, и Сайоми вела его ровно так, как полагается напуганной, но взявшей себя в руки старшекласснице: иногда замолкала, иногда отводила взгляд, один раз провела ладонью по запястью — там, где её час назад держали. Соцработник кивала, говорила правильные вещи, дала номер горячей линии и сказала звонить в любое время дня и ночи. Сайоми поблагодарила, пообещала, спрятала карточку в карман формы. Карточку она выбросит утром, в первом же мусорном баке по дороге в школу. Пока пусть побудет в кармане.

Когда она вышла из кабинета и пошла обратно по коридору, было уже почти одиннадцать вечера.

Катсу остался на скамье в коридоре один. Сайоми увели налево — сначала в медпункт, потом, по всей видимости, к соцработнику, потом давать показания. Возможно, порядок будет другим, но по его прикидкам всё это должно было занять минут сорок-сорок пять, плюс-минус. Немногим меньше сорока минут Катсу провёл ровно так, как полагается проводить ожидание перед беседой с союзными смертными властями: сидел прямо, держал трость вертикально, изредка делал короткие глотки из жестянки, которую ему принесла секретарша из канцелярии без просьб и напоминаний (и это, в общем, было приятно). Один раз мимо прошёл патрульный, кивнул. Один раз кто-то из глубины коридора негромко рассмеялся над чьей-то шуткой. Дверь кабинета Такано в дальнем конце коридора оставалась прикрытой.

— Тайчо, — сказал Кочи, заходя в кабинет и прикрывая за собой дверь. — У нас опять парень в чёрном.

Такано Тадаши поднял глаза от документа, который читал. Документ был скучный, читать его не хотелось, и в этом смысле появление Кочи можно было бы счесть избавлением, если бы не выражение его лица.

— Опять? — спросил Такано, глядя на это выражение.

— Опять, тайчо. Без трупа, что само по себе уже хорошо. То есть совсем без, даже без потенциального. Просто двое местных, Хоки и Доку, на земле валялись, почти целые, в сознании, разговаривают. Правда, в основном ругаются.

— А Митамоцу-сан в каком виде?

— В обычном, тайчо. В чёрном, с тростью, с повязками. И с девушкой.

Такано отложил документ.

— С какой такой девушкой?

— Одноклассница. Митсу Сайоми. Условно пострадавшая — собственно её Хоки и Доку и пытались увести. Сейчас в медпункте, потом к соцработнику пойдёт, потом показания. Спокойная.

— Совсем спокойная?

— Спокойнее, чем было бы у меня на её месте, я думаю. Но без перебора. На медпункт согласилась, соцработника попросила сама. Сказала — у подруги в школе похожее было, та сначала отказалась, потом ночью звонила.

— Трезво думает девочка, — сказал Такано.

— Ещё как, — согласился Кочи. — Я и говорю.

— Вот и хорошо. — Такано помолчал. — Митсу.

Повторил он это не для Кочи и не для протокола. Повторил так, как пробуют на язык слово, которое вроде бы знаешь, а вспомнить, откуда, не получается.

— Митсу. Митсу Сайоми. — Подержал. Не вспомнилось — ни лица, ни дела, ничего. Что-то очень давнее, на самом краю, и не далось. Такано не стал тянуть: за двадцать лет он усвоил, что такие вещи либо всплывают сами, либо не всплывают вовсе, а если ковыряться — только глубже уйдёт. — Хорошо. Вечернее бенто я уже доел, так что можно сразу. Несите синюю банку, Кочи-сан. Лучше даже штуки четыре. Не люблю делать два захода.

— Уже, тайчо. — Кочи кивнул, но к двери не пошёл. Помедлил, будто решал, мелочь это или не мелочь. — Тайчо, ещё одно. Не по этому делу, и не наше, если честно. Вечером пришло, буквально пару часов назад — учитель из старшей школы Ку. Физкультура. Уволили вне сезона, по-тихому.

— По-тихому — это как?

— А вот так, что и интересно. Аноним скинул материалы разом в три адреса: нам, в школьную администрацию и в семьи трёх учениц. Одновременно. Школа к вечеру уже его отстранила, дальше управление этики возьмёт. Нам, в общем, делать нечего — но прислали для сведения из-за того клоуна, та же школа.

Такано на секунду перестал смотреть в стол.

— Школа Ку.

— Школа Ку, тайчо.

Митамоцу-сан учился в школе Ку. И клоун с отравленным кофе работал у ворот школы Ку. А теперь ещё и аноним, который собрал на кого-то папку и разложил её ровно, чисто, без единого лишнего движения — тоже школа Ку. Такано не стал делать из этого вывод: трёх точек для вывода мало, да и точки разные, в разные стороны тянут. Но в блокноте отчеркнул строку и приписал сбоку: «Ку. Аноним. Чисто».

— Спасибо, Кочи-сан. Это правда не наше. — Помолчал. — Но пусть пока побудет.

Комната для бесед была той же самой, что в прошлый раз: маленькая, со столом, тремя стульями и зарешёченным окном, выходящим в коридор внутреннего двора недалеко от участка, где вечно кто-то парковался не там. Катсу сидел за столом ровно, держа трость вертикально между колен — поза человека, который пришёл с визитом, а не на допрос. Перед ним стояла открытая синяя жестянка, и Катсу время от времени делал из неё короткий глоток с видом мага, сверяющего время по счётчику.

Дверь открылась. Вошёл Такано. За ним — Кочи с папкой и блокнотом.

— Приветствую тебя, о проклятый убийцами-драконами бессмертный воин, — произнёс Такано ровно и без интонации, как произносят пароль на проходной.

— Переродившийся в очередной раз в этом жалком, лишённом магии мире! — отозвался Катсу. — Приветствую и тебя, специалист по причинам пресечения видимости жизни смертных оболочек. На сей раз — рад сообщить — пресечения видимости жизни не случилось, что, безусловно, является знаком ослабления влияния драконов-убийц на моё ближайшее окружение.

— Ну хоть так, — сказал Такано и сел.

Кочи сел сбоку, открыл блокнот, поставил дату, посмотрел на Катсу, вздохнул и приготовился записывать.

— По существу, — сказал Такано. — Хоки и Доку. Знаете таких?

— Известны мне как клевреты тёмных сил, — сообщил Катсу. — В качестве смертных — нет.

— В качестве смертных мы их знаем сами, — сказал Такано. — Мелочь, район, последний год без приводов — что само по себе странно, но это уже наша проблема, не ваша. Сегодня попытались утащить старшеклассницу. Старшеклассница — Митсу-сан, что пришла вместе с вами?

— Сия юная дева, — сказал Катсу, — была захвачена клевретами тьмы у самого края переулка, и тёмные миазмы их намерений уже простирались над ней, готовясь поглотить её душу. Я не мог допустить сего. Ныне она пребывает под моей защитой — защитой, которая будет длиться столь долго, сколь долго хоть тончайшая нить тьмы будет тянуться от её плеч. Таков мой непреложный долг бессмертного воина.

— Понятно, — сказал Такано. — Вы вмешались.

— Я воздвиг себя меж тьмой и невинной, — сказал Катсу, — как воздвигал себя сотни раз во множестве жизней до этой. Тёмные слуги, привыкшие к лёгкой добыче, узрели предо мной не школьника, но вечного стража, и дрогнули. Их попытка обойти меня была столь же предсказуемой, сколь и обречённой.

— Двое в порядке, в больнице, оба что-то невнятное говорят про молнию и шёлк. Не хотите прокомментировать?

— Артефакт молнии, что я ношу на запястьях моих, — Катсу торжественно поднял руки, демонстрируя алые повязки, а на них небольшие браслеты с разрядником, — дарован мне Великими Духами Небес ещё в первое моё воплощение и с тех пор сопровождает меня сквозь все мои перерождения. Сила его поражает лишь тех, чьи одеяния не освящены подлинной чистотой природных нитей. Лишь благородство шёлка, тонкость хлопка, древняя честь льна способны удержать гнев Молнии и не пропустить его сквозь себя. Те же, кто облачается в покровы, рождённые не землёй и не шелкопрядом, но котлами и трубами, — те суть открытые ворота для гнева Небес. И сие, — Катсу понизил голос, как делают, когда сообщают тайное знание, — есть давно подмеченная мною слабость клевретов драконов-убийц. Все они, поголовно, презирают благородство природных тканей и облачаются в дешёвые покровы. Узнать слугу тьмы по одежде его — наука столь же древняя, сколь и сама война с убийцами-драконами.

Кочи записал. Потом подумал секунду. Потом вычеркнул. Потом снова записал, но уже в кавычках. Потом ещё подумал и приписал на полях: «проверить состав куртки Хоки».

— Понятно, — сказал Такано. — Митамоцу-сан, по этим двоим у меня вопросов больше нет. Их в общем уже давно следовало взять, но явных показаний против них до этого дня не было, и сегодня вы нам в этом помогли — пусть и в своей манере, но помогли. — Он помолчал. — Раз уж вы здесь, есть пара уточнений по другому делу. Не возражаете?

— Долг воина, перерождавшегося во множестве миров и видевшего падение многих империй, — отвечать на вопросы союзных смертных властей, сколь бы запутанны они ни были, — сказал Катсу. — В пределах разумного и сообразно тому, что доступно постижению смертного разума.

— В пределах разумного, — согласился Такано и открыл другую папку.

Глава 8. Наконец-то мы одни

Сайоми вернулась в коридор как раз тогда, когда из-за двери комнаты для бесед раздалась первая длинная фраза Катсу про клевретов тёмных сил. Села на ту же скамью, где её посадили в начале. Скамья была деревянная, неудобная, с тем особым казённым лаком, который сначала липнет к ладони, а потом отпускает её с лёгким щелчком. К голым ногам она липла особенно неприятно, но, к счастью, юбка Сайоми была всё же достаточно длинной. Дверь кабинета напротив была прикрыта неплотно — в притворе осталась щель толщиной в палец, из которой шёл узкий косой свет и тихий, едва различимый звук голосов. Сайоми отметила и щель, и то, что её никто не пересадил подальше по коридору. Да и вообще ей сказали подождать именно в этом коридоре, не особо уточняя и не ограничивая, где именно.

Видимо, не сочли нужным.

Со стороны она была девочкой, которая ждёт, пока закончат говорить со старшим, и старается не мешать.

Слушала она при этом всё.

Щель в притворе двери была узкая, но звук через неё шёл — приглушённо, как через подушку, но шёл. Сайоми не наклонялась к двери и не поворачивала головы; ей это и не было нужно. Она просто сидела и впитывала фон — ритм голосов, моменты, когда Такано замолкал, моменты, когда замолкал Катсу, отдельные слова, которые проходили через щель чище остальных. «Хоки», «Доку», «шёлк». Потом — «другому делу». Потом — пауза, длиннее, чем все предыдущие.

Сайоми сидела ровно. Лицо спокойное. Как всегда.

— Клоун с кофе, — сказал Такано. — Помните такого?

— Шут разноцветной маски, разносивший зачарованные сосуды с тёмным варевом, — кивнул Катсу. — Смертная жертва — не особо известный мыслительными способностями, но мускулистым большим телом Сато Кори, ныне в относительном здравии.

— Именно. По этому делу есть подвижки. Часть из них вы, возможно, видели в новостях.

— Возможно, — сказал Катсу осторожно. — Я редко смотрю новостные сводки смертного мира. Постижение замыслов драконов-убийц требует источников более глубоких, чем экраны, на которых смертные пересказывают друг другу шум прошедшего дня.

— Да ладно вам, Митамоцу-сан, — сказал Такано без улыбки, но и без нажима. — Квартиру на Нисикавадори показывали на всех каналах, парик и грим в кадре, не заметить трудно. Так вот. Квартира — это раз. Сейчас добавлю два и три.

Катсу молчал. Кочи писал. Такано говорил всё это спокойно, ровным служебным тоном, но смотрел при этом на Катсу — не в глаза, а чуть мимо, на висок, на кадык, на руку с банкой. Так смотрят, когда хотят увидеть реакцию, а не услышать ответ.

— Два, — сказал Такано. — В квартире был не просто пожар. Был взрыв. Маленький, направленный, в районе шкафа с реквизитом. Грубо говоря, кто-то хотел, чтобы реквизита не осталось. Реквизита не осталось. Это в новостях не озвучивали.

Катсу сделал короткий глоток из синей банки. Очень короткий. Поставил банку на стол.

В голове у Катсу кратко, но отчётливо мелькнуло: про взрыв он действительно не слышал. В сводке было — пожар, поджог не исключается. Взрыв — это уже не «не исключается». Взрыв — это работа.

— Тёмные силы заметают следы, — сказал он вслух, ровно тем же тоном, что и раньше. — Предсказуемо.

Такано отметил, что глоток был короче обычного. Записывать он не стал. Но отметил.

— Три. — Такано чуть подвинул бумаги, хотя двигать их было незачем. — Сам клоун в бегах. На квартире его не нашли. Тела нет, живого нет — ничего нет, кроме реквизита, которого, как я уже сказал, тоже больше нет. Испарился аниматор. И кто это, как мы не знали, так и не знаем. Это, кстати, тоже мимо новостей — придерживаем пока.

— Логично, — сказал Катсу. — Драконы-убийцы предпочитают, чтобы их клевреты исчезали без следов. Так удобнее. — Помолчал. — Впрочем, и убийцы драконов рассуждают так же.

— И четыре.

Вот тут Катсу всё-таки позволил себе посмотреть на Такано внимательно.

— Склад в Хигасинари. Тоже сгорел — взрыва не было, но занялось жарко и быстро, будто помогли. И склад этот с квартирой клоуна связан. Не напрямую — через аренды, через подставных, цепочка длинная, — но связь есть, мы её вытянули. База у него там была. И, скорее всего, там же он держал то, что в итоге доехало до чашки Сато Кори.

Пауза.

И в этой паузе Катсу сделал то, чего за ним обычно не водилось. Помолчал. Чуть дольше, чем требовала риторика, — на полсекунды, может, на чуть меньше. Кочи это зафиксировал. Записывать не стал. Такано тоже зафиксировал, хоть и не записал — но именно ради этой полусекунды он и говорил всё, что говорил.

Про взрыв на квартире Катсу не знал.

Про связь склада с клоуном — тем более.

Утром по телевизору это шло как два отдельных сюжета: пожар в квартире, взрыв на промзоне. Совпадение по времени он, конечно, отметил — но связь между ними никто публично не озвучивал. И не должен был озвучивать. То, что Такано говорил это вслух при нём, означало одно из двух: либо детектив прокачивал реакцию, либо не считал нужным держать это в секрете от парня в чёрном с тростью.

Скорее первое, подумал Катсу, и тут же поправил себя: и первое, и второе. Такано смотрит, как он отреагирует, — и одновременно показывает, что считает его не настолько в теме, чтобы реакция эта что-то всерьёз значила. Парень в чёрном с тростью полезен как индикатор; что он услышит — вторично, потому что услышать ему всё равно нечего важного.

Это даже было обидно — но обижаться было непрофессионально.

— Драконы-убийцы используют единые логистические узлы, — сообщил он вслух, выдержав ровно ту паузу, которая полагалась реплике, а не на полсекунды дольше. — Это известная их слабость. Уничтожение одного узла обычно влечёт уничтожение связанных — чтобы не оставить следов восхождения. Видимо, кто-то из их числа решил подчистить за собой раньше, чем мы доберёмся.

— Кто-то из их числа, — повторил Такано, и в этом повторе Катсу услышал то, что Такано хотел, чтобы он услышал: что детектив не верит в драконов-убийц, но верит в кого-то, кто действует методично и не оставляет следов. — Хорошо. Митамоцу-сан, у меня остался один вопрос, и он короткий. Вы лично с тех пор клоуна больше не видели?

— Не имел чести встретить его смертную оболочку.

— И ничего больше про него не слышали? Имени, описания, чего-то?

— Обличье его было скрыто маской и париком, — сказал Катсу. — А голос его был полон фальшивого веселья и не запомнился. Но истинный голос смертного клеврета не подделать никаким парикам. Будь у меня возможность услышать его без театральных одеяний — в простой беседе, в ругани, в коротком возгласе — древние практики позволили бы мне узнать его и в иной личине. Голос есть отпечаток души, а души клевретов отмечены тёмными драконами в той же мере, в какой ладонь смертного отмечена линиями жизни. Стереть это знамение нельзя.

Такано посмотрел на него ещё пару секунд. Катсу посмотрел в ответ — спокойно, без вызова, с тем же профессионально-чунибьёшным лицом, по которому даже такому опытному детективу, как Такано, было сложно что-либо прочитать дополнительно. Но даже если детектив и увидел на лице Киетсу что-то полезное, внешне он этого никак не показал.

— Хорошо, — сказал он и закрыл папку. — Митамоцу-сан, спасибо, что зашли. По Хоки и Доку вызовем, если будут уточнения, — но скорее не будем. По клоуну — если что-то вспомните, неважно что, любая мелочь — заходите. В любое время.

— Долг воина — содействовать смертным союзникам, — сказал Катсу и встал.

— Митсу-сан в коридоре?

— По моим расчётам бессмертного воина, она уже должна была закончить.

— Ну вот её и проводите. Поздно уже.

— Проводить смертную деву после столкновения с тёмными силами — мой непреложный долг, — сказал Катсу.

— Вот и хорошо, — сказал Такано.

Кочи закрыл блокнот.

Когда дверь открылась, Сайоми уже смотрела в сторону окна — ровно, как смотрела всё это время. Катсу вышел первым, Такано показался следом, на пороге.

— Митсу-сан, — сказал Такано. — Извините, что задержали. С вами всё в порядке?

— Да, — сказала она. — Спасибо.

— Если понадобится — заходите. Не стесняйтесь.

Сайоми посмотрела на него прямо. Не в район галстука, как смотрела на Кочи, не в окно, как смотрела всё это время, — а ему в глаза. Ровно, спокойно, без вызова и без волнения. Так, как смотрят люди, которым нечего скрывать, — или те, кто умеет это правдоподобно изобразить настолько хорошо, что разница перестаёт иметь практическое значение.

— Хорошо, — сказала она.

Такано посмотрел на неё ещё секунду. Этого взгляда хватило, чтобы где-то на дне у него что-то снова дёрнулось — то же самое фоновое ощущение, что и раньше, только чуть сильнее. Где-то он эти спокойные глаза уже видел. Не у этой девочки и не сейчас — а раньше, в каком-то другом, забытом месте.

Он кивнул сам себе, скорее для порядка, и закрыл дверь.

Кочи проводил их до выхода. У двери на улицу остановился, посмотрел на Катсу, открыл рот, закрыл. Передумал. Просто кивнул и вернулся в коридор.

Такано сел за стол. Папку с делом клоуна не убрал. Открыл её снова, на той же странице.

Полусекундная пауза перед фразой про «логистические узлы» — это было то, ради чего стоило проводить весь разговор. Митамоцу-сан не врал — Митамоцу-сан был удивлён. Удивлён первый раз за весь разговор, причём удивлён конкретно связкой склада с клоуном, а не самим фактом взрыва. Это означало одно: Митамоцу-сан в этой истории не участник, а зритель, причём зритель не очень хорошо информированный. Это, в свою очередь, означало, что кто-то другой в этой истории — зритель информированный значительно лучше: настолько лучше, что успел сжечь и квартиру, и склад до того, как полиция доехала хоть до одного из адресов. Кто это был и почему он действовал именно так — Такано пока понятия не имел. Делать выводы о близости к Митамоцу-сану на этом этапе было рано. Выводы можно было делать только об одном: где-то в окружении дела о клоуне есть кто-то методичный, аккуратный и хорошо понимающий, что нужно подчищать. Это уже было кое-что.

Такано достал из ящика отдельный листок, чистый, и написал сверху два слова в столбик.

Митамоцу Катсу.

Митсу Сайоми.

Посмотрел. Перечеркнул фамилии аккуратной чертой и переписал ниже только имена.

Катсу. Сайоми.

Посмотрел на них ещё раз. Что-то было в памяти, именно эти два имени; что-то цеплялось — не сильно, на уровне фонового ощущения, как вспоминается забытое имя из старой газеты. Где-то он эти два имени видел вместе. Не сейчас, не по работе с Митамоцу-саном за последние месяцы — а раньше, заметно раньше, причём в каком-то документе. Документ был не его. Или всё-таки его? Память на имена у Такано была хорошая, но не идеальная: имена он запоминал, сцепки между ними — только когда они значили что-то немедленное. А эта сцепка немедленного не значила, поэтому и провалилась куда-то на дно.

Он попробовал покопаться в памяти, но ничего конкретного так и не вспомнилось. Какая-то старая папка, какой-то старый протокол — может, ещё с тех времён, когда он работал в другом отделе года два назад. Ничего конкретного.

Через минуту он сделал служебный запрос в архив — по обоим именам, поиск пересечений. Запрос пошёл, ответ обещали к утру.

Ответ к утру пришёл почти пустой. Ни одного документа, в котором фигурировали бы обе фамилии одновременно. По «Митамоцу» материал был, но в основном косвенный, по «Митсу» — ровно один эпизод: пару лет назад она проходила свидетельницей по делу о падении магазинной вывески во время тайфуна, едва не убившей человека. Эпизод стандартный, без особенностей, и не единственный во время этого тайфуна. В деле фигурировал ещё один свидетель — мальчик по фамилии Аракава. Фамилия Такано ничего не сказала; он отметил её скользом и пошёл дальше — не первая чужая фамилия за двадцать лет службы. Связки с Митамоцу по архиву — ноль.

Это Такано тоже отметил. И это его, в отличие от пустого результата, как раз не успокоило.

Он проверил ещё раз — не свидетельствовали ли они когда-нибудь по одному и тому же делу, не оказывались ли в одном и том же протоколе у соседних номеров, не пересекались ли через третьих лиц. Архив был аккуратным. Пересечений не было — нигде, ни одного, ни намёка.

Хорошие люди обычно где-нибудь да пересекаются: общие классы, общие кружки, общие случайные свидетельства. У Митамоцу-сан и Митсу-сан общих не было нигде. Они учились в одной школе и в одном классе уже полтора месяца. До этих полутора месяцев — как будто две параллельные прямые. Что в шестнадцатилетней Японии практически невозможно: дети до старшей школы успевают пересечься в спортивных секциях, в подготовительных курсах, в школьных лагерях, в чём-нибудь. Эти двое — нет.

Это было либо стечение обстоятельств, либо очень аккуратная работа.

Спокойный взгляд Митсу-сан в коридоре он отметил тоже. Так смотрят не часто. Так не смотрит нормальная японская старшеклассница, у которой только что чуть не закончилось всё очень плохо в переулке. Так смотрят люди, которые видели вещи похуже и привыкли держать лицо профессионально. У детектива с двадцатью годами выслуги такой взгляд иногда бывает — ближе к пятидесяти. У шестнадцатилетней — не должен бывать вообще.

Он просто положил листок в папку, папку убрал в стол. Стол запер.

— Кочи-сан, — сказал он, когда Кочи вернулся. — Утром принесите мне, пожалуйста, всю информацию, что есть на одноклассников Митамоцу-сана. Полный список. Без приоритетов, всех подряд.

— Что-то конкретное искать, тайчо?

— Пока ничего, — сказал Такано. — Просто посмотрим, что есть.

На улице было прохладно. Не холодно — прохладно, тот сорт прохлады, который бывает только поздним вечером в начале осени или конце весны и пропадает к ночи. Фонари вдоль улицы горели через один — вторая половина, видимо, давно ждала, когда у муниципалитета будет получше с финансами.

— Куда идти? — спросил Катсу.

Сайоми чуть качнула головой направо.

— Туда. Минут пятнадцать.

— Веди.

Сайоми пошла направо. Катсу пошёл рядом — на полшага позади, как полагается провожатому, и заметно было, что эти полшага он держит сознательно. Один защитник вечного стража и одна защищаемая смертная дева возвращались домой, и геометрия этого возвращения была строго определена этикетом, который Катсу, по всей видимости, для себя уже разработал и теперь соблюдал.

Шли молча первые две минуты.

— Тёмные ветра ослабли, — сообщил Катсу куда-то в пространство.

Сайоми посмотрела на него — коротко, в профиль, чуть дольше, чем нужно для согласия.

— Не уверена, что они вообще были, — сказала она.

— Были. Просто умели маскироваться.

— Возможно.

Она снова отвернулась. Катсу шёл рядом и впервые за этот вечер слегка не знал, что добавить, — потому что обычно союзные смертные на его реплики либо коротко поддакивали, либо вежливо игнорировали, а вариант «возможно» в этот стандартный набор не входил.

Они шли молча ещё несколько минут. Усталыми были оба, но у Катсу заметнее: он, кроме всего прочего, спал плохо последнюю ночь и встал рано, и теперь это всё догоняло его одновременно. В переулке он уложил двоих, потом два с лишним часа в участке, потом спортивный напиток, который, что бы он там ни говорил пространству, был обычной электролитной дрянью и от усталости не помогал почти никак. Сайоми краем глаза отметила, что он стал использовать трость именно по назначению, для опоры, и чуть замедлила шаг.

Дом был хороший — многоэтажный, новый, с подсвеченным козырьком над входом и двумя камерами над дверью. У подъезда стояла консьержка-автомат с экраном и кнопкой вызова живой консьержки на ночь, у тротуара горел жёлтый прямоугольник — освещённая площадка перед входом, специально сделанная так, чтобы тёмных углов рядом с дверью не было. Маленькая аккуратная квартира в доме с серьёзной охраной — это, отметил Катсу про себя, многое говорит о людях, которые её выбирали.

Сайоми приложила ключ-карту. Дверь подъезда щёлкнула.

— Одиннадцатый этаж, — сказала она.

— Хорошо, — сказал он. И, после паузы, словно объясняя самому себе: — Доведу до двери. Тёмные миазмы у порога — самые опасные.

— Хорошо, — сказала она.

Они зашли в лифт. Лифт был новый, с зеркалом и с мягким светом. Двери закрылись.

Катсу вырубился в лифте где-то между третьим и четвёртым этажом.

Не резко — просто прислонился к стене, закрыл глаза на секунду, и секунда как-то сама собой растянулась во что-то большее. Он, видимо, держался ровно до того момента, пока тело не получило сигнал: всё, дошли, всё спокойно, можно немного расслабиться. Немного не получилось. Тело сигнал получило и отключилось целиком. Трость съехала вдоль стены и упёрлась в угол. Сайоми стояла рядом и смотрела на него — потом на трость, потом снова на него, — а лифт тем временем поднялся наверх и тихо ждал следующей команды, двери были открыты, этаж был её.

Сайоми постояла секунду и подождала реакции. Потом — ещё несколько секунд, для верности. Реакции не было. Катсу спал, опираясь на трость, на стену лифта и немного на саму Сайоми.

Поразительно, подумала она. Ровно, без эмоций, как привыкла думать. Человек, который во время тесного общения с двумя хулиганами в переулке выстраивает целую философию артефактов, в её лифте засыпает стоя. Не задаёт ни одного вопроса по дороге — куда идём, какой адрес, кто живёт. Просто пошёл, потому что считал это правильным; пообещал детективу проводить, и обещание для него, по всей видимости, означало именно то, что означало.

Не удивляется, что её квартира на одиннадцатом этаже в дорогом мансёне. Не уточняет, кто живёт там вместе с ней. Не оглядывается на камеры в подъезде. Просто следует — спокойно и до конца, как воин, исполняющий долг, и одновременно как мальчик, которого рядом с ней почему-то, против всякой логики, отпустило.

Она выдохнула — один раз, коротко — и принялась за дело.

Сначала трость. Подняла, взяла в руку. Потом подставила ему плечо — он был тяжелее, чем казался, причём значительно, что само по себе было некоторым открытием, — и довела от лифта до её двери. Дверь открыла своей картой, одной рукой, не выпуская его из-под второго плеча. Внутри сразу налево — её комната, шесть татами, аккуратная до того предела, за которым аккуратность уже становится симптомом. Футон она достала из шкафа одной рукой и одной ногой — выработанным движением, потому что доставать футон одной рукой и одной ногой ей в жизни приходилось не первый раз, хоть и по другим причинам.

Уложила. Сняла с него берцы и поставила на балкончик. Вернулась в комнату и накрыла Катсу одеялом — лёгким, тонким, потому что в комнате было тепло. Постояла секунду над ним. Лицо у него было совершенно спокойное, без всего этого, без маски — просто парень, которому наконец дали поспать.

Второй раз за сутки.

Сайоми вышла на кухню. Поставила воду — не для него, для себя, потому что после такого дня нужно было сесть, выпить чашку чая и подумать. Пока вода грелась, достала телефон и набрала маму.

Мама не ответила.

Это, в общем, не было новостью. Сайоми набрала ещё раз, не из надежды, а для протокола. На второй раз сработал автоответчик — бодрый, с выученной интонацией, с обещанием перезвонить как можно скорее. Сайоми дождалась гудка.

— Мама, — сказала она в трубку ровно. — У меня сегодня переночует одноклассница. Если ты придёшь утром, нас может быть двое. Спокойной ночи.

Отключила. Положила телефон экраном вниз.

Не соврала, подумала она. Одноклассница ночует — действительно ночует, только не та одноклассница, о которой подумала бы мать, если бы она вообще подумала. Что, впрочем, было маловероятно: мать прослушает сообщение утром, между чашкой кофе и сборами на следующее свидание, и в лучшем случае отметит факт «у дочери всё под контролем», в худшем — забудет к обеду. Если она вообще придёт утром — что тоже не факт; в последние полгода она часто приходила сразу к вечеру следующего дня, со свежей причёской и слегка виноватой улыбкой, которая, впрочем, никогда не превращалась ни в извинение, ни в разговор.

Вода закипела. Сайоми налила себе чая, села за столик, сделала глоток.

Из её комнаты доносилось ровное, спокойное дыхание спящего человека.

Это было, пожалуй, первое за много лет дыхание другого человека в этой квартире, которое не вызывало у Сайоми желания прислушиваться к нему профессионально — на предмет угрозы или на предмет того, насколько скоро человек уйдёт.

Глава 9. Не пытайся вырваться, захлопнулся капкан

Катсу осознал себя в незнакомом для себя месте и провёл инвентаризацию. Понял, что лежит на футоне прямо на татами, что вокруг тихо, что свет идёт от одной маленькой лампы в углу — и что лежит он не совсем свободно. Точнее даже совсем несвободно.

Запястья были скованы.

Бессмертный воин, чьи кости закалены тысячелетним противостоянием драконам-убийцам, чьи рефлексы отточены до состояния, в котором тело реагирует раньше разума, чей дух не дрогнул в ста сорока семи последних воплощениях, — провёл инвентаризацию спокойно, как делал её у себя в постели по утрам. На запястьях — наручники, мягкие, с пушистой опушкой по внутренней стороне, не врезаются. На лодыжках — то же самое. Поверх наручников, накрест, прошёлся шёлковый шнур — гладкий, мягкий поверх, прочный внутри, узлы ровные, без лишнего усердия в их затягивании. Связан он был аккуратно, но крепко. Тело лежит ровно, одеяло до пояса, поза удобная. Не преступник, скованный для казни, не утка, связанная для отчекрыживания головы, а скорее свежий наложник в гареме императрицы.

Сайоми сидела на коленях рядом с футоном, в простой домашней юкате тёмно-серого цвета, волосы перехвачены обручем, но распущены ниже плеч. В руках чашка, от которой слегка поднимался пар. Она смотрела на него — и смотрела так, как смотрят на единственное блюдо, которое слишком долго ждали и наконец поставили на стол. Без спешки. Без тени стеснения. Внимательно, подробно, с тем медленным жадным удовольствием, которое не имеет никакого отношения к голоду тела, потому что у голода тела хватило бы вежливости отвести глаза.

Лицо её выглядело по-другому, оно было более страстным, более ярким, более… живым? Она оглядывала скованного Катсу с каким-то явным удовольствием и с предчувствием удовлетворения, с желанием и…

«Да нет, невозможно!» — мелькнула мысль у Катсу. «Но всё-таки…»

— Доброе утро! А ты не слишком спокоен? — сказала она.

Голос у неё был тише и медленнее, чем тот, которым она говорила в комнате для бесед или в переулке.

— Доброе утро. Я живой, что уже неплохо, — ответил Катсу. Усмехнулся и продолжил, немного улыбаясь: — Избавляться от меня было бы удобнее, если бы я спал. А всё остальное как-нибудь переживу.

Голос у него был свой — обычный, без высокопарного тона Киетсу, без удлинённых гласных, без «о юная дева» и без «бессмертного воина». Просто его голос. Обычные интонации обычного парня. Голос, которым он почти не говорил уже года два, потому что говорить им было не с кем и незачем. Тётя до сих пор оставалась единственным исключением — но это было по телефону и редко.

Это, отметил он про себя, было странно. Но менее странно, чем всё остальное вокруг, поэтому Катсу оставил эту странность поразмыслить на потом.

— Ты не пытаешься выбраться, — сказала Сайоми.

— Узлы хорошие. Виден опыт и умение.

— Спасибо.

— Я подумал, что ты не будешь делать узлы плохо.

— Не буду, — согласилась она. — Всё, что я делаю всерьёз, я делаю хорошо. Правда, — Сайоми немного нахмурилась, — не всегда идеально. Но всегда хорошо.

Катсу посмотрел в незнакомый потолок.

— Зачем, — спросил он наконец.

Не «зачем ты меня связала» — короче. В одно слово.

Сайоми подумала.

— Чтобы ты никуда не ушёл, — сказала она. — Хотя бы ненадолго.

— Я не собирался уходить.

— Я знаю. Но я всё равно хотела, чтобы ты не мог. Я хотела, чтобы ты был рядом. Хотела поговорить и задать вопросы.

Это было, пожалуй, самое прямое, что Катсу слышал от Сайоми за все полтора месяца. Сайоми так не говорила. Сайоми вообще ничего так не говорила.

Он повернул голову. Шнур на запястье натянулся — мягко, без боли, но достаточно, чтобы напомнить, что он есть.

— Ну задавай свои вопросы, — сказал он.

— Как скажешь, — сказала она. — Раз ты всё равно лежишь.

Она замолчала. Подбирала, по всей видимости, не сами вопросы, а их порядок.

— Ты помнишь меня?

Катсу подумал.

В обычной ситуации на этот вопрос было два ответа: «нет» и «нет, а должен?» Оба коротких, оба честных. Сейчас отчего-то ни один не подходил. Связано ли это было с тем, что он лежал, скованный, как карп на разделочной доске, Катсу не был уверен. Как и не был уверен, что не связано.

— Не уверен, — предельно откровенно выдал он. — Что-то помню, но нечётко.

— Нечётко, — повторила она. Без обиды, скорее задумчиво. — Хорошо. Это уже больше, чем было до этого.

— Когда?

— Не сейчас. Раньше.

Этот ответ его устроил — хотя, окажись он скован где-нибудь ещё, не устроил бы вовсе.

— Следующий вопрос, — сказала Сайоми.

— Спрашивай.

— Ты помнишь маму?

Катсу замер.

В голове у него что-то открылось — не совсем воспоминание, скорее форма воспоминания, которая обычно лежит закрытой. Лицо матери, склонившейся над лабораторным журналом. Запах антисептика и какого-то цветочного шампуня одновременно. Её голос, который говорил что-то про дозировки и про то, что это важно, и про то, чтобы он не заходил в кабинет, когда там стекло.

— Помню, — сказал он. И, после паузы: — В основном.

— Это хорошо, — сказала Сайоми. — Я боялась, что Киетсу выбил из тебя и эту память.

Катсу повернул к ней голову. Это было странное замечание. Слишком близкое, слишком точное, слишком — её. Она не могла, не должна была этого знать. Он попытался спросить, откуда она это знает. Слова пришли не сразу.

— Откуда…

— Тише, — сказала она. — Я ещё не закончила.

Он замолчал.

— Третий вопрос, — сказала Сайоми. — Последний на сегодня.

Она наклонилась. Не сильно — просто чтобы её лицо оказалось ближе к его. Волосы скользнули вперёд, одна прядь коснулась его щеки. Глаза у неё были близко, и в них было то же самое, что он видел до этого, только ближе, — то жадное внимательное удовольствие, с которым она смотрела на него с самого начала и от которого, как Катсу с некоторым опозданием обнаружил, ему никуда не было деться, даже если бы наручники и шнур вдруг растворились.

— Если бы я тебя не отпустила, — сказала она, — ты бы стал убегать?

Катсу подумал.

Подумал честно — потому что врать тут было некому, и в первую очередь себе.

— Не уверен, — сказал он.

Сайоми кивнула — медленно, как кивают, когда услышали ровно то, чего ждали и боялись одновременно.

— Хорошо, — сказала она.

И поцеловала его.

Поцелуй был короткий и тихий — без напора, без жадности, без всего того, что подобало бы её взгляду минуту назад. Просто прикосновение губ, ровное, как ровно она делала всё остальное. Катсу почувствовал её дыхание — тёплое, спокойное, чуть пахнущее тем чаем, который она до этого держала в руках. Шнур на запястье натянулся, потому что он по привычке попытался поднять руку — и тут же отпустил, потому что поднимать руку ему, по всей видимости, было незачем.

Он ответил.

Не мощным движением вперёд — так сделать он просто не мог. Ответил тем, что не отстранился; тем, что чуть сдвинулся ей навстречу; тем, что, оказывается, было можно.

И вот этого Сайоми уже не выдержала.

Она отстранилась и замерла в сантиметре от его губ — словно что-то в ней самой щёлкнуло и отказало. Дыхание сбилось. Глаза у неё закрылись на секунду. Потом ещё на секунду. Открылись наполовину — и в них было уже не то жадное удовольствие, с которым она смотрела на него до этого, а что-то другое: оглушённое, опрокинутое внутрь себя, как у человека, которого только что аккуратно ударили по затылку чем-то тяжёлым и завёрнутым в шёлк.

Она опёрлась лбом о его плечо. Не упала — но и сидеть прямо у неё, по всей видимости, больше не получалось. Катсу почувствовал, что у неё дрожат руки.

— Ты не должен был, — сказала она куда-то ему в воротник. Очень тихо. Не «не должен был отвечать» — просто «не должен был». — Я не была готова.

Она помолчала.

— Я столько лет это планировала, — добавила она ещё тише, и в этом «столько лет» было что-то такое, чего шестнадцатилетняя девочка одноклассника, которого знает полтора месяца, говорить не должна. — Я столько лет к этому готовилась. Я так… боялась… А ты просто… ответил.

Катсу лежал, чувствовал её лоб у себя на плече, дрожь в её руках и тепло её дыхания через ткань, — и понимал, что сказать на это нечего. Шнур на запястье натянулся снова, потому что он опять по привычке попытался поднять руку, чтобы дотронуться до её волос. И снова отпустил.

Глава 10. На твою персону утром у меня есть чёткий план

Катсу проснулся от запаха.

Не сразу — сначала был просто запах, фоном, частью какого-то длинного и спокойного сна, который Катсу почему-то снился впервые за долгое время. Что-то жарилось — рыба, кажется, и ещё чувствовался запах мисо. Запах был тёплый, обжитой, домашний — тот запах, который бывает в семейных квартирах по утрам, когда кто-то встал раньше всех и готовит завтрак сразу на всех.

Это было первое, что Катсу осознал и понял, что с его пробуждением что-то сильно не так.

Потом он открыл глаза.

Потолок был незнакомый. Это было второе, что Катсу понял правильно, и понял мгновенно — потому что свой потолок он знал наизусть, до каждой трещины, и этот потолок был не его. Потолок был чистый, белый, новый, с одним аккуратным светильником посередине. Чужой.

Катсу не пошевелился.

Воин, перерождавшийся во множестве миров, в подобной ситуации первым делом проводит инвентаризацию: где я, что на мне надето, где оружие, кто рядом. Катсу провёл инвентаризацию, не двигаясь и не открывая глаз слишком широко.

Он лежал на футоне. На лёгком, мягком футоне, с одеялом, аккуратно подоткнутым под бок. Берцев на нём не было — берцев в комнате он не видел, и где они, можно было только догадываться, но догадывался он спокойно: кто-то, кто его укладывал, явно знал, что делать с обувью в чужом доме, и поставил её туда, где ставят все нормальные люди. Куртки на нём не было — куртка висела на спинке стула рядом. Повязки на запястьях — на месте. Трость стояла в углу, в зоне видимости, на расстоянии вытянутой руки.

Кто-то очень аккуратно его раздел и уложил, причём этот кто-то знал, как именно он держит трость, и поставил её именно так. Этот кто-то не залез ни в один карман, потому что блокнот лежал во внутреннем кармане куртки, как лежал бы, если бы куртка висела дома.

Этот кто-то знал про него явно слишком много. А ещё Катсу пока был жив и чувствовал себя вполне себе неплохо.

Катсу медленно повернул голову.

Комната была в шесть татами, аккуратная, со столиком у стены и низкой полкой с книгами. Книги Катсу оглядел — коротко, без задней мысли, просто потому, что воин оценивает помещение целиком, а не выборочно. Учебники. Школьные, и вроде даже университетские, по математике и по каким-то странным языкам. Несколько справочников — толстых, с закладками, по виду из тех, что покупают сами, а не получают по списку. Дальше шло то, чего Катсу не ожидал: пять или шесть томиков детективов в потрёпанных обложках, явно читанных не по разу, несколько авторов Катсу читал, некоторых варваров он помнил. А на самом краю, отдельно, лежал корешком вверх тоненький сборник сказок — детский, потёртый сильнее всех остальных.

Катсу посмотрел на этот корешок чуть дольше, чем на остальные. Потом отвёл взгляд — разглядывать чужие полки дольше необходимого было невежливо, а кроме того, к делу это сейчас не относилось.

Окно было прикрыто бумажной шторой, через которую шёл мягкий утренний свет. В комнате никого не было.

Из коридора, со стороны кухни, доносился негромкий звон посуды, шум воды, шипение масла на сковороде. Кто-то готовил — спокойно, не торопясь, тихо и привычно.

И только тут до Катсу дошло третье — самое странное.

Он спал. И сон ему снился. Сон был длинный, отчётливый, и Катсу, ещё не открывая глаз до конца, по привычке провёл по нему ревизию.

Ревизия выходила сомнительная.

Во сне его связали. Не больно, не унизительно — спокойно, со знанием дела, теми самыми мягкими движениями, которыми укладывают спать ребёнка или раненого. Сайоми сидела рядом, смотрела ровно, говорила что-то, что во сне он понимал, а наяву уже не помнил дословно. Спрашивала. Он отвечал. Потом она наклонилась — и он не отстранился. Потом он ответил — и сон на этом аккуратно закончился, потому что дальше сон не имел права продолжаться, во сне есть свои границы порядочности.

Это был, пожалуй, первый чёткий ясный сон за последние два года, в котором он не умирал и в котором его не пытались убить сотней разных способов.

И уж точно первый, в котором он не сопротивлялся.

Воин, перерождавшийся в сотнях миров, не должен видеть такие сны рядом с человеком, которого знает полтора месяца, — пусть последние несколько суток и спрессовали в себе больше событий, чем бывает с обычными людьми и за год.

Воин, перерождавшийся в сотнях миров, не мог себя так повести. А в этом удивительном сне он вёл себя именно так, и не сопротивлялся. И спал он, оказывается, крепко, и проснулся совсем отдохнувшим.

Он спал так, как не спал, наверное, года два — с того самого года, когда он окончательно стал Киетсу и Киетсу занял его ночи и его сны. С тех пор он научился спать урывками, на четыре часа максимум, поверхностно, готовый вскочить от любого щелчка. А этой ночью он, по всей видимости, спал часов восемь подряд — и спал глубоко, и проснулся отдохнувшим, и тело у него было лёгкое, и голова ясная, и плечи не болели.

В чужом доме.

На чужом футоне.

Рядом с человеком, которого он не знает достаточно, чтобы рядом с ним расслабляться.

Рядом с человеком, к которому, как только что выяснилось, у него во сне нет никакого сопротивления.

Катсу несколько секунд пытался понять, как это вообще произошло.

Катсу лежал и смотрел в потолок. Запах с кухни был тёплый и совершенно нестрашный — рыба и мисо. Звон посуды был мягкий и очень домашний. Где-то очень далеко, в другой части квартиры, тикали часы.

Что-то у него внутри сместилось — не сильно, на рисовое зерно, но сместилось. Что именно сместилось, Катсу пока не понимал. Понимал только две вещи: что назад это не вернётся; и что Сайоми, скорее всего, не знает про сон, и знать ей про него совершенно не следует. Тёмные миазмы потрясения, как известно любому грамотному воину, действуют с задержкой и иногда выходят таким способом, который не должен выходить никаким способом вообще. Это всё, что он мог про это сказать сам себе.

Он потянулся, задел локтем какую-то небольшую коробку, стоявшую у самого футона, и медленно сел.

Сел — и тут же увидел.

Коробка была картонная, плоская, без подписи. Крышка её сдвинулась от удара локтем — не нараспашку, на палец, ровно настолько, чтобы из-под крышки выглядывал краешек чего-то розового. Розовое в этой комнате выглядело так же неуместно, как алые повязки Киетсу на школьном собрании: всё остальное было белое, бежевое, светло-серое, татами, дерево, бумага. Розовое в эту палитру не вписывалось никак.

Катсу посмотрел секунду. Потом ещё секунду — не потому что не понял, а потому что понял сразу и не очень знал, что с этим делать.

Он осторожно сдвинул крышку до конца.

В коробке лежали две пары наручников. Розовые, мягкие, с пушистой опушкой по внутренней стороне — той самой, которая бывает только у одного типа наручников и которая в полицейской практике не встречается принципиально. Две пары. Одна на запястья, одна на лодыжки — Катсу понял это сразу, без подсказок, потому что одна пара была чуть крупнее другой и лежала отдельно.

Под наручниками, аккуратно свёрнутый в моток, лежал шёлковый шнур.

Катсу замер.

Шнур был розовый — он успел это отметить сознательно, как отмечают вещь, на которую раньше не успели посмотреть. Цвета шнура во сне он не видел. Зато он отлично помнил его на ощупь: мягкий поверх, прочный внутри, гладкий, скользящий между пальцами с тем характерным шёлковым свистом, который ни с чем не спутаешь. Узлы из такого шнура держат как стальные и при этом не оставляют следов на коже.

Тот самый шнур.

Не похожий. Тот же самый.

Катсу очень медленно положил руку обратно на колено.

В голове у него произошла короткая, чёткая и очень неприятная пересборка. Сон, в котором его связывали двумя парами наручников и шёлковым шнуром, не должен был содержать предметов, которые лежали в комнате наяву, в коробке, у изголовья футона. Сон таких вещей не содержит в принципе. Сон может подсунуть в голову лицо, голос, ощущение — но не может подсунуть конкретный артефакт с конкретной фактурой и конкретным цветом, который через десять минут после пробуждения окажется в полуметре от лежащего тела.

Если, конечно, это был сон.

Катсу посидел секунду с этой мыслью. Потом отодвинул её — не вытолкнул, а именно отодвинул, аккуратно, к стенке, как отодвигают тарелку, которую съесть надо, но не сейчас.

Сейчас были другие приоритеты.

Он протянул руку и поднял одну пару наручников. Аккуратно — не торопясь, без стеснения, с тем же выражением, с каким брал бы любой незнакомый артефакт.

В дверях кто-то остановился. Катсу не нужно было поворачивать голову, чтобы понять — кто.

Сайоми стояла в дверях. Пришла, по всей видимости, позвать его к завтраку — но позвать не успела, потому что увидела, что он уже сидит, и что он сидит с её наручниками в руке.

Полсекунды никто не двигался.

Потом Сайоми сделала то, чего Катсу за ней не наблюдал ни разу за все полтора месяца: она смутилась. Не сильно, не визуально — но Катсу научился её читать в гораздо более тонких градациях, и эту градацию он считал безошибочно. Уши порозовели — ровно тем же оттенком, что и наручники в его руке. Глаза скользнули в сторону коробки, потом обратно, потом куда-то в район его ключицы. Лицо осталось спокойным.

— Я… — сказала она. — Доброе утро. — И больше ничего не сказала, потому что говорить тут было особо нечего.

— Доброе утро, — поступил ответ. — Артефакт сковывания, — сообщил Катсу деловито, разглядывая наручники с обеих сторон, как разглядывал бы любой неизвестный предмет силы. — Узнаю эту работу. Магия принуждения, нанесённая на материал смертного происхождения. Распространённое оружие в арсенале младших духов притяжения.

Сайоми молчала.

Катсу повернул один наручник, посмотрел на замочек. Замочек был стандартный, простой, открывался — он определил это с одного взгляда — обычной заколкой для волос или скрепкой, любым тонким металлическим предметом длиной от двух сантиметров. Катсу был защитником мира от драконов-убийц и потому различные системы запирания изучал отдельно и довольно давно. Этот тип входил в первый, базовый раздел его конспектов.

Он защёлкнул один браслет на собственном левом запястье — поверх алой повязки, до упора, как защёлкивает человек, который хочет, чтобы артефакт работал в полную силу и в назначенном направлении. Второй браслет защёлкнул на отверстие в ножке столика, тоже до упора. Левая рука у него теперь была надёжно прикована к мебели, и чтобы выйти из этого положения требовался либо ключ, либо технические навыки.

Технические навыки у Катсу были.

Сайоми всё ещё стояла в дверях.

Катсу нашёл крошечный ключик — он лежал в той же коробке, рядом, отдельно — и, не поднимая глаз, бросил его ей через комнату. Не сильно, по дуге, ровно так, как кидают что-то, что точно поймают.

Сайоми протянула руку.

Ключ ударился о край её ладони, отскочил, упал на татами и немного подпрыгнул.

Сайоми опустила взгляд на пол — на ту секунду, на которую и должна была опустить, чтобы найти ключ глазами. Наклонилась и подобрала ключ.

В эту самую секунду, пока её взгляд был внизу, Катсу всё и сделал. Тоненькая металлическая полоска появилась из манжета, прошлась по замочку — он умел это делать с закрытыми глазами и в темноте, в полудрёме и поперёк — и исчезла обратно за манжет ровно тогда, когда Сайоми начала выпрямляться. Браслет на запястье раскрылся беззвучно, второй — со столика — тоже. Катсу аккуратно положил оба наручника обратно в коробку, на то же место, с которого взял, и закрыл крышку. Всё это уложилось в те две-три секунды, за которые Сайоми распрямилась и отвела с лица сбившуюся прядь.

Когда она подняла глаза — с ключом в руке, с волосами, чуть сбившимися набок, с тонкой полоской пыли на щеке, которой раньше там не было, — Катсу уже сидел свободно. На запястьях ничего не было, кроме алых повязок. Руки лежали на коленях ровно, как лежали бы у воина, медитирующего в горном храме.

Катсу демонстративно показал ей пустые запястья — оба, симметрично, и левое в том числе, с алой повязкой на месте.

— Артефакт оказался слабее, чем выглядел, — сообщил он. — Что, впрочем, характерно для артефакта, способного удержать лишь смертных и самых младших духов.

Сайоми посмотрела на ключ в своей руке. Потом на коробку. Потом на него. Уши у неё всё ещё были розовые, но лицо уже собралось обратно — не до конца, но почти.

— Завтрак остынет, — сказала она. — Пойдём.

— Завтрак — это важно, — согласился Катсу.

Она вышла из комнаты первой. Катсу встал, подхватил трость и пошёл за ней на кухню.

Сайоми услышала шаги в коридоре — спокойные, ровные, с тем характерным сдвоенным акцентом, который даёт трость. Она ничего не сказала. Перевернула рыбу на сковороде. Помешала мисо. Расставила тарелки — ровно, аккуратно, две рядом.

Катсу постоял в дверях секунду. Потом ещё секунду. Потом прошёл и сел за низкий столик — туда, куда она поставила вторую чашку. Сел ровно, спина прямая, трость рядом. Посмотрел на чашку. На пар над ней. На её спину у плиты — собранные волосы, прямая шея, спокойные движения.

— Тёмные духи ночи, — сказал он наконец, и впервые за многое время голос у него получился не вполне таким, как обычно, — отступили.

— Отступили, — согласилась Сайоми, переворачивая рыбу.

— Я… — Катсу остановился. Подумал. — Я, по всей видимости, спал.

— Спал.

— Долго.

— Долго.

— Это, — сказал Катсу осторожно, — нехарактерно.

— Я знаю, — сказала Сайоми.

Катсу посмотрел в чашку. В чашке был чай. Чай как чай. Никаких миазмов в чае не присутствовало, и это, в данный момент, было кстати, потому что миазмы в его голове и без того уже работали в две смены.

В школу они пошли вместе.

Это получилось как-то само собой — Сайоми взяла портфель, Катсу подхватил трость, дверь подъезда закрылась за ними, и они пошли в одну сторону, потому что школа была одна и идти было одной дорогой. Катсу шёл на полшага сзади, как полагается провожатому, — но потом обнаружил, что Сайоми чуть замедляет, и шёл уже рядом, потому что геометрия теперь была другая и никакого этикета на этот счёт у него в голове ещё не сложилось.

— Странно, — сказал он наконец, куда-то в пространство перед собой.

— Что странно?

— Идём в школу. Вместе. После ночи в одной квартире.

— Да, — сказала Сайоми. — Странно.

— Бессмертный воин в подобных случаях обычно исчезает на рассвете без объяснений.

— А ты?

— А я, — сказал Катсу задумчиво, — иду в школу. С тобой. Это, по всей видимости, означает, что бессмертный воин в каких-то отдельных деталях своего поведения нуждается в пересмотре.

Сайоми посмотрела на него — коротко, в профиль, дольше, чем нужно для согласия.

— Я подумаю над этим, — добавил он.

— Подумай.

Они шли дальше. Катсу несколько секунд молчал, потом сообщил, как сообщают итог небыстрого внутреннего процесса:

— Подумал.

— И?

— И ничего страшного. Союзники бессмертного воина имеют право на завтрак и совместный путь к месту обучения.

Сайоми чуть отвернулась — слишком быстро, чтобы он успел увидеть точное выражение её лица, но недостаточно быстро, чтобы он не успел заметить, что выражение там было.

В классе их заметили примерно через семь секунд после того, как они вошли вместе.

Поодиночке — никто бы и не отреагировал. Но они вошли вдвоём, в одном ритме, и Сайоми поставила свой портфель на свой стол, а Катсу свой — на свой, при этом столы стояли рядом, и этого хватило.

Аяме Мидзуно подняла бровь. Аяме Мидзуно, по всей видимости, провела этой бровью какое-то невидимое заклинание, потому что через секунду на них уже смотрели полкласса.

— Митамоцу-кун, — сказала Аяме светским тоном, — мы все ужасно беспокоились вчера, когда ты задремал в караоке. Тебя домой довели?

— Я был сопровождён, — сообщил Катсу. — Что важнее — также был сопровождён обратно.

— То есть тебя…

— Митсу-сан вчера вечером, — начал Катсу, и вот на этих словах голос у него вернулся к привычной киетсу-интонации, удлинённой и торжественной, — попала в ситуацию. Точнее — в ситуацию, в которой смертные клевреты тёмных сил предприняли попытку похищения. Я клевретов нейтрализовал. Митсу-сан же, со своей стороны, обеспечила безопасное место для восстановления сил, истощённых битвой. А сегодня, восстановившись, мы вместе следуем к месту дневного обучения.

Тишина в классе стояла полная.

Аяме опустила бровь. Медленно.

— Так. — Пауза. — Стоп. Какие клевреты, какое ещё похищение?

— Полиция уже занимается, — сказал Катсу, и сказал спокойно. — Подробности — часть открытого расследования, разглашению до конца следствия не подлежат.

Он выдержал паузу. Ровно ту, которая полагалась перед главным.

— Митсу-сан проявила хладнокровие, достойное наследницы древних кланов. Не утратила присутствия духа. Не пыталась бежать в панике. И помогла мне восстановить силы после столкновения с тёмными сущностями. А посему с сегодняшнего дня я считаю её своей боевой спутницей — в деле сдерживания драконов-убийц.

Полкласса посмотрело на Сайоми.

Сайоми стояла рядом со своим столом, ровно, в той же позе, в какой стояла обычно. Лицо у неё было спокойное. Лицо у неё было настолько спокойное, что Аяме Мидзуно, которая видела Сайоми каждый день в течение полутора месяцев, на секунду перестала осознавать, на что именно она смотрела.

Потому что вокруг этого спокойного лица — буквально вокруг, в радиусе полуметра, в воздухе, в самой её осанке — было что-то очень тёплое и очень тихое, что-то такое, от чего хотелось одновременно улыбнуться и сделать шаг назад. Сайоми, по всей видимости, ничего особенного не делала. Сайоми просто стояла. И от того, как она просто стояла, у Аяме Мидзуно слегка пересохло во рту.

— Боевая… спутница, — повторила Аяме медленно.

— Достойная, — подтвердил Катсу.

Сайоми посмотрела на него. Только на него. Глаза у неё были спокойные, нежные и совершенно счастливые. И в этом счастье, в самой его сердцевине, мерцало что-то такое, отчего Котонэ Нисида, стоявшая в трёх шагах, очень аккуратно сделала полшага в сторону и стала смотреть в окно.

— Я польщена, — сказала Сайоми ровно.

— Это просто констатация факта, — пояснил Катсу пространству. — Боевые заслуги отрицать недостойно.

Где-то в задней части класса Харуто оторвался от телефона. Это было уже само по себе событием.

— Ну, — сказала Аяме после долгой паузы, — это… это очень мило, ребят. Поздравляю с боевым братством, или как там у вас называется.

— Спутничеством, — поправил Катсу.

— С ним. — Аяме улыбнулась — той улыбкой, которой улыбаются из вежливости, прикидывая при этом, где ближайший выход. — Ладно, до звонка ещё пять минут.

И отошла к окну, не договорив.

У окна Аяме постояла, глядя на школьный двор и ни на что конкретно. Боевая спутница. Сдерживание драконов-убийц. Когда-то, давно, в средней школе, Аяме знала эти слова не как смешные — как настоящие, как единственно правильные, и помнила, каково это изнутри: когда мир расчерчен на своих и тёмных, и так жить проще, потому что иначе слишком страшно. Она изменилась, можно сказать, что она от этого убежала, можно сказать она из этого выросла. Как и большинство тех, кто когда-то отдавал всё свое возможное время синдрому восьмиклассника.

Но то, что было вокруг Сайоми минуту назад, — вот это было не из синдрома восьмиклассника. Это в средней школе не подхватывают и из этого не вырастают. Аяме не знала, как это называется. Знала только, что лучше смотреть в окно. Сильно лучше и безопаснее, чем близко общаться с Катсу. Или даже с Киетсу Сумеречным, если на то пошло.

Прозвенел звонок.

Класс расселся. Сайоми села на своё место. Катсу — на своё, рядом. Учитель вошёл, поздоровался, открыл журнал.

Сайоми достала тетрадь, открыла на нужной странице, аккуратно расправила ладонью разворот. Лицо у неё было спокойное, ровное, привычное — то самое лицо, которое весь класс видел каждый день полтора месяца, разве что время от времени на нём появлялась лёгкая мечтательная улыбка. Вот только если бы кто-то мог заглянуть ей в глаза…

— Открываем учебники, — сказал учитель.

Часть вторая. Яндере.

В отличие от термина «чунибьё», отсылающего ко второму классу средней школы — по терминологии северо-западных варваров, к классу восьмому, и, соответственно, переводится как «синдром восьмиклассника» — термин «яндере» делится на две части. Первая означает «больной, навязчивый, обсессивный». Вторая же просто означает «любовь».

Упаси вас все возможные боги недооценивать значение первой части этого слова. Яндере ради любви способна на всё. Вот просто на всё, безо всяких ограничений в виде моральных рамок, а иногда и с сильным преувеличением рамок физических. Похвала от предмета её болезненной любви действует подобно божественному благословению и делает её способной на отчаянные в своей самоотверженности поступки. Недовольство предмета любви способно ввергнуть её в жесточайшую убийственную депрессию — в самом прямом, опасном для окружающих смысле.

Всё это не сравнится с глубиной и силой чувств яндере, увидевшей, как предмет её любви проявляет внимание к кому-то другому.

Нет, скрывать свою привязанность долго живущие яндере умеют не хуже, чем её проявлять. Но недолго, несильно и с большим напряжением моральных сил. И чем дольше яндере сдерживается, тем опаснее будет всплеск её чувств. Для других. Для неё самой.

Но не надо забывать и о второй части слова. Это именно любовь. Сложная, болезненная, навязчивая — но любовь.

Она знает, какой чай он берёт в автомате, и знает это не потому, что спрашивала, а потому, что смотрела. Она знает, что он не любит, когда его благодарят вслух, и потому не подходит. Она замечает, что он заболевает, за день до того, как он сам это заметит, — и на следующее утро в его сумке необъяснимым образом оказывается то, что помогает от простуды. Она помнит дату, которую он сам старается забыть, и в этот день просто оказывается рядом. Не говорит ничего. Просто находится рядом.

И самое важное: большую часть того, что она делает, он никогда не увидит. Ни один из тех, кого яндере заметит, из тех кто хотел причинить ему вред, не дойдет до него настолько близко, чтобы он успел испугаться. За это не благодарят, потому что об этом не знают. И она всё равно это делает — что, если задуматься, странно для одержимости и совершенно нормально для любви. Одержимость требует зрителя. Любовь зрители не нужны.

Потому что любовь вообще меряется не словами, а тем, чем человек готов ради неё поступиться. И вот тут выясняется не очень понятное. Обычный человек любит, оставляя себе запасной выход: гордость, будущее, репутацию, спокойный сон, право однажды сказать «с меня хватит». Яндере не оставит себе ничего. Ни гордости, ни сна, ни права выхода. Разница между ней и другими не в том, что она любит как-то иначе. Разница в том, что у других есть тормоза, а у неё - нет.

Поэтому тот, кто видит в яндере только чудовище, ошибается ровно так же, как тот, кто видит только влюблённую девочку. Первый не поймёт, чем она готова пожертвовать сама. Второй не поймёт, почему она без сомнений пожертвует другими. А правы оба — и оба неправы.

Важно понимать и помнить об обеих частях этого слова. Опасно забывать, что «ян» означает «болезненный». Но ещё более неправильно забывать, что «дере» всё-таки означает «любовь».

Том 2. Глава 1. Увидеть и остаться в живых.

Церемония поступления в Девятую старшую школу города Тогахамы — иначе говоря, в школу Ку — для Сайоми Митсу началась с проверки собственного класса и небольшого разочарования. Она приложила уйму сил, чтобы попасть именно сюда; ей даже пришлось ради этого говорить с отцом, а интрига с матерью… Было сложно и на грани, но она смогла… А вот в школе ей не повезло, она оказалась в другом классе. Не то чтобы у неё не было вообще возможности повлиять на то, в какой класс она попадёт, — но Сайоми отдавала себе отчёт в своих навыках. Нет, никакого комплекса неполноценности, она просто оценивала свои возможности. Сделать — она могла. Сделать и не попасться — уже не факт.

Шеренги первокурсников стояли длинными ровными линиями, по классам, мальчики чуть впереди, девочки чуть позади, — все в одинаковой форме, одинаково подстриженные, одинаково смотрящие в спину тому, кто стоял перед ними. На сцене директор Кадзэкори говорил что-то про долг, путь и важный шаг — Сайоми слышала через слово, не больше. Взгляд её скользил по соседней шеренге — той, что справа, — без особого интереса, просто потому, что куда-то надо было смотреть. Лица сливались. Лица были обычные. Одежда была обычной. За одним исключением.

Парень во втором ряду соседнего класса стоял не как остальные. Сама форма — та же, что у всех, — на нём выглядела по-другому: рукава чуть приспущены, на запястьях алые повязки, отчётливо видимые под белой манжетой, в руке — деревянная трость, на которую он чуть опирался, в позе человека, ждущего не церемонии, а другой работы. Тёмные пышные волосы. Чёрный недлинный плащ с воротником. Лицо — спокойное, и в этом спокойствии было что-то совершенно не подходящее ни первокурснику, ни вообще обычной церемонии. Так стоят те, кто ходит в это место не учиться, а отрабатывать что-то.

И — лицо. Слишком знакомое ей лицо. Лицо, которое она так хотела увидеть рядом, увидеть не через камеру, не при многократном увеличении, увидеть рядом и иметь возможность на него смотреть без подозрений в сталкерстве. В большой степени оправданных.

Это ОН! Определённо — ОН!

Сайоми очень хотелось открыть свой дневник, зашифрованный последним из её 256-битных ключей, и выплеснуть туда все свои чувства, — но нельзя. Слишком много народу вокруг, слишком много камер, да и телефон в руках в такое торжественное время вызовет слишком много вопросов. Сайоми в очередной раз сумела сдержать внешнее проявление своих чувств. Проявление настоящих чувств никогда ей не помогало, а только создавало лишние проблемы.

Отец всё равно ушёл. Однажды — один-единственный раз — она при нём действительно показала, что чувствует; после этого их разговоры сократились с пяти минут раз в три месяца до примерно двух минут раз в полгода. Вывод Сайоми сделала и больше его не повторяла: чувства не работали.

Мать чувств не требовала — мать требовала результата. Чайная церемония. Составление букетов до девяти вечера, после которых рябило в глазах. Бальные танцы, поставленные сразу за чайной церемонией, — на них Сайоми и начала отставать, когда зрение поехало. Вот тогда мать сочла, что в актив вложено достаточно, и разрешила в старшей школе выбрать что-нибудь самой. При одном условии: чтобы выбор соответствовал знаниям, которые «должны быть естественны для любой благородной леди».

Леди Сайоми не была и не собиралась. Но мать черпала свои представления едва ли не из эпохи Эдо и твёрдо держалась мысли, что если уж не вышло из неё самой, то благородная леди обязана выйти хотя бы из дочери.

Сайоми вернула взгляд на сцену. Директор Кадзэкори перешёл к следующему пункту, кажется, к чему-то про традиции. Сайоми кивала вместе со всеми — ровно тогда, когда полагалось кивать.

Слева от неё в первом ряду её класса встала на своё место — после того как линейка чуть переформировалась перед общей фотографией — Аяка. Из той же средней, поступившая в ту же Ку, попавшая в тот же класс — в отличие от Сайоми, которой не повезло, Аяке повезло. Или это была её собственная маленькая интрига, в чём Сайоми тихо подозревала её уже не первый месяц. Аяка стояла ровно, с тем же серьёзным лицом, с каким стояла на всех важных мероприятиях все три года средней школы, и только пальцы у неё чуть подрагивали — Сайоми знала эти пальцы, знала, что это значит «волнуюсь, но виду не подаю», и знала, что ничего страшного с Аякой не происходит. Просто Аяка.

Аяка коротко глянула в сторону Сайоми — мельком, как смотрят, чтобы убедиться, что всё на месте, — и снова сосредоточилась на сцене.

Сайоми тоже снова сосредоточилась на сцене. Точнее — на соседней шеренге.

Парень с тростью всё так же стоял. Так же спокойно. Так же не вписываясь.

***

Реакция последовала тут же, и пусть не вся она была отрицательной — такой всё-таки было больше. Сначала смешки, задавленные нежеланием высовываться самому. Там и сям шептались про «костюмчик», про то, какая именно призма даёт этому парню силу. Сайоми отметила смеявшихся — занести в список, заняться плотнее. С соблюдением приоритета.

Были и другие — смотревшие с одобрением, с тенью ностальгической улыбки. Такие были обоих полов, но в свой второй список Сайоми внесла только девочек. Судя по тому, какие ранобе ОН покупал — некоторые с почти неприличными обложками, — парни стояли в приоритете так низко, что беспокоиться о них не стоило.

***

Как прошло его знакомство с собственным классом, Сайоми узнала не в тот же день и, разумеется, не от него — но довольно быстро, по различным обрывкам информации: по чужим пересказам в коридоре, по одному ролику, снятому исподтишка и прожившему в школьном чате ровно до вечера, пока кто-то из 1-4 его оттуда тихо не вычистил. Сайоми тут же сохранила ролик себе и не один раз его позже пересматривала.

Классная руководительница 1-4, Имаи-сэнсей, — её имя Сайоми, в отличие от множества других, отметила сразу, — заглянула в список и назвала фамилию. Что-то вроде:

— Митамоцу. Митамоцу-кун, представьтесь классу.

Парень поднялся. Не торопясь, опираясь на трость чуть больше, чем требовалось, — так, чтобы движение получилось длиннее обычного. Вышел к доске. Повернулся к классу. И заговорил — негромко, ровно, без тени смущения, тем тоном, каким зачитывают приговор или прогноз погоды:

— Приветствую вас, смертные, разделившие с этой моей смертной оболочкой эту часть времени и пространства.

В классе кто-то фыркнул. Он подождал, пока стихнет.

— Моё имя в смертном мире, подходящее для ваших списков и журналов, — Катсу Митамоцу. Запомните его: оно вам пригодится, когда придётся объяснять, кто стоял рядом, если случится непоправимое. Но истинное имя моё — Киетсу Сумеречный, проклятый убийцами-драконами бессмертный воин, в который уже раз переродившийся в этом жалком, лишённом магии мире.

— Митамоцу-кун, — устало вставила Имаи-сэнсей, — достаточно представиться.

— Я и представляюсь, наставница смертных, — кивнул он с полной серьёзностью. — Вам следует знать, среди кого вы оказались, дабы не пострадать по случайности. Проклятие поразило моё тело, мой проклятый глаз не позволяет мне смотреть на солнечный свет, — он ткнул пальцем в повязку, — это небезопасно и для меня, но ещё более опасно для вас, смертные: далеко не факт, что у вас будет возможность перерождения. Но проклятие постепенно проходит…

Половина класса засмеялась. Половина замолчала. Кто-то сзади негромко спросил, не из дурдома ли его перевели, — и Сайоми, пересматривая ролик, подумает, что шансы его остаться до зимы в этом классе исчезающе малы.

— Получать знания я собираюсь с полной отдачей, если, конечно, драконы-убийцы и Тёмный Совет Архонтов не будут мне в этом препятствовать, — продолжал тем временем Катсу, как ни в чём не бывало. — Мудрость веков подсказывает мне, что знания смертных, сколь бы жалкими они ни были, иногда полезны в борьбе. А теперь, — он коротко поклонился, — займу отведённое мне место и более не стану отвлекать вас от вашего ничтожно краткого существования.

И сел. Спокойно, аккуратно, поставив трость у парты так, чтобы она была под рукой. А сам он, кажется, не заметил ни тех, кто смеялся, ни тех, кто замолчал, ни Имаи-сэнсей, которая очень выразительно потёрла переносицу и решила, кажется, что в этом году будет проще не спорить.

Парень, как тот самый торчащий гвоздь, выделялся, вызывал раздражение, и «торчащий гвоздь» попытались забить. Получалось откровенно плохо.

Всё проходило как обычно: кто-то выставил ногу в коридоре, кто-то припрятал сменку, на парте к утру завелась пара записок с пожеланиями катиться обратно в свой склеп. Сайоми наблюдала за этим с холодным, почти исследовательским интересом, прикидывая, в какой момент придётся вмешаться самой. Вмешиваться не пришлось.

Со сменкой вышло смешнее всего. Катсу нашёл её, мокрую, в раковине в туалете и не возмутился ни секунды — наоборот, объявил во всеуслышание, что обувь приняла на себя удар тёмной воды, предназначавшийся ему, и тем спасла его смертную оболочку; что теперь она «освящена жертвой» и достойна большего почёта, чем прежде. Полдня он проходил в этой обуви по школе с таким видом, будто ему вручили орден. Шутка, рассчитанная на испуг или злость, повисла в пустоте — на неё попросту нечем было опереться.

А после, на той же неделе, случился и другой эпизод, после которого желающих «показать яркому придурку его место» сильно поубавилось. Двое из второгодок зажали Катсу у спортивной раздевалки — не всерьёз, скорее покрасоваться. Чем это закончилось, Сайоми знала уже от трёх разных рассказчиков, и все три версии сходились в главном.

Трость, которую до этого все принимали за театральный реквизит, вдруг ожила. Катсу не бил ею — он повёл «ритуальный бой с тенью», крутанулся, ушёл в сторону, развернулся снова, и тяжёлая деревяшка засвистела в воздухе, описывая широкие дуги вокруг обоих парней. Ни разу не задела. Ни царапины. Но свистела она каждый раз так близко от чьей-нибудь головы, что оба невольно пригнулись, потом отшатнулись, потом начали пятиться — а Катсу шёл за ними тем же мерным шагом и негромко, почти ласково, выговаривал:

— Покайтесь, наймиты Тёмного Совета. Я вижу руку, что послала вас. Передайте пославшему: его клевреты слабы, много слабее моей несовершенной оболочки. Покайтесь, пока имею я милость к вам.

Хоть он так ни до кого и не дотронулся, особого веса его словам придала оставленная на стене отметина, показавшая, что набалдашник трости очень твёрдый, а сама трость очень крепкая. Но в какой-то момент он просто остановился, опустил трость и поклонился — вежливо, как кланяются после показательного выступления. Оба отступавших к тому моменту были у стены и предпочли заявить, что им срочно куда-то надо. Что даже частично было правдой, потому как обоим срочно понадобилось в туалет, а одному — ещё и сменить штаны. С того дня связываться с «Киетсу Сумеречным» по мелочи стало как-то совсем невесело.

Буллинг угас сам, и довольно быстро. Отчасти потому, что человек, которого ты бьёшь, а он в ответ благодарит тебя за «проверку силы духа» и предлагает вместе сразить тёмных архонтов, очень скоро перестаёт быть интересной мишенью. Отчасти — по причинам, которые Сайоми тогда ещё не связывала между собой, но аккуратно записывала. Перечитывая позже собственные записи, Сайоми отметит, что и тот, кто спросил про дурдом, и оба зажимавших у раздевалки к зиме в 1-4 и старшем потоке уже не значились: кто-то перевёлся, кто-то ушёл «по семейным обстоятельствам».

Но были и те, кто с самого начала отнёсся к нему иначе. Без насмешки и без опаски. Невысокий парень в очках с одной из задних парт — тот самый, у которого на рюкзаке были значки, которые он почему-то снимал на выходе из школы, — как-то на перемене молча подвинул Катсу свою тетрадь с пропущенной темой, буркнул «перепиши, потом отдашь» и уткнулся обратно в телефон, не дожидаясь ни благодарности, ни тирады про тёмный совет. Тираду он, впрочем, всё равно получил.

Сайоми не в первый раз следила за НИМ, и даже не в первый раз лично, как и не в первый раз ей казалось, что следит за ним не она одна. Вообще, он был не самым простым объектом для слежки: пройти рядом с ним так, чтоб он не заметил, было сложно, плюс он любил и умел переодеваться, ходить разными маршрутами, менять темп движения и вообще часто вёл себя малопредсказуемо даже для Сайоми. Сайоми вздохнула. Как бы ей ни хотелось побольше насладиться его видом, пришло время идти в свой класс, найти подходящий для «благородной леди» кружок и утешать себя мыслью о том, что теперь он хотя бы не в другой школе, как раньше, а в соседнем классе — а значит, шансов увидеть его будет намного больше.

***

Классный час проходил в кабинете 1-2 на втором этаже. Кабинет был светлый, с большими окнами на школьный двор, и из этих окон было бы прекрасно видно, как первокурсники соседнего 1-4 расходятся после своего классного часа. Сайоми, конечно же, заняла место у окна.

Классный руководитель — Адзума-сэнсей, мужчина лет тридцати пяти, спокойный, с уставшим лицом человека, который преподавал старшеклассникам уже достаточно лет, чтоб ничему не удивляться, — провёл всё положенное по обычной программе. Перекличка, объяснения насчёт расписания, насчёт правил, насчёт того, к кому обращаться, если что. Сайоми отметилась, когда полагалось, и кивала, когда полагалось. Из 1-4 никто не вышел. Слишком рано.

Потом раздали анкеты. Анкеты были стандартные: бумажка на три раздела — кружок, факультатив, дополнительные занятия. Графа «кружок» подразумевала, что выбор уже сделан или будет сделан до конца недели; в коридоре, на стенде у учительской, уже с утра висели приглашения от всех школьных клубов, и ещё больше — на старом сайте школы.

— До пятницы, — сказал Адзума-сэнсей. — Если совсем не определились — можно прийти и попробовать что угодно, в большинстве клубов первая неделя пробная. Но желательно к концу недели определиться, иначе староста меня замучает.

Староста, девочка с короткой стрижкой и очень серьёзным лицом, ничего не сказала, но кивнула так, что было понятно — замучает.

Сайоми посмотрела в анкету. Анкета смотрела на неё. Графа «кружок» была пустой.

Мать ещё в марте, когда стало понятно, что Сайоми всё-таки попадает в Ку, успела составить список приемлемого — короткий, аккуратно надиктованный по телефону. Чайная церемония, икебана, каллиграфия, традиционные танцы, кото. Сайоми тогда вежливо записала. Идти ни в один из этих кружков она не собиралась. Чайная церемония и икебана у неё уже были — на отдельных уроках, и хватит. Каллиграфия — тоже, по ней даже сертификат был. Кото — это сидеть на полу в позе сэйдза три раза в неделю по два часа, и мать должна была сама догадаться, что после её же бальных танцев и зрения это уже немного слишком.

А в материнском списке было одно слово, обозначавшее одновременно и спорт, и традицию, и «благородную леди», и стрельбу. Кюдо.

Сайоми про кюдо в школе Ку знала всё, что можно было выяснить, не появляясь в школе лично: клуб существовал с шестидесятых, призовых мест в последние пять лет почти не брал — то есть пристального внимания администрации и спортивных каналов на нём не было; куратор — какой-то учитель физкультуры, имя Сайоми мельком отметила и быстро забыла; зал отдельный, в правом крыле, на первом этаже, с выходом на своё стрельбище и со своим маленьким техническим помещением; и — что было важно — с собственным интернет-каналом.

Точнее так. Зал кюдо примыкал к школьной мастерской, у мастерской был отдельный договор с провайдером, потому что лет десять назад в школе была какая-то история с заказом материалов и завучу хозяйственной части надоело каждый раз идти в учительскую к школьному вайфаю. С тех пор отдельный канал так и остался — не очень быстрый, без школьных фильтров, под старым паролем «hozdog2014», который никто давно не менял, потому что никто, кроме самого завуча, про этот канал не помнил. Сайоми про него узнала случайно ещё в феврале, в чужой переписке на форуме выпускников Ку, где упоминался только завуч, и положила куда положено.

Кружок, который мать одобрит. Зал, в который Маэда-как-его-там, куратор, особо не заглядывает. Своя сеть. И — соседнее крыло того же здания, в котором ходит, дышит и переодевается ОН.

Сайоми поставила в графе «кружок» одну строчку: Кюдо.

Открытие набора в кюдо было назначено на тот же день, после уроков, в зале клуба. Туда Сайоми и пошла, когда прозвенел последний звонок. По дороге — мимо кабинета 1-4, у которого она задержалась ровно настолько, чтоб не задержаться, — и направо, в правое крыло.

Зал кюдо был длинный, узкий и пустой. В дальнем конце, вместо стены, шли раздвинутые сейчас створки, а за ними — открытая площадка с насыпью и мишенями, метрах в тридцати. У боковой стены — деревянные стойки с луками, причём луки были разной длины: видимо, под разный рост. Пахло деревом, чуть-чуть пылью и чем-то ещё, чего Сайоми не опознала — потом она узнает, что это запах канифоли. Окна были высокие, прохладные, через них падал предвечерний свет. Народу почти не было — две девочки в форме у стойки и одна, высокая, в спортивной одежде, в дальнем конце залай.

Высокая обернулась.

— О, кто-то ещё! — сказала она, и в голосе у неё было такое же спокойное удовольствие, с каким люди обнаруживают, что чайник, оказывается, всё-таки закипел. — Заходи-заходи. А то я уже думала, на сегодня всё.

Подошла. Поближе её рост стал ещё заметнее — Сайоми пришлось бы запрокинуть голову, чтоб смотреть в глаза, и она этого делать не стала.

— Курода Аои, второй год. Президент клуба, ну, — Аои чуть пожала плечом, — то есть нас тут пока четверо, считая меня, так что президент я в основном самой себя, но звучит важно.

— Митсу Сайоми, первый год, — сказала Сайоми и слегка поклонилась. — 1-2.

— Митсу-сан, — повторила Аои, как будто запоминая. — Кюдо когда-нибудь пробовала?

— Нет.

— Из лука вообще когда-нибудь стреляла?

— Нет.

— Отлично, — сказала Аои совершенно искренне. — Терпеть не могу переучивать. Лук в руки брала?

— Только и успела подумать, что нет.

Аои коротко хмыкнула — без особого повода, скорее самой себе.

— Так. Значит, давай по-простому. Сейчас покажу, как держат лук вообще, потом ты попробуешь. Сначала натянешь лук без стрелы, без всего, просто чтоб я глянула, что у тебя с руками. Я по тому, как у новичка руки сразу ложатся, обычно вижу, чего ждать. Не нервничай, если что не так — ну, переучу, не велика беда.

Сходила к стойке. Постояла там секунду — выбирая, — и сняла один лук. Не самый длинный, средний.

Принесла. Лук оказался тяжелее, чем выглядел. И в руке сидел как-то странно: Сайоми не сразу поняла, что именно её зацепило, но штука лежала странно.

— Левая вот так, держи без напряга, свободно. Не сжимай. Правая — сюда, тремя пальцами. Угу. Ну, и теперь медленно — на меня не направляй, да и на людей вообще ни в коем случае не направляй — направь лучше куда-нибудь туда, к мишеням, и потяни. Чуть-чуть. Насколько идёт.

Сайоми потянула. Лук пошёл тяжелее, чем она ожидала, и она сразу почувствовала, что её тело ещё не для кюдо, особенно плечи.

— Угу, — сказала Аои. — Угу. Ну ладно, опускай.

Сайоми опустила. Аои какое-то время на неё смотрела, что-то про себя прикидывала.

— Танцевала что-нибудь? — спросила.

— Бальные. Несколько лет.

— А, ну видно, — кивнула Аои. — Осанка. Плечи только высоковато держишь — выше, чем для лука удобно. Это потом будет мешать, но это вообще так у всех, ничего страшного, за пару месяцев само уйдёт. Зато спину хорошо держишь, это уже половина дела. Ну и руки не дрожат, что для первого раза вообще странно. Обычно дрожат. То ли у тебя нервы железные, то ли ты ещё чем-то таким же занималась.

— Чайная церемония, — призналась Сайоми. — С восьми.

Аои хмыкнула.

— А, ну тогда вопрос снят. После сэйдза по два часа уже всё равно. — Помолчала, рассматривая Сайоми так, словно решала что-то для себя.

— Слушай, скажу по-честному. Если после первой настоящей тренировки не убежишь — у тебя нормально пойдёт. Ты не из тех, кто будет в голос орать, когда первый раз тетивой по предплечью получишь. А получишь, я тебе обещаю, тут все огребают, я тоже огребала, и до сих пор бывает иногда.

— Убегать не буду, — сказала Сайоми.

Аои на это посмотрела секундой дольше, чем смотрела до этого. Ничего не сказала. Кивнула.

— Распишусь у тебя в анкете. Тренировки понедельник, среда, пятница, после уроков. Суббота утром — по желанию, но если хочешь продвигаться, то желательно. Куратора зовут Маэда-сэнсей, — Аои сделала маленькую паузу, в которой её лицо ничего не выразило, но Сайоми эту паузу аккуратно отложила в памяти, — он заходит не каждый раз, в основном мы тут сами. И ещё, — добавила Аои уже от стойки, расписываясь в анкете, — у нас тут тихо. Если захочешь приходить раньше или оставаться позже, чтоб просто посидеть, — приходи. Зал до семи открыт, ключи у меня. С учёбой это тоже сочетается.

Она вернула Сайоми анкету.

— Добро пожаловать, Митсу-сан.

— Спасибо, Курода-сэмпай.

— Аои, — сказала Аои. — Сэмпай — это когда официально. Нас тут, я же говорю, четверо. Скоро будет пятеро.

— Тогда Сайоми, — сказала Сайоми.

— Тогда Сайоми, — согласилась Аои.

Сайоми вышла из зала, чувствуя, что улыбается — чуть-чуть, ровно настолько, чтоб никто встречный этого не заметил, и не очень понимая, по поводу чего конкретно. По поводу того, что Аои оказалась нормальной, наверное. Уже в коридоре, у двери, мобильный в кармане тихо щёлкнул — подцепил сеть с приличным уровнем сигнала. Сайоми достала его, посмотрела одним глазом — да, тот самый канал, — и убрала обратно. Проверять было нечего. И так всё на месте.

В кабинете 1-4 давно уже никого не было.

Том 2 . Глава 2. Кю-до, дзю-до,ученики и другие животные

Сайоми вздохнула. Она снова потеряла Катсу — и снова почти у самой школы, совсем рядом. До додзё проследить его получалось: одна из камер у школьных ворот пускала по дефолтному паролю, и по ней было видно, как Катсу — которого вообще трудно не заметить — сворачивает в додзё.

Додзё стояло почти вплотную к залу кюдо, так что в те же дни Сайоми и без камеры видела мельком, как он туда заходит. И в те же дни теряла его — потому что именно тогда была занята в кружке. Позиция, которую она выбрала, чтобы быть к нему ближе, держала её на привязи и не пускала следом. Сайоми оценила иронию жизни, но оставлять такую дыру в своих знаниях о НЁМ не собиралась.

Если обычным способом получить информацию не выходит, нужен способ необычный. Появляться в додзё самой Сайоми — это было бы крайне неосторожно, но если там появится другая девушка, яркая, пусть даже с похожим на неё лицом, с самой Сайоми эту девушку очень вряд ли свяжут.

За день до этого Сайоми отмазалась личными причинами от ближайшей тренировки кюдо и перекрасилась в блондинку — уметь делать это самой было не самым бесполезным навыком, позволяло экономить деньги и оставлять существенно меньше следов. Краску ей привозили на абонентский ящик, оформленный на чужое имя; к ящику был привязан отдельный номер на временной симке, на него и приходили уведомления о доставке. Поверх временно покрашенных волос шёл парик, изображавший её обычную причёску. Накладные ногти, правда довольно короткие, лежали в сумочке. Автозагар тоже был сделан заранее, с вечера — в тех местах, что будут видны под кимоно и не видны под обычной одеждой. Ещё на ней были чёрные чулки, скрывавшие автозагар на ногах, но длинные чёрные чулки она и так носила время от времени, так что особых подозрений это тоже не должно было вызывать.

Заглянуть в примеченную подсобку клуба любителей космической манги — закрытого в связи с тем, что последний из его членов выпустился этой весной, — снять парик, сложить в сумку длинные чёрные чулки и надеть короткие белые носочки, дополнить автозагар и приклеить ногти было делом пары минут. Второгодка Симада-сэмпай, замглавы дисциплинарного комитета, встретившийся недалеко от выхода, только проводил её взглядом, пытаясь вспомнить незнакомую ему гяру в форме их школы, но так ничего и не сказал.

Запахи додзё были немного странными — то ли запах лака после ремонта полов, то ли «разгорячённых юных тел». Впрочем, особо неприятным для Сайоми этот запах не был. Приёмная была почти пустой, только у стойки с журналом посетителей обнаружилась девочка: маленькая, тоненькая, в великоватом для неё кэйкоги, с несчастным и растерянным лицом — будто её поставили сюда полчаса назад, причём случайно, и совсем забыли объяснить, чего ей вообще тут делать.

— З-здравствуйте, — девочка попыталась поклониться и заглянуть в журнал одновременно, отчего вышло ни то ни другое. — Вы… на пробное занятие? Или кого-то ищете?

— На пробное, — Сайоми ответила голосом, который шёл гяру больше, чем её собственный: чуть выше, ленивее, с растяжкой, отработанной заранее.

— А. Да. Сейчас. — Девочка уткнулась в журнал, повела пальцем по строчкам, не очень понимая, что в них искать. — Отмечу. Меня… вообще-то сегодня тут не должно было быть. На встрече новеньких обычно не я. Просто все заняты, а Двенадцатый… — она запнулась, и лицо на секунду стало совсем растерянным, — Двенадцатый сегодня не пришёл. Совсем. И не предупредил. Поэтому теперь… ну… поэтому сегодня я.

Сказала она это так, что было ясно: «не пришёл и не предупредил» — здесь не мелочь, и Двенадцатый очень скоро перестанет быть Двенадцатым, что бы это ни значило, если уже не перестал.

— Я Фурукава Харука, — девочка всё-таки поклонилась, как-то уже более спокойно. — Тринадцатая. Тринадцатая ученица сэнсея. Я новичок, хоть и не совсем.

«Тринадцатая», — отметила Сайоми. Значит, нумеруют. И, судя по тому, как девочка произнесла своё число — тихо, но с каким-то цепким, спрятанным достоинством, — число это что-то значило. Сайоми запомнила этот кусочек информации, впрочем, как всегда.

— Тсуми-тян я, — сказала она, назвав только фамилию, и то не свою, и увела разговор раньше, чем робкая Тринадцатая успела спросить имя для журнала. — А показывать кто будет? Ты, Лоли-тян?

— Н-нет, — Фурукава так явно обрадовалась, что даже не обратила внимания на не вполне корректное обращение. — Сейчас позову. Подождите, пожалуйста, Тсуми-сан.

И убежала вглубь зала — быстро, бесшумно, как те, кто привык не занимать собой места.

Сайоми осталась у стойки. Журнал лежал открытым, развёрнутым к ней; она скользнула по нему взглядом, не наклоняясь и не трогая, — просто потому, что открытый текст не прочитать было нельзя. Список, номера, время прихода. Его имени там не было, но это ничего не значило.

***

Кимоно немного стискивало бёдра, по длине подходило, но вот рассчитано было явно на мальчиков, а не на Сайоми, чью гендерную принадлежность было бы сложно скрыть и более широкими штанами, и более плотно запахнутой курткой. Это немного раздражало, но не так чтоб очень: штаны не трещали, и этого Сайоми было достаточно. Ещё Сайоми немного беспокоилась, что спортивный лифчик не скроет недостаточно смазанную автозагаром грудь, или что его подушечки, увеличивающие её природный второй размер до четвёртого, выглядят недостаточно естественно. Внесла в список: на будущее в подобных ситуациях наносить автозагар на всю грудь, во избежание, и, возможно, отказаться от визуального увеличения.

Впрочем, беспокоилась она абсолютно зря, потому как на пришедшую на пробное занятие «гяру» пялились почти все, вне зависимости от пола. И в её случае самого наличия груди четвёртого размера было достаточно, чтоб внимание учеников не было приковано к чему-то другому. Сайоми была почти на сто процентов уверена, что её лицо никто не запомнил, потому как на него вообще мало кто смотрел. Исключением были сэнсей и Ён-ни-сан, четвёртый ученик. И как раз ученики сэнсея со второго по четвёртого, и ещё парочка человек, могли быть Катсу.

Сайоми отметила это спокойно, как отмечала всё: четверо-пятеро, любой подходит по росту и сложению, ни на ком нет таблички с именем, да даже если бы и была… Значит, надо просто будет смотреть получше.

Показывать ей вышел третий ученик, Сан-сан — высокий, поджарый парень с резкими движениями и манерой держать подбородок чуть выше, чем требовала ситуация. Он провёл «гяру» по залу, объяснил, что к чему, и делал это с явным удовольствием человека, которому редко достаётся кого-то поучить. Он был неплохим парнем — внимательный взгляд, явно сильный, даже красивый. Но не ОН.

— Базовая стойка — вот. Нет, ноги шире. Ещё. Вот так. — Он смотрел на «Тсуми-тян» с тем выражением, с каким смотрят на красивую, но безнадёжную в плане спорта девушку, которая пришла, поскучает занятие и больше не вернётся. — Вообще-то у нас серьёзное додзё, не фитнес. Но раз пришла — стой ровно, уже неплохо.

Сайоми стояла ровно. Стоять ровно она умела — после бальных и чайной могла стоять ровно хоть час, хоть в неудобной стойке, хоть с поднятыми руками, и при этом дышать так, будто отдыхает. Сан-сан этого не оценил, потому что не заметил. А вот сэнсей, проходивший мимо, на секунду задержал взгляд — и усмехнулся себе под нос. Впрочем, так ничего и не сказал.

А потом в зале что-то поменялось.

Сайоми уловила это раньше, чем поняла, в чём дело: удары стихли, пары разошлись к стенам, и в наступившей тишине на середину зала вышел крупный парень — выше всех в додзё, широкий в плечах, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост. Двигался он красиво, с явным знанием того, что на него смотрят, и смотрят снизу вверх. Сайоми вопросительно скосила глаза на стоявшую рядом Фурукаву.

— Второй, — одними губами сказала Фурукава. И добавила, без всякого тепла, скорее с опаской: — Второй личный ученик сэнсея. Сегодня он опять… ну. Сейчас увидите.

— Сэнсей. — Второй говорил громко, так, чтоб слышал весь зал. — Я тренируюсь у вас четыре года. Я лучший в этом зале, и вы это знаете. Сколько ещё я буду Вторым? Где Первый? Первого нет. Так назовите меня Первым. Я заслужил.

Сэнсей посмотрел на него спокойно, без раздражения, как смотрят на погоду.

— Заслужил, — повторил он. — Хорошо. Тогда докажи. Выходи.

— Против вас?

— А против кого ещё мне проверять своего будущего первого ученика. — Сэнсей неторопливо вышел на середину додзё. — Покажи. Если устоишь — назову Первым прямо сейчас. При всех.

Зал затаил дыхание. Второй усмехнулся — он явно поверил, что момент настал, — и встал в стойку, красивую, выверенную, картинную.

Сайоми смотрела внимательно. Очень внимательно — но не на Второго. На Ён-ни-сана, у стены. Тот следил за выходящим на середину Вторым так, как смотрит человек, который уже знает, чем кончится, и прикидывает не «кто победит», а «что из этого можно взять себе». Сайоми отметила это его выражение и отложила себе в памяти.

Бой начал Второй — и начал его уверенно и живо. Серия ударов была быстрая, мощная, поставленная; Сайоми даже показалось, будь перед ним любой из учеников, всё закончилось бы очень быстро. Сэнсей не сделал почти ничего. Чуть сместился, чуть качнул корпусом, пропустил кулак в сантиметре от уха — и удар Второго прошёл мимо, в пустоту, и Второй на долю мгновения открылся.

Сэнсей не ударил. Просто оказался у Второго за спиной — непонятно как, без видимого усилия, словно зал на секунду моргнул, — и легонько похлопал его по затылку раскрытой ладонью.

— Готов, — сказал он буднично. — Давай ещё раз.

Второй потемнел лицом. Он развернулся и ударил снова — резче, злее, без прежних попыток покрасоваться. Сэнсей от удара ушёл. И от следующего — ушёл. Второй «гонял» его по всему залу, вкладываясь всё сильнее, дыша всё тяжелее, а сэнсей просто отступал, ровно, спокойно, не атакуя вовсе, только уходя, — и от этого «только уходя» Второй бесился всё больше и больше, потому как не было унизительнее противника, чем тот, который даже не считает нужным ударить в ответ.

Сайоми слишком хорошо знала это чувство и именно с той стороны, на которой сейчас находился Второй. Когда ты вкладываешь в свои попытки достичь идеала всё, а тебя даже не считают достойным ответа, — это не поражение. Это стирание, вычёркивание. Её саму постоянно так вычёркивали, систематично, тихо и буднично, и ей было даже немного любопытно увидеть, как то же самое делают намеренно, по делу и на глазах у всех.

— Опять стоишь неправильно, слишком много веса перенёс на пятки, — заметил сэнсей между его ударами, не запыхавшись. — И бьёшь от плеча, не задействуешь корпус. Красиво выглядит. Но удар слабее, чем мог бы быть.

— Хватит! — рявкнул Второй и в попытке отчаянно удержать последние остатки достоинства напал со всей оставшейся яростью, что у него была.

Для собравшихся в зале всё выглядело, будто сэнсей только этого и ждал. Он не отошёл назад — он шагнул вперёд, под руку, и коротким, почти незаметным движением вернул Второму всю его инерцию. Тот тяжело рухнул на пол додзё, с шумом, от которого новички у стены вздрогнули.

Тишина.

Сэнсей поправил кимоно на плече.

— Вот поэтому ты Второй, — сказал он негромко. — Не потому, что слабый. Ты сильный. Но ты дерёшься, чтобы тебя увидели. А драться надо, чтобы не упасть. Чтоб выстоять. И пока для тебя главное — чтоб тебя назвали Первым, моим первым учеником ты стать не сможешь. Это не наказание. Это просто то, что есть.

Второй поднялся сам, руки сэнсея не приняв. Грудь ходила. Лицо было белое, потом пошло красным.

— Четыре года, — сказал он сквозь зубы.

— Четыре года, — согласился сэнсей. — И ты так и не понял, ради чего стоит быть в моём додзё. Это моя вина не меньше твоей. Прости меня за это, Второй ученик.

Второй обвёл взглядом зал — учеников у стен, молчащих, отводящих глаза. Никто за него не вступился. Никто даже не выглядел расстроенным — и вот это, кажется, добило его окончательно. Он понял, что его тут не любили. Терпели. Уважали силу — но не его.

— Тогда я найду того, кто оценит, — сказал он. — Есть зал, где из меня сделают того, кем я должен быть. С настоящим стилем. Не с этой вашей… — он не закончил, махнул рукой.

— Найди, — спокойно сказал сэнсей. — Дверь открыта в обе стороны. Всегда была. И всегда будет. Если как следует подумаешь и правильно осознаешь себя, дверь всё ещё будет открыта.

Второй сорвал с пояса что-то — Сайоми не разглядела, какой-то клубный значок или жетон, — бросил на татами, развернулся и пошёл к выходу. Шёл красиво, спину держал прямо, до последнего. У самой двери задержался, будто ждал, что его окликнут.

Его не окликнули.

Дверь закрылась.

Зал выдохнул — все разом, тихо. И никто, как заметила Сайоми, не выглядел опечаленным. Кто-то даже чуть распрямил плечи, будто из помещения вынесли что-то тяжёлое и душное.

— Ну, — сказал сэнсей в тишину, и голос его звучал так, будто ничего особенного не произошло, — место Второго освободилось. Раз так — наведём порядок. Сан-сан. Ён-ни-сан. В центр.

Третий ученик — тот самый, что провёл «Тсуми-тян» по залу и показывал стойку, безуспешно стараясь смотреть ей в лицо, — вышел в центр с видом человека, для которого это пустая формальность. Напротив него встал четвёртый ученик — Ён-ни-сан. Ниже Сан-сана, плотно сбитый, в потрёпанном кимоно с поясом коричнево-серого цвета. Двигался он спокойно, плечи держал чуть опущенными, будто и не на спарринг вышел, а так, размяться.

Сайоми посмотрела на него внимательнее.

Рост подходит. Сложение подходит. Лицо — непонятно, надо вглядываться, но лицо ничего не значило, она это знала лучше многих. Манера двигаться… вот манера двигаться была интересной.

Сайоми подалась чуть вперёд — самую малость, как тянется к экрану тот, кто увидел в толпе знакомый затылок и ещё не уверен, знакомый это или так… просто похожий прохожий. Что-то в том, как Четвёртый переносил вес, как не делал ни одного лишнего движения, как берёг себя даже в этой ленивой, разминочной стойке, — это было знакомо. Окончательный вывод она себе сразу делать запретила. Сначала стоило просто смотреть.

— Сан-сан против Ён-ни-сана, — объявил сэнсей. — Спарринг в полный контакт. Исход боя определит Второго ученика. Сан-сан, если проиграешь Четвёртому — будешь думать почему. Начали.

Сан-сан пошёл вперёд сразу, размашисто, уверенно — так идёт тот, кто привык побеждать тех, кто ниже его в иерархии, и не привык, чтобы иерархия менялась. Первый удар был хорош — быстрый, прямой, с проносом. Будь на месте Ён-ни-сана почти кто угодно из зала, удар бы прошёл.

Ён-ни-сана на месте удара уже не было.

Он не отпрыгнул и не блокировал эффектно — просто оказался на полшага в стороне, спокойно, без всякой спешки, словно знал, куда пойдёт чужой кулак, ещё до того, как тот двинулся. Сан-сан качнулся за ним, ударил снова — и снова в пустоту. Третий удар Ён-ни-сан пропустил мимо плеча, так близко, что зрители у стены охнули, и в этот самый момент, почти лениво, толкнул Сан-сана раскрытой ладонью в плечо. Несильно. Но Сан-сан, вложившийся в удар всем весом, равновесие потерял и неуклюже шагнул вперёд, мимо цели.

Это движение — уйти на полшага, не больше необходимого, и вернуть чужой замах ему же, своего не вкладывая, — Сайоми точно уже видела раньше. На тех её записях, что она потом стёрла из памяти уличных камер, сохранив только в сети под злостным паролем. Так уходил от чужих рук на тёмной улице один-единственный человек, и он, против всякой вообще логики, оказался теперь здесь — в потрёпанном сером поясе, под чужим номером. С открытым лицом, повязкой на волосах и безо всяких повязок на глазах. Сайоми выдохнула, очень ровно. Она уже почти была уверена. Ещё стоило посмотреть на лицо вблизи, но это будет немного позже, и она верила, что случай ещё представится.

— Ты бьёшь туда, где я был, — сказал Ён-ни-сан негромко. Сказал без насмешки. Скорее с сожалением. — Бей туда, где я буду.

У Сан-сана лицо пошло пятнами. Вот это его и доконало: следующую он начал на злости, а злость в бой нести правильно он не умел. Получалось это у него даже хуже, чем у уже ушедшего из додзё Второго. Два удара. Три. Четыре. Ён-ни-сан их уводил, гасил, а то и просто оказывался не там, куда летел кулак. На пятом Сан-сан открылся на замахе — и вот он уже лежит на спине. Смотрит в потолок додзё. Пытается понять, когда именно ему подсекли ногу.

Над ним — Ён-ни-сан. Руку не подаёт. Ждёт.

Тишина.

Сан-сан лежал. Секунду. Две. Сайоми видела, как по лицу у него прошло всё подряд — злость, стыд, желание вскочить и снова кинуться. А потом всё схлынуло, и пришло полное осознание. Его переиграли, и переиграли честно.

Выдохнул. Руку принял — её всё-таки протянули. Встал.

— Понял, — хрипло. И сэнсею: — Я проиграл. Честно проиграл.

— Проиграл, — согласился сэнсей. — Но не потерял себя при этом. В отличие от некоторых. — Он не назвал имени, но всем было ясно, в чью сторону это сказано. — Это, Сан-сан, важнее, чем выиграть. Останешься Третьим. Пока. Таланта тебе пока не хватает, и сам ты это знаешь. Но характер ты сегодня в очередной раз показал. А правильный характер — уже половина правильного боевого пути.

Сан-сан поклонился — ниже, чем кланялся до этого Четвёртому перед боем. Отошёл к стене. Сел. И — Сайоми и это отметила — стал смотреть на Ён-ни-сана не с ненавистью, а внимательно. Так смотрят на того, у кого собираются учиться.

— Ён-ни-сан, — сказал сэнсей.

Четвёртый ученик повернулся к нему.

— С сегодняшнего дня место Второго — твоё. — Сэнсей сделал паузу. По залу прошёл шорох. — Поздравлять не буду. Второй — это не награда, это работа. Бумаги, новички, разбор, замены, когда меня нет. Узнаешь. Хотя частично ты и так знаешь.

— Благодарю, сэнсей, — сказал он и поклонился.

— И вот ещё что. — Сэнсей дождался, пока тот выпрямится, и посмотрел ему в глаза — спокойно, без всякого пафоса, но так, что в зале опять стало тихо. — Ты хорош. Лучший из тех, кто у меня есть. Но первым моим учеником ты не станешь. Пока — не станешь. И знаешь почему.

— Знаю, — ровно сказал он.

— Скажи. Вслух. Пусть слышат.

— Потому что я не могу отдать себя боевому пути целиком. — Он сказал это без обиды, как говорят давно понятую и принятую вещь. — У меня есть другое. Слишком много другого.

— Слишком много другого, — кивнул сэнсей. — Пока у тебя есть «другое» — у тебя есть потолок. Моим первым учеником не станет тот, у кого есть ограничения. Когда сможешь отдать всё — поговорим. А пока — ты лучший из вторых. Или второй из лучших. Это тоже немало.

— Этого достаточно.

И самое удивительное было в том, как он это сказал. Не как прошлый Второй ученик полчаса назад — без обиды, без вызова, спокойно и даже с каким-то облегчением. Тот рвался назваться Первым и сломался об отказ. Этот услышал ровно то же самое — и принял, будто ему просто подтвердили удобный для него расклад.

И Сайоми, слушая это «слишком много другого», чувствовала себя немного странно, чуточку самодовольно. Она знала, что это за «другое». По крайней мере, думала, что знает. Ну или как минимум имеет представление. Сэнсей принимал его потолок за слабость бойца. Сайоми знала его как смысл.

Зал отреагировал не сразу. А потом отреагировал сам, без команды сэнсея — и это показало отношение учеников в додзё к ещё недавно Четвёртому ученику лучше всего.

Первой стала Фурукава. Маленькая, тоненькая, она вдруг шагнула вперёд, поклонилась новому Второму — глубоко, как кланяются старшим, — и сказала звонко, на весь зал:

— Ни-ни-сан!

И зал подхватил. «Ни-ни-сан», — сказал кто-то у дальней стены. «Ни-ни-сан», — повторил другой, стукнув кулаком о ладонь. Сан-сан, всё ещё потирая ушибленный бок, поднялся от стены и проговорил негромко, но отчётливо: «Ни-ни-сан». Прежнего Второго так не звал никто и никогда — а этого назвали сами, в первый же день.

Сэнсей на это ничего не сказал. Только хмыкнул себе под нос — Сайоми уже начала узнавать эту его привычку — и пошёл в глубину зала, предоставив ученикам нарекать своего Второго так, как они сочтут нужным.

Сам новоиспечённый Ни-ни-сан поклонился на приветствие и спокойно осмотрел зал, уже приступивший к самостоятельной разминке. Не торжествующим взглядом, а проверяющим. Все ли на месте, все ли целы, не надо ли кого поправить, кому помочь подняться.

Взгляд дошёл до «гяру» у стены. Остановился.

— Новенькая. — Голос ровный. Без той цветистости, которую Сайоми знала за ним в другом облике; тут, под повязкой и чужим номером, он говорил просто. — Стойка. Покажи ещё раз.

Сайоми встала так, как раньше ей показывал встать Сан-сан. Почти правильно. Именно почти — потому что идеальная стойка у «гяру» запоминалась бы, а запоминаться ей было нельзя. Чуть-чуть не так. Ровно настолько, чтобы поправили.

И он поправил.

Он подошёл. Спокойно, без спешки, как подходят к мишени, а не к девушке. И вот тут Сайоми — которая держала дыхание, лицо, голос, даже наклон плеч, — обнаружила, что одну вещь ей было проконтролировать сложно.

То, насколько он был близко.

— Вес перемести сюда. — Лёгкое касание тыльной стороной ладони под лопатку, помогающее правильно развернуть корпус. — И чуть ниже. Колени держи мягче.

Полшага. Он стоял в полушаге, и ближе к ней за очень долгое время не стоял никто. А он — настоящий, не на экране, не при увеличении, не сквозь стекло и три прокси, — и подавно. Смотреть на него в упор было бы непоправимой ошибкой, а ошибок Сайоми не делала. Она смотрела на макивары у дальней стены.

Но полностью сдержаться у неё всё же не вышло — она повернула голову. На градус. Может, на полтора. Этого было более чем достаточно.

Повязка сидела высоко, почти полностью скрывая волосы. Было видно несколько светлых прядей — искусственных, слишком ровного цвета, отметила какая-то холодная её часть, — и под самой кромкой ткани, по скрытой под повязкой линии волос, была видна тонкая белая полоса. Старый шрам. Затянулся давно, аккуратный, почти не виден. Если не знать, что искать. Не знать, что он может там быть.

Сайоми знала.

Она видела его сотни раз — на одной фотографии. Той, где он умывался после физкультуры, и мокрые волосы открывали лицо целиком. Она тогда увеличивала кадр до зерна, до пикселей, и говорила себе, что это для досье, для полноты, и знала, что врёт. Шрам на фото был. Бледный, под линией волос. Ровно там, где он должен был находиться, — если этот человек — ОН.

«Почти уверена» закончилось. Она знала точно.

И дальше сдерживаться ей стало не сложно, а очень сложно. Это был ОН. И ОН был так близко! Пришлось потратить весь контроль, до последней крохи, чтобы не выдать себя. Гяру стояла ровно. Слушала про колени и вес. И больше ничего.

— Так лучше, — сказал он. Отступил. — Запомни.

— Угу, — лениво протянула «Тсуми-тян».

Запомнила. О да. Всё запомнила.

Сайоми очень аккуратно перевела дыхание и опустила глаза на свои короткие накладные ногти, потому что смотреть дольше было нельзя — а не смотреть совсем она уже, кажется, не могла.

Том 2. Глава 3. Лучшие подруги.

Утро начиналось хорошо. Сайоми перекрасила волосы обратно в чёрный; с автозагаром пришлось повозиться — пришлось тереть кожу специальным скрабом-рукавицей, а где не сходило, замазывать тоном под цвет кожи, — а вот с ногтями проблемы не было никакой: Сайоми отклеила их ещё вечером, сразу после тренировки.

Продолжилось утро тоже неплохо, так как по дороге в школу с утра Сайоми встретила Аяку.

— Ты опять не выспалась, — сказала Аяка вместо «доброе утро», окинув её тем своим взглядом, которым проверяют, всё ли в порядке. — У тебя глаза такие.

— Какие?

— Как у человека, который полночи смотрел в потолок и думал. — Аяка поправила лямку сумки. — Я этот взгляд знаю. У меня самой такой бывает, когда контрольная.

— Не контрольная, — сказала Сайоми, и это даже было правдой. — Просто потолок был очень интересным.

Аяка фыркнула — коротко, по-доброму, как смеются только с теми, кого давно знают и кому давно прощают всё подряд. Дальше они пошли вместе, и Аяка всё говорила-говорила — про новую дораму, про то, что мама опять купила не тот чай, про учительницу английского, которая, кажется, влюблена в учителя физкультуры, потому что иначе зачем так краснеть, натыкаясь на него в коридоре. Сайоми по большей части молчала, вставляла где надо короткое, и ей было — насколько это слово вообще к ней применялось — хорошо. С Аякой не нужно было держать лицо так, как со всеми остальными. Чуть-чуть можно было не держать. Это «чуть-чуть» Сайоми ценила достаточно, чтоб признавать Аяку лучшей подругой.

Утро продолжалось хорошо ровно до того момента, как две довольно живо болтавшие подружки дошли до шкафчиков со сменной обувью.

Последние несколько дней Аяка приходила в школу пораньше, и Сайоми видела её уже в классе. А вот сама Сайоми последние несколько дней была занята чуть больше обычного — и, видимо, что-то упустила. Что-то, отчего её лучшая подруга стала в школе такой напряжённой.

Аяка открыла шкафчик. Быстро — с улыбкой, более яркой и совсем неестественной, не такой, как минуту назад. Быстро вытащила сменку. Быстро стряхнула с неё что-то и так же быстро протёрла одноразовой салфеткой, уже подготовленной. Быстро захлопнула дверцу. Всё быстро — но недостаточно, чтобы Сайоми, уже разглядывавшая это подозрительно быстрое поведение, не успела заметить две вещи. Листок внутри шкафчика: «сдохни, мусор». И то, что сменку, прежде чем Аяка её протёрла, чем-то залили — чем-то крайне мерзким.

Сайоми покопалась в памяти. Несколько дней назад какой-то парень собирался Аяке признаться, из-за чего они тогда распрощались чуть раньше обычного. Аяка не всегда, но довольно часто провожала её до клуба кюдо и немного болтала с девочками; натянуть лук у неё сил не хватало, а вот общаться у неё выходило неплохо. Правда, только с теми, кто не видел в собственной внешности смысл жизни и не чувствовал в самом существовании Аяки угрозу своему чувству собственной важности. В крайне минимальном составе клуба кюдо такими были все, а вот в их классе Аяке так не повезло.

Аяка виновато глянула на Сайоми. Та своих чувств по поводу того, что Аяка ничего ей не сказала, выдавать не стала — продолжила говорить с ней, как ни в чём не бывало, до порога класса и дальше.

Семь.

Сайоми насчитала семь человек, которые смотрели на Аяку неправильно. Не так, как смотрят на просто одноклассницу. И не надо было быть учёным мегамозгом, чтобы понять причину и сделать выводы. Тем более прецеденты уже были.

***

Внешность Аяки, её мягкая, добрая манера разговора и её искренне доброе отношение не в первый раз приводили к проблемам — в первую очередь для самой Аяки. Очень маленькая часть тех, кого коснулась доброта Аяки, способна была её адекватно оценить, без проекции собственных эгоистичных желаний. Очень многие из окружающих, в основном парни, хотели, чтобы эта доброта была направлена только на него, любимого, и чтобы она не расплывалась на остальных. Не менее приличная часть окружающих, в основном девушек, ревнующих к первым, до зубовного скрежета желала, чтобы её доброта вообще прекратилась, желательно вместе с самим источником.

В средней школе всё запуталось так, что Аяка в конце концов позвонила ночью. Не на горячую линию, не родителям, не классной — Сайоми, лично, в начале второго, когда нормальные люди спят, а ненормальные сидят над чужим трафиком. И вот это было красноречивее любого «привет, ты не спишь?». Аяка не любила, когда ей помогали: ей вечно казалось, что она кого-то этим обременяет, что у людей и без неё забот хватает. Так что если Аяка звонит сама, да ещё в слёзах, да ещё ночью, значит, дело и правда худо.

Сайоми слушала. Молча, как умела только она — не перебивая, не подсказывая, складывая сбивчивый чужой рассказ в аккуратную и очень неприятную картинку.

Был парень. Ростом выше среднего, лицом — никакой, из тех лиц, что через неделю не вспомнишь, волосы крашеные в коричневый. В классе считался своим: не то чтобы популярный, но его слушали, а это, как известно, иногда хуже популярности. Он подошёл к Аяке после уроков и увёл в пустой кабинет — и вот тут уже стоило бы насторожиться, потому что нормальные люди говорят при свидетелях, а тем, кому свидетели мешают, обычно мешают не просто так.

Дверь он закрыл.

— Я долго собирался, — сказал он. — Очень долго. Ты, наверное, и сама заметила, я ж за тобой как привязанный хожу, уже половина параллели в курсе. — Он усмехнулся, виновато, будто извиняясь за собственное чувство. — Мне твой смех нравится. И голос. Всё нравится. И я больше так не могу, понимаешь? Молчать.

Аяка попыталась что-то сказать — что-то вроде «спасибо, но».

— Только не говори «нет» прямо сейчас, — перебил он. — Не здесь. Если ты вот так, при всём, что было… все же видели, как я за тобой хожу. Я завтра в школу как приду? Мне ж проходу не дадут. Дай мне хоть маленький шанс. Хоть какой-нибудь.

То есть он закрыл дверь, чтобы остаться с ней наедине, и тут же навалил на неё существующую только в его воображении виртуальную толпу, всю параллель, всех, кто что-то там видел, — и это был, как Сайоми сформулировала для себя во время разговора с Аякой, очень экономный приём: и свидетелей убрать, и вроде бы существующими свидетелями придавить.

Аяка ответила честно. Что хорошо к нему относится, но заставить себя чувствовать то, чего не чувствует, не может, и что ей нужно время разобраться.

Он кивнул. Сказал, что понимает, что не давит, что просто хочет быть рядом и помочь ей разобраться в себе. При этом лицо у него сделалось такое, будто Аяка только что у него на глазах расстреляла щенка, — и делал он это лицо нарочно, Сайоми не сомневалась, нарочно, чтобы Аяка почувствовала себя виноватой и побежала эту вину заглаживать.

И она побежала. Конечно, побежала. Потому что она Аяка.

Неделю они ходили в кафе, и каждый раз это был примерно один и тот же разговор в минимальных вариациях.

— Я просто не знаю, на что мне рассчитывать, — говорил он, глядя в чашку. — Это убивает, если честно. Неизвестность — она хуже всего. Ты, может, уже решила? Ты скажи, я выдержу.

— Мне ещё нужно время.

— Нет, я понимаю. Я подожду. — Пауза, вздох, та же самая улыбка человека, которого только что обидели, но он держится. — Главное, что ты хотя бы рядом.

И так по кругу, причём каждый раз с таким видом, будто это она его мучает, а не он её.

А параллельно он работал с тылами. Нашёл четверых своих знакомых девочек — Натиме, Рейко, Юме, Саку — и каждой рассказал свою версию. Сайоми узнала об этом не сразу и не от него, а потому, что версии в какой-то момент начали друг на друга налезать.

Сначала к Аяке подошла Саку — из тех, кто рубит в лоб и искренне зовёт это честностью.

— Слушай, — сказала она, и в голосе уже была та осторожная брезгливость, с какой говорят с человеком, про которого всё решено. — Это правда, что ты ему запретила с нами гулять?

— Что? Нет. Он может гулять с кем хочет, я ничего…

— Просто он говорит, что не может. Из-за тебя. — Саку посмотрела на неё так, как смотрят на врущих. — Ну он же не на пустом месте это говорит.

Натиме — та, что всегда первой возмущалась чужой несправедливостью, особенно если несправедливость можно было обсудить погромче, — потом написала прямо в сообщении, ни с того ни с сего, среди ночи: «не понимаю, как можно быть такой жадной». Рейко, мягкая и всем подряд сочувствующая, а оттого верившая обычно последнему, кто пожаловался, вслух соглашалась, что да, контролировать парня — это ужас, но добавляла, что вообще-то на Аяку не похоже, может, та сама не понимает, что творит, может, боится его потерять, парень-то видный. А Юме, сидевшая спереди миниатюрная модница, с которой было весело поболтать про последние модные журналы, с определённого времени просто перестала здороваться и начала смотреть мимо.

Как потом реконструировала Сайоми, ни одной из них он не сказал в лоб: «Аяка мне запретила». Он этого и не говорил. Он говорил Натиме, что Аяка ревнует его к подругам. Говорил Рейко, что Аяка требует всё его внимание. Говорил Саку, что Аяка не хочет, чтобы он с кем-то гулял. А Юме — что Аяка за глаза посмеивается над её нарядами и считает её пустышкой; Юме, которой их с Аякой болтовня про тряпки была чуть ли не дороже всего, этого хватило, чтобы замолчать раз и навсегда. Четыре девочки — четыре разные Аяки, и каждая версия по отдельности звучала складно, и в каждой он выходил несчастным, загнанным, бедным. А Аяка, когда пыталась объясниться, звучала так, будто оправдывается, — будто и правда что-то запретила, а теперь выкручивается.

На выходных он сводил её в кино. Попался хороший фильм, он даже улыбался по-настоящему, не дежурно. А потом, в кафе после, опять завёл про неопределённость, про напряжение, в котором он не может жить, и под конец выдал, что, может, ей просто стоит попробовать его поцеловать — и тогда она поймёт, что любит.

Аяка сказала: нет. Не сейчас.

— Ну да, — кивнул он понимающе. — У тебя же с близостью трудности. Это нормально, это у многих. Я подожду, пока ты будешь готова.

Вот тут Сайоми, слушая, тихо отметила, что отказ ей он переназвал в диагноз, и теперь Аяке не отказываться надо, а лечиться.

Аяка договорила, всхлипнула в последний раз и спросила, что ей делать. Сайоми сказала: ничего, спи, я разберусь. Положила трубку. Полезла читать. И нашла несколько новых, интересных для себя терминов.

Газлайтинг — когда жертву методично убеждают, что она всё воспринимает неправильно и потихоньку сходит с ума. Подходило. Потом она почитала про тёмную триаду. Нарциссизм — потребность быть в центре, неумение принять «нет», твёрдое внутреннее знание о собственной исключительности. Тоже подходило, и как влитое. Был ещё макиавеллизм — холодный расчёт, люди как инструменты, цель списывает любые средства; четыре разные версии для четырёх разных девочек — это, в общем, и есть макиавеллизм в чистом школьном исполнении. Сайоми проверила и третью свойственную тёмной триаде черту, психопатию, — импульсивность, вспышки, ложь без плана — и отложила её в сторону. Импульсивностью тут и не пахло. Человек, который неделю выстраивает четыре непротиворечивые легенды и ни разу не путается, — это кто угодно, только не импульсивный. Нет. Этот всё считал заранее.

В коридоре Сайоми его ловить, разумеется, не стала. При свидетелях, средь бела дня — это не её почерк, это почерк тех, кто потом искренне удивляется, как же так всё вышло. Она сделала иначе.

Парень получил письмо. Записку в шкафчик, без подписи, аккуратным незнакомым почерком: кто-то к нему давно присматривается, кто-то стесняется подойти, кто-то будет ждать после уроков в парке у старой стройки — если он, конечно, придёт. Нарциссу такую записку можно даже не подписывать, он сам допишет и нужное имя, и нужное лицо, лишь бы там было про то, какой он замечательный. Он пришёл.

Ждала его девочка, которую он раньше не видел. Парик, помада, в общем, не Сайоми, а так, набросок чьей-то старшей сестры. Девочка смущалась, девочка принесла кофе — два стаканчика, себе и ему, как порядочная. Из своего она, правда, не пила: просто прижалась к краю губами и оставила на картоне аккуратный отпечаток помады, чтобы стаканчик выглядел начатым, чтобы всё выглядело так, как должно выглядеть у двух людей, которые мило сидят в парке. А ему пить ничего не мешало, и он пил.

Минут через десять парень перестал быть в сознании — заказанное с той же временной симки снотворное сработало, как японские часы.

Дальше вышло не то чтобы идеально. Переносить отрубившегося человека оказалось делом куда более громоздким, чем Сайоми прикидывала, и где-то на середине дороги к стройке парик с неё сполз и остался лежать в траве. Заметить это, правда, было решительно некому: единственный свидетель в этот момент с большим увлечением изучал изнанку собственных век.

Очнулся он уже на стройке. Разговор вышел спокойный, но на удивление убедительный — чему немало поспособствовали ржавые штыри арматуры по всему периметру и моток верёвки, который к тому времени нашёл себе вполне конкретное применение. Парню хватило минут пяти, чтобы пересмотреть свои взгляды на здоровые отношения вообще и на Аяку в частности.

После этого парень в школе притих. Про Аяку он больше не заговаривал, а если кто-то при нём начинал — мог и вступиться, неловко, сквозь зубы, но вступался. Слухи, оставшись без того, кто их подкармливал, потоптались ещё немного и сошли на нет — как сходит на нет всё, чем перестали заниматься.

Подруг, правда, обратно к Аяке не привалило. Натиме, Рейко и прочие так до конца и не поняли, что именно у них из-под носа развалилось, и на всякий случай держались поодаль. Аяку это, впрочем, не слишком трогало: зато с Сайоми они после той истории сошлись так, как не сходятся и за три спокойных года. Этот обмен Аяка считала более чем выгодным, хоть вслух, разумеется, не говорила.

***

На Аяку он и правда больше не лез — тут запугивание сработало как надо. А вот всё остальное Сайоми недооценила: решила, что хватит припугнуть, и не учла, что нарцисс, которого подвесили вниз головой, Аяку-то забудет, а обиду — никогда. В полицию он, ясное дело, не пошёл: признать вслух, что его скрутила какая-то девчонка, для такого хуже смерти. Он сделал иначе — подкатил к нескольким парням, из тех, что вечно ошиваются за спортзалом, организовал им всякое и между делом, обиженно, попросил «помочь разобраться с одной тварью». Примету дал мутную — в темноте да без парика он Сайоми толком и не разглядел.

Парни на тонкости плевать хотели. Под «тёмненькую, длинненькую» подходил кто угодно, и в итоге они сгребли совсем не ту — одну из тех, кто сам когда-то отравлял Аяке жизнь. Сайоми, узнав, даже не сразу решила, как к этому относиться: обидчицу Аяки похватали по наводке другого обидчика, спутав с её защитницей. Колесо переехало своих, и без малейшего её участия. Чем бы оно закончилось для Натиме, гадать не приходится, но мимо некстати для парней и кстати для Натиме проходил Симада. Тот самый Симада, который порядок любит, умеет добиваться и имел для этого достаточно сил. Он влез, разогнал, Натиме отбил. Парней хватило бы на слабую девушку, а вот от неслабого парня отхватили. После чего злобу затаили и Симаду запомнили.

Прошло время. Один из той компании всплыл уже в Ку — попал в ту же школу, что Сайоми, Аяка и двое, которых она тогда ещё не знала. Попал — и узнал Симаду.

А потом разбираться за него пришли друзья.

***

…А сейчас источников было семеро. Только в их с Аякой классе. И не факт, что классом всё исчерпывалось.

Семеро — это не один. Семеро — это уже не та арифметика, где хватает мотка верёвки и подходящей стройки: повесить за щиколотки одного — это урок, повесить семерых — это уже статистика, а статистику заметят даже в их городке. Так что верёвку Сайоми мысленно отложила сразу. Вместо этого она занялась тем, что выходило у неё всё-таки получше верёвки, — наблюдениями.

Наблюдения заняли три дня.

Три дня она смотрела в другую сторону. Не в ту, куда смотрела обычно, — и обнаружила, что от этого физически неуютно, будто идёшь с завязанным одним глазом. В среду он прошёл мимо кабинета, и она узнала об этом от чужого смешка в коридоре: узнала, что прошёл, а не увидела. Это было неправильно, и Сайоми занесла себе в список ещё и это.

Сложилось всё в простую картинку. Семеро — это не семеро равных; семеро почти никогда не бывают равными. Это всегда один-двое, кто решает, и хвост, кто примыкает. Сайоми смотрела, кто первым бросает реплику, а кто подхватывает; кто пишет листок, а кто только хихикает над написанным; на кого косятся остальные, прежде чем решить, можно сегодня или не стоит. И у неё был ответ.

Из семерых думал ровно один человек, и это была девочка. Не самая громкая — громкие как раз стояли у неё за спиной, — но та, после чьего короткого взгляда стайка и решала, кого сегодня можно, а кого пока, пожалуй, не стоит. Звали её Михо, и первой в классе она была по одному-единственному предмету, который в этом возрасте котируется по-настоящему, — по умению решать, кто здесь кто.

Сайоми один такой эпизод видела сама, мельком, ещё до того, как начала смотреть прицельно. Кто-то из мелких сошек с задних рядов завёл было про Аяку — громко, на пробу, проверяя реакцию:

— …да она вообще со всеми так. Со всеми милая. Тьфу.

Михо не обернулась. Михо просто чуть приподняла бровь и уронила, ни к кому конкретно:

— Со всеми? Прям со всеми? — Пауза. — Я бы на её месте поостереглась. Кто со всеми — тот, считай, ни с кем. У таких знаешь как бывает.

И всё. Ни обвинения, ни слова, к которому придерёшься. Но «у таких знаешь как бывает» к концу недели уже жило само по себе, и сошки несли его дальше, искренне думая, что додумались сами.

Аяка для Михо была не одноклассницей, а ходячим оскорблением: красивая, добрая, и при этом палец о палец не ударила, чтобы кому-то это доказать. Михо своё положение в классе выстраивала годами, по кирпичику, на чужой неуверенности; Аяке оно досталось даром и без усилий — тем, что её просто любили. Такое не прощают.

Дальше шли две, что повторяли за Михо с полуслова и собственного мнения не держали в принципе — мнение им выдавали по утрам, вместе с расписанием. Двое парней — из тех, кому Аяка была когда-то приветлива ровно настолько же, насколько и всем остальным, и кто почему-то решил, что «как всем» — это личное оскорбление, и обиделся, и теперь мстил за то, что его не выделили. И ещё двое, шестой и седьмая, которым, в общем, было всё равно на кого; просто когда в классе есть кто-то внизу, стоять повыше как-то спокойнее.

Идею Сайоми вынесла из той, ещё среднешкольной, истории, и идея была простой: с толпой не воюют. У толпы находят несущую опору и аккуратно её убирают, а всё остальное осыпается само, потому что само по себе оно стоять не умеет — оно умеет только примыкать.

Несущей опорой была Михо.

Сайоми подошла к ней после седьмого урока, когда класс уже растёкся, а Михо задержалась собрать сумку. Подошла спокойно, села на соседнюю парту, не нависая, не загораживая дверь, — всё по-доброму.

— Слушай, — сказала Сайоми негромко. — Я по поводу Аяки. Точнее, не совсем.

— А по поводу чего? — Михо не подняла головы, продолжая складывать тетради. Тоном, каким разговаривают с тем, кто рангом ниже и сам пока не понял.

Сайоми назвала.

Одно слово, имя — короткое, чужое, к Аяке отношения не имеющее. То самое имя, которое Михо полтора года назад сделала всё, чтобы в этой школе никто никогда не связал с ней; имя из другого города, из другой Михо, до переезда, до новой биографии, выстроенной с нуля и начисто. Имя девочки, которую в той, прошлой школе тоже травили — и не без участия будущей Михо, как раз наоборот.

Тетради перестали складываться.

— Что? — сказала Михо. Уже другим голосом.

— Ничего, — сказала Сайоми. — Я просто знаю. И ты теперь знаешь, что я знаю. Этого, в общем, достаточно.

— Откуда ты…

— А вот это, — Сайоми мягко улыбнулась, — тебе же интереснее будет погадать самой. Гадать всегда страшнее, чем знать.

Михо смотрела на неё снизу вверх, и на лице у неё медленно собиралось понимание, что аккуратная тихая Митсу-сан, оказывается, не совсем то, чем числилась всё это время в её мысленном каталоге.

Сайоми встала, поправила лямку сумки. И уже от двери, не оборачиваясь, добавила — всё так же мягко, почти ласково:

— Аяка хороший человек. Было бы жаль, если бы с ней и дальше что-то случалось. У неё, знаешь, иногда бывают очень внимательные друзья.

И вышла.

Листки в шкафчике прекратились на следующий же день. Сменку больше не заливали. Шестеро, оставшись без той, что держала всю конструкцию, по инерции потоптались с неделю и расползлись по своим делам — без опоры травить оказалось не так увлекательно, да и страшновато, хотя чего именно страшно, никто из них толком сформулировать бы не смог. Дружить с Аякой класс, разумеется, не бросился; просто перестал. Аяку это устраивало вполне.

Сайоми — не очень.

Потому что в соседнем классе — том самом, где числился странный парень в чёрном, что звал себя слов на семь, не меньше, — была своя такая девочка. За ней вздыхало полкласса, ей писали, ей оставляли что-то в парте, и всё это в любой другой компании давно скисло бы в ровно ту же кашу с листками и испорченной обувью. А там — не скисало. Возможно, причиной как раз и был парень в чёрном, которого ни в лоб, ни окольными путями было не задеть, — а на его фоне все остальные выглядели сильно близко к норме. Но это в итоге дало класс, который умеет оставить человека в покое. Большая, вообще-то, редкость.

Сайоми это отметила. Сайоми такое запоминала.

И где-то между седьмым уроком и дорогой домой решила, спокойно, как решают давно назревшее: со следующего года надо переводиться в другой класс. Подальше отсюда. Поближе к…

Мысль, по давней привычке, до конца себе договорить не дала.

Том 2. Глава 4. Мотивированное и немотивированное насилие и немотивированная паника

А вот история из средней школы имела ещё и другие последствия, не задевшие Сайоми, но вполне себе задевшие того, с кем она до безумия хотела быть рядом. Хоть это и не было прямым следствием её действий, но вполне себе было косвенным.

Началось всё с того, что на тренировке кюдо ей на телефон пришло сообщение с очень особым звуковым сигналом. Следить за Катсу полные сутки было тяжело: он использовал различные маршруты, да и не все возможные камеры ей удалось поломать, но несколько, возможно, особо опасных или наиболее часто используемых мест Сайоми выделила, и вдобавок к распознаванию лица определила ещё несколько паттернов: как то использование Катсу трости. Просто если уж Катсу доходил до использования трости, это обычно означало, что ситуация опасная. Но ещё одним условием для этого определённого сигнала было наличие группы людей больше трёх рядом с ним. Конечно, были и другие условия, но все варианты она предусмотреть не могла, и, как бы ни хотела этого сама Сайоми, смотреть на Катсу двадцать четыре часа в сутки она не имела физической возможности — а ведь даже у неё были ещё и социальные ограничения.

Извинившись перед Аои, Сайоми взяла в руки телефон, надеясь всё же, что это ложная тревога и она просто сможет полюбоваться тем, как Катсу делает один из своих «танцев с тростью» на фоне мирных зевак, но, увы, реальность оказалась намного менее щадящей: трость Катсу достал не просто так.

***

Поскольку шифрованный интернет-архив записей, где появлялось лицо, похожее на Катсу, содержал и полную запись, Сайоми впоследствии не раз пересматривала её, размышляя, не стоит ли внести в список и Симаду-сэмпая. И по здравом размышлении не стала: пусть Симада-сэмпай от помощи и не отказался, но и помощи не просил. Хотя то, что он с пары слов понял идею Катсу, и то, как отлично с ним синхронизировался в драке, сильно тянуло Сайоми внести его хотя бы в список второй очереди — и по возможности всё же как-нибудь отплатить.

На записи проходивший мимо ворот Киетсу Сумеречный разглядел толкучку, в которой Симаду практически прижали к стене, и обратился к нему странной фразой:

— Ты знаешь, что такое «танцующий богомол»?

При этой фразе мрачное лицо Симады-сэмпая немного просветлело, и он с удивлением и радостью ответил:

— Да это же я сам!

После чего Киетсу протиснулся между немного удивлённых таким диалогом хулиганов, окруживших Симаду, — и так, спиной к спине, драка и началась. Чему Сайоми дико завидовала. Не драке, конечно, а возможности стоять спиной к спине с Катсу.

***

Как выяснила позже Сайоми, этот конкретный виток насилия, в который на полном ходу ввязался Катсу, начался с отстранения — одного не слишком сильного, не слишком умного, но слишком самовлюблённого индивида, пришедшего в школу Ку одновременно с Катсу и нашедшего на свою голову неприятности с Симадой-сэмпаем, в тот момент — заместителем главы дисциплинарного комитета.

Если быть абсолютно точным, то началась эта история сильно раньше, когда не так давно поступивший в школу Тадео Симада — которого в то время никто и не думал называть Симадой-сэмпаем, — проходя мимо какого-то тихого проулка, заметил там какую-то возню. Он, может быть, и прошёл бы мимо, но дальше последовал негромкий девичий вскрик, и после этого крайне известный в будущем своей тягой к справедливости, будущий замглавы, а после и глава дисциплинарного комитета школы Ку пройти мимо уже не мог.

Хотя мотивов и точных намерений парней примерно его возраста, от которых сильно несло табаком и алкоголем, Симада не знал, тут и обезьяна бы поняла, что хоть сколько-нибудь положительными намерения троих, тащивших ученицу средней школы в тёмное место, быть не могли. А что именно они хотели сделать, Симада и не интересовался. Будь парни потрезвее и поадекватнее, возможно, Симаде бы и не поздоровилось, а так — сильно не повезло парням. Хотя приглушивший их реакцию алкоголь приглушил им и чувство боли, а значит, для того же эффекта Симаде приходилось бить намного сильнее — что те по полной ощутили с утра. Симада отбил почти тут же убежавшую девицу — которая и в самом деле была ученицей средней школы и, перед тем как убежать, представилась Симаде: Натиме, — оставил парней там же, где им навалял, и не то чтобы об этом забыл, но особого значения не придал. А вот из парней как минимум один поступил в ту же школу, что и Симада, на год младше, — и вот он-то Симаду не забыл и попытался отплатить. Затеять драку с замглавы дисциплинарного комитета было идеей так себе, и парня отстранили. А пришедшим «отомстить» за него друзьям из другой школы не повезло ещё раз.

— Покайтесь, лизатели ног драконов-убийц, подстилки для их ярости и сосуды для удовлетворения их мирских слабостей, — раздалось в наушниках Сайоми, — покайтесь, и, возможно, род человеческий в моём лице дарует вам прощение. Лет так через тысячу — но для бессмертного воина это всё равно что мгновение.

Камера была одной из самых новых, так что записывала и передавала, кроме изображения, и звук, — и вот именно звук прошедшего удара отозвался в ушах Сайоми так сильно, что она немного утратила возможность рационально мыслить.

Их было четверо. Может, пятеро — кто-то ещё маячил чуть в стороне, привалившись к воротному столбу, и не столько дрался, сколько наблюдал, как работают остальные. Работали остальные слаженно. Симаду они уже загнали к ограде — тот держался, отбивал, но держаться одному против четверых означает ровно одно: держаться до тех пор, пока не перестанешь. А рядом, вместо того чтобы воспользоваться суматохой и уйти, стоял Катсу.

Стоял и говорил, даже слишком много. Про драконов, про покаяние, про древние проклятия, и всё это размахивая своей тростью с видом оскорблённого божества, — и это работало, работало именно так, как ему было надо, хоть сам он вряд ли понимал механику: двое, что метелили Симаду, отвлеклись на горлопана в чёрном и переключились на него. Первый обернувшийся первым же и получил.

Сайоми увидела, как трость встречает чью-то руку — грамотно, по-настоящему грамотно, совсем не так, как ожидаешь от чунибьё, — как следом Катсу пинает второго, но от третьего ему всё же прилетает, в бок, и Катсу на момент складывается, и звук этого удара камера передаёт слишком, слишком чисто. Он тут же выпрямляется, продолжает и громко сетует на то, что в этом воплощении безопасная сила молнии ему пока что неподвластна. Он продолжает, и даже успешно отбивается, но всё равно время от времени пропускает удары.

Что-то в голове у Сайоми щёлкнуло и замкнуло.

Не мысль даже — рефлекс, горячий и тупой, тот, которого у неё не было годами и наличия которого она за собой не знала: ей надо туда. Сейчас. Немедленно. Она даже успела привстать — с луком в руке, с недотянутой тетивой, посреди зала кюдо, за добрых минут семь ходьбы от ворот, — прежде чем сработала та, вторая, обычная Сайоми и села обратно. Слишком долго. Она не успеет. Она не добежит. Этот вариант — не вариант. Не сработает.

А что сработает?

Мысли пошли быстро и грязно, не тем ровным строем, каким шли всегда. Полиция. Первое и очевидное. Она может позвонить прямо сейчас, аноним, драка у школы Ку, приезжайте. Может — но она слишком хорошо знала, как это работает с той стороны. «Драка подростков у школы» — это не тот вызов, на который срываются с мигалками. Это вызов, который ложится в очередь: доедет ближайший экипаж, когда освободится, минут через двадцать, через тридцать, лениво, для галочки. К тому времени всё уже кончится, и кончится не в пользу того, за кем она смотрела.

Компромат. Мысль мелькнула следом — вскрыть этих четверых, вывалить, что на них есть, сдать с потрохами. Она отмела её почти сразу: это долго, да и вообще компромат отвечает на вопрос «кто они», а ей нужен ответ на вопрос «приезжайте быстрее». Здесь и сейчас эту свору ничто не остановит. Их прошлое не заставит наряд ехать хоть на минуту скорее. Да и вряд ли там найдётся что-то настолько криминальное, а времени нет.

Соцсети. Кинуть с геометкой, поднять шум, чтобы кто-то рядом увидел и вмешался. Слишком медленно, слишком случайно — пока кто-то прочтёт, пока поверит, пока решится. Ставить его жизнь на «а вдруг мимо пройдёт неравнодушный» она не собиралась. Тем более что неравнодушных поблизости как-то совсем не наблюдалось: люди-то у ворот были, и не так уж мало, вот только каждый, завидев свалку, лишь прибавлял шагу — кто отводил глаза, кто наоборот всматривался на ходу, но ни один не остановился, не достал телефон, чтоб позвонить в полицию, даже не крикнул. Обходили, как обходят неприятно пахнущую лужу. Для каждого это было как пожар на том берегу. Драка была чужая, а своё время и своя целость — свои.

И вот тут — уже не рассуждая, а зная, потому что это она умела, — Сайоми поняла, что делать. Дело было не в том, чтобы сообщить. Дело было в том, чтобы сообщение получило приоритет. Диспетчер реагирует не на драму в голосе — на протокол: оружие, угроза жизни сейчас, и — вал. Один звонок про драку глотается очередью. А вот когда за минуту падает десять звонков с разных номеров про одно и то же, про то, что группой избивают человека, он не встаёт, у кого-то, кажется, нож, — это уже не драка в очереди. Это ЧП, на которое выезжают немедленно, потому что диспетчер видит не одиночный звонок, который, возможно, вообще случайный или почудившийся, а вал сообщений об одном и том же.

Вал она сделать могла. Обычный свидетель в одиночку — нет. А она могла.

И Сайоми, отложив в сторону бесполезный лук и коротко кивнув Аои — мол, срочное, я на пару минут, — начала: с телефона, на коленке, спеша, наплевав на всё то, что в другой день назвала бы элементарной осторожностью. Номера, аккаунты, каналы, один за другим, за секунды, создавая искусственную толпу перепуганных очевидцев: кто-то звонил и сбивчиво кричал в трубку, кто-то ломился на сайт и во все возможные аккаунты местной полиции, заполняя жалобу за жалобой на драку — каждый по-своему, — целый вал людей, которых не существовало. Делала она это быстро, очень быстро. Слишком быстро, чтобы сделать всё чисто. Слишком спешно, чтобы не оставить следов.

Она в тот момент совсем не думала о следах. Не думала о возможных скорых проблемах. Она вообще, кажется, впервые за очень долгое время не думала ни о чём, кроме одного оседающего в кадре силуэта.

Поэтому тихий, заранее настроенный, ни разу до этого не пригодившийся значок, выскочивший в углу экрана поверх всего, она увидела на несколько секунд позже, чем следовало.

Посторонний в сети. Инициирована трассировка. Скорее всего, школьный администратор.

Сайоми подняла глаза от телефона.

Точка, с которой она всё это запускала, торчала снаружи, на опоре в дальнем конце поля, — старый служебный роутер, тот самый, от мастерской. Единственная точка, единственная для неё возможность собрать этот вал достаточно быстро. Её телефон был не единственным, подключённым к этому роутеру: ещё в первую неделю она показала всем девочкам, как получить нормально работающий интернет без школьных фильтров, — и для «укрепления социальных связей», и именно на такой вот случай, чтобы уменьшить число возможных подозрений. Но основной трафик шёл всё же через неё. И школьный сисадмин, дёрнутый её же топорным, шумным, неаккуратным валом, сейчас шёл по этому следу — и, судя по второй камере, уже даже приближался физически, через двор. Сюда.

Секунд у неё оставалось немного. Совсем немного.

Ещё до того как Сайоми услышала и осознала звук сирен, картинка на экране изменилась: к воротам, с явным намерением вмешаться в драку, подошёл уважаемый Кадзэкори-сэнсей, директор школы, чья манера двигаться чем-то неуловимо напомнила Сайоми ухмылявшегося ей сэнсея из додзё Катсу. Стоило ему подойти — и хулиганы рассыпались. Было ли это связано с сиренами и помог ли вообще вал звонков Сайоми, оставалось под вопросом, но у неё сейчас были совсем другие проблемы: трассировка привела сисадмина к роутеру, и он шёл сам. Решение, пришедшее Сайоми в голову, не было самым правильным и логичным — да и логи могли остаться ещё где-то, — но на что-то более изящное времени уже не оставалось. Оборвав соединение, она взяла лук, сделала несколько шагов, оказавшись на линии стрельбы, и благополучно промахнулась мимо мишени, влепив стрелу сильно под углом, влево и вверх, — раздолбав к чертям закреплённый на столбе роутер.

Кэндзи Игараси, что для учеников был известен как «сисадмин», а для бухгалтерии — как «внештатный специалист по обслуживанию сети на полставки», вообще-то в это время должен был обедать. Обед у Кэндзи Игараси был святым. Потому что всё остальное время суток святым не было ни разу. Один он тянул сеть на три корпуса. Камеры — эти ставили ещё, кажется, при прошлом директоре. И полторы тысячи подростков, каждый третий из которых считает себя кул-хацкером. Ровно до первого пойманного вируса или до второго выговора.

Мужчина тридцати четырёх лет, ссутуленный от вечного сидения, с вечной походной кружкой остывшего кофе. С вечной же мыслью — уволиться, уйти в нормальную контору, где сети держатся не на честном слове и сером скотче. Ну или хотя бы не на одном скотче.

Обед сегодня не задался.

Пиликнул мониторинг. Вяло, привычно — так он пиликал раз в неделю, когда кто-нибудь из детей качал очередную гадость. Кэндзи глянул одним глазом. И поперхнулся кофе.

Трафик с одной из внешних точек — той самой, у поля кюдо, на замену которой он год выпрашивал бюджет и так и не выпросил, — не просто скакнул. Он рванул вертикально вверх — так на сейсмографе выстреливает первый пик землетрясения. С одного сегмента сыпалось столько исходящих, на столько адресов, за считаные секунды, что первая мысль была тупая и служебная: ботнет.

Кого-то, стало быть, поймали. Зарядили чью-то машину льющим трафик мусором, и теперь она с его, Кэндзи, сети долбит куда-то в белый свет. Прекрасно. Просто прекрасно.

Кружку он отставил в сторону — так, чтоб не опрокинуть даже случайно. Мысль уволиться, обычно фоновая, на секунду сделалась почти оформленной — но он её тоже отложил. Не время.

Пальцы уже сами гнали трассировку. Кэндзи глянул — и не совсем понял, что и как. Рисунок подскочившего трафика был не ботнетный. Ботнет тупой, ботнет прёт по шаблону, а это… это кто-то делал руками. Быстро, грязно, мощно — но руками. И с одной точки, с той самой, внешней. Живой человек прямо сейчас, с поля кюдо, поднимал что-то, чего Кэндзи с ходу и назвать бы не смог, и делал это так, что у него — пятнадцать лет как-никак в профессии — зашевелились все волосы на теле, включая короткие волоски на шее.

Встал. Ноутбук выдернул из розетки и взял не выключая и не закрывая, понёс прямо на весу. Пошёл. Не побежал: бегать он давно разучился, да и вообще — «сисадмины не бегают». Пошёл быстрым, злым шагом человека, у которого отняли обед и, кажется, собираются отнять ещё и спокойный вечер, если не ночь. Через двор его обогнали, топоча, двое дежурных — те спешили куда-то к воротам, где вроде что-то происходило. Но Кэндзи движуха у ворот не волновала: это сейчас была не его проблема.

Его проблемой была льющая трафик точка. У Кэндзи на трассировке живой источник, который надо накрыть, пока он не свернулся. До площадки кюдо он дошёл ровно в тот момент, когда с той стороны что-то коротко, сухо треснуло. Отслеживание трафика у Кэндзи оборвалось, но он не сразу это заметил.

Картинка, которую Кэндзи увидел, войдя, была настолько не той, что он рисовал себе по дороге, что он на пару секунд просто встал в дверях.

Никакого зловещего хакера в капюшоне. Никаких мониторов, гудящих кулерами. Никакого гения в наушниках, барабанящего по клавишам под стук собственного сердца. Президент клуба — высокая девушка со сложенными на груди руками — на пониженных, но очень выразительных тонах распекала первогодку. Первогодка, невысокая, аккуратная, с луком в опущенной руке и лицом кристально пристыжённого человека, стояла и слушала. А в дальнем конце поля, на столбе, торчала из развороченного пластикового корпуса стрела. Из его роутера. Из той самой точки.

— …вообще думала?! — долетело до Кэндзи. — Куда ты смотрела?! Там люди ходят! Ты представляешь, что было бы, будь человек в той стороне?!

Кэндзи перевёл взгляд с раскуроченного роутера на пристыжённую малявку с луком. Потом обратно на роутер. Потом снова на малявку.

Трафик, разумеется, пропал. Точка сдохла — вон она, со стрелой в боку. Трассировка оборвалась ровно тогда, когда девчонка — если верить президенту клуба — с перепугу засадила стрелу в белый свет и по чистой случайности угодила в казённое имущество.

Совпадение было идеальным. Слишком, если так подумать, идеальным.

Но думать так Кэндзи не стал. Потому что для этого надо было сначала поверить, что вот эта — с луком, с виноватыми глазами, ростом ему по плечо — за пару минут подняла с телефона то, на что у самого Кэндзи ушёл бы вечер и весь запас нехороших слов, а то и два вечера. А ведь при ней не было ничего, кроме телефона: ни компьютера, ни хотя бы завалящего ноутбука, никакой техники, на которой такое вообще делается. И в это не верилось совершенно. Дети так не умеют. Тем более такие дети, тихие да аккуратные.

— Роутер, — сказал он вслух, ни к кому. — Мой роутер.

— Простите! — Малявка поклонилась, быстро и низко. — Я не хотела, я не рассчитала, я возмещу, я…

— Да не… — Кэндзи устало и почти безразлично махнул рукой. Обед всё равно испорчен, точку всё равно год выпрашивал заменить — вот и заменят теперь, по акту прихода в полную негодность, оно и к лучшему. — Не надо ничего. Она и так дышала, как насекомое.

Сразу Кэндзи не ушёл — ещё немного посмотрел на сдохшую точку доступа. Что-то его беспокоило, что-то немного мешало. Что-то мелкое, неудобное — как песок в сандалиях после похода на море или лёгкая царапина в неудобном месте. Обед уже был испорчен, время шло, а объяснение — вот оно, торчало из столба, простое и глупое, как и всё для него в этой школе. Так что Кэндзи Игараси просто развернулся и пошёл писать акт о списании.

Это мелкое беспокойство он к следующему дню уже почти забыл.

Том 2. Глава 5. С другой стороны чунибьё.

Смена класса для Сайоми была полна смешанных чувств. С одной стороны, её переход в другой класс — и организация перехода для Аяки — были успешными. Сайоми отлично знала, что «добрым словом и револьвером можно добиться сильно большего, чем просто добрым словом». Револьвера, кстати, у неё не было — было несколько вариантов шокеров, и «если что» этого обычно хватало. А слова у неё были всякие, и слова, подкреплённые достоверной информацией, которую легко доказать, — сила ужасающая, никакого револьвера не надо. Михо была лишь одним из примеров.

Сайоми только на пару минут подошла к завучу по учебной работе Ногами-сэнсей, поговорила и намекнула на нестыковку в ведомости распределения учебного фонда — несколько цифр, которые не сходились ровно настолько, чтобы Ногами-сэнсей очень не захотелось, чтобы кто-нибудь ещё их сложил. А ведь были ещё и «консультационные услуги», совершенно случайно оказываемые школе фирмой, владелицей которой была жена племянника Ногами-сэнсей, носившая другую фамилию. Сайоми просто вежливо спросила, как здоровье жены племянника и, если та забеременеет, сможет ли и дальше помогать школе с консультациями. И добавила, что ей и Аяке, возможно, понадобится консультация — как со следующего года оказаться в другом классе, не в том, где сейчас Михо и компания. Сначала покрасневшая, потом побледневшая Ногами-сэнсей заверила, что консультация не понадобится и что никаких проблем нет.

Сайоми не собиралась проситься именно в класс Катсу — просто так получилось, что к концу года оттуда ушло двое учеников. С афоризмом о том, что если человек нечистоплотен в чём-то одном, что не особо нарушает закон и мораль, то с большой вероятностью у него найдётся и что-то посерьёзнее, Сайоми знакома не была; Ногами-сэнсей была тому примером. А вот «клевещите, клевещите — что-нибудь да останется» она знала на отлично. Хотя в случае этих низших организмов и клеветать-то не пришлось, и искать нарушения особо не понадобилось.

Двое из класса Катсу — из тех, кто нет-нет да и пробовал этого «психа в чёрном» на прочность, — в один прекрасный вечер стали героями небольшого, но крайне обстоятельного сетевого разоблачения. Аноним — не Сайоми, разумеется, ни одна ниточка к ней не вела — выложил всё аккуратно, со скриншотами, датами и ссылками: у одного обнаружилась давняя, тщательно подчищенная история с чужими деньгами и подделанной подписью, у второго — переписка, которую при живых родителях и приёмной комиссии показывать было решительно нельзя. Ничего выдуманного. Сайоми выдумывать и не любила — выдуманное опровергают, а правду не опроверг ещё никто. Она просто нашла то, что и так было, и положила это туда, где оно перестало быть тайной. Родители одного схватились за голову и от греха перевели чадо подальше; второго попросили уйти уже сами, тихо, без огласки. Оба места в будущем 2-4 освободились задолго до формирования новых списков. Совершенно, абсолютно случайно.

Аяку с Сайоми точно перевели бы в их класс; обе уже предвкушали, что наконец-то окажутся в более нормальной атмосфере. Плюс Аяка успела заметить, какие взгляды Сайоми кидала на Киетсу Сумеречного. Поймать на этом саму Сайоми было сложно — Киетсу постоянно привлекал внимание, и один лишний взгляд терялся в общем потоке. Но Аяка видела, что взгляд Сайоми — другой. Совсем другой. Не так смотрят на слегка опасную, слегка безумную школьную знаменитость.

И хоть заводить об этом разговор с Сайоми было немного страшно даже Аяке, отказать себе в удовольствии её подколоть она не могла — предварительно, разумеется, как следует убедившись, что они наедине.

— Красивый сегодня закат, — сказала Аяка однажды по дороге домой, глядя строго прямо перед собой. — Прямо алый. Как повязки у некоторых. На которые ты любуешься ещё и вместе с определённым лицом в кадре.

— Совпадение.

— Ага. А вчера ты «совершенно случайно» пошла в магазин через тот переулок, где он обычно ходит.

— Там короче.

— Там на три минуты длиннее, Сайоми. Я проверяла.

Сайоми молчала — ровно, непроницаемо, тем самым лицом, которым отвечала всем на свете. Но Аяка знала это лицо не первый год и видела: где-то на самой его глубине что-то чуть дрогнуло. И этого «чуть» ей хватило, чтобы тихо, довольно улыбнуться и не давить дальше.

— Он, кстати, ничего, — добавила Аяка уже мягче. — Если привыкнуть к шумной манере речи и вечному поиску убийц.

— Он не просто «ничего», — сказала Сайоми. И осеклась. Слишком быстро, слишком уверенно — и сама это услышала.

Аяка расхохоталась. Сайоми отвернулась к витрине, разглядывая что-то бесконечно интересное на ней, и Аяка, отсмеявшись, больше в тот день её не трогала.

Но, увы, подколки Аяки остались в прошлом, и, когда Сайоми, конечно же совершенно случайно, перешла в тот класс, где «внимал знаниям смертных» Киетсу Сумеречный, она там оказалась совершенно одна. Конечно, возможность смотреть без ограничений на Катсу немного искупала тоску по лучшей подруге, но всё же это было немного не то. Но наблюдения за Катсу приносили ей радость, да и девочки из кюдо на неё полагались, а глава клуба полагалась даже слишком сильно, так что всё было не так плохо.

Катсу был близко — а временами и слишком близко. И это вызывало смешанные чувства, потому как обстоятельства их сближения, как и случай их первого знакомства, обычно были связаны с неоднозначными событиями.

Например, случай с Маэдой напомнил ей, что она хоть и вполне состоявшийся хакер, но всё ещё хрупкая девушка. Маэду она не боялась — он, конечно, мог сколько угодно корчить из себя героя дешёвой хентай-манги, и пусть добраться до шокера среди сложенных в предбаннике вещей она не успевала, баллон огнетушителя сработал бы не сильно хуже. Но. Во-первых, при ударе полотенце с неё, скорее всего, слетело бы, а она не была готова к тому, чтобы её кто-то таким увидел. Кто-то, кроме НЕГО. Нет, ради того, чтобы отвлечь внимание и не допустить чего-то похуже простого взгляда противного мужика на неё голую, она была готова пойти и на это, — но чувствовала бы себя после грязной. Во-вторых, как показывал ей весь её опыт, всегда есть место случайности, и не всегда эта случайность оказывается в её пользу: провод, упавший в лужу не там, чужой шаг в неурочную секунду, слив, который вдруг не справляется, — мелочь, которую не просчитаешь. В-третьих, по-настоящему чисто выходит только то, что делается на холодную голову, — а голова у неё в тот момент холодной не была ни на йоту, и решение, принятое в таком состоянии, было не тем, что она считала совсем правильным, даже если оно срабатывало.

Да, в итоге всё сложилось в её пользу. Даже то, что полотенце соскользнуло и её практически голой увидел Катсу, — а значит, её первый раз, когда она показала себя обнажённой, забрал ОН, и это было крайне удачно. Как же он покраснел — она сумела разглядеть это даже в свете фонарика. А ещё он тут же сделался Киетсу, что для самой Сайоми лучше всяких слов выдавало, до какой степени растрёпаны у него в этот момент чувства.

А ведь был ещё вечер в караоке — и долгая дорога домой, в который она впервые вошла не одна. Обстоятельства опять были неоднозначными, плюс визит в полицию был точно тем, без чего она бы обошлась, но то, что потом они были вместе, всё искупало.

На протяжении всей дороги она понемногу расслаблялась, дала себе возможность немного отпустить напряжение. Не так, как отпускает от усталости, — а так, как отпускает контроль, который держишь годами и вдруг, на несколько десятков минут, разрешаешь себе не держать. Тот самый контроль, что сорвало страхом за него, теперь отпускало другое — счастье, и это оказалось куда непривычнее страха. Она шла рядом, слушала его сбивчивое, полусонное бормотание про драконов и защитные руны, поддерживала, когда его вело в сторону, и ловила себя на том, что улыбается — не той ровной улыбкой для всех, а по-настоящему, глупо, в темноту, где никто не видит.

Потом они дошли до неё, и он заснул практически у неё на плечах, — ладно хоть кюдо дало ей вполне сносную физическую форму, и она смогла его дотащить. Квартира встретила её тем, чем встречала всегда: тишиной и холодом. Дорогая, просторная, с видом на половину города — и абсолютно, окончательно пустая. Мать была где-то по своим делам, как всегда; отца не было давно. Обычно Сайоми этого не замечала — привыкла, вписала пустоту в фон, как вписывают гул холодильника. Но в тот вечер, вернувшись с улицы, она вошла в эту тишину — и впервые за очень долгое время эта тишина показалась бы невыносимой. Показалась бы — но она была не одна. Как минимум в данный момент не одна. Никогда прежде пустой мансён не становился для неё таким наполненным жизнью.

Спала она в ту ночь спокойно. Впервые за — она даже не могла вспомнить, за сколько. Не проваливалась в изнеможение, не караулила вполуха чужие шаги, а просто спала, ровно и глубоко, как спят те, у кого в мире есть за что держаться. Потому что теперь было. Он был рядом. И от этого холод мансёна перестал что-то значить.

Проснулась она рано и, вопреки всему, с ясной головой. На кухне, огромной и почти всегда мёртвой, она впервые за долгое время сделала нормальный завтрак — не закинула что-то на ходу, а именно приготовила, спокойно, обстоятельно, слушая, как за окном просыпается город. Готовила и думала о нём. О том, как он проснётся и они вместе позавтракают. И пойдут вместе в школу. Недостойное желание запереть его здесь и оставить только для себя Сайоми, пусть и не без усилий, смогла подавить.

Она стояла у плиты, в уже не совсем пустой квартире, которая перестала быть невыносимой, и была почти счастлива. А может, даже и не почти.

Интерлюдия Аяки. Глаза, что видят результат

Аяка хорошо умела не показывать ни своё расстройство, ни своё веселье. Этому она научилась раньше, чем поняла, что этому вообще учатся, — просто в какой-то момент оказалось, что показывать себя полностью невыгодно: расстроишься при людях — и от их реакции станет только хуже, обрадуешься громко — обязательно найдётся, кому это испортить. И Аяка приучилась держать всё внутри, за ровным приветливым лицом, с которым ходила и в хорошие дни, и в те, о которых предпочла бы давно забыть.

Тем холодным месяцем она этим лицом пользовалась особенно часто.

В классе её невзлюбили — не за что-то, а просто так, как не любят того, кто сам по себе раздражает одним своим существованием: тем, что улыбается, тем, что вежлив, тем, что ей, видимо, слишком многие рады. Аяка это понимала. Она вообще неплохо понимала людей — лучше, чем показывала, — и не питала иллюзий насчёт того, за что именно её выбрали. Просто повод дала не она. Повод дал один парень: получил вежливый отказ, обиделся, пожаловался кому не надо — а её поведение и так давно раздражало Михо, и та ждала, к чему бы прицепиться.

И началось. Мокрая сменка. Записки в шкафчике. Разговоры, стихавшие, стоило войти. Аяка терпела. Не потому, что не могла ответить, — а потому, что отвечать значило дать им ровно то, чего они ждали: реакцию. А явной реакции Аяка не давала. Находила сменку мокрой — молча вытирала. Читала записку — молча убирала. Входила в притихший класс — здоровалась ровно и приветливо, как ни в чём не бывало, и по её лицу нельзя было прочесть решительно ничего. Это было её оружие и её щит: не ломаться напоказ. Если очень хотелось выплеснуть реакцию — она делала это дома, одна, коротко, и наутро в школу приходила с тем же ровным лицом.

Сайоми она не говорила. Не потому, что боялась обременить, — просто это было её дело, и разбираться с ним Аяка полагала себя обязанной сама. Она вообще многое держала при себе, и в этом они с Сайоми были до странного похожи: две девочки, обе с ровными лицами, обе не выносящие своё наружу. Разница была одна, и Аяка её тогда не осознавала до конца: она держала лицо, чтобы уцелеть самой, а Сайоми — чтобы никто не увидел, что за этим лицом.

А потом всё кончилось.

Не постепенно — разом. В один понедельник Аяка пришла в школу и просто поняла, что стало можно дышать. Записок больше не подкладывали. Сменка была сухой. Те, кто ещё в пятницу смотрел сквозь неё, теперь смотрели мимо — и это, если разобраться, была огромная разница. Что случилось за выходные, Аяка не знала.

Но догадывалась.

Она не спрашивала. Не потому, что не хотела знать, — а потому, что боялась: спросишь — придётся получить ответ, а ответ, кажется, был из тех, которые лучше не проговаривать вслух. Аяка просто знала, без единого доказательства, как знают про близкого человека: это Сайоми. Она не представляла как — и не хотела представлять. Ей хватало того, что рядом есть человек, при котором любая беда почему-то оказывается решаемой.

Одного даже Сайоми решить не смогла — того, что уже осело и осталось в головах.

Организаторы притихли. А те, кто травли не устраивал, но одобрял — кивал, посмеивался, передавал дальше, — и те, кто просто смотрел и молчал, потому что «не моё дело», никуда не делись. Их было большинство, и с ними Аяке предстояло досидеть ещё год. Это было тише прежнего, но и противнее: травлю видно, а вот это висело в воздухе — ровное, вежливое, никуда не девающееся.

Про это они с Сайоми и заговорили как-то под вечер, во дворе.

— На следующий год бы отсюда, — сказала Аяка, разглядывая носки ботинок. — В другой класс. Обе.

Сказала ровно, без нажима — просто вслух то, о чём давно думала.

— Обе, — повторила Сайоми. Не переспросила — отметила. Как помечают себе.

— Только это же нереально. Кто ж переводит по желанию.

Сайоми помолчала, глядя куда-то в сторону тем своим взглядом, каким смотрела, когда что-то про себя решала.

— Посмотрим, — сказала она.

И Аяка успокоилась. Не потому, что поверила в перевод, — а потому, что знала цену этому «посмотрим». За ним, как и за всем, что Сайоми говорила таким тоном, уже что-то стояло: не утешение, а уже существующее решение, принятое, просто ещё не названное.

А потом уезжать пришлось Аяке.

Отца переводили, всё решилось за пару недель, стремительно и буднично, как решаются вещи, которых не выбираешь. Прощались уже на почти пустой кухне, среди коробок. Сайоми пришла помочь с последними — таскала, подписывала маркером, и лицо у неё было такое ровное, что Аяка едва не выдала себя: она-то знала, что означает у Сайоми эта ровность. Сама Аяка держалась. Один раз, когда заклеивала последнюю коробку, всё-таки прихватило — но она только шмыгнула носом, отвернулась к скотчу и сделала вид, что ничего не было. Сайоми сделала вид, что не заметила. Так у них было заведено.

— Пиши. И звони. Я серьёзно, — сказала Сайоми на прощание.

Это «я серьёзно» стоило десяти чужих слёз.

Перевод, который Сайоми к тому времени уже как-то пробила, разом обессмыслился — но отыгрывать назад было поздно и незачем. Так и вышло: Сайоми осталась одна, в новом классе, куда они собирались вдвоём.

Но они не растерялись, как обычно теряются, когда один уезжает. Писали. Звонили — сперва почти каждый день, потом реже, но не бросили. Аяка рассказывала про новый город, про новую школу, где её, кажется, наконец оставили в покое; Сайоми слушала, роняла своё короткое, и голос в трубке был тот самый — не для чужих. По этому голосу Аяка, спустя пару месяцев, и уловила перемену.

Сайоми стала счастливее. «Сайоми» и «счастливее» стояли рядом плохо, но иначе Аяка сказать не могла: в её сухих «нормально», «сойдёт», «ничего интересного» завелось тепло, которого прежде не водилось и которого сама Сайоми, похоже, не замечала. А Аяка замечала. Аяка её слышала.

— А меня тут назвали боевой подругой, — сказала однажды Сайоми, поздно, вполголоса, будто про погоду.

— Кем-кем? — Аяка чуть не выронила телефон.

— Боевой спутницей. В деле сдерживания драконов-убийц.

— Это всё твой бессмертный воин, что ли? Который в чёрном и с тростью?

— Катсу, — сказала Сайоми. Просто имя — но так, как называют не человека, а что-то большее. — Он сегодня… При всём классе объявил, что я достойна. Достойна, Аяка. Так и сказал.

Аяка молчала. Что-то было в голосе подруги, отчего слова не находились.

— Я про него всё знаю, — продолжала Сайоми, и это «всё» она сказала так, что у Аяки прошёл по спине холодок, а отчего — она и сама не поняла. — Какими улицами ходит. Чего боится. Когда ему плохо — раньше него самого. Я буду рядом. Всегда. Что бы ни было.

Аяка слушала, и в ней ровно, привычно поднималось беспокойство — не за себя, за Сайоми. Она знала подругу лучше, чем кто угодно, и слышала в этом ровном голосе то, чего Сайоми, наверное, и сама за собой не замечала: что-то слишком похожее на обрыв, у самой кромки которого та стоит и говорит про какого-то мальчика в чёрном так, будто в нём одном сошёлся весь свет.

Но Аяка не испугалась. Потому что при всём беспокойстве было и другое, чему она верила твёрже: Сайоми — это Сайоми. Она подходила к краю не раз и не два и всякий раз останавливалась там, где нужно; она держала себя в руках так, как Аяке и не снилось. Эту грань, думала Аяка, Сайоми не перейдёт. Не такой она человек, чтобы перейти.

— Ну, — сказала Аяка наконец, тепло и чуть насмешливо, чтобы не выдать, как кольнуло. — Значит, боевая спутница. Гляди там, спутница. Себя-то тоже сдерживай, не только драконов.

Сайоми на том конце коротко, почти неслышно фыркнула — тем самым, настоящим, что доставалось только Аяке.

— Постараюсь, — сказала она.

А потом добавила тише — так тихо, что Аяка едва разобрала:

— Он больше не один. И я больше не одна.

И вот от этого — не от «всё знаю», не от «всегда» — у Аяки по-настоящему сжалось сердце. Потому что сказано это было с таким облегчением, с такой почти детской благодарностью, что спорить или тревожиться расхотелось вовсе. Осталась одна тихая радость: подруга, которую Аяка с болью оставляла одну, оказалась не одна.

Она положила трубку и ещё долго сидела в темноте своей новой, всё ещё чужой комнаты, с телефоном в руке.

Она была рада, что подруга не одна.

Она просто не представляла, до какой степени — не одна.

Том 2. Глава 6. Чунибьё для чунибьё - чунибьё

Столь важное для Сайоми именование «боевой подругой» не значило, если разобраться, ровным счётом ничего — и одновременно, как минимум на этот момент, было для неё именованием самым важным из всех. Во-первых, оно помечало её как особого для Катсу человека. А во-вторых — теперь она могла спокойно, не скрываясь и не выгадывая повод, болтать с Киетсу когда вздумается. Что для её сердца, правда, иногда оборачивалось тем ещё испытанием, но это было той жертвой, которую Сайоми готова была принести.

Потому что с Катсу, если начистоту, вообще мало кто разговаривал. Аяме, вечно приветливая; Харуто, сосед по парте; пара человек из студсовета, которых сводила с ним должность, а не желание; ну и Симада-сэмпай. Чаще всего разговаривал сам Катсу — вне зависимости от того, хотел ли собеседник этого общения и было ли оно вообще ко времени и к месту. А из девушек — только Аяме да сама Сайоми. С Ни-ни-саном, положим, общались в додзё, но там он был другим человеком под другим именем, и это не считалось.

Поэтому, когда Сайоми увидела, как к чинившему школьный забор Катсу подошла заговорить незнакомая девушка — с диадемой в волосах, в ярком алом плаще, с перчаткой из тонких колец на одной руке, — в голове у неё завыла тревога. И пришлось себя очень быстро, очень плотно взять в руки, чтобы не сделать чего-нибудь такого, что напугает Катсу и оттолкнёт его от неё навсегда.

Девушка была небольшого роста. Настолько, что рядом с Катсу выглядела если не младшеклассницей, то забредшей не туда ученицей начала средней школы. Впрочем, ей по её же легенде так и полагалось — крохотной, хрупкой, чуть-чуть не от мира сего. Лицо приятное, даже красивое. Волосы глубокого бордового оттенка — может, и родного, а может, крашеные, но если крашеные, то не кое-как, а дорого, ровно, волосок к волоску.

А вот на снаряжении её взгляд Сайоми задержался дольше. За спиной — посох; на поясе — клинок с особой верхней кромкой, из тех, которыми ломают чужие мечи. И то, и другое выглядело настоящим. Слишком настоящим. Это было интересно и немного странно. У Катсу его посох и «браслеты молний» смотрелись дешёвой бутафорией — вот только, если судить по нескольким случаям, свидетельницей которых Сайоми была лично или через камеры, бутафорией они как раз не были ни разу. А у этой всё было наоборот: выглядит как настоящее оружие, а по-настоящему им быть никак не может. Либо, конечно, девочка с раннего детства привыкла таскать на поясе килограмма два крайне неудобного железа — но в это Сайоми не верила совсем.

Держалась, впрочем, незнакомка так, будто была старше всех вокруг лет этак на тысячу. И держалась, надо отдать должное, безупречно. Если и не на тысячу, то как минимум лет на пять, а то и десять старше — точно.

— Я искала тебя, — сказала она вместо приветствия.

Голос был под стать: низкий, ровный, без единой лишней ноты.

— Извечная Волшебница Боевой Огненной Смерти чует родственное пламя за версту. А в этом стылом мире, где магию выжгли под корень, нас, помнящих, до обидного мало.

Катсу отложил молоток. Выпрямился. Оглядел её тем долгим взглядом, каким Киетсу Сумеречный обыкновенно и решал: союзник перед ним — или очередной клеврет Тёмного Совета.

— Пламя вижу, — согласился он наконец. — Но чужое пламя умеет притворяться своим. Назовись.

Она назвалась — длинно, звучно, с титулами и эпохами. Сайоми слушала издалека и ловила себя на странном: придраться было не к чему. Совсем. Вся речь «волшебницы» звучала чисто, чётко и гладко. И это тревожило Сайоми сильнее, чем возможный десяток огрехов.

С Катсу они проговорили недолго. Под конец девушка чуть склонила голову — ровно на тот градус, что положен между равными, — и сообщила иносказательно, что ей надлежит предстать пред «хранителем печатей этой цитадели», дабы «начертать своё истинное имя в скрижалях смертных». В переводе с их общего наречия это значило, что ей к директору. Оформлять документы о переводе.

И ушла — той же безупречной, выверенной походкой.

***

Эта насквозь фальшивая почти-лоли бесила Сайоми неимоверно — хотя бы потому, что сама она больше года выгадывала способ непринуждённо перекинуться с Катсу парой слов, а эта провернула всё чуть ли не сразу, как появилась. Но неприятности, увы, на этом не кончились. Перед вторым уроком классная руководительница, против всегдашнего своего обыкновения, дверь за собой не закрыла.

— Класс, у нас пополнение. Прошу.

Вошла девушка. Та самая, бордоволосая, с посохом. Встала у доски. И обвела класс медленным таким взглядом существа, которое, если верить взгляду, гибель двух-трёх империй застало лично, а на четвёртую опоздало.

Заговорила.

Вот тут-то Сайоми и стало по-настоящему не по себе.

— Приветствую вас, — произнесла девушка. Голос лёг в тишину класса ровно, как ложится хорошо отмеренная ткань. — Смертные, чьи короткие нити судьбы на краткий миг переплелись с моей. С той, что не в силах перерезать даже Мойры этого угасшего мира.

Пауза. На счёт «раз-два», причём ровно, ни секундой дольше и ни секундой короче, — Сайоми сосчитала машинально, она такое считала всегда.

— В ваших списках и журналах меня надлежит звать так, как удобно смертному языку. Но знайте: перед вами Извечная Волшебница Боевой Огненной Смерти. Пламя моё однажды обратило в пепел войско Багрового Архонта, а посох мой до сих пор помнит имена павших под ним.

Рукой она повела — той, что в перчатке из колец, — и кольца звякнули тихо и дорого. Выверенный жест. Не широкий, не суетливый, ровно такой, чтобы взгляд класса послушно за ним скользнул и так же послушно вернулся обратно.

Сайоми поймала небольшое несоответствие не умом даже, а раньше ума — тем особым чувством, которым за годы привыкла ловить чужую игру. Девушка дошла до «Багрового Архонта» — и на долю секунды скосила глаза. Не на класс. На учительницу у доски. Проверила, дошло ли, туда ли легло, — и вернулась в образ прежде, чем кто-то успел бы заметить. Но Сайоми таки заметила.

Катсу так не делал никогда. Катсу нёс свою чушь в потолок, в пустоту, в собственный проклятый глаз, и ему было совершенно всё равно, дошло или нет, — потому что он не выступал, он жил.

Класс, впрочем, принял.

— Я пришла в эту цитадель знаний не за знаниями, — продолжала девушка. — Знания смертных мне без надобности. Я пришла, ибо почуяла здесь родственный огонь, а долг мой, что древнее любых ваших правил, велит быть подле него. Тот, кто носит алые печати на запястьях, знает, о чём я.

По классу прошёл смешок. Не тот, злой, каким когда-то встречали Катсу, — другой, заинтересованный. Кто-то из девчонок на первой парте подался вперёд; сзади уважительно присвистнули.

— Круто говорит, — шепнул кто-то.

— Тема, — отозвался сосед.

Тема, да. Сайоми могла бы прямо сейчас разложить эту «тему» по полкам — вот оборот, что берут у одних, вот жест, что у других, вот пауза, которую отрабатывают перед камерой, а не выдумывают, психуя у доски. Всё правильное. Всё на месте. Ни единой ошибки.

— Надеюсь на плодотворное соседство, смертные, — закончила девушка и склонила голову на тот самый выверенный градус. — Того из вас, кто чист сердцем, огонь не тронет.

И села. Красиво, аккуратно. Поставила посох у парты так, чтобы был под рукой, — точь-в-точь как Катсу ставил трость.

Даже это, отметила Сайоми. Даже посадку подсмотрела.

Класс был очарован. А у Сайоми внутри, поверх ревности и раздражения, встал холодный и очень простой вопрос, ответа на который у неё пока не было: кто прислал эту девочку в их класс. Точнее даже, кто подослал эту девушку к Катсу.

А ещё лицо новенькой казалось Сайоми смутно знакомым.

***

Сфотографировать её незаметно было непросто, но слить кадры с наружных школьных камер для Сайоми проблемы не составляло вовсе, а поиск по фотографии в наше время осилит и детсадовец — были бы фото да телефон под рукой.

Поиск не дал ничего.

Сайоми не поверила и зашла с другой стороны. Прогнала кадр через второй движок, через третий. Разложила лицо на точки, искала по геометрии, а не по картинке. Полезла в архивы конкурсов, в старые школьные альбомы соседних префектур, в чужие отмеченные фото — всюду, где восемнадцать лет жизни оставляют хоть царапину. Пробила бы и по имени, да только названное в школе имя не давало ничего.

За неделю она перебрала всё, что умела, а умела немало. Пусто. Не «не нашла» — а именно вычищено, будто девушки не существовало до того дня, когда та подошла к Катсу у забора. Обычный человек оставляет след. Осторожный оставляет тоже. Эта не оставляла вовсе.

Раскрылось не там, не так и не оттуда, куда Сайоми давила.

Вечером она листала свои заметки — не по делу, перед сном, как листают то, что любят. Катсу времён средней школы: в первом классе, во втором, и вот уже Киетсу в третьем — круглое лицо, мягче, ещё без той сухости, что пришла позже. Она смотрела, как из мальчишки получался тот, кого она знала сейчас, — и рука сама остановилась.

Лицо меняется предсказуемо. На этом стоит половина программ, которыми ищут пропавших детей спустя годы: берут детский снимок, состаривают, сравнивают с нынешними.

Обычно люди проматывают «время вперёд».

Сайоми развернула стрелку. Взяла кадр новенькой «волшебницы» и погнала в минус — восемь лет, девять, десять. Алгоритм вернул несколько вариантов детского лица. С ними она и полезла в поиск снова.

Посыпалось сразу.

«Арика Кама» — по третьему из вариантов. Принцессы, феи, реклама помидорчика с той липкой мелодией, что застревает на неделю, конкурсы юных дарований — до лет десяти этого было навалом, полный интернет. А дальше обрыв. Разом, как отрезали. Восемь лет назад.

Старше их с Катсу года на два, не меньше. И при своём росте выглядит и ведёт себя на четыре года моложе — а это уже не природа, это ремесло. Играет с малых лет, профессионально. Шанс, что та попала в их класс случайно, был настолько мал, что его даже не имело смысла считать.

Взрослое вымели, детское не тронули. Вот на этом Сайоми задержалась дольше, чем на самом имени. Только тот, кто станет искать восемнадцатилетнюю по фото десятилетней, сможет хоть что-то найти. Но какой псих будет так искать? Сайоми усмехнулась своему отражению в погасшем мобильном.

Пристроить в школу девушку старше, под видом одноклассницы, — нужны документы, договорённости, деньги, связи, каких у школьницы не бывает, даже у бывшей детской актрисы. Кто-то это устроил. Кто-то с длинными руками.

Всё это требовало осторожности. И тихой перепроверки — той, что Сайоми умела вести месяцами, не привлекая внимания.

Начать её она, однако, не успела.

***

По дороге в школу её подкараулила та, от кого Сайоми ожидала подобного, пожалуй, меньше всех.

Что за углом стоит человек и кого-то ждёт — возможно, именно её, — опытная в таких вещах Сайоми поняла загодя. За то время, которого как раз хватило, чтобы неприметно завести руку в потайной карман сзади на юбке и нащупать там «оружие одного шанса»: миниатюрный, но очень злой шокер, способный ровно на один сильный разряд.

— Митсу-сан, — раздалось из-за угла ещё до того, как Сайоми поравнялась с ним. Голос она узнала — и руку от шокера убрала. — Я просто хочу поговорить.

Аяме шагнула навстречу. Без своей всегдашней рассеянной полуулыбки — и уже от одного этого делалось не по себе: Аяме без улыбки была таким же редким явлением, как солнце без света.

— Новенькая, — сказала она. — Извечная Волшебница. Она врёт.

Сайоми выдержала паузу — ровно такую, чтобы Аяме успела занервничать.

— Все врут. Ты про что конкретно?

— Про всё. — Аяме мотнула головой. И вдруг выпрямилась, отступила на полшага, взялась за края юбки, развела их — и присела в реверансе. Западном, чётком. Не в пародийном, не в шутовском — в правильном, с прямой спиной и опущенным подбородком, каким приветствуют равных по крови. — Последняя Великая Волшебница Атлантиды, Архимагистресса Магии Бездны, Проклятая всеми Архимагистрами Сине-Зелёной Башни. — Пауза.

— Когда-то давно, — добавила она уже обычным голосом и выпрямилась. — Два года и целую жизнь назад.

Сбоку от них проехал ученик их же школы на велосипеде, которого обе проводили взглядами.

— Я это к чему, — сказала Аяме. — Я знаю, как оно звучит изнутри. Когда человек правда верит. Митамоцу-кун — верит, у него швы наружу торчат, ну, несоответствия, нелогичности, всякое, и он их даже не прячет, ему и в голову не приходит. А у неё швов нет. Совсем. Ни одного. — Она посмотрела прямо. — Так не бывает, Митсу-сан. Я тебе как бывшая говорю. Мы все где-нибудь да путаемся, у нас у всех легенда трещит по углам — потому что мы её не сочиняли, мы в ней жили, и там и сям были противоречия, которые накапливались, но это было плевать. А у этой легенда собрана. Ровненько. Она её выучила. И отработала.

Сайоми смотрела на Аяме и думала совсем не о том, о чём та говорила. Аяме выкладывала ей то, что Сайоми знала и без неё. Интереснее было другое: почему она пришла с этим. Одна. Заранее. Выждав на маршруте, который ещё надо было сначала вычислить.

— Допустим, — сказала Сайоми. — И что ты предлагаешь?

— Я не сыщик, я следить и копать не умею. Я вижу правду и умею её говорить — раньше только это и умела. — Аяме повела плечом. — Она играет, Митсу-сан. Хорошо играет, дорого. Но именно играет — не живёт этим. Она не чунибьё. А вот кто она тогда — это уже вопрос.

Ответ у Сайоми был. С именем, фамилией и списком детских ролей. Озвучивать его она, разумеется, не собиралась — ни сейчас, ни потом.

— И если её кто-то подсадил, — продолжала Аяме, — а её явно подсадили, я в это уже не могу не верить, — то это к нему. К Митамоцу-куну. И если начнётся что-то серьёзное, это будет уже не «весёлый класс с шумным странным, но интересным парнем». Это будет совсем другое.

— Тебе жалко класс, — сказала Сайоми без интонации.

— Мне жалко всё. — Аяме чуть повысила голос, и Сайоми впервые услышала в нём злость. — Мне тут нравится. Я год себя переделывала, чтобы никто не помнил ту ненормальную девочку с Атлантидой, — и получилось же, у меня всё хорошо. А теперь появляется эта, вся идеальная, и я вижу: сейчас всё посыплется. И даже не знаю во что. Вот это и страшнее всего. А я не хочу перемен в своей школьной жизни.

«И тебя саму раскопают, могут раскопать, — договорила за неё Сайоми мысленно. — Боишься, что рядом с ней вспомнят и тебя».

Мотив был понятный. Эгоистичный, приземлённый и оттого надёжный — Сайоми предпочитала иметь дело именно с такими: бескорыстное имеет свойство меняться, а страх за собственную шкуру стабилен, как ничто на свете.

Вот только что-то в раскладе не сходилось. Если бы Аяме боялась только за себя, ей выгоднее было бы молчать. Отсидеться, дождаться, чем кончится, а в случае чего сделать вид, что она ни при чём. И безопаснее, и проще. А она вместо этого встала спозаранку, вычислила чужой маршрут и подкараулила за углом человека, которого — Сайоми видела это отчётливо — боялась до икоты.

— Ты меня боишься, — сказала Сайоми. Не вопрос. Просто вслух.

Аяме дёрнулась. Открыла рот. Закрыла.

— Боюсь, — сказала она.

— Тогда зачем пришла?

— Потому что больше не к кому. — Аяме беспомощно повела плечом. — Митамоцу-куну говорить бесполезно: он либо не поймёт, либо поймёт по-своему и пойдёт вызывать её на ритуальный поединок. Учителям — что я скажу? Что новенькая слишком правильно бредит? Меня саму к психологу и отправят. А ты заметила. Все смотрели на неё, а я смотрела на тебя. И ты смотрела не как все. Ты смотрела как человек, который просчитал.

Сайоми, не меняясь в лице, отметила это отдельной строкой. Заметила. Смотрела не на объект, а на наблюдателей. Обычные люди так не делают.

— И я не только за себя, — добавила Аяме тише. — За него тоже. Он хороший, Митсу-сан. Дурной совсем, но хороший. Мне тетрадку принёс, когда я болела, — через полрайона вёз, а сам полчаса объяснял, что это «дань союзной оболочке». И если её к нему подсадили нарочно, значит, ему хотят сделать плохо. А он и не поймёт, откуда прилетело. Он же будет думать, что нашёл своего. — Она отвела глаза. — И за тебя. Немножко.

— За меня? — Сайоми чуть склонила голову.

— Ну… ты же тоже рядом. И тебе это, кажется, тоже не всё равно. Начнётся — тебя тоже зацепит. — Аяме окончательно смутилась. — Прости. Я, наверное, лезу не в своё дело.

«Лезешь, — подумала Сайоми. — Ещё как лезешь. И понятия не имеешь, во что именно».

Вслух она сказала другое:

— Хорошо. Я поняла.

— И?..

— И ничего. — Сайоми поправила ремень сумки. — Ты ничего не делаешь. Не следишь за ней. Не заговариваешь первой. И не пробуешь на прочность — вот это особенно. Заговорит сама — отвечай как обычно, приветливо и ни о чём. И не спорь ни с единым её словом. Ни с одним.

— А ты?

— А я подумаю.

Аяме посмотрела на неё внимательно — и Сайоми поняла, что «я подумаю» та прочла правильно, до последней буквы.

— Ладно, — сказала Аяме. И вдруг, неожиданно для обеих, улыбнулась — прежней, солнечной. — Знаешь, если б мне год назад сказали, что я приду просить помощи у самой скрытной девочки в параллели, — не поверила бы.

— Я совсем не скрытная.

— Ага, — согласилась Аяме. — Конечно.

И пошла к школе, не оборачиваясь.

Сайоми постояла ещё немного. Вынула наконец руку из кармана, медленно разжала пальцы, всё это время так и лежавшие на шокере.

Итог выходил двойственный.

Аяме, никак не связанная ни с ней, ни с её методами, дошла до того же вывода сама. За независимое подтверждение Сайоми была готова платить дорого, и вот оно досталось ей даром.

И вот оно же теперь ходило рядом на двух ногах, улыбалось солнечно и говорило вслух всё, что видело. Аяме разглядела не только фальшь новенькой — она разглядела, как смотрела сама Сайоми. И из лучших своих побуждений могла в любую минуту сделать что-нибудь непоправимое.

За такими нужно присматривать. Это было не очень приятно, Сайоми прокололась. Но вроде не опасно. Пока не опасно. Для Сайоми. И для самой Аяме пока тоже не опасно.

Том 2. Глава 7. Если насилие не решает проблему, значит, насилия было недостаточно

— Тёмному Совету ни за что не победить меня, бессмертного воителя! Даже их подлые интриги с погодой им не помогут, не так ли, Огненная Волшебница?!

Силам природы, высшим силам, местным божкам или даже самому наиболее упоминаемому Киетсу Сумеречным Тёмному Совету и в самом деле было бы сложно победить этого самого Киетсу с помощью ливня, даже самого жёсткого. Его берцы, несмотря на довольно неказистый изначальный вид, подправленный потом самим Катсу, были дышащими, но хитро — пропускали воздух, но не пропускали воду. Вся его чёрная одежда была из ткани, почти не пропускавшей воду; а если и этого было мало, то в его чёрном рюкзаке был припрятан дождевик, даже два.

— Чёрный, защищающий от происков Тёмного Совета покров, Огненная Волшебница, извини, отдать тебе не могу, но вот подходящий, почти огненного цвета, — вполне!

Слова у Киетсу с делом не расходились: буквально за несколько секунд он накинул на себя лежавший сверху чёрный дождевик, а спустя ещё несколько наполненных шумом неожиданно начавшегося ливня секунд набросил цыплячье-жёлтого цвета дождевик на уже начавшую ёжиться и почти выходить из роли «огненную волшебницу».

— Не тревожься за меня, о повелевающая пламенем: сумерки бессмертного воителя не враждуют ни с водой, ни с огнём. Вода перед ними расступается, а огонь — огонь их и вовсе не берёт. — Он с достоинством повёл забинтованной рукой, будто демонстрируя невидимую печать.

Насчёт огня, к слову, Киетсу не то чтобы преувеличивал: та же ткань его «почти школьного костюма», что не пускала воду, держала и открытое пламя — недолго, но достаточно, чтобы вынести из чего-нибудь горящего кого-нибудь ценного; тот, от кого Киетсу достался этот магический «доспех», о подобных мелочах думал загодя, хоть и называл их, по своему обыкновению, как и сам Киетсу теперь, «руническим плетением, посрамляющим пылающее пламя, — общей работой духов огня и воздуха».

— Тебе же, — продолжил Киетсу свою обращённую к «огненной волшебнице» речь уже серьёзно, — стихия земли покорна, и пламя ты чуешь за версту, тут спору нет. А вот вода… вода тебе не союзница, и в такой ливень оставаться под открытым небом тебе не след.

Спорить с этим Арика не стала. Стоя под желтеющим капюшоном и чувствуя, как заранее садится горло, она уже вполне отчётливо предвкушала, каким голосом — точнее, каким отсутствием голоса — встретит завтрашнее утро, а потому с диагнозом «уязвима к воде» была согласна целиком и полностью.

— Пламя не выбирает, где ему гореть, — обронила вдруг Арика, глядя не на Киетсу, а куда-то сквозь ливень, и голос у неё на этой фразе сел совсем не по-актёрски. — Его зажигают чужой рукой, а спрашивают потом с него самого. Так что береги себя и ты, воитель. Не все костры горят по своей воле.

Фраза вышла тяжеловата и не по сценарию — но Киетсу, если и уловил в ней что-то лишнее, виду не подал.

— Не всё же заниматься обороной этой Академии — в такую погоду это и вовсе крайне неудобно. Спасибо тебе за помощь, Огненная Волшебница, но, насколько я помню, моя первая соратница сегодня пришла в Академию без антиводного верхнего щита, даже складного, и ещё не покинула её врат, а оставлять соратников без помощи недостойно бессмертного воителя. Почти-огненный покров, отгоняющий духов воды и ветра, оставь себе, и вообще — отступай к своим пределам, восстанови истощённый резерв огненной магии и магии жизни и не пренебрегай защитными эликсирами против стужи и хвори: даже владеющей пламенем не зазорно поддержать себя ими, когда стихия воды входит в свой дом и особо опасна для тех, в ком горит огонь.

Буквально до самого последнего момента, когда Катсу проводил до ворот Арику, выглядевшую в жёлтом дождевике мокрым цыплёнком, сцена эта выглядела даже излишне романтической и по нормальному ромкомному сценарию, как, возможно, и рассчитывала Арика, должна была точно закончиться провожаниями домой, ухаживаниями за больной и, чем Тёмный Совет не шутит, продвинуться немного, а то и сильно дальше. Вот только Киетсу Сумеречному было не впервой разрушать атмосферу и ломать сценарии, даже самые логичные, правильные и продвинутые, — те сценарии, что были не его.

Его интуиция вопила во весь голос, что если он прямо сейчас не найдёт Сайоми для «личного близкого общения» с соратницей, то тот сон с верёвками (ведь это был сон, точно был сон), так вот тот сон рядом с тем, что маячило теперь, окажется тем, что здесь называют «цуки то суппон», — луной и черепахой: вроде обе круглые, а рядом не поставишь, и сон в этой паре явно идёт за черепаху.

Он повернулся и пошёл в школу — прямо к Сайоми, которая всю эту сцену, мягко говоря, безо всякого энтузиазма наблюдала: сперва по камерам, а теперь и прямо через окно.

— Будто глава Тёмного Совета взглядом сверлил, — очень-очень тихо пробормотал Киетсу, — могучая соратница, но…

***

Состояние Сайоми описать было сложно, это было из тех чувств, что накрывают человека, когда злобный сосед, годами царапавший ему двери и строчивший кляузы, наконец влетает на всём ходу в столб, вот только въезжает он в этот столб на новенькой, ещё пахнущей салоном машине самого этого человека, взятой покататься без спросу. Или когда лотерейный билет, купленный на спор пополам с самым нелюбимым человеком в отделе, всё-таки выигрывает, а делить выигрыш приходится ровно с тем, на спор с кем его и покупали. В общем, когда порадоваться вроде есть чему, а вот с чистой совестью — уже не выходит.

С одной стороны, она под одним зонтом шла домой с Катсу — с тем самым Катсу, который заметил САМ, без единого её слова, что зонтика у неё сегодня нет. Заметил, буркнул что-то про «недопустимость того, чтобы соратницу застудили низшие духи падающей с небес воды и слабых, но вредных духов воздуха», и раскрыл над ними обоими свой чёрный, огромный, как и полагается артефакту, зонт — и держал его, что характерно, с ощутимым перекосом в её сторону, так что одно его плечо было под ливнем, а на неё не падало почти ни капли. Сам он этого, кажется, вообще не замечал. Она же замечала всё, в том числе и то, что, несмотря на воду, то и дело попадавшую Киетсу на плечо, куртка его почти не промокла.

Это был не тот случай, что она считала по-настоящему; не вывеска, не душевая, не подворотня. Но и такие, мелкие, ни на что не тянущие случаи она, как выяснялось, тоже складывала куда-то, где им вёлся отдельный, тихий счёт. Он шёл рядом, бубнил про печати и равновесие миров, про то, что «сумеречному покрову тяжелее всего именно в дождь, но воитель обязан», — и не знал, разумеется, что каждое его слово она переводит на свой язык, где «обязан проводить соратницу» значит просто «не хотел отпускать одну», а это уже почти то, что она хотела бы услышать прямым текстом. Прямым текстом он мало что ей говорил. Но её и это устраивало: слова обманывают легко, а вот когда человек подставляет плечо, так чтобы совсем не мокла ты, — тут врать уже незачем.

С другой стороны, всего полчаса назад этот же человек стоял под этим же дождём и так мило, так обходительно кутал в жёлтый дождевик эту старую легальную почти лоли, отчего у Сайоми до сих пор нехорошо холодело под рёбрами и хотелось проверить на ней все возможности не так давно купленной почти новой бабочки. Но прямого повода пока не было.

Арика ушла домой мокрым цыплёнком, а Катсу шёл сейчас не с ней, а под одним зонтом с Сайоми, чуть перекошенным в её сторону, и этого — на сегодня — было вполне достаточно. Сайоми умела ждать. Но это не означает, что ждать она будет пассивно.

***

Первые несколько попыток Сайоми найти побольше информации и понять, что из себя представляет Арика Кама, были провалены с треском. Вот как, скажите, можно потерять в толпе девицу с бордовыми волосами, в броском косплее, с забинтованным по локоть предплечьем и перстнем размером с хорошую гайку, который та с совершенно серьёзным видом называла «якорем спящего пламени», — из тех, кого замечают ещё от метро, если не раньше; а нет, как оказалось, можно. Арика, будто максимально прокачавший скрытность персонаж, не отслеживалась по камерам, к которым у Сайоми был доступ, дальше метро — причём не выходила во вменяемое время ни у одной из станций, где могла быть её квартира; адрес, который Сайоми добыла у администрации школы, тоже не помог. Более того, бордоволосая «чунибьё» ухитрилась ускользнуть даже от личной слежки, когда за дело взялась сама Сайоми, вызвав у той особый уровень раздражения. И это, если подумать, было тем же ответом, что и с легендой без единого шва: ремесло. Быть кем угодно и не быть никем — этому её тоже когда-то учили.

Поэтому Сайоми и решила, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, и от не очень сомнительных методов перешла к не вполне свойственным ей очень сомнительным. Если лет десять назад для запугивания кого-то можно было нанять кого-то из нижнего слоя якудза, то в современной Японии это было и проще, и сложнее. Проще, потому как поставленная на поток система «насилия по заказу» была доступна всем, кто мог пользоваться криптовалютой и тёмной сетью. Сложнее, потому что кто именно возьмётся за заказ «запугать девочку» определённой внешности, предсказать было невозможно, плюс ввиду возможного «эксцесса исполнителя» дело надо было проконтролировать самой и, если надо, самой же пресечь. Совесть по поводу отправления, если надо, за решётку нанятых ей самой ублюдков Сайоми не беспокоила совершенно.

Расчёт был простой. Напуганный человек перестаёт играть — хоть на минуту, хоть на секунду, но перестаёт; а перестав играть, идёт не туда, куда положено, а туда, куда ему надо по-настоящему. Сайоми не нужно было, чтобы Арике сделали плохо. Ей нужно было посмотреть, куда та побежит после.

Но её вмешательство на случай крайних мер и не понадобилось: Арика Кама справилась сама.

Выглядело это поначалу как и задумывалось. Троих Сайоми выбрала по отзывам — не гопников с района, а тех, что берут заказы и делают ровно то, за что заплачено, без фантазии и без огонька, что в её случае было даже плюсом. Место она тоже назначила сама: короткий проулок между аптекой и закрытой на ремонт кофейней, из тех, куда с оживлённой улицы сворачивают разве что по ошибке. Арику завели туда почти без усилий — она свернула первой, будто её кто позвал.

А дальше пошло не по её, Сайоми, плану, а по чьему-то ещё.

Испуга Арика не изобразила. И не потому, что храбрилась, — Сайоми, которая сама умела и бледнеть по команде, и не бледнеть, разницу видела, — а потому, что первым делом принялась не бояться, а выбирать. Обвела троих одним долгим взглядом, каким в магазине смотрят на полку, и остановилась на том, что стоял чуть позади и старался выглядеть главнее, чем ему в этой компании доставалось быть. На него она и обернулась. Что-то сказала — тихо, только ему, — и парень, которого секунду назад наняли пугать, вдруг оказался единственным во всём проулке, кого тут, по её версии, уважают.

Как именно она это провернула, Сайоми со своего места не расслышала, да и не в словах, пожалуй, было дело. Через минуту двое напирали уже не на Арику, а недоумевали, чего это их третий встал не на ту сторону; ещё через минуту третий объяснял им это кулаком. Заказ развалился сам, изнутри, без единого движения со стороны заказчицы — и, что особенно раздражало, без единой царапины на самой Арике, которая к концу стояла в стороне и досматривала драку с тем вежливым интересом, с каким досматривают чужой сериал: не своё, но раз уж включили.

Её особые таланты, какими не обладала сама Сайоми, внушали уважение. Но в этот раз Сайоми вела её от самого метро и упускать не собиралась — а Арика, судя по тому, как она заторопилась, едва драка перестала её касаться, куда-то опаздывала.

Больница Аракава-8 была большой, из тех, где на первом этаже путается и здоровый, так что затеряться в ней Арике ничего не стоило, если бы Сайоми была хоть самую чуточку менее внимательной.

Внутрь Арика зашла через главный вход, как посетитель, с букетом и вежливым лицом, а вышла из-за угла у грузового лифта уже другой — в застиранном сером халате уборщицы, с волосами, убранными под косынку так, что бордового не осталось и намёка, и с тележкой, на которой стояли вёдра и лежали тряпки, всё как положено, всё чужое и всё словно её собственное. Где она успела переодеться, Сайоми определила, пусть и не сразу: прачечная обнаружилась в полуподвале, дверь без кода, зато с корзинами казённого белья, из которых при известной наглости можно было собрать себе что угодно и при достаточной способности к актёрству выйти в любом нужном образе. Наглости и способностей у Арики хватало.

Дальше та катила тележку по коридорам так, будто катила её тут всю жизнь: где надо — притормаживала протереть подоконник, где надо — кивала сёстрам, а сёстры кивали в ответ, потому что человек в сером халате с ведром для них не человек, а часть стены, которую замечают, только когда она не вымыта. Это ощущение Сайоми знала до неприятного хорошо.

Лифтом Арика поднялась на третий, свернула в тихое крыло, где палаты идут по одной, а не по четыре, и где в такой час не бывает никого лишнего. У предпоследней двери она задержалась. Оглянулась — коротко, по-настоящему, не для вида, — и Сайоми, и так немного запыхавшаяся от бега по лестнице, едва успела уйти за угол.

В палате, куда Арика вошла, лежала старуха. Совсем старая, худая, с трубкой в вене и с тем ровным отсутствующим лицом, какое бывает у людей, которых давно уже больше с той стороны, чем с этой. Кто она Арике и почему Арика ходит к ней тайком, переодевшись чужой уборщицей, Сайоми в тот вечер ещё не знала. А вот то, как Арика взяла старуху за руку — в пустой палате, где играть было не перед кем, — Сайоми запомнила.

Сцена общения старушки и молодой девушки выглядела драматично, но Сайоми не была уверена, что подло играющая чувствами других, явно нацелившаяся на Катсу кошка-воровка достойна от неё жалости или каких бы то ни было чувств и желаний, кроме желания прибить. В приоритете — потише, чтоб Катсу не беспокоился. Хотя сама Сайоми предпочла бы громко, шумно и, возможно, демонстративно — таким явным образом обозначить свои претензии на Катсу. Но это было сейчас не к месту и не ко времени, поэтому тихо, очень тихо Сайоми подождала в соседнем коридоре — так, чтоб видеть дверь в палату.

И даже так едва не пропустила, когда замаскированная Арика вышла. Незаметности ей хватало не хуже, чем самой Сайоми. А возможно, и немного лучше — и вот это раздражало дополнительно, как невозможность вытащить камешек из ботинка во время долгой прогулки.

Старушка в палате спала. Имя больной на карточке у кровати — Кадзивара — не говорило Сайоми ничего и не совпадало ни с настоящей фамилией Арики, ни со сценической, ни с той, которой та отрекомендовалась их классу — «Извечная Волшебница Боевой Огненной Смерти». Никакой Кадзивары ни в одной из версий Арики не значилось.

Лечение было помечено странными кандзи, которые Сайоми не могла сложить во что-то осмысленное. Что-то про поддержку, что-то про наблюдение, и сбоку — кодовый номер, из тех, что не назначают обычным пациентам обычной районной больницы. Специалистом в том, как выписывают лекарства, Сайоми не была. Но она была специалистом в другом — в том, что вещи, которые прячут за скучными словами, могут быть совсем не скучными. Но было ли это просто испытание экспериментальных лекарств, опыты на людях или просто несколько необычное лечение — достоверно Сайоми сказать не могла.

Дома она произвела более вдумчивый поиск по «Кадзивара Тиё» и получила примерно тот же отрицательный результат, что и с самой Арикой. Следы вычистили так же хорошо.

Правда, в этот раз Сайоми к такому уже была готова и зашла с другой стороны — с той, что уже однажды сработала.

Подняла детские фотографии Арики — те самые, с ролью феи, принцессы и… тигрицы, что ли. На одной, групповой, за спинами наряженных детей стояла женщина. Моложе. Крепче. Со спиной человека, который привык, что на него смотрят. Но разрез глаз тот же. И линия скул та же, что у спящей старухи с карточки. Крайне похожее лицо, если сделать поправку на морщины. Только не выбеленное болезнью, а полное жизни.

Дальше пошло само — так всегда идёт, стоит найти правильный конец нити.

Сакурада Тиё. Преподавательница сценического мастерства, в прошлом. Театральная студия, закрылась пару лет назад — тихо, без некрологов и излишней помпы, как закрывается всё, что пережило свою славу.

А славу студия знала. По сценическому имени преподавательницы нашлись и рецензии, и старые афиши, и выпускное фото, где среди учеников стояла совсем маленькая Арика — серьёзная, с уже отработанной осанкой.

Не просто старая женщина, а учительница, та, кто вылепил из ребёнка ту безупречную актрису и довольно искусного психолога, которую Сайоми не смогла раскусить в лоб, а Аяме учуяла сердцем. Всё ремесло Арики, всё, чем она была страшна, происходило от неё.

Сайоми копнула ещё — и наткнулась на ещё один заголовок. Из тех, что живут неделю и тонут. Жёлтая рамка, лет восемь назад: родители юной звёздной актрисы спустили всё на ветер азарта, что ребёнок заработал.

Формулировки были аккуратные, но сквозь них проступало простое и мерзкое нутро. Девочку доили, пока карьера шла вверх. А как карьера пошла на спад, кончились деньги — и о девочке забыли все. Кроме одного человека. Ещё не старуха — Сакурада Тиё на этих фотографиях обнимала девочку, закрывала собой.

Сайоми откинулась на спинку стула и некоторое время смотрела в потолок, не видя его.

Картинка сходилась, и сходилась нехорошо. Забытая всеми старуха-учительница — в дорогой палате под кодовым номером, за «лечение», которое могло быть совсем не лечением. И девочка, которую тоже все бросили, — единственная, кто к этой старухе ходит, переодевшись уборщицей, тайком, чтоб никто не видел. Ходит к единственному родному человеку.

Кто-то знал, за какую именно ниточку дёрнуть, чтобы бывшая детская актриса без денег и без блестящего будущего согласилась играть чунибьё в старшей школе Тогахамы и подобраться к странному парню в алых повязках.

Не то чтобы у Сайоми не было решения проблемы: что не решается малой дозой насилия, решается ещё большим насилием. Но любое решение должно решать больше проблем, чем создавать.

А сейчас, имея больше информации, Сайоми не была уверена в эффективности простых решений. Не то чтобы, правда, её это останавливало.

Том 2. Глава 8. Если есть желание, то будут и возможности

Было бы желание, а возможность найдётся. Желание у Сайоми было и крепло день ото дня — от наблюдения за пусть неблизким, но постоянным общением Киетсу Сумеречного и Огненной Волшебницы. Желание поймать Арику в самом неудобном положении и как минимум высказаться… А как максимум… Ну, морг был недалеко от прачечной.

Время, которое Арика тратила в прачечной, было около пяти минут, из них какое-то время — Сайоми рассчитывала, что где-то от минуты до полутора, — та должна была потратить на подготовку тележки; как минимум столько получилось у самой Сайоми, когда она заглянула в больницу вечером, для перепроверки.

Сайоми вломилась через две минуты после того, как за Арикой закрылась дверь, и расчёт её оказался правильным: Арика уже успела избавиться от обычной одежды, на которую по дороге в больницу сменила свой косплей «великой огненной волшебницы», и как раз засовывала ту в тележку уборщицы.

Помещение было длинным, низким и заставленным до потолка. По левой стене — тюки грязного белья утренней смены, перетянутые серой лентой, с бирками отделений; по правой, отдельно и куда аккуратнее, тюки чистого, из тех, что пахнут не бельём даже, а тем казённым порошком, которым в этой стране пахнет всё, что стирают централизованно. Между ними оставался проход шириной ровно в одну тележку. Прятаться тут было где, а вот бежать — некуда, и Сайоми это проверила ещё вчера.

Арика чувствовала себя довольно спокойно, потому как вообще-то на двери в прачечную была табличка, запрещавшая вход посторонним лицам. Те же, кто занимался стиркой, приходили в строго определённые часы два раза в день, равно как ещё два раза в день приходили те, кто заносил грязное бельё и забирал чистое. И никакой нормальный человек — впрочем, Арика не была уверена в гайкокудзинах — никто из нормальных сыновей или дочерей страны Ямато даже и не подумал бы зайти в дверь, на которой был запрет заходить посторонним. Вот только Сайоми нормальной дочерью страны Ямато не являлась. Как, впрочем, и сама Арика.

— Отличная фигура, Арика-тян! — Сайоми с деланым восхищением оглядела Арику; в прачечной, казалось, даже стиральные машины стали работать тише на фоне громко раздавшегося щелчка фотоаппарата. — И как долго «Огненная волшебница» собирается быть в таком неприличном косплее? Пора уже играть в медсестру… ой, я забыла, ты же в этой больнице косплеишь уборщицу? Или любимую внучку?

Нельзя сказать, что появление «тихони с острым и опасным взглядом», как для себя Арика определила Сайоми, её не удивило, хотя она и подозревала, что её «временные трудности» по быстрому и плотному сближению со «слегка долбанутым воинствующим девственником» могут быть связаны с той, которая не просто получила от него титул «боевой подруги». Скрывала эта тихоня себя, надо отдать должное, отлично — весь класс, включая учителей, покупался; вот только Арика читала не класс, а лицо, и на слове «соратница» у лица этого каждый раз что-то менялось. Ничего заметного. Уголок рта, скорость моргания, полсекунды лишней паузы перед тем, как отвернуться. Обычному человеку — ноль, пустое место, а Арике, которая с шести лет училась распознавать микровыражения лица, вполне достаточно.

Но от сомнений до ситуации, в которой оказалась Арика сейчас, — небо и земля. Вот только и она не зря пятнадцать лет назад получила от критиков похвалы на тему «ребёнка, играющего лучше многих взрослых», да и сейчас была не из последних, так что в себя она пришла буквально за несколько секунд: стаж давал о себе знать, и она умела не только гениально плакать, но и наоборот — отлично держать себя в руках.

Посреди тюков грязного белья утренней смены — простыни второго терапевтического, полотенца, чьи-то пижамы, всё, что за ночь успел выдохнуть большой корпус, — когда-то гениальная девочка-актриса продолжила стремительно одеваться, и вот перед Сайоми была ещё одна уборщица: в комбинезоне, маске и шапочке, в одежде, полностью скрывшей её внешность до последнего спрятанного бордового волоска. Управилась она секунд за сорок, не оглядываясь и не глядя в отражение стиральной машины, — так переодеваются не в больнице, а за кулисами, между вторым и третьим актом, когда времени ровно столько, сколько идёт музыка.

— Я так понимаю, Митсу-сан, ты хочешь поговорить, — сказала Арика ровно, будто продолжая давно начатую беседу. — И даже определила место, где мы можем пообщаться.

Сайоми невольно восхитилась силой духа своей оппонентки.

Место она и правда определила заранее. Старое крыло, третий этаж, ординаторская, из которой всё вынесли ещё при позапрошлом ремонте, да так его и не доделали. Кушетка без матраса, стол, чайник без шнура, календарь позапрошлого года с горами и иероглифом «спокойствие». Дверь закрывалась. Камер не было — Сайоми проверила дважды, сначала по схеме, потом ногами.

Говорить она начала, не садясь.

— Кадзивара Тиё. Восемьдесят один год. Третий этаж, тихое крыло. Палата, которую твоя семья не потянула бы и за месяц, а ты за неё не платишь, потому что у тебя нет денег вообще — ни на палату, ни на нормальную квартиру, ни на новый чемодан вместо того, с которым ты приехала. Платит кто-то другой.

Арика молчала.

— Протокол у неё с кодовым номером. Это не терапия, это исследование, и она в нём не пациентка, а материал. Формально всё чисто: согласие подписано, подпись настоящая. — Сайоми чуть наклонила голову. — Подписывает человек, которому объяснили, что вариантов два: это или ничего. Юридически — согласие. По сути — то же, чем берут всех, у кого нет денег и есть кто-то живой.

— Ты хорошо подготовилась, — сказала Арика. Голос был спокойный. Слишком.

— Дальше говорю я, ты киваешь. К тебе пришли. Оплатили палату, оплатили школу, сделали документы. Взамен — Тогахама, Ку, второй-четвёртый и парень с боккеном. Подойти, понравиться, войти к нему в квартиру.

— И?

— И что дальше — тебе не сказали?

Арика впервые за разговор отвела глаза. Всего на секунду, и обратно.

— Сказали, что объяснят по итогам. Если я хотя бы попаду в квартиру. — Она помолчала. — Я не знаю, что им нужно. Правда не знаю. Мне не положено.

Сайоми ей поверила. Не потому, что Арика убедительно играла, — играла она как раз всегда, — а потому, что человеку, которому нечего сказать под давлением, врать сложнее, чем признаться в незнании.

— Хорошо. Тогда моё предложение. Экспериментальный протокол ей меняют на стандартный. Не через год, а сейчас. Дальше — перевод. Частная клиника, Широсима, там нормальное отделение и никакой корпорации над головой.

— Ты понимаешь, сколько это стоит?

— Понимаю лучше тебя.

Пояснять она не стала, а Арика, к её чести, не спросила. Откуда у тихой троечницы из второго-четвёртого такие суммы — вопрос был интересный, и обе прекрасно знали, что ответа на него не будет.

— Что взамен?

— Всё, что тебе скажут. Каждый контакт, каждая инструкция, каждый способ связи. И ты продолжаешь делать то, что делала, — так, чтобы они ничего не заметили. Работаешь на них. Отчитываешься мне.

— А если я откажусь?

— Тогда ты продолжишь ходить сюда в чужом халате, а дозу ей на этой неделе подняли уже второй раз. — Сайоми положила на стол сложенный вдвое распечатанный лист. — Конец квартала. Им нужны результаты в отчёт, и они их получат — так или иначе, из неё или из следующей, что будет вместе с ней или вместо неё.

Арика взяла лист. Развернула. Читала она долго, дольше, чем нужно, чтобы прочитать три строчки, и Сайоми не мешала.

— Следующая неделя, — сказала Арика наконец. — Не позже.

— Следующая неделя, — согласилась Сайоми. — Раньше не выйдет, позже не имеет смысла.

Дверь распахнулась.

Влетели двое — медсестра из третьего терапевтического и парень с кухни, оба весёлые, оба уже наполовину не в форме, и оба, что характерно, совершенно не ожидали застать в мёртвой ординаторской двух уборщиц у пустого стола. Секунды три все четверо честно смотрели друг на друга.

— Прибираемся, — сказала Арика голосом настолько тусклым и настолько чужим, что даже Сайоми чуть не поверила.

Выходили они спокойно, не торопясь, катя перед собой тележку, и никто их не окликнул. Разговор был закончен, в общем-то, и без того.

***

То, что что-то пошло сильно не так, Сайоми и Арика поняли ещё задолго до того, как дошли до нужной комнаты.

Нет, первоначальная фаза прошла на ура: найти подходящего водителя, чтоб отвезти бабушку, проблемой не было, а занимался этим парень без лицензии, так что бежать с этим в полицию он бы не стал при всём желании. Найти пару идиотов, насмотревшихся фильмов о якудза и готовых за «честь банды» и немного денег затеять драку в вестибюле больницы, и вовсе было делом пары минут и нескольких десятков тысяч иен. Немного сложнее было выловить «правильную» старшую медсестру, оказаться к ней достаточно близко, чтоб отсканировать код и сделать «недостойную дочери Ямато» копию. Внешний вид карточки потом правила Арика, ругаясь на дешёвые «подделки Срединной страны».

Винить, в общем-то, было некого. Что шум может подняться не там, где его для этого шума заказывали, а прямо у нужного крыла, обе, разумеется, допускали — прикинули, взвесили и отложили как маловероятное; так обычно и откладывают то, что потом и происходит. А ещё Арика с Сайоми были так заняты предстоящей операцией, что обе немного ослабили внимание к самому Катсу…

***

Парень в кислотно-салатовой куртке, таких же ярких малиновых штанах, ярко-оранжево-жёлтой шапке на красных волосах и с идущим во всё лицо крупным багровым шрамом и татуировкой над левым глазом привлекал бы внимание по-любому, даже без удерживаемого им на селфи-стике телефона с ведущимся стримом.

— Дорогие зрители, смотрите, как я, Ямамото Разоблачитель, покажу вам, как в крупнейшей больнице нашего города проводят опыты на людях и отмывают деньги! Грязные политиканы спелись с местными корпоратами в экстазе стяжательства!

Одежда была другой, цвет волос был другой, шрам и татуировка сильно меняли лицо — да и на лицо в таком обрамлении цветов мало бы кто обратил внимание, — но вот манера разговора… манера разговора была немного похожей.

— Катсу, — беззвучно прошептала Сайоми и успела заметить, как расширились глаза Арики: всё же профдеформация актрисы и ей помогла опознать Ямамото Разоблачителя, широко известного в узких кругах блогера-скандалиста на одном крайне сомнительном канале, постоянно постившего заметки о древних мстительных духах, влиянии пришельцев, заговорах правительства и о том, как корпорации травят и уничтожают людей.

Блогер Ямамото был известен как раз таки роликами по поводу последних двух. Не слишком многочисленными, но достаточно задевающими за больные места тех, кого задевать в обычных случаях опасаются. Больше всего от его нападок страдали корпорация Аракава, как раз владевшая большей частью акций данной больницы, и спевшиеся с корпорацией политики; правда, точно не было известно, было ли это связано с тем, что Ямамото Разоблачитель был местным блогером, а позиции именно этой корпорации в данном регионе были особенно сильными.

— Ещё одно подключение — и нас уже десять тысяч! Смотрите мой стрим, если хотите видеть лица тех, кто обманывает вас фальшивыми лекарствами! — сказал знакомый обеим девушкам «Ямамото Разоблачитель», намекая подобравшимся к нему нескольким людям, похожим на смесь военных и якудза, об их великолепном шансе стать героями местного интернета, и немного повёл камерой на селфи-стике, отчего те шарахнулись. — Итак, палата номер тридцать семь, то есть палата номер семь третьего этажа: здесь в качестве лекарства написано «CaCO₃»! Я возмущён, раздосадован и в ярости! И все те из моих подписчиков и зрителей, ну, те, кто не прогуливал химию, тоже должны быть в ярости! О! Нас уже двенадцать тысяч, и количество зрителей всё растёт! Но я напомню и остальным: это формула самого обычного мела! Она, конечно, не несёт вреда, ну почти, зависит от сорта мела, но и пользы от неё никакой! А ведь палаты третьего этажа считаются если и не ВИП, то точно люксовыми и стоят не дорого, а зашибись как дорого! Вот вам и вся схема, дорогие зрители: мел по цене люкса. Считайте сами, я в столбик при вас не осилю.

Он двинулся дальше по коридору, ведя камерой по табличкам.

— Так, а что у нас дальше? Восьмая. По плану я туда не собирался, я планировал закончить на меле и пойти домой, но если дорогие зрители готовы и сейчас проголосуют «за» или пожертвуют хотя бы… О! Спасибо уважаемому «я люблю кискис27» за такой донат, о, ещё! Спасибо «Сакура цветёт вечно42»! Раз уж вы проголосовали, дорогие зрители, — идём в палату номер восемь третьего этажа!

Арика дёрнулась. В палате номер восемь как раз и лежала бабушка Арики. Но Сайоми решилась положиться на Катсу и удержала… подругу? соперницу? соучастницу!

— О. Ох. Дорогие зрители. Вот тут уже не мел.

Голос у него на секунду сделался совсем другим, и это было единственное место, где он забыл про камеру.

— Тут бабушка. Восемьдесят один год, если я правильно читаю. И у неё в капельнице не мел, у неё в капельнице какая-то дрянь с кодом вместо названия. Полное название я вам не прочитаю, я его без бумажки не выговорю, я вообще человек мирный. А код я вам сейчас продиктую — медленно, по одному знаку, записывайте. И повторю дважды. А потом вы вобьёте его в поиск сами, со своих телефонов, потому что мне вы всё равно на слово не поверите, и правильно сделаете. Я и сам себе на слово не верю.

Он продиктовал. Медленно, по одному знаку. Повторил.

— Всё, дорогие зрители, дальше вы сами. У меня одна рука занята вами, а вторая дверь держит.

Секунд через двадцать чат поехал вверх так, что читать его стало невозможно.

— О! Уже пятнадцать тысяч! И я вижу, что вы уже вбили! Вижу, что пишете! «Испытания прекращены» — так, «прекращены», это мне пишут человек сорок сразу. Печень. Почки. Сердце. И вот это мне повторяют чаще всего, зачитываю как есть: «особенно у пациентов пожилого возраста». Особенно. У пожилых. Это не я придумал, дорогие зрители, это вы мне сейчас сами и нашли, за двадцать секунд, всей толпой.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы чат догнал.

— А теперь внимание, вопрос. Что прекращённое испытание делает в капельнице у восьмидесятиоднолетней старушки, которая никого не трогала? Я не знаю. Честно вам говорю: не знаю, я человек мирный и в медицине не разбираюсь. Я знаю только, что оно капает. Прямо сейчас. Вот в эту руку.

Дальше он работал молча — ровно те секунды, что нужны камере. Поднёс телефон вплотную к планшету на спинке кровати, подержал, чтобы код успел прочитаться даже на плохом мониторе, потом отвёл объектив на капельницу, потом на наклейку с датой и подписью. Каждый кадр держал одинаково долго, как держат тот, что потом будут ставить на паузу. Старушка спала и не проснулась.

Люди в коридоре к тому времени стояли уже плотнее и ближе. Он повернулся к ним — не отступая, а именно поворачиваясь, всем корпусом, вместе с камерой, — и те, кто стоял ближе всех, немедленно вспомнили, что в кадр им нельзя.

— Господа, — сказал он ласково, — вы в прямом эфире. Вас сейчас смотрят пятнадцать тысяч человек. Некоторые записывают.

Пятиться они, конечно, не стали. Просто перестали идти вперёд, а он этого и добивался.

Дальше он двинулся по коридору сам — не бегом, ни в коем случае не бегом: бегущего человека догоняют, а идущего с телефоном на палке снимают на другие телефоны. Шёл боком, вполоборота, так, чтобы держать в кадре и себя, и то, что позади, и по дороге успевал ещё показывать зрителям то табличку отделения, то дверь с кодовым замком, то мужчину, который слишком уж старательно отворачивался к стене. Дверь на лестницу он миновал — не толкнул, не дёрнул, прошёл мимо, будто её тут и не было. Потом миновал вторую. У третьей, служебной, ненадолго задержался, чтобы поправить шапку.

Счётчик тем временем шёл вверх, и он поглядывал на него куда чаще, чем на людей за спиной.

— Я скоро буду заканчивать свой стрим, дорогие зрители! Итак, как вы хотите, чтоб я покинул данную больницу? Через вход, как обычный человек, выпрыгнул бы из окна, через подвал или через крышу? Голосуйте, дорогие зрители, голосование без донатов, и у вас есть десять секунд!

***

Кабинет был большой, тёмный и тихий — из тех, где ковёр гасит шаги раньше, чем их успеваешь услышать. На экране, вмонтированном в стену так, что его почти не было видно, когда он выключен, догорал чужой стрим: салатовая куртка, оранжевая шапка, счётчик зрителей, который к концу перевалил за тридцать тысяч.

Старик досмотрел до конца. Не поморщился ни разу.

Был он крепок той нехорошей крепостью, какая иногда достаётся людям под восемьдесят: не согнутый, не высохший, с тяжёлыми руками и с шеей, которая держит голову ровно, без всякого усилия. Такие не умирают долго и знают об этом.

— И как он ушёл? — спросил старик, не оборачиваясь.

— Через крышу. — Мужчина помоложе, стоявший чуть позади и справа, отвечал ровно, но паузу перед ответом всё-таки взял. — Была верёвка. Заранее закреплённая, отец. Его вес держала. Двоих наших — нет.

— Оба живы?

— Оба. Один в травматологии, тут же.

Старик издал короткий звук, который при желании можно было счесть смешком.

— Больницу спиши, — сказал он. — Всю квартальную программу спиши, не только восьмую палату. Отчёты за квартал закрыть по факту, никаких досрочных результатов. И чтобы никто, слышишь, никто не побежал ничего опровергать. В прошлый раз побежали — вышло только хуже. Замятое всегда всплывает громче, чем то, о чём просто помолчали.

— Понял.

— Он назвал код препарата в эфире. Тридцать тысяч человек его сейчас вбивают в поиск. — Старик наконец повернулся. — Через месяц об этом не вспомнит никто, если мы не будем им напоминать. Не напоминай.

Мужчина кивнул и вышел в приёмную, где его ждал уже собственный телефон и уже собственные люди.

— Старуху не трогать, — сказал он в трубку. — Совсем. Протокол снять, перевести на стандарт, палату оставить как есть, счета не менять. Мёртвая она нам сейчас дороже обойдётся, чем живая. — Он послушал. — Нет. Куклу — держать. Плотно держать. Ей объясните, что ничего не изменилось и что мы по-прежнему добрые. Пусть работает.

Фотография была не новая и не парадная, из тех, что печатали ещё на бумаге. Не то чтобы мужчина разглядывал её долго — он вообще ничего не делал долго, — разрез глаз на снимке сильно напоминал его собственный, и линия подбородка тоже, и это, надо полагать, и раздражало больше всего.

Он положил снимок на стол лицом вниз, аккуратно, как кладут документ, с которым закончили.

— Начинайте, — сказал он по набранному номеру.

Том 2. Глава 9. У организаторов — чистые руки

Шум вокруг бабушки, экспериментов, фальшивых лекарств поднялся изрядный. Ямамото Разоблачитель выступил хорошо — видимо, тема лечения была уж слишком чувствительной для многих.

— О, ослепительная! Дитя-Богов-Всегда-Попадающая-В-Цель! Я осознала, что ты почти достойна считаться боевой подругой Киетсу Сумеречного!

Чуни-обращение Арики к Сайоми звучало бы куда значительнее, не будь в её тоне ощутимой доли сарказма — намёка на то, что при всём великолепии, при безупречной меткости и таком же безупречном расчёте кое-что у неё нет-нет да идёт не по плану.

— Почти достойна?! — Хоть Сайоми и знала, что это игра, возмущение было самым настоящим: да что эта некрашеная сучка себе позволяет!

— Волшебницы моей башни признают достойных только после магического состязания один на один! Прими же свиток вызова на магический поединок воздушной стихии!

И Арика передала Сайоми дико разрисованный магическими знаками конверт — внутри лежала одна-единственная записка: место и время встречи, караоке.

Сайоми решила пока подождать: придёт, а там на месте и разберётся, что делать с этой до крайности наглой девицей — прибить, применить дозированное лёгкое насилие или, чем боги не шутят, и в самом деле «поупражняться в магии воздуха», то есть просто спеть с ней в караоке.

Арика рисковала, но не сильно: прощупать непонятную фигуру, имеющую вдобавок влияние на Катсу, её бы и так попросили. Разговор вслух был условно тихим соперничеством — если Арику и правда подслушивали, то подслушивающий рисковал умереть если не от диких воплей, то от крайне высокой концентрации кринжа в речах Арики.

— Внемли, дитя ветра! Здесь, в этом чертоге фальшиво дорогого света и похищенных у хорошего вкуса мелодий, разыграется поединок, которому было бы тесно и в мирах покрупнее этого! — Арика повела рукой так, будто за спиной у неё занималось зарево, а не мигала вывеска «караоке 24 часа».

— Пой уже, — сказала Сайоми тоном, от которого дешёвый свет, кажется, стал ещё дешевле.

— Я, носящая якорь спящего пламени, дозволяю тебе первый удар! Возвысь голос — и да рассудят нас духи припева!

— Сквозняк тебя и вынесет. Вместе с башней. — Слова были ровные, а вот громкость Сайоми держала ровно такую, чтобы за дверью не сомневались: тут ссорятся две ненормальные.

И всё же спела.

Взяла что подвернулось из верхних строк списка — прошлогоднее, приторное, про весну и первую любовь, из тех песен, что в этой стране знают даже те, кто их ненавидит. Дышала как на рубеже: вдох, задержка, ровный выпуск. Ни одной ноты мимо. Автомат в конце выдал ей девяносто четыре, а на середине припева какая-то компания за стенкой одобрительно завопила. Голос при этом остался тем же, каким она просила передать мел на уроке, — точный, аккуратный и совершенно пустой, будто пела не она, а тот же автомат, только с лицом.

Арика слушала внимательно. Ей — профессионалу — как раз эта пустота и была любопытнее всего: девочка выдавала верхние ноты, не выдав вообще ничего.

— О, недурно! Недурно для стихии столь ветреной! Но пламя моё дремало три эпохи не затем, чтобы склониться перед сквозняком из форточки!

Со стороны — две девицы, не поделившие микрофон.

И даже ухитрись наблюдатель установить камеры, он бы тоже мало что разглядел: листок с крупными цифрами — надо думать, подсчёт, кто из двоих горланит достойнее, — да двух старшеклассниц над этим листком. Если бы, конечно, не обратил внимания на яростную переписку столь мелкими кандзи, что уже с шага разобрать хоть что-то было невозможно.

Под колонкой крупных «очков» шла вторая колонка, микроскопическая.

Арика вывела кандзи «женщина» и кандзи «молодая» с отрицанием, не переставая улыбаться в потолок.

«Завтра к ночи. Широсима. К утру у них её нет — и рычага нет», — приписала Сайоми.

«Приняли. Мне сбросили новое». Кисть Арики двигалась мелко и быстро, как у той, кто привыкла писать так, чтобы не прочли из-за плеча. «В его квартиру. К сроку. Желательно соло».

«Срок».

Арика вывела дату.

«А если не соло?» — Сайоми не торопилась.

«Сказали: можно и с хвостом. С тобой то есть. Им уже всё равно, смотришь ты или нет».

Вот это было ново. Не дата даже — то, что о ней, о хвосте, сказали буднично, как о погоде.

Сайоми запомнила день сразу. Бабушка уходила из-под них чисто, «она у нас» доживало последние часы — значит, срок назначили не ради старухи. Срок назначили под дело. Тот самый день, к которому решили пустить Арику в ход. Против Катсу. И её, Сайоми, в этот расчёт уже вписали — открыто, не пряча.

С точки зрения Сайоми это было не очень хорошо. То есть маленькое, тщеславное что-то внутри на мысль, что её и кто-то ещё признал важной для Катсу, отзывалось странно: губы кривишь, а внутри тепло. Но та же важность означала, что сама она стала уязвимостью Катсу, — и правда ли это, ей хотелось и не хотелось узнать одновременно.

***

Проблему с отправкой Кадзивары Тиё они с Арикой решили довольно быстро. Перевод оформили не как перевод, а как отказ от лечения по инициативе семьи: Арика подписала бумаги как единственная родственница, Сайоми провела их через ту самую неразбериху с персоналом, а частная санитарная машина из Широсимы приехала на два часа раньше указанного в заявке времени и уехала до пересменки. К утру в системе больницы вместо пациентки осталась строка о выписке, а сама Кадзивара Тиё была уже в другой префектуре, в другой корпорации и под другой фамилией.

Результатом было то, что Арика в городе тоже осталась одна, а до Широсимы руки её «кураторов» хоть бы и дотянулись, но это было бы намного сложнее. И неудобнее.

Так или иначе, дело было сделано — хотя информации Сайоми получила сильно меньше, чем рассчитывала, даже с учётом того, что Арика ухитрилась «забыть» подключённый к гостевому вайфаю телефон в комнатке для собеседований на низшие должности, где с ней беседовал «куратор».

Сайоми думала, рассчитывала, готовилась — и всё равно не успела. Или не всё продумала.

В какой-то момент с радаров Сайоми пропал Катсу. Особого значения она этому тогда не придала: время её тренировки в один определённый день недели совпадало с появлением в додзё неподалёку Ни-ни-сана, а обязанности Ни-ни-сана тянулись подольше, чем даже её собственные — вице-главы клуба. Вот она и задерживалась ещё немного, а потом «абсолютно случайно» встречала по дороге Катсу, и дальше они шли вместе — иногда не только до его дома, но и внутрь его квартиры.

Внутрь Сайоми входила всякий раз так, будто ступала на храмовый двор: разуться ровно, поставить ровно, ничего не трогать без спроса. Чужой дом, куда её впустили. Дом, где всё лежит по-мужски бестолково и оттого понятно: три чашки на двух человек, стопка книг вместо второй ножки у столика, трость у стены на том месте, где у других людей стоит зонт. Она запоминала это без усилия, целиком, до последней трещины на подоконнике, — потом, ночью, доставала и рассматривала, как достают из шкатулки. И каждый раз ловила себя на короткой, стыдной мысли: сколько ещё девушек сюда впускали? Ответ она знала точно, и от этого делалось особенно хорошо.

А иногда заходили и к ней — хотя время от времени Катсу вдруг напрягался и будто пытался что-то вспомнить, разглядывая её комнату.

Вот только на месте, где обычно «случайно» встречались, в очень точное «случайное» время, Катсу не оказалось. А на телефон ей — уже когда она отошла от школы — вместе с сонмом других сообщений (в том числе со школьного форума, про еле живую сеть) пришло странное: с его номера, прийти в некую точку в порту. Что это ловушка, было понятно; непонятно было, на кого. Ни одна из программ поиска Катсу по популярным местам, запущенных тут же, отклика тоже не дала.

А как раз когда Сайоми зашла в тихий угол — чтобы не мелькать самой и поднять с ноутбука что посерьёзнее, — напротив ненадолго притормозил фургончик; она успела только запустить отменяемый через пять минут скрипт, и её закинули внутрь быстрее, чем она бы дотянулась до пинга. Быстро, чисто, без лишних слов; так работают, когда за работу платят.

Внутри пахло куревом, дешёвым освежителем «морской бриз» и почему-то жареным луком — так плотно, что настоящее море, когда до него доехали, Сайоми учуяла даже не сразу.

Их было трое. Двое — молодые, дёрганые, в одинаковых чёрных перчатках, с которых один так и не срезал бирку. Эти двое говорили — много, не по делу и громче, чем стоило бы людям, что везут связанного человека. Токурю как он есть: набрали по объявлению, лиц друг друга толком не знают, завтра и не соберёшь — тем и удобны.

Третий сидел сзади, у самой двери, и молчал.

Вот он-то Сайоми и не нравился. Не смотрел, как смотрят на добычу, — не смотрел вообще, будто её уже доставили и расписали в акте. Перчатки сидели как надо, бирок на них не было, телефон он не достал ни разу. Двое шумели и были явными дилетантами. Третий же был на работе. И его работой была она.

Считать Сайоми не переставала и лёжа, вот только считать пока было особо нечего. Кто заказал — понятно и без гадания. А вот куда везут и что дальше — открытый вопрос, и оба ответа ей не нравились.

Поняла она хотя бы часть по свету: он менялся не как в жилых кварталах, а как меняется у воды — реже, злее, с провалами полной темноты между фонарями. Потом на язык лёг привкус соли и ржавого железа, а под колёсами загремели стыки бетонных плит. Порт. Тот самый, из сообщения. Куда её и звали — только теперь обошлись без вежливого и до ужаса фальшивого «приходи».

Фургончик стал. Дверь откатилась с лязгом, и в лицо дохнуло холодной сыростью большого железа.

Дальше было быстро и буднично. Её вынесли — вдвоём, конечно; третий лишь показывал куда, — и в контейнере опустили на пол. Верёвку вязали те же двое, споро и криво: на запястьях затянули так, что руки начали неметь, а на щиколотках схалтурили.

Третий на это посмотрел. Ничего не сказал — просто посмотрел, — и второй молча перевязал как надо. Щиколотки, впрочем, так и остались.

Потом они вышли, и дверь встала на место с тем окончательным звуком, какой бывает только у большого железа.

***

Внутри контейнера было темно. А ещё сыро и душно. И страшновато. Или даже не страшно, но неуютно.

И лежать на полу было неудобно, а вот холодно не было, потому как её кинули на какую-то подстилку, и Сайоми крайне не хотелось думать о том, зачем вообще там была подстилка и как её использовали до неё.

Она в каком-то контейнере где-то в порту. Зачем-то нужна непонятно кому. Хорошо связана. Пусть узел на ногах вязал халтурщик, но так всё равно не побегаешь, да даже и ходить гуськом сомнительно, что получится. Встать, наверное, можно, но близко ничего для того, чтоб снять верёвки хотя бы с ног, не было. Руки же были связаны на совесть.

В темноте, сырости и духоте Сайоми занялась единственным, что ей оставалось, — перебрала, что у неё есть. Ноут забрали, мобильный забрали, а вот кое-что помельче искать поленились. Времени — сколько-то было.

Время-то было, вот только на что его тратить.

Скрипт она не отменила и отменить не могла, а пять минут вышли ещё в дороге. «Мёртвая рука», которую она держала на самый чёрный случай, ушла — и ушла двумя путями сразу. Первым — заказом на ту же биржу тёмных подработок: найти её, с портретом, описанием и списком возможных мест, вернуть по её же адресу, за крайне щедрую плату. Теперь её будут искать все неорганизованные осколки любителей серой подработки; дурные, но их много, а много — это иногда важнее, чем хорошо.

Вторым — сообщение Катсу. Тоже с возможными местами, куда её могут отвезти, всё же таких в городе было не очень много.

Значит, он его получит. Значит, придёт. Прямо сюда, куда её и заманивали и где его ждут. Она уже позвала его в ловушку — сама, своей рукой, за пять минут до того, как поняла, куда именно её везут. Не позвала бы — осталась бы здесь одна, и это тоже был так себе вариант.

Выбор был сделан, отменять нечего. Оставалось единственное: выбраться самой. И пораньше.

***

Катсу освободился сильно позже. Сегодня привалило чуть ли не десяток новичков — из тех, кто выглядит так, будто третий год сидит во втором классе старшей школы, — с самыми неприятными замашками, и каждому приходилось пояснять, что второй ученик он не просто так. Пояснил. Времени это заняло непозволительно много.

Сайоми по дороге он не встретил, да и на сообщения по «свитку молнии» она не отвечала. К тому же «свиток связи, работающий на магии воздуха и молнии», и сам вёл себя странно: сообщения пришли скопом, разом, стоило Катсу подойти поближе к дому. Он немного забеспокоился — но свою «боевую подругу» оценивал трезво, а потому беспокоился в меру.

И только когда на одном сером сайте всплыло задание на похищение Сайоми, а следом с её же номера пришло сообщение о том же самом, беспокоиться он стал уже без всякой меры.

Интерлюдия Окаёси-гамо

Когда вернувшийся из Сил самообороны и не вполне нашедший себя там юнец решил, что в чиновники ему не по дороге, а якудза не по нему, он недолго думая завербовался и занялся тем, что было ему по душе: вдумчиво работать с людьми. А проще всего это было делать среди тех, кто занимался этим постоянно. Юнец взял себе псевдоним, означавший «дикая утка», и свалил из страны Ямато лет на десять.

В Силах самообороны он успел немного: разведрота, горная подготовка, стрельбище, бесконечные учения, на которых противник всегда условный. Условный противник его и доконал — за три года службы ни одного настоящего дня и настоящей работы, зато оформленных бумаг больше, чем выстрелянных по мишеням патронов.

А вот после были места, где с бумагами обстояло куда хуже, зато с настоящей работой — куда лучше. Сначала охрана конвоев. Потом сопровождение геологов, у которых оборудования было на миллионы, а страховки — ни на йену. Потом та самая работа, у которой в контракте всегда написано «обеспечение безопасности объекта», а на деле объект чаще всего один: заказчик, желающий, чтобы кто-то другой перестал дышать, — желательно вместе с вооружённым окружением.

Африка, где границы были только полосками на карте; побережье, где о такой штуке, как береговая охрана, не слыхали со времён «поменьше товара и побольше пороху». Кроме английского, выучил ещё три языка ровно настолько, чтобы отдать приказ и понять отказ. Научился спать по сорок минут.

Потом один из давних знакомых обратился к нему с небольшой проблемой — в стране постоянной, в теории, дислокации, — и проблему он благополучно решил: если она не решается силой, значит, вы просто мало её применили. Потом ещё один — и Окаёси-гамо стал широко известен в узких кругах тех, кому нужен деликатный вопрос и кому применять якудза для этого слишком сложно или слишком неаккуратно.

Деликатность, как выяснилось, штука доходная. Начальника отдела, знавшего о своей фирме лишнее, требовалось не убить, а убедить уволиться по собственному и уехать к матери в префектуру — сделано за неделю, без единого синяка на видном месте. Дважды он работал на разводах, один раз — на выборах, и оба раза брезговал больше, чем на войне. Правил у него было немного, но были: не работать с наркотиками, потому что там платят щедро и убивают быстро; не работать с политикой дважды подряд; не брать заказов на несовершеннолетних. Правила эти он держал не из совести, а по расчёту — вернее, так себе объяснял.

Из трёх своих правил он нарушал сегодня одно, и это было то, о котором он старался не думать. Это задание дурно пахло даже для него, но пришло от того, кому он задолжал, и отказаться не получалось. При всём своём отсутствии моральных принципов Окаёси-гамо не занимался ни выкупом, ни тем более детьми ради того, чтобы выудить информацию из других детей. И всё это в дикой спешке, несмотря на очень могущественную поддержку за спиной, да ещё и с парой полных идиотов-напарников, явно насмотревшихся фильмов про якудза семидесятых.

С одной стороны, похищение «наживки» прошло по плану — да и что могла противопоставить шестнадцатилетняя девчонка трём здоровым лбам; напарники хоть и были идиотами, но идиотами здоровыми. С другой — в считаные минуты после похищения на бирже тёмных подработок прошёл заказ на розыск и возврат этой самой девицы, причём за такую сумму, что и сам Окаёси-гамо задумался бы, будь он один и не будь у него уже задания.

Плюс идиоты. Девицу они осмотрели, телефон отобрали и с большим удовольствием обыскали — в основном лапая, было бы там чего лапать вообще, — а вот в сумку заглянуть не догадались, и ноутбук в ней держал сеть почти всю дорогу до порта. Окаёси-гамо хотелось настучать идиотам по голове, но он себя сдержал и просто закинул ноутбук в тот же железный ящик, где уже лежал телефон. Осложнений после этого он ожидал разных.

Они же не заставили себя ждать. Явились в виде парня, пришедшего в нужное место, — парня, который уже выглядел так, будто побывал в драке, и очень хотел бы побывать ещё.

А это очень плохая стартовая позиция для переговоров. Пусть и немного взаимовыгодных.

Том 2. Глава 10. Через страсть я ...

Связанные за спиной руки начинали неметь — то ли всё же были стянуты слишком сильно, то ли из-за того, что Сайоми на них слишком опиралась, когда лежала. Это было крайне неприятно, и Сайоми немного поменяла позу.

Подстилка, на которой она лежала, чувствовалась новой. Кто-то не поленился её развернуть и уложить на тонкий, но всё-таки футон. Сайоми старалась держать лицо ровным — привычка, работавшая даже там, где смотреть было некому, — и всё-таки на секунду её повело. Не от страха даже. От того, насколько буднично это было сделано: расстелили, разгладили край, ушли. Как стелют клеёнку перед тем, как что-то испачкать. Она заставила себя вернуться к возможным вилкам событий. Получилось не сразу.

Прогнав по пятому кругу варианты развития, Сайоми всё же начинала понемногу нервничать. Сколько прошло с фургона, она не знала: телефон забрали, часов не было, в темноте время тянулось непонятно, а привычки считать секунды у неё не было. Где-то в этом неизвестном промежутке Катсу мог уже проверить два предварительных варианта и пойти проверять последний — в порт, сюда, в ловушку. Продолжать жить с осознанием, что он из-за неё может пострадать, ей хотелось ещё меньше, чем всё остальное.

Ещё раз проверила — нормально встать и удержаться на ногах не получалось. Она могла немного ползти, но за накрытым подстилкой футоном пол был такой, что оцарапаться и занести какую-нибудь гадость было проще простого. И кровью истечёт, и Катсу не поможет.

Она попробовала потереть верёвки об этот пол. Что-то даже получалось — вот только полностью перетереть их так она смогла бы разве что к утру, и не факт, что к завтрашнему.

Снаружи доносился негромкий гул голосов, какое-то обсуждение; кто-то с более твёрдым голосом что-то выговаривал, и два голоса, менее внятных, что-то отвечали. Слов было не разобрать, как Сайоми ни старалась. Потом всё стихло. Потом раздалось бубнение на два голоса.

Сайоми в очередной раз затеяла почти бесполезный осмотр комнаты, пытаясь отвлечь свои мысли от того, о чём именно бубнили два голоса. Тусклый фонарь над дверью давал немного света, и поближе к выходу был виден штырь. Отличный штырь. Замечательный штырь, с довольно острой кромкой, и добраться до него можно было за несколько шагов — только вот перешагнуть через пару ящиков, даже с плохо связанными лодыжками, она сейчас не могла совсем.

Как бы ни была Сайоми недовольна тем, как именно её обыскивали, до кармашка сзади за поясом они не добрались, и её школьные ботинки тоже не проверяли — и это было их большой ошибкой. Сайоми и так была вне себя от прикосновений — трогать её вообще, хоть как-нибудь, можно только ЕМУ, — а потому собиралась при первой возможности объяснить им всю глубину этой ошибки. Выдохнуть. Расцепить зубы. И раз-два-три, приготовиться воспользоваться шансом. А пока стоит ещё раз сменить позу, не давая телу онеметь.

***

Третий хоть и был профессионалом по решению деликатных вопросов и решил бы проблему намного аккуратнее — пусть и немного дольше, — но повлиять на всё он не мог. Порт, по мнению очень многих, был крайне удобным местом и для похищения, и для быстрого решения возможных дальнейших осложнений. Так считали его заказчики, и не то чтобы они были так уж не правы. Проблема была в том, что так считал каждый третий, если не каждый второй, из тех, кого подрядили вроде бы на тот же самый заказ «серой подработки», что и третьего с парой идиотов.

А ещё — пока третий выяснял, что вообще происходит: то ли это просто нездоровая конкуренция, то ли заказчик и впрямь охренел выкладывать такое чуть ли не в открытый доступ, — потому что заказ на похищение связанной и лежащей в контейнере девицы выдавал, похоже, тоже он, только не широко известному в узких кругах корпоративных крыс «специалисту по решению деликатных вопросов ультранасилием», а вообще всем подряд, — два идиота, полностью оправдывая его о них мнение, решили, что просто пощупать девицу им было мало.

***

Снаружи снова раздалось лёгкое бубнение на два голоса, а потом произошло то, чего Сайоми опасалась и на что немного надеялась: шум разблокирования двери, потом скрежет её открытия, потом дверь прикрыли изнутри, отрезая от света и перекрывая звуки — и снаружи, и изнутри.

Двое парней помоложе, из тех, что, на взгляд Сайоми, были теми, с кем разобраться было бы попроще, — в отличие от мужчины постарше, относительно которого Сайоми уверена не была и которого сейчас в поле зрения не оказалось.

Сайоми продолжала наблюдать за их приближением сквозь почти сомкнутые веки, притворяясь заснувшей или отрубившейся от духоты. Ждала. Ждала своего шанса, и она была уверена, что он появится.

Первый наклонился и начал возиться с верёвками на её ногах. Второй, чтобы не мешать, отошёл на полшага — и это было единственное относительно разумное, что он сделал за весь вечер.

Наконец верёвка на ногах была развязана, и первое, что сделала Сайоми освобождёнными ногами, — опершись на всё ещё связанные руки, врезала коленом между ног первому и выскочила из-под него, когда тот уже собирался падать. Шаг, второй — в сторону замечательного, отличного со всех сторон, особенно со стороны заточенной кромки, штыря, — и верёвка падает со свободных рук. Даже почти не порезалась.

Первый кое-как смог подняться и теперь вместе со вторым стоял, отрезая Сайоми от двери.

В тишине, прерываемой негромким мычанием с угрозами первого, раздалось два негромких щелчка. Сайоми же, даже не думая бежать, сделала шаг вперёд. Идиоты, как заворожённые, уставились на два лезвия бабочек у неё в руках. А потом Сайоми сдвинулась ещё немного вперёд, подходя уже вплотную.

Оба ощутили движение в крайне чувствительной близости от места, о котором мужчины обычно думают больше, чем следует, — сильно жалея, что вместо джинсов на них были крайне модные и настолько же тонкие штаны. Раздался лёгкий шорох прорезаемой ткани, и оба осознали, что кровь грозит покинуть их главный орган мотивации последних действий по причине дырки, документацией не предусмотренной.

Два ножа-бабочки смотрели в слишком нежные места — давая их обладателям высокие шансы в ближайшем будущем оказаться в гареме, правда не совсем в той роли, о которой они мечтали.

— На колени, — негромко сказала Сайоми.

Это не было криком. Это вообще не было похоже на то, что говорят люди, которым страшно. Именно поэтому оба опустились.

Лезвия переместились к шеям — плавно, без единого лишнего движения. Первый начал было говорить, что-то про «слышь, ты чё» и про то, что вообще-то за неё им платят и портить её нельзя, и тут же выяснил, что портить её действительно нельзя, а вот его — вполне, и что решает это здесь не заказчик.

Второй молчал и, надо отдать ему должное, соображал быстрее. Он даже успел посмотреть на дверь — туда, где снаружи стоял человек, у которого на все случаи жизни имелось решение.

Дверь не открылась. Человек снаружи был занят.

Потом ощущение лезвий на шее исчезло, но легче им от этого не стало: раздался негромкий треск сначала одного из одноразовых шокеров, потом другого. Это, в общем-то, и было основной причиной, по которой они нужны были Сайоми на коленях: шокеров было два, и в каждом — разряд, способный вырубить человека, но только одного за раз. А в своей способности дотянуться до шеи каждого из стоящих за один приём Сайоми уверена не была, из-за чего и пришлось устраивать весь этот цирк с бабочками.

Потом, когда оба уже лежали и участвовать в происходящем не могли, Сайоми ударила ещё раз. Первого. Ногой, коротко, сверху вниз — туда же, куда уже била. И потом второго, так, для профилактики.

Нужды в этом не было никакой. Как и почти не было практического смысла.

Она отметила это за собой сразу же — так же ровно, как отмечала всё остальное: угол, время, расстояние до двери, звук снаружи, где кто-то заговорил по телефону. Отметила и оставила на потом.

Связать их она не стала — на это не было ни времени, ни верёвки под рукой, а лежать им предстояло всяко дольше, чем ей нужно.

Оставалось выйти и остановить его — раньше, чем тот придёт.

Не успела.

Сайоми он увидел раньше, чем всё остальное, и оттого позволил себе выдохнуть — рано. Дверь контейнера была откинута, свет изнутри падал полосой на бетон, и в этой полосе стояла она: целая, на своих ногах, и с таким видом, будто всё прочее здесь — досадная погрешность.

Погрешностей набралось четверо. Они подтягивались по проходу между рядами контейнеров, не спеша, вразвалку, и держались так, как держатся люди, пришедшие за чужой находкой к чужому складу.

— Прочь, стервятники, — сообщил им Киетсу. — Вы явились на пир, который не для вас.

Слов они, разумеется, не поняли. Впрочем, объяснение заняло недолго: трость в тесном проходе штука убедительная, а те, кто идёт на объявление в сети за быстрые деньги, обычно не готовы к тому, что деньги окажутся такими медленными. Двое сели там, где стояли. Один отполз. Четвёртый передумал ещё в процессе и просто ушёл.

В спешке и беспокойстве Киетсу Сумеречный забыл основное правило бессмертного воина, преследуемого убийцами-драконами: постоянная бдительность и неусыпный контроль собственного тыла. Та же, что всегда была готова проследить за его спиной и с некоторого времени неизменно это делала, в этот момент стояла в десяти шагах, у самой двери, и десять шагов оказались непроходимым расстоянием.

Она крикнула. Он даже успел уловить движение за спиной — но подставить трость под удар или уклониться уже нет, а пряди волос и повязка на один глаз не самая лучшая защита от удара по затылку.

С негромким стуком трость-дубинка упала и покатилась по полу. Сам он осел следом — не резко, а как-то нехотя, как падает что-то тяжёлое, когда из него уходит опора, — и остался лежать неподвижно, щекой на холодном бетоне.

Парень осел вниз, и Окаёси-гамо успел порадоваться этому какую-то секунду: оставалось привести его в чувство, как следует пообщаться — и всё, контракт закрыт, долг закрыт, а он наконец-то свалит. Секунда эта была серьёзной ошибкой, и только инстинкты наёмника, не раз и не два ходившего по краю и оттого отточившего чувство опасности, спасли его на этот раз.

Похищенная «приманка» за то время, что он проверял, что за шум и откуда деньги, успела, видимо, разобраться с двумя напарниками-идиотами, а теперь ухитрилась метнуть бабочку — вещь для метания неудобную, но опасно точно, — и только потому, что он рванул в сторону, остался при двух ушах и обоих глазах.

Вторая бабочка была у неё в руке, в хорошо узнаваемом метательном захвате, и Окаёси-гамо показалось, что в следующий раз она может и не промахнуться. Потом захват сменился, и Окаёси-гамо пришлось отбиваться короткой дубинкой от бабочки, куда более крепкой по сути, чем на вид, — как и её хозяйка.

Глаза — горло — пах. Каждый удар был опасен и быстр настолько, что отбивать приходилось с трудом; «приманка» несколько раз пустила ему кровь, задев пальцы и руку, а контратаковать он не успевал. Это была схватка медведя и росомахи: медведь сильнее и убьёт росомаху одним ударом, вот только кто ему даст возможность на этот самый удар. Понятно было, что долго она в таком темпе не продержится, — вот только Окаёси-гамо мог этого и не пережить.

Вдобавок нападала она не как яростный зверь. Осознал он это лишь в тот момент, когда их перемещения дали ему полсекунды передышки, а ей — возможность выдернуть застрявший в ящике нож.

Атаки удвоились.

Он разорвал дистанцию первым — не отступил, а именно разорвал, длинным боковым шагом за угол ящика, и там встал.

Сайоми не пошла следом.

Она стояла и слышала, как в порту, оказывается, довольно тихо. Вода где-то внизу. Чужие шаги в дальнем проходе — те четверо ещё сидели, но сидели уже не так неподвижно. Собственное дыхание, слишком частое. Его дыхание за ящиком, ровнее, чем следовало бы человеку, у которого течёт с руки.

И ничего от того, кто лежал на бетоне в шести шагах.

Вот это и было главным звуком: его отсутствие.

Расчёт занял меньше секунды и вышел неутешительный. Она могла продолжать. Она даже могла выиграть — не в лоб, а измором, на его крови и её скорости, минуты за три, может, за четыре. Всё это время Катсу будет лежать лицом на холодном бетоне, а она не будет знать ни как он дышит, ни есть ли под затылком кровь, ни что вообще делает удар такой силы с человеком, который вчера жаловался на головную боль от чтения при плохом свете.

Три минуты. Или четыре.

Рука с ножом не опускалась. Тело держало стойку и было совершенно радо продолжать: оно уже посчитало горло, оно помнило про глаза, оно вообще неплохо провело последние десять минут, и лишний удар ногой в контейнере был как раз оттуда. Останавливать пришлось не его, а себя.

Выбор оказался простым до обидного, и от этого — до тошноты неприятным. Она хотела его прикончить. Она хотела к Катсу. Одновременно и одинаково сильно, и второе оказалось чуть-чуть сильнее, ровно настолько, чтобы разжать пальцы на замахе.

Сайоми сделала шаг назад. Один. Так, чтобы между ней и Катсу больше никого не было.

Из-за ящика это, разумеется, увидели и правильно поняли.

— Он дышит, — сказал наконец Окаёси-гамо, не опуская дубинки и не выходя целиком. — Бил по касательной. Мне не нужен труп.

— Я вижу, как он дышит, — сказала Сайоми.

Она не видела. Она смотрела на человека за ящиком и не могла позволить себе повернуть голову — и это было первое за вечер, что по-настоящему её взбесило.

— Тогда давай коротко. — Он кивнул на проход, откуда всё подтягивались чужие. — Ты видела, сколько их. Заказ на тебя висит в открытом доступе, за такие деньги сюда съедется полгорода, и через час здесь будет не переговорная, а свалка. Мне это не нужно. Тебе тем более.

— Заказ мой, — сказала Сайоми.

Он помолчал.

— Умно, — сказал он наконец, и по тону было слышно, что он и правда так считает. — Сама себя выставила на торги, чтобы поднять шум. Тогда ты понимаешь, что его надо было давно снять…

— Снять его может только тот, кто его выставил.

— Вот и я о том же.

Она молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы он успел подумать, что она думает.

— Что вам обещали? — спросила она.

— Работу без проблем с телами и без детей. — Он повёл плечом. — Обманули дважды, если считать аккуратно.

— Тогда посчитаем ещё раз. У вас не вышло и не выйдет. Ваш заказчик вас спишет, если уже не списал. И через сутки вы для него будете уже не исполнитель, а свидетель. Тем более шум поднялся.

— Знаю. И из-за кого поднялся, тоже понятно.

— Знаете, — согласилась Сайоми. — Поэтому давайте так. Заказ я отдаю вам. Вы уходите — сегодня, чисто, и вас никто не ищет: ни полиция, ни те, кто вам платит, ни те, кто приедет на запах. Об этом позабочусь я, и вы уже видели, что я это умею.

— А взамен?

— Канал. Как с вами связывались, через кого шли деньги, кому вы должны были отчитаться. Всё.

Собеседник подумал о возможных проблемах, если согласится, и о тех, если всё же — нет.

— Дёшево берёшь.

— Дорого возьму, — сказала Сайоми. — Просто не с вас.

Он посмотрел на лежащего Киетсу, потом на неё, потом на свою руку, с которой всё ещё капало. Считал он быстро — быстрее, чем ожидала даже она.

— Мальчишка встанет через пару минут, — сказал он. — Уходить вам лучше до того, как встанут те четверо. Мои двое сегодня уже никуда не пойдут — и, если тебе интересно, я не в претензии. Кто из них полез первым?

— Оба.

— Тогда и вопросов нет. — Он поднял с бетона трость и, подумав, положил её рядом с хозяином, а не отбросил в сторону. — Канал получишь ночью. От «дикой утки», больше никак не подписываюсь. И, девочка…

Он не договорил, потому что не придумал, чем закончить. Сказать шестнадцатилетней школьнице, которая только что дважды за десять минут едва не оставила его без глаза, ему было решительно нечего — и это, пожалуй, было первым за десять лет ощущением, что он в этой жизни что-то не учёл.

Он ушёл. Шаги стихли не сразу, но стихли.

Он пришёл в себя постепенно. Сначала звук. Потом холод бетона под щекой. Потом — голос рядом.

— Можешь встать?

Получилось не с первого раза. Мир качнулся.

Ушли они не сразу и не быстро.

Сначала пришлось разбираться, куда идти: порт — место, где все дороги одинаковые и все ведут к воде. Потом — с тем, что идти по прямой Катсу не мог. Сайоми подставила плечо и обнаружила, что он тяжелее, чем в прошлый раз, и наваливается сильнее, и что это почему-то приятно.

Он попробовал сказать что-то про сумрачные тропы, по которым бессмертный уходит непобеждённым. Вышло слабовато и не с первого раза, но всё же получилось.

— Помолчи, — сказала Сайоми. — Идти будем долго.

Он помолчал секунд десять — рекорд.

— Тебя не тронули?

— Нет.

Это была неправда, и оба это знали. Он не стал спрашивать дальше, и вот за это она была готова простить ему и пропущенный удар по затылку, и то, что он вообще сюда пришёл.

Отход занял минут десять. Один раз он потерял равновесие, и она среагировала раньше, чем он успел упасть.

Фонари начались чуть позже — редкие, злые, те самые, по которым она вычисляла дорогу сюда. Обратно они читались иначе. Потом пошли жилые кварталы, потом автомат с горячим кофе, единственный работающий на всю улицу, и они простояли возле него дольше, чем требовалось, потому что от банки шло тепло.

Он держался за её плечо. Она держала его за рукав — не для устойчивости, устойчивость у неё была своя.

Никто из них об этом ничего не сказал.

Дома она сняла с себя всё и долго стояла под водой, пока та не пошла совсем холодной.

Потом села на пол и открыла дневник.

Строчка получилась короткой.

«Через страсть я теряю силу».

Она перечитала её и не стала стирать, хотя обычно стирала половину написанного. Всё сходилось. Пять минут — она отправила «мёртвую руку» раньше, чем поняла, куда её везут, и позвала его туда, где его ждали. Один лишний удар ногой в контейнере, которого не требовалось никому, включая её саму. Три минуты, за которые она могла бы закончить с наёмником и не закончила, — потому что не смогла оставить Катсу лежать на бетоне ещё три минуты.

Каждый раз, где она проигрывала, она проигрывала своим чувствам, и до конца так и не могла определить, было ли это правильно.

Холодная девочка, которая всё считает. Считает она хорошо ровно до тех пор, пока в уравнении нет его.

Сайоми закрыла дневник, зашифровала, стёрла ключ из памяти и легла.

Уснула она почти сразу — и это, в какой-то мере, было хуже всего.