Что такое боль

Пролог. Будущее

С чего же все началось? На этот вопрос сейчас сложно дать четкий ответ. Мне всегда казалось, что все, что я делал или не делал, когда это было нужно – все это и привело меня к заслуженному итогу. Не стану отрицать, было время, когда я убеждал себя, что судьба обошлась со мной несправедливо. Что во многих горестях и бедах, встреченных на пути жизни, не было моей вины. Все это были жалкие попытки оправдаться перед самим собой… Боль преследовала меня всю мою жизнь. Она всегда была разной: обжигающей и резкой, холодной и тягучей, опустошающей разум или истощающей тело. Моей или чужой… Неизменным было лишь ее постоянное присутствие. За все годы я не знал ни одного столь близкого и преданного друга, как она. Да, боль иногда ослабевала, но лишь для того, чтобы я утратил бдительность и вновь ощутил на себе удар ее хлыста. И склонился, словно верный раб…

Мне всегда было интересно, мог ли кто-то ненавидеть собственную жизнь больше, чем я? Понятно, что сейчас, спустя годы, я понимаю, как глупо поставлен этот вопрос и как мало в нем смысла. Но тогда мне казалось, что все вокруг было просто создано для того, чтобы множить мой неприятный жизненный опыт. Однообразная и практически безвкусная еда, которую приходилось есть через силу, потому что другого мы себе позволить тогда не могли. Уродливое отражение собственного лица в потоке грязной воды из реки, где я пытался кое-как выстирать свои старые и изношенные вещи. Пыльное окно моей комнаты из которого было видно единственное дерево в саду, которое забирало себе практически весь дневной свет. Соседи, которые мило улыбались, но всегда шептались у нас за спиной и причитали, что жить так, как живем мы – позор. Глаза мамы, наполненные глубокой печалью и сожалением, когда она смотрела на меня и тихо шептала, что скоро все обязательно будет хорошо. И мой отец…

Сейчас я могу произносить это слово спокойно, потому что я давно принял все, что происходило в моем детстве, все что происходило между нами в целом. Однако тогда я мог назвать его извергом, тираном, уродом… Кем угодно, но никак не отцом. Он первый познакомил меня с болью напрямую. Не через душевные терзания и давление, а через побои. Он бил меня всегда, не выбирая, куда приложить силу и не переживая о последствиях. Это называлось воспитанием. Я мог получить за то, что слишком громко закрыл дверь, выходя из своей комнаты в общую гостиную. Или за то, что принес по его требованию уже остывшую похлебку. А еще я мог получить хорошую затрещину просто потому, что отец, вернувшись с очередной пьянки, на которой просадил все заработанные мамой меры*, просто хотел выпустить пар.

И да – маму он тоже бил.

Она часто говорила мне, что когда они встретились, отец был другим. Чутким и понимающим, заботливым. Он работал плотником в небольшой деревушке, восточнее столицы. Они познакомились на гулянии в честь сбора урожая. Отношения у них развивались весьма стремительно и через год они уже закрепили свою любовь браком. После в их жизни появился и я. Когда мне было год с небольшим, отца призвали на войну. Дикие племена Северных гор объединились и начали устраивать набеги на наши границы грабить деревни и уводить жителей в рабство. Народ королевства Кордин был взволнован, жить в приграничных землях стало невыносимо. Договориться с племенами не вышло, и ответный удар был нанесен решительно, но не так успешно, как хотелось бы. Эта ужасная война длилась долгие четыре года. Армия королевства теснила Объеденные племена в глубь их территории, и, после небольшого перерыва, всегда сталкивалась с сильным контрнаступлением врага. Четыре года наш народ страдал, теряя сыновей, отцов и братьев, пока все не закончилось шатким миром. Но отец вернулся с войны раньше. В одном из боев его серьезно ранили, из-а чего ему пришлось долго восстанавливаться. Полностью выздороветь ему, к сожалению, так и не удалось. Отец сильно хромал и постоянно мчался от болей в спине. Но не только это изменилось в нем. Мама рассказывала, что увидев его первый раз, когда он вернулся домой, она сразу поняла, это – другой человек. Он никогда не рассказывал, что он видел и пережил, но очень много пил. И в один из дней, когда очередная порция эля уже не смогла уместиться в его желудке, он лишил нас всего.

Мама до сих пор не знает, что тогда случилось и какие голоса в голове отца надоумили его на такое, но сначала он схватился со старостой деревни, сильно того избив, а потом сжег наш дом… Из деревни той нас выгнали, и мы, некоторое время скитаясь, нашли приют для себя во Влечах – небольшой и спокойной деревушке. Кое-как мать выбила нам старый неухоженный дом, в который мы заселились. Но жизнь не началась заново: отец все так же пил, а мама работала, пытаясь обеспечить нас необходимым. Первое время она везде брала меня с собой, прерываясь от труда к уходу за мной, пока я не научился более-менее заботится о себе самостоятельно. Что такое тяжкий труд и ответственность я знал уже лет с пяти… И, несмотря на то, что мать моя была работящей женщиной, все впечатление о семье по большей части создавал отец. Те крохи, что удавалась зарабатывать маме, он мог без зазрения совести пропить или проиграть в карты. Мог днями не появляться дома, нажираясь как животное в компании таких же сошедших на самое дно… Так тянулись дни моего детства, похожие один на другой.

Но один день стал для меня особенным. Поворотным.

Утром, когда я открыл глаза, я словно ощутил где-то в глубине души, что грядут серьезные перемены. Мне исполнилось шестнадцать и я ужасно хотел начать учиться у какого-нибудь мастера, чтобы разгрузить маму и заиметь какую-нибудь постоянную работу, но и иметь возможность обеспечить нам с ней другую жизнь. В прошлом году я пытался устроиться в крупном городе восточнее нашей деревни – Глинчере, работать к вязальщику корзин. Но он отказал мне, сославшись на то, что у него уже есть ученик. То же самое мне сказал и бондарь, а в дровосеки меня отказались брать из-за моего телосложения… Я был худой, хоть и жилистый, и внешне создавал впечатления скорее заморенного голодом парня, чем того, кто сможет целый день махать топором в лесу. Идти подмастерьем же к серьезным мастерам, вроде гончаров, кузнецов или каменщиков, я не мог. Они всегда требовали денег за обучение ремеслу, а за год мне на подработках едва удавалось скопить себе на несколько комплектов одежды на сезон…

Дверь в комнату со скрипом отварилась и в нее тихонько, думая, что я еще сплю, вошла мама. Она улыбалась. Морщинки на краях ее зеленых глаз, милая ямочка на правой щеке и вечно растрепанные волосы, повязанные на лбу сложенным платком… Эти черты лица – то не многое, что удалось сохранить и пронести с собой сквозь время. Она, увидев, что я проснулся, продолжая улыбаться, подошла к моей кровати, присела на ее край и, погладив своей нежной рукой мои темные волосы, прошептала:

- Изер! С днем рождения тебя, солнышко!

Я хотел праздничный пирог. Или новую, красивую крутку. Или несколько мер серебра, чтобы отправится в город и сходить на ярмарку, попробовав там карамельных яблок или соленых кренделей. До того момента, как увидел ее улыбку. Зная, как редко моя мама так искренне и светло улыбается, я понял, что это для меня – самый лучший подарок. Я улыбнулся ей в ответ и, приподнявшись и обняв ее, тихо сказал:

- Спасибо, мам…

Так мы и сидели какое-то время, пока она, немного отстранившись, не произнесла:

- Ты же не думаешь, что сегодня планируешь валяться в постели целый день?

- Есть какая-то работа? – спросил я, подобравшись. – Когда нужно идти и…

- Нет, сегодня никакой работы! – перебила мама меня. – Сегодня у тебя праздник и я хочу, чтобы мы с тобой отправились в город. Я хочу сделать тебе подарок.

Волна возбуждения накрыла меня с головой. Я не знал, что и думать. Может она хочет купить мне новые сапоги, о которых я недавно говорил? Или мы сходим к пекарю и возьмем большой фруктовый пирог? А может мы попадем на представление уличных артистов и после него купим у них какой-нибудь сувенир на память? Эти мысли быстро омрачили другие:

- Мам, может не нужно? Давай лучше купим немного мяса и хороших фруктов на неделю, а? Это важнее и…

- Нет, ты посмотри какой! – с наигранной серьезностью перебила она меня и, встав с края кровати, направилась к двери. – Не переживай на этот счет, хорошо? Я буду ждать тебя внизу. Поверь, это будет чудесный день!

Сказав это, она снова улыбнулась мне и вышла. Я же, вновь зараженный ее хорошим настроением, вскочил с постели и начал копаться в своей одежде, пытаясь составить из отдельных предметов гардероба что-то достойное похода в город. Что-то, на чем было видно меньше всего заплаток, потертостей и пятен…

Я вышел из комнаты и, как всегда бывало, сразу бросил взгляд в сторону очага в гостиной. Там практически каждое утро можно было увидеть отца, расплывшегося в старом кресле после очередной попойки.

Кресло было пустым.

Облегченно выдохнув, я быстро умылся в бадье с водой, схватил со стола уже начавший черстветь кусок хлеба и одно печеное яблоко, быстро все это прожевал и, запив водой, выскочил из дома. У забора меня ждала мама. В ее руках не было ни корзины, ни постилки, ни плетеного короба.

В город мы собирались идти налегке.

- Так, а зачем нам в город? – спросил я.

- Я же сказала, Изер – у меня для тебя подарок. Но чтобы его получить, нужно дойти до Глинчера. Поэтому предлагаю не терять времени и отправится прямо сейчас.

И снова ее улыбка засияла на фоне грязных сельских улиц. Да, этот день действительно начался с больших перемен.

Мы шли в сторону города несколько часов, но я не ощущал ни расстояния, ни усталости. Обычно мы ездили туда на повозках вместе с другими жителями деревни, либо долго тащились пешком, неся на продажу чьи-нибудь шкуры, соленья или травяные сборы. За это нам платили немного, ведь нашей задачей было донести вещи на продажу из одной точки в другую, но это все равно было лучше, чем не иметь возможности заработать и такие крохи…

Но в тот раз дорога до города была совершенно иной. Я замечал красоты лугов и небольших рощ вокруг, наслаждался теплым ветерком, знаменующим окончание весны, с упоением слушал мамины истории и говорил о многом сам. Это все казалось мне второй частью моего подарка, потому что вот таких прогулок, где можно было особо не спешить, не надрываться, таща на спине тяжелую ношу и где можно было говорить обо все и ни о чем, у нас было крайне мало…

Город Глинчер встретил нас, как и прежде – гулом снующих туда-сюда людей, скрипом повозок, выкриками зазывал у прилавков. Торговая площадь находилась сразу за воротами огромной стены, окружающей город, поэтому каждый, кто впервые попадал в Глинчер, становился объектом пристального внимания торговцев и ремесленников. Десятки взглядов внимательно оценивали тебя, решая, стоит ли тратить на новое лицо время, предлагая свои услуги, или же приберечь пыл речей для кого-нибудь с более чистой одеждой и объемной мошной за поясом.

Мощеные улицы и сама площадь всегда были полны грязи и мусора, в который я любил всматриваться. Наверное, все дело в том, что однажды я приметил в щели между камнями две меры серебра, когда был в городе с очередным поручением из деревни. Мне было лет двенадцать и я, ведомый желанием и лишениями, все отдал в лавке со сладостями, купив себе несколько пирожных и леденцов…

Мы шагали мимо прилавков, углубляясь в сам город. Когда рыночная площадь осталась позади, я спросил:

- А куда мы все же идем? В центре города вроде нет мест, где можно было бы что-то купить. Ну, по крайней мере таким, как мы…

- А мы и не будем ничего покупать. Хотя, меры отдать все же придется, - ответила мне мама и приобняла меня за плечи. – Поверить не могу, что ты уже так вымахал! Смотри, уже выше чем я… Я так редко уделяю тебе внимание в последние годы, что и не заметила, как ты возмужал!

Она рассмеялась. Нежно и по-доброму. Я застенчиво улыбнулся в ответ. Да, это было так – мы действительно стали меньше проводить времени вместе. Как только я понял, что могу выполнять работу в деревне самостоятельно, вписывая себя во все, что удавалось найти, мы с мамой разделились. Я мог работать в поле, она - в чьем-нибудь дворе или огороде. Я пас скот с утра и до позднего вечера, она присматривала за соседскими детьми… И когда мы возвращались домой, первое, что нас заботило – не попасть под горячую руку отца. Если это удавалось, мы спешно делились впечатлениями за день и уходили спать…

Мама легко потянула меня за ворот рубашки и я, выдернутый из собственных рассуждений, остановился.

- Мы пришли, – сказала она.

Перед моим взором был добротный двухэтажный дом из серого камня и дерева, обнесенный невысоким забором. По обе стороны от дома были небольшие, словно скрючившиеся в тени этого гиганта, разнообразные хозяйственные пристройки. Над широкой деревянной дверью в стену была вмонтирована вывеска.

- Дом кузнеца… - только и прошептал я сам себе. – Зачем мы здесь?

-Думаешь, я не знаю, что ты все прошлое лето бегал по Глинчеру в поисках места, где мог бы освоить для себя новую профессию? – мама двинулась в строну входной двери. – Так вот, я решила, что смогу накопить нужное количество мер и устроить тебя не к какому-нибудь плетельщику корзин или унылому пасечнику! Ты достоин учится действительно хорошему делу! И прибыльному!

Она постучала в дверь, и в моей груди сердце отозвалось ударами куда более громкими и частыми. Я не мог поверить, что это может произойти со мной. Я не мог представить, какую жертву принесла ради этого моя мама… Кузнецов в Глинчере было всего три, и каждый брал за обучение своему ремеслу не меньше сорока мер золота… А то и больше. На эти деньги можно было неплохо питаться полгода или купить очень много хорошей одежды. По моим щекам текли слезы. Я понимал, что мама должна была работать на износ, чтобы накопить достаточную сумму денег. Она предпочла отказаться от блага семьи и своего собственного ради меня одного.

Дверь открылась и из нее вышел крепкий невысокий мужчина. Его лицо было покрыто темными пятнами сажи и какого-то масла, на голый торс был накинут толстый кожаный фартук, а руки облачены в плотные перчатки.

- Мастер Хэмсент, добрый день. Я – Эда Дзейлат, - представилась мама, - Мы встречались с вами накануне, обсуждали возможность обучения моего сына.

Кузнец еле заметно кивнул и сиплым голосом пригласил нас внутрь:

- Да, помню. Входите.

Внутри все помещение было захламлено ящиками, ломом, инструментами и прочими атрибутами профессиональной деятельности кузнеца. Судя по всему это было что-то вроде склада. Позади комнаты у стены вверх уходила широкая лестница с резными перилами. Возможно там были жилые помещения. Мистер Хэмсент уселся на какую-то бочку, а сам кивком указав маме на стул. Я встал рядом.

- Этот юноша горит желанием учится у меня? – спросил кузнец, махнув в мою сторону рукой.

- Все верно, мистер Хэмсент. – ответствовала мама.

- Больно уж щуплый какой-то… Молот-то хоть поднять сможет?

Я решил, что не стоит маме говорить за меня и взял инициативу в свои руки:

- Могу. Мне не привыкать к тяжелой работе. Я многое умею и знаю, и хотел бы сказать, что…

Кузнец жестом прервал мою речь:

- Сказать и я могу, что вчера на драконе все Королевство Кордин облетел, да то только слова. – Он перевел взгляд на маму. – Мы с вами уже все обсудили. На парня я посмотрел и, скажу честно, уверенности он в меня не вселяет. Но я справился о вас у своих знакомых, которые так или иначе бывали во Влечах, и они охарактеризовали вас как трудолюбивую женщину. Такое же мнение у них и о вашем сыне.

Мама улыбнулась, но в то же время лицо ее стало серым и печальным. Я же почувствовал только гнев. Потому что кузнец заговорил об отце:

- А еще я слышал, какую жизнь ведет ваш супруг… Такое поведение непозволительно для мужчины, а тем более – для бывшего солдата. Я бы не хотел себе проблем, знаете ли. Его нрав очень крут и он сперва машет кулаками, а думать, как я понял – не думает даже после драки…

- Уверяю, с этим проблем не будет, – сдержано произнесла мама, глядя в сторону. – Давайте вернемся к разговору о моем сыне, а не о тех, кто сейчас не стоит перед вами…

- Сорок пять мер. Это за год. Как я и говорил вам в прошлый раз. Если парнишка справится, я оставлю его у себя. Если нет – он вернется к вам домой, но денег я за обучение, понятное дело, не верну. А вернуться он может и через год, и через неделю.

У меня внутри что-то оборвалось. Это были вроде как стандартные условия для подобного обучения у признанного мастера, но понимание того, что любой мой просчет или проявление непослушания, глупости, может не только лишить меня профессии, но и обесценить все вложенные в это силы и ресурсы…

- Да, мистер Хэмсент. Я все прекрасно понимаю. Вот, здесь залог. - она сняла с пояса кожаный мешочек. - Тут ровно двадцать мер. Остальное я принесу вам завтра.

Я как завороженный смотрел на происходящее. Кузнец развязал петельки на мешке, высыпал на стол рядом с бочкой, на которой сидел, золотые брусочки и пересчитал их.

- Изер, как и договаривались, останется с вами на ночь, вы объясните ему все, что нужно, покажите кузнецу, а утром я принесу остальное и он официально станет вашим учеником.

Я переводил взгляд с мамы на кузнеца. Вот она – поворотная точка в моей жизни, думалось мне тогда. Мне было в целом сложно поверить, что я получу такую возможность. Как было сложно поверить и в то, что опри удачном раскладе я надолго покину родительский дом. Покину маму… Буду вынужден ради собственного будущего оставить ее в ужасающем настоящем одну. Эта мысль тогда, словно холодной водой, окатила меня и привела в чувства. Мама и кузнец о чем-то разговаривали и я, дождавшись паузы, чтобы не прерывать их, сказал:

- Большой спасибо, что согласились взять меня в ученики, мистер Хэмсент. Если не возражаете, я бы хотел обсудить кое-какие вопросы со своей мамой.

- Если ты сомневаешься или трусишь, лучше скажи об этом сейчас и не прячься за юбку женщины, сынок. Я бы не хотел учить сосунка, который только-только оторвался от мамкиной груди.

- Нет, причина не в этом, – сухо ответил я.

- Ладно, - с безразличием бросил кузнец. – Я пока схожу наверх, подготовлю расписку. А вы обсудите, что хотели.

И кузнец направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Дождавшись, пока он поднимется и его шаги удалятся, я подошел к маме и выпалил:

- Это и есть подарок? Откуда столько денег? Мам?! А как же ты? Что я здесь буду делать один? Тебе же придется там… с ним! Как же?

Вопросы просто лились из меня потоком. Сердце колотилось от волнения, и я попросту не знал, куда себя деть. Но все моментально прошло, когда теплые и нежные руки мамы легли на мои щеки. Она долго смотрела мне в глаза, а затем спокойно и отчетливо произнесла:

- Изер Дзейлат, мой дорогой сын! Ты прекрасно знаешь, что я всегда желала тебе счастья и свободы. Ты взрослый, самостоятельный юноша, которому нет необходимости все время держаться возле меня. И как бы горестно мне не было, произнося эти слова, но рядом со мной… В нашей семье у тебя попросту нет будущего.

- О чем ты говоришь? – перебил ее я. Слова, произносимые моей мамой в тот момент казались мне обидными. Я всерьез даже задумался, любит ли она меня по-настоящему, раз готова вот так легко избавится от единственного человека, который понимал и стремился хоть как-то защитить ее. Естественно, я ошибался.

- Ты прекрасно знаешь, о чем. Ты сам стремился покинуть Влечи, найти нормальную и стабильную работу. И вот – твои мечты сбылись. Разве это не чудный подарок? – мама обняла меня. – Если ты будешь усердно учится и познаешь все тонкости этого дела, ты сможешь закрепиться в городе. И, быть может, когда все станет более-менее стабильно, заберешь и меня, а? Что скажешь? Хороший план?

И снова она улыбнулась… Тот день был аномальным. Такое количество искренних и теплых эмоций раньше я мог и за несколько месяцев подряд не увидеть.

- Но плата?! Сорок пять мер – это огромная сумма! Я даже думать не хочу, откуда ты столько взяла… Каково тебе пришлось, сколько ты трудилась и где. А я даже не замечал этого весь год…

- Ну, - мама встала прямо, уперев руки в бока и напустив на себя наигранно серьезный вид, как она делала всегда, когда ей хотелось меня подбодрить, - как ты видишь с ног я не валюсь и днями на работе я тоже не пропадала. Я собирала эти деньги давно… Откладывала понемногу тут и там, рассчитывая, что однажды, когда придет нужный час, мы потратим их с умом. И вот – мы здесь. Как по мне – это лучшее вложение, которое можно было придумать.

Я молча стоял и не знал, что ответить. Отрицать факт того, что я действительно хотел покинуть деревню и найти работу, где я буду получать действительно достойную оплату труда, где я буду заниматься чем-то конкретным и постоянным, а не бегать от одного к другому, сегодня заготавливая сено, а завтра – сплавляя бревна вниз по реке – было глупо. Но когда ты думаешь об этом как о далекой и почти несбыточной мечте – это одно. И совершенно другое, когда такая возможность появляется у тебя внезапно и является вполне реальной. Сразу возникает какое-то неимоверное количество страхов и тревог, сомнений… Самым большим опасением для меня было не то, что я не справлюсь, что я подведу маму или буду плохо выполнять свою работу. Нет… Больше всего я действительно боялся, что она останется с отцом одна на долгое время. И ее слова о том, что я смогу обеспечить ей переезд в Глинчер, если буду усердно работать, меня не воодушевили. Потому что я понимал, что это произойдет не через месяц и даже не через год.

- Ну, обсудили? У меня сегодня очень много дел, не хотелось бы терять время!

Кузнец спустился по лестнице, застав нас с мамой в объятиях. Я сразу же отстранился. Почему-то в тот момент мне показалось, что это окончательно закрепило в глазах мистера Хэмсента представление обо мне не как о рассудительном и самостоятельном юноше, а как о ребенке, который действительно не готов расставаться с подолом маминого платья. Мне стало стыдно.

- Да, - нарушил тишину голос мамы. – Обсудили.

Она посмотрела на меня, и по ее интонации и твердости в голосе я понял, что так она сама поставила точку в моих сомнениях.

- Хорошо, – кузнец протянул маме листок. – Если владеете письмом, то поставьте вот здесь подпись и укажите согласие на обучение. Малец останется сегодня?

Я решил, что нужно брать ситуацию в свои руки и попытаться хоть как-то расположить к себе моего будущего учителя, который может таковым и не стать, если я действительно буду вести себя как ребенок. И тогда все надежды мамы рухнут, а труды будут напрасны.

- Да, остаюсь. Большое спасибо.

- Ну, пока еще не за что, - кузнец забрал у мамы подписанные бумаги. – Тогда пошли, покажу тебе что тут и как.

Мы быстро попрощались, мама незаметно всучила мне в руку три серебряные меры и, прошептав на ухо: «С Днем рождения, сын! У тебя все получится. Жду тебя завтра за вещами. Этот день – начало твоей новой жизни!». Мы обнялись последний раз, хотя мне было и неловко делать это перед своим будущим учителем, но и совсем отказаться от ее тепла и заботы я пока еще не мог. Вещи и эмоции, которых ты можешь в скором времени лишиться полностью, начинают быть куда более ценными.

Когда она ушла, мистер Хэмсент без прелюдий сразу взял меня в оборот. Мы обошли все его владения, где я познакомился с разным необходимым для будущей работы оборудованием и инструментами, посмотрел материалы, с которыми предстоит работать и изделия, которые уже были готовы и ожидали своих заказчиков. Я побывал и в самой кузнице, где из-за жара у меня сразу же разболелась с непривычки голова, пока мистер Хэмсент объяснял мне базовые вещи о работе кузнеца, об ответственности и различных проблемных моментах.

Мы бродили так от помещения к помещению несколько часов, я слушал долгие речи кузнеца об инструментах, основах работы, материалах, заказчиках, сроках, опасностях и сложностях и тому подобное. Затем кузнец отвел меня в небольшую пристройку, где лежали дрова и уголь для горна и, проведя меня в самый конец помещения, отворил небольшую дверцу.

- Ночевать будешь здесь, - сказал он. - Пока ты еще не в полной мере мой ученик, а значит и комнату тебе выделять смысла не вижу.

В небольшой подсобке, в которой явно давно не прибирались, на полу лежал старый, погрызенный мышами тюфяк, набитый соломой. В углу стояла небольшая бочка, выполнявшая, по всей видимости, роль стола и одновременно стула. В противоположном от двери углу был свален какой-то мусор и несколько лопат со сломанными черенками, растрепанные мотки веревки. Под потолком, покрытая пылью и паутиной, висела масляная лампа.

- Я сейчас пойду в кузницу, работа стоит. Тебе задание до вечера тоже найдется, так что постарайся не отлынивать. И я заодно выводы сделаю.

Кузнец дал мне несколько не очень сложных распоряжений, которые я все же выполнил, хоть и не без труда. Сами по себе поручения не были сложными: наполнить бочки свежей водой из дворового колодца, наколоть дров, притащить в кузницу несколько мешков угля, прибраться на складе, посчитать остатки заготовок для ковки из разных сплавов… Будь я знаком с хозяйством мастера Хэмсента больше нескольких часов, многое я сделал бы куда быстрее, зная, например, где брать ведра или тачку для загрузки угля или куда выносить собранный со склада мусор. Тем не менее, я справился. Мистер Хэмсент был даже в некоторой степени удивлен тем, что я выполнил всю возложенную на меня работу до вечера, когда он освободился сам. Не меньше его поразило и то, что я прекрасно справился с подсчетом заготовок. Именно это задание было, как он потом мне сказал, своеобразной проверкой моего ума. Носить воду или подметать двор – это одно. А уметь считать, проявлять внимательность – это совсем иное. Еще больше его поразило, что я, хоть и не слишком быстро, но все же умел читать. Это в целом было редкостью для юношей моих лет, живущих в деревнях. Но моя мама была образована и, когда у нас выдавались спокойные вечера, она учила меня тому, что знала. Книг у нас в доме было не много, но азы чтения я все же усвоил, чему был очень рад.

Спать я отправился сразу же, как только мы побеседовали с кузнецом. Он был в целом мною доволен, хотя все же сделал несколько замечаний. Три меры серебра, выданные мамой, приятно оттягивали карман, но я понимал, что потратить их в городе вечером мне было некуда. Не в кабак же идти и заказывать себе там эль да мясной пирог. Тем более кузнец пригласил меня на ужин и накормил пусть и не лучшим, но сытным и горячим супом. После чего я отправился к себе в каморку на заслуженный отдых. Засыпая, я глядел в потолок и размышлял над тем, какой будет моя дальнейшая жизнь. Вспоминая слова мамы, я твердо наметил себе цель: во что бы то ни стало трудиться усердно, впитывать каждую крупицу мастерства, которой будет делиться со мной мистер Хэмсент. Я был готов использовать любые возможности, чтобы как можно скорее вытащить маму из деревни. Уехать с ней куда угодно, лишь бы подальше от отца-тирана…

Эти мысли помогли мне крепко заснуть. Я был полон решимости. Подумав я все же принял факт того, что произошедшее со мной в тот день – действительно лучший подарок на мое шестнадцатилетние. Мне открывались возможности изменить собственную никчемную жизнь и избавить от страданий не только себя, но и дорогого мне человека.

Жаль, что судьба считала совершенно иначе…

Примечания автора:

*Мера – валюта, использующаяся на территории Королевства Кордин и иных цивилизованных государств. Представляет из себя небольшой брусок (чаще всего – квадратный в сечении) из ценных металлов: меди, серебра и золота. Десять мер меди равны одной мере серебра, десять мер серебра – одной мере золота.

Глава 1. Освобождение

Природа человеческих отношений уникальна. Порой бывает так, что сопереживать врагу куда проще, чем перестать ненавидеть собственного члена семьи. Через всю свою жизнь я пронес такую ненависть по отношению к своему отцу. Ни одна история моей мамы о том, каким он был до войны, ни открывшаяся правда о том, почему он стал тем, кем стал – ничего из этого не смогло перечеркнуть весь мой травмирующий опыт. В моих глазах он навсегда остался мерзким монстром: жестоким и вечно пьяным, погрязшем в жалости к себе. Монстром, питающимся нашими с мамой страданиями. Ошибочно я думал, что когда-нибудь я сотру из памяти этот образ и примирюсь с той ненавистью, что жила во мне. И двигаясь вперед шаг за шагом, я не замечал, как эта душевная боль цепляла по пути множество иных страданий, обволакивающих меня и формирующих из меня новую личность.

Мистер Хэмсент разбудил меня практически сразу, как только в небольшое окошко моей каморки, служившей мне спальней, пробились рассветные лучи. Собрав все силы, я постарался встать и одеться как можно быстрее, чтобы не заставлять кузнеца ждать. Он провел меня по двору, объясняя, какую работу обычно необходимо делать в первой половине дня и в этот раз показывая, что где лежит из нужных вещей и инструментов. Мы немного поработали вдвоем, а затем отправились с ним в дом и ровно там, где я вчера прощался с мамой, кузнец сказал мне:

- Что я думаю, малец… Работать ты действительно способен. Сложно, конечно, сказать, как ты проявишь себя в долгосрочной перспективе, но уведенное мною меня больше порадовало, чем огорчило. Может из тебя получится действительно хороший ученик…Учти, что такой работой, какой ты занимался вчера, тебе предстоит заниматься каждый день. Помимо нее будут и другие поручения, само собой. Но при этом ты будешь очень много времени проводить и со мной в кузнице. Так что если ты готов и тебя не пугает факт того, что к вечеру твоя спина не будет разгибаться, а руки могут не удержать даже чашку с водой, то я дам тебе шанс.

Он молча смотрел на меня достаточно долго, пока я сообразил, что необходимо дать ответ.

- Да. Да, конечно готов! – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более воодушевленно и радостно. Я привык к работе и не то, чтобы сильно устал, но волнение и надежды все равно заставили мой голос немного сорваться. – Я с удовольствием стану вашим учеником, мистер Хэмсент, и обещаю, что не подведу вас!

И маму. Так я подумал уже про себя.

- Хорошо. Тогда отправляйся к себе домой за вещами и не забудь забрать у матери вторую часть платы. Жду тебя здесь до темноты. Не успеешь – мои двери для тебя останутся закрытыми. Равно как и опыт мой тебе не достанется. Если ты хочешь освоить науку кузнеца – сразу намотай на ус правило: все необходимо делать вовремя и без задержек. Куй железо, пока горячо. То, что ты испортишь, поспешив, всегда можно исправить. То, что ты не выполнишь, опоздав – не изменит никакая спешка.

Эти слова были полны простой, но исчерпывающей мудрости. Я лишь молча кивнул кузнецу и, попрощавшись, отправился домой. Проходя через рыночную площадь, я хлопнул себя по карману, где все еще лежали три меры серебра, и решил быстро заскочить в лавку пекаря, где взял себе на перекус два пирожка с картошкой, и лимонный кекс для мамы. Мне хотелось тоже порадовать ее хоть немного. Оставшиеся выданные мне богатства я потратил на несколько свежих яблок и груш, которые также хотел принести домой. Купив еще небольшой льняной платок, я аккуратно сложил в него продукты и, завязав узелки импровизированной сумы, отправился в путь.

Дорога назад была легкой. Время близилось к обеду, когда я одолел большую часть пути. Солнце приятным теплом ласкало кожу, ветер еле заметными волнами, легко бередил траву, а в синем небе кружили стайки птиц. Через несколько дней весна окончательно закончится, но ощущалось, будто лето наступило уже давно. Погода несколько дней стояла замечательная, и я будто чувствовал в этом какую-то поддержку. В голове периодически возникал голос мамы, которая говорила «Все будет хорошо». И я верил в это.

Пройдя очередную подъем дороги и увидев Влечи, я прибавил шаг. Мне натерпелось повидаться с мамой, рассказать ей о своих впечатлениях и о мнении кузнеца обо мне, разделить с ней радость собственного успеха. Народу на улочках было не много: люди уже были заняты делом. Жизнь в небольшой деревне текла в ином ритме, нежели в городе. И к тому времени, пока основная часть горожан только-только заправляли постели и умывались, деревенские жители уже усердно трудились в полях, лесу и на пастбищах.

Когда я уже подходил к своему дому, я поравнялся с одной из наших соседок. Она мрачно посмотрела на меня, цокнула языком и, покачав головой, тихо промолвила «Бедняжка…». Я на мгновение остановился и посмотрел ей в след, но женщина не обернулась и продолжила идти по улице вперед. Такая реакция могла быть у жителей нашей деревни только в одном случае – когда мой отец надирался до такой степени, что выкидывал что-то крайне постыдное или пугающее. Понимание этого больно укололо меня в глубине души, моментально разрушив все иллюзии и хорошее настроение, которые я выстраивал по дороге домой. Я чуть ли не бегом направился к дому. Вскочив на крыльцо, я отдышался, постарался успокоиться и аккуратно открыл дверь.

Картина, которую я увидел, выбила почву у меня из-под ног.

По всей гостиной валялись осколки битой посуды, обеденный стол был перевернут, один из табуретов теперь вообще был разломан на части, будто им со всей силы запустили в стену. Собственно, отметину на стене, подтверждающую мои догадки, я тоже обнаружил достаточно быстро. Все шкафчики были открыты, на одном дверцы вообще были сорваны, и все наши немногие припасы и утварь также валялись на полу… У погасшего очага в луже собственной блевоты лежал отец. Почему-то в тот момент я поймал себя на мысли, что если бы он не дышал, я бы ничего не почувствовал. Но его грудь и живот, хоть и медленно и едва уловимо, но вздымались. Не зная, сколь долго он уже спит и когда произошло все то, что превратило нашу квартиру в свалку, я решил не рисковать и тихо, на цыпочках, направился в свою с мамой комнату. Уже на подходе к ней я чуть не ахнул, зажав рот рукой: на двери и ручке были уже потемневшие и засохшие пятна крови. Не медля ни секунды и забыв об осторожности, я рывком распахнул дверь. Моя постель была смята, в самой комнате тоже был беспорядок. А на кровати, стоявшей в другом углу комнаты, свернувшись калачиком, лежала мама. На простынях и одеяле я также заметил следы крови. Мой узелок с фруктами выпал из моей руки. Я подбежал к кровати и ужаснулся: все лицо мамы было в ссадинах и синяках, ее губы были разбиты, дыхание с хрипом вырывалось из легких. На предплечьях и шее тоже виднелись синяки.

Я хотел прикоснуться к ней, привести ее в сознание, убедиться, что с ней все хорошо, но боялся дотронуться. Боялся, что любое мое прикосновение вызовет у нее новую, нестерпимую боль. Живого места на ней попросту не было. Поэтому, подавляя слезы, я кое-как выдавил из себя:

- Мам… Мам, это я. Я пришел, мам…

Слезы удержать мне не удалось. Они все же потекли по моим щекам. Отец колотил маму, колотил меня. Но настолько жестоко… Такой я видел маму первый раз и попросту не знал, что делать. Она медленно повернула ко мне голову. Один ее глаз полностью заплыл и не открывался, второй, слезившийся, с целой сетью красных воспаленных сосудов, устремился прямо на меня:

- Ох, Изер… Мое солнышко…

Сожаление и горечь я уловил отчетливо. Она просто молча смотрела на меня, не шевелясь.

- Мам! Что случилось, мам?! Как так вышло…

Я упал рядом с ней на колени, все еще боясь прикасаться к ее изувеченному телу. Мне хотелось помочь, но я не знал, как.

- Он узнал… про деньги. Он разозлился, что я откладывала их в тайне, - она закашлялась. По губам потекла новая струйка свежей крови. – В нем было столько ненависти. Столько… ревности? Он не понимал…

Она говорила, а я хотел попросить ее замолчать. Ее слова делали ей больно. Они делали больно мне.

Когда мама вечером пришла домой, она начала собирать мои вещи, чтобы по моему приходу я не тратил на это время. Увидев, что она занята чем-то странным, отец, который находился в тот момент дома и уже был под сильным воздействием хмеля, решил выяснить, что происходит. Зачем-то мать решила сказать ему правду о том, что я буду учится в городе. Но отец, хоть и пьяный, не был глупцом. Он сразу сложил одно с другим и справился о том, где же мама взяла столько денег. Она не стала ничего отвечать, а он кричал и кричал на нее, пока она собирала вещи. А потом он ударил ее и начал громить дом. В попытках успокоить отца, мама нарвалась на очередную порцию пощечин, и, видимо ярость отца в тот момент была куда сильнее той, что он проявлял обычно, раз она в какой-то момент созналась. Созналась в том, что собирала эти деньги тайком. Она призналась, что изначально хотела дать мне будущее куда более светлое и свободное, чем у меня могло бы быть, и ничего не говорила отцу, потому что боялась, что он все испортит.

И вот тогда, после того как отец все выслушал, в нем проснулся тот монстр, которого он, как оказалось, прятал все это время. Они избил маму очень сильно, сломал ей ребра, руку… Он таскал ее по всему дому, крича и обвиняя во всех своих бедах. Он высказал ей то, что она никогда не заботилась о своем супруге так же хорошо, как о сыне. Причитая о том, что он не заслужил такого отношения к себе и что его никто здесь не понимает, каждое свое слово, каждую обиду он вколачивал в маму новыми и новыми ударами. А затем, обессилив и выплеснув все, что мог, он ушел из дому. Мама же, собрав последние силы, просто тихо заползла в нашу комнату и легла на кровать, где и оставалась лежать со вчерашнего вечера вплоть до моего прихода.

Пока она все это рассказывала мне, я умолял ее остановиться. Я прямо физически ощущал, будто с каждым ее словом жизнь понемногу покидала ее. Когда она закончила, я все же пересилил себя и взял ее руку в свои. Кожа была холодной, в пальцах ее я не чувствовал ни былой силы, ни нежности. Я держал в руках плоть, которая еще не принадлежала мертвецу, но и живому не принадлежала точно. Я не знал, что сказать. Не знал, как поступить. Она смотрела на меня и молчала тоже. Затем, через какое-то время, она все же произнесла:

- Тебя берут? Ты… достоин?

- Какая разница сейчас, мам? - я придвинулся к ней ближе и попытался нежно, как смог, погладить ее по голове. В ее растрепанных волосах было много мусора… Я даже не хотел представлять, как отец швырял ее по всему дому. - Ты в таком состоянии. Надо что-то делать, слышишь?! Я пойду к знахарке, может она…

- Тебя берут? – снова спросила она. Голос был слабым и тихим, но вопрос прозвучал весьма настойчиво.

- Да, – коротко ответил я.

- Тогда остальное не имеет значения. В углу, за шкафом, твои вещи. Оставшиеся меры… Зарыты в саду под яблоней, между корнями… Я вбила там маленький гвоздик.

Она снова закашлялась, дернувшись и прижав здоровую руку к животу. Я не успел ничего сказать, а она продолжила:

- Забери все и уходи… Он… отец твой не знает. Я не сказала где.. Хоть он и пытался выяснить. Уходи и живи. Сейчас это тяжело, но позже ты поймешь.

Она говорила что-то еще, но я не слышал. Внутри меня боль и ярость разжигали пламя настолько ужасное и всепоглощающее, что я не в силах был ему сопротивляться. Я встал, и, окинув взглядом комнату, зацепился взором за старую швабру, валявшуюся на полу. Схватив ее и игнорируя обращение ко мне мамы, я чуть ли не выскочил в гостиную.

- Отец! – взревел я на весь дом. Мой голос на мгновение испугал меня самого, однако на смену внутреннему страху пришло что-то иное, жгучее и разрушительное. Пришла ярость.

Я подошел к отцу, все еще лежавшему на полу у камина, и снова крикнул. В этот раз голос мой был резок и груб. Я обращался не к отцу, не к человеку. Так обращаются к животному, которое необходимо или прогнать, или усмирить.

Он неуверенно завертел головой, жмурясь и морщась от громких звуков, пытаясь проснуться и понять, что происходит. Когда же это кое-как ему удалось, он нашел меня взглядом и все, что смог сказать, было хриплое:

- Ты!

Я тоже был немногословен:

- Я.

И в то же мгновение, как я произнес это, вложив всю силу, что у меня была, напитав каждую частичку своего тела ненавистью и болью, что собирал годами, я ударил отца шваброй. Удар пришелся куда-то в район ключицы. Деревянная ручка швабры треснула – мое орудие развалилось напополам. Одновременно с этим до моих ушей донесся хруст ломающейся кости и рев отца. Не дикий и яростный, каким он обычно кричал на меня, избивая и воспитывая. Нет. То был рев испуганного человека, испытавшего боль, которую не чувствовал уже давно. Испытавшего унижение и страх. Я замахнулся еще раз и остановился.

Тогда я увидел это впервые.

Отец пятился сидя, держась за раздробленную ключицу здоровой рукой, а в его груди слабо мерцало пятно фиолетового цвета. Оно поглощало меня, словно засасывая внутрь. Я, ведомый этим странным и завораживающим зрелищем, тонул в этом свете. И чем глубже я туда проникал, чем дольше смотрел на это пятно, тем сильнее становилось ощущение: он боится, ему страшно. От меня к пятну в груди отца потянулись тонкие нити света, цвет которого сложно было описать. Казалось, что каждая нить переливалась всеми возможными оттенками, существующими и несуществующими. Как только эти светящиеся нити соприкоснулись с фиолетовым цветом, на меня обрушилась волна страха и отчаяния. Но эти эмоции были не моими – это были эмоции отца. В одно мгновение мне будто удалось считать их,осознать, что он смотрит на меня и боится за свою жизнь. Что он не знает, что делать, что он потерян. Отец проворачивает в голове одну и ту же картину: я поудобнее хватаюсь за обломок швабры и с дикой, нечеловеческой ухмылкой загоняю свое орудие мести ему прямо в глотку. Этот образ возникал в его голове раз за разом, а я, не понимая как, лишь усиливал ощущение от этого. Сколько это продолжалось, я не знаю. Может это длилось не дольше, полет капли сорвавшейся с края крыши… В какой-то момент отец согнулся и его стошнило. Одновременно с этим мои цветные нити растворились в воздухе, я престал их видеть. Но пятно фиолетового цвета в груди отца стало больше, ярче…

- Прости! – взмолился он, - Прости меня! Я не хотел этого. Все произошло само собой! Я просто так много в себе носил все эти годы. Я думал… Я верил, что я предан, что я отвергнут! Понимаешь?

Он смотрел на меня глазами, в которых я за всю свою жизнь первый раз увидел слезы. Пораженный и этим фактом, и тем, что произошло всего несколько секунд назад, я стоял молча, все еще сжимая в руках обломок ручки швабры, не зная, что сказать и как поступить дальше. Что я сам только что пережил? Чему был свидетелем? Что за странный свет я вижу в груди отца и как смогу усилить его переживания во столько раз? Что я сделал и что я такое? Пока я пытался найти ответ хоть на один из этих вопросов, отец, упершись спиной в стену, трясясь от страха, продолжил:

- Я не смог быть нормальным снова! Ты знаешь, что я видел и через что прошел на войне? Я убил там друга, потому что он хотел сбежать! Бросить меня! Мы были в окружении и… Я задушил его ночью в приступе ярости, не понимая, что делаю. Я думал, что мы должны пройти все вместе, чувствовал себя брошенным… - пока он говорил это, я заметил, что в фиолетовом свечении стали пробиваться пятнышки темно-оранжевого цвета. Вновь из моей груди к нему направились разноцветные нити. Я не понимал, как это работает, но осознавал, что вижу все это только я. Как только нити коснулись тела отца, они сразу же нашли новые пятна иного цвета и соединились с ними. В ту же секунду отец зарыдал еще сильнее:

- Я был там один. И остался один! Своими руками я загубил человека, который хоть как-то понимал меня. Я видел столько боли и жестокости, что в какой-то момент времени сломался! И только он один был рядом, а я… Когда обо всем узнали, меня приковали к позорному столбу и к полудню того злосчастного дня должны были казнить меня за это тяжкое преступление… Но на наш лагерь внезапно напали, многих перебили, остальных – забрали в плен.

Пока он говорил, я видел образы того, что видел отец. Картины ужасающей жестокости и насилия, которые творились в лагере. Дикари Северных гор не просто убивали – они наслаждались кровавой бойней. Нити снова растворились, а темно-оранжевые пятна стали ярче и больше, начав смешиваться в единую палитру вместе с фиолетовым свечением.

- Они так и застали меня, - продолжал отец, - прикованным к столбу. Я не мог ни сопротивляться, ни убежать. И они воспользовались этим… Надругались надо мной там, слышишь?! Это было ужасно! Я, среди всей этой грязи и крови… Они сломали мне там многие кости, нога и позвоночник с тех пор так и не зажили полноценно… Они мочились на меня, плевали мне в рот и глумились! Они понимали, что я сделал что-то такое, за что меня наказали свои же соратники. Понимали это и относились ко мне не как к воину, не как к противнику! О, нет! Они относились ко мне как у мусору, недостойному и униженному зверю, недостойному блаженной и быстрой смерти!... А потом они спустили с меня штаны…

Он замолчал. Свет в груди обновился, новые оттенки, смешиваясь с предыдущими, завертелись в какой-то дикой пляске. Если бы в тот момент я снова как-то умудрился направить цветные нити к отцу и узреть череду образов из воспоминаний, я бы вряд ли смог удержать разум в покое долгие годы… Я опустил руки. Мышцы сильно свело. Я заметил, что все это время так и стоял, замахнувшись на отца.

- Они оставили меня в лагере одного, как есть… Остальных убили или увели. Меня нашли только через четверо суток, когда в расположение прибыл небольшой отряд с донесением и обнаружил последствия бойни. Я лишь частично сказал правду, об остальном умолчал или переиначил… Какое-то время я был в полевом лазарете а потом меня комиссовали домой… Я не мог ничего рассказать. Я боялся позора. Боялся, что твоя мать отвергнет меня и…

- И решил, что стать монстром – лучший вариант? – я выронил обломок швабры из рук. – Решил, что в твоей родной семье тебя не примут и не поймут? Решил, что раз травмировали тебя, ты можешь отыграться за это на тех, кто не сможет дать сдачи так же, как и ты сам когда-то не смог?

Пока я говорил эти слова, я сжимал кулаки, пытаясь совладать со всеми эмоциями и переживаниями, которые только что испытал. Пытаясь примерить все услышанное на образ отца и понять, действительно ли это так сильно на него повлияло. Можно ли было что-то предпринять и как-то помочь? А еще я хотел понять, что же все-таки произошло со мной только что и каким образом я сделал то, что сделал. И речь не шла о том, что я ударил собственного отца и в целом в какой-то момент был готов убить его. Нет, речь шла о той странной магии, неведанных мне ранее силах, которые помогли мне не только вытащить наружу эмоции отца, но и многократно усилить их, позволив тому высказать все, как есть. Высказать то, что он годами укрывал в самых глубоких уголках своей души.

- Мне было очень плохо, - тихо, давясь слезами сказал отец после затянувшегося молчания. - Для меня мир рухнул… Тогда я думал, что стать прежним уже не получится, а вина и горе, которые я культивировал все время, которое провел в лечебнице, стали сильнее здравого смысла. Я сам убил себя… Я двигался не за любовью и принятием, а за презрением к себе и виной. И за чувством жалости к себе. Строя стены, которые потом не получилось разрушить ни самому, ни кому-то другому… Мне так жаль…

Новый цвет стал проявляться в свечении на груди отца. Маленькая, не больше горошины, точка зеленого цвета пульсировала в самом центре груди, становясь все больше и больше.

- Мне правда, жаль… За все, сын.

Я не стал ему ничего говорить и, развернувшись, пошел в комнату, где лежала мама. Подойдя к двери, я обернулся. Отец все еще сидел, опершись спиной о стену и прижимая руку к травмированной ключице. Пятен света в его груди я больше не видел. Войдя в спальню, я аккуратно подошел к маме. Она лежала, безжизненным взглядом глядя куда-то сквозь стену. Обессилено свалившись на колени рядом, я лишь молча долго смотрел на ее обезображенное побоями лицо, силясь найти признаки былой красоты и теплоты…

Она умерла одна. Я бросил ее, ведомый яростью и жаждой мести, и даже не слышал последних слов, которые она говорила мне. Я должен был остаться, должен был провести последние мгновения ее жизни рядом, обещая, что оправдаю все возложенные на меня надежды, слушая, как она верит в меня и желает только хорошего. Но я поступил точно так же, как отец: сбежал, увлекаемый теми эмоциями, которые всегда оставляют после себя горькое послевкусие боли… Я сидел так рядом с ней очень долго, пока колени окончательно не замлели и острыми покалываниями не стали оповещать мозг о дискомфорте.

Нужно было что-то делать, оставить все как есть я не мог. Не имел права. Выйдя в гостиную и увидев, что отец вообще не сдвинулся с места, я лишь тихо сказал:

- Она умерла.

Никакой реакции не последовало. Мне показалось, что я сказал это просто тишине разгромленного жилища. Моя фраза впиталась в каждый уголок, каждую целую и сломанную вещь вокруг меня. Но дошла ли она до моего отца? Или он знал это и без моих слов. Чувствовал, что сотворил в своей жизни очередной ужасный поступок, повторив сценарий прошлого и оставив тем самым себя без единственного человека, который, не взирая на все то горе, что он приносил в нашу семью, был все равно верен ему?

Я постоял еще немного, все же надеясь, что он ответит хоть что-то. Но, не дождавшись никакой реакции, я вернулся. Подобрав с пола узелок с гостинцами, купленными в городе, я аккуратно положил его на небольшую тумбочку возле кровати мамы. Взяв вещи, которые она собрала для меня в походный мешок, закинув его через плечо на спину, я вышел во двор. Взяв лопату из сарая, я откапал оставленные для меня меры. Там же, под яблоней, я как смог расчистил место и вырыл могилу для мамы. Тело женщины, которая дала мне жизнь и жертвовала последнее, заботясь о моем благополучии и счастье даже тогда, когда все казалось безнадежным, лежало теперь на дне ямы. Перед тем, как опустить ее туда, я, кое-как стерев с ее лица и рук влажной тряпкой засохшие пятна крови, аккуратно завернул ее в единственную чистую белую простынь, которую нашел. Не зная, каким образом нужно проводить подобные обряды и что следует говорить, я вытащил тело во двор и положил максимально осторожно в могилу. Постояв какое-то время в тишине, отринув вообще всякие мысли, которые могли бы возникнуть в моей голове, молча стал забрасывать яму землей. Я делал это машинально, не отвлекаясь ни на какие раздражители извне. К тому моменту, когда я закончил рыть могилу, солнце уже почти спряталось за горизонтом. Вечерние сумерки не только скрывали то, что я делал на заднем дворе от посторонних глаз, но и помогали мне не видеть того, как я забрасываю землей тело близкого мне человека. Закончив с работой, я положил у изголовья могилы лимонный кекс, который принес из города и найденные в комнате бусы из ракушек, которые я когда-то давно смастерил сам и подарил маме…

Опустошенный, бросив лопату возле сарая, я вернулся домой. Отец стоял возле очага. Искалеченная рука безвольно висела вдоль тела, другой он держал кресало. Рядом в кучу были сложены все вещи и тряпье, которое до этого валялись по всему дому.

- Ты уйдешь? – тихо спросил он.

- Да. – просто ответил я.

- Ты похоронил ее?

- Да.

- Ты расскажешь о случившемся? – этот вопрос отец произнес громче и тверже.

Я лишь промолчал. А он продолжил:

- Надеюсь, у тебя получится прожить жизнь лучше, чем у меня…

- А я надеюсь, что в тебе хватит духу самому сознаться в том, что сделал! – сказал я с нажимом, двигаясь в сторону комнаты, где лежала моя сумка с вещами. Забрав все нужное и в последний раз окинув взглядом комнату, в которой прошло все мое детство, я вернулся в гостиную. Отец стоял у камина и смотрел на меня.

- Если бы я только мог все исправить… Ты будешь ненавидеть меня, так? – его голос дрожал, на глазах вновь проступили слезы. Он не был больше страшен для меня, не вызывал былых ощущений опасности и тревоги. Теперь я видел в нем что-то иное, что-то, что вызывало жалость и одновременно отвращение.

- Больше всего на свете, - честно тогда ответил я.

Поудобнее перехватив сумку с вещами, я собрался было уходить, как отец протянул мне кресало:

- Ты… не мог бы разжечь пламя в очаге. Мне бы хотелось немного… Прибраться.

Я молча смотрел на человека, который забрал у меня все. Он просил у меня помощи, совершив перед этим ужасающее преступление. Он просил помощи у того, к кому последние годы не испытывал ничего, кроме ненависти, злобы и пренебрежения. Я ответил той же монетой и, отвернувшись, открыл дверь на улицу.

- Ты хочешь моей смерти?

Этот вопрос отца я воспринял спокойно. Я пережил столько многое за сегодняшний день, перевернул в себе столько всего, что я в те часы я буквально стал свободным от любых эмоций. Именно поэтому, подумав некоторое время, я смерил отца взглядом, брошенным через плечо, и сказал ужасные слова. Так просто и легко слетели они с моего языка, будто были чем-то будничным и неважным.

- Нет. Я не хочу тебе смерти. Это было бы слишком легко для тебя. Ты упустил свой шанс на покаяние и прощение. Боль, которая сейчас есть внутри тебя… Я хочу, чтобы она была с тобой до последнего вздоха. Только она одна. Чтобы ты, умирая в одиночестве, чувствовал только ее холодные и мерзкие объятия, потому что большего ты не достоин.

Сказав это, я не стал дожидаться его ответа и просто молча вышел на улицу. Спустя годы я не раз буду вспоминать эти слова и размышлять, что же тогда заставило меня сказать их. Думать о том, можно ли было все изменить и действительно помочь ему, помочь заново обрести себя и дать исцеление души и разума. А еще я часто пытался понять, действительно ли он сожалел о содеянном и о прожитой жизни?

Когда я уже практически покинул деревню, было темно. Ночь полноправно захватила окружение темным покровом, наблюдая за засыпающей природой вокруг мириадами рассыпанных по небу звезд. Внезапно в спину мне долетали отдаленные звуки женских криков и брань мужчин. Я не хотел оглядываться. Лишь когда я поднялся по дороге в гору, я обернулся, чтобы последний раз посмотреть на место, где я одновременно многое приобрел и еще больше – потерял. На месте, где стоял мой дом, бушевало пламя пожара. Вот какую уборку затеял мой отец. Стереть воспоминания о себе и о месте, о людях, которые жили с тобой рядом – путь настоящего труса. И отец решил быть этим трусом до последнего вздоха, чем очень сильно огорчил меня напоследок.

До Глинчера я брел в темноте и одиночестве, периодически спотыкаясь и падая на пыльную дорогу, спотыкаясь в ночи о ямы. Вставал, отряхивался и снова шел. И с каждым пройденным отрезком пути ноги передвигать становилось все труднее, глаза, мокрые от волны запоздавших слез, пощипывало. Я двигался вперед машинально, просто заставляя тело делать свою работу не взирая ни на что.

Стражники у ворот хоть и пустили меня в город, однако успели набросать за спину множество оскорблений, скорее всего приняв меня за очередного болезненного бродягу… Найдя нужный мне дом кузнеца, я долго стучал в его двери, пока он все же не спустился и не открыл их.

- Ты опоздал! – гневно выпалил он, встав передо мной. Однако, разглядев в свете масляной лампы, которую держал в руке, мое лицо и помятую одежду, следующую фразу кузнец произнес куда мягче. – Что стряслось, парень? Ты где валялся?

- Моя мама… умерла. – тихо проговорил я, глядя кузнецу прямо в глаза. Я не хотел разглагольствовать, но очень хотел хоть как-то поделиться с кем-то своим горем. Он долго молчал, всматриваясь в мое лицо, будто проверяя, лгу я или нет.

- И ты пришел сюда? Зачем?

- Я хочу учиться. Ради себя и в память о ней.

Стащив с плеча сумку, я порылся в ней и достал мешок с остальной частью платы за мое обучение. Тряхнув его так, чтобы кузнец понял по звону, что находится внутри, я протянул мешок ему:

- Здесь остальное. Мы договаривались. Я знаю, что опоздал, но я должен был… Мне нужно было все закончить дома.

- Спрячь это пока, - мистер Хэмсент вошел в дом и кивком пригласил меня. – Сегодня переночуешь там же, где спал до этого… Завтра утром ты мне все расскажешь и мы подумаем, что делать дальше.

Это было лучшее, что он мог предложить мне в тот вечер. Сбросив свои вещи в угол уже знакомой коморки, я безвольно повалился на тюфяк и практически сразу же заснул. Лишь посреди ночи я проснулся оттого, что в груди сильно жгло и я, задыхаясь в истерике, проревел практически до самого утра. Эмоции догнали меня, нашли в этом темном и маленьком убежище и атаковали с новой, доселе неведанной силой. Я не стал им сопротивляться, решив полностью вверить себя потоку и надеяться, что рано или поздно он вынесет меня туда, куда нужно. Не знаю, слышал ли это все кузнец, но утром он разбудил меня сильно позже рассвета. Когда я умылся и привел себя в порядок, я поднялся на второй этаж дома, где мистер Хэмсент ждал меня в своем кабинете. Внутри было тесно от расставленных тут и там стеллажей и полок с чертежами, книгами и свитками. К запаху бумаги примешивался запах пота и табака. Кузнец указал мне на стул, стоящий возле его стола, и я сел.

- Значит так, - сказал он, - если ты хочешь задержаться здесь дольше, чем на несколько месяцев и действительно хочешь познать все тонкости кузнечного ремесла, тебе придется выучить и беспрекословно исполнять следующие названные мною правила. В какой-то степени ты теперь свободен и отвечать будешь даже не передо мной, а прежде всего – перед своей совестью. Только она теперь должна быть мерилом того, что и как ты будешь делать и куда в итоге это тебя приведет. Я не буду тебе второй семьей и не стану переживать из-за твоих внешних проблем. Все, что меня должно волновать – твоя работа и то, как ты усваиваешь те или иные знания и умения. Беспрекословное подчинение, усердие и признание только моего авторитета. Готов ли ты на такую сделку?

- Готов, – я ответил тихо, но твердости в моем голосе от этого не убавилось. Прочитав в моем взгляде истинную решимость, кузнец, пусть и скупо, но улыбнулся:

- Тогда запоминай. Правил очень много!

Мы обсудили многое, но о прошлой ночи я обмолвился лишь вскользь. Мистер Хэмсент выразил мне соболезнования. Я не удостоил его подробностями случившегося, сославшись на несчастный случай… Со временем он все равно все узнает, но мне не хотелось тогда лишних подробностей.

Так начался мой первый день обучения. Мой первый день новой жизни.

О том, что я видел эмоции отца и мог ими управлять, я до поры не думал, считая это чем-то вроде галлюцинации, вызванной у меня трагическими событиями и невозможностью принять и осмыслить все произошедшее сразу. Но вскоре мне вновь суждено было испытать подобное… И не раз.

Глава 2. Ученик

Когда твой мир рушится, не остается даже маленькой надежды на то, что в этих руинах ты сможешь отыскать хоть что-то ценное. Что-то, что поможет тебе создать себя заново. Какое-то время после потери всего, что было мне дорого, я сомневался, смогу ли дальше жить полноценно. Сомневался, потому водрузил на себя больше, чем мог вынести. Саморазрушение – увлекательный процесс. Ты понимаешь, что самостоятельно съедаешь себя изнутри, но тебе до ужаса нравится этот вкус: жалости, непонимания, отрицания, гнева. Если бы в тот момент человек, к которому я обратился за помощью, отвернулся от меня… Я часто размышлял на тему «что было бы, если…», но всегда приходил практически к идентичным вариантам завершения своей жизни. Потому что не важно, где и с кем ты находишься, пока ты – есть ты.

Долгих два года я усердно трудился в кузнице мастера Джорта Хэмсента. Поначалу я просто валился с ног от усталости и мог заснуть чуть ли не стоя. Как и обещал мне мистер Хэмсент, я утром и вечером выполнял всю работу по хозяйству, а днем помогал ему в кузнице, усиленно пытаясь понять и разобраться во всех тонкостях предстоящей работы. Первые месяцы у меня очень болела голова от переизбытка информации и невозможности как-то ее систематизировать. Времени на все попросту не хватало. Спал я всего по пять-шесть часов в лучшем случае, а проснувшись, сразу начинал день с расписанных еще прошлым вечером обязанностей. Мне даже казалось, что кузнецу требовался не столько ученик, сколько личный слуга. Даже завтрак и ужин мне приходилось готовить для нас самостоятельно. Благо, что продукты мой наставник покупал хорошие, и я ел наравне с ним. В коморке своей я также пробыл недолго и уже через неделю мистер Хэмсент предоставил мне комнату на втором этаже его дома. Она была не сильно больше коморки, но в ней стояла добротная кровать, был стол и стул, небольшой шкаф для пожитков, таз и зеркало для умывания и бритья. И большое и чистое окно с видом на улицу.

За это время мы многое узнали друг о друге. Несмотря на то, что поначалу моих неудач было куда больше, чем успехов, я старательно исправлял все свои недочеты в обучении и при этом выполнял иные обязанности. Это множило доверие между мной и мистером Хэмсентом. Я открылся для моего наставника, поведав о всех тяготах юношеской жизни и том, что я пережил перед тем, как прийти к нему на обучение. Он принял все, что я поведал ему без недоверия или легкомыслия. И понемногу он рассказывал мне о себе. Его судьба тоже была нелегкой.

С самого детства он был обречен на то, чтобы работать в кузнице, принадлежавшей тогда его отцу, который унаследовал ее от деда и так далее. Проблема была в том, что в юности мистер Хэмсент не очень горел желанием стучать тяжелым молотом по раскаленному железу. Его больше привлекала жизнь за пределами города Глинчера, он хотел посмотреть окрестности королевства, хотел перебраться куда-то поближе к столице, получить хорошее образование и работать не руками, а головой. Естественно, подобные убеждения из него выбивались непринятием со стороны отца и его фанатической убежденности в том, что его сын будет лучшим кузнецом и не посрамит доброе имя их семьи. Мать мистера Хэмсента была абсолютно пассивна и в подобные вопросы не вникала. Она не оказывала сыну поддержки, но и занять сторону отца также не стремилась. Ее делом было воспитание двух младших дочерей и забота о быте.

Мой наставник даже пытался несколько раз сбегать из дому, когда перепалки с отцом по вопросам будущего доходили до такого накала, что все вокруг ходило ходуном. Однако каждый раз он возвращался, поскольку длительное время скитаться по окрестностям, не имея денег и четкого плана, было весьма проблематично. И каждый раз отец встречал мистера Хэмсента у порога с выражением превосходства и контроля ситуации.

Так длилась вся юность моего учителя, пока он не повзрослел и не стал у собственного отца полноценной правой рукой. А потом пришла та самая война, на которую был призван и мой отец. Отца же мистера Хэмсента забрали на войну не как солдата, а для обеспечения фронта оружием и выполнением иной кузнечной работы. Естественно, обязанности по работе кузнице в Глинчере в это тяжкое время легли на плечи Джорта Хэмсента. Он всячески старался работать, если не перевыполняя нормы и зарабатывая огромные деньги, то хотя бы не опуская поток заказов ниже минимального порога, стараясь при этом держать качество изделий на уровне. При этом он часто задумывался над тем, чтобы реально саботировать весь процесс, доказав отцу свое нежелание оставаться в этом деле и убедить тем самым в том, что не каждый должен следовать по пути прошлых поколений. Но, понимая, что подобное отношение навредит семье в целом, возможно оставив их без денег и сильно испортив репутацию, Хэмсент трудился. Не ради себя, но ради своих маленьких сестер. Мать, однако, все также интерес к жизни и делам своего сына не проявляла. Как бы Джорту не было тяжело, как бы он ни искал у нее поддержки и помощи в каких-то делах, она всегда отстранялась со словами «Я ничего в этом не смыслю. Просто будь достойным приемником своего отца». Ее больше занимало то, как бы поскорее решить судьбу двух дочерей и справно выдать их замуж.

А потом война закончилась.

Последние ее месяцы выдались самыми напряженными, ибо вести о скором завершении военной кампании уже разнеслись по всему королевству Кордин, и многие люди сами получали письма от родственников, находящихся на передовой. Но при этом вестей от отца мистера Хэмсента не было. Он писал периодически, всегда одно-два больших письма в месяц, где он рассказывал о военном быте, жаловался на своих помощников и на то, с какими материалами ему приходилось работать, часто говорил о каких-то внутренних дрязгах между солдатами. И еще в каждом письме находилось место, адресованное непосредственно сыну. Строки эти всегда имели один и тот же смысл: опасения за работу кузницы и репутацию семьи, подстегивание Джорта к усердной работе и важность нынешних обстоятельств для его полноценного взросления и принятия роли продолжателя семейного дела.

Когда глашатай, прибывший в город, сообщил всем жителям о том, что война окончена, племена Северных гор разбиты и отступили и границы королевства теперь снова свободны, выдохнуть не получилось. Отец все еще никак не давал о себе знать, а в город начали понемногу возвращаться те, кто был призван.

Лишь спустя несколько недель в дверь дома Хэмсентов постучали. Это был посыльный королевской армии, который тогда вручил матери Джорта конверт. В нем содержалась печальная информация. Оказывается, что отец моего наставника тяжело заболел воспалением легких и какое-то время продолжал работать, пока окончательно не слег, не в силах поднимать ни молот, ни собственные руки. Его отправили в ближайшую полевую лечебницу, где он пробыл еще около двух недель, съедаемый жаром и практически всегда находясь в бессознательном состоянии. А после в том же госпитале он и скончался.

Практически год все жили в дома в атмосфере траура и печали. Мать мистера Хэмсента часто закрывалась одна в своей комнате, стала меньше уделять внимания дочерям, что подбросило Джорту дополнительных забот. Кузница из-за этого стала работать в убыток. Оставшееся жалование отца, заработанное им на войне, вместе с компенсацией за гибель члена семьи прислали им позднее. Мать сразу же прибрала эти меры к руками и не выделяла ни на что. Джорт работал практически на износ, понимая, что единственный доход, который у него сейчас есть – кузница. А позже, в один из дней, его мать просто объявила, что забирает дочерей и переезжает в другой город, поскольку оставаться в этом доме ей тоскливо и невыносимо. Естественно, все полученные деньги она забрала с собой. Джорт принял решение, что останется и будет работать столько, пока сам не накопит денег для того, чтобы попробовать продать дело и на вырученные деньги также уехать. И когда это у него почти вышло, ему пришло письмо от матери, где она говорит, что деньги у нее давно кончились, что ей необходимы ресурсы для того, чтобы продолжать оплачивать жилье и содержать дочерей. Наставник тогда знатно разозлился, но оставить в беде сестер не посмел. Кузница продолжила работу, принося какой-никакой доход, большую часть которого ежемесячно уходил на оплату счетов матери.

Время шло, но ничего не менялось. Вскоре одна из сестер Джорта вышла замуж, затем также удачно свою судьбу связала с молодым человеком и вторая. А мать спустя несколько лет умерла от сифилиса. Каким образом она им заразилось и что творилось в ее жизни, Джорт не знал, ибо за все время бывал у нее в гостях лишь два раза: работа не позволяла надолго покидать Глинчер.

Лишившись обязательств и став наконец действительно свободным, мой наставник, долго размышляя над своей судьбой, пришел к выводу, лежащему на поверхности: за все время он достиг мастерства, превосходящее отцовское. Бизнес рос, клиентов становилось все больше, навыки оттачивались с каждым днем. Все из-за необходимости постоянно стоять у горна и не выпускать молот из рук. Поэтому приняв все это, мистер Джорт Хэмсент так и остался в Глинчере, став одним из лучших его кузнецов. Если не лучшим.

Когда мы узнали истории друг друга полностью, это помогло нам сблизиться. Мистер Хэмсент больше не казался мне таким угрюмым и даже стал более лояльно относится к моим ошибкам, а я стал более внимателен к тому, что он говорил и научился понимать, почему он иногда мог позволить себе переживать из-за неудачно обработанной заготовки сильнее, чем из-за серьезного ожога на руке.

Так мы и жили, пока через два года он не позвал меня к себе в кабинет. Стоял ясный осенний день, листья с деревьев уже начали свои замысловатые танцы, спускаясь с ветвей на землю. Обычно все вопросы мы решали на местах, а в кабинете я бывал только в двух случаях: когда мне нужно было помочь посчитать и описать имеющиеся запасы материалов или когда меня ожидала серьезная выволочка. Это было начало месяца, значит до подсчетов и заказа новых инструментов или материалов было далеко. Да и никаких проблем в отношении обучения и иной работы у меня не было – дела спорились и порой приносили мне удовольствие. Гадая, что же понадобилось наставнику, я вошел в кабинет.

-Хороша нынче погода, а Изер? – мистер Хэмсент сидел на своем кресле за окном, развернувшись ко мне боком и глядя в окно.

- Да, отличная. Солнце еще имеет силу, а прохладный ветерок сегодня самое то. Уж больно много жара из-за этих треклятых обручей в кузнице…

- Что я тебе говорил по поводу того, что говорить таким образом о любом заказе не следует? – Хэмсент улыбнулся. – Столько лет прошло, а ты все сетуешь… Когда-нибудь эти, как ты говоришь, треклятые обручи будут единственными, что у тебя закажут и благодаря им ты сможешь поесть каши еще пару дней.

Он расхохотался, а я сел на кресло у стены. Наставник же продолжил:

- Странный ты человек, Изер. Вот руки у тебя – что надо. Каждый раз, когда ты работаешь, вспоминаю о том, что когда-то, глядя на тебя, думал отказать тебе в обучении. Но нет, видишь, как ты за последнее время многое усвоил?! Но вот мозгами как был дитем, так и остался…

Он хмыкнул и снова посмотрел в окно. Я все еще молча сидел, глядя себе под ноги. За это время я уже научился понимать, где лучше помолчать, а где – вставить свои несколько слов.

- Мда… Как же мой приемник будет следить за кузницей с таким-то отношением к заказам? – мистер Хэмсент развернулся и посмотрел на меня. На его испещренным морщинами лице сияла самая доброжелательная улыбка из всех, что я когда либо видел в его исполнении. Я лишь пожал плечами, не зная и искренне не понимая, как я вообще должен был реагировать и что отвечать.

- Ты чего замолк, парень? Скажешь хоть что?

- А что сказать? – ответил я. – Вы же знаете, что я это не в серьез. Это так… Конечно я понимаю, что и гвоздь, выкованный в нужное время для нужного человека, может принести меры.

- О! А эту присказку ты запомнил хорошо! – мой наставник снова рассмеялся. – Значит, учил не зря.

Сказав это, он выудил из полки стола лист бумаги и положил передо мной:

- Читай.

Я встал с кресла и подошел к краю стола. Аккуратно взял лист бумаги и начал читать то, что там было написано. За время обучения у мистера Хэмсента он не только посвятил меня своему делу, но и значительно подтянул мои умения читать и считать, а также – писать. Хотя последний навык я освоил хуже всего и мой почерк, как и орфография, иногда оставляли желать лучшего.

- Только вслух читай, - бросил мне наставник. Чувствуя себя неловко, я прокашлялся и начал произносить слова, аккуратно выведенные чернилами:

- Джорт Хэмсент, управляющий и владелец кузнецы Хэмсентов. Глинчер, свободный город королевства Кордин. Выдана Изеру Дзейлату, уроженцу деревни Влечи королевства Кордин… - я замолчал и посмотрел поверх листка на наставника. Тот лишь кивнул, подтверждая верность прочитанных мною слов и жестом указал, чтобы я продолжил. Откашлявшись, я стал читать далее:

- Данная доверительная грамота является подтверждением факта того, что выше упомянутый Изер Дзейлат, успешно завершивший… - мой голос дрогнул от волнения. - Завершивший обучение мастерству кузнечного дела, является полноправным подмастерьем в кузнице Хэмсентов. Тем самым за Изером Дзейлатом, владеющим данной грамотой, закрепляется статус полноценного рабочего. Данная грамота позволяет Изеру Дзейлату действовать по поручениям Джорта Хэмсента напрямую, разрешает самостоятельно вести дела в отсутствии оного в кузнице и работать с поставщиками и клиентами. Срок действия грамоты – один год с момента закрепления обязательств подписями с каждой стороны. Подтверждающая отметка – печать дома Хэмсентов.

Дочитав последнюю строку до конца, понимая, что голос практически перешел на шепот, я снова посмотрел на своего наставника. Тот спокойно смотрел на меня какое-то время, а затем произнес:

- Да… Признаться, я думал ты отреагируешь более эмоционально.

Он встал из-за стола и, подойдя ко мне, протянул руку.

- Неужели ты не рад? Ты получил место, будешь получать полноценную плату за свои труды и, кто знает, может, если тебя все устроит и ты решишь остаться на следующий год мы подумаем над тем, чтобы сделать тебя полноценным партнером. Что скажешь, а?

Лишь мгновение я стоял, все еще пытаясь прийти в себя. А затем я с пылом схватился за протянутую руку и стал трясти ее так неистово, что со стороны это могло походить не на формальный акт скрепления договора рукопожатием, а на попытку лишить старого кузнеца конечности.

- Я… Мистер Хэмсент! Вы… Я даже не знаю, что и сказать! Я очень, очень благодарен и клянусь, что не подведу! Что я…

- Да иди ты уже сюда, болван! – кузнец весело дернул меня к себе и заключил в свои могучие объятия. Похлопав меня по спине, он уже более сдержано произнес. – Ты, как никто другой заслуживаешь этого, малец. Как никто другой…

Мы стояли так не очень долго, всего несколько секунд. Но и эти несколько секунд я пронес через всю свою жизнь потом. Я вновь почувствовал себя маленьким ребенком, но на этот раз тем, который оправдал возложенные на него надежды. Я почувствовал, что значит иметь рядом сильного и понимающего человека, что значит, когда тобой гордятся и желают тебе по-отечески успехов… Фигура отца была вытеснена силой и духом моего наставника. Я был не против. Этого мне не хватало все детство. Когда мистер Хэмсент отстранился от меня и повернулся к столу, я успел незаметно утереть успевшую скатиться по щеке слезу. Снова развернувшись ко мне, кузнец протянул мне перо:

- Давай, ставь свою закорючку.

Однако я пропустил его слова мимо ушей. Словно завороженный я смотрел ему в область груди. То, что я когда-то вытеснил из своего сознания и спрятал далеко-далеко, вновь проявилось.

Я снова увидел необычное свечение. Он не было таким неспокойным, как когда я видел его в первый раз у отца… Нет, свет, исходящий из моего учителя был белый, спокойный и теплый. В чувство меня привел голос Хэмсента:

- Парень, ты чего застыл? Все в порядке? Может ты приболел? Что-то ты меня сегодня пугаешь немного. – он усмехнулся.

Вернувшись из своих мыслей в реальность, я перевел взгляд на руку своего наставника и взял перо, а когда снова посмотрел ему на грудь, то никакого свечения больше не увидел. Решив, что пока стоит переключиться и посвятить себя судьбоносному решению полностью, я поставил подпись в нужном месте, заключив тем самым контракт с кузнецом на год.

- Ну, вот и славно! – мистер Хэмсент, потирая руки, забрал у меня лист бумаги, поставил на ней свою подпись и печать, аккуратно свернул и, обвязав бечевкой, вручил мне. – Все! Дело сделано. Береги этот документ и всегда носи при себе, если будешь выходить в город или выезжать куда. С этой грамотой ты сможешь заказывать нам все, что нужно, самостоятельно. И еще кое-что…

Он отошел в угол комнаты, где стоял небольшой стальной сейф. Открыв его, кузнец отсчитал несколько мер серебра и золота и разложил их по разным мешочкам. Подойдя ко мне, он протянул оба этих мешочка мне:

- Значит здесь – небольшой аванс в честь твоего официального принятия ко мне на службу, так сказать. А здесь то, за что ты купишь в городе нам хорошего вина и чего-нибудь съестного. Вечером мы будем праздновать!

Стоит ли вообще говорить о том, что за долгое время тот день сделал меня действительно счастливым. Получив четкие указания, что и где нужно было купить, доделав основную работу во дворе, я отправился на рынок.

Думать о том, что я снова увидел какой-то свет в груди человека, я не хотел. Это был краткий миг, наполненный теплом и чем-то уютным, приятным, что я снова сослался на то, что мне просто все показалось от переизбытка эмоций.

Знал бы я, что всего через несколько часов я застану ужасающую череду событий, запустившую дальнейшие мои изменения, я бы никогда и не под каким предлогом не покинул бы территорию кузницы.

Глава 3. Повышение

Ценность привычного уклада жизни, размеренного и спокойного, начинаешь осознавать только тогда, когда ты имеешь возможность сравнить с чем-то. И я убеждал себя, что, не смотря на все мои успехи и старания, я этого недостоин. Я всегда полагал, что это не то, что нужно мне по-настоящему. А еще я верил, что все это лишь жалкая попытка утешить меня перед новыми порциями боли. И поэтому я чаще стал задумываться над тем, что ждет меня не на самом пути, а в его конце? Каким я стану в итоге и что оставлю после? Да, я делал много неправильных выводов и совершал ошибки. И самой ужасной из них было то, что я всегда втягивал в круг своих страданий кого-то еще.

На рыночной площади всегда было шумно. И этот шум был источником воспоминаний для меня. Каждый раз, приходя сюда, я окунался в эту череду звуков, сливающихся в гул, подобный пчелиному, и проваливался в прошлое. Во времена, когда моя мама была жива, и мы приходили сюда для того, чтобы продать каким-нибудь ремесленникам шкуры или плетеные ткани, собранные по всей деревне. Так мы зарабатывали на жизнь. Каждый раз эти звуки бередили воспоминания, которые я закрывал на замок в своем сердце, из-за чего я порой забывал все, что меня просил купить или сделать мистер Хэмсент. Боль давила на меня со всех сторон и не всегда я мог предугадать, чем она проявится в итоге: тихими слезами перед сном или вспышкой гнева из-за случайно задевшего меня прохожего…Но время шло, и я постепенно привыкал к осознанию того, что я теперь один. Звуки, знакомые места и люди – все это переставало быть напоминанием и становилось просто фоном. Я двигался вперед, а боль понемногу отставала.

Выйдя на нужные мне ряды, я без труда отыскал палатку, где продавали любимое вино мистера Хэмсента. Взяв сразу два запечатанных глиняных кувшина, решив, что второй я возьму, выделив меры из своего первого жалования, я направился вглубь рынка. Я решил, что куплю еще немного сыра и хорошего мяса, а также – наберу свежих овощей и фруктов. Пока я жил у кузнеца, я привык х хорошей еде. Мистер Хэмсент был ворчлив и строг в отношении работы, но никогда не обделял ни себя, ни меня в вопросах пропитания. Я ел тоже, что и он. У многих мастеров ученики сами должны были заботиться о себе. Им выделялось лишь немного овощей да круп, чтобы совсем уж не морить голодом. У мистера Хэмсента было к этому несколько иное отношение. Он ясно дал мне понять в начале моего пути, что всю еду я зарабатываю себе трудом вне кузницы, решая многие вопросы по хозяйству и двору. И бывали дни, когда от усталости я не справлялся с теми или иными обязанностями, что приводило к тому, что во время завтрака или ужина я наблюдал перед собой лишь чашку с водой, краюху хлеба и одну вареную луковицу или картофелину. Так мистер Хэмсент приучал меня к ответственности и правильному распределению сил.

Мое внимание внезапно привлекли крики на одном из торговых рядов. Людей становилось все больше, толпа оживленно что-то обсуждала. Решив тоже посмотреть, что же там происходит, я аккуратно стал продвигаться мимо людей туда, откуда доносилась ругань. Когда я смог пробраться вперед достаточно, моему взору открылась странная картина.

Двое мужчин, явно сильно выпивших, держали друг друга за грудки. Один из них был моложе, с сильно загоревшими руками и шеей. Скорее всего, он проводил дни, работая в полях. Второй же, более взрослый, с коротко остриженными седыми волосами и бородкой, был одет не так просто и явно не дешево: торговец или какой-нибудь мелкий чиновник – не иначе. Свести двух таких людей вместе мог только эль, который продавали в небольшой таверне рядом с местом потасовки.

- Ты! Ты не понимаешь, что несешь, щенок! – орал седовласый.

- Не, это ты, дурак, не понимаешь! – ответил ему тот, загорелый. – Я тебе говорю, что всему этому скоро придет конец!

Сказав так, он высвободил из хватки одну руку и обвел ей как будто весь рынок и город сразу. Не упустив момент, седовласый сразу же с размаху смачно зарядил молодому кулаком в лоб, отчего тот, ошеломленный, осел на каменную площадь рынка.

- Да за такие речи тебя надо вздернуть! – проорал тот, что постарше. – Я тебе говорю, что это бредни, которых ты наслушался от своих тупых дружков за стенами города. Наш король никогда не допустит новой войны!

Люди, стоявшие в толпе вместе со мной, ахнули. Я был более сдержан в проявлении реакции, но чувство тревоги моментально дало о себе знать, молнией ударив в разум. Такие сплетни не возникают на ровном месте, хотя никаких новостей о том, что кто-то может открыто выступать с агрессией по отношению к королевству Кордин, я не слыхал. Новая война сейчас была бы крайне некстати. Я только-только привел жизнь в порядок, получил возможность иметь стабильную работу и доход. Поймав себя на мысли, что поддаюсь панике раньше времени, я постарался выгнать эти мысли из своей головы: это всего лишь два пьяных человека, которые что-то вполне могли не поделить в пивной и теперь, как это обычно бывает, полезли в те сферы, в которых абсолютно ничего не смыслят.

Молодой парень вскочил на ноги. Какая-то из женщин в толпе пронзительно заверещала, после чего к ней присоединились еще несколько. Я сразу понял причину их реакции: в руке у загорелого сверкнуло лезвие небольшого ножа.

- Из-за таких, как ты, - взревел молодой, - многие просто погибнут, потому что не уйдут вовремя! Такие как ты всегда затыкали нам рот! Но когда сюда придут убивать и насиловать, вы первые будете уже за многие километры!

Загорелый угрожающе наставил нож на седовласого. Тот немного попятился назад, но гордости в лице не потерял. Выпятив грудь колесом, он бросил своему противнику:

- А разводить панику, как ты, лучше? Пугать людей безосновательными слухами?!

- А ну, хватит уже! – из толпы вышло несколько стражников. Они обступили двух ссорящихся людей.

Парень с ножом, испугано окинув всех взглядом, суетливо дергался из стороны в сторону. Тот, что постарше, чувствуя свою победу из-за подошедших вовремя стражников, улыбался:

- Ну вот, допрыгался!

Загорелый резко дернулся в сторону. Стражники, стремясь преградить ему путь, метнулись в том же направлении. Седовласый тоже зачем-то бросился за убегающим и, нагнав его за пару шагов, схватил того за руку.

Резко развернувшись, парень ударил ножом своего преследователя куда-то в район шеи. Брызнула кровь. И в то же мгновение толпа взорвалась паникой. Люди, толкаясь и крича, ломились кто куда, не замечая ни стоящих рядом, не повалившихся наземь. Кто-то толкнул меня в спину, я выронил один из кувшинов и тот со звоном разбился, расплескав вино вокруг. Однако это заботило тогда меня меньше всего.

Потому что это произошло снова.

Время будто замедлилось. Его течение стало каким-то тугим и вязким: я видел разбегающуюся толпу, видел стоящего на корточках седовласого, пытающегося прикрыть рану, кровь из которой неумолимо текла сквозь пальцы. Видел стражников, хватающих сопротивляющегося парня и пытающихся выбить у того из рук окровавленный нож. А еще я снова видел свет.

Алое, с вкраплениями оранжевого, свечение появилось в груди убийцы. Я чувствовал всю его ярость и обиду, которую он смешивал друг с другом, сгущая краски и делая цвета грязными… Под этих эмоций, полностью охвативших его душу и разум, он каким-то образом умудрялся ожесточенно сопротивляется сразу трем стражникам, выкрикивая на всю рыночную площадь:

- Вы идиоты! Король сошел с ума! Он всех нас погубит! Он развяжет войну!

Стражники заламывали и колотили парня, а он все не унимался. И тогда из моей груди к нему устремились цветные нити. Я просто хотел, чтобы это все закончилось. Не знаю как и почему, но когда нити коснулись груди того парня, я как будто понял, что нужно делать и просто начал тушить пожар его ярости, а обиду я дробил на мелкие кусочки, которые уже невозможно было воспринимать цельно. Буквально за несколько мгновений свет в его груди померк, став еле заметным, а сам парень, перестав сопротивляется, безвольно обмяк в руках стражников. Как только это произошло, я моментально перевел взгляд на раненого мужчину. Однако тот уже лежал на каменной кладке улицы лицом вниз в огромной темной луже собственной крови. Признаков жизни он не подавал…

Я опустил глаза. Кровь, вытекающая из остывающего тела, и вино из разбитого кувшина будто стремились друг к другу, заполняя углубления и трещинки в кладке. Вокруг практически не осталось людей. Стражники спокойно подобрали под руки успокоившегося убийцу и не повели, а скорее потащили его прочь с площади. Оставшиеся подошли к телу и стали о чем-то переговариваться. Оставаться и привлекать к себе внимание я не хотел, поэтому, погруженный в собственные мысли, я развернулся чтобы отправиться назад.

Однако на моем пути возник человек. Облачен он был в серое одеяние из плотной ткани с кожаными вставками. На плечах красовались сегментированные кожаные наплечники, выполняющие больше не защитную, а декоративную функцию. Они были похожи на сложенные крылья какого-то неведомого сказочного существа, что добавляло образу мрачности и опасности. Лицо человека было скрыто в тени глубокого капюшона. Меня охватила дрожь. Эта форма была редкой и мало кому доводилось видеть людей, облаченных в нее, так далеко от столицы королевства.

Передо мной стоял Дознаватель.

Особое подразделение на службе у короля, занимающееся вопросами дознания, работающими с преступниками, предателями и шпионами, выведывая у них все, что они знали и даже то, о чем давно позабыли. Появились Дознаватели достаточно давно, но для простого человека всегда были персонами загадочными и мрачными. Их уважали и боялись одновременно. Каждый в королевстве знал, что в случае совершения тяжкого преступления, перед тем, как отправиться в тюремные казематы или плаху, придется пройти процедуру дознания. Во время этого действа, скрытого за толстыми каменными стенами королевских темниц, человек сознавался во всем. Всегда.

Я попытался обойти фигуру в серых одеяниях, но человек вытянул вперед руку, намекая на то, чтобы я остановился. Я лишь крепче прижал к себе кувшин с вином и замер. Силясь рассмотреть лицо, стоящего передо мной Дознавателя, я видел лишь тень. Голос, который раздался из глубин этой пустоты, заставил меня покрыться холодной испариной. Так мог говорить или мертвец, или существо из глубин подземного мира, но не человек. Холодным и металлическим голосом, будто каждое слово чеканилось на наковальне, Дознаватель произнес:

- Я видел, что ты сделал.

Тревога нарастала, мне стало сильно не по себе. Что я сделал? Что он видел? Я ведь не сделал ничего дурного и просто наблюдал за событиями на рыночной площади… Или Дознаватель видел куда больше, чем я подумал? Мог ли он уловить то, что я явственно, равно так, как и его перед собой, видел до этого чужие эмоции? Я не успел зацепиться за какую-то новую мысль, как человек передо мной сказал:

- Именно это. - Ноги стали ватными. Я не понимал, что происходит, а Дознаватель просто продолжил. – То, что ты сделал, является не совсем законной формой влияния на человека. Используй ты ее не для того, чтобы успокоить нападавшего, а разжечь его, я бы не раздумывая применил к тебе свои силы.

Разжечь? Свои силы? Я молча смотрел на фигуру в серых одеяниях. Я чувствовал, как что-то невидимое пробирается внутрь меня, копошится в моих эмоциях, пытается вытащить все наружу. Мне сразу же вспомнились мои цветные нити, которые я каким-то образом использовал для того, чтобы прикасаться к эмоциям у моего отца или, как сейчас, у парня с ножом.

- У тебя хорошие врожденные способности. И действительно неплохое интуитивное управление ими. – Дознаватель шагнул ко мне ближе. Внутри меня все начало закипать. Лавина переживаний и образов нахлынула на мой разум в тот момент так стремительно, что в глазах на мгновение потемнело. Я хотел убежать, но ноги меня не слушались. Я хотел кричать, но изо рта вырвался лишь сиплый хрип. И тогда я просто попытался спрятаться сам в себе. Я закрыл глаза и, словно в детстве, стал думать о том, что вещей, пугающих меня, нет рядом. Я не вижу, как отец с криком замахивается на меня и вот-вот ударит из-за того, что я случайно уронил миску и тем самым разбудил его. Я не вижу того, как соседские мальчишки топят в реке котенка, которого я обнаружил у поваленного ствола дерева и подкармливал несколько дней. Я не вижу того, как комья сырой черной земли летят вниз и падают на завернутое в простыню тело моей матери.

- У тебя хорошие задатки, - донеслось до моих ушей. – Я потерял твой свет. Хм… Уметь закрываться без тренировок могут лишь единицы. И только те, кто пережил череду лишений и боли такой силы, что учился подавлять и ограждаться от нее чуть ли не с младенчества. Открой глаза.

Последнюю фразу дознаватель сказал все так же спокойно, но металл в голосе куда-то исчез. Он все еще был холодным и отстраненным, но будто уже не нес в себе никакой угрозы. Я повиновался и вновь посмотрел на человека перед собой. Теперь я видел его лицо, потому что капюшон свободно висел за плечами. Это был мужчина средних лет, обритый наголо. Глаза его были зеленым и а кожа – слегка сероватая. Часть его лба занимала витиеватая татуировка из ломанных линий разной толщины. Для жителей королевства Кордин это ничего не означало, но вот Кочевники из Западных путей отмечали так новорожденных детей, нанося на их кожу основные вехи направления их передвижений за долгие годы. Каждый раз, когда кочевник снова снимался в путь, по прибытию на очередную длительную стоянку, он наносил себе новую отметку с направлением.

- Чего вы от меня хотите? – я боялся, что вопрос прозвучал дерзко или агрессивно, но поделать уже ничего не мог.

- На самом деле лишь несколько вещей. Я здесь проездом, по своим делам, и большой удачей было обнаружить тебя сегодня на площади. Могу я узнать твое имя?

- Изер. Изер Дзейлат, - я почему-то без колебаний дал ответ, понимая, что никакого влияния со стороны Дознавателя не ощущаю.

- Приятно познакомится Изер Дзейлат. Мое имя – Архар, я – королевский Дознаватель. Я вижу в тебе хорошие зачатки Истинного зрения и влияния. Твой дар мог бы стать весьма полезен для королевства. Но использовать его так, как ты может быть опасно. Это когда-нибудь может обернуться огромным бедствием как для чьей-то судьбы или даже жизни. И для тебя - тоже.

Последнее предложение Архар нарочито отделил глубокой и тревожной паузой. А затем продолжил:

- Это было первое, что я хотел тебе сказать. Второе – в тебе есть хороший потенциал и, как и любой с подобным даром, ты мог бы стать хорошим Дознавателем. Поэтому я бы хотел предложить тебе обучение при королевском дворе. В Оплоте справедливости ты бы нашел свое призвание, парень.

- А если я откажусь? – я пытался держаться спокойно, но как будто ничего не выходило.

- Это твое право. Дознавателями не становятся под принуждением. Ты можешь выбрать любую жизнь, которую пожелаешь для себя. Но если вскроется, что ты использовал свои силы для манипуляции невинными, для получения собственной выгоды и удовлетворения алчных и жестоких желаний, наказание будет очень суровым. Я не могу тебя заставить, но хочу предостеречь: если ты не желаешь понять, что внутри тебя сокрыто и какой силой ты обладаешь, не применяй ее даже так, как сейчас. Рано или поздно это вскроется, и тогда ты очень сильно пожалеешь.

Мы молча стояли и смотрели друг на друга. Не дождавшись, пока я соберусь и что-то отвечу, Дознаватель снова накинул на голову капюшон и спокойной пошел вперед, обойдя меня со стороны. Я не стал провожать его взглядом, смотря пред собой, а Дознаватель лишь бросил мне в спину:

- Я буду в городе еще и завтра, но до полудня. Потом я уеду. Если ты решишь, что в тебе есть потребность разобраться со своими силами – я буду ждать в таверне «Сытый пес». Если нет – останься и живи ту жизнь, которую выбрал. При этом помни, что мы узнаем, если ты решишь использовать Истинное зрение и влияние не по назначению.

Я не решался обернуться и стоял долго, пока звук тяжелых сапог Дознавателя не стих окончательно. Лишь когда по рукам начали ползти неприятные спазмы из-за того, что я долго держал в одном положении кувшин с вином, я позволил себе расслабиться и с опаской посмотреть через плечо. Естественно, я никого не увидел. Лишь люди, постепенно возвращающиеся на площадь, сновали туда-сюда, обходя лужу крови, которую старательно затирали соломой несколько женщин…

Домой я пришел разбитым, принеся только один кувшин вина. Когда мистер Хэмсент начал меня расспрашивать обо всем, я рассказал ему все, сокрыв лишь эпизод беседы с Дознавателем и события, ему предшествующие. Оказалось, что он уже успел услышать от соседей о некоем происшествии на рыночной площади, но без подробностей. На мое удивление он не стал ворчать ни по поводу отсутствия продуктов, ни по поводу моего нежелания отмечать сегодня что-либо. Кузнец лишь отправил меня в мою комнату и чуть ли не приказал мне отдохнуть и постараться переключиться, предложив обсудить все еще раз и подробнее завтра, если у меня появится такое желание. Перечить я не стал и чуть ли не сразу после разговора выполнил поручение.

Следующие недели были полны напряжение и суеты. Мне казалось, что мир, который я только-только освоил и к которому начал привыкать, решил напомнить мне, что я всегда должен страдать…

Первые пару дней все было как обычно, если не считать моей тревоги по поводу встреченного мной Дознавателя. Это было единственным, что я утаил от моего наставника при разговоре и такая полуправда меня несколько беспокоила. Кое-как переключившись и начав выполнять свои основные обязанности, я понемногу приходил в себя. Однако вскоре весь город будто накрыл ураган. Сначала разрозненные слухи превратились в волну нарастающей паники: все больше людей стали говорить о том, что грядет война. Кто-то мусолил сплетни, которые передавали их родственники из самой столицы, кто-то передавал услышанное из разговоров на большаках или в тавернах крупных городов. Спустя неделю в город явился королевский глашатай. На площади собрался чуть ли не все жители Глинчера. Мы с мистером Хэмсентом тоже были там. Выступление было коротким. Значительно длиннее той тишины, которая повисла на площади после того, как глашатай закончил свою речь. Он объявил, что в течение нескольких следующих месяцев будет объявлена полная мобилизация. Инициатором войны выступил сам Король - Диламин Анпеш второй. Причина же была довольно неординарной. Несмотря на то, что Объединенные Северные племена были разбиты несколько лет назад, небольшие группы разбойников с гор все же периодически досаждали северным границам королевства. Усиленные приграничные гарнизоны не останавливали дикарей, которые не упускали возможности устраивать набеги на приграничные поселения. Причем делать они это стали куда чаще и ожесточеннее, чем до прошлой войны. И вот терпение правителя кончилось и решение проблемы, назревавшее давно, было озвучено народу. С угрозой разобраться было необходимо радикально: не просто загнать всех дикарей подальше в горы и еще сильнее укрепить границы, а устроить полноценную захватническую кампанию, уничтожив врага полностью. Это решение воспринималось большинством неоправданно жестоким. Да, приграничные территории королевства страдали, но это было и раньше, и до правления Диламина Анпеша второго, но полноценной войны на землях самого королевства Кордин не было. Одно дело защищать свой народ и совсем другое – полностью ради этого уничтожить чужой. Такую новость было тяжело принять еще и потому, что само королевство более двух сотен лет само не развязывало никаких войн… Тем не менее, волнения нарастали. Кто-то говорил, что это банальная политика и лезть с размышлениями. Кто-то переживал, что все это нужно для того, чтобы расширить влияние и территории. Кто-то вообще сетовал на то, что король Диламин просто сошел с ума и эта война опустошит королевство, оставив его уязвимым против других возможных врагов.

В городах и деревнях паника достигла предела, никто не хотел новой войны, а ветераны, которые совсем недавно вернулись с предыдущей кровопролитной войны, лишь подливали масла в огонь, рассказывая об ужасах горестях, что им выпало пережить. В крупных городах начали появляться небольшие группы небезразличных, которые всеми правдами и неправдами пытались донести до народа простую мысль: необходимо было выступать против инициации военных действий и всяческими способами высказывать свой протест. До открытых мятежей и столкновений, на счастье, дела не доходили.

Вскоре вся эта ситуация настигла и меня. В кузницу пришли солдаты королевской гвардии, объявив о том, что я на следующий день должен быть на центральной площади города, где вместе с другими рекрутами отправлюсь в ближайший гарнизон. Удивляться тут было нечему. призывали всех, кто имел нужный возраст. Регулярная армия королевства хоть и был достаточно большой, но для такой войны требовалось множество ресурсов, в том числе – человеческих. Мистер Хэмсент всячески этому сопротивлялся, ссылаясь на то, что он имеет острую необходимость во мне как в помощнике и что не видел никаких официальных запросов от городского правления. Сказать по правде, не думаю, что он так уже переживал по поводу того, что он останется без помощника. Мой наставник просто понимал, чем это может для меня обернуться… Целый вечер в тот день мистер Хэмсент где-то пропадал, а когда вернулся, был в компании двух весьма приличного вида людей, с которыми он поднялся к себе в кабинет и не выходил оттуда аж до самой полуночи. Что там происходило, осталось для меня тайной. Как бы то ни было, уже следующим утром я шагал с ним по улице, двигаясь к назначенному месту сборов. Я собрал все свои скромные пожитки в небольшой мешок и медленно плелся навстречу пугающей неизвестности.

На площади было полно народу: все разного возраста. Призваны были и молодые парни, и те, кто постарше. Я даже приметил несколько человек примерно того же возраста, что и мой учитель, но так и не понял – провожают они кого-то или, быть может, отправляются воевать добровольно. Ветеранов, которые воевали раньше, было видно сразу: они были спокойны, обсуждали что-то друг с другом и усмехались глядя на остальных. Они были единственными, кто знал, что их ждет.

Шум стоял похлеще, чем на рынке. Солнце только-только поднялось выше горизонта, но ни в чьих глазах я не видел сонливости. Никто из этих людей сегодня явно не спал. Уходить на войну, как оказалось, весьма неприятное дело. Когда на сколоченную наспех трибуну взошел какой-то явно высокого чина военный, он произнес, что будет распределять новобранцев в соответствующие гарнизоны и отделения, представители коих уже стояли рядом. Я молча ждал, когда услышу свою фамилию, но люди расходились, а я оставался стоять на площади. Когда практически все разошлись по своим отделениям, группы людей последовали за своими командирами с площади из города. Провожающие их родственники и друзья отправились следом. Я и еще четыре человека остались стоять. В недоумении я оглянулся назад и нашел глазами лицо своего учителя. Тот лишь молча кивнул. Не понимая, что происходит, я стал ждать. Человек, зачитывающий фамилии, ушел, а вместо него на трибуну взошел другой. Он громко назвал фамилии оставшихся и сказал, что мы отправляемся в отряд тылового обеспечения, где будем помогать согласно своим основным навыкам. Из его речей я понял, что вместе со мной были два кожевника, один плотник и один писарь. Я, естественно, был зачислен как кузнец. Человек спустился с трибуны и подошел к нам. Каждому он вручил небольшой свиток и дорожную грамоту и указал, где и в какой час мы должны его сегодня ожидать. После чего удалился.

Сразу же ко мне подошел мистер Хэмсент:

- Нелегко было это устроить, парень… - тихо сказал он, наклонившись ко мне поближе. – Подмастерья не являются полноценными мастерами и ремесленниками, поэтому призываются в порядке первой очереди как обычные солдаты. Поэтому я сделал так, чтобы ты числился у меня как полноценный мастер-кузнец… Пришлось вывалить немалую сумму, но я надеюсь, что это убережет тебя от … Ты сам понимаешь.

Я опешил:

- Почему? Зачем вы так поступили? Я ведь… Сколько я должен? Я вернусь и все отработаю и…

- Замолчи, парень! – перебил меня наставник. – Сейчас это не имеет значения. За эти два с небольшим года мы неплохо узнали друг друга, а? Я видел, каков ты в делах и в жизни, и, чего таить, проникся к тебе, хоть может и не показывал этого. Война – ужасная дрянь. Я потерял из-за нее отца… Из-за нее рассыпалось все, что у меня было и мне пришлось буквально собирать все годами по крупицам. Война искалечила и твоего отца, лишив тебя детства. Я не желаю такой участи никому, поэтому сделал все, что смог, лишь бы ты был подальше от фронта… Быть в тылу не означает полностью оградить себя от опасностей, но тем не менее – это лучшая из возможностей выжить и вернуться. Остальное – за тобой.

Я продолжал молча стоять и смотреть на кузнеца, а он лишь хлопнул меня по плечу и горько улыбнулся:

- Да и обмыть твое очередное повышение не помешало бы. Дай-ка – из подмастерья в мастера всего за один день! Пойдем-ка в таверну, пока еще есть время. Отпразднуем…

Так мы и поступили. Я благодарил его за все, клялся, что отплачу сполна и в большем размере, а он лишь слабо улыбался и просил меня просто вернутся живым. Потому что больше у него никого не было. Я не понимал до конца, зачем этот человек решил поступить так и попытаться спасти меня. Зачем он решил дать мне такой шанс сохранить себя… И почему он говорил о том, что больше у него никого нет? Ведь у него были живы две его сестры… А я как-никак, но был ему чужим, как бы мы ни общались в последнее время. Я был одиночкой, отдать долг за которого не смог бы никто. Там, в таверне, общаясь мы виделись в последний раз.

Через несколько часов я покинул Глинчер.

Глава 4. Перелом

Поразительно, как тяжелые жизненные события, от которых ты стремишься убежать, могут подарить тебе много больше, чем ты рассчитывал. Война принесла в мою жизнь новый опыт, позволила отточить и закрепить многие навыки. А еще она привела ко мне людей, которых я мог бы назвать своими друзьями. Но война не была бы войной, если бы в определенный момент не показала мне, кто действительно является хозяином положения. Я думал, что нахожусь в относительной безопасности там, куда меня устроил мой учитель. Думал, что пройдет время, когда срок моей службы подойдет к концу, и я вернусь в Глинчер, где продолжу работать в кузнице. Чего я никак не ожидал, так это того, что в какой-то момент времени меня сломает и перекрутит настолько, что от прежнего ни останется и кусочка.

Долгие недели я был в неведении. Дни и ночи сменяли друг друга, как и люди в моем небольшом отряде. Кто-то присоединялся к нам по пути, кто-то уходил, получив распоряжение о прикреплении к тому или иному гарнизону по пути. Мне оставалось терпеливо ждать своей участи, понимая, что ни на что уже повлиять не смогу. Я не знал тогда, куда меня определят и каковы будут мои основные задачи – чинить пластинчатые доспехи, ковать мечи или же мастерить гвозди и обода для колес телег. Конечно, мне бы хотелось заниматься последним, если бы возможность выбирать осталась за мной. Единственным орудием, если можно так выразиться, ковку которого я освоил у мистера Хэмсента, были разделочные ножи да косы. Клепать пластинчатые доспехи я и вовсе не умел.

В расположение своего небольшого гарнизона я попал спустя почти месяц. Меня постоянно переводили из лагеря в лагерь, все ближе и ближе к самым границам Объединенных племен, пока однажды мне не всучили бумагу, подписав которую я закрепился на новом месте.

Это был небольшой полевой лагерь, человек на сто. Основной задачей там было обеспечение снабжением продвигающихся вглубь территорий противника войск. Провиант, оружие, полевые указы и новые воины – все это проходило через нас. Мне сразу выделили небольшую кузницу, которая даже для полевых условий была отвратительной. Печь была слишком мала, инструмент для работы – грубый и не лучшего качества. А на заготовки и иные расходные материалы без брани и взглянуть было сложно… Естественно, как я и боялся, мне предстояло заниматься подготовкой оружия и брони. Каждый вечер мне приносили горы снаряжения, которое я должен был в течение следующего дня готовить: точить и править мечи и топоры, подбивать рассохшиеся щиты, менять разболтавшиеся заклепки в доспехах и латать кольчугу. Эта работа была монотонной но, несмотря на мои поверхностные познания в этом, я освоился быстро. И даже находил время для того, чтобы радоваться тому, что я не нахожусь на линии фронта и держу в руках кузнечный, а не боевой молот.

Однако это ощущение скоро закончилось.

Военная кампания развивалась достаточно быстро, и через несколько месяцев наш гарнизон снялся с места и отправился вглубь вражеской территории. Нашей задачей было продвинуться вперед на значительное расстояние, чтобы обеспечивать поддержку отрядам, которые уже достаточно сильно прорезали боевые формирования противника и закрепились на вражеских территориях. Продвигаясь вперед по захваченным землям, я буквально физически ощущал впитавшуюся во все вокруг ярость и боль. У меня часто кружилась голова, когда мы проходили места очередных ожесточенных сражений. А когда на пути попадались стихийные захоронение с телами тех, кого по тем или иным причинам вернуть за линию фронта не удалось, я вообще пару раз терял сознание. Земля сплошь и рядом была изрыта копытами лошадей и людскими ногами. Многие поля вытоптаны, края лесов – выжжены. Чем глубже мы продвигались внутрь территорий врага, тем ужаснее были раны, нанесенные этой земле.

На пути к точке незнания нам повстречалось лишь несколько брошенных селений дикарей. Несмотря на общую разруху и неприглядность, меня поразил факт того, что их дома не слишком уж отличались от наших. Такие же деревянные срубы, такие же каменные фундаменты, дворы и что-то похожее на огороды с пастбищами. Заметным отличием было лишь то, что сами строения были более грубыми, практичными, без каких-то украшений. Все было однотипно и по-простому. Окна и двери были узкими и высокими, печных труб не было видно… Тогда кто-то говорил мне, что дикари не нуждаются в тепле и греются теплом собственных тел, заматываясь в звериные шкуры. Но мне казалось, что люди, которые могут построить такие дома, вряд ли так примитивно обогревали себя в холодные времена. Наверное, они топили свои жилища по-черному или у них была какая-то своя, иная система.

Тем не менее, взглянув даже на одну разрушенную деревню, я задумался над тем, так ли мы отличаемся? Когда я слышал рассказы о воинах Объединенных племен в детстве, слушая байки старых ветеранов, пока помогал им с работой, или внимая речам шутов и балагуров на ярмарках, я представлял иную картину. Этот народ всегда описывали не как людей, а как животных, приписывая воинам характерные звериные повадки. Жестокость и дикость племенных воинов ярко контрастировала с человечностью и милосердием воинов королевства. Теперь, находясь буквально на родине врага, я отчетливо понимал: ни одно животное не построит такой дом и не организует участок возле него…

Когда мы прибыли в нужное место, нас встретила площадка, на которой до нас был боевой гарнизон. Земля там была утоптана так плотно, что забивать сваи и штыри для походных палаток и шатров было весьма непросто. Лес вокруг также был вырублен, из-за чего запасать древесину для печей, костров и прочих нужд было крайне неудобно: приходилось преодолевать значительное расстояние до тех участков, где можно было свалить необходимое количество деревьев.

Место, которое мы заняли, прозвали Лысый холм. Очевидно, из-за огромной проплешины вырубленного леса и вытоптанной травы и земли. Здесь было гораздо холоднее, чем в наших низинах, да и воздух был другой – более разреженный и влажный. Адаптироваться было не просто, но спустя какое-то время я с этим справился. Подружиться с кем-то было не так сложно, как я думал. Народу в лагере хватало и многие, как и я, ища спасения в беседах во время отдыха, сами искали контакта. Более всего я сблизился с двумя людьми в гарнизоне, общение с которыми приносило мне больше всего удовольствия.

Одним из моих новых приятелей был Дилан – смышленый парень, всего на несколько лет старше меня. Он был одним из конюших нашего гарнизона и отвечал за то, чтобы каждая лошадь была не только накормлена и приведена в соответствующий вид, но и распределял скакунов по маршрутам, отлично понимая и чувствуя, где и когда какая лошадь может пригодиться больше. Он был невысок и худощав, и поэтому меня всегда удивляло, как ловко он обращается со скакунами и их сбруей. Лошади всегда его хорошо слушались, и Дилан в целом был на хорошем счету в гарнизоне. Мы познакомились, когда он, придя за новыми подковами, решил поговорить со мной чуть больше, чем обычно.

Тогда стояла дождливая погода и он, укрываясь небольшим тряпичным мешком, заскочил под навес моей кузницы:

- Ох, ну и льет сегодня! Весь день. Тут не только народ, но и погода вполне себе дикая! – он выдохнул и грузно уселся на один из ящиков.

- Ну да, сегодня воды будет очень много… Опять, пока дойдешь до палатки, все ноги промочишь. – Я лишь старался поддержать разговор, но не мог отвлечься сильно, так как должен был успеть доделать партию крепких наконечников для копий.

- Слушай, - спросил Дилан, - а ты случайно не из Вешниц?

- Нет, не оттуда. - Ответил я.

- Больно похож на того парня. Я там бывал до того, как все это началось, так в кузнице очень на тебя похожий человек молотом. Вот я и подумал… А так вообще откуда?

- Я? Из Глинчера, – я решил назвать именно город местом, к которому я мог бы себя приписать.

- О! Так там у меня кузина живет по мамкиной линии! Ничего себе! - Он подскочил и протянул мне руку. – Я Дилан!

- Изер, – я ответил на рукопожатие. Его ладонь была мозолистой и крепкой. Наверное даже крепче, чем моя. – Ты же конюший, верно? Видел тебя рядом с лошадьми.

- Да… С лошадями. А лучше бы видел в обществе красивых девиц где-нибудь в городе!

Мы рассмеялись и поболтали еще немного, пока я собирал ему подковы. После мы стали общаться чуть чаще, собираясь у костров на ужин рядом и обсуждая все, что не касалось войны. Дилан был тем, кто как и я не понимал, зачем нужна эта война и просто хотел побыстрее вернуться домой. С ним было комфортно потому, что он мастерски находил любые отстраненные темы для разговоров и больше любил говорить. Меня это устраивало. Я с удовольствием слушал байки о его похождениях, любовных делах или авантюрах, в которые он постоянное вовлекал себя и знакомых. Это помогало мне проще примириться с фактом того, что где-то впереди, всего в нескольких десятках километров от нас, идут ожесточенные сражения.

Вторым моим добрым другом в гарнизоне стал Лисгат. Это был крепкий

и широкий в плечах воин, который был у нас караульным. Он часто стоял на посту внутри лагеря или на воротах, и был всегда угрюм и молчалив. Его в целом было сложно приметить, а уж подумать о том, что мы сдружимся – тем более. Однажды он сильно поссорился с кем-то из командующих и был сослан ко мне на пару дней в помощники, таскать ящики и заготовки. Он всячески выказывал свое недовольство такой работой, явно давая мне понять, что быть солдатом ему хочется куда больше, чем грузчиком и мальчиком на побегушках. Поэтому однажды я прямо сказал ему:

- Слушай, я не просил тебя сюда переводить. Мне и помощник-то, в сущности, особо не нужен. Но если ты там где-то влез ногами в жир – будь добр – избавь меня от своего ворчания. Это отвлекает от работы.

- Ты не понимаешь, ремесленник! И не поймешь! Я здесь из-за правды – это обижает очень сильно! – ответил он.

- И как же правда помогла тебе подставить горб под мои ящики?

- Я… - он замялся, - видишь ли, нас на посту возник небольшой разговор о женщинах. Ну и основной темой, которая всплыла, была семья и замужество… Я сторонник традиционных ценностей, поэтому говорил о том, что это важно – чувствовать себя нужным и верным кому-то, а Денрин – нет. В его молодой башке пока только таверны, эль и танцы.

- И что в этом такого? – спросил я, чеканя очередную заклепку на побитой броне. – У каждого свои представления о счастье и жизни с кем-то.

- Так-то оно так. – Лисгат смотрел куда-то вдаль. - И мы просто обменивались плюсами и минусами, обычная беседа. Но потом к нам подошел Виритас. Это начальник нашего караула. Он влез в разговор и все пошло корове под хвост…

После Лисгат рассказал о том, как их командир нелестно отзывался о браке, как он обзывал всех девушек шлюхами и недостойными словами, ссылаясь на то, что им от мужика нужны только деньги и ублажение всех женских желаний. Лисгат был помолвлен с девушкой из своей деревни, поэтому начал доказывать командиру, что не все такие, как он описывает. Однако, то ли травмирующий опыт самого командира, то ли его непримиримый нрав и тяжелый характер стали причиной того, что он стал пуще прежнего стал поливать всех женщин грязью. Это переросло в серьезную перепалку, где этот самый Виритас перешел на личные оскорбления. Лисгат сказал, что смог бы стерпеть все, что ему кричали в лицо. Он был потомственным военным. Его отец и дед служили в королевской армии, и он пошел по их стопам. Что такое брань вышестоящего и как себя вести в такие моменты он понимал прекрасно. Но в какой-то момент командир как-то высказался и о невесте Лисгата. И тот не стерпел. Каким-то чудом он сдержал гнев и не налетел на Виритаса с кулаками, но вот в словесной атаке не сдерживался. Собственно, за все произнесенные слова и оскорбления, Лисгата лишили недельного жалования и приставили на эти семь дней ко мне. За это время мне удалось понять то, что этот парень - человек не своего выбора и внутри мечтает на самом деле о совсем другом, о другой жизни. Но чувство долга и верность, навязанное в семье, сделали свое дело… В этом я тоже нашел что-то родственное для себя и мы чаще стали обсуждать стремления друг друга и мечты о том, как сложилась бы наша жизнь, если бы какие-то вещи в ней произошли совсем иначе. Так мы с ним и сдружились, общаясь и понемногу открывая друг другу темные уголки своей души.

В целом каждый день, казалось, тянулся дольше предыдущего. Больше полугода мы стояли на Лысом холме, пережив достаточно холодную зиму. Люди приходили и уходили, через нас постоянно вереницами в сторону фронта тянулись припасы и оружие…

А потом в наш лагерь въехала целая колонна телег с трупами и ранеными.

Зрелище было ужасающим. Изувеченные тела, кричащие от боли люди… Кого-то, кого еще можно было спасти, везли в полевые лечебницы. Кого-то – в тыл для захоронения в братских могилах. Последних было сильно больше. Я столкнулся с подобным впервые. По нашему направлению не ходило таких колонн. Троецарствие смерти, гниения и боли было настолько сильным, что моя голова не просто разрывалась от боли. У меня произошел срыв.

То количество страданий, которые источали из себя раненые воины, внезапно вновь пробудило во мне те способности, о которых я боялся даже думать. Но одно дело, видеть эмоции и чувствовать их в одном или нескольких людях краткий миг. Совсем другое – видеть их в десятках раненых и изувеченных бойцов… Меня накрыло такой волной боли, страха, отчаяния и опустошения, что я не просто потерял сознание, а бился в долгой истерике, свалившись прямо там, где стоял, пока не растратил все силы и просто не отключился. Меня внесли в палатку лазарета, долго растирали и приводили в себя, но очнуться я смог только под вечер. Моя голова будто горела изнутри. Я физически ощущал, как она вот-вот развалится на несколько частей, а ее содержимое прольется на утоптанную землю. Глаза слезились, и я не мог держать их открытыми больше нескольких секунд. Сердце билось не ровно и очень сильно, я периодически задыхался и чувствовал сильную тревогу. Так прошли сутки, пока я понемногу не стал восстанавливаться. Лекарь предположил, что я мог подхватить какую-нибудь инфекцию, а общая слабость от постоянной работы и малодушие добили меня окончательно. Я кивал, но знал, что истинная причина совсем иная.

На второй день Дилан и Лисгат пришли навестить меня и сообщили тревожные вести. В гарнизон доставили депешу о срочной перегруппировке войск. Нам было приказано сняться с Лысого холма и отступить на несколько километров назад. Это встревожило весь лагерь. Сложно было удержать самообладание, понимая, что войска, которые планомерно двигались вперед день за днем, теперь вынуждены были резко отступать.

Я тогда выпросил разрешение у лекаря покинуть его палатку, сказав, что мне гораздо лучше, хотя голова и кружилась периодически. Я должен был подготовить все свое имущество в кузнице для транспортировки и разложить все таким образом, чтобы по прибытию на новую стоянку не тратить долгие часы на поиск нужных мне вещей. На сборы в лагере ушел день и на утро следующего, сняв палатки и командные шатры, мы направились в путь.

Я молча следовал за своим обозом, когда ко мне подошел Дилан:

- Быть подальше от фронта не так уж и плохо, а? – спросил он.

- Да, наверное так. Проблема в том, что сейчас не очень понятно, зачем мы отступаем… - Я действительно не мог найти причин. Насколько я знал, атаки наших войск были вполне успешными и за все время враг ни разу не отбросил нас, контратаковав.

- Ну, уверен, причины есть. Мы же с тобою кто? Правильно– простые работяги на службе у короля. Наше дело лошади да подковы. Я с Лисгатом говорил, он сказал, что все это очень похоже на то, что группу противника хотят намеренно пустить вглубь и сомкнуть клещи, уничтожив сразу огромную кучу этих диких ублюдков!

Его слова были наполнены такой ненавистью, которую я не понял. Дилан не жил у северных границ, не терял родственников и близких людей в прошлых нападениях Северных племен. По сути, он и ни одного дикаря в глаза-то не видел. Да и отношение к войне у него было избегающим. А тут такая резкая смена мнений…

- О чем задумался? – мой товарищ хлопнул меня по спине. – Расслабься! Я слыхал, что наши войска продвинулись достаточно вперед и что в скором времени война может и вовсе кончится.

- Да, я тоже обсуждал это с Лисгатом. Просто… Наверное я устал. У тебя нет такого ощущения, что ты все это время вроде и находишься в относительной безопасности, но тревога не покидает тебя ни на секунду?

Дилан помолчал, а потом задумчиво произнес:

- Наверное, я бы мог с тобой согласиться в этом плане где-то полгода назад. Но сейчас я ко всему настолько привык, что уже и не воспринимаю того, что мы на войне. Я занят тем, что умею делать. Я знаю, что это приносит немалую пользу нашим войскам на передовой. И знаю, что они делают все от себя зависящее, чтобы принести мир и победу.

Мир и победа.

Как странно было слышать эти слова. На нас никто не нападал, если не считать небольших стычек на границе. И старые вояки периодически судачили у костров о том, что лучшим решением было просто усилить приграничные гарнизоны и ужесточить наблюдение… Кому мы таким образом несли мир? На этой земле, где были убиты не только многие люди, но даже сама природа, мира точно нет.

- Ты слышишь этот гул? – Дилан посмотрел через плечо.

Я лишь удивленно вскинул плечи, сообщив, что слышу только его и скрип колес в телеге, едущей впереди. Однако он остановился и развернулся. – Нет… Там, позади нас. Будто лошади скачут. Целый табун, большой!

Я сам остановился и прислушался. Мы тянулись почти в самом конце колонны, поэтому было неясно, какие именно звуки вычленил в общем шуме Дилан. Скрип и стоны высоких деревьев в лесу. Удары деревянных колес о выбоины и камни на дорогах, переговоры идущих рядом людей. А потом я будто и сам услышал едва уловимый шум где-то позади. И он нарастал. Еще несколько людей стали останавливаться и оборачиваться назад на дорогу, а лошади стали вести себя беспокойно.

Внезапно из-за пригорка, который мы недавно миновали, выехало несколько всадников. Через мгновение к ним присоединилось еще с десяток. И еще… Количество людей на лошадях становилось каким-то запредельно огромным. Они выплыли из-за пригорка сплошным потоком, заполняя собой не только дорогу, но и лес вокруг нее. Я в ужасе наблюдал за этим и понимал, что сосчитать подобное количество людей было невозможно.

Но пугало не это. Пугало то, что ни у кого из них не было ни наших знамен, ни нашей брони. Это были люди, сидящие на укрытых рваными цветными попонами лошадях. Люди, которые сами были облачены в одежду из пестрых шкур разных зверей, со шлемами, украшенными оленьими и бычьими рогами. Это были…

- Дикари! Дикари! – закричал кто-то в нашей колонне. Дикий рев со стороны противника вторил этим крикам ужаса и паники. Этот ураган из людей и лошадей с улюлюканьем и свистом ринулся в нашу сторону. Немного правее меня пролетела стрела и врезалась в борт проезжавшей мимо телеги. Все вокруг в мгновение превратилось в хаос. Кто-то верещал и бежал, не разбирая куда, некоторые просто молча падали замертво. Конница приближалась быстро. Я уже видел злобные оскалы на лицах дикарей, готовых смести весь наш перепуганный и разрозненный отряд своей мощью. Их лошади не боялись ни ветвей, ни деревьев, маневрируя по лесу легче, чем морские суда по глади океанов. Тех, кто был в конце нашей колонны, уже смяли и рубили…

- Изер! Да приди ты уже в себя! Двигай! – до меня донесся крик Дилана. Все это время он тянул меня за руку в сторону от дороги. Обернувшись, я хотел было ему что-то сказать, но мои слова прервал резкий и глухой звук: чуть ниже правой глазницы Дилана в его лицо врезалась стрела. Он все еще держал меня за руку, пока я наблюдал за тем, как искра жизни в его глазах покидает его. Резкая боль в правом плече и толчок, последующий практически одновременно с ней, вывели меня из ступора. Я машинально бросил руку за спину и нащупал в плече древко стрелы. Думать было некогда. Я принялся бежать. Оглянувшись лишь раз и увидев, что лошади воинов уже чуть ли не дышали мне в спину, я ускорился. Лавируя между телами, сраженными стрелами, и повозками, я пытался найти хоть какое-то место спасения. И понял, что его нет. Пока все были отвлечены конницей, с флангов на нас напали пешие отряды, которые, по всей видимости, ждали нас в этом месте. Сомневаться в том, что мы угодили в хорошо подготовленную засаду, не приходилось. Как и не приходилось сомневаться в том, что все мы здесь умрем. Продолжая бежать, я споткнулся об чье-то тело, и повалился наземь. Откашлявшись от пыли и подняв голову, я увидел, что прямо передо мною идет сражение.

Несколько наших воинов отчаянно рубились с дикарями, наседающими на них с разных сторон. Среди этих воинов был и Лисгат. Он орудовал мечом достаточно хорошо, при мне зарубив одного и проткнув буквально сразу же второго. Тогда он раскрылся для меня полностью, и я понял, что он действительно потомственный воин. Что бы он ни говорил о другой судьбе, которую он искал, меч он держать точно умел. Я заметил на его ноге кровавое пятно и понял - он был ранен. Один из солдат, сражающихся с ним, пал и Лисгат с еще одним воином остались вдвоем против троих. Я начал оглядываться по сторонам, ища хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие и, найдя брошенный кем-то меч, схватил его.

Я хотел помочь. Враги меня не видели в сумятице боя, а я мог нанести кому-нибудь из них удар, поскольку все они стояли спиной ко мне. Однако когда я встал, я услышал дикое ржание и стук копыт. Быстро обернувшись, я увидел, что на меня несется несколько конных. Отпрыгнув в сторону за брошенную на дороге телегу, я снова упал. Древко стрелы, торчащее из моего плеча, обломилось, и тело обдало меня болью. Пытаясь подняться как можно быстрее, я посмотрел вперед. И увидел, как голова Лисгата, отрубленная массивным топором, летит в сторону. Тогда это стало последним крючком. Вокруг начали плясать вспышки света. Я видел их в каждом нашем воине, которые сражался и умирал… Волна эмоций снова навалилась на меня, обхватывая все мое нутро, будто путами, сковывая и мешая даже дышать. Но я не видел подобного свечения у вражеских воинов. Однако эмоции я чувствовал все: ярость и боль, отвращение и наслаждение, страх и азарт… Все они смешивались и начали сдавливать меня неразрушимыми оковами все сильнее и сильнее. В глубине души я проклинал все за то, что мои способности вновь открылись в момент, когда мне как никогда была нужна концентрация. Голова предательски закружилась, во рту пересохло, а все тело охватила дрожь.

Я, заметив, что всадники разворачиваются и один из них, тот, что отрубил голову моему товарищу, указывает на меня. И, желая сбежать не столько от собственной смерти, сколько от охвативших меня чужих эмоций и страданий, я ринулся в сторону. Лошади уже скакали за мной и я, не придумав ничего луче, просто соскочил с дороги в небольшой овраг. Там сплошь и рядом были трупы: наши воины и воины противника. Все были перемешаны здесь с грязью, ветвями и травой. Всего пару минут назад живые и думающие о чем угодно люди, теперь срастались с тайными покровами леса, отдавая свои тела и души земле, корням и траве… Не останавливаясь, чтобы проверить, есть ли за мной погоня, я бежал вперед. Мимо меня периодически бежали воины противника, но они или не обращали на меня внимания. Благодаря судьбу за такое отсутствие внимания, я все бежал, не оглядываясь, обдирая руки и голову о низко растущие ветви. Откуда-то спереди веяло сыростью. Думая о том, что где-то за небольшим возвышением впереди может быть река, я отдал последние силы на то, чтобы ускорится и добраться до нее. Если я сумею преодолеть ее – это даст мне шанс немного оторваться от преследователей и схорониться. Добежав до самой вершины, я все же решил оглянуться. Я сделал это быстро и, к своему удивлению, никого не обнаружил. Меня попросту оставили, решив, видимо, что я не слишком опасная цель, чтобы за мной гнаться… Ни конницы, ни пеших воинов за мной не следовало. Повернул голову назад я ровно в тот момент, когда пересекая высоту оврага, увидел перед собой пропасть. Река была… Но она текла далеко внизу, в огромном ущелье, которое рассекало лес уродливым и холодным каменистым рубцом. Остановиться я не успел и просто вылетел с края оврага вниз. Когда я врезался телом в холодную и мутную воду, течение подхватило и завертело меня так, как ему хотелось. Меня увлекало в неизвестность, забирая воздух, свет и жизнь.

Глава 5. Шрамы

В моем сердце никогда не было места ненависти, по крайней мере -открытой. Безусловно, я чувствовал ее, знал, что она есть внутри меня. Но я всегда подавлял в себе все чувства, потому что знал, что посмей я хоть как-то выразить свои негативные эмоции, то сразу же получу за это жестокое наказание. Наверное, к этому меня приучил отец. Война убила во мне не только эти страхи и привычки, но и какую-то часть человечности. Я был уверен, что жажда мести исходит из меня, сочится по моим венам, попадая в голову, только по той причине, что я пережил слишком много потерь и лишений. На самом деле война просто бередила мои старые шрамы, силясь показать мне мое истинное лицо..

Я очнулся на берегу реки. Я долго барахтался в бурном потоке, безрезультатно пытаясь приблизиться к берегу. И когда силы уже практически покинули меня, мне повезло. Течение вынесло меня на небольшую песчаную косу берега, где река резко поворачивала. Еле выбравшись на твердую землю, я обессиленно рухнул в песок. Было уже темно, ночная прохлада пробирало мое вымокшее тело до костей. Плечо, в котором все еще торчал наконечник стрелы, ужасно болело, рука практически отказывалась меня слушаться. Но, так или иначе, я был жив. Понимая, что мне все же удалось сбежать, я благодарил Близнецов* за свое чудесное спасение, хотя не был человеком особо набожным. Возможно, в тот день я вообще впервые в жизни обратился к высшим силам не просто с молитвой или прошением, а со словами благодарности…

Понимая, что мне нужно двигаться хоть куда-то, я просто поплелся вниз по течению, в надежде, что река приведет меня к какому-нибудь дальнему лагерю королевских войск. Конечно был риск выйти на стоянку вражеских разведчиков или полноценного, но эти мысли я гнал из головы: как будет, так будет. Кого бы я не встретил, оставаться на месте – не лучший вариант. Рана в плече неприятно тянула руку, периодически отдавая тупой, пульсирующей болью. Двигаться в потемках было тяжело: берег реки не везде был ровным и песчаным: иногда попадались довольно долгие участки камней и глины, поросшие рогозом и другой высокой травой. Идти вперед было все сложнее и сложнее, но отходить от реки далеко я не хотел. Здесь, на более-менее освещаемом звездами и луной береге реки, я хотя бы мог разглядеть, что происходит в нескольких метрах впереди меня. Сколько я шел, сказать было сложно. В какой-то момент меня начало сильно знобить, а передвигать ноги стало труднее. Я часто падал, больно сбивая колени, подолгу пытался встать и все для того, чтобы пройдя еще шагов двадцать-тридцать, снова свалиться. Окончательно лишившись сил и надежды, упав в очередной раз, я просто подполз к огромной коряге, лежавшей у воды. Она была здесь очень давно, поскольку полностью успела покрыться мягким мхом. Опершись на нее спиной, словно на спинку дивана, я задумался. Правильно ли я иду? Найду ли я кого-нибудь из своих? Есть ли в моей ране заражение? Получится ли найти кого-нибудь из своего гарнизона или выжил лишь я один? Вопросов было много, но на все был один ответ – «я не знаю». Озноб стал ощутимо сильнее, мне было некомфортно даже просто двигаться, не говоря уже о том, чтобы идти. По расплывчатым мыслям и путанице вопросов в голове я понимал, что у меня начинается лихорадка…

Почти провалившись в беспамятство, я скорее почувствовал, чем услышал, что где-то впереди есть движение. Одеревеневшие мышцы шеи не слушались, но я все же кое-как повернул голову туда, где как мне казалось, что-то есть. Я не ошибся. Из высокой травы к воде вышло двое мужчин. Они тихо переговаривались и, подойдя вплотную к воде, стали аккуратно набирать воду в ведра. Я не слышал, о чем они говорили, но в тусклом свете луны видел блики на пластинчатых доспехах одного из них. По крайней мере, он точно был солдатом королевской армии. Собрав все оставшиеся силы, я крикнул, привлекая к себе внимание. Набрав в грудь побольше воздуха, чтобы крикнуть еще раз, переживая что в первый раз дал недостаточно громкий сигнал, я крикнул еще раз и потерял сознание.

Я долго плавал в какой-то пустоте, сталкиваясь с различными комьями эмоций и ощущений, спутанных и неясных. Образы и переживания минувших событий перемешивались, приближаясь и отдаляясь от меня, словно назойливые мухи, раздражая и без того ничего не понимающий разум. Меня бросало в их восприятии из крайности в крайность, словно я был слепым, только что родившимся котенком, который тычется мордой во все подряд, еще не понимая, где опасно, а где – нет. В первый раз, когда я очнулся после того, как отключился на берегу реки, я чуть ли не зашипел от яркого света, ударившего мне по глазам. За те недолгие мгновения, что я прибывал в сознании, я не успел толком ничего разглядеть и понять. Единственное, что мое тело успело передать мне прежде, чем я снова позволил пустоте утащить меня, было то, что я находился в тепле и сухости, а значит – был спасен.

Очнувшись во второй раз я, хоть и ощущал себя паршиво, но все же смог проанализировать обстановку.

Я лежал на небольшом соломенном тюфяке, расстеленном на деревянном настиле. Так делали в наших полевых лечебницах: ставить полноценные кровати было накладно, а бросать тюфяки сразу на землю означало подарить раненому лишний повод для горячки или воспаления от переохлаждения. Повертев немного головой и осмотрев окружение, я понял, что вместе со мной в лазарете было еще несколько раненых бойцов. Кто-то был без сознания и лежал, будто мертвый, кто-то просто тихо стонал и покашливал. Я обнаружил на себе аккуратную повязку: мое плечо было перебинтовано и, судя по значительно сниженному ощущению боли – обработано и обеззаражено. Я долго лежал с открытыми глазами, пока общая слабость вновь не погрузила меня в сон. Он был короткий и в этот раз абсолютно пустой. Никаких образов, никаких эмоций, лишь полное забытье.

Проснулся я оттого, что чьи-то теплые и нежные руки трогали мой лоб. Когда я открыл глаза, я сначала подумал, что увидел самого настоящего ангела. Не потому, что лицо девушки, склонившейся надо мной, было невообразимо красивым, нет... В этом и был парадокс. Черты ее лица были обычны, может слегка резковатыми. Тонкий и прямой нос как будто не сочетался с пухлыми губами, покрытыми засохшими корками. На правой щеке красовались два небольших шрама. Но ее глаза… Мне казалось, я увидел в них сразу все, о чем мог думать и не мог сказать. Она могла уничтожить и воскресить одним лишь этим взглядом. Могла наполнить желанием и опустошить непринятием. Так мне казалось. И при этом всем я чувствовал невообразимую теплоту и свет, который она источала из глубин своей души. Увидев, что я не отрываясь, смотрю на нее, девушка нахмурила брови и сказала:

- Ну, спрашивай уже, бедолага. – ее голос был звонким и громким. А еще дерзости в нем было через край.

- Ч-что? – непонимающе уставился на нее я.

- Ты мое лицо так разглядываешь, что тут не нужно быть семи пядей во лбу. Тем более ты не первый, кого оно напрягает.

- Напрягает? – я вовсе не мог сделать такого наблюдения о себе. Ее лицо меня наоборот заворожило в тот момент. – Я не понимаю…

- Ага, конечно. Давай, чтобы ты лишних сплетен сам тут не наговорил никому и чужих не наслушался, я сама тебе расскажу. Это, - она ткнула пальцев в два своих шрама на щеке, - меня в детстве укусила собака. Все. Никакой трагедии и драмы, никаких боевых стычек или попыток свести счеты с жизнью. Собака. И именно поэтому не нужно строить из себя галантного рыцаря, который старательно обходит подобные вещи стороной. Повернись!

Она поддела меня снизу, заставляя перевернуться на бок. Я охнул, а она рассмеялась:

- О! Я думала ты молодой воин, а ты – старый дед? Чего кряхтишь? Когда ты был без сознания, с тобой было куда проще.

Она начала развязывать повязку на плече.

- Я не воин, – тихо ответил я.

- Ага, поняла. Значит, если ты не воин, то ты трус? Стрела в спине намекает на твои сверкавшие пятки? Или я ошибаюсь? Кто же тогда?

- Я кузнец… Был в отряде, стояли где-то выше по течению реки, на Лысом холме. На нас напали и…

- Стоп! – девушка прервала меня. – Этого мне знать не нужно, не хочу еще и этим голову забивать. Сейчас я осмотрю твою рану и приведу к тебе нашего командира. У меня других забот полон рот, а ты все ему и расскажешь.

Она еще какое-то время повозилась с повязками у меня на плече, после чего подошла еще к нескольким раненым и, закончив все свои дела, быстро вышла из палатки.

Вернулась она уже под вечер того же дня, приведя с собой двух солдат. Подойдя ко мне, девушка спросила:

- Ты как, ходить сможешь? Сил набрался?

Я прислушался к организму и понял, что, если не считать легкого тянущего ощущение в плече, то я вполне мог двигаться и вести осмысленную деятельность.

- Да, набрался.

- Тогда вставай! – девушка потерла виски и указала на двух солдат позади. – Освобождай койко-место и проследуй за этими ребятами.

Она передала мне ворох тряпья, которым оказалась моя высушенная одежда. Встав и кое-как натянув все на себя, я отправился за солдатами. Я все еще ощущал легкие последствия недомогания, но понимал, что многим сейчас куда хуже, чем мне. Это добавляло сил. Шагая по лагерю я отметил для себя, что он значительно больше моего и что здесь куда больше солдат. Людей вроде меня, не относящихся к военному делу напрямую, я практически не замечал. Меня подвели к большому шатру и, громко доложив еще с улицы, ввели внутрь. Интерьер был аскетичным: простая кровать, такой же простой и грубый стол и несколько стульев по периметру. Кое-где по углам стояли комоды, у кровати – стойка для брони. За столом сидел мужчина, облаченный в форму командира гарнизона. Мужчина явно выглядел старше своих лет, но телосложение его не могла сокрыть надетая поверх броня. В нем сразу просматривались многолетний опыт битв, а в глазах читалась полководческая мудрость. Короткие каштановые волосы были аккуратно подстрижены, а на щетину не было и намека. Он жестом предложил мне присесть напротив и я повиновался.

Долгое время командир изучающе смотрел на меня, а затем, немного наклонившись вперед, тихо произнес:

- Рассказывай. – голос его был жестким, но не грубым. Он говорил уверенно и спокойно, чеканя не то, что каждое слово, а чуть ли не каждый звук.

- Что именно рассказывать? – осведомился я.

- Все. И чем подробнее будет твой рассказ, тем проще мне будет принять правильное решение в отношении твоей жизни.

Эти слова меня не порадовали и, решив не играть с судьбой, я рассказал ему все. Про наши передвижения, про мои задачи, про Лысый холм и спонтанное отступление. Про засаду и мое бегство. Я старался говорить спокойно, ничего не утаивая и не переиначивая. Единственное, что я естественно не рассказывал – это о проявлениях своей необычной силы. Тем не менее, зная, что такое военный суд и как серьезно могут наказать за дезертирство, я сильно волновался, что не придавало моему голосу уверенности. Да, я не был солдатом, но время и обстановка диктовали совершенно другие установки. Погибший Лисгат как-то говорил мне, что на войне все одинаковы. Ей все равно, кого бросать на копья и кому эти копья давать. Ей нужна только кровь… Поэтому и отношения во время военного времени к любому, кто так или иначе замарал себя отношением к битве, было одинаковое.

Закончив свой рассказа на том, как и почему я оказался там, где есть сейчас, я замолчал. Командир гарнизона смотрел куда-то сквозь меня, затем встал и начала шагать за столом взад-вперед, явно о чем-то задумавшись. Напряжение нарастало, а я не знал, что мне предпринять. Наверно только потому, что тревога уже до невозможности сильно стиснула мне грудь, я робко выдавил из себя:

- Это все, что я могу рассказать. Если вам нужны какие-то дополнительные сведения или что-то еще – расскажу, что знаю. Или, если вам помощь нужна какая – тоже могу подсобить, я ведь, как говорил, кузнец и…

Командир тут-же остановился и посмотрел на меня. В его лице я не увидел абсолютно ничего. Холод его взгляда и абсолютное отсутствие каких-либо эмоций делали его полностью закрытой книгой.

- Кузнец, говоришь… У меня в распоряжение есть мастер, и довольно хороший. Арна говорит, что ты почти оправился от раны. Когда она сообщит, что ты полностью выздоровел, я приставлю тебя к своему оружейнику. Побудешь с ним, пока к нам не отправят снабжение. Отправлю тебя назад с обозом раненых, пусть с тобой разбираются в тылу.

Больше он ничего не сказал. Я понял, что больше не должен тратить время командира гарнизона, и встал. Когда я уже практически вышел на улицу, я услышал:

- Мне жаль, кузнец. Все мы теряем здесь близких… Но ты все еще жив. Не потрать эту возможность впустую.

Я просто кивнул, не оборачиваясь. На улице меня уже ждали те же двое солдат. Они провели меня обратно, но не завели в шатер лазарета, а посадили на небольшую лавочку у входа, наказав ждать, пока главный лекарь не придет и не переговорит со мной. Вскоре ко мне вновь подошла девушка. Арна… Она смотрела на меня, склонив голову, а потом сказала:

- Ну, и что мне с тобой делать? Командир Ширлд сказал, что я должна долечить тебя и определить в казармы. Но как по мне, так ты уже вполне здоров. – она подняла голову и посмотрела на свой шатер. - По крайней мере точно здоровее тех, кто внутри сейчас. Знаешь что, давай-ка ты прямо сейчас и освободишь место, а?

- А куда мне идти? – спросил я. Неужели она и была здесь главным лекарем? Такая хрупкая и маленькая, она была последней преградой для смерти, защищая от нее раненых солдат.

- Куда? К интенданту, конечно. Он вон в той палатке, – она указала мне рукой нужное направление. – Пусть он тобой занимается, мне уже нянчиться с тобой хватит. Оправился ты быстро, дальше сам.

- Спасибо. – я просто встал и хотел идти, как она остановила меня, легко прикоснувшись к руке.

- Плечо пару дней все равно будет болеть. У тебя начался сепсис, но я все почистила. Просто имей в виду. – В это мгновение она показалась мне совершенно другой. Не такой, какой хотела казаться. Я не увидел ни холодности, ни сарказма в ее манерах и голосе. Она на мгновение позволила проявить себе свой внутренний свет.

- Хорошо, буду.

- Меня, кстати, зовут…

- Арна, верно?

Она молча смотрела мне в глаза. И в этом взгляде, казалось, я видел все. В тот момент что-то едва уловимое, но приятное, проскочило между нами. Мы сами того не поняли, не осознали, но маленькие крючки неуловимого единства зацепились друг за друга…

- Да, именно так, – ответила Арна. – А ты? Твоей имя?

- Изер. Изейр Дзейлат, - я чувствовал, что почему-то начал смущаться и откашлялся.

Девушка мило улыбнулась мне:

- Зачем так официально? Мне достаточно просто имени. – Она все это время все еще касалась моей руки. Заметив это, Арна быстро одернула свою ладонь и молча направилась к себе в шатер, заниматься ранеными и больными. Я же отправился к интенданту.

В тот же вечер меня определили в одну из палаток к обычным солдатам. Некоторые косились на меня с недоверием, но большинству было все равно. Никто не пытался у меня что-то узнать, никто не интересовался тем, что я пережил. Лишь пару человек спросили мое имя и поинтересовались, в каком гарнизоне я служил до этого и кем. На следующий день я слонялся по лагерю как неприкаянный, не зная, чем себя занять, пока не получил замечание от какого-то караульного и не отправился снова к интенданту, где ожидал практически до вечера, пока меня не распределили к местному оружейнику - Фексу. Он был на семь лет старше меня, но вел себя так, будто ему совсем недавно исполнилось шестнадцать. Он все время говорил о девушках, хорошем пиве и эле, о танцах вечерами и о своих безудержных и веселых похождениях до войны. Чем-то он напоминал мне Дилана…

При всем этом работу свою Фекс выполнял куда качественнее меня. Как оказалось, он в первый раз взял молот еще лет в двенадцать. Отец его был оружейником при дворе какого-то лорда в столице, поэтому времени и возможностей отточить навык было предостаточно. На войну идти он вызвался сам, но в солдаты его не взяли из-за травмы. В детстве на него упал какой-то ящик с инструментами, раздробив в нескольких местах ногу. Неправильно сросшиеся кости не давали возможности полноценно передвигаться. Фекс сильно хромал, и во время работы часто опирался на что-то, чтобы отдохнуть: стоять на ноге долго ему было очень сложно. Однако пойти оружейником ему не запретили, и он сразу же отправился на передовую. Он всегда говорил, что добрый и хорошо заточенный меч может приблизить победу быстрее, чем рев командира. Я всячески старался быть полезным и даже научил Фекса некоторым хитростям в работе с металлом, хотя его опыт был значительно обширнее моего и сам я узнал от него куда больше. Периодически мне на глаза попадалась Арна. Мы просто молча переглядывались, но заговорить с ней я никак не решался. Не знаю, почему, но я чувствовал необходимость сказать ей хоть что-нибудь… Необходимость просто побыть рядом немного. Насладиться ее внутренним теплом и неясной, но такой манящей энергией.

Не прошло и нескольких недель с моего нахождения в гарнизоне командира Герона Ширлда, как на нас напали. Такое случалось, когда небольшие отряды дикарей предпринимали отчаянные попытки ослабить линию фронта дерзкими и быстрыми атаками укрепленных гарнизонов. Все сражение происходило за стенами, и я его не видел, но прекрасно слышал крики людей и звон оружия. Я, Фекс, Арна и те немногие, кто не являлся в гарнизоне воином, были вынуждены просто ждать развязки, находясь в центре за стенами. Командир Ширлд сам, как ни странно, был за воротами, вместе со своими воинами. Как потом выяснилось, Герон Ширлд не был из тех, кто отдавали приказы изнутри защищенного лагеря. Он нес распоряжения и команды на острие своего клинка, ведя за собой верных солдат вперед.

Но меч в руки в тот день я все же взял.

Мы просто ждали итогов битвы. Арна со своими помощниками металась от одного раненого к другому. Их кое-как успевали втаскивать за стены в пылу битвы, однако многих спасать было бесполезно. Некоторые умирали еще до того, как Арна успевала к ним подбежать. Я старался помочь, чем мог, но больше мешал, чем приносил пользу, из-за чего Арна, сорвавшись на меня словно дикая кошка, с шипением и злобой, спровадила меня прочь.

А потом одна из стен рухнула, и в лагерь ворвался враг. Все, кто был рядом со мной, вскочили и ринулись к пролому. Это были раненые, но более-менее способные держать оружие в руках солдаты, снабженцы, повара и прочие. Из настоящих воинов внутри лагеря осталось лишь около двадцати человек – для серьезной обороны явно не то, что нужно. По количеству ворвавшихся через пролом врагов было ясно, что это не основные силы врага. Их задача была в том, чтобы скорее посеять внутри хаос и попытаться открыть ворота, дав возможность большинству снаружи ринуться внутрь. Я смотрел на очаг разгоравшейся битвы, когда меня подтолкнул в спину Фекс:

- Будешь смотреть? Или действовать?! – он протянул мне в руки меч. Я взял его машинально, а он, так быстро как мог, хромая направился к пролому, где уже падали первые убитые. Я , обогнав Фекса, ринулся вперед.

И снова меня стали ослеплять вспышки эмоций тех, кто сражался. Чем ближе я был к месту боя, тем сильнее становились ощущения. И все также я видел свет каждого нашего воина и не видел ничего у дикарей. Нет, я ощущал их общий поток ярости и ненависти, но не видел ничего конкретного. Скрипя зубами и игнорируя головную боль, начавшую изводить меня от сильных переживаний вокруг, я ворвался в гущу боя. И тогда произошло странное. Я не желал убивать и сражаться в целом. Никогда. Но в тот день, пустив в свое сознание поток чужой боли, я будто попал в стремнину. Меня подхватило, завертело и выбросило в агонии в людскую толпу. Я не понимал, чьи эмоции в моей голове занимали ведущее место: мои или чужие. Я просто хотел убивать. Поддавшись этому, неведомому мне ранее чувству и не разбирая, откуда оно взялось, я замахнулся и ударил. Дикарь, стоявший передо мной, гортанно вскрикнул и осел. Мой меч врезался ему между шеей и плечом, глубоко рассекая плоть. Перед глазами на долю секунды встал образ отца, которого я ударил старой шваброй. А потом все вокруг окрасилось багровым. Сквозь эту пелену, ведомый скорее инстинктами, нежели разумом, я прорубался вперед, яростно орудуя мечом. Недостаток навыка я компенсировал силой, которая была в моих руках, закаленных горном, наковальней и молотом. Это продолжалось мгновения в моей голове, но по факту мы обороняли пролом в стене около часа, пока с обратной стороны на выручку нам не пришли наши солдаты, успешно отбившие нападение и добивавшие врагов, которые не пожелали отступать. Когда последний противник пал, я выронил меч. Мои глаза, все еще засланные багровой пеленой, начали различать тела убитых, лужи крови и отрубленные конечности, а уши стали вновь улавливать крики боли и предсмертные хрипы. Я упал на колени и начал задыхаться. Эмоции и боль, поглощенные мною во время сражения, начали активно проситься наружу, но я не мог освободиться. Мне жутко хотелось избавиться от них, как организм избавляется от излишка еды или плохого алкоголя – просто вывернуть желудок наизнанку и выблевать все содержимое на эту проклятую землю. Но я не мог. Я не знал, как это сделать и можно ли сделать это в принципе. При этом какое-то странное, непонятное ощущение витало где-то в глубине моего сознания. Неужели я получил удовольствие оттого, что позволил внутреннему гневу, напитавшись и раздувшись, вырваться ужасающим монстром наружу? И мне было… приятно?

Ко мне подошел человек и протянул руку, предлагая встать. Меня мутило, но я принял помощь. Аккуратно поднимаясь и боясь, что могу как всегда потерять сознание, я взглянул на того, кто был рядом. Фекс стоял передо мной в крови, прижимая другой рукой небольшую рану на боку:

- Клянусь, - сказал он, - если бы я не видел тебя раньше, я бы сказал, что ты воюешь всю жизнь!

- Что? – Я не понимал, о чем он говорит. Я вообще тогда мало чего понимал...

- Ты скольких зарубил? Семерых? Или больше? Я не успевал считать! И то – это те, что я видел, отбиваясь позади. Ты точно кузнец, а?

Я помотал головой, пытаясь вытряхнуть всю ту дурноту, которая сейчас скреблась о стенки моего черепа изнутри . Пытаясь вспомнить хоть что-то из боя, я видел только лицо первого убитого врага. Лицо, которое в ужасной гримасе, словно тающий воск, превратилось на мгновения в лицо моего отца. И больше я не помнил ничего. Я опустил взгляд на свои руки. Они тряслись и были измазаны до локтей. Что я делал этими руками?

- Все закончилось, - сказал Фекс. – Слышишь? Мы отбились.

Он легко хлопнул меня по плечу, ободряя, и захромал вглубь лагеря. Я знал, что ничего не кончилось. Все только начиналось.

После боя я долго сидел один, за оружейной, пялясь в пустоту и пытаясь разобраться с тем, что творилось у меня внутри. Тот день стал для меня поворотным. Я узнал, что старые шрамы все еще беспокоят меня, но понял, что теперь не боюсь получить новые. Я понял, что позволив себе окунуться в поток боли, став жестоким и позволяя внутреннему зверю питаться чужими страданиями, я смогу компенсировать свои. Где-то в глубинах моей души сладким и одновременно пугающим эхом, проносилось тихое «еще»… Вечером того же дня я побывал у командира Ширлда и попросил его принять меня в ряды солдат. Он не стал колебаться и сразу назначил меня в один из своих отрядов. Шагая поздно вечером по лагерю, получив у удивленного Фекса оружие и обмундирование, я заглянул в лечебницу. Арна, изможденная, в чужой крови, сидела на лавочке у входа в шатер. Она устало подняла на меня взгляд.

- Не помню, сказал ли я тебе спасибо, – я присел рядом.

- А это имеет значение? – тихо прошептала она.

- Для меня – да.

- Тогда скажи, что хотел, – Арна встала.

Я смотрел на нее, видел все то же лицо, те же глаза и шрамы на щеке, но при этом видел ее как-то иначе. В тусклом свете факелов и костров ее лицо, измученное и опечаленное, стало другим. Я видел в ней лишенную молодости девушку, которая вместо работы в полях или за пряжей, вместо сплетен за деревенской баней и танцев с парнями по вечерам, выбрала кровь на руках и музыку агонии умирающих.

- Спасибо,– я ответил ей тихо и искренне.

Наверное, в этом слове было больше благодарности не за помощь с моими ранами на теле, а за что-то иное. Куда более значимое для меня. Она просто улыбнулась. И я, подхваченный порывом чувств, приблизился к ней и робко поцеловал в губы. Мне сложно было понять потом, откуда взялись такие эмоции к девушке, которую я знал всего несколько недель, а общался в совокупности хорошо, если пару часов за все время. Откуда во мне взялось такое дикое желание сделать то, что я сделал. Быть с ней рядом, чувствовать ее… Это так и осталось для меня загадкой. Как и ее ответное поведение.

Арна не отстранилась, но и не проявила инициативы со своей стороны. Когда наш неловкий поцелуй закончился, она посмотрела на меня, а затем, отвернувшись, произнесла:

- На самом деле тебе это не нужно. Ты просто очередной мальчик, который хочет думать, что встретил ту самую. Ты просто испугался и нашел во мне утешение, раздув те чувства, которых внутри на самом деле нет…

Она ушла в шатер, а я еще какое-то время стоял на улице и смотрел под ноги. Мог ли я объяснить ей, что это не так? Мог ли я принять те слова, что она сказала, как истину? Мог ли я вообще жить счастливо? Очередные вопросы, которые надолго остались без ответа.

Уже позже, находясь у себя в палатке и засыпая, я понимал, что утром я не буду прежним. И лишь спустя многие года я открою истину и о том, что и прежнего себя я никогда не знал…

Примечания автора:

*Близнецы – божественная сущность, в которую верят в мире Королевства Кордин и многое где еще, за пределами этих земель. В святых учениях описывается, что мир был сотворен Священными Близнецами, отражающими двойственность человеческой натуры, передавших людям эту двойственность во всем: добро и зло, правда и ложь, любовь и ненависть и т.п.

Глава 6. Сердце

Время шло, и я понимал, что те черты личности, которые я считал в себе новыми, на самом деле давно дремали во мне, ища возможности проявиться и показать себя во всей красе. Удивляясь тому, как долго я жил в иллюзиях, я отправился вперед по пути, который казался мне истинным. Я больше не жил в страхе и прошлых обидах, но я жил в жестокости и чужой боли. Я боялся быть наказанным, а теперь наказывал сам. Кому я мстил таким образом? Отцу, который всю жизнь издевался надо мной и терзал мою мать? Или себе самому, за то, что позволял себе быть слабым и вместо боя выбирал бегство, прячась в норе, словно перепуганный зверь? Так или иначе, но мое сердце больше не было оплотом переживаний и боли прошлого. Оно было лишь органом, гонящим кровь по моему телу. Такую же красную и теплую, как и у моих врагов.

Война, вопреки прогнозам, затянулась еще на долгие три года.

Мы перемещались по вражеской территории хаотично, отступали и контратаковали, неделями стояли на месте или двигались ночи напролет. Я быстро свыкся со своей новой ролью. В какие-то моменты мне даже казалось, будто я был изначально рожден для того, чтобы стать воином. Многие в отряде отмечали мое усердие на тренировках в свободное время и жестокость в бою. С каждой новой битвой я закалялся сильнее и сильнее, становясь в глазах новых товарищей искусным и отчаянным рубакой. Это отмечал и Герон Ширлд – командир нашего гарнизона. Все чаще он давал мне советы, все больше вникал в мои проблемы и трудности, с которыми я сталкивался поначалу, как новоиспеченный солдат. В какой-то момент на нас стали косо поглядывать некоторые солдаты и офицеры. Я часто слышал сплетни о том, что командир выбрал себе любимчика в моем лице и всячески оберегал меня и обучал. На деле же Герон был в смятении от моего рвения, поэтому пытался всячески остудить мой пыл и научить думать головой и быть более хладнокровным. Я же всегда был на передовой, всегда стремился проявить себя больше нужного там, куда другие трусили лезть.

В какой-то момент я понял, что стремлюсь таким образом не только залечить свои душевные раны и выплеснуть все, что накопилось. Я я видел в командире гарнизона ту отеческую поддержку и внимание, которых мне не хватало в детстве, поэтому я был готов расшибиться в лепешку, лишь бы получить очередную порцию одобрения от Герона. Это стало не менее важным для меня. А еще, со временем, я понял, что это работает и в обратную сторону. В разговорах с командиром я часто слышал фразы о том, как я похож на его сына, который умер десять лет назад от тяжелой лихорадки… Такой же непримиримый и погруженный в собственные мысли…

А еще за это долгое время я научился не просто контролировать собственные эмоции, но и более-менее понял, как могу контролировать и приглушать чужие. Мои силы нарастали, я понимал, как и когда могу брать их под контроль.

Я все также видел свет в груди каждого человека, переживающего достаточно сильные эмоции. Красные оттенки злости во время боя, фиолетовые пятна боли при потере товарища, радужные всполохи радости от очередной победы... Ворох страданий и боли больше не бередил меня так сильно как раньше, я всегда знал, что могу оградиться от этого, погасить видимый свет и не обращать на него внимания. Моя голова стала болеть гораздо реже, а тело слушалось более отзывчиво. В крупных сражениях, конечно, волны чужих негативных и тяжелых эмоций все еще накатывали на меня, но их влияние на мой разум с каждым разом становилось тем меньше, чем плотнее и надежнее я выстраивал стены внутри защиты. При этом, обуздав влияние чужих эмоций на меня самого, я научился аккуратно провоцировать нужные у других. В пылу боя я, видя испуганного солдата мог направить к нему свои цветные нити и пригасить чувство тревоги, воодушевив того на дальнейшее сражение. Я подпитывал ярость рубящихся на передовой ветеранов и заражал храбростью и хладнокровием юнцов. При возможности я захаживал в лазарет и гасил боль и кошмарные образы в разуме раненых, давая им временное успокоение и возвращая им покой.

Арна общалась со мной немного, но это общение стало более теплым и нежным. У нас не было времени на взаимное восхищение друг другом, не было времени на то, чтобы делиться чувствами и переживаниями. Я часто был занят в боях или в подготовках к ним, она вечно пропадала в заботах и проблемах лекаря. Но, когда удавалось выкроить свободные минуты, мы встречались с ней там, где нас могло увидеть как можно меньше глаз и давали друг другу то, чего так не хватало – тепло и принятие. Иногда мы даже могли просто долго стоять или сидеть где-нибудь, обнявшись, и шепотом убеждали друг друга в том, что все будет хорошо. Что скоро все закончится, и мы обязательно будем вместе, за пределами частоколов временных гарнизонов или душных и грязных палаток…

Может мы и лгали друг другу, но тогда эта была самая сладкая ложь в моей жизни. И самая нужная.

Тем не менее, несмотря на мое желание сражаться, я нашел для себя иное призвание, которое будет со мной уже до конца жизни.

Однажды, после очередной успешной атаки, когда я выкроил немного времени, чтобы помочь Фексу в починке брони и заточке мечей, я увидел, как в шатер Герона вели пленного командира войск дикарей. Он хоть и был изрядно избит, а правая рука оканчивалась перебинтованной наспех культей, выглядел гордым и несломленным. Шагал пленник так, будто его не вели на допрос, а сопровождали как почетного гостя.

Проходя мимо кузницы, он долго смотрел прямо на меня, заставив все мое тело покрыться липким и холодным потом. Я уже понял, что эмоции дикарей были мне неведомы. Нет, я чувствовал какие-то общие сигналы, но видеть свет и конкретизировать ощущения не выходило, тем более – влиять на них. Каждый воин из племен Северных гор был для меня понятен не более, чем камень у обочины дороги.

Пленный внезапно остановился и, посмотрев прямо мне прямо в глаза, сказал:

- Ты! Жив потому, что я хотеть!

Акцент был сильный, но я прекрасно понял каждое слово. А после он расхохотался. Стражники ткнули его в спину древками копий, и вражеский командир зашагал дальше. А я понял, почему тревога набросилась не меня, словно голодная собака, когда мы встретились взглядами. Именно этот человек когда-то сидел на лошади и, отрубив голову Лесгату, моему другу, направился в погоню за мной. Именно от него я, убегая, кубарем свалился в глубокую реку, чудом выжив. Я давно не вспоминал тех событий и уж тем более перестал думать над тем, почему же преследующие меня всадники не завершили дело до конца. И мне ужасно захотелось знать ответ. А еще я стал желать мести. За друзей и других хороших людей, которые были убиты в той засаде. Тогда я принял это за чистую монету, даже не пытаясь разобраться, что так раздуло угли давно тлеющей ярости и непринятия.

Через час пленника вывели и посадили в небольшую клетку. Я знал, что во время войны Дознаватели работали в гарнизонах, выуживая из плененных командиров и генералов важные сведения, приближающие нас к победе. Скорее всего, пленник будет ожидать своей участи или пока его не отправят на допрос в тылы, или пока кто-то из Дознавателей не явится на допрос к нам. Улучив возможность и немного умаслив караульного, пообещав отдать тому свою вечерний паек, я выпросил несколько минут для общения с пленником. Когда караульный отошел, чтобы якобы справить нужду, попросив меня присмотреть за человеком в клетке, я подошел к ней вплотную и сразу задал интересующий меня вопрос:

- Почему ты не догнал и не убил меня?

Пленник проигнорировал мои слова и сделал вид, что спит. Единственной гадкой деталью, выдававшей в нем издевку, была широченная и ехидная улыбка. Я не выдержал и стукнул кулаком о прутья клетки, из-за чего да предательски загремела.

- Отвечай! – грубо процедил я сквозь зубы.

- Ты вспомнить! И я тебя вспомнить. Но и ты ответь: а зачем вам убивать? Зачем нападать? Зачем здесь? Вы здесь зачем? – он открыл глаза и немного изменил свое положение так, чтобы смотреть прямо на меня. Улыбка пропала с его лица, но леденящий взгляд и выражение говорило о том, что, если бы не стальные прутья клетки, он бы попросту обглодал мне лицо прямо на месте.

- Вы сами начали нападать на наши границы! – сорвался я. – И ты еще спрашиваешь?!

- Кто сказать? Кто убедить, что мы снова война?! – он с вызовом смотрел на меня. Я немного растерялся. Ответ же был очевиден все это время. Никому не следовало убеждать народ королевства Кордин в чем-то. Варвары снова начали нарушать границы и вторгаться в приграничные поселения, грабя и убивая. Как еще король Диламин Анпеш второй должен был отреагировать? Я не стал вдаваться в эти споры, понимая, что дикарь просто хочет выбить меня из колеи. Вместо того, чтобы оправдываться я спросил снова:

- Почему ты меня не убил. Я запомнил тебя! Ты гнался за мной на лошади! Ты убил моих друзей! ТЫ…

Я не закончил. Пленник прервал меня, а его голос был тихим и жутким, словно я говорил не с живым человеком, а с призраком:

- А ты – моих! Братьев! Сыновей!

Я замолчал, не зная, что ответить. По сути, обвинить его в чем-то после этих слов было невозможно. Вне зависимости от причин начала войны, здесь каждый убивал близких и родных другого. Чужие отцы резали чужих детей и наоборот… Мрачность этих рассуждений сильно сбила мой пыл.

- И все же – почему?

- Твоя жизнь пуста. Ты тогда бежать не от смерть, а от жизнь. Я не видеть в твоих глазах ненависть, только страх. Поэтому оставить на волю судьбы. Сейчас твои глаза - другой! Сейчас твой зверь – голод! Он не бояться, он выйти на охоту! И ты ближе к нам, чем думать!

Плененный командир отвернулся от меня и больше ничего не сказал. здорово разволновало меня, и я пытался понять, дразнится ли пленник или действительно говорит о чем-то глубоком и истинном, чего я еще не понял? С этими размышлениями я провел остаток дня, тяжело засыпая к ночи. Утром меня разбудили внезапно, раньше обычного. Несколько солдат пришли за мной, сказав, что меня срочно желает видеть командир гарнизона. Не понимая, зачем я мог понадобиться Герону, я быстро собрался и отправился к его шатру. Пленника в клетки не было. Закованный в цепи и колодки он сидел на земле внутри.

Сам же командир, поприветствовав меня, сказал то, отчего я чуть не сел там же, где стоял:

- Здравствуй, Изер. Дознаватель, который должен был заняться этим уродом, не прибудет в ближайшее время – накладки по участку пути, есть риски… В общем, нам нужно расколоть этого товарища и узнать кое-какую информацию.

- А зачем здесь я? – я с непониманием смотрел на Герона.

- Вот он, - командир указал на пленника, - сказал, что все расскажет только в присутствии воина, который вчера работал в кузнице вместе с хромым. Выбор был невелик, понимаешь ли. К тому же мне сообщили, что видели тебя рядом с клеткой вчера вечером. Об этом я тоже хотел бы поговорить.

Я стоял, не зная, как быть и что отвечать в подобной ситуации. Вместо этого слово взял пленный командир:

- Пусть тот, кто решил жить, начинай спрашивать у меня! Если будет спрашивай хорошо – я отвечу хорошо. Если нет – не ждать, что я скажу хоть что-то!

Мы переглянулись с Героном. Он подозвал меня к себе:

- Я задавал ему вопросы, но он просто молчит. Говорит, что будет отвечать на них только тебе. Поэтому я буду говорить, что спрашивать, а ты уж давай – озвучивай. А после мы обсудим твои беседы с ним вчера. Не знаю, что вы обсуждали, но очень обеспокоен этим.

Ситуация становилась все более дискомфортной. Поэтому, чтобы не дать е перерасти в тотальный хаос, я набрал воздуха в легкие и медленно выдохнул, приводя себя в равновесие. Всему свое время. Я повернулся к пленнику, а Герон спокойно сказал позади меня:

- Спроси его, есть ли у них в данном районе скрытые перевалочный пункты. Как оказалось, эти гады наловчились прятать своих бойцов в каких-то землянках и пещерах, невидимых нашим разведчикам, чтобы потом выскакивать в тылах и сеять там хаос.

- Ты слышал? – осведомился я. – Отвечай!

- Нет-нет! Так не делать. Спрашивает он, а ты говорить… Я хотеть, чтобы спрашивать ты, а он, - пленник кивнул на командира гарнизона, - молчать!

Повисшее внутри шатра напряжение окутало нас. Я медленно посмотрел на Герона: красный пятна ярости уже начали светиться на его груди. Закрывшись от их влияния, я лишь тихо спросил:

- О чем мне спрашивать? Может, есть какой-то список важных вопросов?

Вместо ответа командир гарнизона подошел к пленнику и с силой ударил того кулаком по лицу:

- Если ты не заметил, то на тебе цепи и ты в стане врага один! Играть в твои дурацкие игры я не желаю!

- Но ты уже начать! Ты привести ко мне того, кого я просить! – расхохотался поленик, сплевывая кровь. Герон замахнулся еще раз, но я вовремя успел запустить к нему свои цветные нити и заглушил вспышку ярости. Делать этого мне не хотелось, но то была вынужденная мера. Я просто почувствовал в тот момент, что так будет правильно:

- Давайте я попробую, а там – как пойдет. Выбить ему зубы мы всегда успеем, разве нет?

Я ждал одобрения. Командир гарнизона отошел в сторону и молча уступил мне место. Я подошел к пленнику:

- Назови свое имя.

- Моя звать Гурт хар Йорс!

Я оглянулся на Герона. Тот лишь молча стоял позади меня с задумчивым видом, будто бы вообще не показывая своего участия в процессе происходящего диалога. Он – всего лишь сторонний наблюдатель, внимательно слушающий все, о чем мы будем говорить. Я не был силен в тонкостях допросов и уж тем более не знал, что именно необходимо спрашивать. Поэтому я решил двигаться по наитию, в надежде, что командир гарнизона в нужный момент вмешается и подскажет, что делать дальше. Откашлявшись, я снова обратился к пленнику:

- У вас есть в этом районе места, где вы готовите засады?

- Полно! – ответил мне Гурт.

- Ты можешь показать на карте, где они находятся? – спросил я.

- Нет. – короткий ответ, приправленный ехидной улыбкой.

- Почему?

- Потому, что я не знать, где есть все! Я знать только та, что организовать сам, но если я показать ее вам, какой смысл? Тогда пропадать веселье! Пропадать и старания, что мы делать, чтобы незаметно! – пленник снова улыбнулся, а я стоял, думая, какой вопрос задать следующим. Пока мысли метались из стороны в сторону, словно стайка перепуганных воробьев, я решил попробовать почувствовать эмоции плененного командира. Но все также, как и всегда до этого, не увидел ровным счетом ничего.

- Зря стараться! Я знай, что ты делать! – Гурт смотрел на меня прямо. Улыбка исчезла с его лица. Теперь он выглядел весьма серьезно и угрожающе. Избитый, с отрубленной рукой и закованный в цепи – н он все равно почему-то пугал меня.

- Я говорю с тобой, – в недоумении ответил я. – И тебе лучше отвечать на вопросы. Ты же просил, чтобы я с тобой говорил, я жду ответной услуги.

- Тебе не услышать таких, как мы! Тебе не видеть наши души! – его слова отзывались внутри могильным холодом. Неужели он понимал, что я обладаю некой силой? Что я могу читать эмоции и управлять ими – это он имел ввиду? Сталкивался ли он с этим раньше? Что, если это не я пока еще слишком слаб, чтобы чувствовать эмоции другой народности, а эта народность по каким-то причинам умеет защищать свои внутренние переживания? Я решил сыграть в предложенную игру. Герон все также молчал.

- Почему я не могу вас слышать?

- Когда-то давно мы вам просто запретить! Чтобы вы не подсмотреть секреты за теми, кто вас создавать!

Ответ, который привнес в размышления еще больше хаоса. Пленник же продолжил:

- Ты думать, что все, похожий на тебя, взялись откуда? Как сила стала ваша, а других – отвергнуть? Почему такие, как ты вообще здесь? – он смотрел на меня прямо, не отводя взгляда. И взгляд этот было тяжело выносить.

Что делал пленник? Пытался вывести меня из состояния равновесия или хотел донести какую-то важную мысль? Но зачем? Почему я должен был его допрашивать и почему он повел разговор о моих способностях? Несмотря на всю недосказанность, я не сомневался, что он имеет ввиду именно мою способность видеть чужие эмоции. И он знает, что я такой не один. Имеет ли он ввиду и Дознавателей? Или есть кто-то еще? Я молча стоял, погрузившись в размышления, как вдруг из-за моей спины чуть ли не выскочил Герон. Он быстро схватил со стала какой-то инструмент и, оттолкнув меня в сторону и подскочив к пленнику, приставил этот самый инструмент к его рту. Это были небольшие плоскогубцы. Я обратил внимание, что на столе, аккуратно сложенные на небольшой промасленной тряпице, лежали еще с десяток различных приспособлений, необходимых для нанесения увечий и развязывания языка. Набор палача – не иначе…

- Ты, урод! Слушай сюда! – командир гарнизона кипел от ярости. Я пока не стал ничего с этим делать, решив все же не брать на себя ответственность за происходящее. Меня пугали те слова, которые я услышал от Гурта и мне нужна была небольшая передышка, чтобы все осмыслить. Герон же продолжил:

- Что за шутовские игры ты тут устроил, а? Ты можешь морочить голову этому юнцу, но не мне! Можешь скалиться сколько угодно, но я знаю управу и на это. Если ты хотел просто подурачится и отнять у меня время, то давай я просто начну выдергивать тебе по одному зубу каждую минуту, пока ты не решишь, что пора говорить?

- Давай! С тобой говорить не буду! – и Гурт широко открыл рот.

Герон не колебался ни секунды. Он схватил пленника за челюсть и, запустив внутрь плоскогубцы, схватил первый попавшийся зуб и дернул. Кровь сразу хлынула по губам пленника, но тот даже не вздрогнул, показав боль лишь скривившимся лицом. Вырванный зуб упал на пол. Гурт сплюнул:

- Ты мочь делать так какое-то время. Я могу терпеть. Долго. Но кровь течь не бесконечно! А хочешь – дать другому инструмент: пусть он говорить со мной снова! Так будет быстро!

Я понял, что пленник имел ввиду. И от этого пришел в ужас. Если таково его истинное желание, то чего он им добивался? Неужели он и вправду хотел, чтобы я не просто говорил с ним, а именно что пытал? Герон же проигнорировал просьбу и вновь запустил плоскогубцы в рот Гурта. Заскрипели кости. Зуб вырвать не удалось: инструмент попросту раскрошил его. Выругавшись, командир гарнизона схватился за другой. Я, испуганный тем, что видел, вновь пригасил его ярость:

- Разрешите мне? – я протянул руку. Герон посмотрел на меня через плечо и, отойдя от пленника, чуть ли не бросил мне на открытую ладонь окровавленный плоскогубцы.

- Развлекайся. Я схожу за парой крепких ребят. Он ничего все равно не скажет. Это – дурная игра. И играть мы будем в нее по моим правилам!

Сказав это, командир гарнизона вышел из палатки. Я старательно гасил в нем весь негатив, наполняя твердостью, чтобы он не начал действовать стремительно. Мне нужно было немного времени, чтобы проверить свои догадки, поэтому я быстро схватился инструментом за один из передних зубов пленника и, стараясь чтобы голос не дрожал и звучал максимально холодно и жестко, произнес:

- Ваши тайные места для засад. Где они? – я сжал рукояти плоскогубцев. Ответом мне стал дикий смех человека, который сейчас был полностью в моей власти. Я дернул руку. Кровь брызнула мне на штаны.

Держа в руках плоскогубцы, в которых все еще был зажат вырванный с корнем зуб, я повторил вопрос:

- Места для засад! Где они находятся, ты знаешь? Я спрашиваю это у тебя! Я!

Сплевывая кровь, сочившуюся изо рта и продолжая неестественно смеяться, Гурт с вызовом произнес:

- А как далеко ты хотеть зайти, чтобы узнать? Чтобы я стал говорить?!

Я снова попытался нащупать его эмоции и все также не достиг результата. Но я чувствовал, как что-то разгорается внутри меня. В моей душе. В моем сердце. Глядя на изувеченного пленника, на орудие пыток в моих руках, на кровь, я проваливался внутрь сбея. Это все мне приходилось видеть и раньше. Я уже давно убивал людей в этой войне, я привык к смертям, к виду крови. Но, несмотря на то, что все это было мне знакомо, я отчетливо ощущал разительную разницу. В сражении ты и противник имели одинаковые шансы умереть от рук друг друга. Решало лишь ваше мастерство, удача и качество заточки оружия. Здесь же мой противник был полностью под моей властью. И я мог делать с ним все, что пожелаю. И даже не для того, чтобы выведать сведения, а просто затем, чтобы утолить свой голод. Успокоить свою ненависть и обиды… Я подошел к столу и схватил с него нож с небольшим, но острым лезвием. Нанести смертельные травмы им было невозможно, но причинить боль – вполне.

- Если ты хотел со мной такого диалога – так тому и быть.

Сказав это пленнику, я приступил к тому, что требовал от меня внутренний голос. Что требовала от меня моя израненные душа и разум. Я получил для себя куда более удобный и эффективный способ реализовать подавленные эмоции. Я получил возможность действительно выпустить себя наружу…

Я задавал вопросы, а Гурт смеялся, кричал и давал ответы. Не все, что я спрашивал, он знал, но многие вещи, которые мне приходили в голову, находили объяснение или хотя бы наталкивали на размышления…

Я не узнал, как конкретно появились те силы, которыми я обладал, но понял, что многие века назад шаманы Северных племен что-то делали с некоторыми людьми, опаивая их зельями и вмешиваясь в саму физиологию чуть ли не сразу после рождения. Тайные ритуалы и колдовство позволило произвести на свет тех, кто мог видеть душу человека, ее тайные желания и порывы. Видеть и управлять ими. Это были Избранные, которые должны были перевернуть ход истории и помочь племенам захватить мир, помочь установить контроль над всеми. И, как это обычно бывает, еще до того, как амбиции воплотились в жизнь, возник куда более важный вопрос: кто будет главным и кто-кого должен слушать. Внутренние распри поглотили Северные горы, племена стали дробиться еще сильнее, междоусобные воины ослабляли и истощали их… Силы, которые шаманы даровали Избранным, стали использоваться против своих же людей. Это вынудило шаманов в очередной раз обратиться к древней магии и обеспечить себе более серьезную, цельную защиту. Так появились Скрытые – те, чьи души навсегда были спрятаны. Все, о чем думали и переживали Скрытые стало загадкой для любого Истинного, который пытался как-то повлиять на их душевное состояние. Многие в те времена погибли, племена были обескровлены, а людей, которые могли их возродить, практически не осталось. Тайные знания шаманы унесли с собой в могилы, Избранные были изгнаны и стали расселяться по миру везде, где могли, Скрытые стали возрождать поселения… Так и получилось, что и одни и другие предавали остатки дара шаманов своим детям, а те – детям их детей… Время шло, кровь смешивалась. Дар Избранных, находившихся в изгнании и пытавшихся возродить свой род в кровосмешении с другими народами, слабел и передавался в поколениях все реже и реже, а силы Скрытых множились внутри возрождаемых племен…

К моменту, когда я выудил это из Гурта, он уже еле держался прямо. Я нанес ему столько ран, что кровь от одних скрывала следы предыдущих. На несколько вопросов, касающихся войны я тоже получил вполне себе полные ответы. Когда в палатку резко вошел Герон, сопровождаемые двумя рослыми и крепкими воинами, я сидел на небольшой табуретке возле пленника, безвольно опустив руки и голову. На полу валялись плоскогубцы, небольшой нож, маленькое сверло и что-то, что я использовал, чтобы кусочками отрывать кожу с человека…

Взглянув в удивленные глаза командира гарнизона, я слабо проговорил:

- На карте… Там, что на столе. Я отметил четыре места предполагаемых скрытых лагерей противника. И еще в районе переправы, южнее от нас, на днях будет диверсия, когда там будут проходить отряды, везущие снабжения в сторону Громового Ущелья… В тылах есть люди, которым платят за информацию… И это не солдаты, а кто-то из верхушки. Может интенданты или сотники, он не знает…

Я сглотнул, ожидая ответа.

- Меня не было сколько… Не больше десяти минут? Пришлось немного привести чувства в порядок, я вел себя слишком разгоряченно… – Герон стоял в шоке. Я видел в его груди свет смятения. – Как?! Что ты сделал? Как добился этих сведений? И правда ли все, что он сказал?

- Я… Я говорить… что он хорошо справиться! – откашливаясь, измученным голосом выдавил из себя Гурт. Я посмотрел на него. На то, что от него осталось. А он лишь улыбнулся, уже не так ярко, как в начале нашей беседы, но все еще ехидно. – Это есть в тебе. Это – твоя суть! Ты и твой дикий зверь внутри голодны! Корми!

Он хрипло рассмеялся.

Остальное из того дня я помню очень смутно. Я отправился в казармы и, не умывшись и не стерев с рук запекшейся крови, провалился в непокойный, прерывистый сон. Я чувствовал отвращение к себе и миру, и при этом понимал, будто именно этого мне не хватало для того, чтобы заполнить все пустоты внутри себя. Я ругал себя, мучал кошмарами, оправдывал и хвалил за выдержку и необходимость. И так круг за кругом, раз за разом…

Позже пленника казнили. Я присутствовал при этом и мы, до последнего вздоха Гурта хар Йорса, смотрели друг другу в глаза не как враги, а как люди, которые знали друг о друге чуть больше, чем остальные. Потом у меня был долгий разговор с Героном Ширлдом. Он не знал, как отнестись к моим новым особым талантам, и был одновременно впечатлен и испуган. Я рассказал ему то, что он хотел услышать, но не полностью, снова сокрыв самое важное. К такой информации он не был готов, да и себя скомпрометировать мне не хотелось. Я ужасно хотел довериться хоть кому-нибудь, но понимал, какая в тех реалиях это была непозволительная роскошь.

Время шло, мы продвигались вперед. Я поучаствовал еще в одной пытке. Позже – еще в одной. В скором времени запросы о необходимости направления к нам Дознавателей отпали сами по себе. Я снова получил своеобразное повышение, став теперь не просто солдатом, а личным приближенным палачом командира гарнизона. Это сильно повлияло на наши отношения. Я больше не ощущал той отцовской поддержки, которую видел в Героне, а он не смотрел на меня, как на своего потерянного сына. Я стал его орудием, а он – моей возможностью кормить боль в собственном сердце.

Время шло, война двигалась к своему завершению. Мы вплотную подошли к Мировой Горе – месту, являвшемся чем-то вроде сосредоточения всех племен. Можно сказать, что город у подножия Мировой Горы, с выстроенным в центре огромным замком, был чем-то вроде столицы. Его захват должен был ознаменовать конец войны. Что, собственно и произошло. Это была долгая и кровопролитная битва, длившаяся несколько дней подряд. Когда наши войска ворвались в замок и пробились внутрь укрепленных палат, внутри главного зала были обнаружены тела мертвых людей. Семеро вождей…

Это мы узнали позже. Семеро властителей, правивших единым советом, просто решили покончить с собой, оставшись непокоренными. Или они просто бросили свой народ в час тяжбы, трусливо сбежав и от людей, и от предстоящего суда…

На следующий день после этих событий мне исполнилось двадцать четыре года. От былой робости и желания идти к свету не осталось ни следа. Я с горечью осознавал, почему мой отец вернулся после прошлой войны искалеченным не только физически, но и морально. Только тогда я понял его боль окончательно. Как мне казалось, я даже смог немного отпустить ту ярость, которую взращивал годами. Но при этом пустое место заняли собственные эмоции и тревоги, которые теперь требовали от меня пищи…

Я потерял Фекса. Он погиб во время одно из нападений на наш гарнизон. Я хоронил его с сожалением не о человеке, а об утрате возможности выговариваться и быть принятым в любом состоянии. Я думал, что буду скучать по его шуткам и дерзким подтруниваниям, но понимал, что не это давало мне покой. Я использовал Фекса как корзину, куда складывал весь свой негативный опыт и переживания.

Я отдалился от Герона, который стал более сдержан и относился ко мне как к коллеге по ремеслу. Он отстранился, потому что видел во мне желание делать то, что я делал, а не сопротивление этому. Возможно, он сам жил все это время в каких-то иллюзиях и тоже нашел во мне что-то, что помогало ему оставаться человеком в этой безумной войне… А когда это было утрачено мной, когда мой монстр вылез в свет и стал главным, Герон закрылся, увидев меня настоящего.

Я утратил связь с Арной. Чем глубже мы продвигались в стан врага, тем реже мы общались. Она все чаще была занята тем, чтобы ослаблять боль и заживлять раны на телах наших солдат, я же все чаще причинял боль и наносил раны на тела врагов. Это ширило пропасть между нами. Она говорила, что я стал жестким, что я стал холодным. Я был лезвием, но не человеком. От былой заботы и теплоты у меня не осталось ничего и это пугало ее больше, чем мое вранье по поводу того, что после войны все снова станет прежним. Она боялась меня, а я боялся, что продолжу делать ее несчастной, поэтому мы прекратили наше общение. Я избегал ее, а она – меня.

Единственное, что я приобрел – это связь с собой настоящим. Прочная и нерушимая, она четко дала мне понять, что я за человек на самом деле. Я был рожден для того, чтобы причинять другим страдания. Потому что я знал, что такое истинная боль на самом деле. Она окружала меня всю жизнь и всегда будет рядом со мной. Просто теперь поводок в руках был у меня.

Глава 7. Решение

Начинать новую жизнь… Снова. Как я устал от того, что не мог найти для себя какого-то постоянства. Меня бросало из стороны в строну не только эмоционально, но и фактически. Мне столько раз приходилось резко менять курс своего существования, что я уже перестал верить в то, что может быть как-то иначе. Я даже убедил себя в том, что, будь у меня возможность вернуться в прошлое и изменить все плохое, что было, я бы все равно пришел к тому, что имел. Таков был мой путь. И никакая иная жизнь, никакие иные выборы не изменили бы его. Поэтому я просто продолжил идти по нему.

Радость победы в войне была недолгой. Для всех, кто почти пять лет отдавал себя скитаниям по лесам и оврагам, убивая и теряя друзей, штурмуя и защищая крепости, настал период, когда нужно было снова переучиваться. Переучиваться держать в руках не древко копья, а рукоять косы или лопаты, облачаться не в броню, а в рабочую одежду или фартук ремесленника. Многие попросту не знали своего будущего, не могли примириться с тем, что старые навыки забыты, а новые не пригодятся на мирной земле, дома. Я был из того же числа.

Как только все закончилось, и мы окончательно захватили замок у Мировой Горы, какое-то время мы еще были гарнизоном под командованием Герона Ширлда. Но когда все вражеские генералы были допрошены и казнены, а таящиеся в лесах ничтожные очаги сопротивления – подавлены, пришли указы о расформировании армии и завершении военной кампании.

Годы изменили меня и мое отношение не только к тому, что я делал, но и к жизни в целом. Я принял свою роль не сразу, но когда это ощущение пришло ко мне окончательно, я всецело ему отдался. Я стал мастером пыток и благодаря мне не только наш гарнизон, но и другие формирования до самого конца войны успешно избегали вражеских засад. Информация, которую я получал, помогала нам проводить внезапные атаки, перехватывать их провизию или находить спрятанные склады… Я не был Дознавателем официально: Герону я свой секрет о силе видеть и влиять на чужие эмоции так и не раскрыл, да и надобности в этом практически не было. Подавляющее большинство тех, кто попадал под мой пыточный инструмент, были дикари. Они, как я выяснил в свое время, были не подвержены влиянию моего дара. Однако, иногда ко мне все же попадали дезертиры и перебежчики из рядов королевской армии. С ними было гораздо проще: я вытаскивал нужные сведения, играя с их эмоциями, лишь маскируя собственную работу театральными запугиваниями и легкими ранами. Последнее нужно было лишь для сохранения собственной тайны. Герон и другие члены командующего состава ни о чем не догадывались, я играл роль безупречно: надрез там, укол здесь… Предатели и дезертиры, бывшие мне земляками, были у меня как на ладони, но я не мог допустить, чтобы мою тайну раскрыли. Почему-то я чувствовал, что ничего хорошего не случится, если все узнают, что я могу читать эмоции и управлять ими. И чем больше я держал это в секрете, тем сильнее были опасения. Как все в гарнизоне отнесутся к человеку, который все эти годы знал, когда им грустно или обидно, когда они в бешенстве или рады? Как отнесутся к тому, кто в нужные моменты попросту мог распылить необходимые эмоции для получения общей или личной выгоды?

Мы прощались с Героном холодным и дождливым вечером в его шатре. За все время войны я стал здесь практически своим. Но не в личностном отношении, а по долгу службы. Теперь в глазах командира гарнизона, смотрящего на меня, я видел лишь уважение моих новых профессиональных навыков. И немного трепета перед моим мастерством. Не более. От былого отеческого отношения не осталось ничего. Я вырос для него. Вырос и ушел куда-то в ту сторону, которую он не смог принять, но которая была необходима нам для победы.

- Уже решил, куда податься? – Герон налил в глиняный стакан немного вина дикарей. Не самый вкусный напиток, но он неплохо расслаблял и при этом не бил в голову, сохраняя трезвость рассуждений. Иронично, что жестокие воины, не гнушавшиеся издевательствами и зверствами над ранеными и пленными, пили то, что так неплохо успокаивает разум и тело…

- Вернусь в Глинчер, – коротко ответил я и сделал глоток.

- Хочешь там осесть?

- Для начала было бы неплохо разобраться с одним старым долгом. Да и повидать человека, который, по сути, поставил меня на ноги, тоже было бы важно…

- Ты о своем мастере-кузнеце? Джорт Хэмсент, так вроде его звали, да? – поинтересовался Герон.

- Да, - я снова сделал глоток. – А потом не знаю. Как пойдет. Я редко писал ему письма, а в ответ и вовсе получил только одно. Может он уже нашел себе другого ученика, сделав того подмастерьем? Или переехал? В любом случае, я сначала прибуду туда, а уж дальше все будет зависеть от обстоятельств.

- Может, ты потом заглянешь в Кординию?

- А что мне делать в столице? Я не то, чтобы рвусь в светское общество.

Герон хмыкнул и отпил из своей чашки. Почесав переносицу, он произнес следующие слова так, будто боялся меня оскорбить.

- Дело в том, что у меня есть знакомый Дознаватель при дворе… Он мог бы взять тебя к себе на работу. Твои… Твои навыки, полученные здесь он бы оценил по достоинству. Да и мер бы тебе насыпали не мало. Все же служба под началом самого короля…

Я прервал его.

- Мне бы хотелось пока отдохнуть от этого…

- Понимаю, – коротко ответил мне Герон.

И больше наш диалог никуда особо не двигался. Мы бросали друг другу короткие фразы, неловко шутили и пытались создать хорошее последнее впечатление друг о друге. После я ушел в свою палатку, где должен был провести последнюю ночь перед завтрашним отбытием с большой группой воинов. Идя по палаточному лагерю, я задержался возле шатра лазарета. Он больше не принадлежал Арне, но мне просто хотелось немного поностальгировать по временам, когда мы еще виделись. За несколько месяцев до того, как мы подошли к Мировой Горе, Арна уехала вместе с большой колонной раненых. Она сама попросилась о переводе, предложив на должность главного лекаря другого кандидата. Мы попрощались с ней скупо… Я не сказал того, чего хотел сказать и услышал то, отчего мне стало больно:

- Ты не такой человек, Изер, – сказала она тогда, глядя даже не на меня, а куда-то себе под ноги. – Внутреннюю боль не заглушить чужой. Ты ошибаешься…

После она подняла на меня свои раскрасневшиеся глаза и, желая дотронуться до моего лица, протянула свою руку. В сантиметрах от своей кожи я почувствовал тепло ее ладони, почувствовал запах ее кожи… Но прикосновения так и не ощутил.

- Прощай, - коротко ответил ей я. Это все, на что меня тогда хватило…

Утром я уже двигался в рядах возвращающихся домой солдат. Леса с холмистой местностью постепенно сменялись привычными равнинами и пыльными дорогами. Дни шли и люди, проходя возле своих деревень и городов, сворачивали в стороны, делая колонну все малочисленней. Потом пришла и моя очередь сворачивать и двигаться по направлению к Глинчеру – городу, в котором когда-то началось мое длительное и травмирующее путешествие в новую жизнь. Я ехал туда с добрым десятком былых вояк, но отчетливо помнил, как уезжали в дни призыва из города сотни… Сколько судеб останется сломленных, сколько людей так и не дождутся своих сыновей, отцов и братьев?

Спрыгнув с телеги, на которой сидел, я пешком вошел в ворота. Идя по знакомым когда-то улицам, я их не узнавал. Многие лавки закрылись, людей было гораздо меньше, а рыночная площадь выглядела неухоженной и практически безлюдной. Я знал, что война сильно истощила как материальные, так и людские ресурсы, но не думал, что настолько. Единственное, что было во всем городе действительно живым и сильным – эмоции тех, кто встречал вернувшихся домой солдат. Свет счастья, облегчения и принятия слепил меня, из-за чего мне приходилось часто отвлекаться на то, чтобы просто абстрагироваться и выстроить барьеры. Однако не все жители источали такой яркий и приятный свет. Во многих я видел разочарование, тоску и печаль… Видел сильную душевную боль. Не всем суждено было снова почувствовать объятия близкого человека.

Шагая по улочкам я наконец вышел туда, где должна была находиться кузница, в которой мой наставник, Джорт Хэмсент, когда-то учил меня мастерству обращения с раскаленным железом и молотом. Сейчас там пустовала проплешина голой земли, ничем не занятой. Я в недоумении смотрел на участок, где когда-то стояли строения и огромный двухэтажный дом и не понимал, что произошло. Лишь пару знакомых зданий на заднем дворе указывали на то, что здесь действительно когда-то была кузница Хэмсента. И по их внешнему виду я понял, что случилось. Мои догадки подтвердили жители соседних домов, которых я расспросил.

Около двух лет назад здесь случился пожар. Мой учитель болел какое-то время, новых учеников к себе не брал. Все делал сам и, видимо, в какой-то момент все же общая слабость дала о себе знать. Малейшая неосторожность и невнимательность, вызванная недомоганием, запросто может уничтожить за мгновения то, что ты выстраивал годами. Он потерял многое из имущества, но не все. Однако восстанавливать ничего не стал. Обугленный дом разобрали вместе со сгоревшими хозяйственными пристройками, освободив землю на участке. Собрав все, что удалось спасти из материалов и инструмента, Джорт Хэмсент продал это другим кузнецам в городе, а сам вроде как уехал к одной из своих сестер. И, что слышать было для меня печальнее всего, там еще через год и скончался. В Глинчер приезжала его сестра и какой-то чиновник, чтобы продать землю мистера Хэмсента и оставшееся имущество. Остальные сплетни, которые потом начали прорываться в диалоге, меня мало интересовали, поэтому слушать больше я не стал. Я был подавлен, но в большей степени был обижен: почему мистер Хэмсент не отвечал мне? Почему после первого года войны я не дождался от него ни одного письма? Письма приходили вместе с обозами всем, чуть ли не каждый месяц. Их сортировали, отбирали и старательно доставляли в нужные гарнизоны и отряды. Может, старик просто решил от меня откреститься на время, чтобы не находиться в постоянном стрессе? Он слишком сильно переживал, когда мы прощались и я ни за что не поверю, что он просто так легко мог все перечеркнуть… К сожалению, ни ответа на этот вопрос, ни точного адреса сестры, к которой уехал мистер Хэмсент, равно как и кладбища, где он был похоронен, я не знал.

Когда я закончил свои расспросы, я вновь вернулся на место, которое когда-то пусть и ненадолго, но все же заменило мне дом. Теперь у меня действительно не было ничего. Оба последних места, наполненных пусть и разными, но все же моими воспоминаниями, пожрал огонь. Тогда я находился в таком смятении, что практически убедил себя в том, что жизнь для меня закончилась. Мне негде спать, негде работать и некому пожаловаться хоть на что-нибудь. Я снова остался один.

Ночь я провел в местной таверне, заливая в себя какие-то немыслимые дозы различного спиртного. Я не был любителем этого дела, но тогда на меня, как говорят в народе, накатило все и сразу. Все это распыляло мою жалость к себе, мое непринятие случившегося и острое чувство поражения. Я терпел тяготы и лишения, перекроил себя чуть ли не с нуля, взрастил в себе личность циничную и жестокую… А все это оказалось лишь маской. В тот вечер я часто вспоминал слова Арны. Она действительно видела что-то в глубине меня. Видела того перепуганного маленького ребенка, который спасался от своих ночных кошмаров и призраков прошлого в жестокости и ненависти к другим. Я думал, что создавал себя, но я лишь разрушил и без того хрупкую оболочку. Я был фарфоровой куклой, которая в тот вечер упала и разбилась вдребезги. В какой раз это произошло со мной?

Утреннее похмелье, перемешанное со щедрой порцией нежелания вновь оставаться одному, заставило меня принять судьбоносное решение.

Я отправился в Кординию.

Все, что у меня оставалось, это обратиться за помощью к Герону – моему бывшему командиру. Я всячески противился мысли о том, чтобы дальше связывать свою судьбу с пытками и допросами, но больше всего я не хотел, чтобы кроме жестокого палача он видел во мне еще и лгуна… Я часто усмирял гнев Герона, часто помогал ему совладать с тревогой перед очередным наступлением. Я был самоучкой в использовании своего дара, но с каждым разом это выходило все лучше и лучше, к тому же командир гарнизона был не единственным, на ком я отрабатывал навык. Каково ему было бы узнать, что многие его тактические и стратегические решения были приняты им лишь потому, что я выключал в нем ненужные эмоции и разжигал необходимые? Я не был кукловодом, потому что ничего не смыслил в военном деле с точки зрения командования. Но я был тем, кто освобождал человека от тяжбы гнетущих переживаний и сомнений…

Тем не менее, иного пути у меня не было, да и искать его я не хотел. Рыскать по свету в поисках кузниц, где бы пригодились мои навыки я не желал: умение работать с металлом за годы махания мечом, а после – выдирания ногтей и зубов, значительно притупилось и без практики я сейчас был не сноровистей юнца-ученика… Другие сферы жизни также не привлекали меня. Я смотрел на всех через призму своих сил и понимал, что научился не доверять людям. Множество проведенных мною пыток научили меня не только взвешивать каждое сказанное слово, но и подолгу переваривать каждое услышанное. Я приучил себя к постоянному изучения света в груди каждого человека, с которым общался. Это недоверие, которое вскоре стало базовым, открывало мне многие двери для получения информации, но закрывало другие в отношении собственной социализации. Подозрительный и угрюмый человек, который вечно ищет во всем подвох и глядит на тебя так, будто видит насквозь – не лучший собеседник или товарищ. Такой человек отталкивает, заставляет опасаться его тайных знаний о тебе. Он внушает тебе то, о чем ты даже не подозреваешь… Я стал таким, и поэтому привычное общество стало для меня неприемлемым. А значит, выбор был не велик.

На сбереженные меры, которые я получал в качестве жалования, я купил себе неплохую лошадь, приличную одежду и немного провианта. Неспешно обойдя немногие памятные места города, я уехал. Дорога до Кординии заняла несколько дней. Двигаясь от указателя к указателю, периодически уточняя у бредущих путников, в верном ли направлении я держу путь, я пытался продумать план действий на случай неудачи. То, что мне обещал Герон, могло также не получиться. Может он не примет меня, поскольку будет занят. Может его знакомый Дознаватель не захочет иметь со мной никакого дела. А может, распознав во мне наделенного силой человека, как когда-то это сделал другой Дознаватель на рыночной площади, он все сразу откроет Герону, а каковы будут последствия – известно одним лишь Близнецам… А еще я много размышлял на тему того, действительно ли мне стоит принять именно такую судьбу? Может я смог бы стать там кузнецом, продолжив обучение у какого-нибудь мастера? Но значила ли грамота, врученная когда-то мистером Хэмсентом и подтверждающая то, что я прошел у него обучение, в столице хоть что-то? А может быть, мне стоило найти вообще любую посильную для себя работу, попытаться наскрести за годы труда сбережения, чтобы осесть позже в какой-нибудь спокойной деревушке? То, что я умел делать и то, чем мне действительно хотелось бы заниматься – насколько эти понятия находились близко друг к другу?

К вечеру первого дня погода сильно ухудшилась, пошел дождь. К моменту, когда я нашел небольшое поселение, на улице уже бушевал сильный ливень. Я промок и продрог, лошадь чувствовала себя явно не лучше. Постоялый двор, где я нашел себе приют на ночь, выглядел весьма захудалым. Место в главном зале было немного, земля на полу была лишь немного покрыта соломой, причем не самой свежей и сухой. Лужи грязи и блевотины тут и там перемешивались друг с другом, как запахи сырости, плохого пива и человеческой мочи. Посетителей внутри было немного, и все как один находились практически в бессознательном состоянии, периодически что-то выкрикивая в пустоту зала или бубня себе под нос старые и пошлые песни. Оплатив хозяину за ночлег, я отказался от еды, поскольку употреблять что-то, приготовленное в этом месте мне не хотелось. Несколько яблок, немного вяленого мяса и бурдюк с водой – часть того, что я купил еще в Глинчере, стали мне ужином. Расположили меня на втором этаже здания. Это была одна огромная комната без стен или перегородок под самой крышей. Тюфяки были разбросаны без какой-либо системности, и мне пришлось занимать один из свободных, внимательно изучив каждый и найдя более-менее сухой. Крепко поспать у меня не получилось. Мешали не только собственные мысли, но и храп нескольких спящих мужчин, звук падающих тут и там с потолка капель, и порывы сквозящего из щелей холодного ветра. Разбитая таверна для разбитого человека…

Утро встретила меня ломотой в костях и легкими признаками простуды. А еще головной болью и отвратительным эмоциональным состоянием. Уезжая, я всерьез несколько раз задумывался над тем, чтобы повернуть назад. Наверное, тогда я боялся себя. Боялся и не верил в то, что такова была моя истинная суть и мое призвание. И мне хотелось убежать от себя циничного и жестокого, от того, кто видел людей насквозь чуть ли не буквально. Примирится с тем, кто ты такой было проще на войне, когда вокруг постоянно была жестокость, боль и смерть. Но как только я буквально несколько дней провел в мирной жизни, все нутро начало выворачивать. Нужен ли такой человек как я, может пригодиться здесь и сейчас? Действительно ли мой путь и личность, рожденные в крови и страданиях, могут найти место здесь? Дорога до Кординии была не только путем из одной точки на карте в другую. Это была дорога принятий и отрицаний, дорога сомнений и страхов.

Тем не менее, на второй день я добрался до столицы. Размер этого города поражал. Все в нем говорило о том, что здесь находится не просто место, где король Диламин Анпеш второй восседает на троне. Здесь было средоточие всей жизни королевства. Перед самим городом, еще до того, как я подъехал к высоким каменным стенам, меня встретили раскинувшиеся на многие километры вокруг поля, домики и хозяйственные строения. Здесь жил рабочий люд, трудились на полях фермеры и животноводы, пасечники собирали из толстых колод-ульев мед. Моя родная деревушка Влечи, в которой я провел почти все детство, выглядела вообще не состоятельной по сравнению с территорией вокруг стен столицы. Здесь было единственное место из встреченных мною, которое вообще никак не отреагировало, казалось, на событие прошедшей войны. Людей вокруг сновало много, все радовались и улыбались, были весьма приветливыми, а земли были ухожены и богаты.

А как только я пересек городские стены и въехал на чистые и широкие улицы самого города, я и вовсе чуть ли не потерял дар речи. Все здесь было иным: архитектура, расположение домов и торговых лавок, мастерских. Люди, сновавшие туда-сюда по своим делам – все было будто бы из какой-то другой реальности, неведомой мне тогда. Я действительно ошибочно полагал, что Глинчер был близок по своему виду к столице. В реальности же оказалось, что город, в котором я когда-то учился кузнечному делу, можно было смело прировнять к крупной деревне, нежели к столице.

На улицах Кординии, хорошо просматривающихся вдаль на многие десятки метров, я потерялся практически сразу же. Если бы люди, которые с необычной отзывчивостью и теплотой отвечали на мои просьбы сориентировать меня на местности, я бы очень долго плутал по столице, пока не нашел бы нужный мне район.

Для нужд офицеров королевской армии и прочих служащих высоких чинов, был выстроен свой квартал, наполненный не только жилыми домами, но и всяческими тавернами, лавками и ремесленными мастерскими. Город внутри другого города – в этом была суть Коринии. Такие районы были у чиновников, крупных ремесленников и так далее. Я бережно развернул небольшой клочок бумаги. На него когда-то давно Герон Ширлд, мой командир, написал свой адрес. «Буду рад видеть тебя в любое время, если вдруг будешь в наших краях. Ты хороший парень, мне было бы приятно, если бы ты заглянул и рассказал о своей новой жизни. Ну, и если все же будет нужна работа – можешь обращаться!» - так он сказал мне когда-то, выводя буквы с адресом. Но позже, к концу войны отношения Герона ко мне сильно изменилось. Он понял, как сильно я поменялся и явно сам не был готов к этому. Тем не менее я все же надеялся, что предложение о помощи осталось в силе.

Найдя нужный дом, я привязал лошадь у входа и, поднявшись по массивным ступеням, постучал покрытую черной краской дверь. Время было послеобеденное, и я не рассчитывал на то, что мне кто-либо откроет. Хотелось верить, что Герон был дома, но я прекрасно понимал, что, несмотря на то, что война закончилась, это не освобождало его от долга офицера, а значит, он мог быть сейчас в казармах, палатах короля или еще бог знает где. Решив, что дома все же никого нет, я собрался уйти, достав из кармана еще одну записку. Ее я написал уже сам. В ней говорилось о моем приезде и желании переговорить по поводу работы. А еще там говорилось, что я остановлюсь в одной из таверн в этом районе где, при желании, Герон смог бы меня отыскать или дождаться в утренний час. Только я собрался разместить записку в щели дверного проема, как что-то внутри щелкнуло и, заскрипев, дверь отварилась. За ней стояла высокая женщина. Она была облачена в простое, но изящное платье из какой-то плотной ткани. Длинные волосы каштанового цвета, тронутые легкой сединой, свободно лежали на плечах. Лицо женщины было утонченное и вполне себе приятное. Наверное, когда она была юной, дефицита во внимании парней она точно не испытывала. Я сразу же вспомнил наши разговоры с Героном, когда мы сблизились в товариществе, и понял, кто стоит передо мной:

- Добрый день, леди. Вы, должно быть, Юлиана Ширлд? – я пытлся держаться как можно более прямо и выказывать всяческое уважение и жестами, и речью.

- Добрый день, юноша. Да, верно, – ее голос был мягок и буквально балансировал на грани слышимости. Сомнений в том, что эта женщина – супруга моего бывшего командира, не осталось.

- Меня зовут Изер Дзейлат, я служил вместе с вашим супругом. Когда-то давно мы вели с ним разговор о том, что он мог бы помочь мне закрепиться в столице после войны, предложив работу. Я прибыл, чтобы выслушать его предложение и заодно повидаться с ним.

- Изер Дзейлат… - она замолчала, а я терпеливо ждал ответа. Спустя несколько мгновений женщина продолжила. – Он писал о тебе в своих письмах последние годы войны. Да и по приезду несколько раз рассказывал… У меня сложилось впечатление, что вы были для него очень близким человеком. Он вас ценил. А если мой муж так к вам относился, то я склонна полагать, вы – достойный юноша. Прошу, пройдите в дом. Герон будет несколько позднее.

Однако я остался стоять на пороге, как вкопанный. Новость о том, что Герон не только говорил обо мне своей супруге, но и говорил что-то хорошее, выбила меня из колеи. Я был уверен в том, что наша изначальная связь становилась тем тоньше, чем ближе мы подходили к финалу войны и чем больше я углублялся в процессы пыток пленников и дезертиров… Более того, я видел в нем эмоции сомнения, страха и непонимания по отношению ко мне в последние месяцы. Да, в речи он все уверенно скрывал – сказывался многолетний опыт командования. Но я видел все благодаря своему дару… Зачем он говорил своей супруге хорошее обо мне? И что именно он говорил в целом?

- Вы идете, молодой человек?

Я вынырнул из размышлений, и сдержанно ответил:

- Да, спасибо.

Закрывая за собой дверь, я понял, что мой обман Герона был не однобоким. Командир гарнизона тоже не был до конца честен со своими близкими. И, получается, со мной? И мне очень хотелось при встрече задать ему простой вопрос: почему?

За окнами уже было темно, а мы все сидели с леди Юлианой в гостиной и разговаривали все время, пока ждали. Точнее сказать, говорила она – я по большей части лишь слушал и изредка давал краткие ответы на ее вопросы. Она говорила очень тихо, но это не вызывало у меня раздражения. Я вслушивался в ее речь, поставленную и элегантную, и находил, что в какой-то степени она оказывала на меня какое-то гипнотическое воздействие. Всего один раз я позволил себе посмотреть на эмоции, которые источала леди Юлиана, и, убедившись, что никаких негативных чувств или страха ко мне она не испытывает, решил просто расслабиться и ждать.

Эта женщина говорила о многом: о ее молодости, о днях обучения в королевской канцелярии, о встречи Герона и его ухаживаниях, о их свадьбе и дальнейшей жизни. В рассказе леди Юлианы практически не было темных пятен. Единственные события, о которых она вкратце отозвалась с печалью в голосе, были прошедшие за последнее время две войны, отсутствие супруга дома длительное время и потеря их сына… Про последнее говорить ей было тяжелее всего, и она долго молчала после рассказа об этом. Герон мало об этом говорил и каждый раз, когда мы касались этой темы, он замыкался в себе. Я не бередил эти его воспоминания и, по возможности, старался обходить болезненную тему стороной.

Лихорадка буквально сожрала их ребенка за считанные недели. Где он мог подхватить инфекцию, установить не удалось. Лекари лишь разводили руками и утверждали, что иммунитет ребенка был слишком слабым, поэтому все и привело к столь печальным событиям. Спустя несколько лет после смерти Герон и Юлиана пробовали завести еще одно дитя, но по каким-то причинам у женщины произошел выкидыш. Это сильно повлияло не только на физическое, но и на умственное состояние здоровья леди Юлианы, поэтому дальнейших попыток забеременеть в семье Ширлд больше не предпринимались. Когда супруга Герона все это рассказала, она молча отвернулась и долго смотрела на пламя, облизывающее своими языками дрова в камине. Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, что-нибудь правильное. Я сидел и перебирал в голове нужные слова, которые так и не находились, и в какой-то момент я даже подумал, что лучшим вариантом было бы сейчас воздействовать на эмоции леди Юлианы и подавить в ней горечь и печаль, вновь вернув душевное спокойствие. Но я вовремя остановил себя, убедив в том, что это ее эмоции, и раз она ими поделилась, раз она вновь вернула себя в прошлое, значит на то была своя причина и она понимала, что делает. А еще я понял, что за все прошедшее время практически не вспоминал маму… Я настолько глубоко спрятал внутри себя воспоминания о ней, о событиях, приведших к ее трагической гибели, что убедил сам себя, будто ничего этого и не было вовсе. Будто я просто был в этом мире здесь и сейчас, а прошлое умерло в тот день, когда я покинул Влечи, глядя как пламя пожара, устроенного отцом, плясала на остатках моего прошлого…

После затянувшейся паузы в разговоре, леди Юлиана внезапно вернулась из путешествия по чертогам своего разума, неожиданно выдернув оттуда и меня, моментально сменив тему и перейдя на расспросы о том, как мне столица, что я уже успел посмотреть и так далее. Разговор снова вернулся в прежнее русло: комплексные и витиеватые вопросы с ее стороны и сухие, сдержанные ответы – с моей.

Я уже принял правила этой игры и даже попал в некий поток, позволив себе даже немного расслабиться. А потом я услышал звук открывающейся двери и в гостиную вошел мой бывший командир – Герон Ширлд. На его лице не было ни удивления, ни тревоги. Он просто посмотрел на меня с легкой, но искренней улыбкой и сказал:

- Привествую, Изер. Вижу, ты все же решил почтить меня своим визитом. Я рад. Очень рад.

Глава 8. Перековка

Сколько человек может терять перед тем, как окончательно опустить руки и сдаться? Перестать тратить безуспешные попытки улучшить собственную или чью-то жизнь или, убедив себя в том, что завтрашний день будет немного лучше, попытаться снова? Кто-то, безусловно, ломается на этом пути. А для кого-то подобная череда лишений становится теми ступенями, благодаря которым можно подниматься все выше и выше. Вопрос только в том, какую цену придется платить потом, однажды оглянувшись назад.. В какой-то момент мне стало все равно. Нет, я не смирился окончательно, но я просто понимал, что если я не буду браться за любые, пусть и не самые правильные и нравящиеся мне возможности, я так и останусь гнить на дне ямы отчаяния и сожаления. Поэтому я выбрал гниение за ее пределами.

После прихода Герона мы какое-то время пообщались все вместе, потом леди Юлиана ушла на кухню, разогревать ужин. Меня пригласили к столу, а я не смог отказать и с удовольствием принял гостеприимство и пищу, предложенную мне. После всего мы еще какое-то время поговорили за столом, а потом супруга Герона удалилась в комнаты на втором этаже, оставив меня с моим бывшим командиром наедине.

Герон захватил вина, немного хлеба, сыра и фруктов, и мы вновь вернулись в гостиную, где разместились у камина. Вино было весьма неплохим и позволяло поддерживать живость беседы и общее расслабленное состояние. Мне льстило, что Герон не спровадил меня из дома, предложив встретится на следующий день… Мы немного поговорили о былых временах, о нынешнем положении дел в столице и о прочей бытовой мелочи. А потом Герон задал вопрос, которого я ждал:

- Ты, как я понимаю, все же решил воспользоваться моим предложением?

- Да, обстоятельства сложились не совсем так, как я ожидал, – я не стал ничего таить от Герона и рассказал ему все о своем возвращении в Глинчер и о том, что я обнаружил там. Я чувствовал, что он расстроен. Без всяких способностей. Я просто видел это на его лице. В краткий миг я даже подумал о том, что он желал мне вернуться в привычное некогда русло и продолжить работать кузнецом, выбивая молотом не только искры из железа, но и чернь жестокости и смертей из собственной души.

Какое-то время мы молча сидели, пили вино, пока мой бывший командир не сказал:

- Я, если честно, никогда не хотел для тебя такого будущего… Знаешь, я по приезду часто думал о том, что было бы лучше, если бы ты забыл о моем предложении свести тебя с Дознавателями. Я могу помочь тебе иначе. Могу устроит в гарнизон стражников, замолвив словечко. Или, скажем, попытаться разузнать что-нибудь по поводу мест в кузнецах или мастерских бронников хоть даже и у нас в квартале. Тут всегда нужны умелые и крепкие люди.

- Но? – коротко спросил я.

- Да… Всегда есть это «Но». – Герон отпил немного вина из бокала и взял кусочек ароматного сыра. Я не стал торопить его с ответом, дождавшись, пока он дожует не только еду, но и справится с явно непростой мыслью, витающей в его разуме. И он продолжил:

- За все то время, что ты был под моим командованием, я видел в тебе много подавленной печали. Боль, которую ты нес всю свою жизнь, не уходила, а становилась только больше… Ты стал заложником этих чувств, и пытался держаться, но они требовали выхода. И эта проклятая война перемолола тебя. Ты будешь утверждать, что стал сильнее, что принял многое в себе, но прими и тот факт, что я отдал себя военному ремеслу еще тогда, когда ты бегал босым по летним лужам… Наверное, мне так сильно хотелось тебя спасти, потому что я видел в тебе своего сына. – Герон на секунду замолчал, а я понял, что мы будем обсуждать то, чего никогда не обсуждали. Не обсуждали, но прекрасно понимали. – Ты очень похож на него по характеру. Не во всем, но в главном: он всегда боролся с негативом и непринятием, исходящим как изнутри собственной души, так и со стороны внешнего мира. Он вечно носил в себе много печали и лишений, но никогда не показывал этого нам с матерью. Он грустил из-за того, что меня подолгу нет дома… Переживал из-за того, что его мать вечно была в тревоге, не зная, вернусь ли я живым из рейдов, защищая границы… Он часто терпел нападки сверстников, потому что его здоровье всегда было шатким и его физическая слабость доминировала над попытками быть нужным и полезным в группе других детей. И даже когда он тяжело заболел, он не принимал внутренней боли. Он уверял не только нас, но и себя, что скоро все пройдет. Скоро все закончится, и он снова будет с нами, снова будет предпринимать попытки жить, как все.

Мы вскользь обсуждали это, будучи на войне, но тогда он держался отстраненно и говорил скупо, без подробностей. Сейчас одинокая слеза медленно катилась по его щеке, искрясь от всполохов пламени в камине.

- Он угасал, не принимая ненависти к себе. За свою болезненность и невозможность жить полноценно. Он отрицал факт того, что, возможно вечный стресс, в котором находилась Юлиана во время беременности, повлиял и на его состояние тоже. А она не могла не нервничать, потому что я был далеко. Я был не со своей семьей, а с дикарями, которые прорывали границу и убивали жителей королевства… Может поэтому, из-за всех этих переживаний, мой сын развивался в утробе как-то не так… Кто знает? В последние дни, когда силы уже покидали его, он позвал меня в свою комнату. Позвал одного. Мы немного поговорили с ним о том и о сем, а когда я уже собирался уходить, мой сын сказал мне: «Я прощаю вас за все. Я знаю, что ты думаешь, что я виню тебя и маму в том, что я родился таким болезненным, но это не так. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я все принимаю и знаю, что вы не виноваты». А на следующий день его не стало… Не смотря на то, что он сказал, я лишь сильнее стал чувствовать вину. Мой сын не смог узнать настоящий вкус жизни, не смог реализовать себя, но при этом делал вид, что его все устраивает. Ты такой же. Я видел в тебе непринятие себя и видел ту боль, которую ты нес через всю жизнь, но не знал, как могу тебе помочь. Я не смог помочь собственному сыну, но я хотел дать эту возможность кому-то еще. Потому что я видел в тебе свет, который тянулся к миру, видел, что ты хотел бы стать нормальным. Но вместо того, чтобы оградить тебя от всего, я позволил тебе погрузиться в пучины чужих страданий. Позволил тебе быть на передовой и быть карой для тех, кто не желал сдаваться.

- И ты чувствуешь за это вину? Поэтому ты решил мне помочь? - спросил я тогда.

- Нет. Может поначалу я и испытывал какие-то подобные эмоции, но потом я понял, что на самом деле помог тебе. Потому что я все это время ошибался… - Герон посмотрел на меня и в его глазах я увидел некогда привычную суровость и честность. – Ты такой на самом деле. Твоя жизнь не сломила тебя, а лишь показала все особенности твоей души и подтолкнула к тому, чтобы ты просто был собой. Ты делился со мной опытом своего прошлого, опытом детства. Но я со временем понял, что он не являлся для тебя сковывающим, что он не тянул на дно. Нет… Все события, которые с тобой происходили, были нудны тебе для того, чтобы ты понял истинного себя, научился быть с собой в согласии и не бежать от призраков прошлого. И тогда я стал задумываться о другом. Я понимал, что если не дать тебе возможность все это раскрыть, ты сгоришь, как когда-то сгорел чуть-ли не на моих руках мой сын. Я оберегал его, корил себя за то, в каких обстоятельствах он воспитывался… Ненавидел себя за то, что не могу взаимодействовать с ним, как это делают другие отцы, потому что он всегда был слабым и немощным, да и меня часто попросту не было рядом. И я не принимал этого. А я должен был отринуть заботу, должен был выбросить из дома все, что напоминало бы ему о том, как он отличается от обычных детей… Должен был быть с ним груб и жесток, когда этого требовалось, должен был покупать ему не книги, а хороший клинок и коня. Я защищал не его, а себя. Я не дал ему нормального детства, а в порыве ненужной ему заботы, поместил в глиняный кувшин и наглухо запечатал там. За это он смог меня простить, а я себя – нет.

Снова в комнате повисла тишина. Я уловил легкие шаги на втором этаже: леди Юлинана бродила по комнате туда-сюда. Слышала ли она наш разговор?

- Поэтому, - продолжил Герон, - только поэтому я хочу, чтобы ты пошел этой дорогой дальше. Чтобы ты встретил все это лицом к лицу и насытился. Утолил свою жажду страданий, ненависти и боли, и понял для себя окончательно, сможешь ли ты жить с этим дальше. Нужно ли тебе это на самом деле. Ты мог бы стать кузнецом или кем-то еще, но все, что ты пережил, все равно бы преследовало тебя. Ты бы продолжал искать выход своей ненависти, и когда-нибудь либо просунул голову в петлю, либо прибил бы кого-нибудь, оказавшись в состоянии отчаяния. Обычная жизнь не для тебя, Изер. Тебе не следует подавлять все, что ест внутри. Тебе нужно научится это контролировать и использовать себе во благо. И есть еще одна причина, по которой тебе следует отправится к Дознавателям.

- Что? Какая же? – меня смутили тогда последние слова. Не сказать, что все, что я услышал до этого, я воспринял как норму, но наличие еще какой-то тайной причины меня удивило.

- Я все знаю, Изер, – Герон спокойно отпил вино и поставил бокал на небольшой столик между нашими креслами. Я тяжело сглотнул. Мне не хотелось даже думать о том, что мог сказать мой бывший командир. Но мои страхи оказались реальными, и он сказал то, чего я боялся. – Я знаю, что ты можешь видеть эмоции. Знаю, что ты можешь влиять на них. Знаю, что ты можешь стать не просто палачом, а Дознавателем.

Я сидел в кресле, но по ощущениям я летел в пропасть. В голове был только рой из вопросов. Как? Каким образом Герон что-то узнал? Он говорит правду или блефует? Если это блеф, то зачем? А если правда? И как давно он знает? И почему молчал до этого? Вопросы все накапливались и накапливались, а выхода им не находилось. Голова начала болеть и я, потеряв контроль, против своей воли взглянул на эмоции Герона. Свет в его груди четко говорил мне о его спокойствии и принятии. Он знал давно. Знал ли сейчас, что я делаю? И, словно прочитав мои мысли, я получил ответ.

- Я догадывался, когда ты уже приложил руку к некоторым пленникам. Видишь ли, по воли службы я часто работал с другими Дознавателями. Да и в нашем гарнизоне они бывали несколько раз… Ты и сам их видел. И всегда избегал их внимания, хотя мне тогда было не совсем понятно, почему. Но я видел, как они, делая свою работу, смотрят на человека. Смотрят будто ему в душу, прямо как это делал всегда ты. Как это делаешь сейчас, - я стыдливо отвел глаза от груди Герона и заставил себя погасить все свои ощущения. Он же, как ни в чем не бывало, продолжил. – И я стал наблюдать. Стал фиксировать и отмечать про себя твои, скажем так, методы дознания. Все складывалось слишком хорошо, но я не хотел признавать этого, пока однажды не произошло несколько событий, окончательно убедивших меня в правильности своих догадок. Во-первых, один из дознавателей, когда-то прибывших в гарнизон для допроса нескольких плененных дикарей, обратил на тебя внимание. Ты тогда был еще просто воином под моим началом. Парнем, избежавшим смерти в засаде и ищущего мести и утоления жажды крови. Ты старательно пытался держаться как можно дальше от моего шатра в тот день, но вечером, когда Дознаватель закончил свою работу и был готов отправляться вместе с ранеными в тыл, он сказал мне следующее: «Тот парень… Он ведь неплохо влияет на сердца твоих воинов. Живой вымпел, за которым идут, отринув страх и боль. Как думаешь, почему? Прислушайся к себе, когда он будет рядом». Тогда мне показалось это каким-то очередным заумным бредом. Все Дознаватели – личности весьма специфические. И я просто со временем забыл об этих его словах. Но позже, наблюдая за тобой, особенно когда ты перешел из рядов обычных бойцов и стал тем, кто помогал мне устраивать допросы, я стал снова вспоминать их. Уж больно складно у тебя получалось, больно быстро ты добивался нужных сведений. Порой мне казалось, что пленники видели в тебе что-то, чего не мог видеть я… А еще я стал подозревать, что они желали говорить еще до того, как ты причинял им физическую боль. Ты делал это для отвода глаз. Потом я намеренно стал сомневаться в своих выборах и решениях, зная, что ты уже сможешь понять, какое из них было заведомо провальным, а какое – истинно верным в конкретной ситуации. И всегда я, будто приходил к верному решению, на мгновения забываясь и поддаваясь внутренней интуиции и непонятным, скрытым порывам. Всегда, когда ты был рядом. А во-вторых я имел возможность поговорить с одним плененным генералом, которого ты допрашивал несколько дней. Меня всегда удивляла стойкость дикарей перед твоим навыком. Наши дезертиры и предатели раскалывались за считаные часы, а на дикарей ты всегда тратил уйму времени. И вот, перед тем как ты должен был прийти ко мне в шатер, я потратил пять минут на разговор с Джаримом – так его звали, помнишь? Мы взяли его, когда сражались с дикарями на возле озера Маар, помнишь? И в нашей словестной дуэли я был сражен одной лишь фразой: «Если бы мальчишка мог видеть наши эмоции также, как и твои, он бы порадовал тебя ответом чуть пораньше»… Когда у меня появилась возможность, я направил письмо в Оплот справедливости, к знакомому Дознавателю. И ответ, который пришел мне, лишь подтвердил все мои догадки. Дознаватели действительно не могли читать эмоции дикарей и управлять ими. Причина мне не называлась, сославшись на закрытость этих сведений, но мне поведали о доступных способах частичного выявления в человеке способностей к чтению эмоций. Сложив одно с другим, испытав на тебе предложенное приемы, я все расставил на свои места, Изер. Именно поэтому я и предложил тебе то, что предложил. Именно поэтому я отстранился от тебя и дал тебе возможность играть свою роль так, как ты пожелал…

Дрова в камине догорали, оставляя после себя все больше тлеющих красных угольков. В ушах у меня шумело, а во рту пересохло. Все, что я услышал тогда, поставило все внутри меня с ног на голову. Я не знал, что сейчас нужно и можно сказать, о чем сейчас необходимо спросить. Я просто смотрел куда-то сквозь стены дома, в котором меня приняли. Сквозь стены города, в котором хотел обосноваться и попробовать изменить свою жизнь. Сквозь границы и обширные территории. Мой взгляд устремился в бесконечную пустоту.

- Почему ты не сказал мне сразу? Почему не спросил у меня? – я был растерян и расстроен.

- А что бы это изменило? Ты ведь и сам не особо горел желанием что-то мне рассказывать. Ты играл свою роль, зачем-то делая то, что делал. Если бы в этом не было необходимости для тебя в тот момент времени, думаю, ты бы все сказал мне и сам. Но ты явно чего-то боялся, или, быть может, не хотел, чтобы боялись тебя? – Герон пожал плечами. – В любом случае все сложилось так, как сложилось, и ты получил, надеюсь, то, чего желал.

- Я не знаю… Я не помню, чего я хотел на самом деле. Теперь, когда все закончилось и мне следует жить дальше, я понимаю, что по-другому жить я просто не смогу. А тогда…

- А «тогда» уже не имеет значения. – Герон встал, и я увидел в его глазах облегчение. Неужели все, что он знал обо мне, так тяготило его и теперь, рассказав мне свою правду, он избавился и от тягот собственных? Поддавшись этим мыслям, я опустил голову и стал говорить. Слова текли из меня таким потоком, что я даже не задумывался над тем, как и что вообще срывается с моего языка. Я оправдывался, сожалел, защищался и нападал. Я говорил о боли и о радостях, о непонимания и принятии. Я говорил много и долго, желая отплатить правдой. Мы обсудили многое, и мне стало легче. Я зафиксировал это ощущение в себе и обратился к Герону:

- Что будет теперь?

- А что должно быть? Я не отказываюсь ни от одного своего слова и действительно считаю, что тебе нужно обратиться к Дознавателям. Этот твой… дар. Его нужно усмирить, научится больше контролировать и делать это правильно. И направить его на помощь жителям всего королевства. Возможно, помочь себе окончательно разложить внутри все по полкам. Я предлагаю тебе остаться на ночь здесь. А завтра мы с тобой утром отправимся в Оплот справедливости. Там ты поговоришь с Дознавателем. Его зовут Фейит Раас. Мы знакомы с ним давно, и я уже ранее предупреждал его в письме о том, что хотел бы, чтобы он при случае помог тебе.

Я встал с кресла:

- Ты никогда не откладывал все в долгий ящик, а? – я протянул руку Герону. Тот тоже встал и пожал мою в ответ.

- Все наладится, – просто и легко сказал он. И снова улыбнулся мне также открыто и честно. Нам не хватало этого разговора. Я знал, что принятое в тот вечер решение не принесет нам обоим должного успокоения, потому что каждый до конца жизни будет сомневаться в том, стоило ли оно того. Но тогда мы оба были уверены, что иного, более лучшего пути сохранить хоть какую-то часть моей личности и не дать разрушить себя окончательно, попросту не было. На следующее утро у меня действительно началась новая жизнь. Та ее часть, которая окончательно сделала меня мной.

Фейит Раас – Дознаватель, с которым меня познакомил Герон, был высоким, статным мужчиной. Черты его лица были словно выточенными из грубого камня, напоминая больше не человека, а ожившую статую. Но глаза, глубокие и темно-карие, источали мудрость и живость, уверенность и понимание во всем, что он говорил или делал.

После того, как Герон представил меня, кратко описав мое военное прошлое и специфический опыт, он ясно дал понять Дознавателю, что я – тот человек, о котором Фейит когда-то читал в письмах. Когда знакомство случилось, Герон удалился, пожелав мне удачи и сказав, что при любых обстоятельствах он будет готов предложить мне иную помощь, если потребуется.

Мы остались наедине с Фейитом, который тут же, без предисловий и долгих речей повел меня внутрь Оплота справедливости. Это было огромное, монументальное здание простых прямоугольных форм. Оно было лишено всяких декоративных излишеств или пристроек. По большому счету оно напоминало огромный деревянный ящик, разве что сделано было из вытесанных прямоугольных каменных блоков. Все было жестко и практично. Внутри все коридоры были одной ширины, повороты – строго под прямым углом. Стойки для свечей и факелов, скамьи, даже двери кабинетов и прочих комнат – все находилось в строгой последовательности и одинаковом расстоянии. От этого у меня первые дни болела голова. Слишком сильная упорядоченность снаружи и внутри здания контрастировала с моим хаосом в жизни.

Никто долго со мной не возился. В тот же день я прошел ряд проверок, чтобы продемонстрировать свои умения читать чужие эмоции и влиять на них. После демонстрации сил я услышал вердикт: весьма неплохо для самоучки, столько лет скрывающего дар и осваивая его по наитию, но грязно, неуклюже и слишком топорно. Тогда я еще не понимал, о чем вообще шла речь, но и мне никто не старался этого объяснить. Мне выдали черные одеяния учеников, поселили в одну из весьма аскетично обставленных комнат и строго наказали утром следующего дня явиться к наставникам для начала моего обучения.

Первые месяцы давались мне весьма непросто. Чуть ли не каждую неделю учителя менялись, я был вынужден читать много книг о физиологии человека, его эмоциональных проявлениях, основных страхах и так далее. Я встречался с другими учениками, которых было здесь не мало, чтобы отрабатывать методы воздействия на эмоции. Поражало меня то, что ученики были абсолютно разного возраста. Я встречал и юных мальчишек, которым не было, наверное, и десяти лет. Встречал и юношей примерно моего возраста. Были даже несколько стариков, которые, на мое удивление, не только весьма охотно постигали преподносимые нам знания, но и были в чем-то даже упорнее остальных. Ни одной девушки или женщины, ни среди учеников, ни среди уже прошедших обучение Дознавателей я не встретил. Позже я узнал, что подобные силы проявляются в разное время, при разных обстоятельствах, но всегда – только у мужчин.

Дни тянулись за днями, недели за неделями. Я постепенно привыкал к новому укладу жизни. У меня неплохо получалось работать с чтением эмоций, и еще лучше я отточил навыки управления ими. Я усиленно изучал различные научные труды о сути и природе человека, подтянув не только навыки чтения и письма до практически идеальных, но и многое узнав о человеческой личности в целом. Это помогало мне и в вечерних сеансах самоанализа, которые я проводил, оставшись в собственной комнатушке наедине со своими мыслями.

Несмотря на то, что обучение теории всегда перемежалось с практикой, лишь к концу моего первого года пребывания в Оплоте я получил возможность посмотреть на то, как Дознаватели ведут процесс допроса лично. Естественно это сильно отличалось от того, что делал я. Никто не использовал пыточный инструмент, все происходило сугубо посредством краткой, но эффективной битвы между разумом допрашивающего и способностями Дознавателя. Я видел все сплетения эмоций, видел, как быстро и точно Дознаватели разжигают одни чувства и гасят другие. Сей процесс всегда проходил в чистых, абсолютно пустых камерах, где заключенный был прикован к стене цепями, а Дознаватель просто стоял напротив. В помещении не было за что зацепиться взглядом, не было на что отвлечься. Только один человек напротив другого. В очень редких случаях в комнате мог находиться небольшой стол, на кортом были аккуратно разложены различные инструменты. Все они были просты в своем изяществе и нужны были в тех редких случаях, когда пойманный преступник плохо поддавался чтению эмоций.

Таких людей было немного и мне подробно объяснили, почему тот или иной человек мог быть недоступен для применения сил Дознавателя. Как я уже выяснил ранее сам, под эту категорию попадали все, кто являлся чистокровным представителем Объединенных племен. Несмотря на то, что война с ними давно закончилась, тут и там на территории королевства отлавливали не желающих примириться с поражением вражеских шпионов, диверсантов. Выживших, но желающих мести. Те, кто родился от женщин, изнасилованных и брошенных в свое время дикарями, имели смешанную кровь и также плохо поддавались чтению эмоций. Еще были те, кто имел врожденную или приобретенную травму головного мозга и был либо попросту не в себе, либо имел весьма своеобразное мышление. Всяческих психопатов или блаженных людей, совершающих преступления, тоже хватало. Но больший интерес для меня представляли люди, пережившие огромное эмоциональное потрясение. Те, кто видел что-то такое, после чего навсегда уходил в глубины собственной личности, закрыв чертоги разумы и души для окружающих. Но даже в процессе допроса таких людей Дознаватели действовали профессионально, используя достаточно обширный арсенал. Яды и сыворотки, мази и инъекции – все, что было способно развязать язык без нанесения явных физических травм, применялось в первую очередь. И только тогда, когда и если человек отказывался говорить окончательно, в руках Дознавателя появлялся нужный инструмент. И то, как они ими работали, завораживало меня. Это не было кровавой мясорубкой, которая нужна была для запугивания и обескровливания. Это был четкий, выверенный спектакль боли и страданий, который всегда заканчивался признанием и ответом на нужные вопросы. Когда я наблюдал за этим и учился, я вспоминал, как грубо и подолгу я пытал дикарей на войне… Глядя на то, что демонстрировали мне в Оплоте справедливости, я попросту не верил, что жестокость может быть настолько сдержанной и настолько болезненной.

Прошло чуть больше года, когда меня приняли в ряды Дознавателей. Я стал носить такие же серые одеяния с кожаными сегментированными наплечниками, пояс с различными пузырьками и колбочками, содержащих в себе различные яды и средства. А еще я начал работать.

Я допрашивал людей под присмотром Фейита, поскольку он отвечал за, скажем так, преемственность учеников и некоторое время курировал деятельность уже ставших Дознавателями людей. Его советы и наставления очень помогли мне в свое время и многие, прошедшие через меня заключенные, выдавали нужную информацию быстрее, чем я успевал по-хорошему напрячься. Но вскоре надобность в его наблюдениях отпала, поскольку, по его мнению, я стал достаточно опытен и самостоятелен, чтобы работать в одиночку. И вот тогда, когда контроль надо мной был снят, судьба преподнесла для меня испытание, которое я провалил.

Зайдя в камеру для допросов, просматривая на ходу список с данными о человеке и его деянии, я потерял самообладание. А когда, попав в камеру, я увидел знакомое лицо, то и вовсе потерял на мгновение возможность даже дышать. Естественно, годы прожитой жизни оставили на заключенном свои следы и узнать в нем человека, открыто презиравшего и вечно издевающегося надо мной в детстве, было сложно. Но я сразу понял кто это. Несмотря на то, что был доставлен в Оплот из другого города, я видел в нем в первую очередь Бодри Аршура – сына старосты Влечей, деревни, где я жил когда-то.

Этот парень был старше меня всего на два года. Всю мою жизнь во Влечах он постоянно издевался надо мной со своими прихлебателями. Они часто задирали меня, били, измазывали коровьим дерьмом или бросали в грязь…Объясняли они это тем, что я был сыном недостойного мужа и матери-шлюхи, которая по их мнению, вечерами ходила по деревенским мужикам и там зарабатывала меры понятным способом. Я ни тогда, ни теперь не понимал и не мог понять этой детской жестокости и ненависти именно ко мне. Ведь в деревни были и другие пьющие отцы и уж тем более действительно распутные и неприличные матери. Вопрос в том, почему крайней была именно наша семья? Потому, что мы были не местные и переехали во Влечи? Или дело было в какой-то особой репутации отца? Или, быть может, я действительно чего-то не знал?

В любом случае, глядя на Бодри в тот день, я осознал две вещи. Во-первых, он тоже узнал меня и выдал свой страх, моментально обмочивши штаны. Во-вторых, его страх не был беспочвенным: я понял, что не смогу упустить возможности отыграться за все…

Я разжигал и гасил все, до чего мог дотянуться. Я заставлял его раз за разом переживать все свои неудачи, страхи и лишения. Я играл с ним, как с тряпичной куклой. Мне было все равно, что он рассказал мне все, что нужно, еще в первые несколько минут. Дело было плевым – он был обычным смутьяном, распространяющим какую-то нелестную информацию о нашем короле. Но я не останавливался. Я терзал его душу сильнее, чем он в свое время - мою. Пиком моего ответного удара было то, что я выудил каждое воспоминание о том, где он измывался надо мной, и передал Бодри всю боль, которую тогда испытывал, многократно увеличив ее. Он просматривал в собственной памяти каждый эпизод издевательств надо мной и моей семьей, даже те, которые, как ему казалось, были давно позабыты. Я нашел каждую крупицу своих страданий и обжигающими углями, раздуваемыми вновь и вновь, сыпал их ему в голову огромными горстями. Я не знал, сколько это длилось. Возможно, прошли часы, может минуты. Но я смаковал каждое мгновение, каждый его всхлип, просьбу остановиться или желание попросить прощения за все. Я понимал, что все это неправильно, что моя месть, дикая и нечеловеческая, вообще не имела права на существования спустя столь длительный отрезок времени. Я пытал взрослого человека за грехи ребенка, но не мог остановиться.

Однако это все же произошло…

Испустив последний вздох, Бодри Аршур умер, безвольно обвиснув на цепях, которыми был прикован к стене. Его разум погас, а сердце не выдержало столь сильных эмоциональных потрясений. Я привел его к гибели не через физическое воздействие, но через душевное…

Оправдать смерть заключенного от моих навыков было сложно, даже несмотря на то, что я все же получил информацию, которую необходимо было выведать. Речь там шла о какой-то небольшой группе радикально настроенных жителей королевства, тайно собирающихся по вечерам и обсуждающих верность решений, принимаемых королем и его подручными… Я узнал, где и когда они собираются, узнал имена. Однако, несмотря на то, что я это выяснил, меня строго осудили и отстранили от работы на полгода, заставив вновь обучаться, добавив в программу больше занятий по контролю собственных эмоций, изучению человеческой психики и тому подобного…

Стало ли это событие важным жизненным уроком для меня? Тогда я думал, что да… Но прошедшие годы доказали мне обратное.

Глава 9. Амбиции

Я был уверен, что постиг все внутренние стороны собственной личности и последнее, что мне оставалось – принят факт того, кем и чем я стал. Когда мне открыли глаза на мою истинную суть и показали, что я могу делать, используя свои навыки и необычные способности, я смирился. Я принял дарованную мне судьбу окончательно, отбросив все собственные страхи и предрассудки. Я был близок к окончательному принятию себя как никогда прежде, и многое меня устраивало. Многое, но не все. Поэтому я решил, что пора окончательно закрыть все вопросы разом…

После того, как меня вновь допустили до работы, я решил, что должен стать более ответственным и делать дело, для которого у меня были все навыки и способности, чисто и профессионально. Я убедил себя окончательно, что это и есть мое призвание. И через время в этом убедились многие, в том числе – и за пределами Оплота справедливости и самой столицы.

Время шло, я работал усердно и мастерски обрабатывал каждого, кто был у меня на допросе. Мои навыки выросли настолько, что моя репутация бежала сильно впереди. Мне было все равно, с кем взаимодействовать: открытые для чтения эмоций или закрытые, жители королевства или иностранные шпионы – все они были для меня открытыми книгами. Мой выросший профессионализм привел меня к должности главного королевского Дознавателя к тридцати трем годам.

Мне поручали самых опасных преступников, я разгадывал самые сложные задачи и выуживал информацию, о которой порой не подозревали и сами пленники. К тому времени по всему королевству тут и там, уже практически не таясь, стали давать о себе знать так называемые Дети нового рассвета*, ведущие подрывную деятельность и пропагандирующие желание освободить жителей королевства Кордин от правления уже постаревшего и короля Диламина Анпеша второго. Слухи о том, что король, многие годы после успешной войны с Объединенными племенами собирая новые силы, хочет начать новую войну и с другими соседними королевствами и государствами, давно текли со всех сторон. Но никто их не воспринимал всерьез, пока тут и там не начали появляться радикально настроенные Дети нового рассвета. По началу они лишь выступали с громкими заявлениями в деревнях, после – стали пробираться на площади крупных городов. Количество их сторонников росло, в нескольких городах даже были подавлены несколько мятежей, хоть и не особо крупных. На какое-то время это усмирило Детей, но позже они явились с более опасными формами протеста. Они нападали на военные обозы, движущиеся со стороны Северных гор или отвозящих что-то туда, жгли разворачиваемые у границ новые военные посты и дозорные вышки, всячески саботировали иную деятельность, которая хоть как-то могла повлиять на повышение военного потенциала королевства.

На фоне всего этого возрос и уровень общей преступности, а значит, работы в Оплоте справедливости всегда хватало. Фейит Раас, бывший мне когда-то наставником, стал мне верным советником в делах управления Оплотом и сильно разгружал меня, беря на себя какие-то вопросы и обязанности. Чаще мы стали видеться и с Героном Ширлдом, который получил повышение и стал главнокомандующим всего отделения королевской стражи. Мы работали в связке весьма эффективно, а вечерами часто засиживались с ним в тавернах. От былых страхов и проблем в общении не осталось и следа. Теперь мы смотрели друг на друга глазами опытных мужей, каждый из которых находился на своем месте и делал то, что у него получалось лучше всего.

Однажды мы встретились с Героном в одной из таверн.

Я ждал его больше получаса, лениво попивая неплохой эль и разглядывая обстановку вокруг. Эта была не лучшая таверна в городе, но и не самая захолустная. Я любил выбираться в места попроще, чтобы быть ближе к той жизни, которую вели в основном те, кого мне приходилось допрашивать. Сейчас у меня было столько мер, что к началу следующего месяца, когда я получал свое жалование, я не тратил и половины предыдущего. Я купил себе хороший, уютный дом в центре Кординии, обставил его дорогой и качественной мебелью. Я покупал дорогие продукты и вина, хорошее белье и одежду. В общем, я старательно пытался возместить себе все, чего мне так не хватало в детстве и юности. Но ходить в обычные таверны я не перестал и по иным причинам. Люди в них были куда добрее и честнее, чем в элитных заведениях, да и послушать то, о чем говорили простые работяги, было куда полезнее, чем закатывать глаза от очередных историй о неразделенной любви, изменах и интригах при королевском дворе. Знать не волновала судьба королевства в той степени, в которой о ней сетовал простой люд. Слухи и информация, которую я узнавал в таких местах, здорово помогали мне в моей работе.

Я не пользовался своими силами в обычной жизни уже очень давно. Перестал это делать, когда набрался опыта и жизненной мудрости. Люди узнавали меня потому, что я часто выступал на главной площади с какими-либо заявлениями, выносил приговор тем или иным опасным преступникам и изменникам. Все уже давно знали кто я такой и на что способен, и именно поэтому привыкли вести себя рядом со мной обычно. Потому что знали, что в случае чего, я все равно узнаю обо всем.

Когда Герон вошел в помещение, он несколько сморщился, и, найдя взглядом меня и подойдя к столику, грузно сел на стул:

- О, Близнецы милостивые, ну не можешь ты выбрать нормального места для встречи, а?!

- А что не так? – я лишь улыбнулся и пожал руку старого друга.

- Да тут же воняет хуже, чем в болотах Трех Низин… - возмутился Герон.

- Зато здесь отличная выпивка, - я подвинул стакан с его порцией. – Ты говорил мне накануне, что к вечеру узнаешь, что там по Детям.

- Да, - Герон отхлебнул немного эля и сразу изменился в лице. Я понял, что ему понравилось. – А не дурно, действительно… Так, я о чем? В общем, завтра сюда действительно доставят человека, который очень близок к верхушке этих чертовых Детей нового Рассвета. Он вроде как их правая рука, то ли что-то такое…

- Хорошие новости. Я рад, что вам удалось заполучить такую жирную рыбу в свои сети. И завтра я вытяну из него все, что можно. Надеюсь, это поможет нам покончить с этими радикалами.

Герон сделал еще один глоток, а затем, немного прокашлявшись, тихо сказал:

- Видишь ли, не совсем… Слушай, ты уверен, что нам вообще стоило обсуждать это здесь?

Я улыбнулся.

- Дома я отдыхаю от работы, ты это знаешь. А здесь никто не посмеет запомнить то, что мог даже случайно услышать. Главный Дознаватель его королевского величества и командующий гарнизонами королевской стражи! Ты думаешь, что кто-то отважится подслушивать наш разговор?

- Вы – странные. Всегда это говорил…

- Кто – мы?

- Дознаватели, кто ж еще! – Герон откинулся на спинку стула и отвел взгляд. Я понял, что он чем-то встревожен. Уловив, что я пристально смотрю на него и ожидаю ответа, он сказал:

- Дело в том, что я не просто так хотел с тобой поговорить. Было бы все просто, я бы не стал искать время тебя информировать о чем-то, - я немного напрягся, а Герон продолжил. – Пленника уже успел обработать один из ваших.

- Что? Как? В обход всех процедур? Фейит мне ничего не докладывал. Да и запросов на проведения дознания ко мне не поступало! – я был возмущен и шокирован одновременно. Кто-то из Дознавателей, находившихся рядом в момент задержания этого человека, решил, что может самостоятельно и без нужных разрешений начать процесс допроса? Прямо так, что называется, в поле?

- Тут весьма непростая ситуация, Изер… - Герон снова сделал глоток из своей кружки. Больше походило на то, что он пытался скрыть волнение, чем насладиться напитком.

- Говори, - с нажимом сказал я.

- Ох… Короче, Дознаватель, который совершил допрос, это Регул Форм.

- Так, и? – я ждал.

- Ну, а вот тот, кого мы поймали… Его зовут Грейсон Форм. Смекаешь?

- Братья?! – только и смог удивленно прошептать я.

- Да, - подтвердил мои слова Герон. – Родные. Насколько я понял, они и виделись в последний раз тогда, когда Регула забрали на обучение в Оплот справедливости. Ну а дальше судьба их разметала так, что не позавидуешь. В общем, проблема в том, что Регул, видимо из-за обид и непонимания, почему его родной брат оказался среди бунтарей, перестарался в беседе с ним… Допрос был не о том, где и в каком количестве сидит верхушка заговорщиков, а скорее о каких-то детских неразрешенных обидах, непринятии и все такое. Короче, если подвести к главному, то… Изер, Регул сломал своего брата.

Мне не нужно было объяснять, что значили эти слова. Надавив на человеческие эмоции, можно было лишить жизни. Нервная система не выдерживала сильных и быстрых волн душевных страданий, уносящих частички жизни в океан смерти. Но еще, воздействуя на эмоции определенным образом, можно было стереть личность человека, уничтожить его морально, но не физически, навсегда заперев безвольный разум в физической оболочке неподконтрольного тела…

- Это очень плохие новости, Герон, - я пытался думать, как поступить дальше. – Регул так ничего и не узнал полезного?

- Увы, но нет, - мой давний товарищ потер переносицу. – Это весьма сложное дело теперь. Дознаватель, который превысил полномочия, искалеченный разум чуть ли не важнейшего преступника, который мог бы вывести нас на верхушку Детей… Я вот ума не приложу, как такое могло вообще произойти. Меня очень напрягает эта ситуация… Пойми, этот Регул оказался рядом словно по волшебству… Отряд, который задержал Грейсона Форма, прибыл в расположение небольшого гарнизона у Ивового ручья. А там уже был этот Дознаватель. Кто бы знал, а? Думаю, что он сразу узнал брата, а потом, скорее всего, использовал свои штучки и добился встречи с ним. Ну и финал тебе известен.

- Что с Дознавателем? – осведомился я.

- Утром ко мне прибыл почтовый ворон с докладом. Он, похоже, сам сильно опечален последствиями своих действий, поэтому смиренно позволил себя задержать и сейчас они движутся к нам – в столицу. Оба под присмотром, но я уверен, что ребята крайне опасаются возможного воздействия Регула на их головы.

- Мда… - я начал массировать себе виски. Такого я не ожидал. – Придется подключить Фейита и плотно заняться еще и Дознавателем, который решил поиграть в личное правосудие. А еще мне придется очень постараться с его братом. Если там есть, что можно достать, я сделаю это…

Дальнейший наш разговор прошел за обсуждением следующих действий. Мне крайне не понравилось, что дела складывались именно таким образом. Был ли Регул тоже замешан в делах Детей нового рассвета и намеренно вынюхал, куда движется отряд с его братом, или это простое, но весьма неудачное совпадение? К тому же целый отряд воинов и стражи был в курсе случившегося, а это могло весьма скверно сказаться как на репутации Дознавателей, так и на ситуации с мятежниками. Ведь выводы простого солдата, которые потом пойдут в его семью, а значит – в народ, могут иметь весьма негативные и долгоиграющие последствия.

Работы предстояло много. Был поздний вечер, когда я, покинув Герона, обратился к Фейиту и изложил ситуацию. Мы чуть ли не до рассвета просидели тогда, решая как правильнее всего поступить. В итоге мы пришли к нескольким решениям. Было принято решение направить несколько Дознавателей к всему отряду, чтобы встретить всех по прибытию в город и сразу же подавить внутри сомнения и опасения по поводу сложившейся ситуации. Самого Регула на себя согласился взять Фейит – он был одним из старейших и опытнейших Дознавателей и обещал, что решит поставленный вопрос. Думать о худшем нам не хотелось, но если Регул действительно был каким-то невообразимым образом завербован в ряды мятежников, мы должны были узнать все, а потом заставить того замолчать навсегда. Я же решил, что все же попробую лично заняться искалеченным разумом Грейсона и попытаюсь восстановить хоть что-то, достать если не полную правду, то хотя бы образы или намеки на то, что нам нужно.

Работать с человеком, у которого от переизбытка переживаний практически выжгло сознание, было крайне непростой задачей. Пока он не прибыл ко мне, я не знал, чего ожидать. Его выжженный разум мог на что угодно. Я мог увидеть полный хаос и смятение, а мог утонуть в безграничной пустоте и отрешенности. И каждая из этих крайностей была возможна…

И вот, когда отряд прибыл, мы начали действовать.

Я встретил Грейсона в камере для допросов. Он безвольно висел на цепях у стены, как и многие до него. Единственным отличием было то, что он тупо смотрел себе под ноги и, роняя слюну, бормотал одно и то же:

- Плохой! Предатель! Плохой… Предатель… Предатель.

Я сразу же обратился к своим силам и постарался настроиться на эмоции, излучаемые пленником. И не увидел ровным счетом ничего. В его груди не было света. Лишь едва уловимые тусклые пятна, появляющиеся тут и там, хаотично и бессистемно. Я понимал, что это были тлеющие угли ненависти к себе и стыда, которые до этого были огромным бушующим пламенем, зажженное в Грейсоне родным братом. И душа просто сгорела, не оставив ничего ценного для личности. Работать с таким было практически невозможно, но я все же решился попробовать. Я потянул свои цветные нити в сторону пленника, но не мог ухватиться за что-нибудь. Отголоски умирающие эмоции появлялись так быстро, что я попросту не успевал за что-нибудь зацепиться. Нужно было стабилизировать его:

- Грейсон, привет. Ты меня слышишь?

- Предатель! Плохой! Плохой! – все, что я услышал в ответ. Снова потянувшись к остаткам погасших эмоций, я вновь провалил попытку. Ощущения, блуждающие в истерзанном сознании пленника, были настолько хрупкими, практически несуществующими, что рассыпались в ничто еще до того, как я успевал их достать.

-Ты помнишь, как тебя зовут?

Тишина. Грейсон никак не реагировал на мой вопрос, повторяя лишь те слова, которые он говорил до этого. Тогда я попробовал подыграть ему.

- Ты предатель?

- Предатель! Плохой! Предатель, – он не отреагировал более бурно или как-то иначе. В груди не появилось новых или более ярких вспышек. Он действительно был эмоционально мертв. Тогда я пошел на крайние меры. Зная, что то, что я собирался сделать, могло привести к смерти пленника, я все же рискнул.

Взяв со стола острый скальпель, я подошел к Грейсону вплотную и повертел инструментом у него перед глазами. Реакции не было. И тогда, сконцентрировавшись на его эмоциях изо всех сил, я ударил, вонзив лезвие прямо в плечо. Грейсон едва заметно вздрогнул, но не более того, а я не увидел того, чего желал. Я быстро извлек инструмент из раны на и, схватившись за запястье пленника, провел лезвием по тыльной стороне ладони, оставляя глубокий надрез. Снова ничего. Я не собирался сдаваться, и намерен был довести дело до конца. Выхватив из-за пояса небольшой стеклянный пузырек, открыл его и насильно влил в рот Грейсона. Это был экстракт черного мха, который значительно повышал чувствительность нервных окончаний. Подождав несколько минут, чтобы средство стало действовать, я вновь подошел к парню и уколол его в бедро. Затем я нанес порез ему на предплечье, оставил несколько на груди. И все безрезультатно. Я наносил точечные удары, мастерски применяя накопленный за годы работы навык терзать тело так, чтобы человек чувствовал боль, но не терял сознания и не умирал от кровопотерь. Разрез, укол, еще разрез. В какой-то момент я был очень близок к тому, чтобы сдаться и взять перерыв, но когда я всадил лезвие под очередной ноготь Грейсона, на мгновение я увидел в нем вспышку. Маленькое, не больше горошины свечение темно-фиолетового света. Выронив скальпель, я моментально устремил свои нити к свечению и поймал, казалось, в последний момент. Теперь я мог раздуть пламя боли и через нее попытаться добраться до осколков разума.

Постепенно, делая боль то сильнее, то слабее, я увеличивал ее, наблюдая за какими переживаниями она потянется сама. Грейсон начал реагировать на это. Он больше не тараторил одно и то же, он морщился и дергался, показывая мне, что явно ощущает дискомфорт. И тогда, когда его боль стала поддаваться мне сильнее всего, я начал громко и четко произносить:

- Жизнь. Будущее. Прошлое. Дом, - реакции возникали, но не настолько сильные, как мне хотелось бы. Я продолжал. – Защита. Семья. Надежда. Отец. Мать…

На последнем слове вспышка фиолетового света стала очень яркой, заполнив почти все пространство вокруг себя. Я понял, что это – оно.

- Твоя мать, Грейсон. Она не любила тебя?

- Она требоавала… Больше. Всегда больше! – пленник говорил сдавленно, будто выискивая слова где-то в глубине сознания.

- Больше, чем отец? – спросил я.

- Больше… Больше, чем требовала… у брата.

- Ты ненавидишь брата? – я видел слабый красный огонек. Это был хороший знак, поэтому я стал раздувать и его.

- Он… Не такой. Всегда был другим.

- Каким?

- Всегда был… лучше. Все любили! Никогда не наказывали…

- Почему?

- Он видел… управлял. Я не мог!

- Ты знал, что у него есть силы?

- Позже узнал… Его забрали! Я узнал… Я понял!

- Что ты понял? – я раздувал пламя его ярости сильнее, перемешивая с болью.

- Понял… Что он управлял. Он заставлял любить себя… А меня – ненавидеть!

Новые вспышки эмоций. Теперь я видел его отчаяние и непонимание. Видел обиду. Все это, связывая со своими нитями, я усиливал, смешивал и вытаскивал наружу. Мне важно было оживить через боль воспоминания, пускай и обрывочные. Привести его туда, где он мог бы дать хоть какие-то ответы.

- Ты тоже хотел управлять? – обратился я к Грейсону снова.

- Я… хотел!

- И ты искал такую возможность всю жизнь?

- Я искал… поддержки.

- Тебя так и не приняли в семье?

- Меня отвергали… Я был не нужен и без… сил брата. Меня просто…

- Не любили? – тихо спросил я.

- Не любили… - также тихо ответил Грейсон.

Так, вороша прошлое, крупицу за крупицей собирая образы и восстановляя сознание настолько, насколько это было возможно, мы двигались с ним от вопроса к вопросу. Я действовал аккуратно, стараясь не передавить и не спровоцировать такой эмоциональный шок, который бы спровоцировал в ослабленной душе хаос. Это бы привело к моментальной, но все же мучительной гибели Грейсона. С хирургической точностью я тянул за одно и отпускал другое, позволяя пленнику до конца прожить старые обиды и освободиться от них. В какой-то момент я заметил, что сеанс допроса стал больше походить на исповедь… Я действительно хотел облегчить его страдания, потому что много из того, что я узнал из его отрывчатых ответов, отзывалось внутри.

Грейсон рос в семье простых фермеров, в какой-то деревушке за рекой Онара. Точнее узнать не удалось. Фигура отца слабо присутствовала в жизни парня, и каких-то конкретных эмоций выудить на этот счет не удалось. Но вот мать была крайне важна для него, однако внимания ее он не получал. Его младший брат Регул, обладая способностями считывать эмоции и управлять ими, в какой-то момент научился применять свои силы на практике. Как и я, он был самоучкой, которого заметили слишком поздно, но в отличии от меня, он не гнушался пользоваться своим даром и активно познавал границы возможного, не переживая за последствия. Именно из-за воздействия Регула мать стала холодна и жестока по отношению к Грейсону, а их отец и вовсе впал в пожизненную апатию. Потом Регула забрали в Оплот. А вот Грейсон, оставшись вместе с призраками своих родителей, пытаясь всячески заслужить их доверие и любовь снова, бился головой об лед. Пока однажды, в более поздний период своей жизни он не познакомился с некоторыми людьми, которые помогли избежать ему призыва на войну. Ту войну, в которой участвовал и я сам. Он покинул вместе с ними пределы королевства, нахватался разных радикальных мыслей и вернулся под конец войны назад. А потом, ведомый желанием влиять на что-то, иметь возможность получить внимание к своей личности, стал все больше и больше втягиваться в сомнительные авантюры. Пока, наконец, его действия не привели его к Детям нового рассвета. Там он расцвел. Обладая пытливостью и стремлением всегда занимать самое заметное место, он быстро дошел от простого информатора и мальчика на побегушках, до значимой фигуры в рядах бунтовщиков. Многие планы по захвату караванов, порче имущества и нападений на аванпосты были придуманы именно Грейсоном. Его успехи привлекли внимание лидеров заговорщиков, и уже через несколько месяцев он лично знал каждого из них.

И теперь их лично знал и я сам.

Когда я закончил работу я был вымотан окончательно. Для того, чтобы пробудить нужные эмоции и держать их в нужном напоре, мне приходилось делиться подобными переживаниями с Грейсоном, будто подпитывая его собственной силой. Конечно, окончательно восстановить разум парня мне не удалось, но вывести его из бредового состояния – вполне. Остальное за меня доделали вызванные мною другие Дознаватели. Передав нужную информацию Герону, я отправился переговорить с Фейитом. Мой заместитель давно закончил работу с Регулом и сказал то, что меньше всего я ожидал услышать.

Нет, Регул Форм не был предателем и честно нес свою службу в рядах Дознавателей все эти годы. Все, что им руководило в момент его разговора с братом – чувство вины перед ним и нежелание признавать факт того, что Грейсон был изменником. Да, их отношения в детстве не были идеальными, но многие свои ошибки и просчеты Регул осознал только в Оплоте. Именно поэтому он решил, что лучше сам дарует брату смерть, чем позволит попасть на пытки, после которых за измену он будет казнен публично. Однако, в процессе разговора с Грейсоном, Регул настолько преисполнился чувства собственной вины и общей несправедливости, что потерял контроль. Вместо того, чтобы быстро выжечь личность брата, перегрузив его эмоционально и доведя до смерти, Регул не смог довести дело до конца и, запутавшись в своих эмоциях, просто разорвал сознание брата на части… Слова, которые говорил Грейсон, как я думал о себе, таковыми не являлись. Предателем и плохим человеком был Регул, который транслировал эту мысль брату, поглощенный собственной виной. Это и привело к тем последствиям, с которыми разбирался уже я…

И тогда, впервые за долгие годы, я понял для себя, чего мне не хватало все это время. Я хотел искупления. Хотел прощения и избавления от собственной злобы и вины. Поэтому, завершив все насущные дела и предоставив возможность разбираться с заговорщиками, коих теперь не составляло труда найти, другим, я временно вверил Фейиту право управления Оплотом, собрал вещи и отправился в небольшой отпуск, которого у меня не было уже очень давно. Но в этот раз я не поехал в Мальраду, славящуюся своими виноградниками или в Джентру, где чуть ли не каждую неделю были уличные карнавалы и представления. Не отправился я и на свой любимый Шепчущий полуостров, где располагались лучшие горячие источники в пределах королевства Кордин…

Я отправился во Влечи. Я хотел навестить могилу матери и, по возможности, перезахоронить ее как подобает… Мне было противно и тягостно осознавать, что за все время я так ни разу и не подумал об этом. Я попросту боялся возвращаться в место, наполненное печалью и горестью. Боялся раскачивать лодку, когда волны переживаний уже успокоились. А еще я понял, что должен побывать на могиле отца, если таковая имелась, и простить его за все. Каково бы ни было мое прошлое, оно сформировало мое будущее, сделало меня тем, кто я есть. И этот опыт необходимо было принять. Это должно было стать последним шагом к здравому осмыслению собственной личности.

Я уже давно не испытывал агрессии или ненависти. Я научился контролировать эмоции и жил вполне себе спокойно все эти годы. Но тогда, когда мне пришлось смешать собственные чувства с чувствами угасающего разума Грейсона Форма, я осознал, что все это всегда было со мной. Я ничего не принял, я просто спрятал это так глубоко, чтобы оно не мешало. Поверил в свое призвание и то, что большего у меня не будет. А потом амбиции захватили меня и, став успешным, я иллюзорно полагал, что решил все свои проблемы и шрамы прошлого больше меня не тревожат.

Я ошибался. Опять.

И факт того, что весь мой путь был построен на сплошных ошибках, окончательно добил меня.

*Дети нового рассвета – объединение небезразличных к судьбе королевства граждан, считающих методы правления и ведения внешней политики со стороны короля Диламина опасными. Основной идеей их пропаганды является опасение, что король готов в любой момент ввязаться в новую кровопролитную войну с соседними королевствами, а захваченные ранее территории Северных гор, где жили Объединенные племена, являются плацдармом для незаметной подготовки многотысячных армий из плененных дикарей и наемных воинов.

Глава 10. Встреча

Я ошибался во всем. В себе, в отношении ко мне окружающих людей, в выборе собственного жизненного пути. Я, имея тело и разум тридцатилетнего мужчины, носил внутри исковерканную, убогую душу маленького мальчика, который не знал отцовской поддержки, не прочувствовал полностью материнскую заботу и любовь, не знал истинной дружбы… И все лишь потому, что я не захотел отпускать прошлое. А когда я все же решился на это, оно настигло меня в самый неподходящий момент времени. Моя душа, которую я считал закаленной и стабильной, на самом деле нуждалась лишь в небольшом толчке, чтобы устремиться в пропасть. О, как же я был удивлен, глядя на того, кто толкнул меня в бездну в последний раз!

Влечи… Последний раз я был там в свой шестнадцатый день рождения. В день, который начался с чудесного утра и новых возможностей, а закончился гибелью всего. Я медленно двигался на своей лошади по узким улочкам, минуя знакомые дворы и дома. Я не обращал внимания на проходящих мимо людей, которые с интересом и страхом разглядывали мои одежды. Я не переоделся в какой-нибудь выходной наряд или парадную форму. Все, что было на мне – одеяние Дознавателя и серебряная брошь, обозначающая мой титул главного в Оплоте справедливости. Наверное, я просто внутренне желал того, чтобы на меня смотрели не с презрением, как в детстве, но и не с напущенным восторгом, будь я в дорогом облачении, подходящего человеку моего статуса. Я хотел, чтобы все испытывали страх и тревогу, испытывали дискомфорт, который когда-то испытывал я, бродя по этим улицам… И, судя по тому, что я видел, периодически используя свою силу, чтобы прощупать людские эмоции, я добился нужного эффекта.

Доехав до места, где когда-то давно стоял дом моего детства, уничтоженный пожаром, сотворенным отцом, я остановился и спешился. Теперь на участке, чистом и ухоженном, стоял небольшой, аккуратно сложенный из бревен, домик. Вокруг него было несколько клумб, на веревках сохло белье, у небольшого сарайчика что-то раскапывали несколько кур. Я прошел вдоль забора – аккуратного и ровного, вообще не походящего на то, что было когда-то у нас, и заглянул вглубь двора. От увиденного мне стало несколько не по себе. Яблони, под корнями которой должно было лежать тело моей матери, не было.

Понятное дело, глупо было ожидать, что нынешние хозяева решили бы оставить дерево, если оно было им не нужно. И уж тем более, если ни каким-то образом узнали, что под ним спрятано. Однако я обязан был узнать, где теперь останки моей матери. Зайдя во двор, я поднялся по ступеням, ведущим к двери, и постучал.

Когда дверь открылась, я увидел мужчину в преклонном возрасте. Седые редкие волосы непослушными прядями торчали во все стороны, горбатый нос был слегка красноват, равно как и белки глаз. Хозяин дома смотрел на меня, буравя взглядом, а я не знал, что делать и как себя вести. Вопросы куда-то пропали, равно как и мое спокойствие. Я пытался держать себя в руках, но эмоции неслись табуном откуда-то из глубин моей души. Оттуда, где я выстроил когда-то давно прочные стены и запер все за тяжелыми замками.

Так мы и смотрели друг на друга, одним Близнецам лишь известно, сколько. Я узнал его, а он – меня. Постаревший, но с глазами, как никогда ясными, передо мной стоял мой отец. На его теле не было ни ожогов, ни каких-то иных увечий, который он мог бы получить в пожаре в ту ночь, когда я, бросив все как есть, покинул Влечи.

- Изер? Здравствуй, сын, - в его голосе не было больше той агрессии и той, привычной мне еще с раннего детства, надменности и требовательности. В этот раз он говорил вполне себе спокойно.

Я не понимал, призрак вижу перед собой или реального человека:

- Ты? Я думал… ты погиб в пожаре.

- Можно сказать, что в ту ночь я действительно в какой-то степени умер, сын.

Второй раз.

Уже второй раз за нашу встречу он назвал меня этим словом. За все детство я слышал слово «сын» лишь пару раз, в моменты когда он был долгое время трезвым и чего-то от меня хотел. В остальные моменты я был «щенком», «мелочью», «подонком», «эй, ты» и прочим… Реже я просто слышал свое имя, которое выговаривалось так, будто это кличка собаки. Я цеплялся за последние остатки самообладания, чтобы удержаться не только на ногах, но и остаться при своем разуме. Того, что сейчас происходило, попросту не было в моей голове. Я похоронил отца, убедив себя в том, что он отдал тело и душу пламени в порыве жалости к себе и вины за то, что он сам испоганил свою и чужие жизни. Других вариантов я попросту не рассматривал.

Быстро прощупав его силой, я лишь сделал себе хуже. Я ждал увидеть скрытую ненависть, отвращение ко мне. Жаждал увидеть там недоверие и стремление закрыться, хотел разглядеть хоть какой-нибудь негатив. Но видел лишь общее спокойствие и принятие, на фоне которого понемногу расползалось чувство вины и глубокой печали.

Я оперся на стену дома, чуть не завалившись прямо там. Отец подхватил меня рукой. Той самой, что когда-то давно я переломил ему.

- Давай зайдем в дом? – сказал он. – Я не знаю, зачем ты приехал. Зачем ты приехал сейчас… Но ты явно захочешь многое обсудить. Я почему-то чувствую это…

И он, придерживая меня за плечо, спокойно повел меня внутрь дома. Я не сопротивлялся и не говорил ничего. Я позволил вести себя будто хромую лошадь, и пока мое тело было частично отдано на контроль другому человеку, разум судорожно пытался выстроить хоть какую-то здравую цепочку вопросов и рассуждений. Моей отец был прав: мне действительно хотелось многое обсудить.

Внутри дома меня встретила чистота и уют, совсем не похожие на то, что я привык видеть в детстве. А еще навстречу мне вышла женщина, бережно протирающая в руках какую-то тарелку.

- Ты не говорил, что у нас будут гости, Бертер, - сказала она, улыбаясь. Но как только она перевела взгляд на меня, оценив мои одеяния и явно понимая, что они означают, улыбка сразу же сползла с ее лица. – Дознаватель? Что-то произошло?

Женщина чуть не выронила тарелку, а я не успел придумать ответа. Вместо этого заговорил мой отец:

- Не волнуйся, Катрина. Это – мой сын. Он просто заехал в гости…

Я тяжело уселся на предложенный мне стул и все еще молчал и пытался анализировать происходящее молча. Женщина была с отцом примерно одного возраста. Поседевшие волосы, морщины в области уголков глаз и губ. Она была чуть ниже его, полнотелая и расторопная. Она шепталась с отцом, явно задавая ему вопросы обо мне, но делала это не с испугом, а скорее в попытках что-то для себя прояснить. Я понимал, что она знала о моем существовании в целом, и для нее новостью было не то, что я явился, а то, что я был Дознавателем.

А еще я заметил на пальце у отца и женщины кольца. Такие носили супруги, которые прошли обряд бракосочетания при церкви Близнецов. Это взволновало меня. Получается, что мой отец не только выжил, но и обзавелся новой семьей. Женщина, которая была рядом с ним – какая она была? Почему смогла заменить мою маму и изменить отца так сильно? Или здесь роль сыграло время? Пока я размышлял, Катрина – новая жена отца, удалилась, оставив меня с ним наедине. Отец, поставив стул рядом со мной, тоже сел и обратился ко мне:

- Я очень рад, что ты приехал, - он не врал, я видел это в свете эмоций, источаемых им. – Жаль, что все так, конечно… Я, признаться, вообще не думал, что ты решишь когда-нибудь вернуться во Влечи.

- Где теперь мама? – эта информация интересовала меня тогда сильнее всего.

- Я… Ох, я выкопал ее через месяц, после того, как ты ушел. Она на кладбище, за деревней. Я похоронил ее как положено.

- Ясно. Я думал, что ты умер. Что ты сжег себя вместе с нашим старым домом, – я говорил тихо, но жестко чеканя каждое слово. Я чувствовал, как все эмоции, которые я годами прятал, лезут наружу. Видя его лицо, видя его живым и здравствующим, с новой женщиной рядом и в хорошем, уютном доме, я понимал, что все мои старые раны начали открываться, пронзая меня ужасающей болью. Все это время, пока я страдал в одиночестве, впитывал боль и ужас войны, работал палачом и Дознавателем – все это время человек, ненависть к которому я так и не смог стереть, которому я желал жизни в страданиях и вине, жил вполне себе счастливо и спокойно.

- Мне через многое пришлось пройти, сын… И тебе, уверен – тоже. Дай мне все рассказать и я…

- Отведи меня на могилу мамы, - я встал со стула. Я не хотел что-то сейчас слушать. Не мог что-то воспринимать. Буря бушевала в моем разуме и все мои навыки самоконтроля не могли ее погасить. Я, словно ребенок, понимал, что единственное, что мне сейчас нужно и важно – это быть рядом с мамой. Или хотя бы там, где она нашла свой покой.

- Может, мы все же поговорим? Я уверен, что ты хочешь много спросить, а я должен многое поведать, - отец смотрел на меня с надеждой, а я видел в нем раскаяние и открытость.

Но тем не менее лишь сухо выдавил из себя:

- Отведи меня к ней на могилу. Прямо сейчас!

Пока мы двигались по деревне в сторону небольшого кладбища, расположенного за холмом, в небольшой роще, народу на улицах становилось все больше и больше. Естественно, Дознаватель, идущий куда-то с одним из жителей, вызывал интерес. Я видел в каждом жителе удивление, тревогу и возбуждение от предвкушения чего-то. Глазеющий на нас люд внешне практически никак не выдавал себя, но я видел эмоции каждого. Все походили на стаю изголодавшихся собак, которым только нужно было бросить кусок мяса. Меня это сильно раздражало: в детстве я много раз ловил на себе подобные взгляды. Постоянно в напряжении и печали, я, возвращаясь домой с очередной подработки один или с мамой, не знал, что меня ждет, когда я открою дверь. А вот жители Влечи знали. Всегда. Но никто никогда не пытался вмешаться, никто никогда не пытался предложить хоть какую-то помощь. Единственная их доброта была в том, что они разрешали за мизерную плату выполнят их поручения и иную работу, чтобы мы совсем не померли с голоду…

Кладбище было небольшим. Оно занимало небольшой пятачок земли в хорошей березовой рощице. Во Влечах жило не так много людей, поэтому и захоронений было не много. Между могилами, обозначенными двумя камнями, расположенными у головы и ног покойного, можно было передвигаться вполне свободно, не боясь наступить туда, куда не следовало. Когда мы дошли до нужного места, я удивился. Могила мамы выглядела вполне ухоженной, надписи, высеченные на двух камнях, обозначающих время рождения и смерти, были отчетливо видны. Многие могилы людей, которых я знал еще во время жизни здесь, выглядели куда хуже, хотя люди эти имели далеко не последнее место в жизни Влечей.

Мы с отцом долго стояли молча, пока я все же не спросил:

- Ты ухаживаешь за могилой?

- Конечно, - отец кивнул и пригладил растрепанные волосы. – Я хожу сюда может даже чаще, чем следовало… Иногда приходится просить Рива, чтобы он помогал. Зимой тут, понимаешь ли, иногда наваливало столько снега, что в последние годы я уже не справлялся сам.

Я пожалел, что задал следующий вопрос. Потому что я не думал, что буду готов к ответу:

- Рив... Я не знаю никого с таким именем в деревне. Это кто?

- Это – мой сын от Катрины… Ему сейчас пятнадцать.

- Около трех лет, да? – спросил я сквозь зубы. Обида расползалась по мне огромным ядовитым облаком.

- В каком смысле? – отец посмотрел на меня, выказывая непонимание вопроса.

- Я ушел, когда мне было шестнадцать. На следующий день после моего дня рождения… Я думал ты умер, объятый пламенем. Думал, что ты решил не брать на себя всю ответственность и не захотел смириться с мыслью о том, что я пожелал тебе жить в мучениях и боли всю жизнь. Я был уверен, что ты поступил, как трус. Но нет… Спустя всего три года после моего ухода ты оправился, нашел себе женщину, которая родила тебе другого сына, построил хорошенький домик и ведешь тихую и мирную жизнь, будто ничего и не было?

Я с вызовом посмотрел отцу прямо в глаза. Я надеялся увидеть там страх, отчаяние. Надеялся увидеть стыд. Что угодно, но не слезы раскаяния.

- Я не знал, где искать тебя и не верил, что в этом был бы хоть какой-то смысл. После всего того, что я совершил… После всего моего отношения к тебе и к Эде, я знал, что если найду тебя, то наша встреча приведет к невообразимой боли.

- Расскажи! – я отвел взгляд в строну, сфокусировавшись на могиле мамы. – Расскажи мне все с того момента, как ты решил оставить от прошлого одни угли.

И он рассказал.

В ночь, когда я ушел, отец действительно собирался оборвать собственную жизнь. Однако, мой отстраненный вид и небольшие пожитки, которые я забрал с собой, уходя из деревни, как всегда привлекли внимание еще снующих вечером по своим делам людей. И, пока некоторые обсуждали за моей спиной очередные грязные сплетни, кто-то из них и увидел дым, тянущийся к небу из моего старого дома. Отец говорил, что только когда пламя начало бушевать внутри достаточно сильно и практически отрезало его от выхода, в дом вломилось несколько мужиков. Они застали его лежащим на полу посреди гостиной, облито маслом и ждущего конца. Когда его выволокли на улицу, отец слышал, что к нему обращаются и пытаются понять, есть ли дома кто-то еще, но он не находил в себе сил ни на ответ, ни на то, чтобы вообще сконцентрировать свое внимание на чем-нибудь. Жители Влечей пытались тушить дом, но больше не из помощи, а скорее затем, чтобы спасти соседние постройки: пожар в небольшой деревне, где дома стояли близко друг к другу, мог обернуться катастрофой.

Когда пламя удалось погасить, к отцу никто не подошел. Лишь пару человек скупо осведомились о его состоянии, а после – просто разошлись по домам. Отец так и остался лежать на земле, возле тлеющих стен своей былой жизни.

Последующие несколько дней он жил в нашем старом сарае, который огонь, к счастью, не затронул. Ну улицу выходить он боялся. Не потому, что ожидал осуждения и очередных высказываний в свой адрес – к этому он давно привык. А потому, что никто не знал истинного ужаса произошедшего. В саду, под небольшой и больной яблоней в земле лежало тело его жены – Эды. Однако, ни тогда, ни, как выяснилось – позднее, в деревне никто и не догадывался о том, куда и как пропала женщина, бывшая моей мамой. Всем было все равно и на это, и на мой уход. Позже, вскользь интересуясь этим вопросом, отец убедил всех, что мама просто бросила его, а вслед за ней это сделал и его родной сын. И в эту дрянь поверили. Потому что отец, оказавшись в непростой ситуации, придумал себе весьма правдоподобную легенду.

Сын и супруга окончательно разуверились в нем и решили уйти, оставив одного на произвол судьбы. Их достало постоянное мытарство мужа и отца, его вечное недовольство и грубость по отношению не только к ним, но и к жителям деревни. Признаться в том, что он собственноручно избил жену так, что она просто умерла от полученных побоев, означало такую же смерть и для себя. Его бы моментально выдали стражникам Глинчера, откуда он сразу бы отправился в темницы королевской тюрьмы. Такой судьбы он себе не хотел.

И, оказавшись у края, он начал меняться. Он стал все меньше и меньше пить, начал пытаться восстанавливать дом, что в итоге привело к его полной перестройке, а людям вокруг доносил все новые и новые подробности своей жизни. Внимание к его персоне понемногу восстанавливалось, а желание начать все сначала руководило не только действиями отца, но и его словами. В какой-то момент его так сильно понесло, что он перекрутил все в свою сторону. Слухи о том, что моя мама была недостойной женщиной и в городе отдавалась заезжим гражданам за меру и еду, он раздул так, будто это было что-то само-собой разумеющееся. Этим он оправдал даже свое собственное пьянство. Никто его не принимал, а признаваться в таких страшных вещах было для него делом нелегким и опасным, поэтому он и топил горе в алкоголе так глубоко, что в какой-то момент времени он попросту перестал ощущать себя человеком и запутался в своих эмоциях, в чувствах к себе и другим. А еще он врал, что сильно любил своего сына и скучал по нему, вполне понимая, отчего тот отказался от такого отца и попросту ушел. И все это было приправлено тем, что он попросту источал неимоверную жалость и сострадание к себе, пытался действительно наладить собственную жизнь с нуля и начал браться за любую работу, которую можно было получить. Он остался один, а жить дальше как-то было нужно.

Получается, он сделал из моей мамы неверную жену, а из меня – любимого сына, который отвергал внимание отца из-за стыда перед деяниями матери… Когда я слушал это, ярость, кипящая во мне, готова была выжечь все вокруг на многие километры. Но я, сжав кулаки и скрипя зубами, держался до самого конца.

Время шло, и отец понемногу приучил себя к какой-никакой хозяйственной деятельности. Спустя год с небольшим он, темной дождливой ночью, когда никто бы и носу на улицу не высунул, решился выкопать тело моей мамы из могилы под деревом и отвез его на небольшой тачке за деревню, туда, где мы сейчас стояли. Сначала эта была безымянная могила, но потом на ней появились камни и надписи. Отец убедил всех, что в ней нет тела, но до него дошла информация о том, что Эда умерла в одном из городов королевства от какой-то страшной болезни. Памятуя о былых днях, когда у них все было хорошо и из-за якобы невозможности забрать ее тело домой, он просто соорудил могилу, которая могла бы стать местом покаяния и поминания не только для него, но и для меня, если я когда-нибудь вернусь домой.

Еще через какое-то время, работая в полях близ соседней деревни, отец познакомился там с Катриной, одинокой женщиной, овдовевшей из-за былой войны. У них не было никакой яркой влюбленности, но была потребность в утешении горя друг друга. К тому моменту отец уже сам настолько сильно поверил в свою ложь, что местами стал истинно страдать о том, о чем говорил. Тем не менее, время шло, Катрина и отец решили жить вместе, окончательно переделали сгоревший дом, разобрались с участком вокруг него и были счастливы. А еще у них в скором времени родился Рив – мой брат по линии отца…

И все в жизни человека, который, упиваясь собственными страданиями и живя в личных травмах, тираня меня и маму, переменилось. В деревне он больше не вызывал отторжения, люди быстро привыкли к его новой, работящей и ответственной личности, редко вспоминая грехи прошлого. Отец действительно вырвался из цепких лап зависимости от спиртного и, вспомнив былые навыки плотника, стал понемногу брать работу, связанную с починкой крыш, стен домов и прочего. Поначалу его очень тревожили секреты, которые в любой момент могли вырваться наружу, да и практически моментальная смена отношения деревенских жителей к нему настораживала. Но годы шли, ничего не происходило, и со временем отец примирился со всем, что было. С ужасами войны, сломившего его. Со своей неудачной ролью мужа и отца. С клеймом убийцы и страхом за то, что он когда-нибудь за это поплатится.

Когда он закончил свой рассказ, опустив подробности о его жизни с Катриной и Ривом, отец выдохнул и тихо произнес:

- Я не стану тебя просить о прощении или о понимании того, что я сотворил. Но я действительно раскаиваюсь, сын. И мне действительно жаль.

И я все это видел в нем. В подтверждение каждого его слова эмоции яркими вспышками бились на его груди. Он испытывал глубокое чувство вины и желание быть понятым, он действительно ощущал важность моего прощения и принятия и истинно, с теплотой отзывался о людях, которые даровали ему второй шанс и помогли уничтожить всех призраков прошлой жизни.

Но внутри я чувствовал только ярость и боль. И больше ничего. Все, что сказал отец мне в тот день, ни на шаг не приблизило меня к его прощению. Я тяжело дышал, руки, сжатые в кулаки, начало покалывать от налившейся крови, зубы болели от того, как сильно я их сжимал.

- Ты… - мой голос тогда звучал так неестественно, будто и не принадлежал мне вовсе. – Ты сделал из мамы шлюху! Сделал из меня неблагодарного подонка. Ты убежал от всего, что мог решить туда, где решать ничего не приходилось!

Отец смотрел на меня молча. Казалось, он даже не шевелился. Я же, отдышавшись, уже чуть тише и более спокойно, спросил:

- Чего ты ждешь от меня? Здесь, стоя на могиле моей мамы, своей жены, ты хочешь, чтобы я замкнул круг боли и просто простил тебя, а тело, погребенное под грудами земли, изувеченное когда-то твоими собственными руками, стало свидетелем того?

- Ты попросил меня привести тебя сюда, Изер. И я выполнил просьбу. Но я вижу, что ты кипишь от ненависти ко мне, поэтому лишь говорю о том, что чувствую… Тебе ли не знать, ты же видишь все, что у меня на душе. Ты же Дознаватель, – он подошел ко мне ближе. – Видимо, у тебя тоже есть многое, что можно было бы рассказать.

Отец слегка улыбнулся. Открытый и спокойный, он стоял рядом и смотрел на меня так, как никогда прежде не смотрел: с теплотой, принятием и трезво. Трезво во всех смыслах.

- Ты отнял у меня все! Всю мою жизнь! Ты не был рядом, ты не сделал ничего, что должен был делать настоящий муж и отец.

- Я был не прав. Я был уничтожен внутренне. В ту ночь я тебе все рассказал…

- Плевать! – перебил я отца. – Ты сейчас счастлив?

- Думаю, что да. Хотя боль прошлого… - отец снова не договорил, потому что я вновь перебил его.

- Твоя Катрина и сын. Рив. Ты любишь их?

- Катрина приняла меня такого, каким я был, и помогла встать на ноги. А сын… Я стараюсь давать ему то, что по глупости, из-за гордыни или обид, не мог дать тебе… Наверное да, можно сказать что я действительно люблю этих людей, хотя эта любовь далась мне и тяжело.

Я долго смотрел в его исхудалое, состарившееся лицо. Изучал каждую морщинку на лбу, щеках или возле губ. Пытался вспомнить его лицо тогда, когда он смотрел на меня в детстве и представить, что он мог смотреть на кого-то с теплотой и заботой в глазах, как сейчас скорее всего смотрел на Рива…

- Кем мы были для тебя? Нас с мамой ты вообще любил? – я задал вопрос дрожащим голосом. Скрывать эмоции у меня больше не получалось.

- Любил, конечно, – отец шагнул еще ближе. – Но потом все сломалось, Изер. Я правда не хотел такой судьбы никому.

- Ты убил ее! – выпалил я.

И ударил отца. Со всей силы, вложив в удар всю свою ненависть и ярость, которые к тому моменту чуть ли не черной жижей текли из каждой поры моего тела.

- Ты уничтожил нашу жизнь! – я снова нанес удар.

Отец свалился наземь. Кровь текла из разбитого носа и губы, но он не кричал и даже не пытался как-то сопротивляться. Я насел сверху и ожесточенно и методично стал наносить по его лицу удар за ударом.

- Ты трус! Ты обманщик! Пьяница! Ты не можешь жить нормально! Ты не должен жить нормально, потому что не заслуживаешь этого! Ты! Ты должен был страдать все это время, но ты разрешил себе жить, запретив делать это маме и мне!

Я колотил и колотил его по лицу, вкладывая в каждый удар столько силы, сколько мог. Руки стали болеть от попаданий по костям, кровь брызгами разлеталась вокруг, но я продолжал снова и снова обрушивать на отца удар за ударом. Я хотел своими кулаками стереть то лицо, которое видел несколько мгновений назад. Оно попросту не должно было существовать. Простое, спокойное и умиротворенное – такое лицо не должно было быть у моего отца. Это была всего лишь маска, которую он носил и дурачил всех, включая себя.

Очередной удар вышел смазанный: кулак прошел вдоль лба и угодил в землю рядом. Это дало мне краткий миг передышки и только тогда я, немного переключившись, смог оценить масштаб содеянного. Я добился желаемого – лицо отца не узнал бы теперь никто. Сплошное кровавое месиво предстало перед моими глазами. Губы были разорваны, нос неестественно скривился, глаза заплыли, а из множества рассечений текла кровь. Она залила все вокруг, была на мне, на траве и поминальных камнях могилы мамы.

Что-то внутри меня дернулось, и я будто бы поменялся с отцом местами. Я очень ярко представил, что именно так он когда-то избивал в доме свою жену. Единственного человека, которого я любил и который искренне любил меня. Я влез в шкуру монстра, которого боялся все детство и наказал его теми же методами. Сладость его боли опьянила меня. Он хрипел, не мог пошевелиться и вообще как-то ответить мне. А я, занырнувший за грани того, откуда обычно никто не возвращается, протянул свои цветные нити к отцу и распылил его боль до максимума. Хрип сменился сдавленным криком, тело охватили судороги. Я выкручивал все его ощущения на максимум, наблюдая за тем, как агония захватывает отца полностью. А затем, быстро выхватив небольшой кинжал, который был у меня на поясе на случай непредвиденных обстоятельств в дороге, я приставил его к горлу отца. Свободной рукой, я схватил его за голову и немного приподнял. Я не был уверен в том, видит ли он сейчас хоть что-то своими заплывшими глазами, но все же сказал:

- Мое лицо ты будешь видеть последним. Разгляди в нем черты моей мамы! Увидь в нем Эду – женщину, которую ты убил! Однажды я покинул тебя, желая тебе вечных страданий, но ты выкрутился и, несмотря на то, что превратил наши с мамой жизни в пытку, сам обрел счастье! Поэтому теперь я не допущу такой ошибки снова: я не оставлю тебя, а доведу до конца!

И я провел лезвием по его горлу. Кровь фонтаном вырвалась наружу, залив мне лицо и грудь, а отец лишь тяжело выдохнул. Я как можно дольше пытался держать пламя его ощущений раздутым, чтобы он чувствовал невыносимую боль каждую секунду жизни, вытекающей из его тела вместе с кровью из нанесенной раны.

Когда все закончилось, я лишь немного оттащил его в сторону, и как смог протер поминальные камни на могиле мамы… В голове была такая пустота, что я не мог сообразить, что мне делать дальше. Посмотрев какое-то время на могилу, я лишь попросил прощения у мамы за то, чему ее душа стала свидетелем и, выронив из рук окровавленный кинжал, поплелся назад в деревню. Тело слушалось не моего разума, а каких-то инстинктивных, внутренних порывов, которые я тогда не мог распознать. Если бы у меня это получилось, может я бы успел найти спасение для своей души…

Глава 11. Бегство

Я потерял контроль над всем. Все, что я выстраивал годами, рассыпалось буквально в считаные часы. А я попросту не мог остановить все это. Я смотрел, как мои стены, которые я кропотливо выстраивал многие годы, рушатся камень за камнем, окатывая меня волнами пыли и раня летящими во все стороны обломками. Единственный вопрос, который возник в моей голове, когда я смотрел на все это, был прост: могу ли я убежать от самого себя? Мне хотелось верить, что да. Но там, в груде обломков и пыли, из глубин моей души на меня смотрели глаза монстра. Монстра, которого я старательно прятал и избегал. Бегство от него было иллюзией. Я не смог бы этого сделать, поэтому попросту ждал, когда на меня нападут и разорвут клыками.

Я вернулся в деревню сразу же после содеянного. Я не стал вытирать ни руки, ни лицо, равно как и не стал прятаться или пытаться что-то кому-то объяснять. Я просто шагал, перепачканный в крови собственного отца, по улице, не обращая внимания ни на что вокруг. Люди собирались позади меня, с опаской переговариваясь и медленно шагая следом. Толпа собиралась все больше и больше. Как и всегда, они не хотели ни в чем принимать участия, но хотели знать,чем все закончится. Могу представить, сколько вопросов у них напоилось и как ужасно им хотелось увидеть финал этой истории.

Я дошел до дома, который заново отстроил мой отец, и закричал так сильно, как только смог:

- Катрина! Выходи сейчас же!

Вместо нее из дома через несколько секунд выскочил парнишка. Он был всего лишь на год младше того меня, который когда-то ушел отсюда, и чем-то напоминал чертами молодого отца. Рив - так его нарекли. Мой кровный брат, которого я никогда не знал. Нет! Человек, который отнял у меня то, что должно было быть моим. Человек, который заполучил все, что он имеет сейчас – заботу, любовь, хороший дом и жизнь, только потому, что перед этим я своими страданиями расчистил ему для этого дорогу.

- Позови свою мать! – сквозь зубы процедил я.

Однако нужды возвращаться в дом ему не было. Катрина уже стояла на пороге. Она быстра оценила мой ужасающий внешний вид, и, по всей видимости сделав правильные выводы, спрятала сына за своей спиной.

- Где Бертер! – осведомилась она.

Я не стал ничего из себя разыгрывать. Люди, уже собравшиеся на улице позади меня, тоже явно сложили одно с другим.

- Этот гнусный обманщик мертв! - выпалил я. Кто-то позади меня охнул, гомон в толпе стал нарастать. Рив дергал свою мать, пытаясь вырваться вперед, а та держала его, с ужасом глядя прямо на меня. Я продолжил, обращаясь не только к женщине передо мной, но и ко всем людям, собравшимся вокруг.

- Этот… Человек, которого вы знали, как Бертера Дзейлата, водил всех вас за нос все это время! Монстр, которого вы пригрели и с которым ничего не осмеливались сделать из-за собственного страха и нежелания, истязавший меня все мое детство, не дающий спокойно жить мне и моей маме, стал для вас примерным семьянином и работником. А вы и рады были сожрать все то, что он выплюнул из своего лживого рта!

Со злобой и ненавистью, я рассказал все, что услышал от отца перед смертью. О причинах его поведения, об убийстве моей мамы, о его лжи по отношению к ней и ко мне. О его попытках вернуть через эту самую ложь возможность снова жить нормально. Я обнажал все услышанные тайны, все то, что причинило мне боль

Но люди вокруг реагировали не так, как я ожидал. Я видел в них неверие, видел большие сомнения. И все это сильно напитывалось от отвращения и страха передо мной. Они видели перед собой не того мальчишку, который знатно натерпелся в свое время, а сильного и возмужавшего мужчину. Страх им внушала и моя форма, приписывающая меня к одному из самых суровых подразделений королевской судебной системы.

- Ты убил хорошего человека за грехи прошлого? – вырвалось у Катрины. Меня это взбесило.

- Это было мое прошлое! – я орал на нее, но не видел ее. Слезы текли по моим глазам, и я видел лишь мутную картинку. – Я должен был жить так! Моя мама должна была жить так! Как вы сейчас! Он лишил нас всего, а потом сделал вид, будто так и надо!

- Если бы вы могли его спасти, вы бы это сделали! – Я видел, что Катрина спустилась с крыльца и медленно шла в мою сторону. Утерев слезы, чтобы иметь возможность смотреть этой женщине прямо в глаза, я указал на нее пальцем.

- Ты говоришь так, потому что ничего не знаешь. Моя мама любила его и …

- Если бы твоя мать любила его, она бы помогла ему принять ту боль, что сидела в нем после войны! Но она отстранилась от него!

- Неправда! – протестовал я.

- Она ушла в себя, отгородилась и переключилась на тебя, потому что ей было проще взрастить новое, чем пытаться воскресить старое! – Катрина приближалась.

- Неправда! Ты не можешь этого знать! – я снова кричал и сделал сам несколько шагов навстречу женщине.

- Мы обсуждали это с Бертером. Многие и многие дни мы обсуждали с ним его боль, и ему становилось легче! Если бы твоя мать делала также, то он бы исцелился раньше! – она подошла ко мне на расстояние вытянутой руки.

- Ты ничего этого не знаешь! Ты… Ты! – я начал задыхаться, а Катрина лишь покачала головой, подошла ко мне вплотную и обняла меня. Я провалился в бездонную яму, без возможности схватится за стены и удержаться…

- Ты обиженный маленький ребенок, но ты сам ничего не мог изменить… - она говорила мне на ухо, практически шептала. – Но то, что случилось, осталось далеко позади. Ты убил человека, который был мне верным мужем и добрым отцом многие годы подряд. Да, у него была другая жизнь. И она была не самой лучшей и простой. Он носил много боли в себе, может столько же, сколько ее накопил и ты. Но он решил доверить ее мне, а я помогла ему, услышав и приняв все, что с ним было.

Она медленно отпрянула от меня.

- Тебе тоже нужно найти кого-то и поделиться всем этим, Изер. Мы много говорили о тебе с твоим отцом, когда только познакомились. Он искренне переживал за тебя, не зная, куда ты ушел и вернешься ли ты когда-нибудь вообще. Он не отрекался от тебя и не держал на тебя зла… Но он тлел с каждым днем все больше, понимая, что утратил возможность искупить вину перед тобой.

- Замолчи, – тихо, не вкладывая в это слово никаких интонаций, я произнес его едва слышно. Женщина перестала говорить, но не перестала смотреть на меня. – Поделиться, говоришь?

Я развернулся в сторону толпы, стоявшей позади меня. Люди немного отпрянули.

- Кто-нибудь хочет узнать о моей боли? – Я с вызовом сделал несколько шагов в сторону толпы. – Нет? А я, знаете ли, не удивлен! Потому что вы всегда ее игнорировали. Вам было весело обсуждать мою мать и меня, было интересно наблюдать за тем, как огромный мужик избивает хрупкую женщину и ее ребенка. А потом вы измывались, давая им саму черную работу, за которую платили меньше, чем стоило бы, и гадали каждый день, протянут ли они еще немного? Может, я ошибаюсь? А может так вы чистили свою совесть? А кто-то вообще не просто оставался в стороне, а намеренно измывался надо мной и мамой, будто нам было мало того, что мы терпели дома, когда свет в окнах гас!

Люди перешептывались, но возразить мне никто ничего не отважился. Я повернулся назад к Катрине. Она снова стояла в обнимку с Ривом. В руках у парня я заметил небольшой нож для резьбы по дереву.

- Если ты собирался меня ткнуть этим, было бы лучше это сделать, пока я стоял к тебе спиной. – Я надавил на своего брата, разжег в нем страх и панику. Сделал я это небрежно, наплевав на последствия. Парнишка выронил заготовленное оружие и, разревевшись, убежал прятаться в дом. Мне было все равно. Катрина проводила сына взглядом, а потом медленно взяла с земли инструмент.

И протянула его мне.

- Если хочешь мести – доведи дело до конца. Я же украла у тебя твою жизнь. Именно из-за меня твой отец поступил так, как поступил! Так укради мою! На глазах у всех. обреки своего брата на те же страдания, что пережил ты сам или убей и его! Убей и насыться местью, если это так тебе важно.

Она провоцировала меня, но я не понимал, зачем. Катрина продолжила:

- Ты действительно маленький ребенок. Ты идешь на поводу у своих эмоций и горестей прошлого, но не настоящего. Ты даже не примерился с тем, что женщина, давшая тебе жизнь, не успела дать тебе все необходимое тепло и заботу, которые ты бы хотел. Ты говоришь о ней не как мужчина, а как дитя, но это не упрек. Ты исполнен нежности к ее образу и в этом я могу понять тебя, но ты ведешь себя недостойно ее памяти! – Она дернула рукой, предлагая мне взяться за рукоять ножа.

Меня взбесило то, что она сказала. И то, как она себя вела – не меньше. Я снова оглянулся на толпу. Народ вокруг все еще перешептывался, но никаких действий не предпринимал.

- Снова будете стоять, глядя, как на ваших глазах развивается новая драма? Будете ждать, пока я не выхвачу нож и не прирежу эту женщину прямо здесь, на этой земле? И какой урок я из этого вынесу? Что вы все никак не изменились? – лишь пару человек после моей речи немного подались вперед, но было уже поздно.

Я плохо помню эмоции, которые были тогда в моей голове. Бездонная яму, куда я окончательно свалился, была темна, и рассмотреть что-то внутри нее было невозможно…

Все остальное произошло буквально в считанные секунды. Все, что я успел тогда сказать, обращаясь и к Катрине и стоящим вокруг меня людям, была фраза, которую я произнес, улыбаясь:

-Значит, нужно просто поделиться своей болью с кем-то, и мне обязательно станет легче? – я не ждал ответа на вопрос. – Тогда примите ее!

Я взревел как безумный, потянув к каждому, кто был в поле моего зрения, цветные нити. Я разжигал ярость в мужчинах и женщинах, в молодых и старых. Я буквально взорвался силой. Может тому способствовала моя исключительная одаренность, может – накопившаяся за годы моего развития энергия. Сложно теперь сказать. Но в тот момент все, стоящие вокруг меня, ощутили презрение, ненависть и обиду друг к другу. Я достал из каждого все, даже самое незначительное, и превратил давно позабытые угольки былых обид и вины в огромные бушующие вулканы. Негативные эмоции я превращал не просто в переживания, а в энергию настолько сильную, что дать ей выход можно было лишь одним способом.

Народ вокруг сцепился друг с другом. Люди кидались на своих соседей, родственников, жен или детей без разбору. Они били друг друга ногами и кулаками, вгрызались в шеи и выцарапывали глаза. И все это сопровождалось истошным ревом и рвущимися из каждой глотки проклятиями.

Я спустил потаенные желания, спрятанные мотивы и боль каждого из присутствующих на улице, с поводка. И с удовольствием наблюдал за происходящим… Сложно сказать, сколько длилось это безумие. Я отдавал все свои силы, все, что было внутри меня, и разжигал чужие эмоции. С каждой потраченной толикой силы я чувствовал слабость, дурноту, но не переставал делать того, что делал, пока улица вокруг меня не заполнилась кровью, обрывками кожи и волос. Люди, бывшие мне когда-то соседями, валялись на земле, окровавленные и изувеченные.

Собрав остатки своих сил, я ударил окончательно. Страдания, которые они причинили сейчас друг другу, необходимо было дожечь до конца. И я это сделал. Моментально место возле дома моего отца наполнилось агонизирующими криками людей, чью боль я только что усилил многократно.

А затем все смолкло. Я разорвал души каждого, кто был только что передо мной, на бесконечное множество частей. Я убил всех и обессиленно рухнул в пыль на колени. Повернув голову в сторону, я увидел Катрину. Она лежала в луже собственной крови, замерев с руками у открытой раны на шее. Рядом лежал какой-то мужчина на груди которого красовались множественные отметины от ножа для резьбы по дереву. Сам нож валялся рядом. Видимо, этот селянин набросился на новую жену моего отца и в порыве разожженной мною ярости просто перегрыз ей горло, будто бешеный пес, а та, умирая, колола и колола его маленьким, но острым ножом.

И рядом были такие же обезображенные, окровавленные тела людей. Переломанные руки, избитые лица, клочья выдранных волос… Побоище, которое я устроил, выглядело куда страшнее того кошмара, что я видел во время войны. Там гибли солдаты, держащие оружие в руках. Взрослые мужи, в большинстве случаев прошедшие необходимую подготовку… Здесь же, помимо мужчин, лежали женщины и даже несколько детей. Однако я тогда настолько опустошил себя, что практически ничего не чувствовал. Я первый раз за всю жизнь использовал силу в таком объеме и так быстро. И она выжгла меня изнутри также, как это делал со всеми я. Если что-то и осталось во мне от моего дара, то оно было столь мало и незначительно, что трудно было вообще понять, мог ли я снова использовать способности или нет.

В одном Катрин была права – мне действительно стало легче.

Я поделился собственной болью с другими и теперь меня ничего больше не волновало. Я не знал в тот момент ни кто я, ни что мне дальше делать и куда отправится. Предприняв попытку встать, я понял, что ничего не получится и, кое как перебирая конечностями, я отполз с центра улицы под забор дома, где, опершись спиной на доски ограды, сел.

Краем глаза я заметил движение и медленно повернул голову. У калитки стоял Рив. На его лице явно считывался ужас от увиденного им. Он созерцал перед собой феерическую картину жестокости и человеческого безумия, не имея возможности выйти из ступора. Он видел мертвыми своих друзей. Людей, с которыми пересекался во Влечах каждый день. Он видел свою мертвую мать… Парня спасло только то, что в какой-то момент я испугал его так сильно, что тому пришлось просто убежать с улицы в дом. Видимо, эмоции угасли, и он все же решил выйти наружу, чтобы узнать, почему буквально минуту назад во дворе стоял такой дикий рев толпы…

Мой брат стоял и смотрел на тело женщины, которая дала ему жизнь. Тело его мертвого отца лежало на кладбище. И единственный человек, который был ему родней, сидел в нескольких метрах от него, обессиленный. Схвати он сейчас нож или какой камень, он бы с легкостью прервал мою жизнь. И, глядя на этого парнишку, я задумался. Мой мозг начал понемногу приходить в состояние работоспособности, подавая мне мысль за мыслью.

Я все эти годы даже не думал навестить могилу мамы, будто отрекаясь от прошлой жизни и решив оставить прошлое прошлому, а когда все же добрался до нее, то так и не понял – зачем мне это было нужно…

Я убил собственного отца, который искренне просил прощения и действительно осознавал все совершенное им.

Я осознал, что мы с мамой действительно могли что-то изменит в жизни отца, если бы смотрели дальше его пьяных выходок и видели за маской монстра искалеченную душу.

Я сам стал монстром, надев на себя такую же маску, чтобы уберечь истерзанное нутро и разум и принял весь негатив жизни, как должное, потому что разуверился в том, что все могло быть как-то иначе.

Я отвергал собственную слабость и ранимость, каждый раз ища новые оправдания и пути компенсации, принимая внутреннюю жестокость как защиту и наследуемый механизм решения возникающих проблем.

Я отвергал собственную суть и силу так долго, что она же, искаженная и взращенная на травмах и страхах, стала не подчиняться, а управлять мной.

Я лишил жизни жителей деревни, убедив себя в их отстраненности и пассивности, но понял, что это было не так слишком поздно. Нам предоставили кров, не выгоняли из деревни, старались дать хоть какую-то работу и платили за нее мерами, хотя могли вообще отвернуться окончательно…

Я убил новую супругу своего отца, оставив своего брата вообще без родителей и без близких, которые могли бы о нем позаботится…

Я должен был закончить этот цикл страданий…

Собрав остатки сил, которые разметало внутри меня по самым дальним уголкам души, я устремил их к Риву. Я думал, что кроме страха, я найду там и ненависть ко мне, раздув которую, заставлю парня убить меня.

Но когда я увидел эмоции Рива, я опешил. В нем было только огромное непонимание случившегося и тревога за будущее. И сильная скорбь. И у меня внутри что-то екнуло. Я болезненно замычал: руками ребенка, потерявшего все, я хотел лишить себя жизни и уйдя, оставить Рива в этом мире совершенно одного. Какого монстра я был готов создать для собственного успокоения? Как я вообще мог думать о подобном.

Решение пришло само собой.

Направив к парню нити света, я аккуратно начал воздействовать на необходимые эмоциональные потоки. Я глушил в нем скорбь и печаль, убирал страх. Я делал это постепенно, помогая мальчику в кратчайшие сроки смирится с утратой, принять увиденное. Я добавлял ему уверенности в будущем, лишая его тревог и травм нынешнего.

Я исцелял его душу.

А затем, чтобы дать ему время, я аккуратно погрузил того в грезы и заставил заснуть…

Рив, шатаясь, вернулся во двор дома, подошел к небольшой резной лавочке и лег на нее, провалившись в сон. Я какое-то время поседел на траве у забора, дожидаясь, пока какая-то часть сил вернется в мое тело. Это произошло не скоро, но все же я сумел подняться на ноги. Подойдя к Риву, я аккуратно взял своего брата на руки и отнес его в дом. Все мое тело ломило, но я не мог оставить его на улице. Положив парня на кровать, я прикрыл его каким-то покрывалом и вышел, закрыв за собой дверь. Я знал, что он проспит до завтрашнего полудня, если не больше. К этому времени кто-то в любом случае проходил бы через деревню. Ремесленники, торговцы, просто путники… И кто-то обязательно обнаружит и парня, и тела тех, кто лежал на дороге …

Выйдя на улицу, я осмотрел себя. Мне было противно от уже засохшей крови на одежде и руках, поэтому я снял с себя мантию дознавателя. Моя брошь, отмечающая мой статус, свалилась куда-то в траву. Мне больше не было до нее дела. На теле осталась лишь тонкая льняная сорочка, да штаны с сапогами. Пояс со своими склянками я тоже сбросил. Подойдя к небольшой бадье возле курятника, я, как смог, умыл руки и лицо. Солнце уже направлялась к границам леса. Через несколько часов будет темно.

Я вышел на улицу, и, аккуратно минуя мертвых людей, направился вперед. Я не знал, куда мне идти и что я вообще могу делать сейчас, на что могу рассчитывать после совершенного…Я просто медленно брел по дороге, ведущей из деревни, уходя из нее еще более опустошенным, чем в детстве.

Взойдя на холм, с которого когда-то смотрел на пламя, уничтожавшего мой дом, я увидел двух путников, ведущих под уздцы старого пони, тянущего за собой телегу. Их беседу было хорошо слышно, и по содержанию разговора я понял, что это – жители деревни, которые возвращаются из города. Когда мы поравнялись, они бросили на меня оценивающий взгляд, пытаясь понять, кто я и что забыл в их краях. Да и мой вид явно был не лучшим и уж точно – не самым презентабельным. Но никто из путников ничего так и не сказал. Провожая их взглядом, я все же остановился, и бросил им вслед:

- В доме Бертера Дзейлата спит парень, Рив. Позаботьтесь о нем… И обо всех остальных, кто лежит рядом…

Путники развернулись и уставились на меня, словно на безумца. А я просто проложил идти вперед. Когда телега с пони скрылась за холмом, я прошел еще немного и остановился.

Только сейчас чувство опасности и чего-то еще, вязкого и противного, дошло до меня. Что предпримут вернувшиеся из города жители Влечей, увидев ту ужасную бойню? О чем они подумают? Найдут ли они среди тел кого-то близкого и любимого? Отправятся ли они за мной в погоню, чтобы выяснить обстоятельства случившегося? Или, быть может, они уже несутся назад с вилами наперевес, готовые растерзать меня прямо посреди дороги?

И какую ответственность за все это я вообще понесу?

Страх. Вот, что это была за эмоция, сдавившая меня изнутри. Страх, который я давно позабыл. Страх наказания за содеянное. Прямо как в детстве.

И я побежал. Какое-то время я, не жалея остатков сил, летел вперед по дороге, а после – резко свернул в сторону леса. Продираясь через нависшие ветви деревьев и кустарники, проваливаясь в ямы и спотыкаясь об корни, я бежал, не разбирая дороги. Бежал от той ответственности, которую мне нужно было взять на себя и принять достойное наказание. Но в тот момент я просто струсил, понимая, чем подобное преступление закончится для меня. И страх этот стал куда весомее голоса совести и чести.

Я бежал так, будто за мной гонится разъяренный, брызжущий во все стороны кровавой слюной, зверь. Я видел много ужасов не только за годы работы Дознавателем, но и за время кровопролитной войны с Объединенными племенами, но то, что я совершил во Влечах, было всяко хуже. Я не замечал сырости и холода ночного леса, как не замечал и исцарапанных о ветви деревьев рук и лица. Второе дыхание, открывшееся во мне, несло мои ноги вперед без разбору.

Понимание того, сколь ужасным человеком я стал, сколь ужасным я, судя по всему, был все это время, двигал мои мышцы, заставляла остывшую кровь закипать и разносится по органам, напитывая их силой. Я выпустил на волю монстра, которого годами держал в заточении и подкармливал лишь гнилью и отравленным мясом, надеясь заглушить его скулеж и убить, похоронить где-то там, где спустя время даже сам не смогу найти. Но эта тварь только и ждала этого. Она напитывалась всем тем, что я ей скармливал: жестокость, отвращение, ненависть. Мышцы крепли, а зубы становились больше и острее. И вот монстр вырвался из клетки, и, словно в назидание, сначала продемонстрировал свою силу на других, по сути, ни в чем не повинных людях, а теперь он дышал мне в спину, надеясь окончательно завладеть моим телом и разумом.

Мне давно не было так страшно, как тогда. До меня постепенно доходило то, каким образом я использовал собственную силу. Да, я раньше делал что-то подобное на войне, подавляя у солдат страх или усиливая их уверенность. Но это было в малых масштабах, лишь для тех, кто действительно нуждался в такой помощи, ибо без мог попросту погибнуть, проявив в бою невнимательность, излишнюю осторожность или трусость. Я никогда не воздействовал на целые отряды, воздействуя лишь отдельных на солдат или командиров. Но во Влечах я за один раз распалил ненависть и агрессию по отношению друг к другу у нескольких десятков человек…

Страшные мысли начали закрадываться ко мне в голову. А могли ли так делать другие Дознаватели? Могли ли они разжигать в таких объемах негативные эмоции в одной группе людей, делая их своеобразным орудием для уничтожения другой группы? Война с племенами Северных гор – реальна или это был действительно необходимый внешний враг, которого просто убедили нападать на королевство Кордин? Или в этом убедили его жителей? А Дети нового рассвета?

Углубившись в эти мысли, я влетел с разбегу в темноте в небольшой овраг, резко сорвавшись вниз. Я сильно приложился грудью о землю, сделав в воздухе замысловатый кульбит, и потерял сознание.

Очнулся я лишь утром. Солнце еще не успело выкатиться из-за горизонта, но птицы уже щебетали и лес постепенно просыпался. Я лежал на дне оврага, в куче мха и наломанных ветвей. Разорванная тут и там и мокрая от утренней влаги и пота одежда, прилипла к телу. Меня знобило, но не только из-за холода. В моих ушах звучали жуткие крики людей, лишенных мною собственной воли и отнимающих жизни близких и друзей по моей указке. А еще перед глазами стояло отрешенное лицо Рива, который был вообще ни в чем не виноват и по моей прихоти лишился всего в одно мгновение…

Меня стошнило. Боль сразу резанула меня в районе низа груди – я явно сломал одно или несколько ребер, когда свалился в овраг. Болели ноги и руки, налитые усталостью и исцарапанные о ветви, избитые корнями. Лес наказывал меня не хуже любого палача. Даже если меня кто-то и преследовал, я оторвался, углубившись в глухую чащу настолько, что уже и сам не понимал, где нахожусь, в какой стороне Влечи или любая другая деревня. Оставаться на месте не было смысла, да и костра, чтобы согреться, я развести не мог – было попросту нечем этого сделать. Поэтому, обняв себя чтобы немного унять дрожь, бившую мое тело, я аккуратно выбрался из оврага и, прихрамывая, потихоньку двинулся куда-то, куда несло меня мое ослабшее тело.

Я шел и шел вперед, аккуратно ступая перед собой. Деревья больше не норовили остановить меня, хватая своими длинными руками-ветвями. Теперь им не было нужды держать меня, потому что я был больше похож на призрака, чем на человека. Я все еще был погружен в ужасающие мысли, которые зародились во мне прошлой ночью, на какое-то время даже забыв о собственных переживаниях. Однако в реальность меня вернули странные звуки, доносившиеся откуда-то спереди.

Я замер и стал прислушиваться. Встревоженный, я полностью замер, боясь пошевелиться и даже дышать. Звук повторился. Это был какой-то сдавленный хрип, тяжелый и мучительный. И снова тишина. Может так со мной играла мое воображение? Или это были пробирающиеся через кусты впереди королевские стражники? Я потерял направление и не был уверен в том, что не возвращаюсь назад, в сторону Влечей, идя тем самым в руки тех, кто уже мог искать Дознавателя, уничтожившего целую деревню…

Хрип повторился – болезненный и полный боли. И внезапно к нему примешалось несколько других звуков, похожих то ли на писк, то ли на скулеж. Почему-то эти звуки, словно мелодия волшебной флейты, привлекли меня к себе и заставили двинуться вперед, через кусты, не взирая на любые возможные опасности. Я аккуратно раздвинул руками ветви, и перед моим взглядом предстала удручающая картина.

На небольшой полянке, едва освещаемой рассветным солнцем, лежала волчица. Глаза животного были прикрыты. Грудь тяжело вздымалась, сопровождая каждый медленный выдох хрипом и легким свистом. На боку виднелась огромная кровавая рана. Двое волчат, перемазанных в крови матери или, быть может, в собственной, скулили рядом. Один, покрупнее, ходил вокруг раненой волчицы и тыкался в нее со всех сторон, силясь поднять мордочкой тело матери и поставить на ноги. Другой, выглядевший куда слабее и меньше своего брата, безвольно лежал рядом.

Я осторожно сделал шаг вперед, но кусты все равно предательски затрещали. Однако на звук обернулся лишь волчонок покрупнее. Он сразу выскочил вперед, закрывая своим маленьким тельцем и мать, и брата, и стал злобно рычать на меня. Я сделал еще несколько шагов. Подойдя близко, но сохраняя дистанцию, я смог лучше рассмотреть животных. Передо мной действительно лежала волчица. Рана на ее боку была оставлена стрелой охотника, обломанное древко стрелы торчало из плоти волчицы. Скорее всего стрела пробила легкое, может задело что-то еще. Кроме этого на лапах и шее волчицы были следы от зубов. Явно поработали охотничьи собаки. Животное уже потеряло слишком много крови и умирало. Волчонок, который был поменьше, также имел отметины от клыков собак… Единственный, кто каким-то чудом сумел избежать подобной участи, был звереныш, который сейчас стоял передо мной, злобно рыча и вздыбив шерсть. Он был готов защищать мать и брата до последней капли собственной крови.

Я, не понимая, что делаю, потихоньку попробовал разглядеть чувства животного. Я никогда не использовал свои силы таким образом, но тогда мне показалось, что я сумею что-то разглядеть. И каково же было мое удивление, когда у меня это действительно получилось. Безусловно, свет и набор внутренних переживаний значительно отличался от человеческих, да и локализован свет эмоций был не в области груди, как у людей, а где-то за холкой, ореолом охватывая голову и шею, будто пышный шарф. Переживания блуждали по этой своеобразной орбите хаотично, не задерживаясь на одном месте дольше нескольких секунд. Разобраться во всем этом было весьма проблематично, но главенствующую эмоцию – злость и ненависть по отношению ко мне, я определил безошибочно. остальное было делом техники: сложно не связать одно с другим, глядя огромное пульсирующее пятно красного цвета. Единственное пятно, которое не перемещалось. Локализовав его, я сделал тоже, что делал и с людскими эмоциями ранее: потянул к волчонку свои нити, закрепил их за эмоцию и начал понемногу ее гасить. Нужно ли говорить, какое удивление и одновременно восторг я испытал, когда увидел, что у меня получается. Пятно ярости становилось все меньше и меньше, шерсть стала не такой вздыбленной, а рык – не таким уверенным. Через несколько мгновений волчонок просто сел на задние лапы и уставился на меня будто соседская собака. Теперь он испытывал ко мне лишь интерес.

Я медленно сделал еще несколько шагов и приблизился к волчице и волчонку поменьше. Воодушевленный, я осмотрел и их. И сделал неутешительные выводы – они умирали. Последние их переживания были скупы, новых не появлялось. Единственное, что объединяло мать и сына, было блуждающее сильное чувство, которое я определил как боль. Второй волчонок, подошел ко мне вплотную и с интересом, но не без страха за свою родню, наблюдал за моими действиями.

- Они ранены очень сильно, мой друг… Я не могу им уже ничем помочь. Слишком много крови они потеряли…

Естественно, волчонок не понимал, что я говорю, но я думал, что так немного смогу его успокоить. Человеческая привычка.

Я потянулся к боли животных и стал ее гасить, пока не убрал практически полностью. Это не предало раненым зверям силы, не поставило их на ноги, но дало им время отойти в другой мир спокойно. Я не знаю, сколько я так сидел рядом с ними, гася новые и новые вспышки боли, возникающие в теле волчицы и маленького волчонка. Все это время волчонок постарше ходил от одного своего родича к другому, тыкаясь в их морды своим носом и жалобно скуля. Он прощался.

Когда солнце показалось над верхушками деревьев, дыхание волчицы остановилось навсегда. Еще через несколько минут испустил последний вздох и маленький волчонок…

Жалобный вой наполнил лес. Оставшийся в живых звереныш, потерявший мать и брата, скулил, сидя напротив меня. Долгая ночь бегства не придала мне новых сил, а бессознательный сон в овраге не восстановил старых. Я потратил все свои ресурсы на то, чтобы унять агрессию у одного и облегчить страдания других животных. Унять скорбь волчонка и его непринятие я был уже не в силах. Я был поражен тем, с какой стороны я смог посмотреть на ту сторону жизни, о которой никогда не задумывался. Даже эти существа имели внутри себя больше света и переживаний, чем некоторые люди…

И тогда произошло то, чего я вообще никак не ожидал.

Волчонок, закончив скулить, посмотрел на меня. Он смотрел мне прямо в глаза. И в его взгляде я не видел взгляда зверя. Я видел слишком глубокую, пусть и молчаливую, благодарность. А еще я видел будто бы понимание. Зверь подошел ко мне вплотную. Я боялся сделать лишнее движение. Магия этого момента заворожила меня. Волчонок аккуратно приблизился и положил голову мне на колено. Я чувствовал его тепло: не только физическое, но и какое-то иное, исходящие будто из глубин его души. Через мгновение он поднял на меня голову и, снова посмотрев в глаза, развернулся и медленно побрел в чащу, скрываясь между деревьями. Я провожал его взглядом долго. Даже тогда, когда уже потерял волчонка из виду, я все равно смотрел ему вслед сквозь деревья.

Я подтянул тела волчицы и маленького волчонка поближе друг к другу и накрыл их наломанными ветвями. Это последнее, что я мог для них сделать. Лес найдет для них нужный способ упокоения сам. Последний раз посмотрев на сокрытые от чужих глаз тела, я снова двинулся в путь. Я почему-то очень хотел отправиться вслед за ушедшим волчонком, но не стал. Уж больно похожи были наши судьбы в тот момент времени. Как и я, волчонок потерял близких, оставшись в суровом мире совершенно один, никому не нужный и без каких-либо надежд. Все, что у него оставалось, примириться с судьбой и стать сильнее, двигаться и жить дальше, либо, жалея себя, поддаться печали и ненависти, всю оставшуюся жизнь страдая и не живя в настоящем. Отличало нас то, что второй вариант для зверя попросту не существовал. Как бы ни была тяжела его скорбь, как бы сильно он не хотел мести, его первоочередной задачей сейчас и всегда будет выживание. Звери не позволяют себе копаться внутри души. Звери просто живут.

Только мы, как вид, способны испортить себе все будущее, намеренно оставив свой разум или сердце в прошлом.

Это был очередной ценный урок для меня.

Глава 12. Ответственность

Страхи и обиды, ненависть и печаль можно спрятать внутри себя, заперев их так надежно, как только получится. Проблемы в том, что ключи от таких темниц есть не только у тебя, но и у других людей. То, что ты похоронил в себе десятки лет назад, может быть извлечено наружу всего одним неаккуратно заданным вопросом, небольшим общим воспоминанием или даже просто взглядом. Это и произошло со мной. Это позволило мне выпустить наружу весь тот хаос и ужас, который я годами носил в себе. И последствия были ужасающими. Но мне удалось все пересмотреть и, пусть под самый конец, все же прийти к покою. К тому же я позволил помочь мне тому, кто нуждался в этом будто бы даже больше, чем я.

Под конец этого тяжелого дня я вышел из леса в небольшие поле. Оно было возделано, а значит, рядом была какая-то деревня или, быть может – небольшой городок. Места не показались мне знакомыми, но мне это было и не важно. Я решил прийти и сдаться, решил покончить со всем. И это было не голосом слабости, а выверенным и четким решением. Я должен был взять на себя ответственность не только за то, что сотворил во Влечах, но и за собственную жизнь. Я должен управлять эмоциями, а не они – мной. Я двигался по вспаханному полю, аккуратно ступая в колее. Впереди виднелась небольшая дорога, явно ведущая к поселению. Выйдя на нее, я постоял какое-то время, пытаясь определить, в какую же сторону идти.

Но судьба сама все решила за меня, указав ориентир. По дороге в мою сторону шла девушка. В руках у нее была небольшая корзинка с наваленным туда бельем. Возможно, там, за поворотом, из-за которого и показалась фигура, была река или небольшое озеро, где девушка стирала белье. Я решил дождаться ее на дороге, поздно сообразив о том, что мой внешний вид сейчас может вполне испугать любого человека. Однако, времени приводить себя в порядок у меня не было. Я просто смирился с этим и постарался расслабиться: как будет, так и будет…

Девушка замедлила шаг. Как я и боялся, мой вид после практически двух дней, проведенных в лесу, явно не настраивал на беседу. Ободранные руки и изорванная во многих местах одежда, налипшая грязь и кое-где – пятна волчьей крови, в которую я влез, не создавали ощущения того, что я не доставлю проблем…

Но чем ближе приближалась ко мне девушка, тем отчетливее я понимал, что дело вовсе не в этом. Вот корзина белья полетела на землю, разбросав только что выстиранные вещи на пыльную дорогу. Лицо, выражающее смятение и страх, сильно изменилось за прожитые годы, стало более женственным и не таким замученным. Если бы не два шрама, располагавшихся на правой щеке девушки, я бы никогда не узнал Арну.

Я не мог почувствовать, какие эмоции в ней сейчас преобладали. Остатки силы я потратил на волчицу с волчонком, да и на ногах держался не то, чтобы уверенно. Я истратил весь свой ресурс, и, наверное, именно поэтому, когда я увидел человека, с которым некогда был близок, воспоминания, рухнувшие на меня, оказались подобны оползню. Я упал перед Арной на колени просто надеясь, что она как и раньше, спасет меня снова. Я забыл все, что сделал, забыл все свои страдания. Я смотрел на ту, кто когда-то умудрилась рассмотреть внутри меня частичку света. На ту, которую я оттолкнул, боясь стать слабым рядом с ней, боясь зацепить ее своей болью и отчаянием… Арна покинула меня тогда, сказав мне, что я уничтожу себя, если позволю грязи внутри заполонить все пустоты личности. Как же она была права…

- Это ты, Изер? – дрожащим голосом чуть ли не прошептала она.

- То, что от меня осталось, - мне очень хотелось, чтобы она подошла ко мне ближе. Чтобы я мог рассмотреть ее лицо, вспомнить прикосновение ее рук, ее взгляд. Мне хотелось просто быть нужным кому-то по-настоящему, хотелось, чтобы кто-то принял мою боль и излечил ее.

Арна медленно двинулась в мою сторону. Мое сердце стало биться все быстрее и быстрее, разгоняясь в такт ее шагам. И вот она бросилась ко мне, припав на колени рядом и крепко обняв. Я отдался ее теплоте полностью, поражаясь тому, как человек смог пронести ее через года, ни капли не растеряв… А может я принял небольшую лужу за море, потому что столько лет не чувствовал ничего подобного, и это поглотило меня с головой?

- Как ты… Откуда ты здесь?! Что с тобой случилось? Кровь! Ты ранен? Тебя что, пытались убить? Я не… - она сыпала вопросами так сильно, что я на мгновение начал сомневаться, действительно ли передо мной сидит Арна, действительно ли ее руки обнимают меня. Ничего от былых, знакомых мне с войны, ироничных замечаний и твердости духа не осталось.…

- Лучше бы убили… - лишь и смог выговорить я.

И в ту же секунду мою щеку обожгло пощечиной. Я немного отстранился и увидел, что на меня смотрели все те же глаза, что и много лет назад:

- Ты идиот? А ну, вставай сейчас же! – она чуть ли не вскочила с места, протянув ко мне руки и силясь поднять мое тело. Я помогал ей, как мог, но чувствовал, что помощь эту она вряд ли ощущала.

- Вставай, развалина! – бурчала Арна. – Не знаю, что у тебя произошло, но в таком виде оставаться на дороге не стоит. Пойдем, я отведу тебя к себе домой!

Кое-как я поднялся и, оперившись на хрупкие плечи девушки, двинулся в указанном направлении. Корзинка и разбросанное по дороге белье так и остались лежать в тенях заходящего солнца.

Деревня, в которую меня привела Арна, была чуть меньше Влечей и называлась Нардол. Я был здесь в детстве всего несколько раз с мамой, когда во время периода жатвы и сбора урожая мы искали очередную подработку. Деревня, как и в детстве, встретила меня тишиной и спокойствием. Был поздний вечер, и многие жители уже сидели по своим домам, Эта деревня, в отличии от другой, жила привычным укладом…

Арна подвела меня к небольшому домику, вокруг которого на грядках росли различные травы и цветы. Они не несли в себе декоративной функции, скорее всего они были необходимы для создания лекарственных припарок и мазей. Смешение запахов ненадолго вскружило мою уставшую голову, и я немного качнулся вперед. Арна перехватила меня поудобнее, отворила дверь и практически втащила меня внутрь. Я понимал, что нахожусь в безопасности, и поэтому позволил себе окончательно расслабиться и рухнул на пол прямо у порога. Арна суетливо бегала туда-сюда, что-то говоря мне, гремя попутно дверцами шкафчиков, какими-то склянками и прочим, но я слышал это все так, будто это были отзвуки эха, доносившиеся из лесной чащи. Мои веки налились такой тяжестью, что я уже перестал бороться с этим и позволил измученному телу и разуму окончательно провалиться в сон. Не могу сказать, что он был исцеляющим. Мне снились кошмары, неясные и разорванные, наполненные криками людей смешанными с волчьим воем… Когда я открыл глаза, я чувствовал, что тело немного налилось силой, а боль, которая ныла в мышцах и ссадинах стала значительно меньше. И когда я осмотрелся, я понял, почему: все раны на моем теле были обработаны мазью, на раны покрупнее – наложены повязки. Я лежал на небольшой и мягкой кушетке, повернутой боком к небольшому камину. На кресле рядом, съежившись, будто брошенный всеми маленький котенок, спала Арна.

Я понимал, что ей неудобно, понимал, что она осталась в этой комнате со мной из-за беспокойства о моем состоянии, но я не мог ее разбудить. Я смотрел, как свет от слабеющего огня в камине пляшет на ее волосах и лице, и понимал, что подобного больше никогда не увижу. От осознания того, что если бы в свое время я позволил себе отпустить негативные эмоции, позволил бы себе быть нормальным, я мог бы вот так смотреть на нее каждый день. Быть рядом с ней. Жить для нее…

Ища утешения, я убедил себя, что все случившееся должно было произойти именно так. Чтобы я смог прийти к себе окончательно и по-настоящему.

Я попытался немного повернуться. Наверно я долго так лежал, раз моя спина затекла и начала сигнализировать о том, что ей срочно нужно сменить положение. Кушетка предательски скрипнула, разрушив всю видимую мной до этого магию. Арна открыла глаза:

- Изер, ты – все еще ты? – спросила она.

- Что? – лишь и смог выдавить из себя я. Я ожидал чего угодно, какого угодно вопроса, но только не такого. – В каком смысле?

- Мы расстались с тобой тогда, когда ты балансировал на грани… Когда война окончательно добила меня, я сбежала, бросив тебя там. Я знаю, что мы многое обсуждали, знаю, что решение было обоюдным и правильным, но все равно долгое время я не могла выпустить из головы мысль о том, что я все же могла как-то тебя спасти. Могла что-то сделать, но не сделала…

- А может тогда я просто этого и не хотел? Может я не принял бы твоей помощи, даже если бы ты настаивала сильнее, чем могла бы? – я аккуратно сел на кушетке.

Арна сильнее поджала к себе ноги, отчего стала казаться еще меньше, и печально произнесла:

- Ты в чем-то прав. Это и стало для меня причиной отстраниться от тебя. Чем сильнее я пыталась вытянуть наружу твой свет, тем дальше ты уходил во тьму. Поэтому я и хочу знать, тот ли ты человек, которого я когда-то знала. Или ты все же перешагнул за грань?

Последние слова пронзили мне сердце. Я вспомнил войну, вспомнил годы, когда был Дознавателем и пытал людей. Вспомнил убийство отца и жителей деревни. Вспомнил Рива, брошенного в одиночестве и пустоте…

- Сейчас ты видишь тень человека, но не его самого.

- Я смотрю на тебя, и не понимаю, что с тобой произошло. Отчего ты бежал? От кого? Почему ты появился в моей жизни снова именно сейчас и в таком виде? Изер, прошу, расскажи, что с тобой случилось!

Арна встала и, подойдя ко мне, села рядом. Ее глаза слезились, но она не плакала. Она смотрела на меня, на всего меня. Смотрела внутрь меня. И я тихо сказал:

- Ты была тогда права. Кошмар, который начался много лет назад, на днях закончился. Но, не смотря на это, я все же был все эти годы тем, кого ты боялась во мне увидеть. Я упивался жестокостью к другим. Я упивался жалостью к себе. Я переступил черту, и содеянного мною уже не изменить…

И я рассказал Арне все. Я говорил много, стараясь отметить все важные моменты своего становления. Без утайки и прикрас, без поиска щадящих слов. Я выворачивал перед этой девушкой душу потому, что хотел быть честным хоть с кем-нибудь. И еще потому, что с каждым произнесенным словом я чувствовал, как мне становилось легче. Действительно легче. Я не говорил о прошедших событиях так, как я думал о них в то время. Я говорил обо всем с пониманием того, почему и зачем я совершал то, что совершал и двигался по жизни именно так, а не как-то иначе. Когда я подошел к событиям последних дней, я, рассказывая все это, неотрывно следил за выражением лица Арны. Ни один раз она не вздрогнула, не выказала какой-нибудь эмоции. Ни тогда когда я рассказывал про убийство отца на могиле мамы, ни когда говорил о том, что заставил сделать друг с другом жителей целой деревни. Закончив, я ожидал чего угодно: крика ужаса, обвинений, плача или истерики. Но вместо этого Арна лишь опустила голову, уставившись куда-то под ноги, и сказала:

- Ты не стал таким в один момент, Изер. Не стал таким по причине того, что в одночасье внутри тебя сломался какой-то замок, и все это хлынуло в твое сознание. Никто не рождается жестоким и обиженным. Люди становятся такими при жизни, когда сталкиваются с болью и не знают, что с ней делать. Не знают, к кому обратиться за помощью и не умеют эту самую помощь принять… Конечно, теперь, когда я знаю чуть больше и ты сам многое понял, общая картина становится более понятной…

- Ты боишься меня? Теперь?

- Да, - сказала она ровно и спокойно, - но именно теперь я понимаю, что не могу оставить тебя. Я чувствую, что ты близок к исцелению и принятию, но мне горестно оттого, что стольким пришлось пострадать из-за этого.

Эти слова будто раскроили мне череп. Я сидел перед ней, обнажив не только старые шрамы, но и открыто признавшись в том, что я убил людей просто потому, что хотел мести. Мести, которую со временем превратил из чувства к одному человеку в чувство ко всему миру. И я не понимал, почему она не убежала и спокойно приняла все, что я расказал.

- Мир просто решил подыграть мне. – Я говорил это в пространство комнаты, просто озвучивая мысли. – Все события, складывающиеся на протяжении моей жизни вокруг меня, будто бы намеренно заводили меня в дебри, где я, раня душу о кусты терновника, был вынужден продираться вперед. Оглядываясь на то, что я терял на этой дороге, я абсолютно не замечал того, что мог приобрести… Я просто хотел, что бы все закончилось и я обрел покой. Но вместо этого осознанно причинял себе страдания, убеждая себя в том, что так я ощущаю жизнь. Что это дает мне силы двигаться вперед. Я так заблуждался…

- В каждом из нас это есть. В каждом есть такой зверь. И только сам человек может держать его на цепи, обрекая себя на то, что когда-нибудь зверь обязательно сорвется. Или человек может посмотреть этому зверю в глаза и приручить его, объединиться с ним, – слова Арны повергли меня в шок. Но лишь на мгновения. Я понял, о чем шла речь, и ответил максимально откровенно.

- Ты права, как всегда. И мой зверь сорвался с привязи, а когда я успел ухватиться за тянущуюся за ним цепь, было уже поздно…

- Не поздно! – Арна развернулась ко мне и положила свою руку на мою. – Ты – человек. Люди совершают ужасные вещи не по своей прихоти, а потому, что что-то внутри толкает их к этому. Неразрешенные конфликты, обиды и боль – топливо для того, чтобы костер ненависти и мести горел, не угасая ни на секунду. Человек имеет право на ошибку. И имеет право на раскаяние.

- А вернет ли раскаяние мне прожитые во тьме годы жизни? Вернет ли оно спокойствие и легкость в будущем? Воскресит ли оно тех, кого я убил из-за собственных обид и ненависти? – я чувствовал, что близко к какому-то важному решению. В горле начало першить, глаза наполнялись слезами. Арна нежно обхватила мою голову своими теплыми и мягкими ладонями.

- Раскаяние поможет тебе перестать быть рабом прошлого. И вне зависимости от него, вне зависимости от того, сколько тебе останется, быть в настоящем со спокойствием и светом в душе.

- Думаешь, еще не поздно для этого?

Девушка напротив меня легко улыбнулась. Так матери улыбаются своим детям, когда они спрашивают у них что-то очевидное, но для себя еще не понятое. Так улыбалась мне и моя мама когда-то.

- Конечно нет. Никогда не поздно, Изер. В твоем саду всегда росли деревья, но внутренняя война выжгла, затоптала там все… Но ведь и под пеплом есть спрятанные в землю семена, есть ростки, коренья. Все можно взрастить заново, нужно лишь начать понемногу давать им воду, а не кровь…

Я аккуратно положил свои ладони поверх ее. Так мы и сидели некоторое время. Я чувствовал, будто тепло ее рук сквозь череп проникает мне прямо в мозг, успокаивая и отгоняя тревоги. Я не хотел выходить из этого состояния никогда…

- Помнишь, ты говорила в лазарете однажды: «Рана заживет быстрее, если ее периодически открывать для солнца и воздуха, а не прятать под слоями грязных бинтов»?

- Да, я вполне могла сказать что-то подобное… - Арна снова улыбнулась.

- Эта фраза гораздо глубже, чем ты думаешь. – Я убрал ее руки от своей головы и аккуратно сжал в своих ладонях. – Пришла пора остановиться. Я больше не хочу наматывать на собственную душу ничего, что мешало бы ей.

- Тогда посмотри на меня и пообещай кое-что.

Когда я поднял глаза на Арну, я видел, что она плакала. Слезы покатились и по моим щекам. Это было облегчение от того, что мы поговорили с ней первый раз так открыто, пусть и при таких ужасных обстоятельствах. Эта девушка пронесла через время ту же теплоту и понимание меня, как и когда-то. Не взирая ни на что, он все еще верила в меня и надеялась, что я смогу дотянуться до внутреннего света. А я, словно дурак, убедил себя в том, что таких людей в моей жизни никогда не было и не будет… Я верил только в то, что лишь моя мама действительно понимала и любила, принимала меня. И я плакал оттого, что видел перед собой лица тех, кто был со мной рядом в разные отрезки моей жизни и также давал мне заботу и принятие, которое я попросту не воспринимал из-за собственных ограничений.

Джорт Хэмсент, который учил меня кузнечному делу и тому, как нужно решать проблемы при помощи духа и дисциплины. Дилан и Лисгат, которые показали мне, что даже на войне можно обрести понимание и поддержку. Фекс, который учил, что какие бы испытания на твою долю не выпадали, их всегда можно принимать с позитивом и задором. Герон Ширлд, ставший мне чуть ли не вторым отцом и добрым другом, знающий обо мне больше, чем я думал, но все равно принимающий меня.

И Арна.

- Что мне тебе пообещать? – я был готов ко всему, что бы она ни попросила.

- Обещай, что ты больше не будешь убегать. Ни от прошлого, ни от последствий своих решений, ни от себя самого. Прими все, что было в твоей жизни. Исправь то, что можно исправить и не допускай подобного впредь.

- Мне жаль, что некоторые вещи исправить я уже ни в силах… - я думал о тех смертях, которые останутся со мной навсегда. – Но я приму все. Как и свою новую судьбу. Какой бы она ни была.

- Свет в тебе никуда не пропал Изер. Он все такой же, просто теперь его лучше видно, – она обняла меня.

- Спасибо тебе, Арна. За то, что не испугалась зверя и увидела за ним человека. За то, что через все эти годы пронесла и сохранила такое отношение ко мне. Я и вправду был глупцом…

Мы сидели так очень долго, лишь изредка задавая друг другу какие-то отстраненные вопросы и вспоминая что-то из общего прошлого. Огонь в камине давно потух, но нам не нужно было света, чтобы видеть друг друга, а тепла собственных тел вполне хватало, чтобы не замерзнуть на рассвете, до которого мы пробыли вместе. Так бы мы сидели и до вечера следующего дня, если бы на улице не стали раздаваться окрики и звуки топота лошадей. Я догадывался, что это может быть, поэтому аккуратно отстранился от Арны и встал.

- Спасибо тебе еще раз. За все… Мне пора.

Не найдя в себе сил сказать больше, я просто вышел на улицу. Арна вскочила с кушетки и бросилась за мной следом:

- Если это за тобой, то не выходи! Останься! Спрячься у меня, я не выдам тебя. Это твой шанс начать все сначала! – она схватила меня за руку, но я как можно нежнее разжал ее пальцы, освобождаясь, и сказал.

- А как же принятие? Как же моя ответственность? Так будет правильнее всего, Арна. Прости. И прощай.

Когда я вышел из дома, она стояла на пороге и плакала, спрятав лицо в ладони. Я очень сильно хотел не делать того, что делал. Но с каждым шагом я понимал, что двигаюсь в единственно верном направлении. По улице медленно двигался отряд королевской стражи. Я встал перед ними и громко заявил.

- Изер Дзейлат, Главный королевский Дознаватель!

Естественно, мой внешний вид не соответствовал сказанным словам, но командующий отряда отдал приказ остановиться и сам, спешившись, подошел ко мне.

- Мы прибыли из соседней деревни. Во Влечах произошло массовое убийство. Выжил лишь маленький мальчик и несколько человек, которые отсутствовали в деревне накануне. Мальчик утверждает, что совершил все некий колдун, по велению которого люди стали убивать друг друга. – Он снова оценивающе посмотрел на меня, будто примеряя версию случившегося к моей личности.

Я же не стал пытаться что-либо объяснять. Последний раз я посмотрел на Арну, которая стояла на крыльце своего дома и смотрела на меня. Я закрыл глаза и представил, как у нас могло бы все сложиться, прими я в свое время иные решения. Вся наша будущая, но не случившаяся жизнь пронеслась передо мной за мгновения. Лишь горесть от того, что увидеть наяву эти фантазии мне уже было не суждено, немного испортила момент. Я улыбнулся Арне на прощание и, повернувшись к командиру отряда, протянул к нему свои руки.

- Этот колдун был я. Я заставил тех людей перебить друг друга из-за собственной прихоти. И я готов понести за это наказание.

Было ли мне страшно в тот момент времени? О, еще как. Но при этом я впервые за все время ощутил небывалую легкость и облегчение.

Просто я знал, что все мои страдания скоро наконец закончатся.

Эпилог. Боль

Так и прошла моя жизнь. Короткая, но полная боли. Она была и моей, и чужой, едва уловимой и невыносимой. Всегда и всюду я был пленником этих ощущений и в конце пути, раскаиваясь и вспоминая прошлое, могу сказать уверенно: я знаю, что такое боль по-настоящему. Как личность я – лишь маска. Образ, который я создал для того, чтобы защитить те увядающие искры благоразумия и тепла, что некогда жили во мне. Жили рядом с надеждой и верой в то, что когда-нибудь все обязательно станет лучше. Но я – здесь. На том этапе жизни, когда рассуждать о чем-то дальше нет смысла. Все, что у меня осталось – принятие и смирение. Поэтому я бы хотел закончить сейчас…

Писарь старательно вывел последние буквы на пергаменте. Он был крайне удовлетворен своей работой и, посыпав чернила кварцевым порошком, чтобы они сохли быстрее, окинул взглядом результат своей работы. Множество листов аккуратной стопкой лежали друг на друге, дожидаясь, когда к ним присоединиться последний.

- Полагаю, это действительно все, мистер Изер? – обратился он к сидящему напротив человеку.

Напротив писаря за столом сидел широкоплечий и рослый мужчина. Черные длинные волосы были аккуратно собраны в хвост на затылке. Легкая шатена покрывала щеки и подбородок. Взгляд зеленых глаз человека был ясным и внимательным, а выражение лица – спокойным. Человек кивнул.

- Тогда, полагаю, можно считать, что ваша последняя воля исполнена? – писарь аккуратно подвинул к себе стопку исписанных чернилами листов. – Биография вашей жизни закончена. Я потом прочту ее еще раз, чтобы перепроверить, и, переписав на хорошую бумагу, вставлю все в переплет и передам, как вы и хотели, в Оплот справедливости.

- Благодарю, - просто и спокойно ответил писарю сидящий напротив человек.

Изейр Дзейлат находился под стражей уже несколько недель. Дело о его ужасающем преступлении, в ходе которого он, применив силу Дознавателя, заставил людей выплеснуть агрессию и злобу друг на друга, уже облетело все королевство. Никто не хотел афишировать случившегося, но наличие информаторов внутри королевских стен позволило Детям нового рассвета получит необходимую информацию и вбросить ее в народ. Это привело ко множеству открытых даже не стычек, а полноценных военных столкновений. Несмотря на то, что верхушка заговорщиков в свое время была обнаружена и ликвидирована, очаги новых радикально настроенных группировок все еще продолжали появляться тут и там. Теперь, когда у них на руках была такая прекрасная возможность убедить жителей королевства в том, что Дознаватели вполне себе могут стать опасным орудием в руках короля, поднять мятежи становилось с каждым днем все проще. Назревала гражданская война.

Дело Дзейлата разбирали долго, хотя решение по нему в иной ситуации было бы вполне очевидным. Действия Дознавателя, превысившего свои полномочия и использовавшего собственные силы для удовлетворения мстительных мотивов, были ужасающими. В ходе воздействия силой на эмоции людей, разжигая в них отвращение и ненависть друг у другу, Изер Дзейлат привел к гибели тридцать восемь человек, среди которых было и девять детей. Лишь былые заслуги Изера Дзейлата перед королевством, его безупречная служба и чистосердечное признание позволили взять в деле небольшой перерыв для того, чтобы окончательно определить судьбу Главного королевского Дознавателя. Немалую роль в этом сыграл и начальник королевской стражи – Герон Ширлд.

Зная, что ему грозит, Изер Дзейлат попросил лишь об одной услуге. Он захотел, чтобы его жизнь уместили на бумажные страницы, запечатлев важные и поворотные этапы его развития и становления. Критически важным он считал то, что данную книгу необходимо передать в Оплот справедливости, где обучали одаренных людей пользоваться силами Дознавателей. Ведь содержащаяся в автобиографии информация могла предостеречь обучающихся в Оплоте. Дзейлат понял, что учение о контроле чужих эмоций было некорректным. Их нужно было не контролировать, а помогать принимать. Нужно было учиться работать не через боль, а через смирение. И, что не менее важно, учиться видеть истинные переживания внутри себя.

Когда дверь камеры открылась, Изер развернулся и увидел вошедших. Это был его старый друг – Герон Ширлд. Его сопровождал молодой Дознаватель, котором в свое время хорошо отзывался заместилось Дзейлата – Фейит Раас. Он говорил, что потенциал парня чуть ли не больше, чем в свое время был у Изера, и что при должном рвении и стараниях этот парень мог вполне занять место Главного королевского Дознавателя.

Герон часто за последние дни навещал Изера, но в этот раз его визит был другим. Его выправка была как никогда заметна, голос – тверд и спокоен. Все это он делал, понимая, к какой развязке приведет их сегодняшний разговор. Лишь глаза выдавали печаль и тревогу. Что чувствовал в этот момент Герон, Изер не знал. После всего случившегося во Влечах и после того, как он отдал последние силы на усмирение боли в умирающих волчице с волчонком, его дар так и не вернулся к нему. Какие-то отголоски силы иногда прослеживались, отдаваясь легкой пульсацией в голове и иногда показывая мутные, еле различимые пятна эмоций. Но это были лишь мгновения, пустые и бессмысленные. Поэтому Изер больше своими силами не пользовался.

- Изер, мы пришли за тобой. – голос Герона лишь на мгновение дрогнул, но этого было достаточно, чтобы Изер успокоился окончательно. Его друг и наставник, который так долго был рядом с ним и во всем стремился помочь все еще переживал за него. Все еще видел в нем человека. А ни это ли было главнее всего?

- Хорошо. Наконец-то все это закончится, да? – Изер отошел от окна и подошел к вошедшим. – Где я приму свою судьбу?

- Король распорядился, что для тебя подготовили камеру внизу. – Герон стыдливо отвел глаза в сторону.

- Понимаю, - усмехнулся Изер. – Это верное решение. Казнить человека, который сам долгое время занимался допросами и казнями особо опасных преступников, на главной площади было бы серьезным испытанием для веры и душевного спокойствия народа. Меньше всего вас сейчас должно беспокоить возможность волнений внутри столичных стен, да?

- Пойми, если бы можно было как-то…

- Успокойся, Герон. – Изер перебил товарища и протянул к нему руки. – Будешь надевать кандалы?

- Нет, не стану. – спокойно ответил главнокомандующий королевской стражи. – Я не для того попросил лично заняться этим делом, чтобы смотреть на твое унижение. Сделанного не исправить, но я не могу относиться к тебе, как к животному.

- Как же, я ведь убил стольких людей…

- А скольких ты спас? Во время войны и после нее, когда работал с преступниками, изменниками и прочим сбродом? – Герон хлопнул Изера по плечу. – Пойдем, я желаю, чтобы ты прошел к своей судьбе не в цепях, а свободным.

Покинув камеру, Изер Дзейлат направлялся к месту, где история его жизни должна была вот-вот завершиться, не думая о чем-то серьезном. Он окончательно примерился не только со своей участью, считая ее вполне заслуженной и неоспоримой. Единственное, что беспокоило его в тот момент, было огорчение от того, что он так и не нашел точку в собственной жизни, вокруг которой бы начал выстраивать новый мир для себя и, быть может, для кого-то еще. Жизни, которую он прожил, он не желал, но прожил ее так, как смог.

Темные коридоры подвалов Оплота справедливости, по которым Изер часто ходил, выполняя свои обязанности Дознавателя, больше не казались ему родными и знакомыми. Взглянув на них глазами преступника, он ощущал давление и унижение, исходящее от каждого камня, каждой доски. Но он не опускал голову. Ему не нужно было бороться со своей совестью или разумом – этот этап он уже прошел. Ему не нужно было раскаиваться и вымаливать у кого-то прощения, потому что это уже ни на что не влияло.

И он улыбался. Потому что лишь несколько ступеней и тяжелая дверь с кованными металлическими вставками – все то немногое, что отделяло его окончательной свободы.

- Мы пришли, - коротко констатировал Герон, подходя к двери и отпирая ее. – Проходи.

Изер вошел внутрь помещения, за ним – Герон и молодой Дознаватель. В помещении было на удивление чисто, на полу не было ни старой соломы, ни какого-то иного мусора. На стенах ни весело цепей, а вместо пыточного стула в центре камеры стоял пусть и простое, но все же мягкое и комфортное с виду кресло.

Изер, удивившись увиденному, с немым вопросом оглянулся на своего давнего друга. Тот подошел к нему, и крепко обняв за плечи, хлопнул по спине и сказал:

- Что, Изер, не привык видеть эту камеру такой? – Герон выдержал паузу, затем немного отстранился. Он больше не мог сдерживать эмоции, его глаза слезились, дыхание стало тяжелее. – Арна нашла меня спустя несколько дней после твоего задержания. Одним Близнецам лишь известно, как она смогла пробиться через все и всех и добиться аудиенции со мной… Хотя она всегда отличалась бойким нравом…

- Продолжай. – Изер внимательно слушал и жадно ловил каждое слово. Герон упомянул человека, который спас Изера в момент отчаяния и одиночества.

- Она все мне рассказала. – Герон откашлялся. – Все, что ты рассказал ей. Я донес это до короля, мы долго спорили и решали, оправдывает ли тебя что-то из этого… В любом случае к делу подключили твоего… бывшего заместителя. Феийт Раас выслушал все, что я ему передал, долго говорил с королем и предложил решение. Никто не хотел казнить тебя так, как требовал закон, но необходимость…

Герон запнулся. Изер, наблюдая за ним, хотел было поддержать его, но понимал, что утешения уже бесполезны. Пусть Герон позволит своей боли выйти. Пусть он отпустит ее, иначе затянувшиеся прощания и утешения разрушат его со временем. Вместо всего этого Изер просто протянул Герону руку.

- Что бы вы там не решили, я приму все достойно.

- Прощай, Изер… - Герон крепко пожал руку Дзейлата. – Знай, что ты был для меня добрым другом всегда.

- И ты прощай, Герон Ширлд. Я ценю все, что ты мне дал.

Когда командир королевской стражи вышел, закрыв за собой дверь, молодой Дознаватель подошел к Изеру и жестом предложил ему сесть в кресло.

Слезы текли по щекам Изера Дзейлата, но он не сопротивлялся им. Это были не слезы боли, но облегчения.

- Как тебя зовут, напомни, пожалуйста, - обратился он к Дознавателю.

- Курм. – просто и кратко ответил тот.

- Точно, Курм… Фейит хорошо отзывался о тебе.

- Как и о вас. – Дознаватель встал напротив Изера.

- Не будешь меня привязывать? По правде сказать, я немного странно себя ощущаю. Быть по ту сторону мне еще не доводилось, - Изер попытался улыбнуться, но текущие из глаз слезы оказались сильнее, и он просто заплакал. – Не обращай внимания, Курм. Я просто рад, что все закончится.

- Я понимаю. – произнес молодой Дознаватель. – Я сделаю все быстро.

Изер был готов к чему угодно. Казнь через повешенье или отрубание головы – обычное дело в случаях убийства нескольких человек. Сложно представить, что ждало его: не последний человек в королевстве уничтожил, по сути, население целой деревни. Но это мягкое кресло, чистота в камере и ее удаленность от всего пыточного блока в Оплоте справедливости…

- Я начну, если вы готовы? – спросил Курм.

- Интересно, что ты спрашиваешь. – Изер все же нашел в себе силы улыбнуться.

- Это важно для верного настроя.

Резкая боль пронзила сознание Изера Дзейлата. Но она тут же начала отступать, а вместе с ней в пустоту начали уносится все тяжелые, негативные воспоминания, накопленные за всю его жизнь. С самого раннего детства, когда память уже начала позволять ему запечатлевать многие события и до последних дней его заключения в королевских темницах. Вместе с воспоминаниями куда-то уносились и остатки не пережитых, привязанных к ним негативных эмоций. Боль, отчаяние, злость, обида, вина – все это растворялось и исчезало, оставляя в разуме обычный белый свет. Не имея возможности сопротивляться, ответить собственной, угасшей силой, Изер мог лишь поддаться этим странным и непонятным ощущениям.

И тогда, когда он остался совершенно опустошенным, в пространстве вокруг начали вспыхивать образы.

Они были совершенно иные, отличающиеся от предыдущих. Это были воспоминания о приятных и радостных событиях в его жизни. Эмоции, которые их окружали, были теплыми, несли комфорт и успокоение.

Изер смотрел на то, что отринул в угоду тьме. Изер смотрел на собственный свет – чистый и успокаивающий. Столько хорошего он не замечал, забыл, отринул в своей жизни, что теперь все это, возвращаясь, казалось невозможным.

Но он вспоминал.

Вспоминал, как весело было им с матерью, когда они, возвращаясь домой из Глинчера, решили купить у бродячего торговца два яблока в медовой глазури и вместо того, чтобы возвращаться домой, свернули с дороги и весь вечер просидели, болтая о пустяках, на берегу небольшой речушки. Как он играл с соседским псом во Влечах, хозяин которого вовсе не был против того и даже показывал Изеру трюки, которые освоил пес. Вспоминал душевные разговоры с мистером Хэмсентом по вечерам, после тяжелой работы в кузнице. Видел благодарные лица тех, кому он выдавал кованные подковы, сделанные собственные руками. Ощущал прилив радости, вспоминая, как танцевал с незнакомой девушкой на городской ярмарке, после чего уединился с ней в подворотне и долго и страстно целовал ее. Улыбки и шутки друзей, с которыми он познакомился вовремя войны, их внимание и забота к его личным переживаниям. Наставления Герона и его гордость любыми успехами Изера. Лицо Арны, когда она смотрела на него влюбленными глазами, когда тот приходил к ней в лазарет под любым поводом, стараясь хотя бы минуту побыть рядом.

Это были, казалось, крупицы. Но их становилось все больше и больше, они заполняли собой пустоты, заживляя душу и привнося новые оттенки невиданного ранее света. По всему выходило, что хорошего в жизни Изера Дзейлата тоже хватало. Он цеплялся за каждый образ, каждую позитивную эмоцию, улетая куда-то в неведомое и притягательное, туда, где его ждал покой и долгожданная свобода.

Боль отступала.

Последнее положительное воспоминание, которое Дознаватель Курм сумел выудить из глубин памяти и разжечь в Изере Дзейлате, прежде чем тот умер от нервного перенапряжения, было настолько сильным, что, поддавшись на мгновения эмоциям, Курм сам чуть не заплакал.

Изер видел, как его отец и мать, улыбающиеся и любящие, держась за руки, наблюдали, как их сын делает первые шаги. Отец смотрел прямо на ребенка, и приобняв мать, сказал:

- Ты станешь великим человеком, Изер! Я чувствую это. Я верю в тебя!

Через несколько месяцев отец уйдет на войну, а Изер будет сидеть на руках своей матери, провожая его взглядом…