Что скрывается за вечной жизнью?

Глава 1. ЭТО ВАМ НЕ "СУМЕРКИ"

Мне было всего 20, когда у меня нашли самое опасное заболевание, у которого нет лекарства. Да, это был рак. Я не помню и не знаю, как и когда меня обратили. Очнулась я уже не в больнице. В простом, совсем не в особняке, как у знаменитых Калленов, провинциальном доме.

Меня звали Эмили. Но, как принята у всех бессмертных, мне дали другое имя и сделали другие документы. Тогда меня назвали Асель.

Пусть я и не знаю, как меня обратили, но знаю кто. Эта милая женщина - с обыкновенным именем Есения. Без обращения я бы не выжила, и теперь я должна ей служить и быть верной всю свою бесконечную жизнь. Вы скажете - это жестоко, но я отвечу, кроме как таким образом, в жестоком мире вампиров быть не может и даже не предполагается.

Итак, пора начинать.

Пусть по нам и не скажешь, но мы имели некую власть в мире вампиров. Моя мама Есения родилась не очень давно, путем слияния вампира и человека. Но такие случаи были вовсе не редкостью, людей часто использовали и женщины не выживали при родах. Так родилась Есения. Ее мать по обыкновению умерла. Отец же, был повелителем вампиров и теперь уже давно ушел со своего поста. Он мечтал, чтобы власть и правосудие над бессмертными перешли к его единственной выжившей дочери - но она не хотела получить все на блюдечке с золотой каемочкой. Есения умела добиваться своего, умела говорить "нет" и сделала это. Тогда она была молода и разумна, поэтому решила идти своей дорогой. Вместо нее взяли вампира, как почитается, из малоизвестной семьи. Блата в вампирском мире не существует, а те, кто был убежден в противоположном, поплатились за это своей бессмертной жизнью и понесли самое жесткое наказание.

Так каков же был план у Есении? Она обращала людей(так могли делать только древние или могущественные вампиры, древней, конечно, она не была),создавала подобие семьи, имела работу. Способностей у вампиров нет. Есть навыки. Каким ты овладеешь, таким и будешь обладать. У обращенных вампиров совсем другая подача. Все зависит от того, каким ты был человеком. Но об этом позже.

Начнем по порядку. Про Есению я рассказала, про себя отчасти тоже. Осталось трое.

"Дети" по старшинству начинались с Прохора. Он еще при жизни был рукастый малый, но при обращении дара ему не досталось. Он был пьяницей, избивал жену, в общем не удостоился чести. Дальше была я. За мной была девчушка - очень милая, но жутко вредная. Ее нашли на заброшенной даче - ребенка выкинули и забыли, мать ее была молода и неопытна. Конечно, дача не была заброшена. Это была иллюзия нашего дома, которую, кстати говоря, создала я. Ну мы сразу почуяли что-то человеческое. Причем все. Прохор был против принятия в семью ребенка, ведь обратить сразу было невозможно, не выжила бы, это уж точно. Тем более девчонка слабая, а вампирский ген таких не терпит. А вот Есения была настроена по-другому. Она верила, что мы справимся с воспитанием новорожденной. В доме малютки ей не дали бы ничего, кроме психологических травм. Что думала об этом я? Да ровным счетом ничего. Мне было абсолютно все равно. Это в прошлой человеческой жизни я была эмпатом и чувствовала эмоции людей - сейчас же мне плевать. Я обрела вечную жизнь и возможность овладеть искусством иллюзий - разве этого не достаточно?

Те, кто читал сумерки считают, что у вампиров красные глаза, они пьют кровь животных или людей и обращаются летучей мышью. Бред. Такое мог придумать только человек, у которого нет фантазии, или же ее слишком много.

Не верьте тому, что читаете, а тем более - тому, что видите.

Заинтересовала вас? С любовью, ваша Асель, свидимся с вами позже!

Глава 2. ВОСПИТАНИЕ - НЕПРОСТОЕ ДЕЛО

Нам было сложно возиться с человеческим ребенком. Есения росла в семье одна, я абсолютно также — мы обе не знали, что значит делить кров и внимание с крикливыми братьями или сестрами. А вот Прохор не только рос в многодетной, но и сам когда-то был отцом. Поэтому он и не хотел браться за воспитание: в его памяти еще были живы детские капризы, бессонные ночи и тысячи «почему», а главное — он, как никто другой, понимал, что вампирам будет ох как нелегко скрывать свою тайну до совершеннолетия девочки. Каждый чих, каждая царапина или случайно замеченный блеск глаз в темноте могли стать фатальными.

Перед нами появился другой вопрос — как же назвать ребенка? Есения обожала турецкие сериалы, поэтому, не медля ни секунды, пока мы еще переглядывались у кухонного стола, она с победной улыбкой дала девочке имя Эда. Звучало мягко, по-восточному певуче, и мы почему-то сразу согласились.

Эде сейчас 8 лет. Она не ходит в школу, находится на домашнем обучении: по утрам у нее уроки, а после обеда — тихие часы с книжками в кресле у окна. Со сверстниками общаться не запрещали конечно, но девчушка и не горела желанием. У нее был свой мир — и мы, взрослые, в котором скорее наблюдатели, чем участники.

На днях она нашла мою книгу по искусству иллюзий. Зашла в мою комнату, по обыкновению, без разрешения — тихо, как мышка, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Она уже листала пожелтевшие страницы, когда я вошла, и в ее глазах горел тот самый детский восторг, от которого у нас всегда холодело внутри. Но Есения об этом не узнала, ведь я сказала малышке, что это всего лишь книга про фокусы. Я соврала легко, с улыбкой, и Эда, счастливая, побежала показывать «карточный трюк» куклам.

С этой девчонкой мы хлебнули горя конечно немало. Скрывать свое бессмертие, имитируя сон, прием пищи, усталость — это так раздражает. По ночам я лежу с закрытыми глазами, притворяясь, что дышу, и считаю удары своего замершего сердца. Во-первых, нам пришлось отказаться от охоты. Запах свежей крови, ветер в волосах во время погони — все это осталось в прошлом. Нам ежемесячно поставляют кровь, под предлогом работы Есении в больнице. Это происходит всегда в один и тот же день, мы ждем курьера как праздника, но делаем вид, что это просто продукты. Эда в это время всегда гуляет со мной: мы ходим в парк, смотрим на уток, едим мороженое, которое я таю во рту, так и не сделав ни глотка. Она смеется, а я украдкой смотрю на небо и думаю о том, как мы доживем до ее восемнадцатилетия.

Глава 3

Мы вернулись с прогулки, когда солнце уже клонилось к закату. Эда, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, тащила меня за руку к дому, на ходу пересказывая, как здорово утки дрались из-за хлебной корки. Я кивала, изображая живой интерес, хотя внутри царила привычная тишина — ни сердцебиения, ни усталости, ни желания спорить. Только лёгкое, почти забытое любопытство: как эта маленькая человеческая особа умудряется так ярко проживать каждый пустяк?

Дома пахло кровью. Тонко, едва уловимо для человека, но для нас — как звон колокола. Значит, поставка уже пришла. Есения встретила нас в прихожей с идеальной улыбкой, и только я заметила, как она незаметно облизнула уголок губ — там осталась алая капля, которую она тут же стёрла движением пальца.

— Эда, иди мыть руки, — сказала она мягко, — и не забудь показать Асель свой рисунок. Ты же обещала.

Девочка побежала, оставив нас вдвоём. Есения прикрыла глаза:

— В этот раз привезли «О» группу. Свежая, прямо из частной клиники. Прохор уже взял свою порцию и ушёл в мастерскую. Бурчит, что ему надоело притворяться, будто он ест кашу.

Я усмехнулась. Прохор действительно ненавидел утренние ритуалы — сидеть за столом, ковырять ложкой овсянку, которую он потом тайком ссыпал в цветочный горшок. Растения, кстати, не жаловались, но фикус в его комнате разросся до потолка.

Вечер прошёл обыденно-фальшиво. Мы ужинали (я сделала вид, что жую салат), Эда болтала о школе, в которой не учится, и просила показать ещё один «фокус». Я взяла её любимого плюшевого зайца, щёлкнула пальцами — и он исчез, а вместо него на столе появилась ромашка. Это была чистая иллюзия, но девочка завизжала от восторга. Она даже не заметила, что ромашка не пахла, а заяц на самом деле всё это время лежал у меня за спиной.

Потом я укладывала её спать. Эда прижалась ко мне, тёплая и пахнущая яблочным шампунем, и спросила шёпотом:

— Асель, а почему ты никогда не ешь сладкое? И почему у тебя руки всегда холодные, даже летом?

Я замерла. Вопрос повис в воздухе, как острый нож.

— Я просто люблю солёное, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — А руки холодные, потому что у меня плохое кровообращение. Так бывает.

— А ты боишься умереть? — не унималась она.

Ох, маленькая ведьма. Я посмотрела на её серьёзное личико, на глаза, в которых отражался лунный свет, и вдруг поняла, что не могу соврать так же легко, как всегда.

— Нет, — сказала я правду. — Я не боюсь. Но я боюсь, что ты узнаешь что-то лишнее и перестанешь мне верить.

Она нахмурилась, потом зевнула и пробормотала:

— Глупости. Я всегда буду тебе верить.

Я выключила свет, вышла из комнаты и прислонилась спиной к стене. В груди не было ни тепла, ни волнения — только привычная пустота. Но почему-то эта пустота теперь отдавала чем-то горьким.

Ночью мы собрались в гостиной — втроём: я, Есения и Прохор. Он сидел в кресле, нервно постукивая пальцем по подлокотнику, и первым нарушил молчание:

— Она слишком много спрашивает. Восемь лет — это уже не младенец. Она заметит, если мы однажды сорвёмся. Я говорил, не надо было брать ребёнка.

Есения спокойно посмотрела на него, и в её взгляде мелькнула та стальная искра, которая делала её дочерью повелителя.

— Ты сам был отцом, Прохор. И ты знаешь, что дети чувствуют больше, чем мы думаем. Но они также умеют прощать, если их не предают. Мы не предадим Эду. Мы дадим ей всё, кроме правды, — и этого будет достаточно до её шестнадцатилетия. А потом она выберет сама.

— Выберет что? — спросила я, хотя догадывалась.

— Останется человеком или позволит нам обратить её, — ответила Есения. — Ей решать. Но я не позволю вампирским советам или старейшинам решать за нас. Это моя семья, и я сама буду нести за неё ответственность.

Прохор фыркнул, но промолчал. Он знал: спорить с Есенией бесполезно.

Я смотрела на тени, которые отбрасывало на стены мерцание свечей (электричество мы включали редко, чтобы не привыкать к излишествам). В моей голове крутилась мысль: а что, если Эда уже догадывается? Дети видят то, чего взрослые не замечают. Может быть, она уже знает, что мы не дышим по-настоящему, не спим, не стареем. И просто играет с нами в нашу же игру.

На следующее утро я решила проверить. Эда сидела на кухне с планшетом, рисуя очередной шедевр. Я подошла и небрежно спросила:

— Ты бы хотела стать такой же, как мы? Сильной и никогда не болеть?

Она подняла на меня свои огромные карие глаза и улыбнулась:

— А я разве не такая? Я же ваша.

И в этой улыбке было столько искренности, что у меня, вопреки природе, похолодело внутри. Нет, она не знает. Она просто любит нас — всех, даже ворчливого Прохора, который вчера тайком принёс ей шоколадку и сказал, что это «за победу над утками».

Я вышла на крыльцо, вдохнула предрассветный воздух, который не чувствовала, и посмотрела на иллюзорную заброшенную дачу. Всё было на месте: покосившийся забор, крапива, ржавый велосипед. А внутри — наш настоящий дом, где живут четыре бессмертных и один маленький человек, который делает нас чуть более живыми, чем мы есть на самом деле.

Знаете, я думала, что равнодушие — это мой вечный спутник. Но, кажется, маленькая Эда потихоньку его разъедает, как ржавчина — старый забор. И если это не любовь, то что-то очень на неё похожее.

Скоро ей девять. Мы устроим праздник — с тортом, который я сделаю вид, что ем, и с воздушными шарами, которые Прохор будет надувать до тех пор, пока они не лопнут от его вампирской силы. А потом она снова спросит про фокусы. И я покажу ей ещё один.

Потому что самое опасное искусство иллюзий — это не обманывать других, а обманывать себя. И я всё ещё учусь.

Глава 4. Эда выросла, теперь перед ней непростой выбор

Время шло, наша малютка стала совсем взрослой. Она видела, что за годы её взросления мы совершенно не менялись. Подозревала ли она что-то? Вовсе нет, Эда нам доверяла, а это значит довольно много.

В день её совершеннолетия мы устроили ей праздник. И планировали отметить его тихо и скромно. Пока в нашу жизнь не ворвался отец Есении - Марк.

Он напугал Эду, с порога спрашивая о том, сколько литров крови у нас осталось и можно ли ему отведать парочку. А затем он будто невзначай спросил: "Так девочка ещё не в курсе?"

- Ох, отец, ну зачем ты так - промолвила Есения.

И вот уже мы сидим в гостиной в гробовой тишине и ждём ответственного решения Эды.

Эда смотрела на нас четверых— на меня, на Есению, на Прохора, на этого незнакомого статного мужчину с хищной улыбкой, который называл себя её дедом. Она переводила взгляд с наших вечных, нетронутых возрастом лиц на свои собственные руки — молодые, тёплые, с едва заметными венами, под которыми пульсировала алая кровь.

— Вы… вы не мои родители? — спросила она тихо, но в голосе не было истерики. Только горечь, которую она тщательно прятала за маской спокойствия. — Я всегда знала, что мы не похожи. Но я думала, что вы просто… ну, консервативные родители, которые боятся солнца и любят холодный чай.

Я хотела что-то сказать, но Марк опередил меня. Он щёлкнул пальцами, и в его руке появился старый потёртый конверт.

— Вот, держи. Твоё свидетельство об усыновлении. Мы нашли тебя в приюте «Тёплый дом», когда тебе было два месяца. Ты лежала в коробке из-под обуви, с запиской «Эда, 3 января». — Он усмехнулся, но глаза его стали серьёзными. — Твои приёмные «родители» тогда пришли забирать другого ребёнка, но ты умудрилась ухватить Есению за палец с такой силой, что она не смогла тебя отпустить. Я уж думал, это вампирское проклятье — но нет, ты просто оказалась очень цепкой.

Эда взяла конверт дрожащими пальцами, но не открыла. Она смотрела на Прохора.

— Прохор… — начала она, и это слово прозвучало как удар. — Ты всегда был со мной. Ты учил меня водить, читал на ночь, лечил мои ссадины. Ты потратил на меня семнадцать лет жизни. И ты хочешь сказать, что всё это… ложь?

— Нет, — ответил он, подходя к ней и беря её руки в свои (холодные, как всегда). — Ложь — только то, что мы не люди. Всё остальное — правда. Каждая ночь, когда я сидел у твоей постели с градусником — я боялся, что ты умрёшь от лихорадки, потому что люди такие хрупкие. Каждое утро, когда я разбивал тебе завтрак, я думал не о крови, а о том, накормить ли тебя овсянкой или омлетом. Ты не наша дочь по крови, Эда, но ты — наша дочь по выбору. И это стоит больше, чем любая родословная.

В комнате повисла тишина. Марк, обычно циничный, почему-то смотрел в потолок, словно разглядывал трещины. Есения сидела с каменным лицом, но я видел, как дрожат её пальцы.

Эда глубоко вздохнула и вдруг резко провела ногтем по своей ладони. На белой коже выступила тонкая алая полоска.

— Ах, чёрт, — выдохнула она. — Я хотела проверить… вы ведь сейчас броситесь?

Марк дёрнулся, но Прохор крепко схватил его за плечо. Он зашипел, но сдержался.

— Девочка, ты что, с ума сошла? — рявкнула я. — Убери руку.

— Но вы же не напали, — прошептала Эда, глядя на нас с удивлением. — Вы… вы даже не облизнулись.

— Потому что мы питаемся донорской кровью из холодильника уже двадцать лет, — сухо сказала Есения, вставая. — И я лично запрещаю всем членам семьи приближаться к тебе после шести вечера, когда у нас обостряется голод. Мы специально купили морозильную камеру с замком, чтобы ты случайно не увидела запасы.

Эда рассмеялась. Нервно, со слезами на глазах, но это был тот самый смех, который я любила.

— Значит, вы всё это время… вы защищали меня от себя?

— И от других, — добавил Марк, снова приходя в себя. — Ты думаешь, почему ты никогда не сталкивалась с ночными гуляками, с маньяками, с хулиганами? Я лично перегрыз горло трём оборотням, которые косо посмотрели на твою коляску.

Эда замерла. Она перевела взгляд на свои руки, на свою кровь, затем на нас — на этих вечно молодых, красивых, холодных созданий, которые вырастили её, как родную.

— Тогда… — она вытерла ладонь о салфетку. — Тогда я хочу один вопрос, и вы ответите честно.

Мы переглянулись. Все четверо кивнули.

— Вы когда-нибудь жалели, что взяли меня? Что я не такая, как вы? Что я когда-нибудь состарюсь и умру, а вы останетесь?

Тишина стала оглушающей. Есения медленно подошла к Эде, наклонилась и поцеловала её в макушку.

— Мы думали об этом каждую ночь, — прошептала она. — И мы решили, что лучше провести с тобой всего лишь один человеческий век, чем вечность без тебя.

Марк хмыкнул и достал из кармана маленький флакон с тёмной жидкостью.

— А это, кстати, на случай, если ты захочешь пересмотреть свой ответ через несколько лет. Это не обратит тебя — это эликсир долголетия, чтобы ты могла дольше побыть с нами. Но только если ты сама этого захочешь. А пока — давай закроем тему. И где торт? Я чувствую запах клубники, а это единственное, что я ещё ем из человеческой еды.

Эда взяла флакон, покрутила в руках и улыбнулась.

— Завтра решу. А сегодня… я хочу, чтобы вы все обняли меня. По-настоящему, не боясь, что вы меня укусите.

И мы обняли её. Все четверо. И впервые за семнадцать лет я почувствовала, что тепло её тела согревает меня сильнее, чем любой огонь.

Глава 5. Девочка повзрослела, но ей не понять слова "старость"

Наступил тот самый день. День, который мы так ждали и так боялись одновременно. Эда должна была решить: остаться ей человеком, выпить эликсир или обратиться в вампира.

Есения готовила на кухне, Марк сидел в гостиной и читал книгу: "Преступление и наказание" Достоевского, Прохор разбирал вещи в сарае на дворе, а Асель сидела в одной комнате с Эдой. Эда ещё спала, по обыкновению она просыпалась не раньше 12 дня, это было забавно.

Но я не могла сидеть в гробовой тишине нашей комнаты - даже слушать мирное сопение Эды не помогает. Поэтому по обыкновению достаю наушники и включаю музыку. На выбор не так много - Король и Шут, Кино и совсем недавно полюбившиеся мне Кукрыниксы и Нервы. Включу "Страхи" Кукрыниксов.

"Ты так любишь эту жизнь,

Розовые сны,

Веришь отражению.

Я ищу глоток весны,

Мне страшнее жить,

Чем смерти приближение"

И вот под припев я уже не киваю головой в такт музыки, а сижу и думаю, какое же решение примет наша повзрослевшая малышка...

Я сняла наушники, когда услышала, что Эда заворочалась. За окном уже давно стоял полдень, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотные шторы, рисовали на полу длинные полосы. Я смотрела, как она потягивается, как котёнок, и улыбнулась, хотя внутри всё сжималось от ожидания.

– Асель, – позвала она хрипловатым спросонья голосом, – ты здесь? Я чувствую твой запах, даже не поворачиваясь.

– И что за запах? – спросила я, подходя к её кровати.

– Тревоги, – она приоткрыла один глаз и хитро улыбнулась. – И ещё… корицы. Ты пила чай с корицей, да?

– Ты стала слишком наблюдательной, – усмехнулась я, садясь на край кровати. – А ведь это может быть опасно для вампира – так хорошо различать эмоции по запаху.

Эда села, стряхнула сонные пряди с лица и посмотрела на меня серьёзно.

– Я решила. Вчера я взяла флакон, который дал Марк, и всю ночь его крутила. Но сегодня утром я поняла: эликсир – это лишь отсрочка. Я хочу быть с вами не на сто или двести лет, а всегда. И я не боюсь.

– Эда, – начала я, но она перебила.

– Я знаю, что вы беспокоитесь. Что я могу не выдержать голода, что я стану чужой, что в первые годы будет трудно. Но вы же сами говорили – вы выбрали меня. Теперь я выбираю вас. По-настоящему. Не как дочь, а как равная.

Я хотела возразить, сказать, что она молода и может пожалеть, но в её глазах стояла такая сталь, какую я видела лишь у Есении в самые трудные моменты. Я только кивнула и сжала её ладонь.

Мы вышли в гостиную, где уже собрались все. Марк отложил Достоевского, Прохор стоял у окна, а Есения замерла с ложкой в руке, глядя на Эду.

– Я обращусь, – сказала Эда просто, без дрожи. – Прямо сегодня. И чтобы вы не спорили.

– Это больно, – тихо произнёс Прохор. – Тебе придётся умереть, чтобы родиться заново. Я не хочу видеть твои муки.

– А я не хочу видеть, как вы стареете и уходите один за другим, а я останусь одна, – парировала Эда. – Вы учили меня, что семья – это выбор. Так вот я выбираю быть с вами навечно, даже если это будет стоить мне нескольких часов боли. Я выдержу.

Марк хмыкнул и встал, подходя к ней вплотную. Он пристально посмотрел на неё своими жёлтыми глазами и вдруг широко улыбнулся.

– Ну что ж, ты точно моя внучка – такая же упрямая дура. Тогда слушай. Процесс обращения не займёт много времени, но ты должна полностью довериться Есении. Она будет твоим создателем. Я, Прохор и Асель подстрахуем – если что-то пойдёт не так, будем держать тебя, чтобы ты не навредила себе.

– А если я попытаюсь укусить вас? – спросила Эда с нервной усмешкой.

– Мы сильнее, – спокойно ответил Прохор. – Ты новорождённая, у тебя будет острая реакция на запах живой крови, но мы уже ставили блоки в доме – все острые предметы убраны, зеркала занавешены, а в холодильнике приготовлены пакеты с донорской кровью, чтобы ты могла утолить первый голод. Всё будет хорошо.

Есения отставила ложку и подошла к Эде. Её обычно каменное лицо смягчилось.

– Ты уверена, дочка? – спросила она, и в голосе проскользнула такая нежность, что я чуть не заплакала.

– Уверена, мама, – ответила Эда, обнимая её.

И тогда они сели в центр гостиной, на старый персидский ковёр. Есения взяла Эду за руки, посмотрела в её глаза, и начала говорить тихие, древние слова – на каком-то языке, которого я не знала. Эда слушала, не шевелясь, а затем Есения легонько провела когтем по своему запястью и приложила его к губам дочери.

– Пей, – шепнула она. – Только глоток. Он изменит всё.

Эда послушно приоткрыла рот, и я видела, как её зрачки расширяются от вкуса. Это длилось всего мгновение, а затем она откинулась назад, на руки Прохора, и забилась в конвульсиях. Её тело выгибало, она стонала, но не кричала – только стискивала зубы, и мы все четверо, как обещали, держали её, не давая ей разодрать лицо или прокусить себе губу.

Прошёл час, или два, или целая вечность. Наконец она затихла, её дыхание стало редким и глубоким, а кожа – бледной, как у нас. Она открыла глаза, и они были уже не тёплыми карими, а холодными, серебристыми, с красными искорками вокруг зрачков.

Эда моргнула, села, оглядела себя и нас, а потом улыбнулась. Впервые в её улыбке было что-то хищное, но при этом – невероятно счастливое.

– У меня сердце не бьётся, – сказала она удивлённо. – Но я никогда в жизни не чувствовала себя такой живой.

Марк рассмеялся и хлопнул её по плечу.

– Добро пожаловать в семью, маленькая кровопийца. Теперь тебе придётся привыкать к новой диете, к ночным прогулкам и к тому, что ты больше не стареешь. И, кстати, твой слух теперь такой же острый, как у нас – так что я слышу, как Есения пытается скрыть всхлипы.

Есения действительно отвернулась и делала вид, что поправляет штору, но я видела, как дрожат её плечи. Прохор же просто обнял Эду, прижал к себе и прошептал:

– Я так горжусь тобой. Ты не представляешь, как я боялся, что ты откажешься. И как я рад, что ты осталась.

Я стояла в стороне, наблюдая за этой сценой, и вспомнила строки песни, которые крутились у меня в голове: «Я ищу глоток весны, мне страшнее жить, чем смерти приближение». Эда нашла свой глоток. Она шагнула в нашу вечную ночь, но сделала это не от отчаяния, а от любви.

Она повернулась ко мне и протянула руку.

– А ты, Асель? Ты рада, что у тебя теперь есть вечная сестра-вампир?

– Я рада, что у меня есть ты, – ответила я, беря её за руку. – Такая, какая ты есть. Или какой ты стала.

– Пошли есть торт, – сказала она, и в голосе её прозвучала привычная озорная нотка. – Я слышу, он на кухне. И теперь я могу есть его в любое время – хоть ночью, хоть утром.

Мы рассмеялись, и в этом смехе смешались все наши голоса – живые и мёртвые, старые и новорождённые. И в этот момент я поняла, что наша семья стала ещё крепче. Мы не потеряли дочь – мы обрели её снова, навсегда.

Глава 6. Охота на отражение

Эда проснулась от тишины. Не от той тишины, что бывает в доме, когда все спят, а от той, что живёт внутри неё самой. Она прислушалась к груди — пусто. Ни толчков, ни дрожи. Только холодная, ровная неподвижность. Она провела ладонью по лицу — кожа была гладкой, как мрамор, и почти не чувствовала тепла собственных пальцев.

Она встала и на ватных ногах побрела в ванную. Зажгла свет — тусклый, жёлтый, который раньше казался ей уютным, а теперь резал глаза, как неотфильтрованный спирт.

И замерла.

Зеркало над раковиной было чистым, безупречно вымытым. В нём отражалась белая кафельная плитка, кран, мыльница в виде улитки, которую она сама слепила в пятом классе. Но её там не было.

Эда моргнула. Подошла ближе, почти касаясь носом стекла. Ничего. Она видела пустое пространство там, где должна стоять она сама. Словно её тело вырезали из реальности ножницами.

— Этого не может быть, — прошептала она, и голос дрогнул.

Она ударила кулаком по зеркалу. Ожидала боли — но осколки разлетелись с глухим звоном, а на костяшках выступили тонкие капли чёрной, почти смоляной крови. Боль пришла приглушённой, как через толстую вату.

Она посмотрела в осколки. В каждом из них мелькал чей-то силуэт — но не её. Бледное лицо, длинные тёмные волосы, глаза, полные слёз. И голос — тихий, как шорох листьев:

— Найди меня, дочка…

Эда отшатнулась, и в этот момент в дверь постучали.

— Эда? Ты почему разбила зеркало? — в проёме стояла Асель. Она была старше Эды всего на четыре года, но в её серебристых глазах уже читалась та спокойная мудрость, которая даётся только долгой жизнью. Асель взяли в семью, когда ей было двадцать— Эда знала эту историю. Она болела раком, а Прохор и Есения просто не смогли пройти мимо девочки, которая умирала.

С тех пор они росли вместе. Делили комнату, игрушки, тайны, а позже — первую любовь и первые разочарования. Асель стала для Эды не просто сестрой, а второй половиной, той, кто всегда знал, о чём она думает, ещё до того, как она произнесёт это вслух.

Сейчас Асель смотрела на разбитое стекло, на чёрную кровь на руке Эды, и в её лице мелькнула тревога.

— Я не вижу себя, — выдохнула Эда. — В зеркалах. Я стала призраком?

Асель шагнула вперёд, взяла её за плечи и притянула к себе. Она пахла лавандой и старыми книгами — запах, который всегда успокаивал.

— Это пройдёт. Мы все через это проходили. Первое время ты не видишь своего отражения, потому что твоя душа ещё не срослась с новым телом. Но ты должна знать: ты есть, даже если стекло этого не показывает.

— Но там была женщина, — прошептала Эда в плечо сестры. — Она назвала меня дочкой. Она… она похожа на меня.

Асель напряглась. Она отстранилась, заглянула в глаза Эды и спросила:

— Ты уверена, что это был не морок? Новорождённых часто преследуют галлюцинации.

— Я видела её в каждом осколке. Она плакала.

Асель вздохнула, посмотрела на разбитое зеркало, затем взяла Эду за руку и повела в гостиную.

— Надо поговорить со всеми. Марк знает больше, чем говорит.

В гостиной собрались все четверо. Есения сидела в кресле с каменным лицом, Прохор стоял у окна, нервно крутя в пальцах старый компас, а Марк развалился на диване, делая вид, что читает газету, но его жёлтые глаза следили за каждой эмоцией Эды.

Эда рассказала о видении. Когда она закончила, Марк отложил газету и хмыкнул:

— Я знал, что этот день настанет. Проклятие не вечно, а зеркальная тюрьма слабеет с каждым годом. Её мать — твоя биологическая мать, Эда, — она не умерла. Она была заточена в зеркало твоим отцом.

— Моим отцом? — переспросила Эда, и в голосе её прорезалась сталь. — Я думала, вы все — моя семья. Я не знала никаких других родителей.

— Твой отец — охотник на вампиров, — сказал Марк, и в комнате стало холодно. — Его зовут Владлен. Когда-то он любил твою мать, вампиршу по имени Злата. Они встретились, когда он охотился на стаю в Карпатах. Она спасла ему жизнь, а он… он обратил её против воли, сам того не желая. Но когда понял, что она отказывается пить человеческую кровь и питается только животной, он решил, что она «сломана» и позорит его род. Он создал зеркальный лабиринт, куда заключил её душу, а тебя, новорождённую, отдал в приют, чтобы ты выросла человеком. Он хотел, чтобы ты стала его наследницей в охоте, но я узнал об этом и вместе с Есенией и Прохором взял тебя из приюта, когда тебе было два месяца.

Эда сидела белая, как полотно. Её руки дрожали.

— Значит, он жив. И он придёт за мной?

— Он уже здесь, — тихо сказал Прохор, глядя в окно. — Я чувствую его запах. Он привёл с собой отряд. Они ищут не тебя — они ищут зеркало, чтобы окончательно уничтожить Злату. Он считает, что она — угроза для его дела.

Асель подошла к Эде и сжала её ладонь.

— Мы не дадим ему забрать твою мать. И тебя — тоже.

Но Эда покачала головой.

— Я должна пойти сама. Она зовёт меня. Если я не приду, она исчезнет навсегда. И я никогда не узнаю, кто я на самом деле.

— Мы пойдём с тобой, — сказала Есения, вставая.

— Нет. — Эда поднялась, и в её взгляде была та же сталь, что и у отца, которого она никогда не знала. — Вы все будете для него мишенями. Он охотник. Он убьёт вас, если вы встанете на пути. А меня он… не тронет. Я его дочь. Он должен увидеть, что я выбрала не его сторону.

Асель хотела возразить, но Марк остановил её жестом.

— Она права. Эда должна встретиться с ним лицом к лицу. Но ты, Асель, пойдёшь за ней тайно. Ты старше, у тебя больше опыта. Если что-то пойдёт не так — ты вмешаешься.

Асель кивнула, хотя внутри всё кипело от страха и злости.

Эда вышла из дома через чёрный ход, когда часы пробили полночь. В руке она сжимала старый компас, который дал ей Прохор. Стрелка крутилась бешено, но когда она повернулась к старому заброшенному театру на окраине города, стрелка замерла, указывая точно на здание.

Театр «Лицедей» был когда-то главной достопримечательностью. Теперь его фасад облупился, афиши выцвели, а внутри пахло плесенью и сыростью. Но зеркальный зал сохранился — огромное помещение, где стены были сплошь покрыты старыми венецианскими зеркалами в тяжёлых рамах.

Когда Эда вошла, она услышала голос матери, но не поняла, откуда он исходит — казалось, он звучит из каждой поверхности.

— Ты пришла, дочка. Я знала, что ты меня услышишь.

Эда подошла к центральному зеркалу, самому большому, в позолоченной раме. В нём отражался пустой зал, но в глубине, за слоем стекла, она увидела фигуру женщины в белом платье. Та же женщина, что мелькала в осколках.

— Мама? — выдавила Эда.

— Я здесь, — прошептала Злата, прикладывая ладонь к стеклу изнутри. — Он заточил меня здесь восемнадцать лет назад. Я видела, как ты росла, через отражения луж и витрин. Я видела, как тебя учили кататься на велосипеде, как ты упала и разбила колено, как Прохор заклеивал тебе пластырь. Я видела всё. И я любила тебя каждую секунду.

— Я освобожу тебя, — сказала Эда и разбила зеркало кулаком. Но осколки не упали — они повисли в воздухе, образуя мерцающий портал. Из него потянуло холодом, и Злата шагнула вперёд, но на полпути её остановила невидимая стена.

— Нужна жертва, — произнёс сзади грубый голос. — Ты не откроешь врата без платы, дитя.

Эда обернулась. На пороге зала стоял высокий мужчина в чёрном плаще, с серебряными клинками на поясе. Его лицо было изрезано шрамами, а глаза — стального цвета, такие же, как у неё самой.

Владлен.

— Отец, — сказала Эда, и слово прозвучало как пощёчина.

— Ты не моя дочь, — ответил он, но в его голосе дрогнула нота сомнения. — Ты — ошибка. Я не хотел, чтобы ты стала вампиром. Но теперь, когда это случилось, я вынужден уничтожить и тебя, и эту ведьму, которая тебя родила.

— Она спасла тебе жизнь! — крикнула Эда. — А ты заточил её в зеркале за то, что она не хотела убивать?

— Она не хотела быть тем, кем должна была быть! — рявкнул Владлен, обнажая клинки. — Я дал ей дар бессмертия, а она отвергла его, питаясь крысиной кровью! Это позор для моего рода.

— Твой род — это ты сам, — сказала Эда, делая шаг навстречу. — И я выбираю её. Выбираю её любовь, а не твою ненависть.

Она провела ногтем по своей ладони, и чёрная кровь потекла по пальцам. Она приложила ладонь к повисшим осколкам, и те вспыхнули алым светом. Порталы открылись, и Злата сделала шаг в реальность.

Но в тот же миг отряд охотников ворвался в зал. Началась схватка. Эда и Злата стояли в центре, а вокруг мелькали тени. Вдруг из тени вынырнула Асель — она перехватила клинок, направленный в спину Эды, и отбросила охотника ударом ноги.

— Я же сказала — идти одной! — крикнула Эда.

— А я сказала, что я твоя сестра, — усмехнулась Асель, и в её руках засверкали два серебряных кинжала, которые она припрятала от всех. — И сестры всегда прикрывают друг другу спину.

Вместе они отбивались от охотников, пока Злата не подошла к Владлену. Он замер, увидев её. Она была бледной, почти прозрачной, но в глазах горела такая любовь, что даже сталь клинков начинала ржаветь.

— Ты не изменился, Владлен, — сказала она тихо. — Ты всё так же боишься того, что не можешь контролировать.

— Я не боюсь, — прошептал он, но его рука с клинком дрогнула.

— Ты боишься, что я сильнее тебя. И ты прав. — Она коснулась его лица, и он не отшатнулся. — Я прощаю тебя. Но ты должен отпустить нас. Иначе ты потеряешь дочь навсегда.

Владлен посмотрел на Эду, которая стояла рядом с Асель, сжимая окровавленную ладонь. В её глазах он увидел отражение себя — и отступил.

— Убирайтесь, — сказал он хрипло. — Все. Если я ещё раз увижу вас — не пощажу.

Он щёлкнул пальцами, и охотники исчезли. В зале остались только Эда, Асель, Злата и разбитые зеркала.

Злата обернулась к дочери и обняла её. Но её тело таяло, как утренний туман.

— Я не могу остаться надолго, — прошептала она. — Проклятие снято, но душа моя слишком слаба. Я должна уйти. Но запомни, Эда: ты — не одна. Ты — сумма всех, кто тебя любит. И твоя сестра — часть этой суммы.

Она поцеловала Эду в лоб, и та почувствовала тепло, которое не чувствовала ни разу за последние дни. Затем Злата растворилась в воздухе, оставив в руках Эды старый медальон с локоном серебристых волос.

Они вышли из театра на рассвете. Солнце только начинало подниматься, и Эда впервые с момента обращения почувствовала, как её кожу начинает покалывать — но не обжигало. Она была ещё слаба, чтобы умереть от солнечного света.

Асель шла рядом, положив руку ей на плечо. Они молчали до самого дома, где их уже ждали Есения, Прохор и Марк. Все бросились обнимать их, но Эда подошла к большому зеркалу в прихожей и посмотрела в него.

На этот раз она увидела себя. Но не одну. Рядом с ней стояли все — Асель, Есения, Прохор, Марк. Их лица отражались в стекле, переплетаясь с её собственным, и Эда поняла, что теперь её отражение — это не только её лицо. Это лицо её семьи.

Она повернулась к Асель и крепко обняла её.

— Спасибо, сестра.

— Всегда, — ответила Асель. — Потому что мы выбрали друг друга. И это стоит больше, чем любая кровь.

Эда улыбнулась и провела пальцем по медальону матери. Внутри что-то шевельнулось — может быть, надежда. Или обещание, что у неё ещё будут приключения. Но сегодня она просто хотела быть дома. С теми, кто её любит.