Что, призрака увидел?

Глава 1: Колыбель 131

Запах пыли и свежестриженной дворовой травы бил в нос. Голова слегка гудела. Низенькая темнокожая девочка в сером костюме смотрела любопытными угольками темно-карих глаз на детей и взрослых на плацу. Она не сильно слушала, что они говорят. Скорее — как говорят. И что ощущают.

Хель тогда не знала этого слова, но она — псионик.

Её восприятие отличалось. Она плохо ориентировалась, что люди говорят вслух, а что думают про себя. Или что вообще надо стараться их отличать.

По крайней мере, так ей казалось. Она даже не знала, кто начал объяснять ей, как это всё работает. Или где она прямо сейчас. Что было вообще вчера? Хель задумалась. А кто вообще дал ей её имя? В памяти словно в тумане не наклёвывалось ни одного образа…

Девочка чуть подняла взгляд от детей на то, на что они смотрели. Ну вот. Она снова всё прослушала. А значит, её снова накажут. Впрочем.. Не так важно.

Хель со скучающим лицом смотрела, как винтовку на столе перед их классом собирают и разбирают другие дети. Точнее — на их спины. Из-за того что она была ниже других курсантов, она практически не видела ничего за спинами рослых мальчишек, окруживших стол. Голос инструктора мелькал где-то между голосами детей и мыслями рядом с ней. Она обратно погрузилась в эту вязкую кашу из мыслей и ощущений других детей — на внутреннее ощущение общего фона, а не на то, чему бы их там не обучали.

А потому надрывающийся голос инструктора был для неё фоном крайне далёким и скорее раздражающим.

И тут — боль.

Внезапная, острая боль по правой стороне лица вырвала её из потока мыслей и ощущений. Одного из детей — даже ниже неё — ударили по лицу. Хель аж поморщилась и приложила руку к щеке. Потому что эту боль она тоже почувствовала. Она чуть потрясла головой в разные стороны, вырываясь из зябкого киселя чужих ощущений и мыслей.

— Не надо! — низкорослый мальчишка сложился пополам от внезапности.

Группа детей чуть ли не отпрыгнула по разным сторонам. Но этого замешательства хватило Хель, чтобы протиснуть между ними свою кудрявую голову и оглядеть сцену целиком.

Инструктор — лысый, сухой мужчина. Взгляд у него был грозный. Хлыст, которым он вдарил по мальчишке, корчившемуся на полу от боли, тоже.

«Спенсер» — было написано на бейдже инструктора.

Он смотрел на них всех... Хель не знала, откуда взялось это слово, но почему-то она знала, что это было для него просто работой. Она даже не видела в нём злости. Только усталость.

— Когда ты берёшь винтовку в руки! Сначала проверяй патронник! — прокричал тот.

Она подняла взгляд на инструктора.

— Следующий, — голос Спенсера прозвучал над ухом.

Хель взяла винтовку. Металл всё ещё холодил пальцы. Она смотрела на Мишу — так звали мальчика, которого ударили, она прочитала это в его мыслях, пока он лежал на земле, прижимая ладони к лицу. Сквозь пальцы сочилась кровь — тонкая струйка, которая пачкала серый рукав его формы. Он не плакал. Он просто лежал и дышал — часто, поверхностно, как зверёк, забившийся в угол и ждущий, когда его добьют.

Хель смотрела на него, и внутри неё что-то переворачивалось. Не её эмоция. Его. Она чувствовала его стыд, его унижение, его тихий, почти неслышный голос внутри: «Почему я? Почему опять я?»

Она сжала пальцы на прикладе так сильно, что костяшки побелели.

— Ты уже проверила патронник. Теперь разбери её и собери обратно, — сказал Спенсер. Голос был ровным, механическим.

Хель моргнула. Она не умела. Она вообще не помнила, чтобы когда-либо держала винтовку в руках до сегодняшнего дня. Но в его голове мелькнула мысль — обрывок, который он не потрудился скрыть: «Они все проходят это. Она не исключение.»

Она хотела сказать, что не знает, что не понимает, что от неё хотят. Но слова застряли в горле. И тут она почувствовала это. Импульс. Не её. Металла. Винтовки. Что-то… Словно показалось правильным ей чтобы это сделать…

Она чувствовала каждую деталь, каждый штифт, каждую пружину внутри этого механизма. Как будто инструмент был продолжением её руки. Как будто она могла видеть сквозь сталь. И.. затем она закрыла глаза.

— Хель! — голос Спенсера стал резче. — Я сказал, разбери её!

Она не слушала. Она сосредоточилась на винтовке. На том, как она лежит в её ладонях. На её тяжести, её шероховатости, её холодной честности.

Импульс — странный, текучий, как вода — пошёл от её пальцев внутрь механизма. Она не приказывала ему. Она просто позволила ему течь. Как дышать. Как чувствовать. Как слышать чужие мысли, только теперь — не чужие, а неживые.

Затвор щёлкнул. Потом спусковой крючок отделился. Потом ствол — медленно, плавно, будто его кто-то вынимал из ложа невидимой рукой. Детали падали на стол с тихим металлическим звоном — одна за другой, в идеальном порядке. Хель не открывала глаз. Она знала, где какая часть должна лежать.

Пружина. Штифт. Ударник. Приклад отделился от ложа с мягким щелчком — и опустился на деревянную поверхность.

Когда она открыла глаза, на столе перед ней лежала полностью разобранная винтовка. Каждая деталь — отдельно. В идеальном порядке.

Тишина.

Хель подняла взгляд. Спенсер смотрел на стол. Его рот был слегка приоткрыт. Он смотрел на разобранную винтовку, потом на неё, потом снова на винтовку. Его мысли метались — хаотично, резко, как испуганные птицы. Впервые, с того момента как она его увидела, в его голове не было пустоты. Только шок. Непонимание. И — что-то, что она не могла распознать.

— Грёбанные псионики... — начал он и замолк.

Хель не ответила. Она смотрела на свои пальцы. Они слегка подрагивали. Она только что сделала это. Она не знала как. Она просто захотела — и это произошло.

Она медленно повернулась к Мише. Он всё ещё лежал на земле, закрывая лицо руками. Чужие дети стояли вокруг не двигаясь. Никто не протянул ему руку. Никто не сказал ни слова.

Хель шагнула вперёд.

— Стой, — голос Спенсера звучал неуверенно. — Что ты...

Она не остановилась. Она подошла к Мише, опустилась на колени рядом с ним и протянула руку. Её пальцы коснулись его плеча. Он вздрогнул и отдёрнул руки от лица — и Хель увидела его щёку. Опухшую. Красную. В уголке рта запеклась кровь.

Она посмотрела ему в глаза. В них был страх — тот самый, который она чувствовала весь день. Но теперь — ещё и удивление. От того, что она рядом. Что она не смеётся над ним, как другие.

— Я покажу тебе как, — тихо сказала Хель. Голос был ровным, почти шёпотом. — Как разбирать. Я покажу тебе.

Миша моргнул. Его дыхание сбилось.

— Но... ты... — он перевёл взгляд на стол, где лежала разобранная винтовка, потом снова на неё. — Как ты...

— Не знаю, — честно сказала Хель. И улыбнулась. Первый раз за долгое время. — Но я покажу тебе.

Она чуть сжала его плечо и помогла ему встать.

Спенсер стоял и смотрел на них. Хель чувствовала его холодный взгляд — и его не менее холодные эмоции. Она уже поняла что он просчитывает что-то дальше… Но не знала пока что.

Она слышала только тихое, испуганное дыхание Миши рядом с собой. И думала о том, что сделала что-то правильно.

***

Прошло три недели.

Три недели с того дня, как она разобрала винтовку на глазах у Спенсера. Три недели ежедневных тренировок. Три недели, за которые она научилась притворяться.

Никто не сказал ей, что она особенная. Спенсер не вызывал её на разговор. Не хвалил. Не наказывал. Он просто смотрел на неё чуть дольше, чем на остальных, и Хель чувствовала в его мыслях одно и то же холодное ощущение повторяющиеся снова и снова… Он одобрял то, что она делает.

Она не знала, что это значит. Но научилась не показывать страх. Страх был слабостью. А слабость — это боль.

Сейчас она стояла в тире вместе с остальными детьми, сжимая в руках винтовку. Металл уже не казался таким холодным, как в первый раз. Она привыкла к его тяжести, к тому, как приклад упирался в плечо, к запаху масла, которым смазывали затворы.

Тир пах порохом и потом.

— Заряжай! — голос инструктора прогрохотал над рядом голов.

Дети зашевелились. Стук металла, щелчки затворов, шорох одежды. Кто-то дрожал. Кто-то, наоборот, замирал боясь пошевелиться. Хель чувствовала их всех — страх, надежду, отчаяние. Как всегда.

Она вставила обойму. Нажала на затвор. Металлический щелчок — уверенный, правильный. Она научилась этому за три недели. Научилась делать это механически, не думая. Потому что если думать — можно услышать чужие мысли. А они всегда отвлекали.

— Цель — пятьдесят метров. Три выстрела. По команде.

Хель подняла винтовку. Приклад упёрся в плечо. Она смотрела на мишень — круглую, белую, с чёрным центром. Расстояние казалось огромным. Но она уже знала что делать.

Она закрыла глаза на секунду.

Импульс. Тот же, что и тогда, с винтовкой. Она чувствовала металл под пальцами. Чувствовала пружину внутри, готовую разжаться. Чувствовала пулю, спящую в стволе. И чувствовала мишень — как будто та была не в пятидесяти метрах, а у неё в руках. Маленькая, круглая, тёплая от солнца.

Она открыла глаза. Выдохнула. Нажала на спусковой крючок.

Выстрел.

Отдача толкнула плечо. Гром — резкий, оглушающий. Она моргнула и посмотрела на мишень.

Дырка. Почти в центре.

Рядом кто-то выругался сквозь зубы. Хель обернулась. Миша стоял справа от неё. Его винтовка дрожала в руках. Он целился в свою мишень, но ствол ходил ходуном — туда-сюда, как маятник.

— Три выстрела, — повторил инструктор. — Время пошло.

Миша выстрелил. Пуля ушла вверх, в бетонную стену над мишенью. Звук рикошета пронзил воздух. Хель поморщилась — не от звука, а от его эмоций. Они кричали: «Я не могу. Я не могу. Я не могу.»

Она перевела взгляд на свою мишень. И выстрелила снова.

Дырка. Рядом с первой.

Третий выстрел. Ещё одна дырка. Треугольником.

Она опустила винтовку и выдохнула. В груди было пусто. Ни гордости, ни радости. Просто облегчение от того, что она сделала это правильно.

Рядом с ней стоял мальчик постарше — Элиас. Худой, с вечно нахмуренными бровями. Он смотрел на её мишень, потом на свою. В его голове мелькнула мысль — короткая, резкая, как удар хлыста:

«Как у неё так получается? Она же младше меня.»

Хель не обернулась. Она научилась не показывать, что слышит чужие мысли. Но в этот момент она поняла кое-что важное.

Она была лучше их.

Не потому, что старалась больше. И не потому, что была умнее. Просто она чувствовала оружие так, как они не могли. И это давало ей преимущество.

***

Хель сидела за длинным столом, сжимая в руках алюминиевую миску. Еда была серой и безвкусной, но она ела, потому что организм требовал. Она не помнила, когда в последний раз ела досыта.

Справа от неё сидел Миша. Он ковырялся в своей порции, не поднимая глаз. На его щеке всё ещё был след от хлыста — бледный, едва заметный. Хель чувствовала его голод. Не физический. Другой. Она не знала что ему надо... Но однажды хотела узнать.

Слева сидел Элиас. Он ел быстро, жадно, как будто боялся, что у него отберут миску. Хель чувствовала его мысли — они всегда были громкими, агрессивными, как лай собаки.

«Я лучше всех. Я должен быть лучше всех. Они просто везучие.»

Хель опустила ложку.

— Слушайте, — сказала она тихо, чтобы никто не услышал.

Миша поднял глаза. Элиас не повернулся, но его мысли на мгновение затихли — он слушал.

— Мы можем биться, — продолжила Хель. — Кто лучше стреляет. Каждый день. За доп.паёк.

Миша моргнул.

— Доп.паёк? — переспросил он шёпотом. — Но у нас...

— Я знаю, — перебила она. — У нас нет своего. Но если мы попросим у Спенсера, он может разрешить. Он всегда разрешает, если это повышает результаты.

Элиас фыркнул.

— И что ты предлагаешь? Мы будем стрелять по мишеням, и тот, у кого кучность лучше, получает добавку?

— Да, — кивнула Хель. — И проигравший отдаёт свою порцию.

Миша побледнел.

— Но если я проиграю...

— Ты не проиграешь, — сказала Хель, хотя не была в этом уверена. — Я научу тебя.

Она посмотрела на Элиаса. Тот смотрел на неё в ответ — с вызовом, с подозрением. В его голове крутилась мысль, которую она уже видела сотню раз:

«Она просто девочка. Она не может быть лучше меня.»

— Я согласен, — сказал он, отодвигая миску. — Но только честно. Без твоих фокусов.

Хель ядовито тому улыбнулась.

— Конечно честно.

Она уже знала, что не сможет стрелять без «фокусов». Не могла. Её рука всегда тянулась к тому импульсу — к ощущению металла, к видению мишени. Это было частью её, как дыхание. Она не смогла остановиться, даже если бы хотела. Но им этого знать необязательно.

Тир. Четыре утра. Холод.

Хель стояла у огневой позиции. Справа — Миша. Слева — Элиас. Они выбрали самое раннее время, когда никто не смотрит. Только они и инструктор — Спенсер стоял в углу, скрестив руки на груди. Он согласился, когда они попросили. В его эмоциях... Было только немое одобрение.

Хель не знала, полезно ли это. Но ей не хотелось чтобы день за днем повторялось одно и тоже. А потому решила это устроить. Просто потому что может. Но она знала, что хочет есть. И что Миша тоже хочет. А Элиас просто хочет доказать, что он лучше всех.

— Правила простые, — сказал Спенсер, подходя к ним. — Три выстрела. Центр. Кучность. Кто лучше — получает дополнительную порцию. Проигравший отдаёт свою. Ясно?

— Да, — сказали они хором.

— Начинайте.

Хель подняла винтовку. Импульс пришёл мгновенно — тёплый, текучий, родной. Она чувствовала мишень. Чувствовала ветер, который чуть тянул ствол влево. Чувствовала пружину, готовую вытолкнуть пулю.

Она выдохнула. Нажала.

Дырка в центре.

Справа грохнул выстрел Миша. Пуля ушла в «молоко» — в левый нижний край мишени. Он прошипел сквозь зубы и его навязчивое раздражение начало отвлекать Хель. Но недостаточно чтобы она отвлеклась еще больше.

Слева — два быстрых выстрела Элиаса. Один в центре, второй чуть выше. Он стрелял лучше Миши. Но хуже, чем она.

Хель выстрелила второй раз. И третий. Все три пули легли в одной точке, почти касаясь друг друга.

Она опустила винтовку.

Тишина.

Элиас смотрел на её мишень, потом на свою. Его лицо побелело. В его голове крутилось что-то более злобное чем то что было у Миши. Что-то... более острое. И оно только росло когда он смотрел на нее.

Хель не ответила. Она просто протянула руку к его миске, которую он принёс с собой.

— Твоя очередь проигрывать, — сказала она.

Элиас сжал кулаки. На мгновение Хель показалось, что он ударит её. Она чувствовала его злость — горячую, почти физическую. Но он сдержался. Спенсер смотрел на них, и он не рискнул.

— Ещё увидимся, — прошипел он, развернулся и ушёл.

Хель проводила его взглядом и пожала плечами, а потом повернулась к Мише. Тот стоял, опустив винтовку, и смотрел на свою мишень — с пустыми глазницами, где должно было быть несколько попаданий.

— Показать еще раз? — спросила она и наклонила голову чуть в бок.

Миша механически кивнул.

Она подошла к нему и встала за спиной. Её руки легли поверх его — холодные пальцы на холодных пальцах. Она подняла его винтовку и направила её на мишень.

— Закрой глаза, — сказала она.

Он послушался.

— Чувствуешь? — спросила она. — Там, в руках. Металл. Он не просто холодный. Он живой. Послушай себя и металл. Ты поймешь когда нажимать на спусковой крючок.

Миша молчал. Его дыхание было сбитым, неглубоким. Хель чувствовала его страх. Но сквозь страх пробивалось что-то ещё — любопытство.

— Я не понимаю, — прошептал он.

— Ничего, — спокойно ответила та и отстранилась чувствуя что Спенсер начинает уже проедать их взглядом.

— Ты будешь учиться. И однажды ты выиграешь. А пока... — она взяла свою миску и пододвинула её к нему. — Ешь.

Миша поднял взгляд. В его глазах была благодарность — такая яркая, что Хель почувствовала её даже без эмпатии.

— А ты?

— У меня есть своя, — сказала она. — Ешь.

Он не стал спорить.

Хель смотрела, как он ест — жадно, быстро, как будто боялся, что она передумает. И в этот момент она поняла одну вещь, которую не могла объяснить словами:

Она делится своей едой с ним. А Элиас отдаёт свою ей. И это правильно.

Она не знала, откуда пришла эта мысль. Может быть, из её прошлого — того, которое она не помнила. Или из чужого разума, который она прочитала случайно. Но она знала одно: она не будет такой, как Элиас. Она не будет ненавидеть других за то, что они слабее.

Она будет помогать. Хотя бы пока может.

Когда они вышли из тира, солнце только начинало вставать. Небо было серым, холодным, как сталь. Миша шёл рядом с ней, сжимая в руках свою миску — пустую, выскобленную до блеска.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За еду. И за то, что показала.

Хель кивнула.

— Завтра повторим, — сказала она.

— А Элиас?

Она пожала плечами.

— Он вернётся. Он хочет победить. Это его слабость.

Миша посмотрел на неё с удивлением. Она же снова пожала плечами. Она не знала, что её ждёт впереди. Не знала, кто она. Не знала, зачем её сюда привели.

Но она знала одно: она выживет.

Даже если для этого придётся научиться стрелять лучше всех...

Глава 2: Подавитель

Хель смотрела на человека перед собой.

Он сидел в кресле с пристёгнутыми к подлокотникам руками. Грузный, лет тридцати, с обрюзгшим лицом и редкими волосами, которые торчали в разные стороны, будто он давно не видел расчёски. Обычное лицо. Такое можно встретить на любой планете Конфедерации — на заводе, в баре, в казарме. Лицо рабочего. Или солдата.

В его рыжем костюме уголовника это уже не имело значения.

Но Хель знала это выражение лица. Эту мимику. Стеклянные глаза, чуть приоткрытый рот, расслабленные мышцы. Он был под теми же лекарствами, которыми пичкали её, когда она делала что-то не так. Она знала этот липкий металлический привкус во рту. Знало это ощущение — когда мысли становятся вязкими, как патока, а тело перестаёт слушаться. Податливость. Пластичность.

Она сидела на табурете напротив него. Деревяшка была холодной даже сквозь тонкую ткань штанов. В комнате пахло дешёвым антисептиком и чем-то сладковатым — тем же запахом, который оставался во рту после уколов. Хель сглотнула. Горло саднило. Она не помнила, когда в последний раз пила воду.

Хель хотела уже прикоснуться к его разуму — просто чтобы понять заранее, что ей скажут делать. Но дверь в кабинет распахнулась.

Она вошла не как человек — как явление.

Высокая, худая, с идеально прилизанной кудрявой причёской, уложенной так, что ни один волосок не выбивался из общей формы. Её лицо украшала идеальная улыбка — мягкие черты, располагающие к себе, тёплые. Такая улыбка могла бы принадлежать учительнице младших классов или медсестре в детской клинике.

Но глаза были холодными.

Серые, безжизненные, как старый лёд. Они смотрели сквозь Хель, сквозь мужчину, сквозь стены — в никуда. Кокетливый цокот небольших каблуков сопровождал каждый её шаг, отдаваясь эхом в стерильной тишине лаборатории.

Хель перевела взгляд на женщину. На её лицо, на идеальный пепельный блонд, на белый халат, который сидел на ней как вторая кожа.

— Меня зовут доктор Кляйн, — сказала женщина. Голос был мягким, почти мурлыкающим.

— А меня зовут только на стрельбище и в карцер, — ответила Хель.

Доктор улыбнулась чуть шире. В улыбке не было ни капли тепла.

— Хель, у меня и у тебя мало времени на игру. Делай, что я тебе говорю, и после я дам тебе дополнительный паёк. Тот самый, который ты так любишь отдавать своим «друзьям».

Девочка тут же улыбнулась и встала с табуретки. Слишком быстро. Слишком ярко.

— Я буду ужасно рада! Давайте!

— Я рада взаимному сотрудничеству, — доктор кивнула и жестом указала на мужчину в кресле. — Мы видели, что ты можешь брать людей под контроль. Попробуй теперь взять его.

Хель замерла на мгновение. Потом улыбка сползла с её лица.

— Ничего такого я не умею.

Доктор вздохнула. Тяжело, с лёгким разочарованием, будто ей объясняли прописные истины нерадивому ученику.

— Хель. Ты знаешь, что мы знаем. Мы здесь не для того, чтобы играть с тобой. Приказывай.

Хель сжала кулаки под столом. Её пальцы побелели.

— Или что?

— Или Миша будет следующим тестовым объектом.

Хель перевела взгляд в угол комнаты. Там, прижавшись спиной к стене, стоял мальчик. Младше её. Лет девять, может, десять. Тощий, с острыми ключицами, которые проступали сквозь тонкую серую рубашку. Его глаза были пустыми — но не той лекарственной пустотой, что у мужчины в кресле. Другой.

Он понимал.

Он смотрел на Хель, и в его взгляде не было ни просьбы, ни мольбы. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Такая глубокая, что Хель показалось — она может утонуть в ней.

Она опустилась на табурет.

— Что ему приказать? — спросила она. Голос был ровным. Слишком ровным.

— Всё просто. — Доктор улыбнулась чуть теплее. — Пусть он убьёт себя.

Хель вздрогнула. Сердце пропустило удар.

— Н-но...

— Делай, — перебила доктор. Голос стал жёстче. — Иначе это будет делать Миша. Но сначала позволь мне представить тебе мистера Джеймса Альбериха. — Она кивнула на мужчину в кресле. — Он убил тринадцать человек. Четырёх из них — детей.

Хель резко подняла взгляд.

Интересно, а сколько убила ты?

Но доктор лишь продолжала улыбаться. В ответ.

Хель перевела взгляд на мужчину. Его глаза всё ещё были стеклянными, пустыми. Он не слышал их разговора. Не понимал, где находится. Он просто сидел и ждал.

Она чуть коснулась его разума.

И внутри, под слоем лекарственной ваты, она почувствовала одно: имя. Кэрол. Он повторял его снова и снова, как молитву. Кэрол. Кэрол. Кэрол.

Его дочь.

Он убил тринадцать человек, чтобы защитить её от чего-то. А теперь сидит здесь, с пустыми глазами, и даже не помнит её лица.

Хель сосредоточилась. Мысленно она обхватила его сознание, сжала, как пластилин. И отдала команду.

«Убей. Доктора».

Мужчина резко поднял голову. Его глаза на миг прояснились. Он повернулся к доктору.

А та захлопала в ладоши.

— Великолепно! — воскликнула она. — Ты использовала мою команду как трамплин для собственного приказа. Творчески. Нестандартно. Именно это мы и искали!

Хель смотрела на неё, не понимая. Мужчина вскочил с кресла. Его руки всё ещё были пристёгнуты к подлокотникам, но он дёрнулся вперёд с такой силой, что кресло опрокинулось.

Доктор стояла на месте. Она не двигалась. Не пыталась убежать. Она просто стояла и улыбалась.

Мужчина вцепился зубами в её горло.

Хель закричала.

Но крик застрял в горле, потому что доктор продолжала улыбаться. Кровь хлынула из разорванной артерии, заливая белоснежный воротник халата. А доктор стояла, прижимая ладонь к ране, и смотрела на Хель с восхищением.

— Ты... — прохрипела она сквозь кровь. — Ты думала, что... перехитрила меня?

Хель молчала. Её трясло.

— Это... был тест, — доктор усмехнулась. Кровь текла сквозь пальцы, капала на пол. — Я знала... что ты так сделаешь. Мне нужен был... подтверждённый результат.

Она сделала шаг вперёд. Хель отшатнулась.

— А теперь, — доктор выпрямилась. В голосе не было боли. Только холод. — Активировать протокол записи. Теперь повтори это. На нём. И на ней.

Она кивнула на Мишу.

Хель застыла.

— Я... нет, — прошептала она. — Я не буду...

— Конечно, не будешь, — мягко согласилась доктор. — Ты сделаешь это.

Хель открыла рот, чтобы возразить.

И в ту же секунду почувствовала тихое касание. Она не знала что это, но она стала спокойнее. Тише. Хель не знала что это делает с ней. Но знала что оно есть. Она почти забыла про него. Забыла, что они могут включить его в любой момент. Что её воля — просто иллюзия, которую они разрешают ей иметь, пока это удобно для их тестов.

Её рука дёрнулась. Сама собой.

— Нет, — прошептала она без эмоции.

— Твой приказ, — голос доктора звучал откуда-то издалека, сквозь звон в ушах. — Сосредоточься. И отдай команду.

Хель сжала зубы. Вкус металла заполнил рот. Её тело выпрямлялось, поднималось, хотя она хотела упасть на колени и закричать.

Она смотрела на Мишу.

Он сделал шаг вперёд. Сам. Без команды. Он подошёл к ней и встал напротив. Его глаза — карие, почти чёрные — смотрели на неё с той же усталостью.

И вдруг в них мелькнула искра. Слабая, почти неуловимая.

Он знал. Он знал, что она сейчас сделает. И он не просил её останавливаться.

— Прости, — прошептала Хель. Губы шевелились, но звук почти не выходил. — Прости меня...

Она коснулась его разума.

Её команда направляла её, как иглу в руке хирурга. Она чувствовала его сознание — такое же пластичное, как у мужчины в кресле. Но Миша не был под лекарствами. Он был под другим. Под многолетней дрессировкой, под уколами и карцерами. Под тем же, под чем была она сама.

Его разум был как комната, где выбили все окна. Пусто. Холодно. И только в самом дальнем углу теплился слабый огонёк — что-то, что он пытался спрятать. Картинка. Женщина с тёмными волосами. Может быть, мать.

Хель вцепилась в этот огонёк. Она не хотела его гасить. Но что-то толкало её вперёд, заставляя проникать глубже, сжимать, подчинять.

— Подойди ко мне, — услышала она собственный голос. Ровный, спокойный. Чужой.

Миша шагнул.

— Возьми Хель за руку.

Он поднял руку и сжал её ладонь. Пальцы были холодными.

— А теперь, Хель, отпусти его, — сказала доктор. — Разорви связь.

Хель попыталась. Она действительно попыталась отдернуть своё сознание, вынырнуть из его головы. Но имплант сжался сильнее, как кулак в затылке.

— Я... не могу, — выдохнула она.

— Конечно, не можешь, — улыбнулась доктор. — Потому что ты должна сделать это по-настоящему. Сейчас ты просто прикоснулась к нему. Это не контроль. Ты должна его взломать. Сломать. Чтобы он не мог думать сам. Совсем. Поняла?

Хель смотрела на Мишу. Он стоял перед ней, держа её за руку. И в его глазах мелькнуло что-то. Не страх. Он уже давно не боялся.

Облегчение.

Он хотел, чтобы она это сделала. Чтобы он перестал чувствовать. Чтобы в его голове стало тихо.

— Пожалуйста, — прошептал он одними губами. Без звука. Но Хель прочитала это по движению. — Пожалуйста...

— Делай, — голос доктора звучал рядом с ухом. — Или мы найдём другого.

Хель закрыла глаза.

И провалилась в его сознание.

Это было похоже на падение в колодец. Чужой разум обступил её со всех сторон — тёмный, липкий, как смола. Она чувствовала его последние мысли — обрывки воспоминаний, лица, которые он уже забывал. Женщина с тёмными волосами. Чьи-то руки, сжимающие его плечи. Смех. И она сжимала это всё, гасила, как огоньки свечей, пока в его голове не стало темно. Совсем темно.

Миша вздрогнул. Его пальцы разжались. Он стоял перед ней, глядя в пустоту. Его лицо было спокойным. Совершенно спокойным. Как у куклы.

Хель открыла глаза. В них не было слёз. Не было ничего.

— Отлично, — доктор захлопала в ладоши. Кровь всё ещё текла из её горла, но она будто не замечала этого. — Абсолютно идеально. Протокол записи завершён. Уберите его.

Двое санитаров в синих комбинезонах появились из-за двери. Они подхватили Мишу под руки и потащили к выходу. Он не сопротивлялся. Не смотрел по сторонам. Он просто шёл, глядя перед собой пустыми глазами.

Хель смотрела им вслед. Её руки дрожали. Во рту всё ещё был тот вкус. Липкий. Металлический. Вкус чужой пустоты, которую она только что создала.

Доктор подошла к ней и положила руку на плечо. Пальцы были холодными и влажными от крови.

— Ты справилась, — мягко сказала она. — Я горжусь тобой.

Она протянула Хель пластиковый контейнер с едой. Обычный паёк — серая масса, похожая на кашу, и кусок хлеба. Но сегодня к нему прилагался маленький пакетик с чем-то сладким. Дополнительный паёк. Награда.

— Иди в свою комнату, — сказала доктор. — Отдохни. Завтра продолжим.

Хель взяла контейнер. Пальцы сжались на пластике так сильно, что он затрещал.

— А Миша? — спросила она. Голос звучал тихо, почти хрипло.

— Миша? — Доктор пожала плечами. — Нет, для того что я планирую завтра, он не требуется.

Хель кивнула. Встала. И пошла к двери.

Санитар провёл её по длинному коридору. Лампы гудели над головой, отбрасывая бледный больничный свет. Стены были белыми. Идеально белыми. Чистыми. Без единого пятна.

Она не помнила, как дошла до своей комнаты. Просто оказалась перед дверью. Санитар открыл её и кивнул, приглашая войти.

Комната была маленькой. Койка, тумбочка, стул. Никаких окон. Только голые стены.

Хель вошла. Санитар закрыл дверь снаружи. Щёлкнул замок.

Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках контейнер с пайком. Вкус металла во рту всё ещё не проходил. Она смотрела на серую массу в пластиковой коробочке. Награда за то, что она сделала.

Где-то в груди что-то хрустнуло. Как лёд, который трескается под ногами.

— Ах ты... — прошептала она. Голос дрожал.

Она размахнулась и швырнула контейнер в дверь. Пластик треснул, каша разлетелась по стене, оставляя жирные разводы.

— ТЫ! — закричала она. — ВЫ ВСЕ! Я УБЬЮ ВАС! ВСЕХ! ВСЕХ ДО ОДНОГО!

Она била кулаками в дверь, царапала её ногтями, колотила ногами. Металл гудел под ударами, но не поддавался.

— СЛЫШИТЕ?! Я ВАС ВСЕХ УБЬЮ! КАЖДОГО! Я ВАС...

Дверь открылась.

На пороге стояли двое санитаров. Их лица были безразличными. Один держал в руке инъектор.

Хель замахнулась, чтобы ударить.

Но игла уже вошла в шею.

Мир поплыл. Стены закачались. Свет стал тускнеть, собираясь в одну маленькую точку в центре зрения. Она попыталась сделать шаг вперёд, но ноги подкосились.

И она провалилась в темноту.

Хель открыла глаза.

Потолок был знакомым. Серым. С потрескавшейся краской и одним-единственным светильником, который горел тускло, едва освещая камеру.

Карцер.

Она лежала на жёстком матрасе накрытая тонким одеялом. В комнате пахло плесенью и сыростью. Холод пробирал до костей. Она повернула голову. В углу — унитаз. Над головой — решётка вентиляции. Всё, как всегда.

Она подняла руку и посмотрела на ладонь. Это… Это не её. Не настоящее. Просто кусок мяса, который делал то, что ему приказывали. Кусок мяса, который ломает по приказу. Который выжег чужую душу. Который улыбался доктору и брал награду.

Она медленно опустила руку и уставилась в потолок и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И новый опыт.

Глава 3: Полевые испытания

Консервы были отвратными.

Хель смотрела в свою алюминиевую миску и едва сдерживалась, чтобы не скривиться. Серая масса, пахнущая вареным металлом и чем-то кислым, плавала в мутной жидкости. Она взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту — и поморщилась с преувеличенной гримасой.

— Фу. Словно пережёванная бумага, — прошептала она себе под нос.

Но есть-то надо было. Она проглотила ложку, потом вторую, морщась от вкуса, но после третьей или пятой уже почти привычно. Ей было одиннадцать лет. Или двенадцать? Она периодически сбивалась со счета лет. Но сейчас это не имело значения.

Потому что сегодня — первая миссия. Её первая самостоятельная работа на Конфедерацию. И она постарается.

Хель улыбнулась в пустоту, сжимая ложку в руке. В груди что-то трепетало, как птица в клетке. Не страх. Ожидание. Как перед праздником, который ты не помнишь, но чувствуешь, что он будет.

Она отодвинула миску и посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Хорошо.

— Ты готова? — голос офицера был сухим, деловым. Она же… Улыбнулась ему.

— Да! — сказала она слишком громко, наверное даже слишком радостно. — Всё готово.

Офицер на мгновение задержал на ней взгляд, явно делая какие-то мысленные пометки, а потом отвернулся.

— Идём.

Она пошла за ним в ангар, чувствуя, как от предвкушения теплеет в груди.

***

Шаттл пах озоном и машинным маслом — запахами, которые она уже любила. Они пахли скоростью, полётом, чем-то настоящим.

Хель сидела на холодном металлическом сиденье и болтала ногами в такт гулу двигателей. Пристёгнутая ремнями, она наклонялась к иллюминатору, прижимаясь носом к стеклу.

Внизу проплывала планета — серая, пыльная, с редкими зелёными пятнами растительности. Как на учебных голограммах. Только по-настоящему.

— Красиво, — сказала она, не оборачиваясь к адъютанту в наушнике. — А что это за планета?

— Твоя цель — город Танарис. Сбор данных. Зоны промыслов. Расположение техники. Укрепления. Всё, что увидите. Связь только односторонняя.

Хель кивнула, но улыбка не исчезла с её лица.

— Высадка через десять минут. Маскировку включаете на подходе к городу, — дополнил голос механического адъютанта.

Она отвернулась к иллюминатору. Чёрное небо, редкие звёзды, внизу — огни города, которые становились всё ближе, ярче, настоящее.

«Я готова», — подумала она. И улыбнулась в темноту.

***

Высадка была жёсткой.

Шаттл опустился в километре от города, в пустынной местности. Ветер гнал песок по серой земле. Хель выпрыгнула наружу, пригибаясь, и побежала в сторону городских огней.

Она включила маскировку.

Тело стало прозрачным — она видела собственные руки только по контурам, если приглядывалась. Это всё ещё было странно, но Хель улыбнулась, глядя на них.

«Я невидимка!» — подумала она с детским восторгом.

Она вошла в город.

Танарис был большим. Настоящим. С высокими зданиями из бетона и стекла, с грязными улицами, с людьми, которые спешили по своим делам, не подозревая, что рядом с ними прошла тень.

Хель шла по тротуарам, запоминая всё, что видела. Она улыбалась прохожим, хотя они её не видели. Она считала здания, запоминала их расположение.

— Промзона в полутора километрах к северу, — прошептала она в коммуникатор. — Три фабрики. Одна, судя по всему, переоборудована под склад. Техника — два тяжёлых транспорта во дворе. Укрепления — только по периметру. Слабые.

Она делала паузы, чтобы дать сигналу пройти, и добавляла:

— Гражданские в основном. Тяжёлой техники мало. На юге — жилые кварталы. На востоке — рынок. Местное ополчение...

Она остановилась у угла здания и выглянула на площадь. Четверо мужчин в серой форме курили и смеялись о чём-то, не замечая её.

— Патруль у южного входа в промзону. Четыре человека. Вооружены лёгким стрелковым.

Она уже собиралась идти дальше, когда один из них обернулся и посмотрел прямо на неё.

Хель замерла.

Но она была под маскировкой. Он не мог её видеть. И она знала это.

Она стояла неподвижно, улыбаясь собственному страху, чувствуя, как колотится сердце. Это было похоже на игру в прятки. Самую настоящую, взрослую игру.

Он отвернулся, усмехнувшись чему-то своему.

Хель выдохнула и пошла дальше, пританцовывая на ходу.

***

Она свернула в узкий переулок, чтобы обойти патруль, и вышла на небольшую улочку, залитую солнцем. Здесь было тихо. Никаких патрулей. Никаких машин. Только редкие прохожие и… Дети.

Хель остановилась.

На небольшой площадке между домами играли четверо детей. Самому старшему было, наверное, лет десять. Самой младшей — может, шесть. Они бегали по пыльной земле, смеялись и кричали, гоняя мяч — старый, потёртый, с облупившейся кожей.

Хель смотрела на них, забыв дышать.

Она не видела детей в «Колыбели». Там были другие дети — такие же, как она. Серые, молчаливые, с пустыми глазами. Они не смеялись. Они не бегали за мячом. Они стояли в шеренге и ждали приказов.

А эти — настоящие.

Они были грязными, растрёпанными, в слишком большой одежде. У одного из мальчишек была разбита коленка, но он не обращал на это внимания. Он просто бежал за мячом, размахивая руками, и кричал что-то, чего Хель не разбирала.

Она чувствовала их эмоции — яркие, горячие, как солнечный свет. Радость. Азарт. Свободу. Никакой боли. Никакого страха.

Она не знала, что дети могут быть такими.

Мяч выкатился за пределы площадки и покатился по улице — прямо в её сторону. Хель смотрела, как он приближается, и не двигалась. Мяч остановился у её ног, коснувшись её ботинка.

— Эй, куда? — крикнул старший мальчишка.

— Я не вижу! — ответила девочка, щурясь от солнца.

Они смотрели в её сторону. Они не видели её — она была невидима. Но они видели мяч. Он лежал у её ног, неподвижно, как будто ударился о невидимую стену.

Хель смотрела на мяч. Потом на детей. Потом снова на мяч. Она уже протянула руку. Пальцы почти коснулись потёртой кожи мяча. Она хотела взять его. Хотела почувствовать, каково это — просто играть. Просто быть как они.

Но что-то остановило её.

Голос. Из её собственной головы. Холодный, ровный, как у инструктора на занятиях:

«Ты здесь для работы. Они не имеют значения. Твои данные — вот что важно.»

Хель замерла.

Она смотрела на мяч. Потом на детей, которые всё ещё смотрели в её сторону, пытаясь понять, почему мяч не движется.

«Они не имеют значения?..»

Она знала, что это неправда. Но она также знала, что если она подаст мяч, они увидят, как он летит сам по себе. И тогда они испугаются. Или расскажут родителям. Или патрульным. Или кому-то ещё…

Она медленно убрала руку. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. И ещё.

— Странно, — сказал старший мальчик, подходя к мячу. — Я думал он покатился дальше.

Он поднял его и огляделся по сторонам, нахмурившись. Хель стояла в метре от него, не дыша.

Мальчик пожал плечами и побежал обратно к другим.

Хель смотрела ему вслед.

Она слышала, как они снова начали играть — крики, смех, топот ног по пыльной земле. Она стояла и слушала, как дети играют, и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое и болезненное одновременно.

Она хотела остаться. Хотела смотреть на них ещё хоть немного. Но знала, что не может.

Она развернулась и пошла дальше по улице.

Шаг. Ещё шаг. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не оборачиваться.

— Продолжаю путь, — сказала она в коммуникатор. Голос был ровным, спокойным. — Северный сектор. Жилые кварталы. Население оценивается в...

Она говорила, но не слышала своих слов.

***

Она провела в городе ещё час.

Обошла все зоны, которые ей указали. Запомнила координаты. Расположение техники. Численность патрулей. Передала всё, что видела.

Хель чувствовала гордость. Она была профессионалом. Настоящим агентом. Она делала всё так, как учили. И у неё получалось.

Она вернулась в точку высадки через полтора часа. Шаттл уже ждал. Она забралась внутрь, отключила маскировку и упала на сиденье, запыхавшаяся, но счастливая.

— Получилось! — сказала она громко, улыбаясь офицеру. — Я всё сделала!

— Данные получены, — сказал механический голос адъютанта. — Взлёт через тридцать секунда. Агент NB-131-167L успешно выполнила свою миссию.

Шаттл поднялся в воздух. Хель смотрела в иллюминатор на удаляющийся город. Огни становились всё меньше, здания — всё мельче.

— Авиаудар через пять минут, — дополнила адъютант.

Хель замерла.

— Что?

— Вы собрали исчерпывающие данные для прицеливания. Далее будет нанесён удар по промзоне. Лучше отойдите от иллюминатора — свет будет ярким.

Она смотрела вниз, на город, который уже начинал отдаляться.

И видела, как из темноты к нему приближаются огни. Несколько ярких точек. Они росли. Быстро.

Первые взрывы ударили в промзону.

Земля взлетела вверх. Здания рушились. Огонь пожирал всё, что было внутри. Вспышки были ослепительными даже на расстоянии. Волна взрыва расходилась по улицам, сметая всё на своём пути.

Голос из динамика сказал:

— Цель поражена. Подтверждение уничтожения запрошено.

Хель смотрела на город, который горел внизу. И вдруг она поняла. Это не игра.

Она видела эти улицы. Эту промзону. Эти фабрики. Эти склады. Она видела людей — женщину с корзиной, мужчину с усталым лицом, девочку, которая шла из школы.

Она смотрела на то, что сама навела.

— Нет, — прошептала она.

Губы дрожали.

— Нет, нет, нет...

Она прижалась лицом к холодному стеклу иллюминатора. Внизу всё ещё горел город. Кроваво-красный свет освещал облака.

Она чувствовала это.

Дар. Проклятие. Эмпатия. Оно включилась на полную мощность. Она чувствовала страх, который поднимался из города, как чёрный дым. Панику. Отчаяние. Боль. Тысячи людей умирали внизу, и она чувствовала каждую смерть — как укол в сердце.

Она почувствовала, как сознание начинает мутиться. Дышать стало трудно. В ушах зазвенело, а потом звон перерос в протяжный вой — такой громкий, что она не слышала собственных мыслей.

Она сжала голову руками.

— Выключите, — прошептала она. — Пожалуйста...

Но никто не выключил.

Она рухнула на пол, сжимая голову руками. Колени подкосились. Она не могла дышать. Вой становился громче, и единственное, что она слышала сквозь него, был голос в её голове:

«Мама...»

Она не знала, чей это голос. Свой? Чужой? Ей казалось, что он принадлежит всем.

Она провалилась в темноту.

***

Она не помнила, как они приземлились.

Помнила только, как её вели по коридорам «Колыбели». Чьи-то руки держали её под локти. Ноги не слушались.

— Куда мы идём? — прошептала она.

— Медицинский осмотр, — ответили ей. — Стандартная процедура.

Её привели в комнату. Белую. Стерильную. Пахло антисептиком.

Она села на холодный стул. И подняла взгляд.

Перед ней стояла доктор Шварц.

Высокая женщина с идеальной прической и тёплой улыбкой. В её серых глазах не было ничего.

— Привет, Хель, — сказала она мягко. — Ты устала.

Хель смотрела на неё. И не видела лица. Только ледяные глаза.

— Это я убила их…

Доктор Шварц улыбнулась.

— Ты выполнила свою работу. Это был трудный день. Но теперь всё будет хорошо. Я обещаю.

Она взяла шприц. Хель видела, как блестит игла на свету.

— Обещаете? — спросила она. — Мне станет лучше?

— Обещаю, — сказала доктор. — Ты даже не вспомнишь.

Хель закрыла глаза. И почувствовала укол. Тёплая волна разлилась по телу. Голоса затихали. Один за другим. Как огоньки, которые задувает ветер.

Город исчезал из её головы. Улицы, здания, лица — всё стиралось. Превращалось в пустоту.

И последнее, что она услышала, был голос доктора Шварц:

— Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо.

***

Она проснулась в своей комнате. Тело было лёгким. Голова — чистой, пустой, как белый лист.

Она медленно села, оглядываясь. Койка. Тумбочка. Стены. Всё как обычно. Она посмотрела на руки. Они не дрожали.

Она встала. Подошла к двери. Она была открыта.

Она вышла в коридор. Прошла мимо других детей — таких же, как она. Серые костюмы. Пустые глаза. Никто не смотрел на неё.

Она пошла в столовую. Села за стол. Перед ней поставили миску.

Серую массу с мутной жидкостью.

Хель смотрела на консервы. Вспомнила, как пахнет варёный металл и кислота. Взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту.

— Фу, словно пережёванная бумага, — сказала она.

И съела ложку. Потом вторую.

Вкуса не было. Она смотрела в пустую стену перед собой, жевала и чувствовала только одно — странную, необъяснимую печаль, которая поднималась изнутри, как холодная вода.

И почувствовала как по щеке скатывается слеза.

Она не знала почему…

Глава 4: Муравьи

Шаттл шёл низко — так низко, что брюхо почти царапало скалы. Каменная саванна внизу была серой, мёртвой, изрезанной шрамами шахт. Гора торчала из земли гигантским шипом, пронзающим небо. Изрытая, опутанная лесами, усеянная огнями — она походила на труп, который ещё двигается. По её телу копошились десятки других шаттлов. Внизу — техника, люди. Тысячи. Мелкие, суетливые, слепые.

Муравьи.

Хель смотрела на них сквозь визор, и в голове само собой всплыло сравнение. Муравейник. Огромный, разворошённый, кипящий. Только вместо палочки, которой обычно тычут в муравейник, чтобы посмотреть, как они бегут, — здесь были снаряды. Огонь. Смерть.

Вспышки взрывов прошибали визор — яркие, злые, как удары по сетчатке. Свист пуль. Грохот. Всё это было далеко внизу, но Хель чувствовала вибрацию через обшивку. Чувствовала, как гора содрогается.

Внутри горы наверняка больше точек для поражения, — подумала она.

Мысль была холодной. Чужой. Как будто кто-то другой думал за неё.

Она сидела у самого края аппарели, полуприсев, и смотрела в прицел C-10. Палец лежал не на привычном крючке. На втором.

О нет.

Она знала, для чего нужен этот режим. Ей объясняли. Один раз. Коротко, без деталей. Второй крючок — для наводки. Для ядерного удара. Для того, чтобы она стала не просто снайпером, а прицелом. Живым прицелом.

Она никогда. Никогда не хотела его использовать.

Ветер бил в лицо. Холодный. Злой. Пах керосином и гарью. Хель хотела закричать — но не могла. Горло сжалось. Она попробовала пошевелить рукой — и не смогла. Тело не слушалось. Оно было чужим. Как тогда, в кабинете с доктором Кляйн. Как тогда, когда игла вошла в шею.

Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста...

Но голос внутри — её собственный голос — тонул в чём-то вязком. Тёмном. Холодном.

Её губы шевельнулись — без её воли.

— Готова.

Голос был ровным. Спокойным. Чужим.

— Цель — фабрика Хи-Эпсилон-Лямбда-6, — сказал механический голос ИИ-адъютанта. Без эмоций. Без пауз. — Как только луч зафиксируется, жмите сброс.

Хель видела, как к фабрике продолжают наступать войска. Свои. Чужие. Она видела людей по обе стороны. Видела, как они бегут, падают, стреляют, умирают. Маленькие. Слепые. Как муравьи.

И она собиралась их всех похоронить.

Она смотрела в прицел. Пальцы двигались сами — уверенно, точно. Поправляли настройки линз. Серебряная точка в центре визора — маленькая, незаметная — ползла по площади между башнями. Искала. Находила. Фиксировала.

Хель чувствовала, как что-то внутри — тёмное, чужое — направляет её руки, её глаза, её мысли.

Я не хочу. Я не хочу. Я не хочу.

Но тело не слушало.

Луч упал на небольшую площадь между башнями. Серебряная точка. Невидимая без особого спектра. Маленькая. Как муравей под лупой.

Мысль пришла откуда-то из... Из того времени, которое она не помнила. Мальчишка во дворе. Солнечный день. Он держал лупу и ловил муравья. Сфокусированный луч. Тонкая струйка дыма. Муравей дёргался. Сворачивался. Замирал.

Вот что она делала сейчас. Только вместо муравья — тысячи людей. И вместо лупы — ядерная боеголовка.

Точка замерла. Зафиксировалась. Захватила цель.

И в этот момент — щелчок. Глухой. Механический. Как затвор винтовки.

Её лицо побелело.

— Сброс подтверждён, — сказала она в коммуникатор. Голос дрожал. — Тридцать секунд.

Хель смотрела в прицел. Луч всё ещё держался. Серебряная точка. Прямо в центре квадрата. Прямо в сердце муравейника.

Она попыталась убрать руки с винтовки. Не смогла. Пальцы вцепились в пластик, как когти. Попыталась отвести взгляд. Не смогла. Глаза были прикованы к точке. К серебряной, мать её, точке. К координатам. К цифрам, которые что-то значили. Что-то ужасное.

Аппарель начала закрываться. Медленно. С шипением гидравлики. Металлическая створка поползла вверх — отрезая ночное небо, отрезая ветер, отрезая мир. Карта автоматически продублировалась в визор — она всё ещё видела точку. Всё ещё чувствовала её.

Остановитесь. Пожалуйста. Остановитесь.

Створка закрылась. Щёлкнул замок. Герметизация. Тишина.

И в тот же момент — отпустило.

Словно нить, натянутая внутри головы, лопнула. Словно чья-то рука разжалась. Словно она вынырнула из чёрной воды.

Хель рухнула на пол.

Винтовка выпала. Экран погас. Точка исчезла.

Она лежала на холодном металле, хватая ртом воздух. Грудь горела. В ушах звенело. И где-то далеко, за обшивкой, за герметичной створкой, за сотнями метров пустоты — что-то упало.

Сначала — тишина.

Потом — свет.

Даже сквозь закрытую аппарель. Даже сквозь сомкнутые веки. Белый. Ослепительный. Как вспышка на сетчатке, которую не сотрёшь.

А потом — ударная волна. Шаттл тряхнуло. Хель отбросило на пол. Она ударилась плечом, затылком, но не почувствовала боли. Ничего не чувствовала. Кроме этого.

Усиленная ментальная концентрация. Как ей объясняли. Она не знала, что это включится.

Хель закричала. Но крик застрял в горле.

Мир замедлился.

И её ужас от произошедшего — тоже. Она хотела закричать. Набрала воздух. Но… замерла. И только потом закричала. Со всей дури. И, учитывая её концентрацию, её чуть не разорвало от её же крика.

Тело дрожало. Руки скребли пол. Ногти царапали металл. Она пыталась встать, упала, поползла — куда? К двери? К аппарели? К ним?

— Заткнись! — закричала она. — Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ!

Но крик не замолкал. Он шёл изнутри. Из неё самой.

И тогда её псионика — та самая, которую она всегда чувствовала как тёплый ручей под кожей, — взорвалась.

Не контролем. Не приказом. Просто реакцией.

Мир стал чёрно-белым.

Звуки исчезли. Остался только гул — низкий, вибрирующий, как натянутая струна. Время растянулось. Каждая секунда — как час. Каждый вздох — как вечность.

Хель видела всё.

Каждую трещину на полу. Каждую пылинку в воздухе. Каждую каплю пота на собственном лице — она чувствовала, как та скатывается по виску, медленно, как под водой. Каждую молекулу света, которая умирала, ударяясь о металл.

Она видела свои руки. Они двигались — медленно, как в киселе. Пальцы сжимались и разжимались. Кожа была бледной. Синие вены. Кровь под ногтями — чужая. Или своя.

Она видела свои мысли. Они текли — как река. Медленно. Вязко. Обрывки:

Я убила их. Я убила их всех. Я не хотела. Я не могла остановиться. Я не знала... что я могу... что это... что я...

Река превратилась в водопад. Водопад — в стену. Стена — в ничто.

Она перестала понимать, где она. Кто она. Что происходит. Была только боль. Своя. Одна.

Ты убила их всех. Ты — оружие. Ты — монстр. Ты — то, что они сделали. Ты — то, чем ты стала.

Она хотела умереть. Прямо здесь. На полу шаттла. Среди чужих смертей. Среди жизней, которые она только что отняла.

Но не могла.

Тело не слушалось. Псионика держала её в этом состоянии — в аду замедленного времени, где каждая секунда длилась год, где каждая смерть была вечностью, где каждый крик был вечным.

Она слышала, как где-то далеко — за стеной гула, за стеной боли — ИИ-адъютант что-то говорит. Механически. Ровно.

— Цель поражена. Подтверждение уничтожения запрошено.

Цель поражена.

Слова вошли в неё, как игла. Медленно. Болезненно. Она сама их сказала. Своим голосом. Своими губами. Она навела. Она подтвердила. Она убила.

И мир начал замедляться. Ещё сильнее. Пока не остановился совсем.

***

Тишина. Чёрная, тёплая, пустая тишина. А потом - ничего. Она открыла глаза.

Потолок был белым. Стерильным. Лампы гудели — ровно, спокойно, как в операционной.

Хель лежала на койке. Руки были пристёгнуты ремнями к бортам. Ноги — тоже. Она не могла пошевелиться.

Рядом стояла капельница. Трубка уходила в вену на сгибе локтя. Что-то тёплое текло по венам. Что-то, что делало мысли вязкими.

Седация. Она повернула голову. Медленно. С трудом.

В углу палаты сидела женщина. Высокая. Худая. С идеальной причёской. В белом халате. Доктор Кляйн.

Она улыбалась.

— Тише, тише, — сказала она мягко. — Ты справилась, Хель. Всё прошло хорошо. Ты справилась.

Хель смотрела на неё. И в её глазах не было ничего. Только пустота.

— Я... — прошептала она. Голос был хриплым. Сломанным. — Я убила их...

— Ты выполнила задание, — поправила доктор. — Это разные вещи.

— Нет... — Хель сглотнула. Горло саднило. — Нет. Я чувствовала... Я чувствовала себя. Как я это делаю. Как я не могу остановиться. Как я...

— Знаю, — сказала доктор Кляйн. — Это побочный эффект. Твоя эмоциональность. Мы работаем над этим.

Она встала. Подошла к койке. Посмотрела на Хель сверху вниз.

— Хель. Ты — оружие. Ты всегда им была. С самого начала. И оружие не выбирает, что чувствовать. Оно выбирает, как чувствовать. Мы научим тебя. Обещаю.

Она положила руку на плечо Хель. Пальцы были холодными.

— А теперь отдохни. Завтра будет новый день. И новый опыт.

Хель закрыла глаза. Она не хотела плакать. Не хотела чувствовать. Не хотела быть.

Но слёзы текли. Тихо. Беззвучно. Смешиваясь с седацией в крови.

И где-то глубоко внутри — там, где «это» снова включилось, где псионика всё ещё дрожала, как натянутая струна, — она поняла, что ничего не может сделать. Только смотреть.

Смотреть, как доктор Кляйн подносит к её виску какой-то мерцающий прибор. Маленький. Металлический. С холодным синим огоньком.

Хель смотрела на него. И в её голове — вязкой, медленной, седатированной — мелькнула мысль:

Щелчок.

Прибор коснулся её виска. И мир погас.

Глава 5: Потери и приобретения

Прошёл год.

Хель больше не считала дни. Она просто жила — если это можно было назвать жизнью. Вставала. Ела отвратительные консервы. Тренировалась. Спала.

Смыть. Повторить.

Она стала старше. Выше. Сильнее. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. Она научилась не улыбаться, когда не хотелось. И не плакать, когда хотелось.

Она научилась выживать. Или... По крайней мере притворяться что у нее получается.

В Колыбели был свой ритм. Подъём. Зарядка. Завтрак. Тренировки. Обед. Ещё тренировки. Ужин. Отбой. Иногда — миссии. Иногда — дополнительные занятия для коррекции поведения. Иногда — ничего.

Хель не хотела, но она начала привыкать к тишине.

Она тренировалась до изнеможения. Когда внутри нарастала тяжесть — та самая, которую она не могла объяснить, — она шла на полигон и стреляла. Часами. Пока пальцы не начинали дрожать от усталости. Пока плечо не синело от отдачи. Пока в голове не становилось пусто.

Потому что в пустоте и боли было легче. В пустоте не было голосов. А боль была хотя бы честной. И боль было труднее забрать чем всё остальное.

Иногда, когда она проходила по коридорам, она замечала, что кого-то не хватает. Дети исчезали. Молча. Без предупреждения. Просто однажды их не было на завтраке. Не было на тренировке. Не было нигде.

Хель догадывалась, куда они "уходили". Но не спрашивала. Она боялась ответа.

***

Это случилось в столовой.

Хель сидела за длинным столом, размешивая ложкой серую кашу, и смотрела в одну точку на стене. Вкуса не было. Как всегда.

И тут она увидела его. Миша. Она давно его не видела. Хель уже боялась что он тоже "ушёл".

Он сидел в дальнем углу столовой, за отдельным столом. Он не ел. Он просто сидел, уставившись в свою миску, и не двигался. Его лицо было пустым. Глаза — тёмными, ничего не выражающими.

Но он был здесь.

Она встала. Миска звякнула о стол скатившись на пол, но она не обратила внимания. Она пошла к нему — быстро, почти бегом. Сердце колотилось где-то в горле.

— Миша! — позвала она, подходя к его столу.

Он не поднял головы.

— Миша, ты здесь! Я думала... я думала, тебя больше нет.

Она остановилась напротив него, улыбаясь. Она не улыбалась давно. Но сейчас она улыбалась — потому что он был жив. Он был здесь. Он вернулся.

— Миша, это я, Хель. Помнишь?

Он медленно поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах не было узнавания. Ничего. Совсем ничего. Как будто он смотрел сквозь неё. Как будто её не существовало.

— Миша? — голос дрогнул.

Он медленно моргнул. Один раз. Хель узнала это выражение лица. Эти лекарства... Они и... И его... Миша же снова уставился в миску.

Хель замерла.

Она смотрела на него и не верила. Она искала в его глазах что угодно — искру, воспоминание, хотя бы намёк на то, что он знает, кто она. Что они были друзьями. Что она учила его стрелять. Что она отдавала ему свою еду.

Ничего.

— Миша, — повторила она, опускаясь на корточки рядом с ним, пытаясь поймать его взгляд. — Это я. Хель. Ты помнишь?

Он посмотрел на неё снова. На этот раз чуть дольше. Хель почувствовала, как в её груди затеплилась надежда.

— Хель, — повторил он.

Её сердце пропустило удар.

— Да! Да, это я! Ты помнишь?

Он наклонил голову, глядя на неё. И сказал ровным, пустым голосом:

— NB-131-167L. Уровень доступа — минимальный. Требуется разрешение для взаимодействия.

Хель отшатнулась.

Она смотрела на него, и внутри неё что-то ломалось. Медленно, с хрустом, как сухая ветка.

— Нет, — прошептала она. — Нет, ты не... ты не... Ты Миша. Ты помнишь? Я учила тебя стрелять. Я давала тебе свою еду. Ты... ты говорил мне спасибо. Ты улыбался.

Он не ответил.

Он просто смотрел на неё пустыми глазами и ждал, когда она уйдёт.

Хель медленно встала. Ноги дрожали. Она посмотрела по сторонам. Другие дети сидели за столами — такие же, как Миша. Тихие. Пустые. С отсутствующими взглядами. Она это ненавидела.

И только она одна была другой. Она всё ещё помнила. Она помнила какими они были. Она всё ещё чувствовала.

Она развернулась и пошла прочь, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она не плакала. Слёзы застряли где-то в горле, и она проглотила их вместе с металлическим привкусом, который всегда появлялся, когда ей было больно. И она как раз знала куда деть эту боль...

***

Она пришла на полигон через час.

Винтовка привычно легла в руки. Металл был холодным, но она почти не чувствовала этого. Она смотрела на мишени — белые круги с чёрным центром — и вспоминала лицо Миши. Его пустые глаза. Его ровный голос:

«NB-131-167L.»

Она подняла винтовку. Приклад упёрся в плечо. Она смотрела на мишень, но не видела её. Она видела только пустоту в глазах Миши. И других детей. И себя — такую же, как они, но всё ещё помнящую.

— Три выстрела, — голос Спенсера прозвучал над ухом. — По команде.

Она выдохнула. Импульс пришёл — тёплый, родной. Она чувствовала металл. Чувствовала пружину. Чувствовала ветер, который тянул ствол влево.

Она нажала на спуск.

Выстрел. Дырка в центре. Второй. Рядом с первой. Третий. Вышел идеальный треугольник.

Она опустила винтовку.

— Отлично, — сказал Спенсер. — Перезаряжай.

Хель посмотрела на него. Лысый, сухой, с вечно усталым лицом. Он стоял в стороне, держа в руках планшет, и что-то записывал. Идеально. Он отвлечен.

Она смотрела на него, и внутри неё поднималось что-то тёмное. Горячее. Она чувствовала, как оно растёт — откуда-то из груди, из горла, из пальцев, которые сжимали винтовку.

«Я ненавижу тебя!»

Она чувствовала, как ненавидит все это. Как ненавидит эти стены. Как ненавидит консервы, тренировки, приказы, пустые взгляды, забытых друзей, себя, свою силу, свою псионику, своё проклятие.

«Я ненавижу всё это.»

— Хель, — голос Спенсера стал резче. — Я сказал, перезаряжай.

Она посмотрела на него. И выдавила самую нежную и теплую улыбку на которую способна. Улыбка была тихой, почти спокойной. Она смотрела на Спенсера, и в её глазах не было злобы. Только усталость. Такая же как у него.

Она медленно подняла винтовку и направила её на мишень идеально выверенными движениями.

Спенсер выдохнул и снова опустил взгляд к планшету.

И в этот момент Хель резко, одним движением, развернула ствол — выдохнула и выстрелила прямо между его глаз.

Выстрел был громким. Эхо заметалось по стенам тира.

Спенсер дёрнулся назад. Планшет выпал из рук. Он пошатнулся, прижал руку к лицу — и медленно осел на пол.

Хель опустила винтовку. Она знала, что он не умрёт. К сожалению внутри Колыбели у неё были только резиновые пули — для тренировок. Больно. Оглушающе. Но не смертельно. Обидно... Ей хотелось. Очень хотелось. Она смотрела на его тело, распростёртое на полу, и в её груди было пусто. Только тихое удовлетворение.

Но оно длилось недолго.

***

Охрана прибежала через несколько секунд.

Они выбили винтовку из её рук. Оттащили Спенсера. Ударили хлыстом по спине — раз, второй, третий. Она упала на колени, но они не остановились. Удары сыпались на спину, плечи, голову. Она пыталась закрыться руками, но они били снова и снова.

Она слышала собственный крик, но не чувствовала боли. Только темноту. Она не помнила, как они её тащили по коридорам. Не помнила, как заперли дверь. Помнила только, как пришла в себя на холодном полу.

Она лежала на спине, глядя в потолок.

Тёмный. Низкий. С трещиной, которая шла от угла до середины.

Хель смотрела на него, и где-то глубоко в сознании мелькнула мысль:

«Знакомый потолок.»

Карцер. Она вспомнила слово. Откуда она знает это слово? Почему этот потолок такой знакомый? Она попыталась сесть. Не смогла. Спина горела огнём. Каждое движение отдавалось болью, которая поднималась до самого горла.

Она снова упала на пол. Боль была невыносимой. Но она не плакала. Слёз не было. Только пустота. Она смотрела в тёмный потолок с трещиной и пыталась думать.

«Я выстрелила в него.»

Она не знала, что будет дальше. Она знала только, что тело болит, а в голове — пусто. И что она, наверное, умрёт здесь. Или её сотрут. Как Мишу. Как других.

Она не знала, что хуже. Она лежала на холодном полу карцера, глядя в знакомый потолок, и пыталась не шевелиться. Потому что каждое движение приносило боль. А сейчас она мешалась. Она хотела просто думать.

И в какой-то момент, когда боль стала чуть тише, а тишина — гуще, она закрыла глаза и провалилась в темноту.

Тьма за её веками стала серой, туманной, как дым. Она чувствовала, как сознание проваливается куда-то глубже, туда, где стёртые воспоминания лежат, как старые вещи в пыльном шкафу.

Их было много. Слишком много. Они мелькали, не давая схватиться — обрывки лиц, голосов, запахов. Но одно из них было ярче других. Оно притягивало её, как магнит, как луч в темноте.

Она схватилась за него.

***

Хель сидела на койке в изоляторе. Маленькая, семилетняя, с коленями, подтянутыми к груди, и смотрела в стену.

В ней не было окон. Только голый бетон, серый и холодный.

Прошёл день. Или два. Она перестала считать. Ей давали еду — серую массу в алюминиевой миске. Она не ела. Она просто сидела и смотрела на стену.

И тогда она услышала его.

Плач. Тихий, сдавленный, как будто кто-то пытался спрятать его в подушку.

Хель подняла голову.

Она смотрела на стену, за которой был другой изолятор. Кто-то там плакал. Плакал так же, как хотела плакать она, но не могла.

Она прислушалась.

И в этот момент она почувствовала его. Не голосом. Не ушами. Чем-то другим. Чем-то, что она не могла объяснить.

Это было похоже на холодный ручей, который тёк под кожей. На ощущение чужого страха, который отдавался в её собственной груди. Она чувствовала его — мальчика за стеной. Его боль. Его одиночество. Его ужас от того, что он не знает, что будет дальше.

Она смотрела на стену. И вдруг поняла, что может до него достучаться. Она закрыла глаза и сосредоточилась. На стене. На нём. На том чувстве, которое текло между ними.

«Эй» — сказала она.

Не голосом. Мыслью. Она не знала, как это работает. Знала что работает. Она просто сделала это.

«Эй, ты меня слышишь?»

Плач стих.

Она почувствовала, как он замер. Как его дыхание сбилось. Как страх в нём смешался с чем-то новым — удивлением.

«Кто ты?» — пришёл ответ. Тоже не голосом. Только чувством, обрывком мысли, которая пульсировала в темноте.

«Я Хель. Я рядом. За стеной.»

Тишина. Она чувствовала, как он пытается понять. Как он прикасается к стене своей рукой, будто хочет проткнуть её.

«Я ничего не понимаю,» — сказал он. «Я не знаю, где я. Я не знаю, что они сделают со мной. Я боюсь.»

Она почувствовала, как его страх перетекает в неё. Тёплый, липкий, как та каша, которую она ненавидела. Но она не оттолкнула его. Она просто приняла его. Как учили? Нет. Ещё не учили. Она просто сделала это.

«Не бойся,» — сказала она. «Я здесь. Я с тобой.»

Она не знала, откуда взялись эти слова. Она просто чувствовала, что они правильные.

«Я тоже боюсь. Но мы будем вместе. Мы будем говорить. Ты будешь слышать меня, а я — тебя. И тогда не будет так страшно.»

Мальчик за стеной затих. Она чувствовала, как его дыхание выравнивается. Как страх отступает, уступая место чему-то новому — надежде.

«Правда?» — спросил он.

«Правда.» — ответила она.

И в этот момент она впервые почувствовала, что может что-то изменить. Что она может быть не просто девочкой в серой комнате. Она может быть кем-то, кто помогает.

Она улыбнулась в темноте изолятора.

«Как тебя зовут?» — спросила она.

«Миша» — ответил он.

«А меня Хель,» — сказала она. И добавила тише: — «Мне сказали, что я NB-131-167L. Но мне не нравится этот номер. Я хочу быть Хель.»

«Хель,» — повторил он, пробуя имя на вкус. — «Хорошее имя. Я запомню его.»

Она запомнила его имя. На всю жизнь. Даже тогда, когда всё остальное стёрли, она запомнила его.

***

Хель открыла глаза.

Она лежала на полу карцера, и по её щеке текла слеза. Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Час? Она не знала. Но она помнила. Она помнила всё.

Как они говорили через стену. Как она учила его не бояться. Как он учил её не плакать. Как они вместе ждали, когда их выпустят из изоляторов.

Она помнила, как держала его за руку, когда их впервые вывели в общий зал. Как он смотрел на неё с благодарностью.

И она помнила, как он смотрел на неё сегодня. Пустыми глазами. Без узнавания.

«NB-131-167L.»

Она закрыла глаза.

«Я помню тебя, Миша. А ты нет.»

Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но она не чувствовала боли. Только пустоту.

«Почему я помню? Почему ты забыл?»

Ответа не было.

Хель лежала на холодном полу карцера, глядя в потолок с трещиной, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Что-то, что держалось на воспоминаниях о нём, о них, о том, что они были не просто номерами.

Они были детьми.

Она помнила, как он смеялся впервые. Как он улыбнулся ей, когда она сказала, что они будут вместе.

Она помнила это.

А он — нет.

Она закрыла глаза и позволила себе заплакать. Впервые за долгое время. Тихо, почти беззвучно, чувствуя, как слёзы смешиваются с кровью на её разбитых губах.

«Я помню тебя, Миша,» — прошептала она в темноту. «Я помню тебя. Даже если ты не помнишь меня.»

Глава 6: Академия

Академия выглядела почти нормально.

Хель это раздражало. Не так же, как Колыбель, по-другому. В Колыбели персонал хотя бы не скрывал всю отвратительность своих действий за красивыми словами. Ну кроме совсем уж поехавших. А здесь врали. И врали лучше. И если ты увидел это один раз - больше не развидишь.

Тупой плац. Отвратительные казармы. Тиры. Ангары. Полосы препятствий. Учебные корпуса. Серые стены. Серые люди. Серые лица. Солдаты. Офицеры. Огороженные зоны доступа. Транспорт. Курсанты в форме. Кто-то орет команды так, что аж в коридорах слышно. Кто-то тащит ящики. Кто-то спорит возле автомата с кофе.

Лозунги, гербы и другая бутафория. Хель видела, как это делает кого-то более лояльным Конфедерации. А кого-то, кто поумнее - более закрытым. А Хель же тут только все злило.

Мысли здесь она не могла читать. Не могла приказывать телепатически. Она не понимала, что ее удерживает. Но уже понимала, что это делает не она.

Но и без телепатии Хель псионикой улавливала общий эмоциональный фон. В Колыбели вокруг нее были страх, боль, пустота. Здесь же - тысячи взрослых сознаний. Раздражение, скука, похмелье, страх перед начальством, желание угодить, желание закончить смену, ненависть к курсантам, жалость к ним... Все это по первой отвлекало Хель так же сильно, как ощущение голосов-разумов в Колыбели. Но постепенно оно выстраивалось в новую среду. В которую она так же не вписывалась. И которую так же хотела пристрелить.

Тренировки тут тоже были. Первые пару дней Хель делала все механически, отставая от всех. Кажется, это кому-то не понравилось сверху. И ее временно перевели в другую группу. Новый плац. Новые люди. Но такой же серый потолок с такими же прожекторами, направленными на курсантов, и такая же застекленная будка наверху с яйцеголовыми, которые наблюдали за всем, как ястребы за жертвами.

Хель стояла в строю в самом конце по росту. Чуть чихнула от пыли и оглядела инструктора, который будет ими руководить сегодня. Она снова не слушала, что ей говорят. Все равно это не имеет значения. Имеет значение только то, что будут делать все, чтобы не выделяться. А потому она сосредоточилась на общем эмоциональном фоне и стала запоминать лица всех присутствующих, начиная с инструктора.

Лейтенант Рамм - высокий, жилистый, с угловатой, но пластичной фигурой. Он не выглядел как обычный конфедератский мясной шкаф. Скорее как хищник, который под них маскируется. Короткая военная стрижка с выбритыми висками, которая подчеркивала массивную челюсть и крупный нос. Резкие скулы, глубоко посаженные сухие карие глаза, в которых читалась немигающая внимательность. И слегка забавные оттопыренные уши, которые словно слышали все, что происходит на плацу.

Рядом с ним стоял явно слишком молодой лысый офицер. Форма слишком новая. Видно, что в этой новой одежде ему некомфортно. Планшет в руках, простой карандаш в руке. Еще более цепкий взгляд, чем у Рамма. Постоянно что-то записывает. Нервирует.

В строю были разные дети от 12 до 16, выстроенные по росту. Всего человек 30, включая Хель. Она стояла в самом конце. Рост маловат. Чуть рядом с ней стояла рыжая девочка. Такая же маленькая, как она сама, по идеально ровной стойке. Веснушки. Рыжие, как огонь, волосы собраны в высокий хвост. Зеленые настороженные глаза - испуганные. Хель и без эмпатии понимала, что все тут боятся инструктора. Но эта девочка... Тут было что-то еще. Что-то куда хуже простого страха.

Начался кросс. Потом полоса. Потом еще полоса.

Хель бесила эта скука. И то, что она была почти в хвосте. Унизительно.

Она не могла читать мысли. Не могла приказывать. Но кое-что у нее осталось. Тело. Рефлексы. Она подключила усиление - то самое, которое всегда работало. Она. Не. Будет. Последней.

Но клятая винтовка заклинила на первом же выстреле. Послышалось шарканье карандаша. У Хель аж глаз задергался.

Инструктор Рамм тут же поднял на нее взгляд.

— Кадет NB-131-167L. Какие-то проблемы? — спросил тот холодным тоном.

— Никак нет, лейтенант! — резко выпалила Хель, борясь с заклинившим затвором. Ей не хватало банально сил почему-то довести грёбанный рычаг.

— Тогда прекращай возиться с винтовкой и выстрели в мишень!

— Как прикажете, лейтенант!

Она зашипела, приложила винтовку к стойке - и со всей дури пнула затвор ногой. Металл лязгнул. Рычаг поддался. Хель фыркнула, встала в нужную стойку и с места сделала три идеальных выстрела.

Рамм чуть улыбнулся и даже слегка кивнул. Она прошла его небольшое испытание.

Она уже всех нагнала и начинала вырываться вперед. И кого она тут видит? Ту самую рыжую.

На второй заход стрельбы Хель уже стреляла наравне с ней. Она посмотрела на рыжую. В её глазах был страх. Тот самый. Знакомый. Как у Миши. Как у неё самой. И Хель вдруг поняла, что не хочет выигрывать так. Не так.

Она уже хотела как-то пошутить, чтобы разрядить обстановку, но тут заметила, как рыжая смотрит на Рамма. И Хель пришла в голову великолепнейшая идея.

— Эй, как думаешь, ему такое лицо в учебке сделали или ему просто не повезло?

Рыжая аж осеклась при выстреле. И повернулась на неё. В глазах читалось что-то среднее между замешательством и любопытством. Но уголок губ той предательски пополз вверх.

Рамм сорвался с места. И быстрым шагом пошел в их сторону. Молодой офицер тут же сделал пометку в планшете.

— Кадет Хель. Вы находите мою внешность предметом обсуждения?

Хель тут же встала по стойке и отдала честь. Что ж. Пора заняться любимым мероприятием. Совать руку в пасть тигра и смотреть, как быстро он ее покусает.

— Конечно нет, лейтенант. Ну просто обсуждать-то и нечего. Мне искренне жаль, что на войне с вашим лицом случилось это.

Другие кадеты аж перестали стрелять и бежать. Молодой офицер перестал что-то писать в планшете и поднял взгляд на них. А рыжая рядом чуть фыркнула. И было что-то в этой оглушающей тишине громче, чем несколько выстрелов из C-10.

— Кадеты NH-246-010G и NB-131-167L будут бегать, пока не упадут. И не получат ужина.

Хель чуть пожала плечами. Её подбесило, что он понял её замысел и приплёл 246-ую. Но тут же начала исполнять. Рыжая рядом аж растерялась. А Хель уже побежала вперед.

— Эй, 246! Прости, что тебя приплели... Но это... Чур кто первый свалится... Тот неудачник!

Рыжая же выбежала вперед, стараясь не реагировать на Хель. А темнокожая лишь улыбалась. Она знала, что свалится первой. Потому что знала, что псионика у неё не бесконечная. А потому стала подбадривать рыжую дальше, чтобы в глазах инструктора та справилась со всем безупречно.

Через час, когда Хель реально начала отставать, рыжая чуть сбавила темп.

— Ты специально медленнее?

— Нет.

— Врёшь.

— Тогда догоняй.

Молодой офицер, который за ними наблюдал, перевернул лист и начал делать новые пометки в делах кадетов.

NB-131-167L «Хель».

Стрелковая подготовка - отлично.

Псионический контроль - высокий, дисциплина применения - неудовлетворительно.

Физическая подготовка - удовлетворительно.

Импульсивна. Провоцирует инструкторов.

Склонна искать нестандартные решения вместо выполнения инструкции.

Он задерживается.

Не бросает других курсантов.

Стирает. Пишет:

Выраженная ориентация на сохранение эффективности группы.

NH-246-010G «К».

Физическая подготовка - отлично.

Стрелковая подготовка - выше средней.

Дисциплина - отлично.

Сохраняет работоспособность при длительной нагрузке.

Самостоятельно регулирует темп выполнения задачи.

Пауза.

Принимает решения с учетом состояния других бойцов.

Он смотрит на последнюю строчку. И дописывает:

Перспективна для последующего обучения.

Каждый круг по плацу Хель слышала, как скрипит его карандаш по планшету. Раздражающе ровно, словно метроном или часы. Всё чётче. Все невыносимее. Словно кто-то водил наждаком по её нервам.

Она хотела обернуться. Хотела посмотреть на него. Но не могла. Рыжая бежала впереди, и Хель держалась за ней.

Ноги горели. Легкие сжимались в кулак. И тогда она потянулась внутрь - туда, где всегда был тёплый ручей. Хотела зачерпнуть. Хотя бы немного. Хотя бы на последний круг. Но ручей пересох. Осталось только дно - сухое, потрескавшееся. Она зачерпнула - и не нашла ничего. Пусто.

Псионики больше нет. Всё, что у неё осталось - это воля.

Она держалась, потому что если она остановится - упадет. А если упадет - проиграет. А если проиграет - рыжая останется одна. А этого Хель не хотела.

Она не знала, почему. Просто не хотела.

Пот заливал глаза - солёный, злой. Она хотела остановиться. Очень хотела. Но рыжая бежала впереди - ровно, упрямо, не сбавляя. И Хель держалась. Не потому что могла. Потому что не хотела, чтобы та осталась одна.

Мерное шарканье продолжило что-то отмечать каждый круг. Каждый выстрел. Каждый вздох.

Хель вдохнула поглубже. И мир поплыл.

Пять часов на ногах. Её новый рекорд. Который она ещё однажды побьёт и не раз…

Часть 7: Двадцать три шага до решётки

Технопатия. Сначала это было просто слово. Потом - ощущение. Почти как человеческая голова. Но лучше, потому что нет тупых мыслей. Мысленно она подключалась к компу, и он... слушался. Не всегда и сразу. Но когда получалось - это было как подобрать ключ к замку. Тот самый ключ. Тот самый замок. Щелчок - и дверь открыта. Ей были довольны.

Потому что «довольны» означало «удобна». «Удобна» означало «предсказуема». «Предсказуема» означало «сломана». Как Миша. Как все остальные.

А Хель не хотела быть сломанной. Она хотела быть костью в горле начальства. Она хотела быть камешком в ботинке на пробежке. Она хотела быть чёртовой биркой от новой футболки, которая щекочет бок и шею. Хотела, чтобы им было хреново. Потому что она не забыла "Колыбель".

Физические тренировки тоже никуда не делись. И Хель все еще компенсировала своё не самое атлетичное телосложение псионической концентрацией. Тянула себя за такие струнки, чтобы голова и тело работали лучше. Заставляла бежать быстрее. Прыгать выше. Держаться дольше.

Так тянулись месяцы. И в какой-то момент Хель поняла, что... привыкает.

Она считала трещины на потолке. Двадцать три. Вчера было двадцать три. Позавчера тоже. Она знала каждую. Знала, как они пересекаются, где расходятся, где паутина. Знала, что если смотреть достаточно долго, они начинают складываться в буквы. В слова. «Ты здесь умрёшь от скуки».

Она сидела на койке в казарме, смотрела в серую стену и чувствовала, как скука и однотонность серых стен медленно, но верно разъедает ей мозг.

Рядом кто-то храпел. Кто-то плакал в подушку - тихо, чтобы никто не слышал. Кто-то шептался о доме. О маме. О том, что будет после выпуска.

Хель закрыла глаза.

И представила еду. Настоящую. Жареную курицу с хрустящей корочкой. Хлеб с маслом - толстый, мягкий. Компот. Холодный. Сладкий. Не серая безвкусная масса. Не консервы. Еду.

Она открыла глаза.

Мысль пришла сама. И тут же - другая. Та, после которой её тащат в карцер.

Из офицерского крыла пахнет вкусно.

Хель замерла. Офицерское крыло. Еда. Звуки настоящей музыки. Головы молодых офицеров, часто ясные и простые. Громкие разговоры. Живые люди. Настоящая еда. Не серая масса из столовой. А что-то, что пахнет... мясом. Специями. Хлебом.

Она сглотнула. Это стало её идеей фикс. Она что-нибудь сделает. Что-нибудь.

На следующее утро она проснулась с планом.

Точнее, с зачатком плана. Но этого хватило, чтобы встать раньше всех и выйти на построение с чем-то, чего у неё давно не было.

На кросс она вышла первой. Бежала ровно, размеренно, не сбиваясь. На полосе препятствий двигалась быстрее, чем обычно. Не рекордно. Но заметно. Псионику подключала аккуратно, малыми порциями, чтобы не выжечь резерв раньше времени. Он ей понадобится позже.

А на стрельбище - сделала то, чего давно не делала. Промахнулась. Но специально.

Она попала не в центр, а чуть выше. И еще чуть левее. Как будто устала. Как будто рука дрогнула. Как будто ей вдруг стало всё равно. Три дырки сложились в кривой треугольник - снизу слева от силуэта. Не в центр. Не в «промеж глаз». В разброс.

Она прицелилась снова. Выстрел. Туда же. Ещё выстрел. Туда же.

Звяк.

Индикация мишени погасла. Экран мигнул и потух. Из паза с шипением выехал дымок.

Инструктор поднял бровь. Посмотрел на мишень. На Хель. Записал что-то в планшет и парой движений пальцев перекрыл эту мишень, отправив курсантов на другие.

Хель знала что техник скоро появится. Поэтому просто продолжила тренировку.

Крупный мужик с усищами и вечно красными глазами. Он вечно спешил. Вечно бормотал что-то себе под нос - про плохие провода, про тупых курсантов, про начальство, которое не даёт нормальные запчасти. Он чинил терминалы. Он чинил мишени. Он чинил всё, до чего дотягивались его руки. И он всегда оставлял инструменты разбросанными рядом - потому что ему было плевать.

Она ждала. И момент пришёл.

Она шла по плацу - якобы к общему строю. Якобы мимо. Техник стоял у стены, ковырялся в панели, спиной к столу. На полу - разложены инструменты. Отвёртки. Ключи. Пинцеты. И - отвёртка. Маленькая. С магнитным наконечником. Идеальная.

Хель подошла ближе. Ещё ближе. И - оступилась.

Нога подвернулась. Она полетела вперед. Руки выбросила - чтобы схватиться за что-нибудь. За что угодно. Ладонь накрыла отвертку. Пальцы сжались. Отвёртка ушла в рукав.

Техник обернулся.

— Ты чего?!

— Извините, — Хель поднялась, потирая колено, — Поскользнулась.

— Тут пол ровный.

— Ну, значит, я кривоногая.

Техник посмотрел на неё. Секунду. Две. Хель смотрела в ответ. Спокойно. Открыто. Немного смущённо. Как подросток, который только что позорно навернулся перед взрослым.

— Иди отсюда, — буркнул он и отвернулся обратно к панели.

Хель пошла. Отвёртка лежала в кармане штанов. Холодная. Маленькая. Идеальная. Никто не заметил. После тренировки она спрятала ее в матрас в казарме, на койке где никто не спал. Даже если поймают доказать что это она будет трудно.

А потом она стала следить. За патрулями. За тем, куда направлены камеры. За тем, где и как проходит вентиляция.

Патруль - каждые двадцать минут. Смена - в шесть утра, в два дня, в десять вечера. Камеры - три слепых зоны. Одна у столовой. Одна у казарм. Одна у вентиляции.

Она запоминала. Рисовала карту на клочке бумаги - украденном из класса по программированию. Потом смывала в туалете. Потом рисовала снова.

По ночам, когда все спали, она тренировалась - мысленно строила карту в голове, рассчитывала скорость передвижения, окна камер и патрулей. Лежала на койке и представляла, как ползёт. Как двигаются руки. Как напрягаются плечи. Как металл холодит ладони.

Иногда она засыпала с этой картой перед глазами. И видела её во сне. Двадцать три шага. Семь минут. Две минуты. Двадцать три шага. Наблюдения дали ей понимание паттерна патрулей и всей системы безопасности. Её хорошо учили. И она хорошо училась.

Спустя три дня у Хель был аж целый намёток плана:

1) Забраться в вентиляцию

2) Проползти в столовую

3) Пиздюли

4) Загреметь в карцер

План был гениальный. Ну почти.

Она ждала до отбоя. Лежала с открытыми глазами. Слушала, как затихает казарма. Как стихает дыхание. Как последний кадет перестаёт ворочаться.

Потом встала. Тихо. Медленно. Босиком - чтобы не стучать.

Пошла по коридору. Поглядывала на наручные часы. Остановилась у решётки. Семь минут до смены патруля. Две минуты до слепой зоны. Время пошло. Короткий кросс между коридорами и слепыми зонами. Парочка “задержек” для камер с патрулями так, чтобы разница не была заметна наблюдающему, но дающая Хель так необходимые лишние 4 минуты для откручивания решётки в слепой зоне.

Заранее прикарманенная отвёртка легко легла в ладонь. Хель присела и начала откручивать винты. Один. Второй. Третий.

И тут на плечо резко легла рука.

Хель аж взвизгнула. Отвёртка выпала и прокатилась по полу, уперевшись в чёрный берец молодого курсанта. Она резко развернулась.

Над ней нависал рыжий парнишка. Она редко его видела - он был из другого класса. Лет пятнадцать. Худой, длинный, с веснушками, наглой ухмылкой, хитрым лисьим серым взглядом и заметными скулами.

— Я знаю, что ты планируешь, — сказал он почти заговорщицким шепотом.

Хель замерла. Сердце - в горло. Руки - в кулаки. Но лицо сохранила. Она научилась.

Он не позвал охрану и не отвёл взгляд. Он просто стоял - руки в карманах, лисья ухмылка, серые глаза. Ждал. А потом сделал полшага так чтобы не попасть в зону наблюдения камеры.

— И что же? — так же шёпотом спросила она.

— Ну... твой план я не знаю. Но я хочу с тобой

Пауза.

—Чтобы меня сдать? — спросила Хель.

— Нет.

Ещё пауза. Длиннее.

— Помочь с сигнализацией на решётках?

Хель моргнула.

— Погоди. Откуда там сигнализация?

— Возможно, после моей предыдущей вылазки... — детали парень опустил, но продолжил: — … Они усилили периметр. Скорее всего, это поднимет на уши третий сектор. А ещё шибанет током.

Хель остановилась и перевела взгляд с парня на решетку.

— Знаешь, где проходит питание?

— Ага. Скорее всего, справа снизу.

Девчонка чуть наклонила голову в бок и напрягла технопатию, отправив простую плату в “цикл” и потом снова сосредоточилась на юноше.

— Ты же понимаешь, что нас отпиздят? — Хель отложила решетку и полезла внутрь, а потом стала смотреть на него из туннеля, заметно оставив для него место, чтобы он пролез.

— Ещё как. Кстати - я Хешер.

Парень полез следом, прикрывая свой отход решеткой, создавая из коридора видимость, что решетка все еще цела.

— Хель.

Сказала та и поползла вперед. Хешер - за ней.

Металл гудел под ними. Где-то внизу - голоса. Шаги. Жизнь Академии. Кадеты которые ходят туда-сюда. Скучающие офицеры. Всё тот же серый безвкусный фон.. Серые люди делали серые дела.

А над ними ползли двое подростков. И это было самое интересное, что случалось с Хель за месяцы.

Металл гудел. Внизу - шаги. Хель замерла. Хешер замер. Шаги прошли. Они поползли дальше.

— Ты знаешь, куда мы ползём? — спросил Хешер.

— В столовую.

— А потом?

— Пиздюли.

Хешер внезапно остановился. Вентиляция скрипнула.

— Тише! — зашипела Хель.

— Ты не знаешь, куда мы ползём...

— В смысле куда? Мы ползём на жажду приключений!

— То есть твой план... Это... Получить пиздюлей?

— Ой, а твой какой? Ты вообще пополз в вентиляцию за неизвестной девочкой.

— Ну... Ты..

Он затих. Не нашёл, что сказать. Или не захотел…. Хель поползла дальше. Потом остановилась.

— Хешер.

— Что?

— Ты ткнул меня в бок.

— Ой. Прости. Я специально. Я просто оценил твой план и даю обратную связь.

Пауза.

— Хешер.

— Что?

— Ты опять ткнул.

— Прости. Вот теперь я закончил с обратной связью.

Под ними, в коридоре, шёл молодой лысый офицер. Хель уже знала его по имени - Мюллер. И поползла чуть быстрее над ним. Решив, что попадаться ему не хочет

Офицер уже услышал шорох. Поднял голову. Увидел, как трясётся шахта вентиляции. Услышал приглушённый подростковый гогот и... тон голоса. Он тоже её запомнил.

Мюллер постоял секунду. Две. Потом вздохнул.

«Двадцать три шага до решетки. Семь минут до смены патруля. Две минуты до слепой зоны…»

Он знал этот план. Он сам его когда-то составлял. И даже быстро понял где всё у них пойдет не так. Мюллер решил, что это не его проблема. Развернулся и пошёл обратным маршрутом из офицерского крыла. Лично он - ничего не видел. Ничего не слышал. Ничего не знал.

Вентиляция предательски скрипела. Хель внутреннее себя обматерила. Хешер добавил к её весу на конструкцию дополнительные кило 60-70. И Это плохо. Она не учитывала эту нагрузку.

А потом что-то щёлкнуло.

Хель замерла.

— Что это было? — спросил Хешер.

— Лишний вес

— Это ты меня так назвала?

— Эй, я объективно оцениваю.

Щелчок повторился. Громче. Металл под ними задрожал. Хель почувствовала, как крепление - одно из тех, что она видела, но не проверила, - медленно выходит из паза.

Щелчок. Потом ещё. Потом треск.

— Хешер. Ползи назад.

— Что?

— ПОЛЗИ НАЗАД!

Металл лопнул - с треском, с визгом, с лязгом. Секция вентиляции рухнула. Хель успела только вдохнуть. Потом - полёт. Мир завертелся. Металл. Пыль. Свет. Чей-то крик - её? Хешера?

И - удар.

Стол. Еда. Офицеры.

Хель лежала на спине. В супе. В каше. В чём-то, что пахло мясом и специями. Волосы - мокрые. Лицо - липкое. Под ней - пара разбитых тарелок.

Она медленно села. Огляделась.

Офицеры смотрели на неё. Один - с открытым ртом. Второй - с вилкой, застывшей на полпути ко рту. Третий - с салфеткой в руке, которой он так и не вытер губы.

Хешер стонал на полу. Живой. Целый. Только в соусе.

Тишина. Абсолютная. Оглушающая.

Хель посмотрела на них. Они посмотрели на неё. Хешер посмотрел на всех.

— Привет, — сказала Хель и помахала рукой. — А еда тут классная.

И тут же в их сторону побежал морпех. Полная броня. Винтовка. Лицо - каменное.

Хель даже не шевельнулась.

— О. Этап 3.

— Какой ещё этап 3? — возмущённо спросил Хешер, пытаясь встать.

Морпех занёс приклад винтовки.

— Этап 3, — повторила Хель. — Пиздюли.

Удар. Яркая вспышка. Боль.

Часть 8: Политрук и призрак

Хель смотрела на потолок гауптвахты.

Потолок смотрел на неё.

Она чувствовала его немое осуждение. Каждая крупица бетона её винила. Каждая трещина знала, что она сделала. Каждая трещина помнила, как она сюда попала.

Она выставила палец вверх, глядя прямо в трещину.

— Ты тоже с дефектом. Так что не выёбывайся.

И тут же поморщилась.

Почему ощущение, что она это уже говорила? Кому? Когда? Слова были знакомые. Как старые ботинки. Она нахмурилась. Попыталась вспомнить. Но память — вязкая, серая — не отдавала ничего. Только трещину.

Она резко встала. Начала оглядываться. Стены. Койка. Унитаз в углу. Всё как всегда. Но что-то было не так. Что-то не так…

И тут за решёткой раздался мерный шаг.

Офицерские кирзачи. Тяжёлые, ровные. Каждый шаг — как удар метронома.

Хель замерла.

Эмоциональный фон этого человека... Другой. Не страх. Не злость. Не раздражение. Что-то... гладкое. Как камень. Как стекло. Как поверхность воды в безветренный день. Ни ряби, ни волн - ничего.

Шаги остановились.

Появился мужчина.

Он был невысокий. Ниже Рамма и Мюллера. Но держался так, что казался выше. Прямая спина. Руки за спиной. Подбородок чуть приподнят от привычки смотреть свысока.

Лицо — узкое. Морийское. Скулы резкие, чуть выдающиеся. Кожа гладкая, без морщин, но не молодая. Как будто возраст не тронул его — или тронул так, что стало незаметно. Глаза — тёмные, миндалевидные, с тяжёлыми веками. Спокойные. Внимательные. Как у человека, который видел всё и не удивлялся ничему.

Волосы — чёрные, короткостриженые, с идеальным пробором. Ни седины. Ни залысин. Ни единой растительности на лице. Гладко. Чисто. Как у человека, который никогда не позволял себе ничего лишнего.

Он был одет в серый конфедератский китель. Начищенный. Отглаженный. Без единой складки. Берет — красный, с кокардой. Перчатки — тонкие, кожаные, идеально подогнанные.

Он выглядел как человек, который никогда не потел. Никогда не бегал. Никогда не падал.

Хель аж соскучилась по Рамму. Не, он конечно тоже тот ещё урод, но он хотя бы выглядел живым уродом.

Мужчина посмотрел на неё сквозь решётку как на экспонат. Как на образец. Как на что-то, что нужно изучить, прежде чем трогать.

— Кадет NB-131-167L, — сказал он.

Голос был ровный. Поставленный. Ни высокий, ни низкий. Ни тёплый, ни холодный. Как хорошо настроенный инструмент. Каждое слово — на своём месте. Каждая пауза — выверена.

— Вам назначен курс политической корректуры. Проследуйте за мной.

Хель встала с койки. Недоумённо оглядела этого гада, но пошла.

Класс был маленький. Два стола. Два стула. Доска. Флаг.

За вторым столом сидел Хешер с подбитым правым глазом. Вот почему Хель пошла без вопросов за крысой. Она знала что если кусать руку которая держит поводок слишком часто - бить в ответ тоже начинают сильнее.

Он поднял взгляд. Увидел её. Уголок губ дёрнулся.

Хель кивнула.

Соучастники.

Мужчина — лейтенант, судя по нашивкам, — встал у доски. Сложил руки за спиной. Посмотрел на них. Долго. Молча.

— Меня зовут лейтенант Шин, — сказал он. — Джунхо Шин. Вы можете обращаться ко мне «лейтенант Шин» или «лейтенант». Не «сэр». Не «товарищ». Не «господин». Лейтенант Шин.

Хешер фыркнул.

— А почему не «сэр»?

Лейтенант перевёл на него взгляд. Медленно. Спокойно.

— Потому что «сэр» — это обращение, которое предполагает уважение. А я не требую его. Мне хватит и субординации.

Хешер моргнул. Замолчал.

Хель смотрела на лейтенанта Шина. Оценивала. Коротко ему улыбнулась. Она потянулась внутрь. Туда, где всегда был тёплый ручей. Туда, где жила псионика. Нашла его сознание — гладкое, спокойное. Обхватила. Сжала. Приказала:

«Умри.»

Ничего.

Камень не дрогнул. Вода не пошла рябью. Он даже не замедлил речь..

Ничего.

Лейтенант Шин повернулся к доске.

— Итак, — сказал он, — Вы оба здесь потому, что ваше поведение не соответствует стандартам Конфедерации. Вы нарушаете дисциплину. Провоцируете инструкторов. И, — пауза, — допустили потерю дорогостоящего оборудования. Его стоимость была бы вычтена из вашего жалования, если бы вы его, конечно, получали.

Хешер фыркнул.

Лейтенант Шин не отреагировал. Он просто продолжил.

— Курс продлится две недели. Каждый день по часу. Вы будете изучать основы политической грамотности. Идеологию Конфедерации. Принципы субординации. И, — снова пауза, — учиться думать, прежде чем делать.

Хель закатила глаза.

— Что-то не так, кадет NB-131-167L?

— Всё так, — сказала она, растягивая губы в улыбке. — Мне просто в кайф когда мне говорят как думать и что делать.

Лейтенант Шин кивнул не отреагировав на порцию сарказма.

— Это нормально. Многие сопротивляются. Особенно те, у кого есть... способности.

Он посмотрел на неё. И Хель поняла.

Он знал про ее попытку его прибить. Он всё знал. И ему было плевать.

— Начнём, — сказал он и повернулся к доске.

Первый час был пыткой.

Лейтенант Шин говорил. Гладко. Правильно. Мертво. Слова выходили из него, как из автомата по производству лозунгов. «Конфедерация - оплот порядка». «Дисциплина - основа силы». «Каждый солдат — часть единого механизма».

Хель слушала. И не слушала. Отвечала на все вопросы формально, односложно и тупо. Краем сознания - где-то на периферии, где не было ни слов, ни лозунгов - она слушала. Не что он говорит, - а как. Как он ставит голос. Как делает паузы - короткие, точные, как точки в конце предложения. Как выделяет слова - не громче, а чётче. Как меняет интонацию - чуть-чуть, на полтона, но этого хватает, чтобы фраза звучала.

Она впитывала. Против воли. Как вода впитывается в ткань.

— Специалист Хель, что такое субординация?

— Это... — она зевнула. — Когда... начальник... главный.

И в это же время — «Умри.»

Ничего.

— Верно. А почему она важна?

— Потому что... — она посмотрела в потолок. — ... надо.

И снова — «Умри.»

Ничего.

Она стиснула кулаки под столом. Почему не работает? Почему он не поддаётся? Что с ним не так?

Хешер рядом - уже клевал носом. Он избрал стратегию тактического сна. Голова на руке. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Он не учился. Он отдыхал.

Лейтенант Шин видел это. Наверняка видел, но не реагировал. Не будил. Не наказывал. Просто игнорировал.

Почему?

Хель не понимала. И это бесило почти так же, как то, что он не умирал.

На второй день она начала улыбаться.

Каждое утро — когда он входил в класс — она растягивала губы. Широко. Искренне. Как будто была счастлива его видеть. Как будто он был её любимым учителем. Как будто она ждала его.

— Доброе утро, лейтенант Шин.

И в глубине — «Умри.»

Ничего.

Он кивал. Садился. Начинал говорить.

А она улыбалась. И пыталась убить. Улыбалась. И пыталась убить. Улыбалась. И пыталась убить.

Это стало ритуалом. Дежурным. Почти медитативным. Улыбка - попытка - ничего.

К пятому дню она поняла, что улыбка тоже на него не работает. Не отвечал. Не смущался. Не злился. Не радовался. Просто не замечал. Это было... обидно.

Но параллельно — она училась. У своих неудач. У своей злости. Она смотрела, как он стоит. Как держит спину. Как складывает руки. Как смотрит. Как молчит. Как говорит.

И она запоминала.

Это было... оружие. Другое оружие. Не псионика. Что-то более простое. Более человеческое. Она начала пробовать. Сначала — просто. Перестала улыбаться. Просто смотрела. Ровно. Спокойно. Как он. Он не заметил.

Потом перестала отвечать односложно. Она хотела его переспорить. Он кивал. Продолжал. Хель начала слушать. По-настоящему. И в какой-то момент - сама не заметила как она втянулась.

К седьмому дню она спорила. Он не соглашался в ответ. Она приводила аргументы. Он разбирал их по частям.

— Почему Конфедерация - оплот порядка? Кто это решил? Вы? Или тот, кто написал вот эту книжку?

Он остановился. Повернулся к ней.

— Хороший вопрос. Кто, по-твоему?

— Я не знаю. Поэтому и спрашиваю.

— Тогда давай разберёмся.

И они начали.

Он не говорил ей, что думать. Он спрашивал, что она думает. И слушал. По-настоящему слушал. Не как инструктор. Не как политрук. Как... человек.

Хель спорила. Он спорил в ответ. Она злилась. Он не злился. Она приводила аргументы. Он разбирал их по частям.

И она училась. Хешер спал. Шин играл с ней. Как кошка с мышью. Как учитель с учеником. Как политрук с призраком.

Он видел в ней что-то. Что-то, что стоило его времени. Что-то, что он хотел достать. Развить. Использовать.

И она не знала, что хуже: то, что он её не замечает, или то, что он её видит.

Часы закончились.

Лейтенант Шин встал. Сложил бумаги. Поправил берет. Посмотрел на них. На обоих.

— На сегодня всё, — сказал он. — Завтра продолжим.

Он повернулся к двери.

И тут Хель — сама не понимая, зачем — спросила:

— Лейтенант Шин.

Он остановился. Обернулся. Посмотрел на неё.

— Да?

— Вы... — она запнулась. — Вы всегда так спорите с курсантами?

Он смотрел на неё. Долго. Молча.

— Нет, — сказал он наконец. — Только с теми, кто умеет.

И вышел.

Хель сидела на стуле. Смотрела на доску. На флаг.

Это было весело.

Мысль пришла сама. Тихая. Неприятная. Ей понравилось спорить с ним. Ей понравилось думать. Ей понравилось, как он отвечал. Как не велся. Как заставлял её копать глубже.

И тут же - мысленная пощёчина.

Ты не станешь как он. Ты не станешь одним из них. Ты не станешь тем, кто говорит правильные слова и улыбается, пока детей ломают в "Колыбели".

Она резко встала.

Хешер аж проснулся и посмотрел на неё.

— Ты чего?

— Ничего, — сказала она. — Пошли отсюда.

Они вышли в коридор. Серые стены. Серые люди. Серые дела. Всё как всегда. Но что-то сдвинулось. Хель это чувствовала. Как трещину в потолке. Как дефект. Как что-то, что она не могла назвать.

И это пугало больше, чем лейтенант Шин.

Потому что это было где-то внутри.

Глава 9: Специальная тактическая группа «Шторм»

Первой вернулась боль. Где-то глубоко за глазами неприятно пульсировало, словно кто-то решил просверлить ей череп в двух местах, а потом передумал на полпути. Хель поморщилась, открыла глаза и тут же пожалела об этом.

Белый потолок медблока вспыхнул настолько ярко, что она зажмурилась, но вместо ожидаемой родной темноты увидела потолок снова, только теперь в красноватых контурах. Следом появилось несколько цифр, сетка расстояний и тонкая зелёная рамка, которая услужливо выделила ближайший светильник.

**ОБЪЕКТ: ОСВЕТИТЕЛЬНАЯ ПАНЕЛЬ****ДИСТАНЦИЯ: 3,7 М**

— Блять!

Хель рывком села на кушетке, едва не сорвав с пальца медицинский датчик. Мир качнулся, потолок внезапно приблизился, затем отдалился, а оптика переключилась на какой-то совершенно бесполезный спектр, в котором все предметы выглядели словно залитые жидким металлом.

Она вцепилась в край кушетки, заставляя себя дышать медленно и ровно. Белые стены, шкафы с медицинским оборудованием, манипулятор под потолком, две другие койки. Медблок. Обычный грёбанный медблок.

Хель повторила это про себя несколько раз, пока сердцебиение не начало успокаиваться.

Последнее, что она помнила, — занятия в Академии, хотя и те вспоминались как-то подозрительно плохо. Дальше должен был идти выпускной экзамен, полевая аттестация, после которой кадетам устанавливали штатную кибероптику и распределяли по подразделениям.

Хель попыталась сосредоточиться. Кажется, они куда-то летели. Или это было другое задание? Перед глазами на мгновение мелькнуло что-то тёмное, похожее на внутреннюю обшивку транспорта, но стоило попробовать рассмотреть картинку внимательнее, как та окончательно рассыпалась.

— Да чтоб вас всех…

Она откинулась назад, раздражённо потирая лицо ладонями.

В последнее время память всё больше напоминала неисправную мишень, которую несколько раз прошили очередью. Она не помнила, откуда взялась половина её шрамов, зато прекрасно знала норматив поражения шести целей из С-10. Иногда с трудом вспоминала, какой сейчас месяц, а однажды минут десять пыталась выяснить собственный возраст.

И вот теперь кто-то установил ей новые глаза.

Судя по ощущениям, без особого удовольствия для их владелицы.

**ВЕСТИБУЛЯРНАЯ КОМПЕНСАЦИЯ: 81%****РЕКОМЕНДУЕТСЯ ИЗБЕГАТЬ РЕЗКИХ ДВИЖЕНИЙ**

— Спасибо, глаза. Без вас бы не догадалась.

Она специально резко встала, проверяя, насколько всё плохо. Пол слегка качнулся, но Хель удержалась на ногах и даже почувствовала некоторую гордость за своё упрямство.

На соседней койке кто-то застонал.

Хель обернулась и увидела Хешера. Рыжий лежал на спине, раскинув руки, словно занимал сразу три кровати, хотя умудрился уместиться на одной. Над бровью красовался небольшой пластырь, на шее темнел синяк.

По крайней мере, этот идиот был жив.

Третья койка тоже оказалась занятой. На ней лежал незнакомый парень примерно их возраста, аккуратно сложив руки поверх одеяла. Даже во сне он выглядел так, будто соблюдал какой-то неизвестный Хель устав.

Стоило ей задержать на нём взгляд, как оптика немедленно вывела информацию.

**АГЕНТ МУР****СТАТУС: ОПЕРАТИВНЫЙ**

— Оооочень содержательно, — пробормотала Хель.

Она ещё несколько секунд разглядывала незнакомца, пытаясь понять, почему тот ей не понравился, но так и не нашла убедительного объяснения.

Академия была серой. Люди в ней были серыми. Хель давно привыкла к этому фону — он раздражал, но был хотя бы честным. Одинаковым для всех.

Мур был другим.

Она не сразу поняла, что именно её зацепило. Парень спал, как все. Дышал, как все. Лежал на койке, как все. Но что-то в нём было на пару градусов холоднее. Не серое — стерильное. Как инструмент, который лежит на подносе и ждёт, когда его возьмут. Как скальпель.

Хель поморщилась и отвернулась. К счастью, это знакомство можно было отложить до лучших времён.

Хель поискала глазами свою форму, обнаружила аккуратно сложенные вещи в шкафу и начала одеваться. Новая оптика немедленно предложила ей оценить состояние ткани, проверить температуру ботинок и открыть какую-то диагностическую панель.

Первым делом после выхода отсюда она собиралась найти инструкцию и выяснить, как отключить хотя бы половину этого счастья.

***

Академия была уродливой. Хель давно пришла к такому выводу, но с новыми глазами её уродство внезапно приобрело множество дополнительных деталей и пояснений.

Огромные плоскости серого бетона поднимались на несколько этажей без единого украшения. Коридоры переходили в гигантские атриумы, через которые тянулись мосты и переходы, а тяжёлые прямоугольные колонны поддерживали перекрытия, способные, наверное, выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда. Иногда Хель казалось, что здание проектировали люди, которые искренне ненавидели окна, солнечный свет и вообще всё живое.

Академия выглядела как министерство, специально построенное для того, чтобы пережить конец света. И почему-то забытое после.

При этом техническое оснащение совершенно не соответствовало архитектуре. За гладкими бетонными стенами скрывались сверхсовременные системы наблюдения, дроны, автоматические двери и терминалы, которые возникали на поверхностях лишь тогда, когда ими собирались воспользоваться.

Хель остановилась перед одной из стен, пытаясь найти дверь, через которую проходила последние несколько месяцев. Оптика подсветила едва заметную линию, а затем сообщила:

**NB-131-167L****ДОСТУП РАЗРЕШЁН**

Бетон бесшумно разошёлся, открываясь в новую секцию.

Хель шагнула в открывшийся проход и оглянулась. Стена за её спиной снова сомкнулась, не оставив даже намёка на существование двери.

Вот именно это её и раздражало. В Колыбели хотя бы можно было увидеть камеры и понять, откуда за тобой следят. Здесь же всё наблюдательное оборудование было настолько хорошо спрятано, что без технопатии приходилось полагаться исключительно на догадки.

Новая оптика, впрочем, радостно подсвечивала все сенсоры.

Она уже собиралась спуститься на нижний уровень, когда прямо перед глазами появилось уведомление.

**ОПЕРАТИВНОЕ НАЗНАЧЕНИЕ ОБНОВЛЕНО**

Хель остановилась посреди перехода и мысленно развернула сообщение.

**СПЕЦИАЛЬНАЯ ТАКТИЧЕСКАЯ ГРУППА «ШТОРМ»****СОСТАВ:****АГЕНТ NB-131-167L - ХЕЛЬ****АГЕНТ XR-237-772G - ХЕШЕР****АГЕНТ NH-290-854J - МУР**

Название ей даже понравилось. Немного пафосное, конечно, но на фоне того, как Конфедерация обычно называла свои подразделения из цифробуквенных обозначений, вполне терпимое.

Она ещё раз перечитала состав группы, с некоторым удивлением обнаружив, что Хешера действительно решили поставить с ней в одно подразделение. Кто-то наверху либо обладал своеобразным чувством юмора, либо совершенно не читал их личные дела.

А потом Хель увидела последнюю строчку.

**КОМАНДИР ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ: ЛЕЙТЕНАНТ МЮЛЛЕР**

Хель остановилась окончательно.

— Нет.

Она перечитала фамилию.

Мюллер. Тот самый лысый урод с карандашом, который мог часами стоять у стены, наблюдать за тренировками и записывать каждую её ошибку. Хель иногда казалось, что стоит ей чихнуть не по уставу, как он немедленно появится из ближайшего прохода, чтобы внести соответствующую пометку.

Она посмотрела на бетонную стену рядом с собой и представила, как приятно было бы хорошенько по ней врезать.

— Ты опять с архитектурой ругаешься?

Хель обернулась.

Хешер стоял неподалёку, жевал что-то, что Конфедерация по недоразумению называла энергетическим батончиком, и смотрел на неё с совершенно неприкрытым весельем.

— Я пытаюсь понять, что такого ужасного сделала в прошлой жизни, — ответила она, — чтобы мне назначили Мюллера командиром.

— А, ты уже видела.

— Ты тоже?

— Ещё в медблоке. Пока ты одевалась, я успел прочитать половину уведомлений.

Хель подозрительно прищурилась.

— А я думала, ты спишь.

— Я тоже так думал. Пока эта хрень не начала показывать мне инструкции поверх закрытых век.

Он постучал себя пальцем по виску.

— Кстати, там есть обучающий режим. Полезная штука.

— Я сама разберусь.

— Я так же сказал. Потом не заметил стену.

— Ты в неё врезался?

— Нет, Хель, я проверил работу зума своим лицом.

Она фыркнула, а Хешер протянул ей второй батончик.

— Держи. Нас, между прочим, выпустили. Ты тоже не помнишь?

Она сразу поняла, о чём он спрашивает.

— Выпускную миссию?

Хешер кивнул.

— Я знаю, что она была. Знаю, что мы её прошли. А вот что именно там происходило — вообще ничего.

Хель почувствовала, как неприятно сжалось что-то внутри. Одно дело — очередная дырка в собственной памяти, и совсем другое, когда такую же дыру обнаруживает человек, который находился рядом.

— Может, это из-за операции?

— Может. Я спрашивал медика, но он сказал, что всё в пределах нормы.

— Очень утешительно.

Они немного помолчали, наблюдая за кадетами внизу.

— Слушай, — наконец сказала Хель, — а третий кто?

— Мур?

— Ты его знаешь?

— Нет. В медблоке видел, как и ты. Судя по всему, нас решили собрать из того, что осталось.

Хель посмотрела на батончик в руке.

— Надеюсь, хоть этот без склонности лазить по вентиляции.

— Тогда нам будет скучно.

— Нам и вдвоём неплохо удавалось развлекаться.

Хешер довольно ухмыльнулся, и Хель наконец откусила кусочек батончика. Он оказался отвратительным.

Некоторые вещи в Академии не менялись никогда.

***

Лейтенант Мюллер уже третий раз перечитывал приказ о назначении.

Там всё было предельно ясно: специальная тактическая группа «Шторм», три агента программы «Призрак», командир — лейтенант Мюллер. Первое самостоятельное назначение, да ещё и с повышением. Именно к этому он и стремился последние несколько лет.

По крайней мере, ему казалось, что стремился.

Он задержал взгляд на собственном имени в документе, пытаясь вспомнить, когда именно решил стать офицером. Академия, экзамены, строевая подготовка, курсы тактического планирования — всё это присутствовало в памяти, пусть и не всегда в правильном порядке. Были и какие-то другие события, о которых оставались лишь смутные впечатления.

Не сейчас.

Мюллер поправил воротник и посмотрел на своё отражение в тёмной поверхности выключенного терминала. Форма сидела безупречно, погоны были новыми, а лейтенантские звёздочки аккуратно блестели под потолочными светильниками.

Всё-таки заслужил.

И все трое представляли собой совершенно разные проблемы.

С агентом Муром всё выглядело относительно просто. Высокие результаты, хорошая дисциплина, отсутствие замечаний. Несколько необычных медицинских отметок, которые Мюллер не стал изучать дальше положенного допуска. По крайней мере, один из троих должен был нормально выполнять приказы.

Хешер. Способный, находчивый и совершенно не испытывающий уважения к установленному распорядку. Мюллер прекрасно помнил историю с вентиляцией, которую технически не видел и потому решил не вмешиваться. Как выяснилось, зря.

Он перевёл взгляд на третье личное дело.

NB-131-167L. Хель.

Здесь замечаний было столько, что Мюллер невольно усомнился в способности человека совершить такое количество дисциплинарных нарушений и при этом продолжать обучение.

«Высокая результативность при неудовлетворительной дисциплине применения специальных способностей».

Мюллер вспомнил, как Хель однажды ухитрилась вывести из себя Рамма всего несколькими словами, а затем совершенно сознательно продолжила наказание до полного физического истощения.

Глупость. Чистейшая глупость.

Его задачей было обеспечить выполнение операции, сохранить личный состав и установить понятную систему командования. Три человека. Не так уж много.

Мюллер поправил китель, в последний раз проверил звёздочки на погонах и направился к выходу.

Он справится.

***

Хель первой заметила движение у входа в шаттл.

Из глубины транспортного отсека появился Мюллер, и её настроение немедленно испортилось.

Молодой лысый офицер выглядел почти так же, как во время тренировок. Худой, угловатый, с прямой спиной и каким-то удивительно сухим выражением лица. Хель даже подумала, что он похож на тот самый карандаш, которым постоянно шоркал по своему планшету. Такой же длинный, неприятно острый и совершенно не предназначенный для того, чтобы с ним кто-нибудь нормально разговаривал.

Только карандаша теперь не было. Вместо него Мюллер держал электронный планшет, а на плечах красовались лейтенантские погоны.

Хель почему-то расстроилась.

Мюллер спустился по аппарели и остановился перед троицей.

— Агенты! Равняйсь! Смирно!

Хель выпрямилась автоматически. Хешер поспешно перестал жевать свой батончик, а Мур и без всяких приказов стоял настолько правильно, что на его фоне остальные выглядели особенно безнадёжно.

Лейтенант внимательно осмотрел строй и, кажется, остался удовлетворён увиденным.

— Поздравляю вас с успешным окончанием Академии призраков! С сегодняшнего дня вы поступаете в распоряжение специальной тактической группы «Шторм», командиром которой назначен я, лейтенант Мюллер.

Хель фыркнула. Самую малость. Почти незаметно.

Но Мюллер, разумеется, заметил.

— Агент Хель! Что-то смешное?

Она вытянулась ещё сильнее.

— Никак нет, лейтенант!

— Тогда объясните, почему вы фыркнули во время обращения командира к личному составу.

Хель посмотрела на него снизу вверх.

О, она могла придумать довольно много причин. За три из них её бы отправили на гауптвахту, за две — расстреляли на месте, а за последнюю сначала избили бы, а потом всё равно расстреляли.

— Воздухом подавилась, лейтенант.

Хешер издал странный придушенный звук. Мюллер повернулся к нему.

— Агент Хешер, у вас тоже какие-то проблемы с дыханием?

— Никак нет, лейтенант!

— Тогда прекратите нарушать строй.

Хешер выпрямился, стараясь не смотреть на Хель.

Мюллер сделал небольшую паузу, явно пытаясь вернуть разговору первоначальную торжественность.

— Я ожидаю от каждого из вас строгого соблюдения приказов, дисциплины и готовности действовать в составе подразделения. Вы больше не кадеты и должны соответствовать новому статусу.

— Так точно, лейтенант! — хором ответили Хель и Хешер.

Мур отозвался на долю секунды позже, но настолько ровно и спокойно, что Хель почти почувствовала к нему зависть.

Мюллер посмотрел на часы.

— Наше первое задание состоится на Умодже-3. Подробный брифинг проведу на борту. До вылета осталось несколько минут, поэтому предлагаю закончить с формальностями.

Мур, который до этого стоял неподвижно, чуть повёл головой. Едва заметно. Как будто услышал что-то знакомое.

Хель заметила.

Она не поняла, что именно заметила. Просто — заметила. И отложила это туда же, куда откладывала всё, что не имело объяснения.

Лейтенант снова посмотрел непосредственно на неё.

— И отдельно хочу подчеркнуть, агент Хель: ваши прежние дисциплинарные нарушения не останутся без внимания, если подобное поведение продолжится в моём подразделении.

О. А вот и лазейка.

— Ага. То есть начинаем с чистого листа?

— Я бы рекомендовал вам рассматривать это именно так.

Хель улыбнулась.

— Тогда замечательно, лейтенант!

Хешер всё-таки не выдержал и прыснул со смеху. Мюллер посмотрел на него с таким разочарованием, словно тот лично подвёл всю Конфедерацию.

— Агент Хешер, вам что, тоже необходимо объяснять элементарные требования воинской дисциплины?

— Никак нет, лейтенант! Просто... — он кашлянул. — Воздух.

Мюллер несколько секунд стоял совершенно неподвижно.

Первое самостоятельное командование. Три агента программы «Призрак». И двое из них уже успели превратить первое построение в балаган.

Он посмотрел на Хешера, который из последних сил пытался сохранять серьёзное лицо, затем на Хель с её совершенно неприличным выражением невинности. Мур, разумеется, стоял безупречно.

Мюллер мысленно досчитал до пяти.

— Хорошо. Будем считать, что вопрос исчерпан.

Хель с некоторым удивлением подняла глаза.

— Так точно, лейтенант!

— Отставить дальнейшие комментарии. Добро пожаловать в специальную тактическую группу «Шторм». По местам!

Хешер немедленно направился к аппарели. Мур последовал за ним, предварительно отдав честь.

Хель задержалась на секунду.

Она посмотрела на Мюллера, который уже убрал планшет под руку и явно считал, что успешно завершил первое построение.

В каком-то смысле он действительно справился.

По крайней мере, никто не оказался на гауптвахте.

— Агент Хель, — произнёс лейтенант, заметив, что она всё ещё стоит перед ним. — Вы не расслышали приказ?

— Никак нет, лейтенант!

Она отдала честь и направилась к шаттлу.

Мюллер проводил её взглядом. Первая операция обещала оказаться несколько сложнее, чем он предполагал. Он машинально поправил новые погоны и вдруг вспомнил, как сам когда-то задавал начальству вопросы, после которых его отправляли на дополнительные занятия.

Странно. Самих вопросов он почти не помнил, зато прекрасно помнил, что ответы его совершенно не устраивали.

Хель уже поднялась на аппарель, когда снова почувствовала на себе его взгляд. Она обернулась и встретилась с ним глазами.

Лейтенант смотрел на неё всё с тем же внимательным выражением, с которым когда-то наблюдал за тренировками Рамма. Только сейчас его не было слышно за привычным шарканьем карандаша.

Хель улыбнулась. Максимально невинно.

Пусть смотрит. Она тоже посмотрит. Потом.

Она шагнула внутрь шаттла. Мюллер шагнул следом, и аппарель начала медленно закрываться.

Глава 10: Умоджа-3

— Основная цель операции — разведка и извлечение данных, — произнёс Мюллер, стоя возле тактического стола. — Исследовательский комплекс на Умодже-3. Согласно имеющимся сведениям, объект используется для военной инженерии. Характер исследований неизвестен.

Над столом висело голографическое изображение горного массива. Среди скал и узких долин притулился небольшой комплекс, большая часть которого, судя по схеме, уходила непосредственно внутрь горы.

Хель рассматривала сооружения с некоторым интересом. В основном с мыслями о том, как оттуда сбежать и как туда проникнуть. Плюс… секретная лаборатория. Четверо призраков. Гора, набитая чем-то, что лучше не трогать.

Хель слишком хорошо знала, как заканчиваются такие истории.

— Нам необходимо определить характер исследований, извлечь документацию и по возможности получить опытные образцы, — продолжил Мюллер. — При обнаружении угрозы стратегического значения — передать сведения командованию, вывести из строя коммуникации и отступить. Уничтожение комплекса обеспечат другие подразделения.

— То есть если они там строят осадный танк, стреляющий боевыми крейсерами, нам надо его сфотографировать и свалить? — уточнила Хель.

— Если это возможно без ущерба для выполнения задания.

— А потом?

— Мы покидаем объект.

Хель задумчиво покивала. По крайней мере, он не стал утверждать, что ничего живого там быть не может.

Хешер сидел рядом и изучал карту с таким выражением, будто уже присматривал наиболее интересные места для незаконного проникновения.

Мур молчал.

Хель периодически поглядывала на него, пытаясь разобраться, что именно её так раздражает в этом парне. Он двигался нормально. Разговаривал нормально. Выглядел, если не считать некоторой болезненной бледности, вполне обычно.

И всё-таки что-то было не так.

Особенно странно ощущался его эмоциональный фон. Хель привыкла к тому, что люди вокруг постоянно испытывают хотя бы что-нибудь. Даже самые дисциплинированные курсанты в Академии скучали, раздражались, боялись наказаний или были голодными.

С Муром было сложнее.

Он не ощущался совершенно пустым, как люди после глубокой корректировки. Скорее напоминал что-то, работающее слишком ровно.

Она не знала, как это описать.

И уж точно не собиралась обсуждать подобные наблюдения с Мюллером.

— Отдельно обращаю внимание на точку Б.

Лейтенант выделил участок в долине, далеко от основного комплекса.

— При потере связи, разделении группы или невозможности продолжать операцию все агенты самостоятельно выходят сюда. Не предпринимайте попыток поиска остальных без крайней необходимости. Это место сбора перед эвакуацией.

— А если кто-то не придёт? — спросил Хешер.

— Ожидаем до установленного времени.

— А потом?

Мюллер немного помолчал.

— Потом будем действовать по обстоятельствам.

Хель перестала рассматривать Мура и посмотрела на командира. Впервые за весь брифинг он ответил не какой-нибудь готовой уставной формулировкой.

— Неплохо, — пробормотала она.

— Что именно, агент Хель?

— План… сносный.

Мюллер кивнул, не поднимая взгляда от карты.

— Принято.

И вернулся к схеме.

Через два часа шаттл уже шёл над серыми горами.

---

Умоджа-3 оказалась холодной, серой и совершенно не приспособленной для обитания. Особенно — для обитания там маленьких Хель.

За годы в Колыбели и Академии она успела повидать достаточно бетонных стен, и теперь искренне рассчитывала, что хотя бы на первой самостоятельной миссии ей покажут что-нибудь интереснее очередной коллекции оттенков серого.

Однако, местные горы, кажется, строили те же архитекторы, что и Академию. Просто на этот раз им выдали не бетон, а гранит.

Ветер поднимал мелкую пыль, забивался в складки слитного костюма призрака и неприятно холодил лицо. Хель несколько раз проверила герметизацию воротника, после чего решила, что ей просто не повезло с этой жизнью, где надо ходить по песку и камням.

— Блин, почему никто не строит военные объекты на пляже? Или посреди леса?

— Если я что-то и выучил про военную архитектуру, так это то, что её строят там, куда люди не любят ходить, — коротко отметил Хешер. — Чтобы привлекать меньше внимания.

— Мне потом винтовку два дня чистить! Я человек, я вообще не хочу тут ходить!

Мюллер обернулся.

— Агенты, радиообмен только по необходимости.

— Так точно, лейтенант, — немедленно ответила Хель.

Хешер благоразумно промолчал.

Некоторое время они двигались в тишине.

Хель нравились такие тихие моменты. Можно было сосредоточиться на окружающем мире, попробовать почувствовать электронику комплекса вдалеке или ощутить эмоциональный фон людей рядом.

Комплекс впереди уже начинал проступать сквозь оптику.

Далеко, на самой границе зрения, словно слабое электрическое покалывание. Автоматические двери, камеры, охранные системы. И всё это в парочке дополнительных спектров.

Хель невольно улыбнулась.

«Вот теперь становилось интереснее», — подумала она.

Мюллер поднял руку.

Группа остановилась.

Хель сначала не поняла почему, а потом Мюллер жестом приказал всем спрятаться и показал на тропинку рядом. Хель чуть не вышла прямо на неё — и вышла бы, если бы не приказ.

Внизу, в двухстах метрах, двигался патруль. Двое. Один что-то говорил, второй смеялся. Ветер доносил обрывки фраз.

— …опять в третьем…

Смех.

— …пусть сами разбираются…

Патруль ушёл.

Хель нахмурилась.

Третий сектор. Она не знала, что это. Но что-то в этом слове царапнуло. Как будто она уже слышала его. Или должна была слышать.

Мюллер жестом приказал двигаться дальше.

Тропинка огибала скальный выступ и выводила к неприметному техническому проходу. Хель сначала приняла его за очередную выемку в скале, но затем заметила разметку для транспорта и камеры над въездом. За поворотом обнаружились ворота ангара. Внутри кто-то работал: слышался гул двигателей, а по площадке ходили техники.

Хель довольно прищурилась. Вход они нашли. Осталось только пройти так, чтобы никто этого не заметил.

---

В ангар они проникли, проскользнув между маршрутами камер и патрулей, когда технические ворота открылись для очередного транспорта. Маскировку решили не использовать: поддерживать её бесконечно призраки не могли, а тратить силы до входа в комплекс считалось расточительным.

Хель осторожно двигалась между огромными машинами, стараясь не задеть ни один выступающий элемент. КСМ выглядели достаточно массивными, чтобы случайно раздавить человека, а «Стервятники» казались ей особенно интересными.

Она даже на мгновение задержалась возле одного, присматриваясь к камуфляжу.

Система вооружения. Довольно примитивная конструкция, если честно. Но забавная.

Мимо прошли двое техников.

Хель замерла, прижавшись к массивной ноге КСМ.

Один — с планшетом. Второй — с кружкой. Они о чём-то спорили, но Хель не слушала. Она смотрела на их лица.

Обычные. Усталые. Люди.

— …второй за месяц, — сказал первый.

— Может, им воздух перекрыть надо? Так спокойнее будет. Для всех.

— Ага. А потом стоимость этой херни вычтут из твоей зарплаты.

Они ушли.

Хель посмотрела им вслед.

Обычные усталые люди живущие свою жизнь.

— Агент Хель, — негромко произнёс Мюллер.

Она отступила от «Стервятника».

— Я ничего не делала!

— Именно поэтому мы продолжаем движение.

Они миновали ангар и углубились в технические коридоры комплекса.

Здесь электроника ощущалась гораздо сильнее. И гораздо неприятнее.

Визор несколько раз мигнул. По краю изображения прошла тонкая рябь — словно кто-то включил рядом мощный передатчик. Хель нахмурилась и попыталась отследить источник, но сигнал вёл куда-то в сторону, расплывался, дробился на куски. Управляющие контуры ускользали. Слишком далеко. Слишком много помех.

— Что-то не так? — спросил Мюллер.

— Помехи какие-то, — сказала Хель. — Не могу понять откуда. Может, оборудование.

— Насколько серьёзно?

— Пока не мешает.

Она не стала добавлять, что это её раздражает. И что она не любит, когда что-то работает не так, как должно.

Они прошли ещё несколько коридоров.

За стеклянной перегородкой оказалась комната отдыха. Внутри сидели трое. Один что-то рассказывал, двое смеялись. На столе — еда. Настоящая. Не серая масса.

В следующем коридоре за стеклом сидел человек. Белый халат, усталое лицо. Он что-то печатал, не поднимая головы.

Хель замедлила шаг.

На столе перед ним лежала схема. Она не видела деталей. Только форму. Что-то длинное. Сегментированное. Живое.

Человек поднял голову. Посмотрел в окно.

Хель замерла.

Он не видел её. Маскировка. Он смотрел сквозь. Потом отвернулся и продолжил писать.

Хель поняла, что не дышала.

— Агент Хель, — негромко произнёс Мюллер.

Она моргнула.

— Да, лейтенант.

И заставила себя идти дальше.

Они прошли ещё несколько коридоров.

А потом Хель остановилась.

— Что? — спросил Мюллер.

— Там… — она прислушалась. — Что-то есть.

— Люди?

— Нет.

Она не могла объяснить. Люди шумят. Даже молча. Люди думают. Люди чувствуют.

А это — нет.

Просто голод.

— Агент Хель?

— Ничего, — сказала она. — Показалось.

Они прошли ещё несколько шагов.

А потом за спиной что-то громко щёлкнуло.

Хель обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как тяжёлая переборка опускается между ней и Хешером.

— ЭЙ!

Дверь с грохотом ударилась о пол.

Хель бросилась обратно.

— Хешер?!

Она схватилась за коммуникатор.

— Хешер, приём!

В наушнике раздался треск.

— …ель, мы…

— ХЕШЕР?!

— …обойти… дверь…

Связь оборвалась.

Хель остановилась. На мгновение ей показалось, что всё вокруг стало совершенно тихим.

Потом оптика услужливо сообщила:

**СВЯЗЬ ПОТЕРЯНА**

Она не закричала. Не ударила по панели. Просто стояла.

Внутри что-то сжалось. Медленно. Как лёд.

Миша. Пустые глаза. «LC-131-167L.»

Нет. Не сейчас. Она заставила себя дышать.

— Агент Хель, доклад.

— Н-не открывается, — сказала она.

Она ударила ладонью по панели управления переборкой.

Электроника отозвалась мгновенно.

Хель мысленно ухватилась за управляющий контур, нашла замки и отправила команду открытия.

Отказ.

— Нет, нет, нет!

Она попробовала ещё раз. Система запросила подтверждение центрального контроллера. Хель попыталась обойти проверку.

Снова отказ.

Она потянулась глубже, нащупывая исполнительные цепи. За ними скрывалась ещё одна система защиты, совершенно не похожая на обычные контроллеры дверей.

Отдельная. Изолированная. Неприятно знакомая по принципу работы.

Хель зло стиснула зубы.

Она могла чувствовать механизм буквально под пальцами. Знала, где находятся замки, как они получают питание, какие команды должны их открыть.

Но заставить систему выполнить эти команды не получалось.

Будто кто-то специально решил показать ей дверь, объяснил, как она работает, а затем демонстративно забрал ключ.

— Агент Хель, доклад.

— Не открывается!

— Я вижу.

— Там защита! Я могу добраться до замков, но контроллер не даёт открыть их без подтверждения с центрального узла!

— Сколько времени потребуется?

Она уже собиралась ответить что-нибудь оскорбительное, но остановилась.

Время.

Вот именно.

Она понятия не имела, сколько времени понадобится. А Хешер находился по другую сторону переборки, и вообще непонятно, как им теперь отсюда выбираться.

Может быть, сейчас он совершенно спокойно ищет обходной путь.

А может быть…

Хель резко ударила кулаком по металлическому корпусу.

— Блять!

— Агент Хель.

— Я почти…

— Посмотрите на меня.

Она раздражённо повернулась.

Мюллер стоял совершенно спокойно.

Это бесило.

— Мы не знаем, что произошло с остальными, — сказал он. — И не можем позволить себе потерять здесь всю группу.

— Они за дверью!

— Были за дверью. Агент Хешер и Мур в состоянии действовать самостоятельно.

Хель посмотрела на переборку. Она прекрасно знала, что Хешер умеет действовать самостоятельно. Вопрос был в том, куда именно его самостоятельность заведёт.

Вспомнилась вентиляция. Она неожиданно почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Хель заставила себя убрать руку с панели.

Что-то здесь было неправильно.

Не только дверь.

Весь комплекс.

Связь пропала одновременно с блокировкой. Но помехи она видела ещё в ангаре. И в коридорах. Рябь на визоре. Дробление сигнала. Она тогда решила, что это оборудование. Что-то мощное, но не важное.

А теперь…

Контроллер двери не отвечал. Не потому что был закрыт. Потому что что-то глушило сигнал. Что-то, что работало на вышке.

Хель резко подняла голову.

— Лейтенант.

— Что?

— Вышка.

Мюллер нахмурился.

— Уточните.

— Коммуникационная вышка. Нас глушат оттуда. Я видела помехи на визоре ещё в ангаре, но не поняла. Думала, оборудование. А теперь… — она кивнула на дверь. — Контроллер не отвечает. Не потому что сломан. Потому что его глушат. Если я доберусь до передатчиков, смогу отключить подавление.

— Вы сможете это сделать?

— Наверное.

Он посмотрел на неё.

Хель раздражённо выдохнула.

— Мне нужно подобраться ближе! Здесь отдельные системы. Дверь я чувствую, но её контроллер не связан с управлением вышкой. До передатчиков отсюда не дотянуться, даже если просидеть у этой панели до утра. А вот когда подойдём к вышке, я смогу зацепиться за её электронику напрямую. Не обязательно трогать компьютер руками — главное, чтобы оборудование оказалось в пределах моего восприятия.

Мюллер несколько секунд изучал схему комплекса.

Хель нервно переступила с ноги на ногу.

Ей хотелось уже туда бежать.

К вышке, к Хешеру, куда угодно, лишь бы не стоять перед этой проклятой дверью и не думать о том, что за ней происходит.

— Хорошо, — наконец произнёс лейтенант. — Идём к вышке.

Она моргнула.

— Что?

— Ваше предложение имеет смысл. Если восстановим связь, сможем координировать действия остальных. Вы знаете дорогу?

— Примерно.

— Тогда ведите.

Хель секунду смотрела на него. Она ожидала чего угодно - лекции, спора, приказа следовать заранее утверждённому маршруту. Но Мюллер так просто принял её предложение.

— Так точно, лейтенант.

***

Путь к вышке оказался отвратительным.

Им пришлось возвращаться через ещё более узкие технические коридоры, обходить несколько патрулей, пробираться по узким обслуживающим переходам и в конце концов выбираться наружу, где холодный ветер немедленно напомнил Хель, насколько она ненавидит местный климат.

Но по крайней мере теперь она знала, куда идти. Чем ближе они подбирались к вышке, тем сильнее ощущалась работа передатчиков.

Хель постепенно начинала различать отдельные устройства, управляющие контуры и защитные системы.

В какой-то момент она даже улыбнулась - вот теперь было по-настоящему интересно.

Защитные протоколы, несколько независимых каналов, автоматическое перераспределение нагрузки. Кто-то очень постарался, чтобы эту штуку нельзя было просто выключить.

Хель искренне захотелось познакомиться с человеком, который её проектировал. Сначала узнать все протоколы работы этой штуковины, а потом пристрелить автора.

— Агент Хель, — негромко произнёс Мюллер.

Она обернулась.

Лейтенант указал на площадку впереди.

Двое охранников стояли возле технического входа. Один курил, второй что-то говорил по коммуникатору.

Хель прислушалась к их эмоциональному фону.

Скука. Раздражение. Усталость. Никакой тревоги.

Обычные люди, которые просто хотели закончить смену.

Мюллер показал жестом обойти площадку справа. Она кивнула. Несколько минут они пробирались вдоль скалы, после чего вышли на небольшой технический мост.

— Камеры? — спросил лейтенант.

Хель сосредоточилась.

— Две. Обе смотрят на вход. Если пройдём отсюда, нас не увидят.

— Уверены?

— Насчёт камер — да.

Он кивнул.

— Тогда ведите.

Хель осторожно двинулась вперёд и поймала себя на странной мысли - лейтенант Мюллер, кажется, действительно ей доверял. Не вообще и не во всём. Но в том, что касалось электроники, он пока ни разу не попытался объяснить ей, как правильно выполнять собственную работу.

Это было настолько непривычно, что даже немного настораживало.

Они добрались до обслуживающей вентиляции под вышкой. Хель ползла первой, прижимая локти к холодному металлу и стараясь не думать о том, что в этом узком коробе даже развернуться толком нельзя. Внизу, через решётку, виднелась аппаратная: стойки оборудования, консоли и один скучающий оператор.

Именно здесь Хель почувствовала передатчики по-настоящему. Они больше не терялись где-то на краю восприятия — теперь их управляющие контуры были прямо под ней, отделённые лишь решёткой и несколькими метрами воздуха.

— Вот теперь достану, — прошептала она.

Мюллер выглянул из-за её плеча.

— Оператор не заметит?

— Если не начну ронять ему оборудование на голову, то нет.

— Сколько времени?

— Не знаю. Но я постараюсь.

Она даже не потянулась к решётке. В этом не было необходимости: сеть передатчиков отзывалась на её псионику и без прикосновения, как только оказалась достаточно близко. Хель нащупала служебный контур, обошла первую проверку доступа, затем вторую. Защита была хитрой: аварийный узел постоянно сравнивал состояние передатчиков и готовился запустить их заново при малейшем сбое.

Ей захотелось выяснить, как именно это устроено. Очень захотелось. Она уже нашла способ обмануть диагностическую проверку и почти забыла, что находится в вентиляции над чужой аппаратной.

— Агент Хель, — напомнил Мюллер.

— Я работаю.

— Связь.

Хель замерла. Перед глазами на мгновение возникла переборка и оборвавшееся «…ель, мы…».

Хешер.

А она тут любуется чужой защитой, как будто пришла на экскурсию.

— Да. Сейчас, — выдавила она.

Она отложила заманчивую диагностическую ветку и сосредоточилась на том, что действительно требовалось: найти общий контур подавления и выключить его, не позволив резервным передатчикам подхватить нагрузку. Но на пути к центральному узлу обнаружился шлюз внутренней сети. Он обслуживал не только оборудование вышки, но и потоки видеонаблюдения.

Хель почти прошла мимо. Потом один из потоков сам выдал кадр, от которого она забыла, что собиралась сделать дальше.

— Лейтенант, тут камеры лабораторий.

— Они нужны для восстановления связи?

— Нет. Но, кажется, вам лучше это увидеть.

Она вывела изображение ему на визор. Камеры просматривались прямо через перехваченный шлюз, не требуя нового взлома. Хель решила быстро проверить, что именно охраняли в этой горе, скопировать записи и вернуться к передатчикам. Быстро. На этот раз действительно быстро.

Она открыла первое изображение.

Пустой бокс. Только стены. И царапины на полу. Глубокие. Как будто что-то скребло и долго.

Хель переключила.

Второй бокс. Что-то в углу. Тёмное. Не движется.

Она увеличила.

Хитин. Пластины. Мёртвое или спящее покрытое хитином создание с жуткой пастью и кучей клыков.

Она переключила. Третий бокс. Совсем пустой. Но стена — выгнута. Изнутри. Как будто что-то било в неё. Долго. И пробило.

Третий сектор. Теперь Хель знала, что там было.

Она переключила. Четвёртый бокс. Оно двигалось. Медленно. Голова поднялась. Глаза — слепые. Но чувствуют.

Хель отшатнулась от экрана.

— Лейтенант.

Он подошёл.

— Что обнаружили?

Она молчала. Потому что не знала, как это сказать.

— Посмотрите сами, — и передала на его визор информацию с камер.

Мюллер смотрел. Долго. Слишком долго.

Хель чувствовала его эмоции. Не страх. Что-то хуже.

— Это… — он замолчал.

— Что это? — спросила Хель.

— Зерги.

— Что. Это. Такое, — переспросила она.

— То, после чего надо уничтожить сигнал связи и нанести по этому месту авиаудар. Но сейчас в приоритете — найти другую часть группы. Ты можешь переключиться на камеры коридоров?

— Нет… Пока… Так, ща, мне нужен бэкдор… — она переключилась на следующую камеру.

На одном из соседних изображений мелькнула знакомая фигура. Хель резко вернула запись на предыдущие секунды и увеличила её.

Мур. Он стоял в лабораторном коридоре по ту сторону стеклянной перегородки. Рядом виднелось плечо Хешера, который что-то показывал в направлении клеток. Мур же смотрел прямо в объектив камеры. Изображение было мутным, и Хель прекрасно понимала, что он не может видеть её через чужую сеть, но на мгновение всё равно стало не по себе.

— Нашла! — выдохнула она. — Лейтенант, они здесь. Оба на ногах.

Мюллер наклонился к изображению.

— Зафиксируйте их сектор. И возвращайтесь к передатчикам. Нам нужно с ними связаться.

Хель ещё раз посмотрела на Мура. Тот уже отвернулся и двинулся следом за Хешером. По крайней мере, теперь было понятно, что совсем недавно оба были живы.

Она переключилась на следующую камеру.

"Гидралиск" - как было подписано на клетке с несколькими тварями. Несколько. В разных боксах. Один из них внезапно ударил огромной конечностью по прозрачной стене, заставив Хель вздрогнуть.

— Это что, зоопарк для ебанутых?!

— Продолжайте.

Она переключилась на следующую камеру.

И замерла.

Там находилось что-то совершенно огромное.

Настолько огромное, что даже через плохое изображение было понятно: помещение построили специально под эту тварь.

— Это ещё что за херня?

Мюллер не ответил сразу. Смотрел на экран. Потом сказал:

— Наша цель.

Хель медленно повернула к нему голову.

— Скопируйте данные, агент Хель.

— Лейтенант, он размером с…

— Агент Хель.

Она замолчала.

Мюллер смотрел на экран. И впервые за всё время операции Хель почувствовала в его эмоциональном фоне что-то более отчётливое, чем привычная сосредоточенность. Не страх. Скорее очень неприятное осознание того, насколько сильно их разведданные отличались от реальности.

— Копируйте всё, — повторил он. — Затем восстанавливаем связь и передаём материалы командованию.

Хель кивнула.

На этот раз спорить не хотелось.

---

Система подавления оказалась устроена сложнее, чем она предполагала.

Несколько независимых передатчиков работали одновременно. Если отключался один, остальные автоматически перераспределяли нагрузку.

Хель пришлось немного повозиться.

Зато когда она наконец нашла способ заставить все контроллеры одновременно принять команду на отключение, удовольствие оказалось почти физическим.

Внутри что-то щёлкнуло.

Один за другим начали гаснуть передатчики.

Перед глазами вспыхнуло сообщение:

**СИСТЕМА ПОДАВЛЕНИЯ ОТКЛЮЧЕНА**

И почти сразу в наушнике раздался треск.

— …приём! Шторм-один, ответьте! Кто-нибудь меня слышит?!

Хель замерла.

— Хешер?!

— ХЕЛЬ?! ТЫ ЖИВА?!

Она почувствовала, как что-то внутри резко отпустило. Господи. Живой. Этот рыжий идиот был живой.

Она даже не сразу придумала, что ответить.

— Нет, блять, призрак разговаривает!

— Тогда ты не поверишь, что мы нашли!

Хель закрыла глаза. Да. Вот теперь точно живой.

— Зергов, — ответила она. — Уже видела.

В эфире повисла пауза.

— Откуда?!

— По камерам.

— Так это вообще не то! Их вживую надо видеть! Они охрененные!

Хель посмотрела на Мюллера. Тот смотрел на неё. Кажется, они впервые за всё время операции испытывали совершенно одинаковое желание. Придушить Хешера.

— Шторм-два, доложите состояние группы, — произнёс лейтенант, перехватывая разговор.

— Живы, лейтенант. Мур со мной. Документы нашли, часть скопировали. Тут ещё клетки есть, мы думали попробовать одну…

— Отставить. Никаких образцов. Немедленно переходите к точке Б и ожидайте дальнейших распоряжений.

— Но лейтенант…

— Хешер.

— Так точно.

— Шторм-три, подтвердите.

Мур ответил почти сразу:

— Приказ принят. Начинаем отход.

Хель слушала их голоса и вдруг поняла, что улыбается. Она поспешно отвернулась к терминалу. Незачем Мюллеру это видеть.

— Агент Хель, передайте данные командованию.

— Уже.

Она подготовила архив и отправила его по восстановленному каналу.

Через несколько секунд пришло подтверждение.

**ДАННЫЕ ПРИНЯТЫ**

Мюллер добавил собственный доклад о живых зергах и рекомендовал уничтожить комплекс после эвакуации группы.

Ответ пришёл короткий.

**УНИЧТОЖЕНИЕ КОММУНИКАЦИЙ РАЗРЕШЕНО. ЭВАКУИРОВАТЬ ГРУППУ.**

Хель посмотрела на экран. Потом на управляющие контуры вышки. И довольно улыбнулась.

— Лейтенант, можно я её сломаю?

Мюллер посмотрел на терминал.

— В пределах поставленной задачи. И помните: они не должны успеть сообщить о нас до авиаудара.

— Замечательно.

Она снова сосредоточилась на управляющих контурах вышки.

На этот раз никакой особенной осторожности не требовалось.

Хель последовательно перегрузила несколько ключевых узлов, заставила аварийные системы подавать питание туда, куда подавать его категорически не следовало, и с огромным удовлетворением почувствовала, как внутри оборудования начинают один за другим отказывать контроллеры.

Где-то за стеной громко хлопнуло. Запахло горелой изоляцией.

**КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА**

Хель отняла руку.

— Всё. Больше они никому не позвонят.

Мюллер проверил часы.

— Выдвигаемся к точке Б.

И только теперь Хель вспомнила, где именно находится вышка.

---

Она подошла к краю площадки. Посмотрела вниз. Потом ещё раз. Далеко внизу находилась узкая долина, где должна была собраться группа.

Между ними простирался склон, усеянный осыпями, выступами и участками практически отвесной скалы.

Хель открыла карту.

Оптика услужливо предложила маршрут обхода. Она посмотрела на расчётное время. Поморщилась.

— Лейтенант, у нас проблема.

Мюллер подошёл к краю.

— Какая именно?

— Нам туда.

— Я вижу.

— А нормальной дороги нет.

Лейтенант сверился с часами и ещё раз посмотрел вниз.

— Агент Хель, вы владеете телекинезом?

— Нет, лейтенант, а что? Я вообще не понимаю, как мы собираемся отсюда спускаться, потому что если идти обратно через комплекс, то…

— Понятно.

Он задумался буквально на секунду.

Затем убрал планшет.

— Времени на нормальный спуск и оборудование у нас нет.

Хель насторожилась.

— И что вы предлагаете?

— Ускоренный спуск.

— Это какой ещё?..

Договорить она не успела. Мюллер шагнул ближе, подхватил её за пояс и одним движением перекинул через плечо, словно мешок со снаряжением.

— ЛЕЙТЕНАНТ?!

— Не дёргайтесь.

— ВЫ ЧТО ДЕЛАЕТЕ?!

— Спускаемся.

— Я ВИЖУ, ЧТО МЫ СПУСКАЕМСЯ! КАК?!

Мюллер уже подошёл к краю.

— Быстро.

И шагнул вниз.

У Хель возникло совершенно отчётливое ощущение, что её командир окончательно ебанулся.

Следующие несколько секунд она вообще не могла понять, что происходит. Склон рванул навстречу, где-то сбоку мелькнули камни, а оптика принялась засыпать её предупреждениями о недопустимой скорости сближения с поверхностью.

Мюллер тем временем вполне уверенно двигался по осыпи, используя уклон для разгона и собственную псионику, чтобы не потерять равновесие.

— ВЫ СОБИРАЕТЕСЬ НАС УБИТЬ?!

— Нет, агент.

— А ПОХОЖЕ!

— Прекратите кричать мне в ухо. Вы мешаете сосредоточиться.

Хель уставилась на стремительно проносящиеся под ней камни.

Её сейчас нёс вниз по горе лысый идиот, который ещё недавно читал им лекцию о дисциплине, субординации и ответственном поведении.

И самое ужасное заключалось в том, что он, кажется, совершенно точно знал, что делает.

— ЛЕЙТЕНАНТ!

— Что ещё?

— ЭТО САМАЯ БЕЗРАССУДНАЯ ФИГНЯ, КОТОРУЮ Я ВИДЕЛА!

— Ваше замечание принято, агент Хель.

И продолжил спуск.

Хель вцепилась в его костюм ещё крепче.

В какой-то момент они проскользили по особенно крутому участку, затем резко сменили направление, обойдя выступающий каменный гребень. Оптика несколько раз предлагала активировать аварийные протоколы, но Хель была слишком занята тем, что пыталась не умереть от ужаса.

Когда склон наконец стал пологим, Мюллер замедлился, перепрыгнул через небольшой уступ и вполне спокойно остановился на относительно ровной поверхности.

Затем поставил Хель на землю.

Она несколько секунд стояла совершенно неподвижно.

Мюллер поправил воротник костюма призрака и взглянул на часы.

— Потеряли меньше времени, чем предполагалось. Продолжаем движение.

Хель медленно повернула к нему голову.

— Вы…

Она попыталась подобрать слова.

И впервые за очень долгое время не смогла.

— Агент Хель, вы ранены?

— У меня психика повреждена!

— Это не относится к текущему заданию.

Он направился к точке Б. Хель осталась стоять ещё на несколько секунд, после чего побежала следом.

— Я НА ВАС ЖАЛОБУ НАПИШУ!

— После выполнения задания.

— ОБЯЗАТЕЛЬНО!

***

Хешер и Мур уже находились в точке Б.

Хель увидела их издалека и почувствовала, как что-то неприятное, сжимавшее грудь последние несколько часов, наконец отпустило.

Оба живы.

Хешер сидел на камне, совершенно спокойно рассматривая собственную винтовку. Мур стоял неподалёку и наблюдал за подходами к долине.

Заметив их, Хешер поднял руку.

— О, вы добрались!

Хель остановилась перед ним.

— Мы скатились с горы.

— Что?

— С ГОРЫ, ХЕШЕР!

Он посмотрел на неё. Потом на Мюллера. Потом снова на Хель.

— В смысле?

— В прямом!

Мюллер остановился рядом.

— Агент Хель, попрошу соблюдать субординацию.

Она медленно повернулась к нему. Хешер уже начал смеяться.

— Вы… Вы реально?..

— Времени на стандартный спуск не было, — ответил Мюллер совершенно серьёзно. — Был выбран наиболее быстрый доступный маршрут.

Хешер согнулся пополам.

— Хель, тебя как мешок картошки тащили или как принцессу?

— ЗАТКНИСЬ!

Мур некоторое время смотрел на неё.

— Ваше состояние требует медицинской помощи?

Хель закрыла глаза.

— Нет, Мур. И почему, блин, уже второй за десять минут спрашивает меня о здоровье?!

— Принято.

Хешер снова рассмеялся.

Мюллер тем временем проверив состояние обоих агентов, сверился с полученными материалами и отправил подтверждение о сборе группы в точке Б.

— Все четверо на месте. Основная задача выполнена. Подготовиться к эвакуации.

Хель посмотрела на него.

Лейтенант всё ещё был тем же самым лысым занудой, которого она помнила по Академии. Он всё так же разговаривал уставными фразами, требовал соблюдения дисциплины и, кажется, искренне считал, что любые проблемы можно решить правильным приказом.

Но теперь выяснилось, что при необходимости он способен без малейших колебаний схватить подчинённую и скатиться с ней с горы.

Хель пока не знала, что делать с этой информацией. И, если честно, не особенно хотела знать. Она села на камень рядом с Хешером и наконец позволила себе выдохнуть.

Мур стоял чуть в стороне и смотрел на комплекс. Не на склон, по которому им предстояло уходить, не на возможные подходы патрулей — куда-то в сторону лабораторных корпусов, скрытых внутри горы.

Хель проследила за его взглядом. Серые скалы, редкие огни, входы, которые отсюда почти не различить. Вспомнилась картинка с камеры: Хешер возле стекла, Мур, повернувший лицо прямо к объективу. Тогда это можно было списать на совпадение. Теперь почему-то не получалось.

Мур медленно сжал пальцы в кулак. На мгновение в привычном ровном эмоциональном фоне что-то сдвинулось — настолько слабо, что Хель даже не сумела бы назвать это чувством. И всё же ей показалось, что он смотрит на комплекс не с любопытством и не со страхом.

Так смотрят на место, где уже бывали. Или на что-то, что уже однажды видели.

Хель открыла рот, собираясь спросить, но Мур опустил руку, повернулся к группе и снова стал тем самым спокойным, безупречно собранным Муром.

Она промолчала.

Но когда они поднимались на шаттл, она ещё раз посмотрела на Мура. И ещё раз поймала себя на мысли, которую не хотела додумывать.

Что-то в этом взгляде не давало ей покоя. Что-то, что она уже видела. Когда-то. Где-то.