Что есть свет?

Пролог

Как часто общество не принимает нас только потому, что мы другие? Как часто мы теряем самих себя в тщетных попытках подстроиться под это самое общество? Постоянно. Как часто общество, в которое мы так отчаянно жаждем попасть и стать неотъемлемой его частью, становится тем, что в последствие хотим уничтожить? И не просто хотим, а именно стремимся стереть его со страниц истории и создать нечто новое, иное. Ничтожно редко.

Дитя, которому сама судьба благоволила быть символом мира двух некогда враждующих сторон, стало изгоем в глазах этих народов, населявших Тенéбриум и Санктóрию, обители бессмертных существ. Тьму и свет, как высокопарно повествовали легенды. Царства, что столетия назад схлестнулись в двух жесточайших войнах, победы в которых походили на проигрыш, приведший к вынужденному перемирию.

Время шло, санкторийцам и тенебрийцам удалось найти способ уживаться без битв до той поры, пока на свет не появился бессмертный, что едва не порушил шаткий союз миров.

Нескончаемый шепот за спиной юного полукровки, нареченного Дамнáтом, перемежался издевками, на что его мать, как и подобает истинной санкторийке, всегда видела в сыне только свет и неустанно твердила: «Не отвечай оком за око». Отец же, один из верховных советников темного царства, воспитывал в ребенке силу и несгибаемую волю, учил не поддаваться пустословию существ и быть хладнокровным. И мальчик следовал советам родителей до тех пор, пока не случилось страшное, непоправимое. Пока сплошь состоящий из санкторийцев Совет, и без того подогреваемый дурным отношением к необычной «разнорассовой» семье, не учинил безжалостную расправу над бессмертными, сославшись на некую оплошность, которую им нельзя было простить.

Мальчик рос, как и его пугающая всех сила, несвойственная ни одному из существ — смешение кровей давало о себе знать. Год за годом Дамнат терял свет, что просила сберечь мать. Желание отомстить обидчикам, убийцам родителей, озлобленность на Совет и его лицемерных приспешников привело к кровопролитному восстанию. Пострадали не только казнившие близких, но и ничуть не повинные, что подавляли мятеж, и те, чей разум подчинил себе Дамнат, обрушивший на неугодных ему пропитавшую его душу тьму.

Санктория и Тенебриум впервые за тысячелетнюю историю встали плечом к плечу, чтобы сразить их общего врага, что осмелился посягнуть на и без того хрупкий мир. Сплотившиеся создания, не сумев умертвить, заточили полукровку на границе царств, в древнем заброшенном городе, который некогда населяли первейшие создания Санктории и Тенебриума.

— Я вернусь! Запомните мои слова! Я вернусь и пролью вашу кровь! — надрывный крик, обращенный к карателям, разнесся по бесплодной пустоши.

После заточения Дамната в самой отдаленной части миров свидетели восстания в страхе поспешили забыть о произошедшем, но впредь порицали подобные союзы. История плода любви двух бессмертных, принадлежавших свету и тьме, переписывалась и коверкалась несметное количество раз, а столетия спустя поползли пророчества, предзнаменующие возвращение полукровки. Строки же одного из них и вовсе гласили, что Дамнат перешагнет границу не один:

«Не тьма, но и не свет. Неопределившаяся. Та, кого ни одна из сторон не признает, во имя хаоса агнец, на заклание отданный, да придет в сии миры, обретет силу, равную высшим, и встанет рядом с тем, чья душа чернее ночи, а взор наполнен мести жаждой. И начнется прежде небывалое: из недр своих поднимутся создания, покой порушится смертями, что новой мир воссоздадут…»

Предсказание, начертанное кем-то из древнейших на истерзанном временем пергаменте, резко обрывается. Но оно, как и прочие небылицы, не интересовало умы бессмертных, а слылось среди Тенебриума и Санктории ересью, схожей с бреднями о конце людской обители — Земли. Века спустя все и вовсе забыли о Дамнате, лишь слагали легенды и сказки о чудовище-полукровке, коим запугивали несмышленых детей, ничуть не подозревая о появлении его таинственной сообщницы.

Глава I

Духота наполняла холмистые просторы царства тьмы, предвещала проливной дождь вместе с тучами, что непроглядной ртутной завесой затянули небо, скрыли багровый светоч королевства. В покои Его Величества неохотно задували порывы прохладного ветра, развевая темно-красные шторы и лаская бледный лик некоронованной Повелительницы, что, сложив за спиной руки, оглядывала раскинувшиеся из окном пейзажи государства, которым править ей не суждено. Не суждено быть подле короля, чьи аспидные глаза необратимо засели в душé.

Война, что в третий раз вероломно вторглась в Тенéбриум и Санктóрию, раскрыла глаза их обитателям на истину, обличила нутро ближних, перечеркнула убеждения, что были вбиты в подкорку, и теперь приведет к новому порядку. Вот-вот небо озарится пламенем и молниями, вспышкам которых завторят орудийный грохот и взрывы, уничтожающие вражьи отряды.

Приближалась последняя битва, о чем сообщали мерные удары часов, разгоняя тягучую тишину.

«Да будут прокляты эти миры и те, кто ими дорожит!» — сказанное в сердцах почти два года назад пульсировало в голове Габриэль, что принялась сверлить уставшим взглядом собственное отражение в напольном зеркале, стоявшем неподалеку.

— Госпожа, — вошел после краткого стука низший, смиренно склонивший голову. — Повелитель велел сообщить: войска построены, все готово к отбытию.

— Ступай, — едва заметно кивнув, приказала девушка и провела похолодевшими ладонями по туго заплетенным каштановым косам.

Слуга удалился, а Ника, воспользовавшись моментом, взяла в руки выкованный из темного металла меч, подаренный близкой сердцу бессмертной, что по злому року познала хлад загробного мира. Стало невозможно рассудить, кто прав, а кто виноват, но в одном Габриэль была уверена. Она защитит вновь обретенный дом и не допустит смерти близких. Любовно огладив выбитые золотом огненные языки на навершии, она убрала оружие в ножны, прежде чем напоследок посмотреть на себя в зеркало и едва слышно произнести: «Прóклятая».

Два года назад

Тенебриум, г. Фламельхарт

Солнце, выглядывающее из-за горизонта, окрашивало небо и покатые склоны багровым светом, предвещая начало ясного дня, которому обрадовался бы всякий художник или поэт и, подчерпнув вдохновения, принялся за сотворение шедевра. Не посредственного, если повезет. Но принц, знавший, что уготовил ему предстоящий день, ничуть не разделил бы подобной радости. Ожидалось собрание со столь ненавистными мужчине санктами, беспринципными ублюдками, мнившими себя царями и богами, что раздражали фарсом и тщеславием, умело сокрытыми за иллюзией святости. Все эти манипуляции были сродни попыткам выдать желаемое за действительное. Как бы не кликали себя эти блаженные, как бы не именовали свое государство и столицу, гнилое нутро не спрятать ни за одной сверкающей лже-добродетелями оболочкой — смрад вырвется наружу, как и яд, орошая всех вокруг. Ардента раздражала и Ирина, спавшая в его ложе, словно имела на это право, давно надев на свою рыжую голову корону правительницы Тенебриума. Мысли о подобном будущем ничуть не прельщали Геспера, что нахмурился, сумев подавить жгучее желание вышвырнуть девушку за порог покоев прямо в чем мать родила, наплевав на то, что она аристократка, происходившая из одного из знатнейших домов.

Раздражал отец, что на общих собраниях церемонился со святошами и продолжал пускать пыль в глаза советникам и подданным, строя за их спинами утопические планы, в силу которых, как и в авторитет самого Геспера-старшего, давно его знавшие верой не обладали вот уже несколько столетий.

Ардент поднес ко рту сигарету, зажимая между зубов, и вспыхнувшим на пальце огоньком поджег убивающую смертных дрянь. Никотин проникнул в легкие с первой затяжкой, терпкостью оседая на языке. Облокотившись локтями о высокие перила балкона, мужчина выдохнул густой дым, мысля о том, что пришла пора менять бытие. Его рассвет вскоре настанет.

Санктория, г. Пантеон

Погода, царившая в Санктории была под стать ее обитателям. Даже Ардента, которому с рождения сопутствовало пламя, душил полуденный зной Пантеона и заставлял тело покрываться испариной. Не спасали и тисовые деревья, выстроенные вдоль аллеи, что вела к высокому башенному зданию, где восседала Великая Восьмерка, решая судьбы народа.

В ожидании не спешивших советников Ардент потянулся к потайному карману пиджака, где лежал портсигар. Вторая сигарета за утро. Подумать только! Но эта зараза успокаивала, или вернее сказать, внушала успокоение столь же успешно, сколь и красоты этого парадиза. Как бы Гесперу не были противны санкты, раболепствующие друг перед другом, но не перед верховными тенебрийцами, отрицать великолепия Пантеона душа не позволяла.

Выдохнув дым, мужчина оперся плечом о прохладный камень башни, куда он имел обыкновение заглядывать перед началом собраний. Прищуренный взгляд упал на сад внутреннего дворика с мраморными скульптурами, в которых искусные ваятели увековечили образы первейших санкторийцев. Именно санкторийцев, сложивших головы в боях за процветание своего царства и так отличавшихся отвагой и честью от правителей сего дня, коих Ардент кликал пренебрежительным «санкты».

Доминантой сада вот уже не одно столетие слыл фонтан с крылатой богиней, окруженный пышными цветочными кустами — пионовидными розами, что багровыми бутонами, словно красными огнями, беззвучно восхваляли сошедшую со страниц мифов воительницу, держащей в руке пальмовую ветвь. Стояла эта богиня так себе величаво среди сонма санкторийского, выделяясь царственной статью. И думалось Гесперу, что принадлежать она должна вовсе не Пантеону.

За спиной раздались шаги, вернувшие к насущности. Узнав энергию пришедшего, Ардент, не оборачиваясь, спросил:

— Кто займет место старика, когда он уйдет в отставку? Ты упадешь в моих глазах, если допустишь, что тебя обставят.

— Осторожнее, Геспер, — поравнялся с ним появившийся бессмертный, предупреждая. — Ты сам знаешь, что трепаться языком в этих стенах — не самая лучшая затея. Да и курить тоже.

Геспер хмыкнул и демонстративно затянулся в последний раз, прежде чем выбросить в окно докуренную сигарету, что полетела куда-то в клумбы с благоухающими белоснежными розами.

— Не бойся, Альфáрд, эти места давно осквернены грехами пострашнее курения.

— Например, твоим болтливым языком, — знакомый с юности бас раздался позади бессмертных, эхом отскакивая от стен башни. — Ну что, паршивец, все никак мое имя не можешь запомнить? — тяжелые руки наставника легли на плечи мужчин.

Старик умел появляться словно из ниоткуда, заставая бессмертных врасплох. Этот дар не раз спасал Эрла Прáймера и его товарищей во времена войн. Подобным навыком многие жаждали обладать, но не всем он оказался подвластен.

— Будто Вы не согласны с тем, что давно не зеленый юнец, господин Праймер, — тихо посмеиваясь, выделил Ардент имя мужчины.

— На кой черт мне эти побрякушки, которыми вы, молодые, так любите обвешиваться, посещая миры? — отмахнулся Эрл, презиравший старость и страх перед ней. — Илия прав. Мы тут не занимаемся заговорами и переворотами. Здесь тебе не Тенебриум, — отчеканил он, выставив указательный палец и исподлобья смотря на гордого брюнета, что даже спустя века порой виделся ему порывистым юнцом, которому не хватало самой малой толики собранности, и тогда во Фламельхарте воссел бы истинный Повелитель. — Жениться бы тебе, мальчик. Уж кто точно поубавит твою спесь, так это супруга.

— Разумеется, — дернув уголком губ, саркастично пропел тенебриец, замечая, как усердно прячет улыбку Илия, почесывая нос.

Эрлу оставалось лишь протяжно выдохнуть и покачать седой головой.

— Почти все в сборе, так что советую поторопиться. Собрание вот-вот начнется, — сообщил он, спускаясь по винтовой лестнице башни и слыша за спиной шаги бывших учеников.

Зал заседаний изобиловал торжеством и многообразием светлых цветов. Лепнины на стенах, потолке, колоннах, и вновь скульптуры первейших, только меньшие в размерах, перекликались друг с другом и безмолвно повествовали о великих достижениях санктов. И все такое белое, что глаза слепит. Неудивительно, что Антáрес надевал солнцезащитные очки, всякий раз посещая собрания в Пантеоне. Терпеть он не мог санкторийское солнце, яркий антураж здешних мест, да и… самих лже-святош, так любивших облачаться в светлое.

Однажды Ардент заметил, как за темными стеклами глаза Ксавьера Антáреса были закрыты. И Геспер разделял мнение ближайшего советника отца — зрелище порой представало невыносимое. Благо собрания миров не требовали полного состава с обеих сторон, иначе бы эти купающиеся в свете стены и пол потрескались от брани брюзжащих тенебрийских советников.

Один внешний вид златолюбивого Кима Клáуса чего только стоил! Бессмертный метил на место главы Восьмерки Санктории, которое готовился покинуть Эрл Праймер. Клаус так преисполнился тщеславия, что приобрел привычку одеваться у лучших портных обоих миров и навешивать на себя перстни с диковинными камнями и толстенную цепь, которую он как бы невзначай демонстрировал, выпячивая грудь.

От амбиций Кима не отставал и его коллега, Себáстьян Штерб — блеклый, как моль, санкт, что то и дело встряхивал белыми патлами, обращая внимание на говорящего и впитывая каждое слово.

Справа же от Штерба сидели Вáргус Нот и Мéндакс Гóттлос, древние юнцы, пережившие две войны и теперь иной раз превозносящие себя не только над Тенебриумом, но и над своими сородичами, что выражалось в высокомерных жестах, взглядах, мимике.

За несколько столетий Ардент успел изучить каждого, и из всего Совета Санктории лишь трое вполне могли сойти за честных бессмертных, действующих в интересах государства, а не своих собственных. Илия Альфард, давний соперник в учениях, с которым их с Геспером объединяли взаимные колкости и уважение. Затем шел очередной патлатый санкт и по совместительству друг Илии. Григорий Зильбер. Тихоня, во всем и всегда поддерживающий Альфарда и Праймера, что пока восседал во главе круглого стола. Сам же Эрл заполучил свое место века назад по праву и силе как один из первейших, возделывавших Санкторию и честно исполнявших долг. Стоило объединиться этой троице против остальных, как сотворила бы она политику куда более разумную и… выгодную Тенебриуму. Но старик терял хватку, да и душить змей в санктском кодло, участвовать в дележке власти было не в его стиле. Не доставало лишь Амéлии Трéйтер. Бессмертной, умудрявшейся сидеть на двух стульях. Госпожа Трейтер занимала место в Восьмерке и заведовала Академией Санктории. Змея, мотивы которой Ардент разгадать так и не сумел. Собрание проходило в обычном режиме, посвящалось обсуждению дел, общих для обоих царств, пока в конце концов градус напряжения не достиг предела.

— А что с вашими князьями, Игнис? Вы все так же не властны над ними? — Ким Клаус надменно задрал подбородок, отбрасывая назад русые волосы.

Язвительные улыбки нарисовались на лицах советников, которые так и хотелось поправить огнем. Ардент чувствовал, как вскипал сидящий рядом отец. Санктам же было достаточно посмотреть в глаза Геспера-старшего. Склера их почернела, а голубая радужка вспыхнула алым пламенем, как и сосуды помрачневших белков.

— С каких пор вас интересует внутренняя политика моего государства? — глаза Игниса, сомкнувшего пальцы в замóк, вернули прежний вид.

— С тех самых, как от вас отреклось пятеро князей и великих домов из существующих тринадцати, а это, как нам всем известно, чревато определенными последствиями не только для Тенебриума, но и для Санктории, — включился в беседу размеренно проговоривший Штерб. — Мы дорожим своей безопасностью и государственной целостностью. Санкты знали слабое место Игниса, а потому посчитали зазорным оставить кровоточившую рану — разобщенность князей и их Повелителя — в покое.

— Так вы чьей целостностью озабочены? Своей или же нашей?

Тотчас утихли смешки, издаваемые Нотом и Готтлосом, что прикрывали смазливые лица ладонями. Бессмертные напряженно уставились на наследного принца.

— Звучит так, будто вы на нее претендуете, — невзначай обронил Ардент, пожимая плечами, и изогнул губы в безобидной улыбке, на деле же не сулившей ничего хорошего.

Как и прожигающие глаза отца, что он ощутил на себе.

— Наши коллеги из Фламельхарта правы, господа. Крайне неразумно интересоваться подобными вопросами столь открыто, когда и у нас самих есть проблемы, требующие решения. Незамедлительного, решения, — подчеркнул Праймер и окинул санктов предупреждающим взглядом, побудив заткнуть рты.

— Надеюсь, на границе все тихо? — вновь подал голос Игнис.

Теперь настала его очередь указывать на слабые места санктов, не жаждущих исполнять вверенные им обязанности. Последовала пауза. Сжав губы в тонкую линию, Клаус, словно вынужденный делиться самым потаенным секретом, словно отрывал от себя кусок, объявил:

— Ах, да! Смертная пересекла границу. За последнюю сотню лет они повадились соваться в наши мира. Фóрсет и Трейтер уже занимаются ею, но в этом нет необходимости, как мы знаем, — протараторил он, завершая речь неизбежным приговором: — Скоро миры убьют ее.

И тотчас же в подтверждение его слов из соседнего зала раздался девичий крик.

— Похоже, случится это куда раньше, — сложив пальцы пирамидой, заметил Игнис, губы которого зазмеились в циничной ухмылке.

Растерянная и раздраженная. Ничуть не вписывающаяся людским одеянием в убранство приемного зала, что украшали стройные колонны из белого мрамора, коринфскими капителями возвышаясь к сводчатому потолку, расписанного фресками с неизвестными эпизодами иного бытия. Точно ренессансовский собор. Свет, проникающий сквозь высокие арочные окна, просеивался через мозаику витражей, кое-где распадаясь желтыми бликами и касаясь изможденного девичьего лица.

Ника тяжело вздохнула и с закрытыми глазами покрутила головой, разминая шею, взмокшую от невыносимого зноя и духоты местных земель. При всей помпезности здания, куда ее завели, прием оказан крайне скверный. Габриэль повернулась назад, решительно направляясь к выходу из зала, но тотчас путь преградили сопровождающие, что секундами ранее стояли смирно, как солдаты.

Девушка открыла было рот, чтобы возмутиться, но поток негодований пресек шум отворившихся дверей и стук каблуков о мраморный пол. Высокая блондинка средних лет, облаченная в светлый брючный костюм, приветливо улыбнулась заневоленной гостье, коей не посчастливилось очутиться на незнакомой стороне. Мгновение спустя позади женщины показался тот грубиян, что встретил Нику у пропускного пункта. Весь в черном.

Пара расположилась в креслах за столом, куда охрана подвела гостью.

«Точно ангел и демон на страшном суде! Только крыльев не хватает…» — промелькнуло в мыслях Габриэль, что чувствовала себя провинившейся школьницей, совершившей проступок, о природе которого она могла лишь догадываться, и ее вот-вот отчитают.

— Ох, право, господа! Негоже заставлять прекрасную девушку стоять на ногах. Скорее подайте же стул, — поручила блондинка одному из сопровождавших и вновь одарила ее доброжелательной улыбкой. — Прошу Вас, Ника. И позвольте представиться. Меня зовут Амéлия Трéйтер, а с господином Кáимом Фóрсетом вы уже знакомы. Мы постараемся ответить на вопросы, которых, у Вас, вероятно, накопилось немало.

— Благодарю, — занимая предложенное место, Габриэль отзеркалила улыбку, но взгляд, что она метнула в мужчину, не сулил ничего доброго. — Да, все же я хотела бы узнать, куда меня занесло, и почему мне не разрешают вернуться обратно, раз уж отказываются помочь с машиной. Как я уже объясняла господину Форсету, — она вновь вперила в мужчину колкий взор, — я очень тороплюсь.

— Приносим наши искренние извинения за то, что заставили ждать и…

— Оставь это, Амелия, — прервал ее «демон», скривившись так, словно происходящее доставляло ему самые настоящие физические мучения. — Не люблю повторять дважды, но, по всей видимости, придется. Ступив на эту землю, ты переродилась, а там погибла. Точнее, никогда и не существовала в том мире.

— Каим, Вы несете полнейший бред, — хмыкнула девушка и мелодично рассмеялась. — Все это я уже слышала. Что еще придумаете? Вам бы с такой фантазией книжки писать, ей-богу!

— Боюсь, мой коллега прав. Любое напоминание о тебе на Земле стерто.

Неужто не один Форсет лишен рассудка? Эта милая женщина была последней надеждой Ники. Сердце учащенно забилось в груди, разгоняя по жилам панику, которая так некстати вспыхнула в крови. Габриэль выслушает этих сумасшедших, которые вовсе не производили впечатление таковых, а после придумает, как выбраться из этой психушки, напоминавшей райские пределы.

А что, если она и впрямь умерла? Мотнув головой и сделав несколько глубоких вздохов, Габриэль отогнала прочь пришедший на ум сюр. Из троих присутствующих в зале хотя бы она должна оставаться в здравом уме и не поддаваться всеобщему безумству.

— Хорошо, допустим, все, что вы говорите, правдиво. Тогда… где мы сейчас?

— В мире под названием Санктория, в столице Пантеон.

Точно, как в мифах, что она читала еще ребенком. Она слышала эти слова прежде, читала истории о царствах, населенных неуязвимыми созданиями, которые похожи на людей, но страшатся смерти. Читала о тех, кто обладает сверхсилой и управляет стихиями.

— Ох, ну и жара! Никогда не понимал, как вы здесь живете, — Каим, приподняв бровь, посмотрел на Амелию и коварно ухмыльнулся уголком губ.

В следующий миг с одним хлестким движением руки Фóрсета высокие окна с шумом распахнулись, впуская в зал свистящий поток свежего воздуха, что тотчас закружил вокруг Ники, вздымая вверх волосы, и пронесся невидимыми лентами с будто вплетенными в них крошечными листьями и цветками.

— Что это еще за фокусы?! — взвизгнула Габриэль, тараща округлившиеся в потрясении серые глаза. — Если это розыгрыш, то очень и очень паршивый! — ей едва удавалось дышать, не причиняя легким боль.

— О, поверь, это еще даже не иллюзии.

Ника вновь оглядела потолок с фресками, вспомнила обстоятельства появления, ту девушку, что просила о помощи, ее скорое исчезновение и ошметки пепла на заднем сидении заглохшей машины. Вспомнила и то, как ее ввели в это здание, вспомнила внешний вид солдат, вновь посмотрела на эскорт, к ней приставленный. И тотчас слова, абсурдные слова, полились из ее уст:

— Мои родители… друзья… они забыли меня?

— В яблочко! — щелкнул пальцами господин Форсет. — И тебе советую сделать то же самое, пока не поздно. — А как же вещи, фотографии, на которых есть я? Всему есть логическое объяснение…

— А, достижения смертных! — разочарованно протянул Каим, прерывая девушку. — Бесспорно, их нельзя отрицать, но здесь все это бессмысленно, — он медленно пробарабанил кончиками пальцев по деревянному столу и, поднявшись с места, направился к распахнутому окну. — Ну и что прикажешь с тобой делать? — размышлял мужчина.

Небольшая ветка сирени, принесенная порывом ветра, оказалась в пальцах Форсета, принявшегося осторожно ее крутить. И тогда, оглянувшись вокруг, Габриэль заметила под ногами маленькие бутоны, что лежали разбросанными на полу, заполняя зал душистым ароматом.

— Отправим ее к Марку, — предложила Амелия и, не глядя на смертную, приняла протянутую Каимом пурпурную гроздь.