Чтица. Лавка артефактов леди Элинор

Глава 1. Сломанный механизм

По вторникам я всегда приходила к мастеру Холлу в одиннадцать.

За десять лет ничто не могло нарушить этот порядок. Ни снег, ни буря, ни лихорадка (моя, конечно же, ведь наставник будто и не болел вовсе). Ни даже случившийся в порту пожар, из-за которого полгорода тонуло в едком дыму.

В одиннадцать я толкала знакомую дверь, вдыхала запах горячего металла и остывающего воска, и мир на несколько часов становился понятным и простым.

Сегодня дверь оказалась заперта.

Разумеется, зачарованный замок давно настроен на касание моей ладони. Однако к этому часу мастер уже должен был принимать клиентов. С восьми утра дверь лавки артефактов должна быть открыта для всех без исключения.

Мысль о том, что мастер Холл проспал, казалась немыслимой. Он всегда вставал с самым рассветом и ложился лишь чуть позже заката. Как наставник сказал мне однажды с улыбкой, у него была и вторая, не менее важная работа: встречать и провожать солнце.

Что же случилось сегодня?

Я так растерялась, что ослабила ментальный контроль. В голову хлынули чужие образы и отголоски воспоминаний — обо всех, кто не так давно касался этой двери, как и я сейчас.

Крепко зажмурившись, я опустила заслоны в своем сознании.

Узнай о произошедшем Холл, он не похвалил бы меня за утрату контроля над даром. Впрочем, он знал: подобное случалось крайне редко. Просто вся моя жизнь, связанная с ним самим, напоминала хорошо отлаженный механизм.

А сегодня этот механизм сломался.

На Клоквэй-стрит еще держался утренний туман, что приходит с залива и оседает на стеклах мелкой влажной крупой. Неподалеку по магическим рельсам пронесся трамвай.

Глубоко вздохнув, я положила ладонь на специальную пластину. Раздался негромкий щелчок, и дверь отворилась. Я перешагнула порог. Стянув перчатки, огляделась. Как и ожидала, в лавке никого.

— Мастер? Я принесла чертежи, из-за которых вы брюзжали всю неделю.

Я положила свертки, которые несла под мышкой, на пустующую стойку.

То, что мастер не отозвался, уже не так настораживало. Увлекшись работой, он мог не услышать даже грохота в паре шагов от себя. Если, конечно, этот грохот не произошел из-за того, что кто-то обрушил полку с его драгоценными артефактами.

Я смущенно потерла нос. Неважно, что это случилось в первую же неделю моего ученичества. Холл до сих пор припоминал мне мою неуклюжесть — по поводу и без.

Однако, даже зная об умении мастера уходить глубоко в себя, я все равно нервничала. Закрытая дверь лавки не давала мне покоя.

Ведь если кто в Лондриуме и любил понятия “ответственность” и “пунктуальность” больше меня, так это Огастес Холл.

Я шла через лавку, привычно скользя взглядом по полкам. Кристаллы, покоящиеся в деревянной стружке. Ряд готовых к продаже оберегов под стеклом. Тусклая медь, латунь, вороненая сталь… Все на своих местах. Я могла бы пройти эту комнату с закрытыми глазами и не задеть ни единой вещи, потому что половину из них расставляла сама.

Но, пожалуй, сейчас не время.

Я проследовала в мастерскую, прячущуюся в подсобных помещениях за стойкой. На одном из столов у входа стояла чашка. Не задумываясь, я тронула ее кончиками пальцев. Холодная. Фарфор отдал последнее тепло давно — часа три, может, четыре назад.

Чай мастер пил крепкий, почти до черноты, с одной ложкой меда. Эта привычка не менялась никогда, как не менялся он сам. А знала я это потому, что в мои обязанности входило готовить и подавать ему чай. Этот я готовила еще вчера.

Я прошла в рабочий кабинет. Мастер Холл сидел в своем любимом кресле у окна.

Я столько раз видела его именно в этом месте, в этой позе, что в первое мгновение не уловила подвоха. Голова наставника чуть склонена, очки сползли на кончик носа, на коленях — раскрытая книга с ладонью вместо закладки.

Он просто задремал во время чтения. С кем не бывает? Особенно когда тебе семьдесят один год, ты регулярно встаешь до рассвета и много работаешь. Я даже улыбнулась, собираясь отпустить колкость про старческий сон посреди рабочего дня.

Колкости мастер любил и всегда отвечал вдвое острее. Порой мне даже казалось, что из всех желающих он взял в ученики именно меня лишь из-за моей прямолинейности и острого языка.

Моя улыбка сошла сама собой. Будучи подмастерьем артефактора, я обязана подмечать мельчайшие детали. Не блуждай я в своих мыслях, давно бы заметила одну из них.

Грудь мастера не вздымалась.

Застыв на месте, я смотрела на него во все глаза. Не знаю, на что я надеялась. Может, на то, что Холл в конце концов все же вздохнет. Что посмеется над тем, как легко оказалось меня разыграть.

Стоит ли говорить, что мастер ненавидел розыгрыши?

Я все никак не могла заставить себя сделать шаг к нему. На стене тикали часы его работы, мерно роняя секунды в пустоту, и каждая падала чуть тяжелее предыдущей.

— Мастер… — чужим, тихим голосом проговорила я.

Будто боялась его разбудить. Вот только будить было некого.

То, что происходило дальше, напоминало туманный, обрывистый сон. Я почти не помню, как звала на помощь. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем та подоспела.

Очнулась лишь когда порог кабинета переступил молодой, суетливый доктор с исходящим от него отчетливым запахом карболки. Он приложил к шее мастера два пальца. Подержал, покачал головой.

— Смерть сердца, — вздохнул он. — Отработало оно свое. В таком возрасте, знаете ли, обычное дело. Он ведь жаловался на сердце, верно?

Я с усилием кивнула. Показалось, если я сейчас попытаюсь заговорить, из горла вырвется только жалкий писк.

Холл и правда ворчал на сердце, как ворчал на погоду, на цены, на мое упрямство и на дураков из Гильдии. Ворчание было привычной формой его существования, и я давно не обращала на него внимания. Научилась слушать избирательно. Выуживать из потока слов лишь то, что касалось дела.

— Госпожа, вы в порядке? — участливо спросил доктор. — Может, успокоительного?

С губ был готов сорваться резкий ответ: “Мне не нужно успокоительное. Мне нужен живой мастер Холл”.

Я вновь предпочла не говорить вовсе. Сглотнув вязкую слюну, перевела взгляд на наставника.

На первый взгляд все сходилось: возраст, жалобы на сердце, спокойное лицо… Хорошая смерть, как говорят. Во сне, мирно, без боли. Надеюсь, что без нее.

Но я была подмастерьем, а потому опустила взгляд на руки наставника. Я знала их едва ли не лучше собственных. За десять лет они научили меня всему, что я умею. Они сделали меня… мной.

Широкие ладони, узловатые пальцы, въевшаяся в кожу металлическая пыль, которую не отмыть никаким мылом. Правая лежала на книге. Левая свесилась с подлокотника.

На раскрытой ладони виднелся слабый след, напоминающий ожог.

Небольшое пятно у основания большого пальца. Кожа стянулась и побелела по краям, в центре отливая тем особенным сизым оттенком, который ни с чем не спутаешь, если видел хоть раз.

Огастес Холл сорок лет работал с огнеустойчивыми сплавами, и ни разу не обжегся. Не потому что его защищали чары. Потому что он знал свои материалы так, как знают собственное тело.

Ожоги, порезы, мозоли — отпечатки новичков вроде меня десятилетней давности. А мастер Холл контролировал все, что попадало в его умелые руки.

Он держал под контролем всю свою жизнь… До недавних пор. До последней своей минуты, проведенной над раскрытой книгой.

Я уже видела похожие ожоги. Их оставляли зачарованные вещи, которые были или созданы, или активированы неправильно. Магическая сила уходила не туда, куда положено, и била в руку держащего артефакт.

Такой след оставляет не огонь, а магия, не покорившаяся человеку.

— Госпожа? — с профессиональным, отработанным сочувствием повторил доктор. — Вам нехорошо? Хотите воды?

— Нет, — не глядя на него, проговорила я.

Он задал еще несколько вопросов насчет мастера Холла. Я отвечала, глухо удивляясь тому, каким ровным, почти спокойным был мой тон. Будто кто-то другой, безупречно вежливый и собранный, говорил за меня.

Пока сама я опустошенно смотрела на пятно на ладони человека, заменившего мне отца.

В конце разговора, большую часть которого мне никогда не вспомнить, доктор удовлетворенно кивнул. Довольный, что обошлось без слез и обмороков, принялся заполнять бумаги.

Перо скрипело. За окном снова прогудел трамвай. Кто-то вошел в лавку — звякнул колокольчик над дверью.

Скоро мне придется объяснять людям, что мастер Холл их не примет. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Скоро мне придется устраивать похороны — впрочем, не первые в моей недолгой жизни. Выслушивать причитания, каким хорошим был мастер Холл, от тех, кто толком его и не знал.

Скоро жизнь в Лондриуме, оправившемся от короткого потрясения, пойдет своим чередом. Мир уложит смерть Огастеса Холла в удобную коробку с надписью “старость”, что всех, конечно же, устроит.

Всех, кроме меня.